Джин Плейди

Тайный брак

Глава 1

АББАТСТВО БЕРМОНДСЕЙ

Они привезли меня в аббатство Бермондсей как пленницу. Им удалось раскрыть нашу тайну, нашу тайную жизнь. Они надругались над нашим счастьем. Случилось то, чего мы боялись и чего со страхом ждали раньше, каждый день, каждый час. Господи, обереги от этих убийц моих любимых. Господи, не оставь своей милостью мужа и детей.

Они отняли у меня Оуэна. Я не знаю, что они теперь с ним сделали. От ужаса я цепенею. Они также разлучили меня с моими малютками: Эдмундом, Джаспером, Оуэном — моими милыми сыновьями, и с прелестной крошкой Джесиной, моей дочерью. Мой Бог, я задыхаюсь от горя. Где они, мои дети, здоровы ли? Как им у чужих людей? Да и живы ли они? Их нельзя было забирать от матери — они слишком малы. Но их забрали. Увезли от меня. И навсегда…

Зачем? Разве они причинили кому-то вред?

Я не раз говорила Оуэну: «Прежде я всегда делала то, чего хотели другие. Потому что знала: дочерям королей суждено со смирением принимать судьбу, выбираемую кем-то для них. Так я и вела себя, сыграв отведенную мне роль в объединении моей несчастной, измученной страны с Англией. Я выполнила эту миссию. Почему же теперь я не могу сама решать, как мне жить? Почему?! Что плохого я делаю?»

Оуэн обычно утешал меня, но в душе он беспокоился за меня, за наших детей, я знала это… О, каким он был смелым! Каким благородным! Как чист и искренен сердцем! Как заботился обо мне! О детях!

Непередаваемое чувство восторга и упоения охватило нас, когда мы поняли, что должны быть вместе. Помню и постоянный страх разоблачения, страх, что нас предадут. Большинство придворных стали моими друзьями, но ведь среди них могли оказаться соглядатаи. От этого никуда не денешься.

Временами я пыталась убедить и себя, и Оуэна, что опасаться, в сущности, нечего. «Я теперь ничего не значу, — говорила я ему. — Никто мною не интересуется. Особенно после того, как они забрали у меня юного Генриха. Он навсегда потерян для меня, Оуэн, разве не так?.. Да, я знаю, он король Англии. Король-мальчик. Такова доля всех королевских детей: их забирают у матерей, у тех, для кого в них сама жизнь… Но у меня сейчас новая жизнь, с тобой, Оуэн… И я буду ею жить… Я хочу этого…»

Так оно и было… долгие годы… Ослепленные своим счастьем, мы считали себя в безопасности. Нам хотелось так считать. Мы пытались убедить в этом друг друга… И временами нам удавалось.

Наверное, мы оставались слишком беспечны… Наверное…

Теперь поздно об этом говорить.

И вот я здесь в одиночестве, пленница, потерявшая все, обезумевшая от горя. Они же притворяются, что это не так.

«Королева Екатерина изволит отдыхать в аббатстве Бермондсей, потому что у нее слабое здоровье». Вот что они говорят.

А почему мне, королеве, стало хуже? Не интересовались? Да потому, что они разлучили меня с супругом… Ведь Оуэн — мой супруг, что бы они ни говорили!.. Сначала они отняли у меня первого ребенка, Генриха, короля Англии. Потом забрали всех детей, которых я так люблю!.. Каким же может быть мое здоровье? Я умираю от горя. Если бы вся семья собралась вместе, я бы сразу поправилась. Но такого не будет… Они не позволят… Никогда.

Меня сослали сюда, я здесь в заточении. Мое прибытие ознаменовали колокольным звоном, но мне слышались заунывные звуки похоронного звона на моем погребении. Настоятельница монастыря вышла мне навстречу. Она дала свое благословение и окропила святой водой. Потом меня провели в церковь, где я стояла перед распятием и горячо молилась об освобождении Оуэна, о возвращении мне детей. Господи, смилуйся надо мной.

После молебна настоятельница заверила, что мой приезд для нее великая честь и все будет сделано, чтобы пребывание в аббатстве Бермондсей оказалось для меня как можно приятнее.

Но я здесь узница. В этом нет сомнения. Настоятельница прекрасно знает, что меня оторвали от всех, кого я люблю. Однако приличие должно быть соблюдено — как полагается. Я, королева Англии, прибыла сюда на отдых, оказав этим огромную честь аббатству.

Не могу сказать, что меня лишили всех удобств, они здесь есть, но достаточно простые, как и подобает монастырю. Впрочем, я согласилась бы жить в куда худших условиях, лишь бы с моей семьей, с Оуэном.

Тоска по нему и детям вгрызается в сердце, убивает душу.

Я ведь еще не стара. Некоторые посчитали бы — в расцвете лет. Тридцать пять — разве это так много? Но жизнь моя окончена, я чувствую это.

Часто просыпаясь по ночам, вытягивая руку, я хочу дотронуться до Оуэна… Но там пустота. И тогда меня охватывает безмерное отчаяние.

«Где ты, Оуэн? — почти кричу я. — Что станет с нами со всеми?!» Меня окружает мир и покой монастыря. Но мою душу точит страдание. Я завидую этим молчаливым, одетым в черное людям, которые снуют по монастырскому двору, чья жизнь четко определяется звоном колоколов. Я уже знаю, что предстоит им делать после каждого перезвона. Слышу, как они поют, вижу, как работают в саду, на огороде… Как я завидую им!

Я постоянно жду вестей. Хоть каких-либо сообщений. Я истосковалась по ним, но их нет. Никаких. Я заперта внутри собственного отчаяния.

Как долго тянутся дни! Я думаю о прожитой жизни, о том, что привело меня в аббатство Бермондсей, в обитель одиночества. Вспоминая прошедшие дни, заново переживаю их. И тогда не успеваю оглянуться, как звон колоколов сообщает о конце очередного дня.

Но я хочу перенестись совсем далеко в прошлое, к самому началу. А затем пройти всю жизнь шаг за шагом. Я буду писать обо всем, стараясь ничего не упустить — ни одного события, ни одной мысли. И все время буду спрашивать себя — что привело к такому повороту в жизни? Что сделало меня узницей аббатства Бермондсей?

Глава 2

«ОТЕЛЬ ДЕ СЕН-ПОЛЬ»

Мое детство. Я помню мрачный, холодный, продуваемый всеми ветрами особняк «Отель де Сен-Поль». Здесь в то время содержался человек, известный всей Франции как Карл VI, прозванный Безумным, в отличие от своего отца Карла V Мудрого.

В «Отеле» жили и шестеро его детей — Луи, Жан, Мари, Мишель, я — Екатерина (Катрин), и самый младший — Шарль. По сути, мы никому не были нужны, особенно матери, она не знала, что с нами делать, и постаралась запереть нас в «Сен-Поле» покрепче, подальше от себя. С ее жестокостью и равнодушием предстоит столкнуться каждому из нас.

Пока же мы все старались оберегать маленького Шарля. Он постоянно ковылял за нами с просительным выражением лица, не понимая, почему ему холодно и голодно. Мы все страдали от постоянного недоедания. Боже, как нам все время хотелось есть. Даже жидкого супа на всех не хватало, и с каждым днем он становился водянистее. Луи не раз осмеливался просить добавки, он ведь носил титул дофина, наследника престола, и поэтому простодушно считал, что достоин большей порции. Однако ему отвечали, что еды больше нет, на этом его привилегии кончались.

Наша наставница часто перешептывалась с нянькой.

— Стыд и срам, — слышали мы неоднократно. — Бедные малютки… Что же она себе позволяет?..

Мы вслушивались в их шепот с повышенным вниманием и любопытством, догадываясь, что происходит что-то неладное, но что именно? Луи, возможно, понимал и знал кое-что, быть может, он и делился сведениями с Жаном, но оба мальчика были старше нас.

Мари воспринимала происходящее не так, как все мы. Холод и голод она принимала как должное:

— Такова Божья воля. Мы должны принимать все как есть и благодарить Его.

— За что, Мари? За то, чего нет или не хватает? — возражала Мишель, и Мари отвечала:

— Если чего-то нет, значит, так хочет Бог, и нам все равно следует быть благодарными Ему.

Господи, как мечтала я быть похожей на Мари. Прекрасно и возвышенно ощущать себя неподвластной низменным желаниям утолить голод и согреться. Я же чувствовала себя недостойной Его личности, потому что не переставала думать о еде.

В постелях, укрывшись всем, чем только можно, мы еще долго дрожали от холода, а маленькая Мари, полураздетая, преклонив колени возле кровати, возносила благодарения Богу. А руки и ноги у нее становились синюшными от стужи.

Один из таких ничем не примечательных дней врезался мне в память. Даже теперь, когда пишу, пытаясь пройти все долгие годы шаг за шагом, я испытываю острую боль и волнение. А ведь минуло больше тридцати лет. Тогда стояла зима, самое ужасное для нас время года, как обычно, не хватало топлива, а голодать в холоде намного хуже, чем просто хотеть есть в тепле.

Я этого в то время не понимала, но теперь думаю, как же недоумевали наши наставница и няня, а также немногочисленная прислуга, видя в таком положении королевских детей. Все остальное в «Отеле» шло по заведенному издавна порядку. Нас воспитывали и обучали, как полагалось детям высшего ранга. Уроки проводились каждый день.

Помню как сейчас. Мы сидели за столом в учебной комнате, когда дверь внезапно распахнулась и на пороге возник странный человек.

Мы все — я имею в виду, дети — с боязливым удивлением уставились на него.

Бледный, со всклокоченными волосами мужчина растерянно смотрел на нас. Его глубоко запавшие глаза светились. Вышитое одеяние прекрасного покроя, один рукав которого был порван, тугими складками ниспадало до пола.

Наша наставница замерла, прервав урок на полуслове, казалось, какое-то время не знала, что делать. Потом поднялась с кресла и поклонилась вошедшему с большим почтением.

Я, мои братья и сестры молча смотрели на того, кто посмел прервать наши занятия.

Он подошел к нашему столу. Вблизи он показался мне странным привидением из кельтских преданий.

— Дети мои, — заговорил он; я никогда прежде не слышала такого прекрасного музыкального голоса.

Меня удивил Луи. Должно быть, он раньше других понял, кто этот странный человек. Сорвавшись вдруг с места, он опустился перед ним на колени.

Мужчина молча смотрел на него с высоты своего роста, потом медленно протянул руку, длинные тонкие пальцы коснулись волос мальчика, и я увидела, как слезы побежали по его впалым щекам, теряясь в обвисших усах.

— Ты, наверное, Шарль? — произнес он своим изумительным голосом, от которого у меня перехватило горло. — Дофин Шарль?

— Нет, сир, я Луи. Дофин Луи.

— А Шарль?..

— Он наш младший брат, сир.

— Но как же… Шарль. Я помню… Мой наследник Шарль, — бормотал удивительный незнакомец.

— Он умер, сир. Тот, первый Шарль много болел… и потом умер.

Странный человек остановившимся взглядом смотрел куда-то в пространство над головой Луи, губы беззвучно шевелились. Внезапно улыбнувшись, он сказал:

— А ты, значит, Луи. Теперь ты наследник?

— Да, сир.

— Луи… Когда ты видел в последний раз свою мать?

— Не помню, сир. Наверное, очень давно.

— Дитя мое, — печально произнес мужчина, — я тоже болел. Но не умер, и мне сейчас лучше.

Он перевел взгляд на нас, в удивлении и страхе замерших за столом, и протянул руку.

Наставница кивнула нам, разрешая подняться из-за стола и подойти к мужчине.

Он поочередно внимательно оглядел всех нас. Наконец его взгляд остановился на мне.

— А ты, малышка… — сказал он, и я с удивлением обнаружила, что больше не боюсь его, что он мне понравился.

— Я Катрин.

— Катрин, дорогое мое дитя. Да благословит тебя Господь. Сколько времени дети живут здесь… вот так? — спросил он, отвернувшись от меня.

Наставница что-то ответила ему.

— И это отпрыски королевского рода, — он говорил медленно, с горечью. — Невозможно поверить, что они находятся в таких условиях!

— Нас послали сюда, сир. Мы делаем все, что можно.

Так отвечала напуганная женщина.

— Я знаю… знаю… — сказал он. — Но теперь вам доставят все, что требуется, и без промедления. Я прикажу…

Больше я ничего не запомнила, поняв главное: этот безумный человек, содержавшийся тоже в «Отеле де Сен-Поль», не кто иной, как наш отец и король Франции Карл VI.

В течение многих недель после его ухода мы были сыты и не страдали от холода. Нам доставили новую одежду, огонь всегда горел во всех очагах, еды стало вдоволь. Жизнь повернулась к нам лучшей своей стороной.

Мари теперь говорила:

— Наши молитвы достигли неба. Господь услышал нас.

Наставница сообщала няне:

— Я молюсь Всевышнему, чтобы король оставался в здравом рассудке.

Ее молитвы, по-видимому, Бог не услышал. Прошло несколько месяцев, и закрытая карета остановилась у дверей «Отеля». В ней снова доставили нашего отца. Бедняга не хотел идти, сопротивлялся, вырывался из рук здоровенных слуг, они с большим трудом удерживали его. Мы слышали его дикие душераздирающие вопли. Он кричал, что к нему нельзя прикасаться, он стеклянный и каждую секунду может разбиться на мелкие осколки, которые потом никто не соберет.

Я пыталась представить своего отца, к которому успела проникнуться острой жалостью, сделанным из стекла, но не могла.

Еще я слышала, как он горестно выкрикивал:

— Я недостоин жизни! Не заслужил ее! Убейте меня, прошу вас!.. Убейте! — В голосе слышалось рыдание.

Меня потрясли его слова, но вскоре их страшный смысл стерся из памяти. Тем более что мы опять не видели отца и снова наступили для нас плохие, прежние, времена, но мы уже принимали их как должное, что свойственно людям вообще, да и детям тоже.

Вот так мы, отпрыски французского короля, жили в те годы в «Отеле де Сен-Поль».

Когда я немного подросла, то поняла, что появилась на свет отнюдь не в лучшее для моей страны время. Франция пребывала в таком отчаянном состоянии, какого не испытывала, наверное, никогда раньше и, надеюсь, никогда больше не испытает. Мой бедный отец, король Карл VI, впал в безумие. Наступили времена безвластия. Ожесточенная междуусобица герцогов Бургундского и Орлеанского разоряла целые провинции. Разгул анархии губил страну.

Я еще и еще раз вопрошаю себя, с чего все это началось? И если быть до конца откровенной, то корень зла мне видится в женитьбе отца. Беспутство его супруги, нашей матери, привело короля к безумию, к тому, что он был не в состоянии править государством. Позднее, уже взрослой, я узнала, что моя бабушка по отцу, Жанна Бурбонская, хорошая жена и хорошая мать, также подвержена приступам безумия. От нее, видимо, и унаследовал мой несчастный отец свою неизлечимую болезнь.

И все же, уверена, женитьба усугубила его нездоровье; оно же, в свою очередь, повлекло за собою несчастья для всей страны.

Вероятно, меня обвинят в греховной неблагодарности. Имеет ли право дочь осуждать мать, давшую ей жизнь? Однако я порицаю ее. Изабелла Баварская, или Изабо, только родила нас. Мы ей оказались не нужны. Как могла я чтить свою мать? Скорее, я ее почти возненавидела.

Я редко видела мать в годы своего детства. Нас, детей, рождалось у Изабеллы так много, что, думается, она плохо помнила кто из нас кто. Она проявляла к нам некоторый интерес только в том случае, когда от нас ей что-то требовалось. В остальное время нас держали в «Отеле де Сен-Поль», где пребывал отец во время приступов безумия. Говорили, что моя мать родила четырнадцать или даже больше детей, но многие умирали, не прожив и дня.

Двоих старших дочерей, Жанну и Изабеллу, матери удалось выгодно выдать замуж. Жанну, помолвленную в восьмилетнем возрасте с могущественным герцогом, повелителем Бретани, сразу же отправили к будущему супругу, подальше от беспутного французского королевского двора. Из нее воспитали достойную бретонку. Изабеллу, очаровательную семилетнюю девочку, увезли в Англию к будущему супругу королю Ричарду II, последнему из династии Плантагенетов, и уже в восьмилетнем возрасте она стала английской королевой.

Мать вспоминала о существовании своих дочерей, лишь когда это было выгодно ей или способствовало укреплению политических союзов Франции с ее соседями. Но большую часть времени мы оставались в забвении и небрежении. О нас заботились слуги, они не бросали своей службы, хотя зачастую им почти ничего не платили за труды.

Каждый, увидев хоть раз нашу мать, был наповал сражен ее удивительной красотой. Ее дивная белоснежная кожа светилась, сияющие огромные глаза завораживали, темные волнистые волосы отливали рыжиной. Поражала живость характера. При всей моей нелюбви к ней и страхе не могу не признать ее умения очаровывать и разбивать сердца. Ее обаянию поддавались все. Став женщиной, я поняла: мужчин притягивала ее ненасытная чувственность. Зов ее плоти был подобен божественному пению сирен. И если Одиссей, проплывая мимо них, привязал себя к мачте корабля и залил воском уши, то влюбленные в мать теряли головы и коверкали свои жизни. Даже самые стойкие, понимая, какая судьба их ожидает, не могли устоять против соблазна.

Мой несчастный отец влюбился в нее сразу, с первого взгляда и тут же решил во что бы то ни стало взять ее в жены. Те, кто привез ее из Баварии к французскому двору, не возражали, ибо в этом и заключалась их цель. Ей исполнилось четырнадцать. Моему отцу около восемнадцати.

Бедный, бедный отец! До сих пор сердце мое переполняет жалость к нему. Чувство наше к обреченному на безумие отцу росло. Чем старше мы становились, тем сильнее любили, понимали и щадили его, хотя видели крайне редко — лишь в недолгие периоды просветления. Гораздо чаще мы слышали истошные крики, умоляющие о смерти. И мы его бесконечно жалели. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне трудно вообразить, как случилось, что дети царствующего монарха, члены королевского дома Валуа и наследник французского престола жили не лучше обитателей трущоб Парижа. Правда, в нашем распоряжении оставались огромные комнаты, продуваемые насквозь ветрами куда сильнее, чем тесные каморки бедняков. Холод исходил и от отсыревших стен.

Болезни моего отца способствовало и его раннее царствование — он взошел на престол в 1380 году, когда ему исполнилось двенадцать лет. Случилось то, чего опасался его отец, король Карл V Мудрый. Он не хотел, чтобы сына короновали прежде, чем тот оказался бы в состоянии править страной самостоятельно, без регентского совета. Однако смерть деда в сорок два года сделала наследником его сына, моего отца, в двенадцать лет.

Регентство приносит одни беды, считал мой дед, король Карл V Мудрый. Неизбежно два или три тщеславных человека начинают биться за власть, отшвыривая друг друга и думая, разумеется, не о нуждах, а лишь о собственной выгоде. Карл V издал указ о снижении возраста совершеннолетия до четырнадцати, надеясь дожить до времени, когда его сын станет независимым королем Франции. Хотя дед слыл Мудрым, но, увы, был не слишком здоровым человеком. Его беды тоже начались рано. Еще совсем молодым его пытался отравить двоюродный брат, Карл Плохой, покушение сорвалось, но здоровье мой дед потерял. Что, впрочем, не помешало ему стать отцом девяти детей, из них выжили только трое. Жена деда, королева Жанна Бурбонская, страдала от приступов безумия — об этом я уже упоминала.

Мой дед умер прежде, чем его сын и мой будущий отец достиг совершеннолетия. Дальнейшее оправдало его предсказание. Моего отца тут же взяли в свои руки три его дяди — герцоги Анжу, Берри и Бургундский. К ним присоединился еще один дядя со стороны матери, герцог Бурбонский. Всех их обуревали честолюбие и жажда власти любой ценой.

Они немедленно избавились от всех советников покойного короля и стали действовать по собственному разумению, что явилось бедствием для страны. Этих правителей роднила жадность к деньгам, безмерная и неутомимая жажда новых богатств. Они немедленно восстановили отмененные ранее налоги, особо ненавидимые населением, — на соль и на очаги. Начались волнения по всей стране. В феврале в Руане восстали бедные ремесленники и начали преследовать высшее духовенство и королевских чиновников. Такие же восстания произошли в Амьене, Реймсе, Орлеане.

Мой отец всегда восхищался своим родителем и желал во всем следовать его примеру. Но что он мог поделать? Ведь так же безумно, как и страну, он полюбил свою жену Изабо, она околдовала его. Смеясь над серьезностью Карла VI, поддразнивая его, она ставила ему в пример его младшего брата Луи Орлеанского. Ее волновали только балы, маскарады, на которых она могла блистать в самых необыкновенных дорогих нарядах, затмевая всех своей красотой. Ее желания всегда поддерживал мой дядя Луи, бесшабашный и обворожительный юноша, к тому же весьма тщеславный. Он быстро разобрался в ситуации: его брат-король хочет служить народу и быть хорошим монархом, но еще больше он мечтает угодить своей жене.

Теперь понимая моих родителей, могу представить, какие бурные сцены происходили между ними. Как мать обхаживала и обольщала отца, высмеивала за увлеченность делами страны и серьезное к ним отношение. Как она искушала и заманивала его и, в конце концов, он сдался на милость победительницы. И во всем помогал ей неотразимый Луи.

Не давали покоя королю враждебные отношения с Англией. И все это на фоне соперничества между братьями, дядьями. Угнетали его и безмерные денежные траты на драгоценности, наряды и развлечения.

Отец мучился от собственной слабости. Во всем потакая жене, он понимал всю пагубность этого для государства, но был бессилен что-либо изменить.

По всей стране продолжались бунты, связанные с введением новых налогов. Король, пересилив себя, все-таки сместил дядей-герцогов и вновь призвал прежних советников своего отца, главным из которых оставался Оливер де Клиссон. Его он сделал коннетаблем — главнокомандующим армией.

Однако, избавившись от назойливых, алчных дядей, он, к великой печали, продолжал угождать своей супруге. Придворные балы устраивались через день, опустошая казну и вызывая возмущение народа.

Уверена, отец мог бы стать великим королем, если бы не мать.

Дядюшки не примирились со своей отставкой, и однажды ночью попал в засаду и был тяжело ранен Оливер де Клиссон. Он возвращался от короля.

Когда известие достигло отца, тот, выяснив, что раненый находится неподалеку от места покушения, немедленно оделся и велел отвести себя туда.

Де Клиссон уже пришел в себя, когда появился король.

Это произошло еще до моего рождения, но рассказ о тех событиях я слышала так часто, что все происходившее как бы случилось на моих глазах и помнилось в малейших деталях.

— Мой дорогой коннетабль! — воскликнул отец при виде распростертого на постели Оливера де Клиссона. — То, что случилось, ужасно! Как вы себя чувствуете?

— Я очень страдаю, сир.

— Узнали вы тех, кто пытался вас убить?

— Да, сир. Я хорошо видел их. Это Пьер де Крейон и его люди.

Пьер де Крейон был двоюродным братом Жана, герцога Бретонского. Нападение следовало оценить как вызов королю. Отец крайне разгневался.

— Он понесет наказание, — пообещал отец.

И он сделал все, чтобы предать де Крейона суду. Этот случай, как мне кажется, послужил толчком к болезни отца, ибо впервые приступы безумия появились у него во время похода в Бретань.

До меня дошло несколько версий. Об этом я часто слышала в годы юности, да и позднее тоже. И у меня сложилось впечатление, которое я стараюсь передать в этих записях.

Отправляясь в Бретань, где укрылся Пьер де Крейон, отец велел своим дядьям присоединиться. Но родственник незадачливого убийцы, у которого тот прятался, наотрез отказался его выдать.

Напрашивается мысль: а не замешаны ли в покушении все три дяди короля? Явных улик не было, хотя они пытались отговорить отца от похода в Бретань и от поимки Крейона. Однако отец оставался тверд в своем решении.

Погода стояла сухая и жаркая даже для августа, когда король во главе войска направился на север страны.

Картина эта сейчас стоит у меня перед глазами. Я вижу отца в одежде из черного бархата; на голове у него шапка из той же материи, но алого цвета, украшенная лентой с жемчугом, которую ему дала моя мать перед расставанием — чтобы он все время думал только о ней. В седле держался он молодцевато, гарцуя на коне немного в стороне от своего отряда, клубы пыли застилают дорогу. Герцоги Анжуйский, Берри, Бургундский, Бурбон и брат короля Луи Орлеанский едут несколько впереди.

Они углубились в леса Ле-Мана, и тут к ним из-за деревьев бросается высокий сутулый мужчина с непокрытой головой и босыми ногами. На нем блуза — темная от грязи и рваная. Он хватает за уздечку отцовского коня и вопит что есть мочи:

— Ни шагу дальше! Вас предали!

К нему кидаются, пытаются удержать его, а он, безумно вращая глазами, продолжает кричать:

— Пускай король возвращается! Кругом опасность! Его предали!

— Бедняга тронулся умом, — заключил герцог Бургундский.

— Что будем с ним делать? — спросил Берри.

— Отпустите его, — сказал король. — Он полоумен, но безвреден. Уходи и не мешай нам продвигаться вперед.

Мужчина еще какое-то время провожал взглядом всадников, потом резко повернулся и, не переставая что-то бормотать, скрылся в кустах.

Уверена, эта встреча потрясла воображение отца. Возможно, напомнила о болезни своей матери, которую он, несомненно, не раз впоследствии видел в своем безумном воображении…

Оказалось, сумасшедший не оставил их в покое. Какое-то время они то и дело слышали из-за деревьев его вопли:

— Пусть король остерегается! Его предали! Возвращайся, король, пока не поздно!..

Наконец они выехали из леса и вновь оказались на песчаной равнине под палящими лучами солнца. Зной становился все нестерпимее.

Один из воинов, на мгновение потерявший сознание от жары, выронил копье, и оно упало возле королевского коня — тот испуганно рванулся вперед.

Король закричал:

— Все за мной! Смерть предателям!

Обнажив меч, он бросился на свой отряд, ранив сразу двух солдат.

Герцог Бургундский тут же приказал схватить короля, скакавшего в неистовом возбуждении назад и вперед, рассекая воздух мечом.

В конце концов удалось обезоружить моего отца и осторожно уложить на землю. С ним пытались говорить, однако он никого не узнавал.

Пришлось связать короля из опасения, что безумие вновь охватит его, и отряд вернулся обратно в город Ле-Ман.

Это событие положило конец походу в Бретань, война с которой так и не состоялась, и породило припадки безумия у моего отца.

В то время случившееся отнесли за счет небывалой жары, вызвавшей у короля лихорадку, что довела его до подобного состояния. Многим приходилось сталкиваться с похожими случаями в дни нещадно палившего солнца. Кроме того, король быстро пришел в себя и в течение последующего года с ним не происходило ничего, что напоминало бы помутнение разума.

Что до его дядей-герцогов, то те остались весьма довольны: поход, которому они так противились, не состоялся.

Миновал год. Отец по-прежнему не чаял души в моей матери. Ее любой каприз для него становился законом. Следовали немыслимые траты, опустошавшие государственную казну. Балы, маскарады и прочие развлечения — делалось все, чтобы не дать обожаемой супруге скучать или тосковать.

А потом произошло то ужасное событие, после которого стало ясно, что случившееся год назад в лесах Ле-Мана не следствие жары или усталости.

Чтобы удивить и позабавить королеву, отец вместе с пятью веселыми придворными решили прибыть на бал-маскарад в обличье дикарей, якобы явившихся из неведомых стран. Королеву Изабо приводили в восторг его переодевания, и остальные упорно делали вид, что этого человека они не знают. Обычно он разыгрывал роль страстно влюбленного в королеву юношу, отчаянно флиртовал с ней, и только в конце бала срывал с себя маску, а все изумлялись и громко ему рукоплескали.

В тот раз долго ломали голову, как же понагляднее изобразить из себя дикарей? И вообще какие они? После размышлений, споров решили надеть на себя полотняные костюмы, а на них при помощи смолы налепить побольше пакли. Получилось весьма эффектно: король и его сподвижники стали похожи на волосатых обезьян. Их появление вызвало переполох среди гостей, женщины визжали от восторга и ужаса. Всем стало весело.

К несчастью, кто-то из придворных с факелом подошел слишком близко к группе дикарей, и от его неосторожного движения на одном из них загорелась пакля. Огонь моментально перекинулся на второго, в считанные секунды всех их охватило пламя. Несчастные пытались сдернуть с себя одежды, но те оказались слишком тесными.

В толпе закричали:

— Король! Спасайте короля!

Мой отец находился в середине бушующего пламени и сгорел бы заживо, не будь герцогини Берри. Чудом распознав в огне короля, она сдернула тяжелый плащ со стоявшего рядом гостя и набросила на отца.

— Не шевелитесь! — закричала эта смелая сообразительная женщина. — Стойте спокойно!

Она крепко прижала плащ к горящей пакле, усмирив огонь. Всем казалось чудом спасение короля. Однако несколько его друзей погибли. Все это вызвало у отца новый приступ безумия.

Король потерял представление о том, где находится и кто он, пытался нападать на всех, кто рядом, кричал, что сделан из стекла и разлетится на мелкие осколки, если к нему прикоснутся. Еще кричал, что он несчастный грешник, повинный в смерти тех, кто преданно служил ему, и что его следует убить за все злодеяния.

О, то была ужасная ночь…

В течение трех месяцев сознание отца оставалось затуманенным, но затем — внезапно — он полностью пришел в себя и снова смог выполнять обязанности короля. Но он изменился — печаль больше не оставляла его.

Это был второй, куда более длительный, приступ безумия, после того короткого, случившегося в лесах Ле-Мана. И оба повлекли за собой смерть людей. Тогда от его меча погиб один из воинов, сейчас — несколько придворных. Теперь он осознал, что приступы не случайность, а признаки страшной неизлечимой болезни.

Эту беду понимал и народ; прозвав его отца Карлом Мудрым, они стали называть его самого Карлом Безумным.

К отцу был приставлен прекрасный лекарь, приехавший издалека, звали его Уильям Харслей. Он сразу распознал болезнь короля и приметы, свидетельствующие о приближении очередного приступа, что очень важно.

С помощью этого лекаря отец тоже стал разбираться в своей болезни и принимать ее как неизбежное. Когда же приступ проходил, он брался за государственные дела и старался сделать как можно больше до следующего безумия. Он знал, что сумасшествие поселилось у него в крови и отравило всю его жизнь.

На протяжении многих лет, последовавших за этими событиями, отец продолжал оставаться любящим и покорным супругом. У них с матерью было, как я уже говорила, много детей. Они рождались чуть не каждый год. Многие умерли, но и нас, выживших, оставалось восемь.

Герцоги, дяди отца, среди которых главным слыл герцог Бургундский, снова обрели власть, тут же вновь сменив советников, назначенных королем. И хотя в периоды просветления отец пытался править страной, но и он, и все другие находились в непрестанном ожидании новых приступов болезни, новых признаков безумия.

Поражение французов в борьбе с англичанами еще до моего рождения стало бедствием для страны. Военные действия разоряли города, опустошали провинции. Однако когда одну из моих сестер, Изабеллу, выдали замуж за английского короля Ричарда II — помолвка состоялась в 1396 году, — наступило долгожданное перемирие. Таким стабильным положение оставалось и через пять лет, в год моего рождения, что произошло в ненастный день четырнадцатого октября 1401 года.

В шесть лет я уже многое понимала и замечала. Ведь если ребенок живет в обстановке, где все так ненадежно, то зачастую становится более наблюдательным, чем его сверстники, выраставшие в нормальных условиях, потому что постоянно ждет — не случится ли вновь нечто такое, что изменит все его существование.

Видимо, то, что я находилась под одной крышей с отцом во время его безумия (он сразу покидал наш кров, как только приходил в себя) и никто не знал, что случится через минуту, сделало меня такой восприимчивой и впечатлительной. Попросту говоря, более нервной.

У нас, детей, влачащих жалкое существование в «Отеле», развилась склонность к злословию: мы ловили все сплетни и обрывки разговоров, пересказывали их друг другу, злорадствовали. Только кроткая Мари не участвовала в этом словесном блуде. Даже наиболее преданные слуги и те позволяли себе в нашем присутствии весьма вольные суждения о членах королевского семейства.

Я стала замечать, что имя моего дяди Луи Орлеанского произносится довольно часто рядом с именем матери.

Запомнились мне обрывки таких разговоров:

— Это же просто позор… срамота! Не могу понять, как бедный король терпит такое! Неужели не замечает, как она, как они?.. Или просто делает вид, что ничего не происходит?..

Я спросила у Мишель, о чем они толкуют. Сестра ответила покровительственным тоном:

— Ну, тебе еще рано об этом знать.

— Скажи, я пойму! — настаивала я.

— Ладно, — неожиданно легко согласилась она. — Дело в том, дядя Луи очень дружит с мамой. Даже слишком, понимаешь? Так здесь говорят. И, когда наш отец заболевает и его запирают тут, в «Отеле», наш дядя делается… как бы это сказать… королем.

Мишель глядела на меня с торжеством — как она хорошо все объяснила! — и я понимающе кивнула, хотя толком не уразумела, о чем она хотела сказать.

Но вскоре я узнала то, что при дворе уже хорошо известно всем: моя мать и герцог Орлеанский — любовники. Она предпочла дядю моему отцу, видимо, не только из-за его болезни, но, наверное, и потому, что герцог красивее, да и легче характером, что нельзя сказать о бедном короле, даже когда тот совершенно нормален.

Две женщины в те годы скрашивали мою жизнь. Одна из них — служанка по имени Гиймот, которую я узнала позднее, потому что она не сразу появилась в «Отеле». Приставили ее к малютке Шарлю, но она заботилась и обо всех нас. От этой веселой розовощекой девушки, казавшейся нам взрослой, хотя ей исполнилось только шестнадцать, так и веяло деревенским здоровьем, отличавшим ее от остальных служанок, жительниц города.

Я очень полюбила ее. Она согревала мои руки в своих, если я замерзала, а когда падала, целовала мои ссадины и кровоподтеки. От ее ласки сразу становилось легче и слезы моментально высыхали.

Теперь я понимаю: именно она окружила меня той материнской заботой, которой, я, как и все мои братья и сестры, была напрочь лишена.

Когда у отца наступало улучшение и он становился спокойней, лекарь Харслей извещал нашу мать об этом. Значит, она уже через пару дней могла повидать короля и отвезти его во дворец.

И тут в «Отеле» начиналась очередная суматоха: готовились к появлению знатных посетителей. Наставница собирала нас в зале, где мы и должны были ожидать их прибытия.

В один из своих приездов мать пожелала нас видеть.

Наверняка я не узнала бы ее, встретив где-нибудь в другом месте, — так давно она не навещала нас. Все мы тогда нервничали. Плохо зная мать, мы и относились к ней по-разному. Старший брат Луи ее уже не любил. Он не прощал ей, что она заперла нас в этом «Отеле». Он хотел жить в Лувре или в парижском пригороде Венсенне — там, где королевский двор.

Помню отчетливо появление матери. В зале, где ее ожидали, пробежал легкий ветерок возбуждения, усилившийся при ее появлении. Выглядела она изумительно — как истинная королева, в бархатной накидке и платье, усыпанном драгоценностями. На ее изящной головке в густых, темных и волнистых волосах сверкала бриллиантами маленькая корона. А лицо… Никогда не видела такого прелестного сочетания белого с розовым!

В руках она держала маленькую белую собачку, которую то и дело ласкала, обращая только на нее внимание. За ней горделиво выступал красавец мужчина, имя которого мне шепнула Мишель. Это оказался наш дядя, герцог Орлеанский. От его одежды из розового бархата и драгоценностей исходило сияние.

За ними следовала нарядная свита — мужчины и женщины. Все красивые, уверенные в себе. Так, во всяком случае, мне казалось. Среди них мои глаза выделили одно женское лицо — приятное и привлекательное, — оно выглядело милее других.

Мы, дети, взирали на все это торжество с некоторым испугом и недоверием. Мать внезапно повернулась в нашу сторону и пронзительно воскликнула, что мы ее дорогие крошки и что она счастлива нас всех видеть, печально, что она не может всегда, всегда быть с нами. Слушая ее, Луи презрительно скривился. Я ожидала — сейчас он спросит, почему, в самом деле, она не может… Но он промолчал. Наверное, страх перед матерью оказался сильнее.

Мы поклонились по всем правилам этикета — как нас учили. Мать погладила Шарля по светлым волосам, он вздрогнул и посмотрел на нее испуганными глазами, однако выражение лица Луи смягчилось. Он был рад и такому вниманию со стороны нашей родительницы.

Женщина с привлекательным лицом из свиты матери ласково посмотрела на нас. Я ответила ей улыбкой.

Герцог Орлеанский, наш великолепный дядя, одарил нас полнозубой снисходительной ухмылкой, и все проследовали дальше.

Видимо, они направились в покои отца. Нас же наставница повела в комнату для занятий. Представление окончилось. Длилось оно недолго.

Пока все эти люди во главе с моей матерью и дядей пребывали в «Отеле», в воздухе ощущалось напряжение. Всеобщее облегчение я почувствовала, когда гости отбыли восвояси. Однако женщина с приятным лицом осталась, что меня обрадовало.

Спустя короткое время из разговоров слуг я узнала, кто она и почему задержалась в Отеле. Но помимо всего с ее прибытием наша жизнь стала немного легче.

Звали эту женщину Одетта де Шандивер, она приехала из Бургундии. Была она тоже хороша, но не так вызывающе красива, как моя мать. В ее наружности и манерах не замечалось ничего чрезмерного, и веяло от нее уютом и спокойствием. Этой милой Одетте моя мать поручила присматривать за отцом. Быть его сиделкой.

Тут же поползли ядовитые слухи, дескать, не только сиделкой. Разговоры ходили разные:

— …Говорят, королева сказала, что с нее довольно… Да и в самом деле, кто такое выдержит? Сколько она уже нарожала? Тринадцать или четырнадцать?

— Такого с избытком хватит для любой женщины… Каждый раз, избавляясь от приступа, он награждает королеву новой беременностью… Потому она и прислала Одетту на замену, чтобы он не скучал и был счастлив…

— О-хо-хо… Бедные детки… Кто поручится, что все они от него?..

— Тише! О таких вещах не говорят! Даже не думают!..

— Я и молчала всегда, а сейчас вот вырвалось… О-хо-хо…

Я тоже вспоследствии не раз размышляла об этом. Если я не дочь своего отца, то чья? Дяди? Тогда мне не грозит наследственное безумие и я вырасту очень-очень красивой… Но, Боже, все так печально и ужасно!..

Как бы там ни было, присутствие Одетты скрашивало жизнь нам, детям, и благотворно влияло на отца. Он стал намного спокойней, его не нужно уже привязывать к кровати, как раньше. Одетта следила за его одеждой, сама готовила ему пищу. Всегда спокойная и ласковая, она стала нашим солнышком, и все ее полюбили.

С ее помощью наша жизнь постепенно менялась: мы стали лучше питаться и одеваться.

Одетта становилась хозяйкой, к которой прислушивались, кому повиновались.

Гиймот и Одетта де Шандивер изменили многое, и пребывание в «Отеле» сделалось для меня более спокойным и приятным.

Я все еще оставалась слишком маленькой, чтобы связать воедино все сведения о происходящем вокруг. Но кое-что я все же начинала понимать, и это помогало мне легче переносить удары судьбы, которым мы подвергались.

Врезалось в память и появление в «Отеле» нашей сестры Изабеллы.

Старше меня на целых двенадцать лет, она, как я уже упоминала, в восемь лет была отправлена в Англию. Это произошло еще до моего рождения.

Меня пугала встреча с сестрой: она все еще королева Англии, хотя ее муж — король Ричард II — умер несколько лет назад. А сейчас, уже вдова, она вернулась во Францию.

Изабелла внешне походила на мать и также отличалась удивительной красотой. Я почувствовала себя безмерно польщенной, когда кто-то сказал, что мы очень похожи. Постоянная печаль омрачала ее лицо. Причину ее тоски я скоро хорошо узнала.

За короткое время мы крепко привязались друг к другу. Историю ее жизни я слушала с сердечным вниманием.

Она рассказала о своих чувствах, когда восьмилетней девочкой ей пришлось отправиться из дома в незнакомую Англию. Пугало ее и будущее. Ей предстояло стать супругой человека старше ее больше чем на двадцать лет.

— …Но как только я увидела Ричарда, — увлеченно говорила Изабелла, — все мои страхи улетучились, я радостно вступила в новую жизнь.

Она ненадолго замолчала, на ее грустном лице заиграла легкая радостная улыбка.

— Ты не можешь, конечно, помнить то время, Катрин, но Франция находилась в тяжелейшем положении. Шла война с Англией. И вот я ехала туда, к врагам. Отец провожал меня до порта Кале. Болезнь тогда еще только зрела в нем. Как он был хорош собой в те дни!.. Там, в Кале, они встретились с королем Англии, моим будущим супругом, и обнялись. Два врага, владыки воюющих стран! В том же году они заключили перемирие, которое длится до сей поры. Отцу нравился Ричард. Я видела это по его глазам. Ричарда многие любили, пожалуй, все, кроме тех, злобных и жестоких людей, вознамерившихся уже тогда лишить его короны и жизни.

Изабелла задыхалась от волнения, я жалела ее, а кроме того, хотелось услышать о жизни в Англии, о ее муже, которого она знала так недолго, но полюбила еще будучи ребенком, и навсегда.

Она плакала, я молча сидела рядом, держала ее руку в своей и не знала, как утешить.

Наконец она заговорила сама.

— …Что-то подсказало мне… моему сердцу, что от этого человека я узнаю только хорошее. Понимаешь меня, Катрин? Я уже радовалась поездке в Англию, хотя страх еще гнездился во мне. Разве не странно все это?

Я согласилась с ней и спросила о главном, что меня тогда интересовало:

— Он был очень красивый?

— Не знаю, — голос ее звучал задумчиво. — Для меня он останется самым прекрасным человеком на земле.

Она опять не смогла сдержать слез.

— О, почему, почему такое случилось с ним? — воскликнула она так страстно, что я вздрогнула. — Разве он заслужил это?.. Если бы только ты могла увидеть его, Катрин, узнать как следует!.. Его удивила моя доверчивость, я потянулась к нему сразу. Он думал, ему придется утешать меня, думал, я не смогу отрешиться мыслями от родного дома. А я ему заявила, что желаю со временем стать его женой и королевой Англии. Что мне этого хочется больше, чем оставаться французской принцессой… Как он смеялся. Как его растрогала моя прямота. Он тоже сразу полюбил меня… Так он признавался мне позднее… Тогда я была совсем девочкой, ненамного старше, чем сейчас ты, Катрин, и мне следовало продолжить учебу. Помню, он часто приходил в комнату для занятий, садился и слушал. И всегда шутил и смеялся. Он покупал мне много нарядов, мы катались верхом, и жители Лондона приветствовали нас. Я чувствовала себя счастливой тогда, Катрин!

— Да-а-а, — выдыхала я, полностью разделяя ее чувства, — да…

— А потом они убили его… Понимаешь? Свергли с престола, а после этого убили!

— Кто? — прошептала я едва слышно.

— Тот, кто называется сейчас английским королем Генрихом IV. Он уже и коронован.

Генрих IV ненавидел Ричарда за то, что тот изгнал его из Англии. Он и отомстил, низложив с трона моего супруга, а потом уничтожил его. Теперь они хотят, чтобы я вышла замуж за сына убийцы!.. Из-за моего приданого, конечно… О, как они все мерзки!

У меня никак не укладывалось в голове услышанное.

— За сына убийцы?! — переспросила я.

Изабелла кивнула.

— Да, за Генриха Монмута.

Ее губы презрительно скривились.

При таких обстоятельствах я впервые услышала имя того человека, кому суждено будет войти в мою жизнь. Позже, возвращаясь мысленно к нашему разговору с Изабеллой, я буду удивляться, что не почувствовала тогда знака своей судьбы. «Генрих Монмут» прозвучало для меня просто как еще одно имя. И принадлежало оно, как я только что узнала, сыну гнусного честолюбца, тому, кто отнял трон у Ричарда и убил его самого.

— Генрих Монмут? — повторила я.

— Его так называют, — объяснила сестра, — потому что он родился в местности Монмут. Он мне отвратителен. Брр… Ненавижу его! Как могли они вообразить, что я соглашусь выйти за него замуж?

— Не переживай так, — попыталась я утешить ее. — Теперь ты у себя дома. Они тебе ничего не сделают.

Она вздохнула.

— Здесь они тоже не оставляют меня в покое… Ты, конечно, не знаешь об этом… Решают за меня… Хотят, чтобы я стала женой Орлеанского.

Я невольно вскрикнула.

— Но как? Он же… наша мать…

— Нет, нет, Катрин. Речь идет не о самом герцоге. О его сыне… Ох, сестра, я ни за кого не выйду замуж! Хочу опять в Англию. Хочу быть королевой…

— Если ты выйдешь за этого… Монмута, — предположила я, — он ведь когда-то станет королем.

Она вздрогнула от отвращения.

— Возможно…. Скорее всего… Но пусть меня оставят в покое. Я желаю провести остаток дней с мыслями о Ричарде

— Бедная, бедная Изабелла… — сквозь слезы проговорила я.

— О, почему им удалось свергнуть моего короля?! — воскликнула сестра. — Это так бесчестно… так жестоко с их стороны. Ведь Ричард был добрым, справедливым. Он не уничтожал своих противников. Сына Джона Гентского Генриха отправил в изгнание и радовался, что обошлось без казни… А тот захватил престол, свергнул моего Ричарда и в 1399 году стал королем. Нужно было отсечь голову этой змее! Он же этого не сделал. Потому что, помимо всего, Генрих — его двоюродный брат. Он пожалел родственника. Но тот его убил… Они все из династии Ланкастеров.

— Но ведь Ричард по праву первый, не так ли? — спросила я совсем как взрослая.

— Да, конечно. Ричард — сын Эдуарда, «Черного Принца», прозвище он получил по цвету своих лат. Отец его прославился в битвах при Креси и Пуатье. «Черный Принц» умер, когда Ричарду исполнилось всего девять лет, и его сразу сделали королем… О, Катрин, какое жестокое испытание стать в таком юном возрасте монархом, когда вокруг честолюбцы, жаждущие власти и плетущие коварные сети.

— Как сейчас вокруг нашего отца, — заметила я, чтобы показать, что тоже кое-что понимаю в делах государственных.

— Наш отец — несчастный больной человек, — так же горячо сказала сестра и снова вернулась к своему Ричарду. — Ты не представляешь, Катрин, какой у него острый мудрый ум! Он сумел подавить крестьянский бунт, когда ему только исполнилось четырнадцать. В нем было все, чтобы стать великим королем. Мне трудно описать тебе его, но он так красив… Чудесные золотистые волосы. Благородная внешность. Спокойный характер… Его никогда не раздражали моя детская наивность и простодушие. Он всегда оставался внимательным и нежным и обращался ко мне не иначе, как «моя маленькая королева». В народе звали меня так же. Я верила, что, когда подрасту, у нас с ним все будет еще в тысячу раз лучше и прекрасней. Но эти злые люди!

Она замолчала, но мне хотелось узнать больше.

— А что же Генрих?.. — подтолкнула я ее к продолжению истории ее несчастной любви.

Она не замедлила откликнуться:

— Ричард думал, что все будет спокойно после его изгнания. Ведь главного зачинщика и смутьяна не стало. И я считала так же. Ричард уже пытался понемножку приобщать меня к государственным делам. Бывало, начнет мне говорить о чем-нибудь серьезном, но вдруг на полуслове прервет себя и скажет с улыбкой: «Не бери это в юную головку, моя маленькая королева. Лучше отведай засахаренных фруктов, которые я велел для тебя приготовить. А потом примерь вот это новое платье из парчи. Тебе нравится оно?..» Ох, сестренка, разве возможно передать его любовь и нежность словами!..

Она снова горько заплакала. Воспоминания о счастливом прошлом мучили ее, но без них она задыхалась. И Изабелла опять заговорила:

— Это случилось, когда мой Ричард находился в Ирландии. Тогда Генрих самовольно вернулся в Англию. Знаешь, а я предчувствовала беду и, прощаясь с Ричардом, плакала. Он сказал, что скоро вернется, и добавил: «Ты быстро взрослеешь. Еще немного, и ты оставишь свою комнату для занятий, чтобы стать настоящей королевой, моей помощницей в делах. И у нас будут дети… наследники престола. Все будет чудесно, моя маленькая королева, нужно только набраться немного терпения…» Так он говорил…

— Но этого не произошло, — сказала я сокрушенно, захваченная переживаниями сестры.

Изабелла вздрогнула.

— Предатели, — в который уже раз произнесла она. — А Ричард так хорошо отнесся к его детям.

— К этому самому Генриху Монмуту? — спросила я. — Он ведь один из них?

— Да. К нему и ко всем его трем братьям. Когда их отца Генриха отправили в изгнание, Ричард стал заботиться о них. Он и не помышлял мстить им за грехи отца… А когда мой король вернулся из Ирландии… — Голос сестры дрогнул. — Страна находилась уже в руках Генриха и его сторонников, он провозгласил себя королем Англии Генрихом IV, и Ричард стал его пленником…

— Разве можем мы заранее знать, что случится в следующую минуту с любым из нас?.. — с затаенным страхом сказала я, когда сестра погрузилась в горестное молчание.

— Все это так печально, Катрин, — ответила она мне, а может, своим мыслям. — Так тревожно и безрадостно… Но слушай дальше, моя дорогая… Они явились ко мне в Виндзор, где я тогда жила, и предложили немедленно выехать. Отправили меня в Уоллингфорд, больше похожий на крепость. Я пробыла там все время, пока Ричард находился у них в плену… Больше всего волновался он обо мне. Так мне потом говорили… после его смерти. Он часто писал мне, называя своей любимой, своим утешением. Он знал, что его поджидает смерть, но думал не о себе… Эти письма так и не дошли до меня. Но мне рассказали…

— Они бы расстроили тебя еще больше, — предположила я.

Изабелла ничего не ответила. Наступило долгое молчание.

— Почему, почему они не позволили мне быть с ним рядом? — настойчиво вопрошала она, глядя на меня, словно я могла ей ответить. — Почему? Я бы с радостью умерла вместе с ним.

— Не говори о своей смерти, милая сестра, — возразила я. — Ты еще так молода, тебе жить и жить.

— Замужем за герцогом Орлеанским? — сказала она с горечью.

— Значит, ты выйдешь за него?

— Ты полагаешь, мне позволят воспротивиться? — ответила она упавшим голосом. — Наша мать и дядя желают этого брака, значит, так тому и быть.

— Но ты же сумела отказать Генриху Монмуту!

— Это совсем другое. Я понимала, что мать и герцог Орлеанский, которые правят Францией во время болезни нашего отца, сами против этого замужества. Если бы хотели… — Она передернула плечами. — …тогда я была бы уже женой этого чудовища.

Я тоже содрогнулась от подобной мысли.

Она продолжила:

— Он ведет омерзительный образ жизни, все знают об этом. Посещает самые грязные и подозрительные кабаки Лондона, где полно бродяг, преступников и продажных женщин. Я могла бы целый день рассказывать тебе о его похождениях — о них гудит весь город. Но ты еще ребенок и многого не поймешь.

— Нет, пойму, — возразила я. — Здесь, у нас, тоже о таком говорят, и я почти все понимаю.

Она улыбнулась и поцеловала меня в щеку.

— Как приятно с тобой разговаривать! Ведь мы никогда раньше не знали друг друга, хотя родные сестры. Ты умеешь слушать, Катрин, а это редко кому дано, и искренне сочувствуешь. Это прекрасные качества. Я совсем отвыкла от таких чудесных людей.

— Да, умею, — подтвердила я, снова вызвав ее улыбку. — Рассказывай еще. О прекрасном Ричарде и коварном Генрихе IV, об этом чудовище Монмуте.

Долго упрашивать не пришлось. Сестра глубоко вздохнула и продолжала изливать передо мной душу:

— …Все, все ополчились на Ричарда! Я ни в ком не находила поддержки. Только позднее мне стало понятно, почему они так ненавидели его. Двадцать лет страной управлял не король, а феодальная знать. Однако через год после моего приезда Ричард решился наконец установить свое единоличное правление, что и вызвало мятеж. Возглавил недовольных баронов Генрих. Теперь понимаешь?

Я горячо заверила, что да — до единого слова.

— Они все лгали мне! — продолжала она с печальной яростью. — Уверяли, что Ричард на свободе, но очень занят делами страны и потому не может приехать и повидать меня… Чего же хотели мятежники, кроме участия в управлении страной? Они жаждали продолжения войны с Францией. А Ричард заключил с нами перемирие, как только я приехала в Англию и стала королевой. Он все время желал мира, но они не позволяли ему… Почему люди предпочитают воевать? Почему любят королей, ведущих войны, на которых убивают и калечат, и пытаются избавиться от тех, кто хочет покоя для страны?! Им не по нраву простые добрые короли… Почему?!

Разумеется, я не могла ответить на эти вопросы, даже если бы сестра очень просила. Но она обращалась ко всему белому свету… И тоже не получала ответа.

— Да, они оказались очень хитры и вероломны, — продолжала Изабелла уже несколько спокойней. — Они прислали ко мне графов Кента и Солсбери, и те, сообщив, что Генрих уже свергнут, предложили немедленно отправиться на встречу с Ричардом во главе войска, с которым они прибыли. Сказали, мой король с нетерпением ждет меня… Как я обрадовалась — можешь представить! У меня закружилась голова от счастья, и я почувствовала, что теряю сознание, но, сделав над собой усилие, ответила, что еду немедленно. Еще они предложили разослать от моего имени воззвания к народу с сообщением, что Генрих низложен с престола и королем вновь стал Ричард II. Мы отправились в сторону Сиренсестера, и… я попала в ловушку! Никакого Ричарда в том замке не было. Правда, мне показали издали какого-то человека, одетого, как король, даже похожего на него. Но я сразу поняла, это не он, со мной ведут какую-то мерзкую игру… А замысел у Генриха был самый гнусный. — Изабелла перевела дыхание. — Он задумал захватить и меня, а повод нашелся. Ведь я прибыла туда во главе целого войска, да еще распространяла воззвания. Все это давало ему основание признать меня чуть ли не главарем мятежа. Меня, одиннадцатилетнюю девочку! Но разве это имело для него значение, если нужно кого-то опорочить, осудить, заточить в темницу?! Без предлога ему было не обойтись — ведь я дочь французского короля и почти ребенок. К тому же он рассчитывал, что впоследствии я стану женой его сына. Но запугать меня, опорочить мое имя, а через меня и моего любимого он мог… И сделал это…

— Ты видела Ричарда? — не сразу спросила я сестру; она сидела молча, опустив голову.

— Нет, — ответила она, глядя в сторону. — Никогда больше не видела. Они убили его в замке Понтифракт, там, где он находился в заточении.

— Ты уверена в этом?

Она кивнула.

— Похожее уже случалось в Англии двести с лишним лет назад, — произнесла она медленно. — Мне рассказывали. Тогда страной правил Генрих II. Архиепископ Кентерберийский Томас Бекет боролся с королем за светскую власть церкви. Генрих II решил его убрать. Он спросил своих рыцарей: «Есть ли между вами хотя бы один, кто решится избавить меня от человека, чья жизнь означает мою смерть, но чья смерть означает мою жизнь?» Таких нашлось несколько, и архиепископа убили… Говорят, и Генрих II задал такой же вопрос своим сторонникам, и нашлось восемь желающих убить короля. Что они и сделали во главе с сэром Пирсом Экстоном. Направились в темницу, где его содержали, и убили… Беспомощного честного человека… своего короля… моего Ричарда…

Рыдания сотрясали худенькое тело Изабеллы. Я гладила ее руки, голову и сама не могла сдержать слез.

Немного успокоившись, она заговорила:

— То, что я тебе рассказала, нельзя проверить. Это все слухи. Ходят разговоры, Ричард умер в заточении… голодной смертью, к которой себя приговорил. Отказывался есть — так он горевал об утерянной короне и, я думаю… надеюсь… обо мне тоже… Так или иначе, его нет со мной, а я вдова… и королева Англии.

— Бедная, бедная сестра… — бормотала я. — Что же случилось дальше? С тобой?

— Для моего возраста со мной уже и так немало произошло, — сказала она как бы в раздумье. Меня держали в каком-то приюте, обращались неплохо. Генрих, как я слышала, велел, чтобы мне воздавали все почести как настоящей королеве, и это кое-как выполнялось, хотя все равно я стала узницей. Мне уже исполнилось тринадцать, Генрих IV продолжал требовать моего согласия на брак с его сыном Генрихом Монмутом. Он считал, что Ричард был слишком стар для меня, а Генрих совсем еще молод, хотя тоже старше. Но чаще шли разговоры о моих драгоценностях, о будущем приданом. Все это продолжалось долгих два года, пока наконец наша мать, герцог Орлеанский, а вслед за ними и несчастный отец не дали понять, что желают меня видеть во Франции. Не знаю, как там шли переговоры, но в конце концов мне разрешили покинуть Англию. Только без драгоценностей, их они так и не выпустили из рук. Я вернулась домой в пятнадцать лет. Ты была совсем еще маленькой.

Я согласилась и заметила, что сейчас уже достаточно большая.

— Тогда ты должна понять, — сказала она, — почему мать и герцог так долго тянут с моим вторым замужеством. Уверена, они до сих пор не могут решить, какой брак для них выгодней. И сейчас, дорогая Катрин, я живу в постоянном страхе, что вдруг они дадут согласие Генриху IV и отправят меня снова в Англию.

— Чтобы ты стала женой его сына, этого страшного Монмута? — воскликнула я.

— Да. Но пока еще неизвестно, кто больше за меня даст. Наш дядя все же очень хочет выдать меня за своего Шарля.

— Мать ни за что не станет спорить с дядей, — сказала я, желая показать, что тоже понимаю кое-что и не лишена сообразительности.

— Ты права, сестричка. Но дело в том, что наш бедный отец временами пребывает в здравом уме и они не смогут с ним не считаться. Поэтому они колеблются, а я дрожу от страха. Недавно узнала, что Генрих II сказал: он вскоре передаст сыну корону, и если я стану его женой, то тогда буду настоящей королевой Англии.

— Во второй раз? — закричала я. — Разве это так уж плохо?

— Дорогая сестрица, — сказала она с грустью, — есть вещи, ценнее всех корон на свете. Я бы отказалась от любой из них, если бы могла соединиться с тем, кого так любила и люблю.

— Бедная, бедная Изабелла! — уже в который раз повторила я.

— Сейчас здесь послы из Англии, — сказала она, — и я страшно боюсь, им удастся уговорить отца и мать… Но я не выдержу там! — воскликнула она. — Я умру от одних воспоминаний!

Как же мне ее утешить?

— Милая Изабелла, — робко сказала я, — хорошо, что наша мать так… так любит герцога Орлеанского. Она не посмеет огорчить его и выдать тебя за кого-то другого, а не за его сына.

— Ты права, Катрин, — отвечала она, — но знаешь далеко не все… Генрих IV весьма разгневан на герцога Орлеанского и будет, хотя бы в пику ему, настаивать, чтобы меня выдали за наследника английского трона.

— Почему разгневан? — спросила я с интересом.

— О, наш дядя совершил необычный поступок. Весьма благородный. Только подумай, он вызвал английского короля на поединок! Заявил, что Генрих IV попирает права вдовы и девственницы, отнимая у нее имущество и драгоценности, а кроме того, обвинил его в убийстве Ричарда II. Вот какой бесстрашный наш дядя!..

— И что же тот ему ответил?

— Признал вызов нелепостью. И он удивлен, что герцог не знает простой истины: коронованная особа не может принять участие в поединке с подданным, пусть и весьма высокого ранга… Что же касается обвинения в убийстве короля Ричарда, говорилось дальше в послании Генриха IV, то Господу хорошо известно, как и по чьей вине умер бывший король, и если герцог Орлеанский продолжает настаивать, что в смерти Ричарда II замешан он, то герцог лжет или введен в заблуждение… Надо признать, ответ звучал достаточно сдержанно и с большим достоинством… Хочу надеяться, их ссора сделает невозможным мой брак с Монмутом. Дай-то Бог…

Однако я еще не добилась полной ясности, и потому спросила:

— Но тогда тебя выдадут за Шарля? За нашего двоюродного брата?

— Боюсь, что так. Я ведь уже в том возрасте, когда следует быть замужем, особенно принцессе…

Ее последние слова оказались пророческими.

После этой встречи мы не виделись довольно долго, и как-то раз я услышала от милой Одетты Шандивер, часто заходившей к нам в детскую из покоев отца, что Изабелла недавно помолвлена со своим кузеном Шарлем.

— Он славный юноша, — сказала Одетта. — И, говорят, настоящий поэт. Благослови их Господь на долгую счастливую жизнь.

Я и мои сестры Мари и Мишель тоже молились за это. Мы с волнением и интересом слушали рассказы о пирах и торжествах, проходивших в Компьене в присутствии нашей матери и герцога Орлеанского.

Изабелле исполнилось девятнадцать, Шарль был на год моложе. С ее отъезда из Англии минуло уже пять лет, однако наши беседы утвердили меня в том, что она все еще оплакивает своего Ричарда.

Примерно в то же время произошло событие, потрясшее всю Францию и коренным образом изменившее течение не только нашей жизни.

В один из темных ноябрьских вечеров герцог Орлеанский, простившись с моей матерью — он почти ежедневно бывал у нее, — в весьма радужном настроении отправился к себе. Для хорошего душевного состояния были веские причины. Все складывалось для него довольно удачно. Связь с королевой окрепла, как никогда прежде. Брату-королю становилось хуже с каждым месяцем. Вряд ли Карл VI когда-нибудь избавится от своего недуга. Приступы безумия участились. А это означало, что для осуществления далеко идущих планов герцога наступало подходящее время. Да и сейчас во всем, кроме официального титула, он уже мог считать себя полновластным правителем Франции.

Ночь выдалась мрачная, сырая. В это время улицы Парижа пустели. Герцога сопровождали два воина, тоже верхом, и двое пеших слуг с факелами.

Внезапно из темноты выскочила группа вооруженных людей и набросилась на них. Кони оруженосцев испугались и понесли, оставив герцога наедине с нападавшими.

— Вы знаете, что я герцог Орлеанский? — крикнул он атакующим.

— Да, — ответили ему. — Вас-то нам и надо.

Воинам удалось повернуть коней, и они кинулись защищать своего господина, но один из них тут же был убит, другой тяжело ранен. Спасти герцога им не удалось.

Весть об убийстве Луи Орлеанского мигом разнеслась по городу, не миновала и нас — детей, запертых в холодном особняке, рядом с сумасшедшим отцом.

О нашем дяде мы и до этого слышали достаточно. Говорили о его греховной связи с нашей матерью, о том, что он присвоил себе все права своего брата-короля… о том о сем… Даже если бы мы и не хотели слышать, то все равно пересуды о нем дошли бы и до наших ушей.

Одетта поведала нам о случившемся весьма коротко, но правдиво. Она считала, что лучше нам знать правду, чем забивать головы слухами.

— Кто убил его? — спросила я.

— Это еще предстоит узнать, — честно ответила Одетта.

— А зачем они его убили? — спросила Мишель.

Одетта помедлила с ответом.

— У человека в его положении, — сказала она потом, — всегда много врагов. Со временем станет известно — кто и за что.

— Почему он находился на улице так поздно? — поинтересовался Шарль.

— Говорят, ужинал с королевой, — ответила Одетта.

— Он всегда проводил вечера с нашей матерью, — сказала Мишель.

— Неужели никто ничего не видел? — спросила Мари. — Ведь кто-то же слышал шум?

— Жена сапожника крикнула, что кого-то убивают, но ей, как она рассказывала, посоветовали захлопнуть окно и рот. Они стреляли по тем окнам, где зажигали свет. Они были в масках и грозили убить каждого, кто выйдет из своего дома.

— И все их послушались? — воскликнула Мишель.

— В первый момент. Но когда убийцы скрылись, люди осмелились выйти на улицу и нашли на мостовой два трупа — герцога Орлеанского и одного из оруженосцев. Второй, раненный, уполз в чей-то дом. Тело герцога отнесли в церковь Блан-Манто… Так что осталось узнать, кто подослал убийц…

Убийца объявился сам. Мы просто не могли поверить, что такое возможно. Но он открыто признался.

Кто он? Герцог Бургундский, двоюродный брат нашего отца, а значит, родственник и убитого герцога — человек уважаемый и известный под именем Жан Бесстрашный.

Свое преступление он объяснил так:

«Я открыто заявляю о своем участии. И в смерти герцога Орлеанского виноват только я. Мной задумано и осуществлено то, что сделано. Это необходимо для блага Франции и ее народа…» Страну охватило волнение, как и предрекала умница Одетта:

— Это не просто убийство. Оно пройдется и по всем нам, вот увидите…

К сожалению, так и случилось.

Герцог Бургундский после признания вернулся к себе в «Отель де Артуа» и оттуда, взяв с собой шестерых преданных людей, проследовал на границу с Фландрией. И никто не сумел, или не захотел, даже попытаться задержать его и арестовать — такое оцепенение и разброд охватили всех вокруг.

Потрясение, которое все испытали, сотворило маленькое чудо и на какое-то время вывело отца из его болезненного состояния. Король вновь стал править государством. Ему удалось несколько утишить разгоревшиеся страсти.

Карл VI глубоко и искренне переживал смерть брата, и многих это поражало: ведь все знали, что герцог Орлеанский не только отнял у короля жену, но и покушался на его власть, да и вообще не проявлял никакой заботы и участия в отношении своего больного кровного родственника.

Все жили ожиданием новых вестей. Скоро ли задержат герцога Бургундского и когда он предстанет перед судом? Почему король так медлит? Ведь тот настоящий убийца. Хотя и не поразил герцога Орлеанского собственным мечом, но ему принадлежит замысел убийства — он добровольно признался в этом.

В Париж примчалась вдова моего дяди, требуя справедливого суда и возмездия. Как и мой отец, она казалась безутешной. Не странно ли? Ведь супруг много лет пренебрегал ею и отнюдь не хранил верность. Но эта женщина, во всем покорная своему мужу, обожала его. Звали ее Валентина Висконти. Дочь герцога Миланского, она обладала благородным сердцем; таким сдержанным, безропотным натурам свойственны сильные чувства. Сейчас она жаждала одного — наказать убийцу.

Стоял декабрь, держались страшные холода. Я хорошо помню те дни, потому что главной моей заботой оставалась одна — как бы согреться. Но стужа в «Отеле де Сен-Поль» не охлаждала нашего интереса к происходившему.

Я узнала, что герцогиня Орлеанская на коленях умоляла моего отца не оставить безнаказанным виновника убийства, и тот уверил ее, что рассматривает покушение на брата как действие, направленное против самого короля.

Однако вскоре после этого отец снова впал в безумие, и все осталось как прежде. Хотя не совсем: в придворных кругах робко попытались собрать войско для похода против герцога Бургундского. Однако все окончилось только благими намерениями. Многие с неприязнью вспоминали герцога Орлеанского — его оскорбительное высокомерие, расточительность, недостойное поведение по отношению к королю. И потому мало кто выражал желание жертвовать из-за него своим покоем, а может быть, и жизнью.

Ореол, которым зачастую окружают умерших или убитых, миновал герцога. О нем если и вспоминали, то без всякого сочувствия и сожаления.

Наступило Рождество. Об убийстве еще не совсем забыли, но по-прежнему ровно ничего не предпринималось для того, чтобы состоялся суд над виновниками.

А потом… я хорошо помню тот студеный февральский день — небо в клубящихся свинцовых тучах, пронизывающий ветер гуляет по нашим и без того стылым комнатам… На улицах — страшное волнение. В чем дело?.. Вскоре становится известно, что в Париж вступил герцог Бургундский с тысячью вооруженных воинов.

А что же горожане? Они высыпали на улицы, несмотря на холод, и сперва помалкивали, приглядывались, но вскоре разразились приветственными возгласами. Я слышала, как они с воодушевлением кричали:

— Да здравствует герцог Бургундский!

Толпа сопровождала его до «Отеля де Артуа», его резиденции, подготовленной на всякий случай к обороне. Но через короткое время стало ясно, что попытки арестовать его предприняты не будут: во-первых, симпатии народа явно на его стороне, во-вторых, у него слишком большой отряд и кто же захочет сражения на парижских улицах?..

В нашем особняке воцарился страх, когда стало известно, что герцог Бургундский требует свидания с королем.

Как мог несчастный наш отец принять это требование, если в те часы находился в полной уверенности, что сделан из стекла, и стоит к нему прикоснуться, как он разлетится на мелкие осколки. Чего он в последнее время чаще всего и желал.

Мой брат Луи, ему уже исполнилось двенадцать лет, казался испуганным больше других. Ведь он же дофин, волновался брат, наследник престола, и, значит, должен заменить отца, если тот не в состоянии вести дела государственные. Но он не знает… не понимает, что нужно говорить и делать…

Одетта пыталась утешить его, как могла.

— Вы не останетесь наедине, мой миленький, с этим герцогом. С вами рядом будут знатные господа, советники. Они подскажут, что надо сказать. Так что ничего не бойтесь….

Но Луи не мог унять дрожи, когда отправился на встречу с герцогом Бургундским.

Конечно, не только он, мальчик, но и все остальные испытывали трепет перед Жаном Бесстрашным. Тем более ни для кого не осталось секретом, что он прочит себя в короли, и многие считали: во Франции было бы все гораздо лучше, окажись герцог на престоле. Он и не скрывал своих намерений. Но уже правил представитель младшей ветви династии Валуа, мой отец, к ней принадлежали и я, и мой брат Луи.

От имени герцога Бургундского речи вел ученый монах, которому тот поручил выступить в его защиту. Речь его отличалась большим умением и красноречием.

— …Да, — вещал он, — герцога Орлеанского убили. Но давайте подумаем, кем он был? Только преступником и тираном, преследовавшим одну цель: отобрать трон у короля и у его наследников и самому взойти на престол. В этом ему способствовала королева… Значит, — убежденно продолжал ученый монах, — убийство герцога Орлеанского следует считать актом справедливости, предпринятым во благо Франции и ради ее процветания…

Слушавшие его знали уже, что жители Парижа с воодушевлением и с восторгом встретили возвращение герцога Бургундского; что все просьбы вдовы убитого о возмездии наталкивались на неприятие народа. Было ясно, что суд над герцогом неминуемо превратился бы в его триумф. Тогда во всеуслышание он будет провозглашен героем и спасителем страны.

Герцог заготовил письменный документ, по которому ему, а также всем его наследникам гарантируется право безопасной жизни во Франции. Никому из них ни сейчас, ни впредь не будут предъявлены какие-либо обвинения, связанные со смертью герцога Орлеанского.

Когда спустя какое-то время мой отец пришел в себя, он согласился подписать это соглашение. Однако он предупредил, что не может поручиться за тех, кто не оставил надежды отомстить, а потому герцогу Бургундскому следует самому защитить себя от возможных покушений на свою жизнь и жизнь близких.

Выслушав Карла VI, герцог любезно заметил, что главная его забота — получить прощение от короля. Что касается предостережений, то он никого не боится.

И он не хвалился, недаром его прозвали Бесстрашным. Единственный человек, которого он мог опасаться, мертв, в могиле, прочих врагов он и в расчет не брал. Герцог искренне считал, что действовал на благо страны, и потому испытывал лишь чувство исполненного долга.

А что же моя мать? — могут меня спросить. Ее, конечно, опечалила смерть любовника, но еще более тревожили ее другие заботы. Если признают, что покойный герцог действовал во вред стране, то что скажут о ней, разделявшей его дела и постель?

Король подписал официальное прощение герцогу Бургундскому, а это равносильно признанию, что убийство явилось справедливым актом возмездия по отношению к Орлеанскому, представлявшему угрозу для государства.

На следующий день после подписания отцом бумаги о прощении шестеро мужчин и одна женщина появились в «Отеле де Сен-Поль».

Отец находился в своих покоях; его снова мучили кошмары, и он требовал, чтобы кто-нибудь немедленно пришел и убил его. Поэтому в случившемся позднее он не принимал никакого участия.

Мы занимались в учебной комнате, когда туда поспешно вошла Одетта в сопровождении Гиймот. По их растерянно-испуганному виду я сразу поняла, что грядут какие-то перемены.

— Здесь люди королевы, — сказала Одетта. — Они требуют… Мы вынуждены подчиниться… Но не беспокойтесь, все будет хорошо… Мальчиков она возьмет к себе. А девочки…

— Только не к ней! — закричал Луи.

— Но так надо… В Париже восстание. Она хочет позаботиться о вас.

— Я никуда не поеду! — упрямо повторил Луи.

— Дорогой, — тихо уговаривала Одетта, — вы пугаете ваших младших братьев и сестер. Все будет хорошо. В чем видите вы угрозу? Разве не естественно, что мать намерена перевести вас всех в более спокойное место?

— Это не так, — возразил Луи.

— Все будет хорошо, — повторила Одетта. — Пожалуйста… Луи, помните о маленьком Шарле, присматривайте за ним и за другим братом.

— Я буду и здесь о них заботиться, — сказал Луи. — Но я хочу остаться с тобой, Одетта.

— Знаю, мой милый. Скоро вы вернетесь сюда снова, уверена в этом… Ну, пожалуйста, идите. Прошу вас. Будьте послушным и разумным… Ведь если вы не согласитесь добровольно, они могут…

На это Луи ничего не ответил.

Мальчиков забрали от нас. Всех троих.

Позднее мне стало известно, что в тот же вечер они вместе с матерью отправились в Мелун…

Братьев увели, Мишель вплотную подошла ко мне и взяла за руку. Мари молилась, ее лицо выражало полную покорность.

Вскоре после отъезда мальчиков наступила пора и для девочек. Нам придавалось намного меньше значения, чем братьям, но все же мы являлись королевскими дочерьми и могли принести хоть какую-то пользу стране: нельзя допустить, чтобы с нами что-то произошло — чтобы нас увезли, к примеру, в Бургундию.

Одетта открыла нам глаза на нашу участь.

— Вас отправят в монастырь, — сказала она. — Там сочтут за честь ваше присутствие. И там вас будут учить по-настоящему. Вы станете очень умными и счастливыми. — А вы поедете с нами? — спросила я.

Она покачала головой.

— Мое место здесь. Но вы трое будете вместе.

— А Гиймот тоже не поедет?

— Нет. Придется вам самим заботиться друг о друге. Но там никто вас не обидит. И не будет гулять по комнатам такой ледяной ветер, как здесь, — добавила она с легкой улыбкой. — Уж это я вам обещаю.

Мы крепко обняли ее, нам не хотелось расставаться с нашей доброй милой Одеттой. Простились мы и с Гиймот, которая с трудом сдерживала слезы, и заверили ее в своей любви. Она тоже утешала нас и уверяла, что в монастыре мы станем настоящими принцессами.

Так окончились наши дни в «Отеле де Сен-Поль». Впереди нас ждал женский монастырь Пуасси.

Глава 3

ПУАССИ

Наступила совсем другая жизнь в Пуасси — более спокойная и упорядоченная. Монахини были строги, но добры. Нас вполне прилично кормили и одевали, и нашему образованию уделяли гораздо больше внимания.

Самой счастливой из нас оказалась Мари. Сбылось ее желание, ее мечта — она стала ближе к Богу. Вскоре она призналась нам, что решила стать монахиней и будет готовиться к посвящению себя Господу. Мишель была помолвлена со старшим сыном герцога Бургундского, для меня еще не подобрали супруга.

Согласно монастырскому распорядку дня мы вставали около пяти утра. Каждый час и каждую минуту до наступления темноты всем следовало заниматься каким-либо полезным делом. Для нас, детей, это в основном уроки. Мы учили латынь, английский, играли на музыкальных инструментах. Нас обучали искусству беседы, светским манерам, умению есть, вести себя за столом.

Мать-настоятельницу здесь боготворили. Милосердная и ласковая, она держалась несколько отчужденно, и потому ее любили и побаивались. Мы часто гуляли по саду, где изучали цветы и травы и способы их применения, нам разрешали самим сажать разные растения, и в эти часы и минуты удавалось всласть поговорить друг с другом.

Все здесь отличалось от жизни в «Отеле де Сен-Поль». Ни одна весточка, не говоря уже о пересудах и сплетнях, не доходила сюда, за высокие стены монастыря. Мы ничего не знали о происходящем снаружи и уже сомневались, а есть ли там вообще жизнь. К неопределенности нашего существования там, в «Отеле де Сен-Поль», добавлялось постоянное беспокойное ожидание. Мы никогда не знали, как будет себя чувствовать отец в этот или на следующий день и как это повлияет на наши судьбы. Мы тревожились о нем, волновались, не зная, как долго продлится очередной приступ.

Здесь, в монастыре, все шло по раз и навсегда заведенному порядку, каждый знал на несколько дней вперед, что будет делать сам и окружающие его.

Посетителей иногда допускали в Пуасси, и как-то нас навестила наша уже замужняя сестра Изабелла.

Ее муж, юный кузен Шарль, после убийства отца стал герцогом Орлеанским. Вглядываясь в оживленное прелестное личико сестры, я поняла, что она счастлива.

— У Шарля добрый мягкий характер, — рассказывала Изабелла. — Правда, он моложе меня… Его тоже принудили вступить в этот брак, но он любит меня, и разве это не прекрасно?.. Он пишет стихи, очень хорошие — так считаю не только я. Наверное, мне повезло в жизни: оба моих мужа такие чудесные люди, и благодаря им я знаю, что такое любовь…

Она продолжала вспоминать о Ричарде, но я понимала, что любовь в новом браке рассеяла печаль воспоминаний, как восходящее солнце растапливает легкий утренний туман.

Мишель тоже заметила перемену в Изабелле и согласилась с моими радужными предсказаниями.

Но обе мы, увы, ошиблись…

Тогда от Изабеллы я узнала о событиях за стенами нашего монастыря.

Она рассказала, что герцог Бургундский оставался все время в Париже; исполнилась его заветная цель — он прибрал к рукам власть над городом. Однако недавно ему пришлось покинуть столицу, в Льеже разразился бунт.

— Сначала он послал туда солдат, — говорила Изабелла, — но они не могли подавить восстание, и тогда отправился сам. Наша мать тут же вернулась в Париж, и Луи вместе с ней. Бедняга Луи! Он так сильно переживает за каждый свой шаг. Постоянно боится сказать что-нибудь не то или сделать что-нибудь не так. Не каждому под силу родиться в семействе королей. Не по его характеру быть дофином. Катрин, насколько счастливее стали бы мы, родись в простой семье. Сами бы решали свою судьбу. Но что толку говорить об этом?.. Так вот, наша мать вернулась с Луи и в сопровождении герцогов Берри и Бурбона. Они тоже против герцога Бургундского… А что, как ты думаешь, решил тем временем наш отец? Он пришел немного в себя и заявил, что не может больше находиться в постоянном ожидании нового приступа да еще править государством. И потому наилучший выход видит в передаче руководства страной королеве. Нашей матери, представляешь?! Какое возмущение это вызовет! Как будто мало того, что уже происходит?

Я слушала Изабеллу и убеждалась в одном: сестра почти оправилась от своего горя — она стала интересоваться делами государства. Решив не отставать от нее, я изрекла:

— Несчастный отец, он, наверное, совсем сошел с ума!

Сестра с удивлением взглянула на меня и продолжала:

— Бедняжка Луи не находит себе места. Он ведь так боится матери… А теперь самое главное. Только что стало известно, что герцог Бургундский усмирил восставший Льеж и возвращается в Париж во главе победоносного войска.

— А что же мать и остальные?

— Все в ужасном смятении. Решили немедленно переехать в Тур. Мать намерена взять туда и нашего отца. Возможно, они сейчас уже там… Не знаю, что будет дальше. Думаю, пройдет немало времени, прежде чем утихнет ожесточенная вражда между Бургундским и Орлеанским домами. Больше всего я беспокоюсь о моем Шарле. Как он поступит? По природе он поэт. Ничуть не похож на своего покойного отца. Он никогда не будет неверным супругом. Убеждена в этом!

Ее внезапная откровенность вызвала у меня улыбку, я сжала руку сестры, выражая полное понимание и одобрение того, что она начинает жить настоящим. Ее добрая верная душа заслуживает спокойного счастья — так думала я в ту минуту.

Сестра прожила с нами некоторое время, и я с удивлением наблюдала, как, несмотря на тревожное положение вокруг, о чем она так много рассказывала, сама она излучала спокойствие и безмятежность.

Я поняла природу ее такого состояния, когда вскоре услышала от нее такие слова:

— Катрин, то, о чем я всегда так мечтала, свершилось. У меня будет ребенок.

Я обняла ее, и мы обе всласть поплакали. Это были слезы счастья и надежды, и как хорошо, думала я тогда, что и то, и другое еще существует в этой череде бед, ненависти и страданий.

Если бы я знала, как зыбки и мимолетны мои лучезарные мечты!

Там же, в монастыре Пуасси, произошло одно из самых трагических событий моего детства.

Помню — как будто это случилось только вчера. В комнату, где учили уроки девочки из нескольких благородных семей Франции, стремительно вошла молодая монахиня. Подойдя к нашей наставнице, тоже одной из монахинь, она о чем-то тихо с ней заговорила. Меня обрадовала небольшая передышка — я устала уже от латинских фраз. Однако вскоре наставница подняла голову и тихо сказала:

— Принцессы Мари, Мишель и Катрин, подойдите, пожалуйста, ко мне.

Мы подчинились.

— Вас хочет немедленно видеть мать-настоятельница. Ступайте к ней.

Мы переглянулись, в головах наших промелькнуло одно и то же: что такого могли мы все натворить? Не так часто учениц вызывала к себе сама настоятельница. Нужно было уж очень отличиться, в плохую или в хорошую сторону, чтобы она пригласила к себе.

О, лучше бы она отругала нас за что-нибудь, наказала со всей суровостью…

Мать-настоятельница в келье встретила нас ласковой улыбкой.

— Садитесь, — предложила она.

Мы сели. Наступило недолгое молчание.

— У меня для вас печальное известие, — сказала она негромко. — Оно принесет вам боль, но такова Божья воля. Речь идет о сестре вашей, герцогине Орлеанской.

— Изабелла… — пробормотала я, холодея от ужаса.

— Да. Она ушла от нас в лучший мир… Так было угодно Господу.

Я почувствовала, что каменею. Ребенок, сразу подумала я. Наверное, поэтому… Боль перехватила мне горло.

Мои сестры тоже молчали, объятые горем.

Первой опять заговорила настоятельница:

— Ваша сестра сейчас там, где Бог и его ангелы. Не нужно долго предаваться печали. Надо радоваться ее радостям. Она избавилась от всех земных скорбей и болей…

В моей голове лихорадочно бились мысли. Боже, еще совсем недавно она покидала наш монастырь спокойной и счастливой. Ее лицо светилось ожиданием будущей радости, ожиданием любви… Как она мечтала о ребенке! И что теперь?

О, как жестока жизнь! И коварна! Наносит тяжкие удары, после которых дает время прийти в себя, вселяет надежду на что-то хорошее, и тут же — новый удар! Последний и окончательный…

Настоятельница приблизилась к нам, погладила каждую из нас по низко опущенной голове.

— Благослови вас Господь, дети мои, — еле слышно произнесла она. — Идите к себе. Думаю, вам сейчас лучше побыть одним.

Мы вышли.

Ни я, ни Мишель не могли смириться с тем, что произошло, нас терзало чувство горя и беспомощности. Так тяжело мне еще никогда не было. Возможно, лучше чувствовала себя наша сестра Мари, она уже умела принимать со смирением удары судьбы… Не знаю…

Я помчалась в келью, бросилась на постель. В горле у меня все пересохло — слезы не приходили. Я словно бы застыла.

Только ночью внутри что-то оборвалось и я зарыдала. И уже не могла унять потока слез.

Как тосковали мы по нашей Изабелле! Как нам ее не хватало! Ее посещения скрашивали нашу все-таки сиротскую жизнь. А сколько до этого минуло лет, когда мы ничего не знали о нашей красивой и доброй сестре! И она вошла в нашу жизнь, чтобы через короткое время навсегда исчезнуть из нее… Если бы ее не вынудили на этот брак, если бы она не забеременела, то и сейчас находилась бы с нами…

Я злилась на судьбу, меня одолевали ужасные предчувствия, опасения. В голову приходили горькие мысли, которые прежде не посещали меня. Нами произвольно распоряжаются сильные мира сего, размышляла я наедине с собой, и если мы перестанем существовать… что ж, никого это не тронет, никого не заденет. Еще одно бесполезное создание исчезнет с лика земли, и все сразу же забудут о нас, вычеркнут из своей памяти. Мы уже не станем ни средством улаживания споров и ссор, ни предметом сделки при дипломатических переговорах между странами. Для этих целей найдутся новые, ни для чего больше не пригодные существа, какими были мы…

Конечно, логики и здравого смысла в моих рассуждениях не наблюдалось, это я вижу теперь, но тогда меня захлестнули такие мысли. Тогда, совсем юная, я ничего не видела и не знала, что происходит за стенами женского монастыря Пуасси. Среди монахинь не принято обсуждать мирские дела, да и если бы они даже захотели, то ничего бы не вышло: знаний и сведений у них было еще меньше, чем у их учениц.

Да, я мало что знала… А время не стояло на месте и положение в стране ухудшалось.

Ожесточенная вражда между благородными родами, Орлеанским и Бургундским, грозила перерасти в гражданскую войну. Обе феодальные группы нещадно грабили казну и народ, дворяне истребляли друг друга. Такому развитию событий способствовало многое: безумный король, охваченный желанием править так же мудро, как его отец, но периодически теряющий представление о себе и окружающем мире и больше всего страшащийся, что его разобьют, потому что он стеклянный. Недугом короля вовсю пользовались как его противники, так и сторонники; его властная честолюбивая жена-королева, потерявшая голову от любовных страстей, готовая любыми средствами смести со своего пути всякого, кто помешает обрести ей власть; соперничавшие между собой принцы и герцоги, тщеславные и тоже мечтавшие о троне, пока страной правит несчастный безумец; а тут еще подрастает молодой, робкий и нерешительный наследник престола… Все шло к тому, чтобы погрузить прекрасную страну в пучину хаоса и бед. Франция снова легко могла стать добычей для англичан.

Самым могущественным человеком в стране считался, несомненно, герцог Бургундский. Уверена, очень многие хотели бы видеть его на троне. Он знал об этом и уже примеривал корону к своей голове.

Все это я постепенно начинала понимать, но чего не могла ни знать, ни даже предполагать — так это поведения матери. Убедившись, на чьей стороне сила, она задумала связать политическую судьбу с герцогом Бургундским, действуя против мужа и против сына-наследника.

Однако вначале, ко всеобщему удовлетворению, был заключен Шартрский мир между враждующими герцогскими домами. Но в этот момент возник крупный феодал с юга граф д'Арманьяк, человек безмерно честолюбивый. И выдвинулся он благодаря смерти моей дорогой сестры Изабеллы.

Граф Бернард д'Арманьяк легко рассчитал, что путь его к власти лежит через брак его дочери с Шарлем, герцогом Орлеанским, оставшимся вдовцом.

Мне трудно представить, как отнесся к этой идее сам Шарль. По словам Изабеллы, а я не могла ей не верить, он по-настоящему любил ее. Его скорую женитьбу я не одобряла, считала, что он предал память супруги. Но брак состоялся. Тщеславные и расчетливые дяди Шарля сумели убедить племянника в необходимости подобного шага, ибо граф д'Арманьяк стал для них необходимым союзником.

Породнившись благодаря браку дочери с отпрыском королевского рода, д'Арманьяк сразу привлек на свою сторону властителей провинций Берри и Бретани, объявил себя главой антибургундского союза и возымел такую силу и влияние, что с этих пор партию орлеанцев стали называть партией арманьяков, а междуусобицу — войной бургундцев и арманьяков.

Его действия означали начало настоящей гражданской войны во Франции.

Однако жизнь в Пуасси текла так же размеренно и спокойно, как раньше. Главным событием стал для меня отъезд сестры Мишель, обрученной с сыном герцога Бургундского, ее увезли во владения будущего супруга. Со мной осталась теперь только Мари, но она так поглощена была монастырской жизнью, своим предназначением, что я почти не видела ее.

Однообразной чередой тянулись дни. Уроки… уроки… чтение… прогулки… молитвы… снова молитвы… Мои подруги — такие ученицы, как я, девочки благородного происхождения — понимали, что им незачем думать о своем будущем: за них все будет решено другими людьми. Им остается только смириться и принять свою судьбу.

Я часто думала об отце. Ничего не зная о нем, понимала, что никаких изменений к лучшему быть не может: как и прежде, припадки безумия сменит недолгое возвращение рассудка… Думала о матери. Что она делает? Какими интригами занята… и с кем?

Дни проходили за днями, незаметно переходя в месяцы, годы.

Я уже так долго находилась за монастырскими стенами, что полностью приняла здешнюю жизнь, почти растворилась в ней. Но все же понимала: перемены неизбежны. И спокойно ждала их. Однако когда они грянули, то застали меня врасплох.

Мне исполнилось двенадцать лет, и, полагаю, я стала образованной девушкой, хотя о многом, что следовало бы в этом возрасте знать, я не имела ни малейшего понятия. Ранние годы, проведенные в «Отеле де Сен-Поль», познакомили меня с лишениями, но тогда я была так мала, что неприятные стороны жизни не отложились в душе. Отрезок лет там, где я дрожала от стужи, голодала, где безумный, заброшенный всеми отец вызывал страх и жалость, — все это казалось сейчас далеким, смутным сном. А дни нынешней жизни, спокойной, размеренной, благостной, сливались в одну серую бесконечную линию.

И этот покой внезапно оборвался — так же, как начался несколько лет назад.

В один из ничем не примечательных дней меня снова позвали к матери-настоятельнице. Я беспечно отправилась к ней, полагая, что в худшем случае получу какие-нибудь не слишком грозные замечания или наставления.

В ее келье сидел румянолицый мужчина, в котором я сразу распознала чужеземца еще до того, как тот заговорил. Но больше всего меня удивило присутствие постороннего в этой святая святых.

Когда же услышала от настоятельницы, что этот человек явился, дабы написать мой портрет, то окончательно смутилась.

— Он фламандец, — пояснила она, — и великий художник.

Великий художник произнес на ужасном французском:

— Я прибыл от ее величества королевы. Она попросила меня написать портрет вашего высочества. О, вы так очаровательны! Это хорошо… Хорошо для портрета, хочу сказать. Всегда приятно, когда тот, кто позирует, красив собой. Ваш портрет должен быть моей удачей, миледи.

— Приступить к делу надо как можно скорее, мое дитя, — сказала настоятельница. — Таков приказ королевы. — Она повернулась к художнику. — Где бы вы хотели писать ее портрет? Может быть, здесь?

Он придирчиво оглядел келью.

— Хорошо, — наконец согласился он.

Я уже немного пришла в себя.

— Кому понадобился мой портрет? — спросила я.

— Но это ваша мать… — ответил он несколько удивленно. — Королева…

— Понимаю… Но… для кого?

Он закатил глаза к потолку.

Мать-настоятельница поспешила вмешаться:

— Я велю подготовить для вас эту келью. Сколько вам потребуется времени для картины?

Он пожал плечами и снова закатил глаза к потолку.

— Приступлю к работе и тогда скажу вам. Принцесса, мне говорили, вы очень похожи на свою сестру.

— Вы имеете в виду покойную герцогиню Орлеанскую? — спросила мать-настоятельница.

— Да. Принцесса похожа и на мать-королеву тоже.

— У них есть сходство, — сухо заметила она.

Он кивнул, чему-то улыбаясь.

Работа художника продвигалась успешно, а меня не оставляла тревога. Кому и для кого потребовался мой портрет? Совершенно очевидно, не для матери — она не собирается вешать его в своей спальне. Так почему же она, столько лет не вспоминавшая о моем существовании вообще, захотела вдруг получить его? На это есть лишь один ответ: он для заказчика. Но кто он, этот таинственный незнакомец, для которого пишут принцессу крови, дочь короля Франции? Кто он?..

Мне вспомнился рассказ Изабеллы. Ее портрет послали в Англию королю Ричарду, тот сразу влюбился в изображение, а потом и в ту, которая позировала для картины.

Теперь, видимо, моя очередь. Но для кого?

Мы немного беседовали с художником во время его сеансов — по часу каждый день, утром и после полудня.

— Нет никакого смысла позировать подолгу, — говорил он. — Модель устает, а ведь мы не хотим воссоздать усталость, не так ли?

— Вам никогда не приходилось рисовать людей с усталыми или утомленными лицами? — спросила я.

Он с упреком взглянул на меня.

— Нет… Конечно, нет. Я пишу только прекрасные лица. Женщин в расцвете красоты… Это нравится всем.

— Но ведь у каждого человека есть какие-то недостатки, изъяны… — сказала я. — Разве не так?

— Моя задача отыскивать черты совершенные, — отвечал он. — Понимаете? Например, у вас потрясающие глаза. И я выделяю их, заставляю людей смотреть и чувствовать, как они прекрасны. Или ваш нос… скажем, не очень красивый… Но в определенном ракурсе он красив. И я выбираю этот угол… Вы меня понимаете?

Я не могла сдержать смеха. Действительно, глаза у меня, пожалуй, самое красивое, что есть в лице, а что касается носа, то я унаследовала его от Валуа, а у них… Но все же он у меня не так уж выделяется… надеюсь…

Художник привез с собой портрет Изабеллы. Он ставил его во время сеанса так, чтобы постоянно видеть. Я спросила, зачем он это делает.

Он ответил с таинственной улыбкой:

— Посмотрим, как вы похожи.

— Но вы же рисуете меня, а не ее.

По свойственной ему манере он поднял плечи и устремил взор к потолку.

Я продолжала настойчиво расспрашивать:

— Вы же не можете не знать, зачем матери понадобился мой портрет?

Он опять слегка улыбнулся.

— О… Но вы же ее дорогая маленькая дочь.

— Она так и сказала вам? «Поезжайте и нарисуйте портрет моей дорогой маленькой дочери?» — В моем голосе прозвучала горечь.

Он утвердительно наклонил голову.

— Королева хочет его кому-то преподнести, — сказал он. — Так я думаю.

— Кому?! — почти закричала я.

— Принцесса, — ответил он мягко, — я всего-навсего живописец. Короли и королевы не делятся со мной своими секретами.

— Значит, это секрет?

— Что я могу знать? — сказал он устало.

Но он знал, я не сомневалась в этом. Только моя мать наверняка запретила ему говорить что-либо.

Наконец портрет был закончен. Когда я увидела его, то совершенно искренне подумала, что художник польстил мне. Об этом я сказала ему. Он ответил серьезно, без всегдашней легкой улыбки:

— Нет, принцесса, вы не правы. Я написал то, что увидел.

— Но ведь это, скорее, моя сестра Изабелла, нежели я!

Как ни странно, это утверждение ему пришлось по душе.

Вскоре он отбыл из монастыря, увозя картину с собой.

А через несколько дней после его отъезда в монастырь прибыли посланцы королевского двора.

По распоряжению королевы я покинула монастырь и вернулась в Париж.

Глава 4

СОГЛАШЕНИЕ О БРАКЕ

Полная неприятных предчувствий, я направилась в покои матери, у дверей меня встретила одна из придворных дам.

— Мадам королева, — провозгласила она, — принцесса прибыла.

Я вошла.

Мне так давно не приходилось видеть свою мать, что ее внешность стерлась в моей памяти. И я вряд ли узнала бы ее, встретив в другом месте.

Мать возлежала на кушетке в платье бледно-лилового цвета. Жемчуг и бриллианты сверкали на руках, на шее, в мочках ушей. От нее исходило сияние драгоценностей. Мне показалось, она пополнела, а кроме того, будучи теперь не такой уж маленькой, я заподозрила, что цветом своего лица она обязана не столько природе, сколько искусству. Рядом с ней на софе расположились две маленькие белые собачонки.

Волосы ее как будто стали чуть темнее, но локоны вились так же элегантно, и вообще она оставалась удивительно красивой и притягательной.

Она взглянула на меня, глаза ее вспыхнули радостью, полные яркие губы тронула ласковая улыбка.

— Мое милое, дорогое дитя! Подойти ко мне! — воскликнула она и протянула обе руки.

Я подошла и поцеловала одну из них. Она притянула меня к себе.

— Дай мне как следует разглядеть тебя! Вот так… — Она чмокнула меня в щеку. В ее глазах проглядывало трезвое любопытство. — О да, — продолжала она, — ты хороша собой. Как ты напоминаешь мою незабвенную Изабеллу! — Она приложила к сухим глазам кружевной платочек… — Мое дорогое, дорогое дитя! Ее смерть разбила мне сердце… Такая молодая… Бедный Шарль… Впрочем, он быстро утешился. Но что он мог сделать? Так нужно… Граф д'Арманьяк — надежный и верный союзник… Ах, о чем это я?.. Не отворачивайся, я хочу все время глядеть на тебя! Возьми стул и садись рядом…Перестань лаять, Бижу! Он так ревнив, ты не можешь себе представить. Не выносит, когда я смотрю на кого-то другого. Гадкая собачка!

Я сидела возле нее и не сводила глаз с ее белоснежной кожи, блестящих глаз, розовеющих щек, и была не в силах сдержать восхищения.

Я не знала, о чем говорить с ней, что рассказывать, но вскоре с облегчением поняла, что ничего этого от меня не требовалось. Мне отводилась роль бессловесной слушательницы.

— …Дорогое дитя, — щебетала она, — ты не представляешь, как печальна для меня постоянная разлука с милыми моими детьми. Тебе ведь пока еще незнакомы чувства родительницы… — Выражение ее лица непрерывно менялось. Сейчас передо мной возлежала безутешная мать, погруженная в печальные мысли. Но вот лицо озарилось улыбкой. — Однако что поделаешь, верно? Такова наша жизнь. — Опять выражение печали затуманило взор. — У меня столько хлопот. Твой бедный, бедный отец…

— И еще смерть герцога Орлеанского, — вырвалось у меня.

Она бросила на меня острый внимательный взгляд. В глубине ее глаз вспыхнул огонек гнева. Но он быстро погас. Она, видимо, подумала: ребенок еще совершенно невинен и простодушен. Что может он знать и понимать, проведя столько времени в монастыре?

— Во Франции произошло немало трагического за последнее время, — сказала она бесстрастно. — Это не могло не коснуться королевы. — Она говорила о себе в третьем лице. — Беды страны — ее беды. На нас обрушилось много испытаний, но свое личное я ставлю всегда на второе место, главное для меня — судьба Франции… Однако зачем мы говорим о столь горестном? У меня есть прекрасные новости. Вы всегда оставались моей заботой. Мысли мои целиком с вами, дорогие дети, хотя нам, увы, приходилось редко видеться в последнее время… Но вы росли и взрослели и вот выросли… Я говорю о тебе, моя дорогая Катрин, мое дитя. Я не забыла о твоем будущем, все время думала о нем и могу обрадовать… Я нашла для тебя великолепную партию!

— Замужество? — пробормотала я со страхом.

— Конечно, замужество. Что же еще? — В ее голосе прозвучало раздражение. Ей хотелось видеть меня простодушной и благодарной, но никак не упрямой и недогадливой. — Ты будешь прыгать от радости и благодарить свою мать, когда все узнаешь!

— Пожалуйста, мадам, — с дрожью в голосе попросила я, — можно мне поскорее узнать, кто он?

Она слегка наклонилась в мою сторону.

— Тебе никогда не догадаться! Ты даже и мечтать не могла!.. У английского короля есть сын… старший сын, наследник престола. Принц Уэльский. Кто же, как не он, может быть достоин моей дорогой дочери, моей Катрин, моей красавицы Екатерины.

— Его зовут Генрих, — еле слышно произнесла я. — Генрих Монмут.

— Конечно. Молодой человек, полный жизни, очаровательный, добрый, с хорошим характером и острым умом. Чего еще может желать юная девушка?

Мать с трудом остановилась: она готова была и дальше перечислять его достоинства.

— Изабелла о нем другого мнения, — вырвалось у меня.

Королева нахмурилась.

— Откуда тебе известно?

— Она говорила. Изабелла знала его… о нем. Видела его. И не хотела, чтобы он стал ее мужем.

Лицо матери потемнело от гнева.

— Ты чересчур много болтаешь, моя дорогая. Твоя сестра Изабелла, милая, незабвенная дочь, была тогда слишком молода и не очень разумна. Она не больше, чем ты сейчас, понимала, что для нее хорошо, а что нет… Но, к счастью, рядом с тобой мать, которая знает, что тебе надо, и может позаботиться о тебе.

Выражение ее лица опять изменилось, теперь оно излучало благожелательное достоинство, такую уверенность в своей непогрешимости и правоте, что меня так и подмывало спросить: но где же все эти годы пребывала наша мать, так любящая всех своих детей? Где?!

Конечно, я не решилась даже рот раскрыть.

Мать между тем продолжала:

— Изабелла еще ребенком так влюбилась в Ричарда, который вполне этого заслуживал, что не видела больше ничего вокруг. Ей жилось очень хорошо в Англии… Так же будет и тебе, дорогая. Кто из принцесс не мечтает стать английской королевой? Нынешний король там, я слышала, очень болен, бедняжка. Говорят, долго не протянет. И тогда твой супруг Генрих станет королем Англии. Разве это не превосходная перспектива для тебя? Ты будешь рядом с ним на троне… Королева… И разве ты не возблагодаришь потом свою мать, которая превратит эту волшебную мечту в явь?

— Изабелла могла бы остаться королевой Англии, — сказала я с грустью, если бы согласилась тогда…

— Довольно этих воспоминаний! Да успокоит Господь ее душу. Но он забрал ее у нас, и мы должны с этим примириться. Мы любили ее, однако временами она бывала неразумной, как все дети. Особенно когда они не прислушиваются к советам старших, к тем, для кого их судьба — тоже главная забота в жизни… Да, Изабелла поступила неумно, несообразно. Однако вскоре мы сможем сказать, что проигрыш старшей сестры обернется выигрышем для младшей…

Она замолкла. Лицо ее снова выражало сплошную доброжелательность.

— Ты очень похожа на сестру, что сразу бросается в глаза, когда смотришь на твой портрет. Думаю, английскому принцу это весьма понравится.

— Он намеренно так нарисовал, — сказала я. — Художник… Чтобы подчеркнуть сходство.

Мать лукаво улыбнулась.

— Чтобы всколыхнуть в принце воспоминания о той девочке Изабелле…

В ее словах мне слышалось что-то бездушное, жестокое, расчетливое.

— Но я… я не хочу так… — сказала я.

Мать предостерегающе подняла руку. В ее глазах я легко прочитала угрозу. Она не хотела слушать и знать о моих желаниях и чувствах. Тем более если те не совпадали с ее замыслами и намерениями. Мне полагалось молчать и ничему не противиться.

— Вскоре сюда прибудет посольство английского короля, — уже сухо и деловито сказала она. — Герцог Йоркский уже высадился на континенте. В Париже будут обсуждаться очень важные государственные дела. Несомненно, он и его спутники пожелают увидеть тебя… — Ее холодный взгляд потеплел. — Свое мнение они выскажут королю и принцу Генриху. Нам следует позаботиться о тебе. Ты должна произвести самое благоприятное впечатление. Не так ли?

Я молчала.

— Тебе нужно стать более оживленной. Не очень-то хорошо, если англичане скажут, что французская принцесса скучна и неинтересна. Из твоей сестры Изабеллы жизнь била ключом. Постарайся и в этом походить на нее… Если они будут обращаться к тебе по-английски, ты должна уметь ответить на том же языке, показать, что владеешь им. Тебя ведь не зря обучали в монастыре? Завтра я пришлю к тебе портниху, и еще много чего нужно будет сделать. Ты должна очаровать посольство английского короля.

Я понимала, выхода нет, оставалось только покориться и ожидать своей участи.

О, как я хотела бы снова вернуться к мирной жизни в Пуасси!

Начались приготовления. Теперь я часто видела мать. Проведя большую часть жизни в обожании и ублажении самой себя, она при желании и необходимости могла поделиться и с другими приобретенным опытом. Она приняла деятельное участие в моем гардеробе: сама выбирала цвета и оттенки материи для платьев, фасоны рукавов и юбок; одобряла или порицала портних и кружевниц — словом, непрерывно наблюдала за их работой, успехами и промахами. Со стороны могло показаться: обсуждаются не цвета и фасоны одежды, а вопросы войны и мира, благополучия государства и его граждан.

Впервые для меня достали из сокровищницы драгоценные украшения и разрешили примерять их. Я непрерывно упражнялась в своем английском; меня срочно учили танцам, чему в монастыре, к огорчению матери, совершенно не уделяли внимания. Меня так загрузили всякими делами, что почти не оставалось времени на размышления о происходящем.

И рядом со мной незримо присутствовала моя дорогая сестра. Свои действия я как бы согласовывала с ней: «Изабелла поступила бы так», «Изабелла сказала бы так», «Изабелле бы это не понравилось». Я начала ощущать, что она как бы воплотилась в меня. О, как мне хотелось, чтобы она и в самом деле оказалась со мной! Как не хватало мне ее помощи… советов… ласки!

Ужасный Генрих Монмут однажды пытался ее добиться, но ему не удалось. Изабелла нашла в себе силы избавиться от него… Таких сил у меня, увы, нет. Я отдана ему без моего согласия. Его отец, который, как и он, никогда меня не видел, просит от имени сына моей руки. А ведь вполне вероятно, что сам Генрих Монмут не больше, чем я, желает этого брака… О Боже, что будет?

Будь жива Изабелла, она бы научила меня, как следует поступить! Помогла бы избежать того, что, возможно, навсегда искалечит мою судьбу… А я ведь еще не начинала жить по-настоящему…

Но Изабеллы нет. Я одна во власти неукротимой деспотичной матери…

Наконец прибыло посольство английского короля. Я беседовала с ними на их родном языке, они остались довольны, похлопали мне за хорошие знания, я часто запиналась. Но вообще я хорошо выглядела, достойно держалась. Все в один голос твердили, что я очень напоминаю свою сестру.

Мать также не выражала неудовольствия.

— Ты хорошо себя вела, — заметила она сдержанно и погладила по голове. — Просто вылитая Изабелла.

После этих слов она грациозно прикоснулась платочком к уголкам глаз, в которых не блеснуло ни слезинки.

Английское посольство еще какое-то время оставалось в Париже, продолжая вести переговоры. До меня доходили слухи, что их король затребовал слишком много от французской стороны, но окончательно ему не отказывали. Я не знала, чего именно им надо, и не интересовалась этим. Меня волновало одно: как решится судьба?

И тут произошло событие, отодвинувшее мою помолвку.

Мать внезапно прислала за мной. Явившись к ней, я сразу увидела, что она чем-то встревожена.

— Из Англии получено сообщение, — услышала я ее слова, — которое, видимо, несколько отодвинет наши планы. Надеюсь, ненадолго… Умер английский король. На трон вступил его сын Генрих. Генрих V.

Она позволила себе лукаво улыбнуться.

— Ну, что скажешь, дочь моя?

— Я… я не знаю.

— Разумеется, не знаешь… Но как бы это ни повлияло на характер его требований, боюсь теперь они станут более жесткими, чем прежде. Однако не волнуйся, дитя мое. Мы с твоим отцом сумеем с ним поладить. Мы готовы пойти на многое — ведь твой будущий супруг теперь король. За это стоит заплатить подороже.

Меня передернуло, но мать приняла этот жест за выражение крайнего нетерпения.

— Понимаю, как ты себя чувствуешь в ожидании момента, когда станешь королевой Англии, — продолжала она. — Ты, моя маленькая принцесса, будешь королевой Екатериной! Так же, как была королевой другая моя дочь, незабвенная Изабелла. Но твоя судьба непременно сложится благополучно. Ты будешь счастливей, я верю в это… А пока… Наверняка новоиспеченному королю предстоит много дел в первое время. Коронация и все такое… Так что придется потерпеть несколько недель… может быть, месяцев… Но зато потом… Триумф! Великолепный брак!

Глаза матери сверкали, она раскраснелась и стала еще красивей — этого никто не смог бы отрицать.

Я ушла в свою комнату с чувством некоторого облегчения: какое-то время еще я буду предоставлена себе. Несколько недель… Или несколько месяцев… А там кто ведает?..

И все-таки меня волновало, какое же впечатление обо мне увезли английские посланники и что расскажут Генриху Монмуту, ныне королю Генриху V.

Вероятно, мое сходство с сестрой говорит в мою пользу — так я решила. Однако более всего мне хотелось, чтобы Генрих подольше занимался своими королевскими делами и поменьше думал о женитьбе. Впрочем, я понимала, что надеяться на это неразумно. Он на четырнадцать лет старше меня, и теперь, когда стал королем, не мог надолго откладывать свой брак, следовало думать о наследниках. По слухам, которые до меня доходили, и по рассказам Изабеллы я знала, что в жизни у него перебывало немало женщин, но ведь супруга — совсем другое дело.

Я перебирала в голове все, что мне случалось слышать об этом человеке. И постепенно он завладел моими мыслями.

У нас во Франции его считали диким, необузданным, полагая, что править страной он будет из рук вон плохо. Моих соотечественников, однако, это как раз устраивало. Особенно сейчас, когда страна находилась в таком плачевном состоянии. Государственные налоги в это время стали главной тяготой для народа, а вызваны они были главным образом все той же войной. Между Бургундским и Орлеанским домами продолжались настоящие сражения. Мой отец-король все чаще и на более длительные периоды впадал в безумие. Брат и наследник престола Луи был слишком молод, однако всячески старался утвердить себя, чем вызывал недовольство матери, не позволявшей ему вторгаться в государственные дела и планы, а он, в свою очередь, пытался противостоять ей. Насколько я понимала, она время от времени подыгрывала обеим сторонам — то бургундцам, то арманьякам, но это не спасло страну от разрухи и постепенного обнищания. Новый король Англии еще ничем особым не проявил себя, но уже дал понять, что внимательно следит за всем происходящим на континенте. И люди, разбиравшиеся в политике, знали: он попытается вторгнуться во Францию.

Еще у нас говорили, что английский король чуть не на следующий день после восшествия на престол резко изменил свои привычки и поведение. Никаких гулянок и попоек с простыми людьми, а также посещений низкопробных таверн. При каждом удобном случае Генрих V заявлял о своем желании править разумно, мудро и превратить Англию в истинно великую страну.

В таком благолепии ему долго не протянуть, считали у нас многие. Натура свое возьмет. Где это видано, чтобы зрелый человек за одну ночь переменился? Он же не змея, чтобы сбросить старую кожу…

Еще говорили, что он с нетерпением ожидал смерти отца. Даже якобы примерял корону к своей голове на глазах своего отца и щеголял в ней перед ним…

Похоже, человек, которого предназначили мне в супруги, обладал множеством лиц и самыми противоречивыми чертами характера: он и повеса, и монарх с благими намерениями; и прожигатель жизни, и тот, кто относится к ней и к своему жизненному долгу совершенно серьезно.

Я находилась в растерянности: кому же верить — и лихорадочно пыталась собрать все услышанное о нем воедино, чтобы составить хоть какое-то представление о будущем супруге, и молила Бога, чтобы избавил меня от познания на себе противоречивости его натуры.

В эти дни я чаще виделась с матерью; и чем больше, казалось, узнавала ее, тем меньше понимала. Но одно усвоила хорошо: не следовало противиться ее воле даже выражением глаз. Поэтому старалась чаще опускать голову, разговаривая с ней.

Больше всего мне хотелось вернуться обратно в Пуасси! Жизнь при королевском дворе сделалась для меня нестерпимой. Однако я осознавала всю тщетность своих надежд. Даже если бы переговоры о бракосочетании с английским королем сорвались, меня никуда бы отсюда уже не отправили: я стала нужна матери в ее дипломатической игре, и она хотела всегда иметь меня под рукой.

Я боялась ее. Высокая и довольно стройная, с чувственным лицом и телом, с острым взглядом — она напоминала мне крупную змею. Яд сочился из ее глаз, когда она впивалась ими в человека, которого или числила в своих врагах, или он осмелился в чем-то не согласиться с ней. Порой и меня леденил ее прилипчивый взгляд, у меня тогда холодели руки и страх охватывал душу.

Мать постоянно пребывала в лихорадочном состоянии интриг, она возглавила какой-то заговор, меняя при этом приверженцев и противников, притворяясь другом то одного, то другого союза, хотя, в сущности, ей глубоко были безразличны как те, так и эти. Несмотря на всю свою любовь к дворцовым заговорам, больше любила она ленивую праздность. И чувственные наслаждения. Сладострастие, это неутолимое вожделение составляло суть ее характера, оно проявлялось в движениях, во взгляде, в позах, какие она принимала.

Думая о ней здесь, в аббатстве Бермондсей, где меня приговорили жить до смерти, я вижу, как лежит изящно она, изогнувшись на софе, рядом любимые собачки, которых она журит, ласкает, закармливает сладостями, не забывая при этом и себя. Эти собаки ей дороже нас, ее детей. Может, потому, что беспрекословно подчиняются любой ее команде и не задают никаких вопросов, а может, ее холодное сердце греет их молчаливое обожание. Людьми же она любит манипулировать подобно фокуснику, требуя от них полного послушания. Малейшее неповиновение вызывает у нее дикую ярость.

Через ее спальню прошло немало любовников. Больше других мне запомнился Луи де Босредон. Очень неприятный человек, отличавшийся крайней заносчивостью. Он, видимо, считал, что если королева делит с ним постель, то он уже некоронованный король. Впрочем, в привлекательности ему не откажешь. Простого дворянина из Оверни, Луи де Босредона, мать сделала мажордомом. Как высший придворный, он мог находиться во дворце, ближе к ней.

Луи де Босредон еще не знал, как кратковременны увлечения королевы и что она никогда не сожалеет о покинутых или исчезнувших любовниках. Даже о таком, каким был герцог Орлеанский. Смерть его она пережила легко и вскоре утешилась с другим…

Я уже упоминала, что она старалась не спускать глаз с моего брата Луи. Сын вызывал у нее беспокойство. В нем появилась решительность, и многие считали, что очень скоро он станет королем Франции. Наш отец все реже мог заниматься управлением страной, и поговаривали, он вот-вот подпишет отречение в пользу старшего сына. Придворные начали оказывать Луи гораздо больше внимания, чем раньше, заискивали перед ним, у него появилось множество приверженцев и просто подхалимов. От всего этого он рос в собственных глазах, становился строптивым по отношению к матери. Она теряла над ним влияние, а вместе с тем и власть над страной в будущем. Луи, что кость в горле, мешал ей.

Никто не знал наверняка, какую из враждующих сторон — бургундцев или арманьяков (Орлеанский дом) поддерживает королевская семья. Сама королева явного предпочтения не отдавала никому — склонялась то в одну, то в другую сторону. Но наследник престола завел теснейшую дружбу с молодым герцогом Орлеанским и стал, таким образом, лучшим другом арманьяков.

Жители Парижа, большей частью следовавшие в своих симпатиях и антипатиях за королевским двором, увидев, что наследник открыто принял сторону Орлеанского дома, также открыто переметнулись от бургундцев к арманьякам. Стало как бы дыханием времени — оставлять бургундцев, еще недавно так милых сердцу, и примыкать к их противникам… Удивительно, как все же непостоянен народ, как без видимой причины он легко меняет симпатии, легко предает того, кому вчера еще поклонялся! Неисповедимы его пути… На улицах вспыхивали схватки с немногочисленными приверженцами бургундцев, и нередко эти бои приводили к смертельному исходу.

Сердце мое полнилось скорбью за несчастную страну, за людей, которые не хотят видеть, как их вражда приносит все новые беды…

Все понимали, что вряд ли герцог Бургундский смирится с потерей власти, ведь совсем недавно парижане встречали его восторженно, как короля.

Внезапно стала известна суть его тайных переговоров с королем Англии. Возмущению моей матери не было предела.

— Вероломный негодяй! — кричала она в моем присутствии. — Вообразил, что он не кто иной, как французский король. Как он посмел? Он лишится у меня головы за это! Жан Бесстрашный! Я заставлю его почувствовать страх.

Я не могла понять, почему она так разошлась при мне, ведь я даже толком не знала, о чем идет речь. Видимо, бессильная ярость матери так велика, что застлала ей разум. Ей, наверное, безразлично, перед кем излить свой гнев. Однако последующие слова все объяснили мне.

— Знаешь, что он сделал? Отправил доверенного человека в Лондон с предложением женить короля Англии на своей дочери! Какой подлец!

В моей душе вспыхнула надежда. Я не решилась смотреть на мать, боясь, что она по моему лицу догадается, как меня обрадовала эта новость.

Неужели король согласится? О, если бы так случилось! Мне стало жаль девушку, которой выпала бы доля стать его женой, но зато какое счастье для меня!

— Предложил королю Генриху V свою дочь! — продолжала мать. — Ты слышишь меня?.. Какой выскочка!.. Никогда этому не бывать!

Мне хотелось ей возразить, напомнить, что герцог Бургундский никакой не выскочка. Он более высокого рода, чем она сама. Но я, не поднимая глаз, молчала.

— Какая наглость! — Мать все еще не могла успокоиться. — И знаешь, как зовут его дочку? Екатерина, как и тебя! — Голос ее звенел от ярости, словно в этом совпадении имен заключалось главное зло и оскорбление для нее. — Он вздумал обойти меня… обойти твоего отца и обручить свое жалкое отродье с королем Англии!

— Но что ответил король? — спросила я дрожащим голосом.

— А ты как думаешь? Он ведь уже сделал тебе предложение. Неужели он обратит свое внимание на дочь какого-то бургундского герцога?

— Она тоже королевского происхождения, — робко заметила я.

— Но не дочь короля. А Генрих — король, и ему нужна жена из королевского рода. Не бойся, он все равно женится на тебе. Только попросит за это большую цену… А герцог Бургундский просто рехнулся!..

Я-то знала: он в здравом уме, но несколько удивилась, почему ему вдруг изменила былая сметливость. Впрочем, я ему только благодарна.

Увы, вскоре мои упования на чудо рухнули. Моего отца, лишь недавно перенесшего очередной припадок, удалось все-таки вытащить на короткий совет, где ему дали на подпись бумагу, запрещавшую герцогу Бургундскому под угрозой обвинения в государственной измене и предательстве вступать в какие-либо отношения с королем Англии. В крайнем унынии, которое всегда следовало за приступом безумия, король подписывал все, что бы ему ни предлагали. Мать осталась довольна и почти успокоилась. Теперь уже с насмешкой говорила она о безумии герцога, решившегося предложить свою дочь в английские королевы.

Я поняла, что радовалась преждевременно.

Между тем все новые сведения, неутешительные для Франции, доходили до нас о короле Англии. Говорили о его популярности в народе, до которой было далеко его немощному, отягощенному болезнями отцу. Генрих V восхищает и поражает всех своей энергией и смелостью решений; он привел в движение всю нацию, дал новый толчок к развитию страны. На всех верфях кипит работа. С каждым днем государство становится сильней и уже готово к новым сражениям, если те разразятся. Впрочем, в последнем никто почти не сомневался: молодой король не считал законченной длительную войну с Францией и мечтал отличиться на поле боя.

Говорили, он стремится походить на своего прадеда Эдуарда III, считавшего Францию частью английской короны и в свое время начавшего завоевание Франции. Однако, получив титул французского короля, он не довел войну до конца, хотя англичане одержали славные победы при Слейсе, Креси, Пуатье…

Вскоре случилось то, чего так жаждала моя мать: король Генрих V направил посланников во Францию с поручением начать незамедлительные переговоры о браке.

— Конечно, ему сразу покажут твой портрет, — говорила мне мать. — Мы не напрасно нанимали художника. Картина напомнит Генриху об Изабелле, руки которой он когда-то напрасно домогался. Ты заменишь ему твою сестру.

Однако когда стали известны условия, выставленные английским королем, восторги матери поумерились.

— Нет, это уже слишком! — восклицала она. — Требовать так много! Он чересчур самоуверен, этот Генрих!.. Впрочем, молод и энергичен, — добавила она уже с улыбкой.

Моя мать оставалась неравнодушной к мужской молодости и темпераменту.

Меня же только радовали непомерные требования английского короля — они снова вселяли надежду на избавление от этого брака. Или, во всяком случае, на значительную отсрочку.

Какие же требования он выдвигал? Кажется, он хотел владеть Анжу, Нормандией, Мен и еще моим приданым в размере двух миллионов золотых крон.

— Немыслимо! — говорила мать. — Даже если мы согласимся уступить земли, то где нам взять такие деньги?..

Переговоры снова зашли в тупик, а в это время герцог Бургундский, нисколько не испугавшись грозной бумаги короля, по-прежнему пытался выдать свою дочь за Генриха V Английского, объявив своим непослушанием войну Карлу VI.

Мой старший брат Луи, поглощенный этими государственными делами, говорил только об английском короле, возмущаясь его наглостью, его непомерным аппетитом… Да как тот смеет вообще предъявлять подобные претензии?! Англичане никаких прав не имеют на земли во Франции. Когда-то, правда, они получили кое-что в результате женитьбы их короля Генриха II на Альеноре Аквитанской, но их сын, король Иоанн Безземельный, умудрился потерять все, приобретенное родителем. С тех пор прошло более двухсот лет. Земли вернулись во французское владение, и теперь уж — навсегда! Иначе не должно быть и не будет!..

Время от времени мне удавалось видеть Луи, говорить с ним. Как он изменился! Ничего не осталось от того мальчика, которого я знала по «Отелю де Сен-Поль». Того робкого, стыдливого, нежного брата словно подменили. Все его помысли были направлены на одно — стать королем. Он считал, что отец должен немедленно отречься от престола и передать корону ему, Луи. Держался он заносчиво, высокомерно. Его суждения стали категоричны.

— Ведь он же слабоумен, — гневался мой брат. — Это ясно всем, даже ему. Он никогда не сумеет править по-настоящему. Так зачем тянуть с отречением? Будь я королем, я бы первым делом подчинил себе герцога Бургундского. А также умерил аппетиты этого английского наглеца. Да, если бы мне только стать королем… Я бы сказал ему, что с него довольно чести просто получить тебя в жены.

— Но ведь он же все-таки король, — возражала я скорее для того, чтобы что-то сказать.

— А ты разве не дочь короля? Короля Франции! Когда ты станешь английской королевой, ты ведь не перестанешь думать о своей родной стране, верно? Будешь действовать всегда на пользу ей… Если только будешь королевой.

— Возможно, я никогда не стану ею, — отвечала я. — Переговоры ведутся уже давно, и все ни с места. Ты же видишь.

— Они сдвинулись бы, будь я король, — горячился Луи. — Все стало бы иначе, будь я король!..

Он не уставал повторять «будь я король», и в глазах у него зажигались безумные огоньки страстного желания.

Наша мать, видя безудержное стремление сына к трону, следила за ним с возрастающей тревогой. Мне же было просто любопытно, как стали бы и в самом деле развиваться события, сделайся он королем. К матери сейчас он испытывал только неприязнь, его тяготила ее властность, и наверняка он постарался бы избавиться навсегда от ее опеки. А что бы стала тогда делать она?

Как-то я спросила его, что он сам слышал и знает об английском короле.

— О, ты с ним поладишь, сестра, — ответил Луи. — Как и любая другая женщина. Он по натуре мальчик.

— Он почти на пятнадцать лет старше меня, — сказала я.

— Это ничего не значит. Кроме того, он любитель низменных развлечений.

— Я слышала, он опытный воин и готовит страну к новым сражениям.

— Да, неплохой солдат. Но плохой правитель. Я не боюсь его.

— Многие о нем совсем другого мнения.

— Те, кто страшится собственной тени! — презрительно фыркнул Луи. — Когда я наконец стану королем, ты увидишь…

— Луи, — сказала я, — ответь мне честно. Нужно ли стране мое замужество?

Брат строго посмотрел на меня.

— Оно для нас весьма важно, — наставительно ответил он. — Франции всегда досаждали англичане. Твой брак может поставить на этом точку. Главное их заблуждение — они считают, что имеют какие-то права на наши земли, и собираются их завоевать. Но я положу конец их притязаниям, как только стану королем… Я…

— Значит, ты считаешь, мне необходимо выйти замуж за Генриха? — перебила я.

Он с важным видом кивнул.

— Большинство людей во Франции, а также в Англии тоже так думают, — сказал он. — В настоящее время это просто необходимо.

— И если он не запросит слишком много, обручение состоится?

— Да, сестра. Для пользы Франции.

С поникшей головой я выслушала мнение брата.

Тревожные вести продолжали приходить к нам через Пролив, из Англии.

Король Генрих потребовал у своего парламента денежных вспоможений — «для защиты Англии и ее безопасности на морях». Что сие означало? Ходили смутные предположения по этому поводу, толки и пересуды.

Генрих не унимался. Его требования к нам все возрастали. Он во всеуслышание заявил, что французская корона по праву принадлежит ему. При этом ссылался на французский закон, запрещавший женщинам вступать на трон. Если не он, то его, Генриха, прабабка Изабелла, жена английского короля Эдуарда II, стала бы королевой Франции. А поскольку англичане этого закона не признают, то за ним сохраняются права прабабки. Это придумал не он, Генрих, об этом уже говорили его предшественники, что стало причиной прошлых раздоров. За это еще его предок Эдуард II, внук французского короля Филиппа Красивого, вступил в длительную войну с Францией. Теперь же настало время восстановить справедливость…

Однако это дело ближайшего будущего, говорил английский король Генрих V, пока же он предъявляет следующие требования: отдать ему в жены принцессу Екатерину, то есть меня, а в придачу восемьсот сорок тысяч золотых крон, пятнадцать городов в Аквитании и округ Лимож. При невыполнении его условий он прибудет во Францию сам, чтобы возложить французскую корону на свою голову…

Брат Луи громко смеялся.

— Наглый щенок! — возмущался он. — С кем он так разговаривает? Понимает ли, что на него обрушится вся мощь моей страны? Бросить нам такой вызов! Неслыханно!..

Много позднее я поняла, что говорить в то время о французской мощи было по меньше мере наивно. Страна уже много лет управлялась безумным королем и его сластолюбивой супругой; шла настоящая война между двумя высокородными семействами — бургундским и арманьякским, — и это ослабило страну настолько, что она в ту пору не могла защитить себя от внешнего, к тому же действительно могущественного, врага, если тот в самом деле захотел бы напасть на нее.

В Париже спешно созвали Королевский совет, на котором архиепископ Бурже составил ответ английскому королю. Отправленное ему послание отличалось сдержанностью, рассудительностью.

Всерьез ли полагает король Англии, что ему удастся лишить французского короля престола? — спрашивалось в послании. Неужели он думает, что переговоры о замужестве дочери король Франции ведет из чувства страха? Тогда он ошибается. Король Карл VI руководствуется исключительно чувством любви, дружбы и желанием мира. Французы не хотят войны, не хотят кровопролития. Однако в случае нападения на них право и честь будут на их стороне. Они призовут на помощь Всемогущего Бога и Пречистую Деву, и с их благословения прогонят английские войска с земли Франции, а сам английский король найдет здесь свою смерть или будет взят в плен.

Подобный ответ мог бы поколебать решимость многих властителей, но не таким был король Генрих V.

Он дал понять, что теперь переговоры окончательно прерываются. И ему не останется ничего другого, как вступить во Францию и действовать силой.

Другими словами, выразил полную готовность начать военные действия.

Мой отец, переживший очередной приступ, в это время чувствовал себя неплохо. Разум его был ясен, и он понимал, что война окончательно погубит Францию, и страшился ее. В своем ответе Генриху он приглашал его в Париж для переговоров, замечая, что тот избрал довольно странный способ ухаживания за своей будущей супругой: желанием устлать дорогу к ней трупами ее соплеменников.

Луи продолжал слать проклятия на голову Генриха и бахвалиться тем, что сокрушит англичан, если только они посмеют ступить на французскую землю. С несколькими своими друзьями он, считая содеянное чрезвычайно забавной и умной шуткой, отправил из Парижа в Лондон бочонок с ручными мячами для игры и с запиской, адресованной Генриху, в которой предлагалось тому играть с мячами, а не с оружием.

Только впоследствии, хорошо узнав Генриха, я смогла себе представить, в какую тот пришел ярость, получив такой подарок.

Вскоре пришел от него ответ:

«Эти мячи будут отправлены обратно с такой силой, что распахнут перед нами ворота Парижа!»

Это было равносильно объявлению войны.

Седьмого августа того же 1415 года английский король Генрих V отплыл к берегам Франции со своим войском.

Спустя месяц после высадки на континент армия Генриха взяла Барфлер. Когда-то отсюда Вильгельм Завоеватель отправился в Англию. Теперь же ходили слухи, что войско Генриха поражено какой-то страшной болезнью и понесло большие потери. Однако англичане продолжали продвигаться в глубь страны, а французы отступали.

Печальные события вынудили моего отца попытаться превозмочь надвигающийся приступ и объявить, что он сам возглавит войско и выступит навстречу королю Англии.

Решению короля пробовал воспрепятствовать его дядя, герцог Берри.

— Вспомните поражения при Пуатье, при Креси, — говорил он моему отцу. — Если мы проиграем и эту битву, то можем лишиться короля или дофина…

Отец колебался. Он, в общем, понимал, что его присутствие во главе армии скорее внесет смятение в ряды воинов, чем воодушевит их. А если у него прямо там начнется очередной приступ? Что тогда? В конце концов было решено, что ни он, ни дофин, ни мои младшие братья Жан и Шарль не присоединятся к войску. Также неразумным посчитали отправить навстречу англичанам герцогов Берри, Бретонского или Бургундского.

Услыхав об этом, даже я поняла, что все они готовятся к поражению еще до начала решительного сражения. Хотя прошло уже более пятидесяти лет со дня победы англичан в битве при Пуатье, ее горестные результаты давали о себе знать и по сию пору в умах и настроениях французов.

Так же останется в памяти далеких потомков и битва при Азенкуре, которая произойдет двадцать пятого октября того же 1415 года, когда мне исполнилось ровно четырнадцать лет…

В покоях королевы царило страшное напряжение. Все со страхом ожидали известий с поля битвы, где помимо солдат находился весь цвет французского дворянства, за исключением, пожалуй, отпрысков наиболее родовитых семей.

Позже я узнала многое об этом сражении: сам Генрих Английский не раз мне рассказывал о нем. При этом лицо его сияло от гордости и от упоения победой, и я отчасти поддавалась его настроению, хотя речь шла об унизительном положении моих соотечественников.

— …Французы были обречены с самого начала… — так говорил мне Генрих. — Несмотря на то, что их наступало великое множество. Когда мы двинулись из Барфлера, в наших рядах поселилась болезнь, это правда… Не секрет, что солдаты всегда лучше сражаются на своей земле, особенно когда необходимо защищать ее. Францию я считал своей по праву, но мои воины… Они, конечно, жаждали победы и военной добычи, но их родной дом Англия, остров Англия… Французы заранее считали себя победителями. Так по крайней мере мне казалось. Их было тысяч пятьдесят, если не больше, все в тяжелой броне, в доспехах. Наша армия насчитывала значительно меньше воинов, причем некоторые едва не дрогнули перед такой железной громадой. Мне пришлось поднимать боевой дух моих славных воинов. Я ездил по их рядам и внушал уверенность в победе, говоря, что один англичанин стоит десяти французов…

При последних словах он рассмеялся резким пронзительным смехом, к которому я к тому времени уже успела привыкнуть. Потом продолжил:

— Да, они оказались чересчур самонадеянны, твои бедные, обманутые своим величием французы. Их доспехи сверкали красиво и впечатляюще, но как же тяжело в них сражаться! Даже просто носить… Всю ночь перед битвой во французском лагере шел пир. Солдаты пили, играли в карты, заключали пари — сколько часов мы, англичане, продержимся, прежде чем обратимся в бегство… Уверенность должна жить в сердцах у воинов — это так, но ее надо подкреплять правотой своего дела и мудростью военачальников. В ней не место бахвальству и тщеславию. Французы вели себя легкомысленно, глупо… Мы же всю ночь готовились к сражению. Мои лазутчики обшарили всю местность. Мы знали каждый кусочек земли, где почва стала болотистой от частых дождей, а где она тверже; проверили пути наступления противника и заранее определили, как будем действовать сами, чтобы принудить вражеских воинов поступать так, как выгодно нам… Я был уверен, французы поведут бой в тесных рядах, где им трудно будет свободно маневрировать, и решил сразу завести их в болотистые места, чтобы еще больше затруднить действия… Это мне удалось. У нас же сохранился широкий обзор, наши тылы стояли на твердой земле, фланги защищал лес. Оттуда наши лучники осыпали французское войско градом стрел… Я старался быть в самой гуще боя, а чтобы все мои воины видели меня и знали, что я с ними, водрузил корону на шлем… В общем, к концу дня французы потеряли не меньше десятка тысяч, а мы… некоторые считали, что всего четырнадцать воинов, но, думаю, несколько больше… человек сто… или двести… Самую малость в сравнении с потерями противника… Я не знал, как называется эта местность, и спросил потом у одного крестьянина. Он ответил: «Азенкур, милорд». На что я сказал: «Значит, это сражение войдет в историю под названием «битвы при Азенкуре»… Победа английского короля Генриха V над французами.

Вот такой оказалась в пересказе его эта битва, и, думаю, он не слишком погрешил против истины, потому что вообще оставался человеком правдивым.

В любом случае ни тогда, ни позднее никто не решился отрицать, что тот день стал одним из самых позорных и горестных в истории Франции.

Подавленность и уныние воцарились по всей Франции. В стране не осталось семьи, которая бы не понесла утраты, где не скорбели бы о погибшем или искалеченном. У герцога Бургундского погибли два брата — герцог Брабантский и граф Невер. Я слышала, как клял он себя последними словами за то, что сам не сражался. Его сын, за которого выдали мою сестру Мишель, тоже рвался в бой, но отец не пустил его, а когда тот все же попытался уехать, вернул с полдороги с помощью стражников и оруженосцев.

Двадцать пятое октября 1415 года стало днем позора для Франции и днем триумфа для Англии.

Отчаяние герцога Бургундского оказалось таким глубоким, что, не зная, как его унять, он решился на довольно странный поступок: послал королю Генриху свою латную рукавицу, означавшую вызов на поединок. Так он хотел отомстить за гибель двух своих братьев.

К тому времени, должна признаться, я уже понимала, что Генрих совсем не такой, каким я представляла его по рассказам моей сестры Изабеллы и по доходившим до меня слухам. Детские впечатления сестры оказались, видимо, ошибочными, так же, как и отзывы многочисленных недоброжелателей. Он уже не был ни завсегдатаем кабаков, ни распутным молодым человеком, а стал настоящим королем — мудрым, расчетливым, умеющим побеждать.

Ум и хладнокровие он проявил, получив вызов от герцога Бургундского. Он посчитал, что дела между государствами не решаются подобным образом. Тем более, он полагал, победой при Азенкуре не ограничится противостояние обеих стран. Кроме того, триумф легко может обернуться поражением — это тоже понимал мой мудрый Генрих. Знал он и о внутренней борьбе между бургундцами и арманьяками, раздирающей Францию на части. Он понимал, что для дальнейшего ослабления моей страны ему нужно лишь принять чью-то сторону, потому что ненависть друг к другу этих феодальных партий сильнее, чем вражда к Англии.

Да, Генрих оказался не только блестящим воином, но и великим дипломатом, не обольщавшимся сиюминутными успехами и победами, а смотревшим далеко вперед.

Его ответ на вызов герцога Бургундского можно назвать как угодно: хитрым, неискренним, даже лицемерным. И уж во всяком случае странным. Как мог победитель при Азенкуре написать такое кроткое, смиренное письмо? Я тогда тоже удивлялась не меньше других, ибо еще совсем не знала Генриха.

Вот что он ответил:

«Я не могу принять рукавицу вызова на поединок от такого могущественного властителя, как герцог Бургундский. Не мне соперничать с ним. Если я и одержал победу над Францией, то в том не моя заслуга, а рука самого Господа. Я глубоко скорблю о смерти братьев герцога, однако в том нет моей непосредственной вины, а также вины моих воинов. Возьмите, прошу Вас, обратно Вашу боевую рукавицу. Я докажу герцогу с помощью свидетельских показаний пленных французов, что в гибели его братьев повинны вовсе не англичане…»

Мне очень хотелось знать, как отнесся к этому посланию сам герцог Бургундский. Уверена, он, во всяком случае, оценил сдержанность и уважительность стиля и содержания. Как бы то ни было, этот ответ стал началом тесных отношений Бургундии с Англией, при том, что вражда герцога к Орлеанскому дому усилилась. Чего и добивался король Генрих…

Вернусь к моему несчастному брату Луи.

Его просто трясло. Поражение французов при Азенкуре мигом лишило его высокомерия, дерзости, куда подевалась вся его самоуверенность! Передо мной метался в растерянности совершенно другой человек — не тот, кто, заливаясь смехом, послал королю Генриху бочонок с ручными мячами. Сейчас он походил на того испуганного мальчишку, которого я помнила по «Отелю де Сен-Поль».

— Что же теперь будет? — кричал он, дрожа от возбуждения и бессильной ярости. — Что будет с нами со всеми?

Мне казалось, он немного обезумел. Я испугалась, что люди, увидев его в таком состоянии, могут подумать, что к нему перешла болезнь нашего бедного отца. Он весь дрожал, на губах выступила кровавая пена, она пузырилась. Зрелище ужасное, и вскоре моего брата уложили в постель.

Луи не вставал несколько дней, я часто навещала его. Выглядел он очень испуганным.

— Скоро я встану, — старался успокоить он себя. — Это просто лихорадка.

— Не надо торопиться, — убеждала я. — Тебе нужен покой.

— Да, врачи тоже так говорят. А все из-за позорного поражения! Мне следовало быть там, на поле битвы, Катрин! Я бы никогда не позволил, чтобы нас победили проклятые варвары!

Я с грустью смотрела на него. Неужели он мог всерьез полагать, что изменил бы ход сражения и превратил разгром в победу? Какой он еще мальчик… Бедный, уязвленный, напуганный мальчик, которого судьба сделала дофином, наследником престола…

Я находилась у его постели, когда в спальню вошла мать.

— О, мой несчастный сын! — вскричала она. — Ты болен? О, теперь я не отойду от тебя, пока ты не поправишься!

— За мной хорошо ухаживают, мне ничего не надо, — пытался протестовать Луи, и я с удивлением увидела — или мне показалось? — в его глазах промелькнул страх.

— В такие минуты, — продолжала она, — тебе нужен материнский уход. У тебя нервное потрясение, бедняжка. Оно у всех у нас. Какая трагедия выпала на долю нашей страны!.. Но я выхожу тебя! Я знаю, как это сделать!

Ни я, ни Луи не представляли себе нашу мать в роли лекаря, тем более няньки и не могли сдержать удивления. Но я снова увидела испуг и ужас в глазах Луи, когда он повернул ко мне голову.

— Катрин, — взмолился он, — не уходи… Останься, прошу тебя.

— Ей нет никакой надобности находиться здесь, — твердо сказала мать. — Она не умеет ухаживать за больными.

«А ты умеешь?» — хотелось мне спросить. Но сказала я другое, и весьма смело:

— Если Луи просит, я останусь с ним.

Он протянул руку, коснулся моей руки.

— Катрин…

Снова он напомнил мне того маленького мальчика из холодного «Отеля».

— Ну-ну, — сказала примирительно мать, — успокойся. Она вскоре опять придет… Бедный мой Луи… А сейчас пускай Катрин уходит. Не нужно, чтобы возле больного толпилось много людей. С тобой побудет твоя любящая мать.

Я не двигалась, глядя на брата. Было до слез жаль его.

— Иди же! — повторила мать с раздражением и слегка подтолкнула меня к двери.

Я не хотела подчиняться ей — лицо Луи умоляло: не уходи, останься, ты нужна… Но слишком велик оказался обретенный еще в раннем детстве страх перед ней; слишком хорошо оба мы знали, как быстро ее ласковые манеры и нежные речи могут смениться взрывом яростного гнева.

Я склонила голову и повиновалась. Мне было невыносимо видеть полные ужаса глаза Луи, но я ушла, унося с собой этот взгляд.

Больше меня не допустили к нему, и я узнала, что брату не становится лучше, хотя мать пригласила к нему своего врача, лучшего, как говорили, во Франции…

Не знаю, верить ли слухам, потому что без них не обходилось ни одно событие, и если верить, то до какой степени, но я отовсюду слышала, что мать уже выражала недовольство поведением Луи, его самостоятельные суждения, претензии на трон вызывали у нее гнев.

А еще говорили, что врач, присланный матерью, дал моему брату лекарство, которое способствовало его смерти.

Некоторые недоумевали — дофин всегда отличался отменным здоровьем и непонятно, как он сразу… Впрочем, весьма возможно. Он ведь был так уверен в победе. Быть может, поражение при Азенкуре оказалось для него неожиданным и роковым… Могло ли оно убить его?..

Вспоминали, что несколько месяцев тому назад у него шла горлом кровь. И что вообще многие дети французских королей умирали от этой болезни.

Но из уст в уста шепотом передавали, что наследника отравили. Он ненавидел мать, боялся ее, и она отвечала ему тем же. И нанесла решительный удар… Этому слуху верили.

Как бы то ни было, дофин Луи умер, на его месте оказался мой брат Жан, никогда и не помышлявший стать королем и брать на себя ответственность за страну. Теперь ему предстояло это. По натуре робкий и застенчивый, он больше всего жаждал спокойствия и не хотел, чтобы к нему предъявляли хоть какие-либо требования.

Наша мать тут же обрушила на него все свое внимание, что ввергло его в состояние постоянного испуга; с другой стороны, на него наседали сторонники арманьяков, и таким образом бедный Жан совсем лишился покоя.

К тому времени он достиг уже восемнадцатилетнего возраста. Я хорошо запомнила последний с ним разговор.

— …Катрин, — сказал он мне, — как бы я хотел жить где угодно, только не во дворце! В холоде и в голоде, но не здесь.

Я пыталась утешить его.

— Многие в твоем положении, наверное, чувствуют то же самое. Но лишь в первое время. Потом свыкаются.

Он печально кивнул.

— Возможно. Но на меня давят. Постоянно… Особенно наша мать… она…

— Помни, ты наследник, — решительно сказала я. — И тебе предстоит стать королем.

— Знаю. Это и страшит меня…

Наш разговор состоялся в апреле 1417 года, через два года после битвы при Азенкуре, и оказался, как я упомянула, последним.

Почему последним? Потому что Жан уже кашлял кровью. Врачи прописали ему постельный режим. Он скончался несколькими днями спустя. Тихо и спокойно… Бедный робкий Жан… Наверное, он остался доволен, что покидает этот тревожный мир, где ему так неуютно и которого он всегда страшился.

Так появился еще один наследник престола — третий по счету — мой брат Шарль, которому в ту пору исполнилось четырнадцать лет.

Он тоже, насколько я знаю, отнюдь не жаждал власти и заплакал, когда узнал, кем он теперь стал и что ему предстоит. Меланхолик по характеру, он предпочитал действию созерцание.

Как-то он сказал мне:

— Я не заслуживаю этого титула, Катрин. Он не мой по праву.

— Но как же, Шарль, — возразила я, — ты ведь следующий в нашем роду.

— Не верю, что я настоящий сын короля, — сказал он.

— Что ты говоришь? Опомнись!

— Перед моим рождением у матери перебывало много любовников. Один из них вполне мог стать моим отцом.

— Не думай так, Шарль. Каждый из нас может сомневаться, а наш ли отец король Карл?

— Наша мать плохая женщина, Катрин.

Я промолчала.

— Как ты думаешь, это она отравила Луи? — спросил Шарль.

— Нет… нет! — вскричала я, хотя скорее была уверена в обратном.

— Что, если она вздумает сделать со мной то же, что с Луи и Жаном? — продолжал он.

— Нет… Она не посмеет!

— Но ведь… Кроме того, если я незаконнорожденный, то не имею никаких прав на престол.

— Шарль, — простонала я, — дорогой, прошу тебя, не думай об этом. С тобой все будет хорошо. Должно быть хорошо… Ты последний сын… Поэтому в безопасности…

Он порывисто обнял меня. Мне было безумно жаль моего младшего брата… последнего брата… который так боялся своей доли наследника и еще больше — доли будущего короля Франции…

Король Генрих не остался во Франции после блестящей победы при Азенкуре. Недальновидный победитель непременно воспользовался бы плодами победы и продолжил развивать успех. Но монарх Англии понимал, что его армии требуются отдых и пополнение. Немало воинов заболело, поэтому он, закрепив победу и оставив часть армии на месте, отправился с больными и ранеными обратно в Англию.

Во Франции все понимали, что отсрочка будет короткой, скоро Генрих V вернется с отдохнувшей и пополнившей свои ряды армией.

Тем не менее борьба между арманьяками и бургундцами продолжалась еще с большей силой. Только теперь каждая сторона винила другую в поражении.

Ах, если бы мои соотечественники объединились — все могло сложиться по-другому!

Мы находились в Венсенне, к юго-востоку от Парижа. Мать держала меня при себе; она пребывала в уверенности, что король Генрих возобновит теперь переговоры о браке, я тогда стану немалым козырем в ее политической игре.

— Место дочери — рядом с матерью, — часто повторяла она, забыв напрочь те времена, когда мы, дети, настолько редко видели ее, что при встрече едва узнавали. Но в ее натуре истина существовала не вообще, а на каждый данный момент — точнее, когда ей это представлялось выгодно.

Пожалуй, в Венсенне ее поведение стало наиболее неприглядным и постыдным. Она лихорадочно меняла любовников, почти не делая из этого секрета. Привлекательные молодые люди, сменяя друг друга, подолгу пребывали в ее апартаментах. В это время к ней запрещалось входить.

Главным среди них оставался пока еще Луи де Босредон. И он с каждым днем становился все более наглым и бесцеремонным.

Этот главный любовник часто конфликтовал с придворными высокого ранга, но, когда те пытались жаловаться матери, она только пожимала плечами и смеялась. Обращалась она с Босредоном, как с одной из своих комнатных собачек — ласкала, поругивала и баловала. Он же чувствовал себя вольготно и думал о последствиях.

Наверняка он полагал, что такое удовольствие для него продлится вечно. Однако всем, кроме Босредона, было ясно, что однажды этому бесстыдству наступит конец.

И он пришел.

Как ни странно, после поражения при Азенкуре у моего отца в течение длительного времени не наблюдались припадки безумия, и как-то раз он решил навестить нас с матерью в Венсенне.

По дороге туда ему встретился Луи де Босредон.

Возможно, он все еще находился под впечатлением бурной ночи, проведенной с королевой, но, так или иначе, с моим отцом он позволил себе держаться как сюзерен с вассалом. Или в лучшем случае как врач с ничего не значащим для него больным, в выздоровление которого он не верит.

Отца поразила бесцеремонность и наглость Луи де Босредона, он не проявил к королю элементарного почтения и такта. Рассвирепев, отец велел немедленно арестовать Босредона за неуважение и дерзость по отношению к королю и тем самым к французской короне.

После чего продолжил свой путь в Венсенн.

Я наблюдала из окна, как он прибыл во дворец и сразу же проследовал быстрой нервной походкой в покои моей матери, где произошла бурная сцена, подобной которой, как потом говорили, между ними не бывало никогда.

Он знал, что у нее много любовников, но относился к этому достаточно терпимо, понимая, как ненасытна ее чувственность. Возможно, даже полагал естественным ее поведение в период длительных приступов его болезни. Кроме того, Одетта де Шандивер скрашивала не только дни, но и ночи короля в его уединении в «Отеле де Сен-Поль». Она даже родила от него ребенка. Итак, никогда прежде он не позволял себе упрекнуть королеву за ее поведение. Однако безмерная наглость любовника дала толчок к давно сдерживаемому чувству гнева. Слишком долго он снисходительно смотрел на ее рискованные шалости. Находясь под ее обаянием, он многое ей разрешал. Но он не позволит, чтобы ее любовники оскорбляли короля и в его лице всю Францию! Этого не будет… Никогда!

В Венсеннском дворце всех охватил страх. Все затаились и ждали, что же произойдет дальше.

События не заставили себя ждать. Отец обвинил мою мать не только в супружеской неверности, но и в предательстве интересов страны. В том, что она повсюду насадила своих доносителей; что принимала поочередно то сторону арманьяков, то бургундцев — тех, кто был ей в данную минуту полезней; что совершенно не считалась с королем, как если бы он не существовал… Ему надоело все это, кричал отец. Он устал от ее такого отношения к себе, от такого положения в семье и решил покончить с этим раз и навсегда, а потому…

Отец вызвал стражу и велел взять жену под арест.

Во всеуслышание он приказал: королеву отвезти в замок в Туре и там охранять денно и нощно. Всю ее почту просматривать. Обо всех ее действиях немедленно сообщать.

Мать гнев отца не столько напугал, сколько безмерно удивил. Что случилось с бедным безумным супругом, с ее многолетним послушным рабом?

Она пыталась резко протестовать, прибегала ко всевозможным, известным только ей, уловкам, которые раньше обеспечивали ей полную победу, — но все напрасно. На короля они больше не действовали.

Отец был вне себя от ярости. Казалось, он вдруг осознал, что мало того, что страна на краю пропасти — противник только ждет момента, чтобы нанести окончательный удар, — так еще тайные действия королевы: она оказалась чуть ли не самым коварным врагом Франции.

А потому ее нужно подвергнуть заточению.

Мать увезли в Тур, а меня отец взял с собою в Париж, где мы теперь довольно часто виделись и он делился со мной своими горестями.

Он говорил:

— Трагедия кроется в моем недуге. Это мое горе. Сейчас я в здравом уме, дочь, но сколько это продлится, не знаю, и я все нахожусь под дамокловым мечом… Каждую минуту может разразиться страшное несчастье… Иногда я молю Господа, чтобы безумие окончательно овладело мной. Я измучился от постоянных переходов из одного состояния в другое… От беспрерывного ожидания… Хочу надеяться, у сына Шарля будет более благополучное царствование. Бедное дитя, он так робок. А других сыновей больше нет… Как я несчастен! Сколько невзгод обрушилось на меня и на мою семью! За что, Господи?..

Он полюбил беседовать со мной, и для меня лучшим временем стали часы и минуты, проведенные вместе. С ним я чувствовала себя хорошо, свободно, не как с матерью. Он был прямодушен, добр, я верила каждому его слову.

О моей матери он упоминал редко и всегда с нескрываемой грустью.

— …Вначале все складывалось хорошо. Слишком хорошо… Дитя мое, оказывается, радость страшна: в безмерном счастье всегда таится печаль. О, если бы ты могла видеть ее, когда она только прибыла во Францию! Она была очаровательна… прекрасна… Совсем ребенок. Младше, чем ты сейчас… Так преданна, честна и любяща. Подобных ей я не видел в жизни!… Если бы я мог знать…

В другой раз он сказал:

— Но у тебя, дочь моя, впереди светлая жизнь. Ты покинешь нашу истерзанную страну, станешь супругой великого короля.

Я спросила:

— Вы думаете, сир, Генрих великий король?

— Он нанес нам поражение. Разве этого мало? И он сумел совершенно изменить свой нрав, когда вступил на престол. А это граничит с чудом. Человеку труднее всего одержать победу над собой. Обычно люди не могут справиться с этим. Генрих целиком посвятил себя своей стране. Для этого тоже надо быть незаурядным человеком… В чем же еще величие, как не в служении отечеству? Верю, ты будешь счастлива, если он станет твоим мужем.

— Но произойдет ли это? — сказала я. — Сколько времени продолжаются переговоры…

— О многом необходимо еще договориться, — отвечал отец. — Король Генрих хочет этого брака, рассчитывает на него. Мы оба хотим. Все дело в условиях, на которых его заключать. Он требует слишком многого от нас, но теперь, после его победы при Азенкуре, боюсь, нам не удастся отвергнуть его притязания. Мое правление оказалось ужасным, дочь моя. Болезнь помешала мне посвятить себя служению Франции. Города наши раздирает междуусобица, крестьяне бунтуют.

— Это не ваша вина, дорогой отец, — осмелилась сказать я.

— Возможно, если бы не мой страшный недуг… если бы я мог твердо держать в руках управление государством… если бы не эта ужасная распря между бургундцами и арманьяками, конца которой не видно… Она больше всего содействует развалу страны. Однако мы возродим Францию, Катрин, помяни мое слово! И, быть может, именно ты сумеешь помочь возрождению нашей великой страны.

— Но каким образом, отец?

— Со временем сама узнаешь и поймешь. Скорее всего это случится с помощью брачного союза, о котором так долго идут переговоры. Твой будущий супруг… он станет окончательным победителем Франции… Так произойдет. Но он должен знать, что страна, которой он нанес сокрушительное поражение, — твоя родина.

— А что… что будет с матерью?

Лицо отца стало жестче. Он не сразу ответил.

— Я хотел бы доверять ей, — сказал он потом, и голос его звучал почти жалобно. — Но я не могу… не могу… О, если бы я только мог!

Губы у него дрожали, глаза затуманила беспредельная грусть.

Я испугалась — мы все постоянно боялись этого, — что близится новый приступ безумия.

Многие считали, что Луи де Босредон получил по заслугам.

Его подвергли допросу «с применением силы». Говорили, что он не выдержал боли и признал все обвинения. Приговорили его к позорной смерти: зашив в мешок, на котором было написано: «Пусть свершится суд короля», опустили на дно реки. «Так и надо этому наглецу», — злорадствовали люди…

Особенно радовались приверженцы арманьяков: это ведь косвенный удар по королеве, в это время она держала сторону бургундцев. Прямым же ударом для тех явилась ее ссылка в Тур.

Однако мать моя была не из тех, кто легко смиряется с поражением и принимает как должное удары судьбы. Мастерица интриг, она, надо признать, оказалась смелой женщиной.

И месяца не пробыв в Туре, она каким-то образом связалась с герцогом Бургундским и пожаловалась тому на козни арманьяков, из-за которых очутилась в заточении. Для герцога ее послание стало лишним поводом преподнести своим врагам арманьякам очередную пакость.

Вот что он сделал.

Королеве в сопровождении стражи позволили ненадолго покинуть свое заточение, чтобы присутствовать на мессе в монастыре Мармотье, находившемся за городскими стенами.

Во время литургии в церковь монастыря вошло около пятидесяти вооруженных воинов во главе с капитаном. Увидев, что это сторонники герцога Бургундского, стражники королевы предложили ей уйти с ними. Она же обратилась к капитану с вопросом:

— А где же герцог?

— На пути сюда, мадам, — отвечал тот.

— Арестуйте этих людей, — приказала она, указывая на свою охрану.

Ее приказ был тотчас же выполнен, а вскоре прибыл и сам герцог.

Он почтительно поцеловал руку королевы, словно между ними никогда не существовало вражды.

— Дорогой кузен, — сказала она ему, — вы лучший мой друг в этом королевстве, вы освободили меня из заточения. Я не забуду этого. Знаю, вашей целью всегда оставалось благополучие страны и ее короля. Да благословит вас Господь за вашу преданность.

Герцог преклонил перед ней колени, и вскоре отряд направился в сторону Шартра.

Моя мать оказалась на свободе. Она точно рассчитала момент, ибо в те дни отец снова находился в состоянии безумия и его в бессчетный раз перевезли в «Отель де Сен-Поль» на попечение преданной и нежной Одетты.

Прибыв в Шартр, мать разослала по всем большим городам страны сообщения, в которых говорилось, что, в связи с болезнью короля и временным удалением его от дел, правление страной будет осуществляться ею из Шартра вместе с ее благородным кузеном герцогом Бургундским, который поможет советом и делом, пока ее властелин король не поправится настолько, чтобы снова стать во главе государства.

Итак, мать и герцог Бургундский как бы повелевали страной из Шартра, в то время как партия арманьяков держала под своим контролем короля и дофина Шарля и тоже вроде как управляла из Парижа.

Другими словами, несчастная Франция стала жертвой враждующих групп, ее продолжали раздирать противоречия, становясь все более убийственными для страны.

А тем временем английский король Генрих V вернулся во Францию и подверг осаде город Руан, расположенный примерно на полпути от берега моря к Парижу.

Немногим жителям осажденного города удалось бежать оттуда и добраться до столицы. Они рассказывали страшные вещи.

Большинство руанцев решило защищать свой город, надеясь, что вскоре к ним придут на помощь. Несчастные легковерные мужчины и женщины. На что они надеялись? На кого? Тем не менее они укрепили городские стены, произвели первоочередные земляные работы, а всех, кто не мог держать в руках оружие, был стар или болен, принудили оставить город.

Свыше тысячи беспомощных беженцев побрели по дорогам в глубь страны. Беременные женщины рожали детей прямо в пути, и те чаще всего умирали некрещеными.

О, как жестока война! Как я ненавидела, узнавая о все новых несчастьях моего народа, тех, кто пришел к нам с оружием!

Жители осажденного Руана испытывали всевозможные тяготы и больше всего страдали от голода. Приходилось поедать кошек, собак, даже крыс…

Но тем не менее они проявили чудеса смелости, терпения и преданности своей стране. Если бы те, кто по рождению просто поставлен над ними, обладали подобными качествами, Франция не оказалась бы в таком униженном положении. Так я думала временами…

Когда падение города стало неизбежным, его жители заявили, что будут биться до последнего человека, но не сдадутся. Они решили выйти за стены Руана и там принять бой, а город сжечь.

Их решительность заслуживала всяческого уважения, а король Генрих ценил смелых людей, даже если это враги. Он дал знать, что сохранит им жизнь, если они прекратят сопротивление. Таким образом соглашение было достигнуто.

Впоследствии Генрих говорил, что час, когда он вступил со своим войском в Руан, стал самым значительным моментом в его жизни. Ведь этот город горячо полюбил его великий предок, король Ричард Львиное Сердце, здесь же английский король — Иоанн Безземельный — отказался от права английской короны на земли Франции.

Сопротивление французов английскому нашествию близилось к концу. Англичане победным маршем шли через Нормандию, и всюду города и крепости сдавались на милость победителей.

Франция готовилась принять условия триумфаторов.

Моя мать вернулась в Париж. Она вела себя как ни в чем не бывало, словно никогда не вредила отцу и не была отправлена им в заточение. Ее бесстыдство поражало. Отца же, что для нее оказалось очень кстати, охватил очередной приступ уныния. Правда, лекари считали это состояние немногим лучше, чем возбуждение. Так или иначе, он снова находился в «Отеле де Сен-Поль» на попечении Одетты, которая приносила ему утешения и пользы больше любого врача.

Поскольку мне отводилась немаловажная роль в предстоящих переговорах с Англией, мать почти не отпускала меня от себя. Мне предоставили комнаты поближе к ее покоям и дали в услужение несколько женщин, одной из которых, к моей великой радости, оказалась моя старая знакомая Гиймот.

Мы обе несказанно обрадовались встрече. Добрая девушка немного изменилась — стала несколько полнее, однако щеки пылали все тем же ярким румянцем, а в приветливом лице я видела ту же преданность и знала, что на кого на кого, а на Гиймот я по-прежнему всегда могу положиться.

— Я часто вспоминала вас, принцесса, — сказала она мне. — Так хотелось знать, как вам живется.

— В монастыре я чувствовала себя намного лучше, чем здесь, — ответила я, и она с пониманием кивнула. — Мне тоже не хватало тебя, Гиймот. И моим сестрам.

— Мишель сейчас замужняя женщина, — сказала она. — Наверное, очень изменилась.

— Все мы меняемся, — вздохнула я.

— А мальчики… — Она запнулась, глаза у нее наполнились слезами. — Бедные Жан и Луи… Зато маленький Шарль, он теперь такой важный. Надеюсь, уж с ним-то все будет хорошо.

Она испуганно замолчала.

— Гиймот, — сказала я, — мы снова вместе. Я не хочу с тобой больше расставаться.

Она пожала плечами.

— Разве это в вашей власти? Даже вы…

— Я сделаю для этого все, что в моих силах.

— Дай-то Бог… Говорят, принцесса, вам предстоит такой брак, что вы уедете за море?

— Если это произойдет, Гиймот, — произнесла я решительно — то у меня появится власть и мое слово будет что-то значить. Во всяком случае, я сама буду выбирать тех, кто станет служить мне.

Она печально улыбнулась.

— Так и стоит перед глазами тот день, когда всех вас отняли у меня. Много дней подряд я все плакала, пока не осталось слез. Особенно я скучала по вас, по моей Катрин.

— Не горюй теперь, Гиймот. Мы опять вместе.

— Мадемуазель Одетта была ко мне так добра все время, — сказала она. — Благодаря ей сейчас я с вами, в этом дворце.

— Она хорошая женщина, — искренне согласилась я. — Слава Богу, что именно она присматривает за бедным отцом.

То, что Гиймот снова со мной, принесло мне отраду и успокоение в эти тревожные дни.

Король Генрих объявил, что готов к продолжению переговоров о мире между нашими странами, и моя мать с воодушевлением взялась за подготовку к ним, возлагая по-прежнему весьма большие надежды на то, что моя персона сможет способствовать смягчению условий, которые собирается поставить победивший король.

— Твой жених, — в который раз повторяла она с легким смешком, — несомненно, предъявит весьма жесткие требования. Наша задача, дитя мое… — Она обольстительно улыбалась, словно видела перед собой желанного мужчину. — Наша цель добиться того, чтобы он почувствовал к тебе неодолимое влечение, бешеную страсть… Чтобы ради обладания тобой пошел на смягчение всех своих условий. — Она окинула меня оценивающим взглядом. — Ты достаточно привлекательна. Пожалуй… немного похожа на меня. И очень напоминаешь сестру Изабеллу, она ему так нравилась несколько лет назад. Необходимо, чтобы в тебе он увидел ее… Чтобы прежнее желание охватило его… В этом наша надежда…

Я находилась в крайнем смятении. Мне предстояло сделать самый важный шаг в моей жизни, который мог всю ее перевернуть, — и в то же время мою судьбу решали за меня другие, а я оставалась лишь безмолвной марионеткой. Куклой… Мне предстояло связать судьбу с человеком, которого я не видела в глаза, но представление о котором составила довольно ясное. Я уже смотрела на него не только глазами Изабеллы, жизнь уже внесла в созданный ею образ свои поправки. К облику распутного, фривольного юноши добавились черты сильного короля, смелого полководца и просто решительного человека. Ведь иной не смог бы так быстро победить Францию.

Должна признаться: если раньше меня пугала возможность брачного союза с ним, то теперь страх уступил место волнению, даже интересу. Я жаждала увидеться с ним, и все прежние опасения тонули в этом желании.

— …У тебя прелестный цвет лица, — разглядывала меня тем временем моя мать, — нежная кожа, очень красивые глаза. Совсем как у меня. Зубы и рот тоже хороши. Вот только носик, моя дорогая… Он у тебя отцовский. У всех Валуа он немного велик. Как жаль… Но на твоем личике это не слишком заметно. Особенно когда ты улыбаешься. Улыбайся почаще. Понимаешь?.. Я рассчитываю… полагаюсь на тебя, дочь моя… Ты должна сразу пленить этого мужлана. Этого солдата с грубыми повадками. Англичане ведь не могут держать себя как мы, у них нет таких изящных манер, как у французов. Согласна со мной?.. Не забывай о своих манерах, дитя, и тогда мы покорим его, и наша победа будет куда значительней той, что он одержал на поле боя… А теперь займемся примеркой… Попробуй вот это…

На меня надели обтягивающее фигуру платье с высоким воротником, украшенное драгоценностями, отороченное по подолу мехом соболя. На голову водрузили изогнутую корону, вуаль с которой падала вдоль плеч.

Мать улыбалась, глядя на меня с восторгом.

— Как ты прелестна. О, дочь моя, ты вселяешь в меня надежды!

Я неожиданно для себя вдруг почувствовала уверенность, пожалуй, впервые в жизни понравилась себе и даже не содрогнулась внутренне, когда мать поцеловала меня.

Встреча с королем Англии намечена была в Понтуазе, куда нас должен доставить из Парижа празднично разукрашенный баркас.

Отец, который начал уже понемногу выходить из состояния депрессии, также поехал с нами. На этом настояла мать.

— Необходимо его присутствие, — объясняла она мне. — Он же все-таки король, а говорить ему почти ничего не придется, это за него сделаю я. Лишь бы не наступил припадок безумия, а то начнет всех уверять, что он стеклянный.

На берегу Уазы, притока Сены, раскинулись нарядные шатры из зеленого с золотыми полосками бархата. При взгляде на их веселый праздничный вид незнающий человек решил бы, что предстоит необычайно радостное событие, а не переговоры о постыдном для нашей страны мире.

Но больше всего угнетали меня мысли о несчастном отце. Я почти не сводила с него глаз и пыталась представить, как же он себя чувствует… Понимает ли он сейчас в полной мере, куда плывет на этом нарядном баркасе?.. На встречу со своим победителем… С тем, кто, по сути, завоевал нашу Францию… страну, которую его отец, Карл V Мудрый, оставил ему гордой и процветающей и которая за время царствования его, Карла VI Безумного, стала нищей и разоренной… Понимал ли это мой несчастный отец, безучастно взиравший на проплывающие мимо берега Сены, а потом Уазы?.. Унизительным предстоит и торг из-за меня… Я превратилась в главную ценность побежденной стороны — и это тоже постыдно, недостойно, неблагородно в конце концов… И как все это меня угнетало, как я страдала из-за всего этого!..

Мать, напротив, выглядела радостно-возбужденной, как всегда, чрезмерно чувственной, соблазнительной, хотя полнота все больше овладевала ее гибким телом. Я начинала понимать, что превалировало в ее жизни именно состояние возбуждения, независимо от причины, которая его вызывала — будь то любовная страсть, желание властвовать или попытка перехитрить противника. От всего этого она испытывала чувственное наслаждение, сладострастное возбуждение.

Именно здесь, на борту баркаса, я поняла, что пора моего детства завершилась. Я вступила во взрослый мир.

Мы сошли на берег и приблизились к королевскому шатру. Здесь я сразу увидела Генриха. Во всяком случае, на него первого я обратила внимание.

Он был высок и строен. От него исходила жизненная сила. Запомнилось сразу его привлекательное, чуть удлиненное лицо, прямой нос. Я уделяла особое внимание именно этой части, когда смотрела на людей — наверное, потому, что помнила о своем собственном не слишком коротком носе. Лицо Генриха выглядело свежим и загорелым, как у людей, много времени проводящих на воздухе. Темно-русыми волосами играл легкий ветерок, глаза карие, очень яркие и, как мне показалось, ласковые, что сразу вызвало у меня чувство облегчения. Позднее я убедилась, что их выражение могло в одно мгновение измениться, они загорались неистовым блеском, сверкали от гнева.

Облегчение почувствовала я и от того, что в его ответном взгляде не уловила разочарования, а, как мне показалось, они радостно блеснули.

Он поклонился моим родителям, потом взял мою руку и поцеловал.

Во время беседы с членами Королевского совета он сидел напротив меня, я то и дело ловила его игривый взгляд и опускала тогда глаза, что каждый раз вызывало у него легкую улыбку. Я же все уверенней ощущала себя.

Однако, несмотря на явное одобрение — если не прямое восхищение, — которое читалось в его глазах, он не снижал требований, предъявленных моим родителям.

После первого дня переговоров моя мать сказала:

— Дадим ему время на раздумье. Я вижу, он все больше влюбляется в нашу принцессу. Надеюсь, это в конце концов умерит его аппетит…

Я видела, что король Генрих несколько раздражен упорством моих родителей и их советников, но он тоже не отступал. Мне нравилась его настойчивость только потому, что давала возможность лишний раз увидеть его во время очередной встречи.

Одновременно с переговорами английские войска продолжали продвигаться по Нормандии, и наша расколотая внутренними дрязгами армия не могла оказывать им почти никакого сопротивления.

Явившись однажды утром для следующей встречи, король Генрих обнаружил, что шатры французского короля убраны; нет ни его самого, ни советников, на месте остался лишь герцог Бургундский с небольшим отрядом.

В страшном гневе король Генрих воскликнул:

— Герцог, передайте вашему королю, что, если он не отдаст мне свою дочь на моих условиях, мы выгоним его из Франции!

На что герцог Бургундский спокойно ответил:

— Сир, вы можете попытаться это сделать, но, полагаю, прежде чем добьетесь успеха, устанете и, быть может, даже пожалеете, что упорствуете…

В общем, переговоры были снова прерваны, хотя моя мать и не теряла надежды. Она говорила, что достаточно хорошо знает мужчин и потому убеждена: королю Генриху я запала в душу, и он не успокоится, пока не добьется моей руки. Он не из тех, кто останавливается на полпути.

Не знаю, думал ли обо мне Генрих, но у меня он не выходил из головы. Наконец он стал для меня живым человеком, а не миражом. И пускай я видела его не так долго и почти не говорила с ним, этого оказалось достаточно для меня, чтобы понять: на самом деле он совсем не тот, кого обрисовала мне Изабелла.

Я часто раздумывала о своей жизни уже после того, как покинула монастырь в Пуасси. Радостных минут мне выпало не много. Главное, что определяло мое состояние, — это страх перед матерью. Я не могла смотреть на нее без дрожи, она повинна в смерти моего брата Луи: она отравила его. Или, вернее, это сделали по ее распоряжению. С такими же признаками болезни умирает мой второй брат Жан. Может, и его смерть — дело рук моей матери. Что же касается Шарля… Я знала, мать презирает его, но надеялась: он-то уж будет в безопасности, ибо других сыновей у нее нет и не будет.

Состояние отца тоже составляло причину моих постоянных страхов и волнений… Все чаще я мечтала жить вдали от всего беспокойного и страшного, что окружало меня с детства. Мысли о Генрихе как о муже, о человеке, который избавит меня от душевной тяжести, от вечных страхов, помогали мне справиться с безрадостным существованием. Думала о себе как о женщине, о супруге, о матери его детей… Как о королеве Англии… И я желала иметь детей…

Дни летели быстро. Положение в стране не улучшалось. Враждующие кланы мириться не хотели. Я молилась, чтобы у английского короля окончательно не иссякло терпение, чтобы он не прервал навсегда столь затянувшиеся переговоры. Я больше не боялась его. Я хотела выйти замуж, покинуть мою несчастную страну, чтобы из-за ее границ попытаться хоть чем-то помочь ей, облегчить ее участь.

Мне исполнилось восемнадцать. Сбудутся ли мои надежды?

В этот период развала произошло событие, потрясшее всю Францию настолько сильно, что, казалось, на какое-то время отодвинулись другие беды и невзгоды.

Мой отец слабел и даже в благополучные для своего здоровья отрезки времени не мог уже управлять страной. Поэтому его наследник Шарль начинал, помимо собственного желания, заниматься государственными делами. Хотя он по-прежнему находился под влиянием партии арманьяков, однако не оставлял надежды примирить оба враждующих лагеря, без этого невозможно продолжать править раздираемым на части королевством.

Обосновался он со своими советниками и сторонниками в Бурже. Шарль вырос серьезным юношей, но по-прежнему чересчур меланхоличный, почти всегда находился в подавленном настроении. Думаю, больше всего его тогда мучило сомнение, является ли он законным наследником престола или зачат нашей матерью во грехе. Это казалось вполне вероятным, если знать, какую бурную жизнь долгое время она вела, да и сейчас ведет. Слава Богу, подобные сомнения в отношении моего собственного происхождения меня не посещали: стоило мне только взглянуть на свой нос — точь-в-точь как у отца, — и все опасения тотчас исчезали.

Шарль хорошо понимал, как я уже упоминала, что, не будь междуусобной вражды, Франция никогда не пала бы так низко, и он хотел поскорее восстановить мир в стране, для чего пригласил к себе герцога Бургундского.

До сих пор хочу думать… хочу верить, что главная вина за случившееся лежит не на нем — на его дурных советниках. Не могу смириться с мыслью, что мой брат мог сам замыслить то, что произошло потом в его присутствии… И уж если он действительно знал о том, что должно было свершиться, то наверняка свято верил, что другого пути нет и только так можно спасти Францию.

Итак, герцога Бургундского позвали к наследнику вместе обсудить, как примирить бургундцев и арманьяков, соперников. Встреча намечена была в Монтюро, куда оба согласились прибыть без оружия, дабы тем самым продемонстрировать мирные намерения.

Полагаю, герцог, как старший по возрасту и более умудренный, не вполне доверял юному наследнику, зная, что тот целиком под влиянием мстительных арманьяков. Однако он принял предлагаемые условия, и встреча состоялась.

Некоторые из приближенных герцога предупреждали его о возможной опасности, умоляли не быть чрезмерно доверчивым, но тот, поразмыслив, отверг их подозрения.

— Мой долг согласиться на это предложение, — говорил он. — Если мы сумеем добиться примирения, то немедленно совместно выступим против англичан. Ради такой возможности стоит рискнуть.

В сентябрьский день, памятный французам как черный, герцог Бургундский отправился на эту встречу.

Его почтительно приветствовал один из придворных принца Шарля, человек по имени Дюшатель, он выказал герцогу глубочайшее уважение и заверил, как обрадован наследник престола возможностью увидеться с герцогом для переговоров по столь важному делу. Наступило время, говорил Дюшатель, положить конец вражде и совместно выступить на борьбу с английскими захватчиками, вместо того чтобы убивать друг друга.

Начало казалось многообещающим, но когда герцог вознамерился в сопровождении Дюшателя отправиться в покои к наследнику, один из прибывших с ним оруженосцев бросился вдруг на колени и стал умолять герцога отказаться от встречи.

— Вас предадут, господин. Непременно предадут! Чую, у этих людей именно это на уме…

Герцог повернулся к Дюшателю.

— Слышите, месье? Быть может, неспроста мои люди боятся вероломства?

— Они не правы, — заверил его Дюшатель. — Клянусь вам, ваше высочество! Дофин любит вас. Ведь вы его ближайший родственник. Единственная цель его — покончить с распрями и объединить страну.

Герцог склонил голову в знак понимания.

— Хочу верить вашему слову. Поклянитесь именем Бога, что никто не замышляет убить меня.

— Мой добрый и благородный господин, — отвечал Дюшатель, — скорее я умру, чем совершу предательство по отношению к вам. Даю слово, что и наш дофин питает к вам лишь хорошие чувства.

— Тогда проведите меня к нему, — сказал герцог.

Войдя к дофину, он снял головной убор и, опустившись на колено, приветствовал юношу. Шарля тронуло это проявление любезности, он поднял его с колен и попросил снова покрыть голову.

А затем, резко сменив тон, мой брат принялся осыпать герцога упреками: дескать, тот совершенно не думает о благополучии Франции, а потворствует лишь собственному настроению и низменным чувствам своих сторонников… Шарль обвинил герцога в том, что тот забыл о своем долге перед страной и троном.

Герцогу Бургундскому не понравился тон, которым дофин с ним разговаривал. Шарль еще слишком молод, чтобы ему указывать, и герцог надменно ответил, что поступал и поступает так, как считает нужным, и не намерен выслушивать упреки и выговоры.

Мой брат Шарль, увы, не научился еще искусству дипломатии. Отповедь герцога разозлила его, и он уже по-мальчишески горячился, кричал.

Думаю, втайне он боялся этого самого могущественного и богатого человека на востоке Франции.

В таком тоне их разговор не мог долго продолжаться. Дюшатель из соседней комнаты все слышал. Вбежав к ним с криком: «Время настало!» — он нанес безоружному герцогу удар секирой.

Не знаю, успел ли герцог в тот момент вспомнить, как двенадцать лет назад руками своих сторонников устроил нападение на герцога Орлеанского и убил его — тоже почти беззащитного — на темной улице Парижа.

Несомненно, чувство мести не затухало в сердцах родственников и сподвижников убитого, предоставился случай, и оно вырвалось наружу. Произошло убийство импульсивно или задумано заранее, я так никогда и не узнала…

Герцог Бургундский упал, к нему подбежали еще несколько человек с обнаженными мечами. Каждый из них нанес удар поверженному беззащитному врагу.

Герцог Орлеанский был отомщен.

Воины, сопровождавшие герцога Бургундского, ждали его в другом помещении и ничего не знали о случившемся. Когда им сообщили о смерти их предводителя, они не смогли расправиться с убийцами и даже оказать сопротивление, так как их тоже в Монтюро обезоружили. Сторонники арманьяков выставили оруженосцев из замка под торжествующие и презрительные выкрики.

Тело герцога Бургундского хотели бросить в реку, но мой брат пришел в себя после всего случившегося и, почувствовав сильнейшие угрызения совести, велел похоронить убитого по христианскому обычаю. Труп обрядили в одежду нищего и отвезли в церковь Божьей Матери в Монтюро, где отпели и зарыли.

Таким оказался конец Жана Бесстрашного, великого герцога Бургундского. На его место заступил сын, герцог Филипп, муж моей сестры Мишель.

Я не могла себе представить, какие муки она испытывала, какие чувства обуревали ее, когда она услышала, что убийцей отца ее любимого мужа стал также любимый ею наш брат Шарль, чье имя с тех пор стали связывать с гибелью ее свекра.

Что касается меня, то после всего происшедшего мне еще сильнее захотелось уехать подальше от всех этих раздоров, предательств и смертоубийств.

Без сомнения, убийство герцога непременно вызовет волнение по всей стране. Так оно и произошло. Междуусобица не только разорила страну, но и привела к ее распаду. Герцог Бургундский был, по сути, независимым государем как в своем герцогстве, так и почти во всех восточных землях Франции.

Уже на следующий день на улицах Парижа стали собираться толпы людей с требованием назвать имена убийц и наказать их.

Брат был в смятении. Он-то ведь хотел лишь одного — любым способом остановить противостояние двух родовитых домов, и его уверяли, что наилучшее решение — смерть главного виновника, зачинщика розни, герцога Бургундского. Сторонникам этого варианта не стоило большого труда убедить малоопытного юношу в своей правоте.

И вот дело сделано, и на его неокрепшие плечи лег тяжелейший груз — убийство родственника. Куда бы он ни взглянул, перед его глазами стояла незабываемая картина — обращенное к нему лицо истекавшего кровью герцога, в его глазах упрек и жалость к нему, дофину. О, эти глаза человека, за минуту до смерти понявшего, что его заманили в ловушку!.. Шарль никогда не забудет их выражения… Он еще прочел в них презрение к себе.

Заговорщики попытались оправдаться. Дюшатель заявил, что встретил герцога Бургундского со всеми знаками дружеского внимания, но тот пренебрег дружелюбием дофина, набросился на него с оскорблениями и даже попытался обнажить оружие.

На это сторонники убитого возражали, что по условиям договора герцог не имел оружия, а потому дофин — убийца. Все равно, не сдавались заговорщики, он набросился на дофина, не помня себя от ярости, и это послужило причиной его смерти.

Лживость обеих версий доказали двое придворных из окружения Шарля, они подтвердили, что видели своими глазами, как у герцога забрали оружие. Они признались, что против него был составлен настоящий заговор и они стыдятся своего косвенного участия в таком грязном деле и готовы умереть, чтобы только не быть причисленными к убийцам беззащитного человека. Они прокляли непосредственных исполнителей и, хотели того или нет, нанесли непоправимый удар по чести наследника престола.

Страна осуждала коварное убийство.

Что касается английского короля Генриха V, то он, конечно, воспользовался создавшимся положением, чтобы еще больше укрепить свои позиции.

Франция понесла большую утрату, заявлял он: герцог Бургундский оставался честным и благородным рыцарем… и вот его не стало…

В душе Генрих не мог не радоваться смерти герцога, ибо благодаря этому продвинулся еще ближе к своей заветной цели — управлять Францией: ведь теперь у него на пути не стоял самый сильный и смелый противник, способный помешать его стремлениям.

Сын убитого, Филипп, ныне ставший герцогом Бургундским, пребывал в большом горе, что не мешало ему пылать ненавистью и жаждой мести по отношению к дофину и ко всем его сторонникам, которых он решил окончательно разбить и уничтожить. Для этого он готов немедленно пойти на союз с Англией и с оружием в руках сражаться на ее стороне против Франции и арманьяков.

Представляю себе радость короля Генриха — день его окончательного триумфа приближался.

Мой брат Шарль, отягощенный отчаянием и угрызениями совести, и вместе с ним вся партия арманьяков были, казалось, обречены. Со смертью герцога бургундцы не стали слабее, на что так рассчитывали заговорщики, а, наоборот, воспряли духом и при поддержке англичан объявили членам Орлеанского дома настоящую войну.

У дофина и его сторонников не осталось иного выхода, как пойти на примирение с англичанами и принять все их условия.

Король Генрих окончательно победил. Королевский дом Франции оказался на грани падения.

Мы с матерью отправились в Труа, где двадцатого мая 1421 года состоялось мое формальное обручение с королем Англии.

Несмотря ни на что, я испытывала чувство облегчения от того, что это наконец произошло: помимо всего, теперь я смогу быть вдали от ужасного затянувшегося конфликта, поразившего мою несчастную отчизну. Что касается самого Генриха, то я уже не чувствовала к нему после нашей недолгой встречи в Понтуазе никакой неприязни, даже была готова довериться ему.

Он ожидал нас в городской церкви. С ним прибыли два его брата, герцоги Кларенс и Глостер, а также огромный отряд лучников — больше тысячи человек. Этим он как бы хотел показать всем сомневающимся, что явился победителем, с которым нужно считаться, а иначе последствия будут весьма плачевными.

У меня перед глазами мгновение, когда он вошел в церковь, где уже находились мы с матерью. Похожий на бога войны в своих сверкающих доспехах, в шлеме, украшенном лисьим хвостом и драгоценностями, он был великолепен.

Подойдя ко мне, он улыбнулся своей обворожительной улыбкой, осветившей тихим светом его лик воина. Его яркие карие глаза нестерпимо блестели. Я глядела в них, и у меня голова кружилась от счастья. Он взял за руку меня и мать и повел нас обеих к алтарю.

Мать сказала ему, что король, мой отец, не мог прибыть по нездоровью, и Генрих понимающе наклонил голову: он знал причину болезни отца, а также понимал, что, даже будь король Франции в полном здравии, он вряд ли выдержал бы церемонию, которую можно приравнять к признанию Францией своего полного поражения.

Здесь же вслух зачитали условия перемирия — вернее, акт, подписанный моим отцом.

Я слушала, и мне казалось, что их произносит сам отец. Он же в эти минуты находился в уединенном и мрачном «Отеле де Сен-Поль», и хорошо, что болезнь не дает ему возможности понимать, что именно сейчас происходит в Труа, где его страна отдается во власть победителя и становится частью объединенного Англо-Французского королевства, а его род Валуа перестает быть королевским.

Вот что было написано рукою моего отца в этом документе:

«Я, Карл VI, король Франции, отдаю мою дочь Екатерину в жены королю Англии, Генриху V.

Король Генрих обязуется не чинить препятствий моему пребыванию на троне до самой моей смерти.

После же таковой, по нашему согласию, французская корона и королевство Франции переходит навечно к королю Генриху и его наследникам.

На то время, что мы не можем по своему состоянию управлять королевством, вся власть будет находиться в руках короля Генриха и совета из благородных и ученых мужей Франции.

Король Генрих приложит все усилия, чтобы положить конец внутренней вражде в королевстве и принести мир и успокоение в города, замки и провинции, принадлежащие сторонникам партии дофина, иначе называемой партией арманьяков…»

Я смотрела на собравшихся в церкви людей, внимавших вместе со мной словам, означавшим полную и окончательную сдачу страны на милость победителя, и уже не чувствовала себя в этот момент счастливой.

Здесь же находился и молодой герцог Бургундский, Филипп, ставший союзником англичан. Лицо его выражало печаль. О чем он скорбел больше — об утере отца или родины, я не знаю.

Генрих стоял рядом со мной. Он держал мою руку в своей, у себя на пальце я ощущала драгоценное кольцо, которое он надел мне незадолго до этого, сказав, что его надевали многие английские королевы во время коронации.

Несмотря ни на что, в душе у меня теплилось чувство удовлетворения: наконец-то я обручена, и сам брак можно было считать почти свершившимся.

Он и свершился всего через две недели после обручения. Третьего июня 1420 года я стала женой Генриха V и королевой Англии. Мне еще не исполнилось девятнадцати лет.

Церемония происходила все в той же приходской церкви в Труа. Думаю, жители этого городка вряд ли когда-либо еще станут свидетелями такого великолепного зрелища.

Король Генрих V дал понять, что он является истинным королем Франции, и предпринял все возможное, показав свое могущество и размах.

Как этот сильный и бывалый воин относился внимательно и нежно ко мне! Это помогало легче переносить унижение, выпавшее на долю моей страны, и я благодарна Богу и супругу, что они поддержали меня в этот час.

Я не могла не гордиться своим Генрихом, хотя его триумф означал позор моей Франции.

Мать осталась довольна мной. Ее мало заботила судьба и честь страны, волновало только собственное благополучие, она с удовольствием принимала участие в торжествах, совершенно не беспокоясь по поводу того, какую цену пришлось за это уплатить.

Она всячески пыталась очаровать Генриха, прибегая к открытой лести и к всевозможным женским уловкам, до коих была мастерица, и я чувствовала, она готова пойти на что угодно, лишь бы завоевать его благосклонность, которую можно бы обратить себе на пользу.

После официальной церемонии мы сидели бок о бок с Генрихом и отдыхали. Он обращался ко мне на своем англизированном французском, я отвечала на забавном английском, и оба мы были довольны и счастливы.

Я обещала ему исправить свое произношение и научиться говорить так, как он, а не как учили меня мои учителя.

— Тебе не нужно особенно исправлять его, — отвечал Генрих. — Твой английский звучит очаровательно, Кейт… Я буду звать тебя Кейт. Так говорят англичане. И вообще, — добавил он, — прошу тебя не меняться ни в чем.

Я покраснела и опустила голову, потому что после этих слов он при всех поцеловал меня прямо в губы.

— Мне не достает изящных манер, — снова заговорил он. — Но я горжусь, что я настоящий воин и что большая часть моей жизни прошла на полях сражений рядом с солдатами. Возможно, поэтому я несколько груб и прямолинеен, зато честен. Да, Кейт, я честен и говорю то, что думаю. И если ты хотела, чтобы я стал другим, то, увы…

Он махнул рукой с выражением шутливого отчаяния.

— Я вовсе не хочу, чтобы вы изменились, — ответила я, и он, рассмеявшись, поцеловал мне руки. Генрих горячо заверил меня, что во мне есть все, о чем он мечтал для своей невесты и жены, и это он понял сразу, как только впервые увидел меня.

Я хотела спросить его, зачем же тогда нужно было так откладывать наш брак, но, разумеется, промолчала. Я понимала, как в нем сильны черты настоящего государя, короля, властителя. И что всю Францию он желал так же сильно, если не больше, как меня.

Но я быстро отбросила эти мысли. К чему они? Ведь я стала новобрачной, и, естественно, меня интересовало и волновало совсем иное.

Как бы то ни было, унылая повседневность осталась позади. Я вступала в новую жизнь.

Глава 5

КОРОЛЕВА АНГЛИИ

Архиепископ Санса благословил брачную постель и вознес молитву Богу, чтобы она была плодоносящей. Наступил момент, о котором я много думала. Никто и никогда не рассказывал мне о том, что меня ожидает и что ожидается от меня в первую ночь. Отношения моей сестры Изабеллы с королем Англии Ричардом не успели превратиться в истинно супружеские. А когда позднее она вышла замуж за сына герцога Орлеанского, то ничего не рассказывала мне об интимной стороне брака. От матери я тоже ничего не слышала. Мать относилась к той редкой породе женщин, которая, наверное, с родительским молоком впитала все греховные соблазны и уже в колыбели знала все тайное об отношениях мужчины и женщины. Мне же, совершенно не подготовленной, мерещилось насилие. И как мне вести себя в этом случае, ведь я стала женой?

Все произошло так, как мне и не снилось. Генрих оказался нежным, чутким и все понимающим. Моя невинность и неопытность не только не раздражали его, но, напротив, распаляли и вызывали чуть насмешливое удовольствие.

В середине ночи к нам в спальню заявилась депутация придворных — они принесли вино и суп, дабы поддержать наши угасающие силы на остальную часть ночи.

Когда они наконец ушли, Генрих снова заключил меня в объятия.

— Как они нас не вовремя прервали, — сказал он со смехом. — Извини, Кейт, я не стал им противиться. Ведь эта черная страна внезапно сделалась моей, и я не могу не считаться с ее обычаями. Я знаю, у меня много врагов, и я не хочу заводить новых. Однако те, кто только что приходили, непохожи на недругов. Не правда ли? Они казались вполне дружелюбными. — Я рассмеялась вместе с ним, а он продолжал: — Впрочем, не знаю, кто из этих улыбавшихся придворных уже составляет против меня заговор и крепко держится за рукоятку кинжала, желая вонзить его мне в спину.

Я вздрогнула и еще крепче прижалась к нему.

— Не бойся, милая Кейт, — он нежно поцеловал меня в губы. — Знай, я из тех людей, которые умеют позаботиться и о себе, и о тех, кто им дорог. Со мной ты будешь в безопасности. Так что ничего не страшись… — Он снова рассмеялся. — Я уважаю обычаи другой страны, но скажи, зачем нам сейчас вино и суп? Разве у нас нет более важных дел, чем скучная еда и питье?

Я тоже не могла не рассмеяться. Я чувствовала себя самой счастливой принцессой на свете и, хотя хорошо понимала, в каком положении моя страна, не могла ни на мгновение забыть, что именно ее поражение стало причиной моего счастья. Теперь я уже не только французская принцесса, но и королева Англии.

Наступило утро. Мы прервали наш недолгий ошеломивший меня неизведанными ощущениями пост и обратили внимание на суп и вино. Как же мы проголодались! Однако Генрих то и дело наклонялся, чтобы вновь и вновь целовать меня. Тело мое горело от прикосновения его требовательных губ. Я была вся зацелована, и мне хотелось, чтобы это продолжалось всегда.

— Как ты? — лаская меня, спрашивал он с легкой улыбкой. — Как чувствуешь себя, став моей женой? Я тебе не сделал больно? Должен сказать, ты на лету схватываешь уроки страсти.

— Милорд, — отвечала я, пряча пылающее лицо у него на груди — я безмерно счастлива.

— Вот это я и хочу слышать всю нашу жизнь, — говорил он. — Если, конечно, ты говоришь правду.

— Это истинная правда, милорд.

— Тогда я тоже счастливейший из смертных… Сегодня, Кейт, мы устроим празднество. Так полагается. Хотя, по правде сказать, я считаю все эти торжества пустой тратой времени. Лучше оставаться нам с тобой в постели и заниматься постижением неба…

Я, смеясь, согласилась.

О, как чудесно быть рядом с ним! Я чувствовала, что многое уже знаю о нем, и, главное, самое самое сокровенное, но еще больше мне предстоит узнать — и это безмерно радовало, и очень хотелось жить.

В то утро я встретилась с двумя его братьями и сразу прониклась к ним теплыми чувствами, потому что увидела, как оба они обожают Генриха.

Старшего из них звали Томас, герцог Кларенс, того, кто помоложе, Хамфри, герцог Глостер. И тот, и другой — молодые и привлекательные, но мой Генрих оказался несравненно лучше! Томас выглядел хрупким, не совсем здоровым. Зато Хамфри — полон жизненных сил. И очень красив — в этом он был совершенно убежден сам и не считал нужным скрывать свою уверенность.

Впоследствии Генрих немного рассказывал мне о своих братьях.

— Надеюсь, со временем ты узнаешь их получше, — говорил он. — Но они еще и мои хорошие друзья. По крайней мере, в настоящее время.

Я заверила его, что это сразу видно по тому, как они относятся к нему, как гордятся им.

Он радостно улыбнулся, услыхав мои слова. Ему стало приятно, что я заметила отношение братьев к нему, а те не считают нужным таить свои чувства.

— Еще у меня третий брат, — сказал он, — Джон, герцог Бедфорд. Он моложе Томаса, но старше Хамфри, нашего юного красавца.

Уловив скрытую иронию и горечь в его тоне, я поняла, что изящный, очаровательный младший брат вызывает некоторое беспокойство у Генриха, и подумала, что должна быть осторожна с этим человеком. Какое-то горькое предчувствие кольнуло сердце, но тревога была мимолетной.

Но вообще-то у меня не оставалось ни времени, ни желания думать о чем-либо неприятном, сомнительном или беспокойном. Мое замужество длилось всего один день, и я надеялась, что впереди меня ждет радостная безоблачная жизнь, полная впечатлений и наслаждений, и что пройдет еще очень много времени, прежде чем я смогу сказать, что знаю Генриха, а до того каждый день и каждую ночь мне предстоит познавать и открывать все новые возможности наших душ и тел. Все больше влюбляться в моего мужа, такого удивительного.

Мои радужные мечты померкли уже во время пиршества, которое началось в середине дня.

Мы сидели с Генрихом в главном зале на помосте, наслаждаясь музыкой. Меня радовало, что он, как и я, любил ее слушать. Он даже умел играть на арфе и обещал показать мне свое умение. Я тоже училась игре на музыкальных инструментах и предвкушала, как мы будем играть и петь дуэтом.

Один из его придворных, приблизившись к нам, заметил, как хорош сегодняшний праздник и главным образом его повод, с чем Генрих охотно согласился.

— Нужно так отметить это событие, милорд, — предложил придворный, — чтобы французы не скоро забыли о нем.

— Для меня оно в любом случае незабываемо, — ответил Генрих.

— Но хорошо бы сделать его еще более запоминающимся, — настаивал придворный.

— Что вы предлагаете? — спросил мой муж.

— В первую очередь устроить турнир. Чтобы мы смогли показать французам наше умение.

Генрих некоторое время молчал. Потом произнес спокойно:

— Завтра нам предстоит осада Санса.

— Милорд! — воскликнул придворный. — Так скоро!

— Это не скоро. Это поздно. И там вы сможете не в игре, а в сражении проявить все свое умение… Не думаю, что сопротивление будет серьезным, — добавил он. — Но все равно не могу предаваться утехам, даже связанным с моей женитьбой, в ущерб главному делу.

Придворный поклонился и ушел, пораженный словами короля.

— Это действительно так? — спросила я у Генриха. — Вы собираетесь завтра же отправиться воевать?

— Да, — ответил он. — Я решил начать битву за Санс.

— Но… — робко возразила я, — это так быстро после…

— Война не ждет, Кейт, — сказал он. — Но и там ты все равно будешь со мной. В моих мыслях. Мы будем вместе. И ничего не бойся. Я не оставлю тебя и при первой возможности окажусь рядом, чтобы любить и утешать…

Он с чувственной нежностью глядел на меня, и все протесты и возражения застряли в горле, потому что я понимала: ничто не в силах заставить его изменить принятое решение.

Итак, через два дня после нашей свадьбы мой супруг был готов продолжить военные действия, чтобы подавить остатки сопротивления в стране, которую победил.

Что ж, я вышла замуж за воина, за того, кто привык побеждать. И нужно понять и принять то, что для него также важно. Конечно, он любит меня… по-своему. Но ничто на свете не помешает ему воевать, когда он сочтет это необходимым. Военные победы… жена… В какой последовательности существуют в его душе эти понятия?

И еще мне хотелось бы знать: кого он полюбил во мне — просто девушку Кейт или французскую принцессу?.. И полюбил ли?

Отчего уже на второй день после брачной ночи мысли его обратились к войне?

Таким образом, вскоре я, еще не опомнившись от бурных ночей, оказалась одна. Мой Генрих надел доспехи, сел на коня и отбыл. Правда, не очень далеко.

Перед самым отъездом он сказал:

— Я пробуду там недолго. Битва за Санс займет совсем немного времени. Вскоре вернусь к тебе.

— А потом? — спросила я. Он молчал, вопросительно подняв брови. — А потом, — повторила я, — будет опять война?

Он крепко сжал меня в объятиях, затем поцеловал долгим поцелуем.

— Ты жена воина, Кейт. А воин следует по дорогам войны и военной судьбы…

Не оглядываясь, он вышел вместе с братом, герцогом Бедфордом.

Я находилась с матерью неподалеку от Санса.

Признаюсь, меня не слишком радовало ее присутствие, хотя теперь она относилась ко мне не так небрежно, как прежде. Изменилась и ее манера общения со мной. Она перестала мне приказывать. Видимо, королева Англии значила для нее несколько больше, чем просто дочь и французская принцесса. Хорошо это или нет, но я чувствовала некоторое удовлетворение от мысли, что стала сейчас выше по рангу. Мать осталась женой почти уже отстраненного от власти монарха, я — женой победителя.

Мать по-прежнему много времени проводила, возлежа на софе со своими собачками и неумеренно поедая сладости, что уже сказывалось на ее фигуре — она полнела. Интересно, есть ли у нее сейчас любовники и сколько их в одно время? Этого я не знала, но в одном была уверена: страсть к интригам у нее не угасла.

Мне показалось, прошла целая вечность, прежде чем город Санс сдался на милость победителя, на самом же деле война длилась всего шесть дней. Потом Генрих приехал и мы снова любили друг друга. Я думала, он вернется утомленный ратными подвигами, однако он был полон страсти и сил.

Мы провели бурную, но короткую ночь, и я поняла, что все его мысли уже на новом поле битвы, планы которой он сразу же с утра начал разрабатывать со своими военачальниками. Он сказал, что на очереди у них следующий город — Монтюро, недалеко от Парижа. Они должны окружить Париж, прежде чем начать его штурм.

— …Монтюро сейчас в руках арманьяков, — говорил Генрих. — И молодой герцог Бургундский, Филипп, горит желанием принять участие в битве за этот город. Он все еще носит траур по своему убиенному отцу и полон решимости отомстить убийцам. Готов поклясться, при жизни родителя он вряд ли проявлял к нему такое внимание. Но Бог с ним. Молодому человеку не терпится выхватить города из-под власти арманьяков… Дадим ему это сделать… Я же хочу, дорогая, чтобы ты вместе с твоей матерью переехала в Брей-сюр-Сен. Там я смогу чаще навещать тебя.

— Мне бы очень хотелось этого, — сказала я.

— И я желаю того же. Так что начинай готовиться. Но до этого состоится наше триумфальное вступление в Санс.

— Я должна присутствовать?

— Конечно. Разве ты не королева Англии?..

Я часто думала, и тогда и потом, и теперь, когда пишу эти строки, как нелепо, как страшно, что я, принадлежа к побежденному королевскому роду Валуа, въеду в сдавшийся противнику город в роли победительницы. Но Генрих дал мне понять, что теперь я должна быть с ним, а не со своей семьей. Он убедил меня, приучил к этой мысли, не сказав почти ни одного слова по этому поводу.

Архиепископ Санса, тот самый, что освящал наше бракосочетание, ввел нас в город. Он радовался победе английского короля, потому что арманьяки изгнали его ранее из города, а король Генрих восстановил во всех правах.

Под звуки величественного гимна мы вошли в огромный кафедральный собор, где Генрих обратился к архиепископу:

«Недавно, милорд архиепископ, вы вручили мне супругу. Сейчас я возвращаю вам ваш сан и ваше достояние — этот собор».

Несмотря ни на что, день оказался для меня счастливым. Если бы только не продолжалась война, с которой связаны все помыслы Генриха! Я видела, как погружен он в разработку военных планов, как после каждой победы думает о новой, после каждого взятого города — о следующем.

Мы с матерью переехали в Брей-сюр-Сен, где ожидали исхода битвы за город Монтюро, в результатах которого никто не сомневался. Мой отец, в последние дни он чувствовал себя немного лучше, присоединился к нам.

Как приятно и в то же время грустно видеть его — короля и уже не короля, чей титул любезно разрешил ему сохранить мой муж, король Англии, но чьи права на корону уже, в сущности, безвозвратно утеряны. Он лишился и власти, и чести своей. Все решения принимал мой супруг, и после смерти отца он становился полноправным властителем Франции.

Но как же мой брат Шарль, наследник престола? О, ему, бедняге, приходилось хуже всех из нашей семьи — ведь он уже приготовился стать королем. И, лишь слегка отведав вкуса власти, вынужден лишиться ее, да еще так унизительно.

Самое неприятное для меня то, что сейчас он находился среди наших врагов. Помимо того, дурной совет убить герцога Бургундского, которому Шарль последовал, сделал его имя ненавистным для большинства людей Франции…

Мой отец пребывал в крайне упадническом состоянии духа, что явилось следствием недавнего приступа безумия, а также всего происходящего в стране, зато мать была готова к новым интригам. Она почти все время находилась со мной, считая своим долгом, но уже не командирским тоном, а мягко поучать меня, следить за каждым шагом. Однако у меня не возникало ни малейшего желания следовать ее советам, ибо, как уже признавалась раньше, не испытывала к ней ни любви, ни доверия, да и весь опыт ее жизни недостоин ни подражания, ни тем более зависти. Я вежливо выслушивала ее — и только. Поступать же впредь я решила так, как посоветует мой Генрих, как подскажет мне собственное сердце.

Какими долгими казались мне дни в его отсутствие! Их однообразие скрашивали английские придворные, пожелавшие выразить чувство почтения своей новой королеве. Но эти визиты больше радовали мать, нежели меня. Она по-прежнему держала себя как могущественная правительница, от воли которой зависят судьбы страны и подданных, забывая, что у нее не осталось уже ни того, ни другого и что потери произошли не без ее участия. Я же не могла не испытывать чувства жалости и сожаления, что все так произошло.

О, если бы в свое время сторонники бургундцев и арманьяков не оказались столь упрямы, столь мстительны и коварны! Тогда Франция не погрязла бы в гражданской войне, не стала бы похожей на английскую провинцию. Поэтому чувство жалости к матери меркло у меня по сравнению с состраданием к моей стране…

И все же я была тогда счастливой. А такой человек, на мой взгляд, зачастую более остро сочувствует тем, кто несчастлив или только воображает себя таким…

Вместе с английскими придворными к нам прибыла моя новая родственница, герцогиня Маргарет Кларенс, жена родного брата Генриха, оказавшаяся приятной доброжелательной женщиной, поведавшей мне многое об английском королевском дворе, о том, как менялся он с приходом каждого нового повелителя.

— При короле Ричарде II, — рассказывала она, — двор был более утонченным и изысканным. Так мне передавали. Но он становился все проще и скромнее с каждой сменой монарха… Отец нынешнего короля, — продолжала Маргарет, — страдал от угрызений совести: он ведь сверг с престола Ричарда II, а потом по его наущению короля умертвили в темнице. Генриха IV преследовали кошмары.

— От моей сестры Изабеллы, — сказала я, — мне кое-что известно о том, что тогда произошло.

— А, наша маленькая королева. Я слышала, она была прелестным ребенком.

— И очень любила Ричарда. Дети тоже умеют любить.

— Конечно…

— Как вы думаете, Маргарет, — спросила я, желая продолжить разговор о любви, — англичане смогут почувствовать ко мне любовь?

— Не сомневаюсь в этом, миледи.

— Но я же француженка. Из враждебной страны.

— Люди не станут так думать, — отвечала леди Кларенс. — Вы жена короля, а король у нас — идол. Особенно когда возвращается победителем. Увидите, как они будут встречать его, как приветствовать и одобрять все, что он делает. В том числе его женитьбу.

— Хорошо бы, если так, — сказала я.

Она с милой улыбкой взглянула на меня.

— У вас будет много друзей в нашей стране. И я первая.

Я схватила ее руку и молча сжала в своей.

А как-то раз она рассказала мне о своем детстве. В ее семье тоже не обошлось без трагедии, и мы могли посочувствовать друг другу.

Через три года после смерти их отца ее старший брат, ему исполнилось двадцать пять лет, был обезглавлен по обвинению в предательстве; его голову выставили на Лондонском мосту для всеобщего обозрения.

— Но почему? — спросила я, вспомнив о судьбе Луи Босредона, одного из многочисленных любовников матери. — Что он такого сделал?

— Ах, это все из-за отца вашего Генриха, нашего свекра. Когда тот взошел на престол, мой брат остался верным королю Ричарду. — Она глубоко вздохнула. — Если бы победил Ричард, то Генрих IV остался бы без головы. А так… Мой брат встал во главе отряда и отдал себя в распоряжение маленькой королевы.

— О, я вспомнила! — воскликнула я. — Сестра рассказывала об этом. Ее тогда обманули. Заверили, что Ричард жив и на свободе.

— Брат тоже поверил этому, — сказала Маргарет. — Потому что ему показали, правда, издали, человека, похожего на короля Ричарда. Но его нагло обманули. А потом брата схватили, когда он даже не мог оказать сопротивления, и обезглавили…

Наша беседа с Маргарет всколыхнула во мне воспоминания о сестре Изабелле, о ее трогательной исповеди о любви к Ричарду.

Позднее я тоже рассказала леди Кларенс о моем собственном детстве, о сестре Мишель, ныне супруге юного герцога Филиппа Бургундского, союзника Англии; о другой сестре — Мари, посвятившей свою жизнь Богу и оставшейся в монастыре.

Как хорошо, что у меня появилась подруга, кому я могу поверять свои мысли. С ней легче коротать дни в ожидании моего Генриха, она давала мне возможность реже видеться с матерью.

Осада Монтюро продолжалась. Жители города оказывали ожесточенное сопротивление. Возможно, отчасти оттого, что именно в их городе произошло недавнее убийство герцога Бургундского и они знали: вместе с англичанами осаду города ведут сторонники бургундцев, ведомые молодым герцогом, сыном убиенного, и, значит, пощады ждать не приходится.

Битва затянулась, хотя никто не сомневался в ее исходе: Монтюро неминуемо должен пасть к ногам короля Генриха, как и прочие города, как вся Франция.

Будучи прирожденным солдатом, мой супруг не отличался ни жестокостью, ни мстительностью. Он желал победы, но не отмщения; убивал лишь при крайней необходимости, а не всех, кто попадал под руку или в плен. Он умел быть милостивым и великодушным к врагам, а со своими собственными воинами он делил все тяготы и невзгоды, выпадавшие на их долю. Это ставило его в ряды величайших полководцев своего времени и вызывало беззаветную любовь всех солдат, готовность следовать за ним, куда бы он ни позвал.

Благодаря мужеству и благородству короля Генриха побежденный город избежал резни и мародерства, хотя сторонники герцога Бургундского горели беспощадностью мщения.

Генрих мне потом рассказывал, что молодой герцог Филипп разыграл в Монтюро спектакль. Облачившись в траурные одежды, он посетил место захоронения своего отца, того закопали, как простого нищего. Филипп велел покрыть этот клочок земли огромным саваном и зажечь повсюду свечи. В их свете он дал торжественную клятву найти убийц отца и отдать под суд, и этому обещал посвятить свою жизнь и все свое достояние.

— Все выглядело довольно выразительно, впечатляюще, ничего не скажешь, — говорил Генрих, — но, насколько я наслышан, при жизни отца этот юноша не оказывал ему достаточного внимания. Кроме того, зачем забывать, что его родитель тоже повинен в заговоре и подстрекательстве к убийству беззащитного человека — своего родственника, герцога Орлеанского…

Я поведала супругу, как счастлива, что обрела добрую наперсницу в лице жены его брата, и он порадовался за меня.

— Она хорошая женщина, — согласился он со мной, — а Кларенс хороший брат и друг. Я не скрываю, что люблю его больше всех своих родных, хотя многие, возможно, считают Бедфорда более достойным человеком. Но ведь мы не всегда любим других за их достоинства. Сердцу не прикажешь. Наш мир, как и наши чувства, весьма странно устроен.

— Мне кажется, — сказала я, — Маргарет очень страдает, что так редко видит мужа.

— Он солдат, — коротко ответил Генрих. — Как и остальные из нас.

— Как стало бы жить чудесно на земле, если бы все войны сразу окончились! — воскликнула я.

Он добродушно рассмеялся, но я видела, что согласиться со мной он не может. В его глазах вспыхивали мысли о новых сражениях, его взор горел пламенем недавней победы. Я снова с печалью ощутила, что, невзирая на нежность и любовь, которые он испытывал ко мне, его наивысшей страстью всегда оставалась возможность помериться силой с противником и добиться во что бы то ни стало победы над ним. Любопытно посмотреть, подумалось мне, что делал бы он в мире, где нет войн. Каким бы он тогда стал?

Но такого мира, я понимала это уже тогда, быть на земле не могло.

Сразу после взятия Монтюро король Генрих двинул свою армию на Мелун. Он все ближе подбирался к Парижу.

Меня с отцом и матерью и с небольшим количеством прислуги он разместил неподалеку от своего военного лагеря.

Я не могла не удивляться тому, с какой заботой и добротой он относился к моим родителям. Это трогало меня до глубины души. Со стороны никому бы и в голову не могло прийти, что мой отец — король, потерпевший поражение, а Генрих — победитель. Отцу он уделял самое нежное внимание, следил, чтобы тот ни в чем не нуждался.

Выбрав для нас помещение, он сказал мне:

— Жилище расположено так, что твой отец не будет слышать шум битвы. Не хочу, чтобы эти звуки лишний раз расстраивали его. Зато я смогу чаще наведываться к тебе, потому что Мелун не так далеко отсюда. Еще он сказал: — Я знаю, твоего отца успокаивает музыка, а потому велел привезти сюда музыкантов…

Мне оставалось лишь восхищаться вниманием и добросердечностью этого прошедшего воду, огонь и медные трубы воина.

Мелун пал, и осталась следующая цель короля Генриха — Париж, сдавшийся победителю без сопротивления.

Не без душевного содрогания думала я о том, как войду в нашу столицу бок о бок с ее завоевателем.

Генрих, видимо, тоже ощущал некоторое беспокойство, ожидая проявлений враждебности в этом огромном городе, а потому решил войти туда первым, чтобы принять на себя возможные всплески недовольства и погасить их к нашему появлению.

И вот мы с матерью въехали в Париж. Мое сердце клокотало в горле, так боялась я встречи со своим побежденным народом. Однако вино рекой текло по улицам из бочек и водосточных труб, а от приветственных восторженных криков хотелось прикрыть уши.

Какое облегчение я почувствовала! Народ не испытывал ко мне ни капли ненависти за то, что я оказалась в стане завоевателя. Напротив, выказывал любовь, и вполне искреннюю, а не выросшую из страха и опасений, я видела это.

В Париже мы встретили и провели счастливое Рождество. Теперь, я надеялась, наконец-то наступил конец вражде, как внутренней, так и внешней. А что еще можно желать для обеих наших стран?

Набравшись смелости, я заговорила об этом с Генрихом и поняла, как несбыточны мои надежды.

— Франция принадлежит теперь мне, — сказал он. — И, что для меня не менее радостно, ты, французская принцесса, стала королевой Англии. Однако пойми, моя маленькая Кейт: удержать завоеванное тяжело. Потребуются для этого еще большие усилия. Завоевать — это важно, но еще важней — не отдать…

И все же дни Рождества прошли весело, беззаботно. Мы веселились, пели, танцевали и вместе с Генрихом, дуэтом, играли на арфе.

О, если б подобные дни могли длиться дольше!

Но так, увы, не бывает…

Моя новая подруга Маргарет сообщила мне, что, как ей стало известно, жители Англии проявляют беспокойство: им не нравится, что король надолго забросил их и проводит время вдалеке от родной земли. Победа — это, конечно, неплохо, говорили они, и, когда победители вернутся, их встретят с должным почетом, но все-таки Генрих в первую очередь король Англии, об этом не нужно забывать…

— Все эти вести пришли прямо из Лондона, — говорила Маргарет. — Там сейчас Хамфри Глостер, ему Генрих поручил править страной. Мой Кларенс, а также герцог Бедфорд, как ты знаешь, находятся здесь, с королем. — Она помолчала, потом продолжила не очень уверенно: — Хамфри… Он непохож на остальных братьев. Главное для него — кутежи и женщины. Хотя он ученый человек, — добавила она поспешно. — И весьма привлекателен. Но слишком, пожалуй, тщеславен и непомерно высокого о себе мнения. По-моему, он немного завидует Генриху, хотя и не отрицает его достоинств. В общем, он всю жизнь страдает от того, что родился не старшим, а младшим сыном, и…

Она прервала себя. Я закончила ее невысказанную мысль:

— Это звучит несколько угрожающе.

Маргарет пожала плечами.

— Ну что ты, — она старалась говорить небрежным тоном, — просто нужно за ним хорошенько наблюдать… И останавливать, когда он чересчур забывается.

Из Англии все чаще приходили различные сообщения. Генрих запирался у себя в кабинете и внимательно читал их, призывая к себе ближайших советников.

Прошло немного времени, и в один из вечеров, когда мы были совершенно одни, он обнял меня и спросил:

— Тебе нравится путешествовать по морю? Не боишься? — Я с удивлением воззрилась на него, а он продолжал: — Сейчас, зимой, Пролив бывает не очень-то гостеприимен, но необходимо его пересечь во что бы то ни стало.

— Вы хотите сказать… — пробормотала я, — в Англию?

Он кивнул.

— Да. И весьма скоро.

Все у него происходило «скоро»: он терпеть не мог откладывать что-то на потом. Если решил что-либо, то сразу приступал к осуществлению.

— Я должен вернуться на остров, — сказал он. — Мое отсутствие оказалось чересчур долгим. Здесь я сделал все, что мог и хотел. Все-таки главная моя забота и ответственность — Англия…

— А Франция?

— Я назначу твою мать временным правителем.

— Мою мать?! — воскликнула я.

— Думаю, она сможет защитить наши интересы.

Я снова не смогла сдержать удивления, и он стал объяснять мне:

— Дело в том, что наши и ее интересы сейчас совпадают. А кроме всего, она будет править номинально. Я оставлю здесь своего брата Джона. Он станет наблюдать за всем.

— Но ведь моя мать… — пробормотала я, не осмеливаясь продолжить, иначе мне пришлось бы плохо о ней отозваться.

Я все-таки не могла понять решения Генриха. Он ведь знал, как любит моя мать всяческие интриги и как легко умеет переходить из одного лагеря в другой. Она по натуре предательница.

— Милая Кейт, — сказал он спокойно и серьезно, — ты должна понимать, что завоеватели никогда еще не пользовались любовью у тех, кого завоевали. С ними считаются, их терпят лишь постольку, поскольку боятся, как бы они не причинили еще большего несчастья. Поэтому с побежденным народом нужно себя вести осторожно. Его унижает уже сама победа над ним. Мудрый завоеватель должен облегчить, а не усугублять участь побежденного народа. Следуя этому правилу, я и решил назначить твою мать регентом, а Джона — тем, кто будет негласно руководить регентом и, значит, осуществлять власть.

— Вы доверяете Джону?

Он неодобрительно взглянул на меня.

— Вполне. Мне повезло с моими братьями. Томас… дорогой Томас… Я люблю его. И Джона тоже… И Хамфри…

— Который остался вместо вас в Англии?

— Да… Он самый молодой… — Генрих широко улыбнулся. — Бывает порой вспыльчив, не очень управляем… Любит предаваться забавам.

— Как вы сами когда-то?

— Я прошел через это в юности и потому, возможно, могу понять моего милого Хамфри. Он тоже повзрослеет, как и я.

— Но для этого ему нужно, как и вам, стать королем, — сказала я, удивляясь смелости, с которой уже позволяла себе говорить со своим супругом.

— Думаю, я изменился бы в любом случае, — задумчиво ответил он. — Надеюсь, и с Хамфри произойдет то же самое.

Мне показалось, что Генрих взглянул на меня с явным одобрением. Правда, смешанным с удивлением. Видимо, ему нравилось, что я стараюсь проникнуть в то, что происходит вокруг меня, разобраться в этом, что-то ему посоветовать.

— Итак, — заключил он наш разговор, — мы едем в Англию. Но вскоре опять вернемся сюда, ты не успеешь соскучиться…

Меня взволновала предстоящая поездка в новую для меня страну. Ведь до этих пор я никогда не покидала Францию. Помимо всего прочего, меня радовала возможность уехать от матери, опеку которой я ощущала над собой и сейчас. Расставание с отцом огорчало, но в молодости печаль подобна утренней росе, а мне хотелось новых впечатлений.

Я с каждым днем все сильнее попадала под обаяние своего супруга. Любовь к нему поглощала меня, а новая жизнь, открываемая им ежедневно, влекла меня неудержимо. Я жаждала веселья и удовольствий, коих почти лишилась в родной стране, где вольно или невольно разделяла постоянную скорбь больного отца и выполняла роль марионетки, которую дергала за ниточки мать.

Наши сборы были скорыми; как я уже говорила, Генрих не любил ничего оставлять на потом. Может, следовало бы отложить отъезд до весны, что казалось разумнее, но решение пришло к нему зимой — значит, оно тут же и должно быть выполнено.

Джон, герцог Бедфорд, прибыл во главе отряда в шесть тысяч человек, чтобы сопровождать короля с супругой до порта Кале, где нам предстояло пересесть на корабль.

Мой шурин Джон понравился мне с первой же встречи. Он по характеру походил на Генриха, также умен, смел, проницателен, с тем же ясным и решительным взглядом, только темных, глаз. Как мне казалось, он понимал, что нет в нем величия натуры, как у брата, однако это его не угнетало, он не старался прыгнуть выше головы, держался естественно и просто, что только вызывало уважение.

Другой мой шурин, Хамфри, герцог Глостер, наверняка достаточно умен, но в отличие от Джона не мог пересилить себя и примириться с тем, что один из его братьев — король. Он считал себя несправедливо обойденным судьбой и не прощал этого ни судьбе, ни себе, ни коронованному брату.

Таким я представляла Хамфри по рассказам Маргарет и с сожалением могу сказать, забегая несколько вперед, — таким он оказался на самом деле.

На пути к морскому берегу мы остановились в Амьене, где меня встречала толпа местных жителей. Они принесли подарки, пожелали счастливого пути. Не могу выразить, как приятно было сознавать, что обо мне не думают плохо, а, напротив, считают, что в какой-то мере я помогла приходу мира на нашу истерзанную землю, и за это благодарят… Ничего не может быть безобразнее и страшнее войны, как бы ее ни боготворили такие мужественные и беззаветные воины, как мой Генрих!

В Кале мы сели на корабль. Не стану описывать наше плавание: мне оно показалось ужасным. Особенно в первые часы. Лучше обо всем этом быстрее забыть. Впрочем, Генрих совершенно не страдал от морской болезни, но это не означало, что он не сочувствовал мне и не переживал за меня.

В общем, я испытала непередаваемое облегчение, увидев белые скалы моей новой страны.

Как только мы сошли на берег, нас окружила огромная ликующая толпа, и во время всего пути до Лондона мы постоянно видели радостных людей, слышали их приветствия.

— Одно из первых дел, которые нам предстоят, — сказал мне Генрих, — твоя коронация. Только тогда ты станешь для всех истинной королевой…

Вскоре в Вестминстерском аббатстве это действо состоялось и, как всегда у Генриха, довольно поспешно, но тем не менее с большой торжественностью. Представляю, как ликовала бы обуреваемая тщеславием моя мать, если бы ей довелось увидеть эту церемонию. Обо мне и говорить нечего. Я была так взволнована и потрясена происходящим, что почти ничего не запомнила и не могла бы толком рассказать, как все происходило и кто там присутствовал. Кроме, конечно, архиепископа, возложившего на мою голову корону, и членов королевской семьи.

Пиршество, последовавшее за коронацией, я запомнила значительно лучше. На нем я впервые как следует рассмотрела моего третьего шурина, Хамфри, герцога Глостера, которого ранее видела лишь мельком. С непокрытой головой он стоял рядом и тоже не без интереса смотрел на меня.

Он действительно оказался хорош собой, лицо его выражало ум и решительность. Я прочитала в нем явный интерес ко мне и застывший в глазах вопрос: может ли он подчинить меня своему влиянию, и если да, то в какой степени; иначе, смогу ли я быть ему в чем-либо полезна в будущем.

Мелькнувшая прежде мысль, что с этим человеком нужно держать ухо востро и быть осмотрительной — от него можно ожидать весьма непредвиденных поступков, утвердилась. Впрочем, чего только не придет в голову, когда человек совсем молод, счастлив, да еще в таком возбужденном состоянии, как я…

Заинтересовал меня и Генри Бофорт, епископ Винчестерский. О нем я тоже слышала от Маргарет и знала, что он связан с королевской семьей через своего знаменитого отца, Джона Гонта, сына английского короля Эдуарда III. А матерью нынешнего епископа была некая Екатерина Суинфорд, с которой Джон Гонт состоял во внебрачной связи семь лет. Их дети были признаны законными только после его женитьбы, но все равно некоторые продолжали смотреть на них свысока, не забывая, что те рождены вне брака.

Таким непримиримым оставался Хамфри Глостер, что отнюдь не способствовало дружеским отношениям между ним и епископом Винчестерским.

Еще об одном из гостей на пиршестве мне хотелось узнать побольше: о короле Шотландии Джеймсе I [1], считавшемся пленником английской короны уже в течение семнадцати лет. С ним обходились уважительно, не забывая о титуле, но тем не менее он чувствовал себя пленником. Красивый, с хорошими манерами, он внешне ничем не отличался от других родовитых и свободных людей. Однако он оставался лишенным свободы.

Стол ломился от блюд, в основном рыбных, ибо коронация проходила в дни Великого поста. Омары, морские языки, вобла, угри, миноги, раки — вот что меняло друг друга, и единственным мясным отступлением от традиций был роскошный студень из свиных голов и говяжьих ножек, обильно политый горчицей. Глядя на это изобилие, к которому я еще не привыкла, я вспоминала голодное детство в «Отеле де Сен-Поль», когда на столе у нас часто не было обыкновенного хлеба.

Помимо яств стол украшали картины и статуэтки, доставленные специально к нашему прибытию. Так, одна из них запечатлела мою заступницу святую Екатерину, окруженную отцами церкви, в правой руке она держала свиток, на котором золотыми буквами значилось: «Госпожа королева». Другие картины и статуэтки изображали Генриха, завоевателя Франции.

И снова я чувствовала себя взволнованной и счастливой. Меня, к стыду, радовало, что я навсегда покинула свою неспокойную страну и теперь вкушаю мир и блаженство здесь, на земле Англии. Моя дорога к замужеству, начавшаяся в пламени войны, закончилась, так я считала, в мирной, благожелательной стране, где я безмятежно и счастливо проживу долгие годы рядом с любимым… Неужели все эти люди — на улицах Лондона и здесь, за пиршественным столом, — славят сейчас меня, дочь короля, утратившего корону! Неужели слагаемые трубадурами славословия и хвалебные речи, льющиеся дождем над головой моего супруга, касаются каким-то краем и меня, юной принцессы из многострадальной опозоренной страны!..

Но еще во много крат счастливей почувствовала я себя, когда осталась наконец поздно ночью наедине с моим Генрихом. Он был доволен прошедшим днем и тем, в каком настроении я пребывала и какой почет мне оказали англичане.

Мне хотелось без конца говорить с ним обо всем пережитом — снова о моем детстве, о несчастном отце, о властолюбивой матери, о том, как мне хорошо сейчас, как благодарна ему за все, за все…

Но он обнял меня, и нам стало не до разговоров.

Потом мы лежали, нежно прижавшись друг к другу, обессиленные любовью, однако мне совсем не хотелось спать. По-моему, и к нему не шел сон. Я легко притронулась к его руке.

— Ты счастлива, Кейт? — тихо спросил он.

— До безумия, — выдохнула я.

— Тогда я тоже, — сказал он.

— Как чудесно и странно, что ты вошел в мою жизнь, — проговорила я после непродолжительного молчания. — Вошел и унес меня, как на крыльях, от всего плохого и тяжелого.

— Мне захотелось так сделать, как только я увидел тебя, — сказал он. — Но сможешь ли ты быть здесь счастливой?

— Если ты будешь рядом.

Он сжал мне руку, и снова наступило молчание.

Потом я попросила:

— Расскажи мне о короле Шотландии.

— О Джеймсе? Он хороший человек.

— Мне тоже так показалось. Он пленник?

— Да, уже много лет.

— Но почему?

— Здесь ему лучше и безопасней, чем у себя на родине. Захватив Джеймса, мы спасли его от смерти. Он бы не остался в живых, отправь мы его обратно.

— Почему? — опять спросила я.

— Непримиримые родственники… Дядья, все время дравшиеся из-за трона между собой. Тебе это должно быть понятно.

— Да… мне понятно, — сказала я с печалью.

— Он тогда был совсем ребенком, — продолжал Генрих, — но его решили сделать королем. Ничего не может быть хуже для страны, чем такое решение. И вот… начались распри, смуты… Опять войны с Англией. Во время одного из сражений на море мальчика захватили в плен… Слава Богу, в моей стране король уже далеко не отрок, — снова заговорил Генрих. — И королева не в том возрасте, в каком находилась твоя милая сестра, когда приехала сюда… У нас будут дети, Кейт. Много сыновей. Как у моего отца. Ты видишь, как хорошо для страны и для короля, когда у него много братьев… Как у меня. Добрых верных братьев… Которые не восстают против своего монарха, не создают своих непримиримых партий, как ваши бургундцы и арманьяки… С нами такого не произойдет, Кейт… Не должно произойти. Наш сын станет королем Англии в спокойное время и в положенный срок… У нас он будет, Кейт, наш наследник, и совсем скоро… Верно, дорогая?

Какой волшебной была наша короткая ночь, но уже утром Генрих сказал:

— Я должен отправляться на север. Там не все спокойно. Сказывается мое долгое отсутствие в стране.

— Когда мы едем? — спросила я, понимая, что у моего любимого скоро и на сборы не останется времени.

— Сегодня же. Но ты побудешь здесь, Кейт. Так будет лучше для тебя.

— Одна? — воскликнула я.

— Это ненадолго. Поездка не займет много времени. Вскоре я снова собираюсь во Францию, необходимо пополнить ряды моей армии. А для этого нужны деньги. Много денег, Кейт. Но людей, которые их дают, надо убедить в том, что я не расходую деньги понапрасну. Следует успокоить и жителей, среди которых, как мне сообщают, начались волнения. Я встречусь с ними. Они увидят своими глазами завоевателя Франции. Люди любят тех, кто одерживает победы. Они им внимают, обожествляют и выполняют их приказы. Я потребую еще денег и еще солдат. Сам я, как ты теперь знаешь, тоже солдат…

— Но ты еще и муж, — сказала я.

Он хлопнул себя по бедру и расхохотался.

— Черт возьми, ты права! И не так давно ты убедилась в этом. И будешь убеждаться еще и еще! Каждую ночь, когда я не на войне.

Но я очень расстроилась. Все радости прошедшей ночи куда-то улетучились. Стало ясно, что Генрих не будет всегда со мной. Он солдат и бог войны, мне следует привыкнуть к мысли о долгих его отлучках и смириться с ними.

Перед тем как отправиться в путь, он пообещал мне:

— Я вернусь к празднику Пасхи. Мы проведем его вместе, Кейт…

Генрих уехал, без него мне было бы совсем одиноко, если бы не верная служанка Гиймот, а также некоторые из новообретенных друзей.

Боже, как томительно долго тянулось время до Пасхи, а она никак не наступала!..

И вот пришло Вербное воскресенье, в этот день меня повезли из Вестминстерского дворца в Виндзор.

Этот дворец мне полюбился с первого взгляда и навсегда. Меня очаровал парк вблизи него, где мы совершали долгие прогулки под сенью огромных тенистых вязов. Но меня неотступно преследовала мысль, тревожа душу: сколько времени нам с Генрихом отпущено Господом, чтобы наслаждаться всем этим благолепием? Не наступил ли скорый конец счастью?..

Пока же я ждала каждый час своего супруга, считая минуты, но он все не приезжал. Неужели там, на Севере, что-то случилось? Успокоил ли он своих подданных, убедил ли их дать ему больше денег на армию, на войну? Зачем ему новые сражения? Разве он не покорил уже всю Францию? Не посадил там Бедфорда в качестве своего наместника? Что он еще хочет? Почему не останется в Англии вместе со своим войском, со мной? Все эти вопросы без ответов приводили меня в отчаяние.

Я часами бродила по величественным залам Виндзора, а также вокруг замка, касаясь рукой серых шероховатых стен. Я знала, что король Эдуард III перестраивал его, а при короле Ричарде работы закончились; мне порой казалось, что я притрагиваюсь к тем самым камням, которых касались руки моей сестры Изабеллы, и по следам от ее ног я вхожу в конюшни или во дворы с клетками охотничьих соколов.

Наступила Великая Страстная Пятница. Этот день проводят в молитвах и сосредоточенных раздумьях. День прошел, но Генриха не было. Не приехал он и на Пасху.

— Скоро… уже скоро он будет, — утешала меня Маргарет, и я говорила за ней эти магические, повторяемые им часто слова, постепенно теряя веру и в супруга, и в его любовь ко мне.

— Почему он не едет? — твердила я с горечью. — Почему не хочет меня увидеть?

— Ты вышла замуж за солдата, — отвечала Маргарет. — Не печалься так. Отправимся лучше на прогулку…

В Виндзоре я познакомилась с дочерью Маргарет, юной красивой девушкой по имени Джейн. Я знала, что Маргарет и Кларенс женаты не так давно, и удивилась, откуда у них такая большая дочь.

— Ее отец, — объяснила мне Маргарет, — Джон Бофорт, граф Сомерсет, мой первый муж. Еще у меня три сына, но, по правде сказать, больше всего я люблю дочь. К тому же сыновья не живут со мной. Не знаю, как у вас во Франции, а у нас мальчиков из благородных семей рано забирают от матери, чтобы учить рыцарским наукам и искусствам.

Я ответила, что у нас делают то же самое, это очень грустно, и, наверное, куда более счастливы те, кто родился не в знатных или королевских семьях.

Интересовала меня и жизнь Маргарет с Кларенсом, который показался мне хорошим человеком. Хотелось знать, счастлива ли она с ним, но я стеснялась расспрашивать. Я благословляла судьбу, что послала мне в подруги такую милую женщину, как Маргарет.

Прошла Пасха, и только тогда я получила известие от Генриха. Он сообщал, что не смог приехать в Виндзор, но будет ждать меня в Лестере, куда я должна отправиться немедленно.

Я очень обрадовалась и спешно принялась готовиться к отъезду.

Снова с ним, с моим Генрихом, я забыла все свои страхи и обиды и то, что он так и не выполнил обещания, не приехал в Виндзор. Боже, как же мне было с ним хорошо!

Еще больше обрадовалась я, когда он сказал, что мне предстоит сопровождать его в поездке по стране, откровенно объяснив, зачем я нужна.

— Ты должна понять, Кейт, — говорил он, — что нам необходимы деньги. Да, опять деньги… Держать армию во Франции обходится недешево, в чем мне пришлось убедиться, к сожалению. Но это нужно, если я собираюсь надеть себе на голову французскую корону… Когда придет время, конечно. Хотелось бы, чтобы поскорей…

Он замолчал и в некотором смущении посмотрел на меня, поняв то же самое, что и я: он говорил, в сущности, о смерти моего отца.

— Извини, — взял он меня за руки. — У меня грубые солдатские манеры. Я не умею кривить душой. Я не должен так говорить, тем более что твой отец мне симпатичен.

Это прозвучало у него так искренне и подкупающе простодушно, что я не обиделась. Я уже знала, что в его характере, не стыдясь, уметь признавать свои ошибки. Если он считал себя неправым, то не отстаивал упрямо, как многие, свою позицию, а сразу же говорил о своей вине. Это располагало к нему придворных, а также солдат, отвечавших искренней преданностью.

Он притянул меня к себе, и я прильнула к его плечу.

— Пойми и ты меня, Кейт, — продолжал он. — Я знаю, ты горячо любишь отца, жалеешь его. Поверь, я тоже испытываю к нему сострадание. Он тяжело, неизлечимо болен, и сам знает это. Думаю, он не слишком цепляется за жизнь.

— Верно, — согласилась я. — Часто даже просит… требует, чтобы его убили. Это ужасно!

— Твоей стране нужны мир и успокоение, — сказал Генрих. — Но те, кто сейчас у власти, не могут этого дать. Напротив, ведут ее к полной гибели. Франция нуждается в твердой руке и трезвой голове. Я обеспечу ей и то, и другое. Однако для этого нужно, чтобы люди чувствовали силу, которая их спасет. Мою силу. Силу моего войска, которое находится сейчас на их земле. Иначе они никогда не прекратят раздоры и разорвут страну на нищие куски, а добычу, отобранную друг у друга, проедят и растранжирят.

— Поэтому ты часть добычи поторопился увезти с собой? — спросила я со смехом, указывая на себя.

Он тоже рассмеялся и еще крепче обнял меня.

— О лучшей поживе я и мечтать не мог, — признался он.

Мы отправились по стране, и я все время старалась быть с ним — слушать, как он беседует с самыми разными людьми, убеждает помочь государственной казне, объясняет, почему теперешние военные расходы так необходимы, обещает, что вскоре станет легче… Потом, когда с присоединением Франции страна станет вдвое сильнее, богаче и значительней для всего мира.

И ему верили, его понимали.

Генрих был глубоко верующим человеком. На нашем пути он возносил хвалу Господу, в каждой церкви прося у него помощи и защиты в настоящем и в будущем.

Он стоял не только за веру, но и за ее чистоту. А потому осуждал всяческие секты, различные ереси. Он рассказал об одной такой секте, члены которой называли себя лоллардами.

— Лолларды? — переспросила я. — Какое странное слово.

— Слово английское lollards. Изначально так называлась религиозная община по уходу за больными и погребению бедных. Возникла она в Нидерландах и особенно распространилась у нас в Англии. И тут запахло ересью, и пошла она от Джона Уиклифа. Этот еретик выступал против папы римского, против наших обрядов, отвергал церковь, поклонение святым мощам. Это началось еще до моего рождения, но продолжается уже при мне. Последователей его истребляют огнем и мечом. — Его черные брови сошлись на переносице: не то он просто что-то вспоминал, не то размышлял о чем-то очень горьком и безотрадном. — Одного из этой секты я знал, — снова заговорил он. — Мы были друзьями в годы моей юности… Джон Олдкасл его имя. Он стал во главе лоллардов. Меньше всего я ожидал от него такого вероотступничества. Но людям свойственно с годами меняться. Я тоже изменился, когда вступил на престол. Стал таким, как сейчас. А раньше… Ты бы не поверила, если бы знала меня раньше, что я нынешний и я прежний — один и тот же человек… Джон Олдкасл тоже стал другим. И за это его подвесили и сожгли живым.

Я в ужасе затаила дыхание, хотя слышала и раньше о подобных казнях. Но сейчас о них говорил человек, который, я понимала это, имел самое непосредственное отношение к происходившему.

— И ты?.. — пробормотала я. — Ничего… Не вступился? Генрих мрачно кивнул и опустился в кресло, устремив неподвижный взгляд в пространство. Потом встал, прошелся по комнате и только после этого вновь заговорил:

— Да, он мой самый близкий друг. Вместе мы участвовали в пирушках, в играх. Беседовали часами и обо всем поверяли один другому самое сокровенное. И не заглядывали в будущее. А оно подстерегало нас… Мог ли я подумать, что старина Джон станет еретиком, предаст истинную веру?! Сделается врагом государства…

Опять наступило молчание. Я не сводила глаз с Генриха, мне была страшновата и в то же время отрадна его исповедь. Именно отрадна, так как раскрывала еще одну черту характера моего мужа — он испытывал угрызения совести, его мучило раскаяние.

— …Но что делать… — услыхала я. — Жизнь идет своим чередом. Она продолжается. Я часто молюсь за упокоение его души. Помолись и ты со мной, Кейт.

Я ответила, что охотно сделаю это. В тот вечер я все время вспоминала наш разговор и видела, что у Генриха он тоже не выходит из головы. И еще думала вот о чем: конечно, тот человек предал веру, это ужасно, но все-таки почему такое страшное наказание? Как мог мой Генрих допустить это? Почему не остановил? Значит, он жесток и беспощаден? Да, несомненно… Но, возможно, ему и следует быть таким, иначе он не стал бы победителем, солдатским кумиром…

В ту ночь моей любви к нему, в моей страсти свил себе гнездо страх. Я лежала в темноте с открытыми глазами, и тревожные мысли роились в голове… Знаю ли я по-настоящему Генриха? И чего вообще можно ожидать от человека, способного отдать своего ближайшего друга на позорную и мучительную смерть?..

Ответов я не находила.

Я понимала, вскоре мы опять должны расстаться. Надолго ли — кто знает? Разлуки станут главной приметой нашей жизни. А потому нужно дорожить каждой минутой, проведенной с ним, и не растравлять себя понапрасну, а просто радоваться, что мы вместе, что нам хорошо и мы счастливы любить друг друга.

Примерно в эти дни я сделала для себя необыкновенное открытие, которое вытеснило все мои страхи, опасения и сомнения: во мне зарождалась новая жизнь!

Не сразу я сообщила об этом Генриху — хотела, чтобы предположения полностью подтвердились, а когда наконец сказала ему, то мы оба уже потеряли голову от радости.

— Надеюсь, — сказала я ему, отстранясь от его бурных объятий, теперь для тебя появится нечто более значительное, чем победа в сражении.

Не ответив прямо на мой выпад, он сказал так:

— Битву можно выиграть или проиграть. Тут всегда два выхода. Но для этого ребенка существует лишь одна возможность — он должен появиться на свет! И принадлежать тебе, мне… и Англии. Наш крошечный король… Мы назовем его Генрихом — по имени отца и деда. Он станет королем Англии, Генрихом VI.

— Но, пожалуйста, Генрих… — запротестовала я, улыбаясь. — Разве ты так уверен, что будет мальчик?

— Разумеется! Как же иначе? Неужели мой первый ребенок может быть кем-то еще?

— Мне кажется, он немного и мой тоже, — сказала я.

Он громко и весело рассмеялся.

— Хотелось бы, чтобы ты рожала побольше сыновей. Но если первой родится девочка… что ж, не большая беда. Зато следующим будет обязательно мальчик. И потом еще… И снова мальчик…

— Хорошо, — сказала я, — однако не все сразу. Начнем с одного.

Он подхватил меня и закружил по комнате. Потом неожиданно остановился, вспомнив о драгоценном бремени, которое я уже носила в себе, и осторожно поставил меня на пол.

— Нужно заботливо относиться к нашему сыну, — сказал он. — Никаких неосторожных движений. Ты слышишь, Кейт?..

С той поры я стала чаще замечать, что он смотрит на меня с нежной улыбкой на суровом лице, и чувствовала, как он радуется состоявшемуся браку, тому, как быстро после замужества я зачала. Я понимала: мысли его связаны с Францией, для планов рождение наследника могло бы стать немалым подспорьем. Впрочем, возможно, я ошибалась.

Он выглядел совершенно счастливым, и это его ощущение передавалось мне и заставляло забывать о всех тревогах.

Мы находились уже в Йоркшире, и Генрих собирался двинуться дальше на север. Путешествие оказалось довольно изнурительным, Генрих неоднократно взглядывал на меня с беспокойством.

Как-то ночью он сказал мне:

— Ты выглядишь утомленной. Так нельзя.

— Не больше, чем обычно, — возразила я.

— Мы должны думать о ребенке, — не согласился он. — Поэтому дальше к северу я поеду без тебя, Кейт. Мы найдем подходящее пристанище, ты останешься там и как следует отдохнешь.

— Но я хочу быть с тобой, Генрих!

— Боже благослови тебя, Кейт. Разве я не хочу того же самого? Но отдых тебе необходим. Спокойно жди меня. Я вернусь через неделю, а потом вместе поедем обратно в Лондон.

Меня огорчило его решение, но что я могла сделать? Кроме того, я узнала, что он скорее всего задержится больше, чем на неделю. Придется привыкать к его постоянным отъездам, в который раз пыталась я уговорить себя.

И все же я протестовала, зная заранее, что это ни к чему, конечно же, не приведет. Генрих не привык, чтобы его повеления оспаривались, а уж тем более не выполнялись.

Наутро мы двинулись в путь — для меня короткий, для него долгий. Меня он оставил в замке Понтифракт, том самом, о котором мне с содроганием рассказывала моя Изабелла. Это здесь ее любимый Ричард провел последние дни и встретил свою смерть, оставшуюся для всех тайной.

Когда я увидела замок, он мне показался знакомым, именно таким я и представляла его со слов сестры. Неприступная крепость на скале, окруженная высокими стенами с семью зубчатыми башнями. Висячий мост через глубокий ров был опущен. Как только мы приблизились, навстречу нам вышел смотритель замка, почтительно приветствовал и проводил в огромный зал, где все уже подготовили для приема высоких гостей.

Генрих сказал смотрителю и его жене, что я останусь в замке для отдыха, так как нахожусь «с прибылью», и он надеется, я ни в чем не буду нуждаться.

Мне нравилось, как умел он разговаривать с людьми — без всякого высокомерия, столь свойственного тем, кто много ниже его, — и по титулу, и по рождению.

Этот замок вызвал у меня гнетущее чувство. Я представляла скорбное лицо Изабеллы, последние дни ее супруга, слышала ее печальный голос. Ей так не хотелось верить в его смерть! И повинен в ней не кто иной, как отец моего Генриха… А теперь я тоже здесь, окруженная роскошью и почестями… Боже, как непредсказуема жизнь и как она непроста!.. Я не могла отрешиться от горьких мыслей.

Лежа в отведенной мне комнате, в полутьме, я, казалось, слышала сдавленные вопли о помощи тех, кто подвергался мучениям и умирал в этой мрачной крепости. В их числе и тот, кого так любила моя сестра. Мне хотелось встать и бежать отсюда куда глаза глядят… Но я лежала и старалась думать о будущем ребенке, о моей любви к Генриху, о том, что сестры уже нет в живых, а короля Ричарда если и убили здесь, то минуло с тех пор уже более двадцати лет. Как летит время!..

Я гнала от себя печальные мысли, Генрих мне наказывал: думай только о ребенке. Значит, Кейт, поменьше волнуйся и гони прочь горестные размышления.

Увы, куда легче сказать, чем выполнить. Но я старалась, видит Бог, старалась. Однако мысли мои крутились вокруг Ричарда и Изабеллы.

На второй день моего пребывания в замке я узнала, что здесь содержится герцог Шарль Орлеанский, получивший свой титул после того, как его отца убили наемники герцога Бургундского. Тот самый юный Шарль, что стал вторым мужем моей сестры Изабеллы. Нет, он здесь не гость, а узник. Я знала, что герцог попал в плен еще во время битвы при Азенкуре. Почему Генрих не посчитал нужным сказать мне об этом? Разве я лишена права знать о судьбе моих близких?..

И какое ужасное совпадение! Мороз пробежал у меня по коже. Оба мужа Изабеллы в разное время томились именно в этом замке. Один из них убит, а второй… В каком положении второй? Почему его не отпускают? Почему моя мать не просит об этом моего мужа? Неужели ей безразлична судьба своего родственника, сына ее деверя и долголетнего любовника?

Мне стало страшно. Казалось, я слышала их шаги — Ричарда, тайно убитого много лет назад, и молодого… уже не такого молодого Шарля, пребывавшего в заточении почти пять лет. Я слышала голоса… Голос Изабеллы говорил мне: «Я так и не знаю, как погиб Ричард… что они сделали с ним… Но я хочу знать…» И еще признавался этот голос: «Катрин, скажу откровенно, я счастлива сейчас с Шарлем. Он принес мне покой. Только бы не повторилась трагедия, которую я пережила!.. Только бы родился у меня здоровый ребенок…»

Днем меня не оставляла моя Гиймот, а также Маргарет Кларенс. Но одинокие ночи превратились в кошмар. Я беседовала с умершей сестрой, с уехавшим Генрихом, с самой собой. Часто вспоминала почему-то Джона Олдкасла, давнего друга Генриха, о ком он мне недавно рассказал… кого велел подвесить над костром. Старого друга, с которым вместе гуляли, грешили и, наверное, тоже, так или иначе, нарушали закон… Но одного из них сожгли, а другой…

Я спрашивала себя — в десятый, в сотый раз: открылся ли для меня Генрих? Каков он на самом деле? Да, он любит меня, я это ощущаю. Я ношу в себе его ребенка. Судя по всему, он хороший король. Удачливый воин. Но какой он человек? Без короны, без оружия… Какой?.. Этого я до конца не знала… Впрочем, можно ли вообще узнать другого человека до конца? А самого себя?.. Я часто не могла понять, кто я и что ношу в душе. Меня раздирают противоречивые чувства.

Тягостные дни, вернее, ночи, в замке Понтифракт стали для меня местом серьезных размышлений, временем взросления, попыток более глубокого познания и осмысления того, что происходило и происходит вокруг.

Мне нравилось бродить по замку, беседовать с людьми — с прислугой и воинами. Все они были почтительны и дружелюбны. Впрочем, какими еще они могли быть с супругой их обожаемого короля?.. Но всеми ли? Я подумала о тех людях на Севере, усмирять которых отправился сейчас Генрих. Усмирить и заставить платить еще большие поборы для новых военных походов…

Как-то я разговорилась с одним немолодым солдатом из охраны замка. Его печальные глаза подтолкнули меня к нему. Я спросила, давно ли он служит здесь.

— Э, миледи, — ответил он, — я и родился тут. А до меня служил мой отец. У нас это дело семейное.

— Значит, вы… — вырвалось у меня, — вы находились в замке, когда король Ричард…

Он настороженно взглянул на меня, однако кивнул утвердительно.

— Давненько это случилось, — сказал он. — Я тогда совсем мальчиком был.

— Вы не покажете мне комнаты, где находился король Ричард? — попросила я.

Он колебался, и я поторопилась прибавить:

— Моя сестра была его женой. — И уже более повелительным тоном: — Я хочу увидеть эти комнаты.

— Хорошо, миледи… — сказал он и, немного помолчав, договорил: — Вашу сестру звали у нас «наша маленькая королева». Я слышал, она очень красивая девочка.

— Да, была. Она умерла несколько лет назад.

Солдат перекрестился и пробормотал:

— Бог спаси ее душу.

— Так вы мне покажете его покои? — снова спросила я.

— Вообще-то туда не очень ходят…

— Но я должна, я хочу!

Наверняка это не разрешалось, но перед ним стояла его королева, и старый воин не осмелился ослушаться.

Мы двинулись по длинным гулким переходам и вошли наконец в маленькую мрачную комнату. Я содрогнулась.

— Значит, здесь он жил и… умер, — произнесла я чуть слышно.

— Я был молод, миледи, — повторил он. — В замке про это почти не говорят. Но кое-что довелось мне услышать… Видите эту колонну? От потолка до пола. А на ней… вот, вот они… рубцы? Я слышал, будто это следы от топоров тех, кто убивал… А он пытался бороться с ними… Но сам я ничего не знаю.

— Вы верите этим разговорам? — спросила я.

Он явно не хотел отвечать. Ведь я жена того, чей отец отдал приказ об убийстве своего короля — с тем, чтобы самому завладеть его троном.

— Другие говорят, — промолвил он наконец уклончиво, — что король сам уморил себя голодом… Или его уморили… Кто знает?.. Еще я слышал, он сбежал из этого замка.

— Сбежал? — воскликнула я.

— Да, и добрался до Шотландии, где его славно приняли. Там он и живет, может, до сей поры.

— А сами вы верите? — спросила я.

— Нет, миледи… Потому что он умер вот в этой комнате, где мы с вами стоим.

— Его убили?

— Да, топорами. Или уморили голодом… Настоящее убийство, это уж точно, если правду говорить…

Старый честный вояка не выдержал и открыл душу. Я почувствовала к нему благодарность.

Мы молча постояли. Потом я сказала:

— Здесь сам воздух насыщен убийством. Не так ли?

Я пожалела, что произнесла эту несколько витиеватую фразу, но мой собеседник сразу откликнулся.

— Это так, миледи, — сказал он.

Еще одно запомнившееся мне событие произошло в замке Понтифракт: я все-таки повидалась с Шарлем, герцогом Орлеанским, за кем так недолго была замужем моя бедная сестра Изабелла.

Стражи замка не сразу выполнили мое желание, но я настаивала, и они уступили, понимая, что королеве не отказывают. Тем более запрета на мое свидание с Шарлем никто не накладывал, и сам король Генрих, уезжая отсюда, ни о чем таком их не предупреждал.

Меня провели в покои к Шарлю, и я увидела его — второе печальное напоминание о моей сестре.

Шарль Орлеанский выглядел намного старше, чем в нашу последнюю встречу. Но, в общем, плен не стал для него таким уж страшным, унизительным или изнуряющим, как для многих других — ведь по духу он не воин, а поэт и всегда предпочитал, как я полагала, уединение, пускай даже не вполне добровольное, блеску и роскоши придворной жизни или бряцанию оружия на поле битвы.

Содержали его соответственно рангу, и он ни в чем не знал лишений, кроме личной свободы, которая ограничивалась пределами замка. За его стены ему разрешалось выезжать лишь в сопровождении стражи.

Мы радостно обнялись.

— Я слежу за тем, что происходит снаружи, — сказал он мне почти сразу. — Бедная наша страна. Мы потерпели постыдное поражение… заслуженное поражение… И вот я здесь, в плену… И ты тоже, — добавил он с лукавой улыбкой.

Я не стала вдаваться в объяснения, не стала пояснять, что, отданная замуж почти что в качестве трофея или как залог мира с Францией, я полюбила нашего победителя всей душой и потому не могу считать себя пленницей. Да и вообще — королева-пленница… Разве может быть такое?..

Ах, если бы я знала тогда, что в жизни случается всякое… Впрочем, что я могла бы сделать? Чему воспротивиться?

— Да, Шарль, — отвечала я ему, — война вмешалась во все наши судьбы. Но что об этом говорить?.. Расскажи, как тут с тобой обращаются?

— Мне не на что жаловаться.

— Чем ты занимаешься?

— Много брожу. Совершаю верховые прогулки за пределами замка. Под охраной, разумеется… Пишу…

— По-прежнему стихи?

— Это приносит мне утешение. Ты веришь, Катрин?

— Да, верю. Мне нравились твои стихи.

— Кроме того, много размышляю о прошлом. Молюсь о прощении. Моем и моей страны.

— За смерть герцога Бургундского?

— Я никогда не желал этого, Катрин. Я непричастен к ней.

— Я знаю, Шарль.

— Ах, Катрин, какой ужас эти раздоры! Как могли мы их допустить? Другого исхода и быть не могло… Я все время вспоминаю чудесные дни с Изабеллой.

— Она тоже была счастлива с тобой, Шарль.

— Я знаю. Тем печальней все, что произошло. Если бы она осталась жива…

— Но ты снова женат.

— Я не хотел, видит Бог! — воскликнул он. — Но граф Арманьяк решил за меня, и он добился своего… Я так и не смог полюбить его дочь, — добавил Шарль после непродолжительного молчания. — Я мучился, а не жил. От нее меня избавило пленение при Азенкуре. Иногда я сожалею, что не погиб там, как десятки тысяч других.

— Ты не должен так говорить, Шарль!

— Но я не хочу жить… без Изабеллы.

— Она сейчас бы страшно горевала, — сказала я. — Если бы знала, что ты в плену. По крайней мере она избавлена от этих страданий…

Мы много говорили об Изабелле. Он читал мне свои стихи, и лицо его при этом дышало таким вдохновением и удовлетворением, что давало повод думать: он чувствует себя куда более счастливым в плену, чем если бы пришлось быть невольным орудием в руках тщеславных арманьяков.

Уже немало лет прошло с тех пор, как умерла Изабелла, но в эти дни в замке Понтифракт я ощутила ее рядом с собой…

Радость и одновременно облегчение обуяли меня, когда наконец увидела, как в ворота замка въезжает на коне мой супруг Генрих.

Он горячо расцеловал меня, я шепнула ему, что теперь-то уже не приходится сомневаться в моей беременности. Это заставило его снова и снова осыпать меня поцелуями.

— Удалось тебе успокоить людей и заставить расстаться с частью их денег? — спросила я.

— Вполне, — ответил он.

— Значит, ты уже скоро отбудешь из Англии?

— Нет! — вскричал он. — Я дождусь, пока у меня родится сын!..

Я была так счастлива, что на время забыла о всех своих печалях и перестала задавать самой себе вопросы, на которые не могла ответить или ответ на которые мог бы неблагоприятно отразиться на моем настроении.

Я любила Генриха все сильнее, и он, без сомнения, любил меня. Для себя я открыла великую истину — люди таковы, каковы они есть, и нужно принимать их такими. А любые попытки изменить или исправить их ведут лишь к ухудшению взаимоотношений и легко могут привести к полному краху.

Шли дни, недели и месяцы. Уже наступил июнь, прекрасный месяц июнь. Рождение ребенка ожидалось в декабре, и я не торопила время, потому что Генрих вновь был со мной, и мне хотелось, чтобы это длилось вечно.

Генрих с нетерпением ждал, когда я разрешусь от бремени. Он часто размышлял о том, что если родится девочка, то, разумеется, полюбит ее, как положено отцу, однако все же будет куда лучше, если родится мальчик. Первый ребенок — и уже мальчик. Что может быть прекраснее? А уж потом пускай в мир ворвутся и мальчики, и девочки, и побольше. У нас будет огромная семья…

Он всегда хотел, чтобы все происходило хорошо и быстро. Лучше и быстрее, чем у всех!..

А я просто счастливо улыбалась, слушая его или угадывая его мысли.

Но ведь на свете так не бывает, когда все и всегда хорошо и радостно. Мне следовало бы раньше знать об этом…

Помню очень хорошо тот жаркий июньский день. Я проснулась с ощущением полного счастья. Я прекрасно себя чувствовала, давно прошли все недомогания, какие бывают у женщин в раннем периоде беременности. Ничто не омрачало моих дней. Меня переполняла любовь к Генриху. Близость с ним доставляла мне все большее наслаждение; мы с супругом живем точно так, как играем на арфе, — в полной гармонии.

У нас появились общие заботы — о будущем ребенке. Мы много говорили об этом событии, вместе ожидали, с тревогой и нетерпением, его рождения.

Ранним утром того июньского дня к Вестминстерскому дворцу подскакали несколько всадников. По их поведению я сразу поняла, что случилось нечто страшное. Генрих принял их. Преклонив перед ним колени, они некоторое время молчали, не решаясь довести до его ушей известие, с которым, по всей видимости, прибыли.

— Что? — коротко спросил король.

— Это случилось под Бюже, — сказал один из прибывших.

— Ну же! — нетерпеливо вскричал Генрих. — Я готов выслушать худшее. Наша армия потерпела поражение?

Посланцы молчали.

— Говорите! Заклинаю вас именем Господа!

— Герцог… — пробормотали они, не поднимаясь с колен. — Герцог Кларенс.

— Его захватили в плен?.. Отвечайте же!

Снова тягостное безмолвие, потом я услышала:

— Он убит, сир.

Я неотрывно смотрела на Генриха. Речь шла о его родном брате. Любимом брате… Его убили!.. Я сразу подумала о Маргарет, о его жене… Снова вдова… Во второй раз… Боже мой! Что делают эти войны! Зачем только люди выдумали их? Почему никак не успокоятся? Насколько лучше жилось бы в этом мире без них!

Генрих начал расспрашивать прибывших. Заикаясь от волнения, они поведали о случившемся.

Лицо Генриха исказилось от боли. Он так любил всех своих братьев, но Кларенса особенно. Однако в его скорбном взгляде я читала и другое. Наверное, он думал сейчас о том, что полоса побед английского оружия миновала… во всяком случае, прервалась. Первое поражение, за которым вполне могли последовать другие… А все почему? Потому что его, Генриха, не оказалось на поле сражения.

Да, эти мысли я читала на его лице, они гнездились в его душе, которую я уже так хорошо изучила.

И еще он, несомненно, думал о том — осуждая себя, — что слишком много времени уделял своей жене, а в это самое время французы одержали победу при Бюже над англичанами и убили его любимого брата.

Посланцы опасались гнева своего короля, что зачастую обрушивался на вестников печальных событий, но Генрих никогда не вымещал свою скорбь и гнев на других. Он умел себя сдерживать.

Он забросал прибывших множеством вопросов, ибо хотел знать все новости до мельчайших подробностей, как бы горьки те ни были…

А дело, насколько мне удалось запомнить, обстояло так. Когда мы с Генрихом отплыли из Франции в Англию в сопровождении его брата Джона, герцога Бедфорда, то другой брат короля, Кларенс, остался на континенте, выполнять двойные обязанности — губернатора захваченной Нормандии и негласного наместника всей Франции. Однако мой брат и наследник престола дофин Шарль (впоследствии король Карл VII) не смирился с условиями перемирия, подписанными нашими с ним родителями. Он не намеревался отдавать свою корону английским королям, не хотел считать поражение Франции окончательным. И у него оказались сторонники не только во Франции, но и за ее пределами. К нему присоединились вечно враждующие с Англией шотландцы. Ослабляла его лишь позиция бургундцев, по-прежнему поддерживающих англичан. Впрочем, как всегда, они шли не столько за англичан, сколько против арманьяков (орлеанистов).

В ту пору я, конечно, плохо разбиралась в расстановке сил, но позднее многое поняла, а потому могу сейчас, вспоминая прошлое, рассказывать о нем в какой-то степени достоверно.

Братья к Генриху относились по-разному, однако все трое не могли не признавать его государственного ума, его способностей блестящего воина. Однако лишь Джон Бедфорд считал, что ему не дотянуться до старшего брата. Томас Кларенс, его самый любимый брат, искренне полагал, что вполне равен ему по военному таланту, а Хамфри Глостер обманывался настолько, считая, что при некотором усилии легко превзойдет Генриха.

Думаю, предпринятое Кларенсом наступление на город Бюже скорее всего продиктовано желанием прославить и его, и, разумеется, себя еще одной победой, равной по значению победе при Азенкуре. Но теперь уже не Генрих, а Кларенс должен был стать ее героем…

Поэтому, услыхав, что дофин Шарль направляется к городу Бюже с большим войском, герцог Кларенс решил немедленно вступить с ним в бой. И хотя главные силы англичан могли присоединиться к его отряду лишь через день или два, он, не дождавшись их, отдал приказ атаковать французов. Смелое, но безрассудное решение. Видимо, лавры победителя старшего брата не давали покоя.

Я видела, как, слушая посланца, Генрих стиснул зубы, глаза его сузились.

— …Небольшой отряд отважных воинов, — закончил свое повествование посланец, — оказался вскоре разбит, погибли многие славные рыцари. И герцог Кларенс…

Скорбный рассказ закончился. Генрих долго не произносил ни слова. Он как будто окаменел. К скорби о погибшем брате добавлялось сознание того, что это поражение уничтожило появившуюся в последнее время у французов веру в непобедимость английской армии — веру, которую Генрих старался всеми силами укрепить в них.

О, неразумный Кларенс! Что ты наделал?! Он, Генрих, никогда бы не поступил так опрометчиво, так глупо. Зачем ввязываться было в бой, если не уверен в победе? Для чего? Умные полководцы никогда не рискуют без необходимости, не бросаются в атаку без полной уверенности в победе. «Зачем, зачем ты сделал это, мой брат?!»

— Милорд, — прервал тишину комнаты один из посланцев, — тело герцога уже отправлено в Англию. Граф Салисбери просил передать вам это.

Генрих молча кивнул. Потом сразу отпустил их, сказав, что они нуждаются в пище и отдыхе после столь долгого пути.

Я не спускала с него глаз, прекрасно понимая с болью в душе, что мои мирные счастливые дни окончились. Он уже мысленно отрешился от роли мужа, любовника, будущего отца и стал лишь королем. Воином и полководцем.

— Я должен ехать во Францию, — произнес он спокойно. — Как можно быстрее.

Что ж, мои предчувствия и опасения сбылись. Следующие несколько дней он посвятил лихорадочным сборам. Я почти не видела его и уже не знала, когда увижу вновь.

И вот наступил день расставания. Генрих очень печалился, что вынужден покинуть меня в таком положении, но я сердцем чувствовала, мыслями он уже на земле Франции.

В последнюю ночь мы говорили о нашем будущем ребенке.

— Надеюсь, ты вернешься к декабрю, — сказала я. — К тому времени, когда я должна буду рожать.

— Постараюсь все сделать для этого, — так он ответил мне. — Но кто что может знать заранее? Я ведь вообще не думал уезжать до его рождения. Однако… — Помолчав, он добавил: — Мальчика ты не должна родить в Виндзоре.

Сначала я подумала, что ослышалась. Не в Виндзоре? Но отчего?

Мне это место понравилось больше всех других замков и дворцов, какие я уже знала в Англии. И я дала себе обещание, что именно там буду рожать свое дитя. А теперь мне запрещают. Почему?

— Почему? — повторила я вслух.

Он стоял на своем:

— Я не хочу, чтобы роды прошли в Виндзоре.

— Но я не могу понять причины. Там красиво, мне было так хорошо в этом замке. Так спокойно, как нигде больше.

— Виндзор очень хорош, — сказал он. — Согласен с тобой. Красивый замок, изумительный парк, величественный лес… Но существуют и, кроме него, неплохие места… Запомни, Кейт, я не хочу, чтобы мой сын был рожден в Виндзоре. Ты поняла меня?

— Да, — ответила я, ничего не поняв.

— Вот и хорошо, дорогая. Тогда не будем больше об этом говорить…

В ту ночь, лежа рядом с ним в постели, я думала только о том, когда же вновь увижу его. И увижу ли? Не знаю. Единственное, в чем я не сомневалась: у меня вскоре должен родиться сын… или дочь…

На следующий день Генрих уехал.

После его отъезда я отправилась в Виндзор, и там на меня, как ни странно, снизошло ощущение безмятежного спокойствия. Я испытывала облегчение от того, что не надо уже мучить себя мыслями о том, каковы будут у моего супруга намерения завтра, через день, через час. Он уехал — это прискорбно, но это свершилось, и значит, можно по крайней мере думать о чем-то другом. Хотя бы о том, что через несколько месяцев он вернется… И о будущем ребенке, который появится через полгода… Постепенно мысли о ребенке почти вытеснили все остальные.

Моя служанка Гиймот по-прежнему оставалась моим утешением. Ее присутствие как добрый привет с моей родины. Она так любила детей и столько о них знала и говорила, что иногда казалось — будто не мне, а ей предстояло рожать.

Четыре придворные дамы, приехавшие со мной из Франции — Агнесса и три Жанны (Джоанны), — тоже весьма скрашивали мое существование, помогая забыть, что я вдали от своей страны.

Как чудесно я чувствовала себя в Виндзоре в эти летние месяцы. Просыпаясь, я каждое утро напоминала себе, что еще на один день меньше осталось до того великого события, которое должно свершиться в декабре, когда рядом со мной появится новое существо. Мой ребенок! Сейчас я желала этого больше всего на свете!

С предстоящих родов начинались, ими заканчивались все наши разговоры. Гиймот уже принялась шить крохотные одежды и одеяльца. При этом утверждала, что и на мне видела такие же, потому что помнит, как я родилась, в чем я весьма сомневалась. Она появилась у нас в «Отеле», когда я уже ходила. Мы часто вспоминали ледяной и мрачный «Отель де Сен-Поль» и при этом с трудом удерживались, чтобы не ежиться от холода от одного только упоминания о нем.

Спустя три недели после отъезда Генриха мир и спокойствие Виндзора несколько нарушила приехавшая туда моя родственница Жаклин Баварская. Ненависть и зависть ко всему окружающему так и переполняли ее.

Я смутно помнила Жаклин по прошлым годам, когда видела ее у нас во дворце всего два или три раза. Она очень недолго была замужем за моим братом Жаном, рано умершим, как вы, наверное, припоминаете, от внезапной странной болезни и при невыясненных обстоятельствах.

После смерти мужа Жаклин отправилась к себе на родину, в Баварию. Она была дочерью графа Эно, Голландии и Зеландии, а ее матерью была Маргарет Бургундская, сестра злодейски убитого герцога Бургундского, так что Жаклин приходилась ему племянницей.

После смерти отца Жаклин наследовала все его владения, а когда умер мой брат, стала женой герцога Брабантского, своего кузена. Однако ее дядя, в свое время епископ Льежа, известный как Джон Безжалостный, сумел завладеть их землями, обманным путем склонив ее слабохарактерного мужа подписать какие-то дарственные бумаги.

Жаклин, не смирившись, в отличие от своего мужа, с потерей земель, оказалась изгнанницей и нашла прибежище в Англии, где к ней неплохо отнеслись отчасти потому, что она связана родством со мной, английской королевой.

Я просила Гиймот и других моих четырех придворных дам быть дружелюбными и снисходительными по отношению к изгнаннице, не избегать ее, а, набравшись терпения, выслушивать ее стенания по поводу всего случившегося. Ведь она так настрадалась — лишилась всего, что ей принадлежало, и к тому же оказалась на чужбине.

Жаклин была всего на три месяца старше меня, но выглядела, как уверяла моя Гиймот, старше на несколько лет.

— Еще бы, — ядовито поддакнула одна из Джоанн, — после двух-то замужеств.

— И потери владений, — вставила вторая Джоанна.

— Кроме того, она рассчитывала стать королевой Франции, — добавила третья Джоанна, — пока была замужем за вашим бедным братом, миледи.

— Два ваших брата дофина… — задумчиво проговорила Агнесса. — Умерли один за другим. Как все-таки печально… и как странно…

Наступила тишина. Мои подруги молчали. Я знала, они думают, что правильнее надо бы сказать «подозрительно». Все знали, что моя мать не любила своих сыновей. Особенно тех, которые потом так неожиданно скончались… Но и последний сын, Шарль, не очень-то ей мил.

На какое-то время мысленно я вновь очутилась в Париже, в своем несчастливом прошлом — там, где больной отец, погружавшийся то и дело в свое безумие, как в темную пустоту; где властная лицемерная мать, погрязшая в интригах и сладострастии. Моя милая сестра Мишель… Замужем за молодым герцогом Филиппом Бургундским, она, насколько я знаю, вполне счастлива, но как ее семейное благополучие соседствует с мыслью, что ее родной брат, наследник Шарль, замешан в убийстве ее свекра?.. Сестра Мари — вот кто, наверное, в полной мере нашел мир и успокоение в стенах своего монастыря… А сам Шарль… мой милый брат, деливший со мной безрадостные годы и месяцы своего детства… потерявший право на трон и отчаянно пытавшийся его получить обратно… Из-за этого погиб Кларенс, любимый брат Генриха…

Но я сейчас, слава Богу, вдали от всего и от всех. Мне, наверное, повезло — так можно считать. И мне хорошо, несмотря ни на что, здесь, в Виндзоре; я вся в ожидании главного события моей жизни… А печальное прошлое… Что ж, нужно, по-видимому, скорее от него отрешиться. Мне это почти уже удалось; правда, с появлением Жаклин снова нахлынули воспоминания.

Она упорно стремилась следовать все время за мной и, как мне кажется, считала, что отдаленные родственные отношения, когда-то связывавшие нас, дают ей на это полное право. Она постоянно твердила об одном и том же — о своих бедах, и я научилась молча, с сострадательным видом выслушивать ее, думая в то же самое время о чем-то своем… Кто же все-таки родится у меня в декабре? Мальчик или девочка? Девочка — как это замечательно, но, наверное, лучше, если мальчик, как того хочет Генрих. И не только Генрих — вся Англия. Тогда по всей стране зазвонят колокола и обретет иной смысл мое существование; мое пребывание в Англии будет иметь для людей большее значение: я стану женщиной, оправдавшей надежды государства…

Жаклин тем временем продолжала говорить:

— …О, конечно, главное, чего они хотели, эти мерзкие людишки, так заполучить мои земли. Голландию, Фрисландию… Но они мои и только мои! Были и будут!

Я взглянула на нее. Внешне вполне привлекательная женщина, и в то же время в ней что-то отталкивало. Неужели она вызывает неприязнь из-за того, что страдает? Разве беда одного отталкивает от него благополучных людей? Как странно и несправедливо.

Она продолжала:

— В детстве я чувствовала, что отец и мать недовольны мной. Как бы стыдятся меня. Все оттого, что я родилась девочкой. Как все-таки мужчины привыкли гордиться тем, что они не женщины!

Я согласилась с ней.

— Наверное, потому, — сказала я, — что они признанные воины, сражаются и ведут за собою других, где или гибнут… Или побеждают. Как мой Генрих… Если бы не война, он сейчас находился бы здесь, с нами, Жаклин. Наш брак, как ты, наверное, знаешь, совершился ради восстановления мира между нашими странами. Но пока из этого, увы, ничего не получается… Ах, если бы не эти проклятые распри, отец остался бы настоящим королем, а Шарль наследовал бы его престол. А теперь… Не знаю, что будет… Шарль не хочет смириться…

— Если бы мой Жан остался жив… — начала Жаклин, но я перебила ее:

— Тогда что он мог бы поделать с нашими воюющими домами? С нашей растащенной по частям Францией? Ему тоже пришлось бы присоединиться к одному из них, и продолжалась бы междуусобица. Кроме того, Жан совсем не хотел становиться королем и брать на себя заботы о государстве.

Она вздохнула.

— После его внезапной смерти мне не позволили долго оставаться вдовой.

— Ты была счастлива во втором браке? — спросила я для продолжения разговора, потому что заранее знала ответ.

Он не замедлил последовать.

— Как смели они выдать меня замуж за такого слабовольного человека? За тряпку!

— Он же все-таки двоюродный брат Филиппа Бургундского, — сказала я примиряюще.

— Он глупец! Благодаря ему мой мерзкий дядя сумел ограбить нас!

— Ах, деньги, власть… — совершенно искренне вздохнула я. — Из-за них все беды на свете. Скажи, Жаклин, ты никогда не думала, что для нас значительно лучше было бы родиться не в таких родовитых семьях?

Она воззрилась на меня в крайнем удивлении.

— О нет, нет! Я бы не хотела происходить из низов. Ни за что! Нам предназначено быть сильными, иметь власть.

— До той поры, пока не лишишься ее, — сказала я с горечью. — Посмотри вокруг… Что произошло с тобой? Что случилось в моей семье?

— Это из-за войны, — ответила она. — И потом, у тебя сейчас все как нельзя лучше. Ты на стороне победителя. У меня тоже обстояло бы все неплохо, если бы не брак с этим болваном Брабантом и если бы мой гнусный дядя…

Снова, не знаю, в который уже раз, слышала я историю о том, как ее лишили принадлежавших ей земель.

— Брабант обязан был встать на защиту моих прав! — восклицала она. — А вместо этого отдал все, что я имела! Наш брак необходимо расторгнуть, вот что! Да, я должна избавиться от этого идиота!.. Я слыла одной из самых богатых наследниц в Европе, а кто я сейчас?! Что у меня осталось?..

Я сочувствовала ей. Мы все старались помочь Жаклин в чем могли, но ее непрекращающиеся жалобы и вопли надоедали, утомляли нас.

— …Все же я надеюсь, — как-то сказала она, — что со временем найдется такой человек, кто поможет вернуть то, что принадлежало мне, но украдено. Пусть хитростью, пусть силой, как угодно — лишь бы вернуть!

— Буду рада за тебя, Жаклин, — отвечала я.

И действительно я очень хотела этого. Кроме всего прочего, ведь тогда она уехала бы из Англии и оставила нас всех в покое.

Но больше всего мысли мои занимал будущий ребенок.

Мелькали дни и месяцы… Июль, август, сентябрь.

Увядали цветы, желтели и опадали листья на деревьях. Шло время, а Генрих все не возвращался.

Я думала, заранее настраивая себя на обиду: неужели он не вернется к рождению ребенка? Выходит, для него сын ничего не значит?

Выполняя его наказ, я покинула Виндзор и переехала снова в Вестминстер. Наступил октябрь.

Я жаловалась Гиймот, что мне плохо в Вестминстере, неуютно, как жалко уезжать из Виндзора, на что она отвечала, что можно ведь туда вернуться и лишь незадолго до родов снова покинуть его.

Так мы и сделали — спасибо моей мудрой Гиймот!

Жаклин осталась в Вестминстере. Ей к этому времени уже определили неплохое денежное пособие от королевской казны, что в значительной мере ее утешило и чему я тоже радовалась.

Наступил ноябрь. Мы все еще находились в Виндзоре.

— Пора уезжать, миледи, — не раз напоминала мне Гиймот, но я почему-то откладывала отъезд.

— Вы говорили, король настаивал, чтобы роды проходили именно в Вестминстере, — твердила рассудительная служанка. — Смотрите, мы можем не успеть добраться туда.

— Не понимаю, — отвечала я ей, — почему у такого разумного мужчины, как мой супруг, появились какие-то непонятные предрассудки в отношении Виндзора. Здесь я чувствую себя так легко и спокойно. И Жаклин не утомляет своими непрерывными жалобами. Побудем тут еще.

— Совсем немного, — согласилась Гиймот. — Не больше недели.

Но прошла неделя, прошла вторая, а я никак не могла заставить себя сдвинуться с места.

— Все говорят, что к капризам беременной женщины необходимо прислушиваться. — Такими словами отвечала я на упреки и воркотню Гиймот.

— Но больше нельзя откладывать! — возражала она. — Мы дождемся, что вам уже нельзя будет ехать…

Я не могла объяснить, что удерживало меня в Виндзоре. Это походило на какое-то наваждение. Чуть не каждый день я начинала собираться в дорогу и не двигалась с места. Мне уже стало казаться, я почти убедила себя, что Генрих ничего такого не говорил про Виндзор, не мог сказать… Это же какая-то странная фантазия, а он человек мудрого рассудка. Скорее всего если и сказал, то под влиянием минутного настроения и потом сразу забыл о своих словах… Так уговаривала я себя и уже начинала верить, что так и есть. Так зачем же ехать отсюда, где мне так хорошо и вольготно?

Пришел декабрь, а я по-прежнему жила в моем любимом Виндзоре. Погода резко изменилась — стало очень холодно. Ветер гулял по парку, клонил деревья, в воздухе закружились снежные звездочки.

И вот я почувствовала…

— Теперь вам уже нельзя никуда ехать, — решительно сказала Гиймот. — Король первый запротестовал бы, да и я не отпущу вас.

— Да, — легко согласилась я, — теперь поздно. Ты, как всегда, права…

И вот наступил тот великий день, когда у меня родился ребенок.

Обессилев, лежала я в постели, кто-то вошел и положил мне на руки новорожденного. Из-за отсутствия Генриха в стране никто не озаботился, чтобы, как это заведено в королевских семьях, сразу забрать у меня ребенка и передать в распоряжение королевской кормилицы. Он оставался со мной, как если бы родился в обыкновенной простой семье.

Головокружительная радость охватила меня. Мой ребенок благополучно появился на свет и оказался прекрасен во всех отношениях!

— Чудесный мальчик, — сказали мне.

Я подумала, как обрадуется Генрих, когда это известие дойдет до него. Хотя я нарушила его запрет и родила ребенка в Виндзоре, но это мальчик.

Да и какое значение имеет место его появления на свет, если он жив, здоров и так прекрасен?!

Я смотрела на крошечное красное личико, миниатюрный носик, аккуратные ноготки на ручках… Я уже видела корону на его головке.

Родился Генрих VI, сказала я себе. Оказывается, можно быть счастливой по-разному, я сейчас стала самой счастливой женщиной на земле! Господи, благослови меня!

Мы с Гиймот говорили только о нем. Если он начинал плакать, мы наперегонки мчались к его колыбели и, чуть ли не отталкивая друг друга, пытались ему как-то помочь.

Но и в эти радостные дни гнетущее чувство грядущей беды не покидало меня. Чувство, что долгим такое счастье быть не может…

Весть о рождении маленького Генриха сразу же была послана через Пролив его отцу… Я гордилась, что на свет появился сын, как того и желал мой супруг.

С нетерпением ждала я возвращения посланцев, и как только они прибыли, сразу же позвала к себе и спросила, как принял король известие, которое они ему доставили. Я хотела знать все до мельчайших подробностей.

— Радость его не поддавалась описанию, миледи, — отвечали они мне. — Король долго расспрашивал о сыне и весьма опечалился, что не мог быть рядом при его рождении. Потом он спросил, где проходили роды…

Я почувствовала укол страха и снова вспомнила слова Генриха, услышала его настойчивый, напряженный голос, которым он говорил мне: «Ребенок не должен родиться в Виндзоре»…

— Ну и что дальше? — обратилась я с дрожью в голосе к посланцам.

— Мы сказали королю, что миледи находилась в это время в Виндзоре, — отвечал один из них, — где и родился принц.

— И что он?

Посланцы переглянулись и некоторое время молчали.

— Ну! — поторопила я с нетерпением.

— Сначала ничего, — произнес наконец второй мужчина. — Потом медленно так переспросил: «Вы уверены, что это произошло в Виндзоре?» — «Не сомневаемся в этом, сир», — отвечали мы.

— Ну а потом?

— Нам показалось, миледи, что лицо короля омрачилось. Он что-то проговорил про себя, потом прямо поглядел на нас и сказал такие слова: «Я, Генрих, рожденный в Монмуте, буду царствовать мало, но сделаю много; Генрих же, рожденный в Виндзоре, будет править долго, но потеряет все…»

— Странные слова, миледи, — добавил другой. — Казалось, король произносит их не сам, а кто-то управляет его устами… Но они звучали так ясно, так отчетливо, что запомнились сразу такими, как вы сейчас услышали. Слово в слово… Потом король прикрыл глаза и добавил совсем тихо: «Но что ж, если это Божья воля, так тому и быть…»

Страх еще сильнее охватил меня от всего, что я услыхала. Страх и ощущение большой вины. Моей вины.

После ухода посланцев я не переставала вопрошать себя: что все это могло означать? О почему, почему я осмелилась ослушаться Генриха? Почему не выполнила его волю? Что заставило меня проявить ничем не объяснимое упрямство?

Единственный утешительный ответ, какой я могла для себя придумать: все дело в погоде. Но ведь можно было уехать из Виндзора много раньше. Гиймот так и предлагала сделать. Что же толкнуло меня поступить по-своему? Вопреки желанию Генриха? Никогда до этого во мне не зрело столь странное чувство противоречия.

Я всячески пыталась успокоить себя: все это ерунда, не стоящая серьезных размышлений. У Генриха проявился непонятный каприз, который натолкнулся на мое глупое упрямство. Вот и получилась вся эта неприятная история. Что же касается непонятных слов, якобы произнесенных им, то мало ли что могло почудиться этим мужчинам, когда они стояли перед королем, тем более после утомительного путешествия.

Однако все попытки уговорить и успокоить себя оказались напрасны. Чувство вины корежило мою душу, я не знала, куда деться от тревожных мыслей; они гасили мою радость, мою гордость матери, родившей сына и наследника престола.

Живи этой минутой, твердила я себе. У тебя появился маленький сын. Будущий король Генрих VI. Думай только о нем… Но тогда меня начинала терзать мысль, что это ненадолго. Вскоре моего мальчика заберут от меня, чтобы воспитывать в другом месте и в другом окружении, как положено принцам, особенно если им предстоит взойти на королевский престол. Ему постараются дать все, что только возможно… Все, кроме материнской любви… Значит, не нужно, убеждала я себя, омрачать недолгие дни пребывания с ним пустыми терзаниями. Из-за странных мелочей, не стоивших выеденного яйца.

Одним из моих преданных друзей стал в это время Джонас Бойерс, магистр философии, исполнявший должность моего духовника. Я верила ему, он располагал к себе настолько, что я могла свободно говорить с ним обо всем.

Однажды я решилась:

— У меня тяжкий груз на душе, Джонас. Может, все это чепуха, но он давит и беспокоит, и это выше моих сил.

— Тогда расскажите обо всем, — предложил он.

И я начала так:

— До того, как отправиться во Францию, король озабоченно говорил со мной о нашем будущем ребенке…

Джонас согласно кивнул.

— Знаю. Его это весьма беспокоило. Я слышал от него, как он ждет мальчика. Именно мальчика. Наследника. И я рад, что Бог услышал его молитвы.

— Но перед самым отъездом, — продолжала я, — король сказал мне, чтобы ни в коем случае ребенок не появился на свет в Виндзоре. Однако…

— Однако вы не послушали его, не так ли? — сказал Джонас.

— Я… просто не понимаю, — пролепетала я. — Вовсе не хотела делать наперекор. Но Виндзор так полюбился мне. Здесь мне так хорошо и спокойно. И я отправилась сюда, как только король уехал… И очень скучала без него… думала все время о нем, о ребенке. О будущем ребенке.

— Это естественно, миледи.

— И я… я не уехала из Виндзора, когда пришла пора родить… Намеревалась уехать, клянусь вам, но не смогла… Что-то задерживало меня.

— Но ведь вы сами хотели там быть? Вам нравилось?

— Да… да, конечно. Однако я ни на минуту не забывала о воле Генриха… Говорила себе, что вот-вот уеду… И оставалась на месте.

— Вас что-то удерживало? — спросил он.

Я задумалась.

— Да, — потом согласилась я. — Пожалуй, так.

— Король уже знает об этом?

— Один из первых вопросов, который он задал посланным к нему людям, — это где родился ребенок.

— И что произошло, когда ему сказали?

— Он произнес странные слова… Если верить тому, что мне передали… Сказал, что он, Генрих, рожденный в Монмуте, будет царствовать мало, но сделает много, Генрих же, рожденный в Виндзоре, будет править долго, но потеряет все. Отчего он так сказал?

— Вероятно, произнес какое-нибудь старинное предсказание, — ответил Джонас Бойерс после некоторого раздумья. — Быть может, до отъезда его посетили некие предчувствия, из-за чего он и не хотел, чтобы ребенок родился в Виндзоре.

— Все это загадочно, — сказала я. — И тревожно.

— Но что он имел в виду, когда говорил о своем недолгом правлении? — продолжал размышлять вслух Джонас. — Он король больших дел. Его любит народ. Он вполне здоров и должен царствовать многие годы, а уж потом… в положенное время… другой Генрих наследует его трон.

— Но все же почему… — Меня продолжала занимать и пугать эта мысль. — Почему я осталась в Виндзоре? Словно какая-то сила удерживала меня и помешала уехать, выполнить наказ моего супруга? Если б я только знала о предсказаниях… О, тогда бы ни на минуту не задержалась!

Снова Джонас ненадолго задумался и потом произнес:

— Если предположить, что оно было… это предсказание… тогда мы должны прийти к мысли и согласиться с ней, что сам Господь распорядился, чтобы все произошло именно так, а не иначе. И что вы, миледи, ничего не смогли бы сделать, даже если очень пытались, чтобы изменить то, что предначертано самим Богом.

Но я не могла принять то, о чем говорил мой друг и духовник.

— О, мне все равно необходимо было уехать из Виндзора! — продолжала я в отчаянии. — Как я могла допустить, чтобы мой сын родился там?! Чтобы он назывался Генрих Виндзорский!

В свою очередь Джонас повторил уже сказанное им.

— Чему суждено быть, того не миновать, — пытался он утешить меня. — Конечно, если бы вы заранее знали о предсказании, то поступили бы, вероятно, иначе. И Провидение, видимо, не желало, чтобы вы знали об этом… Так что постарайтесь забыть обо всех неприятностях. Быть может, все не так серьезно. Просто одна из фантазий короля.

— Он вовсе не склонен к фантазиям, — возразила я.

— У всех у нас они временами появляются, — мягко сказал он.

— Как я хотела бы понять, что все это означает! — простонала я.

— Пути Господни неисповедимы и загадочны, — отвечал Джонас. — А поступки людей подчас странны и необъяснимы. Нам же остается молиться о благополучии короля и его сына.

К этому я была готова со всем рвением, на какое способна.

Прошло некоторое время, и я успокоилась на мысли, что и в самом деле моим Генрихом обуревали какие-то мимолетные фантазии, которым не суждено сбыться, ибо все, что сейчас происходит в моей жизни, прямо противоположно любым нелепым предсказаниям. У меня сильный, отважный, любящий супруг, замечательный здоровый ребенок…

И я должна не терзаться попусту, а радоваться, что все обстоит именно так.

Крещение моего сына проходило, как подобает в королевских семьях, когда рождается наследник трона. Мне казалось странным, что награждают титулами такое крошечное создание, и я сказала об этом Гиймот, но она ничего другого и не ожидала.

Генрих еще ранее избрал в крестные отцы ребенка своего брата Джона, герцога Бедфорда, а для свершения обряда — епископа Винчестерского, Генри Бофорта. Высокая честь стать крестной матерью была оказана Жаклин Баварской, которая очень этим гордилась. Она полагала: такой выбор должен, несомненно, означать, что король Генрих благоволит к ней, а значит, она сможет рассчитывать в ближайшем будущем на его помощь в возвращении утраченных земель.

Что касается маленького Генриха, то с гордостью могу отметить, что он вел себя в течение всей церемонии на удивление спокойно, даже с немалым достоинством, и все им восхищались.

Прошло несколько месяцев, довольно безмятежных, а затем в моей жизни наметились приятные изменения, о которых я втайне мечтала: мой Генрих прислал мне повеление присоединиться к нему во Франции.

Сначала я хотела ехать туда с ребенком. Стоял уже май, и море, надеялась я, будет на этот раз спокойным, не таким, как в том феврале, когда мы с Генрихом отплыли из Франции. Но потом подумала о путешествии по суше, долгом и утомительном, и поняла, что ребенок может не выдержать долгого пути. Итак, следует оставить его в Англии.

Впрочем, напрасно я ломала голову, мучаясь, как поступить. Как я узнала позднее, Государственный совет все равно не позволил бы мне увезти сына из Англии.

Этот же совет решил, что на время нашего с Генрихом отсутствия ребенок будет находиться на попечении своего дяди Хамфри, герцога Глостера.

— Вы расстаетесь с малышкой, — утешала меня Гиймот, — зато будете рядом с вашим супругом-королем.

Я не стала говорить ей, что хотя очень соскучилась по мужу и по его ласкам, но ничто и никто не заменит мне моего ребенка. Кроме всего, я знала, что для Генриха главная забота — его армия, его военные дела, и видеть мужа мне суждено лишь урывками и не часто.

Перед самым моим отъездом ко мне пожаловал герцог Хамфри Глостер.

Чрезвычайно любезно он заверил меня, что нет причин беспокоиться о сыне — все, что необходимо, будет для него сделано. Разумеется, сам он мало что понимает в уходе за младенцами, заметил он с улыбкой, но уже назначены опытные служанки и няньки, не говоря о кормилице.

Я сказала ему, что оставлю при сыне свою верную Гиймот, и он не возражал.

Жаклин последние дни тоже стала проявлять повышенный интерес к своему крестнику, хотя я сомневалась в глубине души в искренности ее чувств. Что-то в этой женщине настораживало меня.

Кажется, впервые Жаклин и Хамфри встретились именно возле колыбели моего сына — что вполне естественно: ведь они оставались его попечителями, и кто знает, как долго придется им выполнять эти обязанности.

Мне бросилось в глаза, что они довольны знакомством. Хамфри терпеливо выслушивал жалобы Жаклин на судьбу, которые та почти сразу обрушила на него, и даже успокаивал ее.

— Моя дорогая леди, — говорил он, — понимаю, как вы страдаете, и вполне сочувствую. Ваш дядя настоящий негодяй. А ваш муж… Как он мог допустить все это?!

— Он больше мне не муж! — отвечала Жаклин. — Мы разведены. Папа римский признал наш брак недействительным.

— Папа согласился на это?

— Дал благословение.

— Тот, кого называют «антипапа»?

— Так или иначе, он оказался хорошим другом, — ответила Жаклин.

— Что ж, если так, не стану применять к нему этот титул.

Они оба рассмеялись. Прежде мне не случалось видеть Жаклин в таком веселом настроении.

Снова и снова возвращалась она к разговору об утерянных провинциях, но в голосе уже не слышалось прежнего уныния и злости. В нем появились проблески надежды.

— Я стараюсь не приходить в отчаяние, — говорила она. — Быть может, найдется еще славный и благородный рыцарь, который встанет на мою сторону.

— Что ж, — с улыбкой отвечал Хамфри, — дай Бог, чтобы этот день наступил как можно скорее…

Когда он ушел и Жаклин тоже покинула нас, я заметила в разговоре с моими дамами, что герцог говорил почти исключительно с герцогиней Баварской, совсем забыв обо мне.

— Она ему, видно, понравилась, — сказала на это Агнесса.

— Еще больше ему приглянулись ее провинции — Эно, Голландия, Зеландия и Фрисландия. Все четыре.

Это сказала одна из трех Джоанн, и мы не могли сдержать веселого смеха, после чего я продолжила сборы в далекий путь.

В середине мая я попрощалась со своим дорогим ребенком, наказав Гиймот не спускать с него глаз, и со всеми остальными служанками и наперсницами, и все уверили меня, что не надо беспокоиться: они сделают все, что в их силах, чтобы ребенку было хорошо, чтобы он оставался таким же здоровым и веселым, как при нашем расставании. То же самое обещал мне герцог Глостер.

Уезжала я с легким сердцем. Сопровождал меня Джон, герцог Бедфорд. Переезд через Пролив прошел благополучно, море не волновалось, и вскоре я уже высадилась на французском берегу, откуда вместе с Бедфордом и с войском чуть ли не в двадцать тысяч человек направилась в Венсенн под Парижем.

В лесу, неподалеку от дворца, меня встречал Генрих вместе с моими родителями.

О, какая это оказалась радостная встреча! Особенно для меня, потому что, когда он раскрыл объятия, я поняла: того, чего я так боялась, не произошло: он не сердится, что я нарушила его наказ и не уехала на время родов из Виндзора. Казалось, он вообще забыл об этом неприятном происшествии.

По щекам моего отца текли слезы, он обнимал меня, а я боялась, как бы волнение не вызвало очередного приступа неумолимо преследовавшей его болезни.

— Дочь моя… — бормотал он, давясь от рыданий. — Моя Катрин… Я так рад за тебя…

Мать, еще больше располневшая, но, как прежде, блиставшая красотой и нарядами и распространявшая вокруг одуряющие ароматы, бросилась ко мне, громко восклицая:

— О, дорогая дочь! Наконец-то мы снова вместе! Какой долгой мне показалась разлука!.. Теперь у тебя сын — как восхитительно! И как жаль, что я не могу его прижать к груди!

Никогда, злорадно подумала я, никогда я не допущу вас к своему ребенку. Вы не прижимали к груди собственных детей… Уж не говоря о том… — я внутренне содрогнулась — не говоря о том, что двух из них с вашей помощью постигла такая странная преждевременная смерть…

Тем не менее я любезно улыбалась матери в ответ на ее излияния.

Потом я ехала к месту нашего пребывания рядом с Генрихом; мы наконец остались одни, я вглядывалась в любимое лицо, оно показалось мне чересчур напряженным и нездоровым.

Я спросила, как он себя чувствует, и он ответил так:

— Со мной все в порядке, Кейт. Но солдатская жизнь нелегка, ты должна понимать. Все это время мы находились в походах и боях, и последний город Лю, который взяли, оказался крепким орешком. Не думал, что нам окажут такое сопротивление.

— Я надеялась, — сказала я со вздохом, — что война уже окончилась и наступил мир.

— Сомневаюсь, что он когда-нибудь здесь наступит, — ответил Генрих. — Эти люди… этот народ не хочет сдаваться.

— Наверное, так и должно быть, — сказала я. — Люди не хотят, чтобы их завоевывали.

— Ты права. Я продолжал бы думать о них плохо, веди они себя иначе. Но нам-то от этого не легче.

— Сопротивление не прекратится, — с тайной гордостью сказала я. — Оно будет всегда.

Генрих утвердительно кивнул. Вид у него был невеселый.

— Опять ты права. Но когда их действия направлены против меня, а не друг против друга, я должен подавлять их. И буду это делать… Однако довольно об этом. Расскажи мне о нашем сыне.

— Он чудесный! Все так полюбили его! Он уже начинает узнавать людей.

— Он крепкий… здоровый?

— Разве он не сын своего отца?

Наверное, мне не следовало так говорить — я заметила, как при этих словах лицо Генриха омрачилось. Неужели, подумала я со страхом, он не так хорошо себя чувствует, как пытается меня уверить?..

Я знала, что рано или поздно, а разговора, что я ослушалась его и не там родила нашего ребенка, не избежать. И я решилась первой:

— Прошу у тебя прощения, — сказала я, — за то, что не поступила так, как ты велел, и не уехала из Виндзора, когда подошло время родить.

— Что же тебя удержало? — спросил он, не глядя на меня.

— О, это из-за погоды, — произнесла я по возможности небрежно, подавляя желание признаться, что какое-то внутреннее чувство удерживало меня там, в Виндзорском замке.

— Ты дождалась, пока стало уже поздно! — сказал он мягко.

Я потупилась. И потом угрызения совести взяли верх, я бросилась в его объятия и зарыдала.

— Прости меня, Генрих, прости меня, — говорила я, захлебываясь от слез. — Я виновата перед тобой. Так виновата… Мне следовало уехать раньше, но я не сделала этого. Я хотела… клянусь… Но что-то мешало мне, не давало сделать.

Он гладил мои волосы, ласково целовал в лоб, глаза, мокрые от слез щеки.

— Не волнуйся, моя Кейт, — говорил он. — Я понимаю. Ты не смогла пойти против того, что сильнее тебя… Что сидело в тебе.

— Но я должна была, Генрих, — всхлипывала я. — Должна…

— Давай забудем об этом, — сказал он все так же ласково.

— Но ты запрещал мне… Ты настаивал… А я… Это испортило тебе всю радость от рождения сына. Я чувствую.

— Ты ошибаешься, Кейт… Мне не следовало быть таким прихотливым. Придавать столько значения своим капризам или… ночным кошмарам… Все будет хорошо, вот увидишь. И со мной, и с нашим сыном.

— Да, ты сделаешь так, чтобы все и всегда было хорошо. — Я уже начинала успокаиваться. — Ты смелый и сильный, и ничто и никто не совладает с тобой.

— Кроме воли Господа, — сказал он. И добавил: — Давай никогда больше не станем говорить об этом, мы теперь ничего не изменим. Лучше забыть — и будь что будет… Мы так давно не видели друг друга… Я постоянно думал о тебе, и вот ты здесь… рядом…

Я почувствовала огромное облегчение — тяжкий груз свалился с моей души. Он простил меня! Не затаил ни злости, ни обиды. И он прав: что толку в моем раскаянии. Если ему было видение или предсказание и он поверил в него, то остается лишь ожидать, как решит судьба, куда повернет. Делать же или пытаться изменить что-то — совершенно бесполезно… Если же… ему просто показалось… привиделось… тогда тем более не о чем беспокоиться.

Итак решено: забудем обо всем этом! Ничто нам не грозит… не висит над нами, пока Генрих здоров, пока он в силах оградить нас от всех бед.

Я полностью предалась радости от нашей близости с ним, которая оказалась настолько желанной, что я совсем потеряла голову. Мы наслаждались друг другом, изнемогая от страсти и накатывавшего без конца вожделения. Мы ведь так долго не виделись!

Был канун Троицы, когда верхом на лошади я въехала в Париж, следуя за Генрихом.

Как приятно и в то же время тревожно вновь вернуться и ехать по улицам моего родного города. Мысли мои унеслись к тем временам, когда я дрожала от холода в огромных пустынных комнатах «Отеля де Сен-Поль». Могла ли я тогда вообразить, что когда-нибудь буду проезжать по Парижу королевой Англии рука об руку с его завоевателем?

Я смотрела на толпы людей, приветствующих меня, и мне хотелось понять, что думают они на самом деле. Каково их истинное отношение ко мне, к Генриху. К тому, что произошло… происходит с Парижем, со всей Францией.

На мне роскошный наряд, на голове корона — как бы напоминание о том, что я стану не только английской, но и их королевой.

А законный король Франции, который в это самое время не страдал от очередного приступа безумия, тем не менее находился за мрачными стенами «Отеля де Сен-Поль» с моей матерью. Так решили, чтобы уберечь родителей от унизительной поездки по их столице рядом с победителем.

Мы с Генрихом собирались провести ночь в королевском дворце. Он видел мое подавленное состояние и старался быть внимательным и участливым.

Как только мы остались одни, он обеими руками приподнял мою голову, пристально посмотрел в глаза.

— Нынешний день для тебя очень странный, не правда ли, Кейт? — сказал он тихо.

— Да, — ответила я, — эти толпы на улицах… Я спрашивала себя: чему они радуются?… А мои родители? Кто они теперь? И кто я?

— Не нужно задавать самой себе такие вопросы, — сказал Генрих, — на них трудно или невозможно дать ответ. Ты должна знать одно: твое прошлое осталось позади. Перед тобой совсем новая жизнь. И не печалься, Кейт, за свою страну. Я сделаю для Франции больше, чем мог сделать твой отец.

— Если бы не эти его приступы… И если бы не проклятая война бургундцев с арманьяками…

— Довольно этих «если», Кейт!.. Впрочем, жизнь состоит в большей степени именно из них. Но для тебя сейчас их не должно быть… Иди ко мне… Мы вместе… Ты спрашивала о жителях Парижа? Они приветствовали мир. Радовались ему. Надеялись на него. И славили тебя, их принцессу, а теперь королеву. Они примут и меня, потому что я твой супруг.

— Что же, пускай воцарятся мир и покой, — с горечью сказала я. — Тогда я, наверное, смогу быть счастлива. И тогда мы вернемся домой, в Англию. Верно, дорогой?

— Да, к нашему сыну… Ты сказала «домой», Кейт. Значит, Англия стала тебе родной?

— Мой дом там, где мой ребенок. Там, где ты.

— Тогда сейчас у тебя целых два дома, дорогая.

— Я хотела бы соединить их в один.

— Это скоро произойдет, Кейт. Обещаю тебе…

— Обними меня еще крепче…

На следующий день, в Троицу, во дворце, в Лувре, должны были состояться большие торжества.

Генрих сказал, что нам следовало бы в такой день показаться перед народом.

— Обычно в тот праздник, — подсказала я ему, — жителям позволяли заходить во дворец, чтобы увидеть короля и всю его семью за обеденным столом.

— Значит, так и сделаем, — решил Генрих.

Во время пиршества мы с Генрихом сидели на помосте под балдахином, рядом с нами находились самые знатные люди Франции и Англии. В зал впустили жителей Парижа, они с интересом взирали на то место, где в прошлые годы находились мои отец и мать, а теперь я, увенчанная королевской короной, и подле меня незнакомый им мужчина.

О, как хотелось мне крикнуть всем: «Я не забыла вас! Мое сердце по-прежнему во Франции! Да, я вышла замуж за короля Англии, он скоро станет и вашим королем, но все это ради мира на нашей земле… Верьте мне!»

Я жаждала все это сказать, но не знала, поверят ли моим словам парижане…

А в это самое время мои родители пребывали в томительном одиночестве в «Отеле де Сен-Поль». Я представляла, каково им там — знающим, что в Лувре народ приветствует тех, кто после их смерти станет королем и королевой страны. Получалось так, что их собственная дочь только и ждет, когда они скончаются, чтобы втащить своего мужа на трон и вскочить туда самой… Как ужасно!.. И что думает обо всем этом мой брат Шарль?

Я безумно тосковала по спокойствию и тишине детской спальни, в которой все тревоги нынешнего мира видятся такими незначительными по сравнению с нежным воркованием моего ребенка.

Генрих сидел рядом, его лицо и вся фигура выражали сдержанность и достоинство, но я ощущала — или мне казалось? — как он устал, как изнурен. И крайнее беспокойство, дурные предчувствия вползали в душу, холодя сердце, и оставались там, несмотря на веселье, царившее вокруг.

Мне хотелось скорейшего окончания пиршества. Я тоже устала и мечтала о той минуте, когда мы уйдем отсюда, а оставшаяся еда будет роздана беднякам.

Этот момент в конце концов наступил.

Позднее я с удивлением узнала, что никакой раздачи пищи после нашего ухода не было. Людей просто удалили из дворца, а к недовольным подобным отступлением от давней традиции применяли силу, и дело чуть не дошло до свалки, грозящей перейти в бунт.

«Где еда? — кричали люди. — Где наша еда, которую мы всегда получали? Мало того, что у нас украли нашего короля и королеву, нас лишили даже жалких остатков пищи с королевского стола!..»

Я все не могла понять, почему так получилось, пока одна из придворных дам не сказала мне, что, насколько она слышала, это сделано по распоряжению короля Генриха.

Это меня удивило еще больше, и, улучив момент, я обратилась к супругу.

— У нас раздача еды вошла в традицию, — сказала я ему. — Что и побуждало парижан приходить во дворец по праздничным дням.

— Но у меня нет такого обычая, — сухо ответил Генрих, — и он кажется мне унизительным.

— Но здесь… — продолжала я, — все привыкли…

Он пожал плечами.

— Пускай отвыкают. Я не давал клятвы следовать любым их привычкам и потакать им.

Меня страшно удивило, почему такая странная неприязнь, граничащая со злобой? И по такому незначительному поводу?..

Все же я осмелилась возразить.

— Но люди… — сказала я. — Они не виноваты. Многие надеялись… Среди них были голодные, нищие…

Он ничего не ответил. Он сидел на постели, бледный, несмотря на загар, изможденный. Таким я его никогда раньше не видела.

Неужели он решил таким способом показать людям, кто здесь хозяин? Ведь это недостойно его! Кроме того, этим он лишний раз унизил моего отца.

Мне бы следовало прекратить разговор, но что-то подтолкнуло меня сказать:

— Такие простые, незначительные отклонения от привычного могут вызвать волнения, бунт. И потом…

— Довольно! — ответил он мне почти грубо. — Люди должны привыкать к моим правилам. Если я что-то говорю, то оно так и будет… И закончим с этим!

Так резко со мной он еще не говорил. Я не могла скрыть обиды и удивления.

В то же время я видела: с ним происходит что-то неладное. Он пугал меня, и мне еще больше захотелось очутиться сейчас рядом со своим дорогим ребенком, в милом сердцу Виндзоре.

В ту ночь сон у Генриха был тяжелым: он не открывал глаз, даже когда я уже встала, чего с ним никогда не случалось. Обычно, проснувшись, я уже не находила его в спальне.

Он по-прежнему выглядел нездоровым, я смотрела на него с нежностью: спящий, чертами лица он напоминал нашего сына. В нем проглядывала какая-то незащищенность, ранимость, чего я раньше не замечала.

Ох, Генрих, вздохнула я, зачем ты так поступаешь? Зачем ведешь такую жизнь? Эти постоянные изнуряющие битвы…

Открыв глаза, он увидел, как внимательно я смотрю на него.

— Ну и что? — попытался он изобразить улыбку. — Довольна ты тем, что видишь перед собой?

— Нет, — решительно ответила я. — По-моему, ты серьезно болен.

— Перестань. — Тень раздражения исказила его лицо. — Я чувствую себя так же, как всегда. Уже поздно, не так ли?

— Ты спал дольше, чем обычно.

Он вскочил с постели.

— Почему ты не разбудила меня?

— Я сама только-только встала.

— И занимаешься тем, что рассматриваешь меня, дабы окончательно убедиться, что мой вид тебя не устраивает.

— Тебе необходим отдых, — сказала я.

— Он нужен мне не больше, чем нож убийцы в спину! Я не могу отдыхать, Кейт, пока на этой земле не наступит мир.

— При том, как развиваются события, — сказала я с горечью, — вряд ли он когда-нибудь наступит. Ты сам говорил…

— Он придет в свое время, уверен в этом. Потому я решил…

— Новые военные планы?

— Да, но не в отношении Франции. Я решил отправиться в крестовый поход. Как мои предки.

Я воззрилась на него в крайнем удивлении. Не ослышалась ли я? О чем он толкует?

— Ты отправишься со мной, — добавил он.

Что я могла ответить? Мой ненаглядный супруг не чувствовал себя спокойно, если в руках не держал меча.

О Боже! Он никогда не станет другим…

В тот же день до меня дошли ошеломляющие вести. Мой брат Шарль движется во главе немалого войска, чтобы атаковать и разгромить армию молодого герцога Филиппа Бургундского.

Герцог продолжал оставаться союзником Генриха, поэтому тот сказал:

— Что ж, придется прийти ему на помощь. Если твой брат разгромит Филиппа, ничего хорошего не будет.

— Так уж необходимо вмешиваться? — спросила я с тревогой.

Он неодобрительно взглянул на меня и нехотя сказал:

— Я только что говорил тебе… Дофин уже одержал одну, правда, не очень значительную, победу при Бюже, когда убили моего дорогого брата Кларенса. Это вселило в наших противников надежду, чего нельзя допустить. Ее нужно загасить. Непременно. Поэтому я вынужден тотчас отправиться в поход.

— Разве ты не мог бы послать войско, а сам остаться ненадолго? — спросила я без всякой надежды.

— Остаться, когда солдаты будут сражаться! — воскликнул он. — Только женщине могло такое прийти в голову!

— Но тебе в самом деле необходимо отдохнуть! — в полном отчаянии сказала я.

— Мне? Вместо того чтобы встать во главе армии?

— Генрих… Не уезжай так поспешно. Тебе нельзя… Ты болен.

— Кейт, порой ты без умолку готова повторять одни и те же глупости.

— Да, если ты не понимаешь… не хочешь понять.

Он нетерпеливо отмахнулся, но через мгновение снова повернулся ко мне и подхватил в объятия.

— Не бойся, — сказал он с нежностью. — Я скоро вернусь, и мы будем вместе.

— Буду молиться об этом, — печально произнесла я, сердце у меня горестно защемило.

Он разрешил мне сопроводить его до Санлиса.

Однако, когда мы прибыли туда, ему показалось, что это место слишком близко к полю битвы.

— Будет лучше, — сказал он, — если ты отправишься снова в Венсенн.

— Но здесь я ближе к тебе, — возразила я.

На его лице появилось нетерпение. Последнее время он ни в чем не разрешал противоречить себе.

— Ты отправишься в Венсенн немедленно, — услышала я.

Итак, я отправилась в замок посреди Венсеннского леса, а он — в сторону Санлиса.

Спустя несколько дней из окон своих покоев я услышала шум голосов. Посмотрев вниз, я едва могла поверить глазам: несколько человек несли носилки, и на них лежал… мой Генрих!

Я поспешила во двор. То, что я увидела, повергло меня в ужас: Генрих, страшно бледный, без чувств. Я ведь чувствовала, что болезнь высасывает из него силы.

Один из тех, кто сопровождал короля, обратился ко мне. Это был высокий красивый мужчина, говоривший по-английски с легким акцентом, природу которого я не могла понять.

Он сказал:

— Королю пришлось покинуть армию. Он больше не мог находиться на поле боя.

— Да, вижу. Но что с ним? Можете вы отнести его в спальню?

— Конечно, миледи.

Генриха перенесли на кровать. Он лежал, не приходя в сознание, тяжело дыша.

Высокий мужчина сказал мне:

— Миледи, полагаю, следует послать за священником.

— О Боже! Неужели…

— Да, миледи. Король уже давно нездоров, но отказывался лечиться и покинуть войско.

Я с ужасом поняла, что предчувствие не обмануло меня: Генрих болен, тяжело болен…

Вернее сказать, он при смерти, но я не хотела, не могла произнести эти слова даже в глубине души.

Казалось немыслимым, чтобы такой сильный, такой мужественный и непобедимый человек лежал сейчас распростертый на постели, беспомощный, онемевший, с закрытыми глазами.

Я сказала чужим голосом, обращаясь все к тому же высокому мужчине:

— Этого не может быть… Мы должны вернуть его к жизни.

Он ничего не ответил, только посмотрел на меня с таким участием и печалью, что глубоко тронуло меня.

Немедленно вызвали врачей, они что-то делали, суетились, и прошло еще несколько томительных, страшных часов, прежде чем я окончательно поняла, что надежды не осталось: мой Генрих умирает.

Оказалось, Генрих какое-то время страдал от дизентерии, самой распространенной среди солдат болезни, но сейчас что-то неладное случилось у него в груди: он сильно кашлял, дышал с большим трудом, лицо его посинело от удушья.

Врачи мрачно качали головами и с безнадежностью разводили руками, показывая, что ничего не могут поделать.

Оставив армию, прискакал герцог Бедфорд. Он вместе со мной стоял в изголовье кровати, на которой лежал Генрих, и его присутствие приносило мне некоторое облегчение. Я чувствовала его искренность и знала, что этому брату Генриха могу всецело доверять.

Милый Бедфорд, он попытался утешать меня, хотя знал, как и все остальные, что состояние Генриха безнадежно.

Я находила в себе силы слегка улыбаться в ответ на его уговоры, даже сказала, что на этот раз бедный Генрих сражается с более могущественным врагом, чем обессиленные внутренними раздорами французы.

Священник не отходил от постели короля, и тот, в перерывах между приступами удушья, пытался просить прощения за совершенные грехи… Какие грехи? Может быть, за бурно проведенную юность? Или за кровь, пролитую с обеих сторон на полях сражений во Франции?… До моего слуха не доходили слова, но мне хотелось, чтобы они оказались такими.

Священник читал семь псалмов. Когда он дошел до слов: «Щит мой в Боге, спасающем правых сердцем…», Генрих слегка шевельнул рукой, показывая, чтобы тот прервался.

С великим трудом, задыхаясь, он произнес громким шепотом:

— Я намеревался… когда закончу завоевание Франции… Крестовый поход в Святую Землю…

Я услышала, что он сказал, и у меня мелькнуло не ко времени: наверное, он хотел походом в Святую Землю замолить свои грехи, содеянные на земле Франции. Кровопролитие… слезы жертв…

Мучительная агония умирающего длилась, казалось мне, бесконечно. Я чувствовала, из меня тоже уходят последние силы.

Шепотом я спросила одного из врачей:

— Появилась надежда?

Он только посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала просьбу не требовать ответа.

— Скажите мне правду, — настаивала я.

— Миледи… — проговорил он, — будет чудом, если король проживет еще час или два…

— Брат… где мой брат? — услыхала я его слова.

Герцог Бедфорд, который тоже не отходил ни на шаг от постели, наклонился, взял бессильную руку Генриха.

— Я здесь, — произнес он.

— Джон, — еле слышно сказал Генрих, — ты всегда оставался хорошим братом.

— Да, мой король… Да, мой любимый брат. Я всегда верно служил Англии и тебе.

— Я знаю это, Джон… Ты единственный верный… бескорыстный. Я доверял тебе. Сейчас на тебя ложится честь удержать то, что я завоевал… И еще… Мой сын… мое дитя… Моя Кейт… Охрани их от всего худого, Джон… Она так еще молода… И мой ребенок… Мой Генрих…

Его голос прервался.

— Я сделаю все, о чем ты просишь, Генрих. Положись на меня.

Король еле заметно кивнул и прикрыл глаза. Он выглядел умиротворенным.

В молчании стояли мы около постели, и мне вспомнилось странное предсказание, которое не так давно передали с его слов: «Генрих, рожденный в Монмуте, будет царствовать мало, но сделает много…» Первая половина пророчества уже сбывалась.

Ощущение страха и глубокой потери охватили меня. Одна мысль билась во мне: скорее домой, скорее к моему сыну! К ребенку, потерявшему отца и ставшему, не достигнув еще годовалого возраста, королем Англии…

Я не пыталась уже заглядывать в будущее. Оно и так виделось туманным, таинственным, не предвещавшим ничего хорошего.

Когда я вспоминаю сейчас те дни в Венсеннском замке, меня не покидает ощущение, что я пережила какой-то длительный кошмарный сон. И я страшилась предчувствий, предсказания, так чудовищно сбывшегося.

Я не могла смириться с тем, что Генрих мертв. Ведь он казался таким жизнеспособным, жизнестойким, живучим. Для меня понятней было бы… естественней… если бы он погиб в бою. Но умереть так… почти внезапно… в постели… Трудно в это поверить…

Многое предстояло сделать английской стороне после его смерти… Устроить достойные похороны. Кроме того, следовало дать понять народу Франции, что со смертью великого завоевателя не будет ослаблено английское влияние в стране; что его братья продолжат дела короля Генриха и доведут до окончательной победы.

Интересно, как отнеслись мои родители к тому, что произошло? Без сомнения, в голове матери уже роились всевозможные замысли, один другого изощренней. Что касается моего несчастного отца, то он давно уже оставил надежду на восстановление своей королевской власти и, думаю, не согласился бы нести бремя царствования, даже если ему бы сейчас предложили. Единственное, чего он хотел, — это находиться подальше от всех воюющих и спорящих сторон. Но мой брат Шарль — вот кто, без сомнения, воспрянет духом…

Джон Бедфорд, несмотря на глубокую искреннюю скорбь по умершему брату, взял на себя все хлопоты по устройству похорон. Главным его помощником в этом оказался тот высокий рыцарь, которого я видела возле носилок с умирающим Генрихом и кто неоднократно выражал мне свое сочувствие в дни, последовавшие за кончиной моего супруга.

Я как-то сразу выделила этого человека из остальных придворных. Возможно, потому, что в его умном, открытом и привлекательном лице читались сила характера и честность. А еще мне нравилась его странноватая напевная мелодия речи. Мой собственный английский оставался весьма далек от совершенства; кроме того, я еще с трудом понимала тех, кто говорил не совсем так, как Генрих или другие, с кем я достаточно часто общалась. Оказалось, что этот мужчина родом из Уэльса; его валлийский акцент и музыкальная речь ласкали мой слух, хотя я не всегда разбирала, что именно он говорит. Тем не менее беседовать с ним, расспрашивать о том, что хотелось мне знать, для меня оказалось почему-то легче и приятней, чем с Бедфордом.

Больше всего я стремилась узнать, что происходило под Санлисом перед тем, как Генрих позволил увезти себя с поля сражения, и завела об этом разговор.

— Король, видимо, с трудом принял решение покинуть поле боя? — спросила я.

— Он с огромной неохотой пошел на это, миледи, — ответил человек из Уэльса. — До этого он всеми силами пытался бороться со своей болезнью.

— Вы хорошо знали его? — спросила я.

— Да. Вместе сражались еще при Азенкуре, но и после он не отпускал меня.

— Наверное, был о вас достаточно высокого мнения?

— Я удостоился чести быть ему полезным.

— Расскажите о нем, — попросила я. — Его любили люди… его воины, не правда ли?

— Мне кажется, миледи, ни один король до него не оказывался в таком почете у своих солдат. Думаю, никто не будет и после него. Уверен!

— Вы сами тоже питали к нему любовь?

— Как и все прочие, миледи. Таких людей я еще не знал. По-моему, это величайший воин, который когда-либо жил на земле. Все, кто имел счастье знать его, должны всю жизнь этим гордиться.

— Он был дружелюбен? Строг? Придирчив?

— Всегда добр и великодушен. Люди знали, чего ожидать от него каждую минуту… Быстрых и верных решений… доблести и абсолютной преданности общему делу. Он никогда не ставил невыполнимых задач. «Это сделать сейчас невозможно», — обычно говорил он в таких случаях. Или наоборот: «Это должно быть сделано». И тогда все знали, что и как нужно делать, заранее знали, что победа обеспечена.

— Судя по вашим словам, он само совершенство.

— Он оказался близок к совершенству, миледи, насколько к нему может быть близок смертный человек… и справедливый воин. Некоторые могут сказать, он суров. Да, это правда. Он требовал полного подчинения приказам. Так и должен поступать великий полководец, великий государь.

— Но порой я думаю… — начала я. — Порой мне слышатся вопли детей и женщин, потерявших на войне своих близких… свои очаги… Их стоны преследуют меня временами.

Он с интересом взглянул на меня и ответил:

— Да, понимаю. Вы тоже правы в этом…

— И я не могу не спрашивать себя, — продолжала я, — зачем люди ведут войны? Для чего убивают друг друга?

Его взгляд задержался на моем лице, когда он сказал:

— Король свято верил, что Франция принадлежит ему по праву. Он хотел установить в этой стране лучшее правление, чем прежде.

Он замолчал, видимо поняв, что его слова звучат, мягко говоря, не слишком лестно для моей семьи, если не прямо враждебно.

Я слегка улыбнулась ему, давая понять, что не осуждаю его горячность, и подумала с некоторым удивлением, что, как ни странно, мне хочется еще и еще расспрашивать этого человека, выслушивать его прямые и честные ответы, видеть открытое привлекательное лицо.

А еще мне хотелось услышать из его уст оправдание поступков и действий покойного Генриха — определений, которых тот сам не произнес на смертном ложе, которые не пришли ему в голову. Он ведь и не думал просить прощения у Бога за все те страдания, что по его вине испытали многие люди…

Течение моих мыслей прервалось — я услышала, как собеседник вновь заговорил:

— Миледи, король относился ко всем людям так же строго, как и к самому себе. Но ему несвойственны мстительность или злобность. Он оставался всегда милосердным. Он не разрешал своим воинам неуважительно относиться к женщинам, наказывал за воровство. Он разделял с солдатами все невзгоды их жизни и был примером бесстрашия и доблести в бою.

— Вы делаете из него настоящего героя, — сказала я.

— Он и есть герой, миледи…

Я испытала облегчение. То, что рассказывал этот человек, поддерживало во мне любовь к Генриху, несмотря на все сомнения, которые постепенно поселялись у меня в душе.

С чувством подлинной благодарности я улыбнулась ему и сказала:

— Мы разговариваем не первый раз, но я даже не знаю вашего имени.

Он поклонился.

— Меня зовут Оуэн Тюдор, миледи.

К похоронному обряду изготовили из вываренной кожи фигуру, изображавшую короля Генриха в полный рост и раскрашенную в цвета его одежд. Голову статуи украсили короной, в правой руке она держала скипетр, в левой — державу: золотой шар с крестом наверху.

Изображение поместили в карету, запряженную четверкой лошадей, и процессия тронулась в далекий путь.

Зрелище выглядело внушительным. Впереди ехали представители родовитой знати — такие, как герцог Эксетерский и граф Марч — со знаменами, на которых изображены святые. Следом — четыре сотни вооруженных людей в черных доспехах. В середине отряда находился гроб с телом Генриха. Я следовала немного позади.

Первую остановку мы сделали в Аббевиле, здесь мы отдыхали целый день и еще ночь, и все это время в храме Сент-Ивиан не прекращалась месса за спасение души усопшего.

В конце концов мы прибыли в Кале.

Со дня смерти Генриха прошло уже тогда немало времени, потому что наступило двенадцатое октября, а он умер в последние дни августа.

Затем последовало неспокойное плавание через Пролив; и как я обрадовалась, увидев перед собой белые скалы Дувра! Все это время я думала о своем ребенке. Прошло уже пять месяцев с тех пор, как я видела его в последний раз. Узнает ли он меня?.. Я тут же одернула себя, поняв всю неразумность своей мысли. Конечно же, нет. Я его оставила совсем крошкой, когда мы расстались. Надеюсь, Гиймот хорошо ухаживала за ним и он совершенно здоров… Но что ожидает ребенка теперь, когда он уже стал королем? Что надумают все эти высокородные люди, стоящие близко к власти?

Никогда раньше я с такой силой не мечтала родиться в обыкновенной простой семье. Тогда я возвращалась бы к своему сыну после долгого отсутствия с куда более спокойным сердцем. Почему люди так жаждут власти, не говоря уже о короне? Ведь и то, и другое приносит столько несчастий…

Как только мы ступили на сушу, снова начались траурные церемонии.

Нас уже ожидали пятнадцать епископов и множество священников в полном облачении. Похоронная процессия двинулась к Лондону.

Пасмурным ноябрьским днем мой муж, английский король Генрих V Ланкастер, был похоронен в часовне короля Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве.

Почти три месяца прошло со дня его смерти, но я все еще не могла привыкнуть к мысли, что Генриха больше нет со мной, что я его никогда не увижу.

Я заказала его статую. Ее изготовили из серебряных пластин, а голову из чистого серебра. Фигуру поставили на гробницу, и надпись на ней свидетельствовала о том, что этот дар от меня.

Когда похоронные торжества окончились, я сделала то, о чем мечтала все время — отправилась в Виндзор к малютке, к новому королю Англии, которому в ту пору еще не исполнилось и года.

Глава 6

ВЕРНАЯ ЛЮБОВЬ

И вот я наконец в моем любимом Виндзоре. Прошло уже больше трех месяцев со дня смерти Генриха. Меня встретили моя верная Гиймот и несколько придворных дам. Мы долго обнимали друг друга, радуясь встрече, сокрушаясь об утрате.

— Он здоров, — первые слова, сказанные Гиймот. — И ожидает вас, миледи.

Я бросилась вверх по лестнице, женщины едва поспевали за мной. Открыв одну из дверей, я увидела своего сына. Он сидел на ковре, держа в руке серебряный свисток, — таким я увидела и запомнила мое дитя после долгой разлуки. В тот момент я позабыла о смерти мужа, о своем неясном и тревожном будущем — решительно обо всем. Я подбежала к нему, опустилась на колени. Он сосредоточенно посмотрел на меня, в его взгляде я прочла удивление, любопытство, вопрос — все, что угодно, только не узнавание. И сразу к моей радости примешалась грусть: мой ребенок забыл меня, я стала ему чужой, он не понимает, кто я такая и что делаю здесь, в детской.

Я схватила его на руки.

— Генрих! — вскричала я. — Мой маленький Генрих! Я твоя мать, я вернулась к тебе…

Нахмурившись, он отстранился от меня, потом повернул головку, ища кого-то глазами, и, увидев Гиймот, сразу успокоился, протянул к ней ручки, издал радостный возглас.

Она обняла его одной рукой и произнесла, указывая на меня:

— Успокойся, мое сокровище. Это твоя мать, она вернулась к тебе, она любит тебя и хочет сама сказать об этом.

Он недоверчиво оглядел меня и снова повернулся к Гиймот. Та опустилась на стул и кивнула, чтобы я села рядом.

— Вот, — сказала она и осторожно посадила ребенка мне на колени. — Так будет хорошо. Правда, миленький?

Сама она опустилась рядом с нами на пол, но мой сын все равно тянулся к ней.

— Бедняжка, — проворковала она, — совсем не знает свою мамочку. Но ведь он такой еще маленький, верно? Как же ему запомнить? Скоро, очень скоро он все поймет. Я правильно говорю, мое сокровище?..

Она оказалась права. Минут через десять маленький Генрих уже почти признал меня. Во всяком случае, перестал дичиться и опасаться, что я могу сделать ему что-то плохое. Он понял, что мы друзья с его дорогой Гиймот, и позволил себя приласкать.

Но я не знала, сумею ли когда-нибудь занять в его душе место, равное тому, что занимала Гиймот; это печалило меня и омрачало радость встречи.

И все же мне стало так хорошо, что я снова среди своих милых служанок и подруг, с которыми так легко и просто можно говорить совершенно откровенно, не взвешивая каждое сказанное слово, не скрывая подлинных чувств.

— Надеюсь, — вырвалось у меня, — нас всех оставят в покое на какое-то время и дадут возможность пожить вдали от всяких дел и треволнений.

На что одна из моих дам, Агнесса, сказала:

— Миледи, вы теперь мать короля. Это уже не то, что просто королева. И вам решать, какими делами заниматься, а какими нет. Во всяком случае, сейчас у вас траур…

Другая дама, Джоанна Белкнап, поцеловала мне руку со словами:

— Мы так скорбели за вас, когда узнали о вашей утрате. Так хотели быть в это время рядом с вами.

— Все случилось так внезапно, — сказал я им. — Кто мог предположить, что Генрих умрет от болезни! Мне казалось… Я думала, он бессмертен… А он ушел от нас так же, как уходят все прочие люди, когда их призывает высшая сила.

Слезы хлынули из моих глаз, и Агнесса поторопилась сказать:

— Мы сделаем для вас все, миледи, чтобы вы так не страдали.

Остальные тоже заверили меня в этом, и, глядя в их добрые лица, слушая утешительные слова, я почувствовала облегчение.

— Слава Богу, у меня есть ребенок, — сказала я, но тут же страшное сомнение закралось в душу. — Вы не думаете, что у меня захотят его сразу отнять? — произнесла я с ужасом.

— Пускай только попробуют, мы все встанем на вашу защиту! — воскликнула одна из трех Джоанн.

— Но ведь он король, — сказала я печально, — а короли, как известно, собственность их страны. О, чего бы я только ни отдала, чтобы он не был королем! Когда думаю, что на эту крошечную голову опустится столь весомый предмет, как корона…

— Не говорите так, миледи! — перебила меня Агнесса. — Она прекрасно подойдет ему! Многие мужчины мечтали бы…

— Корона уже убила его отца, — сказала я. — Вернее, погоня за еще одной короной.

Мои собеседницы в изумлении воззрились на меня, а я продолжала:

— Да, да… Не смотрите так… Он погиб на войне… Из-за войны, которую сам же начал. Если бы он не отдавал всю душу ратным делам, то сейчас бы жил… с нами…

На эти слова я так и не получила ответа и поняла, что, вероятно, мне не следовало произносить их. Кроме всего, они вообще бесполезны теперь — только растравляют сердце, а мне надо думать о ребенке и о том, как дальше жить в новых обстоятельствах.

Женщины продолжали молчать, и я заговорила о другом.

— Расскажите, — попросила я, — что здесь происходило в мое отсутствие?

Собеседницы заметно оживились.

— Главная новость, — сказала Агнесса, — женитьба герцога Глостера.

— На ком же?

— На леди Жаклин Баварской.

— Но ведь она все еще замужем за герцогом Брабантским, насколько я знаю! Как же они посмели?

— Тот брак расторгнут. Так она, по крайней мере, говорит.

Антипапа будто бы сделал это, и она стала свободной.

— Но, вероятно, такой поступок все равно вызвал возмущение у многих?

— Судя по всему, ни герцога, ни леди Жаклин чужое мнение нисколько не волнует.

— Однако ее прежний муж — двоюродный брат герцога Бургундского, — сказала я. — Это может вызвать гнев у них обоих.

— Молодожены, видимо, не собираются ни на кого обращать внимания, — повторила Агнесса. — Впрочем, уже стало известно, что герцога Бедфорда привел в ярость поступок его брата. Ведь бургундцы не те люди, что потерпят вмешательство в их дела. Они тоже наверняка зарятся на владения Жаклин, не так ли?

Меня поразило, как Агнесса разбирается в подобных хитросплетениях, но я не могла не согласиться с ней и утвердительно кивнула.

— Герцог Бедфорд, — сказала Джоанна, — как я думаю, опасается, что из-за этого может потерять в бургундцах союзников… Все эти разговоры я часто слышала при дворе, — добавила она.

— Да, Жаклин и Глостер поступили безрассудно, — согласилась я после некоторого раздумья и потом спросила: — Они очень любят друг друга?

Джоанна язвительно улыбнулась:

— Что касается герцога, — ответила она, — то, как говорят, он безмерно влюблен сразу в четверых: в Эно, Зеландию, Голландию и Фрисландию.

— А Жаклин? — поинтересовалась я, тоже не сдержав улыбки.

— Жаклин влюблена в свою уверенность, в то, что ее новый супруг будет биться, как лев, за возвращение ей утерянных владений.

Я не растеряла еще тогда своей девичьей наивности, потому что спросила:

— Что же, выходит, этот брак исключительно по расчету и ни о какой любви нет речи?

На что более умудренная в жизненных делах Агнесса сказала:

— Разве не таково большинство браков на свете?

Я вспомнила обстоятельства собственного замужества и в некотором смущении опустила голову.

— Вы правы, — призналась я. — Мой брак начинался так же. Правда, не по моей вине. Но совершенно неожиданно он стал по-настоящему счастливым для меня.

— И для короля Генриха тоже, миледи, — сказала Агнесса.

— Да, мы были счастливы. Это святая правда… Когда находились вместе…

Снова слезы навернулись мне на глаза, и мои добрые собеседницы поспешили заговорить о другом.

Мы долго болтали о разных пустяках, и мне стало гораздо лучше, я почувствовала благодарность к моим все понимающим наперсницам.

Прошло не больше недели после моего возвращения в Англию, когда ко мне прибыли посланцы из Франции. Я сразу поняла, что вести, принесенные ими, снова не обрадуют, и с тревогой ожидала начала разговора.

После некоторого колебания, после того, как я попросила их сообщить о цели своего прихода, один из них заговорил.

— Мадам, речь идет о вашем отце.

— Об отце? Что с ним?

На протяжении всей моей жизни с ним связывалось столько одинаково тревожных минут, месяцев и лет, что я не сразу догадалась, о чем еще могут сообщить эти люди.

— Он умер, мадам, — услыхала я.

Я молчала. Перед глазами возник мой бедный отец, как рыдал он при нашей последней встрече. А впервые я увидела его, когда он пришел к нам в комнату для занятий. Я отчетливо видела его широко открытые безумные глаза, слышала крики о том, что он стеклянный и сейчас разлетится на мелкие осколки… А сколько раз он требовал убить его. Голоса посланцев куда-то отдалились от меня. Я видела только, как шевелились их губы. Наконец их голоса прорвались сквозь боль.

— Парижане глубоко скорбят о нем…

Я кивала, не будучи в состоянии сказать ни слова: у меня перехватило дыхание.

— Сейчас он обрел покой, мадам… — услышала я. — Покой, о котором так мечтал при жизни.

— Значит… — ко мне вернулся и голос, — значит, он умер все-таки в Париже?

— Да, ваше величество. Видели бы вы, как люди встречали его на улицах! Это согревало ему сердце. Ведь его всегда любили, даже когда… когда он не мог быть среди них. Когда находился за закрытыми дверями.

Жалость и любовь, подумала я, обычно ходят рука об руку.

— … Он лежал три дня в гробу, мадам, — доходили до меня слова посланцев, — и все, кто хотел, могли увидеть его… Это было в «Отеле де Сен-Поль», в том самом, где он… Сколько людей пришли отдать ему последний долг…

— Да, да… — бормотала я. — Конечно… Его любили… Я знаю…

— Вы бы слышали, как истово за него молились, — продолжал рассказывать один из прибывших. — Народ считал его хорошим человеком. Жалел, что такая страшная болезнь свалилась на него. Люди говорили: если бы не она, Франция стала бы совсем другой. Они просили Бога успокоить его несчастную душу, а многие плакали и уверяли друг друга, что такого доброго короля страна никогда не видела… Теперь у нас будет еще хуже, — так считают люди, они сравнивают свою судьбу с судьбой сынов Израиля, оказавшихся в вавилонском пленении… среди варваров…

Я слушала их и молчала и вдруг заметила, как у них на лицах появилось замешательство. Я поняла, они вспомнили, что я сейчас не столько дочь покойного короля Франции, сколько вдова ее покорителя, узурпатора, владыки «Нового Вавилона». Я уже не принадлежала той стране, в которой родилась.

Посланцы умолкли, не решаясь даже смотреть на меня, но я знала, что они не сказали еще и половины того, что хотели и могли бы сказать.

— Как умер мой отец? — спросила я, нарушив неловкое молчание. — Не слишком он мучился перед концом?

— Говорят, совсем нет, мадам. Он встретил смерть с благодарностью, протянув к ней руки. Ведь он так устал от жизни. Ему выпала жестокая судьба…

Да, подумала я, он все время говорил, что хочет умереть. И в самом деле так мало довелось ему познать и видеть в жизни хорошего. Годы его прошли в непрерывном ожидании новых приступов безумия, к которым прибавилась неуемная боль за поруганную Францию, за странную гибель двух сыновей, за лишение оставшегося наследника возможности утвердиться на троне!.. Он не хотел жить, зная, что на его родовой французский престол взойдет неизвестный ему человек. И им будет — о Боже, Боже! — его собственный внук, сын его родной дочери… Мой сын!..

Только сейчас я с ужасающей отчетливостью поняла, что же происходит вокруг меня… что должно произойти…

Словно откуда-то издалека доносились до меня слова стоявших передо мной мужчин.

— … Его тело отвезли на Сен-Дени, миледи. Герцог Берри держал речь у открытой гробницы… Он говорил: «Будь милосерден, Господь, к несчастной душе высокородного и великолепного Карла, короля Франции, шестого по названию…»

Я удовлетворенно кивнула: он умер королем, как и обещал ему мой Генрих, и никто, к счастью, не нарушил слова, данного моим супругом.

— А когда герцог Берри умолк, — сказал один из посланцев, глядя прямо мне в лицо, — послышались со всех сторон возгласы: «Да здравствует король Генрих! Слава ему! Слава королю Франции и Англии!..»

Меня охватила дрожь, и я поняла, что больше не в силах выносить их рассказ. Сославшись на утомление и головную боль, я попросила их удалиться, поблагодарив за горькую весть. Мне хотелось остаться наедине со своими тяжелыми мыслями. Следовало о многом подумать, многое вспомнить.

Подумалось мне и о матери. Как она там? Ее уже никто не назовет королевой Франции. Для страны это, конечно, небольшая потеря. Я не чувствовала к ней жалости, меня не волновала ее судьба. Я считала, что немалая часть вины за состояние отца, за положение Франции лежала и на этой женщине. А сейчас?.. Что же, сейчас она наверняка продолжает заниматься собой, думать только о себе — о нарядах, любимцах, любовниках… Она не пролила ни слезинки, я уверена в этом, по поводу трагической судьбы супруга и страны, в несчастьях которой повинна.

Ах, но что толку и какая польза от этих тяжких воспоминаний, печальных мыслей! Передо мной моя собственная судьба. Жизнь в новой для меня стране молодой вдовой. Впрочем, кто знает, может быть, меня решат отправить обратно во Францию? Но я ведь мать их короля — поэтому вряд ли они пойдут на такое…

Нужно постараться устремить все мысли в будущее. Думать о сыне. О том, что я могу сделать для своей новой страны. Для его страны…

Я отправилась в детскую и долго стояла там, глядя на мое спящее дитя. На Генриха VI — короля Франции и Англии.

Ко мне в Виндзор прибыл с визитом герцог Глостер.

Как же он все-таки хорош собой! Его брату Джону Бедфорду далеко до него в смысле внешности. Зато мой Генрих был, несомненно, лучше: мужественней, естественней и, конечно, добрее.

У Глостера такая же прическа, какую носил Генрих — коротко стриженные волосы, как и подобает воину. И вслед за королем многие мужчины начали стричься тоже накоротко. Это сделалось своего рода модой. Теперь, наверное, после того, как он ушел от нас, и мода изменится.

Однако в манере одеваться Хамфри Глостер совсем не походил на своего царственного брата. У Генриха в отличие от него не было повода носить такие изысканные наряды — ведь почти все время он проводил со своей армией в походах и сражениях.

Изящная голубая куртка, перехваченная в талии поясом, усыпанным драгоценностями, великолепно сидела на Хамфри. Ее рукава волнами вздымались вокруг предплечий. Длинные остроносые туфли являли тот же цвет, что и куртка.

Войдя, он остановился и некоторое время молча смотрел на меня. В его взгляде я читала смесь раздумчивости и подлинного или наигранного восхищения, с которым он, видимо, смотрел на всех женщин. Глаза его напоминали глаза Генриха, только у моего покойного супруга взор был ясным. У Хамфри уже намечались мешки под глазами — несомненно, следствие чрезмерных плотских удовольствий, в которых он себе не отказывал. Я уже знала, что по характеру и темпераменту он полностью отличался от старшего брата. Да и от остальных братьев тоже. Он любил всевозможные развлечения; вино и женщины занимали много времени в его жизни. Он считался большим любителем, ценителем изящных искусств. Однако сутью его натуры, как я начинала к тому времени понимать, и являлось непомерное тщеславие.

Джон Бедфорд куда больше походил характером на Генриха, хотя вообще-то, на мой взгляд, представлял собой довольно бледную его копию.

— Миледи королева! Моя дорогая сестра! — наконец произнес Глостер, беря мои руки и по очереди целуя их. — Какое печальное время для нас обоих… Какая утрата… Как болит сердце, как страдает оно по моей потере… и по вашей тоже.

— Вы очень добры, милорд.

— Как хотел бы я сделать что-либо, дабы умерить вашу печаль, сестра! Генрих оказался прекрасным супругом, я знаю… Чудесным братом. Нигде и никогда не будет такого, как он!

— Для меня это так, милорд, — ответила я и почти без всякой паузы добавила: — Хочу вас поздравить с браком.

— Как приятно это слышать, миледи.

— Признаюсь, я немного удивилась, узнав о нем, милорд. Все так неожиданно. Генрих и не подозревал об этом.

— Да, это произошло после его смерти.

— Герцог Бедфорд сказал…

Хамфри поднял брови, сделал рукой умоляющий жест.

— Не нужно продолжать, дорогая сестра. Я уже получил от него свою порцию упреков.

— То, что вы сделали, по-видимому, таит некую опасность, милорд? — решилась сказать я.

— Истинная любовь не боится опасностей, — галантно возразил он. — Она потешается над ними.

— Вероятно, вы правы. Однако как отнесется мой родственник, герцог Бургундский, к такому браку?

— Вне всякого сомнения, с яростью и громким неодобрением, — беспечно произнес Хамфри. — Поскольку бедняга Брабант состоит с ним в родстве и Бургундец тоже посматривал на владения Жаклин.

— Полагаю, вы дали ей обещание, что все к ней вернется?

Он с удивлением, но и с приятной улыбкой взглянул на меня и слегка наклонил голову.

— Посмотрим, что будет, — сказала он. — Не станем заглядывать далеко вперед… — Он сменил легкомысленный тон на серьезный и добавил: — Я прибыл к вам не только для того, чтобы выразить соболезнование и почтение, но и с предложением, касающимся маленького короля, вашего сына, за которым в ваше отсутствие я зорко присматривал. Вам известно об этом, миледи?

— Да, и я благодарю вас.

Что еще я могла ему сказать? И какое предложение хочет он и может мне сделать? Я не хотела подавать ему вида, что заволновалась, а потому позволила ему продолжать.

— Для меня это священная обязанность, миледи, — сказал он. — Такой чудесный ребенок. Самый значительный и многознаменательный в стране. Он поможет вам легче перенести утрату.

— Вы правы, милорд, еще раз благодарю вас за все труды.

— Считаться хотя бы временно его опекуном — большая честь и большая ответственность, миледи… Но как приятно было время от времени видеть его… Этого чудесного ребенка…

Он словно издевался надо мной — тянул разговор, не приступая к главному, ради чего пожаловал сюда.

— Видеть его, — продолжал он, — хотели бы многие люди в стране. Какую бы радость они испытали!

— Он еще слишком мал, чтобы появляться перед всеми, — сказала я.

— О нет! — возразил Глостер. — Народ должен как можно скорее увидеть его и приветствовать на улицах столицы. В этом и состоит смысл предложения, которое я имею честь передать вам. Королевский совет уже решил: именно так и следует поступить. Парламент соберется через неделю, чтобы одобрить решение.

— Мой ребенок! — воскликнула я. — На улицах! Перед толпой!

— Да, миледи. Вы проедете по Лондону с сыном на коленях. — В его голосе уже слышался приказ. — Это будет впечатляющее зрелище, — прибавил он, как бы утешая меня. — Обещаю вам.

— Но он… такой крошечный.

— Он король, — сказал Глостер тоном, не допускающим возражений. — Ему следует привыкать к вниманию толпы. И потом, таково решение совета. Думаю, миледи, вам следует начать приготовления к отъезду в Лондон.

Я смотрела на него, не в силах скрыть отчаяния. Кончились мои мирные материнские дни. Новая сила простерла надо мной свою твердую руку.

Итак, я отправилась в Лондон на встречу с парламентом и потом проехала по улицам в карете с ребенком на руках.

Наше путешествие по столице вылилось в настоящее торжество! Как нас встречали жители, высыпавшие из домов! Как все они восхищались ребенком! Приветствия и добрые пожелания в его честь не умолкали! И мой маленький Генрих блестяще вел себя. Ни разу его лицо не сморщилось от плача, чего я больше всего боялась, он только крепче вцеплялся в меня своими крошечными пальчиками. И, наверное, ему очень нравилось его блестящее одеяние из парчи и бархата, он то и дело разглаживал его на себе и радостно бормотал что-то понятное лишь ему одному.

Теперь я уверилась, он твердо знает, кто его мать, и моя верная Гиймот с некоторым сожалением признала, что так оно и есть.

Я чувствовала, люди Лондона искренне любят меня и верны мне; они благодарят за сына, который в свое время заменит им любимого короля — их героя.

Такое настроение народа сопровождало меня в тот день.

Но, увы, мы хорошо знаем, как быстро оно меняется — совершенно непредсказуемо и в противоположную сторону.

Я возвратилась в мой милый Виндзор, полная приятных ощущений от триумфальной встречи в Лондоне, в восторге от того, что сумела вызвать столь бурное проявление любви и верности со стороны простых лондонцев.

Моя печаль, связанная со смертью двух дорогих для меня людей — супруга и отца, начинала развеиваться, однако новая волна беспокойства захватывала все больше: я волновалась за судьбу сына. Все отчетливее я сознавала, как безрассудно с моей стороны рассчитывать, что ребенку разрешат долгое время находиться рядом.

Однако, к моим радости и удивлению, целый год меня никто не беспокоил по этому поводу, хотя сама я ни минуты не забывала об этом, все время ожидая, что вот-вот за ним приедут и по решению совета и парламента заберут от меня.

Как я узнала позднее, тем, что меня оставили в покое, я должна быть благодарна прежде всего Глостеру. О нет, не потому, что он мечтал доставить мне радость или не хотел задеть мои материнские чувства, — вовсе нет! Он не из тех, кто думает о других, кого могут затронуть их печали и обиды. Просто его бездумная женитьба на Жаклин Баварской до того обеспокоила герцога Бедфорда и многих других высоких лиц в стране, что у них не находилось ни времени, ни желания думать о чем-либо ином.

Новый король пока еще совсем мал. Он с матерью. Ну и пускай он там пока находится, считали они, еще будет время взять его под свою опеку и начать воспитывать в нужном духе.

А пока герцог занимался своим бракосочетанием, всколыхнувшим всякие явные и подспудные силы как в Англии, так и во Франции. Ведь большинство людей до сих пор по-прежнему считали Жаклин супругой графа Брабанта, а ее новый брак — незаконным. Кроме того — что, пожалуй, самое главное, — замужество Жаклин с графом устроил и одобрил Бургундский дом, заинтересованный в том, чтобы ее богатое наследство перешло к ним и у них осталось. Глостер же своим внезапным поступком угрожал их благополучию, расстраивал планы… И, конечно, в первую очередь он, по мнению бургундцев, зарится на четыре провинции, принесенные Жаклин своему мужу Брабанту. Правда, их отобрали, но они все же остались собственностью Бургундского дома.

Бедфорд резко осудил своего безрассудного брата Хамфри, между ними вспыхнула и до сих пор тянется ссора; Бедфорд говорит, что, будь жив король Генрих, Хамфри не посмел бы совершить это. Он никогда бы не позволил ему сделать то, что неминуемо должно привести Англию к столкновению с Бургундским домом, мир и дружба с которым так нужна сейчас их стране.

Глостер нарушил союз с бургундцами и этим сослужил очень плохую службу Англии и тому делу, за которое его брат Генрих отдал свою жизнь.

Однако Хамфри, как мне стало известно, и не думал прислушиваться к словам Джона Бедфорда, а, напротив, собирался навербовать солдат и отправиться во Францию, но не для того, чтобы закрепить там завоевания короля Генриха, а чтобы начать собственную малую войну за владения Жаклин — провинции Эно, Голландию, Зеландию и Фрисландию.

В тишине королевской детской комнаты я сказала Гиймот:

— Как ни странно, мы должны благодарить Глостера…

Она подняла на меня глаза, в которых гнездились страх и предупреждение об осторожности.

— Знаю, знаю, — поспешила я успокоить ее. — Он вредит делу Англии, так все кругом говорят. Правда, тоже негромко… Но ведь признайся, моя милая, будет куда хуже, если все свое внимание они обратят на нас и нашу крошку.

Она признала, что я права.

— Меня охватывает ужас, — продолжала я, — при мысли о том часе, когда кто-то решит отобрать у меня мое дитя. Я не перенесу этого, Гиймот!

Она обняла меня и тихонько похлопала по спине, как делала когда-то, в дни моего детства, в мрачных и холодных комнатах «Отеля де Сен-Поль».

— Ну-ну, — сказала она, — ведь такого еще не случилось. Будем надеяться, что и не случится… Долго еще.

— Этому суждено быть, Гиймот, — сказала я. — Никуда от этого не уйти. Королевские дети обречены жить вдали от своих матерей, как бы счастливы они ни были, находясь вместе с ними.

— У вас будет иначе, — твердо произнесла моя милая Гиймот.

В ответ я лишь печально улыбнулась, но она пожелала продолжить свои утешения.

— Забудьте о том, что может быть в будущем, — говорила она. — Сейчас вы с ним, а он с вами, и нужно жить этой минутой и благодарить за нее Бога.

Я восприняла с благодарностью простую мудрость ее слов и постаралась сделать так, как она сказала. В самом деле маленький Генрих оставался пока со мной; герцог Хамфри Глостер по-прежнему смущал и тревожил окружающих своими амбициозными планами, и ни у кого пока не хватало сил и времени думать о местонахождении моего сына и о том, что делать с ним дальше. А заодно и со мною.

Я постаралась, чтобы каждый день стал для меня как можно длиннее и радостнее. Старалась изо всех сил, но все же, просыпаясь по утрам, со страхом, сжимающим душу, думала, что именно этот день может оказаться последним и меня навсегда разлучат с моим крошкой. Постепенно страх отпускал, я говорила себе: еще нет… не сегодня… Возможно, у меня впереди целый месяц… нет, не месяц, а год…

Наверное, из-за этих мыслей я пыталась быть… казаться самой себе и другим беспечней, беспечальней, делая усилия, изменяя своей натуре. Быть может, по этой же причине я, не вдумываясь зачем, приблизила к моему окружению человека, который привез моего больного супруга с поля боя и находился рядом в час его кончины, который, как мог, утешал меня тогда. В те страшные минуты он проявил преданность, понимание и такт.

Другими словами, я назначила того самого рыцаря с валлийским акцентом по имени Оуэн Тюдор на должность хранителя гардероба при моем дворе.

— …Мужчина хорош собой и не намного старше вас, — заметила вскоре моя Гиймот; по праву бывшей няньки и самой давней из всей прислуги она позволяла себе говорить со мной более откровенно, чем другие.

— Что же из этого? — спросила я холодно.

Она пожала плечами и, возведя глаза к потолку, проговорила:

— Вам виднее. Вы королева.

Хотела ли она этим сказать, что мне не следует приближать к себе человека в таком возрасте и с такой приятной внешностью, или, напротив, что я вправе себе это позволить — я не поняла и не стала уточнять. Я просто рассмеялась.

Быть может, я и совершила не совсем обдуманный шаг, но так мне почему-то захотелось. И главной причиной, убеждала я себя, явилось то, что я тосковала по Генриху, а этот человек лишний раз напоминал мне о нем, мог многое восстановить в памяти и рассказать из их совместной походной жизни. А еще, наверное — осознанно или нет, — я стремилась к защитнику и другу — мужчине, кому я могла бы доверять, кто сумел бы стать хоть каким-то подспорьем и утешением в ту страшную минуту, когда в детскую комнату к моему ребенку войдут малознакомые мне высокородные дамы и по решению совета и парламента заберут рожденного мной сына, дабы достойно воспитать его, а также освободить королеву, то есть меня, от несвойственных ей обязанностей.

Присутствие Оуэна при моем дворе действительно скрашивало мои дни. Он оставался таким же внимательным и отзывчивым, как прежде, вполне понимая причину моего беспокойства и настроения. Маленький Генрих быстро привык к нему и полюбил.

Меня же Генрих окончательно признал: между нами, как мне казалось, протянулась та особая, неразделимая связь, что существует между матерью и ребенком еще до его рождения, и нет силы, чтобы разорвать ее, что бы между ними потом ни происходило. У меня с моей собственной матерью, которую я успела возненавидеть, тоже, несомненно, существовала подобная связь.

Однако лишь в детской я свободно общалась с ребенком, бывала с ним наедине. В саду, где мне так хотелось поиграть с ним вдвоем под деревьями, он всегда находился под неусыпным присмотром стражи, как и полагалось, — ведь он стал уже королем.

Я старалась подольше задерживать Оуэна Тюдора возле себя, беседуя с ним. По-прежнему мне нравился его акцент, но, главное, этот человек приятно отличался от многих других. Может быть, потому, что не был чистокровным англичанином. Несомненно, он в свое время нравился и моему Генриху, иначе тот не присвоил бы ему титул личного оруженосца. Впрочем, Тюдор получил его за храбрость, проявленную в битве при Азенкуре.

Не признаваясь самой себе, я отчетливо понимала, какими бесплотными и зыбкими становились мои воспоминания о Генрихе, отдалялись от меня. Меня уже так не охватывала скорбь. Да, он был добрым супругом; мы переживали чудесные, незабываемые минуты близости, мы воистину любили друг друга. Однако — и со временем я начала понимать это все яснее — он стал для меня в большей степени легендарной, нежели реальной личностью: полководцем, солдатом, великим королем… И вполне земным также… но все же… все же…

Позднее я слышала нечто подобное и от других людей… От многих. Говорили, что самим Господом предназначен он в короли; что его беспутная юность прекрасно оттеняла то, чем он сделался потом, — и в этом тоже видели предначертание свыше… Его идеализировали, возводили в божество, и я вместе со всеми преклонялась перед ним. Но настоящая ли это любовь?

Нужно сказать, подобные мысли посещали меня не часто. Больше всего я думала сейчас не о свершившейся уже потере, а о с неизбежностью грядущей — о моем сыне.

Что касается Оуэна Тюдора, то, как я уже упоминала, беседы с ним все больше привлекали меня, и я старалась видеть его чаще.

Однажды, зайдя в небольшую комнату, где он обычно вел денежные дела и подсчеты, я застала его одного. Он немедленно встал и почтительно поклонился.

— Сядьте, Оуэн Тюдор, — сказала я.

Я тоже села возле его стола, и некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Я заговорила первой:

— Скажите откровенно, не мучительно ли для вас, бывалого воина, заниматься этими утомительными бумажными делами?

— Мне нравится здесь, миледи, — ответил он коротко.

— Возможно, вы… так же, как и я… устали от войн?

— Для меня те дни незабываемы, миледи. Рядом с великим королем.

— Они принесли унижение и позор моей стране, — сказала я.

— Они принесли победу воинам нашего короля, вашего супруга.

— Триумф одной страны влечет горечь и боль для другой.

— Это так, миледи.

— Значит, вы не хотели бы вернуться в армию, чтобы снова сражаться с противником?

— Я много воевал, миледи. Мой король умер. Я служил самому великому и не хотел бы служить другим. С ним никто не сравнится.

— Тогда оставайтесь, — сказала я. — Возможно, когда-нибудь в будущем вы пойдете в бой рядом с новым королем — так же, как ходили с его отцом.

— Кто может знать, миледи.

— Думаю, мой супруг-король желал бы этого. Ведь он высоко ценил вас, не так ли?

— Он оказывал мне этим честь.

— Разве вы не отличились рядом с ним в битве при Азенкуре?

— Быть с ним рядом — что может быть почетней?

— Он упоминал ваше имя.

— И он изволил наградить меня. Титул личного оруженосца — что могло быть выше в ту пору? Некоторые считали, я слишком молод для подобного звания и должности, но король говорил, что качества человека важнее количества прожитых лет… О, это воистину великий король, миледи. Таких уже не будет! Уверен в этом… Никогда не забыть мне тот день, когда он спас жизнь своему брату.

— Брату? — переспросила я. — Король никогда не рассказывал мне. Какому брату?

— Герцогу Глостеру, миледи. Я находился тогда поблизости и видел все своими глазами. Еще немного, и Глостеру пришел бы конец. Отрядом противника командовал герцог Алансон. Он и поразил Глостера мечом. Тот свалился на землю, и его непременно бы убили, не поспеши к нему король Генрих. Рискуя собственной жизнью, он выбил меч из рук Алансона и отразил атаку его стражи.

— Представляю, как Глостер благодарил Генриха! — сказала я.

Оуэн промолчал, и я озадаченно спросила:

— Разве не так?

— Горделивому человеку бывает трудно признаться, что он кому-то обязан. У него это вызывает неприязнь.

Так сказал Оуэн.

— Но ведь речь шла о спасении жизни! — воскликнула я.

— Тем более. За такое трудно отблагодарить, но легко возненавидеть.

От дальнейшего разговора мой собеседник уклонился. Он был умен и куда более сметлив, чем я, поэтому старался избегать острых и небезопасных вопросов и ответов. Он преподал мне урок сдержанности.

Наши встречи наедине участились, не вызывая ни у кого лишних разговоров. Хотя, кто знает?.. Во всяком случае, мой королевский гардероб оказался достаточно велик и требовал присмотра. Никого не удивляло, если я интересовалась, как идут дела у его хранителя.

Мне по-прежнему нравился его музыкальный голос и то, с каким спокойным достоинством он умел держаться. Он гордился своими предками, чьи имена оказались для меня почти непроизносимыми. Я не могла сдержать смеха, когда он начинал перечислять их всех, и просила произносить медленно и по слогам.

И как он любил говорить об Уэльсе!

Однажды я сказала ему:

— Ваше сердце целиком там, Оуэн Тюдор, не правда ли?

Он ответил:

— Сердце мужчины зачастую остается там, где он впервые увидел свет дня, миледи. А ваше сердце?

Я уверенно покачала головой.

— Нет, Оуэн Тюдор. Мое детство полно печали и слез. В «Отеле де Сен-Поль»… Вы даже не можете себе представить! Эти холодные, продуваемые насквозь комнаты… Гиймот могла бы порассказать об этом. Она пришла к нам служить как раз в те годы. Смотрела за нами — несчастными, полуголодными, дрожащими от стужи детьми… Почему мы там оказались? Нас отправила туда наша собственная мать, живя в это же время в довольстве и роскоши со своим любовником и тратя столько денег на роскошные наряды, ароматические жидкости и домашних животных, что их почти не оставалось на ее детей. Да она и не думала о них, пока они не стали ей нужны для осуществления ее планов… А еще… Еще преследовал нас постоянный страх перед безумным человеком… моим отцом. Его часто приковывали к постели в комнате, которая…

Я резко прервала рассказ, удивленная своим взрывом откровенности. Королеве не следует так разговаривать со своим подданным.

— Забудьте все, о чем я сейчас говорила, — сказала я. — Сама не знаю, что на меня накатило… Это все ваши слова о родном доме. У меня никогда не было настоящего дома, Оуэн Тюдор, хотя я родилась в семье короля… Здесь, в Виндзоре, возле моего сына… сейчас… Здесь мой самый лучший, самый настоящий дом…

После этих слов я поднялась и вышла, слишком взволнованная, чтобы продолжать разговор. Сидя в одиночестве у себя в покоях, я недоумевала: зачем раскрыла душу нараспашку перед простым придворным, хранителем королевского гардероба?

Мне хотелось поведать моей Гиймот о случившемся, но почему-то я не смогла… Не сумела… Сама не понимаю — почему…

Интерес к Оуэну у меня возрастал, мне хотелось узнать больше о нем и его семье. Я много расспрашивала, и он довольно охотно отвечал, а я с наслаждением вслушивалась в звуки его мелодичного голоса.

— …Мой родитель, миледи, — рассказывал он, — носил имя Мередидд. Он жил на Англси — это небольшой остров у самой оконечности нашего девственного Уэльса. Отец был тем, кого у нас называют «исчйтор», и умоляю вас не спрашивать меня, что это такое и в чем заключались его обязанности, ибо ничего толкового я вам сказать не смогу. Знаю только, это связано с имуществом для государственной казны. Зато позднее он занял пост скутифера в замке епископа Бангорского, и это означало, о чем могу сообщить вам вполне достоверно, он был чем-то вроде главного дворецкого или управляющего… Тогда он и женился на моей матери, которую звали Маргарет, она была дочерью человека по имени Дафидд Фичан эп Дафидд Ллвид, и это означало, что его собственный отец, а мой прадед звался двумя последними именами.

Я не могла не рассмеяться, на что он, видно, и рассчитывал, и, поскольку он замолк, я попросила продолжить повествование.

— Мой отец Мередидд обладал свирепым нравом, — снова заговорил Оуэн Тюдор. — Стоило кому-нибудь сказать что-то ему не нравящееся, как он тут же хватался за меч. И, конечно, мало кто удивился, когда стало известно, что отец убил человека. Так просто, почти ни за что.

— О Боже!

— Увы, миледи, это произошло, но еще до моего появления на свет. После этого он бежал вместе с матерью на север Уэльса, и там, в тени нашей великой горы Сноудон я родился.

— А когда выросли, то покинули Уэльс и пошли на службу к королю Англии? — спросила я.

— Да, судьба сложилась именно так, и я благодарен ей, миледи. Вы знаете, как часто бывает — вы знакомы с одним человеком, тот знаком с другим… Через них, как по ступенькам, поднимаешься к самому приятному для тебя делу… а то и к славе… Моя бабка по отцу связана родством с великим Оуэном Глендовером, который в свое время принес много пользы Англии. Его сын вступил в армию короля Генриха, куда привел и меня.

— И с тех пор вы служили королю?

Он посмотрел на меня и честно сказал:

— Да, и до сих пор считаю, мне крайне повезло в жизни, и горжусь своей близостью к королю Генриху. О лучшей доле я не мог мечтать.

— Приятно слышать, — заметила я. — Но мне кажется, такой бывалый воин, как вы, не может все время не стремиться на поле боя. А вы сейчас здесь… — Я понимала, что повторяюсь, но мне так хотелось, чтобы он признался, что здесь он потому, что я ему не безразлична. О, эти невинные женские уловки, как далеко они могут нас завести.

— Миледи, — сказал он очень серьезно, — мне нравится здесь больше, чем где бы то ни было в целом свете! Я имел честь говорить вам об этом.

Это могло показаться грубой лестью, если бы я уже немного не знала Оуэна. Кроме того, он ведь валлиец с романтической душой, видимо, свойственной этому народу, а выбор слов у поэтов и романтиков не всегда продиктован смыслом и во многом зависит просто от красоты сочетания звуков, от их музыкальности.

Я продолжала радоваться каждой нашей встрече, предвкушая их. Они уводили мои мысли прочь от гнетущего страха потерять сына.

Снова со мной Маргарет, вдова герцога Кларенса, одного из братьев Генриха. Так приятно видеть эту милую женщину, а также ее дочь от первого брака, Джейн.

В этот раз Маргарет показалась мне куда спокойней и умиротворенней, чем в первый, когда носила траур по своему погибшему супругу. Она уже свыклась со своей вдовьей судьбой, все ее мысли обратились к дочери.

Мне бывало хорошо в их обществе, я чувствовала, что тоже излечиваюсь от потрясения, причиненного смертью Генриха, и по ночам молилась, прося Господа исцелить меня быстро и надежно.

Появился в Виндзоре и еще один гость. Хотя не знаю, правильно ли так называть человека, ставшего на долгие годы узником.

Я говорю о Джеймсе I, короле Шотландии. Он продолжал быть пленником Англии, а шотландцы по-прежнему отказывались платить выкуп за его освобождение из этой почетной ссылки.

Джеймс оказался отменным собеседником, с ним я чувствовала себя легко и просто. Почти как с Оуэном Тюдором.

Шотландец понравился мне еще два года назад, с первой минуты, как я его узнала. По мере того как у меня появилась возможность видеть его чаще, ибо он находился рядом со мной и Генрихом во время нашего торжественного въезда в Париж, я стала питать к нему самые добрые чувства. Мой супруг взял его тогда с собой во Францию в надежде, что тот сумеет убедить шотландцев, вступивших во французскую армию, выйти из нее и перейти на сторону англичан или вообще не воевать. Насколько я знаю, эта миссия Джеймса не оказалась успешной, но сам он принял участие в нескольких битвах, сражаясь бок о бок с Генрихом, совершенно забыв о старинной вражде между шотландцами и англичанами. Да и немудрено: он ведь находился в Англии к тому времени около девятнадцати лет, с девятилетнего возраста. К нему относились как к королю. Только свобода его была ограничена. Не мог он и вернуться в Шотландию. Хотя, по правде говоря, у меня создалось впечатление, что он и не очень хочет этого. Положение на границе между обеими странами оставалось почти все годы напряженным; с Джеймсом здесь хорошо обращались, свою родную страну он почти забыл, тоски по ней не ощущал; как его там встретят — не знал… К чему ему стремиться туда?

Да и в детстве, насколько я узнала из его рассказов, он воспитывался у графа Нортумберлендского, где изучал вместе с его внуком, известным впоследствии под кличкой Генри Горячая Голова, некоторые науки, и главным образом военное искусство.

Как Джеймс стал английским пленником? Он охотно поведал мне об этом.

Его старый больной отец оказался уже не в состоянии управлять Шотландией, и десятилетнему Джеймсу предстояло стать королем, а вернее, пешкой в игре сторонников различных партий. Чтобы избавить ребенка от возможных последствий междуусобной борьбы, отец решил отправить его во Францию, где тот мог находиться в сравнительной безопасности. Но корабль, на котором плыл наследник шотландского престола, захватили англичане и препроводили судно в английскую гавань. Так Джеймс стал пленником, если его можно таковым назвать, и с тех пор — уже около двадцати лет — все ожидает, что Шотландия даст за него выкуп. Но она не торопится, а сам Джеймс не спешит возвращаться в страну, которую почти не помнит и которой он вряд ли будет нужен.

Такими вот историями развлекал меня милый Джеймс довольно часто. А также охотно читал отрывки из длиннющей поэмы о своей жизни, которую не переставал писать долгие годы. Поэма казалась мне трогательной и весьма занимательной.

Я очень привыкла к Джеймсу, мне хотелось, чтобы наше совместное приятное и мирное пребывание в Виндзоре длилось как можно дольше.

И здесь, в Виндзорском замке, им суждено было встретиться и полюбить друг друга. Я говорю о Джеймсе и Джейн, дочери леди Кларенс.

Помню, мы с Джеймсом стояли у окна в моей комнате и смотрели в сад, когда Джейн появилась на дорожке.

Она подняла голову, увидела меня, Джеймса и поклонилась, слегка улыбнувшись.

— Какая прелестная девушка! — сказал Джеймс, и его горячность немного удивила меня.

— Мне тоже так кажется, — согласилась я.

— Кто она?

— Дочь герцогини Кларенс. Ее отца звали Джон Бофорт, граф Сомерсет.

— А, Бофорт…

— Да. Он первый муж герцогини. Бедная Маргарет потеряла двух мужей!

— Это очень печально, — вежливо согласился Джеймс.

Вскоре подвернулся удобный случай, и я познакомила его с Джейн, которая, судя по всему, совершенно очаровала Джеймса. Не могу сказать того же о Джейн. Впрочем, возможно, ей лучше удавалось скрывать свои чувства. Однако постепенно я стала замечать, что и она не на шутку увлечена молодым мужчиной. Они не сводили глаз друг с друга, не замечая никого вокруг.

Я поделилась своими наблюдениями с матерью Джейн.

— Мне кажется, — сказала я, — Джеймс влюбился в вашу дочь. И, если не ошибаюсь, чувства его не безответны.

— Хотела бы надеяться, что это не так, — услыхала я в ответ.

— Но почему, Маргарет? Разве Джеймс не достоин счастья? Бедняга! Столько лет в плену.

— Его темница не лишена удобств, — язвительно возразила она.

— Если Джейн выйдет за него замуж, она станет королевой Шотландии.

— Королевой без короны… Владычицей без трона.

— Когда будет заплачен выкуп, Джеймс сможет вернуться к себе на родину.

Маргарет презрительно фыркнула.

— Эти варвары-шотландцы никогда не расстанутся со своими деньгами!

— Джеймс совсем непохож на варвара, — горячо возразила я. — И рано или поздно он будет в Шотландии.

— Зачем? Он ведь стал совсем англичанином.

— Но, Маргарет… Неужели вас не радует любовь двух молодых людей? Неужели вы откажете своей дочери в том, что может составить ее счастье на всю жизнь?

— Не знаю, — сдержанно отвечала она. — Надеюсь, до этого еще дело не дошло…

Но, по моим наблюдениям, молодые люди горячо полюбили друг друга. Настоящую любовь не скроешь. И я искренне радовалась за них и завидовала им. Такого между мной и Генрихом не случилось. Он был добрым, мягким, любящим… Но не таким… О, чего бы я только ни отдала, чтобы быть любимой так, как любил Джеймс!..

Я удостоилась доверия влюбленных: оба заговорили со мной о своих чувствах.

— Мы собираемся пожениться, — твердо сказал Джеймс.

— Желаю вам самого большого счастья в мире! — ответила я.

Джейн порывисто обняла меня.

— Ничто не в силах изменить наше решение! — воскликнула она. — Никакие запреты не остановят нас!

— Желание наше быть вместе мы воплотим в жизнь, чего бы это ни стоило! — поддержал ее слова Джеймс.

— Нисколько не сомневаюсь, — сказала я, — но все же не торопитесь. Лучше, если дождетесь королевского выкупа. Надеюсь, это вскоре произойдет.

— Этого не случилось за все двадцать лет, — с горечью возразил Джеймс. — Думаете, их обрадует, что я полюбил англичанку?

— Но ведь должны они наконец вернуть себе своего короля?

— Как вы все еще наивны, Екатерина, — сказал Джеймс. — На каждого желающего моего возвращения найдется двое противников этого. Такова жизнь.

— И все-таки будем надеяться.

— Что же еще остается?..

Так проходили мои дни в Виндзоре тем летом. Я стала потом называть их золотыми, и с полным к тому основанием: те, что последовали за ними, оказались куда более тревожными и опасными.

А пока что людей, осуществлявших правление страной, по-прежнему беспокоила женитьба Хамфри Глостера на Жаклин Баварской и связанные с этим осложнения. Я же продолжала наслаждаться тем, что мой маленький сын все время со мной; с удовольствием и радостью взирала на трогательную влюбленную пару — Джеймса и Джейн, и так же радостно, как и прежде, мне было видеть во дворце Оуэна Тюдора и слышать его музыкальную речь.

Лето шло к концу. О, как я боялась, что каждый спокойно прожитый день может стать последним! С каким пристальным вниманием наблюдала за сыном! Казалось, он рос и взрослел у меня на глазах. Он уже делал первые неловкие шаги. Мы с Гиймот ставили его на пол, и он совершал сложное путешествие от протянутых заботливых рук одной из нас до других точно таких. Потом мы рукоплескали, восхищаясь его растущим умением ходить, и он повторял наши движения своими крошечными ручонками.

Я уже тогда понимала, что эти божественные моменты буду помнить, пока живу на земле.

Вести о том, что происходит за стенами Виндзора, достигали моих ушей. Я продолжала слышать о том, что конфликт между Хамфри Глостером и Бургундским домом разрастается, что герцог Бедфорд страшно недоволен своим братом. Но какие-либо подробности всех этих раздоров до меня не доходили, да я и не стремилась их узнать. Гораздо больше меня занимало то, что происходило рядом, перед моими глазами… Заботы о ребенке… Игры с ним… Любовные отношения Джеймса и Джейн… Как я завидовала радостному блеску их глаз, безмолвным беседам, которые влюбленные вели между собой взглядами!

Джеймс становился все более нетерпеливым. Он видел лишь одну цель, к которой стремился со всей страстностью, свойственной его натуре. Цель эта — сделать Джейн Бофорт своей супругой. Но кто он сейчас в Англии? Почти никто. Почетный пленник — и только.

Он делился со мной самым сокровенным:

— Мне нужно… необходимо как можно скорее вернуться на родину. У меня должен быть дом, который я предложу моей Джейн.

— Думаю, она согласится стать супругой и простого бедного узника, — ответила я шутливо, но он принял мои слова всерьез.

— Да, это так, — сказал он. — Нисколько не сомневаюсь. Мне тоже ничего не нужно, кроме ее самой.

— Такая любовь редко бывает у королей, — с невольной горечью отметила я.

Он с этим не согласился.

— Что король, что пастух, — сказал он, — оба могут любить беззаветно, всем сердцем.

— Если судить по вас, Джеймс, то действительно так, — признала я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Слезы благородной радостной зависти. — Как бы хотелось помочь вам! — добавила я с искренним чувством.

— У меня есть одна мысль, — сказал он, словно только и ждал моего предложения помощи.

— Откройте же ее.

Вот что он поведал мне:

— Я знаю, поведение многих моих соотечественников не отвечает интересам Англии. Раздражает англичан. Например то, что шотландцы воюют сейчас на земле Франции против английских войск.

— И что же, Джеймс, из этого следует?

— Я подумал, что мог бы пообещать англичанам отозвать своих соплеменников из Франции, если в свою очередь получу заверения, что меня отправят обратно в Шотландию.

— Вы смогли бы такое сделать? — спросила я.

— Я бы честно попытался. И, надеюсь, более удачно, чем в первый раз.

— Ну а сам вопрос о выкупе все же остается?

— Я попросил бы уменьшить сумму. Возможно, мои шотландцы тогда сумели бы заплатить.

— Полагаете, Джеймс, они пожелают увидеть вас на троне? Вы так много лет провели в Англии, что стали англичанином в большей степени, нежели шотландцем.

— Я смогу в одно мгновение вновь превратиться в шотландца! — воскликнул он.

Это меня рассмешило, и мы посмеялись вместе. Потом я спросила вполне серьезно:

— Что же вы намерены предпринять в первую очередь и чем я могла бы вам помочь?

— Прежде всего предложу отозвать всех шотландцев из Франции, — ответил он. — Думаю, им уже надоело воевать на чужой земле… Вы же молитесь за меня, Екатерина, чтобы все окончилось успешно.

— Желаю удачи, Джеймс…

Примерно неделю спустя он сказал мне торжествующе:

— Они отправили в Шотландию Томаса Мертона!

— Вашего духовника?

— Да, это надежный и верный человек.

— Я молилась за вас, Джеймс, и надеюсь, он сумеет договориться о приемлемых условиях вашего освобождения.

— Я просил его сделать все возможное… И кое-что из невозможного… Я обязан вернуться домой, Екатерина, и Джейн должна стать моей королевой! Это сейчас единственная цель моей жизни!

— Я не перестану молить Бога!

— И он ответит на ваши молитвы. Верю в это!

Я сказала задумчиво:

— Порой мне кажется, когда очень желаешь чего-то и веришь в осуществление, то оно так и получается…

Прошло несколько томительных для Джеймса месяцев, прежде чем его посланник Мертон вернулся из Шотландии. Дело сдвинулось. Вернее, почти уже завершилось счастливым исходом.

Джеймс вне себя от счастья ходил взад и вперед по комнате.

— Я верил, что все будет хорошо! — то и дело восклицал он. — Надо верить!

Джейн разделяла его радость, и мы все тоже. Мои придворные дамы, забыв о всяких правилах этикета, целовали влюбленных и друг друга и заливались неприлично громким смехом.

Вскоре Джеймс сообщил нам новые подробности.

— Слушайте все! — возгласил он. — То, что я сейчас скажу, чистая правда… Только что подписано соглашение в Йорке. Между Англией и Шотландией. Англичане предъявили большие требования, но мои дорогие соотечественники согласились на них. Они заплатят за мое освобождение сумму в размере шестидесяти тысяч марок. Однако в рассрочку на шесть лет… Как думаете, стою я таких денег?

Первой на его вопрос ответила Джейн.

— Вы стоите в десять раз больше, Джеймс! — сказала она с сияющей улыбкой.

— Она права, эта прекрасная девушка! — воскликнул Джеймс. — Конечно, — продолжал он, — сумма немалая, но мои сограждане идут на эти условия. Могу ли я понимать это иначе, чем как знак их любви и доверия ко мне? Я же сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить шотландских воинов покинуть пределы Франции… А вот и самый главный для меня пункт договора с англичанами: в нем выражается надежда, что я возьму в жены английскую девушку благородного происхождения! Этот пункт я выполню обязательно и как можно быстрее!

Эти слова мы встретили смехом и рукоплесканиями.

Джеймс вновь заговорил с улыбкой:

— Должен честно признаться, я уже успел найти такую девушку, и клятвенно заверяю всех, кто здесь присутствует, что она станет моей женой перед Богом и людьми!

С этими словами он взял Джейн за руку. Наступил торжественный момент, похожий на обручение, и все с молчаливым одобрением взирали на счастливую пару.

Молчание первым нарушил Джеймс.

— Это счастливейшая минута в моей жизни, — сказал он. — Но верю, что будут мгновения еще более счастливые.

Его заявление встретили веселым смехом, а Джейн залилась румянцем и потупила глаза.

И снова жало зависти кольнуло меня. Как прекрасно, когда люди любят друг друга не за земли и короны, а просто потому, что к ним снизошла настоящая любовь. Как украшает она их лица и души, какое приносит счастье и удовлетворение!..

Не вполне отдавая себе отчета — почему, после этих событий я сразу направилась в гардеробную замка. Оуэн Тюдор, как часто бывало, сидел там за столом и что-то писал.

— Вы еще не слышали новость, касающуюся короля Шотландии? — спросила я с порога.

Он ответил, что нет.

— Об этом уже говорит весь двор, — сказала я. — Король Джеймс сегодня по-настоящему счастлив. Возможно, впервые в своей не слишком удачливой жизни. Подписано соглашение, по которому он сможет вернуться на родину, и не один, а с той, кого любит… С леди Джейн.

— Весьма приятная новость, — согласился Оуэн, не проявляя, впрочем, особого восторга. — Очень рад за короля.

— Видели бы вы, — продолжала я, — как сияют их лица! Должна признаться, Оуэн Тюдор, я испытываю уколы зависти.

— Все люди в мире завидуют влюбленным, — заметил он хладнокровно. — Это естественно.

— И вы тоже? — спросила я.

— Все, миледи.

— Мне стыдно за себя, — сказала я.

— Тут нечего стыдиться, миледи.

— Но я говорю истинную правду, Оуэн! Я невольно как бы спрашиваю себя: почему такое должно случиться с Джейн Бофорт, а не с… кем-то другим… О, какая же она счастливая женщина!

Я тут же пожалела, что у меня вырвались эти слова, но говорила я совершенно искренне. Я ничего не могла поделать с охватившими меня чувствами.

Я не смотрела на Оуэна и не видела, что он протянул руку, лишь ощутила, как он коснулся меня.

— Я понимаю вас, — произнес он участливо.

Мне стало неловко за свой взрыв эмоций, и я смущенно сказала:

— Вы должны понять… Меня никогда не любили так… Всем сердцем… Король Генрих отдавал предпочтение сражениям.

— Он был великим королем.

— Джеймс тоже из королевского рода.

— Он совсем другой.

Я горестно покачала головой.

— Нет, Оуэн. Просто, ко всему, еще он не умел любить. По-настоящему… Существует любовь полная… безмерная. И любовь половинчатая… Меня никогда не любили так, как любят Джейн. Как я люблю своего маленького сына. Наша мать не давала ее ни мне, ни моим братьям и сестрам. Мы всегда казались помехой, обузой. Чуть что, нас отправляли прочь — из ее жизни, из ее мыслей… Пока не понадобимся для осуществления каких-то ее планов… Интриг… Потом меня выдали замуж. Я мечтала о большом счастье… Но мечты — всегда только мечты… Чем я была для Генриха? Средством достижения политических и военных целей… еще одним пунктом в договоре…

Я захлебнулась словами и замолчала.

Лицо Оуэна оставалось на удивление невозмутимым. Моя внезапная исповедь не тронула его.

Совершенно спокойно он сказал:

— Вы не правы, миледи. Король глубоко любил вас.

— Но еще больше свои победы… Свою армию… А для короля Джеймса не существует ничего, кроме его Джейн. Вот как надо любить! Вот как я хотела бы, чтобы любили меня!..

И тут я услышала самые странные слова за всю мою недолгую жизнь. Их произнес мой собеседник:

— Миледи, возможно, именно так вас любят…

Я с недоумением посмотрела на него. В комнате воцарилась полная тишина.

Внезапно Оуэн быстро поклонился и, резко повернувшись, вышел из комнаты, оставив меня одну.

Я много думала об Оуэне после этого разговора. Значительно чаще, нежели раньше. Было бы глупо притворяться, что и прежде не замечала его особого отношения ко мне, да и сама я выделяла его из всех окружавших меня. Но, видит Бог, я испытывала к нему глубокие чувства симпатии. Ни о чем большем я и не думала. Мне так хорошо в стенах Виндзора среди тех, кто находился рядом со мной, я все время ощущала присутствие сына, моего маленького Генриха. Мне хотелось порой, чтобы время замерло, а Генрих оставался таким же крошкой, а я бы по-прежнему видела Оуэна и дружески беседовала с ним.

Но иногда, скажу откровенно, в голову приходила пугающая меня мысль. Она касалась Оуэна Тюдора. Я думала о том, сколько может длиться такая дружеская близость и во что она в один непредсказуемый миг выльется. Я вполне отдавала себе отчет, что Оэун красив и молод, всего на несколько лет старше меня; что он умен, смел, обладает доброй, отзывчивой душой… Но вообще кто он? Не слишком знатный дворянин, сквайр, родом из варварской страны, находящейся за пределами границ Англии. Я не слишком хорошо знала географию острова, на котором жила, но слышала, что в отдаленных его местах находятся люди иной веры, нежели англичане, и что с ними порой возникают нелады, переходящие в столкновения военного характера. Народ, к которому принадлежал Оуэн, называют валлийцами. Мне хотелось узнать о них как можно больше.

Гиймот, что знала меня лучше всех других, первой догадалась о моем состоянии — вернее, первой решилась заговорить со мной на эту щекотливую тему.

Как-то она спросила меня напрямик:

— Вам не кажется, миледи, что вы чересчур часто видитесь с вашим хранителем гардероба?

— С Оуэном Тюдором? — воскликнула я, пытаясь скрыть невольное смущение.

— Да, его зовут именно так.

— Слишком часто, говоришь ты? Но у нас есть о чем говорить… О разных делах.

— Этих дел набирается у вас так много, что вы…

— Гиймот, — прервала я ее, — мне думается, ты…

— Забыла свое место, миледи? Забылась, что говорю с королевой?.. О, конечно, вы правы… Совершенно правы. Но я помню о другом. О том, что вы росли у меня почти на руках… А вы помните, как я смазывала ссадины на ваших коленках? Как утешала, когда вам снились страшные сны? К кому бежали вы в первую очередь? К толстушке Гиймот… Да, вы принцесса, вы королева, но вы не перестали быть моим ребенком… дорогим ребенком… единственным… И потому хочу вам сказать. Не могу не сказать… Вас подстерегают большие неприятности. Вы сами напрашиваетесь на них… Ступаете в них, как в воду ручья… И я не собираюсь молчать, когда вижу это, даже если выхожу из рамок, в которые поставлена… Вот что я вам скажу, дитя мое…

Я не могла не улыбнуться ей.

— Гиймот, — сказала я нежно, — ты стала моим единственным утешением в те горькие и страшные дни в «Отеле де Сен-Поль». Никогда не забуду, как ты согревала меня, осушала мои слезы, и знаю, что никто так не любил и не любит меня, как ты… Прости, Гиймот, если я говорила с тобой слишком резко — так получилось помимо моей воли, от неожиданности, от внезапности того, что я от тебя услышала и о чем еще не думала сама. Не сомневаюсь, все тобой сказанное исходит из глубины твоей правдивой и любящей души, желающей мне только добра… А потому, поверь, Гиймот, я слушаю тебя.

Она тоже заулыбалась.

— Тогда послушайте еще. — И она продолжала: — Не думайте, что здесь, в Виндзоре, люди слепы или глухи. И что у всех рот на замке. Они многое видят и делают свои выводы. Видят, как благоволите вы к молодому и красивому хранителю гардероба и сколь часты ваши встречи с ним и задушевные беседы. И эти люди рассуждают между собой примерно вот как: неужели так долго и много можно говорить о шелках и парче? И отчего этот простой сквайр пользуется такой благосклонностью королевы? Уж не оттого ли, что молод и пригож собой!

Гиймот умолкла, осуждающе глядя на меня.

— Мне нравится этот человек, Гиймот, — сказала я.

— О, это многим известно.

— Мне интересно с ним разговаривать, больше узнавать о той стране, откуда он родом. Что здесь зазорного, моя дорогая?

— Люди есть люди, миледи. Их, как гусей, нельзя дразнить, они могут быть опасны. А вы сами ищете беды, тянетесь к ней… Будьте осторожней, миледи… Конечно, я стану защищать вас из последних сил. Но их у меня не так много.

— Понимаю, Гиймот. Я уже вполне взрослая.

— Нет, мое дитя, вы еще многого не понимаете. Ведь вы уже не французская принцесса, вы королева… в чужой стране.

— Она стала моей, Гиймот.

— Все равно, миледи, еще и еще раз молю вас: будьте осторожны!

— Да о чем ты, в самом деле? — вскричала я. — Где тебе мерещится опасность?

— Везде, миледи. В самом воздухе… Думаете, я не вижу, как вспыхивают ваши глаза, когда вы говорите с этим человеком… или о нем?

— Конечно, я уже признала… он нравится мне. Беседовать с ним интересно и приятно. Что здесь такого?

Вместо ответа она обняла меня, губы ее дрожали. Мои — тоже.

Она раскачивала меня в объятиях, как малого ребенка, как делала это пятнадцать лет назад.

— Я понимаю… понимаю, — бормотала она. — Только умоляю, будьте осмотрительны. Королева тоже женщина, но она не должна брать себе в друзья простого смотрителя, да еще валлийца.

— Какое имеет значение, откуда он родом?

На это она только тяжело вздохнула. Потом вновь заговорила, слегка отстранив меня:

— Он ниоткуда, этот мужчина. У него нет дома. Просто солдат… Такие приносят одни несчастья… И что такое валлиец? Мы во Франции никогда не слышали о них.

— Мы о многом не догадывались, Гиймот, и многого не знали.

Я снова обняла ее и несколько секунд ощущала материнское тепло ее тела. Потом, с трудом оторвавшись, сказала:

— О чем таком ты подумала, милая? Как ты можешь предположить, что у меня на уме подобное?

Она внимательно взглянула на меня и облегченно вздохнула.

— Наверное, глупо с моей стороны… Но я так испугалась. Конечно, у вас и в мыслях того не было… Не могло быть…

— Забудем об этом, — сказала я.

И все же во мне росла печальная уверенность, что долго так продолжаться не может: спокойные дни неминуемо рухнут.

Прошел уже целый год с того дня, как я проехала в открытой карете по Лондону с маленьким Генрихом на коленях. Я часто вспоминала с улыбкой, с каким интересом и удовольствием внимал он приветственным кликам в свою честь.

И вот мне пришло новое послание от совета: присутствие короля совершенно необходимо на очередном открытии парламента.

Генриху исполнилось почти два года, он значительно вырос с той поры, когда впервые показался перед людьми. Наш маленький король рос удивительным мальчиком.

Началась подготовка к отъезду в Лондон.

Все это время я почти не виделась с Оуэном Тюдором. После разговора с Гиймот старалась держаться от него подальше, что оказалось совсем нетрудно.

Я много думала о словах Гиймот и не могла не согласиться, что она совершенно права. Поддавшись обаянию этого человека и желанию обрести приятного и близкого друга, я не приняла во внимание, как на это посмотрят окружающие, к каким умозаключениям придут.

С ним мне так хорошо и интересно, что ни о чем и ни о ком не хотелось думать в эти минуты.

Мы оба молоды, у нас оказались очень схожими вкусы и оценки, наконец, мы просто нравились друг другу, что тоже весьма естественно, так же, как то, что наши дружеские чувства могли перерасти в более глубокие.

Впрочем… Впрочем, временами признавалась я самой себе, и только себе, тут не следует уже говорить в будущем времени — потому что то самое свершилось: я полюбила Оуэна Тюдора. Да, полюбила, если считать особенностями этого чувства состояние души, когда, видя его, сразу ощущаешь необыкновенное ликование, так хочется прикоснуться к нему и почувствовать, как охватывает жаром, слабеет тело, и вы с ним одно целое и нет сил расстаться ни на минуту… никогда…

И все-таки я понимала, что я — королева, а он простой солдат из далекой страны Уэльс, и что Гиймот, несомненно, права: необходима осторожность и тысячу раз осторожность.

Будь на моем месте опытная женщина, она давно бы отправила этого человека подальше от замка Виндзор. Обратно в Уэльс… во Францию…

Но как я могла это сделать?! Солгать и себе, и ему — притвориться, что не хочу его больше видеть, что он не нужен мне здесь, в Виндзоре; забыть, что благодаря ему я переживаю такие счастливые минуты… часы…

Одно я знала: разумно или нет, но я никуда не отошлю его отсюда. Не захочу… не смогу этого сделать…

Сборы в Лондон шли своим чередом. Я неотступно думала о поездке. Она все больше страшила меня. Что, если они, увидев, как подрос Генрих, решат: пришло время забрать его у матери и передать заботам наставников?

О, как я не хотела лишаться тех, к кому привязана, кто мне необходим, в ком не чаю души… кого люблю! Я не мыслила остаться без сына… без Оуэна…

Из Виндзора мы отправились в субботу, тринадцатого ноября. Я запомнила этот день — сумрачный, как обычно в это время года. В воздухе висел густой стелющийся туман. Мне всегда казалось, что в нем скрыто нечто зловещее, какая-то страшная опасность. Такой же туман, помнится, в день смерти Генриха висел тогда над Венсеннским замком.

А маленький Генрих был счастлив. Ему нравилось сидеть в паланкине у меня на коленях и смотреть в окошко на деревья, поля, ручьи. Он все время лепетал что-то, и мне казался его лепет вполне осмысленным.

Но после первой ночевки в Стейнсе он проснулся в дурном настроении. Все вокруг оказалось незнакомо. Где привычные предметы? Где любимая Гиймот?

Его не могли утешить даже мои слова о том, что мы едем не просто так, а открывать заседание английского парламента.

Он с неохотой дал себя одеть, а когда его сажали в паланкин, визжал и брыкался. Только мне удалось его успокоить. Но сын глядел на меня с укором и беспрерывно, очень выразительно и на разные лады повторял слово, которое у него получалось лучше всех остальных:

— Нет, нет, нет…

Вскоре он опять начал плакать и ни за что не желал отправляться в путь.

Нам не хотелось, чтобы жители деревень, через которые предстояло проезжать нашей кавалькаде, увидели и запомнили своего маленького короля в облике капризного, визжащего ребенка, а потому мы решили остаться еще на день в Стейнсе.

Один из моих стражников сказал мне:

— Миледи, ведь сегодня воскресенье. Мы думаем, поэтому король отказался от дальнейшего путешествия.

Я с изумлением посмотрела на него. Не полагает ли он всерьез, что такой ребенок может разбираться в днях недели?

Он заметил мое удивление и продолжал:

— Мы считаем, миледи, что мальчик станет великим и благочестивым королем и всегда будет считать воскресенье священным днем отдохновения…

Все это весьма приятно слышать, однако мой плачущий краснолицый отпрыск отнюдь не казался мне в те минуты благочестивым. Но пусть уж лучше верят такому объяснению его капризам, чем просто посчитают привередливым ребенком.

Итак, мы остались в Стейнсе. Я боялась, как бы и на следующее утро Генрих не проявил такое же непослушание, но он проснулся в чудесном настроении и вел себя кротко. Мужественно он перенес обряд одевания, безропотно уселся в паланкин, улыбаясь и что-то благожелательно бормоча, уцепившись за мою руку.

Его поведение в то утро убеждало в том, что вчерашний приступ непослушания и гнева вызвало нежелание путешествовать именно в воскресный день. Таким образом не только родилось, но и получило весомое подтверждение предсказание моих добрых стражников о его будущем благочестии.

Остальная часть путешествия прошла спокойно. Ребенок сохранял хорошее ровное настроение, с интересом глядел на все вокруг, смеялся и махал ручкой встречающим нас людям.

Последнюю остановку мы сделали в Кеннингтоне, а в среду уже прибыли в Лондон, прямо к зданию парламента.

На маленьком Генрихе было платье из алого бархата и шапочка из того же материала, а на ней — крошечная королевская корона. Его чрезвычайно занимала эта вещь у него на голове, он беспрестанно трогал ее рукой с очень важным видом. Потом ему дали в руку крошечный скипетр, и это отвлекло его внимание от короны.

Церемония прошла успешно, оставив всех в самом благодушном настроении. Малютка хорошо себя вел и вполне отвечал своей роли: не отворачивался от тех, кто его приветствовал, и взмахивал рукой в ответ на ликующие возгласы собравшихся.

У всех на лицах я читала одобрение. Нет, обожание!

— Да сохранит Господь нашего юного короля!.. Благослови его Бог! — слышалось со всех сторон.

Пожалуй, его отец, великий Генрих V, не удостаивался после своих триумфальных побед такого восторженного приема от жителей Лондона.

Приветственные крики не умолкали и когда в стенах Вестминстера началось заседание парламента.

Крошка Генрих вслушивался в речи, внимательно разглядывал лица выступавших и время от времени хмыкал, словно одобряя или порицая говоривших.

Почтительность, восхищение, уважение, с которым взирали на него в парламенте, наполняло мое сердце гордостью, но и вызывало тревогу, в который раз напоминая о том, что близится момент, когда моего ребенка сочтут вполне взрослым, чтобы начать учить и воспитывать, предварительно отняв у матери.

Заседание окончилось, и меня с сыном сопроводили из Вестминстера во дворец Уолтем, где мы пробыли несколько дней, а затем перевезли в Харфорд. Этот замок мало напоминал мой любимый Виндзор, но и здесь оказалось достаточно хорошо и спокойно, а главное — меня встретили там ставшие родными и близкими люди: мои придворные дамы, верная Гиймот и с ними — Оуэн Тюдор.

Когда мы все приветствовали друг друга, он смотрел на меня взглядом, в коем прочитывалось чувство, скрывать которое он больше не мог и не хотел. Мое сердце отчетливо подсказало мне то, в чем я боялась окончательно признаться себе — его любовь не останется безответной.

Рождественские дни мы провели там же, в Харфорде. Это решили за нас, что явилось лишним подтверждением: не я, а за меня решают мою судьбу. Мое же дело — принимать положенные почести и полностью подчиняться тем, кто управляет мной и распоряжается моим сыном.

Окольным путем мне напомнили: они, обладающие силой и властью, не забыли о своих правах и обязанностях и готовы приступить к их осуществлению в любое время.

Лихорадочное ожидание их прихода за сыном омрачило Рождество. О, как я страдала! Бедняжка Гиймот разделяла мои страхи, хотя пыталась утешать. Но я не могла ни о чем думать, кроме как о предстоящей разлуке с моим малышом.

— …Да, они заберут его, — говорила Гиймот. — От этого никуда не уйти. Но ведь мы сможем видеться с ним, разве не так? Вы же его мать. Он будет спрашивать о вас… о нас… Будет звать… Плакать… Неужели они посмеют отказать королю? Нет, такого не будет. И вы не плачьте, миледи. У всех королев отнимают тех, кто ими рожден. При королевских дворах другие порядки в воспитании детей, чем в простых семьях. Разве раньше бывало по-другому?

— От того, что раньше случалось то же самое, мне ничуть не легче, дорогая Гиймот, — со вздохом отвечала я. — Они хотят лишить меня самого дорогого.

Она сокрушенно покачала головой и внимательно посмотрела на меня. О, эта умная и проницательная женщина поняла, о чем я еще подумала в тот самый момент! Вернее, о ком…

Да, я подумала об Оуэне. О том, что лишиться абсолютно всего я не хочу… И сделаю все, чтобы этого не случилось…

К моему двору в Хардфорде прибыли леди Кларенс с дочерью Джейн и с их верным спутником, королем Шотландии Джеймсом.

Уже начались приготовления к свадьбе, и всех нас охватило волнение. Влюбленная пара витала на седьмом небе от счастья, и смотреть на них — одно удовольствие. Во всяком случае, для меня. Теперь, когда я узнала, что тоже любима, в моей душе почти не стало места для зависти — я полностью разделяла радостное чувство любви.

Я говорила Джеймсу:

— Как прекрасно все обернулось для вас! Могли вы предположить такое? Жизнь полна чудес!

— Да, — соглашался он, — ради такого исхода стоило столько лет пробыть пленником. Ведь иначе я никогда бы не встретил Джейн.

— Значит, все эти годы вы не считаете для себя потерянными?

Он удивленно посмотрел на меня: как могу я задавать подобные вопросы?

— Разумеется, — ответил он. — Они приближали меня к встрече с моей настоящей, неповторимой любовью. Страшно подумать, что если бы я благополучно жил в своей Шотландии, то мог бы даже не знать о существовании той единственной в мире женщины, созданной для меня и для которой рожден я. Это стало бы истинной трагедией!

— Но, не знай вы о существовании Джейн, не могли бы вы и горевать о потере. Разве не так? — спросила я. — Просто ваша жизнь шла бы, не касаясь ее.

— Тогда это не жизнь, — воскликнул он, — а жалкая пародия на нее!

— И вы готовы оставаться пленником, Джеймс, лишь бы находиться там, где ваша любовь?

— Клянусь, я предпочел бы настоящую темницу, но с ней, моей любимой, чем восседать на троне без нее!

Больше я ни о чем не спрашивала. Сила его чувства поразила меня. Вот она какая — настоящая любовь! И если приходит, то нужно удерживать ее обеими руками. Только глупцы могут позволить себе отвернуться от нее.

Такое убеждение сложилось у меня после этого разговора с Джеймсом.

По причинам, о которых я уже неоднократно упоминала на предыдущих страницах, я не удивилась, когда ко мне в Хардфорд неожиданно явился один из главных людей в государстве — Ричард Бошон, граф Уорик.

Прежде мне приходилось уже встречаться с ним, а мой супруг Генрих отзывался о нем с уважением и симпатией, убеждаясь в его преданности и честности. Уорик присутствовал, я припоминаю, на нашей свадьбе во Франции, а также принимал участие в моей коронации.

Он галантно поцеловал мне руку и поблагодарил за то, что я согласилась принять его. Я слушала его куртуазные, ничего не значащие слова с внешним спокойствием, но во мне все дрожало, ибо я догадывалась об истинной причине его появления.

Исчерпав принятые в таких случаях любезности, он приступил к цели своего визита.

— Миледи, — сказал он, — вам, наверное, известно, что я имел честь пользоваться доверием покойного короля, вашего супруга, и что именно на меня он возложил почетную и ответственную задачу — заботу о воспитании и обучении своего сына, нашего всемилостивого короля Генриха VI.

Я наклонила голову в знак согласия.

Уорик продолжал:

— Ваше величество находилось в глубоком трауре весь прошедший год и, как мне известно, пребывало в мирном уединении вместе с нашим дорогим господином, вашим сыном, кто так мал еще.

— Да, он совсем ребенок, и ему нужна забота матери, — сумела вставить я.

— Однако с каким поистине королевским достоинством он держал себя в Вестминстере.

— Милорду неизвестно, как умеет он заливаться плачем и упрямиться по временам, — сказала я с вынужденной улыбкой.

Пропустив мои фразы мимо ушей, граф продолжал:

— Я прибыл сказать вам, миледи, что наступило время, когда у ребенка должен быть собственный двор. Королевский двор. Ему предстоит понять, какое положение он занимает сейчас и какое ему предстоит занять в недалеком будущем.

— Думаю, — отвечала я, — это еще не совсем доступно его понимаю.

— Чем раньше начать обучение, тем лучше, миледи. Покойный король поручил мне заниматься этим, и я намерен выполнить его волю таким образом и с таким результатом, каковые могли бы рассчитывать на одобрение монарха, будь он по-прежнему с нами.

— Понимаю вас, милорд, но все же… мой Генрих почти младенец. Как он сможет…

— Ответственность рано ложится на головы королей, миледи. Конечно, у него будут не только учителя. Первым делом я определю к нему няню, женщину благородного происхождения. Это некая Джоан Эстли, весьма почтенная дама, жена Томаса Эстли. Она чрезвычайно умела в обращении с детьми и, несомненно, будет добросовестной и любящей пестуньей.

— Моя служанка Гиймот, — с безнадежной настойчивостью продолжила я, — прекрасно смотрела за моим сыном, он очень привык к ней и полюбил ее.

— Не сомневаюсь в этом, миледи, — с неизменной любезностью ответил граф Уорик. — Но королю необходима няня, обладающая безукоризненными качествами и огромным опытом. А также та, что получила одобрение совета и мое…

Я понимала, что все мои попытки в чем-то убедить его заранее обречены на провал. У них была власть, сила, а кроме того — распоряжение короля Генриха. В их глазах гораздо правильнее и важнее создать новое окружение для ребенка из влиятельных, высокородных людей, нежели оставлять возле него тех, кто его искренне любит и к кому он сам успел уже привыкнуть, полюбить.

Что же оставалось делать? Хотя я предполагала — так должно быть и так будет, готовилась к этому моменту все два года жизни моего ребенка, но все равно слова благородного и любезного графа произвели на меня впечатление грома среди ясного неба: такими неожиданными они оказались и так прострелили мое сердце.

Как же это? У меня отнимают рожденного мною дитя! Моего ребенка! Кого я произвела в муках… того, кто улыбался мне беззубым ртом, тянул свои крошечные ручки, капризничал, веселился…

Чужой хриплый голос, принадлежавший мне, произнес с запинкой:

— Эта… как вы назвали ее… Джоан Эстли… она добрая женщина?

— Ее научат, как обращаться с королем. — В тоне графа Уорика слышалась ласковая снисходительность. — Она сознает всю ответственность своего назначения… Поймите, миледи, у короля особые обязанности. Поэтому он требует особого воспитания. Любящие руки матери никогда не сотворят из ребенка истинного монарха.

— Но еще хотя бы год… побыть ему со мной… Мне с ним…

— Король не такой ребенок…

Я ощутила злость. Какой упрямый, тупоголовый человек! Повторяет одно и то же в десятый раз. Что он может знать о невидимых нитях, протянутых между матерью и ребенком, об их чувствах?! Почему кто-то берет на себя смелость решать, что лучше и нужнее моему сыну?! Как они смеют?!

Мне хотелось обрушиться с упреками, если не с кулаками, на этого вежливо улыбающегося, такого обходительного графа.

Но во рту пересохло и я молчала. Он же продолжал говорить:

— …Миссис Эстли прибудет через несколько дней. Она, как я уже говорил вашей милости, станет няней. Однако не менее важна домоправительница. На эту должность я определил леди Элис Батлер, весьма почтенную даму.

— Вы хотите сказать, именно она будет управлять всем домом?

Он с улыбкой склонил голову.

Мной снова овладел гнев, и хотя я знала, что, поступая таким образом, граф следует давно сложившейся традиции, я была вне себя. У моего сына появляются новые хозяева, властители его души и тела… его дома…

Я чуть не закричала на всю комнату: «Нет, не позволю!» В моей голове зрели безумные планы. Мы убежим… Я, мой сын и Гиймот… удалимся в какое-нибудь уединенное безопасное место и там заживем простой мирной жизнью…

Ах, какие глупости могут приходить в голову! Как будто я не знала заранее, что так будет. Еще надо сказать спасибо, что у меня на забрали ребенка раньше. Вполне могли бы…

Я видела по глазам графа Уорика, что он хорошо понимает мое состояние и сочувствует мне, а возможно, догадывается о безрассудных мыслях, роящихся в моей голове… Все-таки он совсем не плохой человек — просто ревностный исполнитель воли короля и буквы традиций.

— Ваше величество останется вполне довольно теми дамами, которых я избрал для ухода за вашим сыном, — продолжал Уорик. — Они будут добрыми и ласковыми, но твердыми в своих требованиях. Это как раз то, что нужно любому ребенку. Совет определил им большое вознаграждение за труды, понимая всю важность и ответственность их дела. Сорок фунтов в год — столько же получает член совета… Видите, миледи, как высоко оценивается их замечательная миссия… Леди Элис получила позволение даже подвергать телесному наказанию короля, если, конечно, будет необходимо.

— Что?! — воскликнула я, не веря своим ушам и думая, возможно, я ослышалась или не так поняла собеседника в силу своего недостаточного знания английского языка. — Как?

— Порка, миледи, — невозмутимо пояснил граф.

— Нет! — закричала я.

Он взглянул на меня, как на несмышленое дитя, и назидательно сказал:

— Время от времени это бывает необходимо всем без исключения детям. Легкое телесное наказание скорее помогает отличить добро от зла, миледи. — Не дав мне углубиться в новые переживания, он продолжил: — Как я уже имел честь сообщить вам, у короля будет собственный двор, где рядом с ним поселятся дети его возраста — наследники из самых родовитых семей, баронов и графов. Они будут расти и воспитываться вместе с монархом. Так что он не ощутит недостатка в товарищах.

— Но его матери не будет с ним! — вырвалось у меня.

И опять этот ласково-снисходительный тон:

— Королевский двор станет своего рода академией для мальчиков благородного происхождения. Разве не обязанность короля быть ее участником и вдохновителем?

Если это и был вопрос в его устах, я на него не ответила. А граф продолжил почти без паузы:

— Вашей милости следует узнать, что совет с большим вниманием и уважением отнесся к вашим нуждам. В вашем распоряжении будут все дворцы, принадлежавшие когда-либо вдовствующим королевам, за исключением двух — Хаверлинга и Ленгли, находящихся, как знает ваша милость, во владении королевы Джоанны, вдовы Генриха IV, отца нашего усопшего короля…

Я уже не слушала Уорика. Одна только мысль больно билась у меня в голове: все кончено, мой сын для меня потерян…

С тяжелым сердцем отправилась я в Саутворк на церемонию бракосочетания Джеймса и Джейн.

Снова зависть вошла в мою душу. Какие они счастливые! Перед ними новая жизнь… И как любят друг друга!

Правда, мои придворные дамы содрогались при мысли, что молодоженам придется жить при шотландском королевском дворе; опасались, как будет принят там Джеймс, каково покажется ему в этой варварской стране после стольких лет жизни в Англии…

— Как он привыкнет ко всему? — сокрушалась одна из Джоанн. — Ведь он стал совсем англичанином.

— Шотландцы тоже люди, — говорила мудрая Гиймот. — И он один из них. Одна кровь.

— Не бойтесь за молодых, — добавляла я. — С ними любовь, которая поможет во всем.

После этого все мы вздыхали, и ручаюсь, что не только я, но и остальные женщины завидовали влюбленным.

Джейн и Джеймс едва могли дождаться окончания всей церемонии — так торопились уехать туда, где должен быть их дом.

Свадебный обряд прошел великолепно. Венчание состоялось в церкви Святой Марии, рядом с дворцом Генри Бофорта, епископа Винчестерского, дяди невесты, а также одного из самых богатых людей Англии. В этом дворце и продолжалось торжество.

Во время пира я с интересом следила за Генри Бофортом. Я знала уже, что между епископом и герцогом Глостером не прекращалась давняя вражда. Говорили, будь король Генрих жив, он, несомненно, принял бы сторону епископа, а никак не своего брата.

Глостер всегда стремился к власти. Он не мог смириться с тем, что родился позже. Для него это стало трагедией. Но, как я теперь хорошо понимаю, не для страны.

Мое знакомство с Глостером убедило, что все его помыслы сосредоточились только вокруг себя. Собственное благополучие и безмерное желание властвовать владели им. Епископ Винчестерский представлял полную ему противоположность и, несмотря на репутацию высокомерного, даже грубого человека, превыше всего ставил интересы страны и осуждал тех, кто думал и поступал иначе. Отсюда, видимо, их взаимная неприязнь, которая не укрылась от моих глаз и во время свадебного пиршества.

Но с куда большим вниманием, не говоря об удовольствии, я следила за новобрачными. Маргарет, мать Джейн, сидела рядом.

К концу празднества я взяла ее руку и крепко сжала со словами:

— Никогда не видела более счастливой пары, чем эта!

Лицо Маргарет озарилось радостной улыбкой.

— Дай им Бог счастья, — сказала она. — Потому что это настоящая любовь…

В Хардфорде, куда я возвратилась после свадьбы, уже вовсю шли приготовления к переезду маленького короля со всем его окружением в Виндзор.

Тихий вечер, ребенок уже спал. Я молча стояла у кроватки и неотрывно смотрела на него. Гиймот подошла и встала рядом со мной.

— Скоро его не будет здесь, — прошептала я.

— Да, — ответила она тоже шепотом.

— Почему они так поступают с нами? — сказала я в отчаянии.

— Вы же давно готовились к этому, вспомните, миледи. Таковы законы жизни… — Я ничего не отвечала, и она продолжила: — По-моему, эта миссис Эстли хорошая женщина. Только чересчур напугана ответственностью, свалившейся на нее. Думаю, малютке она понравится.

— Он будет плакать и звать нас!

— Не очень долго. Детские слезы — роса. Новая обстановка, новые люди… Это отвлекает детей.

— И они забывают о своих матерях и нянях!

— О нет, нет, — горячо воскликнула Гиймот. — Если так и случится поначалу, то потом он все чаще станет думать о нас и вспоминать.

Я наклонилась и поцеловала спящего сына. Когда еще придется мне тихо входить в его спальню и смотреть на него… так, как сейчас… как делают тысячи матерей во всем мире, денно и нощно… О, зачем я родилась в семье короля!

Маргарет Кларенс тоже печалилась — радость и грусть всегда в тесном соседстве!

Она говорила мне:

— Все как будто бы так хорошо. Моя Джейн на вершине блаженства. Что еще нужно матери? Однако я не нахожу себе места.

— Но почему?

— Джейн всегда оставалась моей любимицей. Моей единственной большой любовью. Хотя и другие дети у меня хорошие, и с мужьями повезло. И вот… она уехала. Возможно, я никогда ее больше не увижу.

— Вы поедете в Шотландию, Маргарет. Это совсем недалеко отсюда. И они могут прибыть сюда ко двору, если захотят.

Но она печально качала головой.

— Все так неопределенно в нашей жизни. Ничего нельзя загадывать. Ничего нельзя знать заранее…

Я внутренне уже тогда соглашалась с ней, а позднее часто вспоминала ее незамысловатые слова, оказавшиеся пророческими.

Однако в тот момент я, конечно, пыталась ее утешить, говоря о том, как счастлива Джейн, какие озаренные вдохновением лица были у обоих новобрачных, как великолепно прошла свадьба и как прекрасно выглядела невеста.

— Знаю, знаю! — отвечала Маргарет. — Я рассуждаю как себялюбивая женщина. Но я не хочу терять своего последнего ребенка! Не хочу!.. Все мои дети разлетелись из семейного гнезда. И я завидую простой крестьянке, которая тяжело трудится всю жизнь, однако живет со всей семьей… или почти со всей… Не понимаю, почему они так завидуют нам, что даже подчас устраивают восстания и мятежи?

Я обняла ее, и она уже спокойней прошептала со слезами на глазах:

— О, простите меня, Екатерина. Я совсем забыла, что и вы так же несчастливы. И вас лишают ребенка.

— Да, Маргарет, — отвечала я, — пройдет совсем немного времени, и его увезут от меня, где вместо матери заботиться о нем будут чужие люди и слышать он будет только их речи.

Она тоже обняла меня, и мы долго плакали вместе.

Я послала за Оуэном Тюдором. Я хотела его видеть, говорить с ним. Мне казалось… я надеялась, что в эти печальные для меня дни расставания с сыном только он сможет принести мне подлинное утешение.

Он вошел в мои покои и почтительно остановился у дверей.

Я сказала ему, стараясь оставаться спокойной:

— Как вы, наверное, знаете, мы вскоре уезжаем отсюда. У маленького короля будет собственный двор. Мне тоже нужно подумать… нужно заняться…. новым гардеробом.

Язык не повиновался мне. К чему притворяться, будто я собиралась обсуждать с ним дела, связанные с покупкой новых тканей? В моих глазах стояли слезы.

Взглянув ему в лицо, я сказала:

— Оуэн, они забирают у меня… мое дитя… моего ребенка. Он останется без матери… без Гиймот.

— Миледи, — ответил он спокойно, — я слышал, что миссис Эстли умеет хорошо обращаться с детьми… Ваш сын уже видел ее и, по словам присутствовавших, отнесся к ней с доверием.

— С доверием, — улыбнулась я сквозь слезы. — Ему нужна его собственная мать. А матери… матери нужен ее сын.

Он приблизился, опустился на колено и поцеловал мне руку.

— Будьте мужественны, — сказал он.

— Я стараюсь. Но это свыше моих сил, хотя я и готовилась к этому; но к несчастью, к великой потере человек подготовиться не может. Ему не дано…

— Но пытаться нужно.

— Мой сын станет для меня чужим. Вернее, я для него.

— О нет, такого не случится. Уверяю вас, миледи.

— Его окружат незнакомые нам люди. Они станут учить его, как поскорее забыть свою мать. Мое место займут другие. Это ужасно!

— Мне кажется, — сказал он, — ребенок не может забыть ту, что его родила.

Меня тянуло продолжать свои жалобы. Хотелось стенать, сетовать перед ним… Даже было приятно.

— Я остаюсь совсем одна, Оуэн, — причитала я. — Ребенка со мной уже не будет… Король Шотландии со своей милой супругой тоже уехали… Им никто теперь не нужен… и ничто… кроме их любви…

Он взял мою руку, снова поднес к губам и не отпускал ее некоторое время.

Я продолжала говорить — в смущении… возбужденно… бессвязно.

— О, какую неподдельную зависть они у меня вызывают! Но я безмерно рада за них, хотя мне их будет не хватать. Перед ними сияющий мир, наполненный музыкой любви… Леди Маргарет очень грустит, но не может не радоваться за дочь… А епископ Винчестерский… Какие высокие слова говорил он во время бракосочетания… Сколько в нем достоинства, благородства… И все кругом так одобряли этот брак. Если бы только…

Оуэн прервал мой монолог словами, смысл которых я не сразу уяснила — настолько не ожидала услышать их от него.

— Думаю, они могли бы стать счастливыми и без всеобщего одобрения, — сказал он.

Я в недоумении посмотрела на него. Что он хочет этим сказать?

Он ответил своим взглядом на мой, и я поняла: его слова имеют тайный смысл; он желает, но не осмеливается сказать нечто другое. И еще мне стало ясно, что пора мне первой отбросить притворство, покончить с условностями и заговорить прямо и откровенно о том, чего мы оба уже давно хотим.

— Вы в самом деле полагаете так? — спросила я.

— Уверен. Что может помешать истинной любви? Вы сомневаетесь?

— Нет, — сказала я не очень уверенно. — Наверное, так. — И добавила вдруг: — Любовь всегда права.

Вспыхнула искра, от которой вот-вот возгорится огонь.

Мы стояли совсем близко друг к другу. Мы улыбались… И потом его руки обхватили меня и крепко прижали. Мы стали едины, время кануло в вечность.

Словно откуда-то издалека я услыхала его шепот:

— Как давно уже я люблю вас, Екатерина… королева Англии.

Эхом я отозвалась:

— Я тоже люблю вас, Оуэн Тюдор…

Той ночью мы стали любовниками.

Это безрассудно, опрометчиво, опасно. Сейчас, вспоминая об этом, я поражаюсь нашей смелости. А если пытаюсь объяснить самой себе, оправдаться перед собой, то выдвигаю такие доводы, как отчаяние по поводу утраты сына и то, что, как женщине, мне трудно стало одной, без мужчины… Мое тело жаждало требовательных ласковых рук, губ. Однако тут же перебиваю себя: все дело в том, и только в том, что я полюбила его. Той самой — истинной, настоящей — любовью. Мои чувства отличались от тех, что я испытывала к Генриху. Там я себя уговаривала и наконец поверила, что люблю его… Да, он мне нравился, я гордилась им, он наполнял всю мою жизнь, делая ее интересной, захватывающей, приносящей удовлетворение.

Но с Оуэном все иначе. Наша любовь вспыхнула внезапно, необдуманно, она таила угрозу и не приносила выгоды, не давала преимущества ни одному из нас. А еще она была беззаконной, но непреоборимой, неудержимой и всеохватывающей… безграничной…

Не повернуть вспять, испытав ее.

Он говорил, что полюбил меня почти сразу, как увидел. Что много раз собирался просить избавить его от должности при моем дворе, но никак не мог решиться на это.

Я слушала, с жадностью ловя каждое слово, погружаясь все глубже в свою любовь, свою страсть, которую, казалось, я никогда и не утолю.

Никогда!.. У меня умер муж. У меня отняли ребенка. Но мне никто не запретит любить и никто не отнимет у меня моего возлюбленного!..

Увы, как я была наивна!..

Впрочем, мы оба вполне сознавали опасность, нависшую над нами, угрозу, которую следовало избегать.

— Со мной рядом преданные женщины, — говорила я ему. — Они никогда не выдадут меня.

На что он отвечал:

— Ты слишком добра, моя любовь, чересчур доверчива. И думаешь, все такие же, как ты.

— Дорогой Оуэн, — убеждала я его. — Во всяком случае, я могу вполне доверять моим трем Джоаннам, а также Агнессе. Что касается Гиймот, она скорее пойдет на смерть, чем предаст меня.

— Да, их преданность я вижу давно, она радует и умиляет меня, — соглашался Оуэн.

Но в ту, первую, ночь мы мало говорили. Мы любили друг друга, и наше наслаждение было смешано с тревогой, отчего делалось еще острее, еще ненасытнее.

— Нельзя любить лишь тогда, когда это выгодно и спокойно, — сказала я в перерыве между ласками. — Любовь не для того создана. Она сильнее и глубже, если не под стать чему-то, а вопреки.

— Любимая, ты говоришь как человек, который много выстрадал, — отвечал Оуэн. — Слишком много.

— Мой дорогой, отныне нам придется делить и радости, и беды.

— Екатерина… Кейт… неужели это возможно?

— Если мой возлюбленный не из робких..

— О нет. Я доказал это в свое время на поле боя. Единственное, что меня тревожит, — как наша любовь отразится на твоей судьбе.

Я коснулась пальцами его губ.

— Молчи. Не хочу ни о чем слышать. Сегодня ночью мы вместе. Разве это не прекрасно? Мы сумели наконец сломать барьер предрассудков и открыться друг другу. Ничто не должно омрачить нашу первую ночь…

Так оно и было. Все дурное пришло позже.

В ту ночь мы познали и обрели друг друга. Об остальном мы не думали…

Глава 7

ОПАСНАЯ ЛЮБОВЬ

Я сама чувствовала, что изменилось, налилось сладкой истомой тело, блуждала по лицу улыбка. Агнесса и все три Джоанны смотрели на меня с молчаливым удивлением, а в глазах Гиймот то и дело мелькал страх.

Но никто из них ни о чем меня не спросил. Молчала и я.

Может, Джейн в своем теперешнем путешествии в Шотландию вместе с Джеймсом чувствовала такую же волшебную невесомость? Мне казалось, что я счастлива, как никогда.

Я могла думать лишь об Оуэне. Бесконечно слушать его рассказы о жизни в Уэльсе, о детстве и ранней юности. О далеком предке по имени Кадваладр, защищавшем землю валлийцев от войск английского короля Генриха II. Мне хотелось как можно больше знать об отце Оуэна — изгнаннике, отверженном, вынужденном бежать из родных мест и скрываться. В приступе ярости он убил человека, нанесшего ему оскорбление.

Все эти истории казались мне чрезвычайно романтическими, я так любила их и просила не раз повторить, наслаждаясь его красивой музыкальной речью.

Словом, меня полностью захватил Оуэн, я до конца растворилась в нем.

— Надо постараться не показывать своих чувств на людях, — не раз говорил он мне.

— Зачем же ты сам так жарко смотришь на меня при всех? — парировала я.

— Тебе это неприятно?

— Обожаю твой взгляд. Он меня всегда так волнует, что я слабею. Но ты так неосторожен… Нет, нет! — восклицала я тотчас же. — Продолжай так же смотреть на меня! Прошу тебя!

— Как же я смотрю?

— Так, словно я уже в твоих объятиях.

— Но ведь это чистая правда!..

Любовные речи… Бессвязные, бестолковые, не понятные никому, кроме двух посвященных… Маленькие любовные хитрости и ухищрения… Они входили в ритуал любви и доставляли ни с чем не сравнимое наслаждение. Жизнь внезапно повернулась ко мне своей лучшей стороной…

У меня отняли ребенка, но ко мне пришла любовь. Настоящая, хотя и опасная. Волшебная… А волшебником оказался Оуэн.

Я потеряла не все, твердила я себе, я еще смогу быть по-настоящему счастливой…

Молчание Гиймот по этому поводу казалось мне несколько странным. Она словно чего-то выжидала. Я понимала: она догадывается обо всем, знает правду, и если не одобряет, то, по крайней мере, понимает меня. Да, я не сомневалась: она осознает, как тяжела для меня разлука с ребенком, и не может осудить за то, что я попыталась — и мне удалось это! — возместить свою утрату.

Я чувствовала: недалека та минута, когда Гиймот не сможет больше хранить молчание.

Тем временем все остальное шло своим чередом. Мой двор готовился к разделу: прибывшие сюда леди Батлер и миссис Эстли усердно занимались подготовкой маленького короля к переезду в Виндзор. Мой любимый когда-то Виндзор! Я же оставалась пока в Хардфорде.

С отъездом моего сына во дворце стало намного меньше людей и суеты, что облегчало наши встречи с Оуэном. Однако дамы из моего близкого окружения с еще большим беспокойством вглядывались в меня, и я чувствовала — с их губ вот-вот сорвутся какие-то опасливые слова.

Первой, конечно же, нарушила молчание моя милая Гиймот.

Как-то она вошла ко мне в покои и молча остановилась поодаль, по ее смущенно-решительному виду я поняла, что сейчас будет сказано нечто не вполне обычное.

— Миледи, — заговорила она наконец с торжественной серьезностью, — понимаете ли вы сами, как изменились за последнее время и что это… это заметно для других?

— Изменилась? — откликнулась я невинным тоном. — В каком смысле, Гиймот?

— Ну… как сказать… вроде бы что-то с вами приключилось… необычное. Вы очень похорошели. Как-то неприлично… Но я знаю, что… — продолжала она, обретя более решительный тон, — и многие другие тоже догадываются.

— Разумеется, — сказала я. — Всем известно, что у маленького короля теперь собственный двор и другое окружение. А его мать осталась без сына. Такие перемены не могут пройти незамеченными.

— Но вы, миледи, дай вам Бог, смирились с этим, и на вашем лице нет безмерного отчаяния. Я уже сказала вам. Напротив, вы счастливы. Уж не потому ли, что…

Она замолкла.

— Почему, Гиймот? Говори же…

— Потому что нашли утешение, — выпалила она.

— Утешение? — переспросила я, задумавшись над этим словом. — О, больше, чем это, дорогая Гиймот! Хотя, как мать, я безутешна.

— Все дело в Тюдоре? — спросила она прямо.

Я утвердительно кивнула. Не хотелось притворяться перед ней, да и бесполезно. Она давно уже все поняла. Раньше всех она почувствовала, что должно случиться. Пророчица милая.

— Это очень… очень безрассудно, — проговорила она, подходя ко мне вплотную.

— Знаю.

— А вы сами думали, к чему это приведет?

Я посмотрела ей прямо в лицо, в ее милое, доброе, простодушное лицо.

— Послушай, Гиймот. Однажды я уже вышла замуж, чтобы выгодно стало другим. Теперь хочу угодить себе самой. Имею я на это право?

— Но… но ведь речь идет не о замужестве, — сказала она, по всей видимости, пораженная моими словами и той горячностью, с которой я их произнесла. — Королева не может равняться с таким…

— С таким смелым воином! — вскричала я. — Мой муж считал Оуэна одним из лучших в своем войске.

— Но вы не должны все равно…

— Я ничего не могу с собой поделать, Гиймот, — сказала я уже спокойней. — Это сильнее меня.

Она ненадолго задумалась.

— Понимаю, — вздохнула она. — Вы все время очень волновались. Из-за маленького Генриха. А тут еще леди Джейн с королем Шотландии… Вот оно и случилось, верно?.. Но теперь-то этого больше не будет… Скажите?

Мне хотелось смеяться и плакать. А еще я должна стать хозяйкой своей судьбы и самой решать, как поступить.

— Гиймот, — сказала я твердым тоном, — только я… я и Оуэн будем принимать решение, что нам делать дальше.

— Но ведь он простой хранитель гардероба.

— Он сподвижник моего покойного мужа. Его оруженосец.

— Полунищий валлийский рыцарь!

— Да, это так. Но я, королева, люблю его.

— Святая Матерь Божья! Зашло так далеко?

— Дальше некуда, Гиймот.

— Они узнают об этом!

— Кто — они?

— Герцог Бедфорд, епископ Винчестерский… Глостер… Он самый опасный из них, вы должны понимать… О, если он только узнает!.. Вы подвергаете себя страшной опасности, миледи!

— Я их не боюсь, Гиймот, — сказала я.

Но ее следующие слова повергли меня в состояние шока.

— Есть человек, который должен опасаться еще больше, чем вы, — сказала она.

— О ком ты говоришь?

— Об Оуэне Тюдоре. О ком же еще?

Я замерла от ужаса, она же совершенно права. Как могла я не подумать об этом?

— Да, — продолжала Гиймот, — они его обвинят во всем. Вас… вас в худшем случае удалят от мира. Но хранителя гардероба, который домогается королевы… Ох, даже не хочу думать о том, что они могут с ним сделать. Не дай Боже! Они обвинят его в предательстве…

Меня отрезвили речи Гиймот.

Она видела это и, мне показалось, несколько успокоилась, что сумела заставить меня задуматься.

В течение нескольких дней я избегала встреч с Оуэном. Это стало для меня нелегким, но поучительным испытанием. Я многое открыла в себе. Поняла, как невыносимо жилось бы мне, если бы не встретилась с Оуэном. Мне стало ясно и то, что любила короля Генриха лишь в своем воображении и что отношения с ним оказались лишь бледной тенью моих отношений с Оуэном.

Королевская власть, жажда военных побед и невозможность жить без них составляли суть всей жизни Генриха. Любовь же он рассматривал как приятное времяпрепровождение и заслуженную награду за ратные подвиги и прочие труды, и занимала она в его сердце далеко не первое место.

Для Оуэна же я стала всем, как и он для меня. Наша страсть оказалась всепоглощающей, мы уже не мыслили даже дышать друг без друга, а необходимость держать любовь в секрете лишь придавала большую остроту.

Разумеется, бывали минуты, когда я горько сожалела, что мы не можем жить открыто и безбоязненно, в гармонии со всем, что нас окружает, но, как я уже говорила, наши опасения, особенно в первое время, доставляли не только горечь, но и мучительное блаженство. И оба мы это полностью ощущали.

К счастью, мне дозволили посещать сына. Это, конечно, далеко не то же самое, что жить под одной крышей, но, по крайней мере, я могла видеть его, могла убедиться, что ему там неплохо. Леди Элис Батлер, домоправительница, действительно оказалась доброй и серьезной женщиной, которая с великим усердием относилась к своим обязанностям. Похоже, мальчик быстро признал ее и чувствовал себя с ней вполне хорошо.

Он радостно встречал меня, но, когда я уходила, не проявлял особой печали, что доставляло мне сильное огорчение, с одной стороны, а с другой — радовало: ему уже стало привычно и спокойно на новом месте.

Гиймот осталась тоже довольна. Генрих чувствовал себя хорошо, а это главное. Она продолжала уверять, что ребенок никогда не забудет нас. Я, увы, не могла с ней согласиться и упорно твердила, как все-таки бесчеловечно отрывать малютку от матери.

На что, не выдержав, она обронила фразу, заставившую меня прекратить жалобы.

— Если бы он оставался с нами, — заметила она, — вокруг суетилось бы куда больше людей. А нам нужен покой, не так ли?..

Несмотря на некоторую язвительность тона, я не могла не согласиться с ней, а потому, не проявив ни гнева, ни обиды, с легкой улыбкой признала ее правоту.

Оуэн, конечно, оставался в глубине души воином, солдатом. Почти вся его взрослая жизнь прошла на фоне войны с Францией. Он по-прежнему интересовался событиями, там происходившими. Его волновало, как они отразятся на положении в Англии. Оуэн не пытался заглядывать далеко вперед и строить предположения как по поводу хода войны, так и по поводу наших с ним отношений. Вернее, просто не хотел. И я тоже.

Хотя оба мы довольно отчетливо представляли, что, как только наша связь будет обнаружена, на нас свалятся страшные беды.

О браке, разумеется, не могло быть и речи; в этом случае меня бы сочли обесчещенной, а Оуэна обвинили в государственной измене. Естественно, все это не могло не беспокоить, но вспыхнувшая страсть делала тревоги малозначительными по сравнению с радостями любви.

Впрочем, Оуэн временами возвращал меня к действительности, к тому, что происходило вокруг.

— …Всегда опасно, когда страна расширяет границы, — говорил он. — Приходится думать о своих тылах. Понимаешь, дорогая? Необходимо посылать дополнительные силы для охраны, что не так уж легко. Если бы не смерть короля…

— Если бы жив был король, — возражала я, — мы не оказались бы с тобой вместе… так, как сейчас…

Он ничего не ответил. Оуэн продолжал питать любовь и почтение к своему королю и после его кончины. Думаю, длительное время он испытывал глубокую неловкость, стыд от того, что стал любовником его вдовы. Однако как только мы оказывались вместе, он, к счастью для меня, напрочь забывал об этом.

— …Говорят, герцог Бедфорд тоже отважен на поле боя, — продолжила я столь близкий Оуэну разговор о доблести Генриха и его близких.

— Я знал только одного истинного воина — Генриха V, — уверенно заявлял он. — Величайший солдат всех времен!

— Но что же будет теперь с Францией? Как ты думаешь, Оуэн?

— Думаю, герцог Глостер доставит еще немало хлопот.

Я содрогнулась при упоминании этого имени.

— Он всегда вызывал у меня опасения.

— С этого человека нельзя спускать глаз, — сказал Оуэн. — Сейчас он собирается в провинцию Эно со своим войском, чтобы защитить там права новой супруги. А значит, какое-то время его не будет в Англии.

— Хоть бы он там остался навсегда! Думаешь, ему удастся вернуть Эно? Ради ее провинций он и женился на ней! Интересно, понимает она?

— Полагаю, да. Но делает вид перед всеми и перед самой собой, что это не так. Однако куда больше зла, чем Жаклин Баварской, он причинил Англии.

— Ты говоришь о ссоре со сторонниками герцога Бургундского?

Оуэн терпеливо разъяснял мне:

— Герцог Бедфорд делал все, что в его силах, для мира с ними, а его брат разрушает союз…

— Глостер заботится только о собственной выгоде.

— Что доказывает всеми своими действиями, подвергая опасности то, что успел сделать король Генрих. Ради овладения землями Жаклин Баварской он идет на ссору с бургундцами, которая обойдется Англии куда дороже, чем цена этих несчастных владений, с которыми бургундцы, конечно же, не пожелают расстаться.

— И все-таки хорошо, если его не будет в Англии, — сказала я. — Меня уже давно не покидало чувство, что чем-то я ему неприятна. Когда моего сына оставили на его попечение, я потеряла покой. Но, слава Богу, все обошлось… Думаю, все дело в том, мой дорогой… — Я замолчала от мысли, неожиданно пришедшей мне в голову, я даже удивилась ее очевидности. — Так вот что, — продолжала я, — он всегда мечтал стать королем Англии. Только на его пути был Генрих, а теперь его нет. Кларенс тоже мертв. Остается Бедфорд… женатый на сестре герцога Бургундского, что еще больше скрепляет союз с ним. Но если Бедфорд тоже умрет, и если… — Я запнулась, однако договорила: — Если что-то случится с моим маленьким Генрихом, тогда путь к престолу будет открыт для Глостера. Тогда он станет королем Англии…

— До этого, пожалуй, не дойдет, — возразил Оуэн. — Однако он определенно подорвет союз Англии и Бургундии.

— Ох, забудем об этом, дорогой, — вздохнула я. — Глостеру, во всяком случае, сейчас не до нас с тобой… Мы обрели друг друга. Поклянись, что никогда не покинешь меня!

— По своей воле никогда!

— Значит, я могу называть себя счастливой…

В один из последующих дней меня навестил Генри Бофорт, епископ Винчестерский.

Его прибытие обеспокоило меня: неужели правда о моих отношениях с Оуэном уже вышла за рамки узкого круга, которому стала известна? Боже мой, что же тогда будет?!

С душевным трепетом шла я навстречу епископу, стараясь, чтобы он не заметил мое смятение.

Как всегда, он был изящен и любезен, держался с большим достоинством, при этом неизменно подчеркивая, какая великая честь для него нанести мне визит.

Я надеялась, что мое волнение он отнес за счет своей особы, что и для меня великая честь его посещение.

Мой муж Генрих, я помнила об этом, всегда уважительно отзывался о Бофорте, о его преданности английской короне, об уме, не забывая при этом отметить, что и свою выгоду этот блестящий родовитый человек не забывал. Хорошо относился к нему и брат Генриха, герцог Бедфорд. Исполняя волю умирающего короля, он находился сейчас во Франции в качестве регента и представлял там английскую корону.

Недавняя ссора его с Глостером подтвердила, что епископ считает себя достаточно могущественным и крепко стоящим на ногах человеком, чтобы не бояться такого сильного и опасного противника, как брат короля. Не делал Бофорт секрета и из своего отношения к недавнему браку между Глостером и Жаклин, достаточно громко осуждая герцога за последствия, к которым это может привести.

Отвечая на приветствие епископа, я заверила его, что нахожусь в добром здравии, и выразила уверенность, что он так же…

Бофорт не стал отрицать этого и после взаимного обмена любезностями перешел к делу.

Первые же его слова развеяли мои самые худшие опасения.

— Вашей милости, должно быть, уже известно о той сумятице, которую внес в наши дела за границей его светлость герцог Глостер?

— Слышала, он недавно отправился в Эно, дабы восстановить права своей жены на эту провинцию, — сдержанно ответила я.

— Жена! — фыркнул Бофорт. — У меня большие сомнения на этот счет.

— Разве папа римский не дал согласия на развод Жаклин с Брабантом?

— Брабант не принял решение папы. И многие другие — тоже. Считают, что связь Глостера с Жаклин нельзя назвать браком.

— Тем не менее, — сказала я, — он отбыл в Эно в качестве ее супруга.

— Должен с большим сожалением заметить, миледи, что поведение и действия герцога весьма опасны… Как для меня лично, так и для страны, а также для его собственного брата, герцога Бедфорда, который делает все возможное, чтобы сохранить завоевания покойного короля, вашего супруга.

— Я слышала подобные суждения, — ответила я, испытывая огромное облегчение от того, что не случилось самого страшного: час нашего разоблачения еще не наступил.

— Я делал все, что в моих силах, — говорил тем временем Бофорт, — пытаясь воспрепятствовать походу Глостера на континент. Но не добился успеха, и вражда между нами только усилилась.

Я недоумевала, зачем он рассказывает мне все это, потому что знала: в глубине души он, как и многие другие мужчины, не считает мнение женщины, даже если она королева, чем-то заслуживающим внимания.

Между тем он продолжал:

— По последним сообщениям, что у меня имеются, герцог Глостер уже захватил провинцию Эно. Граф Брабант не сумел оказать сопротивления, жители признали Глостера своим правителем.

— Значит, все обошлось мирно, — сказала я. — Это ведь хорошо.

— Но герцог Бургундский не допустит, чтобы такой захват прошел безнаказанно. Он, несомненно, поспешит на помощь своему родственнику. Вы, миледи, недооцениваете серьезность положения. Для помощи Брабанту бургундцы могут заключить союз с Орлеанским домом, с Францией. Представляете, к чему это ведет?

— К тому, что англичане лишатся союзника, — с подавленным вздохом сказала я.

Вздох мой относился к мелькнувшей у меня мысли о том, что для моей Франции это будет только к лучшему: она сумеет наконец дать настоящий отпор завоевателям и возвратить себе независимость, а своему королю — престол. В том, что подобная мысль — предательская по отношению к моей новой стране, я вполне отдавала себе отчет. Отсюда и вырвавшийся у меня вздох.

Генри Бофорт, помолчав некоторое время, заговорил вновь.

— А теперь, — сказал он, — перехожу к основной цели моего визита, миледи. Герцог Бургундский послал Глостеру вызов на одиночный бой — с целью решить таким путем спор о землях.

— Не может быть! — воскликнула я. — Такое, помнится, делал уже в свое время его отец, когда вызвал на битву моего будущего супруга.

— Видно, у них это в роду, — мрачно заметил Бофорт. — Такой древний способ решать судьбы страны. И, что удивительней всего, герцог принял вызов… Как бы то ни было, нельзя допустить, чтобы поединок состоялся. Ведь в этом случае один из соперников непременно будет убит, что в данной ситуации недопустимо. Если Глостер убьет герцога Бургундского, мстить за него будет вся Бургундия. Если, наоборот, падет Глостер, то же самое последует со стороны англичан. Словом, так или иначе, союзу и согласию между Англией и Бургундией будет положен конец. А на этом союзе держится наш успех во Франции. Вот что натворил этот Глостер! — заключил он с прорвавшейся внезапно злобой.

— Да, понимаю, — сказала я.

— Поединок нужно остановить, миледи. И вы можете способствовать этому в какой-то мере.

— Чего же вы от меня ожидаете? — спросила я. — В чем должна заключаться моя помощь?

Он ответил сразу же, не задумываясь:

— Ваша сестра замужем за Филиппом Бургундским. Он предан ей, насколько нам известно, и не пренебрегает ее мнением. Если бы она могла уговорить его отказаться от безумной затеи…

— Я уже давно не виделась с моей Мишель, — сказала я.

— Тем не менее вы остаетесь родными сестрами. Мы хотим, миледи, чтобы вы написали ей… изложив частично то, о чем я имел честь сказать вам… Думаю, это и ваше мнение. Объясните, что может последовать за поединком… Новая большая война, гибельная для наших народов.

— Вы надеетесь, великий герцог Бургундии послушает меня?

— Нет. Но, возможно, прислушается к мнению своей супруги. Ведь речь идет и о его жизни.

— Что ж, может быть…

— Мы уже просили о том же и вашу мать, — продолжал Бофорт. Он оказался весьма многоречив. — Мы готовы на все… буквально на все, чтобы предотвратить надвигающуюся угрозу. Напишите немедленно, миледи. Я возьму ваше письмо и прослежу, чтобы его отправили со специальным посланником. Сделайте это во имя благополучия вашего сына, короля Англии…

Написать письмо моей сестре Мишель оказалось для меня непростым делом: оно всколыхнуло воспоминания о нашем несчастливом детстве. Перед моими глазами вновь возникла бледная полуголодная девочка, переносившая хуже всех нас тяжкие условия жизни и полное отсутствие родительской заботы. По-моему, она всегда мерзла сильнее, чем мы, и есть хотела больше, и горевала острее остальных детей.

Я с трудом представляла ее сейчас в облике великой герцогини, возлюбленной супруги Филиппа Бургундского, который не проникся к ней недоверием и не отправил в изгнание даже после того, как наш с ней родной брат оказался замешанным в убийстве отца Филиппа.

Составляя письмо, я пыталась изгнать из мыслей образ тщедушной, дрожащей от холода и страха девочки и представить ее женщиной в расцвете красоты и молодости, той, слову которой повинуется любящий муж.

Я писала:

«Дорогая Мишель, ты сейчас герцогиня Бургундская, я — королева Англии, но мы по-прежнему помнящие друг друга родные сестры… Ты знаешь, что у меня маленький сын и что я потеряла мужа. Сделай все, чтобы тебя не постигла такая же участь — чтобы ты не лишилась своего дорогого супруга. Попытайся остановить безрассудный поединок. Убеди Филиппа, что это ничему не поможет. Умоли его не ставить на карту свою жизнь. Ты не должна остаться вдовой, как это случилось со мной…»

Я продолжала в том же духе о делах нынешних, но мне оказалось не под силу вытравить из памяти былое — наши дни в «Отеле де Сен-Поль», потом в Пуасси… Сестра Мари, всегда смиренная, всегда обращенная только к Богу… Наши братья, двух из которых давно уже нет… Несчастный безумный отец, заброшенные дети… мать, утопающая в довольстве и роскоши, беспрерывно меняющая любовников…

Интересно, что может она сказать или написать Мишель? Та, как и я, боялась ее и ненавидела. Возможно, ненависть — слишком сильное слово в отношении матери, но и капли любви мы к ней не испытывали. Нет ее и сейчас.

Я закончила письмо. Епископ остался вполне доволен, он любезно поблагодарил меня, взял послание и, не задерживаясь долее, отбыл из замка.

Какое-то время спустя Гиймот сообщила:

— Вы слышали? Герцог Глостер вернулся в Англию.

— Неужели? Что же тогда с поединком?

— Некоторые говорят, он прибыл, чтобы подготовиться к нему. Но другие утверждают — наоборот, он мечтает, чтобы ничего такого не произошло. Он-то полагал, земли сами упадут ему в руки, а произошла большая стычка, и он увидел: с бургундцами ему в одиночку не совладать… А еще ходят слухи, будто он сказал, пускай Жаклин Баварская остается там и сама разбирается со своими родичами, если ей надо, а у него, мол, другие дела.

— Но ведь это нечестно! — воскликнула я. — Он дал ей обещание.

— Разве герцог задумывается об этом? Люди говорят, Жаклин ему уже надоела и он влюбился в одну из тех женщин, кто сопровождал ее отсюда во Францию.

— Зачем ты обращаешь внимание на всякую болтовню, Гиймот?

— А как бы мы с вами знали, что происходит на белом свете, если б не слухи? Из них только и узнаем — что, где и как. Больше, чем из разных других сообщений, или как они там называются. А кроме того, в них больше правды. Если, по слухам, объявленная победа вовсе не победа, а поражение, то оно так и есть, уж будьте уверены… без них нам никак не обойтись.

— Хорошо, хорошо, Гиймот, — с улыбкой сказала я, выслушав похвальное слово в их адрес. — Так что же говорят о новой подружке герцога?

— Соблазнительно-лакомый кусочек, все это признают. Как раз по вкусу таким распутникам, как герцог… Бедняжка Жаклин, так скоро кончилось ее счастье!

— Но кто та женщина? Как ее имя?

— Леди Элинор Кобэм.

— Я слышала о ней.

— И, нет сомнения, услышите еще! Герцог совсем потерял из-за нее голову, ему уже не нужна провинция Эно, а также Зеландия… Но это опять слухи, миледи.

Милая Гиймот! Язычок ее с возрастом становится острее, ум — тоже. Она стала замечать многое, на что раньше не обращала внимания, и делать собственные выводы.

— Да, — сказала я, — Жаклин можно только пожалеть.

— Зато она отделается от герцога. Это уже неплохо.

— Что же станет с ней дальше? — спросила я.

Об этом у Гиймот тут же нашлось свое суждение.

— Герцог Бургундский, — сказала она, — несомненно, вернет себе земли, из-за которых разгорелся спор, если уже не вернул. Тогда Жаклин станет его пленницей и он отправит ее обратно к законному мужу, Брабанту.

— Ну а с этим злосчастным поединком?

Гиймот отвечала с легким презрением:

— Он никому теперь не нужен.

Я кивнула в знак согласия.

— Ты совершенно права… Но, Боже, как бы я хотела, чтобы Глостер оставался там. В Эно, Голландии, Зеландии — где угодно, только чтобы его нога не ступала на берег Англии! Однако, увы, он уже здесь…

Гиймот с пониманием посмотрела на меня и глубоко вздохнула.

Вскоре я получила ответ от Мишель. Она сообщала, что очень обрадовалась моему письму и тоже надолго погрузилась в воспоминания о нашем детстве.

«…Но как изменилась наша с тобой жизнь теперь, — писала сестра. — Как непохожа на ту, что вели мы в том злосчастном «Отеле» или в тихом и мирном монастыре… С тех пор, как я вышла замуж, у меня все переменилось к лучшему. Я воистину счастлива. Знаю, и ты была счастлива с супругом, так безвременно ушедшим от тебя… Я разговаривала с герцогом, моим мужем, о том, о чем ты просила. Умоляла оставить мысль о поединке. Обычно он прислушивается ко мне. Как всегда, ласково он успокоил меня и обещал подумать над моими словами. Тщу себя надеждой, что поединок не состоится. Молюсь об этом… Тем более что войско Глостера покинуло уже захваченные земли…»

Я тоже согласилась с моей Гиймот: единоборства не будет. Глостеру это стало ненужным, он постарается уладить все миром, но чтобы при этом, разумеется, не страдала его честь. Чтобы никому не могло прийти в голову, будто он испугался. Он хотел во что бы то ни стало сохранить свой образ безрассудно-смелого повесы и гуляки, распутного, но неотразимо-очаровательного, которого люди любят именно за эти его качества, считая их отличительными чертами всякой незаурядной благородной натуры.

И народ действительно любил его, закрывал глаза на многие проделки, радостно приветствовал на улицах, явно отдавал предпочтение задиристому хвастливому герцогу перед серьезным положительным епископом Винчестерским Генри Бофортом.

Кстати, последний снова оказал мне честь своим посещением.

— Рад сообщить вам, миледи, — сказал он после церемонии приветствия, — что наши усилия не пропали. И ваше письмо, и просьба вашей матери, а также запрещение, наложенное папой римским, сыграли свою роль. Но, как мне стало известно, решающее значение возымели мольбы вашей сестры. Они и заставили герцога Бургундского отказаться от поединка и забрать вызов.

— Значит, отношения между Бургундией и Англией по-прежнему крепки? — спросила я.

— Они, к сожалению, значительно ослабли, но герцог Бедфорд постарается вновь вернуть утраченное. Он весьма тонкий политик.

— А герцог Глостер сейчас в Англии? — Я решила проверить и уточнить слухи, которые мне сообщила Гиймот.

— Да, и сомневаюсь, чтобы снова вознамерился отправиться в Эно или Зеландию.

— Но ведь его жене необходима помощь? Он обещал.

Епископ с презрительной улыбкой пожал плечами.

Он остался доволен таким исходом, однако о себе я этого сказать не могла. Теперь, когда я окончательно убедилась, что Глостер в Англии, новая волна беспокойства охватила меня.

Я боялась, что, потерпев фиаско в провинции Эно, правителем которой он чуть было не стал, Глостер обратит все свое внимание на Англию, на то, чтобы усилить здесь свое влияние и добиться большей, если не единоличной, власти.

Это не могло меня не беспокоить, ведь судьба моего сына — это судьба будущего короля, а в этом качестве он уже сейчас мешал Глостеру, и никто не переубедит меня в обратном.

Глостер объявил о своем нездоровье. Видевшие его говорили, что действительно он обрюзг — и лицом, и телом — и от его недавней привлекательности почти не осталось следа. Я полагала, виной всему распутный образ жизни, а что касается болезни, то она призвана оправдать его согласие на отмену поединка. Впрочем, повторю, в его личной смелости у меня не было причин сомневаться.

Его распря с Бофортом не только не утихла, но разгорелась с новой силой. О, как они ненавидели друг друга! Каждого из них поддерживали свои сторонники. Вражда двух лордов выхлестнулась на улицы города, где начались схватки, грозящие перерасти в гражданскую войну, причину которой никто толком не мог бы объяснить.

Положение стало настолько тревожным, что из Лондона в Париж отправились посланцы к герцогу Бедфорду с просьбой незамедлительно вернуться в Англию и своим вмешательством содействовать примирению враждующих сторон.

Бедфорд в это время пребывал в самом мрачном состоянии духа, видя, как начинает рушиться то, что создал ценой своей жизни его брат Генрих и в чем сам Бедфорд принимал немалое участие. Он был уверен, что, будь жив старший брат, Глостер не посмел бы вести себя так непристойно ни во Франции, ни в самой Англии, безрассудно ослабляя позиции государства.

Я испытала облегчение, узнав, что герцог Бедфорд прибыл в Лондон. Ему удалось склонить Глостера и Бофорта разыграть сцену публичного примирения, и хотя оно не было искренним ни с одной стороны, однако остановило начавшиеся волнения и принесло успокоение городу и стране.

Глостер к тому же дал клятву не затевать больше ссор с Бургундским домом, но стоило Бедфорду вернуться в Париж, где в его присутствии тоже нуждались, как Хамфри сразу забыл о своих покаянных заверениях и тут же отправил небольшой отряд в помощь Жаклин, которая не прекратила попыток вернуть отторгнутые владения. Малочисленное войско не могло, разумеется, изменить ситуацию в ее пользу, но таким образом герцог — ценой гибели солдат — хотел сохранить лицо благородного человека, не бросающего слов на ветер.

Все это не помешало ему продолжать почти неприкрытые любовные отношения с Элинор Кобэм, весьма привлекательной пышной дамой, пользовавшейся большим успехом у мужчин. К тому же она, как говаривали, занималась ворожбой. Герцог просто потерял голову от ее чар, так считали многие.

И, что удивительно, известные всем дурные стороны его натуры и такие же поступки продолжали служить ему во благо: в глазах народа он оставался любимцем, баловнем, нестареющим шалуном.

Вскоре стало известно, что папа римский — вероятно, под давлением Бургундского дома — расторг дозволенный им же брак Глостера с Жаклин Баварской.

Думаю, герцог вздохнул с облегчением: его обязательства перед Жаклин теряли силу, и он мог теперь все свое время и силы посвятить новой любовнице, ублажая ее.

Хотя нет — поскольку Бедфорд, уезжая во Францию, взял туда Бофорта, то Глостер не без наслаждения выполнял обязанности регента, правящего страной вместо малолетнего короля, что вызывало у меня смутное беспокойство.

На фоне всех этих больших и малых событий моя жизнь складывалась, слава Богу, вполне благоприятно. Тайна, которую я носила в своей душе, наполняла мое сердце трепетным волнением и восторгом. Чем ближе я узнавала Оуэна, чем лучше понимала его, тем дороже для меня он становился. Я пребывала большей частью в состоянии исступления, почти в беспамятстве, и все, что не связывалось с моей любовью, казалось мне далеким и призрачным. Я не понимала, зачем люди ссорятся, воюют, убивают друг друга, интригуют, если есть на свете такое потрясающее чувство, как любовь, захватывающая тебя целиком, уносящая в иной мир и не оставляющая сил ни на что другое.

Меня любовь сделала одержимой. И я вела тайную жизнь, которая благодаря помощи нескольких верных женщин, радующихся моему счастью, не казалась мне трудной.

А еще у меня был мой сын Генрих. Уже не такой маленький. Время не стояло на месте, и моему сыну, серьезному и красивому, исполнилось уже пять лет.

Он начинал понимать, что отличается по положению от других мальчиков, своих сверстников, но от этого не заважничал. Он привык к новому окружению, к леди Батлер, даже полюбил ее, однако не забывал, что у него есть мать и что эта мать — я, и встречи с ним доставляли мне истинную радость. Но и печаль тоже.

Чего я так боялась когда-то, к счастью, пока не произошло. Я имела возможность довольно часто навещать сына, не вмешиваясь, разумеется, в его воспитание, потому что давно поняла бесполезность, даже опасность подобных попыток. У него там свои воспитатели, друзья, и мать — на третьем месте. Но я все же оставалась для него матерью, пусть приходящей, однако достаточно близким человеком… Если же после очередного визита к сыну мне бывало особенно тяжело, мой любимый Оуэн утешал меня, и это ему отлично удавалось.

Сын казался мне несколько странным ребенком. Настроение его менялось быстро и резко. Только что бегал шаловливый мальчик, обожавший веселые игры, как вдруг, без всяких видимых причин, он становился серьезным, чем-то озадаченным, даже обеспокоенным, словно что-то его угнетало.

Порой мы выезжали с ним на верховую прогулку, он с интересом наблюдал за людьми, приветствовавшими нас, и нервными движениями то и дело прикасался к маленькой короне у себя на голове. По всей видимости, она что-то значила для него, что он еще не до конца понимал, но чем уже гордился.

В редкие минуты, когда нам случалось остаться совсем одним в комнате, я крепко обнимала его, он прижимался ко мне, и так мы сидели какое-то время молча. Тогда он становился подлинно моим ребенком… Он любил слушать мои рассказы о своем раннем детстве и при этом держал меня за руку или цеплялся за юбку, как бы опасаясь, что я вдруг исчезну.

Леди Элис рассказывала мне, что он хорошо успевает в учении, но хуже проявляет себя в играх на открытом воздухе. Они его мало занимают.

— Слава Богу, — говорила она, — с ним рядом другие мальчики того же возраста, и он может видеть, как уже искусны они в верховой езде, в стрельбе из лука и в других играх. Однако король предпочитает сидеть за книжками, что очень печально, ибо он должен преуспеть во всем.

— Мы все неодинаковы, — отвечала я ей. — И, мне кажется, его успехи в науках очень важны и полезны.

— Королю следует быть образцом как в науках, — повторяла она настойчиво, — так и в разных искусствах. На то он и король…

Расспрашивал он меня о своем отце. И с большим вниманием слушал мой рассказ о нем, величайшем из воинов, каким его считали многие и в Англии, и за ее пределами. Он слушал меня с восхищением и легким страхом — особенно когда речь заходила о сражениях, в которых гибли десятки тысяч воинов.

— Но существует в жизни, — убеждала я его, — множество разных дел, гораздо лучших, нежели войны. И куда счастливей для всех, если страны живут в мире, а люди не убивают и не калечат друг друга. Ведь стоит оглянуться вокруг, и мы увидим, что есть книги… много книг… музыка… картины…

Я видела, ему нравится, когда я так говорю, — потому что от тех, кто учил и воспитывал, он слышал главным образом рассказы о всевозможных сражениях, о гибели врагов и победах английского оружия.

Но учили его также истории страны, и он уже многое знал о своих предках, об их жизни и деяниях. Эти сведения неустанно вбивали в его юную головку.

Порой мне думалось, что не нужно так загружать ребенка с самого раннего детства: ведь все равно половина сведений, если не больше, забудется, но наставники придерживались иного мнения. Что ж, возможно, им виднее.

Однажды мой сын спросил:

— Они меня любят, это правда?

— О ком ты говоришь, милый?

— Народ… люди…

— Разумеется. Иначе не оказывали бы тебе такие знаки внимания.

— Но леди Элис говорит, они приветствуют корону, а не меня самого.

— Что ж, возможно, она права.

— Тогда почему не возить по улицам одну только корону? — спросил в раздумье Генрих. — Зачем нужно, чтобы ее держала моя голова?

«О, дорогой мой сын! — мысленно воскликнула я. — Как рано начал ты предаваться серьезным размышлениям!»

А ответила ему так:

— Но ведь корона и существует для того, чтобы быть надетой на короля.

Это его успокоило в тот раз, а для меня сделалось ясным, что сын быстро взрослеет, и чувство опасения за его будущее возродилось с новой силой. Перед моим мысленным взором возникло все еще привлекательное, но такое неприятное, высокомерное лицо герцога Глостера, его холодные глаза; в ушах зазвучал лживо-ласковый голос…

Дни Рождества и начало Нового года, а также праздники Пасхи и Троицы я опять провела с моим сыном. Выезжала я туда с немалой свитой, в которой находился и Оуэн, так что все эти дни и недели я наслаждалась обществом и сына, и возлюбленного, отчего святые праздники казались еще радостней.

На Троицу Генриха посвятили в рыцари. Это сделал его дядя, герцог Бедфорд, специально для этой цели прибывший из Франции. Меня этот ритуал и порадовал, и огорчил. Огорчил потому, что содействовал преждевременному, в чем я убедилась, взрослению сына, а мне хотелось, чтобы он подольше мог вкушать простые радости детства. Они остались бы у него, будь он со мной и с Гиймот. И с Оуэном тоже, конечно.

Меня радовало, что Генрих испытывает к нему явную симпатию, а тот ощущал неловкость и старался держаться в тени, хотя, с другой стороны, и это не укрылось от меня, Оуэн в какой-то мере чувствовал себя отчимом короля…

Но вернемся к дням Рождества. Мы прибыли в Виндзор в радостном предпраздничном настроении. Я не могла сдержать волнения, когда, проехав по обсаженной могучими деревьями аллее, вновь увидела каменные стены, величественные арки дворца и оказалась на мощенном камнем дворе, где мой сын уже встречал нас.

Как хотела я заключить его в объятия прямо тут, но мне необходимо было помнить все время, что он не только мой дорогой сын, а в первую очередь король. Однако меня утешала мысль, что вскоре, в тишине и уединении комнат, он будет со мной не как король, а как мой дорогой мальчик.

Он рассказывал мне о своих делах — о том, что каждый день ездит верхом и стреляет из лука; что очень полюбил своего коня, но все же хорошо, если бы верховая езда и стрельба занимали поменьше времени, потому что больше всего его тянет к книгам. Однако граф Уорик постоянно твердит ему, что необходимо развивать не только дух, но и тело.

— Он знает, что говорит, — сказала я. — Нужно слушаться его.

С чем Генрих нехотя согласился.

В нем уже проявился пытливый ум, он хотел обо всем узнать побольше. В том числе и о празднике Рождества. Ему разрешили принять участие в украшении величественного праздничного зала; он также помогал нести огромное полено, сжигаемое после Рождества, на Святки, как принято по обычаю.

Он даже приготовил мне подарок, мой дорогой сын, — пару перчаток. Он попросил развернуть сверток и надеть их, я выполняла его просьбу, а он следил за мной с радостью и интересом.

Расцеловав Генриха, я спросила: как он догадался, что мне хотелось иметь именно такие перчатки? На это он скромно ответил, что вообще-то выбрала их леди Элис, но он и сам очень хотел, чтобы я их носила.

— Это лучшие перчатки в мире! — заверила я его. — Я буду хранить их всю свою жизнь…

И это правда. Они со мной и сейчас — здесь, в монастыре. Я часто вынимаю, расправляю и вспоминаю тот день, когда мой маленький Генрих подарил их мне…

Еще мой сын сказал тогда, что на праздник для представления торжественной пантомимы приглашен знаменитый актер Джек Тревейл со своей труппой, и, немножко подумав, добавил, что очень, очень рад, что я тоже приехала. От этих простых слов мое сердце подпрыгнуло к горлу.

Среди рождественских подарков, что он получил, ему особенно понравилось красивое коралловое ожерелье. Генрих восхищался его цветом. Со слов леди Элис, он узнал, что принадлежало оно когда-то королю Эдуарду.

— Англией правило целых три Эдуарда, — сказал он мне потом. — И она точно не знает, кто из них владел ожерельем. А ты, мама? Мне очень хотелось бы узнать… Я слышал, один Эдуард, «Черный Принц», был славным воином, почти таким же, как мой отец, только, конечно, менее великим. Он прославился в битвах при Креси и Пуатье, но разве могут его победы сравниться с отцовской при Азенкуре! Он же не завоевал после этого всю Францию, как мой отец, правда? Хотя тоже прославился. Другой Эдуард, Первый, он из династии Плантагенетов, вел войну с Шотландией и присоединил Уэльс.

Мое сердце дрогнуло. Родина моего любимого Оуэна… А Генрих продолжал рассказывать:

— Но вот об одном Эдуарде II мне почти ничего не говорили. Спрашиваю, не очень охотно отвечают: узнаешь, когда подрастешь. А мне хочется сейчас. Почему они не говорят? Может быть, ты ответишь мне? Может, он оказался слабым, боялся воевать?

Я сказала, что в монастыре Пуасси, где меня обучали истории, мало сообщали об английских королях, больше о королях Франции, и потому я, к сожалению, не могу удовлетворить его любопытство.

Я только позднее узнала о жизни Эдуарда II. Он был разбит шотландцами, лишен короны и убит. О его страшном и мучительном конце я вспомнила и подумала, что скорее всего ожерелье принадлежало именно этому несчастному монарху, нуждавшемуся лишь в мужской любви, и, может, отчасти по этой причине свергнутому с трона. Мне хотелось, чтобы мой сын как можно дольше не знал о его судьбе, а лучше, если о ней вообще не узнает.

Рождество проходило мирно и весело. Дети играли в прятки и в жмурки, а когда появился Джек Тревейл со своими фиглярами, забав стало еще больше.

Я обратила внимание, что даже во время игр сверстники видели Генриха, не осмеливаясь держаться с ним на равных, хотя все они происходили из самых знатных семей. Правда, постепенно, к моему удовольствию, мальчики забыли об этих различиях, и я потом сказала Оуэну, что больше всего меня порадовало, что мой ребенок хотя бы ненадолго перестал чувствовать себя королем, мог естественно и непринужденно наслаждаться праздником.

Нередко в эти незабываемые дни мне приходила в голову нелепая, но такая приятная мысль: мы, Оуэн и я, и самые близкие наши друзья, выхватываем моего Генриха из резвящейся ребячьей толпы и мчимся с ним прочь из этого дворца, туда, где заживем как обыкновенные люди, которых мало касаются государственные дела, дворцовые интриги.

Я пребывала тогда в состоянии безмятежности, душу покинуло ощущение опасности, что сделало меня беспечной. И причиной тому — общее рождественское настроение, радость от долгого общения с сыном, блаженный покой души и тела.

Праздник шел своим чередом, и лишь непредвиденная случайность могла бы напомнить мне о необходимости соблюдать осторожность, о том, что множество глаз постоянно наблюдают за мной. И оплошность не заставила долго ждать.

В один из рождественских вечеров, когда детей уже отправили спать, в главном зале дворца продолжались танцы. Я сидела, глядя на танцующих, но не испытывала особого желания включиться в их веселье. Оуэн, как хранитель гардероба, скромный служитель, один из стражей королевы, находился на почтительном расстоянии от меня.

Музыканты играли без устали, в зале стоял шум от смеха и болтовни: мы с Оуэном время от времени встречались взглядами и передавали немые любовные послания друг другу.

Несколько молодых придворных придумали шуточное состязание: кто подпрыгнет как можно выше и в воздухе как можно большее число раз перекрутится.

Мне понравилась затея, я захлопала в ладоши и предложила:

— Давайте определим победителя и наградим его!

— Пусть ваша милость будет судьей! — крикнул кто-то.

— Что же, почему бы и нет?

Все проворно подошли к месту, где я сидела, состязания начались. Мужчины прыгали и крутились в воздухе, остальные считали количество оборотов, определяли высоту прыжков. Стоял невозможный шум. Я тоже пыталась разобраться, кто же проделывает все это лучше остальных.

Танцевальный турнир шел уже к концу, когда один из участников крикнул:

— А что ты, Оуэн Тюдор, не хочешь показать свое умение?

— Я не танцор, — отвечал тот.

Это правда. Я видела, как трогательно неловок и нерешителен он в танцах, и это вызывало у меня еще большую нежность к нему. Да, он не Глостер. Господи, как часто я вспоминаю этого человека! С полным правом его можно назвать прекрасным танцором. Зато в бою, я была уверена, и во многих других, чисто мужских делах Глостеру с моим Тюдором не сравниться.

Оуэн продолжал отнекиваться, на него продолжали наседать.

— Иди же! — кричали ему. — Не будь трусом! Покажи перед королевой, на что способен!

Он стоял, немного смущенный, не зная, как поступить.

Я ободряюще улыбнулась и сказала:

— Ведь это всего лишь забава. Послушайтесь их.

Музыканты вновь заиграли, ему, бедняге, ничего не оставалось, как подчиниться. Довольно неуклюже сделал он несколько пируэтов, потом подпрыгнул — раз, другой, стараясь при этом крутнуться в воздухе.

— Выше, выше! — подбадривали его.

Он прыгнул как можно выше, не удержал равновесия и свалился прямо мне на колени.

Я невольно протянула руки и прижала его к себе на несколько секунд, но многим показалось, как мне потом стало известно, что наше случайное объятие длилось дольше, чем было необходимо при такой ситуации.

Наступила внезапная тишина, музыканты перестали играть. Все вокруг словно прислушивались к чему-то, что должно неминуемо случиться.

Мне же стало… приятно и весело. Я услышала собственный смех.

— Миледи… — пробормотал Оуэн в крайнем смущении.

Он уже стоял передо мной.

— Не думаю, чтобы вы могли рассчитывать на первое место в этом состязании, — сказала я со смехом.

— Простите меня, миледи, — проговорил он, красный от танцев и от конфуза.

— Вашей вины тут нет, — отвечала я. — Вы честно отказывались от турнира. Винить следует лишь тех, кто заставлял вас, и меня в том числе… Давайте продолжим, друзья. Ведь мы еще не определили победителя.

Я махнула рукой, музыка возобновилась, игра продолжалась.

Но что-то все-таки произошло. Присутствующие, так мне показалось, стали держаться осторожней, я ловила любопытствующие взгляды, которыми они обменивались друг с другом.

В ту же ночь Гиймот в присущей ей прямодушной манере заговорила об этом вроде бы незначительном происшествии, расчесывая мне волосы перед сном.

— Они заметили, — сказала она.

— Что заметили?

— Насчет вас и Тюдора. Как он свалился вам прямо на колени!

— Трудно было этого не заметить. Но ведь он не нарочно, верно?

— Все дело в том, как вы отнеслись к этому.

— Отнеслась? А что я могла сделать? Как поступила бы ты, если бы человек упал тебе на колени?

Она пожала плечами, видимо, не предполагая такой возможности и не одобряя моего беспечного тона.

Я не могла не рассмеяться, вспоминая, как все это происходило.

— Бедный Оуэн, — сказала я. — Какое потрясение для него! Он совсем не собирался ни танцевать, ни тем более падать во время состязания. Напрасно мы его уговаривали. Танцы не его стезя.

— Конечно, у него полно других достоинств! — язвительно произнесла Гиймот.

Я с неодобрением посмотрела на нее, но она не унималась.

— Как вы не понимаете? Вы так обхватили его… Так смотрели ему в глаза… Кто же мог не видеть этого?

— Дорогая Гиймот, ты сошла с ума!

— Дорогая госпожа… моя милая Катрин… сколько, вы думаете, все это может оставаться тайной? Нужно, пока не поздно…

Однако я упрямо не хотела в эту ночь думать о плохом.

— О какой тайне ты говоришь? — тупо спросила я.

— О какой! Как будто не знаете!

Я не ответила. Наступило молчание. Гиймот со стуком положила гребень на столик.

— В вашем положении вы не должны быть беспечной!

— Но что я могла поделать?

— Поделать, не поделать, а ваша тайна вышла на свет… О, как вы обнимали его! Вы! Королева!

— Все это напрасные страхи, — сказала я, отчаянно желая верить в свои слова. — Объятия, о которых ты говоришь, продолжались всего несколько секунд.

— Но вполне достаточно для того, чтобы у одних гостей появились подозрения, а у других они окрепли… Дело не только в вас, они видели его лицо.

— За одну-две секунды?

— Для взгляда любви достаточно и доли ее! — с прежней горячностью заявила моя верная Гиймот. — О, миледи, умоляю вас подумать о том, что вы делаете! О том, что будет, если недоброжелатели прознают вашу тайну… Если убедятся, что…

— Перестань, Гиймот, ты уже напугала меня. Ты этого хотела?

Внезапно она заключила меня в объятия, и я опять почувствовала себя заброшенным полуголодным ребенком в мрачном «Отеле де Сен-Поль».

— Ну-ну, — сказала она с нежностью, — не надо, моя девочка. Возможно, никто ничего не заметил. Это все мои глупые бредни. Просто я чересчур беспокоюсь за вас… Я больше не буду…

— О нет, Гиймот, продолжай, пожалуйста, беспокоиться. Прошу тебя… Мне так необходимо…

Она гладила мне руки, волосы и тихо говорила:

— Нужно оставить все это, моя дорогая… моя любимая… Потому что слишком опасно. Просто не знаю, что будет, если прознают… Оставьте, пока не совсем поздно… Отправьте его…

— Не могу, Гиймот, — сказала я.

Слезы стояли у меня в горле.

— Но надо… надо! — бормотала она.

— Это свыше моих сил. Я здесь одна. У меня отняли ребенка… Навсегда…

— Он сейчас с вами под одной крышей.

— Это совсем не то, ты прекрасно понимаешь. Я для него не мать больше, просто гостья… Эти милые женщины, Элис и миссис Эстли, они ближе ему, чем я. И с годами он будет отдаляться от меня… Кроме того, Гиймот, ты же знаешь, я люблю Оуэна и не могу представить себе жизни без него.

— Да, знаю, — она вздохнула и поцеловала меня в щеку. — Но будьте осторожней. Опасность бродит рядом…

— Обещаю тебе…

— А вы не думали, — спросила она, помолчав, что они захотят подыскать для вас супруга? Который был бы вам ровней?

— Я не соглашусь. Однажды я уже вышла замуж во имя интересов государства. Если совершу еще один брак, то только по любви.

— Но вы же королева, не забывайте.

— Да, королева, а потому не позволю никому устраивать за меня мою жизнь. Поступлю так, как захочу…

Она в знак согласия склонила голову, в глазах у нее стоял страх.

Вскоре после этих событий я сделала внезапное открытие, которое вселило в меня изрядное беспокойство, но и доставило огромную радость.

Я забеременела.

Собственно, почему это для меня неожиданность? Прошло довольно длительное время с тех пор, как Оуэн стал моим возлюбленным, мы не расставались за исключением тех дней, когда мне следовало являться ко двору.

И все-таки я была потрясена; свершилось чудо — у нас с Оуэном будет свой ребенок! Мой и Оуэна… Разве это не изумительно? Но вот только…

При мысли о том, что его рождение потребует полной тайны, я задрожала от страха. Что следует предпринять? И как долго можно держать в секрете подобное?

Но я знала одно: что бы ни произошло, с этим ребенком я уже не расстанусь! Не отдам никому! Пойду на все во имя этого.

Я понимала, сейчас мне особенно тщательно нужно обдумывать каждый свой шаг. Положение усложнилось, выход из него сделался еще более затруднительным. Тем не менее я обязана его найти. А пока…

Я лихорадочно обдумывала: что же все-таки мне делать? Конечно, не следует никому ничего говорить, пока окончательно не буду уверена. Тем временем нужно разработать линию поведения… план действий. Нужно поразмыслить…

Как отнеслись бы те, кто правит страной, ко всему происшедшему со мной? Как?! Но на каком основании они полагают, что могут управлять моей жизнью? Королева я или нет?.. Во всяком случае, я уже не та девочка, что до смерти боялась своей матери и всего на свете. Я — мать их короля, наконец… И хочу жить своей жизнью, иметь детей, которых у меня никто не отберет… Детей, до которых совету и парламенту не должно быть никакого дела. Они будут только мои… И отца, от которого рождены… Я скажу им всем так: я хочу уехать от вас! Можете лишить меня королевского титула, он мне не нужен. Я мечтаю жить в любви и покое…

Дикие несбыточные планы роились в моей голове. Планы, которые никогда не осуществить. Это я прекрасно знала. Но одно я выполнить постараюсь, чего бы мне это ни стоило: буду сама растить ребенка и воспитывать…

Вскоре я окончательно убедилась, что у меня будет дитя.

Когда я открылась Оуэну, его отклик был точно такой же, как у меня: радость, изумление… страх.

— Оуэн, что нам делать?

Некоторое время он молчал, затем медленно произнес:

— Могут быть большие осложнения.

— Знаю. Чего еще ждать от этих людей? Но что именно они могут предпринять?

— Для начала разлучат нас.

— Я не позволю!

— Дорогая, тебя никто не будет спрашивать.

— Но ведь речь идет о всей моей дальнейшей жизни!

— Что с того? Не будь так наивна. Ты же не простой человек, а дочь короля. Вдова короля. Это ставит тебя совсем в иное положение. Более уязвимое и опасное.

— Но почему? Ведь Генрих давно уже умер. И у меня отобрали мое дитя. Наше с ним дитя. Что еще им нужно?

Он не ответил прямо на вопрос. Просто сказал своим мелодичным голосом:

— Нужно тщательно все обдумать.

— Да, конечно, — отвечала я. — Но сначала скажи мне… я хочу услышать это от тебя… Скажи, что мы не расстанемся… что мы должны вступить в брак, Оуэн… Обязаны это сделать во имя будущего ребенка.

Он медленно склонил голову.

— Тогда, — продолжала я, — ничто не сможет испугать меня. Мы будем с ними бороться, Оуэн. С людьми, которые посмеют покуситься на наше счастье, на нашу семью. Что ты скажешь мне?

— Нужно обсудить, как все сделать, — сказал он.

Я бросилась к нему в объятия.

В эти минуты, испытывая ощущение, что мы одно целое, я верила: он, так же, как и я, считает, что сам Господь одарил нас чудом зарождающейся жизни в знак признания нашей любви. Верила: так же, как и я, Оуэн радуется этому событию, несмотря ни на что… ведь это будет наш, его и мой, ребенок, принадлежащий только нам, а не алчному государству, чьей добычей и жертвой он никогда не станет… Однако нам следует быть осторожными, осмотрительными.

— Моя любимая, — Оуэн ослабил свои объятия, — нам следует все обсудить и продумать до мелочей. Мы должны быть благоразумны, предвидеть любое развитие событий… Самое неблагоприятное… И заранее выработать способы, как действовать в том или ином случае.

Я внимательно смотрела на него. Он хмурился, это ему шло, он все равно оставался неотразим. Во всяком случае, для меня… О, как я его любила!

— Если бы только ты не была королевой! — посетовал он.

— Но я королева. Хотя этот титул ничего не значит. Он не дал мне власти, лишь превратил в высокородную пленницу. Поверь, я часто сожалею, что не родилась в простой лачуге, где жила бы бедной, но свободной от всяких обязательств.

Он ласково улыбнулся мне.

— Что ж, ничего не поделаешь. Мы не вольны выбирать, где рождаться. Но мы должны знать, как нам поступить теперь… Итак, мы собираемся жениться, невзирая ни на что. Это первое. Хотим, чтобы у нас родился ребенок. Это второе. При этом мы обязаны действовать так, чтобы никому не позволить помешать нам, испортить нашу жизнь.

— Одного ребенка они уже забрали у меня! — воскликнула я. — Больше я им не позволю такого!

— Не будем говорить о прошлом, — остановил он меня. — Сейчас надобно думать о том, что будет. — Ты — мать короля. Любой твой ребенок может считаться новым претендентом на престол.

— Но почему? Ведь их отец уже не Генрих. Их отцом будешь ты, только ты!

— Я говорю лишь о том, как могут рассуждать люди, о том, что делает наше положение вдвойне опасным. Ведь если в высшем кругу решат, что тебе следует выйти замуж, они сами подберут достойного в их глазах супруга.

— Я ни за что не соглашусь с их выбором!

Он слегка печально улыбнулся в ответ на мой возглас и продолжал:

— Я пытаюсь представить себе, как станут они рассуждать. Если, конечно, захотят это делать… Наших детей может узаконить только брак. Значит, именно против брака обратят они все свои помыслы и силы.

— Но мы должны пожениться, Оуэн! Во имя ребенка, которого я уже ношу в чреве. Никто не посмеет нас разлучить! Никогда!

Он опять грустной улыбкой ответил на мою горячность.

— Мы сделаем это, любимая. Но соблюдая все предосторожности. И ребенок не должен родиться здесь. Ни в коем случае. Это сразу станет всем известно.

— Тогда… — сказала я, — тогда давай убежим отсюда. Поедем в твой Уэльс. Мне так хочется увидеть эту страну, Оуэн. Ее леса, горы…

— Мы нигде не скроемся от них. От Совета баронов, от парламента. А если попытаемся, то лишь укрепим в них уверенность, что мы действительно опасны… Нет, не следует никуда уезжать, Екатерина. Нужно найти способ, как продолжать жить среди них, но своей… тайной жизнью.

— Здесь? У всех на виду?

— Может быть, в более тихом месте. У тебя ведь есть право выбрать какой-нибудь более скромный и удаленный от Лондона замок. Сделать надо так, чтобы это выглядело совершенно естественно… Среди твоих приближенных есть наиболее преданные тебе люди, кому ты абсолютно доверяешь?

— Да! Гиймот.

— Я так и думал.

— И еще все три Джоанны. И Агнесса… И мой духовник Джонас Бойерс.

— Прекрасно. Пускай их будет совсем немного, но самые надежные.

— Пока еще никто не знает о ребенке. Только ты…

— Продолжай хранить это в тайне… Итак, что следует сделать прежде всего — выбрать уединенное место и отправиться туда с небольшим двором.

— Но я ведь должна буду сказать об этом кому-то? Конечно, не Хамфри Глостеру.

— Разумеется.

— Епископу Винчестерскому?

— Он может что-то заподозрить.

— Тогда кому же? Герцогу Бедфорду?

— На наше счастье, он сейчас в Англии. Во Франции дела пошли худо, он приехал, чтобы обсудить их на Совете баронов…

Я не знала, что Оуэн настолько внимательно следит за развитием событий.

Он продолжал:

— Действия Глостера весьма подпортили наше положение. Бедфорд, скорее всего, не сможет увидеться с тобой, да этого нам и не надо. Но ему следует знать о твоем желании жить подальше от большого двора. Думаю, возражать он не станет.

— Все-таки я попытаюсь увидеть его, дорогой.

— Что ж, тогда не нужно откладывать. И помни, место, которое изберешь, должно быть как можно более удаленным, скромным и тихим.

— Так и сделаю… Ох, Оуэн, я уже чувствую облегчение. Только сейчас я поняла, насколько напугало меня все это.

— Успокойся, дорогая…

Мы снова прильнули друг к другу.

— Мы все одолеем, моя любимая, — прошептал он. — Верь мне и надейся на меня. И на Бога…

Глава 8

ТАЙНЫЙ БРАК

Мне всегда нравился Джон, герцог Бедфорд, один из любимых братьев Генриха. «Мой самый надежный брат», — называл его Генрих. Впрочем, возможно, Кларенса, погибшего в бою, он любил больше, однако замечал в нем недостатки, которых не видел у Джона. Кларенс был ревнив. Как и самый младший — Хамфри Глостер. Оба ревновали Генриха к старшинству, к трону, чего совершенно не проявилось в характере Джона. Он был искренне предан венценосному брату, искренне восхищался им и беззаветно любил.

Встретившись с Джоном Бедфордом после значительного перерыва, я сразу заметила, как тот изменился, как постарел. Видимо, волнения во Франции, за которую он чувствовал свою ответственность, давали себя знать.

О нем говорили, что он превосходно выполняет свои обязанности наместника — суров, решителен и при этом справедлив. В последние месяцы мой брат Шарль, который по-прежнему оставался дофином, все чаще поднимал в разных провинциях Франции восстания против английских войск, и Бедфорду, почти потерявшему поддержку бургундцев, приходилось все труднее.

Тем не менее он счел возможным во время одного из своих кратких приездов в Англию нанести мне визит по моей просьбе.

Как всегда, он оставался любезен, но в отличие от галантности его младшего брата Глостера я ощущала его искренность и подлинную доброту.

Он спросил, окончательно ли я оправилась от перенесенной потери, и я так же честно ответила, что чувствую себя намного лучше, нежели раньше.

— Тем не менее, — добавила я, — мне трудно вести жизнь при дворе.

— О да, — согласился он, — столько всяких приемов и прочих торжеств. И рядом с вами нет нашего дорогого супруга и брата. Все эти церемонии только лишний раз напоминают вам о недавней утрате, не дают забыть о ней.

— Вы очень точно описали мое состояние, милорд, — сказала я, на этот раз уже не столь правдиво и искренне.

Он вздохнул. Милый честный человек — до сих пор не мог смириться со смертью старшего брата. Гибель Кларенса он перенес, как видно, намного легче.

— Огромная трагедия… страшная… — пробормотал Бедфорд. И вас она коснулась сильнее всего.

Мы недолго помолчали.

— Вы ведете весьма беспокойную жизнь, милорд, — сказала я с участием. — Вдали от родины, от близких.

— Это верно, — ответил он. — Однако я счастлив в браке.

Я видела его жену всего один-два раза и с трудом припомнила, как та выглядит. Ее звали Анна, она приходилась родной сестрой герцогу Филиппу Бургундскому, что, вероятно, несколько облегчало деятельность Бедфорда во Франции. А впрочем, кто знает? Политика — трудная и головоломная загадка, и не только для меня…

— Очень рада за вас, милорд, — сказала я в ответ на его последние слова о браке. — И не смею злоупотреблять вашей любезностью, зная, как вы заняты все это время. Хотела лишь просить у вас совета.

— К вашим услугам, миледи.

— Я уже говорила, что жизнь при дворе весьма меня тяготит. Я предпочла бы уединение. Слишком много горьких воспоминаний бередит ум… — Он кивнул, соглашаясь со мной. Я продолжала: — Мне подумалось… Если бы я могла на время уехать подальше от королевского двора… от города. Куда-нибудь в сельскую местность. Чтобы зажить простой жизнью землевладельца.

Он слегка улыбнулся, потом серьезно спросил:

— Не усугубит ли такое одиночество ваши страдания? Не погрузитесь вы в пучину отчаяния?

Мне самой стало противно за мои хитрые речи перед этим честным, прямодушным человеком, но что могла я поделать? Ведь решалась моя судьба. И не только моя — моего возлюбленного и нашего будущего ребенка.

Кляня себя за двуличие, я ответила:

— Полагаю, мне будет интересно наблюдать за сельской жизнью. Кроме того, я возьму с собой несколько самых близких мне придворных дам… И кое-кого из прислуги и стражников… Надеюсь, спокойные, уединенные дни пойдут только на пользу и я смогу вернуться к прежней жизни обновленной и поздоровевшей.

— Вы правы, миледи, — сказал он. — Что тут можно возразить? Генрих понял бы вас лучше всех и не стал бы препятствовать. В последних своих словах он завещал именно мне заботиться о вас.

— Знаю. Он был очень добр ко мне.

— Итак, — сказал Бедфорд, — это можно считать решенным. Вы уже думали о месте, куда хотели бы удалиться?

— Я думала о поместье Хэдем.

— В Хардфордшире, если не ошибаюсь? Что ж, вполне спокойные края.

— Как раз то, что мне нужно.

— Но, быть может, какой-нибудь монастырь, миледи?

— О нет. Там как раз могут одолевать всяческие горькие мысли, от которых никуда не денешься.

— Что же, значит, остановимся на Хэдеме.

— Но если я уеду туда, — спросила я нерешительно, — могу я рассчитывать, что меня на какое-то время оставят в покое?

— Об этом я позабочусь, миледи.

— Как вы добры, милорд!

Эти слова вырвались у меня совершенно искренне.

— Я только что говорил, что Генрих завещал не оставлять вас моими заботами. Я дал ему слово и буду держать его, пока жив, миледи.

Я взяла его руку и поцеловала, а он обнял меня и коснулся губами моего лба.

— Поезжайте, дитя мое, — сказал он. — Поезжайте и отдохните от всего… от всех. Я велю, чтобы вас никто не беспокоил в вашем уединении.

— Не знаю, как благодарить вас!..

После его ухода я испытала двоякое чувство: великой радости, что начала осуществляться первая из намеченных мной и Оуэном задач, и стыда за свой обман, за ложь. Хотя это и ложь во спасение.

Теперь следовало начать подготовку к переезду. Первой, кому я сообщила об этом, стала, естественно, Гиймот.

Когда она готовила меня ко сну в тот вечер, я сказала ей:

— Мы отправляемся в Хэдем.

— О! — воскликнула она. — Как хорошо! Там, верно, будет спокойно и тихо. Но, миледи, это не вызовет никакого недовольства?

— Герцог Бедфорд одобрил мое решение. Я сумела убедить его, что для меня это совершенно необходимо.

— Необходимо? Вы ему рассказали?

Я не могла не рассмеяться.

— Гиймот, ну что ты такое говоришь? — И уж без всякого смеха добавила: — У меня будет ребенок.

— Что вы делаете? Как можно? — воскликнула она в ужасе. — Как вы скроете от всех его рождение?

— Еще не знаю. Но я хочу своего ребенка.

— Но он ведь будет…

Я поняла, о чем она говорит, а потому закончила фразу вместо нее:

— Он будет совершенно законным. Мы с Оуэном поженимся.

Она только молча качала головой. Со страхом, но без тени осуждения.

— Когда… — спросила она потом. — Когда и где?

— Если ты говоришь о ребенке, Гиймот, то в Хэдеме, куда мы вскоре отправимся. Там, в тиши лесов и полей… через семь месяцев.

Она прикрыла лицо ладонями.

— О, миледи… О, моя девочка… Что с нами со всеми будет?

— Говоря честно, сама не ведаю этого, Гиймот, — ответила я. — Но знаю одно: я собираюсь стать супругой Оуэна и хочу, чтобы наш ребенок на сей раз остался только нашим… моим… Чтобы принадлежал матери, а не стране, не короне…

— Но как же… вы… королева?

— Король умер, Гиймот. И королева я сейчас только по титулу… на словах. Я не желаю быть замешана ни в чьих политических играх. Хочу жить своей жизнью… с Оуэном, с моими детьми, если они будут.

Она смотрела на меня со слезами на глазах.

— Я чуяла, — призналась она, — чуяла, что рано или поздно это случится… Когда же мы едем в Хэдем?

— Немедленно, — сказала я. — Начинай сборы.

Три Джоанны и Агнесса встретили весть о нашем отъезде с воодушевлением. Их давно уже начали беспокоить слухи, распространявшиеся вокруг нас. Особенно после того, когда во время состязания Оуэн упал мне на колени и что-то в нашем поведении насторожило особо падких на различные сплетни и слухи. Впрочем, на этот раз ни о каких домыслах не могло быть речи — все оказалось чистой правдой.

Потому мои добрые наперсницы считали самым лучшим решением уехать в дальнее поместье, подальше от любопытных глаз, от пересудов. Когда же они узнали от меня о главной цели переезда, их решимость помочь и сочувствие удвоились. Если не утроились.

Одна из Джоанн сказала, что с особой тщательностью предстоит подобрать слуг. Только самых проверенных, самых преданных.

— Лучше пусть их будет совсем мало, — предложила она, — чем если среди них найдется предатель…

Другие тоже не оставляли меня своими добрыми советами и пожеланиями.

О, как я любила их всех! Как была им благодарна, моим верным друзьям и помощницам! Ведь они прекрасно знали, что подвергают себя огромному риску, и вместе с тем, ни минуты не колеблясь, всей душой и сердцем разделяли опасный и для них путь.

С их помощью я быстро отобрала нужных и надежных людей, вскоре мы простились с Хардфордом и наш кортеж был уже на пути к Хэдему.

Мне сразу понравилась эта старая усадьба, я чувствовала себя там счастливой, как никогда. Так мне казалось, по крайней мере.

Я жаждала, чтобы как можно скорее состоялась церемония моего вступления в брак, Оуэн хотел того же самого, но меня, помимо всего, беспокоила мысль о том, как отнесется к этому мой духовный отец Джонас Бойерс, с которым я еще не делилась своими намерениями.

Однако мои колебания не могли быть долгими, и в один из дней, вскоре после прибытия в Хэдем, я набралась смелости и обратилась к нему.

— Мой дорогой Джонас, должна вам признаться, что нахожусь в большом затруднении. У меня будет ребенок.

Он посмотрел на меня в ужасе, но не сказал ни слова.

Я продолжала:

— Мне необходимо, как вы понимаете, сочетаться браком с отцом ребенка, с человеком, которого я люблю и который любит меня… Прошу вас помочь в этом, но если для вас затруднительно… Тогда что же… Хотя, по правде говоря, не знаю, кому еще могла бы сейчас довериться так, как вам…

Он побледнел еще больше и сжал губы, по-прежнему ничего не отвечая.

— Имя этого человека Оуэн Тюдор. Мы любим друг друга, и нам нужно пожениться, чтобы ребенок не стал незаконнорожденным… Кроме вас, мне просить некого… О, я знаю, это опасно… Для меня, для Оуэна, для вас… Потому не смею приказывать, а только прошу. Решение за вами. Я отдаю себя на вашу милость.

Он медленно произнес:

— Это может считаться изменой. Предательством. Вы знаете?

— Знаю. И потому мы намерены держать наш брак в строгой тайне… Я никто в этой стране, Джонас, — продолжала я. — У меня отобрали первого ребенка… Я всего лишь прошу вас… Но если вы…

— Если брак не будет заключен, — прервал он меня, — то ваше дитя… Но если он будет заключен…

Я тоже не дала ему договорить.

— Понимаю, что прошу слишком многого, и вы вправе отказаться… Прекратим этот разговор, дорогой Джонас. Мы попробуем найти другого священника… если сумеем.

— Нельзя обращаться к чужому человеку, — сказал он решительно. — Это опасно.

— Разумеется. Но я готова на любой риск ради моего будущего ребенка.

Он в отчаянии покачал головой.

— Ваша милость хорошо понимает, что делает и к чему все это может привести?

— Вполне понимаю, Джонас, мой дорогой исповедник. Понимаю и потому искренне прошу забыть о нашем разговоре и о моей просьбе, выполнение которой опасно для всех нас. Я полностью сознаю это. Но я также знаю, что не существует закона, запрещающего женщине вступить в брак. Однажды я уже сделала это по государственным соображениям. Теперь хочу сделать то же — по любви.

Он молча выслушал мою краткую горькую исповедь и некоторое время продолжал молчать. Потом сказал, что хочет остаться один и помолиться.

Я ушла, глубоко подавленная. Конечно, я понимала: моя просьба повергла его в смятение — он ведь всего-навсего человек… И если станет известно, что он скрепил и благословил наш брак, то, вероятно, осужден он будет наравне со мной и с Оуэном… Я понимала это… И все же испытывала горечь и досаду…

На следующий день он прислал за мной слугу и попросил прийти к нему.

Я ожидала услышать подтверждение отказа, сопровождаемое объяснением, суть которого мне уже заранее известна.

Джонас Бойерс встретил меня такими словами:

— Миледи, я много думал о вашей просьбе. Я много молился. И, мне кажется, Бог указал на мои обязанности.

— Что ж, — сказала я, — поступайте, как подсказывает вам совесть. Поверьте, мое отношение к вам нисколько не изменится.

— Миледи, — продолжал он, — вы доверили мне заботиться о вашей душе, и я делал это в меру своих слабых сил. Но я не могу теперь, когда ваша душа так страждет, оставить ее без совета и помощи. А потому готов вместе с вами разделить опасность и совершить то, что полагается совершать в подобных случаях священнику.

— О, Джонас! — вскричала я, разражаясь слезами. — Спасибо… спасибо… Но вы хорошо подумали?

— Господь благословил меня. Ради ребенка… — Он положил чуть дрожащую руку мне на плечо. — И ради вас, дитя мое.

— Смогу ли я забыть то, что вы решили сделать для нас? — сказала я. — Несмотря на опасность, которой подвергаетесь?.. О, меня уже гложет совесть!

— Миледи, — отвечал он сухо, — вы должны сочетаться браком, а я обязан провести эту церемонию. Мы все будем молить Господа защитить нас, ибо в Его глазах, я убежден в этом, мы не совершили никакого греха. Напротив, грешно не поступить так, как мы собираемся… Итак, с точки зрения Неба, мы безгрешны. Однако государство может посчитать иначе. Что же, значит, наши глаза и души должны быть устремлены к Небу, а не к земле. Истинный грех — только тот, что против Бога.

Меня переполняли радость и благодарность.

— Да! — воскликнула я. — Будем молиться, чтобы Господь охранил нас, чтоб на то стала Его воля!..

И наступил тот незабываемый день, когда мы с Оуэном были объявлены мужем и женой, и произошло это в усадьбе Хэдем, в ее верхней комнате, превращенной ради этого события в часовню.

Свидетелями брачной церемонии были только самые близкие друзья, что, как и мы, хорошо понимали рискованность происходившего на их глазах, знали, во что вовлечены вместе с нами. И мы дали обет молчания — хранить все в глубочайшей тайне. В тайне, в секрете от всех — близких, дальних, хороших, плохих… От всех.

Что касается меня, я чувствовала себя слишком счастливой для того, чтобы размышлять о подстерегавших нас опасностях, и мечтала о своем еще не рожденном ребенке.

Все последующие месяцы, ожидая мое дитя, я пребывала в умиротворенном состоянии духа — мыслями только с ним. А также — с Оуэном.

Я пришла к убеждению, что нынешним своим счастьем обязана тому, что было в моей судьбе раньше, а потому ни о чем случившемся в прошлом не жалела.

Что касается настоящего или ближайшего будущего, я не могла и не хотела размышлять ни о чем плохом или страшном, отбросила я и думы об осторожности, и все мои мысли сосредоточились на нашей любви, на ребенке.

К его рождению уже вовсю шли приготовления. Гиймот, Агнесса и все три Джоанны сидели рядышком целыми днями. Беседуя о детях, они снова, как шесть с лишним лет назад, готовили крошечные одеяния, подушечки и одеяльца.

Милое мое дитя, говорила я себе, глядя на эту мирную картину, кто бы ты ни был, мальчик или девочка, я никому не отдам тебя; с тобой будут и мать, и отец, любящие, верные…

Я невольно обращалась мыслями к своему детству, вспоминала несчастного отца, тоже любящего, но бессильного воплотить свою любовь в действие… Мелькала мысль о матери… Как она сейчас? На чьей стороне? Какие плетет интриги? Или уже успокоилась и занимается только своими собачками и туалетами? А мой слабовольный брат? Продолжает мечтать о восшествии на престол? О победе над англичанами? Безнадежные мечтания… Хотя… кто знает…

Однако воспоминания о родных теперь не бередили душу, их не окрашивали никакие чувства, а потому они легко и бесследно исчезали. Я с волнением думала — нет, не о грядущих опасностях и бедах, а о том чуде, что вот-вот должно со мной произойти. А что может быть божественнее для женщины, чем рождение крошечного создания, плода ее любви, ее собственного продолжения?.. Дай Бог, чтобы все прошло благополучно…

Быстро и радостно шли и проходили блаженные, спокойные дни моего ожидания. И наконец подошла пора. Я уже знала, как это бывает, как должно быть, а потому встретила наступление родов спокойно. Знала о боли, которую испытаю, но также и о чувстве бесконечного облегчения, когда родившееся дитя прильнет к моей груди.

Верные мои друзья… Они находились все время со мной рядом… Они отыскали надежную повитуху, на молчание которой можно было положиться. Да она и не знала толком, у кого принимает роды, чей сын оказался у нее на руках.

Да, это был сын! Еще один сын. Прелестный здоровый ребенок, как две капли воды похожий на Оуэна. Так мне показалось с самого начала, с первого взгляда, и все улыбались и соглашались со мной.

Помню, я прошептала тогда, обращаясь к Гиймот:

— Мой муж рядом, ребенок у меня на руках… Ты видишь сейчас перед собой самую счастливую женщину во всей Англии.

Решено было назвать его Эдмундом. Крестил его здесь же, в Хэдеме, Джонас Бойерс. Первой его няней стала, разумеется, Гиймот, но и меня никто не отстранял от материнских обязанностей, как то случилось, когда родился мой первенец.

Маленький Эдмунд всецело мой, я никому не позволю забрать его. Во многом новые, но какие прекрасные ощущения!

Несколько недель мы пребывали в полном блаженстве — я и все окружавшие меня, — почти позабыв о мире вокруг, о том, что его треволнения и заботы неизбежно коснутся и нас. Причинят боль…

О происходившем в мире мы узнавали только из разговоров с жителями ближней деревни, куда время от времени выезжал Оуэн. Сначала они неохотно вступали с ним в беседу, но вскоре приняли почти за своего и стали достаточно откровенны.

Я же не выезжала никуда ни до родов — чтобы не была заметна беременность, ни после них, и все мои прогулки ограничивались садом, окружавшим дом.

Мы думали, как объяснить появление ребенка, и решили, что самое простое — говорить, будто он принадлежит одной из моих приближенных, которая, если до того дойдет, должна будет признать его своим. Правда, мы горячо надеялись, что такого не потребуется, но Оуэн настаивал, чтобы мы продумали и предусмотрели все мелочи, от которых зачастую может зависеть наше благополучие.

Наступил день, когда он принес нам из своей поездки за стены усадьбы весьма тревожную новость.

Стало известно, что Глостер, вновь принявший на себя после отъезда Бедфорда во Франции обязанности наместника, решил провести через парламент ряд законов, в том числе о браке.

— Такое впечатление, — сказал мне Оуэн, — словно герцог что-то подозревает, потому что в одном из этих законов упоминается твое имя. Вернее, твой титул. Хотя, конечно…

— Говори же, — взволнованно воскликнула я.

— Закон грозит ужасным наказанием тому, кто посмеет без согласия короля или Королевского совета жениться на вдовствующей королеве или любой другой высокородной женщине, владеющей землями от английской короны.

— И что это означает?

— Что никто не должен узнать о нашей тайне, дорогая, о тайной жизни королевы.

— Но если Глостер уж…

— Он не может знать о нашем браке, — перебил меня Оуэн. — В крайнем случае ему успели доложить о моем падении к тебе на колени.

— Неужели этого могло быть достаточно?..

— Для слухов и сплетен нет правил, границ и норм.

— Оуэн… Когда вот так… когда я думаю об этом, становится немыслимо страшно… особенно за тебя… Что могут сделать тебе, любимый?

— Сначала они должны меня поймать, — ответил он с легкой улыбкой.

— О, мой дорогой! Давай возьмем Эдмунда и уедем отсюда! К тебе в Уэльс… куда угодно!

— Это сразу возбудит или подтвердит их подозрения. Да и никто не позволит королеве сделать это.

— Уедем как обыкновенные люди!

Он покачал головой.

— Невозможно.

— Что же ты предлагаешь? — спросила я в отчаянии.

— Успокоиться, оставаться на месте и быть настороже. Другого выхода у нас нет сейчас, дорогая Екатерина.

После этого короткого разговора беспокойство вновь поселилось в моей душе и уже не уходило оттуда.

На несколько недель темная туча несчастья нависла над нами. Мы со дня на день ожидали громового удара, поскольку приходили к мысли, что Глостеру известно о нас, иначе он не стал бы проводить в парламенте подобный закон.

Но время шло, ничего плохого не происходило, и я постепенно успокоилась. Дни стали казаться светлее, голоса приятнее и радостнее. Я по-прежнему почти не покидала моего малыша, но находила время для шитья вместе с моими дамами и для долгих дневных бесед с Оуэном, который, как и раньше, радовал меня светлым умом, музыкальным голосом и полнотой чувств. Я стала выезжать со своими приближенными на короткие прогулки за стены усадьбы, однако помнила об осторожности и потому всегда держала Оуэна, если он бывал с нами, только на расстоянии.

Что касается Глостера, то ему, видимо, хватало своих дел и забот — так считал Оуэн. Перечислить их я могла не задумываясь: вражда с Уориком; скандальный роман с леди Элинор Кобэм; корыстный брак с Жаклин и поражение, которое он потерпел, так и не сумев завоевать принадлежащие ей земли. К этим проблемам прибавилось и то, что Жаклин окончательно развенчала его, во всеуслышание заявив, что никогда не состояла с ним в законном браке, а все свои земли считала и считает собственностью герцога Бургундского, во владение которого они могут перейти в любой момент. Словом, она смирилась и сдалась на милость сильнейшего.

Все это не усиливало обаяние распутного герцога, да и само его беспутство уже основательно поднадоело людям, и они наконец начали усматривать в нем дурной пример для подражания. Он терял былую популярность.

— Будем надеяться, — говорил мне Оуэн, — что ему по-прежнему не до нас, у него более серьезные неприятности, чем те, которые доставляем мы.

— Но верить ему все равно нельзя, — отвечала я. — Как было бы хорошо, если б он вместо Бедфорда отправился во Францию. А Джон вернулся бы сюда.

— Этого не будет, — объяснял мне Оуэн. — Глостер и так достаточно подорвал положение англичан. Никогда его не пошлют туда наместником.

— Куда угодно, лишь бы он не угрожал нам!

— Наша задача перехитрить его, дорогая. А для этого в первую очередь следует соблюдать осторожность и еще раз осторожность. О чем я не устаю напоминать.

— А я не устаю соблюдать ее, — улыбнулась я. — Но от Глостера можно ожидать всего, чего угодно.

— Я тоже, — ответил Оуэн без улыбки.

Шли дни, недели, месяцы, но ничего дурного, слава Богу, не происходило. Мы решили, что Глостер, издав закон о страшном наказании за брачный союз с особами королевского рода, успокоился, решив, что запугал уже всех осмелившихся посягнуть на мою руку, и что теперь может заняться более важными государственными делами.

Усадьба Хэдем оказалась для нас прекрасным убежищем. Сам дом был слишком мал для того, чтобы устраивать в нем балы или приемы, что тоже хорошо. Никто не тревожил нас своими визитами, и люди, как я надеялась, постепенно забывали о существовании королевы-матери, то есть о моем. Если же у кого-то и появлялись поползновения навестить меня в моем уединении, я всеми силами и под разными предлогами старалась не допускать этого.

Даже Оуэн, более осторожный и подозрительный, чем я, почти совсем успокоился.

— Глостер с головой погрузился в свару с Бофортом, — говорил он. — Теперь, когда тот принял из рук папы кардинальскую шапку, герцог не успокоится, пока не найдет способ чем-нибудь уязвить его. А Бофорт в свою очередь не останется в долгу.

— Думаю, еще больше времени и сил, — отвечала я, — займет у него новая жена. Не могу понять, зачем он женился на Элинор Кобэм? И вообще почему до сих пор ему разрешают занимать первое положение в стране?

— Меня тоже это немного удивляет, дорогая, — сказал Оуэн. — Но не забывай, он брат короля.

— Бедфорд тоже брат Генриха. О, если бы Бедфорд находился сейчас здесь!

— Ему нельзя покидать Францию, на нем держится весь хрупкий союз с ней. Если бы не его связь с Бургундским домом через брак с Анной, сестрой герцога Филиппа, нам бы не удержать твою страну в своих дружеских объятиях.

Я не без удивления услышала иронию в ответе Оуэна, чего раньше за ним не замечала; но ведь все люди меняются — мудреют или глупеют с возрастом. Однако меня мало интересовала политическая подоплека его слов.

— У них счастливый брак, — сказала я. — Они по-настоящему любят друг друга. Я рада за них. Это важнее, чем союзы со странами!

— У тебя доброе сердце, и ты великодушна, дорогая.

— Наверное, оттого, что сама счастлива… О, как прекрасно, Оуэн, что у нас хватило смелости и решимости совершить то, что мы совершили! — воскликнула я. — Подумать только: мы могли отвернуться от своего счастья! Убояться его!

— Но мы не сделали этого. И никогда не пожалеем, — сказал он.

— Никогда! Что бы ни случилось в будущем, я не променяю минуты и часы нашего счастья ни на какое спокойствие, — отвечала я.

…Шли дни, по-прежнему наполненные чувством счастья. Нет, не счастья — блаженства! Возможно, наше ощущение не оказалось бы столь острым, если подспудно, не всегда осознанно, в наших головах не жила бы мысль, что этот покой вдвоем недолговечен…

Сколько вообще времени втайне может проходить жизнь целой семьи?..

Из Франции до нашей тихой уединенной усадьбы докатилась странная весть. Все вокруг только и говорили об этом… Просто чудо какое-то! — считали многие. Другие — более трезвые головы — не верили слухам, утверждая, что их распространяют сами французы для своей же собственной выгоды.

Оуэн, как всегда, постарался узнать как можно больше и только тогда рассказал мне.

— Там появилась совсем юная крестьянская девушка, — говорил он, — которая уверяет, что слышит голоса, призывающие ее к подвигу. Эти голоса будто бы говорят ей, что Франция снова станет сильной и англичане будут изгнаны с каждого клочка ее земли. И это должна сделать она.

— А французы верят ей? — спросила я.

— Сначала вроде бы не слишком. Посуди сама: простая невежественная крестьянка из какой-то деревеньки. Домреми, кажется… Работала на поле с отцом, пряла, ткала, шила, стирала и ухаживала за коровой, пасла овец. Ей всего пятнадцать лет… И собирается возглавить французскую армию и вести против англичан! Разве не безумные мысли?

— И что же дальше?

— Чем дальше, тем все более странно. Все, что она задумывает, у нее пока что получается.

— Что, например?

— Она сумела добиться встречи с дофином Франции.

— Мой брат виделся с ней?

— Да… Но перед этим, как рассказывают, его придворные решили подвергнуть ее испытанию. Пусть эта мнимая «святая» сама отыщет короля в толпе придворных и подойдет прямо к нему. Привели ее в зал замка Шинон и предложили самой подойти к королю и изложить свою просьбу. И она непонятно как, переходя от одной группы людей к другой, подошла прямо к дофину и сказала, что должна говорить только с ним…

Я попыталась представить себе своего брата. Как давно я не видела его! Для меня он так и остался самым младшим из всех нас… ковыляющим вслед за нами по мрачным переходам и лестницам «Отеля де Сен-Поль» с выражением постоянного испуга на маленьком личике. Такой несчастный и жалкий.

Он никогда не желал быть наследником престола. Как и его старший брат Жан, умерший такой странной смертью… Какой же он сейчас, мой маленький Шарль? Как чувствует себя в роли дофина, отстраненного от трона, дофина, чья корона принадлежит не ему, а его племяннику и моему сыну Генриху VI Английскому? И как относится ко мне? Что думает о своей сестре, живущей в самом сердце вражеского лагеря? Своей матери, смирившейся с недругами и отдавшей им принадлежащий сыну престол? Не чувствует ли он себя изгнанником в собственной стране?.. Хотя ведь он не хотел править ею…

Конечно, подобные мысли приходили мне и раньше — не скажу, чтобы часто, — но сейчас рассказ Оуэна с новой силой всколыхнул воспоминания о семье, о родине…

— Ну и что же?.. — спросила я. — Выслушал ее мой брат?

— Говорят, как и многих других, она быстро сумела убедить его. У нее какой-то особый дар убеждения.

— У простой крестьянки? Может быть, она в самом деле послана с Небес?

— Не знаю, — ответил Оуэн. — Но одно несомненно: в ней есть какая-то особая сила. Странная сила. Видевшие ее говорят, что она бесстрашна и совершенно нечувствительна к насмешкам, к недоверию, даже к издевательствам, каким ей приходится подвергаться. Переносить все это ей помогает вера, она прямо-таки светится в ее лице… Так рассказывают.

— И что же эта девушка сказала моему брату?

— Сказала, что избрана свыше стать спасительницей Франции, что Господь повелевает ей возглавить армию.

— Думаю, он не поверил ей.

Мне уже немного наскучил этот разговор. Я хотела рассказать о нашем ребенке, об успехах, которые тот делает. И еще о том, что пора уже сменить место пребывания. Не показалось бы чересчур подозрительным, что я так долго и безвыездно нахожусь в столь отдаленном от столицы, не слишком благоустроенном месте.

— Полагаю, можно переехать в Хатфилд. Что ты скажешь по этому поводу? — спросила я.

— Я не знаю королевских замков, дорогая, — ответил Оуэн. — Мне вполне хорошо здесь, в маленьком уютном Хэдеме.

Мы все же решили готовиться к переезду в Хатфилд.

Не без некоторого удивления я заметила, что моя Гиймот приняла рассказ о странной крестьянской девушке гораздо ближе к сердцу, нежели я, и то и дело возвращалась к разговору о ней. Разумеется, она не забывала нашу Францию, нередко говорила о ней, чем скрашивала мою тоску по родной стране, но в то же время с присущим многим простым людям тактом давала почувствовать, что понимает мое двойственное положение и не хочет усугублять его слишком частым упоминанием о потерянной родине и о ее судьбе. Ни разу не заводила она разговора о том, какая из стран стала теперь для меня ближе, но сама я уже давно заставила себя считать, что эта страна — Англия. Что же касается Гиймот, я была совершенно уверена: она никогда не захочет и не сможет так думать.

От нее я узнала, что имя этой крестьянки Жанна д'Арк, но люди зовут ее просто «Дева», и что чуть ли не вся Франция денно и нощно говорит о ней и молится за нее. За то, чтобы силой, данной ей Небом, она изгнала захватчиков из несчастной опозоренной страны.

Слушая Гиймот, глядя на ее раскрасневшееся милое лицо, в сверкающие глаза, я понимала, что никогда еще моя верная служанка и подруга не отдалялась от меня так, как в эти дни. Я знала, позови ее кто-нибудь, и она, не задумываясь, тотчас же встанет рядом с Девой, чтобы воевать против английской армии.

— …Существует старое предсказание, — сказала она мне как-то, — что Францию доведет до позора и погубит плохая женщина, а спасет от позора девственница. Она придет откуда-то из Лотарингии, из седого леса Шеню…

Я не стала спрашивать Гиймот, кто эта плохая женщина, но для себя решила, что речь идет о моей матери. Что касается девственницы — она появилась.

Существовала на самом деле такая легенда или нет — я не знала. Вполне возможно, она появилась, как нередко бывает, уже после того, как что-то сбылось.

Впрочем, пока еще ничего не свершилось. Куда уж слабой полубезумной девушке, а в ее здравый ум я сразу отказалась верить, тягаться с победоносным английским войском, прошедшим славный путь со своим великим полководцем, моим мужем Генрихом! Жалко ее, жалко моего брата, если он хоть в чем-то доверится ей, жалко французский народ, готовый от позора и бессилия поверить в любое чудо, даже самое несбыточное…

Я не часто возвращалась мыслями к этим событиям, а вскоре совсем перестала думать о них. Произошло нечто, заставившее меня напрочь забыть обо всем, кроме… Кроме того, что я снова была беременна!

Какое счастье! У меня будет еще один ребенок! Мой и Оуэна!.. Уж на сей раз его рождение не станет сопровождаться таким беспокойством и волнением, как перед появлением Эдмунда. Сейчас у нас уже есть некоторый опыт, мы знаем, как себя вести, чтобы все оставалось в глубокой тайне.

Оуэн тоже не мог скрыть своей радости, когда я сказала ему. Правда, Гиймот поджала губы и неодобрительно качала головой, спрашивая меня, в достаточной ли степени я оправилась после предыдущих родов, но я прекрасно видела, что и она тоже довольна.

Мне бы следовало, наверное, больше интересоваться тем, что происходит вокруг, потому что события назревали весьма серьезные, но что я могла поделать, если все мои мысли сосредоточились на ожидаемом ребенке. Разве это не естественно для матери?

По слухам, французское войско, вдохновленное Девой, уже осадило Орлеан, удерживаемый англичанами… Доходили слухи, что с Небес Жанна д'Арк получила благословение и что она освободит город. Я не следила за всеми этими событиями, больше всего меня интересовало, кто же родится на этот раз — опять мальчик или девочка?..

В эти же дни мы переезжали из Хэдема в Хатфилд. Дорога оказалась для меня довольно утомительной, потому что, дабы не возбуждать излишних разговоров о самочувствии, я проделала ее верхом. Однако порой все-таки приходилось пересаживаться в носилки.

Я несказанно обрадовалась, когда наконец завидела стены замка и въехала в его ворота. Гиймот заставила меня немедленно лечь в постель, и я подчинилась с большим облегчением и удовольствием.

Конечно, сам переезд таил в себе некоторую опасность. Неминуемы новые слуги, а значит, пересуды и сплетни. Но я верила, что мои верные друзья и помощницы, и Оуэн как главный распорядитель моего небольшого двора, сумеют обеспечить нам всем спокойное существование. Такое, как в Хэдеме.

— Лучше бы оставались на старом месте, — ворчала Гиймот. — Новые стены — новые заботы.

— Мы прожили там слишком долго, — не уставала я объяснять ей. — Это могло вызвать подозрения, будто я больна или, что куда хуже, что-то замышляю в отдалении и тиши…

Дворец Хатфилд выглядел впечатляюще — он был намного больше, красивее и удобнее для жизни, чем скромный Хэдем, и находился в девятнадцати милях от Лондона, что не настолько близко, чтобы можно опасаться бесконечных визитов, и не настолько далеко, чтобы меня могли заподозрить в желании стать отшельницей. Здесь простирались длинные крытые галереи, располагалась часовня с витражами необыкновенной красоты и темным дубовым полом. Я подолгу сидела там, вознося молитвы и глядя, как лучи света играют в цветных стеклах. Я благодарила Бога за то, что послал мне в мужья хорошего человека, за то, что дал сына Эдмунда, и просила не забывать меня, когда придет пора дать жизнь третьему ребенку.

Мне так хорошо и спокойно жилось. Я молилась, чтобы так оставалось и впредь — для меня и всей моей семьи; чтобы всегда мой дом оставался тихим, бестревожным, с мужем, детьми… Чтобы все мы никогда не испытывали страха…

Поэтому, как я уже говорила, меня мало волновали вести, проникавшие в мой маленький семейный мир из-за стен дворца. Однако совсем отгородиться от всего не связанного с моей семьей не представлялось возможным. Хотя бы оттого, что Гиймот все больше интересовалась происходящим во Франции и не умела, да и не хотела об этом молчать.

— …Уверена, это чистая правда, — сказала она однажды.

— Что правда, Гиймот? — спросила я, не поднимая головы от шитья.

— Что Дева послана Господом.

— Опять ты об этом, милая?

— Мадам… дорогая мадам, не только я, все говорят об этом!

— Считают ее святой?

— Да нет… она Божья посланница.

— Разве это не значит, что она святая? — спросила я, хотя не испытывала большого желания продолжать разговор.

— Сама она говорит, что простая деревенская девушка, которая услышала голоса с Неба, повелевающие ей взять в руки оружие и повести солдат к победе.

Я слегка зевнула и продолжала работать иглой, заканчивая вышивку на детской простынке.

Не дождавшись от меня ответа, Гиймот продолжала:

— Идут разговоры, что Орлеан вот-вот перейдет в руки французов. Вы ведь знаете, они осадили город.

— Да, слышала. Но англичане все равно очень сильны.

— Если мы его возьмем, — Гиймот так и сказала — «мы»… — то следующим будет Париж!

— Гиймот, — сказала я, — то, что ты говоришь, здесь могут счесть предательством.

— Но ведь никто не слышит!

Меня она, видимо, в расчет не брала.

— Что же еще тебе известно? — спросила я с улыбкой.

— Говорят, Дева бросается на штурм впереди всех и ведет за собой солдат. Они близки к победе.

Она повторяла уже сказанное только что и чувствовалось, какое удовольствие это ей доставляет.

— Но как она может… женщина? — искренне изумилась я.

— С Божьей помощью, — не замедлила ответить Гиймот.

— Неужели ты сама веришь, что такое возможно?

— Верю, — твердо ответила она.

— Герцог Бедфорд не допустит поражения. Он опытный воин.

Но и на это Гиймот не задержалась с ответом. По-видимому, заботы о ребенке и прочие хлопоты не мешали моей милой няне глубоко задумываться над судьбой Франции.

— Герцог Бедфорд, — сказала она, — связан с бургундцами только через свою жену, леди Анну. Не такая уж крепкая ниточка. Если Орлеан падет, вся Франция встанет под знамена Девы.

— Откуда ты берешь такие слова? — не могла не удивиться я. — Эта Дева просто заворожила тебя.

— Она одурманила всех во Франции.

Я не принимала тогда всерьез эти рассказы, но поняла вскоре, что ошибалась.

Прошло еще немного времени — и Орлеан пал. Франция торжествовала первую крупную победу.

Я не могла не думать в тот момент о Бедфорде, о его душевном состоянии. Ведь он считал своим священным долгом — дал клятвенное обещание умирающему Генриху — сохранить все его завоевания во Франции и прибавить к ним новые. И вот один из главных, ключевых городов страны утерян. Дело даже не столько в самой потере города, сколько в моральном самочувствии солдат, как это поражение скажется на английской армии, уже привыкшей к победам.

В отличие от Гиймот Оуэна страшно угнетала эта первая победа французов. Он не уставал повторять, что, будь жив король Генрих, такое оказалось бы невозможным.

— Трудно представить, что может произойти дальше, — в тревоге говорил он. — Не хочется думать, что наступает перелом в ходе войны. Однако ясно: Дева, или кто там ею управляет, на этом не остановится.

— Ты веришь разговорам о том, что она послана Богом? — спросила я.

— На свете много странного и необъяснимого, — отвечал он. — Главное, появление Девы всколыхнуло всю страну. Даже нерешительный дофин стал проявлять, как говорят, больше напористости…

— Мой брат, насколько я знала его, никогда не стремился к трону.

— Боюсь, Дева изменила его намерения, — сказал Оуэн. — Вдохнула желание властвовать…

В этот период множество посланцев беспрерывно прибывали в Англию с континента или отправлялись туда. Герцог Бедфорд вел постоянную переписку с Королевским советом, что было вполне естественно.

Однажды посланец прибыл к нам, в Хатфилд.

Я напугалась. Неужели в дворцовых кругах стало что-то известно обо мне? Я-то полагала, что даже на мой переезд никто не обратил особого внимания.

Но прибывший оказался французом, и, мало того, в прошлом служил моему отцу. Поэтому, по его словам, и решился на подобное весьма опасное путешествие, дабы повидать меня с глазу на глаз и рассказать о том, что происходит в стране. Ведь хотя я и английская королева, добавил он, но не перестала от этого быть французской принцессой, дочерью короля Франции.

Судя по его тону и поведению, он не сомневался, что вести, принесенные им, должны меня только обрадовать.

Я приветливо приняла его, радуясь больше всего тому, что моя беременность еще незаметна. С вниманием и интересом я выслушала его рассказ.

Главной новостью для меня стало известие о том, что мой брат Шарль недавно коронован в Реймсе, церковной столице Франции, и вся страна ликует по этому поводу…

«Но как же так? — думала я в то время, как француз продолжал говорить. — Как же так?.. Ведь мой первенец, мой маленький Генрих, признан уже королем Франции? Это входило в условия договора, подписанного между моими родителями и супругом, Генрихом V, и пункт этот должен был вступить в силу сразу после смерти отца. Которая уже произошла, увы… Если бы мой супруг не скончался столь внезапно, он бы сейчас считался королем Франции, и тогда… О, тогда вряд ли кто-нибудь осмелился отобрать у него французскую корону!… А вот у моего маленького сына…»

Такие мысли бродили у меня в голове, а посланец тем временем продолжал:

— …Дева находилась рядом с ним в Реймском соборе… с вашим братом. О, это было великолепное зрелище! В правой руке она держала меч острием вниз, в левой — французское знамя… И на нем слова: «Иисус, Мария». А как сияло ее лицо, мадам! Никто не сомневался… не мог усомниться, что она послана самим Господом!..

— А мой брат? — спросила я. — Дофин… как он?

— Он больше не дофин, мадам. Не дофин Шарль, а король Франции Карл VII!

Мне хотелось воскликнуть: этого не может быть!.. Я словно воочию увидела перед собой вдохновленное светом победы лицо Генриха. О, если бы он был жив, жизнь моя пошла бы по-иному. Оуэн не стал бы моим мужем. Не родился бы Эдмунд. И второе дитя его не покоилось бы в моем чреве…

Да, если бы Генрих был жив, история могла бы пойти другим путем.

Откуда-то издали до меня доносились слова посланца, французские слова.

— …Надежда возродилась в душе у Франции, мадам. Просто не верится, что такое могло произойти. Вы бы не узнали людей. Совсем другая страна… И это все она… Дева… совершила такое чудо! О, если бы вы только увидели ее! Лицо, повадку… Вас бы не удивило, что она могла такое совершить. Все в восторге… в упоении…

Я молча наклонила голову, и он, видимо, понял наконец что, хотя я французская принцесса по рождению, но уже десять лет как английская королева и что, говоря о поражении Англии, он говорит о поражении страны, которая стала моей.

Оборвав себя, он замолчал.

— Очень благородно с вашей стороны, месье, что вы прибыли ко мне сообщить обо всем происходящем во Франции. Благодарю вас. Тем более что путешествие сопряжено для вас с опасностями, не правда ли?

— Я преданно служил вашему отцу, мадам, — пробормотал он, — и знал, как он вас любит. Но я вижу… понимаю…

— Нет, нет… Вы поступили правильно, — заверила я его. — Я действительно благодарна вам… Отдохните у нас как следует перед тем, как пуститься в обратный путь. И желаю, чтобы он не таил для вас опасностей…

Он ушел в подавленном настроении.

Минуло еще несколько недель.

Моя беременность стала заметной. Подходил к концу сентябрь; туман по утрам окутывал землю. Золотистой листвой одетые стояли деревья. Чуткая тишина пронизывала воздух.

Мой ребенок должен был появиться на свет до конца этого года — 1429-го от Рождества Христова.

Один из дней сентября я запомнила особенно хорошо. В этот день, утром, к воротам моего дворца подъехали несколько всадников, посланцев из Лондона. Их появление напугало меня. Неужели все-таки случилось худшее: Глостер, а с ним и другие узнали, что мы с Оуэном нарушили закон страны? О том, что могло за этим последовать, я не решалась и думать. Впрочем, меня они скорее всего тронуть не посмеют. Мать их короля, еще сестра дофина, провозгласившего себя королем Франции, — тут им придется действовать с осторожностью. Но Оуэн… вот за кого я боялась до дрожи. Они тут же объявят его предателем интересов страны, и тогда…

Ко мне в комнату вбежала Гиймот.

— Они хотят видеть вас!

— Ты сказала, что я нездорова?

Она покачала головой.

— Они от самого епископа.

— Винчестерского?

— Да.

— Он теперь кардинал.

— Значит, они от кардинала.

— Что они хотят?

— Какое-то важное сообщение… Поднимитесь… дайте мне взглянуть на вас… Когда сидите, то ничего не видно. А вот так еще лучше…

Она набросила мне на колени плед, обернула им талию.

— Скажем, у вас простуда, не разрешено вставать. И вы сами не забудьте об этом!

Раздался стук в отдаленную дверь. Гиймот пошла открывать — на пороге стояли двое мужчин.

— От его преосвященства кардинала, — сказал один из них.

— У королевы простуда, — хмуро ответила Гиймот. — Ее нельзя беспокоить.

— Мы только передадим ей несколько слов.

— Хорошо. Проходите.

Она провела их ко мне, мужчины преклонили колени.

Я попросила их встать и говорить, голос у меня немного дрожал, я охрипла от волнения, так что было нетрудно, если других подозрений не имелось, принять меня за больную.

— Ваша милость, — услышала я. — Его преосвященство кардинал уже на пути к вам. Он должен лично сообщить нечто важное, о чем велел предупредить вас.

Еще большее беспокойство овладело мной. Тем же охрипшим голосом я произнесла:

— Где же он?

— Вскоре прибудет, — повторили они. — Мы опередили его на несколько часов…

Волна страха окатила меня. Что делать? Удастся ли так же легко провести умного и проницательного кардинала? Уж он-то непременно заметит изменения, происшедшие с моим телом и лицом.

Я отпустила посланцев, велев накормить их перед тем, как они отправятся в обратный путь, и позвала своих приближенных дам. Те прибежали вместе с Гиймот, и мы сразу принялись обсуждать, как нам действовать дальше.

— Вы можете лечь в постель, мадам, — предложила Гиймот.

Поразмыслив, я отвергла эту уловку. Слишком уж часто люди прибегают к подобным трюкам, и как бы это, напротив, не вызвало лишних подозрений у такого человека, как кардинал.

— Я придумала! — воскликнула одна из Джоанн. — Мы все наденем самые широкие юбки, какие только у нас есть! И побольше нижних юбок. Тогда все будем выглядеть одинаково. У нас здесь такая мода…

— Он решит, в этом дворце все женщины беременны, — сказала Гиймот, и мы расхохотались, но смех наш прозвучал слегка истерично.

— Пускай думает, что хочет, — сказала Агнесса. — Скорей всего ему покажется, что все мы похожи друг на друга.

— Что ж, это хорошо, — заметила я. — Глядя на нас, ему не должно прийти в голову, что кто-то может чем-то отличаться от остальных. Например, размером живота… Что же, займемся приготовлениями к визиту.

Мы смеялись, шутили, однако не слишком весело.

К прибытию кардинала я снова уселась в кресле, накинув плед на ноги, как во время появления его посланцев. Мои дамы сгруппировались возле меня, одна из них держала в руках раскрытую книгу, прочие, и я в том числе, занимались рукоделием. Вся сцена изображала мирную, идиллическую жизнь вдали от городского блеска и шума. Жизнь, к которой я, по моим словам, давно стремилась.

Моего дорогого младенца Эдмунда поместили как можно дальше от покоев, где я принимала его преосвященство.

Появление кардинала почти не внесло видимых изменений в разыгрываемый нами спектакль.

Он приблизился и поцеловал мне руку.

— Вы должны извинить, кардинал, — сказала я, — что не поднимаюсь вам навстречу. Меня мучает простуда, и от лекарств, которые принимаю, небольшая слабость и все время клонит в сон.

— Оставайтесь в тепле, миледи, — произнес он сочувственным тоном. — Это лучше всего при простуде.

— Так мне и посоветовали… Как я рада, что вы навестили меня!

— Мне это доставляет безмерное удовольствие, миледи.

Он взглянул на женщин, окруживших меня. Я подала им знак рукой, и они поднялись, немного неуклюже в своих широченных подложенных юбках, но кардинала мало заинтересовала их манера одеваться, что принесло мне некоторое облегчение. Теперь осталось узнать о действительной цели его визита.

Он изменился с тех пор, как я видела его в последний раз. Я бы сказала — тоже постарел, как и Глостер. Под глазами обозначились мешки, некогда привлекательное лицо обрюзгло — годы уже оказывали свое разрушительное действие; сказалась, вероятно, и жизнь в постоянном напряжении, вызванном и непрекращающейся враждой с Глостером.

— Надеюсь, ваша милость, — сказал он, — болезнь не надолго задержит вас в стенах дворца.

— Благодарю вас, милорд, — ответила я, — разумеется, скоро я уже буду на ногах.

— Я бы не стал беспокоить вас в вашем уединении, — продолжал он, — если бы не весьма важное дело, касающееся нашего короля.

Я вздрогнула от испуга.

— Он болен?

— О нет. Король в полном здравии.

У меня отлегло от сердца.

— Вам не следует беспокоиться о его здоровье, — продолжал кардинал. — За королем внимательно и заботливо следят проверенные люди, и граф Уорик регулярно сообщает нам обо всем, что происходит в его окружении и с ним самим.

— Как я рада это слышать!

— Если бы ваша милость соблаговолила бывать при дворе, вы могли бы чаще видеть короля.

— Я слышу о нем достаточно часто, милорд, и молюсь о его благополучии… Но что вы хотели сообщить нового о моем сыне?

Я ожидала прямого ответа, но услышала вместо него вопрос:

— Миледи, вы, без сомнения, знаете о том, что происходит во Франции?

Да, благодаря Оуэну и Гиймот, а также французу, служившему у моего отца, посетившему меня недавно, я уже многое знала.

— До меня доходят кое-какие вести, — осторожно ответила я.

— Плохие новости путешествуют быстро, миледи. Эта женщина, которая появилась там…

— Вы говорите о Деве по имени Жанна д'Арк?

— Да, так ее называют в народе. Она уже причинила нам немало неприятностей.

— Такая юная девица! Не могу в это поверить. Невинное создание…

— Из своей невинности она тоже устроила целое представление, адресуясь к Богу. Я сомневаюсь в ее чистоте… Она пребывает среди грубых солдат.

— Тем не менее о ней говорят, что она творит чудеса… По велению свыше.

— Следует признать, миледи, французам с ее помощью сопутствует некоторый успех. Что верно, то верно.

— Вы думаете, в самом деле благодаря ей?

— Вполне возможно. Она заражает всех своим нервным возбуждением, похожим на кликушество.

— Я слышала также, что она подвигла моего брата Шарля на коронацию. И теперь он король Франции Карл VII. Это правда, кардинал?

— Да. Он объявил себя королем Франции. Конечно, это одна лишь профанация, миледи.

— А французы? Как они отнеслись ко всему этому?

— Нужно честно признать, их настроение несколько изменилось. Они вышли из состояния междуусобной распри, расслабленности и равнодушия, в коем пребывали столь длительное время. Сейчас многие считают, что сам Бог послал им эту Деву Иоанну.

— Вы сильно обеспокоены, милорд?

— Ну… с одной стороны, это нелепица и чушь, хотя оказывает серьезное влияние на французов…

— Правда, что они вернули себе Орлеан? И она шла впереди армии?

— Да… Она помогла также выиграть несколько незначительных сражений. Но все они воодушевили народ…

— И повергли в уныние английских солдат?

— К сожалению, именно так. Люди повсюду суеверны. Они верят в различные знаки и предзнаменования. Французы сейчас убеждены, что Господь на их стороне. Что он явил им поддержку в лице этой юной девицы… Все это не так, но они утвердились в этом и потому осмелились объявить дофина Шарля королем.

— Вы с такой горечью говорите об этом, милорд. Если вы действительно не считаете происшедшее серьезным…

— Нам не может нравиться то, что происходит, миледи. Это, собственно, и явилось причиной моего визита к вам.

Снова мое сердце бешено заколотилось. О чем идет речь? Может, они прознали о приезде ко мне старого француза и теперь собираются обвинить меня в связях с противником? В измене?..

— Создавшееся положение, миледи, — продолжал кардинал, — требует от нас решительных действий, поэтому нам необходимо повезти нашего короля во Францию и там короновать его. Он ведь законный монарх, которому ваш покойный отец добровольно завещал свой трон. Разве не так?.. О, как печально, что ваш супруг сам не сделал этого раньше, когда одержал ряд своих блистательных побед! Тогда сейчас не возник бы спор о том, кто является истинным королем Франции.

— Мой муж не захотел лишать моего отца короны при его жизни, — сказала я.

— Поступок, вне всякого сомнения, благородный, — откликнулся кардинал, — но, как многие такие поступки, ведущий к печальным результатам… Однако мы намерены сейчас исправить его оплошность, а потому наш король Генрих, как ни молод, должен будет отправиться во Францию, где на его юную голову мы возложим французскую корону. Но до этого необходимо совершить то же действо у нас, в Англии. Ведь он еще не коронован. Мы предполагаем сделать это как можно скорее, и, конечно же, мать короля не может не почтить своим присутствием эту великую церемонию.

— Вы говорите о коронации в Лондоне? — спросила я, стараясь не выдать своей растерянности.

— Я говорю о том и другом торжестве, миледи. Нам очень хотелось бы видеть вас на коронации в Вестминстере, и мы считаем совершенно необходимым ваше присутствие во Франции.

Я почувствовала, как из-под меня уходит земля. Как справиться со всем этим? Что делать? Даже если поездка во Францию состоится после родов, то в каком состоянии я буду тогда? Как покину своих детей, Оуэна?

Кардинал продолжал говорить:

— Первая коронация состоится в начале следующего месяца. Надеюсь, ваша милость успеет подготовиться к ней без лишней спешки.

В следующем месяце! Да это как раз самые последние недели беременности. Как я смогу появиться на людях?.. А потом еще Франция…

Я готова была плакать от бессилия, готова закричать: нет, оставьте меня в покое! Мне сейчас не до ваших церемоний.

Может, проще всего для меня сейчас подняться с кресла, и пусть этот человек увидит, в каком я состоянии, пусть узнает все…

Я сделала над собой усилие и отбросила эти нелепые мысли, вызванные внезапной слабостью.

— …Потому я и осмелился беспокоить вас, — услышала я слова кардинала. — Король еще так молод, ему необходимо, чтобы мать находилась с ним в подобные моменты жизни…

Мне хотелось бросить ему в лицо: однако вы отобрали его у матери! Моего ребенка… Отдали другим женщинам… А теперь вам понадобилась его мать…

Кардинал все говорил и говорил.

— Что касается вашего присутствия во Франции, миледи, оно не только желательно, но просто необходимо. В особенности теперь, когда усилилось сопротивление. Французам должно напомнить, что мать нашего короля — любимая дочь короля французского, добровольно перед смертью передавшего свой трон ее супругу… Итак, миледи, — закончил он, — мы ожидаем вас ко двору через неделю…

Для меня было совершенно ясно, что я не могу ехать в Лондон. Но какую найти отговорку? Какую причину, чтобы отказаться?

Должно быть, я сильно побледнела, потому что кардинал произнес участливо:

— Надеюсь, я не чересчур утомил вас? Ваш вид говорит о нездоровье.

— Я… я действительно не очень хорошо себя чувствую, — отвечала я.

— Тем большую вы проявили любезность, что соизволили принять меня, миледи.

— Прощайте, кардинал. Благодарю за ваш визит… Пускай мои дамы придут немедленно…

Он поклонился и вышел. И тотчас же в комнаты ворвались три Джоанны, Агнесса и Гиймот.

— У вас совсем больной вид! — воскликнула одна из Джоанн.

— Неудивительно, — отвечала я, — если узнаете, зачем он пожаловал.

— Не томите нас, рассказывайте! — вскричала Агнесса.

Мой рассказ привел их в еще большее волнение.

— Вы не можете никуда ехать! — заявила Агнесса.

— Это вполне очевидно, — согласилась я. — Но что делать?

— Все очень просто, — спокойно сказала Гиймот. — Вы как следует заболеете… Не дай Бог, конечно, — добавила она с улыбкой. — Сегодня кардинал уже видел, что вы нездоровы. Прямо сейчас, еще до его отъезда, мы уложим вас в постель, и ему станет об этом известно. Мы добавим, что вы встретились с ним, превозмогая плохое самочувствие. Ко дню коронации в Лондоне вы разболеетесь окончательно… Не дай Господь! — снова прибавила она. — Так что скорее в постель, миледи. Вы и правда немного бледны…

Мой сын Генрих был коронован в Вестминстере в шестой день ноября того же 1429 года в присутствии членов парламента. Его мать на коронации не присутствовала. Она была не столько больна в те дни, сколько неуклюжа и малоповоротлива, ибо находилась на последнем месяце беременности и не покидала своих покоев, где с ней оставались только самые верные, надежные люди.

Как мне хотелось быть рядом со своим мальчиком во время коронации. Бедняжка! Для восьмилетнего ребенка это торжество явилось немалым испытанием. Но, насколько я помнила, мой малыш по натуре рос достаточно спокойным и разумным, и я надеялась, что воспитание, которое он получил сейчас, не сделало его хуже.

Мне осталось знать, ощущал ли он потребность в матери. И во время торжества, и вообще в жизни. Думал ли обо мне? Не превратилась ли я для него в какое-то далекое, зыбкое воспоминание о раннем детстве?

Оуэн считал, что поспешность коронации объяснялась не только положением во Франции, но и желанием многих лордов принизить значение Глостера в стране, ибо теперь тот уже не мог законно занимать роль протектора при короле.

— Но они ведь не думают, что мой сын в состоянии править страной в восьмилетнем возрасте? — спрашивала я.

— Разумеется, нет, — отвечал Оуэн. — Однако это дает им повод избавиться от Глостера. Не ты одна, моя любовь, считаешь его камнем преткновения.

— Да, и кардинал больше всех.

— О, не только он…

Нам рассказали, что и как происходило шестого ноября в Вестминстерском аббатстве. Граф Уорик ввел моего сына; тот прелестно выглядел в королевской мантии, лицо его было важным и серьезным, но немного печальным. Возможно, он просто устал от всех приготовлений, а быть может, понимал уже, какой тяжкий груз ложится на его детские плечи, и прозревал ожидавшие его тяготы и беды.

В тот день мысленно я оставалась с ним. Незадолго до коронации я написала ему, как огорчена и в какой пребываю тоске из-за того, что не могу быть рядом с ним в столь торжественный момент. Что на деле оказывалось не совсем так, потому что огорчение мое окупалось счастливыми мыслями о ребенке, ждать которого оставалось совсем недолго.

Ложь угнетала меня. Ложь, которой я вынуждена обволакивать моего старшего сына. Обманывать Глостера или кардинала для меня не было столь мучительным.

От Генриха я получила письменный ответ. Он выражал сочувствие по поводу моей затянувшейся болезни и сожалел, что я не присутствовала на его коронации, не видела его в королевском облачении.

На состоявшемся после церемонии торжественном обеде было заявлено, что в новом году король покинет Англию и отправится с визитом в свои французские владения.

В Вестминстерском аббатстве уже прошла коронация моего старшего сына, а я готовилась к предстоящим родам. Все шло, не боюсь теперь это сказать, как мы и задумали: мы сумели соблюсти тайну. Как и прежде, меня окружали верные люди. Зная, чем рискуют, они все же продолжали помогать, стараясь не думать о возможных последствиях.

Дни стали намного короче, темень вползала во дворец уже к четырем часам пополудни, зачастили снегопады.

— Это к лучшему, — говорила одна из Джоанн. — Меньше неожиданных визитеров…

И вот настала пора. Мои подруги находились все время рядом, я чувствовала себя защищенной от всех напастей.

Роды прошли еще легче, чем в прошлый раз, когда появился на свет Эдмунд. Услышав первый крик ребенка, я напрочь забыла о противозаконности своего поведения, обо всех страхах и опасностях и отдалась во власть одному лишь чувству — счастью материнства.

— Опять мальчик, — прошептала Гиймот. — Такой красавец… Здоровенький и тяжелый… Братец для маленького Эдмунда…

Потом я увидела у своей постели Оуэна с новорожденным на руках.

— Вот он каков! — сказал мне Оуэн. — Только посмотри на него. Разве не прекрасен? Ты должна гордиться, что родила такого ребенка.

— Он твой тоже, — с трудом проговорила я.

Все, все у нас не напрасно, думала я, и можно все отдать за счастье этого мига!..

Мы назвали его Джаспер.

— Джаспер из Хатфилда, — сказала я. — Брат Эдмунда из Хэдема…

Эдмунду вскоре показали нового братика, на колыбель которого он с удивлением воззрился.

— Это твой собственный брат, — объяснила я ему. — Младший. Ты будешь его опекать, хорошо? Скажи «да»…

Эдмунд серьезно кивал головкой.

— Вы будете друзьями, обещай мне. В этом трудном мире станете держаться друг друга. Хорошо, Эдмунд? Скажи «да»… Ну скажи «да»…

— Да, — лепетал он. — Да…

И весело улыбался, словно нет на свете ничего более забавного, чем заиметь собственного брата.

Глава 9

ДЕВА ПО ИМЕНИ ИОАННА

В течение нескольких недель после рождения Джаспера нас никто не тревожил. Но я знала, долго так тянуться не может: кардинал Винчестерский, он же Генри Бофорт, посетив меня здесь, в Хатфилде, дал понять, что коронации моего сына и официальному восшествию его на французский престол придается огромное значение. Мое присутствие при этом совершенно необходимо, поскольку я к тому же сестра человека, осмелившегося назвать себя королем Франции. Впрочем, чем больше я думала о создавшемся положении, тем меньше понимала, какую роль определят для меня во всем этом, и мечтала оставаться на месте с моими детьми, с Оуэном.

Однако сам он говорил мне так:

— К сожалению, не представляю, как тебе удастся избежать поездки во Францию… Да, единожды это получилось — во время коронации в Вестминстере, не вызвав подозрений, потому что кардинал сам видел, что ты нездорова. Вернее, его убедили в этом. Но если ты повторишь то же самое — объявишь о своей болезни, они, я убежден в этом, направят сюда армию врачей, чтобы узнать, какими недугами страдает королева. Согласись, это может быть опасным.

С этим я не могла спорить.

— Значит, следует ехать? — спросила я удрученно.

— Увы, любовь моя. Это намного разумнее.

— А как же ты, Оуэн?

— Думаю, в составе твоей небольшой свиты, как один из слуг, я тоже мог бы сопровождать тебя.

— Тогда я готова к путешествию. Но дети… Как же наши дети, Оуэн?

— Они должны остаться здесь.

— Как ужасно! Я не хочу… не могу расстаться с ними. Хватит того, что у меня не стало старшего сына. С другими я не расстанусь ни на день!

— Но будь благоразумна, дорогая! Их нельзя везти туда.

— Значит, и я никуда не поеду…

— Под каким предлогом?

— Плохого самочувствия.

— Дважды, боюсь, не сработает.

— Ты прав. Тогда скажу им правду! Почти всю правду. Я скажу: оставьте меня в покое. Дайте жить своей жизнью. У меня есть муж и дети. Своя семья. Делайте с этой страной все, что вам угодно. Управляйте Францией, если у вас получится. Но не пробуйте командовать мной… Я скажу им многое, кроме одного: не назову имени моего мужа. Даже под пыткой!

Оуэн взял мои руки в свои, посмотрел прямо в глаза.

— Екатерина, любовь моя, ты сама прекрасно понимаешь всю опасность и тщетность подобных слов, подобных поступков. Если ты под любым предлогом все-таки не поедешь, то вызовешь не только неудовольствие, но сильнейшие подозрения. Мы не вправе… не должны рисковать, если можно этого избежать. Необходимо поехать и показать, тебе и притворяться не надо будет, какое удовольствие и радость доставляет тебе возможность лицезреть своего сына, увенчанного короной твоей родной страны.

— Но наши с тобой дети так малы! Джаспер только-только родился… Разве не чудовищно оставить их?

— Так нужно. Бесполезно бороться с сильными мира сего. Зато потом мы вернемся к прежней спокойной жизни.

— И это говорит смелый воин!

— Я воин на поле боя, дорогая. Не в дворцовых залах.

— Да, да, знаю. Прости меня…

Я тихо плакала. Он гладил мои волосы, утешая, как маленькую девочку.

— Зато ты будешь длительное время рядом со старшим сыном. С твоим Генрихом.

— Он давно уже не мой, — говорила я сквозь слезы. — И почти не сын. Он король. Не знаю, смогу ли увидеть когда-нибудь его без мантии и короны.

— Но под этой мантией он все равно твой маленький сын. Ему захочется поговорить с тобой, прикоснуться к тебе. Ты нужна ему сейчас больше, чем этим крошкам, Эдмунду и Джасперу, с их кормилицами и няньками… А за них не волнуйся. Они останутся в хороших руках… Мужайся, дорогая. Другого выхода у нас нет…

Я понимала, он прав и мне придется расстаться с моими малютками, с Хатфилдом. Выбора у меня не было.

Я попыталась объяснить маленькому Эдмунду, как ненавистна мне мысль о том, чтобы оставить их, но я ничего не могу поделать. Он показывал всем своим видом, что хорошо понимает, о чем я говорю, и все время цеплялся за мою юбку, как бы упрашивая не покидать его.

— С тобой останется Гиймот, — говорила я, — и твой братик Джаспер.

Имя Гиймот, хорошо ему знакомое, всегда вызывало улыбку на его нежном личике.

С собой во Францию я намеревалась взять совсем небольшую свиту, в которую из близких входили бы Оуэн и одна из Джоанн. Две другие Джоанны, а также Агнесса и Гиймот оставались смотреть за детьми.

В конце февраля мой сын, король Генрих VI, после мессы в лондонском соборе Святого Павла, во время которой он испросил Божьего благословения своему путешествию, отправился в Кентербери, где должен был провести дни Пасхи.

Там я и присоединилась к нему вместе со своими приближенными.

Сначала король принял меня официально, как и полагалось, но во время этого утомительного приема я видела, что он в любую минуту готов снять с себя корону, сбросить мантию и остаться просто моим сыном, моим мальчиком.

— Я скучал без вас, — были его первые слова.

— Я тоже!..

В ту минуту я подумала о невозможном: как было бы прекрасно оказаться нам вместе — он, Генрих Ланкастер, и два его единокровных брата — Эдмунд Тюдор и Джаспер Тюдор! Одной семьей… Под одной крышей…

Я тут же горько посмеялась над собой. Что за бредовые мысли приходят в голову! И бесполезно пылать гневом в отношении графа Уорика или кардинала Винчестерского за их труды по воспитанию мальчика-короля. Они делают то, что делали их предки, соблюдая вековые традиции, — не ими установленные, которые не им нарушать или отменять. А кроме того, выполняют волю покойного короля, моего супруга. Мне стало известно: главное в этом воспитании — чтобы как можно скорее будущие монархи становились мужчинами и воинами. А это значит, детства и отрочества они почти лишены. И мне было очень жалко, что мой мальчик не наиграется вволю. Впрочем, мне бы ответили, что у меня типично женский взгляд на жизнь…

Я сказала сыну, что тоже очень скучала, но всегда думала о нем, — и это истинная правда.

— Я теперь настоящий король, да? — произнес он звонким мальчишеским голосом. — Граф Уорик говорит, что только коронация делает короля настоящим.

— Ты стал похож на своего отца, — сказала я.

— Правда? Я так хочу этого. Мне все время твердят, что я должен стать таким, как отец. «Он бы сделал так!» «Он бы не сделал так!» Только и слышу со всех сторон… Он, наверное, рос очень строгим?

— Нет, нет. Он понимал людей… старался понять… Он слыл в самом деле великим воином. И хорошим человеком.

— Как бы я хотел, чтобы он не умирал!

— Многие сожалеют, что он ушел от нас.

— Тогда мне бы сейчас не стать королем, верно?

Я печально улыбнулась. В голосе моего сына проскользнули горькие нотки. Ему так хотелось, чтобы отец был жив.

— Да, тебе пришлось бы подождать… — И я заговорила о другом. — Говорят, твоя коронация прошла восхитительно.

— Только очень долго, — ответил мой сын. — Такие длинные речи. Так много всяких обрядов.

— Но ты прекрасно справился. Я не сомневалась в тебе.

Он расцвел от удовольствия и сказал:

— Пиршество тоже продолжалось без конца, и все смотрели только на меня.

— Конечно, ты же король.

— Очень это странно быть королем. Ты понимаешь меня, матушка?

Меня глубоко тронул его доверчивый тон. Милый, далекий от меня ребенок!

— Наверное, так и должно быть, — ответила я ему.

Что могла я еще сказать?

— А почему тебя почти не видно при дворе? — спросил он. — Отчего ты совсем не выезжаешь из своего замка?

— Мне нечего делать во дворце в Лондоне, — отвечала я.

— Ты была бы ближе ко мне.

— Все равно мы почти бы не виделись, — сказала я. — Такова дворцовая жизнь.

— Но я бы…

Я прервала его:

— Скажи, Генрих, чего бы ты хотел больше всего?

Он ненадолго задумался.

— Этого все равно никто не смог бы мне дать. Хотя я и король.

— Что же именно?

— Чтобы мой отец ожил, тогда я не стал бы королем…

Славный мой, бедный мальчик! Тебя уже тяготят королевские обязанности — что же будет дальше, если корона и мантия столь тяжелы для тебя сейчас?

Мне нравилось, что в нем не окостенели человеческие чувства и он не переполнен сознанием своей королевской исключительности. Напротив, мысли о ней претили ему, так мне тогда казалось…

В Кентербери мы пробыли всю Пасхальную неделю, затем двинулись к морю, в сторону Дувра. Двадцать третьего апреля, в День святого Георгия, мы приготовились к отплытию во Францию. Готовы были к этому и десять тысяч солдат, выстроившихся на берегу в ожидании посадки на военные корабли.

Солнце стояло высоко в небе и ярко светило, дул свежий попутный ветер, когда наши суда двинулись в направлении французского порта Кале.

Таким же солнечным утром мы благополучно прибыли к берегам Франции.

Кардинал Винчестерский настоял, чтобы вначале мы отправились к собору Святого Николая, где и отслужил торжественную мессу.

Пробыв неделю в Кале, мы двинулись к Руану. Там нас должен ожидать герцог Бедфорд.

В Руане, как мне стало известно, нам предстояло задержаться на какое-то время, пока будут идти приготовления к коронации моего сына, назначенной в городе Реймсе. Мне казалось, место выбрано с умыслом, здесь недавно коронован мой брат Шарль, ставший королем Франции Карлом VII. Однако я понимала, как не права в своих подозрениях. В Реймсе издавна короновались все французские монархи. И все равно ситуация оказалась весьма напряженной и в любой момент могла развиться в достаточно неблагоприятном направлении. Тем более французы продолжали одерживать победы над англичанами — пусть небольшие, а в солдатах моего сына уже угас тот воинственный пыл, которым славились при его отце. В английском войске продолжала крепнуть неуверенность в окончательной победе; все чаще слышались разговоры о Деве Иоанне, Деве Жанне, или, как ее называли после победы французов под Орлеаном, — Орлеанской Деве.

Как могла обыкновенная женщина, совсем юная девушка, так воздействовать на людей — разрозненную враждебную толпу обратить в ярых защитников своей поруганной страны. В городах и селениях, через которые мы проезжали, нас встречали настороженные хмурые лица жителей, еще недавно таких благожелательных. Нашим солдатам приходилось все время быть начеку, чтобы не подвергнуться нападению.

Словом, земля Франции не выглядела уже такой податливой под ногами захватчиков, а жители, ее населяющие, такими безразличными или приветливыми, как раньше.

Неужели такое чудо с толпой совершила невежественная девушка? Но тогда, значит, ей несомненно помогает некая сила. Божественная сила… В чем многие убеждены.

Поверила в это и я, подобно другим суеверным людям.

Не знаю, что чувствовал кардинал Винчестерский, но я увидела, как он обеспокоен, как напряжен. И все же он, помня, что я королева-мать, относился ко мне с подчеркнутым почтением, не позволяя себе обращаться первым, пока я сама не начинала разговора.

Как-то я спросила его:

— Вы находитесь в состоянии постоянной тревоги, кардинал?

Он поднял брови, давая понять, что от него ускользнул смысл моего вопроса.

Я повторила его.

— Вам кажется, здесь произошли серьезные изменения, и это вас тревожит?

— В каком смысле изменения, миледи?

— Англичане уже не чувствуют себя триумфаторами.

Он кинул на меня молниеносный острый взгляд.

— Если вы говорите о нескольких мелких неудачах наших войск, то они большого значения не имеют.

— А падение Орлеана?

— Разумеется, лучше, если бы этого не произошло, но ведь ничего не изменилось.

— А настроение людей? Эта легенда о Деве, разлетевшаяся подобно лесному пожару по всей стране?

— Вы говорите о девице, нацепившей на себя мужскую одежду?

— Я говорю о Жанне д'Арк, монсеньор.

Снова внимательный зоркий взгляд… Зачем я разговариваю с ним об этом? Но почему нет? Я так хочу. Я ведь его королева…

— Понимаю, миледи. Народ всегда настроен на чудо. Он увидел его в этой странной девушке. И многое придумал, преувеличил…

— Но вы не станете отрицать, что она укрепила души французов и внесла смятение в сердца англичан?

— Думаю, это поправимо, миледи. Герцог Бедфорд — крепкий солдат, прекрасный военачальник. Он все вернет на свои места.

— Значит, мы можем не бояться влияния Девы на армию?

Так сказала я в конце разговора, чтобы умерить его подозрения, если ему показалось, что мои симпатии отданы французам. Тем более что, в общем, это не так… Впрочем, может быть, я ошибаюсь… Скорее всего мои симпатии — точнее, эти привязанности, даже любовь — делились между моей прежней и нынешней родинами, между Францией и Англией. Поровну ли — не знаю…

Не знаю также, какое значение на самом деле придавал кардинал облику Девы Иоанны и ее влиянию на ход военных действий и не преуменьшал ли в разговоре со мной своих опасений и тревог по этому поводу.

Во всяком случае — я уже, кажется, упоминала об этом, — когда мы проезжали через деревни, настроение жителей заметно изменилось. Никаких приветственных возгласов, хмурые настороженные взгляды — вот так встречали нас почти везде, и могу прямо сказать: на наших людей это достаточно сильно подействовало — они постоянно пребывали в подавленном состоянии… Однако, быть может, я выдаю свое собственное настроение за всеобщее.

Тем не менее приготовления к коронации моего сына шли своим ходом, и военные стычки — тоже. Между французами — сторонниками моего брата, с одной стороны, и англичанами, которых поддерживали бургундцы, — с другой.

Я мало что могла услышать о деяниях Девы Иоанны, потому что в моем окружении предпочитали как можно меньше говорить о ней, но однажды Оуэн, с кем я старалась совсем не встречаться на людях, улучив момент, рассказал мне о самых последних событиях.

— Они взяли ее в плен, — сказал он, — эту Деву.

— Они? — с удивлением переспросила я, не понимая, почему он так говорит об англичанах.

— Да, они… Бургундцы.

Из его слов я узнала, что бургундцы недавно осадили Компьен, а Дева Иоанна со своим отрядом в три-четыре сотни солдат поспешила на помощь осажденным. Она прорвалась в город и помогла многим жителям покинуть его на лодках по реке Уазе. Сама же осталась для защиты города. Но войско бургундцев под командованием графа де Люксембурга, союзника герцога Филиппа, оказалось куда многочисленнее отряда Иоанны, и Дева попала в плен. Ходили слухи, что ее предали свои же, не всем военачальникам в стане орлеанистов пришлись по душе ее победы, на фоне которых их собственные ратные дела выглядели весьма жалкими.

Как бы то ни было, Дева Иоанна (Жанна д'Арк) находилась сейчас в руках Люксембурга, и тот отправил ее в замок Болье.

— Это все равно что попасть в руки англичан? — спросила я.

— Не совсем, — ответил Оуэн. — Скорее всего граф потребует за нее выкуп. Он ведь друг бургундцев, а у тех с нами отношения разладились в последнее время.

— Бедная девушка. Что с ней теперь будет?

— Sic transit dloria mundi, как говорили древние римляне, — сказал Оуэн. — Ничего хорошего ее не ждет. Хотя она всего-навсего женщина…

— Да, так проходит слава мира, — повторила я за ним.

Кардинал Винчестерский пришел в восторг от этого известия, из чего я заключила, что он придавал куда большее значение подвигам Девы, чем старался показать.

Вскоре нам предстояло путешествие в Руан, где находился герцог Бедфорд, и я с нетерпением ждала встречи с ним.

Положение во всей Франции оставалось таким, что передвигаться нам следовало с большой осторожностью. Тем более что в нашей процессии находился сам король. Мы прибыли в Руан лишь в июле, спустя два с лишним месяца после высадки на континент.

Все это время я непрерывно думала о детях, оставшихся в Англии, тосковала по ним и была бы совсем безутешна, если бы не Оуэн, с которым мы виделись лишь тайно, урывками, но его присутствие я постоянно ощущала.

О Деве Иоанне продолжали ходить самые различные, зачастую противоречивые, слухи. Некоторые говорили, что она убежала из плена; другие добавляли, что это все так, но ее снова схватили; третьи считали и то, и другое враньем и утверждали, что она по-прежнему в руках графа Жана де Люксембурга, который требует за нее крупный выкуп… У кого? Конечно, у англичан. А что с ней будет, когда она окажется в их власти, любому понятно. Разве простят ей, что она повернула чуть не всю страну против тех, кто ее захватил да еще поставила своего короля, когда у них уже есть другой, законный?!

Но мои мысли занимали дети. Я очень волновалась за них. Не могла не думать о том, что ожидает нашу семью в ближайшем будущем. Все тайное становится со временем явным, это известно. И тогда мне, как и этой несчастной Деве, предстоит чуть ли не самое худшее. Во всяком случае, если не мне, то близким и дорогим для меня людям…

Герцог Бедфорд встретил нас в Руане. Он еще больше изменился — выглядел сильно постаревшим и изможденным. Так сказались на нем события последнего года. Но со мной он оставался так же любезен и добр, как раньше, во время наших нечастых встреч, и я не могла, по контрасту, не вспомнить о лицемерном и злобном его брате, Хамфри Глостере.

Обрадовала меня и встреча с женой Бедфорда Анной Бургундской, с которой нас связывали родственные узы. Я смутно помнила ее по годам детства и сейчас как бы заново узнавала. Это была значительная женщина — красивая, в большей степени, внутренне, что почти сразу почувствовалось. С ней я ощутила себя легко и свободно с первой же встречи; она поделилась своими тревогами. Ее крайне беспокоило состояние мужа и положение, сложившееся во Франции. И то, и другое весьма ее волновало.

— Дела тут складываются гораздо хуже, чем у нас признают, — говорила она. — То, чего добилась та, кого называют Девой, не поддается описанию. Она пробудила народ, встряхнула от спячки и вашего брата, Катрин, излечила его от безволия, заставила решиться провозгласить себя королем.

— Бедняга Шарль! Он всегда открещивался от трона.

— И другой ваш брат, Жан, помнится, тоже. Как странно — обычно за корону ведутся битвы насмерть, а тут, когда она передается по наследству, от нее отказываются подряд два брата.

— Все наше семейство странное, — сказала я печально. — Вы это знаете, Анна. И наше с вами положение тоже необычное.

— Да, — согласилась она, — мы должны быть верны и преданы новой стране… стране, которая стала злейшим врагом нашего с вами отечества. Какая несуразность! Если бы не глупая длительная ссора между Бургундским и Орлеанским домами, всего этого могло не быть. Не так ли, Катрин?

— Мой супруг Генрих все равно мечтал захватить Францию, — сказал я.

— А мой супруг, — добавила она с невеселой улыбкой, — дал клятву следовать желанию своего брата.

— Мы же с вами оказались в ловушке, Анна. Хотя ваше положение отличается от моего. Вы вышли за Джона Бедфорда по любви. Мой же брак являлся одним из пунктов договора между нашими странами.

— Но ведь вы тоже любили Генриха! Разве нет? Джон говорил мне об этом. Его любили все!

— Он из разряда тех людей, — сказала я, — кому все поклоняются. А поклонение — не всегда любовь.

Она сжала мне руку, и мне захотелось открыться ей, рассказать о том, что сама поняла, лишь встретив Оуэна. Поведать, что по-настоящему счастлива с Генрихом я никогда не была. Любовь пришла позднее, и сейчас мне ничего не надо, кроме этой моей любви… нашей любви… и чтобы нас оставили в покое…

Разумеется, я сдержала себя и не раскрыла перед Анной свою тайну.

Она, нет сомнения, умна, порядочна, участлива, но кто знает, откройся я перед ней, не ужаснет ли ее мой поступок, не посчитает ли свои долгом рассказать о моих откровениях Бедфорду, усмотрев в этом обязанность верной супруги?

И еще одно стало для меня более отчетливым в этот момент: как бы мало я ни значила в глазах людей, правящих моей новой страной, но я оставалась королевой, а из этого следовало, что мои дети от второго брака тоже обладали правами на престол. Конечно, первым и главным наследником стал Генрих, но и Эдмунд и Джаспер также; разумеется, при особых обстоятельствах… И, вполне возможно, Глостер имел в виду именно эти, особые и пока неясные ему самому, обстоятельства, когда проводил через парламент свой закон о браке, касавшийся в первую очередь меня. И руководили им при этом не столько злость или неприязнь, сколько далеко идущие собственные планы…

Анне я сказала совсем другое.

— Ваш супруг Джон и Генрих, — сказала я, — оставались не только братьями, но и большими друзьями. Так приятно бывало видеть их вместе.

— О да, они всегда защищали друг друга, — с готовностью подхватила она. — Я слышала, их отец не очень-то крепко сидел на троне, потому братья держались вместе смолоду.

— Кажется, Хамфри не совсем такой? — сказала я.

— В любой семье бывают люди, которые думают лишь о себе, — отвечала Анна. — И во всем ищут только свою выгоду.

— Да, Глостер оказался именно таким.

После недолгого молчания она сказала:

— Он доставил Джону много беспокойных часов и дней. Мой брат Филипп очень зол на Глостера. Это, к моему глубокому сожалению, отражается и на его отношении к Джону. Мне бы не хотелось, чтобы их дружба окончательно дала трещину… Ах как тяжело сейчас моему мужу! — снова помолчав, добавила она. — А тут еще эта Дева!

— Она ведь в руках Жана де Люксембурга.

— Да, и думаю, ее отдадут тому, кто больше заплатит.

— Несчастное создание!

— Она взбудоражила всю страну! Причинила столько бед.

— Англичанам, — уточнила я. — Французам она принесла надежду.

Анна посмотрела на меня с некоторым удивлением, и это окончательно убедило меня, что Англия стала для нее новой родиной. Как это, должно быть, отрадно для Бедфорда! И какая у них, видимо, гармония в отношениях. Гармония и любовь… А у меня? Конечно, тоже — но при этом им не нужно скрывать свои чувства от окружающих, жить тайной жизнью… двойной жизнью…

— Как я рада, что вы здесь, — сказала я Анне.

— Я стараюсь не расставаться с Джоном, насколько возможно, — отвечала она.

— Вам известно, — спросила я, — когда наконец состоится коронация моего Генриха?

— Насколько знаю, скоро. Джон хочет, чтобы она обязательно прошла в Реймсе. Он придает этому месту большое значение.

— Тогда отчего же мы не едем туда? Почему остаемся здесь, в Руане?

— Потому что в стране неспокойно. С каждым днем все хуже, и короля нельзя подвергать опасности.

— Но разве все настолько… я не думала.

— После того, как Дева со своим войском взяла Орлеан, обстановка весьма резко изменилась к худшему, — сказала Анна. — Французы оказывают сопротивление почти везде. Такого на моей памяти еще не бывало.

— Боже мой, как сумела простая крестьянская девушка добиться всего этого?

— Джон говорит, все дело в легенде о том, что она послана Богом. Сила не в ней самой, говорит Джон, а в мифе, которым она окружена, который создали сами люди.

— А вы, Анна, тоже так думаете? — спросила я. — Что не Бог и не она сама, а люди вылепили ее?

— Я думаю так же, как Джон, — ответила она.

Я уже поняла, что эта милая женщина смотрит на мир глазами своего мужа, говорит его словами, думает как он.

Шли дни, и я все больше жалела, что не нашла в свое время повода отказаться от поездки. Но кто же мог подумать, что она затянется так надолго? Я-то считала, мы сразу прибудем в Реймс, где пройдет коронация, и быстро возвратимся домой. Однако получилось совсем по-иному. Ох, как я досадовала на себя, что согласилась поехать!

Но могла ли я отказаться? И не навлек бы мой отказ излишние подозрения, слежку и в результате разоблачение моей тайны?.. Я содрогалась от одной мысли, что такое возможно. И не за себя больше всего я боялась, даже не за детей — что они в конце концов сделают моим малышам? — я страшилась за Оуэна. Его бы схватили первым, и пощады ему бы не было… А потому я обязана постоянно думать об опасности, вести себя спокойно, стараться ничем не возбуждать подозрений, желания вторгнуться в мою жизнь.

Насколько серьезна обстановка во Франции, я лишний раз поняла, узнав, что произошло с Джоном и Анной, выехавшими под охраной небольшого отряда солдат на охоту в ближние места. К концу того дня основная часть отряда вернулась в замок, но герцога и его жены с ними не оказалось. Воины потеряли их из виду в лесу. Поиски не дали результата: герцог Бедфорд с женой исчезли. Всех обуял ужас от предположения, что те могли попасть в плен к французам, чьи отряды теперь постоянно шныряли вблизи Руана.

К счастью, наши опасения не оправдались — Джон и Анна вскоре вернулись в замок. Но они действительно оказались отрезанными от основной группы отрядом повстанцев и не попали в плен только благодаря мужеству и смекалке Бедфорда.

Меня все это страшило и угнетало. Я боялась за юного короля, за нас всех, а кроме того, понимала, что при таком положении наше пребывание во Франции может затянуться на неопределенное время.

Оправившись от случившегося, Анна поведала мне некоторые подробности их задержки.

— … Они находились совсем близко, — говорила она. — Я слышала голоса. Хорошо, что деревья и кусты укрыли нас, а кони молчали, будто понимали опасность. Подумать только, что было, если бы они схватили Джона! Конец всему! Разве в состоянии кто-то заменить его здесь?

— Нужно предпринять все меры предосторожности, — сказала я. — Особенно на пути в Реймс.

— О, конечно! Джон это хорошо понимает. Ведь с нами маленький король. Бунтовщики наверняка нацелились захватить его.

Ее слова открыли для меня возможность того, что казалось раньше почти невероятным, и я ощутила огромное беспокойство.

— Что же они могут сделать с ним? — спросила я дрожащим голосом. — Если вправду возьмут в плен?

Анна молчала.

— Он ведь совсем ребенок, — продолжала я. — Неужели… Неужели они… если схватят… убьют его?

— Нет, — сказала Анна. — Этого сделать они не посмеют. Просто потребуют выкупа… Но не бойтесь, Катрин, им до него не добраться, Джон сделает все, чтобы не допустить этого. Он дал клятву охранять короля и верно служить ему. А словами мой муж не бросается.

— Да, знаю… Но, Боже, как я хотела бы, чтобы мы скорее оказались дома!

— Коронация должна состояться, — твердо произнесла Анна. — И только потом вы уедете.

— Еще долгая дорога до моря! — простонала я. — И когда… когда наконец произойдет коронация?

Мой вопрос остался без ответа.

Счет шел уже не на дни, а на месяцы. Мы же оставались по-прежнему в Руане. Отряды повстанцев появлялись повсюду, и Бедфорд не решался рисковать безопасностью короля. Особенно трудным представлялся путь именно в Реймс, поэтому, по словам Анны, ее супруг уже начал подумывать о том, чтобы перенести место коронации моего сына из этого города в Париж.

— В самом деле, почему не Париж? — говорила я. — Почему непременно Реймс?

— Потому, — объясняла Анна, — что там происходили коронации всех французских монархов, начиная с двенадцатого века, с короля Филиппа Августа, который отвоевал Нормандию. Вы ведь знаете это, Катрин. С тех пор народ считает, что король не может быть настоящим, если не коронован в Реймсе.

— Боюсь, — сказала я со вздохом, — моего сына он не признает своим королем, где бы тот ни был коронован.

— Со временем все уладится. Так говорит Джон…

Но пока мы все так же пребывали в Руане.

В эти дни стали известны последние новости о Деве Иоанне. Англичане наконец заплатили за нее выкуп в той сумме, которую запросил Жан де Люксембург, и Дева находилась уже в их руках.

Я полагала, они непременно захотят привезти ее в Руан — этот город для них важнее, чем Париж, хотя бы потому, что являлся столицей Нормандии, которую англичане, даже после захвата ее у короля Англии Иоанна Безземельного Филиппом Августом, продолжали считать частью Англии.

И я оказалась права. Деву поместили неподалеку от нашего замка, и теперь все говорили только о ней. Некоторые из тех, кому привелось ее увидеть, рассказывали, будто от нее исходит сияние чистоты и невинности — такое, что сразу начинаешь верить и ей, и ее «небесным голосам», которые она якобы слышит. Другие — те, кто считал ее чуть ли не главным врагом англичан, — радовались, что она в плену. В моем окружении тоже с нетерпением и волнением ожидали, как будет решена ее судьба. Судачили почти исключительно об этом, и мнения высказывались самые противоположные.

— Бедная девушка, — говорила моя наперсница Джоанна. — Продали, словно вещь, за десять тысяч ливров.

— Как мог Жан де Люксембург совершить такое?

— Он больше думает о своем кармане, чем о душе.

— Каково бедняжке в темнице! — высказалась я. — Что рассказывают об этом?

— Пожалуй, они чересчур напуганы Девой и потому не осмелятся плохо с ней обращаться, — предположила Джоанна.

— Дай Бог, чтобы так.

— Но будет суд.

— Судьи все равно приговорят ее к смерти. Она причинила нам слишком много вреда.

— Несчастная девушка, каково ей сейчас там совсем одной?

— Возможно, миледи, ваш брат Шарль вступится за нее?

— О, конечно! — вскричала я. — Шарль должен спасти Деву от смерти! Она столько сделала для него… Но вот сможет ли он?

— Он обязан попробовать… Хотя… ведь сами французы продали ее за десять тысяч ливров.

— Не французы, а бургундцы! Французы бы никогда не поступили подобным образом.

— Разве бургундцы не те же французы?

— Нам надо радоваться, что она наконец под замком.

— Такая молодая… невинная.

— Невинная девушка, которая привела целую армию к победе под Орлеаном! — Интересно бы увидеть ее, поговорить с ней… Узнать, правда ли, что она слышит голоса с самого Неба?..

Разговоры о Деве не утихали и когда наступило Рождество. Мы все еще пребывали в Руане.

Увы, Рождество не принесло нам душевного успокоения, хотя, казалось бы, все кругом должны только радоваться. Главный враг, возмутитель спокойствия в темнице и не может уже вдохновлять людей своими странными словами и мужеством в сражениях. Думаю, многие из обитателей нашего замка, как я, не могли отделаться от смутного чувства, что Дева осенена рукой Господа — рукой, которая может обратиться против нас за то, что мы заточили Избранницу Неба в темницу.

Но чаще всего мысли мои обращались к Хатфилду, где остались дети — Джасперу исполнился уже год, и он почти не видел свою мать. А Эдмунд? Вспомнит ли он меня? Как ужасно, что мы в разлуке! Сколько еще она продлится?

— …Скоро ли мы наконец уедем отсюда? — то и дело спрашивала я Анну.

И она неизменно отвечала:

— Когда дорога станет совсем безопасной…

Так проходили дни.

Мой сын Генрих и здесь находился в окружении учителей и воспитателей. Мне нечасто удавалось побыть с ним наедине.

Как всех других, его глубоко заинтересовали деяния Девы, и особенно она сама. Он часто расспрашивал о ней.

— …Матушка, вы тоже полагаете, Дева слышит голоса оттуда?

— Не знаю, милый, — честно отвечала я.

— Если так, ее нельзя за это наказывать, верно?

— Да, мой мальчик. Лучше отправить обратно к отцу, где она пасла овец, ухаживала за коровой.

— Мой дядя-герцог говорит, если так сделать, она опять возглавит армию и поведет против нас. И опять победит.

— Но, возможно, и потерпит поражение, — предположила я.

— Как же, если с ней Бог?

— Но твой дядя не верит, что Бог покровительствует ей. Он считает ее дурной женщиной… однако весьма смелой… А ты, Генрих, скажи мне, ты защищал ее перед герцогом?

Он быстро взглянул на меня, я увидела в его глазах смущение.

— Наверное, должен был, — ответил он. — Но не сделал этого.

— Почему же «должен»?

— Потому что это, скорее всего, правда.

— Что правда?

— Что с ней Бог.

— Ты действительно так думаешь?

— Иногда… когда совсем один… ночью. Я тогда молюсь и прошу Бога открыть мне всю правду. Но потом слышу, что говорят дядя, и коннетабль граф Стаффорд, и милорд Уорик, понимаю, что у меня плохие мысли, потому что нельзя ведь думать, будто наш враг заодно с Богом.

— Мой дорогой маленький король, — сказала я с печалью, — люди слишком рано возлагают столь тяжкий груз на твои детские плечи.

Но сын не обратил внимания на мою горестную фразу и продолжал:

— А сейчас она в руках у епископа Бове. Я знаю, потому как мне дали подписать бумагу, где он назначался главным судьей… Матушка, не получится, что они будут судить самого Господа?

Меня не могли не поразить глубина и серьезность раздумий этого ребенка. Я ответила в том же духе:

— Лишь в случае, если ты действительно считаешь ее святой и веришь, что к ней спускались ангелы.

— О нет, матушка!

— Тогда суд будет только над ней самой!

— Дядя говорит, она колдунья, и если так, то заслуживает смерти. Она колдунья, матушка?

— Они докажут это, если очень захотят. Так я думаю.

— Да, они докажут. Но ведь она и вправду колдунья? Разве нет? Скажите мне…

Я видела, мальчик сильно разволновался, и постаралась, как могла, успокоить его.

— Увидим, как все будет, — сказала я. — Но что бы ни произошло, помни — тебе не за что себя винить, Генрих. Ты не отвечаешь за все, что творится от твоего имени.

— Но… но я подписал бумагу!

— Только для вида. Ты не отвечаешь за их действия, — повторила я. — Не можешь отвечать.

— Но я король…

— О, как мне хотелось бы…

Я умолкла.

— Что хотелось, матушка?

Я взяла в руки его голову, смотрела ему в глаза и представляла себе, что мы находимся в Хатфилде и я вхожу с ним в детскую, где он видит своих единоутробных братьев… О, если бы я могла превратить этого испуганного, смущенного маленького короля в обыкновенного, свободного от недетских забот мальчика!..

Миновал еще один год, наступил январь следующего, а мы так никуда и не выезжали из Руана.

Я пребывала на грани отчаяния. Неужели наши дела — дела англичан — так плохи? А как там — в Англии, в Хатфилде, где мои дети?

— Я устала… устала от всего, Оуэн, — говорила я ему со слезами. — Хочу домой. К нашим детям… Когда же кончится этот кошмар?

Он обнимал меня, прижимал к своей широкой груди, пытался утешить.

— Скоро, уже скоро, — отвечал он. — На днях начинается суд над Девой. Она, несомненно, будет приговорена к смерти… И, когда умрет, у французов не останется никакой надежды на чудесное избавление. Они поймут, что Дева обманула их, и их воинственный пыл иссякнет. К ним вновь вернется прежняя неуверенность, они вновь начнут бояться и почитать герцога Бедфорда, своего лорда-протектора.

— А мой брат Шарль? — спрашивала я. — Ты забываешь, что он коронованный монарх?

— Он тоже станет таким же трусливым, как прежде. Если уже не стал… Вспомни, как ожидали французы, что он придет на помощь Деве, которая спасла Орлеан и возвела его на престол! Но он и пальцем не шевельнул!

О Шарль! Ленивый, покорный обстоятельствам Шарль… Неужели в тебе нет ни капли совести, стыда? Гордости? Ты даже не пытался помочь этой девушке — ни словом, ни делом. А ведь она превратила тебя… заставила сделаться королем — из жалкого существа, которого много лет полупрезрительно называли дофином… Ты же забыл ее, Шарль… король Франции… Предал ее…

Я запомнила его испуганным на всю жизнь мальчиком, в «Отеле де Сен-Поль», а потому знала, даже была уверена: он никому и никогда не придет на помощь.

Наступила весна. Ощущение чего-то рокового охватило меня. Чего-то, откуда нет выхода и бесполезно искать его.

Жизнь будто остановилась… Почему все они медлят? Решительно все — англичане, французы… Сам Господь Бог…

Каждый день приносил какие-то новости о Деве Иоанне. Ее дело передали из церковного суда в светский. Мне объяснили, что это такое.

Означало это то, что ей будет наконец вынесен приговор… тот, который церковь не решалась вынести тому, кому покровительствует само Небо… Я презирала их, этих трусов! Я безмерно стыдилась за своего брата, покинувшего в беде героическую девушку. Думаю, за это он будет проклят навеки.

Напряжение царило в самом воздухе. Все ожидали чего-то страшного, что должно наступить после смерти Девы, потому что ее уже обвинили в ереси и колдовстве и приговорили к сожжению.

Несчастное создание! Неужели не могли они пощадить ее, такую юную? Отправили бы обратно в родную деревню Домреми, к отцу, к ее коровам и овцам.

Они приговорили Жанну д'Арк к смерти, но как они все боятся ее! И священники, и судьи, и закаленные в битвах воины! Одна мысль, одно сомнение мучило их все время: что, если она и правда посланница Господа? Какова тогда будет их судьба? Какая расплата ждет тех, кто повинен в ее страшной смерти?..

Я втайне надеялась, что в самый последний момент какая-то неведомая сила вмешается и спасет ее, но этого не произошло.

Наступило тридцатое мая. Год 1431-й. В нашем замке и вокруг него стояла гнетущая, напряженная тишина. Казалось, решительно все думали о судьбе этой странной девушки, посланной или не посланной с Неба, но сумевшей изменить ход войны между двумя странами.

Как могла она совершить такое без содействия, без помощи свыше? Разве это возможно?

Мне никогда не забыть тот день.

Толпы заполонили улицы Руана, чтобы воочию увидеть муки Девы. Я узнала подробности казни от тех, кто наблюдал ее собственными глазами. Какое-то время все говорили только об этом, ни о чем другом.

В этот день мой сын Генрих попросил меня прийти к нему.

Мы сидели, взявшись за руки, я видела, как взволновало мальчика все свершившееся.

Он мало задавал вопросов, мало говорил. Просто сидел, сжимая мою руку, и я понимала, что он думает о ней. О Деве.

Вдруг его рука дрогнула, мне показалось, что он почувствовал, узнал тот миг, когда душа мученицы отлетела от ее тела.

В комнату вошел Трессарт, секретарь короля. Видимо, он не ожидал, что застанет нас вместе, и, пробормотав извинение, собрался уйти, но Генрих остановил его.

Судя по выражению лица Трессарта, я поняла: он находился там, на площади Старого Рынка, где состоялась казнь, он только что оттуда.

— Вы были?.. — спросил Генрих.

— Да, милорд.

— Видели?

Тот кивнул. Он не мог говорить.

— Расскажите мне, — сказал Генрих.

Трессарт закрыл лицо руками и продолжал молчать.

— Расскажите, Трессарт, — повторил юный король.

— Она… одно могу сказать… она храбро встретила смерть, милорд.

— Просила о чем-нибудь?

— Только чтобы в руки ей дали крест, с которым она войдет на эшафот в пламя костра. Какой-то англичанин соорудил его из двух палок и поднес ей.

— Я рад, что это сделал англичанин, — сказал мой сын. — Продолжайте, Трессарт.

— Кардинал Бофорт и даже епископ Бове прослезились, когда затрещал и разгорелся хворост. Кто-то из толпы взял церковный крест и держал его перед ней.

— Да упокоит Господь ее душу, — сказал Генрих.

— Один руанский священник, — продолжал Трессарт, — закричал со слезами: «О, как бы я хотел, чтобы моя душа поселилась там же, где ее!»

— Зачем они так сделали? — произнес мой сын.

В его голосе звучали замешательство, стыд, осуждение.

Трессарт замер как изваяние. Потом с трудом выговорил:

— Все кончено… Мы предали сожжению святую.

Позднее в тот же день Трессарт явился ко мне.

— Миледи, — сказал он, — король просит вас снова прийти к нему. Он в большом смятении. Я боюсь за него.

Я почти побежала к сыну и застала его бледным и взволнованным, с искаженным лицом.

Он попросил Трессарта оставить нас и бросился ко мне в объятия.

— Что с тобой, мой мальчик? — спросила я. — У тебя болит что-нибудь?

— Миледи… матушка… — отвечал он, прерывисто дыша. — Я не могу забыть… Его совершили… этот грех… от моего имени.

— Ты все еще думаешь о Деве?

— Она не выходит у меня из головы.

— Это трагично, Генрих, — сказала я, — но подобное уже происходило в разных странах. Время от времени. И продолжает происходить. Что же до твоей вины… То ее здесь нет.

— Но ведь от моего имени… моя подпись…

— Ты слишком еще мал, чтобы отвечать за то, что делают те, кто тебя окружает… Я уже объясняла тебе. Они пользуются твоим именем для совершения собственных дел. Тебе же пока не остается ничего другого, как подчиниться им. Но ответственность падет на них, только на них.

— Мне следовало остановить казнь!

— Это не в твоих силах.

— Она была святая!.. Так все говорят.

— Она стала врагом твоей страны. Повела против тебя армию… Ты не должен забывать об этом, Генрих.

Он понемногу успокаивался в моих объятиях.

— Матушка, — сказал он после долгого молчания, — я не говорил вам раньше…

— О чем, милый?

— Я видел ее.

— В темнице?

Он кивнул.

— Я не разговаривал с ней. Мне только дали заглянуть через щель в стене. Она лежала на полу, одетая в мужское платье. Волосы коротко острижены. Но она совсем непохожа на мужчину… Губы у нее шевелились. Наверное, молилась, потому что в каморке никого больше не было… Кроме Бога… О, я, наверное, никогда не смогу забыть ее!

— Ты забудешь, мой мальчик. Это пройдет… Все проходит… Твой дядя, герцог Бедфорд, говорит, что сейчас людей охватила какая-то болезнь… Истерия.

— Это не болезнь, матушка. В ней… в этой девушке… что-то особенное. Я сразу почувствовал, когда увидел… Вдруг губы у нее перестали шевелиться, она посмотрела в мою сторону… Откуда я глядел… Просто посмотрела и все… А мне показалось… Будто вокруг нее сияние… Как у святых… Понимаешь?

— Мое дорогое дитя, не следовало им водить тебя туда.

— Я сам хотел непременно увидеть ее!

— Ну хорошо, хорошо. Ты увидел, и теперь с этим покончено. Что сделано, то сделано. Ничего не изменить.

— Трессарт прав! — вскричал мой сын. — Я знаю, он прав. Мы убили святую… Сожгли ее…

— Генрих, дорогой Генрих… Ты должен забыть об этом и успокоиться. Идет война. Битва не на жизнь, а на смерть… Лишения, тяготы… Жестокость со всех сторон. Наверное, могло быть другое решение… в этом деле… Но судьба повернула так… Тут ничего не поделаешь… Ты должен помнить, что ты король. Сын великого отца.

Он закрыл лицо руками. Еще совсем детское лицо со следами совсем недетских страданий.

— Я не хочу быть королем, матушка, — глухо проговорил он. — С этим пятном на совести… Не хочу… Лучше уеду куда-нибудь. Только куда?

Я крепко обняла его, чувствуя, как он дрожит всем телом, сдерживая готовые сорваться рыдания. Его состояние испугало меня. Всеми силами я старалась его утешить.

Он отстранился, я увидела больные, показавшиеся мне безумными глаза, и страшная мысль пронзила меня: что, если он унаследовал безумие от деда? От моего несчастного отца?

Я постаралась отбросить эту мысль, забыть о ней. Просто он мальчик, на которого свалилось бремя взрослых. Вдумчивый, совестливый мальчик, чистый и глубоко верующий.

Я покачивала его в своих объятиях, как малое дитя, и он постепенно успокаивался, а мне стало радостно, что я могу утешить его.

Совсем тихо, почти беззвучно, я говорила ему, как люблю его, как тяжело мне стало, когда его забрали у меня, вверив заботам чужих людей… Говорила, что никогда не забывала и не забуду его, что бы ни произошло, и чтобы он помнил всегда, что у него есть мать, что наша связь от Бога и не может, не должна быть порвана…

Я вспоминала какие-то случаи из его раннего детства… Как он, еще совсем ребенок, ни за что не хотел уезжать из Стейнса — кричал и плакал, даже топал ногами, и люди поняли почему — ведь наступило воскресенье, день отдохновения. И они сказали, что будущий король станет глубоко верующим человеком, раз уже сейчас отказывается начинать путешествие в воскресный день.

Генрих слушал меня, и на его лице начинала появляться слабая улыбка, исчезала боль в глазах, разглаживались искаженные черты.

Но прошло немало времени, прежде чем он окончательно успокоился и стал тем мальчиком, кого я знала.

Я сделала все, что могла, в тот раз, однако судьба Девы, уверена в этом, не могла не отразиться на наших душах, не могла не коснуться, так или иначе, всех нас.

Я продолжала мечтать об одном: уехать наконец из Руана! Из города, который, как теперь считали многие, проклят, потому что на его площади Старого Рынка сожгли Жанну д'Арк, Деву Иоанну, Спасительницу Франции.

«Сыплющие проклятия сами прокляты» — так говаривали французы про англичан, из уст которых часто раздавался возглас: «Проклятие!» Отсюда и эта вроде бы кличка, которую дали английским солдатам. Но после сожжения Жанны д'Арк фраза уже перестала быть чем-то напоминающим кличку — она стала угрозой. Однако многие англичане отвечали, что и французы хороши: только и умеют что кричать да кулаками махать, а сами палец о палец не ударили, чтобы спасти свою Деву. А ведь она за них шла на бой и на смерть, а не ради англичан, верно?..

Мне хотелось знать, что обо всем этом думает, как себя чувствует мой брат Шарль, которого Дева вывела из забвения, сделала королем Карлом VII, умолила стать смелее и настойчивее, по-настоящему задуматься наконец над судьбой родины.

Считает ли он себя тоже виновным, хотя бы частично, в мученической смерти этой странной девушки?..

Но ответа у меня, разумеется, не было. Брата я увидеть не могла.

Лето близилось к концу. Я стала уже бояться думать о Хатфилде, такой несбыточной казалась мне сама возможность возвращения туда и встречи с детьми, с милыми друзьями. Что меня утешало, так это уверенность, что я нужна здесь Генриху, нужна, как никогда раньше, — он черпает в наших встречах утешение, которого до сих пор, как ни странно, не может найти его детская душа.

Если бы он не увидел ее, эту Святую Деву, если бы не глядел сквозь щель в стене! Но ему привелось лицезреть ее, и она, быть может, тоже уловила взгляд его испуганных детских глаз. О чем она думала тогда, незадолго до своей страшной смерти?

Я хорошо представляю себе юное вдохновенное лицо, глаза, в которых что-то не от мира сего, что-то потустороннее. Может быть, безумное… Святое безумие…

Лишь в конце года герцог Бедфорд решил, что юный король может теперь, ничего не опасаясь, покинуть Руан. Анна сказала мне, что ее муж напрочь оставил мысль о том, чтобы ехать для коронации в Реймс, как задумали поначалу.

— Джон окончательно выбрал Париж, — добавила Анна. — Там, как он считает, будет намного спокойней и безопасней.

Я же думала только о том, чтобы поскорее покончить со всем и вернуться в Англию. Оуэн давно разделял мое нетерпение, а теперь и радость скорого возвращения.

Представить только: почти два года я не видела детей! Я воссоздавала в своем воображении двухлетнего Джаспера, но его облик уже не рисовался мне так отчетливо. А Эдмунду уже скоро исполнится четыре. Боже, как летит время!.. Оуэн и я стали для них, наверное, совсем незнакомыми…

В дни рождественского поста мы въехали в Париж. В приветственных возгласах недостатка не было. Герцог сумел удержать контроль над столицей. Дома парижан были украшены разноцветными флагами. Зимний пронизывающий ветер не отпугнул людей, улицы заполнил народ, моего Генриха встречали с великим воодушевлением, когда тот ехал верхом на коне.

Эта картина вызвала во мне странные и противоречивые чувства, потому что я была почти убеждена, что среди тех парижан, кто оставался дома, и даже среди вышедших на улицы немало таких, кто считает моего брата Карла VII истинным королем Франции. Так отчего же они так радостно приветствуют его противника?! Кроме того, я особенно беспокоилась за безопасность сына, хотя нас и тщательно охраняли.

Он же, мой маленький король, принимал приветствия со спокойной милой улыбкой на детском лице, чем, несомненно, завоевал многие сердца, потому что люди видели в нем в первую очередь очаровательного ребенка, а не короля-завоевателя.

Рядом с Генрихом восседал на коне кардинал Бофорт, позднее он совершит обряд коронации в соборе Парижской богоматери.

Дни, проведенные в Париже, остались в моей памяти как неясный полузабытый сон. Город моей юности пробуждал томительные воспоминания — о сестрах, о братьях… двоих из них уже нет на этой земле… О добром безумном отце… о нелюбимой матери…

Она в Париже, и ей захотелось повидаться со мной. Я колебалась — мать осталась частью тех воспоминаний, которые мне хотелось бы стереть из памяти.

Жила она в «Отеле де Сен-Поль», том самом, куда в свое время мы, дети, были отправлены подальше от ее глаз и где пребывали в холоде, голоде, полунищете.

Но все же она оставалась моей матерью, и мне хотелось знать, какой она стала после стольких лет разлуки. Возможно, мы никогда больше не увидимся, наши пути не пересекутся.

Я отправилась к ней с небольшой свитой, чтобы не обращать на себя внимание на улицах Парижа.

Когда я очутилась в холодном, продуваемом ветрами зале, то прошлое встало передо мной так ясно, словно оно происходило вчера. Казалось, я слышу топоток окоченевших детских ног по гулким переходам; вижу коленнопреклоненную Мари с посиневшими от стужи руками… А вот внезапно отворяется дверь, и входит отец, всклокоченный, с безумным взором, он кричит, чтобы кто-нибудь помог ему, потому что он весь из стекла и может разбиться вдребезги.

Прошлое овладело мной…

Но вот и моя мать.

Как же она изменилась! Прожитая жизнь не могла не оставить на ней своих следов. Впрочем, ей уже за шестьдесят. Она сильно потолстела, хотя, как ни странно, что-то сладострастное по-прежнему ощущалось во всем ее облике. Волосы завиты по последней моде, лицо тщательно накрашено, однако ничто не могло укрыть морщины возле недоброго рта, мешки под холодными глазами… Увядание… Старение… Видно, она и сама жалеет себя, недовольна собой, своим видом, положением; желчна и раздражительна больше, чем когда-либо.

Она заключила меня в объятия, назвала по имени, прижала к своей пухлой, пахнущей ароматными снадобьями груди.

— Катрин, дитя мое… какой счастливый для меня день! О, какой незабвенный день! Рядом со мной моя дочь, королева Англии!.. Ах, сейчас так мало дней, которые стали бы для меня счастливыми.

— У вас не осталось друзей? — спросила я, чувствуя себя неловко, не зная, о чем говорить с этой женщиной.

— Люди так непостоянны, — ответила она. — А я… я теперь стара и одинока.

— Но друзья… у вас они были раньше. И ваш сын…

Она отмахнулась.

— Шарль никогда ко мне хорошо не относился.

— А вы к нему? — не удержалась я от вопроса и испугалась, что она обидится.

Но она даже не ответила. Она обладала способностью не слышать других. Говорила большей частью она одна. И в основном только о том, что интересно и важно для нее.

— Дети так неблагодарны, — сказала она. — Шарль сделался орудием в руках той женщины.

— Вы говорите о его жене?

— Жене! Моя дорогая, ты ничего не знаешь о том, что у нас творится. Его жена просто дурочка. Я имею в виду его тещу, Иоланду Арагонскую.

— Я кое-что слышала о ее влиянии на Шарля, — сказала я. — Считают, оно только ему на пользу. Потому что Иоланда сильная и умная женщина.

— Умная, когда дело касается ее выгоды. — И это говорила моя мать! — Что касается силы, то, ты же знаешь, она ни к чему, когда надо подчинить себе моего бесхарактерного сына. Единственное, чего добилась эта женщина, отвратила Шарля от собственной матери. И такой человек называет себя королем Франции!

— Но многие считают, что он имеет на это полное право, — сказала я.

Она с удивлением посмотрела на меня.

— Это говоришь ты?! Король Франции сейчас — наш дорогой маленький Генрих! Я не дождусь минуты, когда увижу французскую корону там, где ей надлежит быть — на его светлой головке!

— Но ведь Шарль ваш сын? — в свою очередь с удивлением и негодованием сказала я.

— Мой сын!.. — Она вульгарно прищелкнула пальцами. — Зато Генрих мой внук! А ты — его мать и моя драгоценная дочь! О, Катрин, ты всегда оставалась моей любимицей…

Не знаю, удалось ли мне скрыть отвращение, которое у меня вызвали эти лживые слова? Неужели она хотя бы на йоту верит в то, что говорит? Конечно, думает в первую очередь о себе и, несмотря на недавние успехи французских войск, не сомневается в конечной победе англичан, а потому остается на их стороне, действуя против собственного сына. Ее уверенность не поколебало появление Девы Иоанны.

Короткого разговора оказалось вполне достаточно, чтобы снова ощутить прежнюю неприязнь к матери. Впрочем, нет — к прежней прибавилась еще и новая.

— Как я мечтаю увидеть его коронацию! — повторяла она.

Надеюсь, этого не случится, подумала я, моя мать не будет приглашена на церемонию. Да и как бы отнеслись к этому парижане, появись у них на глазах женщина, которую они давно и стойко ненавидят.

В то же время, глядя на нее, слушая ее, я не могла отделаться от чувства жалости. Ей немало досталось в этой жизни. Четырнадцатилетней девочкой она попала в чужую страну к человеку, который ее обожал. Но он оказался больным — полусумасшедшим. Она рожала ему детей чуть не каждый год в течение почти одиннадцати лет. Она, безусловно, мечтала о высоком в юности — о настоящей любви, быть может, о душевном спокойствии… о сильной власти, наконец… И так ли уж справедливо обвинять ее во всех бедах, свалившихся на Францию? Не следую ли я, поступая так, за расхожим мнением большинства? А всегда ли они правы, эти многие?

— …Увидеть бы мне своего внука, пока я еще жива… — услыхала я слова матери. Тон у нее был просительный.

— Это решает герцог Бедфорд, — сказала я. — Он и кардинал Бофорт отвечают за его воспитание и распределяют время короля. К сожалению, не я.

Она покорно склонила голову.

Что это? Кажется, слеза скатилась по ее щеке. Настоящая слеза.

— Такой чудесный мальчик, — тихо произнесла она. — Я так горжусь им… Если бы только я могла…

Я повторила:

— К сожалению, не от меня зависит…

Вскоре я распрощалась со своей матерью, покинула суровый и неприглядный «Отель де Сен-Поль».

И, несмотря ни на что, почувствовала облегчение.

Я все-таки поговорила с сыном, и тот, с разрешения герцога, нанес визит бабушке.

О том, какое впечатление он вынес от знакомства с ней, я не спрашивала. Я полагала, он почти ничего не знает о ее не слишком достойном прошлом, а если и слышал что-нибудь, то в его возрасте и при нынешнем душевном состоянии эти сведения мало заинтересуют его.

Декабря десятого дня в соборе Парижской богоматери кардинал Бофорд возложил французскую корону на голову моего сына. Это действо прошло с положенной торжественностью, и, по первому впечатлению, парижане с охотой признали Генриха VI своим королем. Некоторые осложнения последовали потом, поскольку устроители церемонии не поступили по принятому обычаю — не стали раздавать подарки тем, кто присутствовал и выражал криками свое одобрение и преданность, возможно, именно в ожидании этих даров. Кроме того, никому из узников не объявили о помиловании, родственники их надеялись на это и оттого тоже пришли на церемонию.

Думаю, такая скаредность со стороны герцога Бедфорда объяснялась тем, что ему дорог каждый грош для содержания армии и он не мог выбрасывать деньги на подарки. Что касается освобождения узников, то, по его мнению, каждый преступник или противник англичан, получавший свободу, лишняя угроза спокойствию французов.

По этим ли причинам или по гораздо более серьезным, но уже через несколько дней после коронации настроение народа резко изменилось в прямо противоположную сторону. Бедфорд посчитал необходимым покинуть Париж и сопроводить нового французского монарха к берегу моря для отъезда в Англию. Чему я была несказанно рада.

Наше обратное путешествие проходило не так быстро, как мне хотелось бы, но все же еще до конца января мы прибыли в Кале. С опаской относясь к морским путешествиям, я еле могла дождаться дня, когда взойду на палубу корабля. И он наступил.

Путешествие по морю прошло благополучно. Со слезами на глазах я смотрела на приближающиеся белые скалы Дувра на английском берегу.

Глава 10

ПРИЕЗД КОРОЛЯ

Как чудесно и спокойно у нас в Хатфилде! С каким наслаждением взирала я на опушенные снегом тяжелые ветви деревьев, на тонкую кромку льда на прудах, на бледное зимнее солнце! Дыхание мороза щиплет кожу лица и рук. Какое это счастье — снова оказаться дома!

Оуэн почти непрерывно находился рядом со мной, и я видела, что он испытывает те же ощущения. Мы могли подолгу молчать, но каждый из нас знал, о чем думает другой, поскольку наш прекрасный союз осенен свыше.

В своих воспоминаниях о Франции я нередко возвращалась мыслями к матери, все больше жалея толстую, печальную, старую женщину, все потерявшую, надеждам которой на всеобщее поклонение уже не суждено осуществиться. Впереди забвение, унылое доживание в холодном, мрачном «Отеле де Сен-Поль». Никто не любит ее, никого не любит она. Круг замкнулся.

Размышляя о себе, я молила судьбу об одном, чтобы моя жизнь оставалась такой, какая она есть: рядом с любимыми детьми, любимым мужем, чтобы никто в нее не вторгался. Для счастья мне больше никого и ничего не надо.

Встреча с детьми прошла радостно, но немного тревожно. Начать с того, что ни Гиймот, ни они не вышли из замка, когда мы подъехали к нему. Только по лицам двух Джоанн и Агнессы я поняла, что все в порядке, просто соблюдаются меры предосторожности, о коих мы условились заранее.

Когда же я наконец увидела моих мальчиков, то не могла не огорчиться: даже Эдмунд не сразу узнал меня. О Джаспере я уже не говорю.

Я подбежала к ним и обняла обоих, они поначалу удивились и с недоверием смотрели на меня. В глазах у Гиймот стояли слезы. Я тоже не сумела сдержать их.

Но я снова вернулась к моим детям, домой. И верила, что все будет хорошо.

Гиймот рассказала, что в мое отсутствие жизнь у них протекала спокойно, посетителей не было. А больше всего ждали нашего возвращения.

Жизнь пошла своим чередом. После моего приезда к нам в замок тоже никто не наведывался, и я вновь окунулась в стихию радостного покоя. Никогда еще весна не казалась мне такой прекрасной!

Той весной я почувствовала, что опять забеременела. И опять не хотела и не могла думать ни о чем другом, кроме как о моей семье, о муже, о родившихся детях и о том ребенке, которого я зачала. Ничего другого для меня не существовало.

Но оно — это другое — окружало нас, и от него невозможно никуда уйти.

Стало известно, что той же весной англичане оставили город Шартр.

Оуэн сказал, что военное счастье, видимо, окончательно изменило Бедфорду. У французов не стало Девы, но она сделала свое дело — вдохнула в их души утраченную гордость и мужество; а ее смерть, в которой они чувствуют себя повинными, бередит совесть и не дает сложить оружие.

Весной же мой сын Генрих впервые открыл заседание парламента. Ему уже исполнилось почти двенадцать, для своего возраста он выглядел вполне зрелым. И, как многие считали, был таким. Он начал все больше входить в дела государства и продолжал поражать окружающих своей серьезностью и рассудительностью. Члены парламента остались в восторге от его умения держать себя, и даже строгий воспитатель юного короля граф Уорик одобрял его поведение.

Разумеется, не прекращались ссоры внутри парламента, внутри Королевского совета. Враги кардинала Бофорта по-прежнему не давали ему покоя, подстегиваемые Глостером. Они порицали его за то, что присягу в верности кардинал принес первому папе римскому, а не своей стране. Чего же ждать от такого новоявленного кардинала?.. Дошло до того, что в парламенте ему пытались предъявить обвинение в измене. Это происходило на заседании, где присутствовал мой сын. Кардинал защищался с присущим ему достоинством и красноречием. Как мне рассказывали, молодой король выслушал всех и в самом конце решился выступить сам.

Его не по годам зрелая и убедительная речь в защиту Бофорта удивила и потрясла членов парламента. Обвинение с кардинала сняли.

Я гордилась сыном и жалела, что не могла стать свидетелем его успехов в парламенте. То, что я о нем слышала, успокаивало меня — я уже почти не опасалась, что в нем может пробудиться страшная болезнь моего отца. Видимо, он окончательно исцелился от потрясения, которое пережил после недавнего суда над Девой Иоанной и ее сожжения на костре.

Нет, все-таки я ошиблась, когда говорила о своем ощущении счастья! Для полного счастья мне так не хватало возможности быть со старшим сыном, видеть его членом нашей семьи. Мне хотелось, чтобы он узнал о существовании своих братьев и их отца, моего мужа…

Дни делали свое дело — они пролетали.

Кончилось лето. Близился срок моих новых родов.

Я, как всегда в эти периоды, пребывала в состоянии безмятежного, радужного спокойствия. Однако Оуэн постоянно напоминал о необходимости соблюдать предельную осторожность, помнить, что сохранение тайны становится для нас все трудней, а потому нельзя допускать ни малейшего промаха. Порой мне казалось, он чересчур сгущает краски, я даже сетовала на него за это.

О, как я ошибалась!..

Моя дочь Джесина появилась на свет, окруженная тем же покровом тайны, что и два ее брата. Мы с Оуэном хотели дочь после двух сыновей, и судьба подарила нам ее. Она родилась здоровой, чудесной, беленькой — как ее братья. Прекрасное пополнение семейства!

Гиймот радовалась чуть ли не больше всех: она вообще любила нянчить детей разного возраста, но предпочитала самых маленьких.

Не успела я прийти в себя после рождения ребенка, как издалека до меня дошло печальное известие. Первым узнал о нем Оуэн и вначале даже хотел отложить сообщение, чтобы лишний раз не волновать меня. Но мы настолько знали друг друга, что я сразу почувствовала его колебание и спросила, о чем он не решается сказать мне.

— Я знал, что ты с ней сдружилась, — начал он. — Она еще так молода. Это такой удар… И, несомненно, последствия не замедлят сказаться.

— Оуэн! О ком ты говоришь? Кто она?

— Герцогиня Бедфорд.

— Анна?

Он склонил голову.

— Она умерла.

— О, бедный Джон! Он так любил ее.

— Не забывай, она сестра герцога Бургундского, и уже этим помогала Бедфорду. Теперь наши дела пойдут еще хуже.

— Они так любили друг друга, — повторила я. — Отчего она умерла?

— Какая-то опасная болезнь.

— Она моложе меня.

Оуэн заключил меня в объятия… Я знала его мысли сейчас и разделяла их. Да, жизнь полна неожиданностей и опасностей, в числе которых и внезапные болезни. И что с каждой стороны в любой момент нам может быть нанесен удар. Сегодня ты жив, завтра тебя уже нет на этой земле…

Я сказала:

— Ей было всего двадцать восемь… А что слышно о герцоге?

— Он в страшном горе. Совершенно подавлен… Не зря говорят, что несчастье не приходит в одиночку, пришла беда — отворяй ворота. После военных неудач еще вот это…

— Как бы мне хотелось повидать его! Попытаться утешить, выразить соболезнование.

— Не думаю, что он сумеет приехать сейчас в Англию…

Позднее мне стало известно, что Анну торжественно погребли в парижской церкви Целестинцев и что парижане искренне оплакивали ее — ее любили, несмотря на то, что она была женой врага, и называли «прекрасной доброй дамой».

Еще Оуэн сказал, что, как ему сказали, герцог Бургундский после смерти сестры совсем отдалился от Бедфорда.

Мои соболезнования в адрес герцога уступили место удивлению и даже негодованию, когда стало известно, что он снова женился. Его женой опять стала француженка из того самого рода Люксембургов, один из представителей которого не так давно захватил в плен Деву Иоанну и потом продал за немалые деньги англичанам.

— Не прошло и шести месяцев со дня смерти Анны! — возмутилась я. — Как он мог?

— Он в первую очередь политик, а потом уже супруг, — отвечал мне Оуэн с улыбкой. — Некоторые мужчины вынуждены так поступать.

Слава Богу, не Оуэн, подумала я. Он никогда бы так не сделал. Но мой первый супруг был именно таким… Вот еще почему моя любовь к Оуэну несравнима с чувством к Генриху. Вот отчего потеря его оказалась для меня восполнима. Если же я лишусь Оуэна, то потеряю все и навсегда…

Оуэн попытался подробнее объяснить мне поступок Бедфорда — его столь быструю женитьбу.

— Союз с бургундцами, — говорил он, — слабеет с каждым днем. Бедфорд ищет новых союзников, потому что наше положение во Франции ухудшается. Вера в непобедимость англичан, увы, рассеивается. Начало этому положила та самая девушка, кого у нас считают безумной, святой, а также колдуньей. Бедфорд старается исправить положение, выполнить предсмертный наказ нашего великого короля… но тщетно. Насколько я могу судить, единственная причина, по которой французы не одержали до сих пор полновесной победы, это нерешительность твоего брата Карла VII. Он, как рассказывали, снова впал в привычное для него полусонное состояние, а с ним и его армия, собрать которую так помогла ему Дева. Но, боюсь, ее дух еще жив и вскоре даст о себе знать…

И еще рассуждал Оуэн:

— Люксембурги богаты и сильны. Союз с ними может восполнить ослабленные связи с Бургундским домом и быть полезным все для той же цели: разрывать Францию изнутри, сталкивать друг с другом различные знатные роды. Бедфорд не мог упустить подобной возможности. Его нельзя осуждать.

— Еще один брак по расчету, — сказала я с горечью. — Сколько их и как долго будут они заключаться.

— Пока существуют земли и люди, — с улыбкой ответил Оуэн.

— Но он так любил бедную Анну! Хотя… хотя их брак тоже можно назвать политическим.

— Конечно, дорогая. Поэтому не осуждай Бедфорда за то, что он во второй раз делает то же самое, забывая при этом о себе и ставя на первое место государственную необходимость.

— Я не осуждаю, Оуэн, а только глубоко сожалею. И не могу не думать об Анне. Как она там…

Быть может, она смотрит сейчас с небес и видит, как любимый супруг, которому она всегда оставалась так преданна, спустя всего несколько месяцев после ее ухода из жизни сочетался браком с дочерью графа из рода Люксембургов… и не по страстной любви, но лишь потому, что так требовалось для пользы дела… Впрочем, подумала я, возможно, это последнее как раз оправдывает его в глазах Анны, что взирает на него с небес.

В июне того же года Бедфорд все же приехал в Лондон со своей новой женой.

Торжественной встречи ему не устроили. Новый брак не получил одобрения в Англии, потому что, не принеся ожидаемой политической выгоды, повел за собой окончательную потерю сильного союзника в лице герцога Филиппа Бургундского, брата его покойной жены. Положение английских войск во Франции становилось все более плачевным. Враждующие стороны как бы выжидали, но это вялое противостояние оказалось выгодно в первую очередь французам — ведь они находились на своей земле; англичанам, как воздух, требовалась решительная победа, достижение которой становилось все менее вероятным. Если вообще возможным. Я хотела увидеться с Бедфордом, но не знала, осуществится ли это, и если да, смогу ли я с полной искренностью выразить ему свои соболезнования. Тем более за ними должны сразу же последовать поздравления с новым браком.

Во всяком случае, я знала одно: этот человек отнюдь не был счастлив сейчас. И вообще его можно, как это ни печально, отнести к разряду неудачников.

Вскоре после прибытия Бедфорда стало совершенно очевидным, что его младший брат Хамфри Глостер, не теряя времени зря, поторопился нанести удар по теряющему престиж родственнику, которого всегда ненавидел только за то, что тот старше, а значит, обладает большими правами. Теперь же брат Джон возвратился не в ранге героя войны, не как победитель, а скорее как побежденный — так как же не воспользоваться этим?

С легкой подачи Глостера по всей стране стали расходиться слухи о беспечности и легкомыслии Бедфорда; что он плохо справляется со своим делом, больше думая о том, как ублажить новую жену, чем о выполнении долга; что нарушил обещания, которые дал своему великому и благородному брату Генриху V… Словом, груз обвинений.

Бедфорд не безмолвствовал. Он распространил заявление, требуя созыва парламента, чтобы там в присутствии короля выслушать выдвигаемую против него клевету и дать ответ.

Это не слишком устраивало Глостера, который хотел оставаться в тени.

Все окончилось тем, что в парламенте, где Бедфорд отвечал на обвинения, его похвалили за деятельность во Франции и предложили продолжить ее.

Но Глостер не смирился с временным проигрышем. Он не думал отступать в битве за усиление своего влияния в стране.

Я же по-прежнему полагала, что его политические притязания, при всей их непривлекательности, выгодны нам, если так можно выразиться, нам с Оуэном, отвлекая моего главного — и, возможно, единственного недоброжелателя от вторжения в мою жизнь.

После провала в парламенте его замыслов Глостер в запальчивости объявил на Королевском совете, что у него есть план, как изменить в корне нынешнюю ситуацию во Франции и вернуть стране то положение, в каком она пребывала в годы правления великого короля Генриха V.

Он уверял, что его венценосный брат часто обсуждал с ним французские проблемы, даже неоднократно испрашивал советы, которым и следовал, в результате чего добивался неизменных успехов. А потому он, Глостер, чувствует в себе силы повести войско во Францию, и тогда все увидят, как быстро он победит. Пусть только ему дадут солдат и оружие.

По-видимому, он преступил дозволенное, и у членов совета хватило ума это понять. Они знали, что на смертном одре король Генрих просил Бедфорда сдерживать неосторожные порывы младшего брата и не давать ему власть, ибо это может привести к нежелательным последствиям.

В громогласном заявлении Глостера о его готовности взять на себя руководство военными действиями во Франции члены Королевского совета усмотрели проявление слабости герцога и решительно отказались поддержать его предложение и снабдить оружием и войском.

Бедфорд на том же заседании совета сообщил, что вскоре возвращается на континент.

Я виделась с ним незадолго до его отъезда, когда приехала на неделю в Вестминстер в надежде повидать своего сына. Мы решили с Оуэном, что будет лучше, если время от времени я стану появляться при дворе.

Бедфорд выглядел усталым и изнуренным, в лице его проглядывала безнадежность, чтобы не сказать — отчаяние. Со мной он держался, как и раньше, приветливо и дружелюбно, но говорил больше о пустяках, не касаясь серьезных тем. Я выразила ему соболезнование по поводу смерти Анны и распрощалась с ним.

Вскоре после этого я решила переехать из Хатфилда снова в Хэдем, более удаленный от столицы и более уединенный.

Тем более что снова была беременна.

И опять, как всегда в этот период, ощущение блаженства вошло в меня. Я чувствовала себя простой, чуть ли не деревенской женщиной, далекой от всяческой суеты, и не было мне ровно никакого дела до всевозможных дворцовых интриг, и я не опасалась ничьей злобы, никакой вредоносной молвы.

Но, конечно, такое мое состояние являлось в большей степени воображаемым. Жизнь, увы, вторгалась в наше уединение, принося различного рода вести — и хорошие, и плохие.

С удовольствием и радостью я узнавала, что мой венценосный сын благополучно растет и взрослеет, проявляя серьезное понимание своих обязанностей и не делая попыток от них уклониться, чем вызывает уважение воспитателей и всех, кто с ним соприкасается.

Однако известие о том, что Глостер начал оказывать моему сыну повышенное внимание, претендуя на роль главного и единственного наставника, вызывало у меня беспокойство. Спора нет, Глостер слыл весьма образованным человеком. Но страсть к интригам была главной чертой этого порочного, тщеславного, безжалостного, несдержанного человека. И вместе с тем в нем уживалась тяга к литературе, обожание греческих и латинских поэтов и философов; он хорошо знаком с именами Аристотеля, Данте и Петрарки. В беседе с учеными людьми это был, говорят, совершенно другой человек, от которого, казалось бы, странно и невозможно ожидать лицемерия, подлости, подвохов.

Мой сын тоже интересовался науками, любил книги больше, чем военное искусство, а потому у него могло найтись немало общего с его опасным дядей. Насколько мне стало известно, так оно и произошло, и Глостер вскоре сделался его ближайшим другом, принявшим на себя роль Ментора. Тот в течение десяти лет воспитывал сына Одиссея. Вот и Глостер решил быть таким. Думаю, не только к моему огорчению.

Сроки моей беременности подходили к концу, уже недолго оставалось до того дня, когда мне предстояло разрешиться от бремени. И вот в один из этих дней мы получили известие о приезде в Хэдем кардинала Бофорта и графа Уорика.

Это вызвало настоящую панику среди нас — носителей моей тайны, тех, кто содействовал ее длительному сохранению.

Подобная ситуация бывала и раньше, но тогда моя беременность не была столь явно заметна. Удастся ли скрыть ее на этот раз?.. Что предпринять? Сказать, что больна? Но они наверняка пожелают увидеть меня. Если я откажу, они, естественно, решат, что я нуждаюсь в помощи врачей, которых они и пришлют.

Значит, необходимо принять визитеров, но при этом притвориться больной, что поможет, дай Бог, скрыть мое действительное состояние.

— Вы ляжете в постель, — сказала взволнованная Гиймот. — Мы обложим вас подушками и попросим долго не беспокоить.

— Что, если они станут настаивать на докторах?

— Скажете, у нас есть свой, и единственное, что вам сейчас нужно, по его словам, покой и отдых…

Так-то оно так, но больше всего я боялась, что у меня могут начаться схватки еще до их приезда, или, что страшнее всего, — в то время, как знатные визитеры будут рядом со мной…

Граф Уорик и кардинал сидели у моей постели. Они выражали сочувствие по поводу свалившегося на меня недомогания, я отвечала им, что это временная слабость, мне нужно просто полежать несколько дней в постели; у меня и раньше бывали подобные приступы… Что было чистой правдой.

Причиной приезда высокородных гостей оказалось их беспокойство по поводу того, что герцог Глостер все больше подчиняет молодого короля своему тлетворному влиянию.

— Король не по годам серьезен, — говорил кардинал. — Он произвел прекрасное впечатление на членов совета и парламента, почтив их своим присутствием. Он умеет сосредоточенно слушать, когда говорят другие, и — что удивительно в его возрасте — задавать вопросы по существу и даже вносить дельные предложения. Но править единолично!… Никогда он не заговорил бы об этом в его возрасте, если бы не влияние Глостера. Только по чьей-то подсказке мог он возжелать такое!

— Править! — воскликнула я. — Но это невозможно!

— Разумеется, миледи, — вступил в разговор граф Уорик. — Король всегда был… рос вполне скромным мальчиком, сознающим, что в его возрасте, со всеми его преимуществами и недостатками, он не в состоянии еще возложить на свои плечи истинные обязанности короля вместе со всей ответственностью, вытекающей из них. Но он так изменился, подружившись с Глостером. И за весьма короткий срок…

Я ощутила толчок. Мое дитя зашевелилось в чреве… О Боже, только не сейчас! — безмолвно взмолилась я. Подожди хотя бы чуть-чуть… Совсем немного.

Гости продолжали говорить. Длинно и обстоятельно.

— Необходимо дать ему понять, — услышала я голос кардинала, — что возраст не позволяет пока еще править страной и что он должен прислушиваться к мнению других своих воспитателей и советников, а не исключительно к мнению Глостера.

— Разумеется, — произнесла я через силу, желая только одного: чтобы они как можно скорее ушли.

— То, что юный король, — продолжал кардинал, — уже неплохо знает литературу и военное искусство, не дает ему еще возможности в его годы стать единоличным правителем такого большого государства.

— Надеюсь, мой сын понимает это, — сказала я.

— Не совсем, миледи. Как мы уже говорили вам, он выражал намерение именно так себя повести.

— Нам трудно убедить его, миледи, — сказал Уорик, — потому что Глостер все время нашептывает прямо противоположное.

— А парламент? — спросила я. — Не мог бы он разъяснить юному королю?..

О Господи! Опять толчок… Неужели схватки?.. Нет, не надо!.. Повремени!..

— Члены парламента неохотно идут на это, — ответил Уорик. — Все они подданные короля и не могут или не хотят портить с ним отношения еще до того, как он окончательно вступит в свои права.

— Вас он должен послушать, миледи, — вновь заговорил кардинал. — Вы его мать и можете говорить с ним не как подданный с королем.

— Да, понимаю, — сказала я. О Господи, когда они уйдут?!

— Для этого мы и потревожили вашу милость и надеемся, вы сумеете наставить короля на истинный путь, чем принесете огромную пользу и ему, и всей стране.

Это произнес, кажется, Уорик, а кардинал добавил:

— Он обязательно послушает вас.

— Я поговорю с ним, — сказала я и не узнала своего голоса.

— Благодарим вас, миледи, и лучше, если этот разговор состоится как можно скорее.

— Как только я буду лучше себя чувствовать, — обещала я.

— Не сомневаюсь, — сказал Уорик, — что, если бы король знал о вашем самочувствии, не замедлил бы навестить вас, чтобы выразить сыновнюю озабоченность и почтение.

— Я бы предпочитала увидеться с ним, когда буду на ногах, — ответила я. — Даю вам слово, милорды, что, как только поднимусь с постели, немедленно отправлюсь к сыну…

Я думала, они никогда не уйдут. Кардинал, большой знаток этикета, считал, видимо, неприличным покинуть меня сразу после того, как закончена деловая часть разговора. Но мой измученный вид все-таки ускорил их отъезд.

Мы все вздохнули с облегчением: еще одна опасность миновала. Мои женщины стояли у окна, провожая взглядом удалявшуюся от нашего замка кавалькаду, пока та совсем не скрылась с глаз.

Снова везение осталось со мной — потому что всего через несколько часов после отъезда гостей у меня начались родовые схватки.

В тот же день появился на свет крошка Оуэн.

Слава Богу, и на этот раз все благополучно окончилось и ребенку был обеспечен нужный уход. И вновь со всей остротой встал вопрос, что же нам делать. Ведь еще некоторое время я не смогу вставать и далеко отходить от постели, а уж тем более совершать длительные переезды. Но если так, мой сын Генрих по совету кардинала и Уорика скорее всего сам явится ко мне с визитом, и, разумеется, не один, а с немалой свитой, среди которой могут найтись весьма любознательные и пронырливые личности, которые сумеют многое разузнать и разнюхать в таком небольшом месте, как Хэдем.

Мы рассматривали всевозможные варианты. Сумею я проделать путешествие, если всю дорогу меня будут нести на носилках? Однако можно ли лишить родившееся дитя его матери, да еще на столь длительное время? Но если Генрих приедет в Хэдем, куда девать трех моих детей — Эдмунда, Джаспера и Джесину, не говоря уже о новорожденном Оуэне? Куда спрятать?.. От посторонних глаз еще как-то возможно, а от болтливых языков?..

Не слишком трудным оказалось обвести вокруг пальца кардинала или графа Уорика, приезжавших с тремя-четырьмя сопровождающими, но огромная свита короля… А если с ним прибудет герцог Глостер?.. О Боже!

Гиймот быстрее всех нашла выход и подтолкнула к решению. Она отправилась в ближайшую деревню и отыскала там румянощекую кормилицу. После чего все согласились с тем, что она, две Джоанны и Агнесса со всеми детьми отправятся в замок Хатфилд, где и пробудут до окончания визита короля.

Мы не ошиблись в своих предположениях: прошло совсем немного времени, и мы узнали, что в наших краях идет королевская охота, по окончании которой Генрих пожалует ко мне, так как слышал о моем длящемся нездоровье и хочет повидать меня.

Узнав об этом, мы вздохнули с некоторым облегчением: такое большое число людей, сопровождавшее короля, не сможет разместиться в скромном Хэдеме, а значит, они не задержатся надолго и у них не будет времени что-либо разведать, даже если очень захотят.

Наибольшее беспокойство вызывало у Оуэна предположение, что кто-то из придворных может ненароком услыхать разговоры в той деревне, откуда Гиймот наняла кормилицу — молодую крестьянку, только что родившую сына, во вместительных грудях которой достаточно молока для двух, если не больше, малюток.

Итак, мои женщины с детьми покинули замок, но я почему-то не испытала облегчения. Тяготило меня какое-то дурное предчувствие.

Оуэн, сидевший у моей постели, взял меня за руку и, ощутив судорожное биение пульса, сказал:

— Ты очень взволнована, дорогая.

— Оуэн, — ответила я, — мне страшно.

— Все будет хорошо. Дети в безопасности под надзором Гиймот. Им ничего не грозит.

— Эта наша тайная жизнь… Я устала от нее. И я боюсь… Еще больше боюсь. Хотя иногда забываю о страхе. Вернее, кажется, что забываю.

— Мы ведь знали, что перед нами встанут и всегда будут трудности. Разве не так, Екатерина?

— Да, — ответила я.

— И все же пошли на риск. Решили пойти. Верно, дорогая? И никогда не сожалели об этом.

— О, конечно. Но мне хочется обычной простой жизни… как у других. Просто я немного устала, милый.

— У всех свои трудности, — сказал он. — Те, что выпали на нашу долю, мы должны встретить с открытым забралом. И, что бы ни случилось, моя любовь, следует помнить: нам вместе хорошо, мы с тобой прожили счастливые годы…

— Как ты в этом прав, мой милый! Все эти годы… что так быстро прошли… они оказались просто чудесными!

— И впереди у нас такие же, Екатерина. Не рассуждай так, будто все уже в прошлом. Мы живы, мы рядом друг с другом… с нашими детьми, которые растут у нас на глазах. И мы состаримся вместе, будем жить счастливо до самого конца. Не многим людям достается такое счастье, какое знаем мы…

— Это правда! Такое нельзя забыть.

— И не нужно бояться. Не нужно страшиться приезда твоего сына. Он никогда не причинит тебе зла. Все будет хорошо. Наши дети уехали в надежное место, откуда вскоре вернутся… Все будет хорошо, — повторил Оуэн.

Я откинулась на подушки. Спокойствие вернулось ко мне. Спокойствие и уверенность, что все будет благополучно в нашей жизни — для детей, для меня, для Оуэна.

С нетерпением ожидала я приезда моего сына-короля.

Он прибыл в один из ближайших дней, после полудня. К этому времени, я надеялась, мои маленькие дети уже спокойно достигли Хатфилда и находятся там в полной безопасности под присмотром верной Гиймот и трех других женщин.

Прибытие короля ознаменовалось торжественным звуком труб. Я представила, как все обитатели моего жилища выстроились внизу для встречи, как мой сын, сопровождаемый большой нарядной свитой, проходит перед ними.

Он сразу же поднялся ко мне в спальню. Его сопровождали двое придворных, по-видимому, постоянные стражи, к неизменному присутствию которых он уже привык.

Мое сердце дрогнуло, когда я увидела его. За время нашей разлуки он еще больше повзрослел, хотя оставался мальчиком. Ему было сейчас около четырнадцати.

Величественным жестом он отпустил сопровождавших, после чего приблизился к моей постели.

— Что с вами, матушка? — спросил он обеспокоенно.

— Мне уже значительно лучше, дорогой, — ответила я.

Он взял мои руки в свои и поцеловал.

— Как приятно снова увидеть вас.

— Я могу лишь сожалеть, что мы видимся так редко, — был мой ответ.

— Расскажите о вашей болезни, — попросил он.

— Ничего страшного. Через неделю все пройдет, так меня заверили. Просто небольшая слабость.

— Но что? Какая болезнь?

Я пожала плечами, не зная, что сказать.

— Разве врачи не говорят вам? Они сами не знают? Я пришлю своего врача.

— Нет, нет, не нужно. Из-за таких пустяков… Ни в коем случае.

Он выглядел таким обеспокоенным, что я с улыбкой добавила:

— Уж не думал ли ты застать меня на смертном одре?

— Не говорите так!

Милый маленький король! Как бы мне хотелось сказать тебе всю правду и потом повести в детскую и познакомить с твоими братьями и сестрой, с малюткой в колыбели… Которые никуда бы не уезжали, не скрывались, словно преступники, при известии о приезде их старшего брата!..

— О, Генрих! — сказала я. — Как печально, что жизнь устроена таким образом, что мы не можем быть всегда вместе! Почему в простых семьях никто не вынуждает детей расставаться с родителями?

— Я бы навещал вас чаще, если бы мог, — отвечал он.

— Знаю, мой дорогой. Знаю, ты не забудешь свою мать, которая так счастлива, когда видит тебя.

— И я счастлив, миледи, всякий раз, как могу себе позволить лицезреть вас.

— О, как любезна твоя речь! Наверное, этому учит тебя твой дядя Глостер?! — Он улыбнулся и кивнул, а я продолжала: — Тебе нравятся его уроки? И вообще проводить с ним время?

— Да, очень. Никто так не знает литературу, как он! А как умеет рассказывать про все!

— Тебя всегда больше интересовали книги, мой мальчик, нежели верховая езда, охота, стрельба из лука или обращение с другим оружием, не так ли?

— Конечно, ведь книги куда интересней.

— Но граф Уорик так не думает?

Мой сын хмыкнул. — Он полагает, что чтение — только лишняя трата времени. А сам не отличает Данте от Аристотеля.

— Однако это не мешает ему быть хорошим наставником?

— Да, матушка.

— Но ты предпочитаешь беседовать с герцогом Глостером?

— Ну конечно. Он столько всего знает о разных вещах. Не только о войнах. От них я устаю, а от книг — никогда.

— А кардинал? — спросила я. — Тоже утомляет тебя?

— Он такой же, как Уорик. Кроме войны, ни о чем другом не говорит. Мой дядя Глостер считает, что я напрасно так много времени провожу с ними и слушаю их.

— Но они желают тебе только добра.

— Дядя говорит, не следует давать им слишком много воли, не то совсем замучают меня своими советами и наставлениями. Еще он считает, они нарочно держат меня за маленького и не позволяют править, как мне полагается.

— Генрих, но ты и в самом деле еще не очень большой.

— В декабре мне исполнится четырнадцать!

— Это не тот возраст, в котором можно взять в руки все бразды правления страной.

— Дядя поможет мне.

— Он это сам предлагает?

— Конечно. Говорит, что довольно мне быть ребенком и подчиняться другим. Что я уже умею решать многие дела вполне разумно — это видно по моему выступлению в парламенте, когда я примирил его с кардиналом. А если будет что-то совсем трудное, он всегда согласен прийти мне на помощь.

— Вот он как говорит… — вырвалось у меня.

— Он очень, очень умный человек, матушка. И умеет очаровать людей. Такой веселый, остроумный. Все его любят.

— Не совсем все, — сказала я. — Кардинал и граф Уорик, наверное, не очень. И, полагаю, найдется еще немало тех, кому он не слишком нравится.

— Ну и пусть. А я король, и мне он по душе.

— Да, ты король, но у тебя большая страна, в которой разные люди с разными мыслями. И править ею нужно с большой осторожностью и немалым умением, иначе недолго до беды, мой мальчик. Бывает, короли теряют свои короны. Необходим большой жизненный опыт, Генрих, чтобы вести государственные дела. А опыт приходит с возрастом.

— Но я же говорил, матушка, Глостер вызвался помогать мне.

— Как бы его помощь не оказалась для тебя губительной, мой милый. Я говорю это только потому, что беспокоюсь в первую очередь о тебе. И хочу, чтобы ты сделался таким же великим и любимым народом правителем, как твой отец.

— Я тоже хочу этого.

— Тогда не нужно браться за то, к чему еще не готов и не можешь быть готовым по возрасту.

— Матушка, но я ведь уже говорил не один раз: дядя Глостер поможет мне! Я не буду один.

— Твой дядя хочет править страной под твоим именем, вот чего он добивается. Он очень честолюбив. — Моя неприязнь к Глостеру вырвалась из-под контроля. — Ты еще многого не понимаешь, доверяя ему.

— О нет, нет, Глостер не такой!

— Хорошо, оставим это. Но мой тебе совет — прислушивайся к мнению лордов и парламента и не порывай отношений с Уориком и кардиналом. Ни в коем случае! Это твои верные наставники! Они, ни на что не претендуя, поведут тебя в нужном направлении. Хуже всего для короля, если его взгляды и дела идут вразрез с мнением народа и парламента. С годами ты сам поймешь. А пока думай больше об учении и забавах и не поддавайся на лесть, даже если она исходит от очень близких людей.

Он смотрел на меня, не скрывая удивления.

— Генрих, — заговорила я снова, — как бы ты ни относился к моим словам, знай, что произносит их твоя любящая мать, и она хочет, чтобы в твоей судьбе и в судьбе твоей страны все всегда оставалось хорошо. Веришь ты мне?

— О да, да! — воскликнул он горячо.

— Тогда обдумай, что я тебе сказала, и постарайся последовать моим пожеланиям. Вполне возможно, парламент и Королевский совет укажут тебе, что ты еще слишком молод для самостоятельных решений. Ради Бога, не принимай это за оскорбление, будь разумным и согласись с ними. Следуй во всем их советам, а не того, кто тебе приятен, кто любезен, остроумен и весьма начитан. От него-то и может прийти беда, он и может стать причиной гражданской войны в стране.

— Войны! — вскричал он. — Я ненавижу войну! Я не хочу воевать во Франции. Не хочу быть ее королем.

— Это прекрасно, мой мальчик, — сказала я. — Прекрасно, что ты ненавидишь войну всей душой, ибо она не приносит ничего хорошего ни победителю, ни побежденному. Да и долго ли победитель остается победителем?

Он кивнул с серьезным видом, соглашаясь со мной.

— Генрих, — проговорила я, решив закончить разговор на эту тему, — то, что я советовала, диктовала мне любовь к тебе. Ты понимаешь?

— Конечно, матушка.

— Поэтому надеюсь… все сказанное останется между нами.

Он снова поцеловал мне руки.

— Неужели я стану делиться с кем-то?

— Ты последуешь моему совету и не станешь…

— Я не стану стремиться к власти, — ответил он, — для которой еще не созрел.

— Скоро, очень скоро ты вырастешь и успеешь ею воспользоваться, — сказала я с грустью.

Мы помолчали.

— Дорогая матушка, — сказал он потом. — Отчего вы все время живете в сельской местности? Я так хотел бы видеть вас при дворе.

— Меня устраивает моя жизнь, Генрих.

— Но нам бы следовало чаще встречаться.

— Конечно, мой милый.

— Значит, мы будем видеться. Верно, матушка?

Я печально улыбнулась. Если бы только это стало возможно! Если бы произошло чудо! Но его нечего ждать и не на что надеяться…

На прощание я повторила просьбу о том, чтобы он не спешил брать на себя обязанности главы государства и согласился с членами парламента, когда те предложат ему повременить.

Генрих же повторил свое предложение прислать мне своего врача, но я снова отказалась, усердно убеждая его, что мне значительно лучше. Особенно после нашей встречи. И в этом я ему не солгала.

От королевского визита у меня осталось самое приятное впечатление, и я была уверена, что ни мой сын, ни его придворные не заметили ничего предосудительного или подозрительного ни в ком и ни в чем, что окружало их в Хэдеме.

Глава 11

СМЕРТИ ВО ФРАНЦИИ

Как только Генрих со своей свитой выехал из замка, ко мне в спальню вошел Оуэн, которому я рассказала о состоявшемся разговоре, и он тоже остался доволен отношением к нему Генриха.

— Мы немедленно пошлем гонца в Хатфилд, — сказал он, — пускай передаст Гиймот, чтобы та возвращалась с детьми.

— Ах Гиймот, — вздохнула я, — что мы делали бы без нее!..

В ожидании их возвращения я пребывала в спокойно-радостном состоянии, много спала, потому что еще не вполне оправилась после родов, и думала главным образом о детях. О том, как услышу топоток их маленьких ног, звонкие голоса сыновей, лепет дочери, милое личико новорожденного… Как он там? Надеюсь, хорошо перенесет дорогу и будет весьма доволен молоком своей краснощекой кормилицы.

И вот наступил день, когда они вернулись. Меня пробудил от дремоты звон конских подков по мощеному двору перед замком.

Сейчас… сейчас Гиймот приведет их всех ко мне, и сколько будет шума, возгласов, бурной радости…

Я села в постели, ожидая стука в дверь и их появления. И стук раздался, быстрый и тревожный. Но вошла — нет, вбежала — одна из Джоанн, а вовсе не Гиймот с детьми. Она была бледна и вся дрожала.

— Джоанна… в чем дело? — обратилась я к ней.

В этот момент я увидела, как чья-то рука оттолкнула ее от двери и на пороге появился мужчина, чей недобрый властный взгляд холодно устремился на меня.

На пороге появился герцог Глостер.

— Милорд… — пробормотала я. — Как вы?..

Джоанна пыталась остановить его, заставить уйти.

— Королева плохо себя чувствует, — повторяла она. — Ей необходим покой. Врач сказал…

Не глядя на нее, он холодно произнес:

— Уйдите отсюда.

Она беспомощно взглянула на меня. Я кивнула, чтобы она подчинилась. У меня тряслись руки, мне пришлось спрятать их под одеяло.

Когда я заговорила, то удивилась, как твердо звучит мой голос.

— Не понимаю, милорд, — сказала я, — почему вы позволяете себе врываться в мою спальню?

— Потому что спешу поговорить с вами, миледи, — ответил он.

— О чем же?

Лицо у него багрово пылало от гнева. Таким я никогда не видела Глостера, хотя была наслышана о его буйном, несдержанном нраве. Может быть, он хочет убить меня? От него всего можно ожидать… Нет, наверное, не посмеет… Его ходы будут более хитрыми, но не менее жестокими.

Все эти мысли промелькнули у меня в голове, пока он проделал несколько шагов к постели, на которой я лежала.

— Я прибыл, чтобы спросить у вас, — произнес он резко, — по какому праву вы на меня клевещете королю?

Неужели Генрих рассказал о нашем разговоре? Или Глостер с присущей ему хитростью сумел выпытать у прямодушного подростка какие-то подробности нашей беседы? А возможно, его шпионы, которых он, несомненно, насадил повсюду, сообщили ему о визите ко мне Уорика и кардинала Бофорта; о дальнейшем же он мог догадываться сам по каким-то переменам в поведении моего сына…

Но если у него везде наушники и фискалы, подумала я с ужасом, то что ему стоит узнать и некоторые подробности моей жизни?.. О Боже, только не это!..

— Мне кажется, я не вполне понимаю вас, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Может быть, мое далеко еще не совершенное знание английского языка тому причиной…

— Вас навещал король, — произнес он медленно, чуть не по слогам, — вы говорили с ним.

— Конечно, говорила. Я так редко вижу его. И что же?

— Ваши речи вы направили против меня!

— Совсем нет, милорд. Мой сын рассказывал мне, как хорошо вы знаете римских поэтов и как ему нравится беседовать с вами о литературе.

— Вы учили его не прислушиваться к моим советам! Не обращать на них внимания.

— Вовсе нет. Мой сын спрашивал меня… он хотел знать, может ли он править страной как король. Я сказала, что конечно же, — но только когда немного подрастет.

— Вы, кажется, забыли, что король — мой племянник!

— О нет. Но он еще и мой сын.

— Я поклялся моему брату Генриху заботиться о его сыне и дать мальчику все, чего тот лишен из-за потери отца.

— А я хорошо знаю, — отвечала я, — что мой дорогой супруг поручил благородному графу Уорику обучить нашего сына военному искусству, а своему любимому брату герцогу Бедфорду и любезному кардиналу Бофорту опекать маленького Генриха, учить и воспитывать. Вас я тоже благодарю за ваши заботы, милорд. Но мальчику еще нет четырнадцати. В этом возрасте он не может взвалить на свои хрупкие плечи управление такой страной. Об этом я ему и сказала. Он должен слушать советы старших и учиться быть королем.

— Королями становятся по рождению!

— Но и по возрасту, милорд.

— А советчики бывают разные, миледи. Надеюсь, вы не предложили ему прислушиваться к словам этого архизлодея Бофорта или глупца Уорика?

— Милорд, — сказала я, — у меня свои взгляды и свое мнение об этих уважаемых еще моим мужем людях и о том, что происходит вокруг.

— Но, быть может, миледи, вы будете настолько мудры, чтобы держаться подальше от дел, в которых, вследствие того образа жизни, какой давно уже ведете, вам весьма трудно разобраться? Да и не нужно этого делать.

— А вы, милорд, быть может, будете настолько любезны, что оставите меня в покое и не станете мешать моему выздоровлению?

Он продолжал стоять посреди комнаты, оглядывая меня с довольно бесцеремонным видом.

— Вы слышите меня? — повторила я.

— Вполне, миледи. Я уже ухожу… Впрочем, одно не перестает меня удивлять… Что находите вы, миледи…

Он нарочно замолчал, и я с трепетом ждала продолжения, не сводя глаз с его лица, на котором ярость уступила место холодной злобной усмешке.

— Меня удивляет, миледи, — продолжал он, — что находите вы, молодая красивая женщина, в этой замкнутой сельской жизни, которую ведете уже немало лет?

— Просто люблю ее, милорд, — отвечала я.

— Здесь?! Всего с несколькими придворными дамами?… Ну и со стражниками, разумеется?.. С оруженосцами… Один из них весьма хорош собой. Он из Уэльса, по-моему? Я не ошибаюсь, миледи?

Он пристально смотрел на меня, и в его глазах я читала открытую угрозу. Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо.

Этот человек что-то знает… Знает или всего лишь подозревает? Впрочем, от подозрения до уверенности не такой уж долгий путь. Особенно в моем случае.

— Кажется, это он отличился в битве при Азенкуре? — услышала я голос Глостера.

— Король был о нем очень высокого мнения, — ответила я и не узнала своего голоса. — Этот человек состоял в его окружении, теперь он в моем.

— Что ж, вполне естественно, — язвительным тоном сказал Глостер. — Хотя навряд ли здесь место для настоящего солдата. Почему он не во Франции, где мой брат Бедфорд?

— Не задумывалась об этом, — ответила я. — Но знаю, некоторые солдаты испытывают усталость от постоянных войн.

— Уверен, ему тоже по душе сельская жизнь, — злобно заметил Глостер. И внезапно, как по мановению волшебной палочки, переменил тон. — Пожалуйста, дорогая сестра, — сказал он с добродушно-просительной интонацией, — постарайтесь быть добрее к вашему бедному родственнику. Мне так горестно сознавать, что вы совсем не расположены ко мне и подозреваете невесть в чем.

— Разговор идет не о дружеских чувствах, милорд, — отвечала я, изо всех сил стараясь обрести спокойствие. — Я уже говорила вам: мой сын спросил мое мнение, и я ответила ему так, как думала. Как посчитала нужным.

Он поклонился.

— Приезжайте ко двору, — сказал он. — Надеюсь, там мы быстро найдем с вами общий язык… Прощайте, миледи…

Дверь за ним закрылась. Я почти упала на подушки, меня трясло. С чувством страха и безнадежности я прислушивалась к его шагам на лестнице, к предотъездному шуму перед входом.

Появилась Джоанна.

— Я не смогла его остановить, — сказала она виноватым тоном, — и потому вошла вместе с ним.

— Знаю. Вам не в чем себя винить.

— Зачем он приезжал? Что-нибудь подозревает?

— Он не скрывал цели своего приезда, — ответила я. — И, думаю, что-то подозревает. Или даже знает…

— О Боже, помоги нам! Что же делать?

— Где Оуэн?

— Кажется, в саду. — Он осведомлен о приезде Глостера?

— Не могу сказать, миледи.

— Не нужно, чтобы он показывался на глаза герцогу. Тот говорил о нем.

— Боже! — снова всплеснула руками Джоанна.

Шум под окнами усилился. Она подошла к окну.

— Он уезжает.

— Наконец-то!

— Я принесу вам что-нибудь успокоительное, миледи.

— Нет-нет, не уходите. Останьтесь… Я не могу быть одна… Где же Оуэн?.. — Я как в бреду. — Мне нужно поговорить с ним немедленно… О, где же он?.. Если бы вы слышали, как позволил себе говорить о нем Глостер… Конечно, он все знает… Ему донесли… Но кто?! Кто мог это сделать?.. Он играет со мной, как кошка с мышью… Выжидает… Но чего?..

Снова снаружи раздался шум. Джоанна подбежала к окну.

— Наконец-то, — сказала она. — Это Гиймот и дети.

Я уже слышала голосок Эдмунда на лестнице. Ближе… еще ближе…

Гиймот с детьми вошла в комнату.

Она дома. Со мной.

Я облегченно вздохнула, но снова горькая мысль пронзила меня: ведь только что уехал Глостер! Значит, они неминуемо встретились на дороге. Это конец. Нам теперь не избежать беды. Я постаралась взять себя в руки и трезво обо всем подумать.

Что он заметил? Что подумал?.. Что собирается сделать?..

Эти вопросы отравляли мне радость от встречи с детьми.

Эдмунд и Джаспер мчались наперегонки по комнате к моей постели. За ними ковыляла Джесина. Все они очутились в моих объятиях. Я сжимала их так сильно, что они запищали и постарались освободиться. А я все еще не могла унять страха, леденящего сердце.

Поверх детских головок я столкнулась глазами с Гиймот и по выражению ее лица поняла: их встреча с Глостером состоялась. Моя дорогая подруга-служанка стояла неподвижно, с новорожденным Оуэном на руках, но радости в ее лице не было, только тревога.

Дети болтали все сразу, рассказывая о путешествии, о том, как они — Эдмунд и Джаспер — ехали верхом (вместе со слугами, конечно); а Джесина и Гиймот — в носилках, и с ними два младенца — мой Оуэн и ребенок кормилицы.

Я слушала, делая вид, что мне интересно, но хотела одного: поскорее увидеться с моим супругом и остаться наедине с ним и с Гиймот, чтобы мы смогли все поведать друг другу и обсудить, как действовать дальше.

И вот они возле моей постели.

— Мы как раз подъехали к замку, — рассказывала Гиймот, — когда навстречу показался небольшой отряд всадников. Я сидела в носилках с грудными детьми и с Джесиной, а мальчики, как они уже объяснили, ехали с Джеком и Диком на лошадях. Я узнала герцога, и мне стало не по себе. Но свернуть-то было некуда.

— И что дальше? — спросила я.

— Герцог подал знак, весь отряд съехал с дороги и остановился, чтобы пропустить нас. Герцог снял шляпу и поклонился. Возможно, он узнал кого-нибудь из дам, ехавших с нами. Уж, конечно, не вашу Гиймот… Он всех сверлил глазами и особенно всматривался в детей.

— Боже! — вырвалось у меня.

Я взглянула на Оуэна. Мы оба поняли, что герцогу наверняка все уже ясно, и если раньше у него могли быть какие-то сомнения, то теперь они окончательно исчезли.

Мы пришли к убеждению, что Глостер непременно возьмет реванш. Только вопрос: когда? Этого мы знать не могли, нам оставалось лишь ожидать… Томительное, страшное ожидание…

Собственно, не реванш, не месть — да и за что? — но предупреждение с его стороны, предварение возможных последствий от моих сознательных или неосознанных действий.

Больше всего Глостер не желал, чтобы я снова вышла замуж. Почему? Я была королевой, и он опасался, что дети, которые могли у меня появиться, станут претендентами на трон. Вопрос этот мог быть весьма спорным, но такой человек, как он, желал заранее устранить решительно все, даже самые мнимые препятствия.

Мой сын стал бесспорным королем Англии. И в свое время он, безусловно, женится, и у него появятся такие же наследники престола. Но в королевских семьях происходят зачастую довольно странные метаморфозы, и на эти-то «странности» Глостер, видимо, уповал. Сейчас между ним и тем, чего он жаждал больше всего на свете, стоял мой Генрих. Следующим шел Джон Бедфорд. У Бедфорда не осталось детей. Значит, если что-то случится с маленьким королем, а также со старшим братом Хамфри Глостера, то он, Хамфри, и никто более, станет законным претендентом на престол.

Моя роль во всем этом казалась весьма незначительной, но все же честолюбивый и оглядчивый Глостер хотел исключить возможность любых неприятностей с моей стороны, а они могли быть двоякого рода — появление у меня детей как возможных претендентов на корону, а также мое влияние на мальчика-короля не в пользу герцога.

Размышляя об этом, я приходила к неутешительной мысли, что рано или поздно с его стороны последует удар. И, конечно, при благоприятных для него обстоятельствах. Когда те появятся.

Что же сработает в его пользу? Ну, если Бедфорд отвернется от меня, и я уже не могу рассчитывать на его поддержку; а также если удастся окончательно отдалить от меня сына. И, конечно, если хоть немного улягутся волнения во Франции, а следовательно, и в самой Англии.

Дела же государственные шли далеко не блестяще.

В обеих странах устали от длящейся уже не одно десятилетие войны, той, в которой трудно определить победителя. Правда, в народе считали, что, будь жив король Генрих, мой супруг, англичане давно бы отпраздновали окончательную победу и обе страны стали бы единым государством под английской короной.

Но каково же положение теперь? Хотя английский король уже стал, казалось бы, монархом и во Франции, однако в действительности англичане утратили свои позиции в этой стране. И все видели и знали это. Англичане с великим трудом удерживались на континенте; особенно трудно стало им управлять побежденной Францией после появления там Девы Иоанны. Да, ее выдали сами французы, и она потом была сожжена на костре, но рожденный ею дух сопротивления жил и разгорался с новой силой.

К этому прибавилась и новая беда для англичан: встреча в Аррасе. Ее опасался Бедфорд больше всего.

Встреча эта стала попыткой (почему не намного раньше?!) покончить с междуусобной войной во Франции и объединить наконец два враждующих королевских рода — Валуа и Бургундский. Если помирятся мой брат Шарль и герцог Филипп, надеждам Англии на подчинение ей французского королевства будет нанесен окончательный удар.

Бедфорд это хорошо понимал и оттого находился в крайне угнетенном состоянии. Все завоеванное предками разваливалось прямо на его глазах.

Позднее я узнала, что, совершенно подавленный, рассорившийся с бургундцами, он ожидал исхода аррасской встречи, находясь в руанском замке.

Там же он и умер, почти внезапно.

Весть о смерти Бедфорда повергла меня в полное отчаяние. Он мне всегда нравился, я чувствовала в нем неназойливого, искреннего друга, считала его благородным, честным, хотя излишне суровым человеком.

Теперь у меня не осталось могущественного покровителя. Я теперь один на один с герцогом Глостером, который после смерти брата сделался главным и единственным претендентом на престол. (Если, о Боже, что-нибудь случится с моим сыном Генрихом, королем Генрихом VI.)

Какое-то время мы жили в предчувствии близкой беды. Мы — это я и Оуэн и мои верные друзья и помощницы. Но ничего не происходило, и мало-помалу мы стали успокаиваться. Наша жизнь начинала входить в прежнее русло.

О смерти Бедфорда я узнала не много. Говорили, у него какая-то неизлечимая болезнь, но, главное, отчего он таял на глазах у всех, так это душевное состояние, постоянное чувство вины перед покойным братом за то, что не сумел удержать им завоеванное и завещанное. И не только вина, но и угрызения совести, что, возможно, намного болезненнее и быстрее разрушает тело и душу. Еще рассказывали, будто перед самой смертью он говорил, что никогда не простит себе, что позволил сжечь Деву Иоанну и этим оскорбить Небеса…

С его смертью окончательно лопнул союз между англичанами и бургундцами. В эти же дни перемирием между орлеанистами-арманьяками и Бургундским домом закончилась встреча в Аррасе. Французы больше не будут никогда воевать с французами — такое решение было принято на этой встрече.

Франция ликовала. Люди танцевали на улицах. Бывшие враги, приверженцы враждующих партий, пожимали друг другу руки, обнимались на виду у всех. Они клялись с этой минуты обращать свое оружие только против общего врага, только в защиту Франции.

— Да здравствует король Карл VII! — кричали повсюду.

— Да здравствует герцог Филипп Бургундский!..

Париж снова оказался в руках французов. Английские войска оставляли город.

Во время всех этих волнений умерла моя мать.

Не думаю, чтобы она сожалела о своем уходе из жизни. Хотя она в молодости так любила каждое ее мгновение! По всей видимости, она уже достигла предела: стала непомерно толста, ее мучила подагра. А ведь эта женщина слыла красивой, умела использовать свое очарование для удовлетворения самых тщеславных желаний, дама, не признававшая слова «нет».

Вероятно, находясь уже при смерти, она узнала, что англичане готовы уйти из Парижа и туда войдет победоносное войско ее сына, которого она никогда не любила и который боялся ее; Шарль не был даже уверен в том, что он законный отпрыск своего отца, короля Карла VI.

Двум другим женщинам ее сын обязан тем, что решился взойти на престол, встать на защиту своей страны. Имена этих женщин — Жанна д'Арк и Иоланда Арагонская, мать его жены.

Французская королева, моя мать, скончалась до того, как ее сын во главе своей армии вошел в столицу страны. Англичане проявили должное почтение к умершей — ее тело было положено в гроб и отправлено по реке в аббатство Сен-Дени. Там его предали погребению среди гробниц французских королей и королев.

Две смерти за один месяц…

Из нашего тихого убежища в Хэдеме мы продолжали — больше, чем когда-либо — следить за происходящим, поскольку понимали, как тесно теперь оно связано с тем, что может случиться с нами самими.

Мы не переставали надеяться, что тревоги наши чрезмерны и все обойдется, но в то же время понимали зыбкость наших надежд. А потому старались прожить каждый отведенный нам день, как если бы он стал последним — по возможности полнее и счастливее. И это нам удавалось… Как? Спросите у любви.

Крах английских завоеваний во Франции еще больше усилил вражду между Глостером и кардиналом Бофортом, считавшим необходимым стремиться к полному миру с французами. Глостер придерживался другого мнения. Он считал, что единственная причина всех неудач на континенте — либо плохие замыслы, либо плохое исполнение хороших замыслов. Он предлагал исправить положение при условии, если его отправят туда.

Глостера слушали, приветствовали на улицах, потому что его обаяние продолжало еще действовать на людей, но мало кто верил ему или всерьез полагал, что он сумеет добиться того же, что его великий брат Генрих, чьи победы будут жить в веках.

Следуя своей тропой мира, кардинал Бофорт задумал еще раз породнить английскую и французскую королевские семьи, ведя разговор о помолвке между моим сыном Генрихом и дочерью моего брата Шарля. К моему облегчению, из этого ничего не вышло: французская сторона оставила без внимания его предложение, что вызвало ярость оскорбленных англичан…

Затем Глостер все же отправился во Францию, и не знаю, как французы, а мы с Оуэном вздохнули с облегчением.

В это время я опять зачала.

Снова для меня перестало существовать почти все, что не связано с ощущением зреющей во мне новой жизни.

Сейчас, оглядываясь назад, могу уверенно сказать: лучшими днями моего существования на этой земле были те, когда я жила ожиданием ребенка.

Мы с жадностью ловили все новости из окружающего нас, но так далеко отстоящего мира.

Англичане пребывали в унынии после отступления из Парижа. Французы внезапно атаковали порт Кале — потому Глостер и отплыл туда, чтобы принять участие в защите города, очень важного в военном отношении: порт являлся воротами во Францию.

Честолюбие герцога получило чувствительный удар еще до того, как тот успел высадиться на французском берегу: войска англичан под командованием Эдмунда Бофорта, племянника кардинала, отбили атаку французов.

Мы с Оуэном весело смеялись, представляя себе гнев и ярость Глостера, которые он обрушил на ни в чем не повинного в этом афронте кардинала.

А вскоре Глостер возвратился в Англию.

Глава 12

СНОВА АББАТСТВО БЕРМОНДСЕЙ

Стоял жаркий летний день. Мы находились в саду.

Малышка Оуэн ковылял на слабых еще ножках. Двое старших мальчиков носились взад и вперед, играя в свои непонятные для взрослых игры, и напрасно Джоанна пыталась принять в них участие — ей это не дозволялось.

Я находилась на раннем месяце беременности и чувствовала себя достаточно хорошо, а потому получала полное удовольствие от солнечного дня, от того, что вся семья здесь, мы вместе в этому густом саду, под ярким солнцем.

Внезапно сельскую тишину прорезал громкий стук копыт. Я вздрогнула. Оуэн вскочил со скамейки, на которой сидел. К нам уже бежала Гиймот. Она собрала детей и под предлогом, что хочет показать им что-то очень интересное, увела их.

Мы с Оуэном молча смотрели друг на друга. В сущности, мы уже давно готовились к тому, что кто-то внезапно нагрянет к нам. Много раз мы обсуждали такую возможность и определяли, что нужно каждому из нас делать в этих случаях. Оуэн направился в конюшню. Я пошла вслед за детьми и Гиймот к дому.

Я осталась в некотором недоумении: если пожаловала какая-то важная персона, то о ее визите должны предупредить заранее. Кто же это мог быть? Во всяком случае, осторожность не помешает.

Я вошла в дом. С Агнессой и всеми Джоаннами стояла у окна и смотрела во двор. То, что мы там увидели, наполнило мое сердце ужасом.

Примерно двадцать вооруженных всадников спешились и рассыпались по саду. Один из них о чем-то спрашивал у мальчика-конюха. Затем двое встали у входа в дом, словно охраняя его, еще несколько человек быстро двинулись в сторону конюшни.

Прошло совсем немного времени, и они показались оттуда. Я чуть не упала замертво у окна, когда увидела, что они ведут Оуэна. Он поднял голову и посмотрел вверх, на мои окна.

Больше я ждать не могла. Собрав последние силы, я сбежала по лестнице, вышла во двор. Двое стражей заступили мне дорогу.

— Я королева! — крикнула я. — Дайте пройти!

Они посторонились. Я направилась к тем, кто окружил Оуэна.

— Что здесь происходит? — спросила я резко. — Почему вы вторглись в мое жилище? В мои владения? Вы знаете, кто я?

Мужчины склонили передо мной головы.

— У нас приказ арестовать этого человека, миледи, — сказал один из них, видимо, главный, указывая на Оуэна.

— Чей приказ? Как вы посмели? Он принадлежит к моему двору.

— Он валлиец по имени Оуэн Тюдор. И не отрицает этого.

— С чего ему отрицать? Отпустите его и уходите отсюда!.. Уходите, я сказала! Вы еще пожалеете о том, что делаете!

— Прошу прощения, миледи, но нам отдан приказ об аресте, и мы выполним его.

— Убирайтесь!.. В чем его вина? Кто вам позволил?

— Его обвиняют в государственной измене, миледи.

— Что?..

Не помня себя, я бросилась к Оуэну. На его лицо было страшно смотреть — такая мука читалась на нем. Он молча покачал головой, напоминая мне об осторожности.

Я остановилась и замерла. Мы просто смотрели друг на друга. Губы его шевелились.

— Екатерина… Катрин… — прочла я по его губам. — Любовь моя… Навсегда…

— Я не позволю… — растерянно произнесла я.

Он улыбнулся, нежно и покорно.

— Я вернусь, — явственно прошептал он.

— У них нет ничего против тебя, — тихо сказала я. — Они не могут…

— Конечно, — громко ответил он. — Это ошибка.

Но оба мы знали, что никакой ошибки нет. Просто Глостер вернулся в Англию и приступил к решительным действиям.

Сколько раз мы рисовали в своем воображении, что и как может с нами случиться, готовили себя к самому худшему, но всегда в нас подспудно жила мысль, что ничего этого не должно произойти.

И вот оно произошло…

Я почувствовала, что теряю сознание. Когда я пришла в себя, то увидела рядом Агнессу и Гиймот, они поддерживали меня, терли мои похолодевшие руки.

— Нет… нет… — бормотала я.

Никогда… никогда не могла я представить, что можно испытывать такую муку… Смертельную тоску…

Издалека до меня донесся стук копыт. Это увозили Оуэна.

Увозили от меня… от детей.

Не знаю, как я жила в последующие дни. Я вздрагивала от каждого звука, надеясь, что это Оуэн, что он вернулся… Я чувствовала себя как во сне — в кошмарном сне, который перемежался полубезумными надеждами, упованиями и бездонным отчаянием.

Я не могла есть, не могла спать.

— Вы заболеете, — корила меня Гиймот.

Но ее состояние было не намного лучше моего.

«Где Оуэн? Что с ним?» — постоянно спрашивала я себя.

А еще меня беспокоили дети. Что мы должны сказать им? Что можем сказать? Эдмунд и Джаспер уже в состоянии многое понимать, они чувствуют: случилось что-то плохое. Даже Джесина понимает это. Они смотрят на меня большими испуганными глазенками…

Почему я медлю? На что надеюсь? Нужно тотчас же отправляться в Лондон к моему сыну. Он поможет. Теперь, когда нет Бедфорда, только на него вся моя надежда… С Глостером говорить бесполезно. Он не послушает меня — ни моих просьб, ни моих требований… Да, я должна увидеть Генриха!

— Гиймот, — сказала я, — помоги мне собраться. Я поеду в Лондон.

— Куда вам в таком состоянии? — всплеснула она руками. — Дорогая, дорогая моя госпожа, вам нельзя никуда ехать. Подумайте о ребенке, которого вы носите в своем чреве.

— Гиймот, как ты можешь так говорить? Они забрали у меня Оуэна, моего мужа! Я обязана ехать!

— Но вы не выдержите дороги! Я не пущу вас!.. И потом… все увидят, что вы…

— Хорошо, я напишу сыну. Спрошу, как они посмели арестовать Оуэна, словно какого-то преступника. Почему? Что он сделал?

— Миледи, вы знаете, что… Женился на вас.

— Что здесь такого? Мы любим друг друга. Кому причинили мы вред?

— Это против их закона.

— Мерзкий закон Глостера! К тому же наш брак совершен до того, как его принял парламент.

— Напишите, миледи. Напишите вашему сыну… королю. Он ведь любит вас. Он уже не маленький, он все поймет и придет на помощь.

— Да, так я и сделаю. Он — мой сын… Кого еще мне просить?..

Я села писать письмо. У меня так дрожали руки, что я с трудом держала перо.

«Генрих, — писала я, — ты должен мне помочь, мой сын… Они арестовали Оуэна Тюдора, человека, который мне дорог… Ты должен заставить их освободить его. Приди на помощь своей матери, ибо она умрет, если Оуэн не вернется…»

Нет, так нельзя. Какое-то безумное письмо… Следует изложить все ясно и понятно. Написать о том, что я выполнила свой долг перед моей и перед твоей страной, Генрих. Вышла замуж за человека, победившего Францию, и родила ему сына — тебя, мой дорогой… Так неужели теперь не имею права на счастье? Разве не справедливо мое желание? А если так, то, пожалуйста, Генрих… Если у тебя есть ко мне хоть какие-то чувства, помоги, прошу тебя. Ты можешь это сделать. Ты ведь король. Прикажи этим злым людям исправить то худое, что они сотворили, и…

Снова кто-то подъехал к дому. Я подбежала к окну, но никого не увидела.

— Гиймот! — крикнула я. — Кто там? Я знаю, это Оуэн. О, скажи мне, что вернулся Оуэн!

— Вас хотят видеть какие-то люди, миледи, — сказала Гиймот, входя в комнату.

— Оуэн с ними?

Она покачала головой.

— Они требуют немедленной встречи с вами.

— Но что им надо? Кто они?

— Я ничего не знаю, миледи.

— А где дети?

— Наверху.

— Боже, что им опять надо, этим людям?

— Они сами скажут, моя дорогая госпожа… Моя Катрин… Моя дорогая девочка. Такая беда… Такое горе…

Я спустилась вниз, где находились несколько мужчин. Таких же вооруженных, как те, кто недавно увезли Оуэна.

— Миледи… — начал один из них не очень решительно и замолчал.

— Говорите, — приказала я.

— Миледи, мы прибыли по велению короля, чтобы отвезти вас в аббатство Бермондсей.

— Бермондсей? — тупо спросила я. — Но почему… с какой стати должна я туда ехать?

— Вы едете, так сказано в приказе, на попечение тамошней настоятельницы, миледи.

— Это приказ моего сына? Я не верю вам.

Говоривший развернул пергаментный свиток и показал мне. Там, внизу, стояла подпись Генриха!

— Но я не собираюсь…

Мужчина посмотрел на меня, не скрывая сожаления во взгляде.

— Миледи, — повторил он, — согласно приказу короля мы должны немедленно препроводить вас в Бермондсей.

— А дети… — вырвалось у меня.

Мужчина не удивился: он был, видимо, подготовлен к подобному вопросу.

— В отношении детей тоже есть приказ, миледи. Их велено отправить в аббатство Беркинг.

— Но ведь это не Бермондсей… — сказала я растерянно. — А меня везут туда.

— Вы правы, миледи. Через час мы должны отправиться.

— Я никуда не поеду.

Он снова взглянул на меня с состраданием.

— Нам приказано отвезти вас, миледи.

Я ощутила полную беспомощность, поскольку поняла, что, если откажусь ехать, меня увезут силой. Такие им даны права.

— Где Оуэн Тюдор? — твердо спросила я.

Мне никто не ответил.

— Детей тоже надо готовить к отъезду, — сказал один из прибывших, повернувшись к Гиймот.

Я посмотрела на нее… В последний раз… Мы смотрели и смотрели друг на друга и ничего не говорили.

Да… я потеряла Оуэна. Я теряю своих детей… И Гиймот… И Агнессу, и трех Джоанн… Что с нами со всеми будет?.. Я потеряла всех, кто любил меня, кто помогал мне, был бескорыстно предан…

Но как они обо всем узнали? Кто нас выдал? Кто этот человек — она или он, какая разница? И зачем этот кто-то сделал это? Во имя чего? Случайно? Из чувства страха?.. Я никогда не узнаю об этом…

А прибывшие стоят и ждут. Они должны выполнить приказ. Приказ, подписанный моим сыном. Которого я родила, которого любила… И люблю…

Он тоже вынужден подчиниться им, мой мальчик… Как и я…

Меня отвезли в аббатство Бермондсей. Горе сковало меня. Я не попрощалась с детьми, чтобы не испугать их. Перед моим мысленным взором долго стояло смертельно бледное лицо Гиймот, ее глаза, полные немыслимой жалости и боли. Во всем замке царило уныние. Все уже так или иначе знали о том, что произошло.

Как мы ехали в аббатство, я не помню: весь путь стерся из памяти.

Настоятельница встретила меня с почтением. Я стала ее узницей, но узницей уважаемой. Меня поместили в просторную комнату с голыми стенами, лишь распятие висело на одной из них. На все это я не обращала внимания. Две монахини помогли мне раздеться и уложили в постель — такую я чувствовала слабость.

Я лежала посреди этой необычной обстановки, ничего вокруг не замечая, уставившись на светлую стену, и видела перед собой все время одну картину: под ярким веселым солнцем по зеленой траве уходит Оуэн в сопровождении стражников.

Мне принесли пищу, я не притронулась к ней.

День близился к концу. Наступила ночь. Вокруг стояла мертвая тишина. Я лежала без движения на простой кровати и хотела лишь одного: умереть.

Настоятельница оказалась добросердечной женщиной. Ее беспокоило мое состояние, она пыталась беседовать со мной, убеждала не отказываться от еды.

— Вам следует смириться, — говорила она.

— У меня нет мира в душе, — отвечала я.

— Бог поможет вам.

— Все, чего я хочу, чтобы мне вернули моего супруга и моих деток.

Она молчала, но я видела сочувствие на ее лице.

— Вы не хотите помолиться? — спрашивала она.

Вместо ответа я отворачивала лицо к стенке.

И опять она говорила:

— Я хочу помочь вам… — И потом: — Помолитесь со мной.

И снова я отвечала:

— Верните мне детей и мужа. Больше я ничего не хочу… Дайте право жить как обыкновенной, простой женщине — со своей семьей. Иного мне не надо… За что меня лишили всех, кого люблю, и обрекли на смерть? За что?

Добрая женщина уходила от меня почти в отчаянии. Ей нечего мне ответить.

Еще один день… Еще одна ночь…

— Вам нужно встать с постели, — говорила настоятельница. — Вы потеряете разум, если будете так себя вести…

Потеряю разум. Стану безумной… Ее слова повернули мои мысли в прошлое. Я увидела себя в мрачном «Отеле де Сен-Поль», услышала ужасный голос отца, взывающий о помощи… И еще я увидела своего сына Генриха в Руане, его безумные глаза, когда он прерывающимся голосом рассказывал мне о Деве, на которую смотрел сквозь щель в тюремной стене.

Нужно постараться успокоиться, сказала я себе. Тень безумия и так висит над нашей семьей.

Но все равно я ни о чем не могла думать, кроме как об Оуэне и о наших детях. И снова перед глазами возникал тот солнечный день… зеленая трава… А потом — топот копыт… и Оуэн под охраной стражников. И тьма.

В какой-то из этих страшных, томительных, похожих один на другой дней я подумала, что, пока я еще живу, и для того, чтобы время не тянулось так мучительно-тоскливо, нужно попытаться вспомнить свою жизнь и записать ее с помощью пера и бумаги. Тогда я снова пройду свой тернистый путь.

Настоятельница обрадовалась, что я вышла из своего состояния полной безысходности, и велела снабдить меня всем необходимым.

Я начала писать, вспоминая разных людей — их лица, слова, поступки. Старалась оценивать их и себя, разбирать, когда и как я действовала и как следовало поступить…

Я почувствовала себя несколько лучше, стали прибавляться силы. Мне никто не мешал, все дни я проводила наедине со своими мыслями и писала, писала…

Кончилось лето. Я по-прежнему ничего не знала о своих детях, об Оуэне, но, утомленная полнодневной работой ума, засыпала быстро и спала крепко.

Я написала уже все, что хотела и могла о прошлом, и перешла к дням и годам более близким, о которых думала с болью и радостью.

Время, как всегда, не стояло на месте. Близилось новое Рождество, а с ним и минута, когда я дам жизнь моему ребенку.

Одним ранним утром я проснулась в страшном испуге. Ужасная мысль колотилась в моем мозгу: мое дитя… которому еще только предстоит увидеть Божий свет… Ведь его тоже заберут!.. Так зачем же?! Зачем претерпевать муки, если я не смогу быть ему матерью… моему новому ребенку. Так же, как меня лишили права быть матерью и отняли сначала Генриха, потом всех четырех детей… Но что я могу сделать?.. Уже поздно… Через два месяца я разрешусь от бремени… Мой Бог, дай силы не обезуметь! Помоги мне умереть…

О зачем?! Зачем я живу?

Кто-то стоял возле моей постели. Я плохо различала, кто это. Меня всю поглотило ощущение боли. Боль исходила даже от стен. Ушли даже мысли об Оуэне, о детях.

Но вот она немного отступила, отпустила меня и словно пелена упала с глаз. Я увидела знакомое лицо моего духовного отца Джонаса Бойерса. Слава Богу, с ним все в порядке…

— Миледи… — сказал он.

— Джонас, я рада…

— Я пришел потому, что за мной послали.

— Где они, Джонас? Что с ними?.. Где Оуэн? Дети?

Он покачал головой.

— Вам нужен покой. У вас…

— Где мое дитя?

Он опустил голову.

— Роды оказались преждевременными, — произнес он.

— О, понимаю, — прошептала я с горечью. — Кому-то показалось недостаточным загубить мою собственную жизнь, и они сделали все, чтобы убить моего последнего ребенка. До его рождения.

— Дитя еще живет, — сказал он мягко. — Оно цепляется за жизнь. Я должен крестить его… Это девочка. Какое имя вы ей дадите?

— Маргарет.

Не знаю, почему я выбрала это имя — оно первым пришло мне в голову.

— Она будет Маргарет, — сказал он.

— Джонас?

— Да, миледи?

— Она выживет?

— Все в руках Божьих, миледи.

— Вы не покинете меня, Джонас?

— Я приду позднее. А сейчас я должен идти…

Он пришел, и я поняла, что Маргарет больше нет. Но она умерла крещеной и будет предана земле, как и положено по христианской вере.

— …Наверное, я стала совсем плоха, — сказала я Джонасу, — иначе они не послали бы за вами, верно?

— Да, миледи. Ваше состояние вызвало роды раньше времени.

— И я потеряла ребенка. Хотя…

Я не договорила, а он не настаивал на продолжении разговора.

После длительного молчания он сказал:

— Я посетил аббатство Беркинг, где ваши дети. Настоятельница там тоже хорошая женщина. Она делает для них все, что может.

— Им нужна мать, — сказала я. — Нужен отец. Как всем детям. Они скучают по Гиймот.

— Ваша служанка пытается пробиться к ним, надеется упросить настоятельницу разрешить ей смотреть за детьми.

— Дай-то Бог! А что вы знаете о других близких мне женщинах? Об Агнессе, о Джоаннах.

— Насколько мне известно, их тоже не тронули… Но Оуэн Тюдор…

— Говорите! — вскричала я. — Говорите всю правду!

— Он в Ньюгейте.

— В темнице?

Джонас склонил голову.

— Вы так много сделали для меня, Джонас! Вы рисковали…

— Хотите исповедаться, миледи? — спросил он тихо.

— Да, я должна покаяться. Последние недели я грешила против Бога — хулила за то, что он лишил меня всего, что у меня было самого дорогого.

— Давайте вместе помолимся, дочь моя.

— И еще один грех, Джонас. Вы о нем уже слышали. Мой первый муж, король… Он просил меня, чтобы наш ребенок не был рожден в Виндзоре. Но я… Что-то мешало мне уехать оттуда. А потом стало слишком поздно… Это, наверное, подсказка дьявола, отец?

Он покачал головой.

— Господь пожелал, чтобы новый король был рожден в Виндзоре, — сказал он. — Потому все так и произошло. По Его воле.

— Хорошо. Теперь помолимся вместе…

Минуло Рождество, самое горькое Рождество в моей жизни. Я вспоминала те, счастливые, праздники. Ярко горели камины в Хатфилде и Хэдеме, и Оуэн рассказывал детям занимательные истории об Уэльсе, о своих предках. И мы все так любили друг друга, так преисполнились веры в завтрашний день. Всей семьей, все вместе. В это Рождество мне трудно дышалось от неизбывной тяжести на сердце. И я ощущала постоянную слабость. Слезы струились по моим щекам. Мне было все равно.

Слабость не прошла и после Рождества. Настоятельница аббатства Бермондсей встревожилась и снова пригласила врача…

Как мне кажется, люди подчас обладают ясным предчувствием своего близкого конца. Такое ощущение не покидало и меня, и скажу совершенно честно, оно приносило мне успокоение. Я свыклась с мыслью, что в моей скромной обители мне осталось жить совсем недолго. Я понимала уже — и не скажу, что примирилась с этой мыслью, но принимала ее как должное, — что ни Оуэна, ни детей я больше никогда не увижу. И, признаюсь откровенно, странное чувство облегчения охватило меня. Я как бы со стороны смотрела на ускользающий мир и не испытывала при этом желания вновь очутиться в его жестоком круговороте…

Наступает новый, 1437 год, и я знаю, что не доживу до его конца.

Может быть, иногда думала я без всякой надежды и обиды, мой сын Генрих еще успеет навестить меня. Я знала, он продолжает любить меня, но ему не сообщают правду о моем состоянии, и, конечно же, Глостер делает все, чтобы отдалить его от матери, усилить свое влияние. Он, видимо, так и не узнает о своих трех братьях и сестре. Господи, облегчи им жизнь.

Снова ко мне допустили Джонаса Бойерса: видно, не я одна понимала, что дни мои сочтены.

Когда мы остались вдвоем, он тихо сказал:

— Оуэн на свободе.

— Свободен!

— Ему удалось бежать из тюрьмы.

— Они поймают его.

— О нет. Только не его. Уверен, он уже на пути в Уэльс. Мне передали его подлинные слова, предназначенные для вас. Вот они: «Скажите королеве, что мы снова будем вместе, что это главная цель всей моей жизни…»

Я молчала. Я не знала, что плачу, пока не ощутила на губах солоноватый привкус слез.

Никогда я не увижу Оэуна. Если он и вернется, будет уже поздно.

Все окружавшие меня тоже знали это. И все проявляли ко мне самые добрые чувства.

Я слабела с каждым днем. Я понимала, что мне так и не удалось оправиться после преждевременных родов и скоро я последую за своей не прожившей и нескольких часов дочуркой Маргарет.

Итак… я умираю. Но еще могу держать в руке перо, которым пишу эти последние строки. И мне хорошо… Да, хорошо. Я могу больше не думать о предстоящих невыносимо долгих годах без Оуэна, без детей… Когда-то мы все воссоединимся… Я знаю это.

Сегодня первый день нового года.

К нему я получила подарок. Самый прекрасный подарок — от моего сына Генриха. Он не забыл меня — теперь я знаю наверняка. Он прислал мне записную книжечку в золотом переплете, на которой изображено распятие, обрамленное жемчугом и сапфирами.

Бедный мой мальчик! Мой сирота. Ему только исполнилось пятнадцать… И ему еще предстоит пройти тяжкий путь власти. Его подарок говорит мне, что он бы помог своей матери… если бы только имел такую возможность. Но он не волен… Мой маленький король приговорил свою мать к смерти.

Я горячо помолилась за него… за моего мальчика. Пускай жизнь у него будет легкой. Пусть бремя короны не согнет его молодое тело, не загубит душу. Пусть его решения станут самостоятельными.

Заканчиваю. Больше я не могу писать. Я слишком устала, и мне отпущено так мало времени.

Я молюсь за спасение Оуэна, за счастливую жизнь моих детей и всех, кто любил меня и был мне бескорыстно предан в течение моей жизни, которая угаснет так скоро…

Примечания

1

Джеймс I (Иаков I Стюарт) — король Шотландии. Официальные годы царствования с 1406-го по 1437-й.

Content

Джин Плейди
Тайный брак

Глава 1 АББАТСТВО БЕРМОНДСЕЙ

Глава 2 «ОТЕЛЬ ДЕ СЕН-ПОЛЬ»

Глава 3 ПУАССИ

Глава 4 СОГЛАШЕНИЕ О БРАКЕ

Глава 5 КОРОЛЕВА АНГЛИИ

Глава 6 ВЕРНАЯ ЛЮБОВЬ

Глава 7 ОПАСНАЯ ЛЮБОВЬ

Глава 8 ТАЙНЫЙ БРАК

Глава 9 ДЕВА ПО ИМЕНИ ИОАННА

Глава 10 ПРИЕЗД КОРОЛЯ

Глава 11 СМЕРТИ ВО ФРАНЦИИ

Глава 12 СНОВА АББАТСТВО БЕРМОНДСЕЙ

Примечания