Юрий Достовалов

Таежный гамбит

Может быть, и просил брат пощады у Каина,

Только нам не менять офицерский мундир

Из песни

Глава первая

1916. Сентябрь

1

Пехотный батальон вошел в густой сосновый лес и стал там биваком. Вскоре пронеслась новость: через день-другой придется заступать на позиции, а вслед за тем предстоит серия атак. Поползли слухи, что наступление будет «до победного конца», что новый командующий армией, недавно только принявший свою должность, не остановится ни перед какими жертвами.

Тридцатитрехлетнему командиру батальона капитану Мизинову в штабе дивизии в качестве утешения (по крайней мере, он понял именно так) передали, что беспокоиться нечего, что перед завтрашней атакой будет сделана такая мощная артиллерийская подготовка, что немецкие окопы будут сметены вчистую, что при таких условиях («Вы понимаете, Александр Петрович!») это будет собственно не атака немецкой позиции, а что-то вроде легкой прогулки.

Раздосадованный Мизинов ничего тогда не сказал штабисту. Единственное, что его мучило, было то, как все это объяснить бойцам. Ведь не то ли что офицеры — ни один солдат его батальона уже не верил в подобные обещания, и всякие очередные известия об атаках принимались без малейшего энтузиазма.

«В штабе дивизии меня считают пессимистом, — размышлял Мизинов, возвращаясь в свой батальон. — Но как тут не станешь пессимистом? Ведь такие же розовые словечки я слышал и перед наступлением на Стоходе в июле. Однако все произошло именно так, как предсказывали самые большие, самые неисправимые пессимисты! Нет, увольте, господа, отныне я самый закоренелый пессимист. Хотя бы потому, что разочаровываться потом не приходится!»

Он вспомнил, как несколько месяцев назад, в Петрограде, ему довелось присутствовать на лекции в Академии Генерального штаба. Пожилой полковник с седой бородкой и реалистичным взглядом на вещи убедительно говорил о военных новинках. В частности, рассказал про некоторые новейшие теории снарядов и брони. Он говорил, что для защиты от современных снарядов стали придумывать не менее современную броню. Создали даже такую, которую ни один снаряд пробить не в состоянии. Конструкторы снаряда не уступали, создали головку из особого металла, которая смогла пробить полторы таких брони. «Броневики» схватились за головы и лихорадочно стали видоизменять броню — вместо одного толстого сделали несколько тонких пластов. Ее снаряд с головкой уже не пробивал. В результате сложилась такая ситуация, что броня полевой обороны опередила снаряд полевого наступления ровно на четверть века.

«С изобретением магазинного ружья шансы обороняющегося необыкновенно повысились, — резюмировал лекцию профессор. — А с введением пулемета обороняющийся стал практически непобедим!»

«Что верно, то верно, непобедим, — согласился тогда Мизинов, а про себя уточнил: — Принимая во внимание, конечно, не австрийцев, итальянцев или турок, а крепкие и стойкие войска, например, немецкие и наши».

После той лекции Мизинов вновь попал в окопы и на собственном опыте убедился в правоте профессора. Он не раз видел, как одна-две упорные роты с десятком пулеметов выкашивали целую дивизию, наступающую по открытой местности. Под таким губительным и непрерывным пулеметным огнем пройти несколько сот шагов стало так же немыслимо, как под сильным ливнем пробежать тридцать шагов по двору и не вымокнуть.

Позже он услышал про геройские атаки Третьей армии Радко-Дмитриева под Горлице. Ударной силой генерала были латышские стрелки — великолепные войска. Они атаковали грамотно, смело, отчаянно. Ну и что? Положили массу народу, а все напрасно.

Подобные атаки предпринимали и немцы. Однажды Мизинов видел такую атаку. Волна за волной немецкая пехота, как на параде, шла вперед, люди валились, за ними шли новые. Опять валились, снова вырастала новая стена. Но никто из этих сотен людей до русских линий так и не дошел. Мизинов узнал потом от пленных, что перед атакой для возбуждения немцам давали вино и какие-то снабодья…

«Бронированных стен, к счастью, немцы не везде успели понастроить, — думал Мизинов, уже подходя к землянке батальонного штаба. — Так что лучше всего крушить их полевые укрепления артиллерией!.. Однако что получается? — Досада вновь овладела им. — При всей доблести и искусстве наших артиллеристов, на десять немецких выстрелов наши артиллеристы могут ответить двумя-тремя. Всякие мелкие приспособления траншейной войны: минометы, бомбометы, траншейные орудия — всего этого у немцев в изобилии, а у нас только еще вводится. Пустим мы к немцам мину из одного имеющегося у нас миномета, а они нам ответят из пяти! На пять их мин, по правилам войны, следовало бы ответить десятью. Но у нас их нет! Поневоле молчим и «кушаем». Вот и создается в массе офицеров и солдат такое настроение, что с австрийцами хамить должно и можно, а с немцами нельзя, поскольку мы всегда останемся в накладе. Мы, а не они. И не отсюда ли так мне знакомое уважение к неприятелю, почтение даже?..»

Мизинов вспомнил, как несколько дней назад он горячо поспорил с начальником батальонной разведки штабс-капитаном Суглобовым.

— Да, я уважаю противника, — вспылил тогда Суглобов. — Вы посмотрите на подавляющее превосходство их вооружения перед нашим! И после этого как не совестно тыловым пропагаторам кричать о «варварстве» немцев?

— Господин штабс-капитан, почтение к неприятелю — это недостойное офицера чувство. Это не фактор победы. Это фактор поражения! — пытался урезонить его Мизинов.

— Плевать! — не унимался штабс-капитан. — В конце-концов право на жизнь имеет сильнейший. А не хватает силенок — уважай тех, у кого она есть! Я нашего Ваньку-лапотника, может, всей душой люблю и только счастья ему желаю! Но где ему взять счастья, если его гонят под пули ради наживы ненасытного хозяина?

— Это кого вы имеете в виду? — насторожился Мизинов.

— Полноте, капитан, вы и сами прекрасно понимаете, что эта война — средство наживы кучки мерзейших представителей рода человеческого, — устало отмахнулся Суглобов. — Следовательно, под ненасытными хозяевами я подразумеваю лишь некоторые персоны. Они, впрочем, известны и вам.

— Вы, случайно, не социалист? — Мизинов был поражен эскападой этого в общем-то неплохого боевого офицера, неоднократно выполнявшего самые опасные задания.

— Да не социалист я, — отмахнулся Сугробов, присев на топчан и закуривая. — Устал только от всей этой бессмыслицы.

— Защиту родины вы полагаете бессмыслицей?

— Да хватит, Александр Петрович! Немец тоже защищает свою родину. И почему я должен ему мешать в этом? Он такой же человек, как мы с вами…

— На войне человек — либо соратник, либо враг. Третьего нет!

— Есть третье, есть! — Сугробов снова ожил и впился горящими глазами в Мизинова. — Жить по-человечески, без войны! Каждый на своей земле!

— Что же, мир с немцами заключить? — не понял батальонный.

— И мира не заключать! Но и не воевать! Ни войны, ни мира! — впавший в раж Сугробов так и застыл, как на трибуне, с разведенными руками.

— Послушайте, господин штабс-капитан, в таком случае мы дойдем до того, что по нашей земле протопают вражеские сапоги. Где же ваш патриотизм?

— Сапоги, говорите? И пусть топают! Мне-то что! Да, я понимаю, начнется невообразимое. Ну, так и хорошо! Когда люди будут сыты хаосом, когда будут отрыгивать им, вот тогда, может быть, они захотят порядка и гармонии. Сам хаос должен их научить любить порядок! Только так. Другого пути нет!

— Это уже попахивает чистейшей анархией, господин штабс-капитан. Вам не кажется?

— В силу своих убеждений счастлив принадлежать к партии анархистов и считаю своим идейным учителем Уильяма Годвина[1], - признался Сугробов. — А теперь, господин капитан, позвольте мне немного поспать. Завтра ведь в поиск снова, по вашему указанию…

Поспать Суглобову Мизинов позволил. Однако от командования разведкой его освободил. Мало ли что наделает такой идейный за линией фронта? Да еще людей погубит. Поразмышляв немного, Мизинов назначил Суглобова вестовым при штабе. Должность, конечно, отнюдь не капитанская, но что делать! Люди гибнут, понятное дело, заменять их трудно, война, сами знаете. Дальше посмотрим. Командиры рот тоже немало рискуют…

Все это по возможности мягко батальонный объяснил наутро Суглобову. И прочитал в его глазах затаившуюся злобу. Пылающую злобу анархиста…

2

Когда Мизинов вернулся в штабную землянку и рассказал офицерам о завтрашнем наступлении, его сообщение было встречено весьма холодно. Об этом открыто не говорили — не принято, но в глубине души на успех надеялись мало. Мизинов видел это по глазам многих офицеров. Из дальнего угла землянки на него сверкали колючие глаза Суглобова. Они, казалось, говорили: «Ну что, где теперь твой патриотизм?»

Мизинов и сам прекрасно понимал, что единственная помощь в такой ситуации — артиллерия. Иначе…

«Иначе мы не только не прорвем оборону немцев, но даже не дойдем до их укреплений», — грустно заключил капитан.

Основания такому скепсису были, и немалые. На позиции Шельзин — Краюхи — Загладница русская дивизия стояла против немецкой уже несколько месяцев. Атаки если и предпринимались, то все были неудачны — с обеих сторон. От деревень остались лишь кое-где торчащие печные трубы. Параллельно первой линии русских траншей тянулись десятки других, с интервалом шагов на сто друг от друга, глубоких, с блиндажами, но в это время уже порядочно запущенных и загаженных. Все они пересекались бесконечными, узкими, извилистыми ходами сообщений. Получался целый лабиринт, разобраться в котором было нелегко. То там, то сям торчали из земли деревянные крестики из палок и досок, некоторые совсем свеженькие, некоторые уже готовые упасть… Кое-где — надписи чернильным карандашом, от старых дождей трудно разбираемые…

К вечеру войска стали заступать на позиции. В первую линию стал Коростельский полк и егеря. Коростельцы справа, егеря — слева. В резерве за коростельцами стал Евтихиевский полк, где одним из батальонных был Мизинов. За егерями стали бойцы Гурьевского полка. На утро назначили атаку коростельцев и егерей.

Многим не спалось в ту ночь. Мизинов то и дело вспоминал рассказы профессора академии, перед закрытыми глазами проносились окровавленные трупы, разрывы снарядов, летящие в воздух колеса телег, злобные глаза Суглобова. Беспокойно провозившись три-четыре часа, он уснул только перед самым рассветом.

… Все проснулись от дикой канонады. Началась артиллерийская подготовка. Из штаба дивизии прибыл вестовой с приказом атаковать в три часа дня.

Как и опасались, подготовка была далеко не такой, о которой Мизинову говорили в штабе. Никакой дополнительной артиллерии наступающим не дали вовсе. И хотя грохот получался внушительный, но эффект, конечно, был слабый. Над немецкой линией разрывы снарядов поднимали облака пыли. Но разрушить трехдюймовками долговременные немецкие укрепления, блиндажи в несколько накатов бревен, с саженными настилами земли — об этом нечего было и думать.

Вся надежда была на бригадную артиллерию подполковника Васильева. Но что мог сделать Васильев с восемью пушками на фронте целой дивизии? После восьмичасового грохота, в ошалевшем состоянии, с шумом в ушах (многие забывали держать рот открытым и ваты в уши тоже не клали), офицеры мизиновского батальона отошли немного в сторону, поднялись на самое высокое место, откуда немецкие позиции были видны довольно хорошо. Однако ни простым глазом, ни в бинокль ничего разобрать было нельзя. Над всей немецкой линией стояло густое сплошное облако дыма. День выдался солнечный и совершенно безветренный. Посмотрели на часы — половина третьего. Все спешно спустились в землянку.

Ровно в три часа вся артиллерия замолчала, как отрезала. Телефонист у батальонного телефона сообщил:

— Вашвысокородь, из штабу передают — коростельцы и егеря пошли!

Все сняли фуражки и перекрестились.

Что «пошли», все почувствовали по бешеной стрельбе, которая началась по всей немецкой линии: винтовочный лай, таканье пулеметов, свист шрапнели над первой линией и буханье нескольких тяжелых батарей, которые сразу же стали бить по ближним и по дальним резервам, то есть по Евтихиевскому и Гурьевскому полкам.

Несколько двухсаженных фонтанов земли взлетели к небу совсем близко от блиндажа Мизинова. Офицеры выскочили в окоп и, стоя во весь рост и прильнув к биноклям, изо всех сил старались разглядеть и понять, что там впереди.

На пороге землянки, не отпуская трубки, полулежал телефонист. Голос у него прерывался:

— Вашвысокородь, коростельцы остановились!..

По вмиг изменившемуся характеру стрельбы впереди стало ясно, что там творится что-то скверное. В немом молчании прождали еще минут пять. Вдруг снова голос телефониста, на этот раз радостный:

— Вашвысокородь, из штабу передают — егеря дошли и заняли окопы!

И сразу же с души словно камень свалился. Вокруг закричали, как один:

— Кавалерия, кавалерия!

Рев был дикий, радостный, оглушительный. Ни на каких смотрах и парадах так никогда не кричали. Слева внизу, в лощине, довольно близко от мизиновского блиндажа, стоял, спешившись, какой-то кавалерийский полк. Мизинову показалось, что это гусары Мариупольского полка. А они, видимо, только и ждали подбадривающих криков. Выскочили вперед офицеры. Слабо донеслась команда:

— По коням! Садись! Рысью ма-арш!

Эскадроны один за другим двинулись и сразу же перешли в галоп. Но еще не выходя из поля зрения Мизинова, вдруг сбивчиво остановились, покрутились на месте и полным ходом пошли назад. И в один момент прекратился и крик. Заняли ли егеря первую линию немецких окопов и были выбиты, или просто не смогли до нее дойти, как коростельцы, но всем стало ясно, что радость была преждевременна, что никакой победы нет и что кавалерии там делать нечего.

Через полчаса стало известно, что атака отбита по всей линии — и у коростельцев, и у егерей — и что потери ужасающие. Немцы еще какое-то время отвечали тяжелыми снарядами, но к вечеру все стихло. И до самой ночи мимо блиндажа Мизинова таскали коростельских раненых.

3

На следующий день Мизинов услышал, будто командующий армией был очень недоволен, говоря, что войска не желают по настоящему драться и симулируют атаки…

«Симулирует атаки! — грустно усмехнулся капитан. — Веселый разговор!»

В тот же день вечером стало известно, что послезавтра приказано атаковать гурьевцам и евтихиевцам.

«Вот оно! — пронзила Мизинова острая мысль. — Это конец. Ведь и теперь никто специально для меня не подготовит хорошую артподготовку. Может, прав Суглобов? Штыки в землю — и по домам?»

От таких мыслей, он знал по опыту, его могла отвлечь только реальная работа. На удачу, прискакал вестовой офицер из дивизии и приказал составить диспозицию. Мизинов уселся рядом с ним на почерневшую лавку под свисающей с потолка коптящей керосинкой.

Для боев всегда велась строгая очередь. В полку батальонам, а в батальонах — ротам. На этот раз батальонам приходилось идти так: первому, третьему, четвертому и второму. Мизиновский батальон был в полку первым. Из каждого батальона атаковать должно было по одной роте. Из первого батальона шла вторая рота. При успехе в прорыв должен был броситься весь полк.

Когда вестовой ускакал, командир полка отвел Евтихиевский полк на передовую, где еще недавно были коростельцы. Тут же сообщили подробности предстоящей атаки. Артиллерийская подготовка, как и в прошлый раз, начнется в шесть и продолжится почти сутки, до четырех утра следующего дня, когда ротам по часам подниматься и идти в атаку. Вторая рота занимала исходное положение в передовом окопе. После ее выхода по ходам сообщения выходят в поле, не задерживаясь, девятая, пятнадцатая и пятая.

— Таким образом, — говорил командир полка, — в указанную минуту, без всяких дополнительных приказаний, весь боевой порядок начинает одновременное движение. Между параллелями — около ста шагов расстояния.

Наутро ровно в шесть началась пальба. Погода была как на заказ — солнечная и теплая. Но на душе у Мизинова было довольно скверно, по совести сказать, в успех он особенно не верил. Если еще при позавчерашней атаке и можно было на что-то надеяться, то второй раз, да еще через четыре дня, повторять то же самое… Ничего доброго это не сулило.

Мизинов зашел на батарею Васильева. Юркий и невысокий подполковник-артиллерист, кажется, тоже понимал всю тщетность предстоящей атаки, однако, казался бодрым и суетился у накалившихся орудий. Мизинов позавидовал его самообладанию.

— О разрушении немецких окопов, Александр Петрович, голубчик, не может быть и речи, — как-то враз затараторил Васильев, едва увидел Мизинова. — Конечно, говорить это во всеуслышание не стоит, но вы-то понимаете, конечно, что трехдюймовыми пушками разрушить немецкие укрепления нельзя.

— Ну, а огневую завесу перед атакующим, как практикуется на западном фронте, вы нам устроить можете? — с надеждой спросил Мизинов.

— Нет, этого мы тоже не делаем, — развел руками Васильев.

— А по ближайшим тылам немцев, чтобы мешать им подвозить пищу, подводить свежие войска, вы можете бить? — не отставал батальонный.

— На все это, батенька, у нас не хватит ни орудий, ни снарядов. Единственно, что мы сможем сделать и сделаем, — это заставить немцев в окопах немножко обалдеть, а перед их линией прорвем проволоку. Больше ничего от нас не ждите! Уж пардоньте нас, грешных!

«Прорвать проволоку, конечно, полезно, — думал Мизинов, возвращаясь в окопы. — Однако нужно еще дойти до нее. А идти придется пятьсот-шестьсот шагов по ровному, как скатерть, полю. На каждом ротном участке как минимум четыре-шесть вражеских пулеметов, не считая скорострельного ружейного огня».

Как только началась артподготовка, немцы замолчали. Ни одного выстрела. Мизинов собрал унтер-офицеров, и они отправились в первую линию. Долго стояли и смотрели в перископы, рассчитывая и примеряя, как идти. Старались найти какие-нибудь ложбинки, лощинки, складочки, чтобы без особенных потерь пройти хоть часть пути. Сразу у окопов местность слегка понижалась, так что при самом выходе образовалось подобие мертвого пространства.

Мизинов тотчас понял, что для его бойцов это как раз живое пространство — шагов в пятьдесят ширины, а дальше бугорок и ровное поле, но над ним, вплоть до немецких линий, от стрельбы густое облако пыли, так что ничего разобрать нельзя. Удача!

В полдень привезли обед для личного состава. Мизинову налили котелок. Он поблагодарил и стал подсаживаться к разным взводам. Ему хотелось узнать настроение солдат, как говорилось, «измерить температуру»… Что они думают… Пойдут или не пойдут… И если пойдут, то как… Только сделают вид или пойдут по настоящему, от сердца…

Мизинов говорил в деловых тонах: как следует идти, по каким ходам войти во вторую линию, по каким в первую, как выходить в поле, как держаться ближе к начальству, кто кого замещает.

Отвечали ему тоже по-деловому. Иногда шутили, иногда смеялись. «Температура» казалась нормальной, а что у них на душе делалось, понять было нелегко… Раз офицеры громко своих мыслей не высказывали, то солдаты тем более, в особенности начальству.

Все-таки после этих разговоров Мизинову стало намного легче. Как-то неуловимо ощущалось, что, несмотря на три года войны, усталость, четыре раза переменившийся состав и огромную нехватку офицеров, — несмотря на все это, существует еще чувство плеча, взаимной связи, доверия, боевого товарищества, этой основы всякого хорошего войска.

«Может, и на донышке, но есть еще порох в пороховницах, — мелькнуло у Мизинова. — Живучие, хорошие, старые полки… Есть у них какой-то «грибок», который ничем не вытравишь. И нам бы только один успех! И тогда опять все было бы забыто. Опять полк был бы не хуже, чем в четырнадцатом году!..»

Артподготовка шла полным ходом. Немецкие окопы были под обстрелом уже девять часов. Но тут в первую линию зашел дивизионный адъютант. Он пригласил Мизинова посмотреть на немцев в бинокли и первым высунулся из окопа. Только Мизинов хотел предостеречь его, как «бух!» — ударил немецкий снаряд прямо в бруствер над их головами. Оба только успели нырнуть. Это был плохой знак. Ведь при настоящей подготовке, после девяти часов пальбы, люди в обстреливаемых и уже полуразвалившихся окопах, те, кто еще цел, должны переставать понимать, где правая и где левая сторона, где верх и где низ… А у них наблюдают за противником, как ни в чем не бывало. И наблюдают неплохо.

И, как подтверждение этим мыслям, случилось неожиданное. Роли словно переменились. Без особого предупреждения немцы открыли по передовому участку русских такой артиллерийский огонь, что стало просто страшно. Окопы казались сплошным столбом черной земли двухсаженной высоты. Продолжалось это минут сорок. Позже Мизинов узнал, что за время бомбардировки соседний полк потерял сорок процентов состава и для атаки был заменен другим.

Скоро стало смеркаться. За ужином капитан позвал денщика Марьина, вологодского крестьянина-верзилу, и вручил ему конверт:

— Вот, Марьин, если со мной завтра что-нибудь случится, то ты мой гроб, наверное, повезешь в Петербург. Там опусти это письмо. Оно в Ярославль, моей матери. Жениться я за всей этой кутерьмой так и не сподобился… А теперь поцелуемся, пожелай нам победы, а мне Георгиевский крест!

— Так что желаю вам, ваше высокоблагородие, легкую рану. Тогда, может, в отпуск съездите…

Начавшаяся в шесть часов утра и продолжавшаяся беспрерывно целый день артиллерийская подготовка на фронте атаковавшей дивизии в девять часов вечера, за семь часов до атаки, вдруг совершенно неожиданно прекратилась.

Первые минуты никто не мог понять, в чем дело. Отменена атака? Стали звонить в штаб полка. Там тоже ничего не понимали. Передали, что неожиданно артиллерия получила приказание прекратить огонь. Через некоторое время объяснили, что прекратили стрельбу потому, что из-за темноты нельзя «вести наблюдение за попаданием», что при таких условиях «не стоит тратить снарядов»…

— А жизни наши тратить стоит? — ехидненько проворчал Суглобов. — Вздор это все! Отговорки для институток младшего возраста! Всякий военный званием выше унтера знает, что в позиционной войне хорошая артиллерия имеет все преимущества перед неприятелем. А у нас она хорошая! Да и как можно вести наблюдения за попаданиями, когда сразу палит шестьдесят пушек и над всей линией противника широченное облако пыли? Не то что отдельных попаданий, а вообще ничего не видно.

Все молчали, нехотя соглашаясь с Суглобовым.

— Вы правы, штабс-капитан, — согласился Мизинов. — Ну что, господа? Немцы теперь твердо знают, что час атаки, конечно, на рассвете. Все повреждения, хоть бы и самые маленькие, они за ночь починят. А если нашим пушкарям случайно посчастливилось подбить два-три вражеских пулемета, то на их места немцы поставят десять. Но самое главное — те их войска, которые просидели под обстрелом пятнадцать часов, просто будут отведены в тыл, а на их место из резерва поставят свеженькие, которые и встретят нас подобающим образом!

— Да, да! — вопил Суглобов. — Так к чему же тогда вся эта, с позволения сказать, «подготовка»? Лучше было бы уже совсем без нее… Тогда у нас остался бы, по крайней мере, шанс внезапности! А так вышла не подготовка атаки, а предупреждение врагу!

Офицеры не знали, что и подумать.

— А знаете что, господа! — вызвался молоденький прапорщик, одессит Немоляйко. — Чтобы нас не заподозрили в трусости, что мы спасаем наши шкуры, предлагаю выйти цепью, двадцать человек офицеров, и пойти в атаку, но одним, без солдат…

Мизинов долго молчал, попыхивая папиросой, потом поднялся и сказал:

— Ерунда, прапорщик! Если мы пойдем одни, по нас немцы стрелять не будут, и придем мы прямой дорогой в плен. В то же время отказываться идти в атаку мы не имеем права. Хорошенькую страничку впишем в полковую двухсотлетнюю историю! Неисполнение боевого приказа… Петр в гробу перевернется… Идти нужно с солдатами и умирать нужно с ними… Как это всегда делалось. А кто это устраивает, пусть их судит Бог и военная коллегия…

Вскоре по телефону из дивизии передали, что, нисходя к просьбам атакующих, артиллерии разрешено через каждую минуту поорудийно выпускать по одной шрапнели, дабы мешать немцам чинить разбитую проволоку.

Делать больше было нечего, все стали укладываться спать. Мизинов тоже пошел в свой блиндаж, приказав дежурной связи разбудить его в три часа, помолился, лег и заснул. Без двадцати минут три он проснулся сам и вышел из блиндажа. Было довольно прохладно. Ночь была звездная и лунная. Артиллерия продолжала свою стрельбу «по минутам». С немецкой стороны слышался еле внятный шум земляных работ и более явственно — удары деревянных молотков.

Людей батальонный не велел будить до самого последнего срока. Ничего нет хуже, как лишнее время томиться зря без дела. Сам он чувствовал себя, словно перед серьезным экзаменом, когда предмет знаешь плохо…

4

В половине четвертого рота была на ногах. Одеты в шинелях, но без ранцев. На головах фуражки.

Мизинов был тоже в шинели. На шее бинокль, на поясе полевая сумка и револьвер. Шашки большинство офицеров носили на войне только при представлениях начальству. Очень уж они были неудобны. Ни сесть, ни лечь быстро нельзя. На ходьбе попадают между ногами. Для пехоты устаревшее оружие, полагали многие.

Без десяти минут четыре весь батальон был выстроен. Часы накануне у всех офицеров и унтер-офицеров были выверены по минуте. В три часа пятьдесят пять минут обе полуроты второй роты были построены головами у ходов сообщения, которые вели во вторую параллель. Ходы очень извилистые и узкие, так что идти можно только цепочкой, в одну шеренгу.

В голове второй полуроты стал фельдфебель Ермаков, в голове первой с четырьмя людьми связи, стал Мизинов. Еще вечером он решил, что лично поведет бойцов в атаку. Сразу же за ним шел его старший связи, младший унтер-офицер Козлов, большой молодчина, по довоенной жизни развитой петербургский рабочий и отъявленный эсэр. Впрочем, на политические темы Мизинов никогда с ним не разговаривал.

Наконец стрелки часов показали четыре часа.

Еще минута — и вся немецкая линия затрещала. Поехало! В это же мгновение артиллерия противника стала бешено крыть по наступающим шрапнелью и гранатами.

Офицеры сняли фуражки, перекрестились. За ними перекрестились солдаты и быстрым шагом стали вытягиваться в ход сообщения.

Мизинов заметил Суглобова и кинул ему:

— Ну, штабс-капитан, вам предоставляется возможность отличиться. Ложитесь за пулемет. Если противник начнет контратаковать, отсекайте его от нас.

Суглобов приложил руку к фуражке и бросился к «максиму». Мизинов выхватил револьвер и крикнул в полный голос:

— Повзводно! Цепью! Ма-а-арш!

Только начали атаковать, как появились первые потери. Перешагнули через свалившихся и быстро рассыпались в цепь. Бежали быстро, в ушах свистел встречный ветер, жужжали пули.

Пробежали, наверное, полпути, как вдруг справа, из лощинки, послышались пулеметные очереди и показались густые цепи в черных шинелях. Немцы! И много! Решать нужно было мгновенно.

«Срочно положить людей на землю… Окопаться… — пронеслось в мозгу Мизинова. — Но почему же молчит Суглобов?..»

И едва подумал, как сзади, из своих окопов раскатилась знакомая, густо монотонная очередь «максима». Но странно — Мизинов так и не заметил, чтобы хоть один из немцев упал. Наоборот — резкой болью пронзило левую ногу над коленом. И не менее резко мелькнула догадка: «Суглобов?!»

Последнее, что он помнил, было неимоверно яркое солнечное небо. Его лучи, наверное, и ослепили его. Потому что больше он ничего не видел…

Тяжело раненный, Мизинов потерял много крови. В бессознательном состоянии его отправили во фронтовой госпиталь. Там выяснилось, что пуля вошла со стороны спины и раздробила бедренную кость. Штабс-капитан Суглобов бесследно исчез.

Глава вторая

1920. Март

1

Смена сезонов, как правило, приносит много хлопот. А уж сколько хлопот принесла эта весна Дальневосточной Белой армии генерала Каппеля — не расскажешь в двух словах!

После своего Ледяного похода армия входила в Читу, одетая еще по-зимнему: в папахах, полушубках, в валенках и ватных штанах. А весна брала свое, не спрашивая измученных бойцов, готовы ли они встретить ее. Ледяной поход был полон страданий и лишений, десятки тысяч белогвардейцев, их семьи и беженцы подходили к Чите походным порядком и эшелонами по железной дороге, вместе с больными тифом и выздоравливающими. Станция не успевала принимать поезда, не хватало запасных путей.

Строевые части разместились в городе, а конница расквартировалась по ближайшим поселкам в окрестностях. Десятки тысяч людей сгруппировались в небольшом городе, пылись, сбрасывали себя грязное провшивевшее белье, терпеливо ждали, когда и где будет отведено место для отдыха. Участники Ледяного похода много выстрадали, и эта передышка была настоящим счастьем. В их жизни вряд ли были такие счастливые минуты, какие они переживали сейчас.

Через некоторое время все вошло в нормальную колею. Карантин был снят, постепенно полки за полками, дивизия за дивизией преобразовывались, одевались в подобающую форму. На голове появились фуражки, на плечах — шинели с погонами, на ногах — кожаные сапоги или солдатские ботинки с обмотками.

Во время похода не было возможности вести учет личного состава, и теперь спокойно занялись этим: составлялись списки, малочисленные полки сводились в сводные, дивизии увеличивались в составе, их нумерация уменьшалась. Поменяли и командные должности. Некоторые получили повышение, а большинство — понижение. Командующий армией генерал Войцеховский ушел со своего поста, и войска возглавил генерал Вержбицкий.

Совещание командиров корпусов и дивизий собралось в жарко натопленной просторной избе читинского купца Махлатых. Было душно, много курили, говорили о грядущих переменах, спорили. Но вот вошел строгий, похожий на Колчака генерал Вержбицкий, и все умолкли.

— Господа, — начал командующий. — Предлагаю список командиров корпусов. Прошу вашего согласия на их утверждение. Кто не согласен — что ж, выскажете свое мнение, обсудим. Итак, начнемте. Состав нашего Первого корпуса состоит из ижевцев, воткинцев и каппелевцев. Командиром корпуса предлагаю оставить генерал-майора Молчанова. Ваше мнение, господа?

Поднялся сухощавый, с длинными усами а-ля дон Кихот, Викторин Михайлович Молчанов.

— Достойный командир, — раздалось несколько голосов, — боевой генерал!

Утвердили.

Из оренбургских казачьих полков сформировали дивизию, командиром дивизии был назначен генерал-майор Панов. Казачество Сибирского войска возглавлял генерал-майор Глебов.

— Состав нашего Второго корпуса, — продолжал Вержбицкий, — состоит из сибирских полков бывшей Первой армии. Господа, вы знаете, какое мужество продемонстрировали бойцы армии в последние дни и недели жизни Верховного правителя России…

Все согласно закивали в ответ.

— Вряд ли у кого-то возникнут сомнения в том, что спасение части золотого запаса Российской империи — заслуга солдат и офицеров этой армии. И в значительной степени — ее командующего генерал-лейтенанта Анатолия Николаевича Пепеляева.

— Оставить его превосходительство командиром корпуса! Анатолию Николаевичу слава!

Офицеры вскочили с мест, подхватили на руки командира корпуса и стали подбрасывать его под потолок.

— Ура Пепеляеву! — гремело в избе.

— Довольно, господа, довольно! — урезонивал, но не очень настойчиво, генерал Вержбицкий: генерал Пепеляев был любимцем армии, с его именем были связаны наиболее славные ее победы.

Наконец Пепеляева водворили на скамью, на которой он сидел. Он смущенно улыбался, потом встал и сказал:

— Господа, боюсь, что у вас не хватит физических сил, поскольку качать следует не меня, а весь личный состав корпуса.

… В конце германской войны даже стойкие солдаты Пепеляева подверглись большевистской пропаганде. Виной тому был Брест-Литовский мир, прекративший военные действия на русско-германском фронте. Осознавая бесцельность своего дальнейшего пребывания на фронте, Пепеляев уехал к семье в Томск. На родине он появился в начале марта восемнадцатого. Там он вступил в тайную офицерскую организацию и стал ее начальником штаба. Организация планировала свержение большевиков, захвативших власть в городе в декабре семнадцатого.

В конце мая восемнадцатого в Новониколаевске началось вооруженное восстание против большевиков. Это дало толчок и томским офицерам, которые выступили 27 мая. Параллельно начался мятеж чехословаков. Томским восстанием командовал полковник Пепеляев. 31 мая в городе была установлена власть Сибирского правительства Петра Вологодского. По поручению правительства Пепеляев создал Первый Средне-Сибирский стрелковый корпус, во главе которого и встал. С ним он двинулся по Транссибу на восток, чтобы освобождать Сибирь от большевиков.

18июня пепеляевцы взяли Красноярск, 20 августа освободили Верхнеудинск, 26 августа пала Чита. Двигаясь дальше на восток по Транссибу, Пепеляев свернул войска на Китайско-Восточную железную дорогу для встречи с командиром Забайкальских казаков атаманом Семёновым. Встреча произошла в конце августа на станции Оловянная. За этот поход Сибирское правительство произвело Пепеляева в генерал-майоры и наградило Георгием третьей степени.

По приказу Уфимской директории корпус Пепеляева перебрасывался на запад Сибири, а самого Анатолия Николаевича произвели в генерал-лейтенанты. С осени восемнадцатого его группировка находилась на Урале. В ноябре Пепеляев участвовал в пермской операции против красных. И тогда же узнал о перевороте в Омске, который привел к власти Колчака.

Пепеляев сразу признал верховную власть адмирала, так как ему была не по душе власть эсера Авксентьева. 24 декабря восемнадцатого года Пепеляев занял брошенную большевиками Пермь, взял в плен более двадцати тысяч красноармейцев и всех отпустил по домам.

В марте девятнадцатого началось всеобщее наступление колчаковцев, и Пепеляев двинул свой корпус на запад. К концу апреля армия Колчака была переформирована, Пепеляев стал командиром Северной группы Сибирской армии. А фронт тем временем замер. Только 30 мая Пепеляев смог начать наступление на Вятку, на соединение с войсками Миллера. В начале июня Пепеляев взял Глазов. Но через три дня его группа была остановлена. За последовавшим отступлением военная удача отвернулась от Пепеляева. В июле девятнадцатого Колчак переформировал свои части и образовал Восточный фронт, который был разделен на четыре армии. Командиром Первой армии был назначен генерал-лейтенант Пепеляев. Начальником своего штаба он назначил новоиспеченного генерал-майора Мизинова, которого знал больше года как боевого, дельного и толкового офицера.

Но фронт уже безостановочно катился на восток. На некоторое время белым удалось задержаться на Тоболе, Пепеляев отвечал за оборону Тобольска. Но в октябре и этот рубеж был прорван красными. В ноябре бросили Омск, началось повальное бегство. Надежд на успех не было никаких. Поредевшая и утомленная, армия Пепеляева подошла к Иркутску. Но большевики организовали хорошую оборону города, и после нескольких штурмом пепеляевцы отошли на восток и затаились в тайге.

Девятнадцатый год кончался страшно. Многие чувствовали, что верховному правителю уготована страшная участь. Чехи его предали, потом Колчака передали в руки иркутского совдепа. Но лишь немногие понимали, что с гибелью Колчака грядет еще более страшная трагедия, даже катастрофа. Весь золотой запас Российской империи, отбитый у красных еще Каппелем и путешествовавший в поезде Колчака, мог достаться красным.

Белые узнали, что один из вагонов с золотым запасом простаивал под неусыпной охраной чехов на дальних путях станции Айшет, на самых ее задворках. Почему большевики разместили его так ненадежно — было непонятно, да и раздумывать времени не было. И тогда Пепеляев решился на немыслимое, но единственно возможное в той ситуации. Собрал наиболее проверенных офицеров своей армии в ударную кавалерийскую сотню и назначил ее командиром Мизинова.

Ясной морозной ночью сотня Мизинова, прихватив с собой с десяток першеронов-тяжеловозов, совершила дерзкий налет на Айшет, где в тупике стоял вагон с золотом. Ошарашенные смелым налетом, чехи практически не оказали никакого сопротивления и сложили оружие. Но времени оставалось в обрез. Мизинов понимал, что кто-то непременно телеграфирует о налете иркутский совдеп, и скоро будет очень сложно спасти золото.

Так и оказалось. Не успели перевести стрелки на основной путь, как вдалеке затрещали винтовочные выстрелы. Надо было торопиться! Надежд оставалось мало…

Сбив замки вагона, офицеры заскочили внутрь. Ровными ящиками до потолка вагона высились сокровища русской нации.

— Вагон на конную тягу! — скомандовал Мизинов. — Вдоль линии охранение!

С десяток кавалеристов стали впрягать могучих першеронов в вагон. Впрягли. Вагон дернулся, качнулся — и пошел.

Остальные бойцы, проскакав вдоль линии, залегли и открыли стрельбу по приближающимся совдеповским цепям. Вокруг завизжали пули, лошади, сраженные наповал, хрипели и в агонии валились в снег. Бойцы примостились за ними, как за укрытиями, и вели огонь.

— Быстрее, господа! — торопил Мизинов офицеров, погонявших лошадей. Но вот, наконец, вагон на достаточном удалении от стрельбы. Но еще с полчаса офицеры сдерживали натиск совдеповцев, пока не убедились, что вагон уже далеко. Нужно было торопиться: красные ни за что не оставят такой лакомый кусок. И когда вдалеке, над глухой тайгой, вдруг взвилась красная ракета, бойцы заслона поняли: можно сниматься. Но уйти удалось не всем: около сорока человек навсегда остались лежать в холодном снегу возле трупов лошадей.

Вагон потащили на север, к полустанку Ухтакут, откуда до армии было уже рукой подать…

В начале марта 1920 года части пепеляевской армии со спасенной частью золотого запаса Российской империи вошли в Читу и были преобразованы во Второй корпус армии генерала Вержбицкого. Золото было отдано под личную ответственность генерал-майора Мизинова. Вагон на запасных путях станции Чита денно и нощно охраняла рота пепеляевских бойцов. Ключей от замков на вагонах имелось всего два. Один хранился в штабе командующего армией генерала Вержбицкого (однако без ведома Мизинова никто этими ключами воспользоваться не мог). Второй был укромно спрятан в квартире Мизинова на окраине Читы, в купеческом домишке, где квартировал генерал.

… После совещания в избе купца Махлатых Мизинов вдруг почувствовал, что смертельно, невыносимо устал. И только теперь отчетливо осознал, какую большую работу он выполнил тогда, зимой девятнадцатого, на станции Айшет — работу, которой одной хватило бы, чтобы оправдать свою жизнь, чтобы не стыдно было перед матерью и людьми. Вся остальная его жизнь — все войны, бои, наступления, отступления, окопная сырость, тиф, кровь и смерть, смерть, смерть без конца — все это теперь вдруг показалось ему совершенно ничтожным перед тем, айшетским делом.

«Боже, как это прекрасно получилось тогда! — думал Мизинов по пути домой. — Сколько на эти деньги можно сделать! Помочь стольким ветеранам армии! Построить школы, больницы, дома! Это все нам очень пригодится, когда мы укрепимся в Забайкалье!»

В то, что в Забайкалье белая армия сумеет прочно и надежно укрепиться — Мизинов тогда совершенно не сомневался.

«Немного отдохнув, бойцы придут в себя. В это время купцы и прочие воротилы внесут крупные суммы денег в общее дело. Атаман Семенов — человек твердый и решительный, он обязательно поможет, власть его в Даурии[2] крепкая…»

Мизинов вновь подумал об атамане Семенове. Вспомнил, как он совершил в Чите переворот, разогнал штаб народной революционной армии и сформировал надежные полки из забайкальского казачества. Семеновский штаб всю войну до прихода каппелевцев стоял на месте, поэтому внутренний порядок во всем гарнизоне сохранился старый, включая офицерские традиции.

В то же время перспективы остальной, большей, части России представлялись Мизинову совершенно ужасными. Это хаос, хаос и мрак!

«А может быть, он прав? — с ужасом подумал Мизинов, вдруг вспомнив Суглобова и его анархистские теории. — Может, народец наш только того и заслужил за все годы богоотступничества и цареборства? Может, это ему в наказание? А потом, после страданий — очищение, всеобщее счастье? Что же, значит прав Суглобов? Он полагает, что после таких страданий счастливыми могут быть лишь самые избранные. Не к ним ли причисляет себя этот анархист? И куда они причисляют нас? Впрочем, куда бы ни причисляли, покоряться их распорядку нелепо».

Мизинов на минуту задумался, но тут же нашел выход: «Бороться, сражаться. Придется на смерть — значит на смерть. Мне не привыкать, я с четырнадцатого в окопах. Уже почти шесть лет…»

Своего однополчанина, пулеметной очередью в ногу отправившего его в госпиталь осенью шестнадцатого, Мизинов вспоминал часто. После той очереди Суглобов как сквозь землю провалился. Атака, как всегда, захлебнулась, противники вернулись на свои позиции, но вот офицер-анархист исчез. Ни слуху ни духу. Мизинов не таил против него никакой злобы, но порой с интересом спрашивал себя: как бы он поступил, если бы на его пути вдруг встретился Суглобов?

«Кто он сейчас — друг, враг? — размышлял генерал, уже подходя к квартире. — А впрочем, скорее всего, у таких не бывает ни друзей, ни врагов. Только выгода».

Подойдя к дому, он постучал тяжелым дверным молотком в забор. Часовой спросил пароль, Мизинов отозвался, и дверь забора тяжело отворилась. Генерал перешагнул через порог, вошел во двор и увидел под папахой колючие глаза незнакомого человека. Странно! Всех своих постовых он знал, а этого… Во дворе было тихо. Не тявкал Байкал, всегда радостным лаем встречавший Мизинова…

Тяжелый удар по голове прервал его сомнения, и Мизинов повалился навзничь. Но двое уверенно подхватили его и поволокли в дом, тревожно озираясь по сторонам.

2

… Тяжело открыв глаза, Мизинов увидел низко склонившееся над ним заросшее лицо. Но даже и под пышной шевелюрой и косматой бородой он сумел узнать человека, который когда-то отправил его в госпиталь. Хотел, правда, отправить подальше и навсегда, но не выпало ему.

Сейчас на Суглобове была распахнутая офицерская шинель, поверх нее — развязанный офицерский башлык, из-под которого выступал чистый, без звезд, полковничий погон. Волосы на голове гладко прилизаны, будто набриолиненные. Рядом с ним, немного поодаль, стоял второй налетчик, ражий мужик в длинном нагольном тулупе и бараньей шапке, надвинутой на глаза.

«Помяни дурака, он и явится», — грустно подумал Мизинов и закрыл глаза. Голова раскалывалась.

— Здравия желаем, ваше превосходительство, — откуда-то издалека донесся ехидный голос Суглобова. — Столько годков я жаждал встретиться с вами, и вот Господь привел-таки…

— Наверное, поблагодарить за то, что от опасностей разведки вас избавил? — выдавил из себя Мизинов, открыл глаза и пробовал дернуться, но тщетно: по рукам и ногам его стянули крепкими ремнями.

— И за это тоже, — кивнул Суглобов. — А более всего за золотишко.

— Какое золотишко? — Мизинов вдруг понял, что если что и может спасти его теперь, то только время. И он решил играть в «дурачка».

— Полноте, Александр Петрович, будто сами не знаете! — Суглобов даже смутился как-то. — В том самом вагоне, что вы от колчаковского состава отцепили да к своим приволокли.

— Так на что вам я? — Мизинов постарался показаться удивленным. — Этот вагончик ох как усиленно охраняется! Может, вам лучше к солдатам обратиться? Глядишь, сговоритесь. Насколько я вас помню, вы всегда умели найти подход к бойцам…

— Я всегда ценил вас, Александр Петрович, как остроумного человека, — уже серьезнее заговорил Суглобов. — Но теперь, видите ли, время совсем не шуточное.

— Согласен, — кивнул Мизинов. — Я все эти годы вовсе не шутил, недосуг как-то было…

— Про ваши подвиги мы наслышаны, — усмехнулся Суглобов. — Мы ведь, почитай, с вами бок о бок воевали с девятнадцатого года.

— Вот как? — Мизинову удалось изобразить во взгляде и голосе непритворный интерес. — И где же?

— Долгая история, — махнул рукой Суглобов, присел на край кровати, в ногах у Мизинову, и начал рассказывать.

«Слава Богу, — подумал Мизинов, — пусть поболтает, — а там…» — что будет «там», он, впрочем, и сам не знал, но проволочка успокаивала как-то, помогала сосредоточиться и отыскать выход.

«Наверняка, вся охрана перерезана, так что кричать бессмысленно. Но что-то делать надо. Думай, думай, — подгонял он себя. — А пока пусть этот болтает».

— Поначалу, после Февраля, — начал Суглобов, — встретился я со своими друзьями-однопартийцами, ну, я вам как-то рассказывал, — и Суглобов неловко повернулся к скованному, так что Мизинов слегка поморщился. — Ах, простите, временные неудобства, но так ведь что поделаешь. Потерпите, расслабьтесь. Кричать, впрочем, бесполезно: вся ваша охрана уже того, — он провел ребром ладони по горлу, — на небесах или где там еще… Ну вот. Пошалили мы немного, помещиков пограбили, кассу приличную сколотили. Пока не пришли большевики. Умный тогда сразу понял: эти сюсюкаться не станут, произвол и анархию терпеть не будут. Кто поумнее — переметнулся к ним…

— И вы в том числе? — перебил Мизинов.

— Вы догадливы, — улыбнулся Суглобов. — С такой приличной кассой они меня за милую душу своим признали. Да еще комиссаром назначили. Так вот с тех пор я и комиссарю у них, в Пятой армии Тухачевского, знаете такого?

Мизинов даже поморщился при упоминании этого имени. Увы, судьба сложилась так, что за последний год командарм Тухачевский нанес белой армии большие потери, привел ее почти к полному уничтожению. Если бы не Капель, армии как таковой уже не существовало бы. «Ему просто везло, этому Тухачевскому, — закрыв глаза, подумал Мизинов. — Удивительно, сказочно везло. Были ведь и у нас полководцы не хуже…»

— А погоны — для маскировки? — вдруг спросил он Суглобова.

— Естественно, — кивнул Суглобов, слегка погладив золото погона. — При царе-батюшке я лишь до штабс-капитана смог дослужиться.

— Зато у красных — до главного идеолога, — съязвил генерал.

— Да полноте, Александр Петрович, какого там главного! Всего-то комиссар полка. Ну, мы отвлеклись. Так вот, к главному предмету нашему. За золотишком колчаковским охотились мы давно, — журчал Суглобов. — И вот наконец захватили его, с помощью братьев наших чехов. Но тут вы с вашим дерзким партизанским налетом! И немалая часть запаса ушла. А на эту часть, вы сами знаете, какую силу можно организовать…

— Знаю, — ответил генерал.

— Так что вот так, Александр Петрович, пришла пора вернуться к исторической справедливости, — продолжал Суглобов.

— К какой это справедливости? — спросил Мизинов. — К восстановлению монархии, что ли? Тогда мы с вами союзники.

— Ах, бросьте, ваше превосходительство, какая теперь монархия! Кто теперь в политику-то играет?

— Ну, кто-то наверняка играет! — возразил генерал.

— Не я, только не я! — вспылил Суглобов, будто больше всего хотел, чтобы пленник поверил ему.

— Ладно, пусть не вы, — устало ответил Мизинов. — О какой же справедливости вы обмолвились только что?

— Как о какой? — у Суглобова даже глаза на лоб полезли от такой несообразительности Мизинова. — О золоте! О золоте, конечно! О том отбитом вами вагоне!

— И что же говорит вам ваше чувство справедливости?

— Как что?! Ну, Александр Петрович, вы сегодня весь вечер заставляете меня удивляться! А помнится, такой сообразительный офицер были.

— Да уж вы больно афористичны, Суглобов! Я человек военный, все афоризмы война из меня повышибла, так что давайте-ка лучше без них!

— С превеликим удовольствием, ваше превосходительство! — оживился Суглобов. — А если без афоризмов, то тогда напрямую. Дело в том, что нам нужен этот ваш вагон с золотом!

— Кому нужен? Красным? Тогда наш разговор бесполезен и можете меня застрелить.

— Ну что вы, ваше превосходительство, так уж сразу и красным! — заелозил на койке Суглобов. — Красным отвалим так, для проформы. У них и так целый состав колчаковский имеется. А бедным самоотверженным труженикам великой войны, которые крови не жалели ради лучшего будущего — им-то что? Дулю? Вот на это-то я и не согласен, милый вы мой Александр Петрович, уважаемый фронтовой мой командир!

— Ну если ради вас… — в голове Мизинова уже созрела и приобрела окончательную форму одна идея. Спасибо болтуну Суглобову, что дал время на раздумье. — Только уговор, господин штабс-капитан, — Мизинов перешел на шепот и слегка скосил глаза на здоровенного напарника Суглобова.

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, это совершенно свой человек, сугубо наш, — Суглобов заметно оживился в предвкушении удачи. — Так как же?

— Вы ведь понимаете, что дни белых сочтены?.. — начал Мизинов.

— О, еще как сочтены! Можно сказать — к нулю сведены, к этакому малюсенькому, тощенькому нулику…

— Ну, так вот, может случиться так, что и мне придется схорониться где-нибудь… ну, в Монголии, например…

— Не советую, Александр Петрович, не советую, — защебетал Суглобов. — Монголия скоро тоже станет красной. Есть там батыры такие, живчики. Уж лучше в Американские штаты бежать…

— Но ведь деньги нужны… — подыгрывал Мизинов.

— Понимаю, понимаю, — закивал Суглобов. — Денег на пароход до Сан-Франциско я вам дам, так и быть. За все наше прошлое фронтовое братство. Ну, и на первое житье кое-что. Вы ведь человек серьезный, сможете со временем там развернуться, основательно обосноваться. Американцы любят трудолюбивых, — ерничал Суглобов.

— Ладно уж, поверю вам на слово, хотя тогда, в атаке… — заикнулся Мизинов.

— О, тогда совсем другое было! Тогда я всей идеологии вашей, монархической, не признавал. Это было, уж извините, скорее из идейных соображений. Да и что, плохо разве, ваше превосходительство, что вы несколько месяцев отдохнули от фронта-то, а?

— Разве что, — кивнул генерал. — Итак, вам нужны ключи от замков на вагоне, так?

— Совершенно верно, ваше превосходительство, совершенно верно! Мы могли, конечно, и без вас тут пошарить, но вы понимаете, хозяин лучше знает, где что хранится…

— Да и без пользы провозились бы, — сказал Мизинов. — Ключи спрятаны очень укромно.

— Ах, на худой конец можно было и к генералу Вержбицкому наведаться под видом эстафеты какой-нибудь, — не унимался Суглобов. — Знаете, наверное, про подвиги Олеко Дундича, как он с самым завидным хладнокровием проник в штаб к Деникину и передал ему письмо Буденного?

— Наслышан, — подтвердил генерал. — Шпионы у вас отменные. Мы, к сожалению, похвастать такими не можем.

— Ваша беда. Куда нынче без шпионов-то?

— Ближе к делу, Суглобов. Если я ключей вам не дам, вы меня застрелите?

— Увы, война есть война, ваше превосходительство.

— А если отдам, поделитесь золотишком?

— Слово офицера! — Суглобов встал по стойке «смирно», и даже полковничий погон на его плече сверкнул ярко и ослепительно.

— Ну, так тогда развязывайте меня и пошли!

— А вы нам так скажите, — настаивал Суглобов.

— Нет, Суглобов, так не получится, — отрезал генерал. — Такие вещи просто так не хранятся.

Суглобов подумал полминуты, переглянулся с ражим мужиком, тот кивнул ему, и Суглобов согласился:

— Ладно, генерал! Только без шуточек! У нас наганы!

— Надо полагать, — усмехнулся Мизинов.

Они ослабили ремни на его руках и ногах. Мизинов встал, немного размял тело под наставленными на него револьверами. Потом кивнул в сторону кухни:

— Это там!

— Рыжков, иди первым! Вы, генерал, — за ним! И поживее!

Они вошли в кухню. Мизинов подошел к люку подпола и кивнул:

— Там.

— Залезайте! — приказал Суглобов.

— А вы не боитесь? — усмехнулся Мизинов. — Запоры там крепкие. Закроюсь от вас и выберусь через потайной ход. Есть там и такой.

— Резонно, — сообразил Суглобов. — Рыжков, лезь первым!

Ражий детина открыл крышку люка и стал осторожно спускаться по приставленной лесенке. Вот он совсем скрылся в глубокой темноте. Но Мизинов знал: наган Рыжкова направлен на него. Действовать нужно безошибочно…

— Теперь вы, генерал! — торопил Суглобов.

— Конечно, — согласился Мизинов и поставил одну ногу на первую ступеньку лесенки. Но вдруг остановился и сказал: — Что же это мы? Без лампы-то? Там темно, как в преисподней. Так ведь, Рыжков? — крикнул он вниз.

— В преисподней не был, но не видать ничего, это точно! — отозвалось из темноты.

— Ну вот. Суглобов, видите на столе керосиновую лампу? Припустите огонек и подайте ее мне.

Пятясь задом, Суглобов подошел к столу, встал вполоборота к Мизинову, по-прежнему направляя наган на генерала одной рукой, другой подкрутил фитилек лампы. Огня прибавилось. Он взял лампу и шагнул к люку.

— Давайте мне, потом спуститесь сами, — и Мизинов протянул руку за лампой.

Суглобов пригнулся, подавая керосинку. Но едва коснулся ею руки Мизинова, генерал собрал всю силу в одно движение и резко ухватился за край суглобовской шинели, так что лампа вылетела из его рук и стукнулась об пол. Сильный рывок — и налетчик полетел в зияющую пустоту подпола. Что-то сгрохотало, потом раздался выстрел. Но Мизинов успел броситься в сторону. Ногой захлопнул крышку люка и подвинул тяжелую задвижку, просунув ее под скобу у края люка. Налетчики оказались в ловушке. Прозвучало еще несколько выстрелов.

— Палите, палите, господа! Дуб крепкий, не поддастся! — крикнул Мизинов, затоптал начавшее разливаться из лампы огненное пятно и выскочил в сени. Там возле двери висела его портупея. На счастье, в кобуре торчал наган.

«Сыщики, мать вашу растак!» — радостно выругался генерал и выскочил во двор.

Он бежал к воротам, на ходу заметив, что двое часовых лежат в нелепых позах по разные стороны ворот. «Зарезали, сволочи!» Выскочив за ворота, он стал палить из нагана. Через пару минут к нему подскакал казачий караул.

— Я — генерал-майор Мизинов! На меня совершено нападение. Налетчики в ловушке. Спешивайтесь, казачки! А вы, урядник, живо в штаб, пусть шлют усиленную охрану.

Урядник козырнул и резво направил коня в штаб армии.

Казаки стали спешиваться. Но вдруг в доме раздался оглушительный взрыв. Кухонное окно брызнуло мелким стеклянным звоном. Страшная догадка пронеслась в голове Мизинова.

— Быстрее в дом! — крикнул он казакам, и они побежали через двор. Вбежали в кухню — люк подпола был разворочен взрывом гранаты, окно в другую сторону двора выбито, на подоконнике — комки грязи от сапог. В осколках стекла в оконной раме — зацепившийся башлык Суглобова.

Мизинов подбежал к разбитому окну и всмотрелся в темноту.

— Мразь! — ударил он кулаком по подоконнику. — Урядник, — обратился он к казаку, — срочно вон туда, через огороды, к речке. Их двое. Надо задержать. Лучше живыми! — хотя сам совсем не верил в погоню.

Урядник взял под козырек и кинулся из избы.

— Поздно, ах, поздно! — корил себя Мизинов, молотя кулаком по подоконнику. — Граната… У них была граната!..

3

Вскоре Мизинов сидел в кабинете генерала Вержбицкого и рассказывал про случившееся.

— М-да, — покачивал головой командующий армией, — положение не из приятных.

— Ужасно то, что попытки овладеть золотом могут повторяться, — вставил Мизинов.

— Да-да, — согласился Вержбицкий. — И потому единственно правильным, милостивый государь Александр Петрович, я считаю вот что…

Командующий немного помедлил, будто не спешил раскрывать свои планы. Налил кипятку в стакан, предложил Мизинову. Тот поблагодарил и отказался, напряженно всматриваясь в лицо Вержбицкому.

— Господин генерал-майор, мы все знаем вас как, пожалуй, одного из толковых генералов нашей армии, — издалека начал Вержбицкий. — Вы и сами, наверное, не мыслите себя нигде, как в строю, верно?

Мизинов ожидал чего угодно, только не такого разговора. Он вскочил на ноги:

— Григорий Афанасьевич…

— Александр Петрович, голубчик, поверьте, дело, которое мы собираемся поручить вам, гораздо важнее вашего пребывания здесь, в Забайкалье, — и Вержбицкий тяжело опустился в кресло рядом с Мизиновым. — Ведь какая теперь ситуация, посудите сами. Мы не знаем, что творится сейчас на юге у Деникина, не знаем, что делает генерал Юденич на севере. А где сейчас находится атаман Дутов с оренбургскими казачьими полками? Да и наша армия за Сибирский поход потеряла много верных борцов. И, как видите, нас уже прижимают к китайской границе. Однако это не значит, что все потеряно. У нас есть еще Приморье — отличнейший для нас плацдарм для дальнейшей борьбы с большевиками. Эта борьба может принять затяжной характер, а выигранное время будет для нас хорошим лекарем. Наша армия будет перевезена в Приморье по Маньчжурской железной дороге, а у красных только один путь по окружной Амурской железной дороге. Здесь очевидный выигрыш во времени, вы согласны?

— Да, но…

— Не спешите, Александр Петрович, — мягко прервал его командующий. — Миссия, возлагаемая на вас, повторяю, стратегически гораздо важнее вашего здесь пребывания. Поверьте, сейчас армия будет заниматься исключительно хозяйственными вопросами. В Чите не хватает многого из того, что нужно бойцам. Городская бойня по забойке скота, например, не может удовлетворить всю армию мясом. Что, назначить вас главным мясником армии? В казачьих полках нужно приводить в порядок конский состав. За время Сибирского похода много коней выбыло из строя. Сильно истощенных нужно поправлять нормальным питанием, выводкой и чисткой. Коням нужно продолжительное лечение. Кроме этого, у бойцов много забот об обмундировании: перешить гимнастерку, пригнать шинель. Надо сделать перетяжку казенным сапогам, чтобы сидели на ноге красиво, да мало чего там еще наберется! Что же, станете интендантом? Да еще с японцами проблемы. Разве нам не больно видеть здесь маленьких солдатиков в хорошем обмундировании, твердо отбивающих ногу, когда мы вчера еще ходили по лужам в валенках? Или видеть японских офицеров, гарцующих на породистых английских лошадях в диагоналевых кителях с аксельбантами на плечах! Разве это все не причиняет боль нашим ранам? Кто их сюда просил? По сведениям, будто бы в Приморье и Забайкалье находится одна дивизия японцев под командованием генерала Сузуки, и она великолепно оснащена. А какова их цель, мы не знаем. Нам неизвестна и политика японского правительства. Может быть, они уже заключили альянс с большевиками. Предъявят нам сложить оружие и предадут нас большевикам, как предал французский генерал Жанен адмирала Колчака в Иркутске…

— Господин генерал, мне хорошо знакомы хозяйственные тонкости армии и немного политическая ситуация. Хотя… хотя я, конечно, прежде всего боевой офицер и должен подчиняться приказу. Что от меня требуется?

— Скрыться! — ответ Вержбицкого был настолько шокирующим, что Мизинов сначала подумал, что ослышался. Он застыл с раскрытым ртом, напоминая набитое соломой лупоглазое чучело совы в кабинете таксидермиста.[3]

— Вы не ослышались, Александр Петрович, — улыбнулся Вержбицкий. — Именно скрыться. С золотым запасом, спасенным вами под Айшетом.

— Но куда?

— В Китай. В Харбин. В полосу отчуждения Китайско-Восточной железной дороги. Слава Богу, это наша территория.

Мизинов и вовсе лишился речи. Вержбицкий помолчал минуту-другую, покуривая сигарету и внимательно глядя в глаза Мизинову. Тот пребывал в глубоком раздумье.

— Я понимаю, — вдруг откликнулся он, словно вернулся из небытия. — Золото нужно спасать…

— Именно, дорогой вы мой Александр Петрович! Именно! И никто лучше вас этого не сделает! — Вержбицкий поднялся с кресла и встал перед Мизиновым. — Вы отбили золото, вам его и охранять. Вот ваша миссия — достойная ваших прежних заслуг, но куда более ответственная! Впереди новые сражения. Когда армия окрепнет в Приморье, ей понадобятся деньги. Немалые деньги. И хорошим заделом будет та сумма, которую охраняют сейчас бойцы вашей армии.

— Господин генерал, но почему именно в Китай? Почему не в то же Приморье? — спросил Мизинов.

— Видите ли, Александр Петрович, Приморье наводнено красными шпионами. А еще в Приморье хозяйничают японцы. Я понимаю, что вы в хороших отношениях с Григорием Михайловичем Семеновым, — улыбнулся Вержбицкий. — Но атаман забайкальцев, делая ставку на японцев, в своем упрямом азарте способен, как бы это помягче выразиться…

— Говорите прямо, господин командующий, мне знакомы сепаратистские устремления атамана Семенова.

— Вот-вот, вы сами и ответили, дорогой Александр Петрович, — радостно согласился Вержбицкий. — Кто поручится, что Григорий Михайлович не попытается умыкнуть российское золото для своих, корыстных целей? Вы смогли бы поручиться за него? — командующий внимательно глядел в глаза Мизинова.

Тот размышлял секунду-другую.

— Я готов, ваше превосходительство, — ответил, наконец, Мизинов и поднялся.

— Благодарю, Александр Петрович, другого ответа я не ожидал от вас, — Вержбицкий подошел к столу, порылся в каких-то бумагах и, подняв взгляд на Мизинова, спросил:

— Вы что-нибудь слышали о Петре Александровиче Куликовском? Я хочу вас с ним познакомить.

Мизинов вспоминал секунду-другую, его цепкая память почти сразу выхватила из прошлого громкое дело, связанное с этим именем.

— Это уж не тот ли, из правых эсеров? — спросил он наконец.

— Из бывших, Александр Петрович, из бывших, — осторожно поправил его командующий.

— Не важно, но ведь это он участвовал в покушении на великого князя Сергея Александровича?[4]

— Был за ним такой грешок, — согласился Вержбицкий. — Вернее, он лишь наблюдал за великим князем, а убил его, как вам известно, Иван Каляев. Куликовский в то время был тесно связан с Савинковым…

— Ваше превосходительство, — поморщился Мизинов, — и с такими людьми… вы сотрудничаете?

— Дорогой мой Александр Петрович, — Вержбицкий подошел к Мизинову, мягко обнял его за плечи и слегка подавил вниз, приглашая сесть на диван. Сам сел рядом. — Время монархии прошло…

Мизинов непроизвольно дернулся.

Вержбицкий заметил этот жест и сказал мягче:

— По крайней мере, пока не видится возможностей ее восстановления, вы же знаете. Больно круто большевички разделались с Учредительным собранием. Так что пока нам любые попутчики хороши, кто против красных. Вы согласны со мной, Александр Петрович? Ну, в самом основном, принципиально? — настаивал командующий.

Мизинов молчал.

— Да, — продолжал командующий, — его прежняя «революционная» карьера весьма несимпатична, весьма. Ну, к примеру, избежав после убийства великого князя ареста, Куликовский, придя на прием к московскому градоначальнику графу Шувалову в июне пятого года убил его из револьвера. Осужденный Московским окружным судом к смертной казни через повешение, Куликовский, после подачи прошения о снисхождении на высочайшее имя, отделался каторжными работами без срока. Позднее наказание было снижено до пятнадцати лет каторги, а в одиннадцатом году он был выслан на поселение в Забайкалье. Работал в торговой фирме тамошних купцов Солодовых. С тех пор от политики совершенно устранился. Читает лекции бурятам и монголам. Но самое главное, Александр Петрович, он люто, свирепо ненавидит большевиков. Считает их узурпаторами. Впрочем он прав, не так ли?

— И какую же роль вы отводите этому перекрещенцу в деле, насколько я понимаю, связанном с моей предстоящей миссией? — вместо ответа резко спросил Мизинов.

— Вы вместе с ним отправитесь в Харбин, он прекрасно знает город и некоторых весьма полезных нам людей в Маньчжурии. Работая на Солодовых, он по долгу службы часто бывал в Харбине. Его, можно сказать, каждая собака там знает. О золоте не беспокойтесь — оно целиком под вашим контролем. К тому же вам выделят роту надежных бойцов. Дело Куликовского — доставить вас в Харбин, помочь там обосноваться. Займетесь ремесленничеством, например, приторговывать станете, лавку откроете. Придет время — и золото, и лично вы, Александр Петрович, нам очень, очень понадобитесь.

— Если так, я согласен, ваше превосходительство, — Мизинов поднялся, одернул китель. — Когда я увижу этого Куликовского?

— Да хоть сейчас, — с улыбкой ответил Вержбицкий. — Он у меня тут, в штабе, кое-какие дела выправляет. — Господин капитан! — крикнул командующий, открыв дверь в канцелярию, — позовите ко мне господина Куликовского!

Через минуту в кабинет Вержбицкого мягкой, но уверенной походкой вошел невысокий лысеющий человек в очках. На вид Мизинов дал бы ему лет шестьдесят, но, очевидно, он был моложе. Возможно составленное прежде впечатление об этом человеке сыграло роль, а может быть, Мизинову не понравился какой-то пошлый, ехидный вид этого господина, но Куликовский с первого взгляда пришелся ему не по душе.

«Вот что делает с людьми время и неправедная жизнь, — подумал Мизинов и вспомнил, что предрекал таким субъектам святитель Игнатий (Брянчанинов): «Во всю свою жизнь будут смахиваться в шельмовство!» Дай-то Бог, чтобы в Харбине у меня с ним все кончилось».

— Петр Александрович, я рад вам представить героя нашей армии генерал-майора Александра Петровича Мизинова! — представил командующий.

Мизинов и Куликовский пожали друг другу руки. Мизинов — с легким презрением, которого, однако, постарался не выказать, Куликовский — с явным заискиванием.

— Мы наслышаны о подвигах его превосходительства, — льстиво и вкрадчиво, каким-то треснувшим, сухим гортанным голосом проговорил Куликовский. — Мне лестно, что предстоит иметь дело с таким отважным человеком.

«Научился спичи-то говорить на своих политсобраниях! — мелькнуло у Мизинова. — Тебя бы на фронт, под пулеметики, голубчик, я бы там послушал твои речи…»

— Присаживайтесь, господа! — пригласил Вержбицкий. Мизинов и Куликовский сели на диван, Мизинов при этом намеренно, едва заметно отодвинулся от Куликовского на другой конец. Командующий сел на стуле за своим широким столом, покрытым малиновым сукном.

— Петр Александрович, посвятите, пожалуйста, господина генерала в ваш план вывоза его в Харбин, — предложил Вержбицкий.

— Наше предприятие есть большая военная тайна, но я вам доверяю, — без всяких предисловий начал Куликовский, переглянувшись с Вержбицким. — Да, вообще-то, кто прошел Ледяной поход и пришел сюда — люди честные, а шкурники и слизняки все остались там. Завтра мы пересечем с вами и с ценным обозом монгольскую границу. Наши паспорта на другие имена у меня в кармане, деньги на дорогу и на первое время, чтобы обосноваться, получены. Обмундирование мирного жителя для вас есть. До границы здесь около двухсот верст. На границе почти нет никакой охраны. Забайкальские казаки с монголами в большой дружбе, и дней через пять мы будем в Монголии. Еще через неделю — в Харбине. Правда, это путь довольно длинный, но зато самый верный.

— Наша миссия не без риска, — откликнулся молчавший до этого Мизинов. — Куда мы денем наши благородные лица, если они даже будут неумытыми и грязными? Глаза, интонация голоса, манеры и речь могут нас выдать.

— Для этого нужно быть хорошим гримером, а простые народные выражения меня не затруднят. У меня большой лексикон народных слов. К тому же мы едем как русские коммерсанты — в паспортах так об этом и сказано. А проводником едет с нами местный житель, бурят Осипов. Не волнуйтесь, Александр Петрович, все будет в полном порядке и произведено совершенно деликатно. Собирайтесь. — Куликовский поднялся, еще раз протянул руку Мизинову, поклонился Вержбицкому и вышел.

— Ну что, дорогой Александр Петрович, сегодня отдохните хорошенько, а с утра в добрый путь! — Вержбицкий подошел к Мизинову и приобнял его за плечи: — Да, вот еще что. Тут, как говорится, и стены слышат. Так что только так, — генерал взял со стола запечатанный сургучом пакет и подал Мизинову: — Здесь пароль. Вскроете только в Харбине. Затвердите текст назубок. Если однажды к вам подойдет кто-нибудь и произнесет эту фразу, знайте: этому человеку можно довериться. Ну, — Вержбицкий перекрестил Мизинова и добавил: — Счастливо вам добраться. Храни вас Господь!..

Глава третья

1921. Сентябрь

1

— Лександра Петрович, отоприте! — в дверь тихо, но настойчиво постучали.

Мизинов узнал голос и подошел к двери. Лязгнула щеколда в проушине, и в комнату напористо ввалился медведеобразный хорунжий Маджуга, коренастый, как боровичок. Он был в полном казачьем облачении: в папахе, гимнастерке и шароварах, с шашкой и наганом на портупее.

— Значит, так, Лександра Петрович… — едва переводя дыхание, затараторил Маджуга. — Давно мне блазнилось, что на золото наше кто-то глаз положил… да все отгонял от себя мысли те… думалось — и впрямь блажь… А тут… И-э-эх! — он махнул рукой и грузно рухнул на лавку возле печи. Кованая ножка от тяжести подогнулась, и хорунжий едва сумел сохранить равновесие. Однако резво вскочил, неловко перебирая потерявшими опору ногами. Но наконец остоялся, нагнулся, схватил лавку левой рукой, правой как ни в чем не бывало распрямил ножку, однако, садиться уже не стал.

— Ты чего поел-то сегодня, Арсений? — рассмеялся Мизинов. Маджуга, засмущавшись, топтался на месте, переминаясь с ноги на ногу.

— Позвольте, я дверь-то все же притворю, — хорунжий повернулся к Мизинову спиной, и генерал в который раз подивился широкости и крепости этого забайкальского казака.

В прошлом году, когда он увозил из Читы золото, генерал Вержбицкий дал ему в охранение полусотню забайкальских казаков, командовал которой этот самый Маджуга. Поначалу Мизинову казались странными повадки кряжистого казака, его внешняя вульгарность, дикие для него, уроженца Ярославщины, словечки хорунжего, да и сам этот будто ископаемый офицер. Но потом, во время долгого пути в Харбин, генерал не раз убеждался в стойкости, личной храбрости и беззаветной преданности этих людей тому делу, которому они однажды присягнули.

А что касается Маджуги, то он за это время стал для Мизинова, наверное, самым настоящим другом — надежным и верным. А началось все с того бурного перехода через одну из горных речек в Забайкалье. Под одной из телег, до отказа груженной ящиками с золотом, вдруг треснул и провис тоненький мосток, кобыла испугалась, забила копытами, от чего дощечки мостка посыпались, как зубы из гнилого рта, телега накренилась и вот-вот готова была провалиться в неглубокий, но бурный поток. Ищи потом золото в мутном водовороте!

Заметив это, Маджуга, принимавший лошадей на другом берегу, скинул с плеч барчатку[5], с разбегу кинулся в воду и подоспел к готовой рухнуть телеге как раз вовремя. Крепким плечом он подпер подводу снизу и зычно крикнул казакам:

— Сымай ящики! Живо айда!

Станичники все как один бросились к подводе, и в один миг драгоценный груз лежал на берегу. Остальное золото переносили на руках через поток. По пояс в ледяной воде, казаки работали дружно, молча, стиснув зубы. А потом лежали на берегу, скинув амуницию и греясь у разведенных больших костров…

В Харбине удалось устроиться основательно. Надежные люди сделали Мизинова купцом Усцелемовым, выделили ему две лавки скобяных товаров, извозчичью контору почти в центре города, пару цинковых приисков за городом, подыскали и хорошую скрыню для золота. Мизинов сперва не понял:

— Что такое «скрыня»?

Доброхоты понимающие переглянулись между собой с едва заметной улыбкой и ответили вопросом:

— Ваше превосходительство знает, конечно, что такое банк? Так вот, скрыня — это лучше банка. Там ваше золото пролежит в целости столько, сколько потребуется вашему превосходительству.

Мизинов бросил на них быстрый взгляд, выражавший недоверие. Они выдержали, не отвели глаз:

— Господин Куликовский во всем нам доверяет, можете не беспокоиться…

Золото схоронили в глубоком подвале под одной из скобяных лавок купца Усцелемова. На крышке люка повесили полупудовый амбарный замок — из того добротного товара, которым торговал «купец». А караулили подвал по двое маджуговских казаков, сменяемых через шесть часов. И так круглые сутки. До сих пор Мизинов за золото не беспокоился. Но что вдруг сегодня взволновало Маджугу?

— Садись, Арсений, — Мизинов прошел в светелку и пригласил Маджугу за стол. — Что случилось?

— Дак случилось, Лександра Петрович, случилось! — хорунжий сел за стол, снял папаху, вынул платок и вытер крупные капли пота на лбу.

— Выпьешь? — предложил Мизинов и кивнул на графин с водкой.

— Куды пить-то, Лександра Петрович! Чую — неладное с золотом нашим! Ох, неладное!

— Да говори ясно, ты же военный человек, — Мизинов, хотя и не подавал вида, но тоже стал нервничать. Он знал: интуиция Маджугу не подводила.

— В моих людях, — хорунжий сделал ударение на втором слоге, — в них я не сомневаюсь! Но странно, однако, ваше превосходительство! Нынче замки проверил на голбце[6] и ахнул! Замок-от не тот!

— То есть как не тот? — Мизинова пробрал резкий, острый озноб.

— Не тот, что утром был, когда Кандауров с Инчуковым заступали!

— Еще не легче! А кто сменял их? Кто сейчас стоит?

— Да нет, Лександра Петрович, в моих людях я не сомневаюсь, — опять затараторил Маджуга. — Но ведь странно! Новые стоят пару часов. Я решил проверить. А замок — не тот!

— А они что?

— Да не-е-т! Они бдят как полагается. И никуда, говорят, не отлучались. Я им верю, верю, как себе…

— А кто-нибудь подходил к люку?

— Да говорят — никто.

— Они трезвы? — повысил голос генерал.

— Это вы зря, Лександра Петрович, вы ведь знаете…

Мизинов и сам понял, что погорячился: забайкальские казаки по преимуществу староверы, и пьянка у них не в чести. А уж что касается служебных обязанностей и их четкого исполнения — то тут Мизинов не знал никого более ответственного, чем забайкальцы.

— Извини, Арсений, — смягчился Мизинов. — Ну а как сами они объясняют смену замка?

— Да никак не объясняют, нечем, говорят, объяснять-то. Сидят на лавочке, балабонят себе, никто головы не приклонит. А голбец-то — вот он, в двадцати метрах! Как перед носом!

— Они замок новый видели?

— Видели, когда я их подвел. Плечами поводят — и вся недолга. Замок другой — это видят. Но что никто его не менял — в этом хоть голову готовы на отсечение!

— Ну, погоди отсекать, их головы нам еще пригодятся, — Мизинов встал и, задумавшись, начал медленно ходить из угла в угол. Нет, в забайкальцах своих он тоже не сомневался. Все пятьдесят человек были, как на подбор, преданны, храбры и сметливы. Они поочередно несли службу по охране подвала, жили все вместе, в двух помещениях заднего двора скобяной лавки, но ни разу с ценным хранилищем ничего не случилось.

«Вне всяких сомнений, я доверяю им безраздельно», — думал Мизинов.

И все-таки подошел к стене, где висело верхнее платье, надел на жилетку короткий, без рукавов купеческий кафтан с поддевкой и застежками на крючках. Плисовые шаровары заправил в смазанные сапоги, плотно натянув их на ноги. На плечи накинул длинную суконную сибирку[7], заученным за год движением лихо нахлобучил на голову кожаный картуз и на глазах превратился в заправского купца.

— Вылитые ваше степенство! — Маджуга развел губы в улыбке.

— Поехали, на замок поглядим! — и Мизинов вышел первым.

2

Генерал жил в добротном купеческом доме на окраине Харбина, в так называемой Пристани. В обнесенном высоким тыном дворе стояла запряженная парой лошадей легкая бричка. Из всех экипажей Мизинова она была для него самым любимым — легкая, рессорная, на быстром резиновом ходу, с крытым кожаным верхом, обитая внутри мягким сукном. На козлах брички егозил вертлявый китайчонок лет семнадцати. Он крутился из стороны в сторону, размахивая кнутом, как шашкой, и все норовил угодить по-над ухом одной из лошадей, но так, чтобы лошадь испугалась только, а не почувствовала боли. Лошадь прядала ушами, слегка хрипела и фыркала, нервно переступая копытами.

— Ойхэ, перестань Бурку терзать! — осадил мальчонку Мизинов.

Генерал подошел к лошади, погладил ее по морде, успокаивая, дал кусок сахару и оттопырил шоры. Китайчонок стоял по стойке «смирно», преданно глядя на Мизинова.

— Отдохни, сегодня никуда не поедешь, — генерал похлопал его по плечу. — Мы вот сами, с хорунжим. До лавки только доедем.

Ойхэ улыбнулся, низко поклонился и залепетал:

— Сыпасиба, айча, сыпасиба!

— Ну, будет, будет, Ойхэ. Ступай, отдохни.

Мальчонка убежал в дом, где жил в подсобном помещении с дворником и кучерами.

— Чего-то вы с ним ласково как-то, Лександра Петрович? — спросил Маджуга. — Не доверяли б шибко китайчатам этим, неверный народ, коварный до жути, уж поверьте старому забайкальцу! Мы с имя бок о бок который век перемогаемся, чтоб им неладно было!

— Что ты так о них?

— А как еще-то?! Помните, в одна тыща девятисотом году восстали они тут супротив нас?

— Помню, конечно. Боксерское восстание. Но восстали они не только против нас, но и против Англии, против Германии…

— Вот, — кивнул Маджуга. — Я ведь говорю — изуверы!

Мизинов улыбнулся:

— Но ты-то тут при чем, Арсений?

— Как раз и есть, что при чем я тогда оказался! Мне тогда в лагеря в летние надо было выходить в первый раз. А тут — война. Боксеры эти зачали Благовещенск бомбить через Амур. Нас всех перволетков в эшелон и туда, — Маджуга помолчал, потом успокоился и улыбнулся: — Ну зато и повоевали мы! С тех пор, думаю, спесь-то сошла с их…

— Сошла, Арсений, сошла, — поддакивал Мизинов, устраиваясь на облучке: — Полезай ко мне.

Маджуга кое-как угнездился на одном сиденье с Мизиновым, и генерал пустил Бурку легкой рысью. До центра города было версты две с половиной.

— А Ойхэ мне обязан жизнью, — возвращаясь к недавнему разговору, сказал Мизинов. — По меньшей мере, жизнью своих родителей.

— Ну да?! — недоверчиво покосился на него Маджуга.

— Да, Арсений, да. Полгода назад я взял его третьим кучером по просьбе одного купца…

— Такого ж, как вы? — лукаво подмигнул Маджуга.

— Будь милостив, Арсений, не перебивай, — Мизинов шутливо шлепнул хорунжего по колену. — Не такого — поименитее. Его фирма основана еще его отцом. Слыхал, наверное, — «Куземов и компаньоны»?

— Слыхивал. Знатная фамилия.

— Ну, так вот. Ойхэ — матхэй. Есть в Маньчжурии такое племя — люди мужественные и гордые, ловкие охотники на тигров.

Отец Ойхэ долго работал у Куземова, сын с двенадцати лет жил тоже у купца. Потом отец заболел, работать стало трудно, и старик вернулся в родное селение. А у них существует что-то типа корсиканской вендетты…

— Чего-чего? — не понял Маджуга.

— Ах да, извини, Арсений. Это родовая месть такая. Если виноват, например, только дед, то мстить будут даже внукам и правнукам. И мстить жестоко…

— Бритвой по горлу и в колодец?

— Еще суровее. Ну, ты же знаешь китайцев, у них богатые традиции казни. Деда Ойхэ, например, казнили так. Избили до полусмерти и бросили в большую железную клетку. Рядом положили копье. Потом впустили в клетку пойманного в тайге и вымученного голодом тигра. Зверь чует кровь, мчится к избитому. У того есть еще возможность обороняться — надо только бросить копье…

— Ну да! — и Маджуга резко взмахнул рукой, демонстрируя метание копья.

— Не все так просто, — перебил его Мизинов. — Возможность-то есть, да вот сил больше не осталось. И приговоренный к такой жуткой смерти с отчаянием понимает, что не только бросить копье, но даже поднять его сил больше нет…

— Я ведь говорил, ваше превосходительство, настоящие бесермены!..

— Маньчжуры не мусульмане, Арсений.

— По мне все одно — нехристи!.. Но что же с мальчонкой-то?

— Так вот. Роду Ойхэ грозила такая же месть, уж не знаю, за что, не вдавался в эти дикие подробности. Отец испугался, что мальчика ждет жуткая смерть, и захотел хоть как-то уберечь его от опасности. Он обратился к Куземову. А тот, зная нашу с тобой военную принадлежность, попросил меня защитить семью Ойхэ. Я отрядил десяток наших во главе с Кандауровым, и они быстрехонько слетали в родное село Ойхэ и навели там порядок. Ну, ты сам знаешь своих, знаешь, как они умеют работать…

— Еще бы! — гордо ответил Маджуга. Но вдруг замер, как бы что-то припомнив, и выпалил: — Так это что же получается, Лександра Петрович, когда лонись[8] Филипповым постом вы отправляли Кандаурова, как вы сказывали, разведать несколько новых приисков, значится, он там с ребятами того… ну, головы поотрывал этим мстителям?

— Получается так, Арсений, — кивнул Мизинов.

— Ну, хитрец Кандауров! Вот бабай[9], между нами будь молвлено! И мне — ни слова!

— Ты не держи памяти на него, хорунжий, — ответил Мизинов. — В военное время, сам понимаешь, всегда лучше рот на замке держать.

— Оно верно, — согласился Маджуга и замолчал, насупившись.

— Ну, так вот, — продолжал Мизинов, — уже полгода Ойхэ у меня. Насколько привязан ко мне — ты и сам видишь. Кстати, ты сам слышал, как он обратился ко мне — «айча». Это на их языке нечто вроде «отец, защитник»…

— Нехристи они все же, Лександра Петрович… К тому же вон Благовещенск бомбили… — пробурчал Маджуга.

— Благовещенск — это земля амурских казаков…

— Оно так, но ведь все одно братья наши, кристияне!..

Мизинов еще раз умилился, искоса взглянув на этого коренного забайкальца, вышедшего в офицеры из рядовых за неслыханную храбрость и дерзость. Во время Брусиловского прорыва вахмистр Маджуга первым в своей дивизии во главе двух десятков казаков, когда погиб сотник, проскочил вражеские окопы, перебил австрияков, захватил батарею, чем способствовал успешной атаке пехотных частей. За это был представлен к солдатскому Георгию, однако командир полка ходатайствовал о присвоении храброму казаку офицерского чина. Так и стал Арсений Маджуга подхорунжим[10]. Следующий офицерский чин[11] он заработал уже под Пермью, когда вместе с Пепеляевым освобождал от красных этот красивый уральский город…

Все это Мизинов узнал год назад, во время похода, от самих казаков отряда и лишний раз убедился: богата земля героями, и эти герои порой ходят совсем рядом…

«Или едут, как сейчас», — подумал Мизинов и еще раз посмотрел на Маджугу. Но тот не заметил взгляда генерала. Он молчал и, казалось, крепко задумался о чем-то.

Бричка уже въезжала в Харбин.

3

Созданный строителями Китайско-Восточной железной дороги, город Харбин был по сути своей русским городом.

Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД) была построена в 1897–1903 годах как южная ветка Транссибирской магистрали и соединяла Читу с Владивостоком и Порт-Артуром. Дорога принадлежала России и обслуживалась ее подданными. Строительство КВЖД было составной частью проникновения России в Маньчжурию и Корею, укрепления российского военного присутствия на берегах Желтого моря.

В целях охраны строительства КВЖД из добровольцев («охотников», как тогда говорили) и казаков была создана специальная Охранная стража. После боксерского восстания 1900 года, в ходе которого почти все построенное было разрушено, Охранная стража КВЖД была преобразована в Заамурский округ Отдельного корпуса пограничной стражи. Пограничники стали одним из самых боеспособных отрядов в русско-японской войне, они первыми, вместе с полевыми войсками, принимали на себя удары японцев и последними отступали, при этом обеспечивали охрану дороги и ее служащих в тылу действующей армии от хунхузов и японских диверсантов.

Россия получила от Китая на территории КВЖД те же права и привилегии, что и другие державы в Китае: экстерриториальность в Манчжурии для русских подданных, право ввести свои войска для охраны дороги, иметь собственную полицию в «полосе отчуждения».

На КВЖД работали почти двести тысяч китайских рабочих. Правление Общества оказывало строителям бесплатную медицинскую помощь, выплачивало пособия по временной нетрудоспособности, а в случае гибели рабочих — пособия их семьям. Обществу пришлось построить сотни вспомогательных предприятий — угольные копи, лесообрабатывающие и камнеобрабатывающие фабрики, кирпичные заводы, главные механические железнодорожные мастерские и многое другое.

Завершение строительства дороги сразу же продемонстрировало все достоинства географического положения Маньчжурии, превратив эту отсталую территорию в экономически развитую часть Китая. К 1908 году, за неполные семь лет, население Маньчжурии выросло вдвое и составило около шестнадцати миллионов человек.

КВЖД оказала огромное влияние на развитие экономики, рост народонаселения и другие стороны общественной жизни Маньчжурии. Она и сыграла в том числе особую роль в становлении системы народного образования в Северной Маньчжурии, где со строительством железной дороги возросла численность как русского, так и китайского населения.

Полоса отчуждения КВЖД никогда не была иностранным сеттльментом[12] в Китае. По всей Северной Маньчжурии русские и китайцы жили вместе, бок о бок, пользовались одинаковыми правами и сталкивались с одними и теми же трудностями при обживании новых мест. Всех объединяла железнодорожная магистраль. Министр финансов России Сергей Юльевич Витте писал тогда: «Что же касается китайцев, то препятствование им селиться и приобретать участки в полосе отчуждения, вблизи дороги, проходящей в пределах Китая, совершенно изолировало бы дорогу от того района, который она призвана обслуживать и который должен снабжать ее грузом. Наоборот, безусловно в интересах дороги укрепить связи с нею тех из китайцев, которые уже и ныне находятся к ней в том или ином отношении в качестве подрядчиков, торговцев или ремесленников».

Развитие края пошло такими стремительными темпами, что уже через несколько лет Харбин, Дальний и Порт-Артур по населению обогнали дальневосточные российские города Благовещенск, Хабаровск и Владивосток.

Акционерное Общество КВЖД участвовало в оборудовании морского порта во Владивостоке и при посредничестве Русского Восточно-Азиатского пароходства совершало рейсы в порты Японии, Кореи и Китая. Накануне русско-японской войны Общество КВЖД уже владело своей собственной флотилией из двадцати пароходов.

Бурный рост Харбина отмечался современниками как явление феноменальное. Первые русские строители из отряда Шидловского при помощи китайцев быстро привели местные фанзы в более или менее приличный вид. Вскоре выросло небольшое селение, которое уже в 1901 году поселок Сунгари стал именоваться Харбином. Почему назвали так — многие не знали и тогда. Одни переводят название как «высокий берег», другие — как «веселая» или «красивая» (хорошая) могила», а третьи считают перевод вовсе бессмысленным. Наиболее вероятен, по мнению исследователей, маньчжурское происхождение названия — от слова «харба», означающего брод, переправу. Еще в конце восемнадцатого и на всем протяжении девятнадцатого веков именно в районе современного Харбина была переправа через Сунгари, поэтому маньчжурское название вполне оправданно.

Железнодорожная администрация расширила на территории будущего города полосу отчуждения на значительную площадь, и очень быстро здесь выросли три основных района города: Старый Харбин (быстро захиревший и ставший дальней окраиной), Новый Город (административно-чиновничья часть) и Пристань (торгово-промышленно-ремесленный район). Можно только поражаться смелости и уверенности русских строителей, выполнивших такой грандиозный проект и построивших красивый город с широкими проспектами и большими площадями, храмами, больницами, школами, жилыми домами для служащих и рабочих.

Харбин был действительно красив, что сразу же по прибытии сюда отметил Мизинов. Все здания были кирпичными или каменными, имели центральное отопление и водопровод. Одной из главных достопримечательностей Харбина и предметом особой гордости горожан была Соборная площадь со знаменитым Свято-Николаевским собором. Кто-то уверял, что этот храм рубили русские мастера на Вологодчине, а затем заново собирали в Харбине.

В отличие от центра города, окраинная часть его, Пристань, развивалась исключительно благодаря частной инициативе и без всяких строительных планов. Возникла она естественным, самобытным путем — из первых поселков русских и китайских рабочих, поэтому и застраивалась очень своеобразно: каменные двух- и трехэтажные дома разбогатевших предпринимателей соседствовали с деревянными избами и глиняными фанзами. Пристань быстро превращалась в крупный торгово-промышленный поселок, поэтому вскоре строительное управление решило воспрепятствовать самовольной застройке района: составило специальный план, произвело разбивку улиц и кварталов и даже ввело полицейскую охрану. Однако жизнь этого района Харбина так и не удалось ввести в законопослушное русло. Один из ярких примеров самоуправства жителей Пристани — возникновение Китайской улицы, еще одной достопримечательности Харбина. Группы китайцев и маньчжур самовольно распланировали эту часть Пристани и произвели разбивку участков колышками. Несмотря на приказы начальства убрать колышки, мазанки вырастали ряд за рядом, создавая типично «китайскую» улицу. В итоге власти вынуждены были уступить и узаконить разбивку земельных участков. Позже китайские глинобитные домишки были заменены солидными каменными зданиями. На самой дальней от центра города окраине Пристани и жил Мизинов. Казаки же его стояли в Модягоу, харбинском «Царском селе», где селились по преимуществу богатые люди и где держал одну из своих скобяных лавок «купец Усцелемов».

«Что за дивный город, — говорил по приезде Мизинов слушавшим его казакам, а больше самому себе. — Большой проспект в Новом Городе — точь-в-точь Кузнецкий Мост в Москве или даже петербургский Невский, в уменьшенном, правда, варианте».

Генерал был поражен какой-то наглядной, откровенно выпирающей «русскостью» этого города, кирпичной вычурностью его фасадов с куполами завершия, полотняными «маркизами» над стеклом витрин, солидностью торговых домов и, конечно же, такими милыми, родными, круглыми цокающими булыжными мостовыми.

Вскоре Харбин стал привлекать внимание дельцов самого разного толка, кинувшихся делать деньги на девственных просторах Маньчжурии. Со всех концов Российской империи сюда хлынули коммерсанты, подрядчики, биржевики, спекулянты, а также и простой люд — рабочие, ремесленники, лавочники, прислуга…

К описываемому нами времени Харбин успел стать отчим домом для сотен тысяч тех русских людей, которым возвращаться в новую Россию уже не был никакого резона. Поэтому они селились где придется — в двухквартирных одноэтажных домах и двухэтажных зданиях на четыре-шесть квартир, в простеньких домиках для рабочих. Дома окружали садами и цветниками. Во дворах были сараи, летние кухни, ледники и другие подсобные строения. В квартирах богатых людей имелись веранды, удобства для прислуги.

Один писатель-эмигрант зачитывал как-то Усцелемову отрывки из своих мемуаров. Мизинов хорошо запомнил, что там было очень много про «казенную квартиру в краснокирпичном доме типовой постройки, где было все для жизни русского человека — погреб-ледник во дворе, и сараи-коровники, и, конечно, веранда, на которой при медлительных маньчжурских закатах можно было пить чай с вареньем из всего ягодного, растущего рядом в тайге и малиново-смородиновых палисадниках».

Да, после Октябрьского переворота в России и отступления колчаковской армии русская эмиграция в Харбине почувствовала себя совсем неуютно. Материально она была не обеспечена, страдала от безработицы, постоянно нуждалась. Им помогали не только состоятельные люди (Мизинов, например, жертвовал почти половину своего торгового капитала на строительство школ, храмов, приютов, больниц), но и, что удивительно, сами бедняки. Они всем миром, путем «кружечных сборов» собирали немалые средства, достаточные для сносного проживания соотечественников…

4

Скобяная лавка была типичным харбинским магазином средней руки. Едва Мизинов с Маджугой вошли внутрь, приказчик Зарядько (сын одного из первых строителей КВЖД), объяснявший покупателю устройство задвижки, выпрямился, положил товар на прилавок и выжидательно посмотрел на хозяина.

— Ничего, Никанор, продолжай, — бросил Мизинов и быстрым шагом направился вдоль прилавка в подсобные помещения.

— Мое почтение, ваше степенство! — склонился в поклоне покупатель.

— И вам доброго здравия! — ответил Мизинов и вышел с Маджугой в одну из задних дверей.

Они попали на просторную площадь, обнесенную высокой каменной стеной и представлявшую вид каретного двора. Это была извозчичья контора Усцелемова. Посреди двора стояли экипажи всех видов: кареты, двуколки, брички, коляски, фаэтоны, ландо, сани. По периметру двора размещались сараи, висели оглобли, хомуты, шлеи и сбруи. Но не это сейчас волновало приехавших.

Они прошли вглубь двора. Там, укромно спрятанная от любопытных глаз, имелась еще одна дверь — тяжелая, дубовая, с огромными петлями для замков. Мизинов и Маджуга толкнули дверь и оказались в полутемном помещении, похожем на подземную галерею с низкими сводами. В отдалении мерцал единственный огонек — керосинка. На топчанах, застеленных медвежьей шкурой, сидели два казака и вполголоса беседовали. Увидев приближающихся, они вскочили, оправили амуницию, щелкнули каблуками сапог. Темно-синие шаровары с желтыми лампасами на мгновение колыхнулись широкой волной и обвисли неподвижно.

— Так что, ваше превосходительство, — четко отрапортовал один из них, — никаких происшествиев!

— Никаких, говоришь? — спокойно парировал Мизинов. — А вот хорунжий заподозрил что-то.

— Так ведь мы говорили его благородию, что никогошеньки не было, — затараторил казак. — Как, то есть, сменили мы Спиридона Лукича — Кандаурова, стало быть, — так никого!

— Покажи! — Мизинов кивнул Маджуге на подвал и подошел к люку. На прочной крышке, обитой толстыми железными полосами, лежал продетый в петли тяжеленный, в полпуда, амбарный замок — из тех, что продавались в лавке Усцелемова.

— Рассказывай! — приказал генерал хорунжему.

— Сколько вы стоите? — обернулся Маджуга к подошедшему казаку и посмотрел на часы. — Четвертый час, поди?

— Так точно, вашбродь! — отчеканил казак.

— Ну вот, Лександра Петрович… извините, ваше превосходительство…

— Да ты не церемонься, по делу давай! — нетерпеливо оборвал Мизинов.

— Слушаюсь. Проверял я их часа полтора назад — ну, перед тем, как, значится, к вам прийти. Вижу — замок не тот! Когда сменял Кандаурова — прежний был, узорчатый такой, с накладочками бронзовыми по корпусу. А этот — гладенький!

— После пересменки вы к замку не подходили? — зыркнул Мизинов на казака.

— Никак нет, ваше превосходительство! — казак уперся в генерала неподвижным взглядом.

— Почто мелешь «никак нет» да «никак нет»? — взъярился на казака Маджуга. — Почто зыркаешь впритим?![13]

— Уймись, Арсений, — охладил его Мизинов. — Тут криком, боюсь, не помочь.

Он подумал секунду-другую, потом быстро подошел к топчану, где дневалили казаки и посмотрел в направлении подвала.

— Арсений, видишь хорошо?

— Обижаете, Лександра Петрович. Вы же знаете, что я весь барабан в яблочко кладу…

— Знаю, Арсений, не обижайся. Я, кажется, понял кое-что. Ну-ка, встань-ка на мое место, — скомандовал Мизинов. — А я — на твое.

Они поменялись местами.

— Видишь меня? — спросил Мизинов.

— Смутно как-то, Лександра Петрович, — отозвался хорунжий.

— Вот и я думаю, что смутно, — согласился генерал и помахал рукой. — А теперь я что делаю?

— Не видать, ваше превосходительство. Вроде как находите[14] вы на пугало какое, прошу прощеньица.

— Прощаю… А так — тоже не видишь? — Мизинов нагнулся к люку и сделал руками круг-другой.

— Слепота! — сдался Маджуга.

Мизинов вернулся к казакам. Лицо его было суровым.

— Срочно сделать ревизию в хранилище! Думаю, что ничего страшного, но все-таки. А тебя, Арсений, благодарю за бдительность, — он похлопал хорунжего по плечу.

— Да что случилось-то, Лександра Петрович? — Маджуга, казалось, разволновался не на шутку.

— Керосинка одна у вас! — генерал ткнул пальцем в слабо коптящий светильник. — А что там творится — не видно. Как мы это упустили?.. Срочно к люку керосинку, чтоб все видно было!

— Лександра Петрович, да не было никого, — пытался убедить генерала Маджуга. — Люди-то мои не отемнели[15] еще! Увидят и не в такой тьме!

— Увидеть-то увидят, не сомневаюсь, — задумчиво произнес Мизинов. — Да только могут не услышать.

— Мои-то?

— Видишь ли, Арсений, забайкальцы, конечно, — зоркие, чуткие люди. Но есть похлеще их, ты уж не обессудь, кто не только барабан в сердечко, как ты говоришь, но даже муху пролетевшую — и ту услышит.

— Кто же это? — опешил Маджуга.

— Мы на чьей земле живем? — вопросом ответил Мизинов.

— На манджурской, выходит, — пожал плечами Маджуга.

— Ну вот. А маньчжуры чем испокон занимаются?

— В фанзах живут, — ответил хорунжий. — Бабы по хозяйству, а мужики в лесу всю жизнь, на охоте…

— А охотники обладают острым…

— Слухом, знамо дело… Это что же получается… — залепетал было Маджуга, но Мизинов прервал его:

— Скверно получается, Арсений. Едем на Пристань! Живо! А вы, — обернулся он к казакам, — зовите Кандаурова. Ревизию здесь самую дотошную! Замок сменить. Новый у Зарядько возьмите, скажите, я приказал. Ключ Кандаурову, потом заберу! Поехали! — бросил он хорунжему.

Обратно неслись взапуски. Мизинов посадил Маджугу на козлы и передал ему вожжи, чтобы по пути спокойно все обдумать. Хорунжий поначалу нахлестывал Бурку что есть мочи, пока генерал не одернул его:

— Полегче, Арсений! Ты не только лошадь загонишь, но и мои мысли порастрясешь!

Маджуга умерил пыл и, обернувшись, спросил Мизинова:

— Так что это выходит-то, Лександра Петрович? Значит, этот китайчонок ваш пакостит? Говорил ведь вам — не привечайте его!

— Он не знает про золото, Арсений, — успокоил Мизинов, но так неуверенно, что, похоже, и сам сомневался в сказанном: — Хотя, возможно, проведал как-нибудь… Прискорбно, но, видимо, я прав — подлость в природе человеческой…

— Да я бы ему за такие дела, знаете что?! — вспыхнул хорунжий, потряс кнутом в воздухе и снова легонько опустил его на спину и без того взмыленной Бурки:

— Давай, родимая, помалясь!.. Э-эх, люди! Хлебом не корми — дай напакостить! Я вон надысь[16] купчишке одному помог от пьяных китайцев отбиться, а то б замордовали его совсем. Они ведь ноне-то, как не стало нашей собственной охраны на дороге, совсем буйными стали. Так что бы вы думали? Он сам же меня и обругал за то, говорит: «Теперь, такой-сякой, у меня работать на складе будет некому!» А у самого рожа что слива переспелая, того и гляди отвалится, уж так созрела, так созрела! — Маджуга весело, в полный голос захохотал, в который, наверное, раз вспоминая ту пьяную драку.

— Ты бы поменьше ввязывался в разные приключения, — упрекнул Мизинов. — Не хватало нам еще лишних проблем. Сам ведь знаешь, какая ответственность на нас.

— Еще бы не знать, Лександра Петрович. Да вы будьте покойны — с моими станичниками ничегошеньки с хранилищем нашим не станется, один Кандауров чего стоит! Ему проще шипишку подкараулить, чем предать, не такой он человек, мой Спиридон Лукич…

— Ей-Богу, Арсений, чтоб тебя понимать, надо толмача при себе держать. Ну что вот ты сейчас сказал? Какое такое выраженьице опять ввернул, а?

— Шипишку-то подкараулить? — дружелюбно улыбнулся Маджуга. — Да просто все — помереть, одним словом, по-нашему. Я к чему. Спиридону Лукичу — ему, значит, легче помереть, чем предать того, кому один раз поверил и доверился.

— Он ведь на Кавказе служил в германскую?

— Там. В пластунах. В разведку как-то их спосылали, в дальнюю. В самую Персию. Так добрались аж до этой, как ее… ну, где рай-то земной…

— В Месопотамию, наверное? — рассмеялся Мизинов.

— Во-во, туда! И встретились, значит, с агличанскими войсками, что и было им наказано. То бишь, как это по-военному-то, Лександра Петрович?

— Установили контакт с передовыми частями англичан. Они были нашими союзниками в той войне.

— Были, Лександра Петрович, одно слово что были! Где они таперича? Нет чтобы помочь по старой памяти…

— Всяк любит каштаны из огня таскать чужими руками, Арсений. Да и в минувшей войне…

Мизинов не договорил. Папаха слетала с головы Маджуги и ударилась в лицо генералу. Лошадь брыкнула в сторону, а вдалеке отчетливо всхлипнул плескучий выстрел.

— Тпр-р-р-р! — хрипел Маджуга, натягивая поводья и заваливаясь за облучок. — Лександра Петрович, живы?

— Жив, Арсений, твоими молитвами, — Мизинов даже пригнуться не успел, понимая, что теперь и незачем: выстрелы исподтишка никогда не повторяются.

Маджуга выскочил из брички, под огромными сапожищами захрустела дресва[17].

— Из трехлинейки, — пробормотал он, подобрав папаху и натягивая ее на затылок.

— Издалека, — кивнул Мизинов. — Ближе подобраться не рискнули.

— А может — не смогли?

— Кто бы им помешал? Хотели бы убить — непременно подкараулили бы. Хоть за тем вон взлобком. Ан, нет, не посмели. Выходит, просто пугают нас. Но зачем? — Мизинов уже обращался не столько к хорунжему, сколько размышлял вслух. Он знал по опыту: решение нужно принять в первые же секунды после непредвиденного события. Как правило, это решение и оказывается верным…

— Однако нет, не пугают, Арсений, не пугают, — через секунду-другую уверенно резюмировал Мизинов. — Откуда пуля пришла?

Маджуга снял папаху и покрутил в руках.

— Вот дырка-то, — показал он. Под самой кокардой зияло аккуратное пулевое отверстие.

— Смотри, что получается, — Мизинов влез на козлы и взял вожжи в руки. — Ты сидел, верно?

— Ну да.

— Теперь смотри. Мы с тобой примерно одного роста. На каком уровне сейчас моя голова?

— На уровне лошадиной гривы, Лександра Петрович.

— То-то и оно! Стреляли не в тебя, могу успокоить. Впрочем и не в меня…

— В кого же тогда? — оторопел Маджуга и стал озираться по сторонам.

— Ты прав, Арсений, третьего здесь нет, — улыбнулся Мизинов. — Но нет третьего человека, — он сделал ударение на последнем слове.

— Любите вы, Лександра Петрович, загадками говорить, — скривился Маджуга в простоватой гримасе.

— Не буду тебя мучить. Да и времени нет. Стреляли в Бурку.

— В лошадь?! — у Маджуги глаза сделались похожими на два николаевских медных пятака.

— Именно. Кому-то непременно надо, чтобы мы не поспели вовремя на Пристань. Это уже становится интересным. Но, по крайней мере, убивать нас пока не станут. Лошадь наша, слава Богу, цела. Так что вперед, Арсений! Предчувствия у меня не хорошие. Надо успеть!

— Ну щас дождется он у нас, китайчонок ваш! Уж я его! — пригрозил Маджуга, размахивая кнутовищем над крупом Бурки.

Мизинов ничего не ответил. На душе было скверно.

5

К дому неслись, оставляя за собой клубы густой бурой пыли. И едва открылся на повороте мизиновский дом с распахнутыми настежь воротами двора, как генерал понял, что его опасения были не напрасными, и оставшиеся метры все торопил и торопил время…

Но вот Бурка встала наконец, фыркая и сбрасывая пот. Мизинов выскочил из брички и влетел в ворота. Посреди двора на четвереньках стояла пожилая женщина и причитала в полный голос:

— Страдалец мой! Христарадненький! — и все склонялось над чем-то белым и неподвижным на земле.

Мизинов подбежал и увидел распластавшееся тело в одном исподнем. Сквозь белую рубаху проступали багровые кровавые полосы. Мужчина лежал бездыханно. Неподалеку от него, метрах в пяти, навзничь распластался Ойхэ. Руки его были раскинуты в стороны, в одной он все еще сжимал литовку[18] за косье. Ойхэ был мертв — сомнений в этом не оставалось ни у Мизинова, ни у Маджуги. Мизинов осторожно поднял голову парнишки за волосы и ужаснулся — все лицо его было обезображено. Лица, можно сказать, не было вовсе — одно сплошное кровавое месиво.

— М-да, — вымолвил Мизинов, опустил голову и выпрямился. — Стреляли в лицо… Прости меня, мальчик, за скверные мысли…

— Лександра Петрович, может, они еще не ушли далеко, а? Может, догнать? — кипятился Маджуга.

— Охолонь, Арсений, — осадил его Мизинов. — Эти люди все делают четко. Они уже далеко. Да и рисковать мы не можем, понимаешь? Марковна, что случилось? — Мизинов тронул женщину за плечо. Под его рукой тело затряслось, как в лихорадке.

— Александр Петрович, батюшка! — Марковна подняла на него заплаканные невидящие глаза. — Что же это?.. Егор-то мой, а?.. Забили, в усмерть забили!.. — и снова заголосила, склоняясь над телом.

Мизинов опустился на колени рядом с Егором, перевернул его на спину. Глаза старика были полузакрыты, сквозь приоткрытые веки гляделся едва заметный зрачок. Мизинов приоткрыл веко, потрогал шею под скулой. Есть надежда!

— Марковна, он жив, жив! Маджуга, скорее! Подхватили осторожно! Несем ко мне в светелку!

Хорунжий приподнял Егора за ноги, Мизинов ухватился за подмышки, и они понесли обмякшее и тяжелое тело в дом. Марковна, причитая и утирая слезы фартуком, семенила следом. Этих супругов год назад порекомендовал Мизинову тот же Куземов, и с тех пор старики жили в его доме, целиком ведя несложное хозяйство холостяка. Егор и Марковна были сибиряками, как, наверное, каждый второй в этом далеком, но совершенно русском городе на краю земли…

Егора уложили на хозяйскую кровать лицом вниз. Мизинов с Маджугой вышли на кухню, помыли руки и вернулись к кровати.

— Снимаем рубаху, — Мизинов велел Маджуге приподнять Егора за шею и поддерживать, а сам начал осторожно срезать ткань рубахи. Спина была исполосована вдоль и поперек. Но на счастье, глубоких ран оказалось всего две. Лоскуты рубахи присохли к этим ранам и не отставали.

— Не отрывать лоскутки! — командовал Мизинов. Обращение с ранеными было привычным делом многих офицеров окопной войны. Мизинов и сам перевязал на фронте стольких раненых, что этого контингента достало бы на целый полковой госпиталь.

— Марковна, тащи сюда бинты и кипяток… Да не голоси ты, он будет цел… Потом все расскажешь!

Старуха выбежала и вскоре возвратилась с большим баулом и ковшом кипяченой воды, поставила все рядом с Мизиновым. Генерал развел в небольшой плошке раствор марганцовки и принялся аккуратно протирать спину Егора. На глубокие раны наложил смоченные марганцовкой бинты и велел туго перетянуть старика бинтом.

— Арсений, это по твоей части. Покрепче, но не резко… Вот так…

Когда с перевязкой было покончено, Мизинов велел подложить под лицо Егора несколько подушек и оставить его лежать на животе.

— Пусть отдыхает, Марковна. Сиди рядом и следи. Не тревожь его. Повязки сменим к вечеру. Не поить его и не кормить. Да, впрочем, он и не попросит пока…

— Александр Петрович, батюшка, а он выдюжит? — поскуливала Марковна.

— Я и не таких с того света возвращал в окопах, — успокоил ее Мизинов. — Обязательно выдюжит. Дня через два сделаю тебе состав крапивный на спирту, здорово помогает. Станешь прикладывать. Мне солдатики пензенские на фронте показали… Ну, — Мизинов присел на край кровати, — теперь рассказывай. Сколько их было? Когда нагрянули?

— Едва вы с Арсением уехали в город, они тут как тут, — задыхаясь, начала старуха. — Четверо было, казаки. Верхоконные все. Один офицер…

— Марковна, — перебил Мизинов. — Этот офицер — в каком он чине, ты ведь отличаешь…

— Полковник, батюшка, полковник, — старуха немного успокоилась, по крайней мере, перестала плакать и причитать и могла связно говорить.

— Нет ли у него в глазах…ну, такого блеска… немного дьявольского, что ли? И голос такой надтреснутый, с хрипотцой?

— Он, батюшка, как есть он, окаянный! — старуха снова принялась всхлипывать. — Егор ничего не говорил. Они сорвали с него зипун, порты, кинули старика на землю да как примутся нагайками стегать! Егор подняться рвется, так они сапогом его прижимают и лупцуют, лупцуют…

— Марковна, старика твоего я подниму, — успокоил Мизинов. — Не волнуйся, страшное уже позади. Нам все нужно знать, и побыстрее. Пожалуйста, соберись и рассказывай.

— Да-да, Александр Петрович, — закивала Марковна.

— Он про меня что-нибудь спрашивал?

— Только про вас и спрашивал, батюшка. Про вас да еще про золото какое-то.

— Как меня называл?

— Не помню, батюшка родимый, благодетель ты мой… — глаза старухи вновь повлажнели. — Как напустились на Егора, как давай его тискать да мутузить… Я в крик, говорю, не знаем мы ничего, и хозяин, мол, наш — честный купец… А он, старший-то их, ухмыляется: знаю, мол, этого купца, еще с германской ох как знаю!

— Суглобов! — вырвалось у Мизинова.

— Кто это такой, Лександра Петрович? — насторожился Маджуга.

— Мой старый знакомый, еще по окопному фронту. Когда-то друг. А потом — враг.

— А чего ему надоть?

— Чего надо людям во все времена? Золота! Только, откровенно говоря, я так и не знаю до сих пор — ищет он его для себя или для наших врагов…

— Да нам-то что с того! — вздыбился Маджуга. — Нам охранять-то его все одно — что от красных, что от варнаков[19] каких…

— Верно, Арсений. Верно и другое — так или иначе, но нас выследили… В одном я был неправ — Ойхэ не виноват. Кто же тогда сменил замок?.. Интересно, что там Кандауров с ревизией?

— Может, слетать? — предложил Маджуга.

— Наверное, придется, — согласился Мизинов. — Марковна, а как погиб Ойхэ?

— Когда зачали хлестать старика моего, он не удержался, схватил литовку и кинулся на изуверов. Так этот старший их спокойненько так вытащил наган и выстрелил два раза в парнишонку. Тот как был с литовкой, так и упал. Ни слова не успел сказать…

— Надо отвезти тело к родителям, пусть похоронят по-своему.

— А далеко это, Лександра Петрович? — спросил Маджуга.

— Верст рятьдесят в сторону Приморья, в тайге, — он взглянул на хорунжего и уловил в его глазах готовность, но возразил:

— Нет, ты останешься здесь. Кандауров поедет, он знает. Марковна, а они ничего не искали в доме?

— Не успели, видать. Когда они только приехали, то послали одного в сторону города. Примчался он скоренько, что-то сказал им, они засуетились, засобирались да и ускакали в тот же час… Только все уже сделали, окаянные, Егора изурочили, парнишонку убили… — старуха опять завсхлипывала.

— Четвертого они и посылали нам навстречу, — сказал Мизинов Маджуге. — Задержать нас хотели, поискать в доме. Не удалось, промахнулся их казачок. Времени хватило только, чтобы скрыться.

— Что делать-то будем, Лександра Петрович? — выпытывал Маджуга.

— Что делать сейчас — ясно. Что дальше — ума не приложу. Несомненно одно: в покое нас в Харбине не оставят. Но, как говорится, Бог не выдаст… Больше всего меня сейчас заботит одно: кто поменял замок? Ясно, что это не суглобовская шайка. Кто же? Знаешь, Арсений, в чем одна из причин наших неудач в России? В том, что у белых никогда не было настоящей, профессиональной контрразведки. У красных была, у нас — нет. Все жеманничали да церемонились с военными преступниками, руки опасались выпачкать в крови. А теперь вот расплачиваться приходится… И какой ценой!.. Марковна, — обратился Мизинов к старухе, — мы сейчас отъедем в город. Ты не волнуйся, они больше не приедут. Я тебе обещаю, ты ведь веришь мне?

— Александр Петрович, батюшка… — снова заплакала старуха и ткнулась Мизинову в грудь. Он погладил ее, усадил на стул:

— Стереги мужа! Арсений, поехали!

6

Проверка хранилища, проведенная Кандауровым, успокоила Мизинова: все было цело.

— Теперь смотрите в оба, — наставлял Мизинов казаков. — С крышки не сходить ни днем, ни ночью. Хоть спите на ней, ясно?

— Ясно, ваше превосходительство, — отвечал Кандауров, высокий, под потолок, седоусый вахмистр. — Похоже, однако, что злоумышленника навряд найдем…

— Не злоумышленника, а врага, Спиридон Лукич. Врага! Не найдем, да и не надо. Их и так полно кругом. Сейчас самое главное — хранилище. В нем вся наша жизнь, все наше будущее. Арсений, — обратился он к хорунжему, — останешься за меня на два-три дня, мы со Спиридоном Лукичом наведаемся в Фаочинзу.

— Куда? — не понял Маджуга.

— В поселок к родным Ойхэ. Тело отвезем…

Выехали на рассвете: Мизинов, Кандауров и трое казаков. Тело Ойхэ везли на сменной лошади поперек седла.

Ехали не спеша. Маньчжурская степь полыхала зацветающим разнотравьем. Хотя Мизинов читал немало про Маньчжурию, сам здесь никогда не был. Когда кончал в училище, военные действия с Японией уже прекратились. А потому даже и предположить не мог, насколько здесь красиво!

Особенно понравился Мизинову один лесной ключ, называемый маньчжурами, как проведал неплохо понимающий местное наречие Кандауров у встречных крестьян, Спокойным. Ключ и правда был тихим, уютным каким-то, что вообще свойственно болотистым местам. А вода в нем была такая чистая, что глядеться в нее можно было, как в зеркало. Что казаки и сделали, начисто выбрившись в озерце на другой день похода.

Потом въехали в долину, вполне удобную для обитания. Здесь жили земледельцы, множество фанз лепилось к склонам холмов и вдоль шустрой речки, пересекавшей долину по глубокому распадку.

Миновав долину и перевалив небольшой увал, всадники въехали в большой дубовый массив. А там и до Фаочинзу было рукой подать.

К фанзе родителей Ойхэ подъезжали уже в темноте. Встречать вышел высокий старик с сучковатой рогатиной в руках и приятными чертами лица.

— Это отец Ойхэ, — объяснил Кандауров и поклонился старику. Тот тоже поприветствовал гостей и жестом пригласил их в дом. Мизинов и Кадауров прошли в фанзу, а трое казаков, спшившись, остались при лошадях.

Мизинов впервые увидел это китайское жилище. Фанза представляла собой помещение со стенами из еловых жердей, оплетенных ветками и обмазанных глиной. Вход прикрывала узкая дверь, сколоченная из тесаных досок, навешенная на ременных петлях. Два подслеповатых окошечка. Около фанзы, наверно, был небольшой огород, в темноте, естественно, не увидишь.

Внутри фанзы пахло глиной и чесноком. По стенам шли глиняные каны, похожие на русские лежанки. Внутри них для тепла проложены дымоходы. К левой лежанке примыкала печь с вмазанным в нее чугунным котлом. На жердях под крышей висели сухие початки кукурузы, охвостья от связок чеснока, ссохшаяся оленья шкура. В фанзе никого не было, старик-отец присел на один из канов и пригласил гостей сделать то же самое.

Мизинов с Кандауровым присели и не знали, как начать.

— Теперь самое скорбное, — шепнул Кандауров Мизинову. — Помоги Господь!

— Крепись, Спиридон Лукич, — подбодрил Мизинов. — Объясниться-то сумеешь?

— Не впервой. Я ведь, когда боксеры-то возмутились, уже в урядниках ходил. Маджугу с тех пор и знаю — он тогда перволетком числился.

Старик вежливо, не прерывая, слушал непонятную речь, внимательно вглядываясь в лица приезжих. Кандаурова он уже знал по прошлому году, а потому все внимание сосредоточил на Мизинове. Даже когда Кандауров начал говорить, старик все так же внимательно смотрел на генерала. И лишь когда до него дошел страшный смысл сказанных вахмистром слов, он враз моментально преобразился. Лицо посерело, осунулось, руки, сжимавшие палку, стиснули ее еще крепче и побелели.

Внезапно старик поднялся. Такой живости движений нельзя было и предположить в нем. Он воздел руки и зашелся в гортанном вопле. Долог и протяжен был этот вопль, сердце раздирало от муки и невыразимого страдания.

Кандауров наклонился к Мизинову:

— Сейчас он все свои ритуалы выполнит, какие надо. Нет, плакать он не станет — не принято, но проголосить все что надо — это да. Вы можете выйти перекурить, ваше превосходительство. Я уж тут останусь. После причитаний он сразу станет готовиться к погребению…

Мизинов вышел из душной фанзы на свежий ночной воздух. Небо чернело над поселком, ночь была звездная и холодная. Невдалеке пофыркивали кони да переговаривались казаки. Где-то в отдалении стонала выпь. В траве стрекотали кузнечики. Мизинов курил и слушал ночь. Но величавая тишина ее и спокойствие, царившее в природе, мало гармонировали с надсадной тяжестью в груди генерала.

Он вернулся в фанзу. Старик собирал по углам пучки засохших трав и складывал их в огромный таз, стоявший посреди помещения. Кандауров помогал ему. Увидев Мизинова, вахмистр пояснил:

— Он готовит благовония к завтрашним похоронам. Родственники приедут утром, за ними уже послано. Старший сын сейчас на охоте, к утру будет вместе с матерью и сестрой. Он заберет их в поселке у родственников. Нам постелили в сарае для лошадей. Туда можно отвести и наших коней. Там тепло и спокойно. В прошлый раз мы тоже там заночевали. А в фанзу сейчас занесут тело Ойхэ. В одном помещении с покойником нельзя спать никому. Даже старик уснет с нами в сарае…

7

Этой ночью возле скобяной лавки купца Усцелемова остановилась лошадь, запряженная в повозку — обычную, ничем не примечательную телегу с наращенными бортами и брезентовым тентом, каких в то время в Харбине встречалось по десятку на каждом перекрестке. Из-под брезента на мостовую выпрыгнул высокий мужчина в дождевике с опущенным капюшоном, осторожно оглянулся и решительно направился к дверям лавки.

На тихий стук дверь подалась, с тяжелым ворчаньем распахнулась, и на крыльцо вышел Зарядько в накинутой на плечи кацавейке. Пропустив гостя в дверь, он внимательно осмотрелся и прикрыл дверь.

В торговом зале гость скинул дождевик и оказался в добротном английском френче с большими накладными карманами на груди и по бокам. Он достал из нагрудного кармана пачку папирос и закурил. Потом плюхнулся на стул и спросил негромко:

— Ну что, Никанор, замок сменил?

— Сменил-с.

— Как обошлось-то? Ведь, поди, охрана не дремлет?

— Я ведь вырос среди маньчжуров, — усмехнулся Зарядько. — Кошкой пройду, комаром пролечу… Тут, однако-с… — замялся он.

— Ну, что еще? — нетерпеливо оборвал гость.

— Сменить-то сменил, да они заметили подмену, — скороговоркой зашептал Никанор. — Новый навесили-с-

— Вот ведь дьявол! — гость нетерпеливо привстал со стула.

— Успокойтесь, успокойтесь, дубликат у меня имеется-с, — Зарядько вытащил из кармана ключ на колечке и покрутил им в воздухе.

— Второй ключик у хозяина-с, но его нет, — тараторил приказчик. — Уехал в тайгу, мальчонку тут одного хоронить. Нескоро будет.

— Сегодня сумеем?

— Казаков, как обычно, двое-с, — шептал Зарядько, — но ведь они практически не спят, не спят они… Все разговаривают, к тому же лампу вторую теперь на самый люк поставили и топчан свой поближе подвинули. Теперь уж там все освещено, сплошь. Теперь в темноте не подкрасться, как в тот раз. Не знаю, право, как и быть-то-с…

— Да, вот незадача, — сплюнул гость на пол. — Сюда-то не заглянут? — осторожно заозирался он по сторонам.

— Будьте покойны, будьте покойны, у них служба-с. Они сюда только по моему звоночку, по звоночку могут-с.

— Остальные спят?

— Спят-с. Только еще двое в карауле, но это у противоположных ворот, где извозчичья контора-с…

Гость встал, походил из угла в угол, осторожно ступая по паркету. Вынул из кармана брегет, откинул крышку, взглянул на циферблат.

— Времени у нас час, — отчеканил он. — Через полчаса золото должно быть погружено.

— Как же можно-с, как можно-с? — испуганно залепетал Зарядько. — Не стрельбу ведь поднимать! Их ведь сорок человек! Перерубят и не вздрогнут. Звери, звери-с!..

— Не тараторь! — резко оборвал его гость. — Пожар устроить сможем?

— То есть как пожар? — выпучил глаза приказчик.

— Ну да — пожар, обыкновенный пожар. С той стороны, с извозчичьей.

— А, понимаю, понимаю-с, — забегал по комнате Зарядько. — Отвлечь, значит, внимание, бдительность усыпить. Понимаю. А потом — раз! — и к погребку-с! Понимаю. Нет-с! Не выйдет! Все одно они подвал не кинут. Двое все равно останутся!

— Двое — не сорок! — улыбнулся гость. — Нас ведь тоже двое, так? — он вынул из-за пазухи увесистый браунинг и протянул приказчику.

— Вы и меня? — раскрыв глаза, в ужасе отодвигался Зарядько от оружия. — И меня-с? Н-н-нет, увольте-с. Я, разумеется, вашу идеологию уважаю и разделяю даже, но чтобы… смертоубийство… нет-с!

— Деваться тебе некуда, — с ледяной улыбкой гость взглянул в глаза Зарядько, и тот потупился, отступил, в изнеможении опустился на стул и взял пистолет:

— Что надо сделать?

— Вот так-то лучше, дорогой. Рванье какое-нибудь найдется? Старая одежда, тряпки? И керосину бутыль.

Приказчик кивнул и, вскочив, кинулся в кладовую. Вынес оттуда ворох тряпья, скинул на пол, потом принес огромную, с ведро, стеклянную бутыль.

— Все в телегу, — приказал гость, — и быстро задворками к тем воротам. Понял?

Зарядько закивал и кинулся таскать вещи к подводе. Потом вышли оба, и гость тронул кобылу. Переулками выехали в параллельную улицу и остановились метрах в ста от конторы.

— Давай, — кивнул гость приказчику, и Зарядько, суетясь, стал поливать хламье керосином. Бутыль дрожала в его руках, проливалось на тротуар.

— Да не суетись ты! — окрикнул гость. — И побыстрее все-таки.

Намоченное тряпье снесли к воротам. Прислушались. Во дворе едва переговаривались казаки.

— Наваливай вдоль ворот, — шепнул гость. Потом приказал поплескать из бутыли на забор. Когда все было готово, скомандовал:

— Возвращайся в контору и жди меня. Когда пламя примется, я подъеду и скажу, что делать.

Весь дрожа, Зарядько кинулся в лавку и стал молиться — впервые за два года, когда связался с этими… Он украдкой глянул на улицу, не услышал ли незваный гость его мыслей. Тот вскоре подъехал, забежал в лавку и сказал:

— Занялось. Быстро беги к казакам и поднимай их!

Зарядько пустился во двор, но гость окликнул его:

— Да ключ-то мне отдай!

Вбежав во внутренний двор, Зарядько заорал что было мочи:

— Братцы! Станичники! Горим! Ворота извозчичьи горят!

Караульные бросились к воротам, распахнули их пинками, густой дым повалил во двор.

— За водой в конец улицы! — кричал Маджуга, выбегая во двор и застегиваясь на бегу. — В цепочку! Передавать ведра! Живо!

Казаки дружно разобрались, и вскоре первые выплески с шипением ворвались в густое, расползающееся пламя.

— Добро, — кивнул Маджуга и вдруг покрылся испариной: — А-а-а! Язвить тя! — и бросился к хранилищу.

Там двое карауливших казаков в волнении переступали с ноги на ногу. Бежать нельзя. Оставить станичников — тоже не по-казачьи.

— Гляну, что ли? — спросил один.

— Нельзя, стой! — одернул другой. — Справятся. Там хорунжий. Одолеют.

Однако отвлеклись все-таки, потому не заметили бесшумно ворвавшихся в помещение гостя и Зарядько. А когда обернулись и увидели — было поздно: оба полегли под меткими выстрелами.

— Стрелять не умеешь? — огрызнулся на приказчика гость, пряча револьвер за пазуху.

— Умею… но… как-то… — мямлил с перепугу Зарядько.

— Хватит лепетать! Принимай ящики! — гость подбежал к люку, открыл замок и прыгнул во тьму. Предусмотрительно захваченный фонарик осветил перед ним стеллажи с окованными железом ящиками.

— Добро, — крякнул он и подхватил ближний ящик. Поднатужась, вскарабкался по невысокой лестнице и показался над люком.

— Принимай!

— Я тебе сейчас приму! — метким выстрелом с ходу вбежавший Маджуга сбросил гостя обратно в люк. Но покачнулся и сам — от пули, выпущенной Зарядько из темноты. Пошатнувшись, он стал заваливаться на спину и, теряя сознание, успел заметить вбегавших в хранилище казаков. Одеревеневшими губами пролепетал только:

— Целехонько, Лександра Петро…

8

Наутро в Фаочинзу приехали мать, сестра и старший брат Ойхэ — Файхо. Удивительно, но факт гибели Ойхэ родители приняли совершенно спокойно, по крайней мере, внешне. Кандауров пояснил:

— Им главное — правильно похоронить, чтобы все было по писаному, как издревле велось…

Но только Файхо с самого приезда глядел на гостей очень уж неприветливо. Когда Кандауров спросил о причинах этого у отца, старик объяснил ему, что Файхо теперь за главу семьи и считал Ойхэ своим наследником, но чужие люди погубили его…

— Но ведь мы не виноваты в смерти парня! — возмутился было Мизинов.

— Все равно, — переводил Кандауров, — погиб он по нашей вине.

— М-да, ситуация не из приятных, — проговорил Мизинов, а Файхо все зыркал и зыркал на него диковатыми прищуренными глазами. — Скажи ему, что я захватил с собой большой мешочек гоби[20] — это для них.

Кандауров перевел. Старик вежливо поклонился до земляного пола, но Файхо был все смотрел на Мизинову полными ненависти глазами…

И вот приступили к похоронам. Тело Ойхэ уже лежало в гробу посредине фанзы. Перед гробом выстроились родные и стали громко причитать и рыдать. Мизинов с Кандауровым встали поодаль. Потом родственники по очереди поклонились умершему, то же сделали и гости. Файхо опустился на колени, возжег благовония, возлил жертвенное вино и обратился к покойному с подробным отчетом обо всем, что происходило после его смерти, перечислил все свои дела, таежные трофеи, упомянул о подготовке к погребению.

Затем гроб установили на специальные носилки и отправились к месту погребения. За гробом шли Файхо, отец, мать, сестра, чуть сзади — Мизинов с Кандауровым. Шли недолго, метров триста, к небольшому лесу на краю села. Там носилки поставили на землю, помолились и под нескончаемые скорбные рыдания и причитания опустили тело в могилу.

На этом, как пояснил Кандауров, завершался последний путь усопшего, но не исчерпывались священные обязанности семьи перед покойным. Еще три года в семье будут нести траур…

После похорон казаки, пообедав для приличия, выехали в обратный путь. Мизинову запомнился последний взгляд Файхо, брошенный ему вслед. Взгляд этот не сулил ему ничего хорошего…

9

Выгорело не подчистую: расторопные казаки сумели погасить огонь в самом разгаре, когда он еще не перекинулся с ворот на дворовые постройки и лавку. Хранилище оказалось и вовсе нетронутым.

Мизинов первым делом зашел к Маджуге, который лежал на покрытом медвежьей полстью топчане и тихонько постанывал. Пару часов назад он пришел в сознание — после того как найденный казаками доктор Иваницкий из эмигрантов извлек из его груди пулю. Она застряла в верхней части левого легкого, но рана сама по себе была не опасной, и опытный врач, руку набивший в военных лазаретах германской войны, быстро справился со своим делом. Теперь хорунжему требовался покой и только покой.

Мизинов склонился над Маджугой. Тот, почувствовав чье-то присутствие, вымученно открыл глаза.

— А-а-а… Лександра Петров-о-о-вич… — простонал он. — Все целехонько… Я его, гада, на месте…

— Отдыхай, Арсений, спасибо тебе, — Мизинов слегка потрепал хорунжего по слежавшимся вихрам и обратился к доктору:

— Сколько ему поправляться?

— Месяц нужен определенно, ваше степенство. Он мужик крепкий, выдюжит. Слава Богу, рана не гнойная, легкая в общем-то… Но посмотреть за ним следует непременно. Если что…

— Конечно, доктор, — Мизинов протянул Иваницкому несколько купюр, но тот отказался:

— Мы с вами в одном положении — без родины. Будемте же благородны до конца, ради ее памяти.

— Вы полагаете, что родина для нас потеряна?

— Станемте откровенны друг перед другом, как военные люди…

— Вы знаете, кто я? — настороженно перебил его Мизинов.

— Трудно не догадаться… От вашего степенства, простите, так и веет благородством, — он сделал ударение на этих двух словах, но Мизинов почему-то не испугался: было что-то в докторе такое, что внушало абсолютное доверие.

— Так вы считаете, что родина потеряна? — повторил вопрос Мизинов.

— Люди способные, может, и найдутся, для ее спасения, но вот идея… Идея, простите, себя изжила, — грустно констатировал Иваницкий.

Мизинов помолчал немного, глядя на доктора в упор. Тот выдержал взгляд тоже молча.

— Скажите, доктор, а если… Если бы представилась возможность пострадать за Россию, может быть, даже голову за нее отдать — вы бы согласились?

— Безусловно, — моментально отозвался доктор, чего Мизинов, признаться, не ожидал.

— Но почему, если идея мертва? — настаивал он.

— Видите ли, ваше… превосходительство, надо полагать?

Мизинов слегка полонился.

— Видите ли, ваше превосходительство, идея — это идея. Она не может быть мертва. Мертвы обычно ее воплощения. Но кто мешает попытаться воплотить ее еще и еще раз? По крайней мере, это более достойно честного гражданина, чем торчать пусть и в русском городе, но на чужбине, и лечить ставших инвалидами воплотителей этой идеи.

Мизинов воспринял этот укор немного и в свой адрес, но не вспылил, не стал спорить. В глубине души он понимал, что доктор прав. А потому спросил только:

— Доктор, скажите, если мне однажды понадобится ваша помощь… как специалиста, положим, вы откликнетесь?

— Несомненно, ваше превосходительство. Можете на меня рассчитывать, — поклонился Иваницкий. — Честь имею.

— Благодарю вас доктор, честь имею, — кивнул в ответ генерал.

Он прошел в хранилище, выслушал рассказы казаков о пожаре и попытке вывезти золото. Уже стало ясно, что грабителей навел Зарядько: после пожара его и след простыл. Мизинову не терпелось посмотреть на убитого: мозг его сверлил один неотвязный вопрос, решить который можно было одним способом — увидеть мертвого. Непременно увидеть.

Он подошел к лежавшему на полу телу, накрытому рогожей.

— Открывай! — приказал казаку. Тот сдернул с тела полсть, и у Мизинова вырвалось:

— Не он!

Вспоминая потом этот момент, он так и не мог ответить себе на вопрос: был ли это вздох облегчения или, наоборот, удрученности.

В карманах убитого ничего не нашли. «Понятно, на дело ведь документов не берут», — переговаривались казаки. Зато на рукоятке нагана, которым был вооружен грабитель, блестела латунная пластинка с надписью: «Комиссару И.С. Райхлину от Реввоенсовета Республики. Март 1920».

— Теперь, по крайней мере, понятно, кто нас навестил, — сказал Мизинов. — Господа большевики нас в покое не оставят, братцы, могу вам это твердо обещать. Надеюсь, что и впредь вы будете так же бдительны и преданы России, как теперь. Благодарю за службу!

— Рады стараться… — начали было в голос станичники, но Мизинов оборвал:

— Хватит, хлопцы, не время и не место! Побережем наш пыл до лучших времен, — и направился, наконец, к Кандаурову, который вот уже несколько времени делал ему какие-то знаки у двери.

— Что такое, Спиридон Лукич?

— Вас там господин какой-то дожидаются, — ответил казак. — Спрашивают его степенство господина Усцелемова.

Мизинов одернул сюртук и вышел в лавку. Гость тут же встал и шагнул к нему навстречу:

— Здравия желаю, ваше степенство! — и протянул руку.

— Чем обязан? — пожал руку Мизинов.

— Хорошо устроились, ваше превосходительство, — начал было гость, но Мизинов прервал:

— Кто вы таков, сударь? Что вам угодно?

— Не волнуйтесь, Александр Петрович, всего лишь один вопрос. Как там айшетское золото? Не потускнело ли за долгое время?

Под Мизиновым, казалось, разверзлась земля. Выдержки, однако, ему было не занимать, вот только голос слегка дрожал, пока он отвечал:

— Вы же знаете, настоящее золото не тускнеет, а залежалость лишь прибавляет ему цены.

Это был пароль и ответ на него. Тот пароль, услышать который Мизинов невыносимо жаждал вот уже больше года. И вот теперь… Неужели?

Он крепко пожал гостю руку.

— Генерального штаба полковник Агримович, — щелкнул каблуками гость.

— Здравствуйте, полковник!

— Давайте присядем, Александр Петрович, — предложил гость.

Они присели на диван для посетителей.

— Я из Владивостока, ваше превосходительство, — начал Агримович. — Ждут вас очень во Владивостоке… — Он помолчал, наблюдая реакцию Мизинова. Тот внимательно слушал.

— Во Владивостоке с июня месяца новая власть, — продолжал Агримович. — Большевиков по шее. Во главе братья Меркуловы. За их спиной, открою правду, японские войска, — он поиграл пальцами, словно хотел сказать: «Что же теперь поделаешь? Все средства хороши!».

— Но ведь большевики уже на Амуре, — возразил Мизинов.

— Так что же? До океана еще много земли, — невозмутимо парировал Агримович. — При толковом руководстве, умелой оператике и прекрасной тактической выучке наших бойцов (она еще сохранилась, смею вас уверить) для господ большевиков возможны большие неожиданности! Нужен толковый военачальник, ибо, слава Богу (полковник перекрестился), грядет крупное наступление. Предлагали Дитерихсу, он отказался.

Мизинов промолчал, хотя прекрасно знал Михаила Константиновича Дитерихса. Тот, как и он, безвыездно жил в Харбине, на Фуражной улице, и Мизинов имел честь неоднократно беседовать с ним. Мизинову импонировали монархистские убеждения Дитерихса, однако дальше воспоминаний и бесед «за жизнь и судьбу» дело не пошло, да и не было у Мизинова полномочий самостоятельных действий. Он ждал человека с паролем. И вот дождался, наконец.

— Что же, я готов! Я ждал вас больше года! — облегченно выдохнул Мизинов. — Думал, забыли…

— Невозможно забыть про золотой запас России, ваше превосходительство. И про талантливого военачальника никто не забывал, поверьте. Они сейчас такая редкость!

— Но чем же был вызван такой длительный срок?

— Обстоятельства, Александр Петрович, обстоятельства… Сперва заморочки с Семеновым. Потом республика эта Дальневосточная, чтоб ей неладно! Пора с ней кончать! Теперь, кажется, вы найдете применение своим способностям. И своему запасу, откровенно скажу. Все брать с собой пока нет смысла. Вы поедете один, с несколькими казаками в качестве охраны. Запас оставьте здесь, с собой возьмите немного. Есть кому поручить охрану?

— Есть-то есть. Да вот только…

— Что такое?

— Позавчера была попытка выкрасть запас. Мои казаки отбили. Опасаюсь, как бы не повторилось…

— Но ведь отбили? Молодцы. Значит, надежные люди. Есть человек, которому вы доверяете безраздельно?

— Есть, господин полковник. За меня останется хорунжий Маджуга. Он ранен, но, надеюсь, скоро поправится.

— Вот и прекрасно. У вас еще есть немного времени. Поедем мы через неделю в лучшем случае. Кстати, настоятельно рекомендую усилить караулы. Выставить уличную охрану. Людей достанет? Если что, я могу поговорить с Дитерихсом, он вполне может присмотреть за хранилищем. Ему можно доверять вполне…

— Я прекрасно знаю Михаила Константиновича, — кивнул Мизинов. — Если он не будет против… В качестве дополнительного контроля…

— И контроля, и дополнительной охраны в случае надобности. Я с ним переговорю.

— Благодарю вас, полковник. Я готов.

— Ну и прекрасно, Александр Петрович. Собирайтесь. Найдете меня в гостинице «Кунлунь». Это в центре, в районе Нангань, недалеко от железнодорожного вокзала, если знаете.

— Знаю, полковник. До встречи.

Глава четвертая

1921. Октябрь

1

В апреле 1920 года на территории Забайкалья и российских дальневосточных колоний была провозглашена так называемая Дальневосточная Респу́блика. Официально она была сформирована как демократическое государство с капиталистическим укладом в экономике и была независимой. А фактически являлась буферным государством между Советской Россией и Японией. Идею создания ДВР выдвинул эсеровский политцентр. И удивительно — Советская Россия эту идею поддержала. Прежде всего потому, что весной двадцатого находилась в весьма сложной военно-политической обстановке. В Москве верно поняли, что провозглашение ДВР поспособствует предотвращению прямого военного конфликта с Японией и поможет вывести иностранные войск с Дальнего Востока. Для этого можно было и потерпеть полусоветскую республику. Зато уж потом, потирали руки в Кремле, потом можно будет всеми силами обрушиться на откровенно несоветские Забайкальское и Приамурское правительства.

И ДВР была провозглашена учредительным съездом трудящихся Прибайкалья. Столицей определили Верхнеудинск. В состав ДВР входили: Забайкальская, Амурская, Приморская, Камчатская области и Северный Сахалин, хотя фактически на тот период республика контролировала лишь Амурскую область, Хабаровский округ и Забайкалье, которое чуть позже было отторгнуто у ДВР Советской Россией.

Причиной того, что большевики съели Забайкалье был тот факт, что там, в отличие от других регионов ДВР, не было просоветских автономий, вся власть принадлежала Народному собранию и правительству Забайкальской республики, а к их созданию еще в восемнадцатом приложил свою крепкую руку Григорий Михайлович Семенов. С кем с кем, а вот с атаманом Семеновым красные мириться вовсе не хотели.

Признав ДВР уже в мае двадцатого, Москва предоставила ей финансовую, дипломатическую, кадровую, хозяйственную и военную помощь, что позволило Кремлю контролировать внутреннюю и внешнюю политику ДВР и создать Народно-революционную армию республики на базе красных дивизий. В октябре-ноябре двадцатого НРА разгромила Вооруженные силы Восточной окраины атамана Семенова. После длительных боев части НРА и партизаны заняли Читу, которая стала новой столицей ДВР. В это же время японские войска эвакуировались из Хабаровска, что привело к действительному объединению дальневосточных областей в рамках Дальневосточной республики.

В январе двадцать первого прошли выборы в Учредительное собрание ДВР, задачей которого стала выработка конституции республики и создание ее верховных органов. Большинство в Учредительном собрании получили большевики в союзе с представителями крестьянских партизанских отрядов. За время своей деятельности с февраля по апрель двадцать первого Учредительное собрание приняло конституцию ДВР, согласно которой республика объявлялась независимым демократическим государством, верховная государственная власть в котором принадлежит исключительно народу Дальнего Востока. В качестве органов верховной власти были избраны Правительство во главе с большевиком Краснощековым и Совет Министров. ЦК РКП(б) и Совет народных комиссаров Советской России держали под неослабным контролем решение всех важнейших вопросов внутренней и внешней политики ДВР, ее военное строительство. Народно-революционная армия буферной республики изначально рассматривалась как одна из армий Советской России.

Все бы хорошо, но тут в конце мая двадцать первого во Владивостоке вспыхнул мятеж…

2

Осенью двадцатого семеновские и каппелевские части были выбиты Народно-революционной армией Дальневосточной республики из Забайкалья и эвакуировались в Приморье. Лидером белых там считался атаман Семенов, опиравшийся на акт Колчака от 4 января 1920 года о передаче ему всей полноты власти на российской восточной окраине. Кроме того, атаман распоряжался солидными средствами русского золотого запаса. В половине двадцать первого в Порт-Артуре у Семенова побывали многочисленные делегации от антикоммунистических политических и военных группировок Дальнего Востока, в том числе и высшего командного состава каппелевцев. На встречах решались вопросы антибольшевистского военного переворота в Приморье и создания новой власти. К апрелю такой план, устраивающий, казалось, всех, был выработан. 14 апреля в Пекине состоялось совещание представителей военных отрядов генералов барона Унгерна, Кайгородова, Бакича, Савельева, атаманов Дутова и Анненкова. Говорили об объединении отрядов под общим командованием атамана Семенова и разработки плана весеннего наступления на советскую Сибирь и ДВР.

26 апреля в Гродеково открылся съезд представителей Оренбургского, Уральского, Сибирского, Енисейского, Семиреченского, Иркутского, Забайкальского, Амурского и Уссурийского казачьих войск. Среди главных вопросов — избрание походного атамана всех казачьих войск российской восточной окраины (бывший таковым Андрей Дутов погиб в Китае) и меры по объединению всех антибольшевистских сил. В результате походным атаманом был избран генерал-лейтенант Семенов.

Спустя месяц на совещании в Порт-Артуре решили, что верховная власть после переворота должна принадлежать атаману Семенову, а законодательная — Народному собранию.

Прозорливые люди, впрочем, видели, что «игра в офицерики» — всего лишь ширма для закулисных игр японцев, желающих прибрать Приморье русскими руками. И для этого японцы начали хитроумную дипломатическую игру, мастерами которой являлись всегда. Прежде всего, понимали они, необходимо поставить у руля ДВР русских антибольшевиков, которые неизбежно (этого не видел только слепой) обратятся за помощью к Японии.

Во Владивостоке создали подпольный комитет во главе с братьями Меркуловыми. Старший брат — купец и домовладелец Спиридон Дионисьевич — был влиятельной фигурой на Дальнем Востоке. Младший, Николай, не первый десяток лет владел на Амуре крупной пароходной компанией. Меркуловы были умны, ничего не скажешь. И сказочно богаты. В Токио понимали: случись что — братья побегут только к ним.

Второй картой казался атаман Семенов, обосновавшийся в японском Генеральном штабе. Но он действительно — казался, по сути был лишь запасным игроком.

И работа закипела. Во Владивостоке готовились склады с оружием. Братья Меркуловы зачастили в Харбин, наладили связи с влиятельными эмигрантскими кругами. Конечно, о поддержке их японцами братья не упоминали. Говорили только о создании в Приморье белого правительства. Европа поддержала затею. А тут еще в Советскую Россию вторглись отряды Петлюры, Булаховича, Савинкова. И «властелин пустыни» проснулся — барон Роман Федорович Унгерн фон Штернберг. Рванул из Монголии в Россию. Пятая армия Иеронима Уборевича повернулась в другую от Дальнего Востока сторону — к Иркутску. Момент был самым подходящим.

И вот в результате переворотов 24 мая в Никольске-Уссурийском и 26 мая во Владивостоке власть ДВР в Южном Приморье оказалась свергнутой. Было создано Временное Приамурское правительство, которое возглавил Спиридон Меркулов. Переворот совершили воинские формирования семеновцев и каппелевцев, располагавшиеся в районе Гродеково — Спасск — Никольск-Уссурийский — Владивосток. Командующий каппелевцев генерал Вержбицкий поддержал сформировавшееся правительство. Он-то и посоветовал руководителям правительства пригласить к сотрудничеству генералов Дитерихса и Мизинова, живущих в Харбине. Дитерихс отказался, а вот Мизинов, как мы видели, согласился.

Атаман Семенов был уверен, что события развертываются по его плану, и засобирался в приморье. Вопреки советам японского командования и Временного Приамурского правительства, генерал поехал во Владивосток. Это было началом его многомесячной борьбы с Приамурским правительством. Но сила силу гнет — и в конце концов Григорий Михайлович покинул Приморье. За это правительство выделило ему сумму, обеспечивающую его проживание в течение пяти лет. Семенов, в свою очередь, дал обещание не проживать в Японии или в местах, находящихся в сфере ее влияния.

Атаман сложил с себя звание главнокомандующего войсками восточной окраины. Все подчиненные ему воинские части переходили в распоряжение генерала Вержбицкого. В память о доблестном Ледовом походе Каппеля в июне двадцать первого командующий войсками Временного Приамурского Правительства генерал-лейтенант Вержбицкий издал приказ, которым устанавливался отличительный нарукавный знак каппелевцев. Знак представлял собой Георгиевскую ленту, сложенную под сорокапятиградусным углом. Подобно бело-сине-красному шеврону Деникинской Добровольческой армии, знак каппелевцев носился на левом рукаве, но только углом вверх.

«Что ж, каждая новая метла…» — подумал тогда Мизинов.

3

Мизинов впервые присутствовал на заседании меркуловского правительства. Оно проходило во Владивостоке, в центральной конторе акционерного общества «Торговый дом братьев Меркуловых, сыновей, зятя».

Вел собрание сам Спиридон Меркулов — высокий, породистый мужчина в белом чесучовом костюме. Говорил складно, грамотно и доказательно. Хотя что у него было на душе — не понимал, наверное, никто, меньше всего Мизинов, человек здесь совершенно новый.

Меркулов говорил о проблемах. Основная — уход японских войск. Они убедились в полном провале интервенции и открыто заявили об эвакуации в октябре. Следовательно, все иллюзии на японизацию Дальнего Востока развеялись.

— Временное приамурское правительство находит, что японские войска в Приморье принесли краю только пользу, сохранив его от окончательного разорения, — вещал с трибуны Меркулов. — Дальнейшее пребывание японских войск во Владивостоке и Приамурье не может встретить ни малейших возражений со стороны нашего правительства.

Члены правительства с ним согласились: другого выхода не было, надеяться на собственные силы не приходилось. Все молили в душе, чтобы японцы остались. Только в этом «приамурское правительство» видело свое спасение.

Затронули и финансовые вопросы. Денег в казне кот наплакал. Продать больше нечего.

— Прежде мы жили тем, что сбывали грузы, получали иностранные кредиты. Это позорище! Кто, уважающий себя, так живет? — раздавались голоса.

Еще вчера склады города ломились от грузов, продуктов, вооружения. Тысячи тонн. Сегодня было продано все.

— Надо эксплуатировать природные ресурсы! — кричали из зала. — Отдать коммерсантам промыслы, прииски!

Спиридон Денисович Меркулов, глава правительства, сидел в президиуме и, подперев голову массивным кулаком, бессмысленно глядел в зал.

Он увидел генерала Вержбицкого и вздрогнул. Он не любил генерала. Впрочем, «не любил» — мягко сказано. Он его ненавидел. Вечно Вержбицкий вставал у него на пути. Вот и сейчас всю военную власть загреб под себя. Того и гляди опять переворот учинит. Ему не впервой…

Да что там генерал — все его подвели, даже вчерашние друзья. Японцам главное — свой карман набить. Промышленники тоже поворовывают, это уж как водится. А тут еще эта Дальневосточная республика, будь она неладна! Большевики в затылок дышат, вот-вот насядут, и поминай как звали…

«И все-таки японцы — самые надежные друзья, как бы там ни было, — в который раз твердо для себя постановил Спиридон Меркулов. — Но как быть? Токийский кабинет адмирала Като заявил о новой дальневосточной политике. Японцы пошли на переговоры с ДВР! Куда уж дальше-то?.. А тут и армия полуголодная — почти тридцать тысяч человек. Да и себя бы не забыть»…

Когда все выговорились, Меркулов встал и, тяжело опираясь на дубовую столешницу, провозгласил в зал:

— Пребывание японских войск во Владивостоке и Приамурье не может встретить ни малейших возражений со стороны нашего правительства. Да поможет нам бог! — и сошел с трибуны.

Мизинов был разочарован. Никогда еще он не видел такого спектакля, такого беспомощного балагана.

Он разыскал Вержбицкого и высказал ему свои чувства.

— Я согласен с вами, Александр Петрович, — ответил Вержбицкий и, взяв его за локоть, отвел подальше от посторонних ушей.

— Понимаете, братья Меркуловы — люди умные и совестливые даже. Но вот практической сметки, толка в политических делах у них, конечно, маловато. То есть никакого вовсе. Николай сейчас иностранными делами занимается, да только вся его дипломатия целиком подчинена японским интересам. Так-то…

— Россию проговорили уже давно, — сказал Мизинов. — А теперь, видимо, хотят и вовсе продать ее. Тем же японцам.

— Да, Александр Петрович, — согласился Вержбицкий. — Отношение к японцам теперь несколько изменилось. Оно не то, какое было, скажем, еще лет десять назад. Тогда еще не воевали с Германий и на японцев смотрели как на недавних врагов. Потом германская, и образ врага совершенно изменился. Немец теперь по-прежнему главный враг всего русского офицерства. А на японцев, — Григорий Афанасьевич снисходительно улыбнулся, — теперь смотрят в лучшем случае как на союзников. Кое-кто, конечно, как на лучших друзей. И такой взгляд наличествует даже среди испытанных офицеров!

— Прискорбно, — согласился Мизинов. — Хотя я сам в японской кампании не участвовал, но хорошо помню общественное настроение тех лет: уныние, жажда реванша, кипучая деятельность наших «младотурок», как их тогда называли…

— Да, они сделали тогда немало для укрепления армии. Люди были, можно сказать, выдающиеся. Одни имена чего стоят — Деникин, Крымов, Мышлаевский, покойный Верховный правитель, тогда еще капитан второго ранга…

— Ну а эти-то что же, Григорий Афанасьевич? — Мизинов кивнул в сторону расходящихся членов меркуловского правительства.

— Не военные они люди, Александр Петрович, в этом, видимо, вся проблема. Да, кстати, вы знаете, что недавно предложили в кабинете Меркулова некоторые его члены? Очень любопытно!

— Буду признателен.

— В виду грядущей эвакуации японцев они намерены устроить в городе беспорядки. К примеру, нанять несколько банд хунхузов. Когда японцы будут грузиться на корабли, китайцы начнут резать людей, грабить магазины. Выкрикивать свои лозунги типа «Приморье должно быть китайским»! Горожане, естественно, впадут в панику и станут требовать, чтобы японцы остались. На любых условиях. Меркуловцы тогда посылают к японцам делегацию и от имени народа просят японского главнокомандующего остаться. И японцы, конечно, остаются. Ведь японцы ни за что не отдадут русскую землю китайцам, это у них давнее. И через пару дней они наведут порядок в городе да и во всем Приморье. Развешают хунхузов по фонарям и… что бы вы думали? Конечно, создадут новое русское правительство. Только в этой новой структуре, я не поручусь, что останется место для нас, русских офицеров.

— Безобразие! — побледнел Мизинов. — Но ведь наверняка выход есть, Григорий Афанасьевич?

— Разумеется, есть. Мы уже давно смотрим на это меркуловское непотребство. Поняли, что проку от такого правительства мало, и начали действовать по-своему. Не вразрез, конечно, с правительством, но более радикально, результативно, что ли…

— Что вы имеете в виду? — загорелся Мизинов.

— Я, да и многие мои коллеги, имеем в виду следующее. Надеемся, что вы целиком поддержите нас, Александр Петрович.

— Моя жизнь принадлежит России, — ответил Мизинов. — Большего у меня в жизни не осталось.

— Так вот, положение спасет только победоносное наступление на фронте! По меньшей мере, военные успехи дадут время, возможность собраться с силами, переорганизовать армию. Задержать безостановочное движение большевиков, наконец!

— Полностью с вами согласен, Григорий Афанасьевич!

— И прекрасно, голубчик Александр Петрович, прекрасно, — Вержбицкий отводил Мизинова все дальше в кулуары меркуловского офиса. — В таком случае у нас будет к вам одна очень деликатная просьба…

— Просьба? — недоуменно повел плечами Мизинов. — Ваше превосходительство, я находился в полной уверенности, что я еще являюсь генералом русской армии, следовательно, для меня было бы достаточно обычного приказа…

— Ну, ну, Александр Петрович, вы ведь помните о нашем прошлогоднем уговоре — беречь золото. Вот это ваша основная задача! Так что приказывать что либо не могу. Вы можете хоть сейчас вернуться в Харбин, и никто вам и слова не скажет в упрек…

— Золото пока под надежной охраной, — поручился Мизинов. — К тому же присмотреть за ним дополнительно согласился генерал Дитерихс.

— Это говорит о порядочности Михаила Константиновича, — кивнул Вержбицкий. — И о его предусмотрительности. Он не согласился участвовать в делах меркуловского правительства. Это и неудивительно, глядя на весь этот… балаган, мягко говоря… Но я уверен, что для его превосходительства еще придет звездный час, непременно придет!.. Да, так вот, Александр Петрович, к делу. Как вы посмотрите, если мы попросим вас, именно попросим, съездить в Хабаровск? Японцы оставили его неделю назад, и следом за ними в город хлынули красные партизанские отряды и, разумеется, чрезвычайка. Я думаю, они крепко возьмутся за офицеров Хабаровска. Надо опередить чекистов…

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду подготовку освобождения города. Мы готовим наступление на Хабаровск и хотим, чтобы к началу штурма в городе вспыхнуло офицерское восстание. Офицеров в городе немало, но, естественно, они законспирированы. Надо поддержать их, пообещать прислать оружие…

— Только пообещать?

— Оружие им будет, непременно будет! Закуплена крупная партия винтовок и пулеметов. Решается вопрос транспортировки. И деньги найдем. Нуте-с, Александр Петрович?

— Я согласен, Григорий Афанасьевич.

— Тогда по рукам, — Вержбицкий обнял Мизинова совсем как тогда, полтора года назад в Чите. — Паспорт мы вам выправим. Возьмите с собой двух-трех человек в качестве охраны. Паспорта на них тоже будут.

В гостиницу Мизинов возвращался уже поздно вечером. Над владивостокским рейдом опустился туман. Укрытые желтоватой пеленой корабли хрипло, надсадно гудели, взвизгивали буксиры и баржи в порту.

Мизинов углубился в центр города, к гостинице. На улицах зажглись фонари, переругивались извозчики, тренькали трамваи, светились витрины магазинов. Несмотря ни на что, город жил своей обычной жизнью.

«И он должен жить! — подумал Мизинов. — И должен быть только русским! За это не жалко и своей жизни, не то ли что в Хабаровск съездить».

Он поднял воротник пальто и прибавил шагу.

4

В заброшенной грязной фанзе верстах в пяти от Харбина сидели трое. Двое в казачьи чекменях[21] крошили в котелок черную, залежавшуюся солонину, третий, в гимнастерке с полковничьими погонами, курил, полуразвалившись на широком кане.

— Объегорил нас генерал, — рассуждал полковник. — Я так понимаю, что в его доме на Пристани золота и впрямь нет. Не такой он простак, чтобы золото без охраны держать.

— А где тогда? — поднял голову от котелка один из казаков и пристально посмотрел на говорившего.

— А на что ему полусотня забайкальцев, по-твоему? Хороводы, что ли, водить? Там и золото — в лавке его в Харбине. Иного не представляю.

— Ну, тогда нам вообще не видать этого золота… Пятьдесят казаков — да это, почитай, целый полк пехоты!

— Чертовски обидно! — полковник в злобно бессилии саданул кулаком по кану, поморщился, потряс рукой. — Второй год я за этим золотом гоняюсь!.. Ладно, хватит болтать без толку. Устал я что-то очень. Вы поешьте без меня, я, пожалуй, вздремну немного.

На самом деле Суглобов не спал. Перед ним вновь и вновь проносились события последних лет его мятежной жизни. Он любил вспоминать об этом, потому что любил вольницу, любил деньги, любил себя самого.

Дезертировав с фронта после выстрела в Мизинова, Суглобов прямиком направился в Сибирь, в родной Кузбасс. Затеряться там было проще, время переждать безопаснее. А что грядут свободные и веселые времена — в этом Суглобов не сомневался ни минуты.

В уездном городе Мариинске, где окопался Суглобов, весной восемнадцатого восстали пленные чехословаки. К концу июня весь Кузбасс оказался в их руках. Крестьяне поначалу сочувствовали белочехам, к свержению Советов отнеслись равнодушно. Они и не диво: за недолгие полгода Советы эти не сделали ровнешенько ничего для сносной крестьянской жизни. В отдельных уездах крестьяне даже помогали белочехам вылавливать скрывавшихся комиссаров и командиров.

Но к осени Директория начала активную мобилизацию крестьян в Белую армию. Помогали в мобилизации и чехи. Крестьяне зароптали, а особенно заартачились по поводу уплаты налогов: никаких податей никто платить не хотел ни под каким видом.

И осенью в Мариинском уезде появился один из первых в Сибири партизанских отрядов под командованием крестьянина Лубкова. Партизаны ударили по эшелону белочехов, охранявших станцию Мариинск, и отошли к станции Антобасовка. Перебиваясь награбленным, они затаились до весны следующего года, когда стали пускать под откос колчаковские эшелоны. Наиболее активно действовали отряды анархистов Новоселова и Глотова. К лету девятнадцатого почти весь Кузнецкий уезд был наполнен колчаковскими отрядами, боровшимися против анархистов.

Суглобов тонко уловил веяние момента, явился к Глотову и предложил свои услуги в качестве военного специалиста. Глотов, бывший актер какой-то бродячей труппы, с тонкими, невероятно женственными руками, с первого раза не понравился Суглобову. От его излишней аффектации и театральных поз и жестов несло мелочностью и пошлостью. Перед повстанцами Глотов любил погарцевать на тонконогом скакуне, в седле старался держаться молодцевато, но получалось плохо, картинно и жеманно. Он произносил пылкие речи, выхватив шашку и размахивая ею, что вызывало у Суглобова желание пустить над его головой пулеметную очередь и посмотреть, куда денется все позерство Глотова.

Одним словом, мнение об «атамане» у Суглобова сложилось самое отвратительное. Тем не менее деваться было некуда, и он согласился стать у повстанцев начальником артиллерии и контрразведки. Артиллерии, впрочем, поначалу было три орудия, а в контрразведке служил только Суглобов и его помощник-писарь.

Ревкомовцы края задумали было провести большевизацию глотовского отряда и прислали к партизану двенадцать коммунистов во главе с «товарищем Анатолием». По совету Суглобова Глотов не стал даже разговаривать с коммунистами, а просто выгнал их вон. Они, однако, сумели переманить на свою сторону многих партизан.

И все равно отряд рос, к осени насчитывал около трех тысяч человек и освободил десятка два волостей. Вскоре к этому списку добавились еще шесть волостей. Объединившись с отрядом анархиста Новоселова, партизаны Глотова вошли в Кузнецк. Они оцепили город и разоружили формирования ревкома. Были казнены все, кто в восемнадцатом-девятнадцатом годах служил в органах власти, а также колчаковские офицеры. Смертные приговоры выносились и по жалобам горожан. Были зарублены генерал Путилов и полковник Зволинский, сожжена городская тюрьма.

После этого линчевания Глотов нанес визит в кузнецкий Ревком, где его уже ждали. Заняв представительское кресло, он сказал:

— Хоть я и пришел к вам, но я не ваш. Я беспощадно рубил врагов трудящихся и буду рубить. Но буду бороться с Лениным и Троцким, поскольку всякая власть является ярмом трудящихся. Пользы от власти никакой не было и не будет. Углубляй революцию, не давай ей погаснуть, поджигай мировое пламя под черными знаменами анархии!

Так и воевали глотовцы совместно с красными, но под своим знаменем. В конце декабря девятнадцатого под напором партизан и регулярных частей РККА разрозненные отряды белых ушли на Мариинск. По приказу Реввоенсовета Пятой армии красных партизаны должны были подчиниться регулярным частям. Глотов и Новоселов отказались выполнить этот приказ. Их арестовали и под конвоем отправили в Кузнецк. Пробольшевистски настроенные партизаны разоружили своих товарищей по оружию — анархистов. Суглобову удалось счастливо скрыться.

В начале января двадцатого Глотова и Новоселова перевезли в Кузнецкую тюрьму, откуда отправили в Новониколаевск. Не доезжая до города, Новоселов уговорил двоих конвоиров из бывших партизан и бежал с ними в Барнаульский уезд. А Глотова жестоко избили и выпустили до суда. Но суда не состоялось — не до того было красным: остатки белых армий уходили за Байкал, ускользали, как песок сквозь пальцы. А это было посерьезнее любого Глотова.

Пустившийся скитаться, Суглобов нашел себе двух-трех помощников из таких же бывших анархистов, весь «анархизм» которых состоял в том, чтобы побольше да побезопаснее урвать. Это импонировало Суглобову. Не горюя о Глотове и иже с ним, он стал одиноким охотником. В это время, весной двадцатого, он и нанес свой первый визит к Мизинову…

5

После создания меркуловского правительства генерал Вержбицкий и его соратники начали усиленно укреплять армию. Прежде всего переформировали казачьи части. Все полки: оренбургские, сибирские, отдельные сотни енисейских, — были сведены в отдельный казачий корпус, командовать которым назначили генерал-лейтенанта Бородина. Кроме остатков каппелевской армии генерала Вержбицкого, в Приморье находилось два пластунских полка забайкальцев и отряд генерал-майора Савельева.

Лето двадцать первого года проходило в подготовке к дальнейшим военным действиям. Целью было удержание Приморской области от красных. Для наступления требовалась более сильная армия.

В свою очередь, красные знали, что белые не уступят ни пяди земли без боя. Поэтому после занятия Хабаровска в их штабе усиленно готовились к наступлению.

… Мизинов приехал в город ночью. В сопровождении Кандаурова да еще двух казаков — Подзыкова и Чижа — нашел явочную квартиру полковника Сбродова. Сам полковник, герой Ледового похода генерала Каппеля, возглавлял теперь офицерское подполье Хабаровска, официально числясь старшим писарем портовой конторы. Мизинов неплохо знал Сбродова еще по девятнадцатому году, когда полковник служил в штабе генерала Пепеляева. Как полковнику удалось избежать подвалов чека — этого Сбродов и сам объяснить не мог, списывая все на милость Божию да на недолгий срок пребывания красных в городе.

— Но вы понимаете, Василий Кузьмич, что время идет, и не сегодня-завтра враги всерьез примутся за вас, я имею в виду все подполье, — предупредил его Мизинов.

— Всецело с вами согласен, Александр Петрович, — отвечал Сбродов, — потому и ждем вас, с той стороны, как манны небесной.

— Не все зависит от нас. Вы также должны потрудиться.

— Согласен. Дайте нам оружие, деньги. Сделаем все возможное.

— Именно для этого я здесь…

Пока Мизинов со Сбродовым обсуждали готовность подполья к выступлению, Кандауров с двумя казаками угощался чаем в людской большой квартиры тестя Сбродова — статского советника, бывшего члена правления Уссурийской железной дороги. Большевики были в городе еще совсем недолго, пока что обустраивались, а потому до репрессий «бывших» их руки еще не дошли.

— Благодарствуйте за угощеньице, — Кандауров поклонился хозяйке дома и заодно, на всякий случай, кухарке — рослой девке.

— Анисья, поди приготовь господину генералу постель, — приказала Мария Викторовна, жена Сбродова. — Вы, господа станичники, устроитесь здесь, в людской, места хватит.

— Премного благодарим, сударыня, мы люди неприхотливые, — ответил Кандауров.

Дебелая Анисья выплыла из комнаты, шелестя юбками.

— Как там настроение, во Владивостоке? Да вы садитесь, чего ж стоять, я ведь не генерал ваш, — хозяйка сама опустилась на табурет у стола, где казаки, глядя на вахмистра, спешили побыстрее дохлебать чай.

Кандауров присел.

— Так ведь чего во Владивостоке-то, — начал он. — Японцы, однако. Но порядок при их, ох порядок! Везде караулы, патрули. Кажись, не мы, а они Россию охраняют. И нас заодно.

— Стыдно, как стыдно! — хозяйка начала ломать пальцы рук, они хрустели, как сухие сучья в костре. — Что же этот Меркулов? Впрочем, не военный он человек! — хозяйка обреченно махнула рукой.

— Что правда, то правда, сударыня, не военный! — согласился Кандауров. — Я как-то видел, как он с пистолетом обращается. Охранник ему сунул для вящей солидности. Так он взял его, повертел в руках и говорит: «Зачем это мне? Это ваше дело — меня охранять, а мое — руководить. Всю жизнь я только книги бухгалтерские да деньги в руках держал, а не оружие. Не стоит и начинать на старости лет». Во как! Смех да и все тут!

— Это не смешно, это грустно, — поправила хозяйка. — Человек, видимо, отчетливо сознает свою обреченность и смирился с ней. Грустно…

Быстрым шагом в комнату вошли Мизинов с хозяином.

— Благодарю за гостеприимство, Мария Викторовна, — Мизинов поцеловал руку хозяйке. — Василий Кузьмич резонно полагает, что заночевать нам лучше в другом месте.

— Но Василий, я уже велела Анисье постелить господину генералу, — попеняла мужу хозяйка.

— Не обессудьте, Мария Викторовна, так действительно будет безопаснее, — настаивал Мизинов. — К тому же господин генерал привык ночевать в самых неприхотливых условиях. За годы-то войны, сами понимаете…

— Как, впрочем, будет безопаснее, не смею настаивать. Вася, ты хотя бы проводи людей…

— А вот этого уж точно делать не следует, — отрезал Мизинов. — Сами доберемся. Поменьше подозрений. Василия Кузьмича могут знать в лицо. Благодарю, господин полковник. Все подробные инструкции получите со специальным курьером недели через две, когда все окончательно решится во Владивостоке.

— Как долго! — простонала хозяйка. — Если бы вы знали, насколько томителен и опасен здесь каждый час! Мы живем под постоянным страхом ареста…

— Я сочувствую вам, Мария Викторовна, поверьте, ждать осталось недолго.

— Станем надеяться… В добрый путь! И храни вас Бог! — она осенила гостей широким крестом.

Гости откланялись и вышли на темную улицу. С моря дул резкий ветер, накрапывал холодный дождь, его острые капли кололи глаза, попадали на шею. Подняв воротники, четверо быстро шагали ночным городом.

— Заночевать безопаснее всего в гостинице. Статское платье не должно вызвать подозрений, — инструктировал Мизинов на ходу. — На всякий случай разобьемся на пары. Чиж со мной, Подзыков с Кандауровым. Метров на сто отстаньте от нас. Но — след в след!

Двое отстали, закурили, а когда Мизинов с Чижом завернули за угол ограды парка, пошли следом. Завернули на красивый, хорошо освещенный Амурский бульвар и направились к набережной, где располагалась гостиница.

До нее оставалось метров тридцать, как Мизинов услышал далеко позади окрик:

— Стой! Патруль идет! Документы!

Он обнял Чижа и толкнул его в тень высокого клена. Спрятавшись за могучий ствол, Мизинов осторожно выглянул из-за него и увидел, что к Кандаурову и Подзыкову подходят четверо в шинелях и винтовками под началом пятого — в кожаной куртке и меховой шапке. Разговоров уже не было слышно, но видимость была хорошая благодаря ярким фонарям на бульваре.

Старший о чем-то спрашивал, двое взяли винтовки на изготовку, еще двое стояли немного в стороне. Мизинов видел, как недовольно мотнул головой и кивнул своим. Кандауров принялся что-то объяснять, широко жестикулируя. Старший резко махнул рукой, и двое с винтовками наизготовку подтолкнули казаков в спины.

И тут Кандауров сделал, видимо, единственно возможное в такой ситуации. По крайней мере, позже, неоднократно вспоминая происшедшее, Мизинов все больше убеждался, что иного выхода не было. Посольство надо было спасать. И Кандауров нашел верный выход.

Мизинов услышал густой голос Кандаурова, перешедший в крик:

— Кому какое дело, куды? Таперича всем дозволено! Демократия! И нам, значит, тоже дозволено! Имеем права без документов ходить!..

Мизинов застонал. По документам старатели с прииска под Владивостоком, казаки числились под его, инженера Галкина, попечением. А потому и паспорта их он хранил у себя, и через несколько минут готов был предъявить их в гостинице, устраиваясь на ночлег. И тут такое! Как бы, наверное, документы помогли им теперь!

Мизинов почувствовал, как покрывается холодной испариной. На мгновение он онемел и тупо наблюдал за происходящим в ста метрах от него. Самообладание вернулось к нему, когда Кандауров расходился не на шутку:

— Освобождай нас! Мы анархисты свободной России! — он размахивал руками и голосил все громче, пытаясь высвободиться из кольца плотно обступивших его патрульных. — Вы, сволочи, всю власть присвоили! Другим партийцам и житья нету! Пусти!

Мизинов увидел, как Кандауров вырвался из кольца, выхватил наган и выстрелил два раза — в комиссара в кожанке и в ближнего стрелка. Оба упали, но второй с винтовкой оказался более проворным и ловким. До того, как Кандауров успел выстрелить третий раз, он сделал точный выпад винтовкой, и острый трехгранный штык погрузился в грудь казака по самое дуло. Кандауров замер и, как стоял, так и рухнул под ноги врагу. Подзыков бросился было бежать, но напрасно: тот же боец, клацнув затвором, резво вскинул винтовку, прицелился. Грянул выстрел, и Подзыков, неловко взмахнув обеими руками, с разбегу влетел в кустарник у тротуара, растянулся и затих. Патрульные принялись копошиться над телами погибших.

— Эх, Кандауров, Кандауров! — Мизинов стиснул кулаки.

— Ваше превосходительство, он ведь того… он нас спасал выходит? Отводил лихо? — пытал генерала Чиж.

— В том-то и дело, Чиж. Идем-ка…

Они свернули с бульвара во тьму переулков и проплутали по окраинам ночного города до полуночи. И только потом Мизинов отважился постучать в дверь гостиницы. Инженеру Глебову и маркшейдеру Асину нашелся свободный грязный номер за две японские иены…

6

Провалив дело в Харбине, убедившись в его полной несостоятельности ввиду полусотни отважных забайкальцев, Суглобов не солоно хлебавши возвращался к Глотову.

Он вновь встретился с анархистом в декабре двадцатого, когда, воспользовавшись занятостью Красной армии на дальневосточных рубежах, Глотов, мстя за прошлые обиды, поднял в Кузбассе антибольшевисткое восстание. Атаман успел сколотить к тому времени целую Повстанческую армию и встретил Суглобова снисходительно. Суглобов, скрепя сердце, отдал Глотову добрую часть самостоятельно награбленного, и атаман великодушно простил ему измену и вновь приблизил к себе.

Против власти большевиков партизаны сражались там же, где боролись с колчаковцами. Кузбасс стал полноправной вотчиной анархистов. Глотов теперь открыто выступал под черным знаменем анархии и провозглашал безвластие.

Местные отряды Красной армии, несшие гарнизонную службу, оказались малочисленными в сравнении с армией Глотова (в которой насчитывалось более четырех тысяч человек) и понесли ряд поражений. На какое-то время атаман Глотов стал хозяином края.

Тогда против Глотова направили интернациональные отряды мадьяр и мусульман. Повстанцы разгромили их, разоружали милицейские отряды, разгоняли ревкомы, объявляли безвластие.

Красным удалось кое-как создать численное превосходство, но тем не менее, как гласил официальный советский документ, «нет уверенности предполагать, что восстание будет ликвидировано в ближайшие дни».

Но что там дни — шли месяцы, и к лету двадцать первого Глотов был все еще неуловим. Он успешно маневрировал, прекрасно зная местность, наносил внезапные удары, совершал диверсии — словом, вел настоящую партизанскую войну по всем правилам военной науки. Его отряды внезапно появлялись там, где их совсем не ждали, захватывали населенные пункты, зачастую не вступали в бой. При появлении преобладающих сил противника отступали, скрывались в знакомых им лесах, чтобы вновь появиться в неожиданном месте.

Глотов выпускал воззвания к населению, снискивая тем самым расположение крестьянства. Один из его манифестов гласил: «Товарищи! Я все перенес с вами в тайге, борясь за свободу равенства и братства трудового народа. За это отсидел в тюрьме два месяца. Теперь я освобожден и шлю вам товарищеский привет не как арестант, бандит и грабитель, а как свободный гражданин, снова готовый бороться против угнетателей-дармоедов Колчака. С вами я пойду против всех врагов. Товарищи, организуйтесь в истинную трудовую коммуну без участия белоручек и кулаков. Сплачивайте ваши трудовые ряды, и в нужный момент выступим сплоченными рядами добывать истинную свободу. За свободу, равенство и братство смело вперед». В другой говорилось более откровенно: «В тайге белых нет, они все уже покраснели и сидят по городам в законодательных учреждениях и издают для вас суровые законы. В тайге те же ваши братья, крестьяне и рабочие, которых преследуют одинаково что Николай, что Керенский, что Колчак, что власть советов, именующая себя народной властью. Выступайте открыто против всякой власти с оружием в руках! Ни одного сына в солдаты, ни одного фунта хлеба дармоедам, а возьмите оружие, прогоните всех комиссаров-душегубов!»

Но нутром Суглобов чувствовал: власть Глотова не бесконечна, покончат красные с дальневосточным правительством, доберутся и до этого самозваного бонапартика. И ничто его не спасет. За ошибки его однажды выпустили из тюрьмы, за предательство — расстреляют непременно.

«Тут уж мне с ним не по пути, — рассуждал Суглобов. — Я еще в Париже никогда не был. Париж, Париж, любишь ты деньги, говорят».

Деньги… Навязчивой идеей сидели они в мозгу Суглобова, сделались целью и смыслом его жизни. Ради них изменил он однажды присяге, ради них предал Глотова, ради них охотился за Мизиновым…

«Глотов дурак по большому счету, — размышлял Суглобов, возвращаясь в Сибирь пустынями Монголии. — Осел с крыльями Пегаса! Прицепился к Сибири и ни в какую! Думает, его деньги вечные… Ни у кого они не вечные… Даже у Мизинова не вечные», — Суглобов вздрогнул при воспоминании о генерале и, наверное, наиболее остро понял сейчас, что их с генералом пути-дороженьки еще пересекутся. Непременно пересекутся…

7

Кандауров не погиб. Штык вошел меж ребер, не задев сердца. Его, потерявшего много крови, доставили в хабаровскую ЧК. С неделю его выхаживали, а потом принялись за дело.

… Когда Кандауров впервые пришел в себя, он увидел темный низкий каменный свод с пятнами плесени. Он лежал на сыром полу, накрытый рваной шинелью. Судя по узкому лучику света в потолке, был день. Кандауров попробовал повернуть голову, чтобы осмотреться, но вновь потерял сознание.

Снова очнулся, когда его приподняли двое и понесли куда-то. Рана нещадно ныла, сквозь грязные бинты на груди проступали пятна крови.

— Куда? — простонал Кандауров, пытаясь оглянуться. Снова адская боль, снова беспамятство…

— Кто таков, братец? — резкий голос вернул его из забытья.

На этот раз в помещении было тепло. Кандауров лежал на деревянных носилках, поставленных на четыре табурета. На стуле перед ним сидел розовощекий полный человек во френче с портупеей.

— Где я? — опять простонал Кандауров.

— На допросе, мил человек, в Чрезвычайной комиссии, — ласково так ответил розовощекий.

Кандауров знал о чека лишь понаслышке, но даже то, что слышал, заставляло волосы на его голове вставать дыбом, а сердце — упадать куда-то вглубь. Знал он и о тех пытках, которые уготовили чекисты неугодным.

Не знал лишь тонкостей — того, например, что каждый регион страны, особенно в первый период всероссийской междоусобицы, имел свои специфические черты в сфере проявления зверств. Одним словом — каждая ЧК имела свою «специальность». В Харькове, например, практиковали скальпирование и снимание «перчаток» с кистей рук. В Воронеже пытаемых сажали голыми в бочки, утыканные гвоздями, и в них катали. В Самаре на лбу выжигали пятиугольную звезду; священникам надевали на голову венок из колючей проволоки. В Царицыне и Камышине пилили кости. В Полтаве и Кременчуге всех священников сажали на кол…

Кандауров понял, что эта встреча с чекистами может оказаться для него роковой. Он еще с детства был научен стойкости дедом-старообрядцем, у которого рос, будучи сиротой. Бывало, старик принуждал подростка неделями таскать на голом теле жесткую рогожу и при этом не роптать. Или есть лишь коренья да ягоды и запивать родниковой водицей. Поэтому теперь преисполнился терпения, как учил дед, и приготовился твердо вынести все испытания.

«Пусть допрашивают, лишь бы не пытали», — думал Кандауров. По наивности не ведал того, что так в ЧК не бывает.

— Итак, сударик вы мой, ваше имя? — настаивал розовощекий.

— К чему вам имя мое? Кончайте, да и все тут, — устало ответил Кандауров и закрыл глаза.

— Э, нет, голубчик, глазки закрывать здесь не принято. Изволь глядеть! — следователь подскочил к носилкам и жесткими пальцами стал хлестать Кандаурова по щекам — не сильно, но чувствительно. — Говори, сволочь!

— Общество у нас свободное, каждый может свои взгляды проповедовать, — заладил Кандауров однажды придуманное. — Анархист я, свободный, значит, человек.

— Анархист, говоришь? — посуровел розовощекий. — Твои дружки в тылу Советов, в Сибири, мятеж подняли, нож вонзили в спину молодой республики? А ты — свободы захотел?!

— К тем мятежам я непричастный. Я мирный анархист… — твердил свое казак.

— Мирный?! И в людей стрелять тоже мирный? Откуда оружие? Ну? — и розовощекий занес пухленький кулачок над лицом Кандаурова.

— Ты полегче, господин. Моя бы воля, я бы тебе кулак-то показал… Настоящий, анархический.

— Анархический! — передразнил следователь. — Да какой ты к дьяволу анархист? На твоей вон харе родословная казачья расписалась двести лет назад! Ладно, подумай до вечера, может, смекнешь, что и как лучше будет для тебя. Унести! — крикнул он в дверь.

Вошли двое, подняли носилки и вынесли Кандаурова — снова в ту же полусырую камеру, на студеный пол. На этот раз в камере оказался еще один человек — тщедушный пожилой господин в потрепанном костюме — по виду профессор или бухгалтер.

— Имею честь представиться. Завьялов, Петр Самсонович. Коллежский регистратор[22].

Для Кандаурова это было равнозначно разве что войсковому старшине[23], никак не меньше.

— Кандауров, — промолвил Кандауров, понимая, что это теперь все равно. Главное было то, что Мизинов с Чижом спаслись — он это знал. Остальное — в руце Божией.

— Вы кто? Казак?

— Анархист.

— Полноте, батенька, какой вы анархист? Такой же, как я — артиллерист, — и Завьялов мелко, воровато захихикал.

Кандауров молчал. Хотелось спать, гудела рана. Он пробовал повернуть голову — получилось с трудом. Завьялов заметил, услужливо подошел и поправил голову на подушке.

— Удобнее?

— Да, благодарствуйте, ваше благородие.

— Ну вот, а говорите — анархист! Да разве для анархиста существуют чины и титулования? Вот вы и проговорились, батенька…

— Ну и проговорился, ну и что? — огрызнулся Кандауров и закрыл глаза.

— Напрасно вы так, батенька, — не отставал Завьялов. — Если вы будете молчать, вы умрете страшной смертью. В ЧК это умеют… Знаете, например, мне рассказывал один выживший, про такие пытки и истязания. Ну, например, широко применяются средства физического и психического воздействия. Следующим, изволите видеть, образом. Жертву растягивают на полу застенка. Двое ражих чекистов тянут за голову, двое за плечи, растягивая таким образом мускулы шеи, по которой в это время пятый чекист бьет тупым железным орудием, ну, к примеру, рукояткой нагана или браунинга. Шея вздувается, изо рта и носа идет кровь. Жертва терпит невероятные страдания… Как вам?..

— Зачем вы все это? — еле слышно произнес Кандауров. — Спать хочется.

— Это вы еще счастливчик, что вам спать позволили. Больше — не позволят-с!

— Оставьте! Спать, — пролепетал Кандауров. Силы оставили его, он провалился в беспамятство…

Через десять минут Завьялов сидел в кабинете розовощекого и рассказывал о разговоре в камере.

— Н-да-с! — розовощекий пристукнул ребром ладони по столу. — Он ничего не скажет, это как пить дать. И пытать его бесполезно: слаб он, чуть что — в обморок падает. И казнить его изысканно удовольствия не будет. Он не почувствует. Жаль… Так что, видимо, придется его того, в расход, а?

— Видимо, так, Авенир Фаевич, — закивал Завьялов. — думаю, что ценности он для нас не представляет. Второй по виду ведь такой же?

Розовощекий кивнул.

— Тем более по ту сторону границы что-то затевается. Видать, засуетились белые, не начали б чего. Как бы эвакуироваться не пришлось, вам не кажется?

— Мне ничего не кажется! — рявкнул на него розовощекий. — Кажется — креститься надо!

— Это уж вы увольте, Авенир Фаевич, это оставьте попам…

— Нет у нас попов! — розовощекий сильно ударил по столешнице, стакана заходили ходуном, ложки в них зязвякали. — Почти нет, — поправился он. — Но скоро не будет вообще… Этого, сокамерника вашего, к утру — в расход! Некогда с ним цацкаться!

…Наутро Кандаурова вынесли в тюремный двор. Вверху сияло яркое солнце. Он зажмурился и начал читать молитву Господню.

«Да будет воля твоя, яко на небеси и на земли…»

— Готовсь! — крикнули где-то в отдалении.

«И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим…»

— Именем революции…

«И не введи нас во искушение…»

— Пли!

«Но избави нас от лукавого! Аминь!..»

8

Станица Больше-Аринская, что на севере Амурской казачьей области, еще спала, укутанная плотным туманом, опустившимся ночью с гор. Первый петух едва расправил слежавшиеся за ночь крылья, встряхнулся, чтобы затянуть свою зорьку, но тут же взбрыкнул, как пришибленный, и пугливо заметался по двору, испуганный недалеким выстрелом.

Взнялись собаки, захрипели лошади, в отдельных избах затеплились огоньки. Еще выстрел, еще. И вот уже вся станица загомонила, ожила. На центральную улицу один за одним выбегали казаки, обвешанные шашками и винтовками, и, застегиваясь на ходу, спешили к сходу.

— Айда в правление! — кричали они друг дружке, ходя каждый твердо знал, куда бежать: копившееся долгие годы терпение прорвалось-таки и выплеснулось теперь в единый порыв тысяч душ.

Во дворе станичного правления уже сидели, один к одному, члены станичного сбора — десять старейших казаков Больше-Аринской. Это были так называемые «тридцатидворные» — они выбирались каждый от тридцати дворов станицы. Подбегавшие казаки оправлялись, занимали места поудобнее, готовились слушать. Еще накануне они узнали, что сегодня утром по выстрелам в Крапивной Пади следует немедленно бежать в правление при полном вооружении, у кого какое еще оставалось. Практически все казаки сохранили шашки, кое-кто схоронил винтовки и наганы, и теперь перед правлением собралась довольно внушительная сила, нетерпеливо гомонящая и готовая на все.

Но лишь немногие из них знали, что выстрелы в Крапивной Пади, послужившие сигналом к выступлению, прервали нынешним утром жизни председателя поселкового совета коммуниста Ванькова и руководителя коммунистической ячейки, бывшего ссыльнокаторжного, петербуржца Авилова. И если об Иванькове кто-то и сокрушался (из казачьей семьи все-таки, только вот сбился с пути, связался с большевиками!), то об Авилове не вспомнил ни один человек.

Ждали окружного атамана Ивана Герасимовича Камова. Его в станице уважали. Одно время, еще до германской войны, он был окружным атаманом, славно воевал с немцами, домой вернулся Георгиевским кавалером, снова был избран окружным. В первые месяцы Гражданской войны Камов занимал нейтральную позицию, организовал в станицах округа производство зерновых, выгодно сбывал хлеб всем, кто получше заплатит. Он люто ненавидел адмирала Колчака, поскольку тот всячески противился развитию автономных государственных образований в Сибири и Дальневосточном крае. Во многом из-за этой ненависти он и подписал, в числе прочих казачьих атаманов, соглашение с большевиками о совместной борьбе с колчаковцами за казачьи свободы. И взялся за оружие. Автономию ему оставили, но вот в оперативном отношении он обязан был подчиняться командованию Красной армии. Уже это одно насторожило тогда Камова. А когда большевики взяли Читу, Иван Герасимович крупно призадумался и понял, что эта власть еще крепче вцепится в казачью глотку. Вот только разделается с главными врагами — и непременно вцепится!

В ноябре двадцатого войска Дальневосточной республики разгромили атамана Семенова, и Камов окончательно осознал: хотя его, как сторонника красных, громить никто, возможно, и не собирается, но стальная хватка над амурскими казаками сжимается с каждым днем, с каждой победой большевиков. А значит, пока есть возможность, надо эту хватку расцепить, вырваться из смертельных объятий!

Он втайне связался с Семеновым, который сидел в Японии, и заручился всяческой поддержкой опального атамана. Григорий Семенович говорил Камову, что самое главное сейчас — вонзить нож в спину Народной армии Дальневосточной республики, которая готовится к последнему штурму, захвату Приморья. Семенов обещал поддержку общественным мнением, возможно, добровольцами, но вот о деньгах и оружии как-то не заикнулся ни разу. Камов понял: придется надеяться только на себя.

Терять ему было нечего. Больше всего на свете он любил казачью вольницу, за нее дрался с колчаковцами, а теперь с ужасом видел, как прежние сподвижники на поверку выходят еще похлеще белых. Во многих станицах Амурского войска упразднялись станичные правления, окружных вообще осталось кот наплакал. Вместо станичных правлений вводились поселковые советы. Председателями, как правило, назначали самых вредных, самых рьяных врагов казачества, к тому же зачастую иногородних. Казаков обезоруживали, даже шашки теперь они должны были сдавать. Это шашки-то, с которыми казаки днюют и ночуют!

Чаша терпения перелилась через край, и Камов решился!

9

Станичники начали уставать, нервничали, нетерпеливо переминались с ноги на ногу. «Тридцатидворные» посовещались между собой, на середину крыльца вышел самый старший — семидесятитрехлетний казак Балалахов — и, как сумел, прокричал в толпу:

— Потише тама! Щас будут! Ишь, войско собралось, терпения нимало нету!

— Да чего терпеть-то? — возмущались казаки. — Взялись силой, так осиливать надо-ть! А то ведь энти красные-то, знамо дело, лишаями наросли на нас, промешкаем — тут как тут будут!

— Не будут! — прохрипел Балалахов. — Не дадено таперича им правов таких! Кончились их права! А вы не гомоните, бойцы, тоже мне, так вас разэдак! — Балалахов вернулся на свое место, сел, недовольно озираясь по сторонам.

Казачки пошумели еще минуту-другую, и вот в конце станицы показался посиденошный[24]. Он подбежал к крыльцу, перевел дух и выпалил:

— Едут! Иван Герасимович едут!

Все приосанились, замерли и устремили глаза в сторону Крапивной Пади, откуда, судя по всему, и должен был показаться окружной атаман.

Наконец, он показался. На кауром жеребце, в сопровождении двух казаков, он наметом подскакал к правлению и ловко спрыгнул на землю. Передав коня посиденошному, взбежал на крыльцо и сразу же обратился к казакам:

— Станичники! Власть коммунистов в нашем округе кончена!

— Любо! Любо! — зашумела толпа, но то была уже не толпа, которую недавно ругал старик Балалахов, а самое настоящее войско, дышавшее единым порывом и внимающее своему командиру.

— Отныне мы свободные граждане! — восклицал Камов, и его узкие китайские глаза казались пьяными от свободы. — За советскую власть без коммунистов! Это пока, там поглядим! Продразверстку долой! — этот лозунг особенно понравился казакам, они снова закричали, поддерживая своего атамана.

— Мы будем проповедовать свободную торговлю, — продолжал Камов. — Расширять и укреплять ее!

— Верно! Правильно! Надоело! — кричали казаки.

— Арестовывать только коммунистов, остальное население не трогать! Они такие же обманутые большевиками, как мы с вами!

— Не тронем! В обиду не дадим!

— Военных мобилизаций не будет! Хватит нашими жизнями завоевывать чью-то победу! Все коммунистические ячейки долой!

— Долой! — и этот могучий единый возглас эхом повторили вокруг тайга и горы…

10

Вспыхнувшее в Больше-Аринской, казачье восстание вскоре перекинулось на весь север Амурской области. К середине октября, освободив родной округ от большевиков, повстанцы перекинули военные действия в соседние земли края. В Больше-Аринской был создан уездный Совет без коммунистов. Большевики, доселе не уделявшие должного внимания проблемам казаков, всячески притеснявшие и унижающие вольных воинов, оказались застигнутыми врасплох и расплачивались за это самой жестокой ценой.

Спохватившись, в Больше-Аринскую спешно направили отряд красноармейцев из пятидесяти трех бойцов под командованием латыша Илмара Струда. С отрядом выехал и председатель следственной комиссии.

Отряд прибыл в Больше-Аринскую, когда около полусотни казачьих представителей волостей проводили районное собрание по организации самостоятельного уезда. О цели прибытия красноармейцев собранию известно не было. Но когда Струд потребовал запретить собрание и погрозил наложением контрибуции, казаки вспыхнули. Похватавшись за винтовки и шашки, они предстали в глазах чекистов весьма внушительной силой, и Струд не рискнул ввязываться в бой.

Отряд выступил в обратный путь за подкреплением, но группа вооруженных казаков начала преследовать чекистов. Струд велел сделать несколько предупредительных выстрелов. И без того возбужденные, казаки бросились на чекистов, в атаке потеряв троих, что только еще больше распалило их.

И началась бойня. Красноармейцев забивали до смерти, рубили на месте. Отстреливаясь, чекисты отступали верст пятнадцать, пока, наконец, восставшие прекратили преследование. Струд вернулся в Благовещенск всего с двенадцатью красноармейцами и был сразу же отстранен от командования и отдан под суд.

Казаки лишились девяти человек, но теперь представляли собой закаленное войско, принявшее боевое крещение с самым жестоким врагом всех времен и народов, как сказал на митинге сам атаман Иван Герасимович Камов.

После боя под Больше-Аринской казачья вольница продолжила законодательную работу. Районное собрание в станице приняло резолюцию о бое с чекистами (грамотен был Камов, знал, как правильно вести дела). Разбирая постановление губернского Совета об учете хлеба, казаки загомонили в полный голос, требуя «эту самую резолюцию подальше куды…» Общим голосованием «хлебную монополию решительно отклонили».

Потом прозвучали решительные, зажигательные речи казаков с призывом встать на защиту своего округа и соседних казачьих земель и до последнего биться с ненавистным Благовещенским Советом.

Следующей крупной победой восставших было освобождение соседнего уездного центра — Усть-Балыка. Тщательно все разведав и используя почти полное отсутствие войск в Усть-Балыке, отряд казаков под началом храброго офицера, героя германской войны подъесаула Грабина ранним утром подошел к городу, снял охранные посты и начал осаду винного склада, где хранилось оружие, размещался уездный исполком и утепленный барак советских и партийных работников.

Внезапное нападение не позволило оставшимся в городе красным отрядам оказать своевременное и продуманное сопротивление. Овладев оружейным складом, грабинцы сильным огнем подавили сопротивление красноармейцев.

Осажденные в бараке сотрудники уездной чрезвычайки и члены уисполкома вынуждены были прекратить сопротивление. Захваченные в плен председатель чека, военно-революционный комиссар и председатель уисполкома были расстреляны прямо у дверей барака. Других руководителей не нашли или нашли уже мертвыми.

Захватив огромное количество оружия в местном арсенале, казаки послали связного в Больше-Аринскую, и вскоре к ним подоспел крупный, в триста человек, отряд казаков, составивший новый гарнизон Усть-Балыка. В бараке, переоборудовав и укрепив его, Камов организовал свою тюрьму. В подвале тюрьмы обоpудовали камеpу пыток. И вскоре в тюрьме уже содеpжались более сотни паpтийных, советских и комсомольских pаботников.

Восстание ширилось и крепло. И казалось — нет ему конца и краю…

11

Советская власть в Приамурье только вставала на ноги, не была еще уверена в своей силе, а потому и вела себя агрессивно. Хотя основная масса неказачьего населения области и приняла лозунги большевиков, молодое государство было не в состоянии что-либо дать народу, кроме обещаний. А разоренное многолетними войнами хозяйство не могло обеспечить потребности растущего, как на дрожжах, партийного аппарата. За все это расплачивалось в основном крестьянство, как наиболее массовый и неорганизованный слой производителей. Сборщики налогов и их охранники отъедались на голодных поселянах. Особенно это чувствовалось в Сибири, где еще сохранялось право собственности. Если в центральной России новые порядки принимались населением терпимо, быстро становились привычными, то в Забайкалье, например, эти порядки привели к массовым восстаниям и усилению активности вооруженной части эмиграции в приграничье.

И советы поняли: если не предпринять что-то очень кардинальное, то пиши пропало!

В Амурском губкоме РКП (б) лихорадочно искали средств для подавления мятежа. Митинговать и заседать стали меньше. Поняли: накануне решающих событий в Приморье восстание Камова — что чирей на известном месте в страду.

Секретарь губкома призывал:

— Hаpяду с подавлением восстания и ликвидацией бандитских шаек пpиступить к шиpокой политической pаботе! Для этого необходимо в pайонах, подвеpженных бандитизму, созвать шиpокие казачьи как волостные, так и станичные сходы, pазъясняя на них контppеволюционность бандитского движения, и добиваться того, чтобы казачество само осознало свою вину пеpед Советской властью и обещало содействовать в борьбе с бандитами!

Амурский губисполком в стороне не остался и принял обращение к крестьянам Благовещенского уезда: «Товаpищи кpестьяне! Hичто не должно пpепятствовать честному кpестьянину мирно трудиться. Амуpский губисполком пpизывает всех кpестьян, пеpешедших на стоpону мятежников атамана Камова, немедленно веpнуться к своему миpному тpуду. Помните, что вовpемя pаскаявшихся Советская власть не каpает! Да здpавствует миpный тpуд!»

Это обpащение, изданное в виде листовки тиpажом в десять тысяч экземпляpов, широко pаздавалось в селах и деpевнях, еще не захваченных камовцами.

А тем временем «захватчики» преспокойненько освобождали от комиссаров станицу за станицей, уезд за уездом. Они спиливали телегpафные столбы, уничтожали сpедства связи. Получалось так, что Благовещенску, окружаемому кольцом восстания, грозила участь быть отрезанным от всей страны и встретиться со стихийной казачьей вольницей один на один.

12

Хабаровский офицерский мятеж провалился, едва начавшись. Насторожившиеся после ареста Кандаурова чекисты справедливо заподозрили неладное. Ни на какого анархиста арестованный явно не походил, выражался кондовым казачьим языком, да еще проглядывали в его глазах какое-то едва уловимое презрение к новой власти, заскорузлая патриархальность да отчаянное упорство.

Розовощекий верно тогда понял, что проку от Кандаурова не будет, потому и решил, что бесполезно тратить на него время, проще расстрелять и вплотную заняться офицерьем. А что в городе его полным-полно — это не было секретом ни для кого. Тем более для чекистов. И в хабаровской ЧК начали действовать.

Сбродов тоже был не лыком шит. Он чувствовал, что, прояви офицеры малейшую активность — неминуемы аресты и расстрелы. А потому дал указание всем членам подполья затаиться, а все хлопоты по подготовке выступления взял практически на свои плечи. Ездил по квартирам офицеров, обговаривал сроки, бывал на городской пристани, где его друзья-конспираторы готовились к приему крупной партии оружия, готовой поступить от каппелевцев.

Но чекисты опередили. Ночью пытались арестовать видного члена подполья полковника Аникеева. Полковник отстреливался, пробовал уйти по крышам, но погиб в перестрелке. Жену и дочь Аникеева закололи штыками тут же, в квартире. Следующей жертвой стал статский советник бывший банкир Протвич, немало помогавший подполью деньгами. Его вытащили из постели, избили и увезли в чека. Там, как слышал Сбродов, ничего от него не добившись, повесили на обрезке сыромятной кожи.

Вскоре пришел конец и портовому подполью. Среди бела дня туда явились пятеро вооруженных и прямиком направились к доку. Старший отряда, бородатый рослый детина, бросил недоуменному начальнику порта:

— Развели тут контру!

Начальник недоуменно возражал:

— Как понимать? О чем вы? У нас все в полном порядке… Работы идут по графику…

— Знаем мы ваш график! Какие грузы разгружаете ночами?..

Начальник порта лепетал что-то невнятное, едва поспевая за чекистами, которые уже входили в док. В помещении гудело. На талях перемещались ящики и тюки, коробки и мешки, сварные конструкции и колесные пары, рельсы и жнейки-лобогрейки. Бригадир свистел в свисток, командуя маневрами.

— Где тут старший докер Малеев? — крикнул чекист, вынимая из кобуры маузер.

Докеры оторвались от тельферов[25] и хмуро глядели на вошедшего.

— Кто, спрашиваю? — рявкнул чекист.

— Я Малеев, — навстречу ему шагнул плотный, коренастый мужчина средних лет и настороженно остановился шагах в трех.

— Та-а-ак! — протянул чекист. — А у нас есть сведения, гражданин Малеев, что вы никакой не докер и уже паче не Малеев, а капитан колчаковской армии Брындин.

— А чем докажете? — заметно побледнел докер.

— Да и доказывать не собираюсь! — оборвал чекист и кивнул своим: — Взять сволочь!

Конвоиры шагнули было к докеру, но тот внезапно выхватил из-за ремня наган и выстрелил в упор. Раз, другой, третий. Оба конвоира упали, старший схватился за правое плечо, выронив маузер.

Брындин бросился к дальнему причалу, вслед ему загремели выстрелы двух уцелевших конвоиров.

— Живым, живым взять падаль! — прохрипел им старший, и конвоиры, грохоча сапогами по окованному полу, кинулись вдогонку.

— Ну что, начальник? — осклабился чекист, все еще держась за руку. — Так и не ответил на мой вопрос! Чего молчишь, вражья харя?! Отвечай!

— С удовольствием, господин чекист, — спокойно ответил начальник порта и поднял маузер. — С удовольствием отвечу. За всех отвечу, в полной мере и разом! — и выпустил в обезумевшего чекиста все остававшиеся в обойме патроны. Чекист умер на глазах — в корчах и муках. А начальник порта, оглянувшись по сторонам, скомандовал бывшим поблизости докерам:

— Разбегаемся! Передайте всем — уходить! Кто как может — перебирайтесь во Владивосток. До встречи, господа! — и нырнул в ближнюю распахнутую дверь.

Остальные последовали его совету.

О портовом происшествии Сбродов узнал через час: один из «докеров» прибежал к нему домой и рассказал обо всем. Сбродов поблагодарил офицера, проводил его задним ходом. Потом подумал минуту-другую и позвал жену:

— Маша, собираемся! Полный провал!

Мария Викторовна засуетилась, бросая на ходу:

— Я во Владивосток. К племяннику. Ты куда? К Вержбицкому? Не опасно ли тебе через линию фронта?

— Нет, Маша, не к Вержбицкому, туда и впрямь опасно, не дойду. Большевики надежно запечатали каналы нашей связи. Попробую до Николаевска[26]. А там через Якутию к Камову. Он меня знает с германской.

— Храни тебя Бог, Василий! — жена подошла к мужу, долго смотрела в его глаза, потом обняла и начала всхлипывать. — Увидимся ли?

— Успокойся, Маша, сделай милость. Прошу тебя, родная, — Сбродов ласково гладил жену по вздрагивавшим плечикам, но сам понимал, что надежды когда-нибудь снова увидеть жену у него практически нет.

— Возьми другой паспорт, — наставлял он. — На улице возьми извозчика до вокзала. Попробуй попасть на поезд. Они ходят плохо, но, буду молить Бога, доберешься. По приезде во Владивосток напиши… Хотя что это я? Куда писать-то? — грустно улыбнулся он. — Молись за меня, Маша, а я буду о тебе. — Он протянул ей маленький браунинг:

— Возьми, пригодится.

— Не надо, Вася, — отстранила Мария Викторовна его руку. — Береженого Бог бережет. Мы с тобой убеждались в этом не раз. Упасет и сейчас. Ступай, — она еще раз обняла мужа, перекрестила напоследок и открыла дверь.

А потом, заперев дверь, вернулась в спальню и долго стояла перед зеркалом комода. Она понимала, что это конец, что ни на какой поезд ей не попасть, что, возможно, уже через полчаса здесь будет ЧК, что ни за что она не вынесет пыток. Она в последний раз взглянула на образ Богородицы в углу. С иконы на нее глядел грустный неподкупный лик. И тем не менее она знала — если что-то и есть там, то есть только благодаря Ей — соединившей в себе землю и небо.

Мария Викторовна открыла ящик комода, извлекла из-под белья завернутый в полотенце дамский револьвер, погасила свечи и выстрелила себе в висок…

13

По фальшивому паспорту, наклеив бороду и усы, полковник Сбродов добрался до Николаевска, где за определенную сумму его согласились перевезти на небольшом моторном баркасе[27] в Чумикан, на побережье Охотского моря. Запросили немного, но Сбродов, вытащив портмоне, отсчитал половину и протянул купюры мореходу:

— Что нынче эти деньги? Оставьте, пригодится.

В Чумикане на оставшиеся деньги он нанял местных якутов-проводников и через неделю, преодолев свыше трехсот верст, обнимал Камова в его лагере на Зейских озерах.

— Здорово, здорово, Василий Кузьмич, — Камов был рад несказанно. Военных специалистов в его повстанческой армии не было, а ситуации порой складывались и вовсе непредвиденные.

— На днях вот, — рассказывал атаман, — атаковали городок один. Там гарнизону-то пара сотен. Да и то — милиция, что ль, какая… Но оборонялись, черти, упорно, грамотно, ну впрямь немцы, как я их помню… Раза четыре бросал я пластунов своих в атаку — не могут подойти, и все тут! Видать, командовал ими военспец какой бывший…. Ты извини, Василий Кузьмич, — видя, что Сбродов поморщился, уточнил Камов. — Разные ведь военспецы бывают… Ну так вот, сдались они, когда мы обстреливать их начали из орудий. Снарядов перевели — тьма! А у меня с ними напряженно, каждый как золотой…

— Сколько орудий-то у тебя, Иван Герасимович? — поинтересовался Сбродов.

— Двенадцать.

— А людей?

— Около пяти тысяч.

— Ого! — присвистнул Сбродов. — По военному времени окопной войны — это огромный полк. А по практике нынешней войны — так целая дивизия!

— Стратега только нет, — сокрушенно покачал головой Камов.

Сбродов молчал. Атаман плеснул еще по кружкам. Выпили, крякнули, закусили казачьими разносолами, пожевали. Камов снова спросил, уже в лоб:

— Так чего, Василий Кузьмич, возьмешь военное руководство в свои руки?

— В каком качестве, Иван Герасимович? — полковник поднял слегка соловые глаза от тарелки и вполне трезво поглядел в глаза атаману.

— Да что тебе далось это качество? — отшутился Камов. — Да хоть начальником штаба пойдем, а? Заместителем у меня подъесаул Грабин — толковый вояка. Одна беда — академий мы с ним не кончали. А ты…

— Я тоже не кончил. Революция помешала, — вставил Сбродов.

— Все одно, учился ведь, — не отставал Камов. — Да и академия-то Николаевская![28] Просто так туда не берут, знаю. К тому же на фронте как-никак полком командовал.

— По необходимости, а не по штатному расписанию. Полковых-то всех выбило.

— Знаю, Василий Кузьмич, знаю. Тогда и ротами прапорщики командовали. Ну а раз ты не по штату над полком начальствовал, то и в моей нештатной армии начальником штаба будешь неплохим. Идет?

— Иван Герасимович, я с тобой, какая тебе разница, в каком качестве? — упирался Сбродов. — Врага все равно вместе бить будем, крепко будем бить, обещаю!

— Есть разница, есть! — Камов стукнул по столу тяжелым кулаком. Потом договорил значительно: — У меня ведь армия!

Сбродов задумался, выпуская колечки дыма. За окном меркнул день. Перекрикивались казаки, разводя караул.

— Иван Герасимович, — заговорил, наконец, Суглобов. — Начальником штаба я уже был — начальником штаба полка, под Ригой, в семнадцатом. Если хочешь, буду тебе боевым другом. Поверь, другом я буду преданным.

— Жалко! — повесил голову Камов и снова плеснул в кружки. — Думал, армия у меня…

— У тебя и есть армия, атаман, — ответил Сбродов. — Скоро увижу ее в бою, уверен — понравится мне она.

На том тогда и порешили. Сбродов остался у Камова чем-то вроде военного советника. В затишье проверял подразделения, обучал казаков тактике и окапыванию, с артиллеристами беседовал о баллистике и фланкирующем огне[29]. Казаки оказались благодарными учениками — внимательно слушали, толково разумели, грамотно отрабатывали на практических занятиях. И вот сегодня, наконец, первый большой бой после недельного пребывания Сбродова у Камова. Что-то покажут казаки, как себя зарекомендуют в настоящем деле?

Сидя в «блиндаже» атамана, Сбродов ждал, когда начнут стрелять. Камов курил и заметно нервничал:

— Что, Виктор Кузьмич, экзаменовать будешь моих сегодня? Да ведь они без тебя уже таких подвигов насовершали! Что же их испытывать?

— А может, хочу посмотреть на плоды своих уроков, как ревнивый педагог? Не допускаешь такого?

— Жива все-таки в тебе учительская жилка, — улыбнулся Камов. — Всегда тебя таким знал.

— Вот видишь. А ты меня начальником штаба хотел, — улыбнулся Сбродов. — Может, откроем и в твоей армии академию? А что, будем твоих офицеров военной грамоте учить.

— Некогда, Василий Кузьмич, — с сожалением покачал головой Камов. — Мы свои академии в боях проходить будем.

Затрещал-таки пулемет. Сбродов поднялся и кивнул Камову:

— Пойдем, Иван Герасимович, поглядим, на что годятся твои орлы!

Они вышли из шалаша. Над головой, обламывая ветки, свистели пули. Они пригнулись и вскоре подбежали к основному пулемету. Пулеметчик стрелял прицельно, но пули уходили, видел Сбродов, выше голов наступавших, а потому не причиняли им никакого вреда. А между тем шли красные почти в полный рост, не пригибаясь, на ходу передергивая затворы винтовок. Вот только стрелять стали чаще и кучнее.

— Ложись, атаман! — и Сбродов упал рядом с пулеметчиком, подвинув его в сторону:

— Дай-ка. Я ведь говорил, чтобы не стрелял прежде положенного?

Казак подвинулся, рядом с ним упал Камов.

Сбродов приник к прицелу, подождал, пока враг приблизится на оптимальное расстояние, и плавно нажал гашетку. Первая очередь взбила землю возле ног наступавших, фонтанчики пыли взметнулись над сапогами красноармейцев.

— Видишь? — крикнул Сбродов казаку. — Пробная очередь сделана. Теперь — по цели.

Сбродов чуть приподнял ствол «максима», и второй очередью ударил точно по цели. Упал один красноармеец, другой, третий. Падали они медленно, разворачиваясь лицом к бегущим сзади, словно хотели предупредить: осторожно, здесь умелый враг, грамотный и жестокий!..

Продвижение красных замедлилось. Они нехотя стали окапываться.

— Василий Кузьмич, а ты не только моих научил окапываться, но и красных научишь! — пошутил Камов. — Ну, прирожденный учитель!

В воздухе раздалось пронзительное шипение. Звук приближался и множился. И разорвался невдалеке с сухим, устрашающим треском.

И Камов, и Сбродов узнали этот звук: шрапнель!

— Никого не задело? — поднял голову Сбродов.

Все были целы.

— Всем залечь глубже! Передать по цепи! — приподнявшись, крикнул Камов на оба фланга и снова упал.

Второй снаряд оказался осколочным. Он разорвался позади пулеметчика — там, где стоял коновод с лошадьми. Казак даже не крикнул — как стоял, так и упал подкошенный. Осколки просвистели над головами, обдав лежавших пропитанной гарью землей. Но пулемет не пострадал. Следующий снаряд не долетел, третий тоже, четвертый разорвался далеко за спинами.

— Ну и ученички! — хохотал Камов.

— Да, артиллерийской подготовкой с ними, похоже, никто не занимался, — согласился Сбродов. — Однако сейчас они встанут опять.

Так и вышло. Залегшие цепи красных вновь поднялись, но двигались уже грамотно — перебежками, хоронясь за кустики и бугры.

— Постигай науку, казак! — крикнул Сбродов и вжался в прицел.

Когда цепи подошли совсем близко, выстрелил. Передовые упали, остальные залегли.

— Будут брать не мытьем, так катаньем, — заметил Камов.

— Да, перебежками, — согласился Сбродов и кивнул направо: — Тот фланговый пулеметчик еще молчит и правильно делает. Ему бы начать вовремя, когда пообдерутся метров на сто к нам. Сумеет ли?..

— Может, я сбегаю, ваше высокоблагородие? — вызвался пулеметчик.

— Как атаман прикажет — он у тебя командор.

— Дуй, Хлынов! — кивнул Камов. — И будь там с ним, поправляй, ежели что. Он молодой еще…

Пулеметчик сорвался и взапуски кинулся на левый фланг. Пули зацвыркали над ним рьяно и густо. Пригнувшись, он нырнул в голые кусты боярышника. Немного прополз и опять вскочил. Чередуя падения и рывки, он скрылся из вида.

— Отчаянный он у меня, — похвалил казака Камов.

Красные предприняли очередной бросок — и поплатились за это еще пятью жертвами сбродовского пулемета.

— Сейчас вот, сейчас бы… — выдавил Сбродов. — Вот сейчас поднимутся, и тогда бы с фланга. Добежал ли Хлынов твой?

Как бы в ответ ему поднялись красные, но во фланг им хлестнул жесткий огонь флангового пулемета.

— Молодец Хлынов! — довольно крякнул Камов.

— Добрые казаки у тебя… Иван Герасимович… славные… — выкрикивал Сбродов в перерывах между очередями.

Не ожидая двойного огня, красные начали отползать. Сбродов, выпустив еще пару очередей, дал им возможность спокойно достичь своих позиций.

— Такая вот наука, Иван Герасимович, — поднимаясь, сказал Сбродов. — Орлы твои казаки! Хоть сейчас пойду твоим начальником штаба.

Они рассмеялись и обнялись. Вдали, над красными позициями, протрубил сигнал к отходу.

— Смотри-ка, и у них педагоги есть настоящие, — кивнул Камов в сторону красных.

— Правду ты, видимо, сказал, Иван Герасимович. Военспец у них подвизается, не иначе, — задумался Сбродов и грустно добавил: — Что же нас разделило-то в конце-концов?

14

Весть о разгроме хабаровского подполья принес во Владивосток капитан Брындин. Он рассказал о случае в порту, об арестах офицеров. Сам он еще три дня скрывался в Хабаровске, пытался помочь семьям арестованных и только после этого скрылся из города.

— Что с Василием Кузьмичом? — нетерпеливо перебил его Мизинов.

Они сидели втроем у генерала Вержбицкого и пробовали пить чай. Не выходило, на душе было не то.

— Полковник Сбродов успел бежать из города, — ответил Брындин.

— И куда? — спросил Мизинов.

— По слухам, он у Камова.

— У Камова? — удивленно вытянулся Вержбицкий.

— Так точно, ваше превосходительство, у атамана Камова, — повторил капитан.

— Но зачем же он так… так неразборчиво? — Вержбицкий встал со стула, в волнении походил по комнате, не находя ответа. — Ведь Владивосток ближе. К тому же здесь мы, свои. Василий Кузьмич до недавнего времени сражался в наших рядах…

Ответ нашел Мизинов. Он встал и подошел к Вержбицкому:

— Возможно, Григорий Афанасьевич, полковник Сбродов тяготился бездеятельностью подполья, жаждал борьбы. Мы здесь, простите, не горим, а тлеем. Вот Сбродов и подался к атаману. Там все-таки какая-никакая, но борьба. Простите, Григорий Афанасьевич, не в упрек лично вам хотел сказать, поверьте, — извинился Мизинов.

— Да-да, я понимаю вас, Александр Петрович, — согласился Вержбицкий. — Мы перейдем в наступление со дня на день.

— Пора бы, Григорий Афанасьевич, ох пора! — поддакнул Мизинов. — Он воодушевился и горячо продолжал: — Армия в Приморье уже больше года. Сам я сижу в Харбине столько же и все никак не дождусь, когда же можно будет применить свои силы. Григорий Афанасьевич, мы еще достаточно молоды, мне вот только недавно исполнилось тридцать восемь, а уже выглядим и ведем себя, как вышедшие в тираж старики, простите мне…

Брындин настороженно глядел на обоих генералов, чувствуя себя неуютно. Он поерзал на стуле и резко поднялся.

— Ваше превосходительство, — обратился он к Вержбицкому. — Я полностью согласен с его превосходительством. Там, в Хабаровске, мы жили только одним: что наши войска обязательно освободят город…

— Еще немного терпения, господа, — урезонивал офицеров Вержбицкий. — Уверен, каждому из вас найдется место в строю.

— Очень жаль, что генерал Дитерихс не согласился, — сокрушался Мизинов.

— Я его понимаю, Александр Петрович, — пояснил Вержбицкий. — Ему не импонирует половинчатость меркуловского правительства. К тому же предвидятся немалые затраты…

— Григорий Афанасьевич, я уже целый год сижу на деньгах… — начал было Мизинов, но Вержбицкий прервал его:

— Не торопите события, Александр Петрович. Этим средствам мы вскоре найдем применение.

— Кстати, господа… все не решался вам сказать, — замешкался Брындин. — Супруга полковника Сбродова покончила с собой…

— Боже мой! — воскликнул Мизинов. — Бедная Мария Викторовна!

— Воздастся всем за терпение! — Вержбицкий перекрестился и добавил: — Кстати, капитан, вам есть где остановиться?

— Благодарю, ваше превосходительство… — помялся Брындин.

— Если не возражаете, Григорий Афанасьевич, капитан переночует в моем номере. Только одну ночь, разумеется, ибо мы надеемся, что следующую проведем уже в походе, — намекнул Мизинов.

— Вот и славно, господа. Вот и славно. Обещаю, что пусть не так скоро, но в походе мы обязательно побываем. Честь имею!

В ответ Мизинов и Брындин щелкнули каблуками.

15

Стоя на вершине сопки рядом с атаманом Камовым, полковник Сбродов наблюдал в бинокль за наступающими по лощинке редкими цепями красных. По первому неглубокому снегу они шли неумело, наудачу, пренебрегая всеми правилами военной науки — это полковник отметил сразу же, как поднес бинокль к глазам. Постреливали тоже невпопад — когда вздумается, не целясь. Редкие пули свистели рядом, но ни одна из них не причинила вреда, а между тем Сбродов и Камов представляли собой весьма заметную мишень. В лощинке было много овражков, зарослей мелкого кустарника, за которыми удобно было укрыться от огня, рассредоточиться, перезарядить оружие, прицелиться. Но наступающие перезаряжали винтовки на ходу, вытянувшись во весь рост, досягаемые даже для револьверного выстрела.

— Может быть, сойдем вниз, Василий Кузьмич? — предостерег полковника Камов.

— Не беспокойся, Иван Герасимович, — успокоил тот. — Такие вояки хороши только митинговать да пленных расстреливать, знаю я их! — и Сбродов с отвращением сплюнул.

— Лучше все-таки поберечься, — настаивал Камов.

— Одну минутку, Иван Герасимович, указание только дам стрелкам твоим. А дальше, — Сбродов презрительно усмехнулся, — дальше они и без нас справятся.

Полковник пригнулся и пошел вдоль залегших за кустарниками казаков — прямиком к тому месту, где приказал перед атакой разместить «максим». Камов спешил следом.

— Не атаковать ли, Василий Кузьмич? — поинтересовался атаман. — Двумя полусотнями во фланг…

— Не стоит того, — отрезал полковник, остановившись. — При атаке люди тоже гибнут. Меня вон жалеешь, а казаков своих на верную смерть? — он с ехидцей подмигнул Камову.

— Да что ты, Василий Кузьмич, — запротестовал атаман. — Да мои ребята… Они же враз…

— Враз налетят и погибнут, хочешь сказать? — перебил Сбродов.

Атаман осекся и недоуменно смотрел на полковника.

— Посмотри, Иван Герасимович, сколько их там, — Сбродов уже вполне дружелюбно взял Камова за локоть, развернул лицом к наступавшим и протянул бинокль. Атаман долго и внимательно разглядывал перебегающие цепи красных.

— Да рота, наверное… Много — две…

— Смотри внимательнее, Иван Герасимович, — уточнял полковник. — Вон там, под горкой у излучины…

— Бог ты мой! — ахнул Камов. — Артиллерия!

— То-то и оно! — кивнул Сбродов. — Это наступающие из винтовочек балуются. А пойдут казаки — и мигом попадут под орудия.

— Так что же делать? — спросил атаман.

— Да ничего не делать. Обороняться, — спокойно отрезал Сбродов и зашагал дальше вдоль цепи.

На высотке, которая господствовала над местностью, лежали за пулеметом два казака. Сбродов подошел и присел на корточки. Камов опустился рядом.

— Гляди, Иван Герасимович, — показывал Сбродов рукой. — Наш «максим» может вести отсюда прицельный огонь в достаточно широком секторе. Наступающим деваться некуда: редкие кустарники да холмики им не укрытие. Узнаю тактику красных: посылать людей на прорыв без прикрытия, на авось…

— А смысл? — спросил Камов.

— Смысл в страхе, в вашем страхе, атаман, — уточнил полковник. — Хотя им давно следовало понять, что перед ними не оборванцы им сродни, а боеспособные казачьи части, к тому же имеющие немалый фронтовой опыт. К тому же человек у них ни за что — так себе, пушечное мясо. Удивляюсь, как это они все еще не взялись за вас всерьез. Ведь у них есть вполне боеспособные войска. И с командирами им повезло больше, чем нам, — Сбродов грустно улыбнулся, помолчал секунду-другую, но взял себя в руки и продолжал:

— Так вот, бишь, я о чем. Смотрите, станичники. Видите справа речушку?

— Как же, видим, ваше высокоблагородие. Злобка имя ей, — ответил пулеметчик. — По весне шибко норовистая потому как…

— А слева во-о-н там, — показал Сбродов, — дубовый колочек видите?

— И его видим.

— Так вот, сектор обстрела вашего пулемета — от Злобки вашей до тех дубков. Как красные подойдут метров на двести-триста — стреляйте!

— Понятно, ваше высокоблагородие, — кивнул казак.

Сбродов лег рядом с пулеметчиком, выверил прицел.

— Прекрасно, — поднялся он. — Идем, Иван Герасимович, посмотрим за фланговым пулеметом. Его используем для кинжального огня.

Они пошагали дальше и вскоре подошли к еще одному пулемету, хорошо замаскированному под навалом веток.

— Стрелять начнешь, только когда услышишь центральный пулемет, — наставлял Сбродов пулеметчика, молодого казака. — Красные будут к тебе флангом. Вот тогда и откроешь кинжальный огонь.

— Какой? — удивился пулеметчик.

— В боях давно? — спросил Сбродов.

— Месяца ищо нет, — ответил казак, — но уже стрелял не раз и в разведку ходил!.. — паренек начал приободряться, глядя на атамана, делающего ему знаки.

— Ну, хорошо, — улыбнулся Сбродов. — Кинжальный огонь — это стрельба, например, из пулеметов, открываемая внезапно, с близких расстояний и в одном направлении. Ведется, как правило, во фланг наступающему противнику, причем с предельным напряжением.

— Это как? — опять не понял казак.

— Это значит, проще говоря, что ты должен всеми силами души ненавидеть врага и каждую пулю посылать точно в цель, — Сбродов рассмеялся и потрепал парнишку по плечу. — Не боишься?

— Еще чего! — опять поднял нос пулеметчик.

— Верю, верю, — поддакнул Сбродов, и они с Камовым зашагали обратно. — Теперь можно и в твой «блиндаж», Иван Герасимович. Артиллерию противник пока не введет: мы очень удачно рассредоточены.

Блиндажом Камов называл наскоро наваленный шалаш в низкорослом, но густом дубняке. У шалаша стояли две караульных. Они отдали честь и вытянулись при виде подходящих Камова и полковника.

— Летов, где Грабин? — спросил атаман караульного.

— На позициях, ваше высокоблагородие, — ответил казак. Камов вернулся с германской полковником и до сих пор носил казачью форму амурского войска. Она не отличалась от формы забайкальцев: те же темно-зеленые мундиры, желтые лампасы, темно-зеленые фуражки с желтым околышем. Только погоны амурцы носили зеленые, в отличие от желтых забайкальских. На голове у Камова покоилась хорошо посаженная черная барашковая папаха.

— Скажи ему, пусть посмотрит пока, — Камов ткнул рукой в сторону занявших оборону казаков. — Мы с господином полковником обсудим кое-что.

— Есть! — козырнул казак и бегом пустился на левый фланг, где, как он знал, находился герой Усть-Балыка подъесаул Грабин.

Они вошли в шалаш. Сбродов пошутил:

— Хорош у тебя блиндаж, Иван Герасимович!

— Блиндажи в германскую копали — прочные, основательные. Сейчас, сам знаешь, война маневренная. Что мне его копать, когда я сегодня здесь, а завтра, — Камов призадумался и закончил: — А завтра, положим, в Благовещенске…

— Ну, ты загнул! До Благовещенска еще добраться надо! Путь неблизок, да и дороги опасны.

— Римляне, что ли говорили, что дорогу осилит идущий?

— Они.

— Ну так вот, я иду. К определенной цели.

— Уважаю тебя за это, Иван Герасимович, — Сбродов крепко обнял атамана.

16

Вопрос о наступлении на Хабаровск решился в меркуловском правительстве через неделю после взятия города красными. Генералу Вержбицкому удалось на совещании многое. Едва он попросил слова, все присутствующие замерли и приготовились к самому неожиданному: так уж повелось, что генерал выступал очень редко, но зато когда брал слово, то оно всегда было событием. Выступления генерала Вержбицкого отличались тем, что касались самого неотложного, самого насущного. Члены правительства знали: если слово берет Григорий Афанасьевич — значит, вокруг что-то и впрямь не ладится, требует незамедлительного решения. Конечно, как главнокомандующий, выступал генерал прежде всего по военным вопросам. Но эти-то вопросы и были самыми насущными для шаткого меркуловского правительства. Все члены понимали, что, находясь в состоянии войны, можно сколько угодно разговаривать об урожае, школьном образовании или устройстве госпиталей. Но если не решить основную военную задачу — разгром противника, — то все прочие задачи так задачами и останутся.

Едва Вержбицкий поднялся на трибуну, многие члены правительства заметили, как у Меркулова лоб начинает покрываться мелкой испариной. Не самое завидное зрелище являл сейчас Спиридон Дионисьевич. Он уткнулся лицом в бумаги на столе, демонстративно что-то писал, перебрасывался редкими словами с рядом сидящими министрами, лишь изредка бросая воспаленный взгляд на четко и уверенно говорившего главнокомандующего.

Вержбицкий говорил недолго. Вся суть его выступления свелась к тому, что бездействие на фронте, одна только оборона, противостояние маломощной Народной армии Дальневосточной республики — по меньшей мере халатность, если не сказать преступление.

При этих словах Меркулов, покраснев, как амурский помидор, поднял голову и гневно выкрикнул — скорее в зал, чем генералу:

— Прошу вас не забываться, ваше превосходительство!

— Прошу прощения, Спиридон Дионисьевич, сказанное относится не столько к вам лично. Я, как член правительства, прекрасно сознаю, что в этом преступлении, — он сделал акцент на этом слове, — что в этом преступлении повинен и я. А потому как законопослушный гражданин первым каюсь в нем. И призываю прочих членов кабинета сделать то же самое!

Зал зароптал. Мало кому, конечно, пришлись по душе эти слова. Редкий признался бы, как генерал, в том, что виновен хоть в малой толике того, что творилось сейчас на истерзанной приморской земле. Есть обстоятельства, которые невозможно одолеть даже министру — с таким жизнеощущением и таким подходом к делу жили практически все члены меркуловского кабинета. И то, что какой-то Вержбицкий, пусть и заслуженный боевой генерал, посмел нарушить общепринятое мнение, очень не понравилось министрам.

— Настаиваю на немедленном наступлении, господа! — заканчивал свою речь Вержбицкий. — Уверяю вас, что оно только в нашу пользу сейчас. Посмотрите, господа министры, в Кузбассе вооруженное выступление. Пусть и анархическое, но все-таки отвлекает силы большевиков. На севере Амурской области — героический поход атамана Камова. Ситуация складывается весьма благоприятно для каппелевцев. Народная армия республики слаба. Это и не армия даже, вы сами понимаете. Требую наступать! — и генерал легко и грациозно сошел с трибуны.

— Где взять денег? — вдогонку окликнули его.

Он остановился на полпути к своему месту, подумал немного и уверенно ответил:

— За год армия пополнена всем необходимым. Я думаю, что если мы возьмем Хабаровск оперативно, то много средств не понадобится. К тому же, у командования армией имеется свой собственный запас, которого, при разумном использовании, должно хватить не только на основную операцию, но и на ряд вспомогательных.

— Вы собираетесь несколько наступлений предпринять? — не унимались министры.

— Да, господа, совершенно точно, — невозмутимо парировал Вержбицкий. — И при грамотном проведении задуманного обещаю вам, что все операции будут успешно завершены. Свои соображения я представлю председателю кабинета завтра, в письменном виде.

17

С планом наступления Вержбицкий познакомил Мизинова на следующий день после визита капитана Брындина.

— За спинами многих министров стоят весьма влиятельные люди, для которых бездействие армии тоже невыгодно, — говорил генерал. — Я имею в виду промышленников, купцов, газетчиков, наконец. Взятие Хабаровска — лишь первоочередная задача, за которой, Бог даст, последуют и другие…

— Я очень рад, Григорий Афанасьевич, — сказал Мизинов. — Простите мне, что вчера я так скоропалительно…

— Ничего, голубчик Александр Петрович, пустое. Будь на месте этих министров такие люди, как вы, — ох, какие горы мы своротили бы!

— Но министры какие есть. А воевать нам. Позвольте спросить вас, Григорий Афанасьевич, в грядущем наступлении вы какую-нибудь роль отводите мне? Или я снова вынужден буду вернуться в Харбин и, как Аргус, чахнуть над златом? В таком случае хочу отметить, что для меня нет такой прекрасной Ио, ради которой стоило бы похоронить себя в качестве дозорного. К тому же велика опасность быть настигнутым каким-нибудь более предприимчивым и дерзким Гермесом.[30] Поверьте, я стою большего.

— Милый Александр Петрович, если уж на то пошло, так вы стоите гораздо дороже какого-то там Аргуса! Лавры Ареса[31] — как раз для вас! А потому у меня есть для вас… Позвольте, позвольте, голубчик, именно предложение, — настаивал Вержбицкий, видя, что Мизинов опять недоволен и ждет именно приказа. — Александр Петрович, официально вы не в штате армии. Так что предложение, именно предложение. Присядемте. Говоря на заседании министров о средствах для наступления, я имел в виду и харбинское золото…

— Готов вывезти его в ближайшее время! — воскликнул Мизинов. — Его должно достать для оснащения прекрасной армии, которая сможет взять Хабаровск!

— Одну минутку, Александр Петрович, — осадил пыл Мизинова генерал. — Тут одна тонкость. Дело в том, что харбинское золото понадобится не для взятия Хабаровска…

— Я перестаю вас понимать, Григорий Афанасьевич.

— Накануне нашего с вами разговора я посоветовался с командирами соединений и частей. Все генералы единодушны: для успешного наступления необходимы вспомогательные операции. Одним словом, нужны несколько операций по сходящимся направлениям. В случае успеха у нас есть шанс освободить от красных не только Приморье, но и Приамурье, вплоть до Забайкалья. Вы только задумайтесь, Александр Петрович — например, независимая Дальневосточно-Амурская республика!

— Звучит заманчиво и многообещающе. Но мы покамест не взяли даже Хабаровска…

— Да возьмем же, Александр Петрович, обязательно возьмем. Если вы нам поможете.

— Григорий Афанасьевич, я, кажется, понимаю, отчего вас назначили министром, — улыбнулся Мизинов. — Умеете вы подойти издалека, дипломатично.

— Что ж, кому-то надобно решать и политические вопросы, — согласился Вержбицкий. — Так вот, вернемтесь. Конечно, вы вправе отказаться и попроситься на передовую, под стены Хабаровска, никто вам не откажет. Но, зная ваши качества как хорошего тактика и умелого командира, я хочу предложить это дело вам. И только вам, — Вержбицкий пристально глядел в глаза Мизинову.

— Я уверен, что на войне нет таких боевых задач, которые принижали бы достоинство офицера, а тем более его честь. Особенно в случае успеха таких операций, — отчетливо, как на экзамене, произнес Мизинов.

— Ну и прекрасно, прекрасно! Тогда сразу к делу! Одним словом, Александр Петрович, мы предлагаем вам совершить диверсионный рейд в тыл врага.

— Что-то подобное я и ожидал, Григорий Афанасьевич, — облегченно вздохнул Мизинов. — Принимая во внимание полупартизанский характер вообще всей этой войны, я согласен. Попробую побывать в шкуре Дениса Давыдова, пойму, быть может, чем он так восторгался, будучи отряженным от штаба князя Багратиона[32].

— Буду рад, если начнете и стихи писать, — улыбнулся Вержбицкий. — Так вот, харбинское золото необходимо как можно скорее переправить сюда и снабдить на него крепкий оперативный отряд. Посмотрим на карте, — Вержбицкий пригласил Мизинова к столу, взял в руки карандаш. — Вам предстоит высадиться здесь, в Татарском проливе, в Императорской Гавани. Там удобная, спокойная, незамерзающая бухта. От северных пронзительных ветров немного спасают многочисленные хребты, пусть и невысокие, но густо поросшие лесом. В Гавани два наших охранных крейсера, они помогут с высадкой. Но чуть дальше, верстах в трех и по всему Сихотэ-Алиню, уже полнейшее безвластье. Мелкие партизанские группы, половина красных, половина не поймешь каких — то анархистских, то просто бандитских, но в любом случае нам не союзных. Регулярных частей противника практически нет. Так что в Сихотэ-Алине не предвижу для вас особых затруднений. Преодолев хребет, вы двинетесь к Амуру, форсируете реку…

— Какими средствами? — перебил Мизинов.

— Не волнуйтесь, Александр Петрович, я укажу удобные переправы. Там есть наши люди, а силы красных невелики. Уверенный штурм — и переправа обеспечена.

— Когда замерзает Амур? — поинтересовался Мизинов.

— В нижнем течении, где вы станете форсировать, река замерзает в течение всего ноября, вплоть до середины декабря…

— Так, может быть, лучше дождаться ледостава?

— Времени нет, дорогой вы мой, времени катастрофически нет! — отчеканил Вержбицкий. — К тому же наступление основных частей на Хабаровск начнется в это же время, синхронно с вашим десантом. Главное — не дать красным опомниться, ударить сразу и в нескольких местах.

Мизинов помолчал немного и кивнул Вержбицкому:

— Продолжайте, Григорий Афанасьевич, я слушаю.

— Так вот, Александр Петрович, обогнув озеро Эворон, направитесь к Амгуни. При случае перейдете и ее. Тут уже проще — эта река к концу ноября станет мертво. Камов сейчас на подходе к Кербинскому массиву. Ваша задача — соединиться с Камовым. У него сейчас полторы тысячи штыков и три тысячи сабель. Оттуда — соединенными усилиями на Благовещенск. Красных под городом мало. А Камов сейчас на пике успеха. Дай Бог вам успеть.

— А ему продержаться, — добавил Мизинов. — Камов боевой офицер, я наслышан о нем еще на германской, — согласился Мизинов.

— Так вот, надо не позволить этому успеху потухнуть, истлеть, вы понимаете? Не исключено, что Камов задумает брать Благовещенск — это было бы идеально. Не возьмет до вашего прихода — вы ему поможете. Тогда столица Амурского края будет наша, и красные окажутся в мешке! Миссия наиблагороднейшая, Александр Петрович, скажу я вам!

Мизинов думал.

— Подумайте, Александр Петрович, — Вержбицкий поднялся, закурил, подошел к окну и долго смотрел на площадь перед штабом.

— Листопад уже начался, — тихо произнес он. — Осень на носу. До холодов надо поспеть…

— В Якутии восстание? — прервал его Мизинов.

— Не первый год, Александр Петрович, — кивнул Вержбицкий. — Так что за правый фланг беспокоиться вам не придется. Якуты относятся к нам неплохо, за краем присматривают крепко. У красных там частей всего ничего, на их крайнем левом фланге. Ваша задача — быстро рассеять их разрозненные отряды, и соединиться с Камовым. Да, и еще… По прибытии с вами встретится знакомый вам Петр Александрович Куликовский…

— Опять он! — слегка поморщился Мизинов. — А уж без этого-то субъекта нельзя никак?

— Дело в том, что якуты хорошего мнения о Куликовском. Он отбывал там ссылку, много помогал им. К тому же знает якутский язык, обычаи. С его именем успех вам обеспечен… Дорогой Александр Петрович, — видя, что Мизинов молчит, продолжал Вержбицкий. — Некогда нам сегодня думать о разнице в политических взглядах. Мы солдаты, и Родина в опасности. Вот что самое главное!

— Да, вы правы, Григорий Афанасьевич, — Мизинов встал. — Я готов.

— Иного от вас не ожидал, Александр Петрович! Благодарю! Собирайтесь в Харбин. Помните: высадку надо начать хотя бы в начале ноября. В Якутии морозы страшные. И пока алтайское восстание еще живет и отвлекает от Камова часть большевистских сил.

— Что с армией Дальневосточной республики? — поинтересовался Мизинов.

— Дезорганизация полнейшая! — удовлетворенно констатировал Вержбицкий. — Не понимаю, как это большевики не видят очевидного!..

— Чего именно, Григорий Афанасьевич?

— Да того, что армия требует организации. Под Хабаровском почти год стояли и взяли-то его случайно, единственно потому, что японцы покинули город. После того, как красные в апреле сместили Эйхе, так называемая Народная армия разлагается на глазах. Им бы толкового военспеца, и ситуация изменится кардинально…

— Не напророчьте, Григорий Афанасьевич, — предостерег Мизинов. — Еще услышат вас большевички. У них ведь много наших служит.

— Ну нет, Александр Петрович, старого военспеца красные на пост командарма не поставят.

— Вы думаете?

— Уверен. Все-таки они не доверяют нам окончательно, опасаются, боятся удара из-за спины. Хотя с их методами устрашения самый стойкий противник не устоит… И все же на пост командующего армией они поставят кого-нибудь своего. Того же Блюхера, к примеру. Он сейчас военный министр этой республики. Но кто знает, взвалит еще на себя и обязанности полководца.

— Но ведь Блюхер — это партизанщина, Григорий Афанасьевич! — возразил было Мизинов, но Вержбицкий поправил:

— Не скажите, Александр Петрович, не скажите. Начинал он, конечно, в партизанах. Но ведь нынешняя война вся выросла из партизанщины. Вспомните того же Корнилова. Разве у Лавра Георгиевича в полном смысле была армия, когда он покинул Ростов? Какое там! В лучшем случае дивизия! Что ни говори, Блюхер известен своими смелыми маневрами на Урале и на Перекопе…

— Будем надеяться на то, что сумеем выйти в тыл красным под Благовещенском прежде, чем этот министр дождется еще и портфеля полководца.

— Остается только уповать, — вздохнул Вержбицкий.

18

Назвав министрам и Мизинову кузбасское восстание в качестве оного из резонов незамедлительного наступления, Вержбицкий ошибся. «Армия» анархиста Глотова доживала свои последние дни. Однако не то ли что главнокомандующий каппелевцев — даже сам «атаман» Глотов об этом еще не подозревал.

Мобилизовав, наконец, кое-какие силы из охранных отрядов, местной милиции, отрядив из регулярных частей четыре роты, сотню кавалеристов и семнадцать пулеметов, красные решили к концу октября окончательно и энергично покончить с Глотовым.

«Продвигаясь в район восстания, отряд особого назначения зачищает территорию от остатков мелких банд, проводит политико-разъяснительную работу с населением, собирает информацию о настроении селян, — писал в отчете командир отряда Петр Хлобыстов, старый коммунист-иркутянин, бывший прежде комиссаром полка на колчаковском фронте. — Касательно военной части сообщаю, что позавчера нами встречен конный отряд мятежников примерно в полсотни сабель. Приняв бой и понесши значительные потери, анархисты отступили. Наши потери: семь человек убиты, девятнадцать легко ранены. Продолжаю преследование».

Он отложил перо, кликнул караульного, отдал письмо и велел срочно доставить его в Канск.

«М-да, — подумал он. — Если после каждого боя посылать верхоконного, так что же у меня останется к исходу месяца. Милиция?» — он презрительно фыркнул, вспомнив, как милиционеры в одном из боев пытались окапываться, отрывая себе окопы штыками. Не успели начать, как попали под губительный обстрел артиллерии. Двенадцать человек так и остались лежать, где лежали.

«Да разве выполнишь с такими боевую задачу?» — сокрушенно думал Хлобыстов.

А задача ему была поставлена и впрямь непростая. Это ж надо — оттеснить противника на правый берег Кана и, окружив его там, ликвидировать.

«Сказать легко, — горевал комиссар. — А как сделать это, когда у Глотова, почитай, тыщи две бойцов, а у меня хорошо если полтыщи. Пулеметов, правда, не пожалели. Но так ведь к пулеметам тоже расчет требуется! Да еще поди сыщи их, анархистов этих, чтоб им пусто стало!»

Поисковые действия отряда Хлобыстова приносили мало результатов. До начала октября им не только не удавалось вступить в соприкосновение с противником, но и даже обнаружить его. Мятежники действовали дерзко и успешно. Тридцатого сентября, например, они напали на волостное село Арновское и осадили церковь, в которой укрылись коммунисты, советские служащие и милиционеры волостного центра. Оборонявшиеся забаррикадировали вход киотами, скамейками, понавалили тяжелых икон. Приказал было Глотов ударить из пушек, да нашлись среди его бойцов такие, которые предостерегли: не стоит, мол, святотатство это! Святотатство так святотатство, и Глотов стал выжидать, когда у запершихся закончатся боеприпасы и пища. Осажденные сдались на третьи сутки. Всех расстреляли в овраге у реки.

На следующий день в соседней деревне повстанцы пленили пятнадцать милиционеров, имевших на вооружении пулемет и несколько ящиков патронов. Четверо были расстреляны, остальные согласились вступить в отряд Глотова.

И всегда они выходили сухими из воды, эти анархисты! Могли вырваться из любого кольца, замести следы так, что ни один следопыт не дознается!

Успехи восставших вызвали большую тревогу в партийно-советском руководстве края. Отряд Хлобыстова был первой ласточкой. Завершалось формирование еще двух крупных групп. Принимался ряд дополнительных чрезвычайных мер. В начале октября командование всеми вооруженными силами по подавлению мятежа было передано толковому красному командиру Степану Острецову, герою Челябинска и Кургана. В соответствии с его приказами из Канска в район мятежа была немедленно выслана конная разведка и поставлены заставы. В самом Канске и его военном городке ввели патрулирование, установили охрану, которую производили караульный батальон, запасной стрелковый полк, милиция и мобилизованные коммунисты города. Постановлением Канского уездного комитета РКП(б) была объявлена мобилизация двухсот пятидесяти бывших партизан из коммунистических ячеек края. Все волостные исполкомы получили приказ Острецова приступить к регистрации местного населения, покинувшего населенные пункты в течение лета.

И грамотная тактика Острецова принесла, наконец, свои плоды.

В связи с обострением угрозы Хлобыстову было предписано энергично двинуть свой отряд на север, следуя по пятам мятежников. А следом из Канска выступил усиленный эскадрон красных. Повстанцы, не приняв боя, отошли. Следующие два дня Острецов использовал для дальнейшего наращивания и перегруппировки своих сил. Создал северную группу войск численностью в триста семнадцать штыков, семидесяти конных и шести пулеметов, а также образовал резерв, насчитывавший двести девяносто пять штыков, четыре орудия и пулемет. И стал посылать в наиболее мятежные деревни и станицы то взвод пехоты с пулеметом, то эскадрон, то отряд в сотню бойцов. Он правильно рассчитал, что дробление сил мятежников рано или поздно приведет к распылению его ударных сил, а значит, восстание будет подавлено. Ему, конечно, хотелось, чтобы это случилось как можно раньше.

Оно и случилось. Двигаясь на север, отряд Хлобыстова занял приречные станицы и деревни по берегам Канна, а с востока наперерез ему двигались ударные части Острецова. И в ночь на двенадцатое октября кольцо вокруг повстанцев сомкнулось.

По разведывательным данным красных, численность окруженных мятежников составляла около семисот человек. Давно не имея возможности пополнять запасы оружия и растеряв добрую его часть в боях, мятежники довольствовались охотничьими ружьями. Недостаток патронов у Глотова был катастрофическим. Доходило до того, что охотничьи патроны набивали мелко резаными гвоздями.

Острецов потирал руки. Опытный вояка понимал, что стиснул цепкие пальцы на шее врага.

19

Сидя не вершине сопки в небольшом окопчике недалеко от позиций, Глотов и Суглобов едва переговаривались. Рядом изредка постреливали бойцы: красные проводили небольшую демонстрацию на другом берегу Канна.

— Ну что молчишь-то, главный анархист страны советов? — в который раз ехидно спрашивал Суглобов.

— Отстань ты! — отплевывался Глотов, судорожно теребя замусоленную папироску. — Пусть я погибну, но знамя анархии еще не повержено с моей смертью! А мое имя, мое имя… — он задохнулся в кашле.

— Твое имя — звук презренный. Отныне и на все времена! — язвил Суглобов. — В конце концов подохнуть самому — это твое личное дело. Твоя драма, так сказать. Но почему ты влечешь за собой на смерть других, ни в чем, в сущности, не повинных людей?

— Убирайся хоть сейчас, — презрительно бросил Глотов. — Не держу. За средства, что передавал мне иногда — спасибо. Они потрачены на благородное дело, не беспокойся.

— А мне беспокоиться уже поздно, — огрызнулся Суглобов. — И зачем я только с тобой связался!

Стрелять стали чаще. Глотов вскочил и беспокойно заозирался:

— Эй, Сущенко! Чего там?

— Красные вброд пошли, — донеслось неподалеку. — Лед слабенький, трещит и ломается, а они прут!

— Ну вот, дождались, — проскрипел Суглобов. — Пошли, поглядим.

Они вбежали в цепь. Анархисты, площадно матерясь, передергивали затворы и стреляли — больше наугад, для острастки. Суглобов наметанным глазом видел, что эти выстрелы никакого вреда красным не причиняли. Более того — красные уже были не те, что три года назад, в начале этой войны. Смелее стали, беспощаднее, грамотнее в военном отношении.

Суглобов окинул в бинокль всю местность вокруг и с ужасом увидел, что красноармейцы обложили сопку со всех сторон: в каждом кусточке его профессиональный военный глаз заметил пулеметное гнездо, в каждом овражке копошились красноармейцы, готовясь к атаке.

— Идиот! — проскрежетал зубами Суглобов. — Они же нас обложили со всех сторон, а твои разведчики и не заметили! Круговую оборону не заняли!

— Так скомандую? — Глотов кивнул в сторону стрелявших.

— Поздно! Пока раскачаются… Воины, мать вашу!

— Сам же учил их! Чему учил-то, а? — зудил Глотов.

— Да иди ты! — и Суглобов мерзко выругался: он понимал, что в сегодняшнем поражении есть и его вина, но, странно, вина эта совсем не тяготила его. Наоборот, он злорадно желал поражения Глотову и всей его биндюжной компании.

— Закатилась твоя звезда, Глотов, — констатировал Суглобов.

— Прорываться надо! — прокричал ему в ухо Глотов.

— Какими силами, ваше мерзейшество?

— Брось, сволочь! — прошипел Глотов. — Застрелю! — дрожащими пальцами он потянулся к кобуре.

— Охолонь, как говорили мои окопнички на германском фронте, — Суглобов крепко стиснул женственные руки Глотова. Тот поморщился от боли.

— Что делать, Суглобов? Что делать? — простонал он и опустился на снег у ног Суглобова.

— Вряд ли тебе понравится то, что я посоветую.

Глотов в надежде поднял на него заплаканные глаза.

— Сдаваться. Этим, возможно, еще спасем свои шкуры, — сказал Суглобов просто так, чтобы сказать что-нибудь. Ни на какое милосердие красных он, конечно, не надеялся.

— Ни… ни за что! — прошипел Глотов и резко вытащил наган. — Я лучше… лучше… — непослушными руками он поднес револьвер к виску.

— Брось, дурак! — выбил оружие из его рук Суглобов. — Не сможешь ведь.

Пулеметная очередь с резким свистом скосила ветки над их головой. Оба упали и вжались в траву. Суглобов приподнялся и посмотрел в бинокль. Красные уже перешли реку и редкой цепью атаковали окопавшихся мятежников по всему фронту.

— Все. Скоро они пойдут в атаку, и тогда… — медленно, едва ли не по слогам, чтобы горше было Глотову, промолвил Суглобов. — Патроны на исходе, а твои солдатики — смотри-ка, палят кто куда. Хороши бойцы! В четырнадцатом с такими воинами мы, уснув под Львовом, проснулись бы уже где-нибудь под Харьковом.

Он еще раз посмотрел в бинокль на наступавших, потом на редкие цепи повстанцев, обернулся к Глотову:

— Пойдем-ка, разговор есть.

Как утопающий за соломинку, схватился Глотов за надежду услышать от Суглобова что-нибудь рациональное.

Суглобов быстро зашагал в гущу леса. Глотов едва поспевал за ним, запинаясь о коряги. Отошли уже прилично, когда, наконец, Суглобов остановился.

— Лошадь у тебя добрая, — начал он.

Глотов судорожно ловил ртом воздух, согласно кивал ему.

— У меня тоже, — продолжал Суглобов. — Признайся, что кормили мы своих коней гораздо сытнее, чем бойцов.

— Ну, брось, брось, умоляю, — едва не рыдал Глотов.

— Ладно, по крайней мере, мы можем спастись.

— Бежать?! — ужаснулся Глотов. — Предать бойцов?..

— Твоим бойцам конец, пойми ты это! — прикрикнул на него Суглобов. — Шкуры свои спасать надо! Жить хочешь еще? — Глотов кивнул. — Денег немного есть. Пока такой разброд, сумеем скрыться.

— Да, да… — шептал Глотов, безумно озираясь по сторонам. — Там… моя лошадь там, — он махнул в сторону окопов. — И твоя тоже…

— Ну так веди! И кассу прихвати! — приказал Суглобов.

Глотов побежал обратно к окопам. Суглобов осмотрелся вокруг, вынул наган и пересчитал патроны.

«Никуда, естественно, не скрыться, — думал он. — Обложили, как крыс. Не ожидал, не ожидал я от вас, господа большевички, такого рвения!.. В казне бандитской денег немало еще осталось. За магарыч, как говорили терские казаки, сойдет… Итак, решено? — спросил он сам себя и не задумываясь ответил: — Решено! Пока так, а дальше — посмотрим».

Появился Глотов, ведя под уздцы двух лошадей.

— Вот, и касса тут приторочена, — он задыхался от бега.

Суглобов проверил мешок с деньгами, потуже привязал его, удовлетворенно кивнул анархисту.

— Вон там, в распадке, я заметил, есть небольшое пространство между цепями красных. Там и попробуем выскользнуть, — он кивнул рукой глубже в лес, и они тронулись.

— Куда потом-то? — спрашивал Глотов, семеня за спиной Суглобова.

— И потом, и навсегда, — неопределенно бросил тот.

— Что ты… так загадочно?

— Потому как смерть — большая загадка для человека. И ни одни живущий пока еще не разгадал ее. Только мертвые.

— Ты… что? — опешил Глотов и остановился.

— Тебе, Глотов, предстоит сейчас отправиться в самое загадочное в твоей жизни путешествие…

— Не понял, — недоуменно протянул Глотов.

— Я говорю, что тебе, похоже, удастся разгадать загадку смерти. Прямо сейчас, — он резко выхватил револьвер и не целясь выстрелил в дрожавшую фигурку Глотова.

Тот как-то нелепо взмахнул руками, затопотал ногами, но Суглобова интересовали только его глаза. Но вот что удивительно: он не увидел в них ни злобы, ни ненависти, даже страха и того не было. Только одно большое удивление, будто он и впрямь разгадал ту таинственную загадку, о которой говорил ему Суглобов…

А тот, взвалив тело Глотова на круп лошади, примостил его поперек седла, взял поводья и пошел в тыл позиций анархистов. Обойдя их с фланга, он вышел к реке, на другой стороне которой красноармейцы готовились к переправе. Суглобов вытащил белый платок, поднял руку высоко вверх и стал размахивать белым полотнищем из стороны в сторону…

… Хлобыстов отдавал последние указания бойцам, когда к нему ввели странного человека. В рабочей тужурке, перехваченной офицерской портупеей, в грязной шапке-ушанке он выглядел до последней степени обессиленным.

— Кто вы такой? — поинтересовался комиссар.

— Это потом, — устало отмахнулся вошедший и без приглашения тяжело опустился на стул.

— Я привез вам его…

— Кого — его? — не понял Хлобыстов.

— Глотова. Мертвого Глотова, — выдавил Суглобов. — И всю его партийную кассу, — с горечью прибавил он: жутко не хотелось расставаться с деньгами, большую часть которых добыл он сам. Но другого не оставалось. — Без руководителя и денег вы с ними справитесь совершенно без потерь…

Хлобыстов разинул в изумлении рот и медленно обвел взглядом своих подчиненных.

Плохо вооруженные и лишившиеся командира мятежники вскоре сдались. В руки красных попало шестьсот пятнадцать человек. В качестве трофеев красным достались пулемет Кольта, сто две винтовеи, триста охотничьих ружей, три шашки, восемь гранат.

В деревнях и станицах, участвовавших в восстании, провели обыски и аресты. Отобрали двести семь самых активных мятежников и предали их суду. На другой день их препроводили в Канск для судебного разбирательства. Сорок восемь из них расстреляли, остальных разослали по тюрьмам. Рядовых участников мятежа насильно мобилизовали в охранные отряды внутренней службы городских гарнизонов. Суглобова, как представляющего особый интерес, под строгой охраной доставили в Барнаульскую ЧК.

20

В Харбине Мизинова встречали с распростертыми объятиями. Маджуга, заметно окрепший после ранения, накрыл роскошный стол и все суетился вокруг него, руководя казаками, раскладывавшими приборы.

— Рад видеть тебя, Арсений, если бы ты знал, как рад! — Мизинов обнял хорунжего, отстранил немного, оглядел с ног до головы, снова обнял. — Как жив-здоров?

— С Божьей помощью, Лександра Петрович, да вашими молитвами, — поблагодарил Маджуга. — Сами-то как?

Мизинов вкратце рассказал о поездке во Владивосток, о гибели Кандаурова.

Маджуга стиснул кулаки и повесил голову. Мизинов слышал, как хорунжий тяжело, с присвистом дышал — сказывались, видимо, последствия ранения. Потом Арсений поднял глаза, и генерал заметил в их уголках крупные слезинки.

— Он ведь был мне… как отец родной… Лександра Петрович… Почему же так?..

— Увы, так, Арсений. К сожалению, мы не имеем возможности даже похоронить его по-настоящему. Война…

— Да какая таперича война! — гневно выбросил Маджуга. — Эти-то, во Владивостоке, поди, все прохлаждаются?

— Прохлаждались бы и дальше, если бы не я, — ответил Мизинов с улыбкой. — Но теперь, кажется, дело подвинулось.

— Неужели?! — радостно вскрикнул хорунжий и перекрестился на образа.

— Именно так, Арсений, — продолжал Мизинов. — Выступаем в поход. На сей раз, как аргонавты за золотым руном.

— А дорогое ль руно-то, Лександра Петрович?

— Дороже некуда — будущее России.

— За таким руном хоть на край света! — отрубил Маджуга.

— В точку, Арсений. Именно на край света.

— Вот батюшки-светы! — довольный Маджуга присел возле стола, взгромоздив на него свои пудовые кулачищи. — Куды только судьба не заносила меня — и в Европе побывал, и Урал освобождали, теперь вот — на край света…

— Теперь прибавишь сюда еще и Якутию, — дополнил Мизинов. — Край жестокий, суровый и нехоженый еще русским воином.

— Так сходим, ваше превосходительство, обязательно сходим! Оставим след, как говорится…

— Про восстание Камова слыхал? — спросил Мизинов, когда восторги хорунжего немного улеглись.

— Как не слыхать? Дошли и сюда отголосочки.

— Так вот, теперь в полный голос запоем вместе с амурским атаманом.

— Дай-то Бог, дай-то Бог, — снова закрестился Маджуга. — Сколько на сборы-то нам? Чтоб станичникам наказать. Нас всех с собой возьмете, Лександра Петрович?

— Всех, Арсений, всех. Мне ведь без вас пропасть. Таких надежных людей у меня отродясь не было.

— И мы завсегда рады вашему превосходительству… — глубоко тронутый оценкой Мизинова, расчувствовался Маджуга.

— Знаю, Арсений, потому и беру всех. На сборы четыре дня. Проследи, чтобы все было упаковано. Я наведаюсь к генералу Дитерихсу, он обещал выделить нам железнодорожный вагон. Так что поедем с ветерком!..

Вечером Мизинов навестил генерала Дитерихса. Михаил Константинович принял его радушно, с полчаса они вспоминали былое. Сближало их то, что оба были убежденными монархистами. Не зря ведь Колчак в январе девятнадцатого назначил генерала Дитерихса руководителем комиссии по расследованию убийства царской семьи. Потом Михаил Константинович командовал Сибирской армией, Восточным фронтом и одновременно был начальником штаба Верховного.

— Александр Петрович, — выслушав рассказ и просьбу Мизинова, ответил Дитерихс. — Вагон я вам, разумеется, выделю. И с железнодорожниками договорюсь. Но скажите мне, вы сами-то верите в эту… — Дитерихс замялся, но тут же поправился: — в это предприятие?

— Мне так хочется верить во что-нибудь, Михаил Константинович, что да, пожалуй, верю, — немного подумав, твердо ответил Мизинов. — А что здесь смущает вас?

— Видите ли, — осторожно начал Дитерихс, — зима на носу. А в Якутии зимы суровые…

— Михаил Константинович, — перебил Мизинов, вы как участник Ледового похода Каппеля…

— Конечно, Александр Петрович, конечно, — согласился Дитерхис. — В мужестве наших людей я не сомневаюсь. Я их видел в тяжелейших условиях… Но вот снабжение, своевременная доставка боеприпасов, продовольствия… Вы уверены, что Меркулов обеспечит вам все это в срок и по необходимости, сразу же?

— Михаил Константинович, я наслышан, что вы нелицеприятно относитесь к Приамурскому правительству …

— Нелицеприятно? — презрительно фыркнул Дитерихс. — Да это мягко сказано, генерал! — Дитерихс поднялся и начал широко шагать из угла в угол. — Скажите, как иначе можно относиться к правительству, — он выделил это слово и даже поднял вверх палец, будто показывая всю важность и ответственность этого института, — которое все средства распылило на заискивания с японцами и сюсюканье перед этим Семеновым?!

— Вы воевали в японской кампании… — Мизинов понял чувства генерала и старался быть снисходительным.

— Да и не в этом только дело! — не дал ему говорить Дитерихс. — Я бы еще смирился с тем, что недавний враг хозяйничает на русской земле. Что ж поделать, времена меняются. Но бездействие! — он резко, будто рубя, рассек воздух кулаком. — Почему, вы думаете, многие офицеры здесь, да где угодно не хотят идти под знамена Меркулова? Я вам отвечу. Потому как не чувствуют в нем своего. Не видят в нем не то ли что боевого офицера, — генерал презрительно усмехнулся, — но даже честного политика не видят в нем!

— Все верно, Михаил Константинович, — согласился Мизинов. — У меня сложилось ровно такое же мнение об этом субъекте…

— И после этого вы?..

— Но ведь что делать, ваше превосходительство? — Мизинов урезонивал скорее себя, чем Дитерихса. — Я бездействую полтора года. Это не по мне, поверьте. Вдруг выдается шанс бороться, и вы… вы пресекаете все мои помыслы! Не могу я сидеть сложа руки, не могу спокойно ждать старости, смерти!.. — он разволновался и не заметил, что, возможно, обидел собеседника.

— Я тоже не собираюсь просиживать здесь остаток жизни, как вы говорите! — оборвал его Дитерихс, насупившись. — Больше того скажу, что мое время еще придет, будьте покойны. Но только там не будет господ Меркуловы и иже с ними! Но сейчас очень сожалею, Александр Петрович, зная вас как боевого офицера, что вы с ними. Честь офицерского мундира пятнать участием в банде каких-то проходимцев…

— Не с ними я, ваше превосходительство, не с ними! Я — с родиной, которая только единственно через нас чает теперь свое спасение. Конечно, не Меркуловым спасать Россию, но остались покамест те, кто ни за что не променяет офицерский мундир! Вот и я не желаю его прятать — ни в Харбине, ни во Владивостоке за спиной Меркуловых.

Они напряженно молчали. Наконец Дитерихс поднялся:

— Простите меня, Александр Петрович, возможно, я погорячился! — он протянул руку Мизинову. Тот встал и пожал ее. — В любом случае я глубоко уважаю вас как стойкого борца. Поверьте, редко с кем я бываю так комплиментарен. Обещание, не извольте беспокоиться, остается в силе.

Мизинов поклонился и повернулся выйти, но Дитерихс окликнул его.

— Поверьте, Александр Петрович, мне тоже хочется действия… Но и переступить через свои убеждения тоже не могу. Меркулов ведь социалист. Ну, куда мне с ними? Но вот помочь вам людьми вполне могу. Хорошие офицеры вам ведь наверняка понадобятся. Есть тут у меня немало таких, как вы, рвущихся в пекло все одно под какими знаменами, — съязвил Дитерихс, но Мизинов на этот раз решил промолчать.

— Буду очень благодарен вам, Михаил Константинович, — только и сказал он и поклонился.

— Вы когда отбываете?

— Дня через три.

— Прекрасно. Они встретят вас на вокзале. Найдете местечко для них?

— Для ваших — непременно, Михаил Константинович.

— Ну, тогда желаю вам победы, Александр Петрович, и храни вас Бог! — Дитерихс проводил Мизинова до двери.

Вернувшись в кабинет, Дитерихс закурил, долго молча стоял у окна, глядел на тусклый осенний пейзаж за окном, и думал, думал.

«У него, правда, золото, немало золота. На эти деньги можно оснастить хорошую, крепкую армию… Но все же, — он погасил окурок, — все же их наступление, увы, обречено. Не было благословения всему Белому делу, не было. И эти последние всплески — наивны, романтичны… Да, мы обречены. И никакое золото, увы, нас уже не спасет. Да и что такое самое это золото? У Колчака не сохранилось, и что — пойдет впрок теперь? Не пойдет. Само это золото — золото обреченных!.. А может быть, Мизинов прав? Может, эта обреченность и есть наше искупление? Может, долг каждого честного офицера — испить до конца эту обреченность, погибнуть, кровью своей смыть чьи-то предыдущие грехи?.. Может быть, может быть…» — усиленно думал Дитерихс, думал до тех пор, пока папироса потухла и обожгла ему пальцы.

Мизинов, возвращаясь к себе, тоже вспоминал этот разговор. Грустно, конечно, что он получился нервическим и недоговоренным каким-то. И в то же время Мизинов был уверен, что пригласи сейчас Меркуловы Дитерихса возглавить подобную экспедицию — он бы согласился не раздумывая. Не пригласили…

«И все равно не приведи Господь, чтобы его предчувствия оказались пророческими!» — думал Мизинов всю дорогу.

21

Суглобова не пытали. Сказались сданные им деньги. Но он и сам понимал, что молчать ни к чему, и добровольно, без пыток, выложил все начистоту.

Расстреливать его тоже не спешили. На этот счет у чекистов были какие-то свои, ему не ясные планы. Он понимал, однако, что долго в «кошки-мышки» с ним играть не станут, а потому мучительно думал над создавшимся положением, вернее — над способом, как бы из этого положения выйти целым и невредимым.

«Вот ведь занесло меня тогда к дураку! — ругал он себя за то, что после Харбина вернулся к Глотову. — Надо же было понимать, что эта авантюра его зыбка и на ладан дышит, ан нет же, вольница захватила! Нет чтобы хоть в том же Харбине остаться… Впрочем, там работать пришлось бы. Но по крайней мере цел бы был. В такое мутное время да в мутной-то водице как раз и сподручнее рыбку ловить на шермачка[33]. Кровь из носу, надо выкарабкиваться».

Но как выкарабкиваться и что для этого нужно сделать, какой первый шаг предпринять — Суглобов не знал. Жила только в нем эта животная жажда жизни, и сознание того, что, возможно, с жизнью-то как раз и придется расстаться, цепким кольцом ужаса сковывало сознание и волю Суглобова. Он судорожно хватался за одну мысль, за другую, но все эти мысли проносились мимо него, как поезда мимо заброшенного полустанка, и ни одна, казалось, не хотела даже задуматься, что есть на свете такой полустанок…

Его держали в отдельной камере барнаульской тюрьмы. Он часами лежал и смотрел в загаженный несколькими поколениями узников потолок, без аппетита, механическим хлебал пресную баланду с несколькими масляными пятнами на поверхности, читал примитивные, непрофессиональные газеты крайкома партии большевиков, курил дешевые папиросы — ему приносили каждый день по пачке (с чего бы это?) и чувствовал, как тошнило его, как выворачивало наизнанку от сознания собственного бессилия. Его, привыкшего всегда и во всем полагаться только на себя, вдруг поставили, как в карцер, в узкие рамки ограничений, которых он, сколько ни хотел, никак не мог преодолеть. И дело было совсем не в ограничении пищи или передвижений. Прошедший окопы германской войны, на фронте он, случалось, сутками не ел и неделями сидел в узком полутемном блиндаже. Нет, сильнее и больнее всего жалила мысль, что его хотят заставить и мыслить по-другому, и другие книги читать, и жизненные ценности проповедывать согласно догмам «нового общества».

Кое-что про это общество рассказал ему следователь, беседы с которым стали регулярными. Эти беседы случались почти каждый день. Его выводили из камеры, вели по длинному коридору мимо прочных чугунных дверей, из-за которых чего только не доносилось: пение, ругань, дикий, безумный хохот, порой плач и рыдания. Потом вводили в дешево отделанный кабинет, усаживали на металлический стул, прикрученный к полу, и привязывали запястья к подлокотникам. Потом входил следователь, сутулый, тощий человечек, похожий на исполнителя роли Дон-Кихота в каком-нибудь сызранском ярмарочно-балаганном варьете, усаживался за широкий дубовый стол, обитый темно-вишневым сукном, и беседа начиналась.

Первые беседы немного походили на допрос, правда, без свойственной допросу резкости, категоричности. Следователь попросил Суглобова рассказать все о себе. И тот рассказал обо всем, честно и неприкрыто: о войне, о покушении на Мизинова, о дезертирстве из армии, о вольной жизни и украденных миллионах.

— Так-так, — кивнул следователь. — Значит, вы хорошо знакомы с генерал-майором Мизиновым? — уточнил он.

— Более чем, — кивнул Суглобов. — В прошлом мы друзья, а теперь самые непримиримые противники.

— Противники или все же враги? — конкретизировал следователь.

— Не понимаю разницы, — пожал плечами Суглобов, — если объясните…

— И объясню, охотно объясню, — поддакнул следователь. — Видите ли, тут момент идеологический, как мне кажется. Противник — это на фронте, лицом к лицу с тобой. Ты осознаешь свою задачу, понимаешь, что для успешного выполнения наступления, например, необходимо как можно больше солдат на той стороне уничтожить, так? И никакого зла, никакой ненависти ты к этому солдату не испытываешь. Между вами нет сословной разницы. Он такой же крестьянин или дворянин, как ты, верно?

— В целом да, — согласился Суглобов.

— Вот видите, — потер руки следователь. — Вижу, что мы найдем общий язык.

Вот этого Суглобову хотелось сейчас меньше всего. Но приходилось поддакивать. «Ничего, — думал он, — это пока. Там вывернусь как-нибудь…»

— Ну а если перед тобой классовый противник, который всю жизнь тебя притеснял, кабалил — то, простите, такой противник механически превращается в твоего врага! — отрезал следователь и испытующе, пристально посмотрел на допрашиваемого. — Вам не кажется?

— Наверное, вы правы, — устало ответил Суглобов. — В таком случае кто для вас я — противник или враг?

— Ну, не враг, не враг в любом случае, — осклабился следователь. — У нас, я убежден, найдется множество общих точек соприкосновения, позвольте заметить…

«Еще не лучше», — внутренне содрогнулся Суглобов, но вслух произнес:

— Но зачем все это? Теперь-то?

— О, теперь-то это и есть самое важное, — значительно прошептал следователь, склонившись к Суглобову и почти дыша в его лицо.

— Я вас не совсем понимаю… Я устал что-то…

— Конечно, конечно, — услужливо сдался следователь. — Отложим до другого раза. — Курите, верно, много в камере? А там вентиляции никакой, печально… Прикажу, чтобы вас перевели в другую, получше.

Ему действительно отвели другую камеру, действительно получше. Здесь по крайней мере были отхожее место, ржавый умывальник и узкое зарешеченное окошечко в потолке. Когда Суглобов курил, он с наслаждением смотрел, как тоненький дымок папиросы завивающейся струйкой змеится в это отверстие, и дорого бы дал, чтобы самому стать такой вот змейкой.

22

Беседы между тем продолжались. Только носили уже характер философско-отвлеченный и выматывали Суглобова донельзя. Он понимал, что вся их философия была надуманной, вымученной в угоду идеологии и глупой по существу, однако вынужден был выслушивать этот бред практически каждодневно.

— Значит, мы с вами согласились в том, что классовый противник — это враг, так?

Суглобов устало кивал.

— Вот и выходит, что вы мне никакой не враг, даже не противник, — хитро подмигнул следователь.

— Самому себе я и враг, и противник, — едва проговорил Суглобов, но собеседник его расслышал.

— Э, нет, это вы оставьте! — как-то испуганно замахал он руками. — Наедине с собой — это вы сами, в камере своей. В новом обществе не будет места индивидуализму. Нас интересуют общественные отношения, понимаете?

Суглобов молчал, свесив голову и тупо глядя в пол. «И ради всего этого стоило идти к ним? — мучительно думал он. — Но куда было идти? Обложили ведь… Боже, что делать?..»

— Не враг вы мне потому, что из таких же мещан, как и я, — трещал следователь. — А что не противник, так это, наверное, и вам самим понятно: не воюем же мы с вами сейчас.

— Несколько дней назад еще воевали, — поправил Суглобов.

— Воевали, — кивнул следователь. — Но в том-то и качественно отличная суть классового общества, что вчерашнего противника оно может легко сделать соратником, товарищем, другом, наконец.

— Вы уже в друзья меня записали? — кисло усмехнулся Суглобов.

— А почему нет, почему нет? — весело подхватил следователь. — Раз не враг, не противник даже, значит — друг. Мы вам очень признательны за переданную нам разбойничью кассу Глотова. Благодарны за то, что ликвидировали опаснейшего врага Советской власти. Поверьте, таких услуг мы не забываем.

— Ну хорошо, будем откровенны, — Суглобов выпрямился на стуле и подался к следователю. — В таком случае, если я вам друг, как вы говорите, если действительно помог вам, — так отпустите меня по добру по здорову на все четыре стороны, а?

Следователь долго смотрел на Суглобова, выражение его глаз заметно менялось и вскоре стало непроницаемо холодным, безучастным.

— Вот этого не могу, — выдохнул он и откинулся на спинку стула. — Не имею права. Классового права! — уточнил он.

«Я пропал, — констатировал Суглобов. — Просто так они меня не выпустят».

— Будемте откровенны. Чего вы от меня хотите? — спросил еще с надеждой, но ответ следователя ошеломил его и лишил последней надежды.

— Согласен, буду откровенным. Пока не знаю, — по тону было понятно, что следователь действительно не знает и все тянет время, чтобы определиться. — Ситуация сложная, видите ли. В Приморье зашевелились бывшие ваши однополчане. В Приамурье неспокойно, Камов там какой-то волнуется…

— Камов не какой-то, — перебил Суглобов. — Камов — прекрасный боевой офицер, поверьте мне.

— Вот видите, голубчик, как сильна-то в вас классовая тяга, — покачал головой следователь. — А вы говорите — отпустить. Ну, отпущу я вас, и что? Вы к тому же Камову?

Суглобов понял, что все возражения бессмысленны, что все беседы зашли в тупик. Необходимо было что-то предпринимать. Только что? Он судорожно соображал, но самой лучшей мыслью оказалась та, что утро вечера мудренее.

— Разрешите мне подумать, — промолвил он тихо. — Устал я очень без свежего воздуха, голова плохо работает. Позвольте прогулку?

— Ну разумеется, под конвоем только, — согласился следователь. — И отдохните, голубчик, выспитесь покрепче. Завтра у нас с вами будет последний разговор. Окончательный, так сказать. Надоело мне с вами в жмурки играть, знаете ли, — тон следователя посуровел, таким его Суглобов еще никогда не видел.

«Возможно, это тактика нового общества? — подумал он. — Подслащивать, подмазывать, а потом — обухом по голове? Что ж, чисто полицейская тактика, в таком случае».

— Благодарю вас, — слегка поклонился он. — Думаю, что наутро и я смогу предложить вам что-то конкретное.

— Вот давно бы так! — следователь явно обрадовался, подошел и слегка похлопал Суглобова по плечу. — Надеюсь, сговоримся. Мне очень нравится в вас умение логически мыслить. При этом мыслить классово, заметьте, классово. Это редкий дар. У вас он есть. Я уверен, что мы сойдемся. Отдыхайте.

… Его не будили. Проснулся Суглобов поздно. Он понял это по яркой солнечной ниточке, прорвавшейся сквозь потолочное отверстие. В этом ослепительном лучике вертелись пылинки и даже мелкие перья из его подушки. Суглобов вспомнил вчерашний разговор со следователем и понял, что сегодня последний день. Будет ли он радостным, будет ли печальным — зависит только от него. И Суглобов понял, что именно нужно делать. И он решился.

— Прошу выслушать меня, — заявил он, едва вошел в кабинет следователя.

— С удовольствием, прошу садиться, — пригласил тот.

— Записывайте.

— Ну, зачем вы так… — начал было следователь.

— Прошу вас записывать, — твердо настоял Суглобов, — дабы это не осталось пустым разговором.

— Как хотите, извольте, — следователь раскрыл блокнот и взял в руки перо, хитро и внимательно глядя на своего визави.

— Так вот, — Суглобов судорожно сглотнул и собрался с духом. — Я лично знаком со многими офицерами и генералами, которые сегодня воюют против вас. Знаком с ними еще по германскому фронту…

— Так, так, — записывал следователь, ободрительно кивая Суглобову.

— Лично знаю генерала Мизинова, — продолжал тот. — Знаю, что Мизинову доверено охранять часть золотого запаса России, впрочем, похищенного им самим у красных, — он запнулся, — у вас, то есть…

— Прекрасно. Да вы не нервничайте, — успокоил следователь. — Забудьте церемонии, станемте по существу вопроса…

— Этот золотой запас хранится сейчас в Харбине, — Суглобов запнулся. — Не уверен, впрочем, точно, но думаю, что в Харбине…

— Да в Харбине, дорогой вы мой, в Харбине, — жестко одернул следователь. — Могу даже адресочек дать. Только к этому золоту не подступиться, очень уж крепко охраняют его. Пробовали наши люди, не вышло. Жаль, нам оно так пригодилось бы…

Суглобов почуял шанс и несся уже на всех парах, без тормозов:

— Готов предложить вам свои услуги… помощь, то есть… — лепетал он. — Однажды я пытался похитить это золото… Думаю, при грамотной организации… и если вы мне добавите людей… мы могли бы это золото…

— Прекрасно, голубчик, изумительно! — следователь, казалось, даже подпрыгнул на стуле. — А вы говорите, мы с вами противно мыслим. Сообща, сообща мыслим, дорогой вы мой!

— Ну, это вы оставьте, ради Бога, — попросил Суглобов. — Ваша идеология ведь не признает всех этих тонкостей прошлого…

— Верно, не признает! И правильно! Чего ж сюсюкать, когда столько еще дел нерешенных! Значит, уговорились? Беретесь за это?

Суглобов кивнул. Забрезжила надежда.

— Людей мы вам дадим, разумеется, — следователь сбросил с себя слащавость и говорил теперь жестко и по существу:

— Отправляйтесь в Харбин. Золото достаньте любой ценой. Мизинова специально можно не устранять. Сам по себе он нас не интересует. Пока. И вот что, голубчик, — следователь поднялся и в упор посмотрел на Суглобова: — Не вздумайте петлять и скрываться! И помните, что без золота лучше не возвращайтесь. Сыщем везде. И на сей раз не простим! Ступайте!

«Это мы еще посмотрим, — злорадствовал Суглобов, вспоминая этот последний разговор ос следователем. — Еще увидим, кто кого переиграет», — и посмотрел исподлобья на ехавших с ним в Харбин шестерых чекистов.

Глава пятая

1921. Ноябрь

1

Выступать нужно было на днях. Всю прошедшую неделю Мизинов волновался, нервничал, комплектуя батальоны и полки своего отряда, наблюдая в порту за разгрузкой японского оружия. Своих винтовок у каппелевцев было в обрез, к тому же вызревало наступление на Хабаровск, а потому для десантников Мизинова решили купить в Японии винтовки системы Арисака образца 1908 года. Это была неплохая винтовка, напоминавшая знакомую солдатам и офицерам трехлинейку. Несомненно, винтовки Маузера были надежнее, но таковых в Японии не нашлось, а времени везти оружие через два океана уже не было.

С артиллерией тоже было не все благополучно: имеющиеся полевые орудия ждали своего часа под Хабаровском, и десантникам закупили также японские 75-миллиметровые горные пушки образца 1898 года. Учитывая гористый характер театра действий десантного отряда, такие пушки там пришлись бы как раз кстати. Таким образом, Мизинов сформировал горный артиллерийский дивизион из трех батарей по три орудия.

Отряд собирался неплохой. Под командой Мизинова оказалось около двух тысяч бойцов — два стрелковых полка, каждый по семьсот пятьдесят человек с двумя пулеметами, кавалерийская сотня, взвод пластунов, взвод понтонеров, полусотня забайкальцев хорунжего Маджуги, провиантская и медицинская команды. Львиная доля мизиновского запаса ушла на формирование отряда. Большая часть оставшихся средств была передана Вержбицкому для подготовки наступления на Хабаровск и совсем немного размещено в токийских банках.

Маджуга демонстрировал в эти дни удивительную собранность, распорядительность и хозяйственность: следил за казачьей справой, заготовкой корма для коней, лично подгонял лошадиные сбруи.

— Застоялись кони-то, Лександра Петрович, — весело кричал он Мизинову, ловко гарцуя на молодом кауром жеребце[34], приобретенном у харбинских коннозаводчиков Челымовых. — Да и хлопцы мои ждут не дождутся, когда в дело пойдем.

— Скоро, Арсений, — успокоил Мизинов. — А что, реки форсировал когда-нибудь?

— На германской Стоход[35] одолевали как-то. Почти в полный рост, а течение — жуть! Сносит на ходу! А еще осенью шли, до костей продрогли, пока переправились на тот берег…

— Ну, на сей раз, думаю, обойдемся без купания, — успокоил Мизинов. — Переправы налетом захватим, а там — по мосту.

— Дай-то Бог, Лександра Петрович, — кивнул Маджуга, — по мосту-то оно всегда сподручней.

С начальником своего штаба (а им Мизинов назначил генерал-майора Яблонского, до этого генерал-квартирмейстера каппелевской армии) они проинспектировали части, которым завтра предстояло грузиться на японские корабли и следовать в Татарский залив, к предгорьям Сихотэ-Алиня. Двумя стрелковыми полками Мизинова командовали боевые офицеры, участники Ледового похода вокруг Байкала, — полковник Худолей и подполковник Лаук. Кавалерийским начальником был назначен ротмистр Татарцев, пластунов возглавил амурский казак вахмистр Дерябко, понтонеров — прапорщик Сухич, бывший инженер-гидростроитель, участник германской войны, примкнувший к каппелевцам уже в Чите. А командование артиллеристами Мизинов отдал капитану Брындину, герою хабаровского подполья. В качестве врача Мизинов пригласил в свой отряд харбинского врача Иваницкого, и тот, соскучившись по настоящему делу, а также выпавшей возможностью усовершенствоваться в военно-полевой хирургии, охотно согласился. Егора и Марковну Мизинов сумел переправить под крыло Дитерихсу в качестве дополнительной кухарки и конюха и за их судьбу был спокоен.

— Сегодня последнее совещание перед нашим отплытием, Евгений Карлович, — говорил Мизинов Яблонскому, направляясь в штаб армии. — Завтра с утра — погрузка.

— Бойцы отряда свой долг выполнят, — кивнул несловоохотливый Яблонский, высокий генерал с густыми бакенбардами. — Красных там немного, по преимуществу это партизаны, так что удача на нашей стороне, Александр Петрович.

— Будем молиться, Евгений Карлович, — кивнул Мизинов. Они уже входили в помещение штаба армии.

Совещание было кратким, но содержательным. Генерал Вержбицкий познакомил с диспозицией частей перед наступлением и с оперативно-тактическими целями самого наступления.

После некоторой реорганизации войска белых свели в три корпуса. Первый сводный казачий возглавил генерал Бородин. Под его командой объединились казаки, пластунская дивизия и другие мелкие подразделения. Корпус насчитывал 620 штыков, 810 сабель, одиннадцать пулеметов и одно орудие.

Вторым корпусом, состоявшим исключительно из каппелевцев, командовал генерал Смолин — у него были вторая стрелковая бригада, третья бригада пластунов, Енисейский кавалерийский полк. Корпус насчитывал 1160 штыков, 365 сабель, девятнадцать пулеметов и два орудия.

В третьем корпусе также объединились каппелевцы под командованием генерала Молчанова. Там сосредоточились первая стрелковая, Ижевско-Воткинская и Полтавская бригады с 1300 штыков, 385 саблями, 48 пулеметами и восемью орудиями.

Отдельные мелкие части белых имели более тысячи штыков, двухсот сабель, два пулемета и одно орудие.

Первый корпус располагался в районе станции Гродеково, второй и третьи — в районе Спасска, Никольска-Уссурийского и Владивостока.

— Господа, — говорил генерал-лейтенант Вержбицкий, — мы закупили достаточное количество японских и американских винтовок, боеприпасов, продуктов питания. Наступление считаю делом решенным, более того — безотлагательным. Мы выступим сразу же после того, как генерал-майор Мизинов произведет высадку своего отряда в Императорской Гавани. После этого, не дав красным опомниться, мы начинаем наступление на Хабаровск. Для этого организуется ударная группировка под командованием генерал-майора Молчанова. Среди солдат и населения начата агитация, представляющая наш поход как очередной этап — дай Бог, последний (Вержбицкий широко перекрестился) — борьбы за святую веру православную, за церкви божьи и за государство русское, за родину, за отечество и за родные очаги. Войска генерала Молчанова уже начинают скрытно сосредоточиваться в районе станции Шмаковка, имея целью начать наступление на Хабаровск. Рейд Александра Петровича, несомненно, отвлечет силы красных, а в будущем создаст благоприятные условия для взятия Благовещенска. Но чтобы обезопасить наш правый фланг, после успешной высадки мы предпримем наступление на центры партизанского движения — Сучан, Головлево и Яковлевку. Вопросы будут, господа?

Генералы и офицеры единодушно закивали головами, по залу прошел ропот одобрения.

— Ну, коли так, всем вернуться в части и готовиться к выступлению, — закончил Вержбицкий. — Вы свободны, господа. Викторин Михайлович! Александр Петрович! Вас я попрошу остаться.

Молчанов и Мизинов дождались, пока офицеры вышли, и щелкнули каблуками командующему.

— Присаживайтесь, — пригласил Вержбицкий. — На ваши части, господа, возлагаются самые ответственные задачи. Александр Петрович, мы выделили вам добрую треть наших вооруженных сил — вы понимаете, какая надежда возлагается на ваш рейд?

Мизинов склонил голову в знак согласия.

— Прекрасно, не сомневаюсь, что все пройдет успешно. Как только укрепите плацдарм, тут же ко мне вестового. Катером! Ну, а мы тут с Викторином Михайловичем постараемся быть достойными ваших подвигов, — улыбнулся Вержбицкий.

— Благодарю за доверие, Григорий Афанасьевич, — Мизинов поднялся, — быстрее бы пережить эту ночь! Терпения никакого!

— Понимаю, Александр Петрович, понимаю, сами как на иголках, знаете ли… Ну если так — с Богом! И позвольте, как в тот раз, в Чите, обнять вас, — он сграбастал Мизинова и три раза ткнулся щеками ему в подбородок.

Молчанов расправил острые, как шпаги, усы и крепко пожал Мизинову руку.

2

Добравшись до Харбина, Суглобов и его новые товарищи уже не застали там Мизинова. На золото тоже оставалось только облизнуться. Суглобов с опаской поглядывал на хмурых чекистов, опасаясь, как бы они не рассвирепели и не расправились с ним по своему обыкновению. Но держались они на удивление выдержанно. Старший, Чекалов, хмурясь и поигрывая желваками, невозмутимо изрек:

— Мотаем во Владивосток! Окромя быть ему негде.

Это «окромя» резало Суглобову слух, напоминало солдатские будни окопной войны, воротило с души. Ну не любил Суглобов «сермяжной да разухабистой Руси», ох как не любил! Эти, новые, было видно, тоже не жаловали ее, однако ловко стилизовались под простоту, стараясь быть накоротке с побеждающим классом. Впрочем, в их исполнении эта простота напоминала скорее простоватость, наподобие смачного мужицкого сморкания в ладонь и вытирания соплей о штанину, чем хитроумную, себе на уме, практическую крестьянскую сметку.

Нет, не любил Суглобов этой театральщины, а любил ли что вообще — сказать, наверное, и сам не смог бы. Хотя, несомненно, любил деньги, а сильнее их — только волю и власть. Но теперь вот, увы, ни того, ни другого, ни третьего у него не было. И он послушно трясся в скрипучей телеге, что на глазах разваливалась от надсадного бега тощенькой лошаденки, безжалостно гонимой чекистами во Владивосток.

В город вошли вечером, переодевшись в раздобытую по пути солдатскую форму. Чтобы соблюсти видимость конвоя, необходим был офицер, а тут, как на грех, все погоны на шинелях чистые. Но предусмотрительность чекистов в который раз удивила Суглобова. Чекалов вынул из-за пазухи парочку новых, незатертых еще штабс-капитанских погон и ловко пришил их на место оторванных прежних. Запастись парой винтовок было еще проще, и в город вошли уже ровным строем, настороженно озираясь на кишевших офицерами и японцами улицах. Поплутав немного по городу, вошли, наконец, во двор невысокого купеческого здания из добротного кирпича. Чекалов трижды постучал в дверь рукояткой нагана. Дверь подалась, на пороге стоял невысокий жилистый старик с керосинкой в руках. Прикрывая глаза от пламени, он внимательно вглядывался в гостей.

— Не узнал, что ли, Пахом? — Чекалов грубо подвинул старика и боком вошел в прихожую. — Заходи, чего стоять-то! Да поживее! Федюк, останься! — приказал остальным.

Двое, подтолкнув Суглобова, ввалились следом, потом еще двое. Федюк остался во дворе. Хозяин запер дверь и повернулся к Чекалову. Тот снял шинель, бросил ее поперек лавки, сам опустился на край скамьи.

— Рассказывай, что смог узнать! — кивнул Пахому. Остальные топтались в прихожей, зачем-то внимательно рассматривая стены и потолок.

«Всюду вынюхивают что-то, ищейки недоношенные!» — злобно выругался про себя Суглобов. Его недоумение, однако, вскоре прояснилось. Один из чекистов аккуратно снял висящую на гвоздях полочку для головных уборов и, схватившись за кусок отставших обоев, спросил у Пахома:

— Здесь, никак?

— Там, там, где же еще? Сами знаете, — и, подсев к Чекалову, начал рассказ.

Чекист тем временем отодрал обои от стены, и Суглобов увидел небольшой тайник, устроенный в стене. Открыв дверцу, чекист сунул туда руку, пошарил немного и вытащил толстую, обернутую в газету и перетянутую шпагатом пачку. Развязал шпагат, развернул газету, пошелестел новенькими, хрустящими купюрами.

— Давай! — прервав Пахома, обратился к нему Чекалов и протянул руку.

Чекист отдал деньги, и Чекалов быстро убрал их во внутренний карман кожаной тужурки.

— Молодцы, с партийными взносами не подводите, — похвалил он старика. — Валяй дальше!

— В конце октября мы провели в городе партийную конференцию, — продолжал старик. — Успешно бойкотировали выборы в меркуловское народное собрание. Коммунисты работают над организацией партизанских отрядов, руководят ими…

— Конкретнее, Пахом! — настаивал Чекалов. — Мне нужны конкретные действия для доклада в центр.

— А конкретнее, значит, так, — продолжал старик. — Областной революционный комитет создал Временный революционный военный совет партизанских отрядов Приморья. В него вошли коммунисты Сибирцев и Шишлянников. Партизаны заметно активизировались: дезорганизуют тыл белых и японцев, саботируют на транспорте и узлах связи. Летом еще захватили и увели прямо с городского рейда два катера к своим, в бухту Ольга…

— Неплохо бы в Императорской Гавани охранные крейсера уничтожить, — вновь перебил Чекалов. — Пока не поздно, а, Пахом?

— Передам товарищам, — кивнул тот.

— Да срочно надо, срочно! Чует мое партийное нутро, неспроста в Гавани белые усиливают охрану, неспроста! Так что надо поторопиться, пока не поздно!

— Понял, сделаем, — пообещал Пахом.

— С этим ясно. Что узнал о золоте? — Чекалов пристально впился взглядом в старика.

— Тут, значит, такое дело, — начал Пахом издалека. — Разведка донесла, что на днях белые приобрели в Японии крупную партию оружия и боеприпасов. Денег, судя по всему, ушло немеренно. Я вот и думаю, раз у Меркуловых такое бедствие со средствами, может, кто помог Вержбицкому?

— Наступление готовят господа офицеры, это факт! — отрезал Чекалов. — И мы хороши! Досиделись, дали возможность врагу вооружиться, упустили из-под носа это растреклятое золото! — он сурово зыркнул на Суглобова, и того до костей пробрал леденящий ужас.

— Долго разгружали в порту ящики огромные, орудийные лафеты, большие тюки, видать, с амуницией, — словно не слыша Чекалова, продолжал старик. — Все это спрятали на склад, туда мы уж проникнуть не смогли, нету у нас на складе никого…

— Плохо, Пахом, что нету никого! — прикрикнул на него Чекалов. — Из ряда вон, скажу я тебе! И это, почитай, сильнейшая партийная организация Приморья! Не стыдно, а? Где совесть твоя партийная, ответственность перед товарищами, наконец?

Старик понуро склонил голову. Повисло тяжелое молчание. Чекалов встал, прошелся из угла в угол, закурил.

— Патрулей в городе много в это время? — уже мягче спросил он у Пахома.

— Есть, конечно, но можно обойти всегда, — услужливо залебезил тот. — Смотря куда надо…

— А надо вот что, — хрипло обронил Чекалов. — Если золото мы профукали, — он еще раз выстрелил в Суглобова стальным взглядом, — то остается прибегнуть к безотказному методу гражданина Робеспьера!

— Кого, то есть? — не понял Пахом.

— Революция экспроприирует у своих врагов награбленные ими ценности. Эти ценности пригодятся нам для построения нового общества. Это ясно? — Чекалов в упор посмотрел на старика. Тот кивнул.

— Следовательно, если враг не хочет добровольно отдавать награбленное, он подлежит уничтожению, — спокойно, но жестко отрезал Чекалов. — Не падай духом, Пахом. Вот победим — обязательно откроем для всех товарищей курсы партийной грамотности! А пока — практика. Дела не ждут, сам понимаешь. Наука потом, сейчас — карающий меч революции! И в этом нам помогают наши новые идейные друзья, — он снова посмотрел на Суглобова и уже мягче сказал: — Это я вас имею в виду, дорогой вы наш союзник. Вам предстоит выступить в роли этого самого меча.

Суглобова передернуло. Немного придя в себя, он выдавил:

— Что вы имеете в виду?

— То и имею, голубчик, что раз золото вы профукали, то и приговор приводить в исполнение вам!

— Какой приговор? — Суглобов не хотел верить, что его догадка верна, гнал ее от себя, но Чекалов был неумолим.

— Да бросьте вы дурочку-то валять, где не следует! — грубо оборвал он. — Мизинова следует убрать! Как можно быстрее! Без золота он нам ни к чему, головная боль только. Как опытный, коварный враг, он много еще кровушки нашей пустить может. Понимаете? — и, не дожидаясь ответа Суглобова, обратился к старику:

— Где он живет?

— В гостинице «Жемчужина» в старых кварталах, — моментально ответил Пахом. — Живет один, ординарца на ночь отпускает в казарму.

— Адъютанта нет?

— Нет, он еще без портфеля, — пояснил Пахом.

— Отлично, — улыбнулся Чекалов Суглобову: — Это я ведь для острастки Пахома-то пожурил немного, чтобы не распускались товарищи. На самом деле — отличная здесь ячейка, изумительная! Информация всегда самая точнейшая. Спасибо, Пахом, — он похлопал старика по плечу. — Ну, так что же, голубчик, вот вам и выпала возможность продемонстрировать, какой вы нам союзник. На допросе вас предупредили, чтобы вы без золота не возвращались, так? Так вот, насчет золота вы не переживайте, мы вам его спишем. При одном условии, разумеется. Если Мизинов будет убит. Сегодня же ночью. Я чувствую, что он что-то затевает. Так что поспешим!

Суглобов стоял ни жив ни мертв. Этого предположить он никак не мог. Конечно, он ждал встречи с Мизиновым, верил, что она непременно произойдет, но чтобы вот так, по указке и под нажимом! Нет, он хотел встретиться с Мизиновым лично, без свидетелей, чтобы припомнить ему все оскорбления, а потом не спеша помучить, унизить его. А тут… Тут ему предлагают роль мясника. Такое убийство — на ходу, исподтишка, что называется, обухом топора — его никак не устраивало. А больше всего ему не нравилось быть игрушкой в чужих руках.

Он посмотрел на Чекалова. Взгляд чекиста был холоден и суров. Суглобов понял, что деваться некуда. И поступил так, как привык поступать всегда в безвыходных, на первый взгляд, ситуациях — положиться на авось. Странно, но этот «авось» никогда еще его не подводил.

— С кем идти? — спокойно спросил он.

— Пойдете с Федюком, — сказал Чекалов. — Думаю, не надо учить вас осторожности. Иначе вы рискуете прежде всего своей жизнью. Вот револьвер, — Чекалов вынул из-за пазухи наган и протянул Суглобову: — Трофейный.

«Как же, трофейный! — усмехнулся про себя Суглобов. — Небось, краденый у расстрелянного или замученного! На фронте-то вас что-то не видать!» Но вслух сказал спокойно и твердо:

— Я докажу. Все будет в лучшем виде. Тем более что его превосходительство мне насолил еще на германской.

— Это нам известно, — улыбаясь, кивнул Чекалов. — Не сомневаюсь, месть будет заслуженной и справедливой…

3

Портье гостиницы «Жемчужина» очень удивился, когда поздно вечером в холл гостиницы вошли двое мужчин в солдатских шинелях. Гостиница была офицерская, и появление таких гостей было редкостью чрезвычайной. Нет, он не разгневался на солдатиков: во Владивостоке привыкли ко всему, и можно было увидеть солдата и генерала, обедающих в одном ресторане или живущих в одной гостинице. Много солдат шлялось просто так, кутящих и пропивающих невесть откуда появившиеся деньги. Некоторые из них желали отдохнуть «по-барски» — в гостиничном номере с ванной и горячей водой. Все это было неудивительно в это неспокойное время.

Но все-таки что-то насторожило портье. Хотя бы потому, что в «Жемчужине» солдаты никогда не останавливались по причине невероятной дороговизны этой роскошной гостиницы.

Портье недоверчиво поглядел на обоих. Один как есть солдат — высокий, расхристанный, шинель нараспашку. Но вот второй на солдата никак не походил: собранный, угрюмый, в глазах что-то дьявольски-стальное. «Офицер, — решил портье, — только что в солдатском-то? А впрочем, кто их разберет нынче, все с ума посходили…»

— Что хотели, служивые? — вежливо поинтересовался он.

— Хотели снять номер, — сдержанно ответил угрюмый.

— С ванной?

— Не имеет значения. Нам на одну ночь.

— Понимаю, — кивнул портье, — со средствами туговато…

— Ты наши средства-то не считай! — рявкнул на него высокий. — Сказано нумер, значит, подавай нумер. Живо!

— К вашим услугам, к вашим услугам, — засуетился портье и заглянул в книгу. — Вам на каком этаже?

— Можно пониже, не хочется что-то по лестницам карабкаться, — ответил угрюмый. — К примеру… — он посмотрел на ключи за спиной портье. — Номер двести два.

— Этот номер занят, — развел руками портье, — там проживают их превосходительство. А что ключик висит, так они не вернулись еще со службы. Время, знаете, напряженное, дел у них много, у господ офицеров.

— Ну а соседний, двести третий? — настаивал угрюмый.

— Видите ли… — мялся портье. — Их превосходительство могут быть недовольны…

— Чем недовольны-то? — зыркнул глазами угрюмый. — Соседством, что ли, таким, солдатским?

— Гостиница у нас офицерская… — пролепетал портье.

— Мы деньги платим! — оборвал угрюмый. — Покажи! — приказал высокому.

Тот вынул из-за пазухи пачку денег и помахал ею под носом портье.

— К тому же на одну ночь всего. Устали мы очень. Выспимся и уйдем, — зудел угрюмый.

— Как знаете, как знаете, — сдался портье и записал в книгу фамилии солдат. — Васин. Так-с… Тищенко… Есть-с… И расчетец пожалуйте, — пересчитал деньги и протянул солдатам ключ. — Номер двести третий. И водичка горячая есть. На здоровьице!

— Проводи нас! — приказал угрюмый.

— Но как же-с? Не могу оставить пост, — отказался портье.

— Да закроем пока, — высокий подошел к входной двери и запер ее на задвижку. — Пошли с нами!

Портье изумленно пожал плечами, но послушно пошел впереди солдат. Открыл номер, распахнул дверь.

— Входи, — угрюмый пропустил портье вперед. Тот вошел и включил настенную лампу. Тусклый свет вырвал из темноты широкую кровать, платяной шкаф, письменный стол, два стула, зеркало на стене.

Угрюмый кивнул высокому — тот вошел и закрыл дверь на ключ.

— Что это вы, господа? — испуганно залепетал портье, повернувшись к высокому.

— Да замолчи ты! — угрюмый сильным ударом револьверной рукоятки оглушил портье так, что тот и крикнуть не успел, только мешковато и грузно повалился на пол.

— Оттащи! — приказал Суглобов. Федюк за ноги уволок портье в ванную.

— Может, того? — Федюк помахал наганом.

— Нельзя, услышат… Свяжи ему руки. Заткни рот, — командовал Суглобов. — Переодевайся в его форму!

Федюк торопливо стащил с себя шинель, гимнастерку, галифе, снял форму с портье и начал суетливо облачаться в шитую галунами тужурку. Она не налезала, была мала. Федюк рванул — затрещало под мышками. Натянул кое-как. Спрятал за пояс наган, застегнулся, едва сведя полы. Потом надвинул на голову кепи, посмотрел в зеркало.

— Сгодится, — кивнул Суглобов. — Пошли.

Они осторожно выскользнули в коридор, заперли дверь и направились к конторке портье.

— Этот ключ долой, — Суглобов швырнул ключ от двести третьего номера в урну с мусором. — А двести второй сюда! — он сорвал ключ со стены. — Пошли со мной, закроешь меня в генеральском номере.

Они быстро зашагали по коридору. У двести третьего прислушались — тишина. Открыли соседний. Суглобов нырнул во тьму и оттуда шепотом дал последние указания Федюку:

— Возвращайся, отопри входную дверь и жди. Да вид показывай — в бумагах ройся или что еще… Попросят — ключи выдавай. Как явится, отдашь ему ключ. Если станет спрашивать про тебя, кто таков, отвечай, что новенький, прежний портье захворал и попросил подменить. Ну, соври чего-нибудь. Все! Запирай!

Федюк щелкнул ключом и пошел к конторке.

… Мизинов вернулся в гостиницу за полночь. Наконец-то все устроилось. Войска ждали отплытия. На рейде дымили пять японских кораблей, готовые на рассвете погрузить десантников. На пороге гостиницы генерал выкурил папиросу, облегченно вздохнул и только теперь почувствовал, как спадает накопившееся за последние дни напряжение. Он рванул дверь и зашел в холл.

Незнакомый портье копался в бумагах, не замечая вошедшего. Генерал подошел к конторке и спросил ключ.

Портье услужливо протянул ключ и вновь зарылся в бумаги.

— Новенький? — поинтересовался Мизинов.

— Так точно, ваше превосходительство, — осклабился портье. — Федотыч прихворнул и попросил меня в ночь постоять. Племянник я ему, евонной сестры сын, значится…

«Федотыч? — недоумевал Мизинов, направляясь к своему номеру. — Как странно! Портье, помнится мне, назывался Пантелеем Силычем…»

Подходя к номеру, Мизинов услышал за дверью соседнего, двести третьего, какое-то кряхтенье. Он прислушался. Так и есть — за дверью кто-то возился и стонал. Мизинов легонько постучал в дверь. Стоны усилились, теперь можно было расслышать слабый голос. Он, кажется, молил о помощи. Мизинов приложил ухо к замочной скважине и отчетливо услышал: «Помо-о-о-ги-те…» Подергал дверь — заперто. Стоны усиливались. Мизинов расстегнул кобуру, вытащил наган и направился к конторке.

— Что это у тебя, племянничек, в двести третьем номере, а? — в упор спросил он обомлевшего портье.

— Сняли недавно… Пьяненький один-с, ваше превосходительство… По виду ровно купцы-с… — залепетал Федюк. — Предупреждали мы их, значится, что может быть того… удар-с… Не послушались оне-с… И вот-с… — он суетливо засеменил впереди Мизинова по коридору. Генерал следовал за ним, тревожно озираясь по сторонам. В тускло освещенном коридоре он не заметил прорех под мышками портье. У двести третьего Федюк остановился, подергал ручку, прислушался.

— Нападе-е-ение… — уже отчетливо стонали за дверью. — Помоги-и-ите…

— Да что вы там, эй? — испуганно крикнул Федюк и сильнее подергал дверь. — Отоприте, что ли! Ведь предупреждали же ваше степенство, что может худо быть!

— Поздно нотации читать, — оборвал его Мизинов. — Отпирай дверь!

— Так ведь ключ у них-с! — возразил Федюк.

— Неси запасной! — настаивал Мизинов. Портье развернулся и побежал к конторке.

— Вы можете говорить? — громко спросил Мизинов через дверь.

— Уже могу, — ответили ему. — Я портье. На меня напали. Заперли здесь…

— Я вам помогу. Ждите! — скомандовал генерал и направился к конторке. И как раз кстати: новый портье уже открывал дверь на улицу.

— Постой-ка, племянничек! — окрикнул Мизинов.

Федюк резко развернулся на голос и пахнул на Мизинова желтым огненным снопом. В замкнутом помещении выстрел прогремел, как раскат грома. Запахло порохом. Мизинов в последнюю минуту успел увернуться и, припав на колено, выстрелил из-под руки. Федюк вскрикнул, выронил наган, присел и схватился за руку. Из его кисти густой струей хлестала кровь. Мизинов подскочил и схватил его за шиворот.

— Вставай! — дернул за воротник Мизинов. Федюк нехотя поднялся.

— Пошли! — генерал толкал его перед собой по коридору.

На выстрел многие двери открылись, оттуда выглядывали офицеры.

— Вам помочь, ваше превосходительство? — спрашивали некоторые.

— Весьма обяжете, господа, — кивнул Мизинов. — Надо освободить одного человека.

Они уже подходили по слабо освещенному коридору к двести третьему номеру, как вдруг Мизинов с удивлением увидел, что дверь его собственного номера медленно открывается. Он даже замер на мгновение, ошеломленный видением. А все, что произошло потом, позже вспоминал, как жуткий сон. Поразительно, но даже в этом сне мысли его работали молниеносно, движения были на удивление точны, реакция сработала в нужный момент…

Когда дверь открылась наполовину, из-за нее выскочила темная фигура и вскинула руку в направлении Мизинова. Он машинально, повинуясь даже не инстинкту, а выработанной реакции самосохранения, дернулся в сторону, левой рукой вытолкнув Федюка перед собой. Раздался выстрел, другой, третий. Портье захрипел и задергал ногами, потом дернулся и начал оседать в руке Мизинова. Тот выпустил тело и выстрелил в дверь. Глаза застилало дымом, гарь проникала в ноздри, дышать становилось невозможно.

На мгновение все утихло, в наступившей тишине все услышали, как повернулся ключ в замке и вслед за тем зазвенело стекло в мизиновском номере.

— Быстрее, господа! — Генерал рванулся, кинулся к двери и стал выдавливать ее. На помощь ему подоспели еще трое офицеров. Вскоре дверь подалась и вывалилась внутрь номера, болтаясь на нижней петле.

Окно номера было выбито, свежий ветер трепал блеклые занавески, вольно гулял по комнате.

— С вами все в порядке, Александр Петрович? — услышал Мизинов. Он повернулся и увидел капитана Брындина. Тот левой рукой держался за правую, по которой струилась тонкая ниточка крови.

— Да, капитан. Вы ранены?

— Пустяки, — отмахнулся Брындин и кивнул на окно: — Этот ушел.

— Надо помочь портье, — Мизинов выскочил в коридор и налег на дверь соседнего номера. Ему помогли. Через минуту и эта дверь уступила.

Раненый портье, обливаясь кровью, едва стоял на ногах и кивал головой на окно:

— Он убежал… задворками… туда… к порту… Я видел…

Ему развязали руки, обмыли лицо, уложили на кровать. Понемногу он пришел в чувство и рассказал о странных гостях.

«Снова старый знакомый, — грустно подумал Мизинов. — Что же ему сейчас-то неймется? Ведь золота при мне больше нет…»

Кто был второй налетчик, узнать не удалось: тот был мертв.

… Суглобов не вернулся к Чекалову: такого провала чекисты ему не простили бы ни за что. Всю ночь он прятался под старыми баркасами возле порта. А наутро увидел, как на рейде, гудя и пыхтя трубами, ожили японские корабли. Тяжело развернувшись, они, медленно набирая ход, поползли по акватории, обогнули полуостров Муравьева-Амурского и вышли в океан. Куда они направились потом, Суглобов так и не узнал: через полчаса трубы скрылись за горизонтом.

Он направился в Хабаровск. Оставаться во Владивостоке было небезопасно. Раздобыл добрый еще романовский полушубок с погонами подполковника и тронулся в путь. Шел тайгой, питался чем придется.

Уже отчаялся было выжить, но однажды наткнулся на таежный маньчжурский поселок в несколько дворов. Люди оказались только в одном: больной старик, его жена и двое детей — девушка и юноша. Они накормили его, позволили переночевать. Но когда наутро он засобирался в дальнейший путь и попросил у хозяев единственную лошадь, старик наотрез отказал ему. Гость настаивал, старик упорно отнекивался. Рассерженный Суглобов, устав от пререканий, решил вопрос проще: вынул наган и направил старику в грудь. Запричитали жена и дочь. Сын кинулся было на помощь отцу, но Суглобов выхватил второй наган и пригрозил парню. Потом взнуздал кобылу и вскочил в седло. Но краем глаза заметил, что старик целится в него из невесть откуда появившегося в его руках ружья. Уж на что, а на свою реакцию Суглобов никогда пожаловаться не мог. Взмах руки — и старик свалился замертво под заполошные завывания жены и дочери. Молчал только сын. Но Суглобов навсегда запомнил его глаза — дикие, безрассудные. Это были глаза на все готового человека. Суглобов знал такие глаза и понимал, что шутить с этим не следует. А потому дал лошади шенкеля[36] и скрылся в тайге.

«Еще одна такая встреча, — подумал Суглобов, — и я останусь не то что без коня, но и без головы. Нет, в России уж на что беспорядок, а все равно дом».

Решив пробираться по своей территории, Суглобов резко повернул лошадь в сторону русской границы, к реке Уссури.

4

К концу двадцать первого года обстановка на Дальнем Востоке оставалась сложной. По всему краю разгорались восстания недовольных новой властью. Мощное восстание ширилось и в Якутии. Революция семнадцатого поначалу лишь едва коснулась этого края. Лишь в июле восемнадцатого большевистский отряд комиссара Рыдзинского подошел по Лене, захватил город и установил в нем советскую власть. Против него тут же выступил казачий атаман Гордеев с белыми партизанами, окружил большевиков и уничтожил их. Уже в августе восемнадцатого центр Якутии стал «белым». После поражения Колчака, в декабре девятнадцатого, Якутск заняли красные партизаны, а через полгода сюда добрались советские и партийные органы. Поскольку Якутия не вошла в состав Дальневосточной республики, на нее обрушились сразу все несчастья: национализация банков, торговых и промышленных предприятий, земли и как следствие — продразверстка. Подоспели и чекисты. Собственно, в Якутии им чистить было некого, но положение обязывало, и они взялись за малочисленную якутскую интеллигенцию — арестовывали и расстреливали всякого, кто побогаче. Вскоре большевикам казалось, что с недовольством в Якутии покончено.

Но в двадцать первом край восстал. Ружьишки имелись у каждого охотника, а терпение перехлестнуло через край. И эти ружьишки пришлись весьма кстати.

Мятеж возглавил корнет Михаил Коробейников. Командуя отрядом в двести человек, он объявил себя командующим повстанческой армией. На реке Алдан мятежники захватили два парохода и баржи с товарами. К ним присоединились колчаковские офицеры. Отряд рос и скоро захватил села Петропавловское и Усть-Мая. Вскоре к Коробейникову присоединились отряды есаула Бочкарева и Ксенофонтова. Летом двадцать первого казачий отряд Бочкарева был отправлен на Камчатку и занял Петропавловск. Формирования якутской интеллигенции возглавил учитель Артемьев. К зиме двадцать первого в руках белых оказалась почти вся Якутия. Советские части повсеместно оказались в осаде — такая участь постигла гарнизоны Якутска, Вилюйска, Нюрбы, крупной слободы Амги и других населенных пунктов, где еще удерживались красные.

Положение для большевиков становилось угрожающим. И они пошли на хитрость — решили «укоротить» поводок Дальневосточной республики, войска которой терпели такие унизительные поражения от нерегулярных белых частей. Главнокомандующий Народно-революционной армией Эйхе еще весной был снят с должности. Правда, он посчитал приказ «другого государства» неправомочным и пытался противиться. Тогда люди в кожаных куртках втихую арестовали его, выслали с территории республики и вообще отстранили от военной службы. Вместо него военным министром сделали коммуниста Василия Блюхера. Вскоре сместили председателя правительства республики Краснощекова. Он долго недоумевал: как так, вроде бы исправно и добросовестно проводил линию Кремля! Но Кремль попросту «кинул» его, предоставив его соратникам-коммунистам громить прежнего лидера в пух и прах. Чего только не приписали Краснощекову — и сепаратизм, и соглашательство с эсерами и меньшевиками, и буржуазные пережитки, и даже стремление к личной диктатуре. В результате Краснощеков перестал сопротивляться, послушно сложил полномочия и уехал в Россию. Еще счастливо отделался — был переведен на хозяйственную работу.

На территории Дальневосточной республики круто закручивались гайки террора и репрессий. Чекисты начали волну арестов «контрреволюционеров» и «белогвардейских шпионов». Закрывались «вредные» газеты. Был распущен коалиционный кабинет министров и сформирован новый — без «соглашателей». Одним словом, решающим голосом в правительстве стала пользоваться лишь одна партия — РКП(б). А значит — и один враг для поднимавшей голову Белоповстанческой армии в Приморье…

Обо всем этом думал Мизинов, пока бурные волны качали японские корабли. Ветер, чем дальше к северу, тем больше крепчал и суровел. Для многих бойцов отряда это плавание оказалось тяжелым испытанием — редкий не перенес морской болезни. Сам Мизинов каждодневно мучился рвотой, головокружением, поминутно пил лимонную воду и выходил на палубу вдохнуть свежего ветра. Японские матросы иронично поглядывали на русских, о чем-то понимающе переговаривались между собой, но дела не забывали: корабли шли исправно, в стройном кильватере, в затылок друг другу.

На исходе второго дня плавания вдали показались смутные береговые очертания. Японский офицер спустился в каюту Мизинова и доложил, что на горизонте появилась Императорская Гавань. Генерал выбежал на палубу и жадно прильнул к окулярам бинокля. Он увидел портовые постройки, бухту, горделиво возвышающийся над нею Константинов пост — укрепление, построенное в далеком 1853 году капитаном Невельским. Это было первое русское поселение в заливе Императорская Гавань.

О приближении берега, а значит, желанной высадки, чаемого конца мучениям, тут же узнали и бойцы отряда. Они дружно высыпали на палубы, напряженно всматриваясь вдаль — туда, где на горизонте все отчетливее проступали очертания гавани и стоявших на рейде охранных крейсеров.

Пока корабли швартовались, на палубах и в трюмах спешно готовились к высадке. Снаряжали лошадей, возились над сходнями, суетились над ящиками с патронами и снарядами, над огромными баулами с одеждой и провиантом.

Высадились организованно, и вскоре весь берег бухты был усеян пестро одетыми людьми, лошадьми, орудиями. Бойцы гомонили, как на базаре, и Мизинов с удовольствием отметил, что наконец-то они оказались в привычной стихии, по которой так стосковались за время долгого приморского сидения.

Сразу же сформировали интендантство. Пожилой полковник Мальцев, ветеран русско-японской войны, ни за что не хотел оставаться в гавани интендантом, но Мизинов уговорил его, сказав, что впереди неизвестно что, а запасы для отряда необходимы всегда.

— А потому, дорогой Илья Саввич, должность эта очень важная и ничуть не менее престижная, чем должность командира отряда, поверьте мне. К тому же вы будете не только интендантом, но и начальником снабжения и тыла, каковую должность я и учреждаю первым своим приказом.

— Завидую я вам, — грустно произнес Мальцев. — Вы в бой, а мне на кухне сидеть. С японской войны не был в сражениях, даже забыл, как порох пахнет…

— На вашу долю пороха еще хватит, Илья Савич, — успокоил его Мизинов. — Вскоре предстоит одно дельце боевое, так я вам, его, верно, и поручу, тем более, что оно по снабженческой части.

— И какое же? — оживился Мальцев.

— А вот какое, — Мизинов взял полковника под локоть и отвел подальше. — Я не потому что не доверяю им, — кивнул он на бойцов, — а потому, что, узнав про это дело, каждый запросится в него. А тут нужны несколько человек, так как поиск должен быть мобильным.

— Понимаю, ваше превосходительство, — кивнул Мальцев.

— Так вот, — продолжал Мизинов. — Отберите с десяток офицеров. Вы ведь многих знаете еще по Владивостоку… Возьмете коней у ротмистра Татарцева… Здесь неподалеку, верстах в пятнадцати, в поселке Айкан, отряд капитана Белявского (это один из местных активистов, воюющих с Советами) схоронил недавно партию винчестеров и трехлинеек и достаточно патронов к ним. Белявский перевалил через Сихотэ-Алинь и пробовал прорваться на соединение с нашими в Приморье, но не удалось, и капитан отступил в Якутию. Нам бы это оружие не помешало.

— Еще как бы не помешало! — согласился Мальцев, просияв. — Мигом сделаем, ваше превосходительство, будьте покойны. Организую все в лучшем виде. Когда прикажете выступать?

— Да сейчас же и выступайте. Думаю, к утру порадуете нас пополнением нашего арсенала. А мы пока будем готовить ночлег. Вернетесь — отдохнете. Долго здесь не останемся — впереди много дел. Буду очень ждать вас, Илья Саввич, — Мизинов крепко пожал ему руку.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — козырнул Мальцев и прытко, как подросток, пустился к кавалеристам.

Отправляя Мальцева в этот рейд, Мизинов прекрасно понимал, что рано или поздно боеприпасы иссякнут и добывать их будет все труднее. Прежде всего потому, что бойцы отряда были вооружены винтовками разных систем и разных калибров. Везти оружие и боеприпасы из Владивостока — долго, нынешняя война не терпела промедлений и многодневных перевозок. Оставалось одно — добывать боеприпасы и оружие в боях. Но где гарантия, что красные сплошь вооружены винчестерами и японскими винтовками? А потому лишняя сотня стволов, хотя и не делала существенной погоды, все-таки обещала какой-то запас.

Он прошелся по берегу, посмотрел, как бойцы переносят боеприпасы, оружие, вещи и продукты в бараки, сам зашел в один из них. С удовольствием отметил, что теплой одеждой отряд обеспечен хорошо, продовольствия хватало на пять-шесть месяцев. Дольше задерживаться в тайге Мизинов не рассчитывал: при нынешней военно-политической ситуации с красными в этом регионе можно было покончить и за меньшее время, тем более что казаки Камова были недалеко, оставалось только пройти пару сотен верст и соединиться с ними. На Правительство Меркуловых Мизинов надеялся слабо, вернее сказать — не надеялся вовсе. Уповал лишь на успешное наступление на Хабаровск, на соединение с Камовым да на доблесть своих бойцов, в которой не сомневался ни минуты.

Заночевали в бараках и в большом эллинге[37], построенном еще в прошлом веке, достаточно просторном и хорошо утепленном. Мизинов долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, часто выходил курить. Забылся лишь к рассвету, да и то на полтора часа: вошел караульный, растормошил его и доложил о возвращении полковника Мальцева.

У одного из бараков Мизинов встретил разведчиков, доставивших оружие. Он расцеловал Мальцева и долго тряс его руку:

— Благодарю, милый Илья Саввич, это будет первой большой победой в нашей кампании!

— Слава Богу, ваше превосходительство, — улыбался Мальцев, — все прошло аккуратно. Теперь есть чем заведывать, — пошутил он, кивая на ящики с оружием, которые разведчики бережно снимали с лошадей.

— Вот и разведка у нас появилась, — сказал Мизинов, оглядел офицеров и уточнил:

— Сколько с вами было, полковник?

— Тринадцать человек, — ответил Мальцев. — Знаю некоторых еще по Чите, остальных — по Владивостоку. Люди надежные.

— Не сомневаюсь, — кивнул Мизинов. — Значит, так тому и быть — вы будете полувзводом разведки, — снова обратился он к офицерам. Кто был старшим?

К нему шагнул невысокий кряжистый капитан:

— Капитан Жук, ваше превосходительство! — представился он.

— Прекрасно, капитан. С боевым крещением вас! Возглавляйте разведку. Готовьтесь к очередным поискам.

Капитан щелкнул каблуками и отошел к своим.

— Так что, ваше превосходительство, к вам гость, — снова доложил караульный.

Мизинов оглянулся и увидел приближающегося к нему немолодого человека в полушубке до пят и с портфелем в руках. Он узнал его сразу. Это был Куликовский.

— Как и было условлено, Александр Петрович, встречаюсь с вами на месте высадки, — Куликовский еще издалека широко развел руки и улыбался. Глаза его озорно блестели под стеклами очков. — С благополучным прибытием!

Пришлось обняться. Мизинов поблагодарил и пригласил Куликовского в штабной барак.

— Неплохо бы, Александр Петрович, собрать командиров частей, у меня есть что сообщить, — попросил Куликовский, когда они вошли в штаб и сняли верхнее платье.

— Евгений Карлович, прошу вас, организуйте, — обратился Мизинов к Яблонскому. Потом улыбнулся гостю:

— Чаю? Или покрепче?

— Благодарствуйте, Александр Петрович, покрепче уже здоровье не позволяет. Чайку разве что, пока офицеры собираются.

Вскоре один за другим в штаб вошли Худолей, Лаук, Татарцев, Брындин, Сухич, Дерябко и новый разведчик капитан Жук. Они кланялись Мизинову и Куликовскому, рассаживались на лавке вокруг длинного стола. Когда все разместились, Куликовский начал:

— Господа, позвольте вас поздравить с благополучным прибытием в Императорскую Гавань! Лично я и Приамурское правительство надеемся, что действия ваших частей будут успешными, поставленные задачи выполненными, а победа вырвана у противника быстро и легко…

— Быстро и легко только в планах бывает, — буркнул хмурый и немногословный подполковник Лаук.

— И еще в маневренной войне, подполковник, — резко ответил Куликовский. — Вам, как военному, это хорошо известно. Так что списывать все на плохие условия, на усталость — разговоры в пользу бедных, простите мне.

Лаук не ответил, молча достал портсигар и закурил, взглянув на Мизинова, словно спрашивая дозволения.

— Конечно, курите, господа, — предложил Мизинов.

— Оставимте, однако, военные тонкости, господа, — сказал Куликовский. — Я прежде хотел бы ознакомить вас с нынешним положением в том крае, где нам предстоит оперировать. Если вы не возражаете, конечно, — он внимательно поглядел на офицеров.

— Разумеется, Петр Александрович, мы согласны. Тем паче что полезно знать, кто тебе враг, а кто союзник, — сказал Мизинов.

— Так вот, и врагов, и союзников здесь более чем достаточно, смею вас уверить, — продолжил Куликовский. — Кроме отряда Белявского (у него человек триста), в этих местах действует партизанский отряд поручика Калугина. Он — якут, произведенный в офицеры капитаном Белявским…

— Черт те что! — не сдержался подполковник Лаук. — Кукольный театр какой-то! И нам с ними придется контактировать? — презрительно обронил он.

— Возможно, ваше высокоблагородие, что и придется, — ответил Куликовский. — Иных союзников не предвидится. До самых тех пор, пока не соединимся с атаманом Камовым. Итак, у Калугина человек шестьдесят-семьдесят, но удивительно ловких, умелых бойцов, большая часть которых — якутские охотники, знающие тайгу как самих себя. Помимо того, множество мелких самостийных отрядиков человек по пятнадцать-двадцать. Эти отряды мало дисциплинированы, состоят по преимуществу из людей озлобленных не только против красных, но даже (и чаще всего) против населения, которое, при нынешних переходах власти из одних рук в другие, обычно ненавидит всех, кто причиняет ему беспокойство. Так что насчет этих самостийщиков не уверен, чьими союзниками они окажутся завтра. Теперь о красных. Множество мелких большевистских отрядов, безуспешно пытающихся снять блокаду Якутска, Вилюйска, Амги, шастают по тайге, но, знаете, каждый на свой лад и со своим интересом — кому побыстрее да с меньшими потерями удастся это сделать. Существенного препятствия для нас они, думаю, не представят. К тому же действуют они по отношению к местным жестоко — не видя сочувствия, моментально расправляются, и все взятки гладки, — Куликовский замолчал и внимательно смотрел на лица офицеров.

— То есть нам остается рассчитывать только на самих себя, мы правильно вас поняли, Петр Александрович? — прервал молчание Мизинов.

— Совершенно правильно поняли, Александр Петрович, по крайней мере, до соединения с казаками Ивана Герасимовича Камова, — согласился Куликовский. — Если все понятно, позвольте мне вот о чем. — Он кашлянул, приосанился и продолжал: — Приамурское правительство уполномочило меня быть в вашем отряде своего рода политическим руководителем, идеологическим лоцманом, что ли. Поскольку обстановка в Якутии, куда мы станем двигаться, серьезная, а я много лет провел среди якутов и хорошо знаю этот народ, — то выбор правительства пал на меня, — он снова замолчал, оглядывая офицеров.

— Мне кажется, это дело правительства — кого назначать политическим руководителем, — вставил слово генерал Яблонский. — Наше дело военное. Бить врага, освобождать территории…

— Совершенно с вами согласен, Евгений Карлович, — поддакнул Куликовский. — Никто и не отнимает у вас военных лавров. Но чтобы они были заслуженными (он сделал ударение на этом слове), политическое руководство отрядом будет, поверьте мне, отнюдь не лишним.

Куликовский знал, что Яблонский был штабистом и никогда не командовал даже полком, а потому постарался выразиться как можно мягче, но в то же время раз и навсегда расставить акценты, предписанные ему правительством Меркуловых. Яблонский сконфуженно промолчал и опустил глаза.

— Теперь и нам предлагают сыграть в эти политические эсеровские игры, — еле слышно пробурчал Лаук.

В штабе повисла гнетущая тишина. Первым разрядил атмосферу полковник Худолей.

— Одним словом, господа, ничего закулисного я тут не усматриваю, — громко начал он. — Мы станем наступать, а господин Куликовский будет объяснять нам политический момент, анализировать политическую дислокацию идей и течений, бродящих в головах этого талантливого и своеобразного народа. При случае, не сомневаюсь, укажет нам на тот или иной правильный шаг в отношении местного населения. Верно, Петр Александрович?

— Совершенно верно, господин полковник, как раз в точку. В военные дела я вмешиваться не стану. Но вот в делах политико-стратегических, смею так выразиться, прошу ко мне прислушиваться и доверять моему опыту. А уж мы с Александром Петровичем и вот с Евгением Карловичем как-нибудь выберем верное решение, которое устроит всех: и нам победы принесет, и интересы местного населения не эмансипирует, — Куликовский немного помолчал, потом резко встал и медленно, громко отчеканил: — Поймите, господа, это никакие не игры, как вы, наверное, думаете! Это — высокая политика, и от того, как правильно мы поведем ее, во многом зависит отношение к нам зарубежных государств, перед которыми мы пока все еще имеем союзнические обязательства!

— Несомненно, Петр Александрович, таковые обязательства с нас никто не снимал, — согласился Мизинов, стараясь закончить неприятное и ему и офицерам совещание. — От отношения к нам народа зависит и наш успех. У вас что-то есть еще, Петр Александрович? — обратился он к Куликовскому, видя, что тот нетерпеливо ждет, пока Мизинов закончит.

— Да, благодарю, — Куликовский вытащил из портфеля листы бумаги. — Позвольте мне зачитать текст обращения к местному населению, которое подготовлено мною при содействии Приамурского правительства. Так сказать, наша политическая платформа, — он в который раз пристально оглядел офицеров. Все спокойно смотрели на него.

— Хорошо, — кивнул он и начал читать: — «Местному населению Приморья, Якутии. Советам народных комиссаров, начальникам военных гарнизонов Красной Армии…»

— Это что за чушь! — снова возмутился Лаук, но Мизинов жестом остановил его.

— Да, и советам, и частям Красной Армии, — подтвердил Куликовский. — Там тоже есть одурманенные. Пусть все знают нашу платформу! Так вот. «Мы, воины-каппелевцы, преемники славных бойцов за свободу Родины, пришли в этот край не грабить и убивать мирных жителей и не разорять край. Мы пришли по зову уполномоченных якутского населения. Народ призвал нас на помощь в борьбе с коммунистическим режимом, за свободу и независимость. Мы не допустим разгрома и уничтожения мирного населения, как это делают большевики. Мы — не господа, среди нас старые солдаты и офицеры, еще в германскую войну боровшиеся за честь и целость России. Почти каждый из нас — израненный боец, не раз глядевший в глаза смерти. Не ради личной выгоды, наживы и шкурных интересов пришли мы на новые лишения в этот глухой, холодный и далекий край. Мы не наймиты каких-либо иностранцев — с презрением отвергаем эту клевету. Мы русские воины, готовые биться вместе с русским народом против всякого внешнего врага. Покинувши Сибирь в двадцатом, мы мирно трудились в полосе отчуждения, но не могли оставаться праздными зрителями народных страданий, так что, когда представители народа позвали нас, мы бросили все и снова взялись за оружие, чтобы помочь населению в борьбе за свободное устройство своей жизни. Наша программа — не тайна. Вот она. Интернационализму мы противопоставляем горячую любовь к Родине и русскому народу, безбожию — веру в Бога, а партийной диктатуре коммунистов — власть всего народа. Большевики говорят о восстановлении страны, но разве можно восстановить мирную, нормальную жизнь, подгоняя всех под коммунистические рамки? Разве можно наладить хозяйство, отбирая у населения все до последней нитки? Во что обратили коммунисты цветущую, богатую, родную нашу Сибирь? Непосильными разверстками и продналогами они обессилили крестьянство. Расстрелами и чрезвычайками разогнали интеллигенцию. А когда не вынесшее новых порядков население восстает и борется с оружием, они жестоко расправляются с ним. Разве мы не знаем, как жестоко расправлялись с барнаульскими, ишимскими, тобольскими, енисейскими и иркутскими крестьянами, сколько тысяч их убито?

Мы пришли не мстить. Довольно крови. Довольно диктатур красной и белой. Пора спросить народ — как он хочет жить. Если действительно коммунисты хотят восстановления страны, пусть созовут Учредительное собрание, пусть сам народ выберет себе власть, которой он верит. С радостью подчинимся мы этой власти и будем верными ее слугами. До тех пор пока большевики не откажутся от диктатуры коммунистической партии — не восстановят они страны, обречены вести войну со своим народом. С твердой верой в правоту нашего дела, с горячей любовью к народу, с братским призывом ко всем любящим народ свой, пришли мы к себе на Родину. Мы несем свободу и мирное сотрудничество всех слоев и классов населения. Откажитесь от большевистской диктатуры, выскажите свою волю и закончите братоубийственную войну. И увидите — не будет ни красных, ни белых, будет единый, свободный, великий русский народ. Пока этого нет, народ будет против большевиков. А мы — с народом против коммунистов. Командующий Отдельным Приамурским отрядом генерал-майор Мизинов. Начальник штаба генерал-майор Яблонский. Политический консультант Петр Куликовский, член партии правых социалистов-революционеров».

Мизинов удивился, услышав свое имя. Посмотрел на Яблонского. Тот пожал плечами. Куликовский, заметив это, пояснил:

— Господа, это согласовано с премьер-министром. Более того — генерал Вержбицкий тоже одобрил эту резолюцию.

— Пусть так, — согласился Мизинов. — Господа, если у Петра Александровича нет больше вопросов, я вас не задерживаю. Завтра выступаем к предгорьям Сихотэ-Алиня. Предстоит первый бой. Советую хорошенько выспаться.

Офицеры расходились.

«Пусть как будет! — думал Мизинов. — Прав был Дитерихс: с этими Меркуловыми погрязнешь в болтовне. Но наше дело от того страдать не должно. Мы будем бить врага, для того и пришли сюда. А эти словоблудия… Начнутся бои, там и самому Куликовскому будет не до деклараций. Дай Бог, чтобы удача улыбнулась нам!»

5

На окраине якутского села Бойчон многолюдно. Жители села испуганно сжались в большую кучу у оленьих сараев, окруженные плотным кольцом красноармейцев. У каждого бойца — винтовка, в стороне на запряженной в лошадь телеге установлен пулемет «максим». Якуты переминались с ноги на ногу, в то время как из ближней к сараю избы выходил рассерженный военный в длинной кавалерийской шинели и в островерхом шлеме с голубой звездой. Поверх шинели — голубые «разговоры». Кавалерийский взвод послан сюда, чтобы наказать якутов за сочувствие мятежникам капитана Белявского.

Командир подошел к пулемету и скомандовал бойцам в цепи:

— Расступись! Оцепление перенести к торцам сарая!

Красноармейцы разомкнули кольцо, быстро разбежались к концам строения, оставив якутов стоять незащищенными перед толстой бревенчатой стеной сарая. К командиру подбежал пожилой старик-якут, упал на колени и, дергая за длинную полу шинели, заплакал:

— Не губи, хозяин! Мала-мала помогал Белявскому… Никто не помогал. Я одна помогал…

— Никто, говоришь? — командир гневно сверкнул глазами. — А эти, раненые белые, у тебя в доме — кто им перевязку делал? Кто кормил, ухаживал?

— Я ухаживал… мала-мала кормил… мала-мала поил… Больные нада лечить… Отец моя учил меня… Я всех больных лечил…

— Заладил тут! — командир оттолкнул якута ударом сапога, старик отлетел в снег и лежал там, молча всхлипывая.

— Значит так, граждане бандитские пособники! — громко обратился командир к селянам, по-прежнему жавшимся в кучу. — За помощь белобандитам и врагам Советской власти Белявскому и иже с ним революционный суд республики приговаривает к смерти каждого десятого жителя села! Переведи! — приказал он суетившемуся рядом молодом якуту.

Парнишка выступил чуть вперед и гортанно выкрикнул несколько слов в толпу. Люди загудели, зарыдали и стали обнимать друг друга.

— Завели панихиду! — взревел командир. — Раньше думать надо было! Сташук, — крикнул он в цепь, — отбери там десятых!

Помощник командира и трое красноармейцев кинулись в толпу и стали отдирать каждого десятого от намертво вцепившихся односельчан. Десятых оказалось восемь человек, среди них двое стариков и две женщины.

— Отдельно их! — указывал командир. — Остальных охранять!

Красноармейцы вновь окружили якутов плотным кольцом. Восьмерых поставили на открытом месте. Они уже не голосили и не сопротивлялись, понимая всю тщетность протестов.

— Пли! — махнул рукой командир, и воздух разрезали две пулеметные очереди. Восемь человек упали, как один — дружно, рядком, как колосья под серпом. Окруженные якуты заголосили громче, но на них никто уже не обращал внимания. Красноармейцы выстроились в колонну, и только тогда оставшиеся в живых бросились к убитым, распростерлись над ними и запричитали что-то по-своему, наперебой.

— Сташук! — снова позвал командир. — Сюда!

Красноармеец подбежал.

— Сходи в ту избу, покончи там с этими. Мы их так разукрасили, чего им мучиться?..

— Так ведь раненые же, товарищ командир, — заикнулся было Сташук, но командир рявкнул во все горло:

— Выполнять!

Сташук отдал честь и побежал в избу. Через минуту оттуда донеслись звуки выстрелов. Якуты снова заголосили в полный голос. Вернувшиеся красноармейцы встали в строй.

— Равняйсь! — заревел командир. — Смирно! За успешное выполнение задания по восстановлению законного порядка от имени Советской власти выражаю вам благодарность!

— Ура-а-а! — пронеслось в морозном воздухе.

— Нале-во! Шагом ма-а-арш! — и колонна строевым порядком направилась в гущу леса. Следом, тревожно озираясь, семенил переводчик.

Когда за густыми елями исчезла его спина, старик поднялся со снега и подбежал к толпе. Растолкав селян, он вытащил наружу паренька лет семнадцати и стал что-то быстро бормотать ему, указывая на лес в противоположном от красноармейцев направлении. Паренек выслушал, кивнул и кинулся в сарай. Вывел коня, ловко вскочил в седло и через мгновение скрылся за густыми соснами. Через полчаса он был в глухом урочище Ойрочан, где затаились двести триста партизан капитана Белявского, и все рассказал командиру отряда, сносно понимавшему по-якутски.

— Каждого десятого, говоришь? — переспросил у мальчишки Белявский, плотный офицер, с пышными усами и бакенбардами, одетый в барчатку, перетянутую портупеей.

Парнишка кивал, соглашаясь.

— И раненых тоже? — желваки Белявского налились тяжелым свинцом.

Паренек снова кивнул.

Белявский снял папаху и перекрестился:

— Царствие небесное поручику Шадрину и корнету Коробову…

Помолчав минуту, надел папаху и крикнул из землянки на поляну:

— Константин Лаврентьич, поди сюда, голубчик!

В землянку, согнувшись едва ли не пополам, втиснулся высоченный молодой офицер с планшетом на ремне. Парнишка не понимал знаков отличия, потому и удивился, почему Белявский, у которого на погоне только одна полоска, командует этим офицером, у которого, помимо полоски, еще и две звездочки.

— Грустные вести, Лаврентьич. В Бойчоне убили Шадрина и Коробова.

— Сволочи! — выдавил подпоручик. — Какими силами?

— Да парнишка говорит, что всего-то человек двадцать.

— Так может… а? — глаза подпоручика засверкали бешеным азартом.

— Они пошли северным краем урочища, верстах в пяти отсюда. Рискнешь?

— За милую душу, Егор Павлович!

— С Богом, Лаврентьич! — Белявский обнял его, и вскоре начальник штаба отряда подпоручик фон Штопф во главе двадцати всадников скакал по кратчайшему пути к северному углу урочища, наперерез отходившим красным.

… Колонна еле плелась через бурелом, кони устали, пулеметчики слезли с саней и шли рядом. Сташук разговорился с пулеметчиком.

— Давно пора у буржуев все отнять и бедным раздать, — ворчал пулеметчик, с трудом перешагивая через поваленные деревья.

— А как узнать, кто буржуй? — подзадоривал его Сташук. — Они, поди, все разбежались.

— Проще некуда: у кого жилье богатое или денег уйма — тот, выходит и буржуй.

— Или кто пенсне, к примеру, носит, так что ли?

— Дразни, дразни, — ворчал пулеметчик. — Сам-то, поди, не раздумывая с имя расправляешься? Как вон в селе в этом, а? — и злорадно посмотрел на Сташука. Того аж передернуло.

— Ты меня не замай! — одернул он сердито. — Я, может, за свои поступки ответ дам перед революцией!

— Дашь, дашь, коли жив останешься.

— У, подлюка! Тьфу на тя! — и Сташук, махнув рукой, прошел вперед, к голове колонны, где ехал командир на гнедом жеребце.

Но не успел ни достаточно отойти от пулеметчика, ни приблизиться к командиру, как из-за деревьев раздались выстрелы. Пулеметчик, споткнувшись, рухнул лицом в снег. Лошадь испугалась, рванула и понесла сквозь бурелом, грохоча телегой с пулеметом. Командир красных едва успел крикнуть «Занять оборону!», как тут же его жеребец, испугавшись выстрелов, взвился на дыбы и выбросил всадника из седла. Тот со всей высоты грохнулся под горячие копыта. Жеребец взбрыкнул, дернул ногами и угодил копытами командиру в лицо. Под шлемом показалась тонкая струйка крови. Командир судорожно дернул рукой и замер.

Стрельба усиливалась. Ошеломленные красноармейцы метались между повозками, сдергивая винтовки и передергивая затворы. Однако нападавшие действовали быстрее: выскочив на конях из зарослей, они вклинились в паникующую толпу и принялись рубить направо и налево.

Сташук пробовал было взять команду на себя, но, едва успев выхватить из кобуры револьвер, пошатнулся и, запрокинув голову, начал медленно оседать в снег. «Как же так, разве можно умирать так рано, в разгар революции?» — казалось, говорили его глаза.

Разгром длился недолго. Налет был столь внезапен, что красные не успели сделать ни одного выстрела. Когда все было кончено, подпоручик фон Штопф, вскочил в седло и скомандовал:

— В Бойчон!

В селе сразу прошли в избу, где находились раненые. Едва фон Штопф вошел в комнату, как зажмурился от ужаса. Потом все же открыл глаза и заставил себя смотреть. Чтобы запомнить. Трупы Шадрина и Коробова были привязаны к металлическим кроватям и страшно изуродованы. Кожу на плечах Шадрина скальпировали в ширину погон и в каждое плечо вбили по три подковочных гвоздя, изображавших звездочки.

На плечах Коробова вбили по два гвоздя. При жизни он был красавцем, но теперь от этой красоты мало что осталось. Отрезав ему нос, красные вставили в отверстия ноздрей две дымящиеся папиросы. Они давно потухли, опавший пепел погас в густой крови на подбородке.

— Застрелили их позже, прежде дав помучиться, — сквозь стиснутые зубы выдавил фон Штопф. — Похороним хоть по-человечески.

Во дворе офицеры сделали из грубых досок два гроба, уложили туда тела, заколотили крышки и закопали замученных на окраине, в одной могиле, водрузив на ней наспех выструганный из сосны шестиконечный крест.

6

Разведчики капитана Жука дошли до предгорий Сихотэ-Алиня. Вернувшись, доложили, что на расстоянии пяти верст в секторе наступления замечены лишь два небольшие гарнизона красных в поселках Онучино и Сидоровка, по сотне штыков каждый. Мизинов на военном совете предложил ударить южнее этих сел, отрезая таким образом красным пути отступления на юг, на соединение с частями Народно-революционной армии. Все согласились, понимая, что в случае успешной операции им будет открыт беспрепятственный выход к хребту, переход через него и свободный путь на амурскую равнину. Наступать решили полком Худолея на Онучино и полком Лаука на Сидоровку, имея на левом фланге кавалеристов Татарцева — для возможного преследования и уничтожения противника, если таковые понадобятся. О том, что красные побегут на север, Мизинов не беспокоился: там глухая тайга, к тому же масса мелких белопартизанских групп. Полусотню Маджуги Мизинов решил оставить возле себя и в дальнейшем использовать как резерв: слишком уж хороши были казаки, чтобы бросать их в первое же пекло.

На рассвете 15 ноября артиллерия крейсеров охраны открыла огонь по Онучину и Сидровке, находившимся в трех верстах от берега и на расстоянии двух верст друг от друга. Артиллеристов Брындина решили пока не задействовать: снаряды для горных пушек пригодятся позже, во время перехода через хребет и после этого — на плоскогорьях Приамурья. Под прикрытием огня мизиновцы подтянулись как можно ближе к селам и приготовились к атаке. После получасового артобстрела два полка начали наступление ротными колоннами. Слева от полка Худолея, немного отставая от стрелков, по глубокой балке пробирались всадники Татарцева. Одновременно на правом фланге атаковали Сидоровку бойцы подполковника Лаука. С первых же минут наступления подтвердились догадки Мизинова. Красноармейцы, занимавшие Сидоровку, практически не отстреливаясь, покинули село и устремились в Онучино. Стрелки Лаука, забрав правым плечом вперед, окружили отступавших с севера и открыли им вслед убийственную стрельбу. Немногим удалось добежать до Онучина, но зато там, усилив этот гарнизон, они все-таки приняли бой.

Онучино растянулось узкой полоской с севера на юг, и в то время как сидоровцы, добежав до северной окраины, укрепились в избах и за сараями, центральную часть села атаковали стрелки Худолея. Бой разгорелся, затрещал, как головешки костра, среди наступающих появились первые жертвы. Метров за двести до крайних изб села Худолей приказал своим стрелкам залечь.

Рассматривая Онучино в бинокль, Худолей заметил, что красные умело использовали в качестве укрытий воронки от снарядов охранных крейсеров. Теперь каждая воронка представляла собой хорошо укрепленную огневую точку. В двух таких точках Худолей заметил пулеметы.

«Вот зараза! — выругался полковник. — Медвежью услугу оказали нам морячки! Теперь попробуй выбить! Просить огня с крейсеров по укреплениям — бесполезно, слишком долго будет. За это время красные нас прицельно повыщелкивают на белом снегу. Мы тут для них — прекрасные мишени… Что-то надо делать немедленно», — решил он, когда рядом с ним едва привставшего со снега офицера скосила пулеметная очередь. Худолей плотнее вжался в землю. Над головой густо свистели пули.

На правом фланге Лаук, преследуя бегущих, тоже наткнулся на сильный огонь. Бойцы залегли и в ответ начали пальбу по избам и сараям. Вскоре красные стали стрелять реже, но зато прицельнее. У Лаука появились первые жертвы. Подполковник нервничал, вжимаясь в мерзлую землю, от бессилия скрипел зубами. «Не видит, что ли, Татарцев?» — мучительно думал он.

Но Татарцев все видел. Он же и спас положение. Выйдя с кавалеристами из балки к южной оконечности Онучина, он ударил в тыл красным вдоль центральной улицы села. Красные, видимо, не заметили всадников в начале атаки, а потому дерзкий налет конников явился для них полной неожиданностью. Укрывшиеся в воронках в центре села красные в панике бросали винтовки, тянули вверх руки. Кое-кто пытался, отстреливаясь, прорваться к югу. Не щадили никого.

Воспользовавшись суматохой в рядах противника, стрелки Худолея встали в полный рост и с громким «ура» ударили в штыки. Центр села был очищен. Татарцев развернул коней на север и помчался на выручку Лауку. Но внезапно был остановлен фланговым пулеметным огнем с колокольни сельской церкви. Несколько лошадей упали. Остальные, замешкавшись, срочно спешивались и залегали.

— Не ложиться! Коней перебьют! — кричал кавалеристам Татарцев. — Рассредоточиться! Двумя колоннами в обхват церкви! — и пустил коня южнее церковного алтаря. Другая половина всадников пустилась с севера. Пулеметчик, потеряв всадников из виду, стрелял теперь по восточному краю села, стараясь поразить расправлявшихся с красными стрелков. Но этот огонь уже не причинял наступавшим никакого вреда.

Спешившись у храма, Татарцев с кавалеристами вошел в церковь. Там был только священник — стоя на коленях на солее[38] и воздев руки горе, батюшка молча молился перед раскрытыми царскими вратами[39], невзирая на стрельбу на колокольне и в селе. Татарцев перекрестился и замешкался, переминаясь с ноги на ногу. Потом кашлянул. Священник услышал, обернулся, поднялся с колен и сошел с солеи навстречу вошедшим.

Офицеры подошли под благословение. Священник рассказал:

— Когда вы начали наступление, они втащили пулемет на колокольню, несмотря на мои протесты. Пригрозили застрелить, если ключи не дам. Пришлось отдать. Прости, Господи! — он мелко перекрестился, голос его дрожал.

— Батюшка, благословите выбить оттуда эту мразь, — попросил Татарцев.

— Благословляю, сын мой, благословляю… — с перепугу священник бормотал неканоническое.[40]

Татарцев кинулся к лестнице, один из офицеров окликнул его:

— Ваше высокоблагородие, позвольте с вами, — и побежал следом.

Грохотали сапоги по кованому железу лестницы. Оставшиеся внизу взяли священника под локоть и отвели к левому клиросу[41]:

— Схоронитесь тут пока, не дай Бог чего…

Сверху раздались два выстрела. Офицеры замерли с наганами в руках. Потом с нарастающим шумом вниз по лестнице скатилось обмякшее тело и распласталось, раскинув руки. Вскоре показались Татарцев и его напарник. Офицер вытирал платком щеку, из-под которой струилась кровь.

— Промахнулся, — пояснил он офицерам. — А последним патроном — себя, — и кивнул на труп.

С красными на севере села покончили сообща — освободившиеся стрелки Худолея нагрянули на них с тыла, а штыковая атака Лаука окончила дело.

После боя всех убитых (а таковых насчитали пятнадцать человек) снесли в церковь, где батюшка отпел их. На колокольню поднялся Татарцев и звонил в колокола. Священник объяснил ему, как это делать, и теперь ротмистр от души играл своеобразным похоронным звоном — «перебором», вкладывая все свои чувства, находившиеся сейчас в совершеннейшем хаосе: ему было жаль своих соратников, но в то же время всего его переполняла на удивление радостная вера в то, что этих страдальцев на небесах и впрямь ждет нездешнее блаженство. «Упокой Господи души усопших раб твоих…» — повторял он за священником, утирая слезы, а сам медленно ударял по разу в каждый из семи колоколов, от малого до большого, а потом всей силой налегал на языки сразу всех колоколов…

Убитых похоронили внутри церковной ограды. При опускании тел в общую могилу Мизинов, однако, запретил залповый огонь.

Интендантские склады перенесли в Онучино и стали готовиться к переходу через хребты Сихотэ-Алиня.

7

Разгром в Онучине и Сидоровке заставил красное командование спешно оттянуть свои малочисленные отряды в сопки и по возможности сконцентрировать силы в одном кулаке. Задачей Мизинова стало не дать им такой возможности. Пути на юг красным теперь не было: белые надежно заперли все пригодные для этого распадки[42] и дороги. Зато самому Мизинову открывался почти беспрепятственный путь к Амуру, стоило только преодолеть невысокие сопки Сихотэ-Алиня.

Переход решили совершать двумя колоннами, одна вслед другой. В первой колонне пошли стрелки Худолея, пластуны, понтонеры, Мизинов с казаками Маджуги. В середине колонны лошадьми тянули орудия Брындина. Во второй колонне следовали стрелки Лаука и обозы с боеприпасами, одеждой и продуктами. Замыкали колонну кавалеристы Татарцева. Возглавлял колонну генерал-майор Яблонский. Впереди первой колонны пустили разведчиков капитана Жука с отделением пластунов — они должны были выведать, насколько безопасен этот двухсотверстный переход до богатого села Верхнего Тамбовского, где предстояло остановиться, отдохнуть и приготовиться к форсированию Амура. «Лишь бы успеть вовремя к переправам, пока красных там нет. Все остальное пустяки, — думал Мизинов. — После Амура до Эворона рукой подать, а там, за Амгунью, и Кербинский склон, где сейчас дожидается атаман Камов. Эх, Иван Герасимович, дай Бог тебе продержаться. А уж мы поспешим, насколько сможем!»

Густые леса Сихотэ-Алиня были в самой осенней поре: насколько хватало глаз, все склоны и сопки застилал золотой ковер широколиственных лесов. Кое-где в эту красоту вклинивались свежие зеленые пятна хвойных деревьев. Все пространство до горизонта было устлано таким неземным великолепием, слегка запорошенным первым белоснежным саваном.

— Какая красотища, ваше превосходительство! — дивились забайкальцы. — Уж на что баско[43] у нас в Даурии, но и там нет такой лепоты!

Мизинов согласно кивал, дыша полной грудью и радуясь расстилающемуся великолепию. Он вспомнил военное училище, и им вновь овладел азарт ученичества. Он с удивлением фиксировал очень сложную и пеструю картину взаимопроникновения, смешения разнородных элементов флоры и фауны. По книгам он знал, что в Сихотэ-Алине представлено очень много редких и исчезающих видов, значительная часть которых сохранилась только тут. Среди них, вспомнилось ему, конечно же, амурский тигр, амурский горал, белогрудый медведь, японский и черный журавли, черный аист, чешуйчатый крохаль, рыбный филин. А как-то на привале офицеры показали ему затейливый корень какого-то растения, который напоминал умирающего бойца: голова запрокинута, правая рука на груди, левая откинута в сторону. Так впервые в жизни Мизинов увидел знаменитый женьшень.

— Это еще ягодки, Александр Петрович, — подъехал к нему на каурой лошаденке Куликовский. — Вы еще не видели здешние полноводные реки. Сказка, скажу я вам! Это как на картине: живописный рельеф, полноводные реки, напоминающие тропические… Я не шучу, ваше превосходительство. А какие здесь неповторимые скальные массивы! Какие водопады, озера и пороги!

— Вы долго жили здесь, Петр Александрович? — поинтересовался Мизинов.

— В ссылке лет тринадцать, и вот до сих пор. Удивительный народ здешние жители. Безропотный, трудолюбивый, неболтливый и несуетливый, в противовес центральной России. Полюбил я этот край, на всю жизнь полюбил. Сколько еще этой жизни — не ведаю, но умереть хочу только здесь!

— А что климат, ветра?

— Ветра — это местная беда, Александр Петрович. Потому и надобно нам поскорее проскочить горы. Скоро начнут дуть так называемые «горняки» — это устойчивые северо-западные ветра, перемещаются они с огромной скоростью. Они сухи, холодны, до рези колючи и неприятны. Пакость, одним словом.

— Очень сильные?

— Не то слова! Порой срывают крыши с построек и даже суда с якорей. И что самое печальное — с этими ветрами мы встретимся и на равнине, когда спустимся в Приамурскую долину.

— Ну а температура?

— Климат не холодный. Устойчивый снежный покров ляжет к концу ноября. Температура вполне переносима — градусов десять мороза. Но на этот счет, думаю, беспокоиться не надо — мы ведь запаслись теплыми вещами, палатками?

— Конечно. Интендантство Мальцева следует за нами.

Несколько минут ехали молча.

— А что, Петр Александрович, скажите мне, как знаток здешних мест — ожидают ли нас в горах бои? Или Бог даст спокойно дойти до Амура?

— Воевать в горах регулярные части красных не любят, да и не умеют, сказать по правде, — ответил Куликовский. — Что касается мелких партизанских отрядов… Ну, думаю, для нас они не помеха. Такого сильного сопротивления, как в Онучине, уверен, не встретим до самого Амура. Да и политику свою красные изменили кардинально в отношении местных жителей.

— То есть? — удивился Мизинов.

— Прекратили расстрелы мирного населения. Теперь курс на заигрывание с ними. Поняли, видимо, что сила силу ломит. Тем более что этой силы у красных в тайге практически нет.

— Так что, думаете, спокойно дойдем до Амура?

— Скажу больше — вот выйдем мы за Амур, приободрятся и наши в тайге. Коробейников, Белявский, прочие. Белявский — хороший офицер, толковый, грамотный, в феврале семнадцатого поступил в Академию Генерального штаба, но поучиться не пришлось. Примкнул к Каппелю на Волге, с тех пор с ним до самой его смерти. С войсками в Читу не пошел, вернулся домой в Якутск — он тамошний. Понасмотрелся на советские порядочки да и поднял восстание. Уже третий год успешно орудует. Да тут недалеко — почти в самом устье Амура.

— Как вы посмотрите, если мы предложим ему влиться в наш отряд? Все-таки кадровый офицер, как вы говорите, не думаю, что ярый сторонник самостийности…

— Какая там самостийность! — отмахнулся Куликовский. — У него, наверное, сотни три бойцов, а все распределено и разложено по своим шесткам: начальник штаба, заместитель его, начальник артиллерии…

— Сколько у него орудий? И каких?

— Три орудия, хорошие, наши. С боеприпасами, правда, проблема. Красные ведь по тайге пушек с собой не таскают, обходятся пулеметами. А вот этого добра у Белявского хоть отбавляй — пять «максимов», три «льюиса». В патронах к «максимам», по крайней мере, недостатка у него нет — почти каждый рейд Белявского удачен, вы представляете, Александр Петрович? Налетит на гарнизон в каком-нибудь городишке — нет гарнизона. Встретит в лесу колонну красных — заказывай панихиду, товарищ комиссар! Так то!

— Дельный офицер, — задумчиво проговорил Мизинов. — Связаться бы с ним как-нибудь. Вы пути к нему знаете?

— Александр Петрович, дорогой, я здесь, считайте, каждую тропочку знаю.

— Сможете связному объяснить дорогу?

— Как не смогу! Но, позвольте, Александр Петрович, по-моему, не следует торопить события. Мы ведь еще не на той стороне Амура. А Белявский все же там…

— Вот и надо ему сообщить, чтобы помедлил пока со своими кампаниями, не терял бы людей понапрасну. Перейдем Амур, встретимся с ним — там проще будет до Камова дойти.

— На Хабаровск наступать будет генерал Молчанов, видимо? — после недолгой паузы поинтересовался Куликовский.

— Именно он.

— Какого вы о нем мнения?

— Петр Александрович, в русской армии не принято высказывать свое мнение о старших в должности.

— Ну, не церемоньтесь, Александр Петрович, мы ведь не в штабе. Что вы о нем думаете?

— Ну, хорошо, извольте, — согласился Мизинов. — Викторин Михайлович — уроженец Елабуги, из простой семьи, его отец был всего лишь начальником почтово-телеграфной станции. Сын же пошел по военной части, окончил известное Московское военное училище, Алексеевское. Ну, вы помните, его переименовали потому, что его шефом стал цесаревич Алексей Николаевич. По выпуске служил на Кавказе, Дальнем Востоке. В германскую войну командовал саперами, участвовал в боях на реке Бзуре, где в июне пятнадцатого немцы произвели газовую атаку, в которой погибло около десяти тысяч наших бойцов. Среди них — три взвода молчановской роты.

— А четвертый взвод? — спросил Куликовский.

— Тут произошло маленькое чудо, которое, впрочем, распространилось только на этот самый взвод, поскольку сам Молчанов был с ними. Услышав о начале газовой атаки, он приказал подчиненным немедленно намочить тряпки и дышать только через них. С этими бойцами он занял позиции отравленных газами солдат и открыл плотный огонь из пулеметов. Немцы отступили, так и не взяв наших позиций. Но вот сам Викторин Михайлович отравился. После госпиталя снова вернулся в свою роту. В феврале восемнадцатого в штабе корпуса был атакован группой немецких солдат. Занял оборону вместе с саперами, но был ранен в ноги и попал в плен. В апреле из плена бежал.

— И потом?

— Вернулся в родную Елабугу. Организовал крестьян в отряд самообороны, боролся с красными продотрядовцами. Викторин Михайлович рассказывал мне в Чите, что тогда во всей волости он нашел всего шесть винтовок, несколько шашек, два револьвера и одну пулеметную обойму. Но люди к нему шли, и дружина росла. Вскоре в ней насчитывалось порядка десяти тысяч воинов.

— Как колоритно! — воскликнул Куликовский. — Какими живописными фигурами удивляет нас русская трагедия!

Мизинов искоса посмотрел на Куликовского, но промолчал.

— Потом он примкнул к Колчаку? — спросил тот.

— Разумеется, — ответил Мизинов. — После отступления за Уфу его отряд был переформирован в 32-й Прикамский стрелковый полк. В конце восемнадцатого Молчанов произведен в полковники, а в следующем январе назначен командиром Ижевской отдельной стрелковой бригады в составе Второго Уфимского армейского корпуса. Помните Ижевское восстание? Так вот, бригада была сформирована из участников этого восстания. За весеннее наступление девятнадцатого произведен в генерал-майоры. В неудачной Челябинской операции смог сохранить боеспособность войск. За успешные бои на Тоболе в сентябре награжден Георгием четвертой степени. За боевые отличия Верховный правитель вручил Ижевской дивизии Георгиевское знамя, к знаменам ряда полков прикрепил Георгиевские кресты. В походе Каппеля командовал авангардом Третьей армии, прикрывал отступление основных сил. Прорвался по енисейскому льду и соединился с основными силами, отступавшими на восток. Когда после смерти Каппеля командование принял генерал Войцеховский, Молчанов возглавил авангард армии.

— А что там у него вышло с атаманом Семеновым? — продолжал допытываться Куликовский. — Вы меня простите. Александр Петрович, я в это время в Якутии просидел, многого не знаю…

— А следовало бы, да? Как политическому руководителю? — сыронизировал Мизинов и дружелюбно добавил: — Простите и меня, ради Бога. С Семеновым они не ладили. А кто с ним ладил? Атаман произвел его в генерал-лейтенанты, но Молчанов не принял чина и погон. Справедливо полагал, что Семенов дискредитировал себя. Потом Молчанов вывел Третий корпус армии по КВЖД в Приморье. Был начальником гарнизона во Владивостоке. Это вы, верно, уже и сами знаете.

— Да, благодарю вас, Александр Петрович.

— Теперь Викторин Михайлович назначен командующим ударной группы по взятию Хабаровска.

— Когда же начнется это наступление? Вержбицкий говорил мне об этом как-то неопределенно…

— Начало наступления зависит от успехов нашего отряда, Петр Алексеевич. Теперь, когда мы на полпути к Амуру, я думаю, оно начнется вот-вот.

8

И наступление началось.

Приступив к освобождению Приморья еще в октябре, каппелевцы за месяц очистили от красных район озера Ханко. Путь на Хабаровск был открыт.

Оттеснив партизан в горы, белые под прикрытием японских гарнизонов начали концентрировать свои силы у южной границы «нейтральной зоны». В районе станций Шмаковка и Уссури был сосредоточен авангард в количестве двух с половиной тысяч штыков и сабель и бронепоезд «Волжанин». Теперь даже для красных не было секретом, что удар они нанесут по Хабаровску.

В конце ноября белые перешли в наступление на станции Иман[44] и Уссури. Там держал оборону стрелковый полк красных численностью до 550 штыков без артиллерии и один бронепоезд Народно-революционной армии. Первая рота полка погибла после двухчасового боя — на нее обрушился Камский пехотный полк с дивизионом конницы. Уничтожив роту, белые захватили станцию Уссури. Части Народно-революционной армии, не успев уничтожить мост через реку Уссури, отошли на север. Заняв станцию, белые повели наступление вдоль Уссурийской железной дороги на станцию Прохаско, выбросив одновременно сильную конную группу в пятьсот сабель для обхода левого фланга стрелкового полка красных и выхода ему в тыл. Часть конницы полковника Илькова была направлена и по китайской территории для обхода правого фланга красных. Опасаясь обхода флангов, стрелки под прикрытием бронепоезда стали с арьергардными боями отходить на север.

Вскоре белые заняли Прохаско, а на следующий день после упорного боя захватили Иман. Подразделения стрелкового полка красных отошли к станции Бикин, намереваясь задержать здесь дальнейшее наступление белых. Бикинские позиции хороши были летом, когда прикрывались с запада полноводной Уссури. Зимой же, покрытая льдом, Уссури теряла свое оборонительное значение. Противнику не составляло труда, маневрируя по льду, вплотную подойти к бикинским позициям и обойти их с запада.

Правый участок обороняемых красными позиций упирался в Уссури у деревни Васильевка. Левый, проходя через станцию Бикин, тянулся к западным склонам Сихотэ-Алиня. В Васильевку подошел из Хабаровска батальон Отдельного стрелкового полка, на правом участке разместились остатки стрелкового полка, потрепанного под Уссури. Здесь же, на станции Бикин, находился бронепоезд красных и два орудия.

Внезапный атакой белые перешли в наступление на бикинские позиции. Продвигаясь главными силами вдоль железной дороги в направлении станции, они достигли правого фланга обороны красных. Батальон Отдельного стрелкового полка был выбит с позиций и начал отходить на Бикин. Но на полпути наткнулся на сильную группу противника и понес значительные потери, после чего отошел к станции Лончаково. Главные силы стрелкового полка, прикрывавшие Бикин, под угрозой быть отрезанными обходящей колонной противника, отошли на станцию Разенгартовка. Но не удержались и на новых позициях: белые численно во много раз превосходили обороняющихся. Молчановцы, развивая наступление вдоль железной дороги, выдвинули вперед сильный кавалерийский отряд, который реально угрожал левому флангу красных, оттеснил его к северу и захватил станции Лермонтовка и Разенгартовка.

Потеряв станции, красные с арьергардными боями стали отходить к станции Верино, куда с большим опозданием подтягивались перебрасываемые на помощь батальон стрелков, кавалерийский полк, два пограничных кавалерийских дивизиона. Западнее Хабаровска выгружался прибывший из Забайкалья Особый Амурский полк.

Но конная группа белых, совершив обход по китайской территории, произвела налет на станцию Дормидонтовка и подожгла железнодорожные мосты. Стремясь перерезать путь отхода частям НРА, молчановцы направили свою конную группу в обход хребта Хехцир с юга. Вслед за конницей они послали пехотную группу в составе Боткинского, Ижевского пехотных полков и Уральского казачьего полка при двух орудиях. Общая численность этих частей достигала 650 штыков и полторы тысячи сабель.

Оборону на этом направлении держал только сводный отряд коммунистов Хабаровской парторганизации в полторы сотни человек — все они погибли в неравном бою. Белые успешно продвигались на запад. Командующий частями Народно-революционной армии помощник Блюхера Серышев направил сюда кавалерийский и Особый Амурский полки. Кавалеристам удалось потеснить отряд полковника Илькова, но так как Особый Амурский полк, ожидая свои подразделения, следовавшие по железной дороге последним эшелоном, не пришел на помощь, то с подходом главных сил противника они отошли назад.

Былые части безостановочно продвигались к Хабаровску. Народно-революционная армия имела здесь кавалерийский полк, два пограничных кавалерийских дивизиона, Особый Амурский полк, два стрелковых полка, три взвода артиллерии и бронеплощадку бронепоезда. Общая численность войск составляла две с половиной тысячи штыков и сабель.

У белых была здесь группа генерала Сахарова в составе Воткинского, Ижевского пехотных полков, Уральского казачьего полка и бригады генерала Осипова общей численностью в две тысячи штыков, шестьсот сабель с четырьмя орудиями. На железнодорожном направлении оперировали части корпуса генерала Смолина численностью в полторы тысячи штыков, двести сабель при одном орудии. Войска белых превосходили части Народно-революционной армии вдвое.

Штурм Хабаровска становился реальностью. Мизинов в это время выходил к Амуру.

9

Село Верхнее Тамбовское открылось на рассвете — сразу же, как только вышли на последнюю сопку западного склона хребта. На возвышении стояла церковь, звонили колокола, шла служба.

— Не добрались еще красные до здешних священников, — говорил Куликовский. — Взялись бы, несомненно, крепко, да сил пока маловато. На военные-то операции их нет. Сами видите — горы без приключений прошли.

Мизинов и сам дивился легкому, несмотря на встречавшиеся пропасти, крутые обрывы и бурные реки, переходу отряда через Сихотэ-Алинь. Недельная прогулка в прекрасной местности, на дивном свежем воздухе — это был поистине подарок среди крови, бед и разрухи. Перед спуском в долину он в последний раз оглянулся на горы, увидел уже заметно поседевшие шапки сопок, полуголые березы, клены и грабы, боевито нахохлившиеся и припорошенные снежком шапки елей, пихт и лиственниц, заметил в голубом небе тонкий росчерк крыла японского козодоя…

— Благословенный край, — промолвил он. — Непуганый. Не тронутый войной.

— Увы, Александр Петрович, теперь следует об этом забыть, — посочувствовал Куликовский. — Впереди бои. И жестокие, полупартизанские.

— Так что же, мои горные пушки, сдается мне, могут не пригодиться? — спросил подъехавший к ним капитан Брындин.

— Не спешите радоваться, господин артиллерист, — Куликовский посуровел. — Я уверен, что красные не станут сквозь пальцы смотреть на нашу одиссею. Наш рейд для них, что заноза в мягком месте. Представьте — в тылах, в суровых природных условиях. Это ведь вам не Сальские степи, где добровольцы были видны, как яйцо на блюдечке[45]. Следовательно, ваши пушки, господин капитан, еще ох как пригодятся. Дальше опять пойдут горы, от Амги до Кербинской возвышенности — сплошные сопки да увалы. Горные пушки будут как раз кстати. Их ведь можно использовать как гаубицы? — пытливо посмотрел он на Брындина.

— При желании можно, конечно, — кивнул тот.

— Сказать по совести, капитан, особенного желания у меня не возникает, — приуныл Куликовский. — Скорее необходимость.

— Она-то и ведет нас в бой, несмотря на лишения и потери, — вмешался Мизинов. — Необходимость умереть за родину, необходимость бороться с отребьем за ее счастье — не высшая ли это свобода, господа? Так что — «ура» необходимости!

Отряд уже входил в Верхнее Тамбовское. Село было большое. Из края в край раскинулось оно версты на три — с одного конца другого не видать. Входили с юга. Когда последние обозы уже вошли в село, голова отряда еще не достигла его середины. На постой разместились кучно — по десяти человек в каждую избу. Крестьяне не возражали, благо что староста, ветеран японской войны, накануне обошел каждый двор, призывая односельчан к пониманию, то есть к «патритизму». Сам Мизинов со штабом остановился в его большом доме, в специально отведенной комнате, отгороженной от остальных глухой стеной и имевшей отдельный вход со двора.

— Так что не потревожите, ваше превосходительство, располагайтесь на покой, — говорил хозяин, пожилой бородатый мужик на деревяшке вместо левой ноги.

— Благодарю. Но не для покоя мы пришли сюда, хозяин, — ответил Мизинов. — Вот паромщики наладят переправу — сразу же выйдем.

— Наладят, всенепременно наладят! — кивал хозяин. — Я им еще утром, как только завидели вас на горах, указаниев-то надавал. Ну а пока отдохните все же малость. Амур-то преодолеть — тоже силы нужны… А то бы, может, дождались, пока намертво станет, а?

— Нет времени, отец, ждут нас на той стороне очень.

— Когда так, оно, конечно, надо поспешать, — согласился хозяин. — Я вам дам в паромщики самых толковых рыбарей наших, Семку да Васятку. Уж с имя-то хоть на край света! Могут даже куда подальше вас проводить.

— Далеко, пожалуй, не стоит, а вот если бы ты дал кого-нибудь в помощь моим разведчикам, чтобы на той стороне все как следует выведать, был бы тебе очень признателен.

— Дам, ваше превосходительство, дам. Да только что на той стороне-то? Там вплоть до самой Амги никого отродясь не бывало. Даже в нынешнем году, уж на что постреливают кругом, и то в тех краях — тишина.

— И все-таки надо разведать, отец, я не имею права вслепую вести тысячи людей неведомо куда. Даже переправляться через Амур не имею права, потому как река широкая, и при внезапном налете мы вполне рискуем оказаться в положении живых мишеней.

— Понимаю, понимаю, — согласно покачал головой старик, — дело военное. Сам в каких только переделках не бывал!

— А где ноги-то лишился?

— Да под Ляояном ихним, будь он неладен! — выругался хозяин. — Так пошел японец бомбить наши позиции, что мы даже опомниться не успели, как весь полк исколошматили на котлеты…

— Вот видишь, разведка, видимо, плохо работала? — подсказал Мизинов.

— Какая там разведка в те времена! — отмахнулся старик. — Порой не знали даже, где соседний полк, то ли наступает, то ли отступает. А может, и вовсе бежит. Не приведи Господь ищо раз такой войны. Не война — позорище!

— Так, значит, организуешь моим разведчикам проводников?

— Будьте спокойны, ваше превосходительство, выделю. Да хоть тех же Семку с Васяткой! Они наизусь знают каждую тропку аж до самого Эворона и дальше, к Амге.

— Пусть будет так, — согласился Мизинов и обратился к Яблонскому: — Сразу и займемся разведкой, Евгений Карлович, чтобы времени не терять. Потом и отдохнуть можно…

Через пару часов, дав бойцам немного поспать, Мизинов отправил разведку за Амур. С Васяткой и Семкой, парнями лет двадцати, вооруженными охотничьими ружьями, отправились трое офицеров капитана Жука — подпоручики Межиров и Пронин и прапорщик Чухно. Переоделись в крестьянскую одежду, с собой взяли кавалерийские карабины, наганы и довольствия на три дня. Мизинов дал указание разведать дороги к озеру Эворон, наметить безопасные маршруты следования стрелков и артиллерии. Мизинов приказал им вернуться через трое суток. Более длительного отдыха он не мог позволить ни себе, ни отряду. Коней не брали: идти предстояло скрытно, двадцать верст не расстояние, а в боевых качествах офицеров Мизинов уже имел возможность убедиться.

Переплывали Амур на небольшой лодке, в борта которой то и дело била волна с крупными, в размер градин, кусками шуги[46]. Грести было трудно. Васятка и Семка, меняясь поочередно на веслах, то и дело шепотом переругивались.

— Язвить тя в рот-от! — ворчал Васятка. — Того и гляди снесет!

— Ледостав скоро, — спокойно вторил Семка. — А ты взял бы левее, в аккурат течение бы и прибило к Свиному Уху.

— А я куда, по-твоему, беру? Туда и беру, глянь-кось!

Противоположного берега, однако, достигли без приключений. Привязав лодку в кустарнику, парни нырнули в бурелом, начинавшийся уже метрах в пяти от берега. Офицеры последовали за ними. Шли молча, офицеры вешили тропки прутиками с цветными тряпочками, набрасывали кроки[47] местности. Парни с любопытством наблюдали за художеством офицеров, молча переглядываясь и улыбаясь безусыми ртами. А про себя дивились, до чего ж выходит складно и похоже.

Спускались сумерки. От Верхнего Тамбовского удалились уже верст на пятнадцать. Заночевать решили в неглубоком распадке, укрывшись шинелями. Перед сном плотно поужинали. Офицеры вытащили из мешков тушенку, хлеб. Семка и Васятка, подмигнув им, угостили спутников вкусным подкопченным салом. В караул встали Васятка с Прониным. Через три часа их должны были сменить Семка и Чухно. Еще через три — Пронин с Межировым.

Пронин закурил и быстро задул спичку.

— Конперация? — спросил Васятка.

— Она самая, — улыбнулся подпоручик. — Ты не куришь?

— Не-е! Пробовал как-то, да не по душе оно. Горько.

— И то верно. Завтра до озера дойдем?

— Если только с солнышком тронемся. Да и то лишь к вечеру, тут верст двадцать ищо.

— И обратно тридцать пять, — прикинул Пронин. — Как раз послезавтра вечером должны возвратиться.

— Тогда придется всю завтрюю ночь идти, — подсказал Васятка.

— И пойдем, нам не привыкать. А ты что, боишься?

— Куда там! — обиделся парень. — Я хоть в солдатах и не был, однако на медведя сколько раз хаживал! С этим самым ружьем! — он хлопнул по ременной лямке, накинутой на плечо.

— Боюсь, что если нам встретится враг, то этот зверь будет пострашнее медведя, — предостерег Пронин.

— Ерунда! У меня жакан![48]

— А у них, возможно, будут трехлинейки, — не сдавался Пронин.

— Да вы посмотрите сами, ваше благородие, какой прок в такой гуще от винтовки-то? — Васятка провел руками по сторонам. Вокруг плотной стеной стоял лес. — Наверняка стрелять можно, только ежели близко подойти. А в таком случае нету разницы — винтовка, ружье ли. Жакан — он так изурочит грудь, что никакие врачи не спасут.

Пронин вынужден был признать правоту парня.

… Едва третий караул, Пронин и Межиров, выстояли свои три часа, как показался краешек тусклого таежного солнца. Разбудили спящих, наспех поели, умылись в ручье и пошли.

— Сейчас пойдут болота, — предупредил Васятка. — Они с виду неприметные, да оттого только опаснее. Чуть оступишься — скроет с головой!

— Ну вы подскажете, в каком месте обойти? — улыбнулся Межиров. — Не зря ведь староста вас провожатыми дал.

— Да вы не горюньтесь, ваше благородие, — вступился Семка. — Васятка он так, для словца болтает. Со мной вы ни в какое болото не угодите, я тут кажную тропку помню!

— Тоже мне, нюхач[49] сыскался! — проворчал себе под нос Васятка и зашагал насупившись.

— Вот за этим утесом и болотца, — Семка показал на открывшуюся впереди за поворотом и тяжело нависавшую над тропинкой каменную глыбу. — Вы все отметьте, чтобы потом, когда отряд пойдет, не угодить в них.

Межиров с Прониным принялись вешить тропинку, Чухно вытащил из мешка планшет и набрасывал кроки. Семка с Васяткой зашагали дальше, за утес…

— Стоять на месте! — раздалось откуда-то сверху, внезапно и оглушительно громко. — Руки! Кто такие!

Офицеры замерли, нехотя подняли руки и головы. На утесе вырос одетый в полушубок здоровенный детина с винтовкой.

— Влипли, господа, — шепнул своим Межиров. — Теперь только умереть достойно.

— Да, сдаваться нельзя, — согласился Пронин. — За себя уверен, за парнишек не очень.

— Не шептаться, ваши благородия! Ближе подойдите! — скомандовали с утеса. Офицеры увидели, что на утесе рядом с детиной возник «максим» и пулеметчик разворачивет ствол в их сторону.

— С чего вы взяли, что мы благородия? — пробовал отшутиться Пронин. — Мы межевики, стараемся для местной артели.

— Бесполезно, Сергей Викентьевич, — шепнул ему Межиров. — Нельзя попадаться. Прощайте! — он выхватил из-за пояса наган и выстрелил в детину. Срывая с плеча карабин, отпрыгнул в кусты. Детина полусогнулся и присел, чертыхаясь. Пулеметная очередь просвистела над головой Пронина, резанула по кустам. Он прыгнул в сторону и ударился головой о корягу. Пробуя вытащить наган, потерял сознание. Пользуясь замешательством красных, Чухно успел сорвать карабин и выстрелил в пулеметчика. Передернул затвор, прицелился, но упал, сраженный выстрелом из-за утеса. Оттуда бежали двое красноармейцев в шинелях и с винтовками наперевес.

Все произошло настолько неожиданно, что Семка с Васяткой, хоть и слыли бывалыми охотниками и следопытами, растерялись и сперва стояли, как вкопанные, наблюдая, как погибает Чухно, как из кустов уже из карабина стреляет Межиров.

Потом Семка пришел в себя, саданул Васятку в грудь, и оба покатились по тропинке, вываливаясь в снегу. Семка привстал с колена, вскинул ружье и выстрелил в подбегавшего бойца. Тот остановился, выронил винтовку и обеими руками начал царапать по груди, а из-под пальцев, обагряя серую шинель, хлестала алая кровь. Семка следом выстрелил из второго ствола. Другой красноармеец как бежал, так и грохнулся ничком.

— Айда на выручку! — толкнул Семка приятеля. Оба вскочили в рост и бросились в кусты, откуда вел огонь Межиров. Но не добежали: пулеметная очередь положила их обоих на полпути к укрытию.

Из-за утеса выбежали еще трое. Пригибаясь, они перебежками скакали к кустам, на ходу стреляя из винтовок. Межиров замолчал, перезаряжая карабин. Красноармейцы бросились уже смелее. Но Межиров опять открыл огонь. Упал еще один. Двое залегли. Дело решил пулеметчик. Переведя ствол на кусты, он стал поливать их плотным свинцом, пока не с них не облетели все листья. А когда вышла вся лента, повисла звенящая тишина. Красноармейцы подошли ближе и увидели сквозь голые ветки мертвого Межирова. В левой руке он все еще сжимал карабин, а правая намертво застыла на затворе…

Подпоручика Пронина нашли неподалеку. Он был по-прежнему без сознания. Красноармейцы осторожно подняли его и уложили на толстые еловые лапы. К ним подошел молодой боец китайской внешности в матросском бушлате. Но по своим манерам и начальственному тону он вполне сходил за опытного большевика.

— В отряд его! И быстрее! Командир разберется, кто такие! — скомандовал он красноармейцам. Они подхватили импровизированные носилки и почти бегом потащили их по снегу. Тело подпоручика вздрагивало и подскакивало, а китаец шел сзади и пинками поправлял руки и ноги Пронина, если они вываливались из волокуши и мешали движению.

10

Красноармейцы, обнаружившие разведчиков Мизинова, были бойцами маршевого отряда Илмара Струда — того самого, который, потерпев поражение от казаков Камова в станице Больше-Аринская, был отдан большевиками под суд. Ему тогда вменили потерю коммунистической бдительности, послабление врагам и серьезные просчеты в командовании отрядом. Его не пытали и ни о чем не расспрашивали. Просто решили использовать его в качестве наглядной острастки. Что-то уж много развелось командиров, которые недобросовестно выполняли свой партийный долг, жеманничали с мятежниками, потакали местному населению, которое зачастую помогало восставшим. О «деле Струда» написали большевистские газеты, и теперь каждому чуть провинившемуся командиру тыкали статью под нос и угрожающе вопрошали: «Такой же участи хочешь?» Никто, разумеется, не хотел, и вскоре действия карательных отрядов активизировались. Жизнь красноармейца теперь не стоила ничего. Командир посылал их в самое пекло — порой вполне оправданно, но чаще без разбора, спасая тем самым свою жизнь и карьеру. Среди бойцов пошел ропот: шапками, мол, собираются беляков закидать, благо что у нас шапок поболе. Этими самыми «шапками» и стали рядовые красноармейцы, жизнь которых в тайге превратилась теперь в беспрестанный кошмарный сон наяву, а проснуться не представлялось возможным…

Свой арест Илмар Струд перенес внешне стойко, но в душе поселилась глубокая обида. Отдав всю свою сознательную жизнь коммунистической партии, он теперь этой самой партией осужден. Да ладно бы за дело, а то ведь — огульно, впопыхах, для выгоды момента. Это словечко, «момент», Струд неоднократно слышал на партийных собраниях, встречал в большевистской литературе. Если было написано «момент» — значит, никакие отговорки недействительны, вывороти себя наизнанку, но сделай все в угоду этому самому моменту. И это было несправедливо, по его мнению. Как же так, а где же не то ли что мало-мальская человечность, но просто логика? Ведь как, например, противостоять вооруженным до зубов белобандитам, если их сто человек, а у тебя всего взвод, к тому же мало обученных, непрофессиональных бойцов?

Но эта логика в расчет не принималась. Уступил, проиграл — значит, недосмотрел, расслабился, следовательно — враг. Это и было самым несправедливым. В результате приговор безапелляционен — под суд.

Суда, конечно, никакого не было. Струда поместили в одиночную камеру Благовещенской тюрьмы, неплохо кормили, приносили газеты и книги, разрешали прогулки по тюремному двору. На допросы тоже не вызывали, ограничиваясь тем, что раз в неделю в камеру заходил какой-нибудь непременно новый политработник и расспрашивал у Струда про бои, про настроение бойцов, про тактику врага. Струд насколько мог, рассказывал подробно и обстоятельно. Говорил открыто и начистоту: понимал, что раз спрашивают — значит действительно интересуются реальным положением на фронте. Его партийная совесть оставалась чистой. Струд объяснял, что если с мятежниками еще можно справиться, сконцентрировав войска в направлении основного удара, то вот с регулярными войсками, пусть их и немного уже у белых, в случае их наступления совладать будет значительно труднее. И тогда уж, намекал Струд, партийным товарищам не обойтись без таких, как он, понимающих толк в войне. Понимающих не на словах и не из уст пропагаторов. Так и сказал, а потом настороженно замолчал, ожидая, какой эффект произведут эти слова на визитера.

Тот, на удивление, воспринял мнение Струда с должным пониманием. Поинтересовался качеством солдатского обучения в частях и гарнизонах, выслушал пожелания. Пожелание у Струда было одно — вернуться в строй и помочь молодой республике советов как можно быстрее покончить с врагами.

«Мы учтем ваши пожелания», — соглашался визитер и уходил, а Струд снова и снова томился от безделья и думал о своей судьбе, ее перипетиях, взлетах и падениях.

Струд родился на Рижском взморье, в семье фельдшера-латыша. Когда началась мировая война, он едва успел окончить реальное училище. Был призван на фронт и служил в артиллерийской ремонтной бригаде на Северном фронте. Особо отличился в семнадцатом, когда немцы рвались к Риге. В этих тяжелых боях Струд проявил очередной героизм и был награжден четвертым солдатским Георгием. Полные кавалеры этого ордена автоматически становились прапорщиками, и в ноябре семнадцатого Илмар Струд пополнил ряды офицерского корпуса русской армии.

В восемнадцатом вступил в коммунистическую партию и добровольцем в Красную армию, участвовал в боях против белогвардейцев и интервентов в Сибири в партизанском отряде «старика» Каландаришвили. Ровно год провел в заключении у белых в Олекминской тюрьме. По освобождении в декабре двадцатого был направлен в отряд особого назначения для разгрома белых в Монголии. С ротой бойцов был окружен генералами Бакичем и Кайгородовым, два месяца сидел в осаде. За мужество награжден орденом Красного Знамени.

Одним словом, его карьера складывалась удачно, вскоре его наверняка ожидал бы собственный полк. Если бы не тот злосчастный бой с повстанцами атамана Камова у станицы Больше-Аринской! Струд снова и снова вспоминал свои действия в том бою и каждый раз приходил к выводу, что сделал единственно возможное, большего не сделал бы и самый опытный человек. И каждый раз он приводил свои неоспоримые аргументы своим визитерам, надеясь, что, может быть, на этот раз его поймут. Не понимали. И он снова впадал в отчаяние.

Так протянулся почти месяц — мучительно долгий и бесцельный. Однажды дверь его камеры скрипнула, как всегда. Струд равнодушно посмотрел на вошедшего. Он ни разу не видел его: коренастый, широкоплечий. Заметив теплую хитринку в глазах, почувствовал, что это не комиссар, а такой же, как и он, военный человек.

— Не надоело отдыхать, Илмар Гунарович? — мягко спросил вошедший и присел на край кровати Струда.

От неожиданности у Струда даже дыхание остановилось. С трудом сглотнув, он с надеждой в голосе выдавил из себя:

— Надоело!.. Разрешите в строй? Кровью своей… — он не выдержал и впервые за все это время расплакался, роняя сквозь слезы: «Несправедливо… Я ведь всем сердцем, всей душой…»

— Перестаньте, товарищ командир, — голос гостя посуровел. Струд вздрогнул.

— Командир? — переспросил он. — Я опять командир?.. Боже… Простите… но как же так?.. Возможно ли?.. Кто вы?

— Идемте со мной.

Они вышли из камеры и прошли в кабинет начальника тюрьмы. Сели на диван. Начальник подошел к Струду и протянул ему какую-то бумагу:

— Хватит прохлаждаться тут задарма! Республика кровью истекает, а он, видите ли! Вот приказ о вашем освобождении.

Струд смотрел на бумагу и ничего не видел. Да в этом и не было необходимости: он понял, что он свободен, что ему снова поверили. О, теперь он докажет! Теперь он все сможет! Или погибнет в неравной борьбе. Главное — оправдать доверие товарищей, убедить их, что он не враг…

— Вы поступаете в распоряжение товарища Острецова, — прервал его мысли начальник тюрьмы. — Вам обоим предстоит выполнить очень важное задание, от исхода которого зависит судьба Советской власти!

Струд вздрогнул: такого ему еще не поручали, да еще бок о бок с самим Острецовым, о котором уже который год ходили легенды одна удивительнее другой!

— Ступайте, он вам все расскажет, — обронил начальник тюрьмы и отвернулся к окну.

… Комбриг Острецов ознакомил Струда с задачей в офицерской столовой благовещенского гарнизона.

— В Приморье активизировались белые, — рассказывал Острецов. — Прорвали линию нашей обороны, подходят к Хабаровску. Но это не все. Параллельно они высадили десант в низовьях Амура и, по всей видимости, следуют на соединение с казаками Камова.

— Нож в спину… — едва слышно прошептал Струд, но Острецов услышал.

— Оставьте партийную лексику, — ответил он вполголоса и оглянулся по сторонам. — Вы человек военный, так что и давайте рассуждать в военном стиле. Вы, конечно, представляете, что теперь может означать соединение белых с Камовым? Теперь, когда у народно-революционной армии Дальневосточной республики едва достает сил на то, чтобы сдерживать белых на хабаровском направлении?

— Понимаю, — кивнул Струд. — Они могут повернуть на Благовещенск. Тем более что Камов изначально ставил целью взятие столицы Амурского края.

— В вас не прокисло оперативное чутье, — Острецов уважительно посмотрел на собеседника. — А в таком разе предписываю: возглавить отряд из трехсот штыков и полусотни сабель при трех пулеметах и выступить в направлении озера Эворон. Отряд генерал-майора Мизинова движется в этом направлении. По пути он может соединиться с отрядами белых, которыми кишмя кишит тот край. Большинство этих шаек не заслуживает ровно никакого внимания, но вот капитан Белявский — очень серьезный противник. Ваша задача — по возможности не дать Мизинову соединиться с Белявским: около трехсот штыков капитана — серьезная помощь генералу. Другая ваша основная задача — разведывательная. Внимательно следите за всеми передвижениями белых, вступайте в мелкие стычки, но в длительные бои не ввязывайтесь. По мере возможности генерала Мизинова можно ликвидировать, хотя это не самоцель: у него много толковых офицеров, которые и без него прекрасно выполнят поставленную задачу. Немного позднее я подойду к вам на помощь с более крупными силами. Вот тогда и поиграем в травлю зверя. А пока — только мелкие диверсии, налеты и разведка. Все понятно? — Острецов в упор посмотрел на Струда.

— Так точно, все понятно.

— Прекрасно. Тогда за дело, Илмар Гунарович. Кстати, дам вам прекрасного юношу — он китаец, но по-русски говорит довольно сносно. Однако самое главное — нутром чует тайгу, по следу найдет любую тварь, как бы далеко она ни скрылась. Бесценный боец! Можете напрямую использовать его в разведке и диверсиях. Он из маньчжурского племени матхэев. Зовут его Файхо.

11

Из головы Файхо все не выходил тот роковой для его семьи день. Воспоминания мучили его, не позволяли работать, отдыхать. Отец давно болел, рано или поздно Файхо вынужден был взять на себя заботу о матери и сестре. И вот это случилось. Но ужасные воспоминания мешали охотиться, пасти скот, помогать сестре ухаживать за матерью, которая заметно сдала после трагедии и уже практически не вставала.

Посоветовавшись с сестрой, он решил перевезти мать к старшей дочери, которая жила с мужем в его селе, верстах в тридцати от поселка Файхо. Мать поначалу была против, но Файхо и сестра уговорили ее, и старухе пришлось согласиться. Мать перевезли, сестра на некоторое оставалась в поселке, чтобы до зимы покормить бычков, заколоть их и привезти больной матери свежее мясо.

Пристроив домашних, Файхо собрался в путь. На вопросы родных ничего не отвечал, говорил только, что поедет зарабатывать и обязательно вернется. А про себя знал: отныне главным его чувством будет месть. Он терпелив, он обязательно добьется своего. Встретит своих врагов и непременно отомстит им за смерть брата и отца. Виновником смерти Ойхэ он считал генерала Мизинова, пусть он прямо и не убивал его брата. Все равно — брат погиб за его интересы, защищая его, генерала, дом, и кто-то должен обязательно ответить за это! Поскольку Файхо не видел, кто застрелил брата, он решил, что мстить станет Мизинову.

Что касается убийцы отца, то уж этого человека Файхо ни за что не спутает ни с кем другим. Хоть обряди его в богатые шелка с драгоценностями, какие Файхо видел однажды на важном правительственном чиновнике. Это взгляд с черным блеском пронзительных глаз Файхо навсегда отпечатал в своем сердце.

Файхо много слышал о гражданской войне, которая шла в России. Отголоски ее доносились в их поселок из Приморья, до которого было в общем-то рукой подать. Соплеменники постарше говорили ему, что там воюют за справедливость, хотят, чтобы богатые не издевались над бедными. Богатых русских Файхо видел неоднократно: они командовали работами на КВЖД, где он мальчишкой вместе с отцом работал на постройке железнодорожных насыпей; они владели банками, куда его отец, работая извозчиком в конторе у Мизинова, периодически подвозил толстых и чванливых клиентов; они, наконец, носили погоны, как два самых заклятых его врага. А бедных русских… Бедным был сам Файхо, а потому не думал, что бедные русские существенно отличаются от него. Оба убийцы были в погонах. Отныне он возненавидел людей в погонах. И понял: его место только среди людей, называющих себя «красными», именно им он принесет жар своего юного сердца, силу своих не по годам натруженных рук…

Он продал корову, собрал все свои скудные сбережения и купил лошадь. Перепоясался патронташем, как это делали русские охотники, перекинул за спину ружье и направил лошадь на север. Где-то там, она знал, находились самые справедливые борцы за свободу. Их называли «красными», но Файхо было без разницы, под каким знаменем воевать. Перед его взором стояли две пары ненавистных глаз, а какого цвета твоя ненависть — не все ли равно?

На пятый день пути он переплыл Амур возле Благовещенска. На той стороне его задержали большевистские патрули. Юношу отправили в ЧК, там долго дивились: вот те на, такой молоденький китайчонок проявляет несвойственную его возрасту классовую сознательность! Неизвестно, сколько бы пришлось Файхо забавить чекистов, если бы о нем не услышал Степан Острецов.

Тот вызволил парнишку из чека и после часовой беседы с ним понял, что это именно тот, кто сейчас нужен ему больше всех. Еще бы — лично знает генерала Мизинова! К тому же обозлен невероятно. Лучшего и желать нельзя было. Сейчас Острецову и нужны были такие бойцы — безжалостные, хладнокровные, не сомневающиеся в правоте своего дела. А эту самую правоту и вбивать-то даже не надо было в голову Файхо: она сама прочно засела там.

Острецов накормил и одел парня. Из всей одежды ему больше всего пришелся по душе теплый и красивый матросский бушлат. Через два дня Острецов передал парня во вновь сформированный отряд Илмара Струда. В нем числилось двести восемьдесят штыков и три пулемета. Бойцами были красноармейцы якутских и приамурских гарнизонов, от вынужденного безделья в тылу изрядно порастерявшие былой боевой опыт.

«Ничего, пусть последят там за Мизиновым, пообстреляются, а там и я подоспею», — думал Острецов. А до того момента ему еще предстояло покончить с белогвардейскими отрядами генерала Бакича, тщетно пытающимися вырваться из плотного мешка, в который их загнали на границе с Монголией.

Отряд Струда выступил на рассвете. До станции Дежневка у Хабаровска доехали по железной дороге. Оттуда вниз по льду Амгуни дошли до какого-то глухого урочища. Ускорив марш, они через двое суток были возле озера Эворон. Поход завершился, можно было немного отдохнуть и обустроить лагерь. Это было в тот день, когда отряд Мизинова начал свой недельный переход через Сихотэ-Алинь.

Памятуя слова Острецова, Струд сразу же предложил Файхо возглавить разведку отряда. Юноше было все равно, чем заниматься, лишь бы побыстрее встретиться со своими врагами и отомстить им. Он уже знал, что главный его враг недалеко, а потому подобрался и сосредоточился, переданными под его начало десятью разведчиками командовал грамотно, расторопно, учил их таежным премудростям. Вскоре он слыл не только лучшим командиром отряда, но и одним из самых идейно подкованных его бойцов. Тут уж была заслуга Струда: видя в парнишке такое рвение, он подолгу беседовал с ним о марксизме — в той мере, конечно, в какой сам разбирался в этих тонкостях. А однажды пообещал Файхо, что как только окончится поход, обязательно рекомендует его в партию. О том, что такое партия, Файхо уже был достаточно наслышан, а потому согласно кивнул и спросил только, закончится ли поход смертью Мизинова. Струд на минуту задумался и ответил, что пленением генерала закончится непременно.

— У меня есть еще враг! — сузив и без того некрупные глаза, выдавил Файхо.

— Этого добра у нас у всех хватает, поверь мне, — успокоил его Струд.

— Ваше — это ваше, — возразил Файхо. — Мое — это мое!

— Вот ты какой! — удивился Струд. — А кто же он, твой второй враг?

— Имени не знаю, — ответил насупившийся Файхо. — А вот глаза запомнил на всю жизнь. Недобрые глаза. Глаза желтого Хабыса!

— Кого-кого? — переспросил Струд.

— Хабыса, — повторил Файхо. — Это злой дух, который приносит несчастье.

— Вон оно что! — изумленно протянул Струд. — Скажи, а у вас в селе никогда не были миссионеры? Ну, такие жрецы с крестами?

— Как у русских? — насторожился Файхо.

— Ну да, в том числе и у русских.

— У нас нет, в других поселках были. Мы не приняли их веру. Она зла.

— Почему же? — удивился Струд, вспомнивший, как его отец и мать регулярно посещали лютеранскую церковь.

— В их храмах не боится укрываться Хабыс, вот почему!

— А кто ваш Бог? Ну, добрый дух?

И был поражен ответом:

— Тигр!

— Обычный тигр?

— Тигр не может быть обычным. Он — высший дух! Он высший судья. Он один может определить, виноват ты или нет.

— Как это?

— Просто. У нас сажают плохого человека в клетку и запускают туда тигра, которого несколько дней не кормили. А человека этого перед тем бьют крепко, чтобы голодный тигр чувствовал запах крови. Зверь бросается на человека, рядом с которым копье. Человек может поднять его и убить тигра. Если так — он прав, и мы освобождаем его.

— А если промахнется?

— Значит, виноват перед высшими силами.

— М-да, ничего себе! — призадумался Струд и понял, что разговоры о религии следует перенести на потом — в силу слабой подготовленности собеседников — и заняться более подходящими делами.

Таковые дела вскоре нашлись. На Эворон пробились несколько уцелевших после онучинской бойни красноармейцев. Поняв, что белые отрезали им пути отхода на юг, к своим, они отважились преодолеть Сихотэ-Алинь в надежде встретить в тайге красных партизан. Они рассказали Струду о наступлении Мизинова, приукрасив и количество белых, и скорость его продвижения. По их словам, сейчас белые уже должны были выходить к Амгуни.

— Да вы что, съели чего-нибудь не того? — одернул их Струд. — Амгунь-то за мной в сотне верст, а вы уж, выходит, ее перешли давно?! Здорово же вы бежали, однако!

Бойцы никак не могли в себя прийти от перенесенного ужаса, но охотно согласились стать бойцами отряда — это было безопаснее, чем блуждать по незнакомой тайге в поисках своих частей.

— Плохие бойцы, — сказал о них Струду Файхо. — Боятся тайги. Ненадежные бойцы!

— Дорогой ты мой, где я тебе возьму хороших бойцов? — Отрезал тот. — Какие уж есть! Твои-то разведчики — они как? Хорошие?

— Мои разведчики хорошие, — уверенно ответил Файхо.

— Ну и хорошо! Вот тебе и первое задание. Эти хвастуны, конечно, переврали. Мизинов сейчас, скорее всего, только спускается в долину Амура, если вообще не в горах еще. Он идет к Камову, это за нами верстах в полутораста. Нельзя дать им соединиться, понимаешь?

Файхо кивал.

— Ну вот. Возьмешь своих разведчиков и один пулемет и двинешь к Амуру. Бинокль тебе дам, настоящий. Постарайся взять пленного. Если заметишь, что Мизинов начал переправу — мигом пошли ко мне конного. Двух лошадей возьми. Понял? Да не вздумай показаться на глаза Мизинову. Если ты его запомнил, то он тебя, я уверен, тоже. У фронтовых офицеров глаз наметанный.

И Файхо с небольшим отрядом в тринадцать человек выступил к Амуру. Подошли они к реке в тот момент, когда бойцы Мизинова входили в село Верхнее Тамбовское. Из-за реки в бинокль он видел, как в улицы втекают длинные обозы, как скачут всадники, как стройными группами идут бойцы. Так много солдат Файхо еще не видел в своей жизни. Хорошо знакомое ему чувство удивления вновь охватило его. Только если прежде это было удивление от подстреленного кабана или лося, то теперь удивление вызывали огромные скопища живых людей. Он никак не мог представить, чтобы столько народу собралось воевать. В его тесном мирке воевали малым количеством — самое большее, когда лучшие воины племени уходили на битву с бойцами вражеского племени. Но их, как правило, было немного — пять-семь самых сильных и выносливых. А тут — такая длинная колонна войск в одном только селе! Струд как-то сказал ему, что весь Дальний Восток охвачен войной. Сколько же тогда народу воюет в этой войне? Файхо даже страшно было представить такое количество солдат. А считать дальше сотни он не умел.

Его разведчики притаились на противоположном от села берегу Амура и стали наблюдать за происходящим. Им повезло: около полудня разведчики увидели, как от противоположного берега отчалила лодка, в которой сидели пять человек. Было ясно, что эти люди, преодолев реку, углубятся в тайгу. А раз так — значит подчиняться будут законам тайги, которые Файхо знал с детства. Струд сказал, что они пойдут к озеру Эворон. Значит — пойдут именно тем путем, которым пришли сюда они. Это был самый лучший и удобный путь к озеру.

Оставив в засаде одного из бойцов с лошадью, привязанной в овражке, Файхо собрал отряд и ускоренным темпом двинулся обратно. Он смекнул, что самое удобное — держаться чуть впереди белых. В настоящем положении это означало отступать. Так он и держал противника двое суток в неведении, что за ними из-за каждого куста наблюдает по меньшей мере одна пара очень зорких глаз.

А когда своим таежным чутьем понял, что пришла пора хватать дичь — устроил белым засаду возле небольшого утеса вблизи эворонских болот…

Но вместо отряда Струда Файхо застал в лагере лишь одного связного. Тот сказал парню, что весь отряд по приказанию Острецова спешно выступил на север Кербинского склона. Забрав пленного и связного, Файхо с разведчиками что есть мочи поспешил вдогонку за Струдом.

12

— Ваше превосходительство, к вам курьер от капитана Белявского! — часовой вошел в штаб и щелкнул каблуками.

Мизинов настороженно посмотрел на Яблонского, но в лице начальника штаба светился восторг.

— Бог ты мой! — не сдержался он. — О таком успехе можно было только мечтать!

— Где он? — сдержанно спросил у часового Мизинов.

— Их благородие чаю попросили с мороза, долго добирались, — ответил тот.

— Он один?

— Так точно, один, ваше превосходительство!

— Пусть согреется. Потом пригласите! — сухо приказал Мизинов. Часовой вышел.

— Ну что, Александр Петрович, нежданно-негаданно? Удача сама в руки идет? — Яблонский откровенно радовался.

— Подождите радоваться, Евгений Карлович, — нахмурился Мизинов. — Меня это немного настораживает. И где наши разведчики, которые по всем подсчетам должны были вернуться утром?

— Простудились от здешних ветров. Встретили красных и были ранены… Да мало ли что могло случиться, Александр Петрович!

— Случиться могло, действительно, что угодно. Но что именно случилось?

— Вы полагаете…

— Евгений Карлович, мы, можно сказать, в тылу врага, — оборвал начальника штаба Мизинов. — Следовательно, обязаны, вы понимаете — обязаны быть начеку… Оружие при вас?

— Да, вот, — Яблонский похлопал по кобуре.

— Присядьте за стол, револьвер положите в ящик и не закрывайте его.

— Слушаюсь, — Яблонский сел за скромный письменный стол, раздобытый старостой для нужд штаба, открыл ящик, положил туда наган, сам сел на стул и настороженно смотрел на Мизинова.

— Вас не удивляет, что посыльный первым делом попросил чаю? — спросил Мизинов.

— Замерз с дороги человек, понятное дело, — оправдывался Яблонский.

— Не в традициях русской армии посыльному чаи распивать, не доложивши о деле, ведь так? — спросил Мизинов.

— Так-то так, Александр Петрович, но ведь они уже и не офицеры в полном смысле слова, сколько лет в тайге, другие привычки появились…

— Офицер всегда остается офицером, — возразил Мизинов. — И как он может быть им в «полном» или не в «полном» смысле слова? Я, по-вашему, в каком смысле офицер? — уже мягче и с улыбкой спросил он.

— Ну, зачем вы так, Александр Петрович! — было заметно, что Яблонский обиделся.

— Простите, Евгений Карлович, — извинился Мизинов. — В мыслях не было укорить вас в чем-то. Но вы поймите, что у нас около трех тысяч бойцов, и каждый из них на вес золота. Поистине, под нашим с вами руководством собрались, наверное, самые лучшие офицеры России. Цвет белой мечты, ее рыцари, уж простите мне такой затертый эпитет. Но он наиболее верно объясняет то, ради чего мы все еще не сложили оружия в этой борьбе. Офицер — он всегда офицер, в бою, в походе, на отдыхе, с женой и детьми. Всегда офицер! И как офицер постоянно думает о приказе… А этот — чай пить… Впрочем, посмотримте, Евгений Карлович, возможно, я слишком резок.

В дверь постучали.

— Войдите!

Двери распахнулись, и в комнату, грохоча сапогами, вошел среднего роста молодой подпоручик с планшетом через плечо.

— Господин генерал-майор! По личному поручению от капитана Белявского подпоручик Лукин! — козырнул он.

При первых его словах Мизинов насторожился и посмотрел на Яблонского. Тот пристально глядел на порученца. Им сразу же стало понятно все. Оглядев фигуру офицера, Мизинов нашел, что шинель на нем сидит мешковато, не по росту. Отдав честь, подпоручик так и стоял с протянутым планшетом — даже не вытащил оттуда письмо.

— Подпоручик, вы который год воюете? — первым спросил Яблонский.

— Так с восемнадцатого в тайге, — смутился порученец.

— А в германскую воевали, позвольте полюбопытствовать? — продолжал начальник штаба.

— Воевал… На Юго-Западном у Брусилова… А почему, собственно?..

— Да потому, ваше благородие, — перебил его Яблонский, — что как воевавшему у Брусилова вам должно быть прекрасно известно, что при личном докладе к генералу обращаются не по чину, а словами «ваше превосходительство»! И пакет вынуть из планшета и передать в руки! Не так ли? Или я что-то напутал?

Мизинов и Яблонский испытующе смотрели в лицо гостя. Тот заметно потерялся, покраснел, как-то неловко развел руками и вымолвил:

— Так ведь, ваши превосходительства, простите, конечно, но таежная война — она из тебя всю грамоту напрочь повыбьет. Все политесы забудешь. Одно слово — партизанщина, как красные нас называют.

— Сдается мне, подпоручик, что нам будет о чем поговорить, — сдержанно промолвил Мизинов, подходя к порученцу. — На досуге, когда вы вспомните, кто вы такой на самом деле. Руки! — Мизинов выхватил наган и приставил его к груди Лукина. — Не думайте сопротивляться, кругом часовые!

Лукин нехотя поднял руки с планшетом и презрительно улыбался:

— Ваша взяла, господа генералы! Но рано радуетесь. Белявский и Камов доживают последние деньки, и вам недолго осталось.

— Уж вам-то точно совсем чуть-чуть, — сказал Мизинов, вынув револьвер из кобуры Лукина и взяв из его рук планшет. — Я был прав, Евгений Карлович, планшет японский, из наших запасов.

— И японцев ваших скоро в море скинем! Вместе с вами! — Лукин осмелел и зло выкрикивал короткие фразы, брызгая слюной: — Пусть я погибну, это не меняет вашего краха!

— Караул! Увести! — крикнул Мизинов, отворив дверь.

— Моя смерть вам ничего не даст! — кричал Лукин, дергаясь в руках караульных. — Зато ваша… ваша положит конец этой гнусной войне, которую вы развязали против своего народа!.. Будущее не за вами!.. Оно вами проиграно!.. У вас его нет!..

На допросе Лукин не стал молчать и что удивительно, даже не попросил за откровенность сохранить ему жизнь. Он действительно был Лукиным, иркутским учителем. Призванный в армию в четырнадцатом, дезертировал с фронта и затаился в тайге. Когда пришла смута, понял, что настала пора извлечь из этого личные выгоды. Вступил в партию большевиков и записался в партизанский отряд. С тех пор уже четвертый год сражается за счастье трудящихся.

Поведал он и о смерти разведчиков, и о геройской гибели подпоручика Пронина — не сказав ничего Струду, тот предпочел умереть. За недостатком времени его не стали пытать и расстреляли. «Случаются и у вас герои, не возражаю», — ехидно скривился Лукин.

Как человек военный, Струд понимал, что Мизинов с нетерпением ждет возвращения своих разведчиков. А потому ничего не оставалось, как действовать наобум. Струд сам прекрасно понимал, что его замысел шит белыми нитками, что любой офицер с опытом разглядит в Лукине насквозь штатского человека. Но выхода у него не было, да и время поджимало. Кроме Лукина посылать было некого — тот хотя бы внешне походил на офицера. Переодев его в форму Пронина и дав наставления, Струд отпустил его к Мизинову.

«Вернется — здорово. Не вернется — что ж поделаешь», — думал командир.

Мизинов слушал рассказ Лукина и сокрушался о том, что еще и боев-то не было крупных, а люди гибли. И какие люди!

— Я знаю, что вы меня расстреляете, — сказал Лукин.

— Сожалею, но не смогу доставить вам такого удовольствия: вы не офицер, — оторвался Мизинов от раздумий.

— Все равно! — выпалил раскрасневшийся Лукин. — Я готов умереть. Чем я хуже вашего офицерика?..

— Пора с этим кончать, мы и так потеряли много времени, — на следующий день сказал Мизинов Яблонскому. — Приведите его.

Яблонский скомандовал, и вскоре в штаб ввели Лукина. Мизинов сидел за столом и задумчиво смотрел на пленного.

— Евгений Карлович, оставьте нас одних, — приказал Мизинов. Начальник штаба попробовал возразить, но Мизинов был категоричен:

— Прошу вас, Евгений Карлович! — он вытащил револьвер и положил его перед собой на стол.

Яблонский вышел и плотно прикрыл за собой двери.

— Можете перед смертью попросить меня о чем-нибудь, если хотите. Обещаю: что в моих силах — выполню. Вы мне симпатичны своей категоричностью.

— Благодарю, — усмехнулся Лукин. — В таком случае похороните меня в отдельной могиле, поставьте звезду и напишите: «Последний романтик революции Станислав Лукин».

— Даже так, — удивился Мизинов. — Вы искренне верите в победу пролетариев?

— Безусловно и непреклонно, — отрезал Лукин. — Впрочем, что вам от того? Это ведь не мешает вам верить в свою белую мечту!

— Пора кончать наши пересуды, все одно это ни к чему не приведет, — сказал Мизинов, поднимаясь из-за стола. Он подошел к окну, выходившему на пустынный двор. «Даже странно видеть, что сейчас там никого нет, — подумал он. — Но уж так тому и быть!»

Отвернувшись от Лукина, он открыл настежь оконные рамы — в комнату ворвался свежий ветерок. Он взъерошил волосы генерала, прохватил до косточек Лукина. Тот поежился, осматриваясь по сторонам.

— Смотрите, Лукин, — продолжал Мизинов, смотря в окно. — Такая свежесть в природе! Скажите, вам не жаль умирать за какие-то надуманные теории?

— Ваши не менее надуманы, — ответил Лукин.

— Как знать, как знать, — задумчиво промолвил Мизинов, смотря в окно. — Впрочем, будущее рассудит нас.

— Для вас его больше не будет! — раздался сзади злорадный вскрик Лукина.

Мизинов резко обернулся. Лукин стоял в двух шагах от него и направлял в него наган, схваченный со стола.

— Вы безумец! — только и успел крикнуть Мизинов, успев, однако, заметить, что Лукин целит аккурат в грудь.

Раздался выстрел, еще один, потом щелчок. Мизинов пошатнулся, лихорадочно схватился за грудь, полусогнулся и грузно повалился на пол.

Лукин бросил наган, быстро огляделся, увидел висевшую перед дверью генеральскую шинель с папахой, сдернул их с крючка. Ему показалось, что порвалась петля на шинели. «К черту! Скорее!» — пронеслось у него в мозгу. Он второпях накинул на себя шинель, нахлобучил папаху на голову и выпрыгнул в окно.

Тут же в комнату ворвались караульный и генерал Яблонский. Бледный начальник штаба увидел Мизинова лежавшим на полу, подскочил к нему и склонился над телом.

— Александр Петрович, как же так?! Боже, я ведь предупреждал!..

— Все в порядке, Евгений Карлович, — раздался голос «покойника». — Посмотрите, успел ли он уйти, — Мизинов указал на окно.

Яблонский подбежал и наполовину высунулся на улицу.

— Ушел, паразит! Нет нигде!

— Хорошо, все идет по плану, — спокойно сказал Мизинов, поднимаясь с пола и отряхиваясь.

— По какому плану? — вытаращился Яблонский. — И что все это значит, в конце концов?

— Это значит, что, узнав о моей смерти, красные ослабят бдительность, — объяснил Мизинов. — И наделают массу ошибок. Помяните мое слово, Евгений Карлович, так и будет. Ведь не станете вы возражать, что это нам только на руку?

— Вы меня напугали, Александр Петрович! — изнеможенный Яблонский опустился на диван под вешалкой. — Конечно, не буду возражать!.. Но почему вы целы?

— Обычная хитрость — в нагане были холостые патроны. Я клещами удалил пули из двух патронов, запыжил их и вставил в барабан. Он выстрелил два раза, понял, что патронов больше нет, и выбросил револьвер, — Мизинов кивнул на пол, где валялся наган.

— Ну а свою шинель-то зачем ему позволили взять?

— Да чтобы поверили ему. А шинелей у нас достаточно в обозах.

В комнату вбежал взмыленный Маджуга:

— Лександра Петрович, вы живы? Ух, слава те Господи! Что же это такое, а? Вы неосторожны! Может, догнать оглаяра?[50]

— Не стоит. Арсений, он, слава Богу, далеко.

Маджуга недоуменно смотрел то на Мизинова, то на Яблонского.

— Это, конечно, ваши игры. Мне их знать, может, и не следовает… Одно скажите, Лександра Петрович — когда наступать начнем? Мои станичники уж измаялись все…

— Ты прав, Арсений, — поддакнул Мизинов. — Времени потеряно достаточно. Завтра выступаем. Евгений Карлович, распорядитесь. Иначе мы никогда не увидим атамана Камова.

Глава шестая

1921. Декабрь

1

А Камову в эти дни приходилось несладко. Подойдя к южной оконечности Кербинского склона, он пробовал было соединиться с отрядом капитана Белявского, после чего спешить на соединение с Мизиновым, но случайно возникший в арсенале пожар уничтожил почти все боеприпасы, и наступать стало не с чем.

Тогда-то полковник Сбродов и предложил Камову дерзкий по сути, но в случае успеха суливший успех план — совершить налет на станицу Ниманскую, где располагался крупный гарнизон красных силами до полка и имелись склады с оружием и боеприпасами.

— Но с чем наступать? — изумился Камов. — Патронов и снарядов осталось на полчаса боя!

— Смотри, Иван Герасимович, — Сбродов раскрыл карту. — Вот Ниманская. Тут гарнизон. А вот отсюда, со стороны Амура, со дня на день придет Мизинов. Я его знаю, он обязательно придет. Красные уже ждут его появления. А мы как бы опередим Мизинова.

— То есть?

— То есть проведем демонстрацию сил с того направления, откуда красные его и ждут. Убежден — они снимут две трети гарнизона в Ниманской и отправят туда! А мы тем временем с небольшом отрядом ударим в штыки на станицу. Боеприпасов, ты говоришь, на полчаса осталось? Ну вот, за эти полчаса оставшихся в станице красных надо уничтожить и захватить боеприпасы.

— Смело! — задумался Камов. — А вдруг не пойдут туда красные?

— Доверься моей интуиции, Иван Герасимович. Обязательно пойдут. Ну а если вдруг и впрямь не пойдут, а станут сидеть и ждать генерала под стенами своей хиленькой крепости, что же, придумаем что-нибудь еще. Не кручинься, атаман, не зря ведь ты назначил меня начальником штаба! Думать — это моя задача.

Деваться было некуда, а риск сулил все-таки какой-то успех, и Камов согласился.

С основными силами он должен был провести перегруппировку сил на восточное направление и оттуда демонстрировать наступление.

— Возьмешь с собой все орудия, шуму наделать боеприпасов хватит, — разъяснял Сбродов. — Мне оставишь две роты пластунов и два пулемета. С такими силами я не то что Ниманскую тебе возьму — все склады к твоим ногам положу! Преследовать нас они не будут — нос побоятся высунуть в тайгу.

— Рискнуть разве что, Виктор Кузьмич?

— Что ты так вяло? А еще атаман… Обязательно рискнуть! Рискнуть и — непременно победить! Иначе я не привык, знаешь ли.

— Нравишься ты мне, Виктор Кузьмич, — улыбнулся Камов, хотя на душе кошки скребли от неопределенности.

— Да ты и сам ничего бываешь, Иван Герасимович, в лучшие моменты твоего душевного подъема, — отшутился Сбродов.

Через пару дней далеко к востоку от Ниманской загрохотали орудия. Всполошенные красноармейцы кинулись в ружье, спешно занимали укрепления вокруг станицы. Прискакал посланный комендантом разведчик и лихорадочно объяснил, что наступает огромная армия — силами никак не меньше корпуса.

— Так уж и корпуса! — оговорил его комендант. — Откуда у них корпус взялся? С неба свалился? Думать надо!

Однако вскоре пришлось крепко задуматься. На окраине станицы появились два всадника с белым флагом. Подъехав поближе, потребовали коменданта гарнизона. Делать нечего, и комендант, затянув портупею, выехал навстречу парламентерам.

— Генерал Мизинов на подступах к станице, — сказал один из парламентеров, бравый казачий есаул. — Он предлагает вам сдачу на условиях сохранения жизни. Советую не тянуть. В противном случае…

— Знаю, что будет в противном случае, — отмахнулся комендант, но письмо взял. — Передайте генералу мою просьбу: дать на размышление два часа.

— Полчаса! — отрезал есаул и стегнул коня нагайкой. Следом поскакал второй.

Вернувшись к себе, комендант думал, думал, но не знал, что и подумать. Сдаться — может, и сохранят жизнь. Но куда потом с ней, с жизнью с этой? Все одно свои же и порешат. Сопротивляться — определенно умереть. Возможно, пропишут в герои, но тебе-то в том какой толк?..

Полчаса истекали. Плюнув со злости, комендант вызвал помощника и велел срочно перебросить половину сил на восточный край станицы, в приготовленные укрепления.

— Да побыстрее! — рявкнул он. — Десять минут остается. Бегом!..

Ровно через полчаса белые начали наступление с востока. Затрещали пулеметы, плескуче зашептали трехлинейки. Их звонкое эхо далеко раздавалось в морозном воздухе. Приземисто и хрипло заухали орудия.

Вскоре показались первые цепи атакующих. Они шли такой плотной стеной, что коменданту стало страшно. Никогда еще за три года службы в этом гарнизоне он не видел такой массы войск.

— Бегом в станицу! — приказал он помощнику. — Еще две роты сюда! Да нет — три давай!.. Живо, мать твою!

Вскоре три сотни бойцов окопались рядом с оборонявшимися. Наступавшие залегли и открыли прицельный огонь. Все чаще кто-нибудь из оборонявшихся вскрикивал и корчился в мучениях.

— Зарыться глубже! — кричал комендант. — Стрелять только наверняка!

Обе стороны завязли в перестрелке. Связанные на восточной окраине, красноармейцы не знали, что основной удар белые нанесут не здесь.

На западной окраине, там, где вдоль солдатских казарм тянулись бараки арсенала, охрану несла лишь одна рота бойцов. Ее командир, безусый паренек в кавалерийской шинели, настороженно всматривался вдаль, дрожа и в то же время стараясь не подать виду. Этой был его первый бой, и ему хотелось в глазах своих подчиненных выглядеть достойно.

Внезапно, будто ниоткуда, поднялись со снега высокие фигуры в полушубках, казачьих шинелях и вообще в чем попало. Мгновенно они молча бросились на казармы, сверкая шашками и штыками. Впереди бежал немолодой офицер с наганом в правой руке. На боку, мешая бегу, болталась кавалерийская сабля.

Командир роты поначалу растерялся и стоял как вкопанный. Но его толкнул и пригнул к земле старый солдат:

— Ложись, стреляй!

Паренек залег и, передернув затвор трехлинейки, прицелился в бегущего офицера. Выстрелил. Увидел, что пуля сбила с головы офицера фуражку, но это не остановило его. Паренек снова передернул затвор и вновь прицелился. «Странно, — подумал он, — почему они не стреляют?» И выстрелил сам. Офицер споткнулся и повалился на землю. Но он был жив, поскольку продолжал кричать что-то бегущим следом за ним казакам.

А они — Бог ты мой! — были уже совсем рядом. И не успел паренек в третий раз передернуть затвор, как набежавший громила со всего размаха огрел его шашкой. Под суконным островерхим шлемом паренек носил толстую кожаную шапку, а потому удар, хоть и был невероятной силы, все же не оказался смертельным. Командир роты потерял сознание…

С красными у арсенала было покончено в несколько минут. Казаки сбивали замки с бараков, грузили ящики на подогнанные телеги.

Выставив караулы, Сбродов зорко посматривал по сторонам, опираясь на винтовку. Его левая нога повыше колена была туго перетянута поясным ремнем.

— Поживее, станичники! — подбадривал он казаков. — У атамана кончаются боеприпасы, пора отходить!

— Слышь, Кузьмич, — подошел к нему казак. — Ты винтовку-то отдай, она завсегда пригодится, на вот, возьми веделицу[51] да обопрись, — он сунул Сбродову подпорку, перекинул винтовку через плечо и снова принялся грузить тяжелые ящики.

От громких криков контуженный командир роты пришел в сознание. Тяжело подняв голову и пересиливая боль, он поднял винтовку, прицелился, выстрелил и от толчка снова лишился сознания.

Сбродов покачнулся, замолчал на полуслове и упал между двух телег. Командир роты даже не почувствовал, как его добивали…

Переполошив ниманский гарнизон, Камов с основными силами отошел на свои прежние позиции на отрогах Кербинского склона. Похоронив Сбродова, он посуровел и замкнулся. Сдаваться он не собирался. Но где сейчас Мизинов, он не знал. А потому пустился наудачу — на восток, через Бурею и Амгунь к озеру Эворон.

Но не знал, что наперерез ему, вдоль Амгуни, идут крупные силы красных. Остатки корпуса генерала Бакича сдались под Уланкомом красномонгольским войскам, и Острецова срочно вызвали в Благовещенск. Дали под его начало четыре тысячи штыков при девяти орудиях и пятнадцати пулеметах и поручили окончательно покончить с мятежниками атамана Камова.

2

После стремительного рывка белых в Приморье Главнокомандующим Народно-революционной армией Дальневосточной республики был спешно назначен военный министр герой Перекопа коммунист Василий Блюхер. Ознакомившись с состоянием частей и соединений Народно-революционной армии ДВР, новый Главнокомандующий схватился за голову. Ему, кадровому военному, были особенно видны все просчеты и недоделки прежних начальников.

Вернувшись после смотра в свой бронированный железнодорожный вагон, Блюхер выпил стакан водки (в последнее время он стал злоупотреблять этим), кликнул постового и попросил бумаги и чернил. Не любил Блюхер писанину, но деваться было некуда.

Сел за столик у окна, обмакнул перо в чернильницу и, вымучивая каждое слово, написал первую фразу: «Прибыв в Читу и ознакомившись с состоянием армии, я нашел, что части и соединения переживают катастрофическое положение». Передохнул, посмотрел в окно и продолжил: «Отношение прежнего правительства к армии характеризовал бы как индифферентное». Здорово сказано! Бойко, хлестко! Это слово он услышал однажды на партийной конференции на Крымском фронте и по лицам делегатов понял, что более убийственного эпитета для коммунистов не существовало. «Именно так — индифферентное», — удовлетворенно подумал Блюхер и продолжал:

«Жизнью армии и ее нуждами ни правительство, ни Совет Министров, по-видимому, не интересовались, было стремление ничего не отпускать, урезывать, а гражданские учреждения в продовольственном и вещевом отношениях содержать за счет армии…»

«Ладно, хватит политики, без меня разберутся, — укоротил Блюхер свой пыл. — Надо конкретно про войска, тем более что безобразий наворотили тут уйму, сколько дерьма придется разгребать за ними!»

«Отсутствуют помещения для штабов, получить которые можно только за валюту, посему штабы ютятся в несоответствующих помещениях, как, например, штаб морских сил в дровяном сарае без столов и стульев, — писал он дальше. — Такое ненормальное положение, тяжелые объективные условия формирования армии в период хозяйственной разрухи ставят армию в тяжелое положение, вывести из которого средствами республики вряд ли удастся, так как средств у правительства никаких нет…»

«Опять я про политику», — чертыхнулся Блюхер. Он отложил перо, встал, плеснул еще водки, выпил и вышел в тамбур покурить. Приоткрыл дверь — в вагон ворвался свежий забайкальский ветер. Бросил окурок под ступеньки, вернулся в купе и уже более сосредоточенно (так в последнее время всегда было после выпивки) продолжал:

«Снабжение армии находится в весьма тяжелом положении. Захваченные в 1919–1920 годах большие трофеи противника — вещевое и артиллерийское имущество, по количеству вполне могущее обеспечить армию на три-четыре года при соблюдении системы и точного учета, — были в короткий срок хищнически бесконтрольно израсходованы. В настоящий момент армия переживает тяжелый кризис, угрожающий окончательным ее развалом и гибелью. Продовольственный вопрос и питание армии находятся в еще более худших условиях. Части занялись рубкой дров, обжиганием извести, гонкой смолы и рядом других промыслов, реализуя на рынках полученные таким путем продукты производства. Боец, как индивид, в общем стойкий, революционно настроенный, однако еще не изжил вполне свои партизанские наклонности. Мер к подготовке младшего комсостава не предпринималось. Присланные из Советской России 1200 унтер-офицеров использованы по прямому назначению не были, а направлены рядовыми бойцами в части, тогда как из них можно было создать хорошие кадры младшего комсостава. Командный состав армии оставляет желать лучшего.

Ввиду того, что части армии вооружены разнообразными системами оружия, предлагаю срочно приступить к перевооружению. Временно, впредь до пополнения до штата недостающего количества русских винтовок в республике, предлагаю Амурскую дивизию вооружить исключительно японскими винтовками, части же, расположенные в Забайкалье, — русскими трехлинейными винтовками.

Техническая сторона связи армии также неудовлетворительна и ставит армию в положение беспомощное. Вся надежда на Советскую Россию. Еесли Москва не поможет, то никто не поможет».

Он даже взмок от такой откровенности. На мгновение ощутил леденящий страх — не взгреют ли? Но хлебнул еще полстакана водки, успокоился и закончил:

«Необходимы срочные меры улучшения снабжения всем необходимым, чтобы армия не развалилась и могла оказаться боеспособной, тем более что тучи реакции на Дальнем Востоке сгущаются и возможно, что армии придется грудью встретить врага для защиты интересов трудящихся не только Дальневосточной республики, но и Советской России в целом. Принимая во внимание столь угрожающее положение, верю, что Советская Россия придет на помощь во всех отношениях и даст то, в чем армия терпит недостаток, и этим самым предотвратит надвигающуюся катастрофу».

Подумал, хотел было подписаться: «Военный министр и Главнокомандующий…». Потом раздумал и подписал кратко: «Блюхер». В советской России его знали как Блюхера.

Разрешение на переформирование армии, а также заверения в скорейшей помощи он получил очень быстро. И принялся за дело. С запада на восток один за одним пошли эшелоны с войсками. Красное командование спешно перебрасывало подкрепления. Из Иркутска перебросили Пятую армию, бойцы которой путем переодевания в форму Народно-революционной армии и небольшого изменения знаков различия превращались в части Дальневосточной республики. Это, помимо военного отношения, было удобно и в экономическом: в центральной России свирепствовал голод, а теперь красные дивизии предстояло кормить буферной республике. Как бы взамен отсутствующей здесь продразверстке.

После целого ряда сокращений, реорганизаций и переформирований Народно-революционная армия к декабрю двадцать первого состояла доукомплектовывалась и приводилась в соответствие со штатом военного времени. Конечно, понимал Блюхер, работы предстоит еще на несколько месяцев, но общая тенденция вырисовывалась: сосредоточить против белого Приморья крупную армейскую группировку.

3

Дрожали стекла в окнах домов на окраине Хабаровска. Артиллерийская канонада не умолкала. Армия генерала Молчанова готовилась к штурму города, в котором красные объявили осадное положение.

21 декабря белые, подтянув главные силы, перешли в наступление. Имея подавляющее превосходство в коннице, на уссурийском направлении они прорвали фронт Особого Амурского полка и отбросили правофланговый батальон к левому берегу реки. Полк начал отступать на Хабаровск. Выдвинутый ему на помощь резерв фронта на полпути был остановлен конницей противника. Потерпев неудачу, Особый Амурский полк вместе с подразделениями других частей отошел на левый берег Амура.

Одновременно с наступлением на уссурийском направлении белые усилили натиск вдоль железной дороги. Стрелковые полки красных оказали упорное сопротивление, но, будучи обойдены с востока и опасаясь быть отрезанными со стороны Уссури, отошли к Хабаровску.

22 декабря после упорных боев части Народно-революционной армии согласно приказу командующего фронтом Серышева оставили Хабаровск и отошли на левый берег Амура в район Покровки. Отдав приказ об оставлении Хабаровска, Серышев телеграфировал Блюхеру и вместе со штабом выехал на станцию Ин, расположенную в сотне километров западнее Хабаровска.

После отъезда штаба фронта собравшиеся на левом берегу Амура части оказались без управления, связь была прервана. Остались только три самостоятельных начальника: командир Особого Амурского полка и командиры двух стрелковых полков.

Убегая из-под Хабаровска, Серышев отдал приказание только командиру Особого Амурского полка — тот должен был занять поселки Орловку и Самарку. Выполняя этот приказ, командир Особого Амурского выступил в указанном направлении, оголив фронт двух стрелковых полков. Оборонять это направление стало некому. Белые тут же атаковали оставшиеся части красных, которые в беспорядке отошли на запад, к Дежневке. Сюда же отошли и части Особого Амурского полка, не выполнившие приказ командующего фронтом. Сосредоточившись у Волочаевки, части Народно-революционной армии продолжали отходить к станции Ин, где и закрепились.

Части генерала Молчанова вошли в Хабаровск 23 декабря, захватив большие военные трофеи, в частности, 35 пушек противника. Казалось, все сулило удачу.

Но Блюхер времени даром не терял. Сместив Серышева с поста командующего фронтом, он взвалил на свои плечи бремя всех проблем и попытался не убегать от них, а решить. Хотя бы одну.

У станции Ин войска Восточного фронта Народно-революционной армии расположились бивуачным порядком. Белые, захватив Волочаевку и Ольгохту, продолжали наступать в западном направлении. В ночь на 28 декабря сильная Поволжская бригада белых в тысячу штыков и двести сабель при трех орудиях под общим командованием генерала Сахарова повела наступление на Ин, пытаясь окружить группировавшихся здесь красных.

Направив Камский полк для глубокого обхода станции с севера, белые главными силами наступали вдоль железной дороги. Конница, возглавляемая Сахаровым, пошла в обход с юга и первой вышла к расположению красных. Отбросив сторожевое охранение, кавалерия атаковала Ин.

… На окраине станции плотно залегли красноармейские цепи. За одним из укрытий лежали двое: молодой боец и серьезный человек средних лет — новый комиссар полка.

— Что же, товарищ Зарядько? — спрашивал молодой красноармеец. — Теперь хана нам, выходит?

Никанор Зарядько, после харбинской неудачи сумевший пробраться к своим и за прежние заслуги назначенный комиссаром вновь сформированного полка, ответил по возможности спокойно, хотя у самого поджилки тряслись пуще некуда:

— Помолчи, Карпухин. Вон там, за сопкой, наш бронепоезд прячется. Сейчас он как влупит им огня!

— А когда? — ожил парень.

— Ну подожди, подойдут ближе, — и Зарядько посмотрел в бинокль на недалекую сопку, из-за которой поднимался едва видимый паровозный пар.

— А успеют они вовремя? — снова приставал Карпухин.

Зарядько кисло поморщился и отмахнулся от надоеды:

— Отстань ты! Откуда я знаю? Но думаю, что успеют.

Из-за сопок перед укреплениями красных стали вырастать фигуры белых. Вскоре Зарядько уже мог различить суровые лица офицеров, некоторые из них были укутаны шерстяными башлыками. И в тот же миг белые открыли артиллерийский огонь по позициям оборонявшихся. Вздыбилась земля вперемешку со снежной пылью, лезла в глаза и слепила.

Зарядько вжался в насыпь, пригнул голову Карпухина:

— Хоронись!

Развернувшись в цепь, белые без выстрелов подошли на расстояние рукопашной и кинулись в штыки. Зарядько отчетливо видел их решительные лица, упругие фигуры и понимал, что если теперь же не поднять бойцов и не встретить врага в штыки, они будут раздавлены, их перебьют, а остатки разгонят так, что потом никого не соберешь. Но командира полка рядом не было, и Зарядько понял, что сделать это придется ему. Но как это сделать? Ему никогда не доводилось бегать в атаки, сам этот бой был для него первым, если не считать беспорядочного, лихорадочного бегства из-под Хабаровска.

«Что же бронепоезд?» — мучительно думал он и видел, как с каждым мгновением белые становятся все ближе.

— Ура-а-а! — услышал он над ухом.

Это выкрикнул лежавший рядом Карпухин. Он вскочил в полный рост и первым кинулся навстречу врагам. Зарядько поднялся и побежал следом, на ходу выкрикивая:

— Вперед, товарищи!

Он уже почти догнал Карпухина, бежавшего вперед и стрелявшего на ходу, как вдруг буквально им под ноги кинулся офицер со штыком наперевес. Занеся винтовку для удара, он крякнул и подал штык вперед. Штык попал в шинель Зарядько, пропоров карман, но не причинив вреда. Зарядько облился холодным потом. Офицер снова занес винтовку, но комиссар ловко увернулся, схватил Карпухина за ремень и притянул парня на себя. Штык угодил Карпухину в грудь, парень захрипел и начал оседать. Зарядько оттолкнул обмякшее тело, из-за него выстрелил в снова занесшего оружие офицера. Тот упал. Вокруг Зарядько начали рваться снаряды, комиссар уже мало что видел, сквозь грохот прохрипел как можно громче «Залечь!» — и сам первым упал в ближнюю воронку.

Он даже не дышал, казалось ему, только лежал на теплой от взрыва земле и с ужасом думал о предстоящем. Но тут раздалось сначала нестройное, но потом более дружное «Ура, товарищи!», и Зарядько высунулся из укрытия.

Из-за ближней сопки, пыхтя и нещадно дымя, выполз бронепоезд. Зарядько видел, как его орудийные и пулеметные башни разворачиваются в сторону наступающих белых. Еще мгновение — и стволы бронепоезда изрыгнули снопы желтого огня, и сразу уши заложило звенящей тишиной. Зарядько видел бегущих красноармейцев, падающих под огнем белых, которые, отстреливаясь, откатывались назад, выскочил из воронки и побежал следом за атакующими бойцами своего полка. Бежать было трудно, ноги подвертывались, дыхания не хватало. Но он все бежал, как мог, и стрелял в отступавших. И вдруг почувствовал, что кто-то толкнул его в грудь. Боли не почувствовал, а только запомнил вскипевшую в нем злость на то, что ему помешали бежать вперед. Потом дыхание перехватило, глаза застлала темнота, силы в один миг иссякли. Зарядько опустился на колени, потом лег на снег и уснул. Уже навсегда.

А бронепоезд продолжал вести огонь по отходившим белым. Под генералом Сахаровым была убита лошадь. Чертыхаясь, он поднялся из сугроба и, утерев лицо полой шинели, вскочил на лошадь пролетавшего мимо кавалериста — позади седла.

— Гони! — прокричал он.

Воспользовавшись отступлением врага, Особый Амурский полк, поддержанный бронепоездом, перешел в контратаку вдоль железной дороги против ползущей пехоты белых. Во встречном бою белые были разбиты и, преследуемые кавалерией красных, отброшены к Ольгохте.

Пока с белыми расправлялись южнее станции, Камский пехотный полк вышел к Ину с севера и, развернувшись, повел наступление. Однако несогласованность в действиях белых привела к тому, что полк начал наступление уже после того, как была отброшена южная конная группа и разбита пехота. Камский полк понес большие потери и отступил на северо-восток. Части Народно-революционной армии впервые за все время своего существования применили грамотную военную тактику — стали бить противника по частям. И это принесло успех. Белые потеряли в бою 232 человека убитыми и ранеными, пятьдесят пленными и два пулемета. Они решили временно закрепиться на волочаевском плацдарме и создали там хорошо оборудованные оборонительные позиции.

4

Назначая Острецова командиром экспедиционного отряда, призванного покончить с Камовым, командущий Пятой армией красных Иероним Уборевич сказал ему:

— По сути ты — первоклассный партизан, умеешь внезапно появляться там, где враг тебя не ждет. Так что новое задание как раз тебе по силам. Дерзай!

Острецов благоговел перед Уборевичем, восхищался его умением руководить крупными соединениями в самых критических ситуациях. И был несказанно рад тому доверию, которое опытный командир оказал ему.

Острецов выехал на станцию Петровская восточнее Хабаровска, где его ждали вверенные ему части.

Сам себе он признавался, что впереди весьма необычная операция, длительный поход по непроходимой тайге в суровых зимних условиях. Но жаловаться на обстоятельства Острецов не любил, и того же требовал от подчиненных. Поэтому, дабы избежать излишних ламентаций, как сказал ему Уборевич, первым делом внимательно проследил, чтобы в обозе отряда было достаточно теплых вещей. И, естественно, оружия и боеприпасов.

Заместителем Острецову дали опытного военного, бывшего командира партизанского отряда, еще год назад действовавшего в Забайкалье. Звали его Семен, а фамилию он носил совсем смешную — Баклагин. До семнадцатого он возглавлял запасную роту Западного фронта, там же вступил в партию большевиков, с восемнадцатого воевал в Сибири против колчаковцев. Комиссаром отряда назначили молодого энергичного Аркадия Пшеничного, бывшего закройщика в одесском ателье. Бежав из Одессы от белых, он прихватил с собой богатый реквизит: фраки, карнавальные костюмы, военные кители и шинели.

«Что ж тебя из портных в комиссары-то потянуло?» — подшучивали над ним бойцы отряда.

— Какие же вы недалекие, однако, — объяснял Пшеничный. — Не понимаете, что революция — такое искусство, что никакому закройщиуй-виртуозу с ней не соперничать! Но о костюмах давайте больше ни слова, а вот о революции обязательно поговорим в перерывах между боями. Обещаю.

Начальником штаба отряда оказался бывший штабс-капитан царской армии Павел Викторович Неклюев — из бывших обедневших дворян Тобольской губернии, понравившийся красным, помимо своих знаний, еще и тем, что ни дня не служил у белых. После семнадцатого он вернулся в Тобольск и преподавал в гимназии, пока край не освободили красные, после чего поступил к ним на службу начальником штаба одного из полков.

Острецов ознакомил своих ближайших подчиненных, а также командиров подразделений с приказом, полученным от командарма Уборевича накануне выхода в поход. В нем говорилось: «В кратчайший срок соединиться с отрядом товарища Струда, действующим в районе озера Эворон. Совместно ликвидировать белогвардейские банды Камова и Мизиновау, не дать им объединиться, разгромить поодиночке. Конфисковать захваченные белыми оружие, боеприпасы, ценности, пушнину и прочее. В очищенных от банд районах восстановить Советскую власть, руководствуясь положением о чрезвычайных мерах охраны революционного порядка». Параллельно с этим приказом Уборевич лично проинструктировал командиров Острецова, поставил четкие задачи по подготовке подразделений на марше и в бою. Сам Острецов также издал приказ, в котором предупреждал: «Командирам и начальникам команд проникнуться сознанием важности момента, являться примером храбрости, выдержанности и дисциплинированности для подчиненных. В бою не подавать и виду опасности, а, наоборот, удерживать малодушных от всякой паники…»

Отряд выступил на север, к истокам Амгуни, незадолго перед тем, как белые заняли Хабаровск.

В походе Вострецов немало общался с командирами и комиссаром, они делились воспоминаниями, впечатлениями от нынешней войны. Про себя Острецов рассказывал скупо и неохотно, всегда стараясь разговорить собеседника, узнать о нем побольше. Но, несмотря на примерную скромность командира отряда, вскоре среди бойцов о нем стали распространяться легенды. Бойцы рассказывали друг другу, что Острецов умел отлично ориентироваться на местности и действовать соответственно обстановке. Под его командованием красные полки не раз заходили в тыл врага. Не однажды он личным примером он поднимал бойцов в атаку. За умелое руководство частями Острецов был награжден тремя Орденами Красного Знамени.

Услышав однажды эти разговоры, Острецов решительно пресек всякое их продолжение.

— Может быть, зря вы так, Степан Сергеевич? — спросил его Пшеничный.

— Ничего не зря! — Острецов был категоричен. — Делать культ из командира — дурное и неблагодарное занятие. В опасный момент я могу струсить, смалодушничать, и тогда бойцы станут презирать меня. Так же сильно, как любили, будут ненавидеть.

В противоположность лести Острецов создал в отряде климат товарищества и взаимовыручки. Уже через несколько дней похода его бойцы стали единым коллективом. Но душой этого коллектива был все-таки сам Острецов.

5

Переправившись через Амур, отряд Мизинова вскоре вышел к тем самым болотам, возле которых Файхо устроил разведчикам засаду. Красные пока не проявляли активности, ограничиваясь поисками и короткими перестрелками. Капитан Жук доложил Мизинову, что на протяжении пятидесяти верст крупных частей противника не наблюдается, но есть сведения, что наперерез отряду движется значительная группа красных. Ее задачи были пока неясны, но, судя по всему, красные попытаются воспрепятствовать соединению Мизинова с Камовым.

— Где сейчас Иван Герасимович? — поинтересовался Мизинов.

— Нашим разведчикам не удалось обнаружить следов атамана. Как ни прискорбно, но, видимо, Камов вне нашей досягаемости.

— Плохо, капитан, — Мизинов был недоволен. — О враге мы знаем больше, чем о союзнике!.. Что слышно об отряде капитана Белявского?

— Ищем. Судя по слухам местных жителей, он где-то на севере Кербинского склона.

— Кербинский склон! — повторил Мизинов и склонился над картой. — Видимо, очень удобное место для маневрирования. Много леса, распадков, ущелий, масса возможностей для скрытного перемещения. М-да, очень удобен в нынешней маневренной войне. Евгений Карлович, — обратился он к Яблонскому. — Когда мы сможем выйти к Кербинскому склону?

— До него верст сто, не больше. Если капитан говорит, что впереди нет крупных сил противника, то, думаю, что дня через три мы могли бы быть там. По крайней мере, наш кавалерийский авангард вполне в состоянии дойти до склона за пару дней…

— Верно! И установить там связь с Белявским.

— Вы твердо предполагаете, что капитан Белявский там?

— Более чем твердо, — настаивал Мизинов. — Посмотрите, — он показал по карте, — зимой идти к океану ему незачем. В Якутию — тоже мало нужды. Выход один — ждать нашего прибытия. Или встречи с атаманом Камовым. Кто быстрее придет. — Мизинов хлопнул ладонью по столу. — Мы направляемся к Кербинскому склону. Уж если не Камова, так Белявского там встретим непременно. А это дополнительные три сотни хороших офицеров!

— Спешить нужно еще и вот почему, господа, — вмешался в разговор Куликовский, до этого он стоял в отдалении у окна и молча курил. — Совершенно свежие новости, хотел поделиться ими после вашей беседы, но вижу, что они как раз кстати. Дело в том, красные круто изменили свое отношение к местному населению — якутам, эвенкам. Недавно объявлена свободная торговля, прекратился террор. Красные по возможности смягчили советский режим и, увы, достигли того, что часть якутской интеллигенции, до того активно боровшаяся с коммунистами, перешла на их сторону. Прискорбно, господа. Однако этот излюбленный метод всегда оказывал решающее влияние в пользу большевиков. Посмотрите, когда им туго, они становятся на время истинными демократами, а потом, поймав на свою удочку кого следует, создав выгодное для себя положение, расправляются со вчерашними союзниками.

— Тогда тем более необходимо спешить! — воскликнул Мизинов.

Чутье и на этот раз не подводило его: от атамана Камова его отделяло всего-навсего чуть более сотни верст.

— Однако не могу умолчать о положении транспорта, Александр Петрович, — произнес Яблонский. — Напуганные вчерашним террором, якуты попрятались, и олени могут быть собраны лишь к середине декабря, да и то в ограниченном количестве. Наши лошади не выдержат долгого похода в суровых условиях. Если кавалеристы еще осилят как-нибудь дорогу, то вот обозная часть…

— Выступаем, Евгений Карлович! — категорично отрезал Мизинов. — Кавалерию вперед, искать Камова и Белявского. Пехота — следом, ускоренными переходами. С собой взять лишь необходимое. Остальной обоз будет подтягиваться, как успеет…

Оставив генерала Яблонского и Куликовского с основным обозом, Мизинов с двухнедельным запасом продовольствия и вьючными лошадьми спешным маршем двинулся в направлении восточной части Кербинского склона. Разведчики выяснили, что, узнав о приближении белых, небольшой отряд красных покинул урочище Нейкун южнее озера и отошел на юг.

Отряд занял урочище на рассвете. Деревня была цела, лишь в нескольких домах были выбиты окна. Произведя опись вещей в домах, Мизинов раздал их возвращающимся в деревню жителям.

Отправив полсотни кавалеристов во главе с ротмистром Татарцевым на восток, Мизинов дал бойцам отдохнуть. Офицеры раскинули большие палатки с печками, грелись, чистили оружие, спали. Вскоре разыгралась пурга. Задул нудный и острый «горняк», пронизывавший до костей. К полудню прискакали от генерала Яблонского, который сообщал, что на пути обоза встретились труднопроходимые болота, подводы увязли, и часть продовольствия пришлось бросить.

Были и хорошие вести. Посыльные капитана Белявского нашли, наконец, Мизинова и сообщили, что офицеры готовы влиться в его отряд.

Гостей встречали ближе к вечеру. Из тайги появились заросшие, утомленные всадники. Большинство шли пешком, жалея уставших коней. Мизинов обнялся с Белявским, пригласил в свою палатку.

— Неважные новости, ваше превосходительство, — первым делом сообщил Белявский. — Моя разведка донесла, что отряд атамана Камова окружен подошедшими из Благовещенска красными частями. Это отряд Острецова…

— Этого красного орла? Как далеко? — посуровел Мизинов.

— Верстах в семидесяти отсюда, на берегах Амгуни.

Из рассказа Белявского Мизинов узнал, что, отступая наудачу с Кербинского склона, Камов подошел к Амгуни и хотел было перейти через нее по льду, но вдруг, но на середине реки бойцов встретил шквальный пулеметный огонь. По группам, ожидающим перехода на противоположном берегу, красные открыли артиллерийский огонь. Переходившие погибли, оставшиеся на том берегу спешно окопались и заняли оборону.

— Но трагедия в том, ваше превосходительство, — закончил Белявский, — что Камов окружен. Красные обошли его с юга, с севера подоспел отряд некоего Струда, а на запад путь закрывают крутые склоны, преодолеть которые под огнем Камов не сможет. Сил у него практически не осталось — в бойне на реке погиб цвет его отряда. Думаю, его дни сочтены.

— Господи, боюсь, что и мы не успеем ему на помощь, — простонал Мизинов.

— Видимо, так. Сейчас, надо полагать, уже поздно. К тому же у Камова не осталось опытных офицеров. Его начальник штаба Сбродов погиб…

— Сбродов?! — дернулся Мизинов. Помолчал и склонил голову: — Несчастная семья… Геройская семья!.. Расскажите мне про Кербинский склон.

Белявский поведал, что Кербинский склон представляет собой горную страну протяженностью сто верст на семьдесят. Горный массив густо зарос лесами, ущелья и распадки сменяют друг друга на всем его протяжении, чащи пересекаются бурными холодными речушками, на перекатах под змеящимися струями воды звенит галька, песок за много столетий просеялся и стал чистым, как стекло. Так что Кербинский склон, как изначально предполагал Мизинов и как теперь подтвердил капитан Белявский, был чрезвычайно удобен для внезапных атак, безболезненного отступления и полноценного отдыха.

— Я третий год тут, — говорил Белявский. — Всеми тропочками хаживал сотню раз, каждый камешек мне друг. Ваше превосходительство, если и оперировать, то только здесь! Только тут и сейчас мы можем либо соединиться с Камовым, либо погибнуть. Третьего ведь нам не дано!

— Верно, капитан, не дано, — согласился Мизинов. — Интересно, как там дела в Приморье? Что Молчанов?

— Думаю, неплохо, иначе красные перебросили бы сюда такую силищу, что вряд ли бы мы сейчас с вами беседовали.

— Вы правы, — вздохнул Мизинов. — Сколько человек у Струда?

— Не больше трехсот. Но обожжен на неудаче с Камовым, осторожен и расчетлив. Думаю, он воздержится пока от боевых стычек, а станет действовать набегами, диверсиями. Возможно, Острецов использует его в качестве прикрытия, чтобы закрыть Камову отход…

— Я дам вашим бойцам полк подполковника Лаука, — подумав, решил генерал. — Попробуйте окружить и уничтожить этого латышского стрелка, чтоб ему вечно снилась его Латгалия![52]

— А вы, я так понимаю, с востока поможете Ивану Герасимовичу?

— По хорошему следовало бы ударить с юга и зажать отряд красных в тиски, между вами и мной. После того, как вы покончите со Струдом, разумеется. Но это чересчур идеально, вряд ли мы справимся.

— Ваше превосходительство, я бы не отважился мыслить сейчас стратегически, — согласился Белявский, — Попробуем для начала зажать Острецова между вами и Камовым. А я, разделавшись со Струдом, припру с севера. Там видно будет. Вы знаете, я за время этой непредсказуемой войны взял себе за правило не думать дальше послезавтра. В оперативном плане, конечно. И, знаете, мало когда ошибался. Так что завтра, если вы позволите, я бы выступил на Струда. Найду я его легко. Вы можете выступить к восточной оконечности склона. Пока идете — я разделаюсь с латышом. Атакуете Острецова, а тут я подоспею. Вместе чего-нибудь да добьемся. Победы или смерти, одного из двух.

— Вы хороший оператик, капитан, — похвалил Белявского Мизинов.

— Немудрено, ваше превосходительство, я ведь на германской был начальником штаба батальона.

— Добро! Я прикажу Лауку, пусть выступает вместе с вами. Часа через два выступлю и я. С нами крестная сила, да, капитан?

— Хотелось бы надеяться, — кивнул Белявский. — По крайней мере, я постоянно вожу с собой в обозе Смоленскую икону Богоматери. Наверное, лишь ее молитвами я до сих пор жив, — он крепко пожал Мизинову руку.

6

На красивой игреневой[53] лошади, в ярко-сиреневом канаватном[54] распахнутом кафтане поверх казачьего чекменя с золотистым отливом, атаман Камов выехал не переднюю линию обороны. На голых ветках берез повис густой, плотный куржак[55], изо рта лошади валил молочный пар, но его ноги в теплых опойковых[56] сапогах не зябли, и Камов с удовольствием правил лошадью, понукая ее осторожными, незлыми шенкелями. Сейчас она вынесла его как раз туда, куда он стремился, — на левый берег Амгуни, где окопались его станичники и в тонком, напряженном, как струна, воздухе, звенел непрерывный ружейный треск.

Камов понимал, что это, возможно, последний бой в его жизни, а потому заранее приготовился к смерти: разоделся во все самое лучшее, что было у него в походе, оседлал самую красивую свою лошадь. Как ни странно, но он был спокоен. Дело, которому он отдал свою жизнь, принесло добрые плоды — в этом Камов убедился сейчас еще раз: казаки залегли плотной цепью и усердно выполняли опасную военную работу. Несмотря на то, будет ли жив сам атаман Камов, амурское казачество все-таки живет, и никаким Острецовым не под силу искоренить то вековечное, что искони вскармливало казака, ставило его на ноги и превращало в мужчину — труженика, воина, защитника. Пусть ему, Камову, суждено погибнуть, это еще полбеды, это даже вовсе не беда. На смену ему придут другие, такие же смелые, отважные и последовательные. И что ни поделай с казачеством, из глубины души казачьей духа казачьего ни выжечь, ни вытравить.

Камов понимал, что отряд окружен и малой кровью теперь не отделаться. «Пусть так, — решил он, — но умереть я хочу только вместе с моими казаками. Дай Бог!» — Камов перекрестился и, приободрившись, выехал в середину обороняющейся цепи.

Но Бог его миловал пока, и атаман спокойно разъезжал вдоль цепи, внимательно всматриваясь на противоположный берег, где ощетинились орудия и пулеметы. Амгунь уже стала, ее в каких-нибудь три-четыре дня сковал такой крепкий лед, что Камов всерьез стал опасаться, что красные перейдут по льду и внезапно ударят по казакам — например, ночью.

— Не робей, станичники! — зычно крикнул он. — Мы с вами не один пуд соли съели вместе, съедим еще сотню! Верно?

— Верно, батька! — нестройно, вразнобой прокричали несколько человек.

Фигура Камова была заметна издалека, вокруг него роями свистели пули, но он не кланялся им, только презрительно фыркал, когда редкие из них чиркали по луке седла или дырявили его кафтан.

После очередной бомбардировки красных прошло полчаса. Подняв бинокль к глазам, Камов увидел, что артиллеристы на том берегу готовятся к очередному обстрелу: подтаскивают новые ящики со снарядами, регулируют прицел, склоняясь над панорамой[57]. В их рядах царило лихорадочное возбуждение, какое бывает только перед праздником либо перед штурмом. Поскольку, как верно решил Камов, праздника пока у красных не намечалось, оставалось одно — штурм.

Он вернулся к цепи, слез с коня и лег рядом с долговязым бородатым казаком с погонами сотника[58]:

— Слышь, Матвеич, сколько у нас бойцов осталось?

— Почитай никого уже не осталось, Иван Герасимович, — ответил тот, высматривая очередную цель. — Человек триста, может быть, не боле того. Полегли все наши станичники, э-э-х! — и он в бессильной злобе хрястнул винтовкой по земляному валику перед собой.

— Еще один обстрел не выдержим? — Камов пристально посмотрел на Матвеича.

Тот обернулся и с вызовом посмотрел на атамана:

— Сам-то как считаешь? Последний бой наш грядет, ей Богу! Либо погибать, либо отходить, куда есть путь.

— Пути никуда нет, Матвеич. Ни на север, ни на юг. На запад тоже не получится — склоны крутые, прицельно всех перестреляют, пока карабкаться будем. С севера подпирает Струд — ты помнишь его, мы осенью покрошили его отряд у Больше-Аринской.

— Ну-у-у, — протянул казак, — так теперича он с нас живым не слезет, все припомнит!

— Ты меня укоряешь, да? Считаешь, я вас завел в эту глушь, а теперь погибать бросил? Так можно было дома сидеть, ждать, покуда комиссары продразверстку вам всучат, как в России!

— Да ты не серчай, Герасимович, — смягчился Матвеич. — Все правильно мы сделали тогда, в Больше-Аринской. Одна беда — не шибко мы с тобой грамотны в военной науке оказались.

— Да, толковые люди погибли, — согласился Камов, но тут же горячо бросил: — Но ведь погибли они за наше дело, Матвеич!

— Выхода у них не было, вот и погибли за наше дело. У красных вон тоже, знать, полно офицеров. Так они гибнут за красное дело, потому как выхода у них опять же нет!

— Ты не прав, Матвеич, — возразил Камов. — Мы с покойным полковником Сбродовым об этом много говорили. Он мне сказал как-то, что каждый офицер сделал свой выбор задолго до того, как примкнул к кому-то. Сам Сбродов в Хабаровске сидел полмесяца, среди травли чекистской, жизнью рисковал, но ведь не пошел к красным, хотя каждую минуту ждал ареста… Так что тут нечто большее, нежели выгода, Матвеич. Полковник мне сказал незадолго до смерти: «Такие, как я, мало приспособлены к обычной жизни. Мы не реалисты, мы — романтики. Ведет нас по жизни одна цель — служить родине. В германскую мы били немцев, теперь бьем красных, но мечта одна. И у красных одна. Только у них красная, а у нас — белая. И ради этой мечты мы готовы презреть покой, благополучие, личное счастье. А если понадобится, то и на Голгофу пойти». Так-то, Матвеич. Сам Сбродов уже прошел через свою Голгофу, теперь в вышних сферах, мир его праху. А нам вот только предстоит…

— Не рано ли заупокойную завел, Герасимович? — удивленно посмотрел на него сотник.

— А что предложить-то можешь?

— Да и предложу! — кивнул казак, — да вот только послушаешь ли?

— Послушаю, Матвеич. Ты ведь у меня один остался ветеран, тебе только теперь могу доверять, на тебя положиться. Вот и давай вместе решать, как быть-то? Что предложишь-то, Матвеич? — безнадежно спросил Камов.

— Дождаться темноты и ударить, через Амгунь, по льду! А не то рано или поздно красные точно так же поступят с нами. Повезет — уцелеем. Не повезет — все одно хорошо, избавимся от мучений, какие, слыхал, чекисты практикуют для пленных…

— Без мучений Голгофы нет, Матвеич, — грустно возразил Камов.

— Голгофа-то — она тоже разная бывает, атаман. Кому мучительная, кому радостная. Как исход от всего, значит. А какая приключится — не нам гадать. Иль не согласен, Герасимович?

— Согласен, — задумчиво обронил Камов. — Ладно. Значит, с наступлением темноты и рванем. Пластунов вышлем вперед, пусть очистят берег от постовых.

— Давно бы так, атаман! А то третьи сутки в мешке сидим! — взбодрился сотник.

7

Лучший учитель военному делу — война. Никогда не оканчивавший военных училищ и тем более академий, Острецов за четыре года внутренней войны в России стал военным до мозга костей. Оперативно и решительно взявшись за конкретное дело, он никогда не позволял себе расслабиться до его логического завершения. Обладал прекрасным чутьем, интуицией, здоровым азартом. Случались, конечно, у него и неудачи, но в большинстве случаев это были все-таки победы — яркие, ошеломительные, монументальные даже.

Отправляясь на ликвидацию камовского мятежа, Острецов думал над тем, как удобнее и без лишних потерь сделать это. «Каждой армии, каждому отряду, даже каждому солдату необходимо навязать такой вид боя, который ему непривычен, несвойствен, при котором он никнетт, тушуется, теряет оперативность и сноровку, — размышлял Острецов. — Для моряков, например, таким видом боевых действий являются сухопутное наступление или оборона — моряки становятся тогда просто-напросто пушечным мясом. Забавно видеть, как матросики нестройными толпами несутся на пулеметы, заплетаясь в клешах, неловко орудуя винтовкой, не умея нанести грамотного штыкового удара. Пехотинцы, естественно, не усидят в седле, а вот кавалеристы не любят тесноты. Да, не любят тесноты! — воскликнул он. — Им нужен оперативный простор, степи, широкие долины. Как здесь, в Забайкалье. Камовские казачки привыкли действовать налетами, глубокими рейдами в тыл врага. А вот воевать в теснине, к примеру, или прижатыми к естественным природным преградам они не обучены. Значит, — домысливал Острецов, — Камова надо локализовать, запереть где-нибудь. И — уничтожить!»

Прибыв к Кербинскому склону и внимательно осмотрев местность, Острецов понял, что это как раз то, что поможет ему быстро расправиться с Камовым. Он приказал отряду остановиться и готовиться к бою. А когда разведчики донесли о приближении отряда мятежников, привел части в боевую готовность. И едва Камов начал переправу, хладнокровно обрушил на казаков шквал артиллерийского и пулеметного огня.

Но признался себе, что не ожидал такой упорной обороны. Конечно, Острецову были хорошо знакомы характер казаков и их остервенение в бою. «Словно последний раз бьются», — каждый раз думал Острецов, невольно восхищаясь тактикой иррегулярных конников, которой могла бы позавидовать любая регулярная часть. Но чтобы драться вот так, будучи практически обреченными, — такого даже он предположить не мог. «Да, просто так, лобовыми атаками их не возьмешь, — прикидывал Острецов. — Весь боекомплект только израсходуем впустую. А нам еще с Мизиновым разбираться…»

«То, что Амгунь оделась крепким льдом, существенно облегчает дело, — подумал Острецов. — По льду, яко по суху, или как там говорится у церковников-то у наших?» — усмехнулся он.

… И вот опустилась ночь — та ночь, на которую Камов и Матвеич наметили прорыв. Острецову не спалось. Он вскипятил чайник, налил кипятку в кружку. В палатку вошел Файхо.

— Ты как тут? — удивился Острецов.

— Струд послал к тебе, — ответил Файхо. — Велел сказать, что со стороны Эворона замечен отряд Белявского в одном переходе.

— Еще не легче! — присвистнул Острецов. Он предложил Файхо чаю. Пока тот пил и согревал руки горячей металлической кружкой, Острецов усиленно просчитывал что-то в уме.

Помолчав немного, Файхо сказал спокойно:

— Мизинов убит.

— Как?! — подскочил Острецов.

— От него убежал боец Струда, якобы посланный с донесением от Белявского.

— Точно ли убит? — выпытывал Острецов.

— Точнее не бывает! — кивнул Файхо. — Даже шинель генеральскую с собой прихватил на память.

— Та-а-ак, — протянул Острецов, но тут же вскочил на ноги и стал обнимать парня: — Но ты ведь понимаешь, Файхо, что это значительно упрощает нашу задачу?! Теперь без командира они, как без головы, по крайней мере, первое время — это уж точно! Ну а там… Там и мы обрушимся им, как снег на голову! Только вот с этими покончим, — он кивнул наружу, немного подумал и все так же возбужденно продолжал: — Значит так, скачи к Струду немедля! Скажи ему: пусть удерживает Белявского, сколько может. Я к полудню… — он посмотрел на часы, — да, к полудню постараюсь быть.

— Степан Сергеич, не посылай меня обратно, — взмолился Файхо и собрался упасть на колени, но Острецов поддержал его.

— Что случилось, Файхо? — удивился он.

— Ничего не случилось, Степан Сергеич, — зачастил Файхо скороговоркой. — Струд хороший человек, очень хороший человек. Просто он холодный какой-то… Да и главный мой враг мертв… Чего мне там делать? Он скоро покончит с Белявским и все равно соединится с тобой…

— А ты не хочешь поучаствовать в разгроме мятежников? — пробовал убеждать парня Острецов.

— С ним не хочу, с тобой хочу, — упирался Файхо. — У него я уже научился всему, чему можно. Струд спокойный, осторожный, а я хочу учиться воевать по-настоящему — смело, внезапно. Хорошо воевать. Как воюешь ты. Хочу быть красным командиром. Как ты. У тебя можно научиться. Научи. Не отсылай! — умоляющими глазами парень смотрел в упор на Острецова. «Вот и у тебя ученики появились», — подумал тот.

— Ладно, оставайся, — пряча улыбку, махнул рукой Острецов. — Учиться, значит, хочешь?

— Очень! — прошептал Файхо, преданно глядя на кумира.

— И всю жизнь отдашь за советскую власть?

— Всю отдам, — кивнул парень.

— Ну ладно, ничего не попишешь, — согласился Острецов и вышел в ночь. Приказав одному из бойцов срочно лететь к Струду, он вернулся в палатку:

— Наверное, и задания себе хочешь поответственнее?

— Хочу. Поручи!

— Тогда вот какое. Ты по склонам лазать умеешь?

— По горам, что ли? — спросил Файхо.

— Ну да, по горам, по скалам, по склонам!

— Лучше всех!

— Молодец! Тебе бы в цирке… Слушай, а может, когда война кончится, определить тебя цирковым артистом? Поверь мне, участь военных не так сладка, как тебе кажется…

— Нет, — покачал головой Файхо. — Хочу быть командиром!

— Ну, командиром так командиром. Возьми десяток бойцов, перейди по льду на ту сторону, вскарабкайся повыше на гору — на ту, что над Камовым нависла, высокая такая. Успел заметить?

Файхо кивнул.

— Надо втащить на нее два пулемета. Стоп! Значит, и второй пулеметчик понадобится. И вторые номера. Как с ними-то? — Острецов испытующе смотрел на парня, впрочем, не сомневаясь в его ответе.

— Легче не бывает, — воодушевился Файхо. — Влезу первым, потом втяну бойца. Вместе с ним поднимем пулеметы и вторых номеров.

— Вторые номера, говорят, — поправил Острецов.

— Я научусь, Степан Сергеич, обязательно научусь! Войну кончим, учиться пойду. Ты поможешь?

— Обязательно, Файхо.

— Приказывай!

— Пулеметы расставишь метрах в двухстах один от другого. Главное, чтобы сектор обстрела захватывал расположение мятежников. Лучше с флангов. На месте определишься и установишь, как надо. Ты ведь в темноте видишь хорошо?

— Как днем. Я сумею, поверь мне!

— Не сомневаюсь, Файхо! Слушай дальше. Вдоль нашего берега реки бойцы сейчас, в темноте, навалят кипы хвороста и обольют их керосином… Жаль, правда, придется весь керосин использовать. Ну да игра стоит свеч. Как только будешь готов, дай короткую очередь. Мы моментально поджигаем хворост — ты все увидишь, каждого казачка, укрытого своей буркой. Вот и начинай их поливать, пока не разобрали, что к чему. Пока разберут — дело будет сделано. Прихвати запасные ленты. Ну, а отсюда бойцы помогут тебе винтовками. Из орудий стрелять не буду: снаряды еще пригодятся для основных врагов — мизиновцев. Там как-никак кадровые офицеры. Ну, ничего. Мы им устроим Варфоломеевскую ночь. Все понятно?

— Про ночь не понятно. Какую ночь?

— Ну, это после, когда учиться пойдешь. А сейчас вперед, на сопки! Я скомандую насчет хвороста и расположу стрелков вдоль берега.

— Спасибо, Степан Сергеич, что доверяешь мне.

— Приступай!

Насчет укрытых бурками казачков Острецов оказался не прав. Они и не думали спать в эту ночь. Сами того не предполагая, они, приготовясь к броску через Амгунь и выстроившись в полный рост, являли собой превосходную мишень для бойцов Острецова. И когда темноту разрезала короткая очередь над их головами и тут же багряно вспыхнул противоположный берег, на головы станичников обрушился такой ураганный пулеметный огонь, что даже задуматься, откуда он, у них не осталось времени, не то ли что предпринять что-нибудь для своего спасения. Так беспорядочно и метались между скалами и льдом, поливаемые смертельным свинцом с обеих сторон. Лишь немногие сумели хоть что-то понять и выстрелить несколько раз в два мелькающих над их головами огонька или навстречу ярким трескучим вспышкам на другом берегу. Остальные падали в недоумении, перед смертью изумленно раскрыв рты и неловко, по-детски вскидывая руки, словно отбиваясь, как в детской игре в салки…

Когда весь берег был усеян трупами, оставшиеся в живых десять казаков подняли руки. Но красные пленных не брали, и сдающихся положили тут же, возле остальных. Потом нашли тело Камова. Атаман получил пять пуль, но уже первая — в голову — оказалась смертельной. Труп облили остатками керосина и подожгли. Так же поступили еще с несколькими казаками-офицерами. Потом Острецов собрал бойцов и приказал спешно выступать к северной части Кербинского склона. Обоз с собой не взяли, приказав ему догонять колонну. Старшим в обозе оставили Семена Баклагина.

8

Говоря Яблонскому о том, что, узнав о его смерти, красные ослабят бдительность, Мизинов оказался прав. Уничтожив казаков Камова, Острецов ускоренным маршем двинул на север, оставив обозы с провиантом и боеприпасами далеко позади себя.

Едва обоз скрылся в тайге, из тайги выехали двое верхоконных. Они еще издалека увидели дым, коптящий над берегом, приблизившись, разглядели и ужасную картину побоища. Некоторое время они наблюдали в бинокль за обозом, пока он не скрылся в тайге. Потом всадники выехали из леса, спешились и, ведя коней в поводу, перешли на противоположную сторону реки. Трупы казаков валялись вдоль берега на льду, под скалой, в редких кустарниках и неглубоких ложбинках. Ничто не спасло восставших, всюду их настигла беспощадная и скорая смерть.

Капитан Жук снял фуражку и молча перекрестился, второй разведчик сделал то же самое и, приблизившись к мертвым, начал осматривать их.

— Глядите-ка, Сергей Иваныч, — позвал он Жука. Тот подошел ближе.

— Смотрите, у всех входные пулевые отверстия непременно сверху: в темени, в плече, в шее, в лопатках…

— Ясное дело, по ним стреляли сверху, — согласился Жук и поднял голову. — Вот с той площадки, видимо, — указал он на удобное, ровное плато на вершине скалы. — А с противоположного берега добавили огоньку. Тут уж никуда не деться. Верная смерть… Поспешим, однако, к генералу, важно не упустить красных. Они, скорее всего, направились на север, к Струду. Надо предупредить Белявского!

Офицеры быстро перешли на другой берег Амгуни, вскочили в седла и скрылись в тайге.

В то же время к Мизинову прискакали другие двое, посланные разведать обстановку на северном участке склона. Они доложили генералу, что замечен крупный отряд красных, ускоренным маршем направляющийся на северный участок Кербинского склона.

Мизинов склонился над картой:

— Острецов идет к Струду. Что же с Камовым? — он оглянулся по сторонам и увидел двух всадников, в одном из которых узнал капитана.

— Ваше превосходительство, — соскочив с коня, козырнул Жук и доложил, задыхаясь от быстрой скачки: — С Камовым покончено… Полный разгром…

— Вы в этом абсолютно уверены, капитан? — сурово спросил его Мизинов.

— Совершенно уверен, ваше превосходительство, — подтвердил Жук. — Трупы все еще не остыли, все произошло, наверное, с полчаса назад.

— Прости меня, Иван Герасимович, не успел я к тебе, — Мизинов склонил голову и долго молчал. Потом поднял голову, увидел все еще стоявшего рядом Жука и тяжело спросил:

— Есть еще что-то, капитан?

— Так точно, есть. Обоз красных только что выступил на север. Мы увидели последние телеги, ползущие на север.

— Какая неосмотрительность! — в глазах Мизинова сверкнул азарт, он повернулся к Худолею и Татарцеву и воодушевленно выпалил:

— Я ведь говорил, господа, что красные непременно сделают ошибку! И вот, они ее совершают прямо на наших глазах! Ротмистр, — обратился Мизинов к Татарцеву, — немедленно зайдите вот туда, чуть севернее, — он показал рукой. — Внезапно атакуйте и отрежьте обоз! Уничтожьте охрану! Содержимое сюда! Побыстрее, ротмистр! После этого спешно выступаем на север Кербинского склона, вдогонку Острецову. Белявский с Лауком прижмут Струда, а мы ударим с востока. Alea jacta est![59]

Ротмистр кинулся выполнять приказ, а Мизинов, опустившись на поваленное дерево, задумался. Смерть Камова и его повстанцев никак не входила в его планы, путала все карты.

«Что же мне теперь делать, Иван Герасимович? — напряженно размышлял Мизинов. — Куда же я без тебя? Однако мы здесь, кажется, не для того, чтобы канючить, — он приободрился, взял себя в руки. — Покончить с Острецовым, соединиться с Белявским и все-таки идти на Благовещенск! Распространим воззвания, к нам присоединятся недовольные, много тут мелких отрядов по тайге бродит. Опасаются из-за малочисленности предпринять что-нибудь крупное. Но вместе, сообща — почему бы нет?.. Иной судьбы нам Господь не дал, но, в сущности, никому из нас другая и не нужна. Офицером прожил — офицером, видимо, и умирать. А раз так — умереть честно и с достоинством. По крайней мере, права застрелиться у нас еще никто не отнимал…»

Мизинов кликнул Маджугу (его личный конвой всегда находился рядом с ним) и приказал ему скакать к Яблонскому:

— Красные допустили ошибку, но тем самым напомнили и нам, что их не следует совершать. Прикажи генералу, чтобы немедленно всем обозом спешил ко мне! Слышишь, Арсений, непременно всем обозом!

— Я мигом, Лександра Петрович, — хорунжий вскочил на коня и поскакал на восток.

— Да прихвати с собой двух-трех человек! — крикнул было вдогонку Мизинов, но Маджуги уже и след простыл.

«Теперь дождаться обоза красных, пополнить боеприпасы, остальное оставить под надежной охраной, — размышлял Мизинов. — Понтонеров оставлю с Сухичем. Иваницкого, впрочем, с собой возьму. Судя по репутации этого Острецова, бой предстоит нелегкий. Нашего обоза ждать не стану, не успею к Белявскому…»

Он приказал прапорщику Сухичу соорудить небольшой укрепленный лагерь и приготовиться к встрече двух обозов.

— На какое-то время, прапорщик, вы останетесь здесь, — разъяснял Мизинов. — Дам вам десяток забайкальцев хорунжего Маджуги. Думаю, в ближайшие дни вас никто не потревожит. Все ясно?

Сухич козырнул и щелкнул каблуками.

— Кажется, вы дождались своего часа, — подошел Мизинов к Брындину. — Мы выступаем, и ваши горные пушки весьма пригодятся. Дождемся Татарцева с обозом красных, потом Яблонского, пополним боеприпасы и в путь! Готовьте артиллеристов.

А ротмистр Татарцев тем временем наседал на пятки уходившему обозу красных. К несчастью для догоняющих, обоз тащился вдоль Амгуни, в этом месте протекавшей по широкой долине. От берега до леса было по меньшей мере метров триста, так что на внезапность удара Татарцеву рассчитывать не приходилось. Однако на раздумья времени не оставалось, и ротмистр пошел ва-банк. Полсотни всадников пустил вдоль кромки леса вперед, наперерез обозу, а другая полусотня вылетела с тыла, всадники вынули шашки и без криков атаковали вдоль берега.

Но молчаливый маневр успеха не имел. Баклагин, ехавший на лошади посреди обоза, моментально заметил противника.

— Пулеметы! — прозвенел в морозном воздухе его зычный голос. Обозные Острецова продемонстрировали образец собранности: еще на полпути к обозу Татарцев, летевший впереди второй полусотни, увидел, как первая и последняя телега изрыгнули по атакующим снопы огня. После первой же очереди его лошадь споткнулась, Татарцев, застряв сапогом в стремени, не успел выскочить из седла и полетел вперед, через гриву. Больно ударившись левым плечом о корягу и превозмогая боль, он вскочил на ноги и побежал за всадниками, командуя на ходу:

— Рубить!.. Пленных не брать!..

Передние ряды всадников падали, через коней перелетали следующие. Расстояние между атакующими и обозом стремительно сокращалось. Баклагин, стреляя из нагана по всадникам, хрипло, на пределе возможного прокричал:

— Телеги вали!

Но было поздно. Кавалеристы уже влетели в обоз и рубили сплеча, лихорадочно и напряженно дыша. Из ноздрей лошадей валил густой пар, застилал глаза оборонявшихся. Баклагин, пытаясь перевернуть телегу, на мгновение отвлекся, и в ту же секунду налетевший конный жутким, с потягом, ударом раскроил ему череп. Обливаясь кровью, Баклагин схватился за голову и упал. Приподнятая им телега грохнулась на колеса и накрыла уже бездыханное тело.

Через минуту все было кончено. Подбежавший Татарцев приказал собрать тела погибших и метавшихся по берегу лошадей. Подсчитав потери, приуныл. Поистине, это была Пиррова победа[60]: в атаке погибло тридцать два человека. Их уложили на две телеги, собранных лошадей привязали одна за одной и отправились в обратный путь.

Трофеи, доставленные Татарцевым, были богаты: триста восемьдесят трехлинеек, несколько десятков ящиков патронов к ним, консервы, теплые полушубки и валенки…

— Ну что, выступаем, ваше превосходительство? — спросил Мизинова Брындин.

— Погодите немного, капитан, — ответил генерал. — Надо дождаться Маджугу.

… Арсений гнал коня густой тайгой. Передав приказ Мизинова Яблонскому и памятуя о том, что предстоит выступление, он тут же понесся обратно. Игольчатые ветки остро хлестали лицо, морозный воздух проникал сквозь распахнутые полы барчатки, но Маджуга не обращал внимания и гнал коня, как заполошный. Оставалось версты две, когда Арсений заметил впереди стоявшую на тропинке лошадь. Подскакав ближе, он увидел, что возле лошади ничком лежит человек, одетый в поношенную офицерскую шинель с погонами капитана. На голову низко натянута папаха.

Маджуга соскочил с коня и наклонился над лежавшим.

— Ваше высокоблагородие, очнитесь! Живы, нет? — он слегка потормошил офицера за плечо. Лежавший слабо простонал. Арсений перекрестился и осторожно перевернул его на спину, задрал повыше папаху. Незнакомец зарос густой черной бородой, на ней поблескивали кусочки льдистого инея. Маджуга потер его щеки перчаткой, и офицер слегка приоткрыл глаза.

— Помогите, — вновь простонал он.

— Да это завсегда пожалуйста, — заговорил Маджуга. — Считайте, что вы в безопасности. Только кто вы, ваше высокоблагородие?

— Капитан Воротников, — едва выговорил офицер. — Из армии генерала Молчанова… Взят в плен под Волочаевкой… Бежал… Хотел найти своих… Заплутал… Промерз… Вы офицер?.. Свой?..

— Да свой же, свой! — успокоил Маджуга. — Вам повезло, господин капитан. Вы у своих, в отряде его превосходительства генерал-майора Мизинова…

— Я слышал… про его… геройский рейд, — шептал капитан. — Надеялся… выйду к нему… Господь услышал меня…

— Конечно, услышал! Его превосходительство здесь неподалеку… Я вот возвращаюсь к нему от начальника штаба, выполнял приказание, чтобы обоз подтягивался… Сам Лександра Петрович верстах в двух всего… Сейчас мы с вами в аккурат к нему и попадем. Он сразу же выступает на север Кербинского склона, туда Острецов направился на помощь Струду… Его превосходительство хочет ударить в тыл, а капитан Белявский с севера, чтобы, значит, зажать Острецова… Вот ведь радость какая вам, господин капитан! И вам радость, и Лександре Петровичу, значит… И что обоз поспевает, и что новый человек нам в помощь… У нас ведь трудно с офицерами-то… А вы, верно, грамотный, в боях вон не впервой… — тараторил Маджуга, обняв капитана за шею и пытаясь приподнять его.

Морозную оторопь тайги и речитатив Маджуги оборвал глухой выстрел. С сосновой лапы сорвался крупный комок снега и упал на голову Маджуги. Арсений недоуменно выпучил глаза и, опустив лежавшего, не мигая смотрел на него. Снег просыпался с папахи ему на ресницы, на щеки, на нос. Арсений не почувствовал, лишь слабо вздохнул и повалился на тропинку, разбросав руки в стороны.

Высвободившись из-под грузного тела Маджуги, незнакомец ловко поднялся на ноги, спрятал дымящийся револьвер в карман шинели, нагнулся над распростертым телом и презрительно обронил:

— Ваша основная беда в том, господин хорунжий, что вы слишком доверчивы. Современная война этого не прощает.

Потом вытащил из кобуры убитого наган, спрятал оба в карманы шинели, вскочил в седло своей лошади и поскакал в том направлении, откуда приехал хорунжий, оставив Арсения умирать на холодном снегу.

Но Маджуга еще не умер. Через несколько минут он открыл глаза, коснулся гимнастерки и поднял руку к лицу. На пальцах алела кровь. Он тем не менее приподнялся, с огромным усилием перевернулся на четвереньки и пополз к коню. Держась за стремя, дернул коня книзу. Как любая казачья лошадь, приученный к различным командам Варяг тут же лег перед хозяином. Тому только оставалось перевалиться через седло и хлопнуть коня по крупу. Обратную дорогу Варяг знал сам…

Первым на рысившую к лагерю лошадь обратил внимание прапорщик Сухич. А когда Варяг подбежал ближе, заметил и лежавшего поперек седла человека. С двумя бойцами сняли его с седла и, узнав Маджугу, позвали Мизинова.

— Арсений, что с тобой? — с дрожью в голосе допытывался генерал, приподняв голову Маджуги и вглядываясь в его полуоткрытые глаза. — Кто тебя так?

— Капитан Воротников… — проговорил Маджуга и закрыл глаза.

— Что обоз, Арсений? Ты передал Яблонскому?

— Обоз будет… — Маджуга приоткрыл глаза. — Ждите… Берегитесь… капитана Воротни-и-и… — и его голова бессильно скатилась с ладоней Мизинова.

— Доктора! Иваницкого сюда, живо! — скомандовал Мизинов.

Но прибежавший Иваницкий, приложив ухо к груди хорунжего и нащупав его пульс, печально изрек:

— Увы, я бессилен. Он потерял слишком много крови…

«Но кто такой Воротников?» — мучительно думал Мизинов, закрывая Маджуге глаза. Положительно, в его отряде человека с такой фамилией не было. Всех своих офицеров Мизинов знал не только по фамилии, но и в лицо.

— Выступаем немедленно! — немного подумав, решил он. — Собирайтесь, доктор.

Бойцы захлопотали, перекинули за плечи вещмешки и винтовки, поправляли конские сбруи, офицеры, нервно куря, обходили строй. Мизинов вызвал одного из забайкальцев, оставленных с Сухичем, и приказал ему скакать навстречу генералу Яблонскому с приказом немедленно свернуть со всем обозом к северу Кербинского склона, не заходя в лагерь, и соединиться с отрядом. Рисковать обозом после происшествия с Маджугой Мизинов не хотел.

— Пусть даст тебе одного офицера и одну подводу с патронами, — приказывал Мизинов казаку. — Боюсь, что бой предстоит нелегкий, учитывая наличие там и товарища Струда. Так что вы второпях ко мне, а генерал чтобы тоже как можно быстрее шел туда. Понял? Дорогу на склон найдешь?

— Она мне ведома, ваше превосходительство, — подтвердил казак. — Чуть, стало быть, правее нашего лагеря и прямиком туда, — казак махнул рукой направление и пустил коня в намет[61].

— Прапорщик, вы не остаетесь, вы идете с нами, — приказал Мизинов Сухичу.

9

Капитан Воротников не рискнул сразу же явиться к Мизинову, правильно рассудив, что удобнее будет примкнуть к подходившему обозу, по пути обдумав ситуацию.

«Надо же, как внезапно, — думал капитан, скача на восток. — Не думал я, что такая удача выйдет, что сразу на него и попаду!.. Но к нему сразу нельзя. Во-первых, он узнает меня сразу. Во-вторых… Впрочем, никаких вторых нет! — оборвал он себя. — Узнает, и все!.. Тут надо потоньше…»

А между тем времени на раздумья не оставалось вовсе, нужно было решаться на что-то безотлагательно. Его мысли оборвал показавшийся впереди обоз. «Вот и все, — мелькнуло в голове Воротникова, — теперь пан или пропал!» Он пришпорил коня и через минуту подлетел к тянувшимся телегам. Увидев генерала, шагавшего возле первой подводы, Воротников направил коня к нему, соскочил на снег и отрапортовал:

— От его превосходительства генерал-лейтенанта Вержбицкого капитан Мирский! С личным донесением его превосходительству генерал-майору Мизинову!

Яблонский приказал обозу остановиться и настороженно всматривался в лицо капитана. Спросил наконец:

— Где донесение?

— У меня, ваше превосходительство! — Мирский хлопнул себя по груди.

— Давайте, я начальник штаба! — Яблонский протянул руку.

— Не могу, ваше превосходительство, — вытянулся Мирский. — Приказано лично в руки командира отряда.

— Ну, тогда придется подождать, — согласился Яблонский. — До отряда еще добраться нужно, а тут, видите, — указал он рукой, — лошади устали. Пока дойдем!.. А вы нас легко нашли? — допытывался Яблонский. — Мы ведь на одном месте не сидим… Сегодня здесь, завтра — уже верстах в пятидесяти…

— Я ехал с юга, — ответил капитан. — Местное население, если его грамотно выспрашивать, скажет все. Вот вчера мне и сказали там, — он неопределенно повел рукой позади себя, — что слышали стрельбу и артиллерийскую канонаду. Я и пустился в этом направлении…

— Да, и вышли совсем правильно, — согласился Яблонский, — разве что чуть в градусе направления ошиблись.

— Я думаю, это извинительная погрешность, ваше превосходительство, — улыбнулся Мирский.

— Но что это за канонаду вы слышали? — забеспокоился Яблонский.

— Не могу знать. Очень сильную, однако, вот там, немного юго-западнее.

— Что бы это могло быть? — задумался генерал, но скоро отвлекся, оглянулся в середину обоза и громко скомандовал: — Пехтуров! Тащи сюда тулуп, надо гостя согреть, — и уже к Мирскому: — Замерзли, думаю, по тайге-то мотаясь?

— Очень вам признателен, ваше превосходительство, — кивнул Мирский, накидывая на плечи огромный, не по росту тулуп.

— Можете отдохнуть в подводе, — предложил Яблонский.

— Благодарю, не откажусь, — капитан привязал коня к телеге, взобрался на солому. Яблонский приказал трогать и по-прежнему шел рядом с подводой.

«Что же дальше? — напряженно думал Мирский. — Теперь прямиком к нему в лапы и угодишь! Вот ведь влип!»

А когда впереди показался стремглав летевший к обозу всадник, Мирский всполошился не на шутку. Нащупал в карманах оба револьвера и крепко стиснул рукоятки, ожидая приближения казака. Сердце его прыгало, ему казалось: еще минута — и он не выдержит такого напряжения.

— Ваше превосходительство, — гаркнул Яблонскому подлетевший казак, даже не спешиваясь. — Его превосходительство приказали вам спешным порядком, не заходя в наш лагерь, вертать на север Кербинского склона, чтобы, стало быть, все боеприпасы туда доставить!

— Он уже выступил? — спросил Яблонский.

— Выступают, и вас поторопить приказали, сказали — очень быстро надо вам туда поспешать. Дело там, кажись, заваривается, дай Бог!

— Скачи, передай: иду.

— Никак нет, ваше превосходительство, — мотнул казак головой. — Они приказали мне взять, стало быть, одну телегу с патронами, еще одного офицера у вас и прямиком туда, к склону. Недостаток, стало быть, с патронами у них. А вы бы следом, как поспеете. Вот так приказать велено.

— Ну хорошо, — кивнул Яблонский. — Дам тебе телегу. Кстати, капитан, вот вам и первое приказание, — обратился он к Мирскому. — Поскачете вот со станичником к генералу. Доставите, как полагается, боеприпасы, представитесь, передадите ваш пакет. А уж он решит, как с вами дальше поступить. Вряд ли вам сейчас есть смысл возвращаться к Вержбицкому. Сюда, Бог дал, добрались, а обратно… Зачем рисковать? Верно?

— Резонно, ваше превосходительство, — согласился капитан.

— Ну и прекрасно! — похлопал его Яблонский по плечу. — Берите… Раз, два… — он посмотрел вдоль обоза, считая подводы, — третью телегу, она полнее. И вперед. Скажете, что я буду, наверное, часов через пять-шесть.

Мирский козырнул, подошел к указанной телеге, приподнял рогожу, окинул взглядом ящики с патронами и снова накрыл их, плотно подтыкая края. Привязал своего коня сзади, запрыгнул в подводу, отстранил бойца, взял у него вожжи и сказал казаку:

— Дорогу знаешь? Показывай!

Отъехав подальше в тайгу и убедившись, что они значительно оторвались от обоза, Мирский вдруг остановил лошадь, соскочил с телеги и с озабоченным лицом поднял рогожу.

— Вот ведь так тебя разэдак! — выругался он.

— Что не так, вашвысокобродь? — поинтересовался казак.

— Да вот, видишь ли, мы не проверили кое-что, — Мирский был немногословен. — Дай-ка шашку!

Казак вынул шашку из ножен и передал капитану. Тот поддел острием крышку одного из ящиков и пробормотал:

— Так я и знал!

— А чего знали-то, ваше вашвысокобродь? — не понял станичник.

— Чего-чего! — буркнул Мирский. — Далеко до склона-то?

— Да вот так прямиком, — казак показал по-над лесом, — верст тридцать будет. Ежели поспешать, часа за два поспеем!

— Вот видишь, часа два! — недовольно осклабился Мирский. — Гранаты где?

— Да тут, ваше вашвысокобродь, в этом вот ящике.

— Скинь-ка его вниз!

Казак схватил тяжелый ящик, поднял его и опустил на снег. Когда стал распрямляться, Мирский взмахнул шашкой и что есть силы ударил его острием клинка по шее. Казак крякнул и повалился под телегу. Мирский вложил шашку в ножны, затащил тело в телегу, сверху навалил снятый казаком ящик, укрыл плотно рогожей, привязал коня казака сзади, рядом со своим, запрыгнул, дернул вожжи и крепко стеганул лошадь:

— Н-но, пошла!

10

Еще подходя к северным отрогам склонам Кербинского склона, Острецов понял, что бой уже начался. Над тайгой стоял невообразимый треск, слышный в морозном воздухе за десятки верст.

— Быстро к Струду! — приказал Острецов посыльному. — Передай, что подхожу. Пусть держится! Хоть из последних сил! Приналечь там! — обернулся он на едва бредущих по щиколотку в снегу бойцам.

Потом подскакал к Пшеничному, ехавшему с Неклюевым на санях с пулеметом в середине колонны, попридержал коня и свесился к комиссару:

— Слушай-ка, Аркадий. Я зря, наверное, сделал, что оставил Баклагина тащиться в хвосте, — начал он, еще не зная о печальной участи своего обоза.

Начальник штаба слегка кашлянул, но промолчал. Острецов недовольно покосился на него:

— Да брось ты, Павел Викторович! Опять, поди, поучать меня возьмешься, а? Сам знаю, что неправ, не послушал тебя, оставил обоз…

Неклюев сдержанно ответил:

— Ты, Степан Сергеевич, толковый командир, конечно. Но пренебрегаешь порой элементарными военными правилами. Например, таким: обоз, оторванный от войск, подвержен уничтожению в такой же мере, как солдат в окружении…

— Что мне с правилами с твоими! — взорвался Острецов на крик. — Война нынче особенная, неправильная! Все решает внезапность! Дерзость! Удача, наконец!..

— Вот-вот, дерзость, — спокойно согласился Неклюев. — Почему ты думаешь, что лишь ты один такой дерзкий? На твоем месте я бы послал кого-нибудь в тыл — проверить, цел ли обоз. Хорошо, если цел, — и Неклюев замолчал, уткнул нос в поднятый воротник тулупа и глухо закашлял: вторую неделю он дико хворал, а шансов на выздоровление не представлялось никаких.

— Ты это мне о чем?.. — опешил Острецов. — Пророчишь, что ли? Да я без обоза ничто, пшик! Мне без обоза трех часов боя не продержаться!..

— Я тебе… о чем твердил… только что… — превозмогая кашель, выплевывал слова Неклюев. — Пошли… проверить… пока… не поздно…

— Он прав, Степан Сергеич, — поддержал начальника штаба Пшеничный. — Слышишь, впереди что творится! А у нас патронов на пару атак и одну оборону. Давай я слетаю к Баклагину, посмотрю, что и как, потороплю его, а? Тебе в бою-то какая от меня польза, будем откровенны?

Острецов угрюмо молчал, понимая, что они правы. Если повезет — патронов хватит, чтобы разбить Белявского. А если судьба вдруг вздумает отвернуться от своего баловня? Здесь, в глухой тайге, при жгучем морозе и порой непредсказуемом поведении этих противника, надеяться надо только на себя, на свои силы, на свои возможности.

— Валяй, Аркадий, — согласился он, наконец. — Поторопи его там… если, конечно… — он умолк и покосился на Неклюева. Но тот будто не слышал, ехал с закрытыми глазами.

— Лети, Аркадий! — Острецов воодушевился и рявкнул над колонной:

— Ускорить марш! Файхо, в авангарде!

Гарцевавший неподалеку на сером коне, Файхо кивнул и полетел к голове колонны. Красноармейцы подстегнули лошадей, прибавили шагу, колонна колыхнулась, ожила. Пшеничный вскочил на коня, и тот полетел, взметая копытами снежную пыль…

11

Струд в это время попал в ужасный переплет. Укрывшись на вершинах склона за стрыми камнями и голыми кустарниками, бойцы вели густой огонь по ползущим жидкой цепью офицерам Белявского и Лаука. Офицеры наступали грамотно, используя каждую расщелину, каждую ложбинку, и Струд понял, что беспорядочная стрельба, какую сейчас ведут его бойцы, мало что даст, а потому передал по цепи:

— Экономить патроны! Стрелять прицельно! Пулеметы только по моей команде!

Пулеметчики завозились, заправляя ленты в приемники, прицеливались. Со стороны противника начали долетать первые пули, откалывали осколки от камней, которые, отлетая, царапали лица. Несколько красноармейцев, вскрикнув, уткнулись в снег и умолкли. Струд приказал врыться глубже, переполз под высокую сосну и поднес к глазам бинокль.

«Хорошо, что у Белявского нет пушек, — думал Струд. — Да и с пулеметами, видать, не густо, — в бинокль он насчитал только два «максима», которые белые подтягивали из тыла к переднему краю. — Ну, пусть постреляют, главное укрыться основательно, а там, глядишь, патроны у них выйдут».

Он вернулся к бойцам, приказал смотреть в оба и отполз назад, в заросли кедровника, где располагался его штаб. Там поднялся на ноги, отряхнулся и увидел перед палаткой незнакомого всадника.

— Вы товарищ Струд? — козырнув, спросил тот.

— Точно так. Илмар Струд, — ответил на приветствие командир.

— Я от Острецова, — доложил красноармеец. — Он на подходе. Просил держаться. Фланговых маршей противника не наблюдается.

— Хорошо, что не наблюдается, — кивнул Струд. — Откуда им и взяться-то? В отряде Мизинова, верно, до сих пор оплакивают смерть своего командира. Нескоро будут здесь…

Над их головами просвистели пули, срезанные ветки попадали возле ног. Струд взял бойца за локоть и отвел подальше в чащу.

— Белявский начал из пулеметов постреливать, — Струд мотнул головой назад. — Но это не беда, пускай постреляет, пока Степан Сергеевич подходит. Ты вот что, дружок, скажи ему, пусть зайдет вон с того фланга, пойдем покажу.

Они вышли из чащи, и Струд показал на узкое ущелье между двух тесно стиснутых друг к другу утесов на далеком левом фланге Белявского.

— Вот там пусть зайдет, — разъяснял Струд. — Там его почти не заметно будет. А я пока стану, как могу, Белявского сдерживать. Пулеметы у меня есть, думаю, отобьюсь. Сейчас главное техническая сторона: кто кого перетерпит. Ну, давай, товарищ! — Струд хлопнул красноармейца по плечу и пошел к своим.

Приблизившись к позициям, залег: пулеметные очереди густо поливали ветки деревьев, камни, за которыми укрылись бойцы.

«Только бы в атаку не вздумали, — остерегался Струд. — А то мои хлопцы, чего доброго, учнут труса праздновать[62], давненько не видали офицерской атаки». Да и самому себе Струд вынужден был признаться, что меньше всего хотел бы сейчас оказаться штык к штыку с опытным офицером.

«Не дать им испугаться, — твердо решил про себя Струд. — Показать пример, предотвратить панику!»

Чего боишься, то непременно и случается. Изрядно изрешетив из пулеметов не столько лес, сколько нервы красноармейцев, офицеры прекратили стрельбу, поднялись в полный рост и побежали вперед с винтовками наперевес. Бежали грамотно: молча, перебежками, на расстоянии восьми-десяти шагов друг от друга. За первой цепью, метров через сто, поднялась вторая, за ней третья…

— Караул, братцы! — закричал кто-то из красноармейцев.

— Молчать! Без паники! — перекрыл его Струд. — Пулеметы, готовь!

Клацнули затворы, Струд лег у одного из пулеметов, рядом с молодым бойцом, вытащил из кобуры наган.

— Товарищ командир, — спросил пулеметчик, — а стрелять длинными очередями или короткими? Между ними вон сколько места-то, зря понастреляем патронов…

— Запоминай, — досадливо ронял фразы Струд, всматриваясь в приближавшихся. — В таких вот случаях нужен широкий огонь. Он получится, если ствол пулемета медленно, равномерно передвигать из стороны в сторону. На метр фронта должно выпустить примерно два патрона, не больше. Да не дергай ствол резко, скачками, иначе пули придутся неравномерно, а враг будет обстрелян недостаточно. Поразил врага широким огнем, шокировал его — бей огнем глубоким! То бишь снопы выстрелов переноси планомерно с одного участка на другой, как бы рассеивая их. Видишь маховичок подъемника? Медленно вращаешь его вправо-влево, и достигаешь глубокого огня.

— А как определить меру рассеивания? — паренек оказался сообразительным.

— Тут просто не объяснишь. Нужна практика, — пожал плечами Струд. — Искусство приходит не сразу. Но хорошо уже то, что ты про это спрашиваешь. Значит, из тебя выйдет хороший пулеметчик.

Паренек хотел спросить еще кое-что, но Струд скомандовал:

— Огонь!

Паренек надавил на гашетку, пулемет застучал, подпрыгивая. Струд едва успевал направлять ленту в приемник. Сквозь вспышки выстрелов он видел, как подбежавшие метров на триста офицеры, вдруг стали падать один за другим. Восторг захлестнул паренька: враги не залегали, нет — они умирали!

— Не давай врагу опомниться, — кричал Струд. — Засыпай его пулями, как дождем. В короткое время он должен понести такие потери, от которых уже не сможет оправиться. Не уставай поливать его огнем!

Вышла пустая лента, парнишка повернулся за другой, но Струд остановил его:

— Погоди-ка, пока не надо, — и кивнул в сторону врага.

Белые откатывались назад, перебегая от укрытия к укрытию. На белом снегу темнели пятна шинелей. Красноармейцы прекратили стрельбу. Струд поднялся из-за пулеметного щитка и посмотрел в бинокль.

— Все, больше не пойдут, — сказал он, снял папаху и вытер крупные капли пота.

… Отведя уцелевших в глубокую балку, Белявский, раненный в плечо и наскоро перетянувший рану, приказал сосчитать потери. Погибло восемьдесят семь человек. Белявский опустил голову и снял фуражку. Подтянулись люди Лаука. Помолчал немного, Белявский бросил подполковнику:

— Ну, что делать будем? У меня осталось сто двадцать шесть человек. Еще один такой штурм, и конец… Нет, господин подполковник, увольте. У меня не пушечное мясо… И где же, наконец, его превосходительство?

Подполковник Лаук в этом бою обеспечивал правый фланг наступления. Его офицеры не попали под такой сокрушительный пулеметный огонь, которым красные выкосили людей Белявского. В живых осталось больше половины его полка, однако, и он был настолько шокирован произошедшим, что ни о каком повторном штурме не помышлял.

— Надо отходить, — едва выдавил он. — Возможно, у генерала проблемы с обозом… Предлагаю отходить на соединение с главными силами. Вам решать, конечно.

— Тут и решать нечего! — взорвался Белявский. — Нечем решать, понимаете? Противник в преимущественном положении, на сопках. А мы, простите за пессимизм, заперты! С юга подпирает Острецов, где гарантии, что он не раскинул крылышки и на восток, отрезая нас от генерала?

— Господин капитан, позвольте, — вмешался фон Штопф. — Вон там, — он показал на правый фланг Струда, где змеилась глубокая узкая дорога между двух скал, — есть узкое глубокое ущелье. Можно проскочить незамеченными. Кстати, это как раз в той стороне, откуда мы ждем генерала Мизинова.

Белявский и Лаук посмотрели в бинокли туда, куда указывал фон Штопф. Потом, переглянувшись, едва заметно кивнули друг другу.

— Вы молодец, Константин Лаврентьевич, — улыбнулся Белявский. — Можно сказать, спаситель наш… Что такой грустный?

— Признаться откровенно, умереть хочется, — едва произнес фон Штопф.

— Это вы бросьте, Константин Лаврентьевич, — насторожился Белявский. — Вы мне еще живым нужны. Умереть! Да что с вами, подпоручик? Думать мне про это забудьте! Вы еще полки водить будете!

— Вашими бы устами, — устало отмахнулся фон Штопф.

— Пожалуй, ваш начальник штаба прав, господин капитан, — прервал молчание Лаук. — Ущельице-то и впрямь глубокое. Если проскочить с ходу, так в полчаса его минуем. К тому же Острецов, похоже, действительно на носу.

— И дремать он не привык, будь ему неладно! — ругнулся Белявский. — Значит, наступаем, решено, подполковник? А вы не вешайте нос, Константин Лаврентьевич. Я вам твердо говорю, будете еще войска водить, — весело добавил капитан и — словно напророчил…

В то ущелье Белявский с Лауком даже и войти не успели, как были накрыты кинжальным пулеметным огнем. Узнав от Пшеничного о гибели обоза, Острецов рассвирепел, а выслушав от посыльного пожелание Струда, мгновенно понял всю выгоду такого маневра и втащил на верхушки скал пулеметы. Он подождал, пока колонна Лаука втянулась в лощину, пока ее, словно пробкой, заткнули сзади люди Белявского, и скомандовал «огонь». Затрещали пулеметные очереди. Офицеры, однако, не оказались застигнутыми врасплох, они мгновенно рассредоточились, вскинули винтовки и открыли ответный огонь по верхушкам скал. Когда Острецов заметил, что его пулеметчики и вторые номера гибнут один за другим и вскоре некому будет стрелять, он кинул в ущелье эскадрон кавалерии.

Против всадников, конечно, белые оказались бессильны. Конные врубались в строй и рубили молча, жестоко. Лаук, пытаясь сосредоточить офицеров под уступами скал, был прошит пулеметной очередью и затоптан тяжелыми копытами. Из ущелья успели выбраться лишь несколько десятков офицеров. Выстроившись двумя небольшими подковами, они дали по наседавшим всадникам один залп, другой. Заметались и попадали лошади. Со скалы застрекотали пулеметы. Белявский, командовавший отступающими, выронил винтовку и закашлялся кровью, бормоча какую-то невнятицу и выплевывая зубы. Пуля попала ему в рот. Бестолково потопав ногами по снегу, он упал перед своими бойцами. Офицеры молча, как один, вскинули винтовки, прицелились и, словно прощальный салют командиру, дали дружный залп по кинувшимся было в новую атаку всадникам. Упали еще семеро. Командир конников махнул шашкой, скомандовав отход. Отступающие выждали какое-то время, потом вскинули винтовки на плечи и зашагали на север, в Якутию, где все еще полыхало незатухающее пламя восстания корнета Коробейникова. Пятнадцать офицеров уводил за собой подпоручик фон Штопф.

12

На лошади отца Файхо, тощей и часто устававшей кляче, Суглобов кое-как дотащился до русской границы на Уссури. Идти дальше кобыла не могла, и Суглобову пришлось пристрелить ее. Перебравшись через Уссури, он правдами и неправдами, где в товарном вагоне, где в хвосте белых обозов, тянувшихся на север, добрался до Хабаровска и только там почувствовал себя в относительной безопасности. Несколько дней прошатался по городу, насмотрелся на шумные ресторанные ночи, на офицеров, кинувшихся, как в омут, в последний, наверное, в их жизни бесшабашный разгул, на войсковые колонны, тянувшиеся на запад, к фронту, откуда день ото дня все явственнее доносилась артиллерийская канонада — такая сильная, что стекла домов на окраине города дрожали и звенели.

«Ну что же, господа, смею вас поздравить с вашей лебединой песней, — злорадно подумал Суглобов. — России вашей больше никогда не бывать! Зря стараетесь… Единственное, что, может быть, останется после вас, так это какая-нибудь песня, сложенная романтическим потомком».

Ему вдруг вспомнился Пушкин, его «Пир во время чумы»:

И мрачный год, в который пало столько

Отважных, добрых и прекрасных жертв,

Едва оставил память о себе

В какой-нибудь простой пастушьей песне,

Унылой и приятной…

«Да, это именно пир во время чумы», — согласился Суглобов с поэтом, и от такого единомыслия вдруг стало теплее и спокойнее на душе. «Тот же Пушкин знал, каким бывает русский бунт, — Суглобов, казалось, убеждал себя в чем-то. — Бессмысленным и беспощадным. И предупреждал об этом. Поэтов и пророков у нас никто не слышит. И что вышло? Ввязались в германскую войну, положили столько народу! Так мало показалось — новую войну затеяли, Гражданской ее называют. Нет бы проще решить проблему — заменить власть добровольным сотрудничеством. Ведь власть, любая власть, она несправедлива, она существует за счет подавления одних людей другими. Теми, у кого привилегии. А как быть тем, у кого таких привилегий нет? Кто под соломенной крышей родился и землю пахал? И будет ли дело этому пахарю до каких-то государственных образований или политики? Не будет, поскольку у него этих самых привилегий нет. Чтобы появился интерес к государственной деятельности, надобно все общественные отношения и институты основывать на личной заинтересованности. Тогда и взаимопомощь явится, и инициатива не замедлит потрясти своим пока еще тощим кошельком. А возьмется за дело такой уже заинтересованный индивид, так тут как тут и ответственность — вот она! Потому как без ответственности он уже не сможет, окружающие не поймут. А мнение окружающих как раз и станет основным стимулом честной деятельности…»

Обладающий от природы каким-то звериным чутьем, Суглобов предвидел многое из того, что впоследствии действительно произошло. Еще в четырнадцатом он понял, что России никогда не выиграть войны с немцами — во многом по причине того, что у немцев куда больше тех самых заинтересованных индивидов и ответственности. Тогда, в окопах, казавшийся многим чудаковатым, штабс-капитан на пальцах разъяснял, почему в России «жить хорошо» будут только избранные.

«Потому что власть в России иерархична, — с пеной на губах доказывал он в землянках, в долгих, томительных перерывах между редкими наступлениями. — А иерархия означает «сверху вниз», это пирамида. Иерархия неминуемо порождает относительные привилегии и относительное подавление. Власть капитала — тот же режим превосходства, та же иерархия! У нас, анархистов, другой взгляд на власть. Вместо власти «над», анархизм предлагает власть «вместе…»

Его тогда мало кто понимал, да и не хотел понимать. И вот дождались. В результате еще хуже: две власти борются за право первенства! В этой борьбе Суглобов чувствовал себя беззащитным, понимал, что ни в том, ни в другом стане места для него быть не может. «Как быть? — спрашивал он себя. — Так и висеть в межеумочном положении, ни сидя, ни стоя, ни лежа? Или влиться в чье-нибудь русло, а там будь что будет?»

Идеология идеологией, но больше всего Суглобову хотелось жить, и никакая доктрина не могла осилить в нем жажду жизни. Дезертировав с фронта в шестнадцатом, он поначалу метался между двумя лагерями. Но когда в восемнадцатом большевики с завидной организованностью сплотились на борьбу, а в девятнадцатом-двадцатом одержали свои головокружительные победы, он понял, что с белыми покончено, и кинулся в другую крайность — предложил свои услуги красным. Визит к Мизинову в Чите был организован большевиками Забайкалья, а за то, что у Суглобова сорвалось, его едва не расстреляли. Ему удалось бежать, и он попробовал себя в повстанческом движении — примкнул к Глотову. Но сварить кашу русского анархизма тоже не удалось, и постепенно Суглобов проникался мыслью, что единственной силой, обладающей реальной властью, является большевизм в его самой радикальной, жесткой форме. Да, это была суровая иерархия, но Суглобову безумно хотелось жить, и следовало приспосабливаться. В какой-то момент с анархизмом было покончено, и бывший офицер превратился в самого настоящего обывателя. Потом понял, что большевики играют с ним, будто с мячиком. Шарахаться о стенки казалось ему унизительным, и тогда Суглобов и решил сыграть собственную партию. Он понимал, что Россия заблудилась, но продолжает упрямо тащиться по нехоженой дороге, не понимая, что эта дорога не приведет никуда.

«Да в конце концов черт с ней, с Россией! — гневался он. — Вместе с ее непредсказуемостью! Простите, меня, господа, но отныне я сам по себе, уже не обессудьте-с!» — неизвестно к кому обратился он сердцах.

Больше анархистов, даже больше самой жизни Суглобов любил власть и за такую власть — безраздельную, жесткую и беспощадную — готов был поступиться чем угодно, той же жизнью, если придется.

В Хабаровске он узнал, что его давний враг и причина многих его, Суглобова, несчастий высадил десант у Сихотэ-Алиня и имеет задачу прорываться на восток к атаману Камову. «Что там Камов, тьфу! — презрительно сплюнул Суглобов. — А вот Мизинов — этот поживучее будет, много еще нервов красным попортит!.. Нет, я не против того, чтобы красные умылись кровью, но и не желаю, чтобы это сделал Мизинов! Мне не удалось, а ему дозволено?! Не бывать!» — и Суглобов с остервенением топнул ногой, когда находился в небольшой скобяной лавке, где покупал оружейное масло для наганов. К нему тут же подлетел мальчонка: «Что-то не так, ваше благородие? Чего желаете-с?» Суглобов, яростно дыша, вышел из магазина с твердым намерением встретиться с Мизиновым и во что бы то ни стало спутать ему все карты. «Пусть даже это стоило мне целой жизни!» — накрепко решил он тогда для себя.

Потолкался на вокзале среди солдат и офицеров, отправлявшихся на фронт под Волочаевку, записался добровольцем в один из батальонов, сказавшись хабаровским учителем. Его определили писарем в штаб части, поставили на довольствие, выдали китель и офицерскую шинель с погонами прапорщика и отправили в тесном вагоне на восток.

В пути он познакомился с капитаном Мирским, ротным командиром его полка, и разговорился с ним, открыв в нем интересного человека, умного и совестливого. Нет, про анархию он больше ни с кем и словом не обмолвился. Больше присматривался к Мирскому, входил в доверие. А когда полк выгрузили под Волочаевкой и дали отдохнуть немного перед выступлением на позиции, холодной ночью отозвал за какой-то надобностью Мирского за пакгауз и, выхватив из его ножен острую офицерскую шашку, грамотно, без лишнего шума перерезал ему горло. Ошеломленный Мирский даже вскрикнуть не успел. Кровь заплескала из его горла резкими толчками, а сам капитан, дико глядя на Суглобова еще открытыми глазами, бесшумно упал на занесенный снегом дощатый пол пакгауза. Суглобов снял с покойника портупею, перепоясался ею, сбоку навесил планшет, шашку, кобуру, содрал капитанские погоны, нашарил за пазухой документы и скрылся в темноте. Лошадь красть не пришлось. Просто зашел с недовольным лицом в конюшню и бросил:

— Где хороший конь? Срочный пакет генералу Молчанову, — и похлопал по планшету.

Растерявшийся солдат-конюх, из простых мужиков, сразу показал ему на стройную лошадь:

— Вот эта, ваше благородие, самая скорая будет-с!

Суглобов взнуздал кобылу, вскочил в седло и подался на север, где, как он предполагал, должны были находиться части генерал-майора Мизинова. Чутье зверя, преследующего добычу, не подводило его и в этот раз. По пути он нашил на шинель погоны убитого капитана Мирского.

13

Радость встречи Острецова и Струда была недолгой. Едва командиры рассказали друг другу о последних боях, как совсем недалеко на востоке, верстах в двух от палатки Острецова, разбитой им на выходе из ущелья, где погиб Белявский, послышалась артиллерийская канонада. Командиры замолчали, обернувшись на залпы и напряженно всматриваясь в белое марево на горизонте. Там, впрочем, ничего не было видно, только далекая замерзшая Амгунь матово блестела в сгущающихся сумерках.

Острецов обернулся к Струду:

— Чует мое сердце неладное, Илмар Гунарович…

— Думаете, отряд Мизинова? — насторожился Струд.

— Все может быть, — кивнул Острецов. — Я ведь знал, что они и без Мизинова продолжат наступать, такая уж это порода, офицерская, — странно, но последнее слово он произнес без тени презрения, наоборот, как показалось Струду, с некоторым даже пиететом.

— Так чего же мы стоим?

— Ты прав, — Острецов хлопнул его по плечу и зычно гаркнул:

— Усилить караулы!

Бойцы задвигались, спешно, но без суеты залегали между камней, разворачивали на восток пулеметы.

— Николай Викторович, Аркадий! — позвал Острецов комиссара и начальника штаба. Те подбежали.

— Похоже, мизиновцы поперли, — не глядя в глаза Неклюеву, сказал Острецов. — А у нас патронов на один бой, пожалуй… Что предпримем?

— Так господа офицеры, поди-ка, тоже подустали по тайге-то бегать! — сверкнул карими глазами Пшеничный. — Патронов нет, значит, надо в штыки, под пение «Интернационала». Взыскать с паразитов за все — за гибель обоза, за товарищей павших…

— Мне думается… если вы позволите, конечно, — мягко оборвал комиссара Неклюев. — Сейчас не место и совсем не время втянуться в какую-нибудь безрассудную авантюру, Степан Сергеевич, — начальник штаба, в отличие от Острецова, смотрел командиру прямо в глаза. — Достаточно ограничиться блокадой противника, отойти на квартиры и пополнить запасы…

— И оставить белых хозяйничать здесь безнаказанно? — глаза Острецова злобно сверкнули на Неклюева.

— Поверьте мне, Степан Сергеевич, они уже не шибко-то похозяйничают, — возразил начальник штаба. — К тому же, я повторяю, крепко блокировать противника мобильными обсервационными группами, расположив их на удобных позициях. Таковых здесь немало, тот же Чекундинский склон в семидесяти верстах к югу. Уверяю вас, белые не рискнут в такие морозы наступать на юг, где полно наших войск! Да и с боеприпасами у них, я полагаю, не все гладко.

Пшеничный пробовал было вмешаться, но Острецов остановил его.

— Ты, наверное, прав, Павел Викторович, — подумав, согласился он. — Отойти к Бурсинской часовне, оттуда до Благовещенска недалеко. Снестись с нашими, пополнить запасы, разведать силы противника…

— Осмелюсь отметить, Степан Сергеевич, — вмешался Неклюев, — что и разведывать потом не будет необходимости, это прояснится уже вот-вот, если это и впрямь мизиновцы, — он кивнул на восток.

— Верно, — протянул Острецов. — Бой покажет, сколько у него людей. Одно мы знаем наверняка: людей у него примерно на семьсот человек меньше.

Струд, Неклюев и Пшеничный вопросительно уставились на него.

— Я тут попросил Файхо пересчитать потери белых, — объяснял Острецов. — У парня глаз зоркий, лучше него никто бы не сделал этого. Так вот, убитых белых он насчитал около тысячи человек. А у Белявского и трехсот не было. Откуда еще семьсот?

Пшеничный нервно вздрогнул, заозирался по сторонам и засучил рукой по кобуре. Неклюев спокойно произнес:

— Это значит, что Мизинов и Белявский успели соединиться, и генерал выделил своих людей в поддержку Белявскому для уничтожения товарища Струда.

Теперь вздрогнул Струд.

— Не волнуйтесь, Илмар Гунарович, все позади, — успокоил его Неклюев. — К тому же дрались вы геройски. Но только счастливая случайность или ошибка белых не позволила им обрушиться на вас всеми силами.

— Файхо! — крикнул Острецов. Тот подлетел.

— Готовиться к обороне, — приказал ему Острецов. — Лично проследи. А вы, Павел Викторович, распорядитесь боеприпасами.

14

Лошаденка валилась с ног, а Суглобов все погонял и погонял ее с остервенением: опускались сумерки, и он понимал, что если до темноты он не найдет отряда, то наверняка придется заночевать в этой неуютной, чужой и холодной тайге. От одной мысли, что придется кутаться от мороза в тощую шинелишку и стучать зубами до рассвета, приводила его в ужас, но вместе с тем давала силы что есть мочи нахлестывать обезумевшую от безостановочного бега клячу.

Когда кончился лес и вдали показались островерхие вершины сопок, как кружевами, обряженные куржаком[63], он облегченно выдохнул из себя весь накопившийся в пути запас злобы и нетерпения. И моментально, как озарение, нашелся выход. Суглобов даже подпрыгнул от счастья. Вот оно, то деяние, которое прославит его, заставит гордиться собой! Если удастся — пусть хоть расстреляют!..

Он соскочил с телеги, откинул полсть с подводы, заглянул внутрь. Покопался в ящике, открытом казаком, вытащил две гранаты b5[64], засунул одну за пазуху, другую в карман шинели, в другой карман втиснул два капсюля-детонатора, вскочил обратно и стеганул кобылу с прежней прытью.

До снежных сопок было версты две, но уже на полпути Суглобов по трескучим характерным звукам впереди распознал частую винтовочную стрельбу. Стало ясно, что идет бой. Суглобов остановил лошадь, минуту-другую вглядываясь вдаль, где вплоть до сопок расстилалось широкое поле, потом снова спрыгнул на снег, достал одну гранату и капсюль. «Распалились, знать, не на шутку, — решил он. — Лучше быть готовым ко всему». Он отвинтил шайбу снизу гранаты, вставил в нее капсюль и вновь завернул шайбу на место. Убрал гранату в карман. Подумал немного и достал вторую. Зарядив и ее, убрал за пахуху. Теперь он был вооружен основательно, оставалось только в случае чего не прозевать момент и правильно метнуть гранату. Но за время германской войны Суглобов изучил эти гранаты, в изобилии поставлявшиеся в русскую армию союзниками, так же основательно, как, например, Устав полевой службы или «Наставление для действий пехоты в бою» — документы, вызубривание которых было непременной обязанностью полевых офицеров. Он знал, что не растеряется, не сомневался, что в нужный момент пальцы привычно прижмут рычажок к корпусу гранаты, другая рука разведет усики предохранительного шплинта, выдернется кольцо и граната полетит в цель. Не завидовал Суглобов тому, кто в тот миг окажется этой целью. Не завидовал Мизинову…

Лошаденка, заслышав стрельбу, вдруг воспрянула и, привычная к грохоту и залпам, резво, во всю прыть понеслась в гущу боя. Суглобов пытался усмирить ее, натягивал вожжи до боли в кистях рук — все было напрасно. Кляча, как заполошная, неслась навстречу выстрелам и взрывам, которые загрохотали вдруг, в одночасье, возникли, словно ниоткуда. Такой громкой канонады Суглобов еще не слышал, хотя на фронте привык ко многому. Орудийные залпы, казалось, грохотали совсем рядом, почти над его головой. Трясясь в телеге и не в силах остановить разошедшуюся кобылку, Суглобов попробовал осмотреть поле боя. Повернулся направо и заметил метрах в пятидесяти от себя батарею горных орудий — они изрыгали из своих жерл огненное дыхание смерти. Это дыхание летело вперед, над головами атакующих, опускалось далеко впереди, у отрогов сопок, и опускалось на головы копощащихся в отделении людей разрывами, вздымавшими вверх клубы черно-рыжей земли со снегом. Наметанным глазом Суглобов определил, что артиллерийская батарея принадлежит белым, но лошадь почему-то не желала останавливаться и несла его дальше, к позициям красных. Меньше всего Суглобов хотел сейчас оказаться среди большевиков, но кобыла явно не разделяла его желаний и мчала прямиком к правому флангу обороняющихся.

Там уже заметили подводу, ближние к ней бойцы что-то закричали, замахали руками, и кобыла, приободряясь, прибавила бегу. Она влетела в линию обороны, и лежавшие бойцы едва успели перекатиться в стороны, давая ей путь. Кинувшийся наперерез лошади боец в матросском бушлате успел схватить ее под уздцы, повис всем телом, и разгоряченное животное, протащив его несколько метров, остановилось, наконец. Боец встал на ноги, погладил лошадь по морде, успокаивая ее, стряхнул с сапог снег и землю, одернул бушлат и поправил ремень. Рядом застрочил пулемет. Лошадь вздрогнула, перебрала ногами, но тут же затихла, успокоенная ласковыми поглаживаниями. Суглобов приготовился к худшему, опустил голову вниз, в колени, сунул руку за пазуху и нащупал гранату.

— Прицельно стреляй! Патронов мало, — скомандовал пулеметчику боец в бушлате.

К нему подлетел всадник в распахнутой утепленной куртке авиатора, не спешиваясь, свесился с седла и, указывая в сторону противника, прокричал, стараясь перекрыть трескотню пулемета:

— Слышишь, Файхо, а Мизинов-то, оказывается, живой!

Суглобов едва заметно вздрогнул, но головы не поднял.

Боец в бушлате побледнел, едва выдавил:

— Снова шутки, Аркадий?

— Какие шутки, глянь-ка в бинокль! Вон тот, видишь, на коне позади артиллеристов с группой всадников. Он самый и есть!

Файхо поднес к глазам бинокль, долго высматривал, сжимая окуляры с такой силой, что побелели пальцы, потом сказал:

— Не трогайте его… Прикажи на том конце… Он мой…

Всадник усмехнулся, кивнул и ускакал обратно. Файхо посуровел и задумался.

— Ложись, командир! — кричали ему бойцы, клацая затворами. Вокруг свистели пули, но Файхо, не сгибаясь, в полный рост подошел к подводе и обратился к Суглобов:

— Кто таков? — и пристально посмотрел на него.

… Вспоминая об этом позже, Суглобов признавался себе, что многое отдал бы за то, чтобы этой встречи не было. Из-за этого глупого, непредсказуемого, несправедливого стечения обстоятельств полетел ко всем чертям его красивый, четкий, яркий, как вспышка молнии, план. Не этой встречи он хотел сейчас больше всего, не этого человека жаждал увидеть. Не за этим он столько верст гнал измученную лошадь вслед наступающим колоннам Мизинова, не этому человеку готовил свой смертельный сюрприз…

Но обстоятельства складывались не в лучшую для него сторону. Когда в ответ на вопрос Суглобов поднял свое уставшее, по самые глаза заросшее бородой лицо, он встретился с взглядом, который так часто вспоминал все это время. Удивительно, но он ничуть не испугался, наоборот, казалось, внутренне был готов к этой встрече.

— Кто такой, спрашиваю? — раздраженно повторил Файхо, дотронувшись до плеча Суглобова, но, встретившись с его взглядом, так и застыл с вытянутой рукой…

То, что произошло потом, Суглобову вспоминалось смутно, оставшееся в памяти напоминало лихорадочно мелькающие кадры синематографа на летней площадке липового парка в его родном городе во времена его беззаботной юности. Рука Файхо медленно потянулась к кобуре, но свою Суглобов уже рванул из-под шинели. Спрыгивая с подводы, он каблуком сапога ударил Файхо в грудь, и тот опрокинулся на спину. Суглобов бросился бежать. В сторону белых, потому что больше было некуда. Папаха наползала на глаза — он с остервенением сдернул ее и отшвырнул в сторону. Он знал, что через мгновение вслед ему прогремят выстрелы, а потому на бегу разомкнул усики шплинта и рванул кольцо. Обернулся, метнул гранату в телегу и снова побежал. Но не пробежал и трех метров: в воздухе рвануло, как ему показалось, тысячей бомб. Он снова оглянулся и увидел, как поднимавшегося Файхо отбросило взрывной волной в сторону, как разметало красноармейцев возле телеги, как отбросило пулемет и как судорожно корчилась лошадь, конвульсивно дергая ногами… Развернулся и побежал было дальше, но взметенная взрывом крышка ящика, падая, ударила его по голове острым ребром, окованным полоской прочной прокатной стали…

Он не видел, как, приободренные замешательством на правом фланге красных, белые кинулись в штыковую атаку; как были остановлены шквальным залповым огнем; как залегли и начали отползать; как красные, выстроившись в колонну, спешно отступили на юг. Тем более он не чувствовал, как кто-то из белых поднял его и уложил на волокуши[65]…

Очнулся он в теплой избе, на лежанке возле раскаленной печи. Было душно. Скинув с себя вонючий тяжелый тулуп, он осмотрелся, но почти ничего не увидел: перед глазами плыло, разламывалась голова. И только услышал над собой знакомый и спокойный, такой ненавистный голос:

— Здравствуйте, штабс-капитан! Честно признаться, ждал вас к себе все это время.

Что ж, милости прошу!

Суглобов потерял сознание.

Глава седьмая

1922. Январь

1

Двадцать второй год встретили без боев. Отряды Острецова и Струда отступили к Чекундинскому склону и растянулись длинной полосой вдоль железной дороги, перекрыв белым путь на Благовещенск и Хабаровск. Обдумывая маневр красных, Мизинов в который раз понял, что имеет дело с грамотным и сильным противником. А главное — с противником упорным и хитрым.

— Молчанов застрял под Волочаевкой, путь к крупным центрам жизнеобеспечения для меня закрыт, — говорил Мизинов офицерам. — Что дальше? Прорываться к Благовещенску бесполезно, не дойдем. В Якутию к Коробейникову? В подчиненные к корнету? — Мизинов презрительно усмехнулся. — Выход один, господа: перерезать Транссибирскую магистраль и оперировать на коммуникациях противника, препятствуя снабжению красных под Волочаевкой!

Совещание проходило в тепло протопленной избе одного из трех сел, где стали на постой измотанные части. Местное население встретило и приняло их дружелюбно: люди в минувшем году успели с лихвой испить «милостей» красных. Продовольствия хватало, мяса было в избытке: бойцы промышляли в тайге охотой на зайцев и лосей. Расход патронов был небольшой, так как целой лосиной туши хватало надолго и многим. Жить тут, конечно, можно было хоть весь век. До тех пор, разумеется, пока однажды не нагрянут красные. А что они нагрянут непременно, Мизинов не ничуть не сомневался. И нагрянут с силами, во много раз большими, чем в прошлом году. Острецов со Струдом навалились на него пятью тысячами человек. Но отдохнут немного, пополнят части, и тогда жди на свою голову нескольких дивизий, а то и целой армии!

У Мизинова же после прошлогодних боев живой силы не набиралось и тысячи человек. Пехотинцев свели в один полк в шестьсот двадцать штыков под командованием полковника Худолея. Забайкальцы влились в сотню Татарцева, да сотней было одно название — подразделение ротмистра насчитывало всего семьдесят два всадника. Пластуны и понтонеры образовали инженерную роту в шестьдесят восемь человек под командованием вахмистра Дерябко: прапорщик Сухич погиб во время последнего штурма Кербинского склона. Погиб и капитан Жук, и разведку расформировали вовсе. Более-менее были целы артиллеристы капитана Брындина и войсковой лазарет доктора Иваницкого, однако вышли из строя три горных орудия.

Уезжал Куликовский. Его выбрали управляющим Якутской областью при народном управлении, и он укатил в столицу края радостный и полный обширных планов по гражданскому управлению регионом. «Слава Богу, нашел-таки свое дело, — только и подумал Мизинов, как тут же и вовсе забыл про Куликовского. — Мне бы пулеметов побольше да патронов, а от политических советников избавьте. Их превосходно умеют бить простые крестьяне, понаторевшие в военной практике», — грустно улыбнулся он.

На совещании первым делом решили, что отдых и пополнение снабжения — главная задача на ближайшие несколько недель. Дабы обезопасить свой тыл и дать возможность бойцам отряда как следует отдохнуть и набраться сил, признали правильным объявить район нижнего Амура и южной Якутии тыловым районом действующей экспедиционной группы.

— Меня вот что волнует, ваше превосходительство, — обратился к Мизинову Худолей. — Мы тут уже с начала зимы, пробудем до весны — это по меньшей мере. Но климат тут, сами видите, сырой, способствует заболеванию скорбутом[66]. У меня в полку уже появились первые заболевшие.

— Это может стать целой эпидемией! — поддержал полковника Брындин.

— Успокойтесь, господа, — вмешался Мизинов. — Конечно, лучше всего предохранить себя от этой болезни хорошим питанием, теплыми помещениями, нахождением на воздухе. Всего этого мы не лишены, слава Богу. Однако никто не страхован от беды. Но иногда полезно уметь поговорить с местными жителями. Я уже, беря во внимание этот скорбут, поговорил с одним якутом и узнал у него, между прочим, что лучшим лекарством от болезни является питье настоя из сланника[67], а также черемша и ревень. Так что приказываю: бойцам собирать сланник. И для здоровья полезно, и спать будут крепче после мороза.

— Ваше превосходительство, да этот сланник стелется по земле так густо, что передвигаться по нему почти невозможно! — возразил Татарцев.

— На лошадях, ротмистр, и впрямь сложно, — улыбнулся Мизинов. — А вы спешенным порядком, сейчас ведь нет необходимости заниматься вольтижировкой[68].

Офицеры рассмеялись.

— Александр Петрович, — спросил Яблонский у Мизинова после совещания. — Что нам делать с вашим гостем?

— Пусть придет в себя, — спокойно ответил генерал. — Голова у него плохая, нечего зря волновать человека.

— Человека? — удивился Яблонский. — Но ведь этот, как вы говорите, человек пришел, чтобы убить вас!

— Мы еще этого не знаем, — возразил Мизинов. — Поправится — я обязательно поговорю с ним, решу, как быть, а вам первому сообщу о своем решении.

— Ждать… Не опасно ли? Он хоть и под охраной, но все же кто его знает…

— Не беспокойтесь, Евгений Карлович, он не убежит, — твердо промолвил Мизинов. — Этот, — он сделал ударение, — не убежит. Не за тем шел…

Так и проходило время — в отдыхе, в работе и вместе с тем в смутном ожидании неведомого грядущего. В том, что это грядущее будет суровым, если не гибельным, не сомневался никто.

2

Начало года ознаменовалось в Приамурье лихорадочной подготовкой обеих враждующих сторон к решительному сражению. Войска Восточного фронта НРА сгруппировались на Инском укрепленном плацдарме. Белые укрепились на Волочаевском оборонительном рубеже.

Четвертого числа Инская группа НРА повела первое наступление на Волочаевку.

Красные планировали, наступая вдоль Амурской железной дороги, сбить передовые части противника у станции Ольгохта и ворваться в Волочаевку на рассвете следующего дня. Правой обходной колонне в составе кавалерийского полка, одного батальона стрелков и двух орудий приказали наступать вдоль Амура в направлении станиц Луговая и Верхне-Спасская с задачей выйти утром в тыл волочаевской группировке противника с юга. На третьем ударном направлении действовали партизанские отряды. Основная идея плана была в том, чтобы одновременным ударом с трех сторон разбить противника у Волочаевки и, отрезав ему пути отхода, окончательно уничтожить его и занять Хабаровск.

И вот наступление началось. Передовые части красных, несмотря на упорное сопротивление белых, ворвались-таки в Волочаевку, но, не дождавшись подкреплений, были отброшены. Партизаны, не встретив противника, простояли весь световой день на одном месте, и лишь к вечеру подошедший из Хабаровска бронепоезд белых вынудил их отступить к реке. Первое наступление на Волочаевку оказалось для красных неудачным.

Главком НРА Блюхер разгневался и приказал не проводить наступлений без основательной подготовки. Но времени приготовиться противник не дал, и учиться пришлось в боях. Через несколько дней после первого штурма Волочаевки отряд белых в составе трех полков общей численностью до тысячи штыков и сабель начал наступать на казарму, расположенную в нескольких километрах западнее станции Ольгохта. Там находился в охранении лишь один батальон стрелкового полка. Одновременно для обхода с севера ударила другая группа белых численностью до пятисот человек. Наученные толковыми командирами-красноармейцами, красные не дрогнули и перешли во встречное наступление, направив по флангам конницу. Белые потерпели поражение и отошли.

А партизаны в ту же ночь совершили дерзкий налет на Хабаровск. В штабе Молчанова, помещавшемся на окраине города, всполошились. Викторин Михайлович (тощий, кожа да кости) и бледный от волнения и недосыпания, влетел в аппаратную, кинулся к юзу[69] и нервно продиктовал оператору приказание под Волочаевку: срочно снять два полка и направить к Хабаровску. Но партизаны спокойно ушли в леса, оставив на подступах к городу около восьмисот убитых солдат и офицеров противника. А по пути привели в негодность батарею белых, захваченную ими на одной из улиц.

На амурском направлении части Молчанова серьезно беспокоила кавалерия красных, создавая угрозу тылу белых. Чтобы обезопасить себя и обеспечить левый фланг волочаевской позиции, Молчанов решил выбить конников на юго-запад, изолировав ее от Инской группы. Для этого он задействовал Пластунскую бригаду и конный Амурский отряд общей численностью около тысячи человек с семью пулеметами и двумя орудиями. 23 января Пластунская бригада повела наступление двумя колоннами. На ее пути встали отдельные части Троицкосавского кавалерийского полка, которые после двух часов упорного боя начали постепенно отходить на запад. Но тут подоспели главные силы полка.

Развернувшись под прикрытием артиллерийского огня, они двумя спешенными эскадронами завязали бой с фронта, а остальными силами в конном строю предприняли обход правого фланга врага и атаковали. Не выдержав стремительного удара, белые начали отходить на Верхне-Спасскую, неся большие потери от преследовавшей их конницы. Кавалерия НРА уверенно постигала искусство ведения маневренного боя.

25 января белые попытались обезопасить свой правый фланг от партизан в районе деревни Восторговка. Однако и это не удалось. Партизаны Шевчука втянули белогвардейский отряд в уличный бой и ударами по флангу и тылу отбросили его.

Командиры Народно-революционной армии Дальневосточной республики, большая часть которых была командирами Красной Армии, упорно улучшали боевую слаженность частей, обучали бойцов НРА взаимодействию пехоты с артиллерией, бронепоездами, конницей. К концу января инициатива на фронте окончательно перешла в руки Народно-революционной армии. Она готовилась к крупному наступлению на Хабаровск и Приморье.

3

Суглобов сидел перед Мизиновым на краешке низенькой лавки возле печи. Генерал расположился напротив, на тесаном табурете у стола с остатками ужина. Покормив гостя, Мизинов предложил ему поговорить откровенно. Был вечер, бойцы расположились на ночь по избам и конюшням, коротая остаток дня за стиркой, игрой в карты или разговорами о будущем. За ужином Суглобов стыдливо опускал в глаза в тарелку, жегся, торопливо хлебая горячий суп из миски, проглотил несколько кусков жареной лосятины, а от чая и вовсе отказался. Его голова потихоньку пришла в норму, зрение восстановилось, но он упорно не желал смотреть Мизинову в глаза, пряча взгляд в своих руках и коленях.

Мизинов попросил оставить их одних, даже за дверями не выставил часового. Странно, но он почему-то проникся к гостю не понятным ему самому расположением. Ему по сути было очень жаль этого заблудившегося человека, всю свою жизнь отдавшего химерическим идеям и авантюризму. И вот, похоже, этот человек и сам понимал, что его жизнь подошла к своему рубежу, и на что она потрачена?

— Вы очень изменились, — заговорил Мизинов. — Мы не виделись с вами с марта двадцатого, почти два года. С тех пор вы как-то посерьезнели, мне кажется. Или я не прав? — и он пытливо заглянул Суглобову в глаза.

— Вы позволите закурить? — вместо ответа проронил Суглобов.

— Да, конечно, извольте, — Мизинов протянул ему пачку папирос «Крем». Суглобов покосился краем глаза и ниже прочитал: «Не табак, а сливки. Четверть фунта сорок коп. Табачной фабрики А.Н. Шапошникова. С-Петербург. Продается везде».

— Не лучшие, однако, — скривился он, но пачку взял, вынул папиросу и прикурил, пустив дым себе под ноги.

— Ну, уж, как говорится, чем богаты, не обессудьте, — снисходительно пожал плечами Мизинов. — В походах да боях и эти хороши. Так, может быть, поговорим? Что вы все увиливаете от разговора?

— А и поговорим, пожалуй, — кивнул головой Суглобов. — У меня ведь нет другой возможности, кроме как языком молоть.

— Понимаю, — согласился Мизинов. — Других средств вы лишены. Той подводы, например, с частью наших боеприпасов. А то бы получился весьма убедительный разговор!

— Как вы в точку, однако, — огрызнулся Суглобов, но головы по-прежнему не поднял. — В план-то мой как деликатно влезли да распотрошили его, словно хирург ланцетом! А кто право давал? — он повысил было голос, но, вспомнив, где он, только слабо махнул рукой: — Впрочем, теперь все равно, я ведь ваш пленник…

— Напрасно вы так, штабс-капитан, — возразил Мизинов. — Я по-прежнему готов относиться к вам как к своему старому приятелю по окопам германской войны. Не кривя душой, скажу, что вы были хорошим офицером. Сожалею, что мы оказались по разные стороны линии фронта. Вы ведь тогда, в Чите, явились ко мне от имени красных, если мне память не изменяет?

— Не изменяет, — кивнул Суглобов. — У вас она всегда была превосходной. Узнать меня с такой бородой, грязного и нечесаного…

— Да, мне говорили, что я неплохой физиогномист. Однако мы уклонились от темы. Что же, вы и на сей раз от красных? Это сомнительно, ведь многие видели, как вы бежали от них тогда, в последнем нашем бою…

— Эту телегу я припасал для вас, господин генерал, — криво усмехнулся Суглобов и поднял, наконец, глаза на Мизинова. Генерал ожидал увидеть в них ненависть, а увидел лишь усталость и обреченность. — Сценарий мой воплотился, только, надо признаться, не тогда, когда я хотел. Я думал подобраться к вам поближе и рвануть эту телегу вместе с вами, с вашим штабом, с самим собой, в конце концов! — он умолк, задохнувшись, закашлялся и снова опустил голову в колени.

— Вы нездоровы? — участливо поинтересовался Мизинов.

— Пустяки, все равно…

— Скажите откровенно, за что вы меня ненавидите, за что преследуете все эти годы?

— Сперва я ненавидел вас за вашу удачливость, за вашу независимость, — твердо чеканя слова, спокойно заговорил Суглобов. — Потом, когда увидел, что вы не поддаетесь разного рода модным идеям, вроде моего анархизма, — он усмехнулся, — стал ненавидеть вас за оригинальность мыслей. Но втайне, боясь признаться даже себе, всегда завидовал вам. Как же снедала меня эта зависть! Как мучила! Она-то и стала мотивом того, что я поставил целью всей жизни преследовать вас, убить, если представится случай! А позже, когда узнал, что вы стали обладателем большой партии золотишка, просто захотел погреть руки. Один раз ведь живем, чего уж там… Красные, конечно, меня послали, но надеялся и себе урвать что-нибудь, не кривил я вам тогда душой. Не получилось… Когда попал в Хабаровск, услышал, что вы отправились в рейд по тылам красных. Понял, что золота, конечно, при вас уже нет. Тогда, решил я, разыщу его только для того, чтобы убить, отомстить за исковерканную жизнь!.. — он замолчал и закурил еще папиросу. — Но больше всего меня злило отсутствие в вас гордости…

— Напрасно, штабс-капитан, — прервал Мизинов. — Я всегда очень гордился славой нашего оружия, нашими победами и честью России.

— Тогда не так, неправильно выразился, простите. Отсутствием гордыни — это будет вернее.

— Это и вовсе смертный грех, — ответил Мизинов. — А грешить, простите, некогда было. Время-то какое, сами знаете.

— Неужели вы не понимаете, что вы обречены? — медленно проговорил Суглобов, глядя прямо в глаза Мизинову.

— Как-то не думал об этом. Просто выполнял свой долг, как понимал его, — спокойно парировал Мизинов. — Что касается обреченности, возможно, вы и правы. Но все-таки думаю, что наши жертвы будут не напрасны.

— В Христа поиграть желаете?

— Не святотатствуйте, штабс-капитан, — резко одернул его Мизинов. — Что касается Голгофы, то у каждого она своя, так или иначе. В зависимости от содеянного. Кто-то кончает в петле, кто-то жертвует собой, спасая товарищей в окопах или в атаке. Как бы ни случилось, мне не страшно. Я всю жизнь отдал тому делу, к которому меня призвала родина. И бороться буду до того момента, пока мои знания и опыт приносят пользу нашему делу. А если случится так, что дело это проиграно и от меня ничего больше не зависит, я, по всей видимости, прикажу своим офицерам сложить оружие. Но не уверен, что они подчинятся такому моему приказу. В этом-то и разница между ними и вами, уж простите мне.

— Вы откровенны.

— Был рад обнаружить такую же откровенность и в вас.

— Да, я сказал вам все честно и откровенно, — произнес Суглобов и добавил еле слышно: — Теперь можете меня расстрелять.

— Вы сами понимаете, отпустить вас просто так я не могу, — помолчав, сказал Мизинов. — Но и расстреливать вас не стану.

Суглобов вздрогнул и, резко вскинув голову, выжидающе посмотрел в упор на генерала.

— Да, вы не ослышались, — подтвердил Мизинов. — Не стану я вас расстреливать. Вместо этого, все-таки ценя ваши фронтовые заслуги, принимая во внимание обстоятельства времени, наконец…

— Да не томите вы меня! — чуть не крикнул Суглобов.

— Хорошо, — Мизинов хлопнул ладонью по столу. — Предлагаю вам честный офицерский поединок.

— Это что же, дуэль?.. — не понял Суглобов.

— Точно так, самая обыкновенная дуэль, — кивнул генерал. — Дуэльных пистолетов нет, к сожалению, но я думаю, что мы обойдемся наганами. Благо, что оба владеем ими преотлично.

Суглобов слушал и не верил своим ушам. Он пытался высмотреть в глазах Мизинова какой-нибудь подвох. Но нет, этот человек не способен был на хитрости, Суглобов знал это наверняка.

— Как вы великодушны! — прошептал он, не отрывая взгляда от собеседника. — Вы меня просто раздавите вашим великодушием!

— Не станемте разводить сантименты, однако, — прервал его Мизинов. — Соглашаетесь или нет?

— Другого выхода все равно нет?

— Нет.

— И как это будет выглядеть?

— Весьма незатейливо. Мы выходим на поляну. У вас и у меня будут секунданты. К сожалению, вашим секундантом будет мой офицер, не обессудьте. Мы сходимся до воткнутых шашек и стреляем. Удачливый остается жить.

— А если удача улыбнется мне? — ехидно спросил Суглобов.

— Перед дуэлью я прикажу своим людям при таком раскладе отпустить вас на все четыре стороны, — ответил Мизинов.

Суглобов все так же пристально смотрел на него. Мизинов не отводил глаз и ждал ответа.

— Да, я знаю, вы не обманете, — обронил Суглобов. — Но каково мне будет жить после всего этого?

— Вы попробуйте сперва выжить, а философствовать станете потом, — видя, что собеседник задумался, Мизинов добавил: — Впрочем, могу дать вам время на размышление.

— Не стоит, — кисло усмехнулся Суглобов. — О чем думать-то! Будь по вашему. Я согласен.

— Вот и прекрасно, — генерал еще раз хлопнул ладонью по столу, давая понять, что условия приняты. — Отдохните до завтра, на рассвете встретимся подальше в лесу. Не хочу, знаете, волновать людей лишний раз…

С начала января стояла оттепель, и Мизинов с утра надел легкую шинель с башлыком и фуражку. Когда они с Худолеем вышли на полянку, метрах в трехстах от окраины села, там уже ждали Суглобов с Татарцевым и доктором Иваницким. Мизинов попросил ротмистра быть секундантом Суглобова. Кавалерист поначалу отнекивался, но Мизинов повторил просьбу настойчивее, потом еще настойчивее, и Татарцев согласился.

И вот они стояли против друг друга, вчерашние приятели, соратники, а теперь враги. Однако и в этом момент Мизинов не испытывал к Суглобову личной неприязни. «Убить его я, конечно, не смогу. Будь что будет, — решил он про себя. — Но подлости никогда не позволял и не позволю впредь… Впредь? — усмехнулся он. — Кто знает, что будет через минуту?»

Секунданты воткнули в снег шашки на расстоянии двадцати метров одна от другой.

— Господа, я так понимаю, что примирения не последует? — для формальности спросил Худолей.

Суглобов что-то буркнул себе под нос, а Мизинов скомандовал:

— Нет-нет, господин полковник, приступимте уже!

— В таком случае, — повысил голос Худолей, — извольте сходиться.

Мизинов сделал шаг вперед и легко пошел навстречу противнику по мягкому, проседающему снегу. Двинулся и Суглобов, но как-то нервно, на каждом шагу спотыкаясь и пошатываясь. «Да что это он, — подумал Мизинов, — не пьян ли?»

Но вот Суглобов выпрямился наконец и ступал уже тверже. Он вытянул вперед правую руку с наганом, целясь точно в грудь генерала. То же самое сделал и Мизинов, но стрелять не торопился. Он шел спокойно, не прикрываясь. Через несколько шагов противники были у барьера. И тут Суглобов как-то манерно, театрально вскинул руку высоко вверх, будто решил стрелять в воздух, но, видимо, передумал, резко опустил револьвер к виску и выстрелил.

И пока тайга перекатывала отзвук выстрела, Суглобов, шатаясь, попятился, неловко переступая ногами и высоко поднимая колени, круто повернулся налево и, описав полукруг, рухнул лицом в снег.

Все на мгновение оцепенели, но Мизинов, опомнившись, первым бросился к Суглобову.

— Безумец! — воскликнул генерал.

Подбежавшие секунданты помогли перевернуть тело, и все увидели кроваво-черное отверстие у виска. Зрелище было жуткое. Мизинову ничего не оставалось, как сдернуть с плеч башлык и накинуть его на изуродованное лицо Суглобова…

4

Севернее своих позиций, вдоль Чекундинского склона, Острецов расположил передовые посты для наблюдения за противником. Отправленными в Благовещенск донесениями сообщал о проведенных операциях и просил подкрепления для следующего наступления и окончательного разгрома белых.

Учудил Файхо. Сперва сам срубил длинные широкие сани, потом съездил на ближайшую станцию и приволок на них оттуда неведомо где раздобытую большую клетку из крепкимх стальных прутьев с двумя отелениями. Сани вместе с клеткой оставил во дворе штаба, а сам зачем-то отпросился ненадолго в тайгу. Острецов как ни выпытывал, ничего не добился от него. Файхо лишь бросил кратко: «За трофеем». Острецов разозлился на него, но отпустил, положив для себя непременно выяснить позже, что за секрет такой во всем этом.

Но Файхо и не думал делать секрета. Взял с собой трех бойцов из охотников-приморцев, молча ушел в тайгу, а через два дня вернулся с «трофеем». На розвальнях, скаля острые клыки и дико рыча, лежал спутанный по лапам амурский тигр. Зверь поводил на обступивших его красноармейцев дикими вытаращенными глазами, пытался распутать веревки, в бессильной ярости брызгал слюной и мотал из стороны в сторону пышным хвостом. Файхо скомандовал бойцам продеть под лапы тигра толстую длинную палку и перетащить зверя в клетку. Внутри клетки тигра положили возле прутьев, крепко заперли дверь и снаружи рассекли веревки шашками. Освободившись от пут, зверь вскочил и бросился на мучителей, но прочные прутья охладили его пыл. Он лег, полуприкрыл глаза и только изредка рычал на глазеющих на него бойцов.

— Да ты объяснишь мне все, наконец? — допытывался Острецов у Файхо. Но парень молчал.

— Навязался ты на мою голову, — выходил из себя Острецов, но быстро успокаивался и укорял уже мягче: — Нет, боец ты, конечно, отменный, и толковый командир из тебя непременно выйдет. Но скажи мне, на что тебе этот зверь? Дрессировщиком хочешь быть? В цирке работать? Но ведь я тебе предлагал как-то — ты отказался. Передумал?

— Я привык сначала думать, а потом говорить, — спокойно, не обращая внимания на исступление командира, сказал, наконец, Файхо. — И если что надумал, обязательно сделаю.

— И что ты надумал? Скажешь, нет?

— Тебе скажу, — все так же невозмутимо протянул Файхо. — Это не тигр.

— А кто это? — удивился Острецов.

— Это наш бог.

У Острецова глаза на лоб полезли. Он испугался было, не тронулся ли парень умом, но Файхо доступно и внятно объяснил ему то, что рассказал когда-то Струду.

— Та-а-к… Выходит, у тебя два врага, — покачал головой Острецов. — Только вот что я тебе скажу, дорогой ты мой. Убийцу твоего отца я, так и быть, тебе уступлю. Разумеется, если сумеешь поймать его. Но вот про Мизинова и думать забудь! Это наш классовый враг, и судить его будут по-революционному, понял? Советская власть, будет тебе известно, запрещает любой самосуд. В бою да, ты можешь убить врага, но это когда он тоже вооружен. Но если он попал в плен — даже руки на него поднять не смей! Его судьбу решат советские судьи, которые, между прочим, куда посмышленее нас с тобой. Вот чему учит нас партия… Я тебя спрашиваю, понял ты меня? — Острецов в упор смотрел на Файхо.

— Понял, — нехотя ответил тот. — Но ваши судьи все-таки не самые справедливые. Самый справедливый судья — наш бог!

— Тьфу ты! Опять двадцать пять! — плюнул с досады Острецов. — Что же ты своего судью в клетке-то держишь?

— Чтобы еще справедливее был, — ответил Файхо, — чтобы не смалодушничал перед врагом.

— Но какие у бога могут быть враги? — недоумевал Острецов. — Бог, насколько мне известно, выше всех. У него не может быть врагов, он сильнее их всех, вместе взятых!

— У вашего, может, и нет, а у нашего бога врагов тьма! Тот, кто убил моего отца, — враг мне, нашему народу и нашему богу. Тот, кто позволил умереть моему брату, — тоже наш враг. Каждый матхэй думает, как все матхэи, и все матхэи думают, как один человек. Значит, правильно мы думаем.

— Но как ты поймал тигра… то есть, бога вашего? — выпытывал Острецов.

Про это Файхо рассказал охотно, красочно жестикулируя и вдаваясь в подробности.

Они пошли на восток, в сторону озера Болен-Оджал, в окрестностях которого, как знал Файхо, водилось много особей тигра. Целый день они тщетно искали зверя, а наутро напали-таки на след.

— А что, нельзя было ловушки расставить? — спросил Острецов.

— Нет, тигр осторожен, чует ловушки и никогда в них не попадает. Настоящие охотники знают, как взять его почти голыми руками. Я взял с собой таких охотников. Еще до этого долго к ним присматривался, а когда спросил, они подтвердили, что ловили тигров. Ну вот. Видим свежие следы, спешим по ним. Шумим, чтобы он не смог подкрепиться, ослабел. Скоро и сам тигр показывается. Мы начинаем стрелять и окружать его. Он понимает, что попался, и забивается куда-нибудь в укрытие. Например, под корягу или сваленное бурей дерево. И злобно рычит оттуда.

— Ну и как его достать? — нетерпеливо перебил Острецов.

— Не перебивай, Степан Сергеевич, слушай дальше.

А дальше было самое страшное. Мешкать в таких случаях нельзя ни секунды. Всем охотникам надо действовать решительно, молниеносно и согласованно. В их руках заготовленные рогулины, которые они вырубили заранее. Этими орудиями они должны сбить или свалить зверя и прижать его к земле так, чтобы все четыре лапы болтались в воздухе. Ведь если опирается на лапы, связать его никак не возможно. Рогулины Файхо и его помощники вырубили на глаз, соотнеся с ростом зверя.

— А как определили рост? — снова перебил Острецов.

— Сразу видно, не охотник, — снисходительно улыбнулся Файхо. — Рост тигра определяют по ширине пятки зверя на отпечатке следа. Так вот. Я медленно иду первым — прямо на укрывшегося в буреломе тигра. Иду и молюсь ему, уговариваю его стать судьей, обещаю, что ничего плохого ему не сделаю. Трое идут за мной на расстоянии. И тут тигр потерял терпение и как выпрыгнет на меня!..

— И что? — вздрогнул Острецов.

Файхо успокоил его и объяснил, что загнанный тигр теряет терпение, бросается на человека и валит его на землю. Но ведет себя вроде бы странно: он испуган, растерян, его глаза блуждают по сторонам. Но он никогда не пускает в ход зубы и когти…

Воспользовавшись тем, что тигр подмял Файхо, трое охотников бросились к зверю, один рогулиной прижал его голову к земле, другой придавил заднюю лапу, третий охотник сунул в глотку толстую палку, которую привязал к голове зверя. После этого ничего не стоило связать лапы, ловко избегая оскаленных клыков. Зверь яростно сопротивлялся, но уже бесполезно — он был спутан намертво. Охотники погрузили его в сани, привязали веревками и тронулись в обратный путь…

— Словно сказки какие-то рассказываешь, — дивился Острецов.

— Можешь не верить, — равнодушно бросил Файхо, — но это так. Спроси у тех, кто ходил со мной.

Они помолчали. Файхо с наслаждением пил чай из кипрея. Проглотил остатки, попросил Острецова:

— Когда наступать начнем, разрешишь мне кормить моего бога трупами белых?

— Что-о-о?! — у Острецова глаза на лоб полезли. Чего угодно можно было ждать от Файхо, но такого!

— Или ты хоронить врагов будешь? — не отставал парень.

— Да не буду я их хоронить, но… — растерялся Острецов.

— Тогда какая тебе разница, что с трупами будет?

— Да нет мне никакого дела до этих трупов! Чего ты привязался в конце-то концов? — вышел из себя Острецов.

— Значит, разрешаешь, — кивнул Файхо и вышел.

Оставшись один, Острецов подумал немного, а потом махнул рукой и решил: «Пусть делает, что хочет!»

Он только для острастки злился на Файхо, а в глубине души успел полюбить этого смышленого паренька. И готов был простить ему любую слабость.

5

Через неделю прибыли первые боеприпасы, подводы с продуктами и теплой одеждой. Опять пришли холода, но приказ есть приказ: бойцы готовились к новому наступлению. Через несколько дней Острецов ждал к себе отряд Струда, который пополнялся в Благовещенске и должен был подойти на соединение, усиленный артиллерией. Ее Острецов выпросил-таки у несговорчивых штабистов, мотивируя тем, что против Мизинова, имеющего на вооружении горные пушки, воевать просто так не получится. И вот скоро обещанные орудия должны были поступить Острецову вместе с полутора тысячами бойцов и двумя сотнями кавалерии.

Ожидая Струда, Острецов с Файхо квартировали в избе супругов Труфановых. Это были пожилой крестьянин со своей женой, женщиной болезненного вида, но невероятно доброй и гостеприимной. Как потом узнал Острецов, в прошлом году в боях с белыми под Хабаровском погибли оба их сына. Отец долго не рассказывал об этом, а когда заговорил, жена, всхлипнув, выбежала из комнаты. Труфановы кормили постояльцев на убой: утром жена готовила жареные блинчики с чаем, через час-полтора подавала жареное мясо и строганину, а еще через час звала к обеду, который, как правило, состоял из наваристого супа и огромного куска вареного мяса. Постояльцам было неловко, но отказаться не было никакой возможности: хозяйка могла обидеться. Так что, несмотря на сытость, они съедали предложенные порции полностью.

Наконец Струд явился. Острецов обнял его и осмотрел пополнение. Прекрасно укомплектованный полк хорошо вооруженных бойцов, двести всадников на крупных, сытых конях, батарея из трех орудий!

— Илмар Гунарович, ты прямо бог какой-то! — не удержался восторженный Острецов.

— Пришлось повоевать и настоять на своем, — скромно улыбнулся Струд. — Зато теперь можно и вперед, а, Степан Сергеевич?

— Непременно вперед, только вперед, дорогой ты мой! — он обнял Струда и пригласил в избу: — Пойдем диспозицию на выступление составим.

В жарко натопленной избе они скинули полушубки, сели за большой стол — хозяйка постелила чистую скатерть — и разложили перед собой карты и листы чистой бумаги.

— Задача такая, Илмар Гунарович, — начал Острецов. — С Мизиновым пора кончать. Готовится наступление на Хабаровск, и лишняя заноза в заднице нам сейчас совсем не нужна. А потому предлагаю следующее. Со своим отрядом снова пойдешь в обход. Ты ведь мастер обходных маневров, — улыбнулся Острецов. — Только нынче изменим маршрут. По горам тебя больше не пущу. Двинешь на запад, к Амуру, вдоль него выйдешь к озеру Эворон — туда, где Мизинов шел месяца два назад. И зайдешь ему в тыл. Чего-чего, а этого он, я убежден, никак не ожидает. Он думает, что его левый фланг и тыл надежно прикрыты молчановцами. Но Молчанов сейчас сам в аховом положении, да и конец ему через неделю-другую. Пушки оставишь мне. Как только выйдешь на место, свяжись со мной. Не удалось получить радиостанцию?

— Нет, Степан Сергеевич, — ответил Струд. — Их и на фронте недостаточно. У самого Блюхера на весь штаб только две Маркони[70].

— Понятно, — сокрушенно вздохнул Острецов. — Придется воевать по старинке. Значит, пошлешь ко мне гонца, а чтобы наверняка — двух гонцов, следом друг за дружкой, на случай, если перехватят. Проведешь на месте тщательную разведку. Знать о тебе Мизинов не должен. А ты внезапно ударишь ему в тыл. Понял?

— Понял, Степан Сергеевич. Когда выступать?

— Завтра на рассвете. А я дождусь еще одного крупного обоза с боеприпасами. Просил уже так — на удачу, прекрасно понимаю, что не дадут, скажут — добудете в бою. Ну да ладно. Выжду еще пару деньков, а там и ты поспеешь. Вот тогда и начнем, Илмар Гунарович! Славно начнем с тобой!

… Однако получилось все не совсем так, как предполагал Острецов. Мизинов не дал ему возможности выполнить свой так гладко задуманный сценарий. В тот день, когда Струд выступил в свой амурский поход, Мизинов собрал офицеров на срочное совещание. Спешность диктовалась тем, что конные разъезды Мизинова обнаружили в западных отрогах Чекундинского склона, возле Бурсинской часовни, что на реке Бере, крупный обоз красных с боеприпасами и одеждой, охраняемый лишь ротой красноармейцев. Это был тот самый обоз, дождаться которого Острецов и не предполагал, понимая, что все направлено под Хабаровск, для генерального наступления. Но боеприпасы были выделены, только не штабом фронта, а приказом Блюхера из запасов фронтового тыла, склады которого располагались в деревнях Красноярово и Мазаново севернее Благовещенска. Сообщение о выступлении обоза Острецову было выслано специальным нарочным, однако до адресата он не доехал. Лошадь споткнулась, при ее падении гонец сломал ногу и замерз в тайге. Следовательно, про этот обоз Острецов не знал ничего. Но узнали конники Мизинова, и генерал воспрянул от такой удачи, катившейся прямо в руки.

Было решено выделить на дело пластунов и забайкальцев. Взгромоздившись на коней по двое, казаки перевалили Чекундинский склон и быстро вышли к Бурсинской часовне. Дождавшись ночи, незаметно сняли обозных постовых, перерезали спящих красноармейцев и в целости и сохранности доставили обоз в отряд.

— Теперь наступать, Евгений Карлович, — сказал Мизинов Яблонскому. — Иначе все перемерзнем в холодной тайге. Перерезать железную дорогу, устраивать диверсии на коммуникациях. Острецов вряд ли предполагает, что в такие лютые морозы мы отважимся выступить. Но мы выступим. К тому же по сути перед нами лишь отряд Острецова, основные силы красных — вдоль железной дороги. А перерезать ее мы вполне в состоянии. Распорядитесь насчет оленьих упряжек, Евгений Карлович…

Внезапным налетом полуторасотенного отряда кавалерии и казаков на передовые части красных Мизинов на рассвете 27 января ошеломил противника настолько, что даже опытный и ко многому привыкший Острецов дрогнул и приказал отступить. Пока его стрелковый полк, попавший в окружение, погибал под шашками всадников, поддержанных артиллерией Брындина, Острецов оттягивал основные части южнее, к железной дороге. А участь стрелков решила решительная атака пехотинцев полковника Худолея. Красноармейцы были частью перебиты, частью пленены, частью разбежались по тайге.

— Что же Струд? — бессильно стонал Острецов, уводя бойцов на юг.

А Струд в тот день как раз вышел к северным отрогам Чекундинского склона, но Мизинова там уже не обнаружил. Чертыхнувшись, он смекнул, что белые подались на юг (больше некуда), повернул отряд туда и на исходе второго дня пути стал наседать на пятки Мизинову.

А тот в это время, оттеснив Острецова к железной дороге, занял крепкую оборону вдоль южного отрога склона, перед широкой долиной, простиравшейся отсюда до самого Амура и границы с Китаем.

— Что, ваше превосходительство, может, в Китай махнем? — шутил Худолей.

— Нельзя, полковник, богдыхан[71] не поймет, — тоже отшутился отвечал Мизинов.

Пригласив Худолея и Яблонского в штаб, Мизинов наметил план действий на ближайшее будущее:

— Есть сведения, господа, что красные готовятся к контрнаступлению, хотят вернуть Хабаровск. В условиях своей оторванности от главных сил генерала Молчанова и согласно инструкции, полученной перед высадкой от генерала Вержбицкого, считаю нашей первоочередной задачей наступать на Транссибирскую магистраль и перерезать ее, дабы прервать снабжение войск противника, поступающее из России. Поэтому сейчас нам предстоит действовать как никогда решительнее и энергичнее. Малейшая ошибка погубит все дело. Кстати, полковник, выставьте-ка в тылу охранный дозор. Кто его знает, что там большевикам вздумается. Свое умение лазать по горам они нам уже продемонстрировали.

Худолей послал на север артиллеристов Брындина с тремя орудиями. Офицеры заняли позиции в тот самый момент, когда отряд Струда пустился вдогонку за белыми.

В лихорадочной, энергичной деятельности Мизинова, его офицеров и бойцов отряда заканчивался январь двадцать второго. Мизинов стремился во что бы то ни стало успеть перерезать Транссибирскую железную дорогу до контрнаступления красных…

Глава восьмая

1922. Февраль

1

Четвертого февраля Острецов, придя в себя и подталкиваемый руководством фронта, предпринял атаку на мизиновские позиции. Красные перед контрнаступлением хотели обезопасить фланги, и отряд Мизинову был для них настоящей костью в горле.

«Еще подгоняют! — ворчал Острецов недовольно. — Будто сам впервые в бою. Ничего толком не дали, а задание им выполни. Хоть… да выполни!» — Острецов выругался и только тогда успокоился.

В наступление пошли основные силы красных. В полный рост, при поддержке трех орудий красноармейцы с винтовками наперевес бежали, запутываясь в полах длинных полушубков, гибли под убийственным огнем мизиновских пулеметов. Понеся значительные потери, красные залегли и окопались, но не отступили: Острецов под страхом смерти запретил им покидать позиции. На окраине небольшого села они растащили запасы кизяка[72] во дворах крестьян, сложили из него баррикады, укрепились и яростно отстреливались от пытавшихся контратаковать белых. Мизинов вскоре прекратил контратаки, понимая, что в лоб красных не взять.

— Полюбуйтесь, Александр Петрович, — сказал вошедший в палатку Мизнова Яблонский. — Найдено при убитом красноармейце, который ближе всех добежал до нашей передовой. — Начальник штаба протянул Мизинову сложенный вчетверо листок с отпечатанным текстом.

Мизинов развернул и стал читать:

— «Вам, офицерам и солдатам отряда генерала Мизинова. Граждане! Злою волею международных хищников — капиталистов вы заброшены в дикие таежные дебри и ради их благополучия терпите холод и голод. Хабаровск — ваша база — скоро падет под ударами Народно-революционной армии Дальневосточной республики. Советская власть на всей территории России сильна. Ее красная армия, прогнавшая вас от Урала, несокрушима. Если вы не могли стоять против нее в девятнадцатом году, то мечты разбить ее теперь — безумны. Продолжая войну, разоряя население, разоряясь сами, вы обречены на верную гибель. От имени Дальневосточной республики предлагаем вам бросить войну и вернуться к своим семьям. Все добровольно сдавшиеся с оружием в руках освобождаются от всякого преследования, им дается полная гарантия в личной и имущественной неприкосновенности. Каждый получает право избрать себе местожительство, куда при первой возможности будет отправлен. Командир экспедиционного отряда особого назначения С.С. Острецов. Начальник штаба отряда П.В. Неклюев. 3 февраля 1922 года».

— Что скажете? — спросил Яблонский.

— Уверен: такие пропагаторские листовки были не у одного этого бойца, а, наверное, в карманах всех, кого послали в атаку. Но это лишь цветочки: если мы не согласимся, красные продемонстрируют и ягодки. Попросту уничтожат нас.

— В таком случае, Александр Петрович, — предложил Яблонский, — не отойти ли нам восточнее, в направлении севернее Хабаровска? Поверьте, Александр Петрович, наша миссия выполнена сверх положенного. Основные события грядут под Хабаровском, и прибытие наших сил только облегчит участь генерала Молчанова накануне решительного штурма. А этот штурм обязательно будет…

— Позвольте не согласиться с вами, Евгений Карлович, — возразил Мизинов. — Во-первых, отступать некуда, никаких коммуникаций на востоке нет. Красные значительно сузили фронт, загнав, можно сказать, группу Молчанова к самой железной дороге. Отступя на восток, мы лишь замерзнем в тайге, вот и все. Во-вторых, тем самым мы все равно не поможем Молчанову, слишком мы далеки от него, да и людей у нас немного. В третьих, узнав, что мы отступили, вы думаете, красные будут нас преследовать? Отнюдь. Они совершат маневр и всеми силами ударят в правый фланг наших под Волочаевкой. Так что самый разумный выход — оставаться здесь. Если не получается наступать, что же, хотя бы сковывать красных сколько можно. У Острецова очень крупный отряд, Евгений Карлович, мы обязаны удержать его здесь.

— Мы завязнем в боях и погибнем, — пробовал еще раз настоять Яблонский, но прочитав в глазах Мизинова непреклонность, поклонился с грустным видом: — Впрочем, крест нам выпал нелегкий, и нести его следует безропотно…

— Благодарю вас, Евгений Карлович, за понимание.

Привыкший за годы войны мыслить масштабно, с размахом, оперируя большими группами войск на огромных просторах Урала и Сибири, генерал-майор Мизинов в начале похода полагал, что его экспедиция, пусть и вспомогательная, окончится все же успешно, что, оттеснив мелкие отряды красных, им удастся выйти на железную дорогу и штурмовать Благовещенск. Но по мере увязания в тайге гибли офицеры, одолевали болезни и ненастье, кончались боеприпасы, а добывание их стало мучительной головной болью Мизинова. А когда он почувствовал, что белый Хабаровск доживает свои последние дни, он вдруг со всей очевидностью понял, что наступает конец и их таежной эпопее. Нет, этот конец, конечно, не будет бесславным, каждый с честью выполнит свой долг. Но все же это конец, и уже никакие чудеса не спасут отважных, но до предела измученных людей.

И однажды в разговоре с Яблонским Мизинов наконец-то согласился с начальником штаба. Да, возможно, им суждено погибнуть. Но, в отличие от Яблонского, был убежден, что их цель все-таки выполнена, ведь не без участия их экспедиции пал Хабаровск и одержаны значительные победы над красными.

— Нам выпало на долю испить последнюю каплю русской трагедии, — говорил Мизинов начальнику штаба. — Эта капля горька, в ней — безысходность и грусть. Но отчаяния… Отчаяния в ней нет! Как можно отчаиваться, когда вся жизнь отдана служению России? Уже в этом одном для нас оправдание. Не наша вина, что мы оказались слабее. Но мы боролись, мы не отсиживались в тылу. Я до последнего момента неудержимо стремился выйти к Благовещенску, облегчить участь молчановцев под Волочаевкой. Меня не в чем упрекнуть! Как и тех офицеров, что стоят сейчас насмерть там, у заснеженных железнодорожных насыпей и на продуваемых колючими ветрами сопках!..

Мизинов был прав: положение группы Молчанова было катастрофическим. К началу февраля войска генерала Молчанова окончательно упустили стратегическую инициативу. Японцы если и оказывали белым помощь, то лишь для того, чтобы оказать давление на делегацию Дальневосточной республики на Дайренской конференции[73]. Белые перешли к обороне. Хотя моральный дух частей был высоким, существовали серьезные проблемы со снабжением и обмундированием. Теплые вещи начали поступать лишь в январе, а питались войска исключительно мерзлым хлебом и рыбой.

Народно-революционная армия ДВР не имела недостатка в снабжении, хотя питалась не лучше белых. Перед штурмом Хабаровска Блюхер разделил силы НРА на две части. Инской группе предстояло штурмовать Волчаевку с целью овладеть укрепленным районом. Забайкальская группа должна была наступать южнее и выйти в глубокий тыл белых. Замыслив стратегическое окружение группы Молчанова, Блюхер неуклонно следовал своему плану.

Генерал Молчанов больше не думал о наступлении, а лишь о том, как бы удержаться на занятых позициях и выиграть время для развертывания армии. Еще в январе началось лихорадочное укреплений волочаевских позиций, и сделать удалось многое. Центром «Дальневосточного Вердена» являлась сопка Июнь-Корань, возвышавшаяся над безлесной равниной. Подступы к ней опутали колючей проволокой, вырыли много окопов. Молчанов надеялся, что бездорожье и глубокий снег не позволят красным развернуть здесь значительные силы. Да и в любом случае, крупных сил для надежного прикрытия укреплений у него не было. И тем не менее пятого февраля он издал секретный приказ: «Вопрос самого нашего бытия требует полного напряжения всех сил для достижения успеха. К вам, старшие начальники, я обращаюсь с призывом вдунуть в сердца подчиненных страстный дух победы. Надо переговорить со всеми и наэлектризовать каждого. Я убежден, что мы можем нанести такое поражение противнику, что ему долго не прийти в себя. Победа нужна и должна быть. Внедрите всем, что проволоку бросить ни в коем случае нельзя».

… Штурм начался к полудню десятого февраля. Обходная группа красных вышла к сопке Июнь-Корань, сумела прорвать проволочные заграждения, но поплатилась за это жизнью. Атака захлебнулась.

Весь следующий день красные приводили себя в порядок, ожидая контрнаступления противника. На участке Забайкальской группы белые тоже оказали отчаянное сопротивление наступавшим, но были выбиты из Нижне-Спасского и откатились. Создавалась опасность выхода красных в глубокий тыл.

Тогда Блюхер решил перенести главный удар в центр позиции, вдоль железнодорожного полотна: тут можно было использовать преимущество в артиллерии. В помощь Инской группе был направлен Троицкосавский кавалерийский полк с задачей выйти на железную дорогу. Почувствовав угрозу со стороны Нижнее-Спасского, Молчанов контратаковал одной бригадой. Но части шли всю ночь, и внезапности не получилось. После шестичасового боя белые начали отступление, но наткнулись на Троицкосавский полк и были вырублены.

Второй штурм Волочаевки красные начали на рассвете двенадцатого февраля. Под сильным огнем бронепоездов красноармейцы упорно ползли вверх, прокладывая себе путь через проволочные заграждения. Командиры рубили проволоку шашками, бойцы рвали ее — кто лопатами, кто руками, а кто — тяжестью своего тела. Артиллерия красных завязала перестрелку с бронепоездами и вывела их из строя.

Заметив наметившееся окружение позиций, генерал Молчанов скомандовал отход. К полудню белые под прикрытием артиллерийского огня и выстрелов с бронепоездов начали организованно оставлять позиции. Красные заняли сопку Июнь-Корань и Волочаевку. Блюхер пытался организовать энергичное преследование противника, но из-за усталости людей и лошадей преследование длилось всего несколько километров.

Потеряв под Волочаевкой около тысячи человек и не заходя в Хабаровск, белые спешно откатывались на юг. Четырнадцатого числа красные без боя вошли в город. А еще через два дня части белых окончательно вышли из-под удара и направились к станции Бикин и далее — в нейтральную зону под защиту японских войск. Заключительную часть операции — окружение и уничтожение белой армии — Блюхеру осуществить не удалось.

2

Струд нагрянул внезапно. Его кавалерия появилась верстах в трех севернее штаба Мизинова, и только бдительность артиллеристов Брындина спасла отряд от разгрома. Но дело усугублялось тем, что снаряды к пушкам были на исходе, а пополнить боезапас не представлялось возможным: японцы далеко, а сыскать такие снаряды в арсеналах красных было не реально. Поэтому Мизинов разрешил Брындину в случае необходимости уничтожить орудия. Для такого случая капитан заготовил специальные взрывные устройства, которые помещались в ствол пушки и срабатывали после выстрела. Такие взрыватели должны были разнести пушки на мелкие кусочки…

Артиллеристы увидели летящих всадников, спешно развернули орудия и открыли прицельный огонь картечью почти в упор. За считанные минуты конница Струда прекратила свое существование.

Но красных это не остановило. Струд написал краткое донесение Острецову, вручил его посыльному и приказал любой ценой доставить командиру. Потом собрал несколько рот стрелков и бросил их в атаку, лично командуя атаковавшими. Они подбирались мелкими перебежками, стреляя на ходу и постоянно залегая. Вреда это практическим не приносило, однако поразить их из горных пушек было невозможно. Брындин тоже послал к Мизинову верхового, приказал артиллеристам залечь и открыть стрельбу по наступавшим. Он понимал, что долго не продержится, что необходимо что-нибудь срочно предпринять. Оглянулся по сторонам и увидел метрах в двухстах позади себя большую полуразвалившуюся, ветхую и покосившуюся конюшню. И вздохнул с облегчением: она стояла как раз перед узким ущельем между двумя высокими скалистыми сопками, загораживая дорогу на юг, в тыл отряду. «Бог ты мой! — озарило Брындина. — Да ведь это же самая настоящая крепость! Запереть проход, и никуда они не сдвинутся! Только если нас перебьют, конечно…»

В мужестве своих офицеров он не сомневался, знал, что каждый его артиллерист стоит десятка красноармейцев. «Нет, просто так мы не уступим, — решил он. — Продержимся сколько-то, а там, глядишь, и подкрепление подойдет… Только вот с пушками управиться…»

Он откинул крышку зарядного ящика, вытащил оттуда три небольших свертка и, перебегая от пушки к пушке, рассовал их в стволы. Потом передал по цепи приказ укрыться в конюшне и первым со всех ног бросился к постройке. Вслед ему засвистели пули: красные были уже близко. Он добежал, дернул дверь, влетел внутрь, подбежал к одному из немногих окон и выбил ногой стекло. Выглянул, осмотрелся. По дереву глухо застучали пули. Брындин выбежал наружу и увидел подбегавших полусогнувшихся людей.

— Быстрее, к окнам! Выбить стекла и отстреливаться! — кричал он.

Вскоре все артиллеристы были в конюшне. Они плотно закрыли дверь, придавили ее тяжелой телегой с хомутами и стали у окон на изготовку, заняв круговую оборону.

Заметив, что белые бросили пушки и укрылись в конюшне, Струд поднялся в полный рост и махнул красноармейцам, указывая направление атаки. Бойцы вскочили и побежали к постройке мимо брошенных белыми пушек, но были остановлены шквальным винтовочным огнем. Каждое окно изрыгнуло на них целый град свинца. Попадали убитые и раненые. Струд укрылся за лафетом одного из орудий и махнул рукой:

— Залечь!

Только сейчас он пожалел, что оставил пушки Острецову. Как теперь выкурить белых? Пространство перед конюшней было ровное, чистое, без единого деревца. Не подобраться. Но что самое скверное, так это то, что эта растреклятая развалина плотно закрывала вход в теснину, по которой только и можно было, как сверился Струд по карте, внезапно нагрянуть Мизинову на голову. «А как было бы здорово сейчас ударить в самый его тыл! Но вот эти пушкари все спутали, дьявол их разбери!»

Струд разглядел в бинокль окна конюшни, заметил мелькавшие в них фигуры и понял, что просто так белые не сдадутся, что подойти без потерь тоже вряд ли удастся. Струд прекрасно знал, какие отличные стрелки офицеры, понимал, что захватить конюшню, разумеется, можно, но что заплатить за это придется очень дорого. А рисковать людьми напрасно он не мог. Права такого не имел. И приказаний от Острецова тоже.

От злости и бессилия он ломал руки так, что трещали пальцы. Однако вскоре взял себя в руки: что толку кипятиться, эту головоломку решать все же придется.

— С гранатами, вперед! — выкрикнул он.

Пятеро красноармейцев поднялись со снега и бросились к конюшне, на бегу вырывая кольца гранат. Точные выстрелы положили четверых еще до того, как они приготовили гранаты к броску. Пятый успел вскинуть руку, но тут же упал и взлетел, растопырив руки, подброшенный взрывом. Клочки его шинели разметало по сторонам.

Струд застонал и от злости ударил лбом о пушечный лафет. Но внезапно вздрогнул и замер, как замирает дуэлянт, почувствовавший под сердцем смертельную холодную сталь. Поднял голову и пристально посмотрел на пушку. Его осенило.

— Ко мне! — возбужденно крикнул он. К нему подбежали трое бойцов.

— Ну-ка помогите развернуть эту дуру в их сторону, — он кивнул на пушку.

Бойцы поднатужились и развернули стальное чрево в направлении конюшни. Струд открыл затвор — снаряд был в казеннике. Он вернул крышку в исходное положение и приложился к панораме. Наведя ствол на конюшню, крикнул бойцам:

— Уши закрой! И рты пошире! — и резко дернул спусковой шнур.

Ужасающий грохот потряс окрестности, эхо долго плясало между скал. Обломки орудия упали на снег, взрыхлив его и припудрив островками черной земли. Тела погибших отбросило в стороны. Струд лежал на спине. Шинель на груди взлохматилась множеством зияющих рваных клочков. Одна рука была оторвана, из раны резкими толчками выплескивалась густая багровая кровь. Глаза остались открытыми, в них застыла та последняя радость озарения, которая озарила лицо Струда в последнюю минуту его жизни.

Красноармейцы замешкались, а белые, приободренные выдумкой Брындина, дали дружный залп из всех окон. Посыпались срезанные над головами красноармейцев ветки, взвился фонтанчиками снег перед их лицами. Дыхание смерти стало таким явственным, что красные не выдержали. Они поднялись в полный рост и бросились бежать. Назад, к своим, не смея оглянуться и страшась еще одного такого ужасного взрыва. Офицеры выстрелили вдогонку, кто-то из красных упал, но основная масса беглецов успела скрыться за ближайшим холмиком, куда не достигали выстрелы.

Брындин вышел из конюшни, посмотрел вслед драпающим и облегченно вздохнул. Слава Богу, два орудия удалось сохранить. Снарядов к ним, правда, оставалось всего ничего, но для того, чтобы отбить еще один штурм, вполне хватит. А там… «Заложу взрыватели, и дело с концом», — решил Брындин.

Он услышал в ущелье приближающийся топот ног, обернулся к теснине и увидел бегущих стрелков Худолея. Впереди на караковом коне[74] рысцой ехал Яблонский. Гонец достиг отряда, и на выручку Брындину Мизинов послал роту стрелков во главе с Яблонским. Вернее, начальник штаба сам напросился возглавить роту, ссылаясь на то, что давненько не участвовал в боях, подрастерял командный опыт. Мизинов, уважив просьбу генерала, согласился и отпустил его. И как же потом сожалел, что сделал это!

Яблонский буквально выпрыгнул из седла, подбежал к Брындину и крепко обнял его:

— Вы целы, капитан?

— Цел, ваше превосходительство, — кивнул Брындин. — Больше того, целы все артиллеристы, — он повел рукой на дверь конюшни, из которой выходили офицеры. Они отдали честь и выстроились в шеренгу.

Выслушав рассказ Брындина, Яблонский поздравил офицеров с победой, отметил, что они спасли весь отряд.

— Благодарить надо не нас, ваше превосходительство, мы лишь выполняли свой долг, — возразил Брындин. — Скорее, благодарить надо эту конюшню, что так удачно и прочно встала на пути у красных.

Офицеры рассмеялись шутке, Яблонский тоже улыбнулся и сказал:

— Мы не фетишисты, идолищам кланяться не станем. А вот вам, господа, действительно огромная благодарность за стойкость!

Артиллеристы смущенно переминались с ноги на ногу.

— Ваше превосходительство, — перешел к делу Брындин, — я не исключаю, что красные повторят штурм, но уже более сильным составом.

— Пожалуй, вы правы, капитан, — согласился Яблонский. — По крайней мере, пушки надо приготовить к бою.

— Они уже заряжены, — сказал Брындин. — Только одна тонкость…

Он побежал к орудиям, вытащил из-под лафета одного из них длинный металлический прут с крючком на конце и засунул его в ствол.

— Что это он? — удивился Яблонский.

— Маленькая хитрость, ваше превосходительство, — подсказали офицеры. — Иначе взлетим сами, как этот вот комиссарик, — они показали на распластанное неподалеку тело Струда.

— Предлагаю подкрепиться, господа, — пригласил Яблонский и сел на ящик с боеприпасами. Офицеры присоединились и вскоре заскрежетали консервные банки, открываемые штыками, зазвенели ложки и кружки. На разведенном второпях костерке поспевал походный чайник.

— Ваше превосходительство, — обратился Брындин к Яблонскому, присев рядом с ним. — Как вы думаете, чем кончится наша эпопея?

— Откровенно говоря, капитан, думаю, что ничем хорошим она для нас не кончится, — медленно выговорил начальник штаба и в упор посмотрел на Брындина. Тот вздрогнул и спросил только:

— Хабаровск взят?

Яблонский кивнул и замолчал, его взгляд стал отрешенным и задумчивым.

— Потери велики? — прервал молчание Брындин.

— Потерь, слава Богу, нет вовсе, — помолчав еще немного, ответил Яблонский. — Молодец все-таки генерал Молчанов, вывел войска из-под удара.

— Что же мы? — продолжал выпытывать Брындин.

— С нами сложнее, — вздохнул Яблонский, и Брындин увидел, как заходили желваки на его скулах. — Я в свое время предлагал командиру отойти восточнее. Тогда мы наверняка успели бы соединиться с Молчановым и помочь волочаевской группировке ударом по красным в их левый фланг. Его превосходительство не согласился… Теперь поздно… — Яблонский опустил голову в колени, желваки его нервно двигались под натянутой кожей.

— Мы… обречены? — Брындин едва сумел выдавить из себя эту фразу.

— Похоже, капитан, — кивнул Яблонский. — В такой ситуации каждый волен сделать тот шаг, который ему представляется наиболее честным и достойным.

«Каков же ваш шаг?» — хотелось выкрикнуть Брындину, но тут с севера снова затрещали выстрелы, над головами зажужжали пули. Офицеры упали в снег, сдергивая с плеч винтовки и клацая затворами. Вдалеке показались головы наступавших красноармейцев.

— Никаких конюшен, капитан, — бросил Яблонский и громко крикнул: — Занять полукруговую оборону! Запереть вход в ущелье!

Офицеры рассредоточились, выбирая удобные позиции для обороны. Яблонский с Брындиным залегли у пушек, возле колес, приготовили наганы.

— Капитан, у вас есть гранаты? — спросил Яблонский.

— Имеются, — Брындин перебросил ему два ребристых чугунных шарика.

Красные шли редкой цепью, но за первой показалась вторая, еще дальше третья. По лафетам зацвыркали пули, офицеры открыли ответный огонь. Цепь красных поредела, но тут же сомкнулась и безостановочно катила вперед.

— Орудия, капитан! — Яблонский вскочил на ноги, выпрямился в полный рост и согнулся над панорамой орудия. Брындин прильнул ко второй пушке.

— Какой там заряд? — крикнул Яблонский.

— Картечь, — ответил Брындин.

— Картечь это замечательно… — воодушевился Яблонский, крутя ручку прицела. — Попробуйте-ка, товарищи, под самое дыхало!..

Он дернул спусковой шнур, орудие рявкнуло, подпрыгнуло и грузно осело. Брындин выстрелил следом и поднял глаза. В наступавшей цепи зияла огромная прореха, уцелевшие присели на колена и открыли залповую стрельбу.

— Не нравится! — ликовал Яблонский. — Еще разочек, — он вставил в казенник другой снаряд. — Капитан, сколько еще снарядов?

— По два выстрела.

— Отлично! Все по товарищам!

Они напряженно работали, заряжая орудия и стреляя по наступавшим. Вокруг свистели пули, одна из них, срикошетив от лафета, обожгла генералу щеку, но он не заметил и продолжал выплескивать в лицо наступавшим смертоносные свинцовые шарики. Первая цепь полегла практически целиком. Но когда следом за ней в атаку пошла вторая, снаряды кончились.

— Не дать им опомниться… — скорее для себя, чем для офицеров, крикнул Яблонский, выхватил шашку из ножен и бросился вперед.

— За мной, господа, ура-а-а!

Офицеры поднялись и ударили в штыки. Брындин бежал позади Яблонского и все никак не мог обогнать генерала, чтобы закрыть его собой. Горячее дыхание пуль чувствовалось у самого лица, но Яблонский все бежал вперед, подбадривая офицеров и размахивая наганом, из которого изредка стрелял в возникающие перед ним фигуры красноармейцев. Все пули миновали его, но когда Брындин поравнялся-таки с начальником штаба и подал вправо, прикрывая его могучую фигуру, одна более удачливая пуля стукнула Яблонскому в грудь, под сердце, погнув под шинелью Георгиевский крестик. Генерал еще продолжал бежать, не понимая хорошенько, почему ноги уже не слушаются его. Потом свело дыхание, к горлу подкатил и застрял там колючий комок. Яблонский остановился, удивленно оглянулся на подхватившего его Брындина, словно недоумевая, зачем он тут, медленно закрыл глаза и потерял сознание. Его обмякшее грузное тело беспомощно повисло на крепких руках капитана. «Так вот он, твой шаг…» — понял Бриндыин.

Отбив атаку красных в штыки, капитан собрал уцелевших — их оказалось сорок два человека. Погибших погрузили в телеги, тело Яблонского накрыли брезентом. Подорвав пушки и подпалив конюшню, офицеры двинулись на юг, на соединение с отрядом. Позади колонны разгоралось высокое пламя, в морозном воздухе дым поднимался высоко в небо, освещая артиллеристам дорогу. Надвигались сумерки.

3

Когда Яблонский подоспел на помощь Брындину, гонец Струда доставил донесение Острецову. Тот прочитал и приказал одному полку атаковать позиции Мизинова.

Внезапного нападения у Острецова не получилось: дозорные, выставленные за околицами сел, в которых располагался отряд Мизинова, заметили выдвижение красных и подняли тревогу. Через полчаса, когда красноармейцы пошли в атаку, белые были в полной боевой готовности и встретили их метким прицельным огнем. Но пятьсот стрелков, раскиданные на полутораверстовой линии обороны, мало что могли сделать против вчетверо превосходящего их противника. Вскоре левый фланг белых оказался под угрозой: красные вклинились в оборону, на окраине одного из сел завязалась рукопашная.

Мизинов, руководя боем, метался верхом на коне от одного фланга к другому. Его распахнутый белый романовский полушубок был виден издалека, пули неустанно свистели вокруг него, одна или две, прошипев, вонзились в седло, но генерал думал лишь об одном: не дать красным окружить отряд, отсечь их правый фланг, ворвавшийся в село, и уничтожить. Он подлетел к Татарцеву, который с кавалеристами стоял возле штабной избы на окраине правофлангового села, и приказал изрубить вклинившегося противника. Татарцев вскочил в седло, выхватил шашку и по-казачьи скомандовал:

— Айда-а-а!

Всадники полетели и ворвались в левофланговое село, забирая огородами, чтобы окружить противника. Оборонявшиеся, увидев своих, усилили сопротивление, натиск красных стал угасать. Зажатые с двух сторон, они были изрублены шашками и исколоты штыками в неравном бою. Развернувшись в цепь, стрелки вслед за кавалеристами бросились к соседнему селу, где оборонялись две роты с полковником Худолеем. Ударив противнику в тыл, кавалеристы Татарцева смяли их и вынудили к бегству. Преследовать врага Худолей запретил. В третьем, штабном, селе было относительно спокойно: красные даже не успели подойти к окраине, как, завидев наступающие с востока цепи, дали по ним несколько залпов и организованно отступили, не принимая боя.

Пока собирали раненых и убитых, Мизинов встречал подоспевших с севера артиллеристов Брындина. Узнав о гибели Яблонского, Мизинов подошел к телеге, откинул брезент и долго молча всматривался в восковое лицо начальника штаба. Снял папаху, перекрестился. Потом покрыл голову и сказал Брындину:

— Знаете, капитан, а ведь он стремился к смерти. И нашел ее. Он сделал свой выбор… Счастливый человек…

Заметив недоумение Брындина, Мизинов пояснил:

— В последнее время у нас с ним были кое-какие разногласия. Евгений Карлович не смел, конечно, возражать мне, терпеливо сносил все. Но я замечал в нем эту обремененность жизнью, она сквозила в каждом его взгляде. Он бы не пережил поражения и поспешил уйти честно и мужественно… Не хотел ведь отпускать его к вам… Отпустил… Впрочем, каждому свое, капитан. Покончить с собой не сложно. Но, я думаю, нам с вами пока рано. На наших плечах люди…

Подошел Худолей:

— Ваше превосходительство, у нас осталось четыреста тридцать бойцов.

— Все это грустно, полковник, — констатировал Мизинов и пояснил: — Когда напрасно гибнут лучшие люди, это всегда грустно.

— Вы полагаете, напрасно? — удивился Худолей.

— Сейчас уже да, — кивнул Мизинов и подозвал Иваницкого:

— Доктор, сколько раненых?

— Пятнадцать легко, двадцати двум требуется операция, — ответил доктор.

— Приступайте, доктор. В помощь можете взять любых офицеров. Они на все руки молодцы.

— Благодарю, Александр Петрович, — поклонился Иваницкий. — Они всегда и во всем помогают мне.

— Надо укрепить село, — предложил Худолей. — Насыпать полные мешки земли, уложить их на телеги и вытянуть обоз вдоль южной околицы. Красные скоро опять пойдут на приступ.

— Я думаю, что это не даст пользы, — поник Мизинов, тщетно пытаясь погасить в душе недобрые предчувствия.

— Если вы считаете, что сохранение жизней офицеров не польза… — удивился Худолей и пожал плечами, — то я, как ваш заместитель, вправе все-таки настаивать на укреплении позиций!

— Господин полковник, — перебил Мизинов, — вы все-таки заместитель, а командир пока я, — и задумчиво добавил: — К тому же, повторяю, что укрепление ничего не спасет.

— Вы считаете, что мы в западне?

— Именно так, полковник, — согласился Мизинов. — Мы не рассчитали своих сил. Красные оказались упорнее, чем мы предполагали.

— Ваше превосходительство, а не уместнее лив таком случае отвести отряд на север, в Якутию? — спросил полковник Худолей. — Там все-таки пока наши…

— Это называется бегство, полковник, — отрезал Мизинов. — Корнету Коробейникову скоро конец, и мы вряд ли чем поможем всеякутскому повстанчеству. Этот отчаянный мальчик, как его зовут даже свои, не отличается терпимостью по отношению к местному населению. Рассказывали, что частенько он со своими солдатами-якутами, захватив какое-нибудь село, издевается над его жителями, грозится выселить их в Советскую Россию. Это что за блажь?! Да и якуты неважные солдаты, полковник. — Он помолчал и опять добавил: — К тому же меня вовсе не прельщает перспектива сделаться вторым бароном Унгерном и подвергнуться его участи[75]. Я сражаюсь за русское дело. Будемте считать этот разговор окончательно оконченным.

Худолей рассказал об этом Брындину и Татарцеву.

— Прав был все-таки Яблонский! — горячо поддержал Худолея Татарцев. — Нечего было втягиваться в здешние бои, которые, как проясняется, не имеют уже никакого значения. Но его превосходительство, города бравший, полагает унизительным для себя отступить от сел! Я, конечно, понимаю его желание перерезать магистраль. Но какими силами, если людей не останется? У нас теперь каждый человек на счету. И самое главное — мы теряем драгоценное время!..

— Мне кажется, господа, вы несправедливы к его превосходительству, — возразил Брындин. — В нашем положении, на мой взгляд, он действует как раз наиболее здравомысленно.

— Поясните, капитан, — не понял Худолей.

— Хотя бы потому, что свое время мы уже упустили. А раз так, значит, и думать нечего о наступлении: оно даже тактически уже не оправдается, только люди погибнут. А их, как вы верно заметили, у нас все меньше и меньше. Его превосходительство, позвольте метафору, волею судеб превратился из полководца в опекуна, радеет об офицерах, не хочет зря их под пули толкать. И это единственно правильный выбор, какой можно сделать сейчас.

Худолей и Татарцев не согласились с Брындиным, каждый остался при своем мнении.

4

Со вторым штурмом села Острецов не спешил. Он понимал, что доведенные до отчаяния офицеры, прежде чем погибнуть, повыбьют половину его отряда. Он еще позавчера узнал о занятии Хабаровска красными и сегодняшний штурм предпринял больше для разведки. Нет, он не собирался выяснить, какова боеспособность белых после известия о поражении Молчанова, он прекрасно знал, что присяга велит им сражаться на пределе всех возможностей. Он хотел всего лишь прояснить для себя дальнейшие намерения белых.

«Ведь не может ведь Мизинов не понимать, что дни его сочтены, — размышлял Острецов. — Что же он предпримет в таком случае? Если уйдет на север — это впоследствии дополнительная проблема для республики. Пока там покончат с Коробейниковым этим! А если… — У Острецова даже дух захватило от возможной удачи, — если вздумает обороняться — тут и конец ему! Я вытерплю немного, а там подойдут подкрепления из-под Хабаровска. Вот тогда и прижмем его окончательно! А сейчас не стоит людей зря губить».

Едва занялась заря, Острецов приказал выкатить три своих орудия и предпринял обстрел мизиновских укреплений. Опять же не для разгрома укреплений, а чтобы вызвать генерала на откровенность: а ну-ка, что ты теперь будешь делать? Острецов знал, что этот обстрел мало что даст: умение окапываться у фронтовых офицеров достигает совершенства, снаряды не принесут им увечий, только выйдут зря. И после двух-трех залпов приказал прекратить огонь.

В селе было тихо. Но Острецов знал, что это обманчивая тишина: белые ждут атаки, и едва красные кинутся на штурм — откроют губительный огонь. «Нет, — решил Острецов, — я не пойду на штурм, я поступлю осмотрительнее!»

После прекращения орудийной пальбы стрелки Мизинова, лежавшие в цепи с винтовками наизготовку, увидели приближающегося к селу всадника. В руке он держал длинный флагшток, на котором трепетало белое полотнище.

Мизинов принял парламентера во дворе штаба и удивился его внешнему виду: на плечи красноармейца, поверх гимнастерки был накинут распахнутый пушистый гусарский ментик[76]. Всадник соскочил с коня и бодро представился:

— Комиссар отряда Пшеничный.

— Слушаю вас, господин Пшеничный, — слегка поклонился Мизинов.

— Да полноте вам, какие уж мы господа! — ерничал комиссар. — Можно запросто — «товарищ Пшеничный».

— Слушаю вас, — уже жестче повторил Мизинов.

Аркадий, видя, что приглашать в избу его не собираются, кашлянул, напустил на себя официальный тон и сухо произнес:

— Командир отряда Степан Острецов предлагает вам перемирие.

— На каких же условиях и для чего? — перебил Мизинов.

— Дабы дать вам время подумать, не губить людей и сдаться добровольно, — не смутился Пшеничный. — Всем сдавшимся будет гарантирована жизнь…

— Даже мне? — глаза Мизинова хитровато сверкнули.

— До справедливого революционного суда, разумеется, — уточнил комиссар.

— А если мы откажемся?

— Будут приняты жесткие меры к подавлению контрреволюционного выступления!

— Интересно вы говорите, — возмутился Мизинов. — Мы не принимали вашей, как вы выражаетесь, революции. И за что же нас наказывать?

— Ну, в таком случае, за сопротивление Советской власти, — не растерялся Пшеничный. — Поймите одно: вам не победить Красной Армии. Лучше прекратить напрасную бойню людей. Сдайтесь и вас простят!

— Благодарю за совет, товарищ… э?

— Пшеничный, — подсказал комиссар.

— Благодарю за совет, — повторил Мизинов. — Мы подумаем. Вы ведь понимаете, я тут не один, а мнением своих офицеров я дорожу.

— Сроку вам дается сутки, — сердито заявил комиссар, вскочил в седло и затрусил обратно.

— Значит, до завтрашнего утра, — промолвил задумчиво Мизинов, когда комиссар скрылся из виду. — Прошу в штаб, господа, нам есть, о чем поговорить, — пригласил он офицеров.

В штабе расселись вокруг стола на лавках. Перед Мизиновым сидели Худолей, Татарцев, Брындин, несколько офицеров — командиров немногих оставшихся подразделений. Чуть в стороне, возле двери, приютился на табурете доктор Иваницкий.

— Что скажете? — Мизинов невесело оглядел собравшихся.

— Ваше превосходительство, настаиваю прорываться на восток! — категорично произнес Худолей.

— Поздно, господин полковник, — спокойно, но не менее категорично ответил Мизинов. — Это нас не спасет.

В штабе повисло тягостное молчание. Через минуту Мизинов снова заговорил, не спеша, взвешивая каждое слово:

— В шахматах это называется гамбит. Когда для победы жертвуют какой-нибудь фигурой. Простите мне сравнение, но мы с вами оказались нынче в роли этой самой жертвенной фигуры. Не подумайте, что наша теперешняя участь была нам навязана с умыслом, сознательно. Нет, я убежден, что во Владивостоке надеялись только на лучшее, верили в победу. Иначе не вложили бы в наше предприятие столько средств. Но мы с вами участвуем в какой-то зловещей, трагичной шахматной игре, где нами, пешками, опять же простите мне, управляет какой-то невидимый, нависающий над нами и давящий рок. Он тяготеет над всеми, не только над нами. Генералы Молчанов и Вержбицкий тоже подпали под его немилосердную стопу, другое дело, что они ферзи и короли, а мы лишь пешки. Что поделать, у каждого своя задача. Думаю, что свою мы выполнили честно и до конца. Хабаровск пал, и всякое сопротивление бессмысленно. Поймите, господа, в таком положении (а оно все-таки безнадежно, думаю, вы со мной согласитесь) я не имею никакого морального права посылать вас на смерть. Силы не равны, прошу вас это учесть. Боем уже ничего не достигнешь, и лишняя кровь ничего не решит. Во избежание ненужного кровопролития я, как командир отряда, приказываю сложить оружие.

— Но сдаваться просто так… Это не по-офицерски, — возразил Худолей.

— А бросать людей на бессмысленную смерть — это не по-командирски, отвечу я вам, — промолвил Мизинов. — В любом случае, последнее слова остается за мной. Когда меня убьют — другое дело, полковник. Вы мой заместитель, и командуйте тогда как угодно.

— Но, по крайней мере, вы оставляете за нами право… — резко спросил Худолей, но Мизинов прервал его:

— Конечно, господин полковник, ваше право у вас никто не отнимал. Вы же имеете в виду ваше право застрелиться? Я правильно вас понял?

— Совершенно верно, ваше превосходительство.

— Какой же ответ вы дадите завтра поутру? — спросил доктор Иваницкий.

— В качестве ответа, когда явится парламентер, я еще раз прикажу вам сложить оружие, — ответил Мизинов и обвел офицеров взглядом. Они твердо смотрели ему в глаза.

— Благодарю вас за понимание, господа, — грустно улыбнулся Мизинов. — Благодарю вас за все тяготы, которые вы претерпели в этом походе. Мне невероятно грустно, и в то же время душу охватывает чувство какого-то восторга, отрешения от всего мелкого. Вокруг меня замечательные люди, отдавшие все для победы, оставивших семьи, кинувшихся навстречу опасности и неизвестности, безропотно перенесших холод, голод, жестокие бои. Вы достойны восхищения. Я горжусь вами. Вы поистине герои… О вас сложат легенды…

— Ваше превосходительство, — озабоченно произнес Татарцев, — что с вами? Я не узнаю в вас прежнего командира, отважного начальника, поддержку нашу во всех испытаниях!

Мизинов, действительно, сильно изменился за прошедшие сутки. Лицо его стало серым, между глаз легла глубокая морщина.

— Простите, господа, но смерть Евгения Карловича многое объяснила мне. Эту ночь я почти не спал, все думал. И понял: все страсти, мечты, желанья отошли куда-то далеко-далеко. Одно стало понятно и ясно, как никогда: что придется умереть рано или поздно, это все равно все неизбежно. Придется испить чашу страданий до дна, пронести свой крест до конца. Евгений Карлович уже сделал свой личный выбор. Повторяю — личный! Каждый из вас вправе сделать свой личный выбор. Но как командир отряда, я делаю гораздо более ответственный и несказанно более мучительный выбор — приказываю сложить оружие!

Все опять помолчали. Негромко Татарцев спросил:

— Ваше превосходительство, но ведь в любом случае арест командира — с точки зрения воинской дисциплины — вещь, абсолютно недопустимая, вполне в духе так ненавистного вам семнадцатого года…

— А кто вам сказал, ротмистр, что случится арест командира? — Мизинов загадочно улыбнулся, глядя поверх голов офицеров, куда-то в пустоту.

5

На следующее утро, еще до рассвета Острецов велел расставить орудия на разных концах села. А когда взошло солнце, послал Пшеничного к белым. На этот раз комиссар вырядился еще экстравагантнее: нацепил концертную фрачную пару, а поверх нее накинул на плечи старую николаевскую шинель[77]. На ветру пелерина колыхалась, а Пшеничный театрально, небрежным движением забрасывал ее назад.

— Посмотрите, ротмистр, — обратился Худолей к Татарцеву. — И это господа победители?

И не успел Татарцев отреагировать, как Худолей скинул с плеча винтовку, приложился и выстрелил. Пшеничный опустил поводья, взмахнул руками и тяжело, мешковато повалился под копыта лошади. Ветер развевал пелерину его шинели, лошадь замешкалась и переступала ногами, дергая головой и отжевывая удила.

— Напрасно вы так, полковник, — подошел к ним Мизинов. — Теперь и впрямь выхода нет, как принимать бой. Вы погубили то, что еще можно было спасти…

— Лично я пришел сюда, чтобы воевать! — резко огрызнулся Худолей, сверкнув глазами.

— Не забывайте, полковник, что командир пока что я, — невозмутимо парировал Мизинов и крикнул:

— Прекратить стрельбу!

Офицеры послушались и стояли, напряженно всматриваясь вдаль. Со стороны красных некоторое время была тишина. Потом ее прорезали выстрелы пушек. Снаряды стали рваться посреди села, а потом появились наступающие цепи. Они были густы, все росли и росли на глазах, приближаясь к селу. Офицеры, забыв о приказе генерала, залегли в укрытия и вскинули винтовки. Когда появились густые цепи красных, обстрел прекратился. Мизинов посмотрел в бинокль и громко повторил:

— Они нас сомнут. Кровопролитие бессмысленно. Приказываю сложить оружие!

Худолей дерзко взглянул на Мизинова и скомандовал:

— Ого-о-нь!

Как и предполагал Мизинов, послушали не его, а Худолея. Залпом огрызнулись четыре сотни винтовок. «Какие же они все-таки самоотверженные люди, — подумал Мизинов. — И как я их люблю за это! Попробуй спаси их, когда они сами так и рвутся на смерть!»

Красные ускорили шаг, стремительно приближаясь к селу. На правом фланге наступающих бежал Файхо с группой бойцов. Он еще с вечера прокрался к окраине села и высмотрел укромный лог, по которому можно было незаметно прокрасться к штабной избе. Сейчас он бежал туда и увлекал за собой едва поспевавших за ним красноармейцев. Когда канонада усилилась и белые вжались в укрытия глубже, он беспрепятственно шмыгнул в овражек и кивнул оттуда догонявшим. Осмотрелся и кивнул головой в центр села: туда! Десять человек крадучись стали продвигаться к заветной цели Файхо.

А снаряды рвались все гуще и гуще, взрывали землю и засыпали ею глаза оборонявшихся. Ничего не было видно, и выведенный из терпения Брындин выпрямился и поднял окружавших его офицеров в атаку. Но они не пробежали и полусотни метров, как столкнулись с наступавшими и были подняты на штыки.

Внезапно все стихло. Пелена земли осела, и офицеры увидели, что красноармейцы плотной стеной стоят метрах в ста перед ними. Вдруг стена эта разомкнулась, и вперед вышел невысокий человек в военном кителе без погон. Офицеры тоже поднялись и встали напротив красноармейцев.

— Господа офицеры! — прокричал военный в металлический рупор, которым снабдил его Острецов. — Я начальник штаба отряда бывший штабс-капитан царской армии Неклюев. В отличие от вас, не был одурманен буржуями и японскими интервентами. Я честно служу моей родине. Уверяю вас, что каждому грамотному офицеру найдется место в рядах новой армии страны советов. Видите, я стал начальником штаба. А до этого воевал на колчаковском фронте. Не творите безрассудства! Сложите оружие! Село под прицелом артиллерии. Сохраните жизни свои и своих товарищей!

— У нас товарищей нет! — огрызнулся Худолей и оглянулся назад.

Мизинов стоял на крыльце штабной избы и в упор смотрел на заместителя.

— Полковник, будьте благоразумны, — спокойно, но настойчиво проговорил он. — Вы погубите людей. Приказываю сложить оружие!

— … гарантирует вам достойную службу и хороший продовольственный паек, — продолжал оратор. — Открыли двери советские военные академии… Каждый сможет учиться и принести пользу родине…

Худолей подошел к крыльцу.

— А вы… как же вы, ваше превосходительство? — выдавил он дрожащим голосом, в котором впервые за последнее время просквозили теплые нотки. Полковник напряженно, в упор всматривался в глубокие глаза Мизинова.

Генерал помолчал немного, потом словно опомнился и тихо произнес:

— Об этом я вам говорил давеча. Никому не запрещается сделать свой личный выбор…

Худолей, не отдавая чести, медленно повернулся и зашагал к офицерам. Подойдя к ним, он раздвинул их ряды и громко крикнул оратору:

— Прекращайте демагогию! Мы складываем оружие!..

… Внимательно наблюдая из-за ограды за штабной избой, Файхо видел, как разговаривали Мизинов и Худолей, как полковник вернулся к своим, а генерал вошел в избу. Стремительным прыжком Файхо перемахнул через изгородь и бросился к штабу. Подтянулся к окну, заглянул между приоткрытых створок, повиснув на цепких руках. Он видел, как Мизинов подошел к столу, собрал какие-то бумаги, мелко разорвал их, бросил в ведро и поджег. Яркое пламя осветило комнату. Мизинов посмотрел на икону Богородицы, перекрестился и потянул из кобуры револьвер. Проверил барабан, взвел курок и поднес наган к виску…

Резким ударом Файхо толкнул створки окна и выстрелил. Растерявшийся Мизинов выронил наган, левой рукой схватился за правое плечо. Файхо спрыгнул с подоконника, кинулся на него, сбил с ног и взгромоздился сверху. В окно уже влезали красноармейцы.

… Услышав выстрел и решив, что Мизинов застрелился, Худолей, смотревший, как угрюмые офицеры складывают винтовки в кучу, вдруг внезапно крикнул в полный голос:

— Господа офицеры, его превосходительство застрелился! Я отменяю его приказ! В штыки, господа!

Дружно воспрянув, офицеры вскинули винтовки и бросились на врага. Их ярость была так сильна, что ломались штыки, и тогда офицеры били врага прикладами, душили руками. Завязался кровавый рукопашный бой. Красные поначалу растерялись, но Острецов, ворвавшийся в гущу сечи на лошади, начал рубить шашкой направо и налево, подбадривая бойцов. Его пример решил участь белых. Лишь немногие вырвались из кольца, выстроились в небольшое каре и, отражая залпами наседавших врагов, стали отходить на восток. Трагедия подсказала им единственный выход, которым они пренебрегли в свое время. Но было поздно. Выждав, пока у офицеров закончатся патроны, Острецов бросил на них три десятка кавалеристов с шашками наголо…

Эпилог

1922. 24 февраля

На допросе Мизинов ничего не сказал Острецову. Попросил только об одном — о быстром расстреле.

— Экий ты быстрый, твое превосходительство! — глумился Острецов. — Умереть-то проще всего. А кто ответит?

— Я перед Богом отвечу, — слабо выговорил Мизинов.

Жутко болела рана. Доктор Иваницкий, оставленный красными в живых и зачисленный в лазарет красного отряда, извлек пулю и перевязывал руку ежедневно, но, видимо, произошло нагноение, и рука на глазах чернела и пухла. Силы оставляли Мизинова, расстрел он расценивал сейчас как освобождение от всех мучений, только расстрела жаждал теперь.

— Ты будешь отправлен в Забайкалье, в штаб Пятой Армии. Там разберутся, как с тобой поступить. Суд решит. Честно говоря, шлепнул бы тебя сам, руки так и чешутся. Да не имею права. Приказано доставить целым. Придется доставить. А пока отдыхай.

— Когда думаете отправить? — поинтересовался Мизинов.

— Да не торопи ты свою жизнь, успеешь еще на тот свет. Наслаждайся последними денечками.

Содержали его в темном чулане штабной избы. У двери дежурили два красноармейца. Они дважды в день приносили миску жидкого супа и вареную лапшу, выносили отхожее ведро. Из-за невыносимой боли в руке Мизинов часто терял сознание. Он теперь благодарил свои обмороки за то, что они хоть на время избавляют его от страданий.

Однажды во сне он увидел Ойхэ. Паренек дурачился в скобяной лавке, прыгал через прилавок и дразнил Зарядько, а тот, злой и взмыленный, безуспешно гонялся за ним. Но вот вошел парень с суровым взглядом, выхватил наган и выстрелил Ойхэ в ногу, мальчонка присел, скривил личико и громко заплакал. Мизинов вздрогнул и проснулся.

Этот суроволицый парень уже навещал его в заточении. Это был брат Ойхэ — Файхо. В суматохе схватки Мизинов не вспомнил его, но он в первый же день вошел в темный чулан с зажженной свечой в руке и присел на край топчана, подвинув ноги генерала.

— Вот я тебя и нашел, — уставился он на Мизинова гневно горящими глазами.

— Я понимаю, о чем ты, — тихо промолвил Мизинов, сразу узнав его. — Но даю тебе честное офицерское слово, что в смерти твоего брата я не виновен.

— Он погиб из-за тебя, пули этого человека предназначались тебе! — упорствовал Файхо. — Да и какое честное слово может быть у вас? Офицеров! — презрительно сплюнул он. — Другой такой же офицер убил моего отца на глазах моей семьи…

— Я не знал. Когда это было? — спросил Мизинов.

— Еще осенью. Он отнял лошадь, отец не давал, она была у нас последняя. Тогда он выстрелил в него, забрал лошадь и уехал. Я поклялся, что отомщу ему. Пока что не удалось — он сумел уйти от меня, взорвав телегу с боеприпасами…

— Что?! — воскликнул Мизинов. — Так это был он?

— Да, это был убийца моего отца, — кивнул Файхо.

— Ты опоздал, — вздохнул Мизинов. — Этого человека больше нет в живых. Он застрелился.

— Сам? — удивился Файхо. — Добровольно лишил себя жизни?

— У нас так принято, — подтвердил Мизинов. — Ты ведь сам помешал мне сделать то же самое.

— Ты сожалеешь?

— Откровенно говоря, благодарным тебе за это я быть не могу.

— Тебе надоело жить?

— Это сложно объяснить, — грустно улыбнулся Мизинов. — Меня не радуют перспективы будущей жизни…

— А меня радуют. Острецов пообещал мне, что отправит меня в Москву, учиться на командира!

— Я желаю тебе стать благородным и честным командиром.

— По крайней мере, против своего народа не пойду! — посуровел Файхо и поднялся с топчана.

— Тебе предстоит умереть, — холодно сказал он.

— Я знаю, — спокойно ответил Мизинов. — Скоро меня предадут суду.

— Не успеют, — загадочно улыбнулся Файхо.

— То есть? — не понял Мизинов.

— Рука болит? — вместо ответа спросил Файхо.

— Да, очень, — кивнул Мизинов. — Поскорее бы уж судили.

— Твой суд состоится скоро, обещаю. Мучиться недолго осталось, — сказал Файхо и вышел.

Через два дня, вечером, он пришел снова.

— Идем! — приказал он и вытащил из-за пояса револьвер.

Не спрашивая ни о чем, Мизинов с трудом поднялся. Ныла рука, шумело в голове, тошнило. Покачиваясь, он сделал неуклюжий шаг. Ноги подкосились, но Файхо подхватил его и крепко поддерживал. Они вышли за дверь.

— Со мной, — бросил Файхо часовым.

— Так ведь запретил товарищ командир выводить этого… — воспротивился один из них.

— Ты что, меня не знаешь? — рыкнул на него Файхо, и боец стушевался, потупился.

Файхо вывел Мизинова во двор, на мороз и, осторожно подталкивая его, направился в сторону леса. Там стояла его клетка, где вот уже неделю метался голодный тигр.

— Слышь, я, пожалуй, доложу все же командиру-то, — сказал часовой напарнику. — А то потом греха не оберешься.

— Сходи, — согласился напарник…

Подведя Мизинова к клетке, Файхо произнес:

— Сейчас и состоится твой суд…

Мизинов грустно улыбнулся:

— Да, я знаю эту вашу легенду о тигре-боге…

— Входи! — и Файхо втолкнул его в отделение клетки, крепкой решеткой отгороженное от другого, где находился тигр. Зверь почуял кровь и бросился на прутья перегородки. Они загудели, затряслись.

— Вот копье, — кивнул Файхо, и Мизинов увидел острую длинную пику, которой можно было обороняться от тигра или метнуть ему в пасть. Клетка была высокая, выше человеческого роста, размахнуться было где. Но кровь бросилась Мизинову в голову, ноги опять подкосились. Он прислонился к прутьям решетки и слабо сказал Файхо:

— Спасибо тебе… за избавление от мучений…

— Борись! — приказал Файхо.

— Но ведь у меня не двигается рука, — возразил Мизинов.

— Попробуй левой! — Файхо был непреклонен.

Он поднял длинный шест. Взяв его за один конец, другой продел в кольцо на перегородке.

— Файхо! Не смей! — раздался в глубине двора крик Острецова. — Останови-и-сь!

Файхо поднял перегородку. Тигр молнией влетел в отделение к пленнику.

Последнее, что увидел в своей жизни Мизинов, была широко оскаленная пасть голодного зверя. А последнее, что почувствовал, — не то что метнуть, но даже поднять копье сил у него уже не осталось…

Примечания

1

Уильям Годвин (1756–1836), один из основоположников анархизма

2

Даурия — самоназвание Забайкалья.

3

Таксидермист — профессиональный изготовитель чучел животных.

4

Великий князь Сергей Александрович (1857–1905) — пятый сын Александра II, Московский градоначальник, генерал-губернатор. Погиб от бомбы террориста Каляева.

5

Барчатка (упрощенное от «бортчатка») — короткий казачий полушубок, отороченный мехом, еще называемый романовским полушубком.

6

Голбец — погреб, подвал, подпол.

7

Сибирка — длиннополый, утепленный, из толстого сукна сюртук.

8

Лонись — в прошлом году.

9

Бабай — здесь: нелюдимый, угрюмый человек.

10

Подхорунжий — первый офицерский чин в казачьих войсках, равный армейскому прапорщику..

11

В описываемое время Маджуга хорунжий, т. е. подпоручик.

12

Сеттльмент — поселение, особый район города, создававшийся в зависимых странах империалистическими государствами для проживания их подданных. Не подлежал юрисдикции местных властей.

13

Впритим — в упор, не моргая.

14

Находить — быть похожим, походить.

15

Отемнеть — ослепнуть.

16

Надысь — на днях.

17

Дресва — мелкий щебень, используемый в строительстве и покрытии дорог.

18

Литовка — коса (иснтрумент).

19

Варнак — разбойник.

20

Гоби — маньчжурские юани.

21

Чекмень — здесь: форменная одежда казаков типа халата, застегивающегося на крючки.

22

Коллежский регистратор — низший гражданский чин XIV класса в Табели о рангах в России XVIII–XIX веков, а также чиновник, обладавший таким чином.

23

Войсковой старшина — офицерский казачий чин, равный армейскому подполковнику.

24

Посиденошные — молодые казаки 17–18 лет, несшие при правлении бесплатную службу — «посиденки». Как правило, были посыльными.

25

Тельфер — таль импортного производства.

26

Теперь город Николаевск-на-Амуре.

27

Баркас — небольшое самоходное судно для портовых перевозок и работ.

28

Императорская Николаевская военная академия — высшее военное учебное заведение в Российской империи. Являлась главным центром подготовки общевойсковых командиров и специалистов штабной службы.

29

Фланкирующий огонь — обстреливание противника с флангов.

30

Мизинов вспоминает древнегреческий миф, согласно которому Аргус, прозванный Всевидящим, имел четыре глаза и никогда не спал. Богиня Гера поставила его сторожить превращенную в корову Ио, которую освободил Гермес, убив Аргуса.

31

Арес — в древнегреческой мифологии бог войны.

32

Гусарский подполковник Денис Давыдов в 1812 году предложил П.И. Багратиону идею партизанских отрядов и своими действиями в тылу французов убедил русское командование в целесообразности партизанской войны.

33

На шермачка — даром, ни за что.

34

Каурая — масть лошади светло-каштанового, рыжеватого цвета.

35

Стоход — самая большая река Волынской области, правый приток Припяти. В описываемое время очень бурная.

36

Шенкель — обращенная к лошади часть ноги всадника от колена до щиколотки, служащая для управления лошадью.

37

Эллинг — помещение типа ангара для постройки или ремонта судов на берегу.

38

Солея — возвышение пола перед алтарной преградой или иконостасом в христианском храме. Сам алтарь находится на возвышении, и солея является как бы продолжением алтаря наружу.

39

Царские врата — главные врата иконостаса в православном храме. Ведут в алтарную часть храма и символизируют собой врата Рая.

40

Священнику полагается отвечать: «Бог благословит».

41

Кли́рос — в православной церкви место на возвышении перед иконостасом, на котором во время богослужения находятся певчие.

42

Распадок — мелкая плоская ложбина, узкая долина.

43

Баско — красиво.

44

Теперь город Дальнереченск.

45

Куликовский вспоминает Ледяной поход Добровольческой армии генерала Корнилова зимой 1918 года.

46

Шуга — скопления льда в реке накануне ледостава.

47

Кроки (от франц. Croquis) — в военном деле: наскоро сделанный рисунок местности, передающий ее особенности лишь в главных, общих чертах.

48

Жакан — пуля для стрельбы из гладкоствольного охотничьего ружья.

49

Нюхач — следопыт, разведчик.

50

Оглаяр — хитрый, лукавый человек, обманщик.

51

Веделица — тонкая жердь.

52

Латгалия — восточный край Латвии.

53

Игреневая — масть лошади: рыжая, со светлой гривой и хвостом.

54

Канаватный — из толстой, теплой ткани.

55

Куржак — толстая изморозь.

56

Опойковый — сделанный из шкуры молодых телят, в возрасте меньше года, питавшихся только молоком. Шкура таких телят особенно нежна, мягка, упруга и в то же время крепка.

57

Панорама — прицельное приспособление артиллерийского орудия.

58

Сотник — в казачьих войсках чин, равный армейскому поручику.

59

Жребий брошен (лат.) — фраза, которую, как считается, произнес Юлий Цезарь при переходе пограничной реки Рубикон.

60

Пиррова победа — победа, доставшаяся слишком дорогой ценой; победа, равносильная поражению.

61

Намет — у казаков: лошадиный галоп.

62

Праздновать труса — бояться, пугаться.

63

Куржак — иней.

64

B5 — английская граната системы Миллса образца 1915 года.

65

Волокуши — примитивная повозка, состоящая из двух жердей и волочащаяся по земле.

66

Скорбут — цинга.

67

Сланник — низкий кедровник.

68

Вольтижировка — выполнение акробатических упражнений (в одиночку, парой и группой) на лошади, движущейся по кругу галопом.

69

Буквопечатающий синхронный аппарат американца Юза.

70

Радиостанции системы Маркони.

71

Богдыхан — русское название китайских императоров.

72

Кизяк — высушенный навоз, заготовляемый и употребляемый как топливо.

73

Дайренская конференция — конференция представителей Дальневосточной республики (ДВР) и Японской империи, проходила в г. Дайрен с перерывами с 26 августа 1921 по 16 апреля 1922.

74

Караковая масть лошади — вороная с рыжими подпалинами у носа и глаз.

75

Генерал-лейтенант барон Р.Ф. Унгерн фон Штернберг был автором идеи реставрации Срединной монархии в границах империи Чингисхана. Арестован в августе 1921 года и расстрелян по приговору Чрезвычайного ревтрибунала.

76

Ментик — короткая куртка, опушенная мехом, часть гусарского обмундирования, пристегивалась поверх доломана (однобортной куртки со стоячим воротником и шнурами).

77

Николаевская шинель — шинель с широким, до талии, воротником в виде пелерины.

Content

Юрий Достовалов
Таежный гамбит

Глава первая 1916. Сентябрь

1

2

3

4

Глава вторая 1920. Март

1

2

3

Глава третья 1921. Сентябрь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава четвертая 1921. Октябрь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Глава пятая 1921. Ноябрь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава шестая 1921. Декабрь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Глава седьмая 1922. Январь

1

2

3

4

5

Глава восьмая 1922. Февраль

1

2

3

4

5

Эпилог 1922. 24 февраля

Примечания