Наталия Ломовская

(Кочелаева Наталия Александровна)

Сердцевина граната

Глава 1

Деметра

Не могу спать. Я не сплю девятую ночь. Я сижу на диване рядом с телефоном, откидываясь иногда на подушки. Телефон молчит.

Кира. Она снилась мне задолго до ее рождения. Теплым солнечным лучом, ласковым котенком на коленях, свежим ветерком, запахом белых лилий. Кира, свет мой, душа моя. Моя пропавшая дочь.

Она исчезла. Перед самым своим двадцатым днем рождения моя дочь покинула меня. Теперь, перебирая в памяти все, что было с ней связано, я понимаю, именно этого, втайне от себя, я и боялась всю жизнь. Странно, что это случилось так поздно. Она родилась с тяжелым пороком сердца, слишком слабая, слишком красивая, слишком хрупкая для этого мира. Больницу, где двухлетней Кире делали операцию, я помню так ясно, как будто это было вчера. Запах лекарств и дезинфекции. Я осталась у дверей операционной, держа в руках драное больничное одеяло и пижамку – зеленую, в желтых утятах пижамку – «Дальше вам нельзя». Накануне доктор в сотый раз предупреждал меня, что не может ничего гарантировать, «это не в наших руках». Но я отмолила ее, в тот единственный раз, когда обращалась с просьбой – к Богу? К небу? Не знаю. У белых дверей операционной. У дверей, за которыми в ясном голубоватом свете ангелы-врачи держали в руках маленькое детское сердце. В палате реанимации старенький анестезиолог украдкой подносил нитку к побелевшим губам Киры – дышит ли?

День за днем, год за годом я вдыхала в нее жизнь. Она была лучшей лилией в моем цветнике, самой красивой и самой капризной, и я решила сделать все, чтобы моя дочь никогда не знала нужды. Никогда не знала никаких забот, несчастий, огорчений. Никогда не плакала. Впрочем, она и так не плакала, даже в колыбели. Я не могла купить ей игрушек и вместо погремушки потряхивала над ее кроваткой цыганским ожерельем варварской красоты – медные бляшки и бутылочные стекла. Как попало ко мне это ожерелье, какой полубезумный старец дал его мне – лучше не вспоминать. Но моя дочь, казалось, знала и об этом, и на ее губах играла улыбка.

Кира – красавица. Она совсем не похожа на меня. Словно и не течет в ее жилах ни капли крестьянской крови. Тоненькая и прозрачная, вся устремленная вверх, словно созданная для полета. Ее огромные серы-е глаза смотрят сквозь лица и предметы. Черные, такие же как у отца, густые волосы (Кира вечно теряет и ломает свои заколки – только что я нашла на коврике в ванной ее шпильку, увенчанную крошечной шелковой лилией) падают на ее узкое бледное лицо.

Рожденная вне брака, она стала самым желанным ребенком на свете. Скажи мне, Долли, где твоя хозяйка? Кира до сих пор играет в куклы. Точнее, в одну куклу. Собственно, Долли и есть тот камешек, на котором держатся мои надежды. Если бы Кира сбежала из дома, как, по словам следователя, принявшего мое заявление, каждый день сбегают сотни двадцатилетних девушек, разве она оставила бы Долли?

Долли-венецианка в пурпурном бархате, любимица моей дочери, молчит. Куклы не разговаривают. Речь – преимущество человеческое. Моя дочь была не вполне человеком. Она говорила мало. Бывали дни, когда я совсем не слышала ее голоса.

Куда она могла пойти? Ей некуда было идти! У нее не было знакомых и друзей, привязанностей… Где ты, Кира?.. Фарфоровая кукла-венецианка не спит. Ее зеленые стеклянные глаза открыты. Когда я смотрю на нее, мне становится легче…

Женщина спала, облокотившись на диванные подушки, прижав к груди фарфоровую куклу. Спала быстрым, тревожным, неглубоким, но крепким сном – как спят на вокзалах, в дороге, в бомбоубежищах в перерывах между обстрелами. Так спят те, кого усыпляет на несколько минут милосердный ангел надежды. Даже во сне она ждала.

Рябь шла по воде. Игрушечные волны всерьез разбивались о крутой берег. На берегу, на летнем лугу, собирала цветы девочка. Девочка в белом платье, с черными волосами, с тонкими руками. Оглянись на меня! Но она смотрит в другую сторону – узенькая речка, близкие берега. По тропинке она сходит к воде, роняя цветы – белые лилии, кровавые розы, черные тюльпаны. Разве такие цветы растут на лугу у реки? Я оборачиваюсь и вижу – девочка уже по колено в воде, по пояс, она уходит все дальше, и нет сил остановить ее, нет голоса окликнуть…

– Кора!

Почему я так называю ее? Почему так сжимается горло? Почему так черна вода в этой странной реке? Почему она пахнет так странно – сталью, холодом, забвением? Что за дерево там, на другом берегу, что за человек там, под деревом? Сгусток тьмы, сердце мрака – и неизвестный плод пламенеет в его руке, как вырванное сердце.

– Кора!

Она не оборачивается. Ее зовут с другого берега. Темный голос, темный, как вода этой реки:

– Персефона!

Туман клубится над рекой. Кора, моя дочь, уходит от меня – бесшумная ладья увозит ее на тот берег. И только венок из белых лилий плывет по воде. Мне нужно до него дотянуться, дотянуться, до…

– Тихо, тихо! Тс-с. Поспи немножко. Вот так, ложись, я тебя укрою. Усни, Александра, усни.

Гестия

Матушка наша была хорошая женщина, но, ей-богу, с придурью. Это ж надо придумать – Аврора! Удружила младшенькой, нечего сказать. Та, чуть подросла, стала имени стесняться – дразнили ее, как и следовало ожидать, крейсером. Девчонку так задергали, что она к шестнадцати годам, когда паспорт получала, имя сменила. Стала Александрой. И правильно, я считаю. Но вот зачем она сама дочку Кирой назвала.? Какие такие греческие боги ее надоумили? Нет бы – Машей, Дашей или Полиной! В школе дочку Киркой дразнили… Хоть и недолго – после третьего класса учителя к ней домой стали ходить. Как раз и деньги у матери в кармане зашевелились, слава тебе, господи. А до этого чего только мы с ней ни делали – и полы в аптеке драили, и газетами торговали у метро, и посуду по ресторанам мыли… Потом уж цветами она занялась. Без образования сейчас никуда. Александра-то института своего не кончила.

Я про Александру плохого не скажу. Я сама, считай, ее вырастила. Мамка после родов померла – шутка ли шестого ребенка под полтинник родить! Какого угодно здоровья не хватит, а мать всю жизнь была затурканная. Муж гонял ее, как лошадь на корде, все по его делалось. Потому и всех детей нормально назвали, как батя хотел. Меня вот Галиной. Еще были сестры. Ольга и Мария, да уже померли. Аврора – так матушка перед смертью просила дочку назвать, и отец уважил. Все же он ее любил. Как умел. Слишком нрав у него был тяжелый. Только перед смертью умягчился. Тогда Александра как раз из Петербурга вернулась. С кузовком. А он ничего, даже не попрекнул. Меня б со свету сжил! Да не дал бог детей, ни брачных, ни внебрачных. Только мужа-алкаша, да и тот давно загнулся. И вся моя семья осталась – Александра да Кира. Теперь Киры нет. И Александра пропадет. Глаза у нее уже безумные. Девять дней, считай, прошло. Десятую не поспит – спятит, это уж и к гадалке не ходить.

Крон и Рея

Ленька Морозов был деревенским сиротой. Колченогий, конопатый мальчишка, злой, как волчонок, никому не нужный и не милый. После смерти отца-бобыля мотался по деревне без призора, промышлял мелким воровством. Прибили бы его добрые односельчане до смерти, но поп вступился. Пригрел сироту. Кто говорил – от доброты душевной, кто – польстился отец Василий на дармового работника. Сам батюшка был худ, мал и слабосилен, имел прискорбную слабость к спиртному и в деревенском хозяйстве смыслил мало. Впрочем, человек был незлой и не жадный. Работал у него Ленька от зари и до зари, но кто в деревне иначе живет? А кормил его отец Василий за своим столом, что семья ела, то и он. Только попадья была вредная, приемыша шпыняла нещадно, куском попрекнуть не стыдилась. Но, опять же, брань на вороту не виснет. Поповы дети тоже от мамашкиного нрава немало перенесли.

Но и сам Ленька хорош был – благодарности к благодетелю не чувствовал ни малейшей. От работы не отлынивал, но при любой возможности из дома норовил сбежать. С ровесниками не водился – те дразнили его колченогим, поповским нахлебником. Мальчишка один бродил по лесу, собирал грибы, ягоды, орехи – по времени. Разговорчив не был, да и кто бы с ним стал разговоры вести? Так никто и не знал, что он за человек. Только подпасок Шкалик, прозванный так за неуемную любовь к проклятой, со смехом рассказывал как-то, что видел пацана на Етишкином холме – тот оттуда смотрел на деревню и грозил ей колючим кулаком.

Пропал он летом. Отец Василий взял воспитанника с собой в город – посторожить лошадь с телегой, пока будет по своим надобностям ходить. Но каурая кобылка осталась без присмотра. Ленька сбежал, только его и видели.

Морозов, попав первый раз в жизни в город, сначала словно бы оглох и ослеп. Но быстро пришел в сознание и сообразил по-сиротски хватким умишком – тут прожить можно гораздо слаще, чем у попа в работниках. Прихватил из телеги мешок с поповскими гостинцами и ушел. «Я вам еще покажу», – бормотал он, мысленно прощаясь с постылой деревней. Путь его лежал ни много ни мало – в Москву. Ленька собирался выйти в люди.

И вышел. И показал.

Он вернулся через десять лет с отрядом красных дьяволят. Отца Василия с семейством увезли куда-то, да так он и сгинул. Тот же самый Шкалик, но не подпасок уже, а колхозник из беднейших, клялся и божился, что тело попа осталось на поживу зверям в лесу. Говорил, что поливал Ленька священнослужителя на морозе ледяной водой, приговаривая: «Ты меня, батюшка, в купели крестил, а теперь моя очередь настала!» Но Шкалик соврет – недорого возьмет, а свидетелей такому душегубству не нашлось.

Потом Морозов снова пропал на несколько лет. Видно, зря времени не терял, потому что объявился с чекистскими лычками, при сапогах и шинели. Приехал на зловонно фырчащем автомобиле и тут же погнал односельчан обустраивать старую барскую усадьбу, что уже полвека ветшала на холме. Поползли слухи о том, что в усадьбе обоснуется колония для малолетних преступников. Селяне горевали – все шпана разорит, растащит, дня покойного не будет! Но Ленька Морозов порядок держал крепко. Сто пятьдесят пацанов, собранных и присланных коллектором, не остались без дела, не выпало им свободной минуты для набега на крестьянские наделы, и без того скудные. Старинный барский дом окружили хозяйственные постройки, в числе которых была даже и небольшая деревообделочная фабрика. Жизнь в коммуне подчинялась строжайшей дисциплине. В десять вечера – отбой. В спальнях гасится свет, в коридоре появляются дневальные – крепкие ребята из числа особо правильных колонистов. Да не с голыми руками дежурят – вооружены винтовками, чтоб какому-нибудь полуночнику не пришло в голову в неурочный час покинуть колонию. Впрочем, со временем такие бродяги перевелись – тяжелый труд не оставлял сил. Подъем трубили в шесть, и начинался трудовой день колониста. Уборка, завтрак и в половине восьмого – сигнал к работе. В небольших мастерских делались сотни столов, стульев, табуретов и прочих нужных молодой стране вещей. Было выделено время и для уроков, но Морозов высказывался по этому поводу так:

– Мы тут воспитываем – кого? Молодого коммуниста мы тут воспитываем. Лишняя грамотность коммунисту не нужна, а только стремление быть полезным обществу и дисциплина. А то пойдут, понимаешь, мечтания какие-нибудь, задумчивость…

Мечтаний начкол не любил, задумчивых презирал. Отлынивающие от работы, под каким бы то ни было предлогом, сажались под арест. Тюремной камерой в колонии служил погреб, выкопанный силами колонистов. Правда, с начала основания колонии туда попадали человек пять-шесть, не больше. И не дольше, чем на сутки. Подобная дисциплинарная мера действовала безотказно. Мечтатели, бездельники, дармоеды в колонии перевелись. В наробразе и помдете Леонидом Андреевичем были довольны.

Когда началась война, Леонид Андреевич Морозов уехал в город – проситься добровольцем. Но на фронт его не взяли. Да и то сказать – работы в колонии прибавилось. Война стала фабрикой сирот.

12 сентября 1945 года Морозов ждал новую партию воспитанников. Привезут из города, всех прими, накорми, вылечи, приодень… Леонид Андреевич сплюнул на дорогу, растер ногой и задумался, пристально глядя в пыль, а очнулся только от звука подъезжающего автомобиля.

На этот раз в колонию привезли шестерых пацанов. Нищета и горе обезличивают людей. Словно шесть близнецов стояли перед Морозовым – с серо-голубой кожей, ввалившимися голодными глазами, обросшие и обтрепанные.

– В баню! – коротко скомандовал он и сам захромал впереди небольшой колонны.

В предбаннике уже лежали на лавках шесть комплектов старенького, но чистого белья, колонистская форма. Ботинок не полагалось – до первых заморозков питомцы бегали босиком. Баня натоплена была жарко, у каменки толокся в одном фартуке дежурный.

– Готово, Леонид Андреевич, – доложил он, вытянувшись.

– Хорошо. Мойтесь, – кивнул Морозов новеньким.

Дежурный ушел. Мальчишки по очереди раздевались, ныряли в жаркую пасть бани. Только один тихонько сидел на скамейке, отвернувшись в сторону.

– Ну? – коротко обратился к нему Морозов.

Мальчишка обернулся. Он был невероятно худ, огромные глаза смотрели с ужасом.

– Больной, что ли? Ну? Отвечай! – повысил голос Морозов. – Да не трясись, не съем я тебя!

Пацан совсем вжался в стену. Морозов решил обойтись лаской.

– Ну не дрожи, не бойся, – сказал спокойнее. – Как тебя зовут-то? Фамилию свою знаешь, имя?

– Марта Челобанова, – ответил пацан.

Марта все же вымылась в бане, дождавшись, когда распаренные и вовсе непохожие друг на друга колонисты уйдут в дом. Растерявшийся Морозов привел ее к себе во флигель, напоил спитым чаем с кусочком сахара. Смотрел задумчиво, скреб пятерней затылок.

– Что ж мне с тобой делать? – бормотал озадаченно.

Воспитанниц в колонии не водилось. Как ввести барышню в мальчишеский коллектив, Морозов не представлял. К тому же, по немногословным ответам Марты, выяснилось, что ей зимой исполнится семнадцать, то есть в колонистки она уже и по возрасту не годится. Морозов морщил лоб, размышляя, пока не увидел, что девчонка клюет носом.

– Иди, ложись, – он подтолкнул Марту к высокой никелированной кровати. Девочка влезла на нее и сразу же заснула. Морозов долго сидел у стола, рассматривая спящую пигалицу – на вид ей было лет тринадцать, потом ушел ночевать на сеновал.

Марта Челобанова оказалась потеряшкой. По ее словам, мать и младшую сестру эвакуировали из Ленинграда, а Марта отстала от них, потерялась в толпе. А еще раньше пришло известие о гибели отца. Марта вернулась в квартиру, где жила с семьей, но дверь оказалась закрыта.

Три дня Морозов соображал, куда ему девать девчонку. Надо бы взять ее и поехать в Ленинград, авось нашла бы там знакомых или родных… Но ничего такого он не сделал. Девочка осталась жить в колонии – на правах то ли приживалки, то ли экономки. Постепенно втянулась в хозяйство, стала заправлять на кухне, в кладовых. Не могла видеть только, как забивают домашнюю всякую живность. Съеживалась и убегала куда подальше, за луг, к лесу. Впрочем, несмотря на мелкие неурядицы, она чувствовала себя неплохо. За зиму отъелась, повеселела, на впалых щеках появился румянец, в глазах – веселый блеск. На ней ловко сидели простая синяя юбка и белоснежная кофточка, сшитая из куска парашютного шелка. Это стало еще заметней, когда пришла весна и скинула девчонка тяжелую мужскую телогрейку, неловкие валенки сменились на брезентовые легкие тапочки. Она ухитрялась не запачкаться на самых грязных работах, и темно-русые волосы всегда были гладко зачесаны на прямой пробор. Одно только беспокоило Леонида Андреевича – на Марту стали заглядываться колонисты. Поначалу, пока девчонка выглядела полуголодной, запуганной пигалицей, к ней относились покровительственно, с некоторым оттенком презрения, так, как, по мнению Морозова, и следовало обращаться с женским полом. Но едва только на щеках Марты зацвели робкие розы, а парашютный шелк кофточки натянула острая юная грудь, колонисты переменили свое отношение. Грубоватое их внимание смущало Марту и несказанно раздражало Морозова. Впрочем, пацаны держали себя в рамках благопристойности, и их внимание еще можно было назвать товарищеским. Но один… Невесть откуда взявшийся пащенок – тощий, со впалой грудью, слабосильный, к физическому труду почти и непригодный, Юрка Рябушинский, принялся ухаживать за Мартой всерьез. Цветочки собирал и дарил ей, надо же! А в школьной тетрадке, грубо сшитой из дурно разглаженных листов старых газет, нашлись и стишки. Кто-то любезно подложил тетрадку на стол Морозову, тот читал и хмыкал:

Я неожиданно твои глаза увидел.

И вот теперь, поверженный, стою.

Я раньше просто жил и ненавидел.

А вот теперь, наверное, люблю.

В твоем веселом имени весеннем

Я вместе с жаворонком каждый звук пою.

Не плачь над тающим снежком последним.

Я не исчезну. Я тебя люблю.

Мы звали нашу яблоньку «невеста»,

Она росла оврага на краю.

В груди для сердца слишком мало места.

Слов мало. Слово лишь одно: люблю.

– Стишками балуется, жаворонок! – удивлялся он и, отбросив тетрадку, принялся ходить по кабинету взад-вперед. Была еще надежда, что все как-то уляжется, успокоится… Но дальше было еще хуже.

Решили починить фундамент дома. Юрке, как слабосильному, поручили собирать на самодельные носилки старый хлам, куски битых кирпичей, строительный мусор. И надо же было такому случиться, что именно он отыскал в грудах всякого шурум-бурума барскую штучку с прошлых времен – каминные часы, украшенные непонятной бронзовой фигурой.

– Ну, Ряба, отличился! – высказались колонисты.

Но Ряба отличился еще больше. Найденные часы – не только старинные и красивые, но еще и вполне рабочие (ключик торчал у них сзади, фигурный ключик), не начколу отдал, не в спальне поставил, а подарил Марте! Так прямо, при всех, не стесняясь, и подарил.

В тот же вечер в колонии показывали трофейный фильм про любовь. На вольном воздухе, между двух черемух натянули экран, поставили скамейки для зрителей. Сначала на экране возникла надпись «Фильм взят в качестве трофея», потом замелькали надписи, и началась иная жизнь – цветная, иностранная. Странно выглядело это пестрое мелькание в сумеречно-благоухающем, захлебывающемся соловьями саду, и полу-оборванные колонисты, погоготав, скоро притихли. Не то притомились за день, не то увлеклись малопонятным, но занимательным зрелищем. Леонид Андреевич, отложивший свои дела и явившийся «последить за порядком», как он сам перед собой оправдывался, тоже был увлечен. Ему приглянулась главная героиня.

Морозов мало знал женщин. Высокий и статный, но рябоватый, некрасивый и к тому же хромой, он в молодости знал только продажную или равнодушную любовь в самом грубом ее смысле. Потом было «не до баловства», как он сам себе объяснял. Пока шла война, к нему похаживали деревенские бабенки, стосковавшиеся по мужской ласке и мужскому теплу в охолодевшем доме. Ко многим из них вернулись потом с фронта мужья, и они предпочли забыть свои шашни с начколом. К другим мужья не вернулись, и были среди них те, кто не задумался бы прибрать к рукам холостого мужика. Но тот начал сторониться невест. Деревенские бабенки и девки казались ему слишком уж бойкими, их назойливое внимание не льстило, а досаждало. От тяжелой работы в деревне женщины раньше времени прокисали, как перебродившее тесто. Спины прогибались, выпячивались животы, тяжелые, натруженные руки висели плетьми вдоль тела, их ласки были пресными и скучными.

Женщина из трофейного кино понравилась Морозову больше. Такую к работе не приспособишь, да и не для того она вылеплена. Кожа у нее не задубевшая от солнца и ветра, а тоненькая, беленькая, так и видно, как под ней кровушка переливается. Волосы пышной волной лежат над узким лобиком, губы сложены пучком, глаза огромные, ласковые. Всего-то и дел у нее по хозяйству, что разливать чай или, скажем, кофе по тонким расписным чашкам и рукоделие какое-то вышивать. Да и то не вспотела она над этим шитьем. Одни шашни на уме, оно и видно! Только и знает, что обнимается с этим чернявым.

Припомнив шашни, Морозов нахмурился и задумался. Фильма он больше не видел, только воспринимал далеким уголком сознания, и когда сеанс окончился за полночь, в этом уголке осталось невнятное томление, легкое, но волнующее.

«Теперь не заснуть», – сообразил Леонид Андреевич и решил пройтись по саду.

Но уж, видно, так день задался – все кувырком. Не вышло у Морозова успокоительно-раздумчивой прогулки по темному саду, не выкурил он папиросы у крылечка. Потому что под калиновым кустом заприметил двоих. Сначала решил, что один из преждевременно созревших воспитанников обжимает какую-нибудь деревенскую Маруську, хотел спугнуть молодежь, гаркнув что-нибудь веселое. К подобного рода происшествиям Морозов относился вполне благосклонно, как ни странно. Несколько браков между выросшими колонистами и сельскими девчатами уже были заключены. Но тут явно был другой случай. Не слышалось что-то визгливого смеха, каким обычно отличались деревенские красотки. Укоряющих возгласов и возни, необходимых для кокетства в те моменты ухаживания, когда руки парня выкинут слишком уж нескромный фортель, тоже не слышалось. Напротив, парочка сидела почти неподвижно, и только девушка словно бы что-то напевала. Он понял, что это мелодия из давешнего фильма, понял и то, что помурлыкивает ее Марта. А рядом сидит, конечно, Рябушинский, гаденыш заморенный!

Леонид Андреевич скомкал в кулаке так и не закуренную папиросу, повернулся, ушел в дом. Молодая трава заглушала его шаги. Было тихо, очень тихо – только разливались соловьи да брехала внизу, в деревне, чья-то дурная шавка. Морозов до зари сидел в кабинете. Он слышал, как через полчаса после его возвращения пришла Марта – тихонько скрипнула дверь ее комнатушки. Юрка, видно, так и остался в саду ночевать – в спальни бы дневальный не пустил без шума. Но начкол не озаботился местом ночлега непутевого воспитанника – он обдумывал свой собственный хитроумный план, результатом которого должно было стать водворение порядка в колонии, да и в жизни самого начальника.

Утром он приказал завхозу, чудаковатому старику Фомичу запрячь в возок вороную кобылку Муху. Марта поднялась рано, хлопотала на кухне, помогала поварихе управиться со щами. По весеннему времени щи варили из крапивы, острый и свежий ее запах стоял в кухне, и от этого запаха у Морозова на душе стало полегче. Марта была всегдашняя – свежая, деловитая, спокойно-веселая. «Словно и не валялась под кустом ночью», – подумал начкол, но тут же одернул себя за такие мысли. Не годится так про девку думать. Тут важно на верный путь направить, чтоб не наделала глупостей, за которые потом каяться придется. Разве не в этом его, Морозова, долг, разве не в ответственности он за судьбу этой дурехи?

От таких правильных размышлений Морозов совсем повеселел и обратился к Марте не бывало приветливо:

– Хотел тебя попросить в город съездить. С Фомичом поедете, закупить кое-что надо. Он старик, всего не сообразит. Мне же некогда, да и женский взгляд тут нужен будет…

– Есть съездить в город! – ответила Марта. Она улыбалась, и эта улыбка одними краешками губ, и эти ямочки на щеках вдруг так живо напомнили Леониду Андреевичу давешнюю киношную красотку, что он даже смутился слегка, чего давненько не бывало.

– Зайди, как соберешься, – попросил напоследок и ушел, стараясь не прихрамывать.

Она прибежала через пятнадцать минут, уже одетая, гладко причесанная. Морозов стоял на пороге, покуривал. Когда Марта поравнялась с ним, сквозь запах дрянного табака повеяло молочной свежестью ее дыхания.

– Ты вот чего, – пробормотал он, пытаясь скрыть смятение, но быстро овладел собой и скучным голосом принялся давать Марте обыденные поручения. Ей было не внове, последние пару месяцев она часто ездила с Фомичом, а то и с начколом в город, делала сама покупки. И теперь радовалась, что в дороге не придется зябнуть, а можно дышать теплым весенним воздухом, думать… О себе… О том новом, что случилось с ней, и предчувствовать впереди какое-то огромное, неведомое счастье. О таком счастье раньше только в книгах читать приходилось, но у нее это будет гораздо, гораздо лучше – потому что у нее!

Морозов выдал Марте тугой рулончик – деньги. Он, правду сказать, опасался отдавать девчонке такую солидную сумму – мало ли что случится по дороге, в повозке старик и девка, а по дорогам сейчас всякие люди ходят! Но успокоил себя тем, что у Фомича будет «наган» для обороны, а через пару дней и он, Морозов, подъедет в город и обратно сопроводит покупки.

Марта уже обернулась – бежать, но Леонид Андреевич остановил ее.

– Погоди, торопыга, – произнес добродушно-насмешливо. – Что ж не попрощаешься?

– Ненадолго расстаемся, – рассмеялась Марта. – До свидания, Леонид Андреевич.

– До свиданья, Марта, – негромко сказал Морозов и придвинулся поближе к девушке – так, словно вообразил себя тем лощеным чернявым красавцем, который в кинофильме увивался вокруг деликатного сложения дамочки, а потом так целовал ее на диванах, что колонисты свистели, срамя соловьев.

И Марта, видимо, что-то почувствовала – притихла, глядя на начкола широко открытыми серыми глазищами, по лицу словно рябь прошла. Волнение? Отвращение? Страх? Не угадать, не удержать. Упорхнула.

Ей предстояло провести в городе два дня и две ночи. Традиционно наезжающий в город начкол останавливался у своего бывшего воспитанника, Тимофея Крошкина, который с тех пор, как выпустился из колонии, успел поработать на заводе токарем, жениться, повоевать и вернуться домой без правой ноги. Жил Тимофей с женой на окраине города, в крошечной хибарке. Промышлял тем, что паял и чинил кастрюли да тазы всей округе. Потому закуток, отведенный Марте под постой, завален был чуть не до потолка грохочущим хламом – оставалось место только для крохотного топчанчика. Фомич ночевал прямо на улице, в возке, и Марта, оставшись одна в темноте, долго ворочалась на узком и жестком ложе, опасаясь повалить жестяную кучу.

Утром ездили по делам, передавали в наробраз какие-то бумаги, получали на карточки ситец и необычную ткань «чертову кожу», из которой шили колонистам неснашиваемые штаны. Проезжали мимо толкучки, вот это было очень интересно. Марта мечтала пойти в кино, вглядывалась в афиши – не идет ли та картина, что привозили в колонию, та, от которой так сладко млело сердце?

Вечером следующего дня приехал начкол – очень веселый, пахнущий дальними лугами и дорожной пылью. Приехал верхом, на лихом жеребчике по кличке Офицер. Мимоходом поздоровался с Мартой, сел ужинать с хозяевами. После ужина они с Тимофеем долго пили сахарный самогон, причем Морозов не пьянел, а только бледнел, так что заметней становились рябинки на лице. Марте тоже налили пол-стаканчика, поднесли и Тамаре, жене Тимофея. Толстая и веселая Тамара выпила с удовольствием. Марта от самогонки закашлялась, замахала руками и кашляла, пока Морозов не ткнул ей прямо в губы круто посоленный кусок черного мякиша. По телу разлилось горячее тепло, глаза почти сразу стали слипаться.

– Девчушка-то спит совсем, – сдобным голосом пропела Тамара. – Иди, иди, у тебя там постелено.

Марта ушла в чуланчик спать. Под мерный гул голосов за стеной она задремала, а проснулась оттого, что дверь в чуланчик распахнулась. На пороге, освещенный ярким лунным светом из оконца, стоял Леонид.

– Что? – вскинулась она. Ей стало жутковато, но интересно, словно все это – и мерное треньканье сверчка, и лунный луч из оконца, и даже куча кастрюль и тазов вдруг – стало принадлежать какому-то незнакомому, чужому миру, где все интересно, и страшно, и можно, и все равно.

– Ничего. Спи, – ответил Леонид Андреевич. – Завтра на базар с утра поедем. Платье тебе куплю. Хочешь?

– Хочу, – ответила Марта, ужаснувшись своим ощущениям и своему ответу. Темным инстинктом, поднявшимся со дна души, она осознала, что этот вопрос означает нечто большее, чем просто покупка платья, касается чего-то более важного. Но о чем идет речь – она понять не могла, тяжелая дрема наваливалась на грудь, жарко дышала в лицо и пахла дальними лугами, дорожной пылью, сахарным самогоном…

Утром поехали на барахолку. У Марты чуть кружилась голова, сладко томилось тело, и тянуло колени. Разноцветная карусель базара потрясла ее. Продавалась разная еда, о существовании которой забылось за годы войны. Толстые плитки шоколада, петушки на занозистых деревянных палочках, жаренные в масле пирожки, похожие на стоптанные ботинки, булочки со сладкой посыпкой и изюм с курагой. Продавались вещи обычные, привычные за последние годы – куски парашютного шелка, галоши, брезентовые чоботы. Продавались вещи невиданные давным-давно – кружевные комбинации и панталоны, лисья горжетка со стеклянными глазами и молевыми проплешинами, книги с ятями, но без обложек… Продавалось трофейное – и платья, и швейцарские часики, альбомы с видами замков, туфли, как из рыбьей чешуи, нестерпимо сверкающие на утреннем солнце. Продавались вещицы самодельные – зажигалки, сделанные из гильз, портсигары, прозрачные, как лед на пруду, ручки и вставочки…

Из этого верчения ее, словно котенка за шкирку, вытянул Морозов. Марте понадобилась пара минут, чтобы понять, о чем он ей толкует.

Платье продавала нездорово полная старуха с усиками над верхней губой. Руки у нее сильно тряслись, и платье, которое она держала, тоже трепыхалось, играло на легком ветерке, и Марта сразу не могла рассмотреть, что на нем за узор, но потом рассмотрела. Красные маки на снежно-белом фоне.

– По размеру тебе, что ли? – допытывался Морозов, улыбаясь. – Да говори – или очумела совсем?

Старуха приложила платье к плечам Марты.

– Впору, – констатировала она неожиданно певучим для такого большого и грубого тела голосом. – Берите. Я отдаю недорого. Это моей дочери, ее больше нет. У меня еще туфли, думаю, они тоже подойдут.

Туфли – белые, на маленьком каблучке, с пуговкой на носике – подошли.

Старуха сказала Морозову:

– Ваша дочь будет очаровательна в этом наряде!

Помрачнело лицо Морозова, словно черная туча на него накатила. Но через пять минут он уже снова посмеивался и кормил Марту житными пряниками.

Вернувшись в колонию, Марта узнала, что Юрка Рябушинский пропал невесть куда.

– На один день вас нельзя оставить! – бушевал у себя в кабинете Леонид Матвеевич. Марта, испуганная и обессилевшая, сидела в своей комнате. На грубо сработанном комоде тикали часы, остатки роскоши прежних хозяев дома. Страшный старик пожирал младенца. На свете есть тысячи дорог, и только одна из них ведет в сырой овраг за рощей, а остальные – в тысячи стран.

А Шкалик помер еще до войны.

Глава 2

Крон и Рея

Первая дочь, Галина, далась молодой матери тяжело. Марта рожала трое суток и родила ребенка «с варежку», как высказалась молодая, но знающая акушерка. Если бы не ее забота и находчивость – не вырвались бы мать с младенцем из прохладных, нежных объятий безвременной смерти. Впрочем, роженица не выказала особой радости, когда ее оповестили, что жизнь дочери вне опасности. Казалось, она вполне равнодушна к ребенку и заботится о нем только по обязанности.

«У молодых-то оно всегда так, потом пообвыкнется, привяжется к малютке», – успокаивал себя Леонид Андреевич. Он был вполне счастлив и доволен, почувствовав себя отцом. Правда, ему бы хотелось мальчика… Ну ничего, девчонка тоже хорошо, будет помощница матери.

А Марта в помощницах нуждалась. Через год после их свадьбы колонию расформировали. Морозова власти не обидели. Памятуя его заслуги, хозяйственную сноровку, назначили председателем колхоза. Пост немаленький, что и говорить, и ответственность велика. Но Леонид Андреевич не испугался, повел себя, как и пристало партийцу. Принял хозяйство в свои руки. Марта стала председателевой женой. А это – всем пример и мужу помощница, а как быть, если к тому же еще и свой дом вести надо, и младенец присмотра требует? Кое-как, однако, перебились. Соседки помогали молодой председательше, но все равно сюсюкаться с дочуркой ей было некогда. Вот и выросла Галина неприласканной. Да так, может, и лучше – для жизни. С ранних лет стала помогать Марте по хозяйству. Никакого дива в этом, конечно, нет – так все сельские дети растут. Но Галина, считай, весь дом на себе тянула и умела еще какой-то особенный уют в нем наладить.

После Галины родились еще две дочери, но они появились на белый свет недоношенными и умерли обе от пупочного сепсиса, не прожив и месяца.

В деревне сочувствовали молодой матери, да та по младенцам не убивалась особенно. Вообще же она была не то чтобы тихая или забитая, но какая-то равнодушная. Со спокойными серыми глазами, неопределенной кроткой улыбкой, мягкими волосами и плавными движениями, она выглядела образцовой женой, матерью и хозяйкой.

В 1955 году Марта снова забеременела. Леонид Андреевич весь этот год находился в делах и разъездах. Времена поменялись круто, но Морозову линия, взятая партией, нравилась. На новом пленуме ЦК приняли программу, по которой списали все недоимки по сельхозналогу с колхозов и совхозов, сам налог снизили в два с половиной раза, стали больше поставлять техники и дали наконец селу долгожданной самостоятельности. Свободы стало больше, но и ответственности прибавилось. Нужно было учиться работать по-новому. Леонид Андреевич побывал даже в Болгарии, для обмена опытом. Всякий раз, уезжая, наказывал Марте беречься и втайне лелеял мысль о сыне, прикидывал, какой дорогой подарок сделать жене, если на свет появится долгожданный наследник. Но сделал такой подарок, о котором никто и помыслить не мог.

Ехал из Москвы и купил на вокзале газету – до поезда оставалось два часа, нужно было занять время. Много тогда публиковалось объявлений о поиске пропавших в войну людей. Пробегая глазами колонки, Леонид Андреевич споткнулся о знакомую фамилию: Челобановы. «Майя Челобанова ищет свою сестру Марту Челобанову, пропавшую в 1942 году…» У Морозова закружилась голова, впервые в жизни. К чести его надо заметить – он ни на секунду не задумался о том, стоит ли рассказывать жене об ищущих ее родственниках. Позвонил с телефона-автомата, обстоятельно объяснил, в чем дело, рассказал, где Марта живет. Долго потом улыбался, вспоминая захлебнувшийся счастьем женский голос в трубке – был он похож на голос Марты, только моложе и звонче…

Впервые за много лет Марта засмеялась и заплакала – одновременно.

Младшая сестричка Майя, которую Марта помнила несносной, веснушчатой егозой, за эти годы успела выйти замуж за профессора и вернуться в Ленинград, но зазнаваться не стала – приехала навестить сестру. У председателева дома остановилась машина – черная и блестящая, как галоша. Из нее выпорхнула городская штучка, по моде одетая, в пышном платье, в перчатках, при лаковой сумочке и в лаковых же туфельках. Завитая, надушенная… Муж-профессор солидно шел следом. Сестры обнялись. Леонид Андреевич смотрел на Марту – и не узнавал ее. Вот она какой бы могла стать, если бы не деревенская житуха, если бы не постоянные беременности и роды, если бы не это равнодушие в серых глазах! Сестра навезла Марте подарков, и она теперь с радостью перебирала их. Ткань на платье, пестрый крепжоржет. Куда она, дуреха, пойдет в таком платье? Коров доить? С бисерной сумкой только в театр, а какие в деревне театры? Додумалась сестрица!

В желтой шкатулке, выстланной шелком, лежали флакон духов, коробочка пудры, футлярчик губной помады. Марта понюхала духи, поднесла к лицу пуховку и, взглянув в зеркало, снова затряслась в рыданиях.

Однако и у Морозовых нашлось, чем похвастаться. Помимо богатого деревенского угощения, конечно. Профессор во весь голос восторгался и свежим воздухом, и близостью реки, и ароматами деревенского вечера, но прямо-таки застыл в изумлении, увидев в светлой горнице на комоде часы. Те часы, что откопал когда-то в подвале бессчастный Рябушинский и презентовал понравившейся девчонке. Так они и стояли с тех пор, никому глаз не мозолили, потому что Леонид Андреевич стал уж и забывать историю их появления, а Марта, и помнила, да никому не говорила.

– Позвольте, но… Это же потрясающе! Майечка, посмотри, какая прелесть!

Часы были сняты с комода и подвергнуты тщательному изучению, причем профессор не прекращал присвистывать и охать.

– Да ты скажи, свояк, золотые они, что ли? – решил поддержать беседу Леонид Андреевич.

– Золотые? Нет. Фигура бронзовая, изображает Крона, пожирающего младенца.

– Чего это он его пожирает? Людоед?

– Один из греческих богов, – ответила за профессора Марта. – Его мать предсказала ему, что он будет низвергнут одним из своих детей, и Крон всех их проглатывал при рождении.

– Так всех и сожрал? – полу-насмешливо, полу-заинтересованно осведомился Леонид Андреевич. Он был задет. Сколько лет стояли эти часы на комоде, сколько раз он, остановившись перед ними, развивал свои предположения о том, кто этот бронзовый старик, чем он таким непотребным занят и для какой надобности буржуи его к часам присобачили! Марта своих познаний никак не проявляла. А при профессоре да при расфуфыренной своей сестрице разошлась!

– Один остался, – не спеша пояснила Марта. – Зевс был спасен и сам стал царем и отцом богов и людей.

– Значит, правильно Хрону нагадали, – удовлетворенно заметил Леонид Андреевич. – Хотя, как сказать… Кабы он поумнее был – не стал бы детей жрать, вот у сынка на него обиды бы и не было. Глядишь, при царстве бы остался… Правильно я говорю? Ну, а для какой такой надобности его на часы поставили, ответь ты мне?

– Впоследствии в народе его стали рассматривать как бога времени, – пояснил профессор.

– Вот оно что… Назначили, стало быть, – покачал головой Морозов.

Профессор снова стал восторгаться часами:

– Необыкновенно выразительное изображение! Я, конечно, не специалист… Но если механизм без специальной чистки, без реставрации продолжал столько лет функционировать, то…

– Если они вам так нравятся, Дмитрий Савельевич, то позвольте их вам подарить, – заявила вдруг Марта.

Морозов усмехнулся:

– И правда, забирайте. У вас коллекция, вы разбираетесь, а у нас они только вот на комоде пылятся. А нам взамен пришлете часы с кукушкой – гораздо веселее будет!

После долгих церемонных отнекиваний с одной стороны и простодушных уговоров – с другой профессор часы все же принять согласился. Согласились и погостить в совхозе пару недель – попить молока, погулять на свежем воздухе. Профессор оказался любителем рыбалки.

– Только я тебе, свояк, компании не составлю. Послезавтра еду как раз на пару недель в столицу – наш центральный комитет вызывает на конференцию. Надеюсь, погостите, пока Марта не опростается… Все и ей полегче будет.

Профессор затаил усмешку – хитер крестьянин по-прежнему, несмотря на все организации и реорганизации. Да и это правильно – гости должны чем-то отплатить хозяевам за гостеприимство. Хотя эти часики стоят даже того, чтобы год за них Авгиевы конюшни чистить. Тем более что Майе предложенный Морозовым порядок понравился. Она рада была побыть рядом с любимой старшей сестрой, вспомнить детство, родителей, рассказать ей о своей счастливой жизни.

Майе было чем хвалиться. В эвакуации она осталась сиротой – через несколько недель после похоронки на старшего капитана Челобанова скоропостижно скончалась мать. По счастью, нашлись знакомые. Девчушку пригрели – она имела счастливый, живой нрав, с детства отличалась умением и желанием нравиться… В конце войны встретила профессора Краснова. Краснов на фронт не попал, был эвакуирован в Омск вместе с университетом. Его знания в области археологии оказались нужны молодой стране даже в тяжелое военное время.

Мировое светило влюбился в Майю по уши – дожив до сорока лет, он как-то не удосужился завести семью.

Майя вернулась в родной город уже профессорской женой. «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней…» – бормотал профессор, наряжая жену, как новогоднюю елку. Ему нравилось считать себя старым, заслуженным и умудренным. Профессор обожал жену и только несколько печалился из-за отсутствия детей. Впрочем, и это он надеялся со временем поправить – знакомый дипломат недавно привез из одной малоразвитой страны чудодейственное средство, которое в ближайшее же время должно было помочь.

Леонид Андреевич уехал совершенно успокоенным. Его сердце не предчувствовало беды, и тем тяжелей оказалось испытанное потрясение, когда при возвращении он узнал – ребенка нет, мальчик родился мертвым. Все вокруг сочувствовали председателю и Марте, а Майю, городскую фифу, осуждали – даже не побыла с сестрой после похорон младенчика, умотала в тот же день в свой Ленинград, только ее и видели.

Жизнь шла по-прежнему. Галина Морозова, старшая и пока единственная дочь Леонида Андреевича, вышла замуж. Из родной деревни она никуда не подавалась – к учению девушка оказалась неспособной, еле дотянула до восьмого класса, а там пошла на ферму работать. Правда, замуж вышла на редкость удачно. Витька Богушев, завидный жених, отучился в городе на агронома и вернулся в родной колхоз, представлял теперь сельскую интеллигенцию. На Витьку многие девчонки заглядывались. А Галина и из себя была не красавица, и во лбу не семи пядей. Только работа у нее в руках горела. Леонид Андреевич ждал внуков. А тут Марта на старости лет снова забеременела.

– Люди смеяться будут, – равнодушно-ласковым тоном говорила она мужу.

– Ничего… Лишь бы парня родила, лишь бы ребенок выжил.

За месяц до срока Марта полезла зачем-то в погреб и оступилась. К вечеру ее опоясала боль. Местная акушерка только покачала головой и велела Леониду Андреевичу везти жену в город, пока не поздно.

– Кесарево сечение, – бормотал Морозов, сидя в полутемном коридоре, где остро пахло хлоркой и страхом.

Вскоре его пригласили зайти. Лицо жены на зеленой клеенчатой подушке показалось ему незнакомым. И голос был чужим:

– Девочка…

– Вот и хорошо, – пробормотал Леонид Андреевич, стесняясь своего страха и жалости.

– Авророй назовем, – потребовала Марта.

– Как? – удивился Морозов. Но жена не ответила. Леонид Андреевич потянулся погладить Марту по слипшимся волосам, но дрогнул и руку отвел.

– Ты выздоравливай, – неловко сказал он.

– Устала я, – прошептала Марта. – А…

Она не договорила, словно и в самом деле сраженная какой-то страшной усталостью.

Малышку из роддома позволили забрать только через месяц. Ее сразу взяла к себе Галина – Леонид Андреевич после похорон жены занемог.

Морозову было уже шестьдесят. Бодрый и крепкий мужик, властный председатель, в одночасье согнулся и сник. Он так привык к Марте, что ему все время казалось, что она где-то рядом. Он даже голос ее слышал – тихий, шелестящий, жалобный какой-то.

– Леонид, обед готов.

– Иду, Марта, – отвечает он спросонок.

Нет никого. Тишина.

Аврорка горланила без умолку, словно оплакивала мать и свое будущее житье-бытье. Спасибо, соседка посоветовала положить ее в овчину. Дедовское средство подействовало. К трем месяцам малышка совершенно выправилась, набрала вес на козьем молочке. Галина сестренку не обижала, но и не баловала – сыта девочка, одета, ухожена, чего еще надо?

Аврора рано стала помогать по хозяйству. Многие бытовые мелочи в доме Галины стали делаться как бы сами – крошек на столе не оставалось, сор с полу выметался сам собой, молоко в кошкином блюдце никогда не переводилось. Аврора вечно возилась то с больным теленком, то с хилым цыпленком. Упросила сестру посадить в палисаднике цветы – собирала семена и черенки по всем соседям. Агроном расщедрился для председателевой дочки. Привез из города саженцы невиданных каких-то роз. В деревне цветами никого не удивишь, растут и растут себе в палисаднике. Но на Авроркины цветы водили даже приезжих посмотреть.

В семь лет Аврора, как полагается, пошла в школу. Галина отвела ее за руку в первый класс, а домой девчонка не вернулась. Прямо из школы пошла к отцу и сказала ему:

– Я, папка, у тебя теперь буду жить. Галина говорила: как я стану большая, буду тебе помогать. Вот я выросла, в школу пошла, теперь буду за тобой ходить.

Леонид Андреевич растерялся совершенно. Попытался погладить дочь по голове, но она уже возилась у плиты, гремела кастрюлями.

Так и стали жить. Аврора управлялась и с уроками, и со стряпней. Леонид Андреевич пришел в себя после смерти жены, в глазах снова появился блеск, походка стала легкой. Он души не чаял в дочери. Настоял, чтобы девочка после школы ехала в Ленинград, поступать в институт. Рассчитывал на помощь жениной родни, припоминал вежливого и обходительного профессора… Но бумажка с адресом, которая вроде бы хранилась где-то у жены, потерялась не возвратно. А сам он – за возрастом и многими хлопотами – забыл и фамилию сватьев. Делать нечего, пришлось Авроре поступать в институт без протекции. Леонид Андреевич хвастал соседям, как маленький, кому только не показал дочкино письмо, где подробно отписывались удачно выдержанные приемные экзамены. Казалось бы, тем горше должно было быть его разочарование, когда спустя два года Аврора вернулась в родные пенаты. Вернулась с приплодом – еле вылезла из автобуса, толкая впереди себя, как комод, восьмимесячное брюшко. Леонид Андреевич, надо сказать, тут был на высоте – принял дочь как ни в чем не бывало и все толковал соседям, что рад дождаться внуков. Но не дождался…

Глава 3

Гелиос

Следователь Кленов принял много заявлений о пропавших людях и немало повидал таких женщин. Осатаневшая от горя и растерянности мамаша, воспаленные глаза. Лет сорок? Быть может, моложе. Но стремится выглядеть как бизнес-леди. Тщательно взбитые волосы, макияж, костюмчик цвета фуксии. Черт ее знает, эту фуксию, которую следователь отродясь не видел – просто бывшая супруга, большая специалистка в области моды и стиля, так этот цвет называла. У нее и платье цвета фуксии имелось – с разрезом чуть не до пупа, что спереди, что сзади.

Впрочем, если бывшая супруга следователя Кленова выглядела в этой фуксии весьма и весьма соблазнительно, то Александра Леонидовна Морозова походила на Нонну Мордюкову в роли председателя колхоза. Категорически не шел ей и белый кружевной шарф на шее – привлекательную в общем-то женщину он превращал в комическую тещу, намекая на дурной характер и напрасно прожитые годы. Трудный путь наверх, никого за спиной, редкие удачи – взмыть на мутной волне перестроечного предпринимательства и удержаться, когда волна спадет. Романтическая профессия – цветочница! Но в Александре Леонидовне ничего романтического нет. Цветочница нового формата – в костюмчике, с дешевым штампованным золотом в ушах и на пальцах.

– У нее с собой была кредитная карточка, так? И мобильник, правильно?

– Мобильника не было. Он сломался накануне.

– А как именно сломался?

– Кира сказала, там что-то с динамиком. Хотела покупать новый.

– Могу я на него взглянуть? В смысле, на старый, сломанный мобильник?

– Конечно, можете. Только зачем вам? Я уже смотрела. Он работает.

– То есть ваша дочь ввела вас в заблуждение?

– Н-не думаю… Может, он был неисправен, а потом как-нибудь сам наладился…

– Ага…

Так не бывает. Мобильники, даже такие крутые, как этот, сами по себе не восстанавливаются.

– Мне кажется, ваша дочь просто решила скинуть с себя этот «электрический ошейник». Вы уж меня извините. Что она взяла с собой, знаете? Во что была одета?

– Да. Белое платье, голубые туфли-балетки, голубая замшевая сумка. Косметикой Кира не пользовалась, но всегда носила с собой флакончик духов. От Сержа Лютена. Парфюмер такой.

– Знаю, – буркнул Кленов, хотя слышал о Серже Лютене первый раз в жизни и вершиной парфюмерного искусства полагал духи «Быть может», которые в детстве дарил маме на Восьмое марта, а в зрелом возрасте – супруге. До тех пор, пока та его не бросила. Быть может, «Быть может» тоже сыграли в этом свою роль. – Как духи назывались?

– Tuberous Criminelle, – без запинки произнесла Александра.

Не нужно было быть полиглотом, чтобы перевести название. Преступная тубероза!

– Украшения? Кольца, серьги, часы?

– Сережек Кира не носила, у нее и уши-то были не проколоты. Пропало ожерелье. Ничего особенного, довольно грубая вещичка, но Кира играла с ним в детстве, и оно было ей дорого по сентиментальным соображениям. Она всегда его носила, никогда не снимала. Оно одно такое. Так вы полагаете, с ней все в порядке? – в который раз робко, но назойливо переспросила мамаша беглянки.

– Не стану этого утверждать, – в который раз повторил Кленов со вздохом. – Основываясь на личном опыте, могу сообщить: двадцатилетние девушки уходят из дома очень часто. Особенно после конфликтов с родителями. У вас были конфликты? Столкновения?

Следователь, следователь с усталыми глазами, похожий на всех следователей героически-романтического кино о преступлениях и наказаниях! Следователь в потертых джинсах и вытянутом сером свитере, с красивой фамилией Кленов! Понимаешь ли ты, о чем и о ком ты говоришь? Вот это угловатое слово «конфликт», которое так привычно звучит теперь в выпусках новостей из уст ведущих – прилагательное «вооруженный» как-то сглаживает и облагораживает его, но оно ведь на самом деле означает войну. Конфликт – это война, только об этом запрещено говорить холеным ведущим. Это просто война, а какая война могла быть между матерью и дочерью? Между Александрой и ее странной, ни на кого не похожей, не от мира сего девочкой?

– Нет. У нас не было конфликтов.

– Видите ли, молодой человек, – ласково пропела тетушка беглянки, – у нас в семье не было никаких столкновений и быть не могло. Речь идет о другом. Кира… Она странная девушка, очень замкнутая, очень своевольная, может, обиделась на что-нибудь или на кого-нибудь.

Обычно в таких случаях она погружалась в себя… Но могла уйти и из дома. Я это допускаю.

– Почему? – заинтересовался Кленов. – Почему допускаете?

И получил, чего хотел. Идиотский ответ на идиотский вопрос:

– Я гадала на картах. Кире выпала дальняя дорога.

– И все? – уточнил Кленов.

– Нет, – вступила мамаша. – Она уже уходила из дома один раз. Ей было двенадцать.

– Как это произошло?

Следователь Кленов, как тебе рассказать об этом? Девочка пришла из школы. Элитный лицей, где пахнет цветами и детской радостью. Но и туда Александра отдала дочь неохотно, скрепя сердце, хотя сознавала, что не права, и Галина говорила о том же. Тот памятный разговор можно было бы назвать ссорой, слишком громкий разговор состоялся между двумя сестрами, старшей и младшей.

– Я заменила тебе мать, да! Я тебя вырастила и, слава богу, вырастила нормальным человеком! А ты хочешь сделать из девочки домашнего зверька, плюшевую кошечку!

– У Киры плохое здоровье! Если с ней что-то случится – как дальше жить? Мы же будем винить себя в этом! Пусть занимается дома, мы можем себе это позволить.

– Ты хочешь всю жизнь носить ее на руках? Она не поблагодарит тебя за это потом. Ей нужно привыкать к людям, она и так дикарка, она даже не умеет разговаривать с посторонним человеком! Ей нужно завести друзей!

Кира все-таки пошла в школу. В дорогой лицей, прославленный, впрочем, не ценами за обучение, а внимательным отношением ко всем ученикам. У Киры появилась подруга, некрасивая толстощекая девочка со скобками на передних зубах, дочь известной и невыносимо вульгарной поп-дивы. Впрочем, достоинства и недостатки матери вряд ли могли сказаться на воспитании дочери. Дива давно уже проживала в Лондоне с очередным мужем, а дочка росла в Петербурге у родителей своего отца. Молодой режиссер, первый, стартовый супруг дивы, обрел популярность только после смерти – те пять картин, что он снял, ерзая в узких штанишках бюджета, внезапно оказались раздерганы на цитаты и кадры, о них писали и говорили. Для девочки Наташи отец давно стал только тенью на белой стене, узнаваемым силуэтом в ядовитом свечении экрана, его участие в Наташиной жизни было подразумеваемо и соизмеримо с тем участием, которое принимает в нашей жизни хороший фильм, или книга, или берущая за душу песня. Все же у нее был отец, она знала его имя. А Кира своего отца не знала. Она носила фамилию матери, даже отчество было дано ей взаймы. Два или три раза она спросила мать – кто ее отец? Где он? Но мать отделывалась сказками – крошечную девочку, удивительно красивую, нашли в сердцевине цветка лилии, она появилась на свет благодаря волшебству. Но этого волшебства Кира не смогла предъявить своей подруге – отлично осведомленной внучке врачей. В двенадцать лет самой увлекательной сказкой кажется жизнь. Время новых сказок приходит позже, вместе с усталостью от жизни. И Кира ушла из школы, откуда ее через час должна была забрать Галина, ушла, оставив сумку с книгами и тетрадями.

– Я чуть с ума не сошла. Она вернулась домой поздно вечером. Сказала, что гуляла, что была в кино. Думала о жизни. Так и сказала…

– Вот видите! – следователь обрадовался чересчур уж явно. – В двенадцать лет убегают из школы в кино – на полдня. В двадцать лет прогулки могут быть чуть дольше… Но мы ее найдем. Может быть, какой-то намек отыщется в личных вещах? Какие-то визитные карточки, записные книжки? Мы с вами вместе посмотрим…

В комнате Киры пахло духами и молодостью. Здесь жила молодая девушка, почти ребенок, в отделке преобладали бело-голубые тона, – огромный белый медведь на голубом покрывале, белая вязаная шаль на спинке стула, невинно-распутные белые домашние туфельки, отороченные голубым пухом.

Хозяйки не стали мешать Кленову осматриваться – беседовали за дверью, в холле. Следователь уже знал, что домашнее хозяйство вела старшая – никакая домработница, никакая приходящая помощница не переступала порога этого дома. А жаль. Прислуга часто владеет чужими тайнами и охотно ими делится. Но нет, так нет. В комнате Киры не прибирались с момента ее исчезновения. Это правильно. Да и раньше она, по словам Галины, неохотно пускала домашних в светелку. Предпочитала наводить порядок сама.

Главных сюрпризов Кленов ожидал от огромного секретера, похожего на спящего бегемота. Три ящика, и в каждом может храниться маленькая тайна, которая позволит успокоить несчастную мать и успокоиться следователю. Помимо антикварного бегемота, в комнате стояли кровать, гардероб, туалетный столик с зеркалом и еще какой-то стул-недомерок.

Гардероб был забит одеждой. Ряды платьев, блузок, юбок… Кленов присвистнул. Все оттенки белого! Белый снег, белые лилии, белая кость… Кира Морозова была помешана на белом цвете и ничего другого не носила. Стиль в одежде тоже выдерживала – никаких брюк, никакого мини. Длинные, струящиеся или узкие, облегающие платья. Туфли – тут же, в ряд на специальных полочках – классические лодочки с более или менее высоким каблуком или без каблука вовсе. Ни шпилек, ни платформ.

Осмотр туалетного столика ничего не дал. Обычные косметические причиндалы – тоники какие-то, дезодоранты, кремы. Внимание Кленова привлек огромный флакон белого стекла, увенчанный словно бы фигурой ангела или бабочки – кружевные крылья из серебряной проволоки клубились вокруг субтильного тельца неведомого создания. Запах свежести, запах озона после летней грозы, запах разваленного пополам спело-розового арбуза… И еще повеяло страстью – словно рядом с Евгением Эдуардовичем в комнате находилась обнаженная, полная желания и нежности женщина. Кленов даже обернулся – настолько сильной была навеянная запахом фантазия. На духах – этикетка. Крошечная, серебряная. И надпись, одно-единственное слово «Кира». Именные духи? И пониже – «Марк». Что такое «Марк»? Где-то он слышал это название. Очевидно, парфюмерная фирма. Бывшая жена бы с ходу определила, что за Марк такой, это она захлебывалась от счастья, повторяя: «Ланком, Каран, Шанель». Так и «Марк», верно, из той же оперы.

Стройный дуэт голосов в холле не умолкал. Кленов открыл дверь.

– Это что? – поинтересовался он у Александры Леонидовны, сунув ей в вялую руку флакон.

– Не знаю… Духи, наверное, – растерялась она.

– Да я сам вижу, что духи! Они принадлежали вашей пропавшей дочери?

– Очевидно, да, если стоят у нее в комнате, – вступила Галина Леонидовна.

– И она все время пользовалась этими духами?

Александра осторожно понюхала флакон, точно там мог быть нашатырь или серная кислота.

– Может быть, последнее время. Раньше я их не видела. Кира могла купить их совсем недавно. Видите, флакон едва почат, значит…

– Ладно, – прекратил пустой разговор Кленов и снова сунулся в комнату. Духи он на столик не вернул. Прихватил с собой. Они ему понадобятся. Чутье подсказывало – это зацепка, ниточка, это звено цепи, которая приведет его к беглянке.

Им начал овладевать азарт, знакомый любому следователю – азарт ищейки, идущей по следу. Запах духов, название которых Кленов смог прочитать самостоятельно, остался с ним, повис на кончиках пальцев. Душа Киры, ее ароматная сущность была теперь близка ему, он чувствовал ее, как чувствуют приближение грозы или разнос у начальства.

Секретер он оставил на сладкое, но тут выяснилась неприятная деталь. Все три ящика были заперты.

– Она всегда их запирала, – пояснила Александра на его безмолвный вопрос. – С детства. Мы даже никогда не интересовались… У подростка могут быть свои тайны, правда ведь?

Кленов покрутил головой. Он не знал, могут ли быть у подростка тайны. Сам вырос в питерской коммуналке, где семья Кленовых занимала одну, хоть и большую комнату. Спал на раскладушке за шкафом, уроки делал за обеденным столом. В их семье и во всей коммуналке невозможно было утаить даже такое интимное дело, как поход в туалет.

Бегемоту пришлось вскрывать пасть с помощью столового ножа. Операция прошла удачно, Кленову удалось отжать замки и ознакомиться с содержимым первого ящика. Журналы. «Мир театра», «Кулисы», даже развратно-глянцевый «Салонные истории», который у понимающих людей давно уже именовался «салонными истериями». Журнальчик, где служители Мельпомены обоих полов самозабвенно предавались нарциссизму, а также публиковались душераздирающие истории их жизней, любовей и в отдельных, особо антикварных случаях – смертей. На нетребовательный взгляд Кленова, читать такой журнал было заведомо бессмысленно. Зачем тебе знать, каков твой кумир в жизни, если его личность представляет собой лишь цепочку отражений более-менее удачных ролей? Так задумавшись, Кленов перебирал журналы, пока сыщицкий инстинкт не подергал его за рукав и не предложил обратить внимание на довольно занятную деталь. В каждом журнале фигурировал один и тот же персонаж, ради которого, очевидно, эти разрозненные фолианты тут и были собраны.

Диана Юстицкая.

Она красовалась на обложке «Салонных историй». Породистое, холеное лицо. И помимо броских заголовков, журнал украшал автограф. Витиеватый почерк, черт разберешь. Но несомненная подпись – Юстицкая. «Милой девочке Кире с искренним пожеланием счастливого творческого пути». Вряд ли под творческим путем подразумевается, скажем, проектирование особняков или создание финансовых отчетов. Скорее всего Кира поделилась с кумиром своей мечтой – пойти по ее стопам. Интересно, мать об этом знала?

Поставив мысленно галочку, Кленов двинулся дальше. Пара учебников по актерскому мастерству – мечты для девочки стали не просто мечтами, она активно претворяла их в жизнь. Несколько книг, в том числе увесистый том Шекспира. Вот интересно, есть ли в доме книги? В гостиной Кленов не заметил ни одной, в холле тоже. Только телефонная. В любом случае, эти книги Кира держала у себя, значит, работала с ними. Собиралась поступить в театральный? Второй и третий ящики картину прояснили и дополнили. Справочник «Образование в Петербурге», ненавязчивые брошюрки для абитуриентов.

Больше ничего. Ни писем, ни фотографий. Записная книжка – и в ней почти пусто. Сейчас ни к чему записывать телефоны, адреса и дни рождений знакомых на бумаге. Все можно поместить в мобильный телефон. Ее мобильник остался дома. Эта линия сейчас проверяется, быть может, ниточка выведет к беглянке. Для начала стоит уточнить – знакома ли Кира Леонидовна Морозова с Дианой Юстицкой и узнать, в какой институт девушка подала документы, поступила ли?

– Вы знали, что ваша дочь мечтала стать актрисой?

– Ваш вопрос поставил меня в тупик, – созналась Александра, немного помолчав. – Я понимаю, это бросит на меня тень… Нет. Кира ни с кем не делилась своими планами. Год назад она поступила на факультет журналистики. С большим энтузиазмом принялась за учебу, но потом все забросила. Просто перестала ходить на лекции, и скоро ее, разумеется, отчислили.

– Как вы к этому отнеслись?

– Да никак, – улыбнулась Александра. Улыбка преобразила ее лицо – вспыхнули погасшие глаза, даже румянец появился на скулах. – Она молода, деньги у нас есть, как видите… Кира вольна была выбирать ту профессию, которая придется ей по нраву, а то и вовсе можно не работать…

– Всю жизнь жить с вами на ваши деньги? – не удержался Кленов.

– Ну, зачем вы так, – мягко упрекнула Морозова. – Она могла войти в дело, унаследовать его, так сказать. Кира, с ее вкусом, была прирожденным флористом… У меня ведь тоже нет никакого образования, и я также оставила институт на первом курсе. Правда, по другой причине. Потом она вышла бы замуж, посвятила свою жизнь семье, детям…

Но Александра сказала это так, словно для нее замужество Киры и ее смерть стояли примерно на одной ступени. Кленов понял, что перед ним одна из тех фанатичных матерей, которые видят смысл своей жизни в ребенке и тем чаще всего портят ему его собственную жизнь. Из таких матерей выходят змеи-тещи и стервы-свекрови.

– Так значит, вам бы не понравилось, если бы Кира выбрала профессию актрисы и попыталась поступить в соответствующий институт? – скучно спросил Кленов. Ответ он знал.

– Конечно, но я позволила бы все, – уже на истерической нотке высказалась Александра и уткнулась – всхлипывать в платок. – Она всегда интересовалась театром… Но все знали – Кира не создана для сцены.

– Почему?

– Если Киру что-то пугало или расстраивало, она теряла голос. Могла молчать день, два, три. Мы водили ее к врачам. Все говорили в один голос, что девочка очень ранима и впечатлительна, что на этом фоне у нее может развиваться временная афония.

Кленов мало что понимал, но на всякий случай кивнул.

Глава 4

Гелиос

Диана Юстицкая приняла Кленова в своей гримерной после утреннего спектакля. Кленов на спектакле честно отсидел, даже цветов для звезды принес! На такой букет ушла бы половина его зарплаты, но он достался ему даром.

Едва только обмолвился о том, что пойдет к актрисе Юстицкой, порасспросит о Кире, Александра Леонидовна вручила ему свою визитную карточку и черкнула на обороте несколько слов.

– Зайдете в один из моих магазинов, там вам подберут букет. Она же все-таки актриса, женщина, ей будет приятно получить цветы от такого славного юноши…

«Славный юноша» прозвучало совсем по-матерински, и это отчего-то покоробило Евгения Эдуардовича. Только потом он узнал – Александра Морозова была не только не старше, но моложе его на полгода. Что же это она, черт возьми, так рано себя в старухи записала?

Цветочные магазины торговой сети «Деметра» – это, кажется, что-то из мифологии? – разбросаны были по всему городу, и один из них помещался как раз на Октябрьской, неподалеку от скромных апартаментов Кленова. Не раз и не два пробегал он мимо маленького магазинчика, который даже снаружи выглядел уютно, как выстланная шелком шкатулка. В витрине «цвели» ветви яблони и невероятные позолоченные розы, «порхали» радужные райские бабочки. Кленов перешагнул порог магазина и сразу же задохнулся от насыщенного аромата. За первым шоком последовал второй. К нему двигалась нимфа, нимфа в образе девицы сказочной красоты, в воздушном платье цвета морской волны, отороченном белой пеной. Несомненно, она поднялась с морского дна, чтобы посрамить анорексичных красоток, помешанных на диетах, а мимоходом и пленить сердце зазевавшегося следователя Кленова.

– Чем могу быть полезна? – мелодично вопросила прекрасная океанида.

У Кленова было слишком много вариантов для ответа, и часть из них смутила бы даже солдата-срочника, потому он вообще воздержался от вербального способа общения. Просто выудил из кармана и ткнул куда-то в облако белой пены картонный прямоугольник, уповая на то, что это именно нужная визитка. Иначе пришлось бы выворачивать перед нимфой карманы, а в них завалялось много лишнего: пакетике презервативом, пара барбарисок, мятые десятки и даже аккуратный кусок туалетной бумаги – на случай оказии.

Кленову было предложено сесть и подождать, и он безвольно опустился на прохладный кожаный диванчик. Выяснилось, кстати, что нимфа в магазине была не одна – вокруг кружились две ее товарки, одетые в такие же, видимо, форменные костюмы – пышная юбка и строгий френч голубовато-зеленого цвета. Впрочем, нимфы-подружки были наняты, очевидно, только для того, чтобы оттенять красоту первой. Она-то и суетилась за прилавком, заинтересованно поглядывая на Кленова. Евгений Эдуардович порадовался, что именно сегодня вздумал начистить видавшие виды ботинки, а вместо вытянуто-потертой джинсовой сбруи надел костюм. Имелось в виду, разумеется, культурно-массовое мероприятие, посещение театра, но сейчас прикид тоже пришелся ко времени.

Его несколько задело, что нимфы ни о чем не спрашивают. Он, например, всегда полагал, что самые шикарные цветы – красные розы, и женщине нужно дарить только их. Свою жену, тогда будущую, а теперь бывшую, он, помнится, покорил именно огромным кустом темно-красных роз на длинных стеблях. Стебли были толстые, как бревна, сами розы ничем не пахли, но Вероника все равно была счастлива. Хотя, если припомнить, чем дело кончилось, то, может, красные розы – не такая уж хорошая идея?

Букет, собранный океанической нимфой, был прекрасен и утончен. Он состоял из бледно-лиловых ирисов и бледно-розовых роз. В нем присутствовала торжественная, дорогостоящая простота. Потрясенный Кленов принял букет на сгиб руки, как младенца, и двинулся к выходу. И ушел бы, не сказав ни слова, если бы не легкий, как запах ирисов, смешок нимф за спиной.

Евгений Эдуардович повернулся как по команде «кругом», сделал четкую отмашку головой, которая от такого неосторожного обращения немедленно возобновила кружение, и сказал:

– Спасибо. Как вас зовут?

– Пожалуйста! Кого? – защебетали нимфы.

Ему хватило ума не выделять одну из девушек и быть любезным со всеми.

– Простите меня, юные леди, – прочувственно обратился он к нимфам. – Я, правду сказать, несколько отвык от общества прекрасных дам. Позвольте представиться – Кленов Евгений. Живу неподалеку, но к вам зашел в первый раз. Теперь знаю дорогу. Позволите узнать ваши имена?

Второстепенные нимфы назвались Олей и Ритой. Главная откликалась на имя Наташа.

Букет, видимо, и в самом деле был собран по неведомым правилам комильфо, потому что Юстицкая приняла его с благодарной улыбкой. Впрочем, может быть, она сама была чересчур комильфо для того, чтобы отшвырнуть его не глядя в кучу цветов, принесенных поклонниками?

После краткого периода расшаркиваний и реверансов следователь Кленов перешел к делу. Тут его ждало печальное разочарование – Диана Юстицкая Киру не помнила.

– Они часто приходят, – поделилась она с Евгением Эдуардовичем. – Девочки, которым хочется шагнуть на сцену. Я благословляю их, ведь они этого ждут. На самом деле никому, никому из них не пожелаю подобной судьбы.

Кленов подивился про себя – надо же, еще чем-то и недовольна! Интересно, кстати, сколько ей лет? Юстицкая сияет, как настоящая звезда – ухоженные кожа и волосы, блестят глаза, и все это озаряется свечением дорогих камушков – в ушах и на пальцах. И чем ей не нравится «подобная судьба»?

Кленов решил времени не терять и, спустившись в сырую пасть метрополитена, через четверть часа уже шел по Моховой – к зданию Академии театрального искусства. Перед входом он замедлил шаг, достал из бумажника фотографию Киры Морозовой, вгляделся. Пожалуй, слишком она бледная и худая, чтобы считаться красавицей… Но глаза, глаза!

В холле было тихо и прохладно. Из стеклянной будочки не бультерьер-охранник выглядывал – выглядывала хрупкая старушка, божий одуванчик в кружевном воротничке, в седеньких мелких кудряшках.

– Вы куда, молодой человек?

Кленов продемонстрировал «одуванчику» удостоверение и прошествовал на второй этаж, где и имел место быть деканат. Он без труда обнаружил доску объявлений. Список фамилий поступивших – счастливый мартиролог! Каменщикова, Монаков, Морозова… Итак, Кира действительно побывала здесь незадолго до своего исчезновения, да и раньше заглядывала. И ей удалось поступить! Надо же…

– Вам кого? – поинтересовалась длинноногая дама, похожая на птицу-секретаря. Птица выпорхнула из дверей деканата и смотрела на Кленова с птичьим интересом. Кленов показал удостоверение. Птица вспорхнула, защебетала и указала Евгению Эдуардовичу на двери, за которыми, по ее словам, помещался Великий и Ужасный, Заслуженный и Народный мастер курса Злотников. Именно к нему на растерзание и поступила маменькина дочка Кира Морозова. И тут следовало бы за нее опасаться. Злотников, безусловно знакомый Кленову по многочисленным фильмам, где он сначала специализировался на ролях отважных юнг и лихих гусаров, а после, постарев и располнев, начал играть благородных отцов. По физиономии он истинный бабник, отметил про себя Кленов. Ни одной не пропустит.

– Как же, как же, – рокочущим, роскошным басом произнес Злотников. – Кира Морозова… Будет прок, полагаю. А что случилось? Она что-то натворила? Такая, знаете, эксцентричная особа, м-да…

«Масленые твои зенки», – подумал Кленов. Но вслух сказал коротко и ясно:

– Да нет, ничего.

Деметра и Зевс

– Ты должен мне помочь, – сказала Александра вместо приветствия.

– Во-первых, добрый день, – ответил Краснов. Как всегда – спокоен, корректен, сдержан. Кажется, ничто не может возмутить этого олимпийского спокойствия. Даже несанкционированное появление персоны нон-грата в его кабинете. Дубовые панели глушат звук, под ногами – мягкий, благородного синего тона ковер. Сам хозяин сидит за монументальным, похожим на надгробие письменным столом и пялится в монитор. Александре подумалось: интересно, сидел ли он там до моего шумного появления в приемной, или уселся только теперь, чтобы продемонстрировать – я отвлекаю важного человека от важной работы! Вряд ли мне когда-нибудь удастся загнать его в угол. Всякий раз после разговора с ним оставалось странное ощущение – словно я пыталась поймать шилом шарик ртути. Его глаза похожи на ртуть. Холодноватое, металлическое серое свечение. Это – глаза моей дочери.

– Добрый день.

В который раз Александра сдалась и приняла его правила игры.

– Не желаешь присесть?

Села. Совершенно неудобное для Александры кресло. Слишком мягкое, и чтобы встать с него, понадобятся некоторые усилия. Слишком уютное. В ее бедной голове сразу началось легкое кружение.

– Чай, кофе? Сок? Может быть, выпьешь чуть-чуть? Я вижу, ты расстроена.

– Кофе. С коньяком.

Александра никогда не пила так рано. Но иначе не выдержать.

Принесли на инкрустированный столик перед Александрой поднос, сервированный на двоих. Хозяин встал, достал из бара бутылку коньяка.

Кофе был огненно-горяч и вкусен, а коньяк придавал ему особый, неповторимый аромат.

Александра, всегда чувствительная к запахам, и сейчас безошибочно определила, что для Краснова эта рюмка коньяка – не первая на сегодня. Хотя только пробило полдень. Мало того – сквозь сандалово-кожаные нотки его одеколона, сквозь ментоловый холод дыхания, сквозь кофе и коньяк она уловила шлейф вчерашнего алкоголя.

– Я тебя слушаю. Тебе нужна помощь. Деньги?

– Нет. Разве я когда-нибудь приходила к тебе за деньгами?

– Мне кажется, в этом не было необходимости.

Краснов деликатно указал Александре на ее шесток. В этом и впрямь необходимости не было. Деньгами он обеспечивал свою несостоявшуюся супругу исправно. Сначала это были доллары в безликих белых конвертах, их привозил немолодой мужчина, смахивающий на Челентано, шофер Краснова. Потом они стали приходить на личный счет Киры. Не слишком много, не слишком мало. Необходимо и достаточно.

– Что-нибудь с девочкой?

Наконец догадался спросить.

– Да. Кира… Она пропала.

Встал, заходил по кабинету.

– Поясни.

Тут Александре потребовалось все самообладание, чтобы не устроить истерики.

– Она ушла из дома. Это в лучшем случае. В худшем – стала жертвой преступления.

– Ты заявляла в милицию?

Да! А ты как думал! Что я буду сидеть в своем кабинете и жрать коньяк до обеда, а потом приду к тебе на кофе с тем же коньяком? Но всего этого Александра не сказала.

– Да. Конечно. Они убеждают меня, что Кира именно ушла из дома. Что она вернется или как-нибудь даст о себе знать. Что никаких… Никаких криминальных трупов у них не появлялось, что маньяков в области не водится. Что нужно просто ждать…

– Может, они и правы, – протянул Краснов, достал из хрустальной коробочки сигарету, предложил гостье. Александра никогда не курила, но сигарету взяла зачем-то.

– Это очень крепкие, «Житан», – предупредил ее бывший – муж? возлюбленный? Бывший отец ее бывшей дочери?

Такую мысль Александре не следовало допускать в голову. Она разревелась. Слезы ее определенно не красили. На щеках сразу же появились красные пятна, отекли веки и волосы под слоем лака стали безжизненно-скользкими. К тому же макияж, нанести который Александре стоило немалых трудов, погиб.

– Успокойся, дорогая, – голос Краснова звучал непривычно мягко. На него всегда действовали женские слезы. К тому же он никогда не видел Александру плачущей. – Успокойся. Вот, возьми платок.

Она не взяла платка – в последнюю секунду подумала, что не хочет оставлять на нем потеки туши, мазки помады, постыдную слизь. Александра достала из сумочки пачку бумажных салфеток, утерлась. Краснов стоял рядом, пристально смотрел, как она утирается, сморкается, прерывисто вздыхает. В его взгляде было сочувствие и что-то еще неуловимое – так автомобилист смотрит на раздавленную им кошку. Дворовую, бродячую, полосатую, никому не нужную и немилую кошку. Живая все же тварь.

– Успокойся. Я обещаю – мы ее найдем. Я подниму все свои связи. Ты меня слышишь?

– Да, – ответила Александра, уводя глаза с линии огня его взгляда. – Живая тварь, да. Помоги мне. Помоги нам. До свидания. Сделай что-нибудь. Я знаю, ты можешь. Ты можешь почти все. Ты не стал отцом для своей дочери. Ты не стал моим мужем. Ты не… Но ты сможешь ее найти. Я знаю.

Деметра и Гелиос

Большую часть монолога она произносила уже на улице. За рулем автомобиля. Стоя в пробке, потом под светофором. Александра говорила громко, но никто не обращал на нее внимания. Может быть, думали, что она разговаривает по телефону.

Ей не хотелось домой. Дома Галина сидит над картами. Пахнет кофе, валерьянкой и тревогой. Но куда податься? На работу? Заехать проинспектировать один из магазинов? Пойти в кино? В кабак? За много лет жизни в Петербурге Александра не завела себе подруг. Она делилась своими тайнами с Герберами и доверяла мечты туберозам. Да и какие уже мечты и тайны? Будь у нее подруга – она не смогла бы обсудить с ней ни кулинарного рецепта, ни подробностей бразильского сериала, ни распродажи в ближайшем бутике. Приготовлением пищи занималась Галина, сериалов Александра не смотрела, а гардероб ее последние десять лет составляли деловые костюмы-близнецы, отличающиеся лишь цветом. Так что обсудить с гипотетической подругой Александра могла только тонкости своего изящного бизнеса и те странные мечты, которые нежно одолевали ее в свободные минуты. Но разве об этом говорят вслух? Только шепотом, только с цветами…

Александра все же решилась заехать в магазин. Их было шесть по всему городу. Не однодневные закутки с чахлыми гербариями – изящно декорированные, удачно расположенные магазины. И работали там не скучающие куколки, озабоченные пережевыванием приторных резинок, а настоящие специалистки, обученные флористике и дизайну. Необязательно хорошенькие, но привлекательные и элегантные. Впрочем, кто угодно выглядел бы привлекательно в сочиненной Александрой форменной одежде! Сине-зеленые пышные юбки, кокетливо-строгие мундирчики. В этом салоне уже давно работали две подружки-веселушки, Рита и Оля. Точка располагалась на бойком месте, и не так давно туда приняли еще одну девушку. На нее-то Александре и хотелось взглянуть. Директриса этого, отдельно взятого магазина была наделена разветвленной системой родственных связей и то и дело норовила пропихнуть на теплое местечко какую-нибудь племянницу Манечку, неумеху и неряху. Это следовало пресекать.

Но новенькая была определенно хороша. Под внимательным взглядом хозяйки она быстро и ловко составила букет – на день рождения подруге, как объяснил вошедший в салон одновременно с Александрой спортивный мужчина. И только когда клиент, оставив в кассе голубенькую бумажку, ушел, девушка обернулась к Александре и спросила:

– Александра Леонидовна, а вы меня не узнали?

Мудрено было ее узнать. Одноклассница Киры изменилась почти до неузнаваемости. Наташа Ренквист, русская дурнушка с красивой шведской фамилией, чудесным образом похорошела и стала походить на героиню скандинавского эпоса.

– Наташенька, здравствуй! Погоди, как ты тут оказалась?

– Так у меня же теперь фамилия мужа, – потупилась Наташенька. Ну, конечно же, к этой новой внешности – без скобок на зубах, прыщей на лице и лишних килограммов на фигуре обязательно должен полагаться супруг. Вероятно, с соответствующим экстерьером, но без особых доходов. Иначе зачем бы ей работать?

– Наташенька, а ты приходи ко мне вечером. Запросто приходи, не стесняйся, хорошо? Тетя Галя будет рада тебя увидеть снова. Посидим, поговорим. Хорошо? Ты еще помнишь, где мы живем?

– Помню, конечно. Я обязательно приду.

Она еще что-то говорила, но Александра не слышала. В голове ненадолго помутилось, и пестрая рябь цветов понеслась перед глазами. Внезапно и яркие краски, и ароматы показались ей невыносимыми. Зачем ей все эти цветы, если нет Киры?

– Вам плохо? – знакомый голос. Ах, вот кто это – следователь в потертых джинсах. Сейчас он, правда, в костюме. – Вам нужно присесть, и воды стакан. Девочки, ну же…

– Не надо, не надо, – пробормотала Александра довольно жалким голосом. – У меня просто закружилась голова. Здесь душно.

В магазине вовсю работал кондиционер, но ее слова приняли на веру. Кленов увязался за ней. Поддерживал за локоть, подозревая в намерении рухнуть в обморок.

– Как вы тут оказались? – поинтересовался он у Александры, нахально усаживаясь на переднее сиденье ее автомобиля.

– Это мой магазин, если вы помните. Я заехала проверить, все ли в порядке.

– Надо же, – протянул Кленов. – Вчера, например, вы не произвели на меня впечатления женщины, которая может помыслить о делах. О, изменчивая женская натура!

На это «изменчивой женской натуре» ответить было нечего.

– Уж не получили ли вы часом сведения о том, где находится в данный момент Кира Леонидовна Морозова?

– Нет, – ответила Александра.

– А вот у меня, пожалуй, есть кое-что для вас, – объявил Кленов. Тон у него совсем изменился, изменилось и выражение лица. Теперь он выглядел, скорей, добрым дядюшкой, наставляющим на путь истинный заблудшее дитя. – Даже можно сказать, радостная новость. В общем, в этом году ваша дочь поступила в Академию театрального искусства. Хотела быть актрисой, да.

– Кира?!

– Вы удивились, – довольным голосом констатировал Кленов. – Вы ничего не знали?

– Вы могли бы сразу мне сказать: «Вы плохая мать», – ответила Александра. – Да, не знала. И я удивилась, конечно. Поймите правильно: я была слишком занята. У меня…

– Бизнес. Я знаю, – покивал головой Кленов.

Он не хотел Александру обидеть. И не было в его словах послышавшейся ей злой иронии. Дескать, надо же, как мы заняты! Даже недосуг собственным дитем заняться! Дело в том, что у Кленова тоже был сын Владик. Шестнадцатилетний оболтус при разделе совместно нажитого имущества достался супруге, и с тех пор Евгений Эдуардович видел его нечасто. Надо заметить, что и сынуля не особенно рвался к папочке, считая его неудачником.

Но, кажется, пришло и для Александры время отыграться.

– А вот вы что тут делали, товарищ следователь? – поинтересовалась она, постаравшись придать голосу медовую сладость. – Букетик покупали? Или за мной следили? Или, не дай бог, сведения собирали?

– Собирал, – поспешил признаться следователь Кленов. – Представьте себе. И, если уж зашла речь о нашем с вами общем деле, не могли бы вы сообщить мне – кто эта девушка, которую вы пригласили только что в гости?

– Разумеется, могла бы. Это одноклассница моей дочери, Наташа. Единственная ее приятельница, насколько я могу судить.

– Насколько вы можете судить, – шутовски поклонился Кленов. – А почему же вы, сударыня, мне не сказали, что одноклассница вашей дочери и ее приятельница работает в вашем магазине? Почему скрыли сей факт, но тайком от меня пригласили эту мадемуазель пошептаться у вас дома, за чаем?

– Я не знала, что она у меня работает, – сжав зубы, пробормотала Александра. – У меня шесть магазинов, подбором персонала занимаются директора!

– Все ясно, – просветленно покивал Кленов. – Только давайте договоримся: вы изложите мне суть вашего разговора сразу же, как только он закончится.

– Сразу же? А вы что – собираетесь в это время курить на лестнице?

– Зачем же курить? Во-первых, я не курю. Во-вторых, полтораста лет назад шотландец Александр Белл получил патент на первый практически пригодный телефон. Что из этого следует, догадываетесь?

– Хорошо, – вздохнула Александра, как-то вдруг очень устав и от разговора, и от самого Кленова, такого эрудированного, веселого и находчивого. – Я позвоню вам. А теперь всего хорошего.

– Вы разве меня не подвезете?

– До метро, – объявила Александра, заводя машину.

Глава 5

Ирида

Галина напекла пирожков с капустой и мясом. Пирожки стояли на столе в двух плетенках, накрытых белоснежными салфетками, и источали аромат, от которого у Наташи сводило желудок, истомленный многодневной диетой. Кто придумал эти каноны красоты, из-за которых у нее в жизни все так неладно? Если бы она была красавицей, худой и воздушной, как Кирка Морозова, все пошло бы по-другому, в этом Наташа была уверена. А так – все наперекосяк. Еще в детстве ее жалели бабушка с дедушкой. Бабушка Анна Аркадьевна – врач, известный не только в Петербурге, но и за пределами страны психиатр, то и дело изобретала для внучки разнообразные методики питания. Надо было тогда слушаться ее, а не воровать из холодильника толстые куски докторской колбасы! Потом следить за Наташей стало некому. Она осталась одна в огромной питерской квартире – ешь колбасу сколько влезет! Она так и поступала. Готовить не любила, да, в сущности, и не умела. Всю жизнь прожила за бабушкой и дедом, как за каменной стеной. Где-то еще за границей обреталась и мамаша, но от нее только иногда приходили письма и посылки с красивыми вещами, которые в большинстве были Наташе малы. Вероятно, мамочка не принимала во внимание то обстоятельство, что чадо фигурой отнюдь не Твигги. Но потом и эти грустные посылки как-то прекратились. Из подслушанных бесед бабки и деда Наташа узнала, что у матери «проблемы с алкоголем», кажется, еще и проблемы с нынешним мужем. В общем, ей не до ребенка. Так что, оставшись одна, Наташа не стала писать матери. Вряд ли та даже узнала о смерти родителей своего первого мужа, а быть может, и сам факт существования дочери изгладился из ее интоксицированной алкоголем памяти. Впрочем, покинутое дитя на жизнь не жаловалось.

После смерти родственников ей досталось неплохое наследство – долларовый счет в банке от бабушки и коллекция картин и скульптур от деда-искусствоведа. Можно жить в свое удовольствие.

Бабушка с дедом придерживались строгих правил. Ночные клубы и рестораны – для бездельников и шалопаев. Алкоголь и никотин – смертельные яды. Внучка должна пойти по стопам бабушки, благо дорога для нее уже проложена. После института можно выйти замуж, благо жених уже есть. Скромный юноша, племянник старой бабушкиной подруги Марии Николаевны. Учится в университете на факультете компьютерных технологий. Жених с невестой дружат с детства. Что интересного в ее жизни должно случиться после свадьбы и окончания института, Наташа понимала смутно. Работа в клинике? Кафедра в институте? Бред какой-то. Жених ей не нравился – длинный и тощий, со смирным овечьим лицом. Наташа была уверена, что жизнь с ним будет столь же бессмысленна и безрадостна, как зазубривание латинских названий костей скелета.

Институт она бросила. Как-то само собой получилось. Выяснилось, что ночные клубы – не такое уж ужасное место, как предполагала бабушка, и вовсе необязательно уметь готовить самой – в городе полным-полно чудесных кафе, где можно в любое время перекусить, а ужинать пойти в ресторан! Еще выяснилось, что отдыхать можно не только в подмосковном санатории, куда бабка с дедом мотались каждый год всю жизнь, но и за границей. В Турции, в Египте, на тропических островах, где золотые пляжи, синий океан, как в рекламе шоколада.

Друзья семейства Ренквист пытались, разумеется, принять участие в судьбе сиротки. Бабушкины знакомые отступились от Наташи после того, как она бросила институт. Все они были медиками, и для них такое отступничество выглядело предательством. Дедовы приятели – коллекционеры, ценители, художники – продолжали общаться с «малюткой Ренквист». Некоторые, как Наташа полагала, с корыстными целями. Ожидали, когда разгулявшаяся сирота начнет распродавать коллекцию деда.

Но не дождались. До этого дело не дошло – Наташа вовремя очнулась. Огромный куш из бабушкиных денег уже выброшен на ветер. Нужно идти работать. Но куда? Психиатричка из районной поликлиники, узнав про бедственное положение дел внучки Анны Аркадьевны, устроила Наташу в регистратуру и сумела убедить в необходимости продолжить учебу. Наташа восстановилась в институте и, сидя на работе, не ленилась открыть учебник…

Бледный ангел в кожаных джинсах появился в поликлинике рано утром, когда Наташа еще не успела подкрасить губы, и потому чувствовала себя незащищенной. Здание поликлиники находилось с ее домом по соседству, и девушка часто по утрам прибегала на работу без макияжа, наносила «боевую раскраску» уже в промежутке между явлениями пациентов. Молодой человек попросил записать его к благодетельнице-психиатричке. Наташа отыскала карту. Георгий Карев, двадцати девяти лет от роду, по знаку Зодиака – скорпион. Она влюбилась с первого взгляда и теперь лихорадочно вспоминала – как там с гармонией между скорпионами и водолеями? Но так и не припомнила, потому что ее одолела другая мысль – Георгий сейчас посетит врача, упорхнет, и она больше никогда его не увидит!

Следовало что-то предпринять. Наташа заперла регистратуру и побежала к врачу с охапкой больничных карт. Георгия она заметила в очереди, перед дамой-истеричкой и печальным алкоголиком. Увидела – и впала в ступор. Так и стояла всем на посмешище примерно три минуты, пока ее не привела в чувство проходившая мимо по своим делам уборщица Ленка.

– Ты чего тут застыла? Медузу Горгону увидела?

Ленка закончила филфак, работала учительницей литературы, пока не начала пить и не попала в уборщицы. Какая ж это медуза? Это самый красивейший человек, какого только Наташе приходилось видеть!

И он обратил на нее внимание. Пока Наташа стояла в больничном коридоре, на грязно-зеленых стенах которого тосковали плакаты «Случайные связи – путь к заразе» и «СПИД не спит!», – он на нее посмотрел и сделал, вероятно, самые благоприятные выводы. Потому что, выйдя из кабинета, не прошествовал к выходу, а нагнулся к окошечку регистратуры:

– Кто-кто в теремочке живет?

– Это я… Мышка-норушка, – ляпнула она, стараясь поддержать затеянную им игру.

– А прозвище у мышки есть?

– Наташа…

– А я Георгий. Егор.

– Я знаю…

Он изломил бровь и щедро улыбнулся. Отвел с лица темную прядь – волосы были длинные, шелково-блестящие.

– Ты во сколько заканчиваешь?

– Я… А, в шесть.

– Я зайду.

Он не разрешения спрашивал, просто объявил о своем решении зайти, и все тут! Примите к сведению. Наташа приняла. Она упросила практикантку посидеть за нее в амбразуре регистратуры, сбегала домой, приняла душ, уложила волосы, переоделась. Просто и со вкусом – джинсовый костюм Dolce&Gabbana и туфельки Mia-Mia. Все было куплено еще осенью, в Милане, где Наташа прогуливалась по пьяцца Дуомо, а потом пила кофе и ела восхитительные маленькие сандвичи в кафе на Сант-Андреа. Как же оно называлось, это кафе?

Неважно, уже неважно. Этой весной она поедет в Милан с Егором…

Она чуть не опоздала – мечты и воспоминания затягивали ее, как капля янтарной смолы затягивает глупую муху.

Георгий приехал на прекрасном серебристом автомобиле, и она все хотела спросить, как он называется, и все не могла решиться продемонстрировать свою отсталость. Разговор вообще не клеился. Наташе никак не удавалось ввести себя в душевное состояние барышни, которая едет на свидание с очередным блестящим кавалером, а Георгий просто думал о чем-то своем, внимательно смотрел на дорогу и насвистывал мелодию из фильма «Убить Билла».

На перекрестке, остановившись перед светофором, он, быстро наклонясь, крепко и деловито поцеловал ее в сжатый, не ждущий поцелуя рот, и сразу все переменилось, словно деликатная рука убавила слишком яркий свет. Наташа разговорилась, она рассказывала Егору про Милан и Лондон, про рестораны, в которых ей случилось побывать, и про знаменитостей, которых удалось увидеть, а он внимательно слушал, кивал головой и улыбался.

Они поехали в китайский ресторан, где Егор учил Наташу есть палочками – только для того, чтобы прикасаться к ее руке, конечно! – а потом к ней домой. На следующий день Наташа взяла отгул, и через день – тоже. Когда же она все-таки пришла на работу, силой выпихнув себя из постельного тепла, уборщица Ленка прокомментировала это событие фразой из сборника диктантов Розенталя:

– Усталые, но довольные, возвращались ребята домой.

И заржала так, что перепугала даже видавших виды психов в очереди.

И жизнь пошла как у людей. Правда, в институте Наташа так и не стала учиться. У нее появились домашние дела, семейный очаг, который нужно было поддерживать, пусть даже с помощью полуфабрикатов. Через месяц Егор сделал Наташе предложение, преподнеся колечко с небольшим, но чистым бриллиантом, и она настояла на том, чтобы познакомиться с его матерью. До встречи со своей избранницей Георгий Карев жил на Васильевском острове в коммунальной квартире. Его дом опечалил Наташу – на первом этаже какой-то хозяйственный склад, полуразрушенные, осевшие от груза времени стены скрывают отвратительный коммунальный хаос. Мать Егорушки оказалась худой и костистой женщиной, с лицом, застывшим в отвращении к окружающему миру. К встрече с невесткой она, очевидно, долго готовилась – в единственной комнате был накрыт шаткий стол. Вареная картошка, салат из крабовых палочек, щедро залитый майонезом, бутылка водки. Хозяйка вкушала огненную воду с энтузиазмом. Употребив больше половины бутылки, она растрогалась, стала слезливой и агрессивной одновременно – в русском алкоголизме эти две ипостаси сочетаются самым причудливым образом. Егорушка морщился и вздыхал, потом вообще встал и вышел «за сигаретами». Очевидно, в этот день на Васильевском острове объявили никотиновый мораторий, потому что не было его минут сорок. За это время Ольга Анатольевна успела исплакаться от любви и сочувствия своей будущей невестке.

– Такая ты беленькая, такая нежная, – приговаривала она, обдавая Наташу запахом водки и тухлой рыбы, что было вдвойне удивительно, потому что никакой рыбы, ни тухлой, ни свежей, на столе не присутствовало. – Погубит тебя мой охламон. У-у, весь в своего папочку окаянного, гуленого. Ну да ничего, авось остепенится с то бой-то рядом. Ты его – слышь? – во как держи, чтоб ни-ни… А так он парень хороший, башка у него варит, ты не смотри, что он в тюрьме сидел, сейчас все сидят…

От последнего сообщения Наташа оторопела. Свекровь допила водку и заснула, как сидела, только голову откинула на спинку кресла. Тут и Егор вернулся.

– Так и знал, – заметил он, взглянув на родительницу. – Не сердись на меня, зайчонок.

– Ну что ты! – с готовностью отозвалась Наташа, понимая, как ему сейчас больно и стыдно за такую мать. Припомнила и свою мать тоже – бросившую ее двухмесячной, неизвестно куда пропавшую.

И только ночью, в постели, она решилась спросить:

– Скажи, а правда, что ты сидел в тюрьме?

– Мамаша сообщила? – усмехнулся Егор в темноте. – Во дает, уже успела. Было дело. Полтора года.

– А… За что?

– Менты подставили. Я проходил свидетелем по одному неприятному делу, а они мне подкинули героин и заластали. Не думай об этом, зайчонок. Все хорошо.

Они поженились в мае, даже несмотря на то, что Ольга Анатольевна Карева умерла за неделю до назначенного дня бракосочетания, отравившись паленой водкой, не вызвав особого сожаления даже у своего единственного сына. Наташа боялась переносить свадьбу, боялась до нервной дрожи и кошмарных снов.

– Она давно стала алкоголичкой, – сказал Егор, когда они вернулись со скромных похорон и Наташа снимала черную блузку, чтобы повесить ее в шкаф, рядом со свадебным платьем. – Но я думаю, ее душа не будет против нашей свадьбы, и никто нас не осудит.

И Наташа охотно согласилась с женихом.

На свадьбу ей некого было звать, но свидетельница-то нужна? Невеста наотрез отказалась от приятельниц Егорушки в роли подружек невесты. Все они были вертлявые, нахальные, особенно раздражала Наташу одна готическая образина – черные волосы до пояса, пальцы, шея, уши увешаны серебром, радикально черный макияж и кружевное черное платье, сквозь которое просвечивали все ее соблазнительные прелести! Прозвище было образине – Эльвира, и эту Эльвиру Наташа возненавидела больше всех, а ведь именно ее Егор и прочил Наташе в свидетельницы!

Но тут, на счастье, случай свел Наташу с бывшей одноклассницей и подружкой Кирой Морозовой. Встретились случайно, в маленьком бистро, где Кира задумчиво прихлебывала кофе без сливок и сахара, а Наташа поджидала ушедшего по делам Георгия в компании молочного коктейля и куска торта.

Подружки обрадовались встрече, даже расцеловались и стали болтать о том о сем, как могут болтать только две двадцатилетние особы после долгой разлуки. Конечно, говорила в основном Наташа. Кира слушала, в нужных местах ахала и мечтательно улыбалась, и видно было – завидует. Рассказ о своей невероятной любви Наташа завершила просьбой – пусть Кира станет свидетельницей на ее свадьбе, потому что другой такой подруги у Наташи нет и не будет!

– Да и ты сама повеселишься, развеешься, – убеждала Наташа подругу.

– Да уж, повеселюсь, – вздохнула Кира. – Мама меня или не отпустит, или сама со мной пойдет. Хотя сама вряд ли, у нее дел много, а вот Галю снарядит…

Наташа тоже вздохнула. Только тети Гали и не хватало на ее свадьбе!

– И никак не отвяжешься?

– Можно попробовать, – повеселела Кира. – Они ж меня только в театр спокойно отпускают, да в парикмахерскую, да вот еще по магазинам, как сегодня… Во сколько регистрация, в два? Скажу, что пойду в салон, потом в театр, а сама к тебе. В десять мне надо быть дома… Но тут уж ничего не поделаешь!

– Отлично, – отозвалась Наташа, выглядывая в окно. – О, а вот и Георгий!

Егорушка принес невесте розу, был представлен подруге и так элегантно склонился над ее рукой, что у Наташи неприятно екнуло внутри. Кира тоже не осталась равнодушной к явлению чернокудрого красавца. На ее лице ничего не отразилось особенного, но Наташа-то знала свою подругу с первого школьного звонка и изучила ее достаточно хорошо!

Переигрывать ситуацию было поздно, и Кира пришла к Наташе утром в день свадьбы, чтобы помочь ей одеться. Ради подруги Кира изменила своему любимому белому цвету, нарядившись на этот раз в потрясающее светло-оранжевое. Оранжевое шло Кире, на бледные губы и щеки ложились пламенные отблески, волосы струились по плечам, глаза блестели. Наташе трепетно выбранное подвенечное платье показалось ворохом дурацких юбок, кринолин – антикварным излишеством, прическа – нагромождением глупых кудряшек. От нового видения самой себя и окружающего мира Наташа вдруг расплакалась и успокоилась, только когда увидела, что Кира плачет вместе с ней. Оказывается, перед свадьбой невесте полагается плакать! Кира похвалила и платье, и туфли, и прическу, и помогла Наташе с макияжем, и Наташа простила ей модную худобу, простила платье, потому что у нее-то, у Наташи, был Егор, а у Киры никого не было!

Свадьба прошла, а вот дальше все переменилось. Наташа, теперь уже по мужу – Карева, принялась обустраивать свое семейное гнездо, не задумываясь до времени над тем, что супруг прилетает в вышеозначенное гнездо все позже, а червячков приносит все меньше. Наследство Наташино окончательно растаяло – его поглотили свадебные расходы, путешествие на Мальдивы и прочие мелкие радости. Супруга же эти временные трудности, как оказалось, не особенно напрягали – он продолжал жить своей таинственной жизнью, работать на таинственной работе и домой возвращаться все позже и позже.

Наташа долго сдерживалась, не желая плакаться в жилетку Кире, перед которой так щеголяла своим счастьем. Но Кира позвонила сама и показалась такой близкой и родной, что Наташа не выдержала и рассказала ей о своих бедах.

– И к тому же я из-за этих неприятностей снова набрала четыре килограмма, потому что когда я переживаю, я ем!

– Ты чувствуешь себя так, потому что нигде не работаешь, – пояснила Кира. – Тебе нужно чем-нибудь заняться, понимаешь? Тогда у вас появится больше тем для разговоров, да и деньги не помешают…

Наташа с трудом представляла себе, куда она может пойти работать. Обратно, в регистратуру? Вряд ли уже примут, лимит благотворительности исчерпан. Да и какие новые «темы для разговора» могут последовать из такой работы?

Но Кира неожиданно предложила свой вариант, и к этому варианту Наташа отнеслась более чем благосклонно.

– У мамы ведь цветочные магазины, так? – втолковывала Кира. – Туда то и дело требуются продавщицы. Специальное образование – курсы флористов всего месяц идут…

– Постой, какие курсы? Я никаких курсов…

– Вот и закончишь, – перебила ее Кира. – Я знаю очень хорошие, с их дипломом тебя сразу возьмут. Правда, они платные…

Наташа загрустила – представила себе, сколько стоят эти «очень хорошие курсы» и как это скажется на захромавшем семейном бюджете. Придется, наверное, еще одну картину продать…

– Если у тебя проблемы, я тебя выручу, – обнадежила ее Кира. – Да ты даже не думай об этом!

Наташа взяла у Киры деньги на курсы со спокойной душой. Во-первых, у подруги денег куча, она их вообще не считает и тратить ей их, по большому счету, и не на что. Во-вторых, Наташе частенько казалось, что весь мир ей как бы должен. За что? За сиротство, за скучное детство и не менее скучную юность. Да и потом – разве она, такая красивая и умная, не достойна всего самого лучшего?

На курсах дело сразу пошло на лад. И правда, что за глупость – медицина. Флорист – вот профессия для уважающей себя леди. Так тонко, так грациозно! Цветы в наманикюренных пальцах, лукавое выражение глаз, шуршание оберточной бумаги, трепет лент.

И в магазине ей понравилось. Директриса, естественно, приняла Наташу не как обычную девушку с улицы, а как Кирину подругу, которой пришла в голову блажь поработать – для своего удовольствия, исключительно. Разве она могла отказать хозяйской дочери!

Но тем для разговора с Егорушкой у Наташи не появилось. Он, правда, обрадовался, когда узнал, что она устроилась на работу, расцеловал и назвал, как раньше, зайчонком, но поведения своего не изменил. К тому же вскоре произошло событие, которое заставило Наташу пересмотреть все свои взгляды на жизнь. После работы она решила немного прогуляться. Егор все равно придет поздно, от него опять будет пахнуть вином и чужими духами… Наташа пошла в «Адриатику» – недавно открывшееся кафе, где всегда можно было поесть креветок, устриц и прочих морских «чудес». Там у нее будет шанс забыть о своих таких постыдных неудачах и представить себя светской печальной дамой, скучающей над судками с невиданными соусами. Но даже этого невзрачного утешения ей не дано было получить.

Они сидели у окна – ее Егорушка и подлая, бесконечно подлая подруга! Согласно высочайшим канонам предательства Кира ужинала с ее мужем так, как будто это был абсолютно свободный молодой человек, а не чужой муж. Сухопарая красотка в потрясающем вечернем туалете – конечно же, белом! – кормила ееЕгорушку мидиями с двузубой вилочки и смеялась. Щурились длинные глаза, влажно блестели идеальные зубы, а под тяжелым ярмом грубого ожерелья ее шея и грудь казались еще нежнее, еще прельстительней!

Этого Наташа пережить не могла. Она опрометью кинулась вон из проклятого ресторана. Не помнила, как добралась до квартиры, и осознала себя только после того, как подушка промокла от слез насквозь. Тогда она пошла в кухню – попить, и долго стояла возле модерновой хромированной стойки, не помня, кто она и зачем пришла, а потом столь же долго пила прямо из-под крана, чувствуя себя так, будто глотает не простую воду, а уксус и желчь.

Егорушка явился только в шесть часов утра. К этому моменту она порядком напилась – выкушала все, что стояло в баре. Полбутылки шотландского виски промелькнули незаметно, за ними последовал ямайский ром. Потом – итальянское вино в плетеной смешной бутылке. Потом Наташу долго и некрасиво тошнило, а еще потом она «догонялась» водкой и хорошо поставленным, но немузыкальным голосом пела «Цвэтэ тэрэн, цвэтэ рясно», хотя украинского сроду не знала.

– Да-а, вот это картина, – промолвил Георгий, взглянув с порога гостиной на свою благоверную. Та лежала на ковре в окружении пустых бутылок, разбитых стаканов и раскиданных закусок. Полуголая, мокрая, зареванная.

– Я все знаю, – заявила ему Наташа. – Пошел вон отсюда, сволочь!

Господи, как она потом корила себя за этот отвратительный разгул и за эти кабацкие, скандальные выкрики! Куда, интересно, в тот момент подевался весь опыт, накопленный путем чтения статей в женских журналах – от «Работницы» до «Космополитена»? Вот если бы он никуда не делся, опыт этот, и Наташа смогла выдержать имидж благородно-сдержанной леди, оскорбленной, страдающей, но любящей жены… Но что толку вести речь о пролитом молоке? Пока она выкрикивала проклятия, Егор быстро покидал в дорожную сумку свои вещи, бросил ключи от квартиры на телефонный столик и ушел. Навсегда.

Она это пережила, разумеется. Она даже продолжала ходить на работу, сосватанную подлой Киркой-разлучницей, продолжала ходить только для того, чтобы доказать самой себе – она чего-то стоит и без протежирования, она сможет. Пару раз Наташа приезжала на Ваську – просто так, чтобы пройти мимо окон Егорушкиной квартиры. Разумеется, он жил здесь, куда еще ему было податься? Не к Кире же, под крылышко к ее мамочке и тетеньке.

В окнах комнаты, где жила когда-то Егорушкина несчастная мать, такая же брошенная им, как теперь – Наташа, и в самом деле горел свет, двигались, как рыбы в аквариуме, призрачные силуэты. Но рассмотреть что-либо было невозможно. Квартира располагалась на втором, высоком этаже. Только раз Наташа заметила в окне фигуру соперницы – она вешала шторы. Обживалась!

Когда в магазин нежданно-негаданно нагрянула хозяйка, Наташа сориентировалась в ситуации моментально. Еще пока составляла букет для подруги какого-то молодящегося господина, она все просчитала и приняла решение. Разумеется, Морозова пришла просить для своего будущего зятька свободы. Может быть, даже не просить, а требовать, чтобы Наташа дала Георгию Кареву развод. Повела себя хозяйка очень умно – сделала вид, что не узнала. Или и вправду не узнала, ожидала увидеть за прилавком толстуху в брекетах? Но Наташа ее одернула, и про мужа упомянула вскользь, очень кстати – пусть знает, что Наташа не намерена отказываться от своего единственного… Задаром.

Александра Леонидовна глазом не моргнув проглотила эту пилюлю. Пригласила Наташу на чай вечерком! Понятно, не в магазине же разговаривать в присутствии двух продавщиц и сверхлюбопытной директорши!

И Наташа решила твердо: если уж Егорушку не вернуть, то пусть Кире и ее мамаше он обойдется как можно дороже. Такой своеобразный обмен: семейное положение меняю на холостое. С доплатой.

Глава 6

Ирида

И вот теперь ее ожидало такое потрясение. Наташа смотрела на Александру Леонидовну опустевшими глазами, которые сейчас благодаря густо накрашенным ресницам и неподвижности здорово смахивали на глаза пластмассовых кукол времен детства Морозовой-старшей.

Кира сбежала из дому! Улизнула с любовником от авторитарной мамаши, которая всю жизнь ее на поводочке водила! И тут Наташа снова проявила завидную реакцию и хватку. Она сообразила: если она сейчас же сдаст явку на Васильевском острове, переполошившаяся мамаша, вероятнее всего, мгновенно унесет оттуда Кирочку в когтях. И унесет очень далеко! Варианты простираются от домашнего ареста до скоропалительного отсыла бедняжки на один из тех райских островов, которые столь любимы Наташей! Это раньше согрешивших дочерей в монастыри запирали, а теперь их отправляют на курорты. Кому средства позволяют, конечно. Разлучница удаляется на райский остров, а Наташа ласковой лисичкой подкрадывается к Егорушке. Теперь она будет умнее. Красота, благородство, сдержанная страсть и гордая нежность! Она завоюет его обратно – он же ее муж, наконец!

Воодушевившись идеей возвращения супруга к семейному очагу, Наташа не без удовольствия съела пирожок, запила глоточком чая, промокнула губы прохладной льняной салфеткой и сказала:

– Вы зря так расстраиваетесь, Александра Леонидовна.

– То есть? – насторожилась Александра.

– А то, что я знаю, где Кира. Ваша доченька сбежала с моим мужем. Нечего сказать, хороша подруга… Да вы не плачьте, Александра Леонидовна. Я вам дам адрес. Главное, увезите от него ваше сокровище, а там я уж как-нибудь разберусь…

Александра плакала и не чувствовала, что плачет.

«Переживает, что дочурка ее так кинула», – подумала Наташа. Тут можно было бы со вкусом поделиться друг с другом соображениями о том, как Кира могла так поступить с матерью и единственной подругой, какая именно она зараза и как двум умным и опытным женщинам разрешить эту ситуацию без дополнительных потерь. Но Александра Леонидовна продолжала тихо плакать и к дальнейшей беседе оказалась явно непригодна. Поэтому Наташа наскоро начертила адрес на поданной Галиной бумажке и поспешила проститься, пообещав звонить.

Деметра

Но Наташа просчиталась. Александра никуда не поехала, просто физически не смогла. Сжав в кулак заветную бумажку с адресом, она заснула крепким сном смертельно уставшего человека.

Ошиблась Наташа и в том, что касалось отношения Александры к беглянке-дочери. Не испытывала та ни горечи, ни обиды, ни материнской ревности. Только величайшее, ни с чем не сравнимое облегчение. Кира нашлась. Она не попала под машину, не стала жертвой похищения, не была увезена в питерские страшные болота маньяком. Она жива, ее можно увидеть в любой момент.

Дальше мысли Александры не шли. Сам факт присутствия Киры в мире живых наполнял ее огромной неудержимой радостью, изливающейся слезами. Она некоторое время плакала даже после того, как заснула…

Мы шли по черной пустыне. Под ногами пересыпался, скрипел черно-серый песок. Песок или пепел? Не знаю. Но во сне Кира была со мной. В этой жуткой пустыне среди черных барханов, под беззвездным небом, она шла рядом и страдала от жажды и голода. И хотя я не могла ей помочь – я все равно была счастлива, что моя дочь вернулась и мы снова вместе, пусть даже в этом ужасном сне.

В пустыне бывают оазисы. Мы набрели на один такой – в бархатной зеленой траве пел ручеек, цвели цветы и порхали в кронах деревьев птицы. В кронах деревьев, сказала я? Нет, дерево было только одно. Невысокое дерево с могучим стволом, с гладкими, словно лакированными листочками, было увешано темно-багровыми плодами.

– Гранаты, мамочка!

Кира кинулась к дереву – я не успела ее удержать. Но эти плоды нельзя есть! Они растут слишком низко, слишком заманчиво, и в траве под деревом много паданцев, источающих тяжелый, приторный аромат. Они пахнут странно, и в разлом лопнувшей кожицы видны не рубиновые зерна, а мертвая человеческая плоть.

– Не трогай их, Кора!

Я снова называю дочь чужим именем, но сейчас мне некогда над этим задуматься. Я кидаюсь к ней, но она уже сорвала с дерева один из плодов, и он лопается в ее руках. Из плода хлещет не сок, а кровь. Ярко-алая, живая, дымящаяся, она заливает руки Киры и ее платье. Но моя дочь словно не замечает этого и подносит гранат к губам.

– Не ешь его, Кора!

Она поворачивается ко мне, и я вижу, что это уже не моя дочь. Ее платье сплошь красное, ее нежное лицо стало отвратительным, как и эти плоды. Гранат вызвал это страшное преображение. Передо мной не Кира – жаждущая крови вампирша, волчица за секунду перед броском, демон.

– Кора!

Сновидение тает. Распадаются черные пески, раздвигается небесная тьма, образуя бешено крутящуюся воронку.

Почему все же во сне я зову ее Корой?

Гелиос

В тот самый час, когда Александра смотрела свой кошмарный сон, в клубе «Монако» вечеринка была в самом разгаре. Клуб – один из многочисленных питерских заведений, где группы средней руки исполняют регги и рок-н-ролл, где выпивка – хорошая и дорогая, а еда – еще дороже, но плохая. В «Монако» приводили своих подруг менеджеры среднего звена и расслаблялись, уж как могли – с помощью танцев, пива, а порой и кое-чего позабористей.

Менделей был завсегдатаем «Монако». Нет, он не являлся менеджером среднего звена, приходил всегда один и ненадолго. Порой пил виски, но не танцевал. У него и так забот хватало. Менделей приторговывал дурью, и администрация клуба отлично это знала, как знали и постоянные клиенты. Пару лет назад он вдруг пропал – и пропадал полтора года, но потом объявился снова. Очевидно, нанес дружеский визит в места, которые в народе принято называть не столь отдаленными.

И в этот раз он пришел примерно часов в десять. Как обычно, встал у входа, и тут же к нему подошел один из постоянных посетителей клуба. Сережа Гильянов, тридцатипятилетний редактор захудалой газетенки, посвященной новинкам в области компьютерных игр, был не прочь изредка побаловаться чем-нибудь эдаким. Полчаса назад его девушка Оксана отказала ему в руке и сердце, мотивировав отказ недостаточно прочным материальным положением своего бойфренда. И вообще дала понять, что развлекаться с Сережей она готова, а связать свою жизнь собирается с человеком серьезным и положительным. Например, с Пашей Волковым, Сережиным приятелем, присутствующим на этой же вечеринке. У Паши был маленький, но перспективный заводик где-то в Тверской губернии. Заводик производил краски, лаки и прочую химическую отраву, на которую и запала расчетливая Оксаночка.

Неприятно пораженный корыстью, неожиданной в восемнадцатилетней особе, которая по возрасту своему должна думать только о конфетах, цветочках и плюшевых медвежатах, Сережа решительно направился к Менделею и, очевидно, отоварился у него, потому что вслед за этим отчалил в «дабл» и отсутствовал довольно долго. Вернулся Гильянов преображенным.

За время его отсутствия Оксаночка принялась за дело со всем энтузиазмом молодости и сейчас уже танцевала с Пашей Волковым медленный танец. При этом она что-то нашептывала ему в толстое и мохнатое ухо, так что Паша улыбался и выглядел вполне довольным. Но недолго. У Гильянова, как рассказывали потом очевидцы, в руке оказалось простейшее оружие уличных боев, именуемое «розочкой». Именно этой розочкой, образовавшейся из пивной бутылки, добрейший человек Сережа, за всю свою жизнь обижавший только инопланетных монстров из компьютерных игр, перерезал горло своему приятелю Паше Волкову. От уха до уха, так, что у Паши появилась как бы еще одна улыбка. Тихо булькнув, здоровяк Волков свалился на пол. Оксаночка оценивала событие в течение пары секунд, потом набрала побольше воздуха в субтильную грудную клетку и громко, с переливами завизжала. До коронной рулады она добраться не успела – Гильянов свернул ей шею с быстротой и силой, которые вполне можно было бы счесть профессиональными, если не знать совершенно точно, что самое опасное, на что был способен Сережа в прошлой жизни – это выругать нерадивого автора, который не сдал в положенный срок статью, да еще и пришел просить «аванс на пивко».

Оксана упала на пол, публика очнулась. Несколько нетрезвых храбрецов кинулись к Сереже, администратор зала вызвал охрану, девушки голосили с видимым наслаждением. Гильянов побежал, но не к выходу, а к кухне. Вообще он производил впечатление человека, потерявшегося в мире своих безумных галлюцинаций. С грохотом и звоном миновав кухню, Гильянов кинулся по подсобной лестнице на второй этаж и, оказавшись в тупике (как пыхтела и покрикивала погоня, грохочущая на лестнице!), выбил своим телом небольшое окошко и рухнул на тротуар. Падения со второго этажа, очевидно, хватило ему для летального исхода, потому что с асфальта Сережа больше не поднялся. Приехавшая бригада упаковала Гильянова в черный пластиковый мешок и увезла в морг, туда же попали корыстная девушка Оксана и владелец лакокрасочного заводика Волков.

Утречком эта малоприятная и кровавая история легла на стол Кленову. Собственно, разбираться особенно не пришлось: двойное убийство совершено на глазах у трех десятков свидетелей, имеется и мотив, вечный, как мир – ревность. Бармен слышал судьбоносный разговор, состоявшийся между покойным Гильяновым и упокоенной им Оксаночкой. Видел бармен и то, как Сережа удалился общаться с Менделеем, как вернулся после долгого отсутствия и как выразил новообразовавшейся парочке свое недовольство.

И все было бы совсем понятно, если бы не характеристика господина Гильянова, данная ему знакомыми, присутствовавшими на той же кровавой вечеринке. По их словам, господин Гильянов нравом был сущий цветочек, а уж чтобы голову голыми руками свернуть… В нетрезвом виде – а потреблял он исключительно пиво, – также был кроток и тих.

Так что смущал теперь Кленова только контакт Гильянова с Менделеем, состоявшийся перед кровавой разборкой. Даже самому захудалому ежу из питерского реденького лесочка понятно – продал драгдилер безобидному редактору дрянь, которая и стимулировала столь неожиданную агрессию. Какую именно дрянь – выяснит судмедэксперт Рома, а до тех пор Менделея однозначно следовало прихватить. Хватит, погулял на свободе.

Кленов тоже не вчера родился и справедливо полагал, что в одночасье взять зарвавшегося торговца не удастся. Тот – калач тертый, воробей стреляный, и уж наверняка наркотики не хранит на кухонной полке в банке для муки. Можно взять ордер на обыск, но вряд ли из этого что-нибудь выйдет. Менделея следует пасти, пасти старательно и долго, только тогда будет результат. Менее щепетильные коллеги Евгения Эдуардовича не смутились бы, придя к Менделею с обыском, просто-напросто подкинуть ему пару щепоток… Вор должен сидеть в тюрьме, цель оправдывает средства. Но Кленов к ордену иезуитов не принадлежал и поступать подобным образом не хотел.

За всеми делами и размышлениями Евгений Эдуардович как-то подзабыл о преступной туберозе Кире Морозовой. Подзабыл и о том, что Александра Леонидовна вроде бы обещала позвонить ему после того, как побеседует с красавицей-океанидой.

Теперь вот припомнил, обнаружив у себя неизвестно зачем прихваченный из дома Морозовых флакон духов. Необычный флакон, что и говорить. Крышечка у него – девочка в окружении цветущих ветвей – явно сделана из серебра. И серебряная же пластинка впаяна в дно флакона. Духи назывались «Кира». А фирма, создавшая сей шедевр, скрывалась под загадочной аббревиатурой «МАРК». Ничего ни о духах, не о фирме Кленов раньше не слышал, поскольку специалистом в области парфюмерии не являлся. Однако нечто в этих духах, в самом факте их существования Евгению Эдуардовичу мерещилось интригующее и загадочное.

Ни объяснить себе этого чувства, ни избавиться от него Кленов так и не смог, поэтому решил навестить бывшую супругу (не столько ее, сколько сына-охламона) и спросить – не знает ли она про эти духи чего-нибудь интересного? А если и она не знает – поискать в Интернете.

Компьютер у Кленова был старенький, модем – очень старенький. И то, и другое досталось от чада.

– Мама купила мне новый, а этот можешь забрать себе, – кинул ему как-то во время одного из нечастых посещений Вадик.

Кленов не оскорбился. В конце концов, старый компьютер купил пацану он сам, на всем выгадывал, даже курить бросил – думал, на пару месяцев, оказалось – навсегда. И забрал умный ящик. И даже полюбил виртуальные просторы Интернета, немного стесняясь этой своей слабости. Вот и теперь он решил «пробить» загадочную фирму «МАРК» и узнать побольше о ее деятельности.

Глава 7

Аид

В детстве для совсем крошечного еще Марка – Марка Твена, как тогда называли его взрослые, имея в виду феноменальные умственные способности ребенка, – великим праздником было, если маме удавалось вдруг выкроить из череды нескончаемых театральных будней свободный денек, чтобы провести его с сыном. Они могли часами гулять по летним паркам, вдыхая радужную взвесь из водной фонтанной пыли и цветочной пыльцы. Осенью отправлялись на прогулку по Невскому, с непременным заходом в излюбленную кондитерскую. Зимой читали друг другу вслух любимые книги, уединившись в каком-нибудь уютном уголке старого дома.

Мальчик выучился читать очень рано. Как-то на зимние праздники родители пригласили гостей – люди собрались все уважаемые и серьезные. Из кухни в гостиную и обратно сновала, ловко удерживая блюда, всегда улыбчивая домработница Нюша. Мишурой шептала елка, напоминающая женщину в зеленом платье со сверкающими бусами.

«Прочитай стишок, деточка!» – попросил Марка один из гостей, смешной толстяк с двойным подбородком. «Просим, просим!» – поддержали толстяка остальные. Шестилетний Марк выбрался из-за слишком высокого для его роста стола, быстро нашел глазами родителей (те одобрительно кивнули) и, не по-детски собранно следуя за бешеным ритмом стихов, начал из Жуковского:

До рассвета поднявшись, коня оседлал

Знаменитый Смальгольмский барон;

И без отдыха гнал, меж утесов и скал,

Он коня, торопясь в Бротерстон.

Изумленные гости пораскрывали рты, а отец Марка откровенно гордился перед коллегами сыном, нараспев произнося не вполне понятное ребенку словосочетание:

в е л и к о е б у д у щ е е.

Аид и Кора

В тот вечер всего за несколько минут до премьеры спектакля перед Большим драматическим бесшумно затормозил недоступный для простого смертного (да и ненужный ему, если уж на то пошло) автомобиль. Когда, таинственно щелкнув, открылась дверца, первыми из разверзшегося полумрака показались глаза. Раскосые, внимательные, проницательные и проникающие глаза. Это был не просто охранник. Не рядовой телохранитель. И уж конечно, не безликий человек в штатском, без которого нынче не обходится ни один политик или бизнесмен, хоть кто-нибудь, кого есть за что убить.

Нет. В мягкие декабрьские сумерки, оглянувшись и быстро оценив ситуацию, всматривался настоящий китаец, в чьем имени непостижимым для европейцев образом сочеталось удивленное на выдохе «хо», чуть лукавое, вооруженное многовековой хитростью «ли», хранящее древний отзвук Великой китайской равнины «ро», тревожное и вместе с тем поэтически-нежное, будто из звукового параллельного мира взятое «йон». Впрочем, давно уже никто не называл его здесь по имени, да и мало кто мог бы это имя верно произнести. А он, в свою очередь, давно свыкся со своим странным прозвищем – Харон.

Вслед за китайцем, убедившись, что нет опасности, из машины вышел его хозяин и направился к служебному входу в театр.

Марк Дмитриевич Краснов очень много знал и очень мало говорил, полагая, что информация может быть гораздо ценнее денег и могущественнее власти. Удача улыбалась ему, но его тонкие бледные губы по-прежнему оставались крепко сжатыми, все равно как если бы за ними хранилась великая тайна – и вряд ли кто-нибудь мог похвастаться, что видел его взволнованным.

И даже сейчас, пробиваясь сквозь артистическую массовку к располагающейся в самом конце коридора гримерной своей матери, он не испытывал и тени волнения, хотя не виделся с матерью почти целых полгода.

Взявшись за ручку двери, разделяющей его с самым родным человеком на свете, Марк Дмитриевич немного помедлил, будто догадываясь, что за порогом гримерки предстоит ему встретиться не только с матерью…

«Странное ощущение. Я обречен на то, чтобы видеть, а не смотреть, слышать, а не слушать, знать, а не предчувствовать. Природа наделила меня чем-то вроде сканирующего устройства, и теперь я слишком много знаю о сути человеческой. Вчера один банкир, закрепивший за собой славу гурмана и немалого эстета, рассказывал о крошечном озерце на собственном острове где-то посреди океана. В озере том он велел поселить семь диковинных рыбок – семь живых букв, образующих имя его дорогой супруги. Венчал же эту трепещущую анаграмму самый главный по редкости и цене экземпляр – пантодон, а попросту, рыба-мотылек. Но, слушая подогретые грогом откровения, я представил не озеро с крылатой рыбкой, грациозно взлетающей над водой в свете луны, не прекрасную женщину, что вышла из дома посекретничать с ночным океаном, не белоснежную магнолию в ее волосах. Мне ясно увиделось, как по извилистому горному серпантину, по краю бездны, движется, выхватывая фарами узкие промежутки густой южной ночи и заглушая моторами тревожную песнь цикад, верный своему смертоносному маршруту, караван с оружием.

Вот оно, остающееся после огня красивых речей… Вот где скрыт ответ на вопросы, которые страшно задавать даже наедине с собой…»

«Странно, – Марк вновь как бы прислушался к самому себе. – Последнее время рассуждаю так подробно, точно хочу поделиться с кем-то».

– Мама! – негромко произнес он с необычной для себя растерянностью, первым же взглядом «сняв» с материнского лица искусно нанесенные пласты профессиональной косметики и с горечью ощутив, как еще больше отдалилась от него мать за прошедшие месяцы. – Мама, я пришел.

– Марк! – Женщина сделала инстинктивное движение навстречу, но так и не обняла стоящего перед ней сына, лишь коснулась пальцами его плеча. – Входи, входи… Посмотреть останешься?

Марк не планировал оставаться. Ему с некоторых пор наскучило заглядывать под маски – и в театре, и в жизни.

– Ты же знаешь, дела. Я зашел только… – он не договорил, внезапно увидев в углу гримерной худенькую девушку почти ребенка – с огромными глазами, смотревшую на него не моргая.

– Да это Кира, Кирочка Морозова! – объяснила Диана Петровна, перехватив настороженный взгляд сына. – Мечтает служить Мельпомене. «Вот розмарин, он для воспоминаний. Прошу вас, милый, помните, А вот цвет троицын – для дум…» Помнишь? Маленькая Офелия просто бредит сценой.

«Какие у нее глаза – распахнутые! – подумал Марк, внимательно изучая девушку. Поединок их взглядов продолжался. – А плечи совсем по-детски вздрагивают, будто я уже дотрагиваюсь до них».

Марк вдруг вспомнил что-то давно забытое и очень-очень родное. Впервые за всю жизнь ему захотелось совершенно незнакомому человеку сказать нечто искреннее, сокровенное. Ему, Марку Краснову, хладнокровному аналитику, всегда за счет неразговорчивости приумножающему личный золотой фонд, захотелось говорить и быть понятым, все равно как если бы он в одно мгновение излечился от немоты.

– Нездешнее у вас имя, – сказал Марк и мысленно улыбнулся. – Сказочное, как и вы сами.

Кира смутилась. Она перевела удивленный взор на не менее удивленную актрису, потом вновь – уже строго – посмотрела на Марка, но не произнесла ни слова в ответ.

– Кирочка у нас умница. Все спектакли смотрит, на репетиции беру ее потихоньку, – включилась Диана Петровна, чтобы разрядить паузу. – Вот и мне теперь настало время делиться опытом, – вздохнула она. – Хорошо, когда есть с кем.

– Хорошо, когда есть, – согласился Марк, однако интонация его голоса, мягкая, неподдельная, не подлежащая эмоциональной цензуре интонация, выразила нечто гораздо большее. – Кира, я вас… Я не мог видеть вас раньше?

Не дожидаясь ответа, вроде бы как даже и не надеясь на него, он вновь спросил, глядя на Киру:

– Вы знаете Лоренцо Бернини? Возрождение. Италия. Потрясающая скульптурная пластика. Я покажу вам после… Если интересно… Какие странные камни у вас на шее, никогда таких не видел. Но они идут вам. А вы видели «Каменного гостя»? У меня, говорят, сердце каменное, представляете? Может, и так. Но знаете – я только вас сегодня увидел, и оно заколотилось. Камень тоже раз в тысячу лет оживает.

Марк говорил, чувствуя всю банальность и пошлость своих слов и ужасаясь ей. Но бледное лицо Киры дрогнуло. Она вся встрепенулась и подалась в сторону Марка, точно обрадовавшись, что его сердце – живое.

В тот же миг резкий продолжительный звонок возымел явное намерение расставить все по своим местам.

Далее Марк и впрямь действовал как во сне. Он решительно встал и подошел к девушке настолько близко, что смог различить, как пульсирует голубая жилка на ее шее. Великая потаенная сила открылась перед ним в полупрозрачных, слишком тонких руках, в жалобно вздымающейся груди, в хрупких угловатых плечиках.

– Я был бы счастлив услышать ваш голос. Здесь телефоны и адрес. В любое время. Всегда.

…Когда Марк ушел, Кира бросилась к Диане Петровне с расспросами. Но та отвечала лишь одно: «После спектакля, деточка, после спектакля».

И вот еврипидовская «Медея», переосмысленная, обновленная, вполне современная «Медея», правда, не на колеснице, запряженной драконами, а на светящемся всеми фарами джипе, промчалась по сцене. Вместо монологов и реплик Кира слышала негромкий, зато столь убедительный голос Марка, а ее кулачок сжимал и разжимал серую визитную карточку, на которой не было ничего лишнего, только необходимые цифры и надпись: Марк Дмитриевич Краснов. Президент нефтяной компании «МИНОС».

Аид

С некоторых пор нефтяной бизнес перестал интересовать Марка Дмитриевича Краснова в плане, как говорил Харон, «достижения денег». В очередной раз подписывая соглашения с партнерами или досрочно (из надежных, тщательно проверенных и опробованных источников) узнавая о том, что именно его компания победит в предстоящем залоговом аукционе, Марк Дмитриевич все чаще забывал испытывать чувство гордости. Он гордился другим. Точнее, он ставил перед собой сверхзадачу иного, запредельно сложного уровня и был по-настоящему рад лишь в те моменты, когда осознавал, что справляется с ней.

«Глупцы стремятся изменить мир, не понимая, что мир сам по себе бесконечно изменчив. Перемены к лучшему? Но кто знает, что лучше, а что… «Старики управляют миром, а вот сладить со сном не могут…» Вчера я был способен моделировать только свой завтрашний день. А сегодня способен – завтрашний день страны».

Последнее время Марк часто повторял про себя одно и то же слово: влияние. Когда он рассчитывал отдаленные последствия сложного финансового хода, для него самым важным было, в какой степени этот ход повлияет на общую атмосферу в стране и насколько все это увеличит его собственный удельный вес. Внимательно следил он за буйством торгов на бирже, зная, что биржевые страсти подчинены его воле; ему нравилось прислушиваться, как сильные люди мира сего, ставшие чуть слабее на следующее утро после новой блестяще проведенной комбинации «МИНОСА», здороваются с ним – осторожно, тихо, зависимо; он включал поздно вечером телевизор, он это делал всегда не глядя и с легким пренебрежением, и о чем бы ни говорила сладкоголосая ведущая политических новостей – о партийных разборках, о коррупции в высших да и в низших эшелонах, о выборах, – ко всему этому в большей или меньшей степени была приложена его рука.

Марк в отличие от многих понимал: нельзя пренебрегать социальной ответственностью бизнеса. Даже самый малый капилляр великой нефтеносной системы, даже безвестный сторож на самой дальней ветке разветвленного, разросшегося чуть ли не в пределах всей страны нефтепровода требует внимания. На службе у могущественной организации не должно быть маленьких и обиженных, ибо от малых обид – большие беды.

Надо ли говорить, что практически все без исключения работники компании (от уборщицы в офисе до директора какого-либо регионального филиала) были бесконечно преданы своему хозяину и служили ему верно. Разумеется, если обнаруживалось, что подозрительно часто начинал ошибаться третий заместитель бухгалтера, или по вине алчного наместника грубо нарушались правила безопасности, словом, в случае недобросовестности сотрудников к ним применялась вполне бюрократическая мера: их ждало увольнение. Но подобные случаи можно было пересчитать по пальцам одной руки главного помощника Марка, вице-президента компании Александра Эрберга, а пальцев на той руке осталось у него всего-навсего три…

Только с ним, с давним своим школьным другом Сашей Эрбергом, мог поделиться Краснов сокровенными мыслями. Только ему да еще, пожалуй, Харону мог он довериться в этой жизни. Кстати, в начале пути, в пору становления «МИНОСА», Эрберг уберег Марка от верного краха.

Разведчики конкурентов пронюхали, что ненавистный им молодой да ранний не уплатил вовремя налоги. В офис Краснова пожаловали гости. Черные маски. Автоматы. Женщина-инспектор, высокая и ледяная, как Снежная Королева из старого мультфильма. И почему бы ей не растаять в такую жару? И почему нельзя воды из хрустального кувшина, все равно – живой или мертвой? Выручил Эрберг. Он с глазу на глаз поговорил с инспекторшей, после чего гости сразу удалились.

…Закрыв глаза, Марк попытался представить себе Киру. Удивленно вспархивающие ресницы, едва заметный румянец на бледном лице, плавный изгиб шеи…

Спальный район давно спал. Александрийская душа Петергофа летела во сне к пределам Верхнего сада. У входа в Нижний парк притулился на скамеечке бомж, положив под голову охапку прелой листвы. Казалось, он чутко-чутко прислушивается к одному ему ведомым звукам, доносящимся из-под земли.

«Интересно: она уронила расческу, но не проронила ни слова. И все-таки что заставляет меня думать о ней? Куда был устремлен ее взгляд? А ведь она смотрела прямо в глаза мне. Почему я не могу так долго заснуть?»

Марк нащупал выключатель ночной лампы, сделал привычно движение указательным пальцем, но мгновенно отдернул руку. «Черт! А могло бы, верно, убить. Уж не подстроено ли? Да нет. Эрберг не допустил бы».

Ему пришлось откинуть одеяло – какой теперь сон! – набросить халат и пойти, спотыкаясь, к шкафчику у окна. В старом доме часто отключался свет, приходилось держать свечи.

Вспыхнула, быстренько сказав пару зажигательных слов, спичка. Дрогнуло только что родившееся пламя свечи. Незаметно высокие потолки сделались еще выше: на них возникли, зашевелились, переплелись таинственные узоры теней. Марк держал свечу перед собой, и создавалось впечатление, что он повелевает тенями, чьи контуры изменялись при каждом движении его руки. Из полумрака сверкнули глаза нахохленного чучела филина, висящего на стене. В глубине комнаты тускло забронзовели переплеты раритетных книг. Секретер тихонечко скрипнул, будто досадуя, что его, привыкшего за два века к строгому распорядку, разбудили в столь поздний час.

Марк с горящим лепестком Прометеева дара в руке вошел в гостиную, посередине которой уютно расположился стол на могучих львиных лапах; заглянул в библиотеку, где, бывало, любил по ночам работать отец («Томас Эдисон, – обычно говорил он, прежде чем уединиться в библиотеке на всю ночь, – придумал электрическую лампочку, чтобы люди меньше спали и больше творили»); потом открыл двери столовой, дабы немного полюбоваться, как на фарфоровых чашках запляшут веселые блики огненных отражений.

Древняя геометрия греческого орнамента, украшающего халат Марка, тоже, казалось, пришла в движение, оживленная трепещущими отблесками свечи.

«Трудный день завтра, а я не о делах думаю. Да что со мной такое? Надо встретиться с Эрбергом и обсудить проекты очередных вложений. В теперешних условиях мало просто финансировать строительство балаганов и восстановление церквей. Пора поддерживать не объекты, а объектирование, не конкретную партию, а политическую жизнедеятельность страны, не строительство дорог, а самое движение. Кто обеспечивает движение, тот управляет им…

Кира, Кира… Где раньше я мог слышать твое имя?»

Марк не заметил, как со свечой в руках очутился на террасе, наедине с поздней, звездной августовской ночью. Звезды светили так ярко, что деликатная свечка решила погаснуть. «Всегда летит на юг», – подумал он, глядя вверх, на созвездие Лебедя.

«Да, Летний треугольник терпеливо учит нас гармоничному мироустройству. Но мы, однако ж, скверные ученики. А с другой стороны, у звезд есть право не лгать, не предавать товарищей, не воровать и не убивать. Неправда, у людей тоже есть подобное право. Оно дается нам от рождения. Любопытно, где родилась Кира?»

Он посмотрел под ноги, будто переводя дух, и снова поднял глаза к звездному небу.

«Вот вечно летящая Стрела, вот Дельфин, сияющий в память об аргонавтах, а вот и мое любимое созвездие – Лира, а в нем самая яркая звезда северного полушария неба, Вега.

Будь рядом Кира, я рассказал бы ей подробнее об уникальном параллелограмме Лиры, о фракийском певце и о его подвиге. Мне вообще много о чем нужно рассказать ей…»

Марк жадно и глубоко вдохнул свежего ночного воздуха, принесенного ветром с Финского залива, прислушался к насыщенному шелесту листвы и вдруг почувствовал себя так, как никогда еще доселе не чувствовал. Как будто бы только что нашел выход из критского лабиринта. Или после долгих скитаний под землей снова обрел звезды.

Он проводил глазами огненную каплю метеорита, и его губы вспомнили, что умеют улыбаться.

…Машину, как всегда по-особому плавно, вел Харон. «Быстрее поедешь, тише повезут», – любил повторять он в ответ на упреки. На заднем сиденье расположился Саша Эрберг, внимательно изучая бумаги и удостоверяясь в подлинности размашистых подписей. Иногда он приговаривал, мелодично картавя: «Вер-рно, все вер-рно!»

– Слыхал? – Эрберг дотронулся сзади до плеча Марка трехпалой рукой. – Шуты из Думы думают подкинуть народу новую мульку: право на пр-риродную р-ренту показательно обсуждают. Как полагаешь, электорат-то дегенерат-то и на этот раз клюнет?

– Не знаю. – Марк явно размышлял о чем-то своем. – Обмануть обманутых не так-то просто. Во всяком случае, наш человек в корпусе уже контролирует данный процесс.

Они переглянулись.

– Уже контролир-рует! – по-дружески передразнил его Эрберг. – Ты любишь все держать под контролем. Потому и сделку мы заключили р-р-редчайше выгодную. Но таки главная схватка – впер-реди.

– Силен не тот, кто побеждает в схватке, а тот, кому удается избежать борьбы.

Обычно немногословный, китаец счел на сей раз возможным внести свою азиатскую лепту в ход разговора:

– Если долго сидишь у реки, то когда-нибудь по ней проплывает труп твоего врага. Недеяние иногда бывает полезнее деяния. В этом заключена великая правда учения Дао.

– Видел я твое недеяние, – сказал недоверчивый Эрберг. – Ты тогда пятерых раскидал. А один, я слышал, до сих пор куриный бульон через трубочку кушает! Марк Дмитриевич, ну так как же? Что р-решаем с тр-раншем? У нас теперь карт-бланш в кармане имеется, и мы… Марк! Заснул, что ли!?

Краснов не спал. Он думал о Кире. Интересно, получила ли она духи, названные в ее честь? А если получила, то понравились ли они ей? И главное: поняла ли она, что духи созданы по идее Марка в экспериментальных лабораториях его фармацевтического концерна?

Марк Дмитриевич, не слушая назойливого Эрберга, шарил по радиоволнам в надежде отыскать среди бесконечных шансонов и пустопорожней новостной болтовни любимую радиостанцию – «Орфей».

Сквозь напластования звуковых диссонансов зазвучало напряженно-торжественное григовское вступление к танцу Анитры. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Марк понял: это звонит его мобильник. И еще он с тревогой почувствовал, что этот звонок чудом долетел до него от охраняемой лишь с одной стороны границы – зыбкой, призрачной, судьбораздельной границы между жизнью и смертью.

Глава 8

Деметра

Александра ехала на Васильевский остров, а внутри у нее закипал ураган. Как она могла быть так невнимательна к своей дочери? Как не поняла, что ее драгоценный ребенок уже вырос, и Кире теперь нужно что-то, кто-то еще, помимо матери и тетки, помимо тихих вечеров перед телевизором? Да кто угодно сказал бы – девчонке двадцать лет, ей нужен парень! Пусть не замуж, нет – замуж ей рано, Александра не вынесла бы этого. Но можно найти приличного мальчика, чтобы Кира с ним встречалась. Вот у Фаины Сергеевны, директрисы одного магазина, сын – очень славный молодой человек. Костя, кажется, зовут. Чуть старше Киры, и уже работает. Менеджер какой-то… В любом случае, мальчик Костя мог бы сопровождать Кирочку повсюду, и в театр, и в кино, был бы мил и услужлив – помня о том, где его матушка работает…

Поймав себя на такой мысли, Александра покраснела. Да и что толку пить боржоми, когда печень отвалилась! Не будет Кира ездить на свои обожаемые премьеры с почтительным мальчиком Костей. Она уже сбежала с проходимцем. С чужим мужем!

– Надо же, какая молодец девочка, – высказалась Галина после ухода Наташи.

– Кто молодец? – переспросила совершенно потерявшая соображение Александра.

– Кира наша, кто ж еще! Увела мужика у одноклассницы и в ус не дует!

– Это потому, что у нее нет усов, – кротко пояснила сестре Александра.

Теперь она кротости в себе не ощущала. Напротив, клокотала, как Везувий. В ней странным образом сплелись жалость к Кире, вина перед ней и обида. Собственно, она еще не знала толком, что будет делать, если обнаружит дочь, выражаясь фигурально, в объятиях любовника. Бросится с обвинениями? С поцелуями? Обласкает и примет под крылышко виновную парочку или проклянет с вершин оскорбленного материнского достоинства?

Кстати, совсем не факт, что парочке захочется идти к ней под крылышко. Но этого Александра во внимание не принимала. Ей казалось, что она в состоянии развернуть ситуацию по-своему. Да, выпустила дочь из-под контроля. Просмотрела перемены в ребенке. Из-за этого начались проблемы. Но теперь она поняла свою ошибку, и все должно измениться…

Боже, какой ужасный дом! Александра сверилась с бумажкой, на которой Наташа записала адрес сбежавших любовников. Да, все верно. Это был один из тех старых питерских домов, которые давно уже стоят только на честном слове. Полуразрушенный подъезд, истертые шагами времени ступени. Холод, сырость и грязь. Запах кошек. На первом этаже мебельный склад – там, очевидно, шум, во всем доме слышно!

Задыхаясь от брезгливости и от волнения, Александра поднялась по широкой лестнице на второй этаж. Дом явно знавал лучшие времена. Перила на лестнице – чугунные, с цветочной вязью, а на ступенях сохранились медные крепежи для дорожки.

Александра остановилась у обшарпанной двери. Двустворчатая тяжелая дверь была безжалостно выкрашена грязно-коричневой, тошнотворного оттенка краской, но до того, быть может, как к ней приложили руки неведомые добродеи, числилась благородной дубовой дверью. Теперь ее изуродовала краска и жестяная цифра «три», прибитая толстыми гвоздями, а еще четыре разнокалиберных кнопки звонков, выросшие, как грибы, на стене рядом. Около каждой кнопки – по деревянной дощечке, на которых разными способами – где химическим карандашом, где выжженной вязью – были написаны фамилии жильцов. То есть в квартире живут несколько семей. Куда ты попала, Кира, Кира!

Александра ожидала, вероятно, что у входа будет висеть мраморная мемориальная доска, где золотыми буквами готическим шрифтом обозначится: «Здесь, в квартире номер три, живет Кира Морозова, покинувшая свою престарелую мать и сбежавшая с любовником!» И медный колокол рядом – чтобы престарелая мать могла ударить в набат.

Но ничего такого не наблюдалось, и Александра, собравшись с духом, нажала на кнопку верхнего звонка. В глубинах квартиры никакого отзвука не зародилось. Звонок явно не работал. Это был удар. Пришлось снова набрать в грудь воздуха и нажать на другую кнопочку – на сей раз самую нижнюю. Снова тишина. У Александры черная муть подкатила к голове, и она, неожиданно для себя взвизгнув, так что на лестнице упало в обморок и покатилось по ступеням гулкое эхо, стала колотить ладонями по мерзким кнопкам. Этот демарш оказался успешнее. В безумном мире, очевидно, следовало действовать безумным образом.

В ожившей утробе квартиры зашаркали, приближаясь, шаги. Они не торопились, и Александра, привалясь к косяку, успела пережить еще несколько отвратительных моментов, когда сердце, казалось, падало в пустой и холодный живот.

Дверь открыл человек, который, по всем параметрам, давно уже на человека не тянул. Скорее, это явление стоило обозначить неделикатным понятием «синяк». Стоящее в дверях существо явно принадлежало к обширному виду алкоголиков законченных. Щуплое тельце облачено в просторную пижаму, украшенную многочисленными пятнами, черные с проседью волосы давно не мыты. Из-под сальных прядей смотрели светло-голубые застиранные глаза, мутно и совершенно бессмысленно. Мощный запах перегара чуть не сбил Александру с ног. В руке у существа дымилась сигарета без фильтра и воздуха тоже не озонировала.

– Вы к кому, дама? – сипло вопросило существо.

– Мне нужна Кира… Кира Морозова здесь живет?

– Какая еще Кира… Ты девку, что ль, ищешь?

Так и звонила бы к ним, – возмутилось существо. – Звонют тут, звонют, сами не знают, зачем… Эта девка твоя – с Жоркой, что ль, живет?

Почему-то имя «Жорка» вызвало у Александры реакцию самую непредсказуемую – в желудке закрутился тугой узел, и ее чуть не стошнило. Но ей удалось героическим усилием преодолеть спазм.

– Ну, заходи, – позволило существо, повернулось и пошаркало в глубь квартиры. – Только их, видать, никого дома нет. С утра из комнаты не вылазят. Обычно Жорка-то с утра на работу идет, так моется и кофе варит. А сейчас тихо… Вот ихняя дверь.

За высокой двустворчатой дверью действительно было тихо. Никто не отозвался на стук, и тут Александра не выдержала и тихонько завыла, уткнувшись лбом в стену.

– Э, ты чего? – обеспокоилось существо. Оно, оказывается, никуда не ушло, топталось рядом, поддергивая сползающие пижамные штаны. – Ты чего ревешь-то? Ну-ка, пошли-ка…

С неожиданной силой существо уцепило гостью повыше локтя и повлекло за собой по темному коридору в неведомую даль. Деморализованная Александра не сопротивлялась. Коридор привел их в неожиданно чистую кухню, где цвели фиалки на подоконнике, и развевались занавески, и на стене висела старомодная чеканка – толстая баба в платке пьет чай из блюдца, на столе самовар, а на стуле напротив – улыбающаяся самодовольная кошка.

От взгляда на это сомнительное произведение искусства Александра успокоилась, а стакан воды, хлопотливо наполненный из-под крана заботливым гуманоидом, и вовсе привел ее в чувство.

Может, все не так уж страшно? Может, если есть на подоконнике доверчивые фиалки, а на стене чеканка с чаевничающей бабой, то и житься тут может неплохо? А ведь есть еще и занавесочки, красные в белый горошек!

– Тебя как зовут? – поинтересовалось существо, решившее, очевидно, развить и закрепить возникшие отношения.

– Александра.

– А меня Маргарита.

Итак, существо оказалось женщиной, и Александре снова поплохело. К пьющим мужикам она, родившаяся и выросшая в деревне, относилась лояльно. Знал бы мужик свою норму, был бы тих во хмелю и работу бы не забывал – а так почему б не выпить? Но вот от пьющей женщины ее воротило. Господи, как себя можно довести до такого состояния?

Но факт оставался фактом – только эта увядшая Маргаритка может вот сейчас, немедленно, рассказать Александре о ее дочери. Значит, придется с ней общаться – без отвращения, без дрожи и спазмов. А то заметит и обидится.

Но внимание Маргариты сейчас было сосредоточено не на Александре. Она полезла в холодильник, стоящий в углу кухни, – старый и облезший, но покрытый сверху красной клетчатой салфеточкой. Из холодильника хозяйка извлекла бутылку водки и миску с огурчиками, из деревянной хлебницы достала буханку черного хлеба.

– Ну, чего встала? Вон там, в буфете, справа, рюмки достань, – указала она Александре. – За знакомство надо выпить, нет?

Александра сомневалась в том, что в состоянии пить водку в десять часов утра, да еще в компании с этим цветком запоздалым, но отчего-то безропотно полезла в буфет, только что обратив на него внимание.

Как же она не заметила! Буфет был огромен и прекрасен. Осколок позапрошлого века, он врос в эту кухню – похоже, что за все время его ни разу не сдвинули с места. У неизвестного варвара, слава богу, не поднялась рука покрасить его половой краской – буфет сохранил благородный темно-красный цвет и изумительную резьбу: фазаны и утки, гроздья винограда и букеты роз… Стоял буфет на львиных когтистых лапах и венчался вазой с плодами. Все это деревянное темно-красное великолепие выглядело удивительно и нелепо. Совершенно растерявшись от такого изобилия, Александра потянула на себя указанную дверцу. За ней красовались яркие тазики, висел цветастый передник.

– Давай скорее! – поторопила ее хозяйка. – Там же стояли! Ой, и правда нет! – удивленно воскликнула она, остановившись за спиной Александры. – И полки поснимали… Когда успели? Ну вон там, за стеклом погляди.

Александра поспешно закрыла эту дверцу и открыла другую. За ней и стояли разнокалиберные стаканы, чашки, рюмки.

– Вот эти давай, махонькие, – распорядилась Маргарита. Пока гостья пялилась на буфет, хозяйка успела накрыть стол – огурчики вынырнули из миски и расположились на тарелке, ломти хлеба заняли место в плетенке, тонкие ломтики сала соседствовали с дырявыми кусочками сыра. В общем, накрыла чисто и умело.

– Погоди, я переоденусь, – помойный цветик Маргарита прошмыгнула мимо гостьи и исчезла. Впрочем, скоро вернулась. В черном шелковом халате, на спине которого извивался красно-зеленый дракон, причесанная и умытая, она производила не столь удручающее впечатление. Лицо, освобожденное от полуседых прядей (их придерживала теперь черная повязка), обнаружило несомненные следы былой красоты.

Совершенно растерявшаяся Александра позволила усадить себя за стол и налить рюмку ледяной водки.

– Удивила я тебя? – кокетливо осведомилась Маргаритка после первой, зажевывая кусочком сала. – Вижу, удивила. Ну да, я пью. А кто б не пил на моем месте?

Вопрос был риторический. Хозяйке явно не терпелось поведать нежданной собеседнице историю своих несчастий, которые привели ее на гибельный путь женского алкоголизма. Но Александра была настроена решительно. Сначала, пока Маргаритка еще относительно трезва, она разузнает все о своей дочери, а потом, так и быть, выслушает исповедь горячего сердца. Но, чтобы успешно перевести новоявленную подругу на нужное направление мыслей, требовалась деликатность. Александра старалась изо всех сил.

– Я тоже, похоже, скоро запью, – посетовала она. Ей удалось взять в разговоре верный тон. – Дочь из дому ушла, представляешь?

– Да ты что? Значит, Жоркина девка – твоя дочь? Вот это новость!

Александра скорбно покивала.

– Да ты не майся, подруга! Они нормально живут, это я тебе говорю.

Свидетельство из уст спившегося цветочка Александру совершенно не утешило.

– Жорка хороший мальчишка, я его с детства знаю, – поделился цветочек. – Я ж его в театр на детские утренники водила. И мать его, покойницу, хорошо знала. Всю жизнь в одной квартире прожили. Она тоже последнее время поддавала здорово. Но Жорка – ни-ни, ни вина, ни водки. Только по праздникам, поняла?

– Поняла. Хорошо, говоришь, живут?

– Говорю тебе, хорошо. Она девка тихая, но, видно, с понятием. Ко мне уважительно. Она ж в театральный поступала, а я бывшая актриса… Веришь? – разгорячилась Маргарита, разливая по второй. – Двадцать лет отпахала! Травести – вот как! Тильтиля играла в «Синей птице»!

Маргарита вскочила, раскинув тонкие руки в широких рукавах халата.

– Верно, верно, у меня есть птица… Митиль, ведь это же и есть та Синяя птица, которую мы искали! Мы за ней в этакую даль ходили, а она, оказывается, здесь! Митиль, ты видишь птицу? То-то бы Душа Света обрадовалась!.. Я сейчас сниму клетку…

Тонкие руки взмыли вверх – снимая невидимую клетку, выцветшие глаза вспыхнули восторгом и радостью…

Маргарита замолчала. Несколько секунд Александра наблюдала за тем, как меняется ее лицо, как мальчишеская мордашка снова превращается в физиономию пьющей немолодой женщины.

– Видала? У меня поклонников было – завались! Цветами каждый спектакль заваливали, украшения дарили… А потом рак у меня нашли. Облучали, химией всякой пичкали… И отрезали, в конце концов. Начисто, обе сиськи!

Маргарита замысловато выругалась.

– И все, пожалуйте на пенсию! Силы-то уже не те, видишь ты, по сцене не попрыгаешь. Инвалидность дали. Все добришко распродала, по ломбардам рассосалось. Поклонников как ветром сдуло. Вот и затосковала я… Давай выпьем!

Александра машинально опрокинула в себя водку. Ледяной комок легко прокатился по пищеводу и начал тихонько таять в желудке. Нужно было что-то сказать, но слова не шли.

– Спасибо, коллеги не оставляют. Есть, кто завидовал – те порадовались моей беде. Бог им судья. А есть, кто деньгами помогает, выручает, как может. И в гости заходят, не брезгают. Твоя дочура сначала тоже сторонилась, потом поняла, что я за человек, уважительно отнеслась. Вот только позавчера мы с ней тут сидели, по душам говорили. Она вот как ты сидела…

Тем временем Маргарита налила еще по рюмочке, выпила свою, не дожидаясь гостьи, и налила еще.

«Этак я скоро напьюсь, – испуганно подумала Александра. – И когда Кира вернется домой – вернее, в эту странную квартиру, она увидит, как мать распивает водку! Нет, так не годится».

Но Маргарите уже не нужен был собутыльник. Она успешно напивалась соло – хлопала рюмку за рюмкой, прикуривала очередную «Приму» и продолжала рассказ, делающийся все более и более запутанным.

– Дианка, понимаешь, нормальная баба, только в религию зря ударилась. Тебе, говорит, причаститься надо. А я ей – куда мне? Там же вином причащают, мешать нехорошо. Она мне денег оставила. Ей-то это тьфу, она ж не на зарплату живет, у нее там вроде сынок крутой, бандит, наверное, а мне какое дело, главное, что о матери заботится. Я пожрать купила, курева там, ну и этого тоже, а Михалыч – да ты его не знаешь, тут есть один, нормальный мужик, только поддает, занял двести и не отдает, говорит, подхалтурю и отдам, он работает…

Но где и кем работает поддающий Михалыч, Александре так и не удалось узнать. Не доведя до конца своего ритмически организованного монолога, Маргарита уронила голову на стол. Бутылка водки почти опустела. С минуты появления Александры в квартире номер три прошло всего сорок пять минут. Время школьного урока.

В квартире зависла тишина, состоящая из множества звуков – капала вода из неплотно завернутого крана, тикал будильник на антикварном буфете, откуда-то доносились скрипы и шорохи… На мягких лапах прибежала пыльная серая кошка. Увидев Александру, мяукнула и сунулась к блюдечку в углу, стала хрустеть катышками корма. Внизу, на складе, грохотало – видно, мебель грузили. Или разгружали, черт его знает. Маргарита тихо сопела. Александра затушила ее невыносимо смердящую сигарету и встала, чтобы снова подойти к закрытым дверям комнаты. Комнаты, в которой жила ее дочь.

Она прижалась лбом к неотзывчивым доскам, словно желая просочиться сквозь них, как привидение. Проникнуть туда, осмотреться, узнать, в самом ли деле убогая комнатушка освещена присутствием Киры? Неужели она, воздушная и безмолвная, ходила по этому коридору, гладила некрасивую кошку, готовила пищу на двухконфорочной плитке и беседовала с пьянчужкой травести?

Изнывая от безнадежности своего положения, Александра приникла глазом к замочной скважине. Ничего не разглядеть – полумрак и отблескивает что-то полированное. Она изменила позу – ерзая на коленях по шипастому резиновому половичку, пыталась услышать ту тишину, которая стояла в комнате. Тикают ли там часы, потрескивает ли, разворачиваясь, хрусткая оберточная бумага, скрипит ли, вздыхая, старая мебель?

И окаменела на коленях. Тишина в комнате потрясла ее. У тишины оказались мягкие крылья, и они, бесшумно подняв, перенесли Александру на двадцать лет назад. В жаркий сентябрьский полдень, когда она, еще, в сущности, ребенок, но ребенок, уже готовящийся стать матерью, возвращалась домой из сельмага. Ей бы не стоило ходить пешком так далеко – срок подходил к концу, живот ее, в котором, свернувшись калачиком, лежала Кира, уже опустился и тем самым придавал обманчивую легкость движениям и дыханию. Вот и поплелась она по такой жаре до сельмага, куда, по слухам, завезли ткань. Слухи оказались правдивыми, и Александра купила десять метров фланельки на пеленки, а продавщица, подружка ее, Нинка Соловьева, еще и отложила для нее под прилавок ситчику и отрез батиста.

– На блузку тебе, – убедила ее Нинка, когда Александра стала отказываться от батиста, смущенная непрактичностью такого приобретения.

– Да какая мне блузка, – смутилась она, не руками и не глазами указывая на свой живот, но особым выражением лица.

– Если ты беременна – значит, это временно! – захохотала Нинка. – Бери, не сомневайся. Как родишь, знаешь, как похорошеешь! Гляди, и папанька ваш из Ленинграду приедет. Саньк, а кто отец-то?

На эту провокацию Александра не ответила, батист взяла, чтобы прекратить разговоры, и отправилась домой. Еще на подходах к палисаднику, где цвела мальва и копошились в лопухах цыплята, она услышала эту странную тишину. Не брехал и не гремел цепью Цыган, не вопила в курятнике несушка, не падали яблоки в саду. И не слышалось голоса отца – а он в последнее время стал разговорчив, вступал в беседы и с Цыганом, и с несушкой, и всем, даже яблоням, рассказывал, какой будет у него внук. И как дед с внуком пойдут на пруд ловить карасей, а зимой – на охоту…

Но едва Александра переступила порог дома, ей стало ясно: Леонид Андреевич Морозов уже никогда не пойдет на охоту. Ни с внуком, ни без внука.

Отец лежал в сенях на полу. Видимо, умер мгновенно, пораженный инсультом, упал, как подкошенное молнией дерево. Распростертый на полу, он казался очень большим, и при взгляде на него Александре стало понятно, что мертвый отец и есть источник тишины. Это было чудовищное открытие, его невозможно было принять, его не вмещал человеческий разум, но душа понимала, что это так и есть, и, бессильно опустившись на колени, на чистые доски пола, Александра тихо завыла. Она выла и прислушивалась к тишине, и ей стало легче, только когда она почувствовала боль, опоясавшую поясницу. К вечеру родилась Кира, и молодая мать, услышав первый писк новорожденной, забыла о страшной тишине… И не вспоминала больше никогда. А вот теперь вспомнила. И это могло обозначать только одно. Там, за дверью – смерть.

Так что недаром она так подвыла, когда первый раз увидела эту дверь! Всего час назад, перепугав соседку Маргариту. Всего час назад, когда в желудке еще не плескалась огненным пламенем неизвестно зачем выпитая водка. Час назад Александра уже почуяла смерть – звериным чутьем.

Теперь необходимо проникнуть в комнату. Неизвестно на что рассчитывая, она вскочила и толкнула дверь.

Внутри замка что-то щелкнуло. Дверь была не захлопнута, просто прикрыта.

Как Александра и предполагала, обзор из замочной скважины ей закрывал шкаф. Он разделял комнату на две неравные части, превращая меньшую и ближнюю к двери – в подобие прихожей. Несмотря на полумрак (глаза уже привыкли к нему в коридоре), Александра огляделась. Не спеша. Спешить было слишком страшно. И увидела – сбоку от двери, перед неподвижной ее половинкой, белые туфли, без каблука, простые и изящные. Мало того – на полуоткрытой дверце шкафа висела белая сумочка. Справившись с дыханием, Александра решилась сделать шаг в комнату. Она оказалась неожиданно большой – может быть потому, что мебели в ней было немного. Предметы обстановки вступали между собой в безмолвный спор – некоторые из них явно приобретены недавно человеком, который не стеснялся в средствах, другие покупались лет десять назад и не грешили ни изяществом, ни практичностью. Диван, к примеру, был новый, обтекаемый, как летательный аппарат. А вот плед, очевидно, прикрывавший его, а теперь весь почти сползший за спинку, помнил еще семидесятые годы и товарища Брежнева.

Уставшая от темноты и черного ужаса внутри себя, Александра шагнула к окну и отдернула шторы. Яркий дневной свет затопил комнату. «Солнце ясное всю правду откроет» – говорит старая еврейская пословица. Солнце открыло Александре неприглядную и страшную правду. Бежевое покрытие дивана окроплено кровью, а из-за самого дивана высовывались ноги в черных носках. Один носок сполз, обнажив волосатую лодыжку. Между стеной и диваном, небрежно накрытый пледом, лежал человек. И человек этот был мертв.

Александра тоже не вчера родилась, она знала: тела трогать не стоит. Да и не нужно ей это. То мертвое, что так страшно поместилось между стеной и диваном – а она чуть было не села на этот диван, ужас какой! – не ее дочь. У ее дочери не было волосатых лодыжек и сорок третьего размера ноги, черных мужских носков она не носила. Но следы дочери в этой квартире повсюду. Значит, она каким-то образом причастна к убийству – или к смерти, это Александре совершенно безразлично. На девочку посыплются обвинения и подозрения. Может быть, ее станут допрашивать в кабинете следователя. Может быть, посадят в вонючую камеру, в компанию бомжих, проституток, наркоманок. Все они злы, безумны, больны СПИДом.

Несомненно, следовало избежать контакта Киры с этими ужасными событиями и личностями. Александра действовала спокойно и рассудочно. Сердце больше не трепыхалось. Мать просто обязана помочь дочери.

С дверцы в прихожей Александра сняла сумку Киры и огляделась. Какие тут могут быть вещи, принадлежащие ее девочке? Во-первых, подзеркальник. На нем – флакон-колокольчик и косметичка. Щетка. В зубцах запуталось несколько темных волосков. Все в сумку.

В шкафу – платье Киры, на полках – стопка белья. Сейчас она соберет все – очень внимательно! – потом пойдет в ванную. Наверняка там зубная щетка, еще какие-то штучки. Потом Александра возьмет в кухне бутылку водки – хоть бы Маргаритка, чахлый цветочек, не проснулась раньше времени! – и тщательно протрет все поверхности. Не забудет ни ручку шкафа, ни пульт телевизора. А потом она уйдет. И ручки двери вытрет тоже! «Делай что должно, и пусть будет, что будет» – вот ее девиз на сегодня.

Звук, донесшийся из коридора, заставил ее подпрыгнуть на месте. Александра еле сдержала вопль. Но кричать или не кричать было одинаково поздно. На пороге прямо за ее спиной стоял человек. Это был следователь Кленов.

Увы, Кленов не успел сделать Менделею последнее китайское предупреждение. К тому моменту, как Евгений Эдуардович прибыл по давно известному адресу на Васильевский остров, Менделей был мертв уже двенадцать часов.

Глава 9

Кора

Это выглядело очень по-детски, и Кира все понимала. Так было всегда. Мальчики бежали в Америку и на войну, девочки – в монастырь и замуж. Бежали с гусарами и актерами. Кира сбежала с Георгием Каревым, двадцати девяти лет, химиком по образованию, судимым, женатым.

Все началось со свадьбы. Нет, все началось еще раньше. В детстве? Может быть, еще раньше. Порой Кире казалось, что она помнит – дальше детства. Дальше собственного рождения. Темные страсти метались на дне ее души, из подсознания вставали странные образы, сплетаясь в судорожных объятиях. Ей грезились белые дворцы, небесные чертоги, в которых обитали небесной красоты мужчины и женщины – всесильные, безнаказанные, бессмертные.

Темное знание закипало в жилах, и становилось невыносимо вести обыденную жизнь – вставать по утрам, есть, пить, разговаривать. С какого-то момента Кира научилась придавать этой жизни как можно меньше значения и уделять ей как можно меньше внимания. Быт, с его мышиной возней, был неприятен ей. Но пора, пора задуматься над своей жизнью, как-то определиться.

Конечно же, мама рассчитывала, что Кира пойдет по ее следам. Цветочные магазины! Это красиво только внешне. На самом деле, обычный бизнес, ничуть не красивее других. Те же мелкие хлопоты: переговоры с поставщиками, беспокойство об аренде, наем персонала, копание в бухгалтерии, уплата налогов. Такого рода возня была бы понятна и простительна, если бы речь шла о чем-то действительно большом и важном – об огромной империи, всесильной и могущественной. Но это же не империя – крошечное удельное княжество, не более. Значит, придется разочаровать маму. Рано или поздно.

Но вслух произнести свой отказ от цветочного княжества Кира не могла. Возможно, потому, что с детства мало кто интересовался ее мнением. Порой она чувствовала себя фарфоровой статуэткой под стеклянным колпаком, хрупкой, красивой, оберегаемой. Вот это она однажды и сообщила Галине. Тетя Галя была ей ближе матери. Она всегда домоседничала – выезжала только в магазин и на рынок, к ней в любой момент можно было подойти с какой-то своей проблемой или бедой.

– Почему я не как все? – допытывалась она у тетки в детстве.

– Ты единственный ребенок. Александра растила тебя без отца. В детстве тебе сделали серьезную операцию, поэтому мама до сих пор так беспокоится.

Свою болезнь Кира помнила смутно, в настоящем недомоганий не испытывала. Когда она вышла из противоречивого возраста, ей даже понравилось то особое положение, которое она занимала в этом мире. Быть не такой как все – разве это не интересно, не таинственно? Но и это чувство прошло. Таинственность должна была во что-то вылиться, ощущение великого предназначения обязано сбыться. Иначе Кира рисковала остаться старой девой, экзальтированной дурищей в белых одеяниях. И Кира полюбила театр.

– Я хочу поступить в театральный институт, – поделилась она как-то раз с теткой.

– Брось и думать об этом, – посоветовала та спокойно. Она отхлопоталась и теперь раскладывала пасьянс на краешке кухонного стола. Перед ней стояла чашка чая, печенье. Засаленные карты мягко ложились на льняную скатерть. – Твоя мать подобного не допустит.

– Почему?

– Бесконечные физические нагрузки, изматывающие репетиции. А нервы? И это на всю жизнь! А у тебя…

– …больное сердце, – закончила за нее Кира, повернулась и ушла с кухни. Сердце у нее не болело никогда. Кира больше не говорила с теткой о своем желании стать актрисой, а та, очевидно, забыла об их разговоре и матери его не передала, потому что никакой реакции не последовало.

Знакомство с Юстицкой приблизило Киру к вершинам театрального Олимпа.

– Ты удивительно красива, умна, обаятельна, – толковала ей Юстицкая. Кира улыбалась, внимательно слушая свою покровительницу.

– В сущности, я очень одинокий человек, – обмолвилась как-то Диана Игоревна.

– Вы? – поразилась Кира.

– Да, я. У меня никого нет. Родители рано ушли, я вышла замуж. Грустный брак! Мой муж был много старше меня. Коллега отца, серьезный ученый. Я старалась любить мужа, а он, мне кажется, до самой своей смерти любил свою первую жену… И сына. Моего пасынка. С ним я некоторое время дружила, у нас ведь не такая уж большая разница в возрасте. Потом родился Марк, и любовь мужа перешла на него.

– У вас есть сын? – поразилась неизвестно чему Кира.

– Есть. Но пока я была занята театром, он внезапно вырос. Теперь у него своя жизнь, бизнес, он живет отдельно. Мы не видимся месяцами. И одиночество подошло ко мне вплотную… Потому я так к тебе привязалась.

Это печальное признание Кира приняла близко к сердцу.

Когда Кира сказала Юстицкой о своем намерении поступить в театральный институт, Диана обрадовалась.

– Боже, какое счастье! Теперь я смогу быть тебе полезной!

От этих искренних слов у Киры запершило в горле и на глаза навернулись слезы.

Итак, дружба росла и крепла. Перед новогодними праздниками Кира в первый раз побывала у своей покровительницы в гостях. Однокомнатая квартирка рядом с театром поразила Киру скромностью обстановки.

– Детка, это же моя городская резиденция! – рассмеялась Юстицкая, видя изумление своей младшей подруги. – Просто местечко, куда можно прийти в промежутке между утренней репетицией и вечерним спектаклем. Потому тут так… аскетично. Здесь я отдыхаю, иногда принимаю друзей. Как-нибудь мы с тобой съездим в Петергоф, в наш семейный дом.

Но в петергофский дом они так и не съездили – весна и лето оказались весьма насыщенными. И самым главным событием, разумеется, явилась Наташкина свадьба! Свадьба затмила даже грядущие приемные экзамены. Впрочем, они Киру мало волновали. У нее есть талант – это говорят все, кто ее видел и слышал. А остальное – дело Дианы Юстицкой. При такой протекции легко поступить в Академию, даже будучи полной бездарностью, а Кира бездарностью себя не считала.

Дружба с актрисой подарила ей и еще одно новое знание. Кира открыла в себе способность нравиться.

В первый раз, когда они с Дианой сидели в театральном буфете и лакомились мороженым с фруктами, туда вошел молодой, но уже очень популярный актер. Он снимался почти во всех сериалах, его можно было увидеть в любое время по любому каналу телевидения, и от него млела половина женского населения страны в возрасте от четырнадцати до шестидесяти лет!

– Какой дивный цветок! – произнес он, устремив на Киру любострастный взгляд.

От этого комплимента девушку слегка передернуло – тем более что Диана сказала актеру:

– Лешенька, не подъезжайте со своими заигрываниями. Мы девочки серьезные, положительные, нас этим не купишь.

Но ночью, в постели, Кира все равно вспоминала и его слова, и его глаза с поволокой, и огонь жарко и ровно разгорался у нее в груди.

Потом был еще сын Дианы. Он, чтобы поздравить мать с премьерой, пришел без предварительного звонка, и Юстицкая не ждала его, растерялась, стала бормотать какие-то жалкие слова, и вдруг Кира увидела ее, как она есть – немолодой женщиной, о которой так редко вспоминает единственный сын…

Впрочем, Юстицкая быстро взяла себя в руки и бодрым тоном представила гостей друг другу Пока она щебетала, Кира украдкой разглядывала Марка Краснова.

Он был очень высокий и массивный – гримерка сразу показалась тесной. Впрочем, грузным господин Краснов не выглядел – в его движениях и жестах сквозила природная грация. На нем хорошо сидел темно-серый костюм, а вот очки не шли, казались слишком изящными и хрупкими на очень мужском, очень замкнутом лице. Светло-карие глаза, почти желтые, тигриные, смотрели из-за стекол с усталым вниманием, густые брови сходились на переносице, рот был сжат.

«Бука какой, – подумала Кира. – И какой он старый! Это из-за того, что виски сплошь седые. Но почему он так на меня смотрит?»

Смотрел он действительно непонятно и ушел, не попрощавшись.

Спектакль захватил Киру, захлестнул ее с головой. Только когда опустился занавес, она поняла, что сжимает в кулаке визитную карточку. Гладкий прямоугольник чуть измялся, стал теплым и влажным. Кира, не глядя, сунула карточку в сумку.

Быстро стало шумно и душно. Звучала пульсирующая музыка. Гости, среди которых не было знакомых, танцевали. Кира вышла на балкон, но еще даже оглядеться не успела, как рядом очутился жених. Георгий.

– Почему ты убежала? – спросил он, тронув ее за обнаженное плечо. Сухая и горячая рука скользнула по Кириной коже, девушка вздрогнула.

– Я не убежала. Просто вышла подышать свежим воздухом. А вот ты, по-моему, убежал. Невеста не соскучится?

– Пусть поскучает, – усмехнулся Георгий. – А то мы все время вместе.

– Как и полагается счастливым молодоженам.

– Счастливым…

Горечь в его тоне насторожила Киру.

– А что? Ты хочешь сказать, что несчастлив?

– С того момента, как увидел тебя.

– Вот это приятная новость! – Кира уже откровенно смеялась. – Каждой девушке хочется такое услышать! Значит, я сделала тебя несчастным? Позволь узнать, почему?

– Если бы я встретил тебя раньше, я бы на Наташке не женился, – со сдержанной страстью ответил Георгий.

У Киры заколотилось сердце. Это было, как в любовном романе, как в сериале. Вот она – на свадьбе подруги, и жених объясняется ей в любви. Богатое амплуа досталось ей сегодня! Не пресная роль обманутой невесты, а жгучий и едкий образ роковой разлучницы.

– Почему? – снова спросила она, надеясь, что следующую реплику ей подскажет кто-нибудь более искушенный.

– Я в тебя влюбился, – пробормотал Георгий, глядя уже не в глаза Киры, а на ее губы. – И ты в меня влюбишься тоже. Слышишь? Кира…

Он шагнул к ней и обхватил ладонью ее затылок. Впервые в жизни Кира почувствовала на своих губах мужские губы. Первый поцелуй – с привкусом шампанского – заставил ее содрогнуться. И тут же все кончилось. Георгий немного отступил, захлопал себя по бокам, отыскивая сигареты, а Кира даже потянулась к нему. Так ей хотелось, чтобы поцелуй продолжился! По счастью, она вовремя сообразила, что здесь их в любую минуту могут увидеть.

– Кира, мы встретимся? – сквозь зубы спросил ее Георгий. Он уже прикурил, но все еще не мог справиться со своим дыханием.

– Конечно, – кивнула девушка. – Я приду к вам в гости. Или вы ко мне. Будем дружить домами.

– Ты же понимаешь…

– Прекрасно понимаю, – кивнула «роковая женщина, разлучница». – Потому так и говорю.

– Очень хорошо, – констатировал новоиспеченный молодой муж. – Тогда я прыгну с балкона. Прямо сейчас.

Оба, как по команде, посмотрели вниз. Ресторан располагался на втором этаже. Но земля показалась Кире далекой, как дно горного ущелья. К то му же Георгий, словно нарочно, выронил окурок. Тот полетел вниз и рассыпался на асфальте оранжевыми искрами.

– Не надо прыгать, – онемевшими губами произнесла Кира.

Не заботясь больше о своем амплуа, она продиктовала номер телефона и удалилась.

Георгий позвонил через две недели. К этому моменту Кира уже миновала инкубационный период своего чувства и находилась в горячке. Кира согласилась встретиться с Георгием в кафе на набережной. Георгий пришел веселый, загорелый – а все вокруг еще были бледными после чахоточной петербуржской весны! – и говорил ей шепотом жгучие слова, в которых кристаллизовалась самая неподдельная страсть. И эта, и все последующие встречи прошли для нее горячим мороком. Два летних добела раскаленных месяца…

Очнулась она в тот день и в тот час, когда собралась уйти из дома. В квартире было тихо. Мать разъезжает по делам, тетка прилегла вздремнуть. В эту секунду не поздно было остановиться. Но Кира не остановилась.

– Девочка моя, я тоже женщина – во всяком случае, недавно ею была. Влюбилась, сошла с ума, я понимаю. Но зачем же ты из дома-то ушла? – допытывалась Диана Юстицкая.

– Ты же сама говорила – нужно доказать матери, что я свободный человек со своими собственными возможностями и желаниями, что у меня тоже есть права!

– Положим, я говорила не так, – усмехнулась Юстицкая. – Ты не обижайся, но мне кажется, твой подростковый протест немного запоздал. Бедная твоя мама! Хотя бы позвони ей, записку оставь! Чтобы она знала, что с тобой все в порядке.

– Незачем. Скоро я объявлюсь, и она будет вынуждена принять меня как свободного, самостоятельного человека.

– Ну, как знаешь…

Кира попросила Юстицкую хранить тайну, и Диана, немного повздыхав, согласилась. Как бы ни тревожили актрису мысли о Кириной маме, она не могла отказать себе в удовольствии причастия к молодому сумасбродству…

Новая жизнь началась легко и весело. На второй же день Георгий объявил, что уже поговорил с Наташей, что она, разумеется, была очень рассержена, но, как ему кажется, все поняла и простила. Внезапно вспыхнувшая любовь – разве кто-нибудь может подумать или сказать об этом плохое?

– А Наташу ты разве не любил? – недоверчиво спросила Кира.

– Это было совсем другое чувство, зайчонок. Я мужчина, понимаешь? И женился потому, что Наташе этого хотелось, а я пошел на уступку. Я же не мог знать, что встречу тебя – такую невероятную… Теперь все будет по-другому и замечательно. Я люблю тебя, с ума схожу…

Эти слова были приятны, хотя Кира подумала, что была бы вовсе не против, если бы Георгий «сходил с ума» чуть меньше. Или реже. В общем, супружеские радости остались ей непонятны.

В первый вечер совместной жизни они долго пили шампанское, танцевали, целовались дрожащими губами, но когда Георгий начал ловко освобождать Киру от одежды, руки его вдруг показались ей назойливыми, а поцелуи – колючими. Если бы было можно, она вырвалась и ушла бы. Но было нельзя, и Кире пришлось вынести все. Не сказать, чтобы это было совсем уж неприятно, но ничего похожего на то, о чем пишут в любовных романах, Кира не испытала. Ей не стоило труда изобразить восторг – она же актриса! Впрочем, Кира все еще не переставала ожидать каких-то других, удивительных ощущений. Рано или поздно дверца в сияющий мир любви должна была приоткрыться и для нее…

Но наступил миг, когда все кончилось. Кончилась жизнь.

Кира готовила ужин – жарила картошку. Картошка жарилась или притворилась, что жарится, потому что сверху подгорала, а внутри оставалась сырой. В теории было ясно: чтобы такого не происходило, картошку нужно перемешивать. Кира и перемешивала так, что аккуратные ломтики превратились в неаппетитное крошево. Склонясь над плитой, девушка раздумывала – не долить ли масла? Или позвать на помощь Георгия? Но он после трудового дня пошел отмокать в ванну. Киру тоже звал с собой – в старой квартире ванна была размером с небольшой бассейн, пусть и облупленный. Но Кира не пошла, предположив, что там подвергнется внеурочной экзекуции супружеских объятий. Сейчас она уже жалела об этом. Лучше бы разогрела в духовке какой-нибудь полуфабрикат! И Маргарита, как назло, приняла свою ежедневную дозу раньше времени… Обычно соседка охотно помогала Кире – несмотря на прошлую богемную жизнь, она знала сотню рецептов вкусных и простых в приготовлении блюд. Маргариткину стряпню Кира выдавала за собственную, так что у Георгия до сих пор не было причин для недовольства. А вот сегодня, похоже, появятся…

Стоял жаркий вечер последнего августовского дня. Сегодня мамины магазины работают допоздна – завтра дети пойдут в школу с цветами. Шикарно оформленных, дорогих букетов уйдет немного, но георгины, розы, гладиолусы и астры будут покупаться стогами… А дома сейчас тихо и прохладно, бубнит кондиционер, можно сидеть на балконе и смотреть на бесчисленные огни вечернего Петербурга. Можно поехать кататься на машине, можно просто пойти в маленькое кафе, что недавно открылось неподалеку. Двенадцать видов мороженого, крошечные эклерчики с шоколадным и сливочным кремом, кофе по-турецки, свежевыжатый апельсиновый сок…

В кухне было невыносимо душно, несмотря на открытые окна. Кире надоело стоять над сковородкой. Решившись, она все-таки плеснула в картошку масла. Полупригоревшее месиво растеклось в желтой лужице. Кира вздохнула и сняла сковородку с плиты. Сейчас она выбросит все это в мусорное ведро, а потом сварит магазинные пельмени. Вода для них быстро закипит, чайник уже горячий.

К тому моменту, когда Георгий, напевая, прошествовал из ванной в комнату, вода уже бурлила белым ключом, и Кира вспарывала ножом пакет с пельменями. Они здорово замерзли и постукивали, как камешки.

Кто-то позвонил в дверь. Кира открывать не пошла – она еще не привыкла к этой квартире, да и, говоря откровенно, опасалась. Вдруг Наташка решила все же выяснить отношения с разлучницей? Это опасение у Киры не формировалось в связную мысль, просто какая-то дрожь пробегала по позвоночнику, по влажной от духоты спине.

Дверь открыл Георгий.

В прихожей послышались мужские голоса. Кира вздрогнула, несколько пельменей ухнуло в кипящую воду. Брызги обожгли Кире руку, она, шипя сквозь зубы, кинулась к крану. Вода в трубах загудела.

– Добрый день, барышня. Хозяйничаете?

Кира обернулась. В дверях кухни стоял молодой мужчина и смотрел на девушку пристально, без улыбки.

– Да вы пройдите в комнату, – предложил он ей, словно был тут хозяином. – А то нам скучно без дамского общества. Прошу!

Кира смутилась. Для кулинарных манипуляций она оделась в затрапезное – старые джинсы Георгия, которые только вчера отрезала по колено и приспособила к ним ремешок, его же старая черная футболка с красно-оранжевым рисунком на груди. Языки пламени, гитара, зверская рожа. Машинально вытирая руки о джинсы, Кира прошла в комнату, чувствуя жало дурного предчувствия в сердце.

На вид нежданные гости выглядели вполне мирно. Тот, который позвал Киру, пожалуй, мог бы сойти за головореза из крутого американского боевика – накачанные мышцы, бритый череп, мощные челюсти. Но взгляд у него был спокойный, голос тихий. Второй же, сидевший на единственном стуле посреди комнаты, выглядел много старше, был невысоким, обрюзгшим и лысоватым. Здорово походил на Кириного учителя физики, и из-за этого сходства Кире как-то не пришло в голову испугаться и убежать. Хотя бежать-то, пожалуй, было поздно. Головорез преградил выход и привалился к стене, глядя куда-то поверх голов очень светлыми, словно слепыми глазами.

Георгий сидел на диване и выглядел так, словно его туда толкнули за секунду до Кириного появления. Быть может, так оно и было.

– Вот и слабый пол к нам присоединился, – сказал лысый, откровенно рассматривая Киру. – Премилое создание. Жена?

– Жена, – блеклым шепотом ответил Георгий.

– Недавно, я слышал, женился, – покивал лысый. – Теперь сам-два живешь. А потом, того гляди, и малыш появится. Плодитесь, значит, и р-размножайтесь. Дело хорошее. Как вы, мадам, прибавления не ждете?

– Пока нет, – ответила Кира. Кто этот толстяк, что ворвался в их дом и задает такие вопросы?

– Очень хор-рошо! – раскатился лысый. – Но к чему я этот разговор веду, Жорик? Вот как ты думаешь?

– Не знаю, – ответил Георгий.

– А веду я этот разговор к тому, что женатый человек – это уже не то, что холостой. Холостому что нужно? Крыша над головой и китайская лапша на обед. А женатый – ой-ой! Ему сразу квартирка хорошая нужна. Платьице жене, духи, шубка. Правильно ведь, Жор-рочка? А там и пеленки-распашонки? Конечно, расходы большие. Но только вот ты мне что скажи – я тебе что, сука, платил мало?

Последнюю фразу он произнес совсем другим голосом. Добродушная физиономия гостя изменилась. Кира подумала, что он стал похож на злого пса. Скажем, добермана. Готового к броску, готового впиться человеку в мягкое горло. А Георгий еще больше съежился на диване.

– Отвечай, выкидыш: я тебе мало платил? Жадный ты и неблагодарный. Из тюрьмы-то я тебя вытащил. Забыл?

– Ты меня туда и отправил, – ответил вдруг громко и со злостью Георгий, подняв на лысого глаза, полные ненависти.

– Ну вот, начались упреки и подозрения, – усмехнулся лысый. – Нет, я вижу, ты добра не помнишь. Теперь отвечай на такой вопрос: сколько взял и где товар?

– Я не брал, – быстро возразил Георгий. – У меня его нет.

– «А косточку я выбросил в окошко», – умиленно покивал головой лысый. – Ты, ты, Жорочка, взял. Больше некому было. И взял много. И часть уже успел сбыть. Ты дурак, Жора. Что так близко к дому сбывал? Или жена ждала в теплой постельке, далеко ходить не хотелось? Да-а, беда с этими узами Гименея. Видишь, я все понимаю. Ты удивишься – я ведь даже понимаю, почему ты нам остатки отдать не хочешь. Ты просто решил от всего отказываться до последнего, пр-равда? Ты боишься, что мы тебя прикончим, да? Правильно боишься.

И тут Кира наконец вышла из ступора. Тут она наконец поняла, что происходит что-то страшное. И она рванулась к двери – как зверь из капкана. Но громила ее перехватил, облапил и притиснул к себе. Рваться из стальных объятий было бесполезно. Бесполезно было и звать на помощь. Маргариту ничем сейчас не разбудишь, случайных прохожих на этой улочке почти не бывает. Сверху – чердак, снизу – закрытый на ночь склад.

И Кира пересилила себя. Ей очень хотелось выть и визжать – просто выть и визжать, если уж не у кого просить помощи. Ей хотелось рваться из рук громилы, пинать его и царапать. Но она этого не сделала, потому что была неглупой девочкой и понимала: она надоест им своими воплями, и они ее убьют. Просто чтобы не мешала. Если все это не дурацкая шутка, если они действительно собираются убить Георгия, такая участь ждет и ее. Они не оставят живого свидетеля. Но можно выиграть время. Можно выиграть время и постараться выжить. Как выжила та лягушка в кувшине с молоком.

– Так отдашь? Куда ты все спрятал? Мы же все равно найдем, понимаешь? Ты войди в наше положение, дерьмо! Это «Гранат-Z», если он попадет в руки специалисту… Я даже не знаю, что будет! Но ничего хорошего, можешь мне поверить!

– Это. Твои. Проблемы, – ответил Георгий. – Я уже говорил и повторю еще раз для идиотов: я ничего не брал.

– Ладно, – вздохнул лысый. – Перейдем к неофициальной части. Гости вручают подарки молодоженам. Смотри, что я вам принес.

Лысый полез в карман пиджака и вынул шприц. За ним последовал черный кожаный футляр, похожий на футляр для зажигалки.

– Хорошая порция «Гранат-Z»! Лучший подарок новобрачным!

Из футляра, театрально распахнутого лысым, выглянули стеклянные клювики ампул.

Дальнейшее Кира помнила плохо. Не память, но тени, мечущиеся на дне памяти, подсказывали ей, что головорез тащил ее к лысому, что она все же принялась кричать и отбиваться, не совладав с захлестнувшим рассудок ужасом. Лысый посмеивался и набирал в шприц прозрачную жидкость из ампулы, и Кира успела заметить, что на правой руке у него не хватает двух пальцев. Потом он сказал ей, очень тихо и ласково:

– Малыш, не надо так вертеться. Как кар-рась на сковородке, честное слово! Стой смирно, иначе тебе будет больно.

Дальше в памяти наступил провал. И заполняла его только ненависть. Чудовищная ненависть к этому миру, который оказался таким жестоким, к этому человеку, который увлек ее своей любовью и заставил испытывать такой страх… Жажда убийства, жажда мести заливала разум и затмевала глаза…

Кира лежала на полу в коридоре, между кухней и ванной. Люди, ворвавшиеся в их дом и жизнь, по-прежнему находились в комнате. Приглушенные голоса, и шаги, и еще какая-то возня.

«Они ищут, – сообразила Кира. – Они ищут то, за чем пришли. А когда они найдут, убьют нас. И если не найдут – тоже убьют».

После неведомой инъекции, сделанной трехпалым гостем насильно, после провала в памяти, после обморока, Кира думала, что ей станет еще хуже. Но, вопреки ожиданиям, голова оставалась удивительно светлой, думалось легко. И ничего не болело. И тело казалось легким и послушным.

«Мне нужно убежать. Мне нужно убежать и позвать кого-нибудь на помощь. Но кто мне поможет? Или позвонить в милицию. Но к дверям я пойти не могу. Мне придется пройти мимо нашей комнаты, тогда эти бандиты меня заметят. Что же делать? Окно? Второй этаж. Сломаю ногу и не смогу убежать. Буду крутиться под окном, как дождевой червяк, и они меня просто раздавят. Может быть, спрятаться в квартире? Побежать в комнату к Маргарите? Тогда убьют и ее».

И тут она вспомнила. Георгий как-то показал ей… Господи, она вспомнила то, чего не должна была забывать! Но кто же знал, что это ей понадобится?

* * *

Витя Сотников по кличке Витька Перехват возвращался домой в превосходном настроении. У него вообще-то редко бывало плохое настроение.

– Чего скучать-то? – пояснял он братве в минуту откровенности. – Пусть скучают, у кого мозгов до кучи. А мы люди простые. Если скучно – я всегда или водки выпью, или бабу сниму. Или и то, и другое, правильно? А то в баньку пойду, или пожру как следует. Живем-то один раз.

В этом и состояла его небогатая философия – сама по себе довольно верная. И ехал он сейчас как раз из сауны, где было пиво и хорошая компания, и девчонки. Теперь возвращался к себе домой, в дачный поселок Болотное. Витек уже и радиоприемник включил, и нашел «Радио Шансон», где шла его любимая программа «Малява-блюз», и начал подпевать Михаилу Кругу, как вдруг с тротуара метнулась под колеса тень. Всполох фар вырвал из ночной тьмы бледное лицо, длинные пряди волос – баба!

Сотников едва-едва успел затормозить. Тормоза завизжали, протестуя против такого бесцеремонного обращения. От души выругавшись, Витька поспешно вышел из машины – посмотреть, что за бедулина такая кинулась под колеса, и жива ли она вообще?

Баба оказалась жива. И не баба, собственно, а сопливая девчонка, худая и испуганная.

– Ты чего под колеса кидаешься? – грозно вопросил ее незадачливый водитель. – Жить надоело, твою мать? Цела? Вставай давай и вали отсюда!

Мысленно он уже подсчитал, сколько денег в бумажнике. Если она руку там или ногу сломала – довезет ее до травмпункта, сунет баксов сто-двести и пока! Главное, чтобы шума не поднимала и ментов не привлекала.

Но девчонка только мотала головой. Витька был парень не злой, но тут он взбеленился.

– Чего мотаешь? Сказать не можешь? Язык прикусила?

Он за плечи поднял девчонку с асфальта и замер, глядя в распахнутые ее глаза. Так, должно быть, смотрит человек на свою смерть. Витьку Сотникова проняло.

– Да ты че? Да не смотри так, не съем я тебя. Руки-ноги целы?

– Увезите меня отсюда, – спокойно сказала девушка. – Меня хотят убить. Они меня убьют, если найдут. И вас убьют тоже.

Сдержанный тон, который не просил, а приказывал, показался Витьку убедительнее всякого крика. Он больше не стал расспрашивать, а распахнул заднюю дверцу и запихнул девчонку на сиденье. Она не села, а сразу легла. Легла ничком на сиденье, словно боялась, что ее увидят. Или совсем обессилела? И Витька ударил по газам.

Глава 10

Ирида

Сашей Эрберг становился только в присутствии Марка Краснова, а во все остальное время и для всех прочих он был Александром Моисеевичем, или господином Эрбергом, или просто Моисеичем, если вдруг решал облагодетельствовать кого-нибудь, или, для подчиненных, переводящих дух в курилке после разговора с начальником, злобной Моськой. Моськой, которая никогда не позволяла себе тявкать на слона, зато больно кусала всех прочих, кто поменьше и послабее.

Но последнюю неделю начальник лютовал, как никогда. Словно пытался отыграться на сотрудниках за какие-то собственные промахи. Даже парфюмеру Петечке Могилевскому, работавшему, кстати, в том числе и над индивидуальными духами «Кира», досталось на орехи. Надо заметить, совершенно необоснованно. Моська чуть не загрызла бедного Петечку, всеобщего любимца, на глазах потрясенного коллектива.

Петечка потом плакал в туалете, вытирал слезы грязным кружевным платочком, размазывая тушь по лицу, и всхлипывал: «У-у-у, толстая харя! Погоди, найдется и на твою поганую лысину управа. Сам нюхало распустил, у самого яйца перепелиные! Я все Марку Дмитриевичу расскажу, все!» К слову, до Краснова доходили кой-какие слухи о крутых методах управления в «МАРКЕ», дочерней компании «Миноса», но он никогда не проверял их, безоговорочно доверяя своему другу… И Петечка Марку Дмитриевичу не пожаловался, как грозился. Потому что до бога высоко, до Краснова далеко, а с Моськой приходится каждый день общаться.

Ярость Эрберга мало-помалу стихала. Чтобы окончательно успокоиться, он, как всегда в подобных случаях, поехал покататься… И вот уже свет разрозненных фонарей превращается в одну иллюминирующую линию, а от бесконечной череды рекламных щитов остается лишь ненавязчивое, приятное для глаза сияние. Как и незаслуженно обиженный Петечка, Эрберг думал о Марке. Да только вот не защитника видел он в нем, а соперника.

«Легко ему – с детства на всем готовеньком. Марк – отличник, Марк – Марк Твен, Марк – умница… Тьфу! И в школе, конечно, именно его считали за лидера. Еще бы. Мама – актриса, папенька – известный ученый. Думать тошно! И в шахматы меня вечно обыгрывал, хоть бы раз проиграл, для смеха!.. Нет, он должен быть первым – во всем. Всю жизнь на готовеньком. Не бился он даже в студенчестве, чтобы выкупить из ломбарда единственный костюм, не мучился из-за неказистой внешности, из-за дурацкой семьи, из-за глупой профессии, переходящей по наследству! И сейчас – ты такой важный, такой самоуверенный, обожравшийся болван, находящий время говорить о звездах! А я трясусь, а я дергаюсь, места себе не нахожу! Ну ничего, у нас в запасе вариант имеется. Только бы найти, да еще выяснить, кто посмел…»

Раздумья Александра Моисеевича прервала голосующая девушка. Он позволил вволю повизжать тормозам и с любопытством посмотрел на гипотетическую попутчицу. «Одна. Так поздно. В безлюдном, в общем-то, месте. Не проститутка. Но почему здесь? Неужели работает дикарем, в одиночку? И не боится ведь!..»

Эрберг, как он это ловко умел, выразительно кивнул головой: садись, мол, рядом. Девушка села, не говоря ни слова. По ее дыханию и глазам чувствовалось, что она долго плакала. Плечи все еще иногда вздрагивали. Наконец, Эрберг прервал пантомиму:

– Куда вам? – спросил он. – И почему вы плакали?

– Мне все равно, куда. А плакать… не…стану… боль…ше…

Вопреки словам, она зарыдала.

– Я вам чем-нибудь могу помочь?

– Нет, н-н-нет, – с трудом выговорила девушка, пытаясь справиться с подступающими к горлу спазмами.

– А знаешь, поехали со мной, в кабак. – Чутье подсказало Эрбергу, что пора переходить на «ты». – Поехали. Местечко я знаю одно – супер! Можно будет рассказать друг дружке о гор-ре. Каждый расскажет о своем. Глядишь, и отляжет.

Девушка улыбнулась – вот уж действительно сквозь слезы.

– Как вы смешно произнесли. Я ведь совсем вас не знаю. Я, оказывается, вообще ничего не знаю…

– Вот и узнаешь! Я… – тут Эрберг несколько секунд помедлил, все-таки решив назвать свое настоящее имя… – Саша. А ты…

– Наташа.

– Ну и славненько. Саша и Наташа! А грассировать я принимаюсь, когда чувствую, что говор-рю с очень хорошим человеком, с близкой душой, понимаешь?

Наташа понимала.

«Симпатичная, – решил Эрберг. – Домашняя. Вряд ли проститутка. Впрочем, хоть бы и так. Мне-то что?»

Иногда, в трудную минуту, Александр Моисеевич ощущал острую необходимость в собеседнике. Причем в большей степени слушающем, нежели говорящем. Друзей у него не было. Женой не обзавелся. Из родных – только старуха-мать. К старости она сохранила ясный рассудок, но говорила теперь только о перипетиях жизни сериальных героев.

– Приехали. – Эрберг выбрался из машины и открыл дверцу с Наташиной стороны. – Пожалуйста.

Ночь дышала влагой. Застывшая духота предвещала скорый дождик – тихий и долгий. Ветер, наверное, удобно свернулся клубочком и спал, и вовсе не желал отгонять подступающее ненастье. В такую ночь добрые люди радуются, что у них есть дом!

Но Эрберг и Наташа направлялись не домой, не к семейному очагу, потому что, по большому счету, ни у того, ни у другого не было дома. Они, столь заметно разделенные жизнью, и столь скрыто объединенные – уж несколько дней, как! – смертью, даже выражением лиц сейчас были похожи. Женственная, мягкая, не умеющая быть проницательной Наташа и лысоватый, сгорбленный, будто от непосильной ноши, рыскающий вокруг цепкими глазами, Эрберг.

– Почему такая красавица плакала и что искала на дороге? Молчишь? Сомневаешься, наверное, нужны ли мне твои беды? И правильно сомневаешься – у меня и своих хватает.

– Какие же у людей вроде вас могут случаться беды? – поинтересовалась Наташа.

– Людей вроде меня нет. Я один, Наташенька! Один. Чижик, еще водки! – Он быстро пьянел, но говорил все быстрее. – А вот вроде тебя… Не обижайся на старого еврея.

– Да не до того мне, чтобы обижаться. Муж от меня ушел. Обиженные не обижаются. Делать что – не знаю…

– Муж, говоришь? А я тебя было…

– Что, за проститутку принял? – Хмель говорил и в ней.

Они одновременно засмеялись. А потом разбеседовались – и про синюю птицу судьбы – индейку, и про долги, что всегда возвращаются, и про ушедшего к другой мужа…

– Ушел, ну и черт с ним! – выпалила Наташа. – Победоносец хренов! Стерва-Кирка воображает, что он ее любит. Дулечки! Он любит только свой… – она выругалась.

– Пр-рекрасно, пр-рекрасно ругаешься! – обрадовался ее спутник. – Если бы я был твоим мужем, то ни за какие коврижки тебя не оставил бы.

– А разве ты не женат?

– А ты как думаешь? Странное дело, обычно бабы за версту холостых мужиков чуют. Есть все-таки в тебе что-то…

– Что что-то?

– Что-то… нер-рядоположное, нер-реаль-ное.

– Какое?

Наташа смутилась. Мужчина заметил, как в сумрачном полусвете ночного бара заблестела влажная поволока женских глаз.

– Ты либо смеешься, либо плачешь! – изумился он. – Как это по-русски! Давай-ка лучше еще выпьем. Чижик! На посошок!

– Нет, мне нельзя больше, – попробовала отказаться Наташа, испугавшись тяжести своего языка.

– А мне, что ли, можно? Чижик, на посох!

Девушка огляделась. Зачем она здесь, в компании поношенного и, оказывается, довольно хамоватого субъекта?

– Слышите, Александр, вот соображаю, чем оригинал, вам подобный, может заниматься: поди, содержите какую-нибудь лавчишку со всякой дрянью и дрожите над ней, как жид над изюмом. Да? Угадала? Ах, извините, совсем забыла, что подобных вам не существует… Что ж, экземпляр вы и правда редкостный.

Эрберг опешил. Он никак не ожидал такого наезда от бабы. Да и чем он ей не угодил-то?! Он даже картавить перестал от обиды. Все и впрямь последнее время шло комом. Менделей скурвился, сырье увели, свидетельница убежала. Бабенка, с которой хотел душу отвести, и та гонор показывает. Жеребина, вишь, от нее ускакал!

«Что? – спохватился Эрберг, вмиг протрезвев. – Как она мужика-то обозвала? Победоносец? Георгий, стало быть. А не Менделея ли это баба?! Да нет. Такие совпадения только в дешевых детективах апплицируются. А если и Менделея – что тогда? Уж не подослал ли ее святой Маркий? Она ведь, считай, сама на меня вышла, только что под колеса не бросилась. Нужно проверить».

Маниакально обостренная мнительность не раз выручала Эрберга.

– Наташа, я владею не лавкой. И не супермаркетом. Я просто владею миром. Мне достаточно лишь пожелать, и такие, как ты, станут оружием в моих руках. Вы все для меня – сырье, экспериментальный материал, гумус. В моей власти заставить вас любить или ненавидеть. Или превратиться в растение. Хотя ты и без того – пустоцвет! Тебе не понять, что значит быть наравне с богом. Но все равно – смотри! – Он, сверкнув глазами, проткнул себе палец – один из трех на правой руке – острием зубочистки. И достал из кармана две крохотные про бирочки. – Это живая и мертвая вода!

Малочисленные и не столь уж шумные посетители заведения вовсе притихли. Несколько пар глаз с ожиданием и любопытством следили за действиями новоявленного фокусника. Даже музыка смолкла.

Гипертрофированная осторожность причудливым образом сочеталась в натуре Эрберга с тягой к внешним эффектам. Поэтому внимание публики вдохновило его еще больше. Он торжественно оросил ранку – сначала из темной, а затем из светлой пробирки. Капающая на пол кровь немедленно остановилась, стемнела. Начала быстро подсыхать и вскоре осыпалась коричневатой пылью. От укола на коже не осталось и следа.

– У меня жизнь и смерть на посылках! – похвалился Эрберг и на порядок тише, так, чтобы не услышали окружающие, добавил: – Сегодня моя живая вода понадобилась бы самому Менделееву.

Он испытывающе посмотрел в сторону девушки. Ее ответ означал ее судьбу.

– А Ньютону, надо полагать, она понадобилась еще вчера. – Наташа энергично покрутила указательным пальчиком у виска и язвительно усмехнулась: – Эврика! Завтра советую оживить Архимеда! А с меня хватит.

Через несколько минут вдова Менделея, не догадывающаяся, что она вдова, купила за стойкой пачку сигарет «Давыдов» и с облегчением покинула зловещие пределы «Готики». А Эрберг, с облегчением вздохнув, остался.

– Таких совпадений в жизни не бывает, что и требовалось доказать!

Кора

– Как тебя хоть зовут-то?

Молчит, качает головой. Глаза испуганные.

– Мля… А живешь ты где?

Молчание.

– Ешкин кот! Что ж мне с тобою делать-то? Вот чего. Ложись и спи пока. Утром разберемся. Может, вспомнишь чего. Давай, спи. Да не трясись ты! Ложись вот тут. Давай-давай.

Нежданную гостью Витька уложил в спальне наверху, сам спустился на первый этаж. Такого с ним еще не бывало. Девчонка очень молоденькая, очень плохо одетая – в каких-то мужских штанах, отрезанных по колено, которые спадали с нее, к тому же босиком. Но все чистое. На наркошу не похожа – длинные ухоженные волосы, аккуратные ногти, хорошая кожа. Видимо, нормальная девчонка попала в плохую компанию. Там ее опоили какой-то дрянью, обобрали и вышвырнули на улицу. Она перепугалась и кинулась к нему, Витьку, за помощью. И он эту помощь оказал. Все ж он мужик!

Вопрос был в том, что дальше делать с этой беспамятной. Не исключено, что она утром проснется и вспомнит, кто она такая. Тогда Витька отвезет ее к маме-папе. Если же не прочухается – сообразим, что с ней делать. Выкрутимся. На то и голова на плечах.

Успокоенный этой мыслью, Сотников отправился спать. Спал он крепко и без снов, но перед рассветом проснулся. Что-то мучило его, какое-то навязчивое беспокойство.

Бранзулетка! На шее у девушки, под растянутым воротом футболки, было украшение – грубая цепочка с привешенными к ней тремя блямбами, и в каждой блямбе по камню. Некрасивые – один мутно-серый, два какие-то зеленоватые, вроде как бутылочное стекло. Не золото – в «голде» Витек разбирался. Что-то в этом украшении таилось непростое, подобные вещи случайно не носят, и потом, уж если бы ее грабили-раздевали, то и цепочку бы сняли. Почему не взяли ожерелье? До звонка будильника Витек не смог заснуть, ворочался, курил и пил воду. Потом встал и первым делом пошел навестить девчонку. Та не спала, сидела на кровати, сжавшись в комочек.

– Ну, как ты?

Кивает: «Спасибо, хорошо».

– «Спасибо»… Ты вспомнила, как тебя зовут, а?

Отрицательно помотала головой. Вздохнула, быстро написала на полированной поверхности стола пальчиком размашистую букву «К».

– Может, ты у нас Катерина?

– «Может быть», – наклонила головку девушка, и ее глаза наполнились слезами. Женских слез Витек не выносил и решил сменить тему.

– Чего кран открыла? Сейчас завтракать будем.

На завтрак Витек соорудил огромную яичницу с помидорами и колбасой, но Катерина к еде не прикоснулась. Щипала корочку хлеба, зато чаю выпила три чашки. Доев яичницу и утерев с подбородка желток, Витек сказал гостье так – Вот что, подруга. Мне с тобой сейчас возиться некогда. На работу надо ехать. Телохранитель я, поняла? А вечером приеду, привезу тебе лепилу… Доктора, то есть. А ты не скучай, телевизор посмотри. Жрать захочешь – еда в холодильнике. Буду часиков в семь. Никого не бойся, сюда никто не придет.

Девчонка кивала, глядя Витьку прямо в глаза.

– Ну, мне пора.

Катерину он пересадил в гостиную, включил ей телевизор, дал в руки пульт. На столик рядом пристроил вазу с фруктами. Удовлетворенно оглядел всю картину – хорошо! Только дверь он, пожалуй, запрет. Нет, эта девка его явно не ограбит, но вдруг самой придет в голову сбежать?

И Витек отчалил на работу.

Витя Перехват немного покривил душой перед странной гостьей. Он был не телохранителем, а всего лишь охранником в офисе. Правда, несколько раз шеф брал его с собой в поездки, когда считал нужным охрану усилить. Витек этим очень гордился и мечтал стать настоящим крутым телохранителем. Но он и без того был в почете, шеф его ценил, то и дело заводил с ним разговор, спрашивал про жизнь, нет ли каких жалоб, и обещал сделать все, что он, Витек, ни попросит. Да о чем Витьку просить? У него и так все было. Зарплата хорошая, иногда шеф давал поручения, за которые особо приплачивал. Витек понимал, что поручения эти порой нарушают определенные статьи Уголовного кодекса, но шефу перечить не хотел. Кем бы он был, если б не шеф? Бандюганом мелким! А теперь Витек – человек, все к нему с уважением, мамане он помогает и самому на жизнь остается. А шеф ценит преданных людей, своего человека в обиду никогда не даст. Только был бы он сегодня на месте, а уж Витек постарается все уладить.

К счастью, шеф появился вовремя. Выглядел немного уставшим, и Витек решил, что сам с ним заговаривать не станет.

– Ну что, Виктор, как жизнь? – спросил его шеф.

Вот какой человек! На самом лица нет, а о подчиненных заботится!

– Просьба у меня до вас есть, Александр Моисеич, – выдал Витек, не дожидаясь, когда шеф пройдет мимо.

– Да? А что такое?

– Да вот, доктор мне нужен. У нас тут докторов навалом, может, вы одному предпишете сегодня со мной съездить?

– «Предпишете», – хмыкнул Моисеич. – Слова-то ты какие знаешь, оказывается! На вид дурак дураком. А зачем тебе доктор? Или триппер подцепил?

Шеф улыбнулся, и Витек тоже коротко гоготнул. Слава богу, Моисеич в духе сегодня.

– Да нет, не то. Тут такая история вышла…

Слово за слово, Витек наскоро рассказал шефу про вчерашнюю девчонку.

– Ты у меня молодец, Витек, – кинул он небрежно. – Добрая душа, защитник слабых и сирых. Будет тебе доктор. Сегодня же вечером. Только вот что – ты зря больную девочку одну, без присмотра, оставил. Это, Витя, неправильно. Сейчас покумекаем, как бы нам получше сделать…

Моисеич задумался. Витька стоял рядом навытяжку, ожидая решения шефа.

– Ты сейчас поезжай домой. Смотри за ней, коль уж взялся. Мы в ответе за тех, кого приручили! Слышал такое изречение? То-то и оно. А к вечеру я, таки быть, пришлю к тебе в Болотное машину с доктором. Скажем, Костик поведет. Или Игорек. Он ведь знает, где ты живешь?

– Спрашиваете! – расплылся в улыбке Витька. Игорек, телохранитель Моисеича, был крутым парнем, и пару раз они бухали на Витькиной даче.

– Вот и хорошо. А ты поезжай, поезжай, Робин Гуд ты наш…

По дороге Витька решил обтяпать еще одно дельце. Прежде чем направиться домой, он заехал к одной знакомой.

Кристина – молодая особа нетяжелого поведения, числилась более или менее постоянной Витькиной подругой. Проституткой Кристиночка не считалась, но в определенных кругах заслужила прозвище Крыся Дай-дай – за неуемную страсть к подаркам. Кристина служила манекенщицей в захудалом агентстве. Несмотря на неплохие внешние данные, ее карьера в модельном бизнесе складывалась не слишком успешно – может быть, благодаря странному пристрастию к ликеру «Бейлис». Но Кристина, детдомовская девчонка, и не страдала излишними амбициями, особенно в том, что касалось снискания хлеба насущного. Вообще, она полагала, что весь мир ей должен. Быть может, это были не столь уж неосновательные предположения.

Сотников Кристинку любил. Крыська была хороша собой, весела, в постели походила на тайфун «Глория» – что еще нужно нетребовательному человеку от бабы? Ведь не жениться он на ней собирается, не детей с ней заводить! Хотя, может, и женится. Потом. Если она хорошо себя вести будет.

Вчера Кристинка, видать, долго и крепко гуляла, потому что открыла дверь только после пятнадцати минут настойчивых звонков. Выглядела сонной и возлюбленному не слишком-то обрадовалась.

– Витек? Ты чего так рано, обалдел совсем? С пьянки, что ль, едешь?

– С какой такой пьянки, белый день на дворе. С работы я еду. Дело есть, Кристиночка. Собирайся, поехали ко мне.

– Ну, поехали, если не шутишь. Да чего случилось-то?

Витек наскоро изложил ей события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. Крыська слегка надулась:

– Это что ж, у тебя там, дома, телка сидит? Ни хрена себе киндер-сюрприз!

– Да ну, у тебя одно на уме!

– А у тебя, кобелины, что на уме?

– Кристин, ты не лезь в бутылку. Я ей только помочь хочу. Я ж мужик. Как шеф сказал – Робин Гуд! Поняла? А у тебя прошу одного – захвати с собой какие-нибудь шмотки для нее. Ну, платье там, какое не жалко, туфли… Кристиночка, за мной не заржавеет! Сегодня у меня выходной, возьмем бутылочку «Бейлиса», залезем в бассейн, отдохнем, как белые люди…

– Чего-то в лом мне твоим телкам платья дарить, – огрызнулась Кристина, впрочем, не прекращая одеваться.

– Да ну брось! У вас с ней вроде рост и фигуры одинаковые. Тебе я потом три платья куплю! И туфли!

– Ладно, уломал, черт языкатый…

Крыська выбрала джинсовое платье-сафари – носить она его все равно не будет, сбоку клепочка отвалилась! – и туфли с вышедшими из моды носами. Захватила даже трусы для неведомой убогой телки. Новые, в нераспечатанной коробочке – знай нашу доброту! И косметику взяла. Она тоже не хуже Робин Гуда!

Глава 11

Кора

Витек нашел гостью, как оставил – на диване, перед включенным телевизором. И телевизор – на том же канале, на каком он его включил!

– Ну, ты чего, подруга? Так и сидела тут? Хоть поела чего-нибудь?

Перед вазой с фруктами лежал нож, валялись очистки яблока, яблочная сердцевина.

– Яблочко сточила? Ай, молодец! Витамины тебе полезны. Крыська, ты где там застряла?

Кристина подкрашивала губы в холле, но по первому зову вбежала в комнату и защебетала:

– Ой, привет! Тебя как зовут? Меня – Кристина. Витек мне про тебя рассказал. Смотри, у нас фигуры одинаковые. У меня только ноги длиннее и талия тоньше. Я, знаешь, манекенщица! Смотри, я тебе тут кое-какие шмотки привезла.

Девушка вопросительно посмотрела на Витька, словно спрашивая у него разрешения.

– Переоденься, а что, – солидно покивал тот. – К вечеру доктор приедет, посмотрит на тебя. Душ прими и переодевайся. Кристинка хорошая девчонка, она тебе поможет.

Девушка кивнула и приподнялась с дивана. Кристина принялась в меру способностей опекать свою новую приятельницу. Она проводила ее до душа, включила воду, задернула пластиковую шторку и ждала, пока та вымоется, не прекращая болтать.

– Теперь смотри. Вот тебе трусики чистые – кстати, DIM, видишь ярлычок? Недешевая вещица, скажу я тебе. Платьице. Тебе идет!

Кира расстегнула пуговку у горла, и ожерелье вспыхнуло в солнечном луче, проникшем в ванную комнату сквозь стекло. Центральный камень, мутно-серый, вдруг отозвался белым всполохом, а глазки у Крыськи Дай-дай тут же зажглись отраженным светом.

– Ух ты, что тут у тебя такое! Я, кажется, такие в Египте видела. Вроде неказистая вещичка, а смотрится, скажи?

Все так же молча девушка расстегнула тугой замочек и протянула Кристине ожерелье.

– Можно померить? – уточнила Крыська.

– Возьми себе, – ответила девушка. – Если тебе понравилось.

Говорила она с усилием, как при ангине. Кристина так привыкла к ее молчанию, что аж подскочила от неожиданности.

– Во, так ты у нас не немая, оказывается! Как это так – возьми! Это вещь-то не копеечная!

А сама уже нацепила на шею и крутилась перед зеркалом, отгибая воротничок блузки – и так и сяк любовалась собой.

– Возьми, – повторила девушка. – Ты мне и платье, и туфли, и отнеслась хорошо… Я тебе дарю.

– Ну, спасибо, – взвизгнула Кристина и от души чмокнула приятельницу в щеку. – Ты мне теперь подруга, да? Я тебе тоже что-нибудь подарю потом, у меня полно, ты не думай. И золото есть, и камушки! А теперь пошли, там Витька уже куру поджарил. Он классно готовит. Я совсем не умею, я в детдоме росла, вот и не научилась. Даже чай не могу заварить!

– О! Катерина наша на человека стала похожа, – ухмыльнулся Витька, хлопоча у стола. Он любил готовить, не считая это постыдным для мужчины, и теперь рад был блеснуть талантами. – Курица сомлела и салат охлаждается. Садитесь, девчонки. А ты ничего! – подмигнул он гостье и тут же получил шутливо по затылку от Кристины.

– Ничего! Я ж говорю, кобелина! Это не про тебя цветочек!

– Это почему же? – удивился Витек.

– А вот потому. Ты, Витюшка, держись возле меня, я тебе как раз по зубам. Смотри, что она мне подарила.

– О! Уже выпросила! Ну, сорока, не может, если что блестит, и не на ней! Голду у меня выпросила, в палец толщиной, представляешь? – обратился он к гостье. – А ну, верни ей цацку!

– Сча-сс! – надулась Кристина.

– Не надо… Она хорошая, я ей подарила, – подала голос девушка.

– Хорошая… Когда спит зубами к стенке… – проворчал Витек, но свои требования оставил.

«В бедности Крыська росла, вот и не нажрется теперь никак красивой жизни. Правда, что ль, на ней жениться…» – тяжело соображал он, протирая полотенцем вилки.

От души потчевали гостью. Она с видимым удовольствием съела кусок курицы, поклевала салат, но от выпивки отказалась, налила себе воды.

– Не нажимай, – приказал Витек, когда Кристинка стала совать девушке под нос рюмку с ликером. – Может, она чувствует себя плохо. От этой твоей микстуры склизкой и здоровый загнется.

И Кристина отстала.

Откушав водочки и насытившись, Витек развеселился, Кристина тоже пришла в игривое расположение духа.

– Ну что, в бассейне поплещемся? – предложил хозяин.

– Тоже уж и бассейн у тебя, – поджала губки Кристина.

– У тебя и такого нет! Да ну, не ломайся. Жарко!

Порядочного бассейна у Витька действительно не было. Он собирался его выкопать, даже узнавал, сколько это стоит, но фирма заломила такую несусветную цену, что мечты пришлось оставить. Однако Витька Сотников не растерялся и прикупил бассейн надувной. Ничем не хуже настоящего! В таком, правда, не поплаваешь, не поныряешь вволю, но поплескаться можно. Очень удобная штука! Да и Кристина ломалась только для виду – как миленькая пошла за Витьком, прихватив бутылку своего ненаглядного «Бейлиса».

Гостья от купания отказалась.

– Я лучше погуляю, – тихо сказала она. – Если можно.

– Можно, чего ж нельзя! Тут не заблудишься, участок огороженный, да и не шибко большой. Погуляй, разомнись.

Парочка полезла в бассейн, а гостья пошла гулять по участку.

Но Витьку недолго пришлось резвиться в прохладной воде со своей подругой. У ворот послышался звук подъезжающей машины.

– Тьфу ты, как не вовремя, – вздохнул хозяин. – Это доктор, не иначе. Погоди, надо их встретить… Да ты не вылезай, ты-то им на фиг не нужна!

Но по дорожке уже быстро шел человек.

– Здорово! – крикнул Витек из бассейна, узнав Игоря, скаловидного охранника. – А доктор что…

И осекся, увидев в руках у Игоря пистолет с нашлепкой глушителя.

– Ты чего? – забормотал Витька, двигаясь к краю бассейна. – Ты чего? Спрячь волыну-то, ну…

Кристинка, конечно же, сразу завизжала, закрыв руками обнаженную грудь. Купалась она нагишом, но ожерелье на себе оставила. Не говоря дурного слова, Игорь поднял пистолет и выстрелил. Тихий щелчок прервал Кристинкин визг моментально, она упала в воду – лицом вниз, и по воде поплыло от ее головы маленькое красное облачко.

– Ты зачем? – бормотал Витек. – Игорь? Давай поговорим, а? Если там проблема какая?

И все двигался, пытаясь теперь, чтобы кровавое облако не коснулось его.

– Никаких проблем, – ответил Игорь. – Извини, Витя. Ничего личного. Так получилось.

Последних слов Сотников уже не услышал. Игорь выстрелил дважды. Вода из бассейна начала потихоньку уходить – через дырочку от пули.

Кира остановилась у забора. Пышно разрослась сирень, коричневые огарки отцветших гроздей еще были видны в темно-зеленой листве. Мир сузился до крошечного пятачка, на котором она балансировала, чтобы не рухнуть в бездну безумия. Черная завеса в голове, там, где жили ее воспоминания о предыдущей жизни, была тонка, но совершенно непроницаема. Быть может, стоит сделать небольшое усилие, завеса распадется, и она вспомнит свое имя, сможет вернуться домой, в безопасный, светлый мир…

Но душа Киры не желала делать усилий. Она понимала, что никогда мир не станет для нее прежним. Она знала – на ее глазах убили близкого ей человека, – только вот Кира никак не могла припомнить, кто был этот человек и что он для нее значил! Кто-то надругался над ее волей, насильно вколов ей отраву, от которой и помутилось так страшно в голове. Ее мир, мир, наполненный цветами и музыкой, добрыми людьми и уютными вещами, потерпел крушение. И сознание Киры отказывалось принимать, отказывалось впускать эту новую страшную реальность, где нужно бежать, и прятаться, и умолять кого-то о помощи, и переодеваться в вещи с чужого плеча! В ту минуту, когда Кире удалось выбраться из дома, где ей грозила неминуемая гибель, она твердо сказала себе: «Это не я. Это не со мной». И сознание отреагировало на сигнал, память о том, кто она такая, покинула ее.

Девушка смотрела на листья сирени, на старый, покосившийся забор – в теньке на нем висела куколка бабочки, пустая, вышелушенная куколка. Легкий ветерок колыхал сухую оболочку чудесно упорхнувшей феи, и от этого Кире становилось легче. Может, и не стоило никуда бежать, спасаться, выжигать себе душу страхом? Может быть, и сам человек – только бабочка, таящаяся в телесной оболочке? Бабочка упорхнет к солнцу, а про скорлупку никто не вспомнит…

Киру обеспокоил не звук, а ощущение. Девушка вздрогнула всем телом. Пригнувшись, она выглянула из-за ствола молодой яблоньки. Кто-то стоял у бассейна. И это не хозяин, и не его веселая подруга.

Неторопливо, на корточках, Кира начала отползать в заросли сирени. Бледное воспоминание пронеслось в ее голове – лето, дача, ей пять лет, и она прячется в таких же зарослях, а голос настойчиво зовет ее, все приближаясь. Но и в переливах этого голоса девушка не смогла узнать звуков своего имени.

В покосившемся заборе, облепленном паутиной и сочащемся коричневой трухой, был лаз. Большой коричневый пес с черными подпалинами, с репьями в хвосте, бегал по участкам и соорудил для Киры основательный подкоп, замаскированный кустами сирени. Соседний участок выглядел заброшенным. Конопля и лебеда доходили до пояса, огромные лопухи вольготно раскинули прохладные листья, дом выглядел нежилым. Рядом находилось еще какое-то строеньице, дверь нараспашку. Прямо из пола торчит дверная ручка. Тяжелая крышка, добротно обшитая листовым железом, явно прикрывала вход в погреб!

Девушка с трудом подняла крышку. Вниз, в полный мрак уходила деревянная лестница, и Кира поставила ногу на первую ступеньку, от всей души надеясь, что она не сгнила. Если сломается, то Киру никто тут не найдет. Или найдут очень не скоро.

Но лестница выдержала. С трудом Кира надвинула крышку. В погребе оказалось не так уж и холодно – даже приятно после знойного дня. Будет сидеть тут, пока не станет невмоготу. Тогда она осторожно выберется и пойдет… куда-нибудь.

Кира задремала.

Во сне она шла по черному песку пустыни. Почему песок черный? Он ведь должен быть белым. Ах да, в пустыне ночь. Ночью песок всегда становится черным. Но как она тут оказалась? Убежала от мамы. Они шли вместе с мамой, и Кире было спокойно. Мама могла заставить всю эту пустыню зацвести. У мамы в руках волшебная сила. Она ведает тайны растений, она говорит с деревьями… Но Кира презрела мамины сокровища. Оазис обманул ее, обернулся миражом, и сама Кира теперь – не более чем мираж.

Но что это там, впереди? Пески обрываются вниз, провал ведет в подземные чертоги. Кира не побоится спуститься туда, лишь бы не видеть черных песков, не идти по ним, волоча ноги. Тем более, что из провала тянет знакомым запахом – уютного, обихоженного дома. И там ждет ее любимый…

Она не знала, спала ли, и долго ли это продолжалось. Из зыбкого забытья ее вывели голоса.

– Черт, какой тяжелый… Настоящий бугай.

– Покойники всегда тяжелые.

– Да ну?

– Точно тебе говорю. Мало я их перетаскал?

– А девка легкая.

– Так в ней чего – кожа да кости.

– Куда ее?

– Какая разница. Сюда клади.

– А сгорят? Они ж мокрые…

– Ты че, тупой? Бензинчику плеснем, мигом займется.

– Я не понял: почему мы их в доме не сожгли? И все шито-крыто.

– Потому! У него еще мать осталась. Дом ей на старость пойдет. Надо же и о людях думать! А потом, в доме нам еще пошариться надо. Эта девка, видишь ты, когда от шефа сбежала, прихватила с собой одну интересную штучку…

– Какую?

– А вот это, Павлик, не твоего ума дело. Видишь, Витек тут краем замарался, и шеф убрать велел. Жалко парня. Давай, иди.

– Понял. За бензином идти?

– Нет, за газировкой!

– Понял…

Наверху стало тихо, слышались только осторожные шаги. Кира зажала себе руками рот – ей казалось, что она узнала голос одного из вчерашних. Того громилы со спокойными глазами. Значит, они убили Витька. И Кристину тоже. Теперь собираются уничтожить следы преступления. Проще говоря, сжечь трупы прямо у нее над головой.

И эта мысль была последней каплей. Кира решительно встала и сделала шаг в кромешной тьме к лестнице. Сейчас она поднимется и выйдет отсюда. Хватит. Пусть этот кошмар кончится – как угодно, только кончится.

Небытие объяло ее. Она слышала – небытие было пронизано звуками. Вой и треск пламени. Это адская бездна. Вот как выглядит жизнь после смерти. Не будет ни темного тоннеля, ни света в конце тоннеля. Будет только это пламя.

Хорошо, что нет сил бояться. Хорошо, что душа уже так переполнилась страданием, что не осталось места для страха…

Но она не умерла. Смерть не приходит к человеку по его желанию. Приговор судьбы не подлежит обжалованию. Имя судьбы – Ананке. Три ее дочери, три мойры – Клото, Лахесис и Атропос, ведают исполнением ее воли. Клото прядет нить человеческой жизни. Лахесис проводит ее сквозь все испытания. Атропос перерезает нить, обрывает жизнь человеческую. Три богини склонились над Кирой, и нить вьется в их руках, но не видно ножниц. Ей рано умирать.

Она очнулась от холода. Холод исходил от земляного пола. Он мог бы убить Киру, пролежи она в забытьи чуть дольше. Но Лахесис знала свою работу.

На ощупь Кира нашла лестницу, поднялась. С великим трудом, задыхаясь от напряжения, перевалилась через бортик и подскочила, словно ужаленная десятками злобных пчел. Под ногами у нее был пепел и тлеющие угли. В пепле отчетливо обозначились очертания человеческих тел… Они были словно слеплены из серого праха и распадались прямо на глазах, только искорки пробегали по тому, что совсем недавно было людьми.

И Кира бросилась бежать – от мертвого пепелища, к дому! В доме ее ждала только тишина. Она кинулась в комнату, где провела прошлую ночь. Никого. Кира пошла в ванную и увидела свою одежду – отрезанные по колено джинсы и футболка валялись там, где она их вчера бросила.

Кира включила воду в душе и машинально начала раздеваться. Вся с ног до головы – в пыли, пепле, паутине. Платье безнадежно испорчено. Только вчера ей привезла это платье веселая Кристина. К горлу подкатила тошнота, Кира еле успела согнуться над раковиной, ее вырвало желчью.

Она вымылась. Вытерлась огромным махровым полотенцем с изображением гоночной машины и влезла в свою одежду. В ней она бежала из дома в ту страшную ночь, когда убили… Эта одежда казалась Кире родной, она словно всю жизнь в ней провела.

Одевшись, Кира бессильно присела прямо на влажный пол. Давал о себе знать стресс, долгое напряжение нервов и наркотик, помимо воли Киры влитый в ее организм. Яд продолжал действовать, и это сказывалось на всем. Кира по-прежнему не помнила своего имени и адреса, хотя многие обстоятельства прошлой жизни неожиданно всплыли в памяти.

Она лихорадочно искала какую-нибудь зацепку, которая позволила бы хоть что-нибудь вспомнить! Но не могла.

Что-то кололо ей ногу сквозь карман джинсов. Она сунула туда ладонь и извлекла прямоугольник из плотной серой бумаги – визитную карточку. Подпись гласила: Марк Дмитриевич Краснов. Президент нефтяной компании «МИ-НОС».

Кто это? Слабо зашевелилось воспоминание. Этот человек ей знаком. Он как-то связан с Дианой… А кто такая Диана? Но вместо Дианы припоминался только невыносимо яркий свет прожектора и громкий голос, словно бы декламирующий стихи.

Как могла эта карточка оказаться в кармане обрезанных джинсов Георгия? Вряд ли она захватила ее, когда бежала через черный ход! Но не память, а нечто, стоящее за памятью, какое-то поствидение показало ей: Георгий роется в ее сумочке. Роется не целеустремленно, не ищет нечто определенное. Просто шарит. Быть может, ревнует ее и не доверяет? Да, эта догадка верна. Вот он выуживает серый прямоугольничек визитки, читает надпись и удивленно приподнимает брови. А визитку прячет в карман джинсов… Тех самых поношенных, истертых джинсов, которые Кира через два дня обрежет огромными тупыми ножницами и будет носить, затянув ремешком!

Теперь следовало найти телефон. И еще одно – определить, где же она, черт возьми, находится? Вряд ли можно попросить помощи у постороннего человека, объявив ему нечто вроде: «Спасите меня, я здесь!»

Телефон нашелся на столике в кухне. Судя по сверкающему кулончику, прицепленному к телефону, он принадлежал Кристине.

Еще одно дело сделано. Ну-с, теперь не худо бы выйти на улицу и определить, где стоит этот дом.

Долго искать не пришлось – в двадцати шагах от ворот тропинка неприметно расширялась, становилась проселочной дорогой. На обочине торчал транспарант, где неведомый живописец изобразил покосившуюся елку, гриб под ней, домик величиной с гриб и надпись «пос. Болотное».

– Да. Я слушаю. Говорите же! – напряженность молчания на той стороне связи все отчетливее передавалась Марку через мембрану его мобильника. – Говорите!

– Мне… Мне плохо… – казалось, что слабый женский голос звучал откуда-то очень издалека.

– Как вас зовут? И где вы находитесь?

– Меня зовут… не помню. Ничего не помню. Говорить трудно.

– Откуда вы звоните? И почему – мне?!

– Да отключи ты тр-рубу! Сумасшедшая какая-нибудь, много их теперь развелось! Ты чего, девять-один-один? – вмешался было Саша Эрберг. Но взгляд Марка быстренько заставил его примолкнуть.

– Постарайтесь сосредоточиться и сказать: откуда – вы – звоните! – почти прокричал он.

– У меня в руках… визитка. МИНОС какой-то… Марк… Я нахожусь… Это называется поселок Болотное… Помогите, мне трудно дышать… не могу больше…

Аид

– Это Кира? – Марк мгновенно понял, с кем говорит. Он давно уже почуял неладное. – Кира! Ответь мне, Кира! Слушай меня внимательно. Сосредоточься! Через двадцать пять минут я при… – Бритвочка зуммера обрезала незримую нить, связующую их голоса. А может быть, и жизни!

Марк судорожно повторил набор высветившихся на голубом экране цифр. Еще и еще раз. Бесполезно! Платиновые лезвия длинных гудков подбирались к его сердцу.

Почти на ходу высадился не вполне довольный авантюрами шефа Эрберг, чтобы оставаться покуда за главного. Харон назойливо предостерегал насчет скорости. Петербург остался далеко позади, растаяв в солнечном мареве сентябрьского полдня, и навстречу, чередуясь с осинником и чернолесьем, побежали белоногие стайки берез.

«В поселке с очаровательным названием Болотное, скорее всего, несколько десятков коттеджей. Чтобы вычислить, в каком Кира, следует набрать номер, тихонечко ехать мимо домов и прислушиваться, не зазвонит ли где телефон. Точно!».

Так они с Хароном и въехали в поселок – прислушиваясь.

Китаец смешно высовывал из машины бритую голову и прикладывал ладонь к привыкшему к охоте на хитрые звуки уху. А Марк то и дело снимал и протирал почему-то мешающие ему стеклянные прямоугольники очков, как будто он собирался не услышать звонок, а увидеть его сквозь заборы и кирпичные стены…

К счастью, осенний день выдался как на заказ – тихим. Ласковые струи прогретого воздуха, переплетаясь между собой в голубоватые нежные жгуты, неохотно осваивали пространство между землей и небом. А в небе пролегал настоящий паутинный путь! И куда только они летели, эти караваны паутин, эти эскадрильи невесомых ковров-самолетов?.. И еще совсем издалека доносилась грустная песня предвестников осенних небес – сизоворонок.

Но Марку Краснову во что бы то ни стало нужно было услышать иную песню. После того, как они добрались примерно до середины исследуемого участка без какого-либо результата, Марк решил, что для эффективности поисков пора разделиться. Он велел Харону вести разведку на пешем ходу, а сам продолжал ехать и звонить, звонить, звонить…

Кое-какие дачники, словно повинуясь великой летней инерции и подставляя милосердному солнышку обнаженные загорелые спины, возились на огородах. Кое-где взлаивали собаки, заметно осложняя поиски. Возле одного крылечка, обнаружив несколько лениво объеденных арбузных корок, устроили свой запоздалый пир сонные осы.

Вот и последний, не до конца достроенный, стоящий чуть на отшибе дом. Двухэтажный. С коньком и белой трубой. И высоченным забором, за которым сад, как в поэме Блока.

Марк Дмитриевич выбрался из автомобиля. Заставил телефон повторить – в который уже раз! – заветную комбинацию из одиннадцати цифр и, как говорится, стал весь – внимание. Высокий и большой, он даже пригнулся, что есть силы напрягая слух и машинально вглядываясь в пожухлую траву. Ни малейшего результата. Как в вакууме. Хоть бы жук какой зажужжал!

Он упал на колени и приложил ухо к земле. Земля, уставшая и растрескавшаяся за долгую летнюю страду, многострадальная и все еще таящая несметные богатства и тайны земля, – звенела!

– Не плачьте, хозяин. – Китаец Харон видел Марка Дмитриевича таким впервые. – Ваша Кира – здесь.

Оказывается, пока Марк тщетно разъезжал на машине, Харон успел найти местных аборигенов и выведал у них – за соответствующее вознаграждение, разумеется, – событийную канву первых сентябрьских дней.

А земля и правда звенела. Мобильник невинно убиенной Кристинки Дай-дай выпал из не помнящих себя рук Киры, угодив аккурат со второго этажа в довольно-таки глубокую траншейку под домом, прорытую, может, самой верной Витькиной подругой – ежихой Адой.

Так уж завелось. Хлебосольный Витек оставлял возле означенного земляного хода блюдце с молоком. Сам любил – тепленькое, с белого хлеба хрустящей корочкой. Когда затаривался в городе, в супермаркете, так и рассуждал: «Молока возьму пару. Нет, тройку пакетов. Мне и Аде». Порой он даже не ленился оставлять любимой ежихе кусочки яблок-груш или каких-нибудь экзотических плодов, вроде киви и ананасов. Кто же теперь приготовит для тебя блюдце со свежим подогретым молочком, Ада? Перед кем похвастаешься ты своими шестью мягко игольчатыми ежатами?

Марку с Хароном понадобилось всего несколько минут, чтобы найти Киру. Тяжелые ворота в каменном заборе оказались не заперты. Перед домом валялось нечто, похожее на сдутый спасательный круг для малыша-великана. И вокруг было очень мокро – здесь недавно пролили много воды. Внимательный взгляд китайца Харона приметил, что пролилась не только вода… Но он не стал беспокоить хозяина этим незначительным обстоятельством.

Дверь, ведущая в дом, и вовсе была распахнута настежь. Кира находилась на втором этаже, лежала ничком на диване – без чувств.

Опыт подсказывал Марку: в больницу обращаться не стоит. Да и к чему? В его распоряжении имелись лучшие доктора, светила медицины. И матери – Диане Петровне Юстицкой – он пока не будет сообщать о происходящем… Чем меньше людей в курсе, тем, в данном случае, лучше. Но что же случилось с Кирой? Что привело ее сюда, в чужой загородный дом? Зачем она так странно одета – обрезанные мужские джинсы, явно на пару размеров больше, нелепая, дикая футболка… И главное: она больна, или травмирована, или просто испугана? Или все вместе навалилось на бедную девочку?!

– Везем ее в Петергоф. И никому ни слова. Ну, да что мне тебя учить. Ты и сам лучше всех все знаешь! – он посмотрел на китайца благодарно и вместе с тем чуточку растерянно. – Ты молодец, старик.

Глава 12

Аид и Кора

Тот, кто заносчивым был и сводил надменные брови,

Ныне игрушкой в руках девушки слабой лежит…

(Павел Силенциарий, перевод Ю. Шульца)

Она открыла глаза, но сон не прекратился. Сначала из рассеивающейся туманной пелены проступили участливо нахмуренные брови. Они летали в тумане, как две хлопочущие птицы. Потом обозначилась благородная горбинка носа, чем-то похожего на плывущий по молочной воде челнок. Следом проступили контуры тонких, крепко сцепленных губ. Губы разжались, и до нее долетел мужской, бархатный, вселяющий надежду и уверенность голос. Надежный голос. Звук сразу понравившегося голоса долетал до ее слуха не синхронно с движением губ, а с небольшим опозданием, как бывает порой в кино при неудачной озвучке.

Сомнений быть не могло. Над ней, лежащей под теплым и легким одеялом на мягкой постели, склонялся мужчина и говорил что-то, а она, пока еще ничего не понимая, внутренне почему-то радовалась каждому произнесенному им слову.

– Кира! Милая, родная моя девочка! Ты наконец-то очнулась. Ты пережила глубокий обморок, мы с ним справились. Ничего не бойся. Отныне ты в полной безопасности. Ты узнаешь меня, Кира?

Она не узнавала, да и не пыталась – слишком мало сил. Силы-то вернутся, она чувствовала, что обязательно вернутся – ей было хорошо и спокойно здесь, а где это здесь – неважно… Только вот зачем он все время называет ее таким странным, резким и колючим именем? Ведь ее настоящее имя…

– Кто… я? Как… меня… зовут? МИНОС? Что это? – Мысли у нее путались, слова пока что давались с трудом. Язык ощущался чужим и непослушным. Но губы были предусмотрительно увлажнены каким-то приятным на вкус травяным снадобьем и не растрескались. Она догадалась, что за ее состоянием неусыпно следили.

– Ты Кира, Кирочка Морозова. А я Марк Дмитриевич Краснов. МИНОС – это моя компания. Помнишь, ты позвонила мне, попросила о помощи? А до того мы виделись в театре и глядели друг на друга, не зная, что сказать. Ты узнаешь меня? Ты помнишь, о чем я говорю?

Она опять не узнавала и не помнила. И недоумевала: как можно позабыть собственное имя… А ее спаситель, приоткрыв двери в другую комнату, радостно кричал:

– Зинаида Германовна! Она очнулась и заговорила! Да, заговорила!

Каждое новое утро, заглядывающее в окна раз от раза все позже и позже, начиналось теперь для Киры одинаково. Она просыпалась, уже заранее зная, что на столе, посреди большой просторной комнаты, ставшей отныне ее уютным пристанищем, обязательно будет букет цветов. Всегда – новый.

Цветы стояли прямо в корзинке, а иногда – в потрясающей по красоте хрустальной вазе. Кире нравилось наблюдать, как лучики осеннего солнца преломляются в хрустале, и попутно вспоминать названия цветов – от утра к утру все успешнее.

Насмешнице-судьбе угодно было распорядиться, чтобы Марк заказывал цветы в магазине сети «Деметра». Какая ирония! Однажды, глядя на свои любимые лилии – к ним Кира питала необъяснимое пристрастие, – она отчетливо услышала, что ее кто-то зовет по имени. Как давным-давно, как когда-то в другой жизни… Это длилось несколько мгновений.

Женский голос, низкий и нежный, зовущий ее из глубины лет, смолк, а Кира так и не вспомнила, кому он принадлежит.

Заботливый каждодневный уход, по-домашнему сочувственное отношение окружающих, изысканная и полезная, тщательно стряпавшаяся в расчете на хрупкое здоровье девушки пища, и, самое важное – постоянная опека Марка, который разве только пылинок с Киры не сдувал, в конечном итоге сделали свое дело. Даже каменнолицый Харон принял участие в хлопотах. Как-то ближе к вечеру, когда гостья забеспокоилась, он пришел в гостиную и продемонстрировал два десятка необыкновенных китайских фокусов.

– Слушай, брат, я и не подозревал за тобой таких талантов, – констатировал Марк, с неменьшим, чем Кира, удовольствием наблюдавший за импровизированным представлением.

– Это моя работа, – заявил китаец и удалился.

Разумеется, Кира быстро пошла на поправку.

Ее глаза засияли. Плечи расправились, а к волосам вернулся прежний блеск. От рождения малоежка, она теперь с удовольствием пила насыщенные бульоны, смаковала белоснежные куриные котлетки и внимала тонкому послевкусию абрикосового мусса.

А Зинаида Германовна каждый день поила ее клюквенным морсом и называла не иначе как внучкой. Питью из толченной с сахаром клюквы столетняя старушка придавала какое-то сакраментальное значение, утверждая, что «клюковка-то ото всех болезней и хворей лечит».

– Ты не обращай внимания, – шутливо произнес Марк, заметив, что Кире порядком поднадоел универсальный напиток Германовны. – Она всех спасает исключительно клюквенным морсом. Когда в детстве я болел ангиной, то не знал, куда от этого деться! Но если ничем не болел, то клюквенного морса как раз очень хотелось. А Зинаида вредничала и не давала, представляешь?

Кира, порадовав Марка, улыбнулась, а старая нянька будто и не слышала реплики своего былого воспитанника. Да, собственно, почему былого? Он возмужал и поседел, однако для няньки навсегда останется мальчишкой. «Клюковка-то, внучка, ото всех хворей лечит», – подливая новоявленной воспитаннице красного морса, твердила старуха.

Погода благоволила, и вечерами, когда лучи закатного осеннего солнца косо скользили по трепещущим от ветерка верхушкам деревьев, а тени пешеходов обретали непомерную длину, Марк Дмитриевич звал Киру в сад – на прогулку. Вместе они вдыхали аромат спелой антоновки и любовались горящими фонариками созревших груш, подолгу сидели на скамеечке и соревновались: кто первым заметит звезду на быстро темнеющем сентябрьском небе.

Когда ночь выдавалась ясная и безветренная, Марк укладывал Киру на гамак, растянутый между двух сосен, вооружал ее мощным биноклем и рассказывал о созвездиях. Если же из-за облачности звезд не было видно, Марк с Кирой заходили в дом и устраивались подле камина. Идея реставрировать камин, чтобы при желании всегда можно было посидеть у живого домашнего огня, принадлежала, конечно, Марку Краснову. К огню он относился уважительно, каминный же огонь подкармливал специальными яблоневыми дровами, закупаемыми, как ни странно, в городе, в специализированном магазине.

Кира завороженно глядела на пламя, невольно ощущая размеренный ритм неторопливой, но зажигательной пляски огня. А Марк, прохаживаясь по комнате, читал для нее вслух стихи:

Как я люблю тебя. Есть в этом

вечернем воздухе порой

лазейки для души, просветы

в тончайшей ткани мировой…

Набоковские строки так и хотелось положить на тихую огненную музыку. Марк Дмитриевич и не заметил, как стихами объяснился Кире в любви…

Но безмятежное течение первых дней их любви не могло не нарушиться. Как-то ночью Кира проснулась от собственного безумного крика. На шум первой появилась Германовна, Марк, едва успевший накинуть халат, прибежал за ней и спровадил старую няньку спать.

– Что тебе приснилось? – ласково спросил он, когда Киру удалось успокоить и уложить обратно в постель.

– Я вспомнила, – ответила она, глядя на желтый абажур ночника широко раскрытыми, сейчас почти черными от расширившихся зрачков глазами. – Сначала мне снился сон. Мне снилась моя кукла. Представляешь, у меня была кукла в венецианском наряде! В пурпурном бархате… Я не знала, как в нее можно играть, она была такая фарфоровая и очень красивая! Я просто на нее смотрела, смотрела и мечтала вырасти и стать такой же красивой… Куклу звали Долли.

– Лолита, значит, – неловко пошутил Марк.

– И вот мне приснилось, что я смотрю на свою Долли. Просто сижу и смотрю, и как будто я еще маленькая. Мне стало так хорошо, что я проснулась. От счастья. И тут вспомнила, кто убил Георгия, кто вколол мне наркотик… Это люди называли его гранат зет.

– Никогда не слышал… Но видел в том особняке, где нашел тебя, плод граната в вазе. На нем была вырезана буква Z.

– Да, это я вырезала. Еще до того, как приехали убийцы и я спряталась в погребе…

– Ты пыталась дать знак…

– Я пыталась дать знак. Хотела указать на того, кто вколол мне эту дрянь.

– Ты знаешь его имя?

– Нет, что ты! Нынче такой народ пошел – убивают и не представляются, – озорно рассмеялась Кира, и от звуков ее смеха Марк почувствовал чудовищное облегчение. – Я вспомнила его лицо… Теперь я наверняка узнаю, если увижу!

– А особые приметы? По каким бы я его смог узнать?

– У него на правой руке три пальца, – прошептала Кира. Страх снова отразился в ее глазах. – Он страшный, лысый… И три пальца…

Марк пошатнулся. Сашка Эрберг? Этого не может быть. Сашка не убивает людей. Он безобиден, как божья коровка. Черт, он безобиднее божьей коровки!

К счастью, Кира скоро заснула и не успела почувствовать смятения Марка. А тот, выйдя из ее спальни, аккуратно прикрыл дверь и на цыпочках прошел к себе. Прежде, чем лечь, он взял телефон и позвонил Эрбергу.

– Ты у нас не сошел с ума? – совершенно сонным голосом спросил Саша. – Или что-то случилось? Марк? Что случилось?

– Ничего, – успокоил его Краснов. – Извини, Саша. Я просто хотел попросить тебя, чтобы ты заехал завтра.

– A-а, – душераздирающе зевнул Эрберг. – Так ведь я и так собирался!

– Да нет, не в офис. Приезжай ко мне домой. Часам к десяти, хорошо?

– Лучше некуда. Спокойной ночи.

* * *

Утро выдалось дождливое. Кира проснулась рано, в дурном расположении духа. Она явно хандрила, и Марк упустил момент, пока хандру можно было развеять без труда. Впрочем, она сама взялась себя развлекать. Обнаружила диски с записью фильма по «Властелину колец» и уселась перед телевизором, твердо решив посмотреть все три части.

– Ты устанешь! Так долго смотреть телевизор вредно! – заявил ей Марк.

– Когда я устану, я выключу. А когда ты закончишь свои дела, уже выглянет солнце, и мы пойдем гулять в сад!

– Договорились!

С раннего утра Марк работал – телефонные звонки, отчеты замов – в общем, руководил корпорацией на расстоянии, с ужасом убеждаясь, что так долго продолжаться не может. Рано или поздно ему придется оставлять Киру хотя бы на четыре часа в день. Марк серьезно принялся рассуждать про себя, согласится ли Кира, став его женой, ездить с ним в бесконечные командировки. Но эти приятные размышления прервал звонок домофона. Приехал Эрберг и теперь топтался у ворот.

Марк спустился вниз, краем глаза отметив, что Кира сидит перед телевизором, вся обратившись во внимание. На экране смазливый длинноволосый юноша с большими наклеенными ушами стоял на зеленом пригорке, напряженно всматриваясь вдаль.

– Это кто такой ушастый? – поинтересовался Марк, мимоходом поправив на Кириных плечах мягкий и теплый плед.

– Это Леголас, он эльф, – пояснила Кира нетерпеливо. – Правда, он прелесть?!

– М-да… – пробурчал Марк, но Кира вдруг поймала его за руку и прижалась к ней щекой.

Тихонько улыбаясь, Марк Краснов пошел к дверям, чтобы встретить старого друга. Но на всякий случай он быстрым движением проверил кобуру пистолета.

– Ну, здр-равствуй, здр-равствуй, милый. Куда ж ты запр-ропал? – зарокотал благодушно Сашка, протягивая навстречу Марку обе руки. – Кто так пленил твое холостяцкое сердце, что ты забросил даже обожаемую работу?

– Это я, – сказала Кира, поднимаясь из кресла.

Марк внимательно смотрел на Сашку. И тут было на что посмотреть! Эрберг побледнел, потом покрылся розовыми пятнами, похожими на лишаи.

– Марк… Это она… Она мне… Меня…

– Она убежала от тебя, правда? – поинтересовался Марк ласково и незаметным движением вытащил пистолет. – Саша, не дергайся, стой спокойно. Я сейчас нервный. Могу проделать в тебе лишнюю дырочку. Эх, Сашка, Сашка, что ж ты меня так подвел? Неужели тебе денег мало было? Так сказал бы мне, я бы тебе зарплату повысил. Зачем тебе понадобился этот «Гранат зет»?

– Затем, – дрожащим голосом ответил Эрберг. – Зарплату повысил бы, говоришь? Да плевал я на твои деньги! Мне сила была нужна, власть! А она вся была у тебя, ты ни с кем не хотел делиться!

– Я поделился бы, – усмехнулся Марк. – Это тяжелая ноша, можешь мне поверить. Но ты не вынес бы ее. Собственно, ты и не вынес. Сломался. Провизором ты был бы гораздо счастливее.

– Вот в этом ты прав, – заметил Эрберг. Он больше не трясся, глаза у него не бегали. Из Александра Моисеевича словно вынули незаметный постороннему взору, но прочный внутренний стержень. Он обмяк, кожа на лице собралась складками. – Ты испортил мне жизнь!

– Весьма драматично, – кивнул Марк. – Но…

Марк и Кира потом говорили между собой, что Эрберг совершил просто нереальный трюк – для своего возраста, роста и весовой категории. Конечно, эльф Леголас посмеялся бы над таким кульбитом, но в исполнении Эрберга это было неожиданно. Александр Моисеевич подпрыгнул и ударом ноги вышиб из руки Марка пистолет. А потом кинулся к дверям.

– Черт с ним, пусть едет, – рассмеялся Марк. – Далеко не уедет, я сейчас кое-кому позвоню. Ты как, милая?

Кира тоже смеялась.

– Прямо как Брюс Ли! – выкрикнула она и снова залилась истерическим смехом.

Марк сделал пару звонков, хотя мог бы уже никуда не звонить. Впрочем, он не видел, как Харон, слушавший весь разговор в коридоре, вышел вслед за Эрбергом. И если его легкомысленный хозяин, как размышлял Харон, решил спустить предателю, то он, Харон, этого не может себе позволить. Такова его работа.

Марк отвел Киру в спальню.

– Ты успеешь досмотреть фильм, – уговаривал он ее. – Хватит с тебя на сегодня волнений. Приляг, я принесу тебе чаю.

Но Кира вцепилась в его руку тонкими пальцами.

– Подожди, подожди минутку…

И Марк услышал стук ее сердца, увидел очень близко к своему лицу ее глаза, тонко прорисованные губы. Он наклонился и нежно поцеловал ее.

Кира тихонько ахнула и быстро обняла его за шею. Радость разлилась по ней горячей волной. Эта неожиданная новая близость была веселой, и горячей, и очень естественной. Кира не боялась и не волновалась, словно была с рождения предназначена именно для объятий Марка, для его рук, для его губ. Скроенные друг для друга по точной мерке умницы Судьбы, две разлученные половинки целого слились – и новый мир заискрился вокруг них. Новый мир, новые созвездия, новое движение новых бесчисленных солнц – все было в их поцелуях, в их жарком дыхании.

Домработница Ниночка, которой суждено будет оставаться в положении новенькой до тех пор, пока живет на белом свете опекающая и притесняющая ее Зинаида Германовна, осторожно собрала на поднос чайную посуду. Если хозяева не спускаются к чаю, она отнесет его наверх. Кулебяка ведь остынет, а остывшая она не такая вкусная! Не звякнув ни единой ложечкой, она поднялась по лестнице и остановилась у спальни Киры. Теперь нужно было попытаться открыть дверь. Но тут перед Ниной как из-под земли выросла Зинаида Германовна – старуха иной раз проявляла совершенно невероятную для ее более чем почтенного возраста прыть!

– Чего пришла? А ну, марш обратно в кухню!

– Да ведь я чаю… И кулебяка вот… – попыталась объяснить Нина.

– Только им кулебяки твоей не хватало! – шепотом закричала Зинаида Германовна. – Ну! Совсем ничего не соображаешь?! Вот молодежь пошла! Я старая, и то…

– А-а… – осенило Ниночку, а ей, стоит заметить, недавно перевалило за сорок. – Так я пойду, Зинаидочка Германовна?

– Иди, иди… Кулебяку к обеду разогреешь.

И проницательная старая нянька удалилась в свою комнату, продолжая прислушиваться. Харона куда-то унесло, значит, за безопасность молодой пары она в ответе!

Глава 13

Деметра

Огромный буфет больше не был буфетом. Он не изменил своего вида. Изменилось только его предназначение. Теперь он – величественные врата. Врата в подземный мир. Тяжелые створки распахнуты, из них тянет могильной сыростью. Запах влажной земли щекочет ноздри. В темном проеме виднеются земляные ступени, оплетенные мертвенно-бледными, не знавшими солнечного света корнями. А по ступеням вниз, все глубже и глубже, спускалась, напевая печальную песенку, девушка в белом платье.

– Кора! Вернись! Кора, туда нельзя!

Там мрак, и холод, и могильный запах. Белые хрупкие мотыльки, подобные тебе, Кора, не живут под землей. Им нужен солнечный свет, и цветы, и легкий ветерок.

– Кора, вернись!

Но она уходит – все глубже и глубже. Конец лестницы теряется в непроглядном мраке. Что-то шевелится там, на границе света и тьмы. Подземные чудовища, которых не в силах представить себе человеческий рассудок? Нет. Это корни растений вылезают из стен. Они поймают тебя, дитя мое, они утащат тебя под землю – туда, где никогда не будет солнечного света!

Но это и не корни! Это ветви неведомого растения. Что могло вырасти тут, в могильной глубине? И даже невиданный плод висит на ветке. Это гранат. Перезревший, багрово-красным гранат. Кожура лопнула от спелости, обнажив зерна – они словно окровавленные мелкие зубы. Зубы, готовые кусать и разрывать живую плоть…

– Кора! Они поймают тебя! Не трогай плода! Не прикасайся к ветвям! Иди обратно, Кора!

Поздно. Слишком поздно. Оплетенная хваткими ветвями, белая тень бьется в их смертоносном, жадном объятии.

В сон Деметры, вторгается звон – земной и привычный, мелодичный и обыденный звон. Она успевает только заметить то место в стене, откуда тянутся к Кире убийственные ветви. Это нужно… Очень нужно, только она пока не знает, зачем…

Звонил телефон. Александра нащупала на столике рядом с постелью трубку. Знакомый голос, такой спокойный и уже почти родной.

– Александра Леонидовна? Это следователь Кленов, Евгений Эдуардович. У меня есть сведения, касающиеся вашей дочери. Не могли бы вы к нам подъехать?

– Да, конечно, – согласилась Александра, чувствуя, как в ней пузырьками закипает радость. – Конечно, сейчас же! А где она? У вас? С ней все в порядке? Она что, в больнице?

– Приезжайте, – ответил Кленов и положил трубку.

От дрожи в руках, от невыносимо щекочущего сердце счастья Александра даже не смогла толком привести себя в порядок. Пыталась причесаться, но волосы упорно не ложились в привычную волну. Пару раз она больно ударила себя феном по голове, плюнула на укладку и забрала волосы в хвостик, гладко зачесав и стянув аптечной резинкой. Краситься нечего было и начинать – в таком состоянии вряд ли получится не ткнуть кисточкой в глаз. Попыталась натянуть колготки, но те перекрутились, не налезли и, наконец, ехидно треснули, пустив длиннющую «стрелку». Чертыхнувшись, Александра вытянула из шкафа джинсы, которые надевала только для выезда за город, отыскала какую-то белую футболку, мельком глянула на себя в зеркало и с удовольствием отметила, что похожа в этом наряде на Мартину Навратилову. Не самый плохой вариант!

* * *

Господи, почему в этих серо-зеленых кабинетах не вешают больше портретов вождей? Почему не присобачили к стене хотя бы календарь с полуголой нахальной девицей? Александра смотрела бы и ненавидела – вождя или девицу, все равно. А так ненависть бурлила в ней, прожигая внутренности, и некуда было выплеснуться.

– Престранная история, дорогая Александра Леонидовна. Найден нож. На нем отпечатки пальцев вашей дочери. Нож, несомненно, является орудием преступления…

– Откуда у вас отпечатки пальцев моей дочери? Она что, закоренелая преступница? И ее отпечатки хранятся в вашей базе данных?

– Теперь уже хранятся. Я снял их в ее комнате. С предметов мебели. Вы уж меня извините. А вас, Александра Леонидовна, я лично застал на месте преступления. Вы складывали вещи вашей дочери и явно собирались… Как бы это выразиться… Замести следы. Правильно?

– Не собиралась. Никак нет. Я просто хотела забрать ее вещи.

– Интересное кино… У нас с вами большие проблемы, гражданка Морозова. Огромные проблемы.

Она посмотрела затравленно. Но плечи остались гордо распрямленными. Черт, красивая она все-таки баба! Вот сейчас, без дурацкого старомодного макияжа – разводы теней, пятна румян, хлопья туши на ресницах – она выглядит гораздо моложе и привлекательней. И без склеенных лаком, взбодренных начесом локонов. И без официальных костюмчиков в стиле народных депутатов. Ноги образовались – сильные ноги, обтянутые плотной джинсовой тканью, и длинная шея в вырезе белой рубашонки, и грудь…

Кленов помотал головой, попытавшись отделаться от наваждения. Какая еще грудь! Ты на работе!

– Знаете что, – сказал он неожиданно для себя. – А пойдемте кофе пить? Вы ведь наверняка не завтракали еще…

Александра растерялась, покрутила головой. Хвостик, затянутый аптечной резинкой, защекотал шею.

– Пойдем…

В маленькой кофейне было прохладно и безлюдно. Молодая особа (Гульнара – значилось на бейдже) принесла им огненный кофе в крошечных чашечках, мокрую пепельницу, пузатенькую бутылку минеральной воды, два стакана и неспешно удалились.

– Я и сам не верю в то, что она его убила, – пожаловался Кленов, обжегши губы кофе. – Но мотив у нее был… Так?

– Какой мотив? – поразилась Александра. – Если она в него влюбилась, из дома ушла…

– Вот именно. Влюбилась и ушла из дома. А он, кстати, был женат. На ее подруге. И, может, разводиться не хотел. А она его – хоп! – не доставайся же ты никому.

– Кира не могла «хоп». Она прекрасно знала, что этот смазливый подонок…

– Александра Леонидовна, вы все ж о покойном говорите…

– То есть этот смазливый покойник женат.

– Откровенно говоря, – заметил Кленов, – покойник наш тоже был гусь хороший… Торговал наркотиками. И срок за это мотал, извините за выражение. После освобождения стал паинькой, а последнее время опять за свое принялся. Я бы предположил, что ваша дочь к убийству непричастна… Было кому Менделея убить и без нее…

– Менделеева, вы сказали?

– Это у него прозвище такое. Менделеев, или Менделей. За глубокие познания в химии, которые здорово помогали ему в его противоправной деятельности. Недавно он продавал в одном ночном клубе совершенно новенький наркотик. Неизвестно, откуда он его взял… Не исключено, что сам изобрел. С маленькой помощью своих друзей… Так вот от этой дури вполне приличный мальчик совершенно свихнулся и убил двух человек. Не кого-нибудь – свою девушку и своего лучшего друга. И произошло все это на глазах у толпы народа, в разгар вечеринки. Ясно, к чему я клоню?

– Ясно. Но Кира никогда не стала бы принимать наркотиков! Она и уколов-то боялась до смерти!

– Гм, до смерти… До определенного момента вы, дорогая Александра Леонидовна, не предполагали, что ваша дочь может поступить в театральный институт и бежать из дома с мужчиной. Пока сама жизнь не опровергла ваши заблуждения… Впрочем, я не исключаю и насильственного введения наркотика. Не исключаю, да. Во-первых, соседка, с которой вы так весело напились в честь вашего знакомства, в тот вечер также была пьяна, но не вусмерть. И слышала звонок в дверь – около двадцати одного ноль-ноль, как показало расследование. А Менделей был убит примерно через полчаса, через час. А во-вторых, мы не нашли нигде в квартире ни шприца, ни ампулы из-под наркотика. Вообще никаких следов. Собачка искала, специально обученная! И мы были не первые, кто в этой квартире что-то искал. Ясно, куда я клоню?

– Ясно, – онемевшими, как после заморозки, губами прошептала Александра. – Евгений Эдуардович, нам нужно туда поехать… Немедленно. Очень надо!

– Зачем? А впрочем, поехали. Вижу по глазам – у вас есть, что мне показать…

Маргаритка была, как обычно, дома. Гостей она встретила без удивления, пожаловалась на невыносимую головную боль и ушаркала в свою комнату. На Александру она не смотрела – быть может, переживала из-за того, что не уследила за Кирой и ее непутевым возлюбленным? Как бы то ни было, она ушла.

– Куда вы? Нам надо в кухню! – Александра бесцеремонно дернула Кленова за рукав. – Туда!

– А что там? – удивился Кленов, но пошел за ней послушно, как теленок.

Александра распахнула дверцы монументального буфета. Хитрец какой, он делал вид, что они незнакомы, что он не являлся ей во сне, что он не открыл ей свою страшную тайну! В одном отделении на полках стояли стопки тарелок, какие-то заплесневелые от старости кувшины, пустые баночки из-под йогурта, майонеза и горчицы. В другом – красовались, как и в прошлый раз, два пластиковых тазика, оранжевый и синий, сломанная швабра и какая-то цветная тряпка. Весь этот шурум-бурум Александра выбросила без жалости и стала водить руками по стенке шкафа. Сыростью потянуло из щелей, и задняя стенка слегка подалась…

Стенка отъехала в сторону, и за ней обнаружилась дверь. Очень узкая и на вид довольно старая.

– Как в сказке про Буратино, – шепнул Кленов.

Александра толкнула дверь и зажала себе рот руками, чтобы не завопить.

Лестница из сна предстала перед ней во всем своем чудовищном великолепии. Только через пару секунд глаз начал ловить отдельные детали – как на картинке «Найди двадцать отличий». Ступени были не земляными, но каменными, потрескавшимися и уходили не в глубокий сырой погреб, а вели на первый этаж. Обычная черная лестница старого питерского дома. По этой лестнице поднимались когда-то кухарки и посыльные, дворники и пожарные, которые в гости к кухаркам ходили… Пожарные были бравые, в серых формах и медных шлемах, а кухарки – дебелые и румяные…

Теперь лестница была заброшена. Но видно, кто-то проторил по ней дорожку…

Торопясь и мешая друг другу, Кленов с Александрой бросились в дверной проем.

Лестница привела их к двери. Дверь была основательная, не так давно сработанная. И засов на двери тоже был основательный. Но сейчас он – отодвинут. Александра поняла, что в последний раз этой дверью пользовалась Кира… И никто не закрыл за ней засова, а сама она этого сделать не могла, потому что осталась снаружи.

За новой дверью оказалась вторая, старая – серая, облупленная, с выбитыми стеклами. И практически не различимая на фоне серого облупленного фасада.

– Кто-то пришел и убил… – сказала вдруг Александра громко, но невнятно – так говорят люди во сне. – Кира спаслась, потому что знала про эту дверь. Они хотели убить и ее, но она ушла. Они искали что-то… И не нашли. Оно здесь.

Александра сделала несколько шагов вверх по лестнице и принялась лихорадочно ощупывать кирпичную стену. Один кирпич показался ей суше остальных, он не был покрыт водянистым налетом плесени – кто-то не так давно прикасался к нему…

Александра потянула за кирпич, тот легко подался и выпал. Кленов оказался рядом с ней, сунул руку в образовавшуюся нишу.

– Осторожно! – крикнула Александра. Неизвестно, что такое ей померещилось – быть может, древняя и злая змея, таящаяся в этом отверстии? Но никакой змеи там, разумеется, не было.

Кленов вытянул сверток в газетной бумаге.

– Что это? Ну, что же там?

– Я думаю, наркотики, – просто сказал Кленов. – Наркотики, которые Менделей тут прятал. Я уверен, что это – та же дрянь, которую он продал в клубе «Монако». Молодец Менделеев. Никто бы сроду не нашел. А вы, драгоценная Александра Леонидовна, откуда знали о существовании черного хода?

– Он мне приснился, – твердо заявила Александра.

– М-да… Как жаль, что ваши сновидения я не могу подшить к делу. Не представляете, как мне жаль! В любом случае, спасибо вам большое за помощь следствию. Я найду, как это объяснить. Спасибо. Наркотики сегодня же уйдут на экспертизу.

Внезапно он поцеловал ее. Совершенно неожиданно прижался губами к углу ее рта. И все кончилось.

– Это зачем? – растерялась Александра. Она была совершенно не в настроении целоваться, да еще в таком месте, да в такое время, да с Кленовым… Впрочем, с Кленовым она как раз согласилась бы целоваться охотнее, чем с кем-либо другим. Он ей нравился. У него были сухие и твердые губы, насмешливые глаза и мощная загорелая шея.

– Это так просто. Поцелуй. Знак внимания, – вежливо ответил Кленов.

– Чтоб больше этого не было! – строго заявила Александра, как она порой заявляла своим подчиненным.

– Вот как? Я все-таки думаю, что стоит повторить. При более удачных обстоятельствах, – все тем же вежливым тоном ответил ей Евгений Эдуардович. – Я, знаете, давно как-то ни с кем не целовался.

– Я тоже, – вырвалось у Александры. – То есть…

– Да ладно, – вдруг рассмеялся Кленов. – Бросьте. Идем отсюда.

Александре показалось, что на лестнице стало немного светлее…

Глава 14

Зевс

– Володя, но здесь ужасный беспорядок! Это же все хлам, ну, Володенька! Надо разобрать, половину выкинуть, половину сдать реставраторам! Я не смогу жить в таком доме, честное слово! У меня грибок в легких заведется! И книги… Неужели они кому-то нужны?

Владимир Краснов поморщился. Порой ему приходило в голову, что женитьба, право же, чересчур хлопотное и громоздкое мероприятие. Заводить рядом с собой капризное, малоумное существо, которое будет постоянно пищать, требовать неприемлемых вещей, капризничать и хихикать? Бог ты мой, и почему считается, что политик обязан быть семьянином? Ежу ведь понятно: чем меньше у мужчины семейных хлопот и прочих отвлекающих факторов, тем больше остается времени для государственных дел. Но ничего не поделаешь. Надо жениться.

В молодости он как-то упустил время это сделать. Конечно, надо было раньше. Пока не обзавелся холостяцкими привычками. Но было некогда, да и не на ком. Не на Александре же? Деревенская девчонка, случайно запорхнувшая в его постель. Дуреха, решившая привязать его ребенком. У нее ничего не вышло. Она просто выбрала неверную тактику. После того, как Александра объявила ему о своей беременности, он больше не захотел ее видеть. А она еще на что-то надеялась! Ловила его на улицах, пытаясь разжалобить животиком, говорила с его отцом. Папаша был сентиментален и к детям относился трепетно, он тоже давил на сына, как мог. Но Владимир упорно стоял на своем. На эту удочку его не поймать! Это не его ребенок, он принимал меры! Александра обманывает всех, водит за нос. Так он и заявил родственникам. И не захотел видеть ни молодую мамашу, ни девочку! Деньги – да, он будет давать им деньги. Если иначе нельзя.

Теперь этот ребенок куда-то делся. Александра прибегала, требовала что-то предпринять. А что он предпримет? Он не детектив, да и потом, у него своих дел полно. Будущему губернатору не к лицу разыскивать незаконнорожденных детей. Хоть в одном Александра проявила благоразумие: не стала настаивать на том, чтоб он признал дочь. Записала ее на свою фамилию, отчество дала. В главе «отец» поставила прочерк. Правильно сделала. Иначе ни копейки бы от него не получила, ни за что в жизни…

Теперь Владимир Краснов собирался жениться. Жену подыскал по себе. Ирина Олеговна Никитина, директор издательства «Профи», двадцати девяти лет. Замужем никогда не значилась. Красавица и умница. Правда, со своими тараканами. Но она идеально подходит на роль первой и последней любви немолодого, солидного политика. «Я не женился до сих пор, потому что не мог встретить свою Единственную. Но теперь я ее нашел, и мы никогда не расстанемся». Отличные слова! И сразу же ребенка. Ирина Олеговна твердо заявила, что намерена родить, что она на это способна.

Но Ирина требовала, чтобы он «навел порядок» в родительском доме. Требование вполне обоснованное. К сожалению, она забывает, что в доме еще живут его мачеха и единокровный братец, спасибо большое отцу! Зачем он женился на старости лет? Ничего хорошего не вышло. Изменил памяти матери. Испортил жизнь молодой женщине, которая могла бы найти свое счастье, и произвел на свет божий братца. Братец всю жизнь мешал Владимиру. Путался под ногами и мозолил глаза. Правда, едва выйдя из юного возраста, резко пошел в гору. Теперь богатый человек, крупный бизнесмен. Неизвестно, радоваться этому или огорчаться. В нашей-то стране…

– А как же твоя милая мачеха? – ласково спросила Ирина. – Володя, я давно хотела тебя о ней спросить. Она будет по-прежнему жить в этом доме? Право, это будет несколько неудобно. Знаешь…

– Не думаю, что тебе стоит об этом беспокоиться.

– Это хорошо. А… Марк? Марк Дмитриевич?

Владимир поморщился. Ох уж этот Марк Дмитриевич, пятое колесо! Разговор с ним будет гораздо тяжелей, чем разговор с мачехой. Диана Юстицкая быстро и с радостью согласилась отчалить из «родового гнезда». Она радовалась, что пасынок женится, что нашел свою судьбу! Романтическая дура! Но братец…

– Насколько я понимаю, ты предлагаешь мне оставить дом, где я родился и вырос, чтобы привести туда свою молодую жену? Ты уверен, что ей понадобятся все двенадцать комнат? Тем более что вы все равно будете проводить большую часть времени в Москве… Мне этот дом нужен так же, как тебе, я люблю его и не хочу от него отказываться. Выстрой своей Ксантиппе новый. Денег могу дать. Без отдачи.

Предложение звучало унизительно. Деньги Владимиру Краснову действительно бы пригодились. Но у брата он их брать не хотел.

– Не надо, – буркнул он.

Вопрос оставался открытым до сих пор. Так что все подходы Ирины насчет обустройства дома казались ему преждевременными. Очевидно, предстояло долго и муторно делить наследство со строптивым братцем.

Ирина собиралась восвояси, крутилась перед зеркалом. Она была хороша собой – как глянцевая картинка. Лакированная красотка! Идеальный цвет лица, пышные волосы, стройная фигура без недостатков и декоративных излишеств. Она умеет себя держать, она не дура. Она будет хорошей женой политику.

– Я провожу тебя, – сказал он Ирине и спустился вслед за ней по лестнице. На лестничной площадке копошилась Зинаида Германовна, старая нянька, всю жизнь жившая в семье Красновых. Владимир поморщился. Вот еще одна пыльная рухлядь, и у Ирины наверняка зачешутся руки ее выбросить. Германовна переставляла цветы в вазе – огромные гладиолусы, которых Владимир Краснов терпеть не мог. Он вообще цветов не любил. Цветы напоминали ему Александру и ее дочь. Как она ее назвала? Кира! Сума сойти…

Ирина наконец уехала, запечатлев напоследок на губах жениха длительный вкусный поцелуй. Владимир пошел обратно. Германовна все также суетилась на площадке. На нее падал яркий солнечный луч из открытого окна, и она казалась еще старше в пронизанном пылинками золотом луче, рядом с чистыми бутонами не раскрывшихся в полную силу цветов. А руки-то! Бог мой, какие руки у этой вечной домработницы! Пятиконечные крючья, покрытые сухой, как пергамент, полупрозрачной кожей!

– Сколько же лет тебе, Германовна? – спросил Владимир, повинуясь внезапному порыву.

Германовна не удивилась вопросу.

– Значится, сто лет уже исполнилось. Я, признаться, уж и считать бросила года-то.

– Ничего себе, – совершенно по-мальчишески протянул Владимир, присвистнув. – Я думал, меньше. Так тебе сто лет уже, старая! Дай бог каждому!

– Бог тут ни при чем, – наставительно произнесла нянька. – Говори правду, пей чистую воду, ешь вареную пищу. Вот правило, которое стоило бы перенять каждому, кто хочет жить долго и быть здоровым. Сам ВИДИШЬ: и хожу сама за собой, и без ума не осталась. Только память подводит, и глаза хуже стали видеть. Я еще, миленький, твоего прадеда помню. Значительный жил человек, сейчас таких нет. Все книги писал про магию. А потом застрелился – от разочарования, надо полагать.

– Это какой же прадед? – начала соображать Краснов.

– Это Пал Тимофеич Смирницкий. Дедом он твоей покойной матушке приходился, со стороны отца. Иной раз как посмотрю я на тебя – вылитый Пал Тимофеич! Тоже вот такой высокий, из себя представительный… Только он никому собой крутить не позволял, – неожиданно закончила Германовна.

Такой поворот разговора не очень понравился Владимиру Дмитриевичу. Но интересную беседу прерывать не хотелось.

– Расскажи мне про него, Германовна!

– Да чего там рассказывать? Я-то совсем девчушка неразумная была, когда его видала. А люди потом разное говорили.

– Пойдем, присядем где-нибудь.

– И то пойдем. В саду посидим, я на последнем солнышке погреюсь. Недолго мне его еще видеть…

– Да ты каждый год так говоришь, – усмехнулся Владимир Дмитриевич. – Сколько я тебя помню.

– Старость, Володичка, старость…

Сели в саду под яблоней. Скамейка – огромная, дубовая. Старая яблоня уже не плодоносила, только цвела по весне безнадежным и бесполезным розовым цветом. Марк заступался за яблоню, не давал ее рубить. Какая глупость! Ладно, хоть тень от нее.

– Здесь он жил, Володичка, в этом самом доме, – продолжила свой рассказ Германовна. – Ты думаешь, почему дом батюшке достался? Так просто? Не-ет, это твоя мать его точила и уламывала, чтоб испросил себе этот дом у правительства. Так и вышло, по-ейному. И меня она к себе обратно взяла…

– Я запутался, Германовна, – признался Владимир Дмитриевич. – Начни все сначала и по порядку!

* * *

Павел Тимофеевич Смирницкий происходил из старого дворянского рода, близкого российскому престолу. Но с юных лет отпрыск знатной фамилии возымел равное отвращение и к государевой службе, и к дворцовой суете. Его влекло непознанное. Не дослужившись до приличных чинов и до смерти огорчив тем своего престарелого папашу, Павел Тимофеевич погрузился в оккультные науки и к зрелому возрасту добился немалого авторитета в определенных кругах. Он женился, будучи немолодым человеком, по большой любви на бедной и незнатной девушке, мещанке по рождению, совершив небывалый по тем временам мезальянс, что еще более расширило пропасть между ним и окружающим миром. Впрочем, в семейной жизни Смирницкий был счастлив, понят и обласкан – тихая супруга стала ему верной подругой и не препятствовала его занятиям «богопротивной» магией. Благоволил к нему и Александр Александрович Романов. Несмотря на тяжелый характер своего негласного фаворита, на его замкнутый нрав, государь находил возможным советоваться с ним не только даже в отношении дел интимных, но и искал помощи в государственных тяготах.

Новый император, Николай Александрович, тоже не гнушался поддержкой российского Папюса. До тех пор, пока его не вытеснил из державного сердца простой тобольский мужик Гришка Распутин. К этому моменту Смирницкий попал в опалу, но тем вовсе не расстроился. Человек сугубо научного склада, он не жалел о минувшей царской милости. Тем более что Григорий Распутин жаловал оккультиста и любил приезжать к нему в гости – всегда внезапно, часто по ночам. Пил водку и чай, плясал под дикую музыку двух рожечников, что привозил с собой, и жаловался приятелю на козни врагов…

– Что ты, Германовна! Неужели и Распутин сюда ездил? И ты его видела?

– Эка диковинка! Как же не видела? Да и смотреть, сказать откровенно, было не на что. Блажной какой-то, а из себя страшный!

Зинаида росла подкидышем. Девочку нашла в саду тихая супруга Павла Тимофеевича. Ее собственной последней дочери шел четвертый год, и подкинутое чадо было примерно тех же лет. Хозяйка взяла девочку на воспитание. Имя от нее кое-как добились узнать, а отчество хозяйка Мария Игнатьевна дала по пушкинскому герою. Придумали ей и фамилию – Найденова. Зинаида росла вместе с хозяйскими детьми, но разницу между ними и собой сызмальства понимала прочно.

– Когда Распутин приезжал, нас, детей, нянька тут же уводила по комнатам – боялась его до одури. А я шебутная была, убежала от няньки и пошла к столовой. Там все огни горят, стол накрыт, наш хозяин потчует кого-то. Смотрю – старец не старец, а мужик. Худой, глаза сидят глубоко, борода козлиная. Хитрый на вид, хоть простачком прикидывается. Рубаха на нем розовая, колом стоит, сапоги начищенные. Рядом барыня красивая, наряженная – вся в золоте и камнях, так и сверкает. Мужик то за плечо ее ухватит, то в губы поцелует. А она ничего, терпит, хоть и жмется. А мужик уже хорош – пьет-то все вперемешку. То чай, то водку, то мадеру пьет и все селедкой с луком закусывает…

– Да как ты все это помнишь, старая? И что пил, и чем закусывал?

– Я, милый, что вчера было – не упомню. Давеча целый день повторяла: Найденова да Найденова. Кто такая Найденова, ума не приложу. А ложилась спать, так и припомнила, что я сама Найденова и есть. Доживи до моих лет, узнаешь, как оно бывает. А вот это запало – памятую. Да ты слушай. Вот он напился, наелся и говорит: «Плясать сейчас пойду!» Тут же и рожечники заиграли. А мужик сорвался с места и поскакал козлом. И видно – не то, чтоб веселится человек или по пьяному делу колобродит, а вроде ему мука мученическая вот так плясать, и остановиться он не может… Лицо кривит, стоном стонет – аж пена на губах показалась…

– Тьфу, какие ужасы ты рассказываешь, Германовна! Аж озноб продирает.

– Тебе, Владимир Дмитрич, вчуже страшно стало, а мне каково было, малолетке-то? Я ж тогда без памяти в детскую удрала и с тех пор никогда ни за кем не подсматривала…

– Значит, надоумила тебя распутинская пляска…

Советы Смирницкого не помогли Григорию Распутину – вскоре его убили. Слухи о мученической кончине старца, царского фаворита, распространились быстрее молнии. Пал Тимофеич ходил мрачнее тучи. «Погибну я, и Россия погибнет – так мне Григорий сказал однажды, – поведал он жене. – Жди теперь самого дурного. Явился мне Григорий во время спиритического сеансу и предсказал грядущее. Не зрю там ничего для нас отрадного».

Чтобы уберечь семью от предсказанных покойным Распутиным бедствий, Павел Тимофеевич снарядил их за границу. Впрочем, уже и не только провидцы и пророки говорили, что впереди у России большие перемены. В Петербурге из всего обширного семейства остались только сам Смирницкий, его старший сын, который наотрез оказался покидать Россию, да и вообще давно уж не жил с семьей, занимаясь какими-то своими, не вполне понятными делами, и маленькая Зинаида, брошенная на попечение няньки.

Павел Тимофеевич застрелился меньше чем через год. Что послужило причиной этому – неизвестно. То ли оккультные тайны как-то подвели его, то ли житейские обстоятельства сподвигли. А сын его, оставшийся в России, взял себе фамилию своей няньки и пошел в большевики…

– Я ваше семейство никогда не бросала, – с гордостью объявила Зинаида. – Как твой дед женился, родились у них девочки, так я при них была неотлучно, на моих руках выросли…

– Какие девочки? – удивился Владимир Дмитриевич. – У мамы была сестра?

– Была, а как же… Марта ее звали. Марта и Майя, вот такие имена им придумали. За Мартой вот не углядела… Потерялась она, когда в эвакуацию ехали. Тогда мы в квартире жили, в городе. Деда твоего на фронте убило. Майечка когда замуж вышла, и мы снова сюда въехали. Вот радости-то было, помню!

– Да-а, устроила ты мне сегодня вечер воспоминаний… А теперь признавайся: зачем весь этот разговор затеяла?

Германовна наклонилась к Владимиру Дмитриевичу низко-низко, так что седая прядка тонких волос защекотала тому щеку, и прошептала еле слышно:

– В доме клад спрятан.

– Клад? Германовна, а ты не спятила часом? Какой клад?

– Вот этого я не знаю, – с достоинством ответила старуха. – Никогда не интересовалась. Я старая, одинокая женщина – зачем мне знать о каком-то кладе?

– Однако же ты знаешь!

– Я ж для тебя, Владимир Дмитрич! Вижу, у тебя проблемы. Не знаю, какие, и вникать не хочу. Это ведь не мои проблемы, как сейчас говорится. Но полагаю, что тут замешаны деньги. Они повсюду замешаны, все зло от них. Так вот и решила тебе сказать… Кто му же помруя скоро. Два века никто не живет, а я уже до второго века дотянула. Пора и честь знать. Могла ли я надеяться новое тысячелетие встретить?

– Ближе к теме, – ласково потребовал Владимир Дмитриевич. – Откуда ты про клад знаешь? Видела, как прадед его прятал?

– Нет, этого не видела и врать не стану. Да только люди видели. Нянька моя.

– Так она померла ж уже сто лет назад! Германовна! Что ты из меня Воробьянинова делаешь!

– Мерси за такое сравнение, – рассердилась старуха. – Я, выходит, сущеглупая воробьяниновская теща? Вот возьму и не скажу тебе ничего. Помру и унесу с собой в могилу…

– Германовна, не надо уносить в могилу. Я тебя люблю, Германовна…

– Так бы и слушала, век бы слушала, – ехидная старуха прищурилась на солнце. – Мне, в моем возрасте, любовные признания весьма полезны для общего тонуса организма… Бальзам на душу. Ладно, погожу еще помирать. Где клад, не знаю, а знаю, где карта, что на клад указывает.

– А где?

– Да на столе у тебя в кабинете!

* * *

Стол был огромный и тяжелый, как могильный памятник генералу от инфантерии, и сохранился в неприкосновенности с тех дальних времен, вероятно, не только и не столько из-за почтительности потомков, но и из-за их мало-силия и лени. Чтобы вынести стол со второго этажа, понадобилась бы целая бригада грузчиков. А на черта его было выносить? Совершенно незачем. Служит стол верой и правдой, вот и пусть стоит на своем историческом месте.

Карта оказалась выжжена на нижней стороне столешницы.

– Прадед твой лично трудился, – прошептала Германовна, водя рукой по испещренной темно-коричневыми линиями поверхности. – Только ты, батюшка, ужо сам разбирайся в этой карте. Мне зрение не позволяет, да и в прикладной топографии я не сильна.

Откровенно говоря, Владимир Дмитриевич Краснов тоже был «в прикладной топографии» не ахти. Ему понадобилось четыре часа, чтобы расшифровать небрежную схему, мысленно убрать и сдвинуть со своих мест привычные вещи, преодолеть нервную дрожь. Германовна в это время дремала в кресле, ползала на кухню, приносила зеленый чай, ледяной клюквенный морс и сырные палочки, наконец как-то очень молодо устроилась на стуле у окна и запела старинный романс про хуторок. Что там с этим хуторком случилось нехорошего, Владимир Дмитриевич так и не узнал, потому что наконец-то ПОНЯЛ, где запрятал свои сокровища его загадочный прадед.

Глава 15

Деметра

Александра поставила машину на стоянку и некоторое время посидела, глядя в пространство широко раскрытыми пустыми глазами. Как много событий случилось с утра! Ее пророческий сон, в котором она опять называла свою дочь Корой. Вызов к Кленову. Обвинение Киры в убийстве. Исполнение пророческого сна – дверь, ведущая из монументального буфета на черную лестницу, и таинственная находка… А потом еще неуместный, странный поцелуй, который вот уж никак не вяжется со всем остальным! Она до сих пор чувствует его в уголке рта, и это мешает ей сосредоточиться…

– Кира жива, – сказала самой себе Александра, стерев поцелуй запястьем. – Теперь я это знаю точно. Она жива, и я найду ее.

Александра снова выехала со стоянки, сопровождаемая удивленным взглядом скучающего сторожа. Она поедет по улицам, она поедет просто так и будет искать знак. Если ей снятся пророческие сны, то почему бы ей не найти указания на то, где искать Киру? Она увидит ее следы – серебряную дымку, тающую в воздухе, например… Или увидит ее саму. Кира будет идти по улице – в белом платье, с летящими по ветру волосами. Потерянная, несчастная девочка, затравленная этим миром.

Александре потребовалось некоторое время, чтобы войти в состояние, близкое к провидческому трансу. Может быть, два часа, а может, и три – она потеряла понятие времени и уже решила признать свою идею безумной, несостоятельной, вернуться в реальность осязаемых предметов и конкретных понятий, когда увидела…

Цветок. Белая лилия лежала на асфальте, под ногами прохожих. Лилия словно была нарисована белой краской – но рисунок казался объемным и жизненным, он дышал и манил к себе взгляд, но люди словно не замечали его…

Никто не видит цветок, кроме меня. Это знак. Это тот знак, которого я искала.

Александра хотела остановиться, но что-то заставило ее ехать дальше. Через три минуты она снова увидела…

…лилию. На асфальте, под ногами прохожих. И теперь уже было ясно, что цветы указывают ей путь. Дорогу к месту, где она сможет что-то узнать о Кире. Или увидеть ее? Нет, на такое счастье нельзя сейчас рассчитывать!

Их было еще пять. Пять указателей, пять знаков. Последний лежал на самом пороге крошечного магазина.

«Белая лилия» – гласила вывеска. И Александра, кое-как припарковавшись, кинулась туда.

Это был ювелирный магазин. В нем продавались в основном комиссионные вещи – по соседству с магазином располагался ломбард. Очевидно, невыкупленные драгоценности шли на прилавок «Белой лилии» именно оттуда. Впрочем, и сам магазинчик гордо заявлял о своей самостоятельности небольшим объявлением на стене за витриной: «Скупка золота. Деньгами выручим!» Весьма оптимистично.

Все ясно – нуждающиеся граждане несут безделушки, которые нельзя ни съесть, ни выпить, и получают малую толику рублишек. На текущие нужды.

Ассортимент, представленный на витрине, похвалить было трудно. Старые, некрасивые, нелюбимые украшения. Кольца в виде чалмы, перстни с крупными искусственными камнями. Тускловатые цепочки. Крестики. Грубые серьги – как уши такое выдерживают? И голова не болит?

Но Александра почти сразу нашла то, что искала. На отдельной витрине, среди всяко-разного хлама, на который добрый человек и смотреть-то не станет, – бисерных бус, истертых серебряных колечек, мельхиоровых вилок, – лежало ожерелье Киры. Грубая цепочка, три подвески, три камня – зеленый, серый и желто-зеленый. Стоило оно всего ничего. Недорого же тут оценили, Кира, твой заветный талисман, который ты носила, не снимая.

– Послушайте… – обратилась она к продавцу. – Мне нужно…

– Что вам показать, дама? – оживился тощий прыщавенький парнишка в форменной белой рубашке и желтой бабочке. Одеяние, очевидно, изображало наряд белой лилии. Штаны на молодом человеке были зеленые, что приятно разнообразило картину, но делало ее совершенно уж смехотворной.

– Мне ничего не надо показывать. Я сама все вижу. Я хочу у вас спросить… Откуда у вас это ожерелье?

Палец Александры уперся в стекло над заветным талисманом. Продавец проводил взглядом ее жест и пожал плечами:

– Ожерелье, дама, комиссионное. Видимо, ручная работа, штучная вещь. Бронза с позолотой, камни, вроде бы горный хрусталь. Впрочем, не поручусь, может, и стекло – у нас геммолога нет. Но штучка уникальная, а стоит копейки, так что…

– Я хочу знать – кто вам сдал его? Видите ли…

– Информации о клиентах мы не предоставляем, – перебил ее продавец, сразу поскучнев. – Извините…

– Поймите меня… У меня есть дочь. И она пропала. Объявлена в розыск. Ее, может быть, нет в живых! А это ее ожерелье. Вы сами сказали – штучный товар. Оно одно такое! Помогите мне, я вас умоляю! У вас ведь тоже есть мама!

Молодой человек подергал плечами, выражая недоумение. Слова необычной клиентки раздражили его, апелляция к ближайшим родственникам смутила.

– Я думаю, вам нужно обратиться к нашему администратору, – заявил он наконец, указав на дверь с табличкой. – Может быть, она вам сможет помочь.

С администратором Александре повезло, она поняла это сразу. Из-за стола навстречу поднялась молодая круглолицая женщина с внимательными и усталыми глазами.

– Я помогу вам, – сказала она, выслушав сбивчивую речь Александры. – Быть может, это и в самом деле незаконно… Но я вам помогу. Думаю, если вы обратитесь в милицию, меня все равно вынудят предоставить эту информацию… Не хочу гонять вас лишний раз туда-сюда.

– Да ведь я же куплю это ожерелье! – неизвестно зачем заявила Александра.

– Тем лучше, – на бледном лице женщины появилась слабая улыбка. – Ожерелье было сдано на реализацию. Это значит, что покупатель придет за деньгами только после того, как мы продадим товар. Так, сейчас посмотрим…

Александра сидела как на иголках, но поиски квитанции не заняли много времени.

– Вот. Панькина Анна Егоровна.

В квитанции имелись паспортные данные неведомой Анны Егоровны и ее домашний адрес. Уже схватив заветную бумажку, Александра вдруг засомневалась в правильности своего поступка. Может быть, стоило все проделать через Кленова? Но Кленов поговаривал о том, что Кира виновна в убийстве, и сейчас он, наверное, занимается наркотиком, найденным на черной лестнице… И Александра отмахнулась от сомнений. Она пойдет к госпоже Панькиной и попытается узнать, откуда у той Кирино заветное украшение. Ожерелье, доставшееся ее матери при обстоятельствах, о которых она не хочет даже и вспоминать. Александра расплатилась и теперь получила украшение в собственность, вернув себе почтение прыщеватой белой лилии за прилавком!

Анна Егоровна жила у метро «Проспект Большевиков». Дом Александра отыскала сразу и издалека углядела сидящих у подъезда старушек. Так как в доме был всего один подъезд, резонно было предположить, что все они знают Анну Егоровну – возрастная группа у них явно общая. Госпожа Панькина родилась на свет божий в одна тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Быть может, она даже сейчас сидит тут, в этом прелестном обществе! Но обращаться к старушкам с вопросом… Это уж, пожалуй, слишком. Впрочем, цель оправдывает средства!

– Извините, вы не знаете – Панькина Анна Егоровна здесь живет? – вопросила Александра у представительниц старшего поколения. Те уже давно с любопытством ее оглядывали. – Адрес у меня есть, но…

– Тут она, тут, – поспешно закивала бабуська в цветастой косынке, весьма кокетливо повязанной на манер банданы. – На третьем этаже живет.

– В десятой квартире?

– В десятой, в десятой, – вступил хор старушек. – Ты не бойся, иди, она дома. Дома, дома она. К ней сейчас дочка ее поднималась. Ты, милая, из собесу?

Александра промычала что-то неопределенное, но утвердительное. Провожаемая разноголосыми напутствиями и поощрениями, вошла в подъезд. Старушки на улице вновь оживились. Теперь, очевидно, обсуждали очередную гостью Анны Егоровны, ее автомобиль и внешность. Александра улыбнулась про себя. Неужели работники собеса приезжают к своим питомцам на новых «Тойотах»? Кучерявенько живут, нечего сказать! Может, бросить этот хлопотный бизнес и пойти служить в собес?

Дверь в десятую квартиру оказалось распахнута, на пороге валялись какие-то хозяйственные сумки. А в самой квартире происходил самый шумный, самый первоклассный скандал. Эх, не слышат бабуси у подъезда, вот была бы тема для разговора! Впрочем, может быть, это для них привычно?

– Ничего мне не надо! Ничего мне не надо от тебя, ты, дрянь, мерзавка! И не приходи ко мне больше! Я тебе сто раз говорила…

– Но, мам…

– Не произноси этого слова! Ты все опошлила, ты над всем надругалась! Ты мне не дочь! Вон! Вон отсюда, пока я не позвала на помощь!

Александра едва успела отступить – мимо нее, пыхтя и отдуваясь, пролетела полная дама в невыносимо ярком платье леопардовой расцветки. Дама подхватила сумочку и загрохотала вниз по лестнице, не обратив на Александру ни малейшего внимания.

– И можешь не возвращаться! – грянуло ей вслед, прямо под ухом Александры.

Кричавшая не соответствовала громкости своего голоса ни ростом, ни габаритами, ни внешним видом. Прогоняла из квартиры леопардовую даму сухая старушка в черном глухом платье – в такую-то жару! К выцветшему шелку платья прицеплен воротничок из пожелтевшего кружева. Седые, подсиненные волосы собраны на затылке в аккуратный пучок, на тонком горбатом носу – очки без оправы, воротник придерживает огромная брошь с камеей.

– Извините, бога ради, вы ко мне? – обратилась хозяйка к Александре.

– Если вы Панькина Анна Егоровна, то к вам, – приняла официальный тон Александра. – Здравствуйте.

– Здравствуйте. Проходите.

Александра вошла в прихожую. Осмотревшись – бедно, но чисто, принялась стаскивать с ног туфли.

– Нет-нет, обуйтесь! – запротестовала хозяйка. – Я никогда не заставляю своих гостей разуваться! Хотя какие уж тут у меня гости… Но по-моему, это дурацкий обычай – заставлять снимать обувь и подсовывать антисанитарные разъезженные тапки. Правда, моя дорогая?

– Правда, – кивнула Александра.

– Вот и хорошо. Проходите в гостиную.

Насколько Александра могла судить, вся квартира и состояла из гостиной, кухни и совмещенного санузла. Но хозяйка проводила ее в единственную комнату, как в тронный зал.

– Присаживайтесь вот тут, у стола. Прежде чем мы приступим к нашему разговору, позвольте извиниться за неприглядную сцену, свидетельницей которой вы стали. Эта дама, которая ушла, – моя дочь… Увы, между нами есть серьезные разногласия…

– В семье такое бывает, – услужливо поддакнула Александра.

– Да? Вы так думаете? – обрадовалась Анна Егоровна. – Отрадно встретить понимание. Ну-с, чем обязана такому приятному визиту?

– Меня зовут Александра. Сегодня я зашла в магазин «Белая лилия» и увидела там украшение. Ожерелье. Это ведь вы его туда сдали?

– Да, я.

– И это ваше ожерелье?

– Что вы, моя дорогая! – рассмеялась Анна Егоровна, широким жестом обведя «гостиную». – Да вы только посмотрите на мою, с позволения сказать, обстановку!

Обстановка, что и говорить, была небогатая. Рассохшаяся чешская стенка, набитая книгами, диван, стол, два стула. Тумбочка для телевизора присутствовала, но сам телевизор куда-то отлучился, оставив вместо себя крошечный радиоприемник. На стене репродукция «Боярыни Морозовой» Сурикова. Ну да, как же иначе.

– О каких украшениях может идти речь? Мы с мужем всю жизнь преподавали в школе, никакого добра не нажили. Разве только всемирную библиотеку… Но ее не сдашь в ломбард, да я и не решилась бы на такой поступок… Вот моя дочь Марина…

– А чье же это тогда ожерелье? – вопросила Александра, решив, что исповедь старой учительницы она всегда успеет дослушать до конца.

– Это Костя меня попросил сдать, – пояснила Анна Егоровна и вернулась к излюбленной теме: – Мы растили дочь в любви к прекрасному, а она, представьте…

– Кто такой этот Костя?

– Это мой бывший ученик, премилый мальчик. Он часто заходит ко мне, особенно после смерти мужа. Чинит что-нибудь, помогает мне. Карниз вот прибил. Мальчик недалекий, но добрый. На таких мир держится. А вот моя дочь Марина, несмотря на все наши усилия…

– Откуда у Кости это ожерелье?

– Он сказал, что это его покойной бабушки.

– А почему же он сам его не отнес?

– Ах, да Костя считал – и довольно резонно, на мой взгляд, – что мне дадут денег больше, чем ему. Конечно, он прав. Если я выгляжу как женщина, у которой могут быть дорогие украшения – вы ведь тоже подумали, что ожерелье принадлежит мне? – то можно предположить, что я знаю им цену. А Костя такой молодой, и такой… Скажем, простоватый. О нем могли подумать дурное и дать ему маленькую цену… Впрочем, украшение и так стоило не бог весть какие тысячи. Можете себе представить, оно оказалось не золотым, а позолоченным, да и позолота-то вся истерлась! Бедный мальчик был так разочарован. Впрочем, и полторы тысячи рублей – тоже деньги, на дороге они не валяются! Мы с ним вместе ходили, он меня сопровождал.

Глупая старуха откинулась на спинку стула. Она явно была довольна собой, неведомым Костей и такой удачной комбинацией.

– Конечно, он обещал мне за это некоторый процент, но я отказалась! Я привыкла зарабатывать деньги, а не получать их путем финансовых махинаций с чужим имуществом! Государство платит мне пенсию, я репетирую учеников, и мне хватает на скромную жизнь. Так и должны жить сейчас интеллигентные люди. А вот моя дочь Марина… Мне больно об этом говорить, но она предала наши идеалы! Те идеалы, которые мы ей внушали с детства! Подумайте: мало того, что она бросила преподавание в школе и, влекомая жаждой наживы, пошла спекулировать ничтожными тряпками, так она еще и отдает свою дочь, мою внучку, в какой-то ужасный экономический институт! Чтобы маленькая Анечка тоже впоследствии стала торгашкой! Это ужасно! Я педагог, у меня есть принципы, и я сразу отреклась от недостойной дочери и теперь не принимаю ни ее, ни ее подачки! А она все ходит, ходит!.. Но вы видели, как я к этому отношусь. Видели ведь?

– Видела, видела… А этот Костик – как его фамилия и где он живет?

– Фамилия его Серов, а живет он тут же, по соседству. В тридцать седьмой квартире. Куда же вы? Уже уходите? Значит, я могу сказать Косте, что его ожерелье продано?

– Можете, можете, – бормотала Александра, пытаясь открыть незнакомый замок. В ногах путались сумки, оставленные недостойной дочерью. – Сегодня же скажите, хорошо? Большое спасибо, до свидания.

– Обязательно скажу, он зайдет сегодня вечером. Деньги забирать мы, конечно, вместе пойдем. Ему-то, хи-хи, не отдадут! Всего вам доброго! Очень приятно было познакомиться! Заходите еще! – неслось ей вслед.

Старушки уже покинули скамейку – очевидно, подошло время сериала. Вместо них у подъезда сидела леопардовая дама, вид она имела самый удрученный. Александра прошла бы мимо, но недостойная дочь, предавшая идеалы, окликнула ее.

– Вы же к моей маме приходили? Скажите, она не выкинула сумки?

– Не выкинула, – улыбнулась Александра. – Лежат в квартире. В прихожей.

– Вот и хорошо. А то в прошлый раз она их вышвырнула прямо на лестницу. Помидоры и крупа рассыпались, бутылки и банки разбились… Мне же потом и пришлось все убирать, соседи сердились.

– Надеюсь, на этот раз обойдется…

– Надеюсь… А вы к ней по какому вопросу?

Александра присела на скамейку рядом с Мариной.

– Вы знаете, что она носила в скупку украшение?

– Господи! – схватилась за обширную леопардовую грудь недостойная Марина. – Какое украшение? У нее ж ничего нет, кроме двух обручальных колец – ее и папино, и те истерлись до неприличия!

– Это не кольцо, а ожерелье. И оно якобы принадлежало ее ученику, Косте Серову. Он попросил ее сдать.

– Ученику? Я сомневаюсь, что он ее ученик. Так любая шушера придет, учеником назовется…

– Но если ваша мама столько лет преподавала…

– Да ладно, я допускаю, что это ее ученик! Предположим. Но он бандит, форменный бандит! Видели бы вы его физиономию! А мама… Да вы видели, какая она.

– Какая?

– Мама сроду-то не очень хорошо разбиралась в людях. Все витала где-то. А после папиной смерти здорово сдала. Порвала со мной отношения, Анечку, в которой раньше души не чаяла, выгнала… Ничего не принимает, что я ей приношу. Мой муж телевизор ей подарил на юбилей, так она его выбросила из окна! И как осилила поднять? Едва замяли дело. Участковый приходил. Мы ей стали чужие, а вот этого Костю она привечает. Боюсь я за нее…

– Вашу маму нужно показать врачу, – посоветовала Александра, поднимаясь. – Это может плохо кончиться.

– Знаю я… Но как ее к врачу отвезти? Она же…

– А не надо везти. Пригласите его на дом, можете себе такое позволить?

– Господи, да я ради мамы… Мы же с мужем неплохо зарабатываем, и если б она согласилась…

– Она очень приветлива с посторонними людьми, особенно с теми, кто согласен выслушивать ее монологи… Может, еще наладится.

– Спасибо, спасибо вам большое на добром слове!

– Не за что. Прощайте.

Александра забралась в машину и, заводя ее, увидела, как леопардовая Марина поднимается и медленно, устало плетется по направлению к метро. Ей стало жаль учительскую дочку. В самом деле, тяжело, когда мать не в себе! Но тут же вернулась мыслями к собственным проблемам.

Так. Если старая учительница ничего не напридумывала походя, то Костя Серов, бывший ее ученик и «форменный бандит», именно тот человек, который ей, Александре, нужен. Идти к нему домой и вопрошать, откуда он взял украшение, было бы весьма опрометчиво. Значит, нужно его поймать при других обстоятельствах. Но как? Александра ведь не знает его в лицо!

– Все очень просто, – сказала Александра сама себе. – Завтра он пойдет в «Белую лилию» забирать деньги за ожерелье. И Анну Егоровну с собой прихватит. Такя его иузнаю. Надо просто проследить…

Александра понимала, что все не так просто. К тому же в этом плане был еще один пробел. Что она станет делать после того, как увидит Костю Серова? Понятно, что «форменный бандит» не станет разговаривать с ней так же охотно, как старая учительница. Может, все же стоило подключить Кленова?

И Александра почти уже решила звонить Евгению Эдуардовичу, как вдруг случилось нечто, нарушившее ее планы.

Глава 16

Зевс

Тайник помещался за резной дубовой панелью. Стены столовой, видимо, обшивались ими сто лет назад. Хорошо, что ни у кого из предыдущих хозяев не поднялась рука заменить эти панели чем-то более современным!

После нажатия на незаметную завитушку одна из панелей плавно отошла в сторону – Владимир Дмитриевич только подивился необычайно четкой работе механизма, слаженного много лет назад. Интересно, прадед сам его придумал и сконструировал? Или нанимал нарочитого механика, а после работы, согласно канонам романтизма, ослепил его?

Но Краснову-старшему не случилось поразмышлять как следует над судьбой неизвестного механика. В образовавшейся нише он увидел небольшой сундук, скорее даже ларец.

– Пиастры, пиастры! – птичьим голосом прокричало сознание.

Зинаида Германовна, невозмутимо наблюдавшая за вскрытием тайника, заоглядывалась и перекрестилась, хотя всегда считалась атеисткой.

Владимир Дмитриевич поднял ларец и чуть не упал под непомерной тяжестью. Осторожно поставил на пол, оглядел. Тут же сунулась Германовна с тряпкой, стала смахивать с крышки несуществующую пыль.

– Да он и не запылился совсем, – пробормотал Владимир Дмитриевич. – Стоял-то наглухо закрытый… скажи уж прямо, старая, что тебе любопытно.

– А как же! – подтвердила нянька.

– Внимание, открываю!

Что и говорить, с первого взгляда стало понятно, что сундук наполнен не пиастрами, не дублонами и не царскими золотыми червонцами. Бриллиантов, рубинов и прочих кристаллов тоже что-то было не видать. Ларец был заполнен книгами, весь, под завязку. Владимир Дмитриевич брал их осторожно, как ковриги из печи, и «сажал» на пол. Были книги печатные, дореволюционные. «Оккультные тайны», «Новые достижения оккультной науки», «Глас с того света», «Подчинение духов эфира человеческой воле». Все книги – прадедушки Смирницкого. Были и рукописные – очевидно, его же. И уж в этих книгах ни черта было не разобрать! Владимир Дмитриевич открыл одну, покрутил и плюнул. Вот так почерк имелся у Павла Тимофеевича, пошлет ему Господь в ад кувшин водички! Только схемы и чертежи понятны, да что в них толку?

Одна из книг насторожила Краснова. Показалась она ему отличной от других. Не такая была обложка, не скользила под рукой ладно выделанная кожа… Перехватив, он раскрыл книгу – и знакомый почерк запрыгал перед глазами – ровные, скругленные буквы…

Дмитрий Савельевич Краснов нашел тайник раньше своего сына. И без указаний няньки. Он обнаружил выжженную на крышке стола карту, когда полез под стол – быть может, за оброненной ручкой или книгой. Он разобрался в карте и, улучив момент, когда дома никого не было, открыл стол. Быть может, это произошло в те времена, когда одиночество властно вторглось в его жизнь. Когда Марк еще не появился на свет, а старший сын и молодая жена были заняты своими делами, – своими молодыми, веселыми делами. Он читал книги Смирницкого, а перед тем, как снова закрыть резную дубовую панель, спрятал в ларец и свой дневник. Дневник за 1985 год. Одинокий год, печальный год.

Владимир знал, что отец вел дневник всю жизнь. Он описывал не каждый день, но те события, которые считал значительными для страны и для семьи. Одинаковые черные тетради до сих пор стояли в кабинете на отдельной полке. Владимир в них не заглядывал.

Было неловко. И он все собирался эти тетради сжечь – наверняка отец так бы и поступил, если бы смерть не сразила его мгновенно, но все руки не доходили. Да и вдруг они пригодятся когда-нибудь, эти дневники? Вдруг…

До самого дна – книги и книги. Одна из них, с медной застежкой и медными же уголками, в руках у Владимира Дмитриевича тихо брякнула. Откинув застежку и распахнув книгу, он обнаружил, что это вовсе и не книга. Шкатулка в виде книги!

В глаза брызнул сноп искр. Драгоценности в поддельном фолианте явно были неподдельными. Дрожа и задыхаясь, Владимир Дмитриевич донес находку до стола.

– Взгляни, Германовна! – позвал он, но старуха уже успела задремать в кресле и при звуках его голоса только слабо пошевелилась, кивая седенькой головой. Владимир не стал будить няньку и запустил пальцы в найденные украшения.

Наверное, мещанского происхождения прабабушка, уезжая за границу, большую часть украшений забрала с собой. Невозможно представить, что с ними сталось впоследствии. Были ли они распроданы в тяжелое время, когда иссякли последние средства? Или до сих пор остаются во владении какого-нибудь заграничного Смирницкого, уже забывшего и родной язык, и свое происхождение? Но и то, что лежало перед Владимиром Красновым, впечатляло. Полная парюра – жемчужная диадема, ожерелье, брошь в виде букета, тяжелые браслеты, три кольца – какие тонкие пальцы были у прабабки! А вот и мужской перстень – большего размера, тяжелого, темного золота, с молочно-серым опалом. Его Владимир подержал в ладони, поднес близко к лицу, согревая дыханием, и, наконец, примерил. Перстень пришелся впору, уютно сел на безымянный палец левой руки. Словно тут и был, надо же!

В сущности, драгоценностей нашлось меньше, чем Владимир Дмитриевич себе представлял. С того момента, как Германовна произнесла слово «клад», перед его глазами прошел океан сверкающих огней. Он был уверен, что сундук будет наполнен золотом и бриллиантами… Но и так неплохо. Неожиданная помощь от дедушки!

Владимир Дмитриевич подумал и о своем единокровном брате. Формально клад принадлежит им обоим. Придется делиться. Ну, что ж… Понятно, почему Германовна открыла клад ему, сделав предпочтение перед более удачливым, более богатым братом… Пожалела убогого! Но Владимир Дмитриевич сможет развернуть ситуацию в свою сторону! Этот клад схоронил его прадед, дед его матери! Марк Дмитриевич, будучи сыном второй жены отца, актрисы Дианы Юстицкой, не имеет к сокровищам никакого отношения! А теперь еще выяснилось, что он и к дому не имеет никакого отношения!

Наскоро собрав книги, прихватив с собой шкатулку с драгоценностями и дневник отца, Владимир Дмитриевич Краснов удалился в свою спальню – благо, время было не то позднее, не то уже раннее. Ночь перевалила к утру.

Не стоило и думать о том, чтобы заснуть. Последнее время у Краснова случались проблемы со сном. Он пил на ночь молоко и мед, принимал отвар валерианы и пустырника. Таблетки глотать не решался пока, да и не любил медикаментов. Сон, зыбкий и непрочный, проносившийся странными видениями, приходил только под утро… Так что теперь, после всех волнений сегодняшнего дня, подремать наверняка не удастся. Для того Владимир Дмитриевич и взял в постель дневник Дмитрия Краснова. Но, вопреки собственным ожиданиям, он заснул, едва прилег. Заснул крепко, не успев выключить света.

Багровый дым поднимался к небу. Огонь полыхал на жертвенном алтаре – что там сжигают?' Чья плоть видна в языках пламени? Не надо об этом думать, не стоит, не показывайте мне этого! Но огонь горит, слепит глаза. Нет, это не огонь. Это чудовищный пес о трех головах, пес огненно-рыжей масти беснуется на груде человеческих тел. Три пасти оскалены – какие страшные красные клыки, похожие на зерна граната! Он сейчас бросится… Нужно бежать… Но ноги как ватные, не слушаются… Кто-то хватает меня за руку и тянет за собой. Я подчиняюсь. Мы бежим по длинному коридору, потом вверх по лестнице и наконец выбираемся на свободу.

Человек, спасший меня от чудовищной собаки, – мой брат Марк. Он подталкивает меня к выходу, а сам хочет спуститься обратно. Там остался кто-то, дорогой ему…

– Спасибо, – говорю я. – Спасибо, ты меня спас. Чем я тебе отплачу…

– Отдай мне то, что тебе не принадлежит, – отвечает Марк, исчезая в темном провале. Я слышу только его голос… Голос опускается все ниже и ниже и постепенно сливается с подземным гулом…

Владимир Дмитриевич проснулся в семь часов, с колотящимся сердцем, в холодном поту. Ему приснился странный сон… Он видел брата. Тот спас его от неведомой опасности и взамен просил что-то отдать. «Отдай то, что тебе не принадлежит», – всплыла в сознании фраза. Это сразу успокоило Владимира Дмитриевича. Перед сном он думал о чем? О том, что неожиданную находку стоило бы разделить с братом. И о том, что брат, в сущности, не имеет на нее никакого права, так как вовсе не приходится правнуком Павлу Тимофеевичу Смирницкому… Все эти мысли продолжали одолевать его и во сне – вот откуда эта фраза и это мучительное беспокойство.

Владимир Дмитриевич оделся, запер драгоценности в свой сейф и бодро спустился вниз, в столовую. Ниночка подала завтрак – омлет с сыром и грибами, кофе, фрукты. Германовны не было видно. Наверное, еще не выбиралась из своего закутка. Ниночка подтвердила, что Зинаида Германовна попросила ее не беспокоить, сказав, что хочет заняться своими личными делами, и Нина отнесла ей омлет в комнату.

Решив сегодняшний день освободить от всех дел, Владимир Дмитриевич прошел с дневником отца в сад, туда, где висел между двух сосен гамак, и улегся, накрыв ноги пледом. Он почитает до обеда, потом, после легкой закуски, пойдет на теннисный корт, а к вечеру, быть может, позвонит Ирине, и они поужинают в каком-нибудь уютном ресторанчике.

Но когда Владимир Дмитриевич Краснов встал из гамака – действительно, перед обедом, – это был совсем другой человек. И новый человек не пошел обедать, не пошел на корт и не стал звонить Ирине Олеговне, чтобы пригласить ее в ресторан. Впрочем, пару телефонных звонков он все-таки сделал. Пришлось.

«1985 год. 12 июля.

Я начинаю новый блокнот своего дневника, еще не закончив старого. Тому причиной неожиданная находка, нечто, обнаруженное мной в собственном доме. В доме, к которому так привык, и решил, что знаю его, как свои пять пальцев! Подумать только – я столько лет работал за этим столом! И ничего не замечал! Очевидно, я один владею этой тайной – я и тот человек, спрятавший в доме клад. Его имя мне известно. Это дед моей дорогой покойной Майечки.

Даже сейчас, написав ее драгоценное имя, я испытал дрожь и горечь любви. Столько лет прошло, а боль утрат не слабеет, не затихает. Как несправедливо, что именно она умерла! Такая веселая, такая живая – она ушла от меня навсегда в ту тьму, откуда нет возврата, и я больше не увижу светлой ее улыбки! Мне тяжело мириться с этой несправедливостью.

Та женщина, что стала теперь спутницей моей жизни, заслуживает всего самого лучшего. Она хороша собой, она несомненно талантлива. Ее живой и ровный нрав успокоил мою боль, оживил дом, помог Володе в его скорби. Для мальчика было очень важно присутствие женщины, которой он мог бы довериться… Диана заменила Володе мать. И он нуждался в этом – ведь я слишком занят. Диана преподнесла мне и тот дар, который особенно ценен для человека, чьи дни идут к закату. У меня теперь есть Марк. Он совсем взрослый юноша. У него вся жизнь впереди, и я чувствую, что он сможет добиться многого. Но почему у меня так болит глупое стариковское сердце?»

Владимир опустил дневник на грудь и печально усмехнулся. Он всегда догадывался, что его отец так и не смог, до самой смерти не смог забыть Майи… А утешал себя тем, что его новый брак помог ему, Владимиру.

«Впрочем, я отвлекся. Скорбя о Майе, я мог бы исписать сотню страниц. Но я хочу все же вернуться к своей находке. Володя, Марж и Диана уехали отдыхать в санаторий на Черноморское побережье. Зинаида Германовна уже две недели как лежит в глазной клинике, скоро ее должны прооперировать. Именно поэтому, пользуясь свободой, пользуясь тем, что никто не гонит меня спать, ссылаясь на якобы необходимый мне режим, я работал поздно ночью. Курил без меры – все же пора оставить эту дурную привычку! Но вчера она сослужила мне отличную службу. Очередную папиросу я уронил и не поленился полезть за ней под стол. Свет лампы падал удачно, и я смог рассмотреть на внутренней поверхности крышки стола какие-то причудливо пересекающиеся линии. С величайшими усилиями снял крышку со стола (минус полгода жизни за этот пот, и дрожь в ногах, и за то, что грохнул крышку себе на ноги, чуть не раздробив ступни!).

Я сразу понял, что это план нашего дома. Понял и обозначения. Маленьким крестиком отмечено место, где находится рычаг, поднимающий панель, большим – сама панель. Вне себя от нетерпения, я спустился в гостиную и попробовал, удерживая в памяти схему, отыскать тайник.

Мои усилия увенчались успехом. После пяти-шести безуспешных попыток я нашел тот завиток в дубовой резьбе, который приводил в действие секретный и очень тонко сработанный механизм. Пятая, если считать направо от лестницы, панель поднялась. Там стоял небольшой сундук.

В нем лежали книги. Книги по оккультизму, признанному лженаукой. Интересно, обнародуют когда-нибудь информацию о значении оккультных изысканий в становлении страны Советов.? Ту информацию, которой я владею уже сейчас (далеко не в полном объеме): занятные факты о «красных магах», сооружавших ментальную завесу над Кремлем, ограждавших пролетарских вождей от черной вражеской магии, разработавших символику молодому советскому государству… «Коммунистическую свастику», сиречь серп и молот, например. Впрочем, я отвлекаюсь. Мысли путаются. Павел Смирницкий не вошел в избранную когорту «красных магов». Не знаю, что случилось с ним. Впрочем, он предсказал дату собственной смерти в своих записях. У оккультиста был отвратительный почерк. Буду и дальше работать над расшифровкой его записей.

27 июля.

Работа оказалась трудней, чем я предполагал. Скоро вернутся с курорта мои родные. Мне придется убрать книги обратно в тайник и молчать о своем открытии. Кроме книг, я нашел еще и драгоценности. Вероятно, они принадлежали супруге Павла Смирницкого. Как они подошли бы моей милой Майе, как прекрасна она была бы в этих бриллиантах! Но Майи больше нет со мной. И я не хочу, чтобы эти украшения носила Диана. Они останутся под спудом – до тех пор, пока один из моих сыновей не вскроет тайника. Я хотел бы, чтобы это был Владимир. Он приходится правнуком Смирницкому, и для него предназначены те тайные знания и те украшения, которые принадлежали его прабабке.

Владимир последнее время причинял мне много огорчений. Он успешно движется по жизни, но порой мне кажется, что он слишком многого не замечает на своем пути. Для него не существует препятствий. Он способен перешагнуть в своем движении вверх через все, что составляет смысл человеческой жизни. Ему чужды любовь, привязанность, элементарное понятие о нравственности. В этом моя вина, моя огромная вина. Взяв на себя ответственность за жизнь ребенка, нельзя отгораживаться от этой ответственности своей чрезмерной занятостью. А я именно так и поступал. Запоздалое раскаяние… Майя могла бы исправить дело, но ушла так рано и так скоропостижно… Смерть матери Владимир воспринял как страшную несправедливость и перестал, как выяснилось впоследствии, ждать от людей добра. Он относится с подозрением и недоверием ко всему миру – особенно к женщинам».

«Какие тонкие наблюдения, какие блистательные выводы!» – усмехнулся про себя Владимир Дмитриевич. Старик принимал естественное стремление молодого человека к свободе за цинизм. Строил из себя великого психолога, зачем-то привязал сюда смерть матери… Ерунда какая! Впрочем, в одном старик-профессор оказался прав. Владимир Краснов действительно не доверял женщинам.

«И эта история с несчастной девушкой из деревни… К стыду своему, я мало знаю о ней. Диана слишком легкомысленно отнеслась к известию, что ее пасынок должен стать отцом: «С кем не бывает! Нужно дать ей денег, она сделает аборт, и дело с концом!» Какие жестокие слова! Но я и не ждал от нее ничего другого… А Владимир! Как жестко он отказался от встречи с девушкой, как сухо объявил, что она «нагуляла ребенка», что хочет «пролезть в богатенькую семью»!Какие циничные выражения он употреблял. А я струсил. Да, я – старый трус. Мне нужно было самому найти ее, повидаться, поговорить. Но мне не хватило решимости».

«Неудивительно, – кивнул Владимир. – Я даже не знал, что мой покойный батюшка был в курсе этой истории. Никогда он со мной об этом не заговаривал. Я советовался с Дианой. Она бой-баба, она сразу обозначила для меня линию поведения, предложила денег, раздавила во мне остатки сомнений. А старик, оказывается, знал и здорово огорчался… Если бы я был в курсе, что он так близко принимал к сердцу «беременную» историю, я бы, наверное, вел себя иначе. И со стариком, и с Александрой. А так я полагал, что молчание – знак согласия…»

«Среди книг и драгоценностей Смирницкого я нашел предмет, который был весьма непохож на другие. Его смысл объяснили мне книги. Павел Смирницкий сам сделал этот талисман. Могучий талисман, как объясняет он в своих записях – в том куске, который мне удалось прочитать. Ожерелье, довольно необычное, но очень грубой работы».

Владимир подскочил и чуть не выпал из гамака. С трудом занял прежнее положение и еще раз перечитал последние слова. Никакого ожерелья он в тайнике не обнаружил! Нет, обнаружил. Бриллиантовое ожерелье, но даже слепой не назвал бы его «грубой работой»!

«Найдя его, я был потрясен… Нет, это не украшение. Это что-то большее. Я не верю в магические свойства ожерелья. Но надо признать – оно представляет собой нечто совершенно исключительное. Три огромных камня впаяны в металл. К ювелирам я обращаться не рискнул. Но моих познаний хватило, чтобы распознать эти камни.

В центре – несомненно алмаз. Алмаз «сырой», то есть необработанный. Выглядит довольно невзрачно. Неизвестный гранильщик отполировал только естественные грани кристалла, имеющего форму октаэдра. Насколько я рассмотрел с помощью своего старенького микроскопа, в камне нет ни малейшего изъяна. Но потрясло меня не это… По самым скромным предположениям, этот алмаз весит около 60 карат, что ставит его в ряд с такими известными бриллиантами, как «Звезда Южной Африки», «Ягерсфонтейн» и «Йонкер». В случае огранки камень может уменьшиться, но ненамного.

Обрамляют это чудо два не менее прекрасных, хотя, быть может, и не таких дорогих камня. Оба они не огранены. Кристалл изумруда ярко – зеленого цвета представляет собой шестигранную усеченную призму, около 125–130 карат (я могу сильно ошибаться, но скорее в меньшую сторону). Желто-зеленый кристалл топаза (очевидно, бразильского происхождения) – правильно сформированная ромбобипирамидальная призма, не менее 150 карат.

Описывать ожерелье сложно. Слова словно ускользают из-под пера. В любом случае, я не могу с ним расстаться. Пусть оно останется у меня. Порой мне кажется, что из кристаллов в меня льются силы».

Значит, драгоценность осталась у отца. И где она сейчас? Ничего подобного Владимир в доме не находил, но он ведь и не искал! Остается библиотека, где за рядами книг можно не только ожерелье – и «Кох-и-Нор» спрятать, вместе со всей Голкондой в придачу! Алмаз в шестьдесят карат! Владимир Дмитриевич мало смыслил в каратах, но понимал худо-бедно, что это очень много. Надо искать! «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» – так, кажется, говорилось в книжке про двух капитанов?

«30 июля.

Наконец вернулись мои родные! Марк загорел, похудел, одичал. Смеясь, говорит, что не представляет, как возвращаться к занятиям в институте после месяца на море. Диана сразу же уехала в театр, даже не поздоровались как следует. Переодевалась и напевала в спальне. Она заметно помолодела, что дало мне основания предполагать – не обошлось без банального курортного романа. Мальчики развлекались в компании молодежи, а она наверняка урвала момент…»

«Да уж, урвала. Подцепила в первый же день какого-то дирижера. Гуляла с ним по набережной в сумерках – в золотистом шелковом платье, на шее жемчуга моей матери, на голове – огромная соломенная шляпа. Воображала себя дамой с собачкой. Мы с Марком жили в одном номере, а она – в другом. Я выпроваживал Марка «полюбоваться на вечернее море», а сам приводил сговорчивых курортниц. Особенно охотно шли на одноразовое приключение бальзаковские и предбальзаковские дамы. Вырвавшиеся из домашней обстановки, ошалевшие от свободы, солнца, моря, собственной привлекательности и безнаказанности… Бутылка массандровского портвейна, одно запретное яблоко на двоих и жаркие объятия на сбившихся простынях. Потом я провожал случайную подругу и в холле частенько сталкивался с тем самым дирижером, который выходил из номера Дианы. Дирижер бывал встрепан и смущен, а я не без намека преувеличенно почтительно его приветствовал… Один Марк остался не у дел, да он, видно, в папеньку удался».

«…Впрочем, я не стал забивать себе голову. Такие ситуации неизбежны, когда жена намного моложе мужа, когда он к тому же по роду своих занятий или по складу характера не в состоянии сопровождать ее на отдыхе. Впрочем, Диана вернулась не поздно. Мы долго ужинали вдвоем на террасе – дети уехали в город повидаться с друзьями. Она говорила о море, а я любовался ее обновленной красотой…А потом почувствовал удивительное вдохновение, необычайный прилив сил… Такого со мной давно не было. С молодых лет, пожалуй. Диана была потрясена! Она быстро заснула, утомленная…

6 августа

Быть может, все это бредни выжившего из ума старика. Быть может, мне и в самом деле нужно было принимать те таблетки, что рекомендовал Сидорович еще в прошлом году. Но сдается, что это ожерелье действует на меня. Последние пять дней я чувствую себя гораздо лучше. Меня не мучает высокое давление, у меня не ноет больше сердце. Я уже давно не работал в полную силу. Делал вид, что работаю – вот до чего дошел! Сидел у себя в кабинете за запертой дверью, перечитывал Чехова, к обеду выходил с сосредоточенным видом. Но теперь ко мне вернулась ясность мысли, я написал новую статью и начал систематизировать некоторые исследования. Систематизация и анализ займут довольно времени, после можно будет сделать доклад в Академии наук. Кроме того, ко мне вернулась мужская сила. Диана не знает, что и думать. Я слышал краем уха ее телефонный разговор с какой-то подругой – она уверена, что все дело в каких-то чудодейственных таблетках, которые мне привезли год назад из Дании. Но я тех таблеток не пил.

Я смотрю на ожерелье. Я пью ту силу, которая исходит от него».

Владимир прервал чтение и задумчиво воззрился вверх, в густую синеву неба. Надо же… Отец всегда был чужд суевериям. Значит, в этом ожерелье и впрямь было что-то… Трудно верить современным «магам», слишком они подпортили свою репутацию. Но в прошлом наверняка были люди, способные сконцентрировать могучие природные силы, силы неведомого, и вложить их в какой-то предмет…

«Я найду это ожерелье, чего бы мне это ни стоило, – решил Владимир. – Оно необходимо мне! Оно должно принадлежать мне, и я его найду».

Дальше записи стали менее интересными. Профессор Краснов сухо описывал незначительные семейные события, но много писал о своих планах. Он работал над новой книгой. Судя по записям, работа продвигалась бодро. Это странно. Ведь, насколько Владимир Дмитриевич помнил, последняя книга отца осталась незаконченной.

«Странное ощущение – я читаю, и словно бы отец жив. А я знаю, что это последний год его жизни. Он умрет второго января. После праздников. Не так обидно умирать после праздников, когда подарки уже распакованы и индейка доедена… Но все равно странно, что он не дописал книги…»

Владимир Дмитриевич читал дальше…

«8 ноября.

Сегодня самый страшный день в моей жизни.

Случилось то, чего никто не мог ожидать.

Хорошо, что Майечка не дожила до этого дня.

Прости нас, Господи. Мы были неразумны в своих эгоистичных желаниях. И расплата настигла нас. Господи, я никогда не верил в тебя. И никогда ни о чем не просил. Так прости мне теперь в величайшей милости Твоей мое неверие!

Или не Бог. Просто судьба. Страшная судьба. Ананке. Ананке. Высшая сила необходимости и неизбежности, которой подчиняются даже боги.

Сегодня я видел свою внучку. Дочь моего сына. Дочь моего приемного сына. Плод кровосмешения. Дитя инцеста.

Девушка пришла к нашему дому. Я опять был один. Последнее время я всегда один, но теперь это меня уже не тяготит. Я много работаю над книгой. Я пригласил ее в дом, стал угощать чаем и пирогами. Она показала мне девочку. Крошечную красавицу Киру. Мое сердце дрогнуло при виде маленького, удивительно правильного лица с бледными губками. Девочка нездорова, она родилась с пороком сердца. Я представил себе, что если бы Владимир иначе отнесся к появлению ребенка на свет, они жили бы у нас в доме. Скажем, на втором этаже, в розовой комнате. Там почти всегда светло, и это самая теплая комната в доме. Там всегда пахло бы ребенком, и чистотой, и молоком, и я бы приходил понянчить малютку, отдохнуть от своих научных трудов…

Так я размечтался, несчастный, и начал расспрашивать молодую женщину (я упорно называю ее девушкой, ведь она так молода, она ровесница Марку!) о ней, о ее жизни и семье. И почти с первых слов…

Она сестра Владимира! Да. Она его родная сестра, дочь Марты и Леонида. Не знаю, почему я не умер от инфаркта в тот момент, когда это осознал. Не понимаю, откуда у меня взялись силы скрыть от Александры свое состояние. Она не должна ничего знать. Она не должна всю жизнь нести на себе груз чужой вины… У нее и так много горя. Девочка серьезно больна. Прости меня, Боже, получше бы ей умереть. Да, быть может, ей лучше умереть.

Но кто бы мог подумать? Кто бы мог подумать в тот день и час, когда Майя приняла ребенка своей сестры? Для бездетной Майи он был всего лишь забавной игрушкой. И я, осел, смотрел на это снисходительно!

Марта не хотела оставлять у себя мальчика. Она сказала: «Я не сделаю ему такого подарка». Она не простила мужу своей изломанной, искалеченной жизни, не простила тех детей, которые умерли в младенчестве. Марта рыдала и клялась, что убьет новорожденного своими руками, если мы его не возьмем. Потому что он все равно умрет… Умрет, как… И тут она называла какое-то имя. Неизвестное мне имя. И я забыл его. Она уверяла, что ее муж убил того человека, и убивал не раз.

И мы взяли мальчика. Мы взяли его, как взяли старинные часы с фигурой Крона, пожирающего младенца. Сувенир. Игрушку. Это обошлось нам недорого. Майя отдала деревенской акушерке свои серьги и брошку. И какие-то деньги. Та согласилась…

Я дал Александре денег и пообещал найти врача. Хорошего врача, который мог бы проконсультировать девочку. Обещал поддерживать ее… А когда они уходили и вызванная мной машина уже сигналила у ворот, я… В общем, я отдал Александре ожерелье Смирницкого. Я сказал ей: «Это для Киры.».

Ожерелье принадлежит ей по праву. Пусть оно принесет ей счастье, здоровье, долголетие. Пусть мой грех не ляжет на нее. А мне остается одно – молиться и ждать смерти, которая избавит меня от этой муки и позволит соединиться с возлюбленной моей Майей.

29 декабря.

Домашние разъехались. У всех есть дела перед Новым годом. Купить подарки друг другу, поздравить знакомых… У меня тоже есть дело. Я открою тайник и положу туда этот блокнот. Пусть лежит, пока кто-то не найдет его и не поразится готическим страстям, бушевавшим в двадцатом веке…»

На этом записи обрывались Дальше шли чистые страницы. Но Владимир Дмитриевич зачем-то пролистал дневник до конца и некоторое время полежал, машинально раскачиваясь. Потом пошел в дом, покачиваясь, словно был сильно пьян.

Внутренним взором он видел, как его отец стоит в гостиной, у раздвижной панели. Должно быть, он в халате. Этот халат до сих пор висит в кабинете, в шкафу. Шелковый, темно-синий, простеганный халат. Можно найти его и прикоснуться к нему. Можно надеть его и спуститься в нем к ужину. Отец уже был очень стар. Белые волосы, сияющим венчиком обрамляющие лысину, слегка вились. Шаркая ногами, он подходит к раздвижной панели, нажимает на потайную закорючку. Потом открывает ларец и кладет свой дневник. Не глядя. Небольшая книжица проскользнет в щель между фолиантами и останется там лежать. Через четыре дня отца не станет. Он умрет ясным морозным утром. Ночью будет идти снег, а утром выглянет солнце. Оконные стекла покроются диковинными узорами – заколдованный лес, волшебные северные джунгли. Отец так и останется сидеть за своим столом – до самого обеда. Только в два часа дня его, уже застывшего, найдет Диана. Ее вопль встревожит весь дом… А книжица будет лежать там, в тайнике.

Чтобы Владимир Дмитриевич Краснов нашел ее. Через много лет.

На пороге дома ему встретилась Зинаида Германовна.

– Ты куда запропал, дружок? Я ищу, ищу! Батюшки мои! – вскрикнула вдруг старуха. – Да ты ж как лунь поседел!

Владимир Дмитриевич бросил взгляд в зеркало. Даже в темном старом стекле он смог рассмотреть – его темные волосы, в которых только кое-где пробивалась седина, за несколько часов стали почти сплошь белыми…

Глава 17

Деметра

Ей недолго пришлось дежурить у «Белой лилии». Хорошо хоть удалось припарковать машину так, чтобы был свободный обзор. Магазин открывался в десять, Александра подъехала в половине десятого, а старая учительница со своим учеником появились у магазина без пятнадцати одиннадцать. Анна Егоровна была все в том же черном вылинявшем платьице с кружевным воротничком. Она с трудом выбралась из автомобиля. С водительского же места вышел, очевидно, Костя Серов. Больше некому.

Александра пригнулась. Чем черт не шутит – вдруг Анна Егоровна разглядит ее за рулем и укажет на нее Косте. «А вот та дама, которая приходила вчера и расспрашивала о том ожерелье, которое ты, Костинька, попросил меня заложить». Такой поворот не входил в планы Александры. Но она могла бы и не пригибаться. Анна Егоровна даже не посмотрела в ее сторону. Все внимание старушки было направлено на спутника. Пожилая учительница опиралась на локоть своего ученика и что-то оживленно ему втолковывала. Про недостойную, неблагодарную дочь Марину рассказывала, не иначе. Про попранные идеалы!

Александра подавила истерический смешок. Не правда ли, странно? Педагог, человек с определенным жизненным опытом и внушительным багажом знаний, отказывается от своей дочери и внучки и от своего зятя, который, вероятно, тоже неплохой человек. Телевизор вот теще подарил. Марина, видно, душевная баба, искренне привязана к матери. Но мать отказывается от нее из-за каких-то невнятных соображений и отдает предпочтение явному прохвосту!

Да, Костя Серов на бандита не тянул. Тем более, на «форменного бандита». Он выглядел именно как скользкий тип. Классический тип прохвоста. Александре хватило всего-навсего полминуты, чтобы вынести этот вердикт! Росточком Костя не вышел, телосложение тоже подкачало. Видно, пытался нагнать мышцу, но плечи остались узкими, кадыкастая шея тощей, а бедра – по-бабьи широкими. Недостатки внешности он явно пытался компенсировать общим лоском и продуманностью наряда. Черные джинсы, по виду не дешевые. Шелковая желтая рубашка. Кожаный пиджачок. Александра голову бы на отсечение дала, что он, кроме того, отращивает ногти и носит кольца.

Физиономия у Кости Серова была бы, пожалуй, даже привлекательной, несмотря на широкий нос уточкой. Но он для чего-то гладко зализывал назад тонкие, почти белые волосы и, вероятно, смазывал их гелем или еще какой-нибудь подобной дрянью, вроде воска. Белесые пряди непривлекательно склеивались и прилипали к черепу. Впрочем, Александра голову бы дала на отсечение, что сам себе Костя очень нравится. Может быть даже, он косит под героя сериала «Бандитский Петербург». Под того, которого Дмитрий Певцов играл. Как же его звали? Сергей Челищев, да. Антибиотик еще, кажется, говорил ему: «Что ж ты, Сереженька, сучонок ты эдакий! Я тебя на груди пригрел, а ты всю идею обговнял…»

Сучонок в оригинальном исполнении Кости Серова проследовал под ручку с Анной Егоровной в «Белую лилию». Не исключено, что это надолго. Там будут оформлять документы. Время пока есть. Можно посидеть и подумать. Главное, не строить дальнейших планов. Не надо думать, как она дальше будет за Костей следить и что предпримет. «Жизнь – это то, что происходит вокруг нас, пока мы строим планы на будущее». Чьи слова? Неважно. Фора у нее есть. Все равно он сначала отвезет свою старую учительницу домой. Не бросит же у метро? Она, вон, еле ноги волочит.

Можно думать о том, не выкинула ли Анна Егоровна на лестницу те сумки, которые принесла ей давеча непокорная дочь Марина. А если не выкинула, то разобрала ли она их, как полагается, положила ли курицу в морозилку, а картошку – в ящик? И что сварила себе на ужин? Может быть, куриный супчик? Неплохо.

Потом Александра начала думать о сестре Галине. Та здорово помогла ей в эти страшные дни. Бодрилась сама, как могла, и подбадривала младшую сестру. Александра даже предположить не могла, что у Галины такая сила духа, такое самообладание, мужество и выдержка! Легко страдать лежа на диване, отказываясь от еды и глядя в потолок воспаленными, покрасневшими от слез глазами. Легко проклинать свою несчастную судьбу и заниматься самокопанием! Именно так и поступала она, Александра, в первые дни после исчезновения Киры. А Галина по-прежнему вела свою привычную жизнь, хотя переживала не меньше сестры.

В самом деле, это не она, а Галина была девочке настоящей матерью! Александра занималась бизнесом, только об этом и думала. А Галина готовила еду, прибирала квартиру, стирала, делала с девочкой уроки, причесывала ее и водила по врачам… И после исчезновения Киры она не оставила своего домашнего поста. Александре не приходило раньше в голову задуматься, почему в доме так чисто, кто моет ее обувь и стирает ее белье, кто печет пироги…

Единственное, в чем Галина изменилась – стала ходить в церковь. Сестра всегда была верующей, она отправлялась в храм, как только выдавалась свободная минутка, ходила на службы по праздникам… Посещение церкви, стояние у обедни было для нее истинным праздником, радостью. Теперь она искала в храме утешения. Только вчера она пришла из Казанского собора после того, как Александра вернулась домой. Непривычно певучим, умиротворенным голосом рассказывала, какая хорошая была служба, как понятно читает проповедь батюшка Серафим, какие правильные и душеполезные советы он ей давал. Галина и подруг себе нашла в церкви – в рассказе упоминалась и хорошая женщина Ксения, которая ходит молиться за своего сына…

На хорошей женщине Ксении мысли пришлось оборвать. А жаль. Хорошие они были, успокоительные, как настой валерианы. Анна Егоровна со своим весьма несимпатичным учеником вышла из магазина.

Машина тронулась, и Александра поспешно завела мотор. Вопреки ее опасениям, автомобильная слежка оказалась задачей выполнимой. Сложной, но выполнимой. Она осторожно двигалась за раздолбанной красной «Ауди», не отставая, но и не приближаясь вплотную – все же опасалась, что Анна Егоровна проявит неуместную наблюдательность. Через десять минут «Ауди» остановилась у супермаркета. Косте Серову явно не удалось всучить госпоже Панькиной процент со сделки, и он решил, проявив благородство, прикупить для нее какой-нибудь снеди.

Соображения Александры оказались верными. Костя вернулся не скоро и выбрался из супермаркета с коробкой конфет и бутылкой красного вина – недорогое выбрал, подлец. Он уложил покупки на заднее сиденье и уселся в машину. Александра снова тронулась за ним.

Ею внезапно овладела паника. Она вдруг поняла, что не знает, как поступать дальше. Зря она не обратилась к Кленову! Теперь трудно найти доказательства того, что это именно Костя сдал Кирино ожерелье в скупку… Хотя у них наверняка сохранились квитанции.

Приступ паники был подавлен. Красная «Ауди» увеличила скорость. Костя куда-то торопился. Он высадил Анну Егоровну у дома. Та вышла из машины страшно довольная, держа в обеих руках щедрые супермаркетовские дары. Важной походкой прошествовала мимо заскучавших было старушек на скамейке. Вступит ли она с ними в беседу, Александре осталось неизвестным. Анне Егоровне больше было не суждено встретиться ей на жизненном пути, и Александра не узнала, простила ли та наконец недостойную леопардовую Марину и оказал ли ей помощь вызванный дочерью психиатр.

Александра снова следовала за красной «Ауди». Костя Серов, видимо, ехал на работу. Полчаса сосредоточенной слежки – и его машина остановилась у офисного здания. Табличка на дверях гласила «Фармацевтический концерн «МАРК». Серов вышел из машины, запер ее, пиликнул брелком и вошел в двери. Александра осталась сидеть в своей машине. И тут у нее зазвонил мобильный телефон.

О великие духи телефона! Кто знает, что именно вы помогаете Ананке вершить наши судьбы? Право же, стоит помолиться вам и принести какую-нибудь жертву, чтобы вы освобождали линию, когда мы ждем важного звонка, и сбивали радиоволны, когда должен позвонить человек назойливый и неприятный! Пусть всегда дозваниваются до нас наши любимые, а для врагов всегда будет занято!

Гелиос

Кленов дозвонился в «МАРК». Не то чтобы очень безуспешно, но… Ему отказывали в даче информации. Разумеется, он мог бы потребовать ее. Явился бы лично, предъявил документы… Но столь прямолинейный способ он оставил напоследок. Действуя таким образом, он может спугнуть человека, который что-то знает. Пришлось «обходить» стороной, исподволь, через виртуальное пространство.

Телефоны компании «Марк» он нашел во всезнающем Интернете. Деятельность компании была обширна, но Евгения Эдуардовича интересовал один-единственный аспект: изготовление духов на заказ. Он полагал, что дело это, во-первых, недешевое, во-вторых, не очень-то прибыльное. Зачем богатому человеку заказывать духи в российской фармацевтической компании, если за те же деньги он может приобрести за границей (или здесь же, в России, в хорошем магазине) флакон духов известного парфюмера? Посмотрим правде в глаза: россияне никогда не умели ценить эксклюзив. Им подавай продукцию известной марки, какую угодно чепуху, но чтобы к ней присобачен был узнаваемый фирменный ярлычок…

Однако даже у этой идеи оказались свои поклонники. На сайте в форуме паслось полтора десятка молодых людей обоего пола, которые вяло обсуждали продукцию фирмы. Часто упоминался некто Могилевский, который, судя по различным репликам, и был парфюмерным гением фирмы. Отзывы были и восторженные: «Могилевский – гений! Ему бы раскрутиться как следует, и он всех забьет», и критические: «Могилевский – плагиатор», и категоричные: «Могилевский – гомик отстойный». Последний, справедливости ради надо заметить, парфюмерных талантов Могилевского не затрагивал.

Кленов влез в форум и с ходу заявил, что он тут новичок, но умирает от желания обзавестись своими, индивидуальными духами. Ему моментально надавали кучу советов – аборигены форума явно были рады новому лицу, им порядком надоело вариться и тушиться в собственном соку. Какая-то хамка посоветовала ему не морочить голову приличным людям, пойти и купить себе в подземном переходе одеколон «Олд спайс». Это был наезд, и Кленов его проигнорировал. В целом все рекомендации отличались благожелательностью и сводились к одному: Спайку (таков был ник Евгения Эдуардовича) нужно непременно обратиться к Петечке Могилевскому. Познакомиться с ним… И парфюмерный талант, насмотревшись на клиента, состряпает ему тот единственный аромат, который неминуемо будет привлекать к Кленову женские сердца, как тазик с вареньем привлекает мух!

Через десять минут виртуальной беседы и лазанья по сайту Кленов понял, что имеется в виду. Оказывается, в фирме «МАРК» в духи добавляли еще и так называемые феромоны. То есть те вещества, которые якобы привлекают противоположный пол. Евгений Эдуардович был совершенно не уверен в научности этой идеи. Чисто по-человечески неприятно было признать, что внимание противоположного пола можно заслужить с помощью каких-то пахучих веществ. Мы же не кролики, на самом деле, не скунсы какие?

Но для плезиру новым виртуальным знакомым, Кленов выразил восторг по поводу всемогущих феромонов. В самом деле, он был бы не прочь привлекать сердца… Сердце одной женщины. Это ведь немного? Это была женщина с длинными ногами и лебединой шеей, глаза у нее глядели тревожно, а губы пахли морошкой. У нее пропала дочь, и Кленов вот сейчас общается с этими идиотами именно для того, чтобы как-то выйти на след беглянки! Хотя беглянка, судя по всему, была непростой девочкой. Сколько успела наколобродить, надо же!

Наконец, в конце рабочего дня, на форуме появился и сам парфюмерный гений Петечка Могилевский под многозначительным ником Голубой Ангел. Кленов был ему представлен, и Голубой Ангел благосклонно с новичком пообщался. Он был снисходителен, блистателен и мудр. За время, проведенное на форуме, Кленов успел многое понять о Петечкиной натуре, и теперь ему удалось попасть в тон. Не зная, как это предложение будет воспринято и смертельно опасаясь ляпнуть что-нибудь не то, он предложил Могилевскому «встретиться, пообщаться». Голубой Ангел пококетничал минуты три и согласился. То ли сильна в нем была тяга к презренному металлу, а заказ сулил лично ему неплохие деньги, то ли купился на льстивые речи Евгения Эдуардовича… В общем, Петечка Могилевский назначил своему новому приятелю встречу – сегодня вечером, в кафе «Рома». «Заметано?» – вопросил Голубой Ангел. «Заметано», – ответил Спайк. «А как я тебя узнаю?» – «Это я тебя узнаю, – улыбнулся смайликом Голубой Ангел. – У тебя в руках будет две розы, желтая и белая».

Спайк подивился про себя наглости избалованного парфюмера, но, конечно, согласился, выразив приличный, подобающий случаю восторг. К восьми часам он с шиком подкатил к кафе «Рома» на серебристом «Опель-Астра». Машину пришлось одолжить у сослуживца, которому крупно повезло с женой. Вернее, с тестем. Сослуживцу Евгений Эдуардович недавно сделал одолжение из разряда тех, о которых не забывают, и как ни кривился счастливый в семейной жизни коллега, ему все же пришлось автомобиль одолжить. Кленов, как мог, приоделся, даже в парикмахерскую сходил, презирая себя, купил две условленные розы и потащился на свидание с Голубым Ангелом.

Кафе было вполне приличным, но вот посетители… По сути, это был маленький клуб мужчин с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Как он сразу не сообразил! Не то чтобы Кленов испугался… Просто напомнил себе, что любит только женщин, и храбро перешагнул порог. Навстречу ему шагнуло дивное существо. Даже если бы Евгений Эдуардович просто увидел такое на улице, он бы твердо сказал: это и есть самый что ни на есть Голубой Ангел!

Существо было тощим и едва доходило Кленову до плеча. На голове оно имело серебристо-белый паричок. Длинная паричковая челка кокетливо спадала Голубому Ангелу на глаза, придавая ему сходство с неухоженной болонкой. Из-под белых прядей торчали длинные накрашенные ресницы. Не исключено, что ресницы были накладными – скромный опыт в области макияжа не позволил Кленову этого определить. Губы существа были сложены в капризную гримаску. Тощий торс облекала гипюровая рубашка. Две верхние перламутровые пуговки были расстегнуты, обнажая безволосую грудь. На груди мотался замысловатый кулончик. Худенькие ножки Голубого Ангела обтягивали кожаные джинсы, на ступнях красовались тяжеленные «Гриндерсы». Или «Мартенсы» – в этом Евгений Эдуардович тоже был не силен. Тяжелые ботинки, казалось, были единственным грузом, удерживающим Голубого Ангела на этой грешной земле. Кабы не они – то-то бы он воспарил над всем паршивым миром!

Знакомство, в общем, удалось. Стесняясь самого себя, Кленов признался – опять же самому себе, что произвел на Могилевского неизгладимое впечатление. Или он со всеми так общается? Петечка мурлыкал, как избалованная кошечка, и посматривал на Евгения Эдуардовича так игриво, что тому становилось не по себе. Но Кленов удачно выбрал имидж. Мрачноватый мачо, не желающий демонстрировать свои чувства. Угрюмый красавец с ранимой и влюбчивой душой. Именно так он и описал свои личностные качества, когда Могилевский, не скрывая заинтересованности, принялся его расспрашивать.

– Великолепно! – закатил глаза великий парфюмер. – Я уже слышу этот аромат! О да, я слышу аромат, как люди слышат музыку! В этом и состоит мой гений! Это будет сюита!

– Чего? – не выдержал Кленов.

– Да-да, сюита! Сначала – мощный аккорд кедра с привкусом зеленого мандарина. Понимаешь меня?

– Чего тут не понять, – пробормотал Кленов, отметив, что Могилевский внезапно перешел на «ты». – Мощный аккорд кедра, чего проще.

– Ливанский кедр! Мужество! Сила! – экстатически вскрикивал Голубой Ангел, привлекая к себе внимание посетителей. Впрочем, вполне благосклонное внимание.

– Потом вступают пряные ноты. Шафран и имбирь. Шафран – интрига, имбирь – ностальгия. Загадочный Восток. Тайна одинокой души! Ночные мечты, о которых не говорят вслух!

Кленов попытался выразить заинтересованность.

– И наконец – жженый мед и молоко! Понимаешь? Нет, ты понимаешь?

«Все равно что отвечать на вопрос «ты меня уважаешь?» – подумал Кленов. Вслух он такого сказать не мог, потому собрался и ответил:

– А чего ж тут непонятного? Сотовый мед каплет из уст твоих, молоко и мед под языком твоим!

– Да! Ты все понял! Именно «Песнь Песней»! Финальные затухающие ноты – их услышит только тот человек, который поцелует твою кожу! Прикоснется к ней нежным эпидермисом губ! Это будет мой шедевр!

Кленов тоже значительно покивал. Быть может, Голубой Ангел и в самом деле великий парфюмер? Излагает, по крайней мере, складно и вдохновенно!

Могилевский уже погас. Тянул свой коктейль и глазел по сторонам. Пора было заводить главный разговор.

– Мне говорили, ты не так давно сделал замечательные духи… Вроде бы они назывались «Кира»…

– А кто говорил? – насторожился Петечка. – Хотя какая разница… Честно? Говно. Сляпал наскоро, из чего бог послал. Про носителя ничего не знал.

– Как же делал?

– Говорю тебе: спустя рукава. Заказ пришел внутренний, от кого-то из начальства. Я не знаю, от кого. Да они все в этом ни хрена не разбираются. Погоди, так откуда ты про эти духи знаешь?

– Я знаком с их владелицей, представь себе. Она… давала мне понюхать.

– Так она ими пользуется?

– Вовсю! – заверил Кленов самолюбивого гения. Он уже понял, что дело не выгорело, и начал скучать. – Они ей страшно нравятся.

– Ну, прелестненько. Хотя и это не главное. Мои духи должны нести на себе отпечаток личности, компрене?

– Уи.

Голубой Ангел рассмеялся. Внезапно Кленов понял, что Петечка действительно неплохой парфюмер и любит свое дело. Это редкость. За гиперболизированной внешностью нетрадиционного мальчика Евгению Эдуардовичу померещилась чистая и светлая, хоть и сумбурная душа. Ему отчего-то стало весело.

Но не было смысла затягивать вечер. Пора смываться. Иначе увидит его кто-нибудь в таком обществе! Засмеют потом.

Кленов не хотел обижать Голубого Ангела, потому провел финал встречи блестяще. Намекнул на срочное дело, поблагодарил за приятный и познавательный разговор и выразил надежду на скорое свидание.

– Конечно, милый! Обязательно позвони! – проворковал Петечка, обливая Кленова жженым медом и молоком ласкового взгляда. – И заходи в форум. До встречи!

Кленов с удовольствием раскланялся. Он знал – как только перешагнет за порог, Петечка забудет его лицо. А через пару дней и сам факт существования Кленова канет для Могилевского в мутнопамятные воды Леты. Такое уж это создание. Попрыгунья-стрекоза.

И, заводя мотор чужого «Опеля», Кленов от всего сердца пожелал несуразному Петечке Могилевскому удачи.

Но что же он узнал? Ничего. Меньше, чем ничего. Духи сделали в «МАРКе», и сделали недавно. Заказчик неизвестен. Их могла заказать и сама Кира. И все же Кленов чувствовал – он вышел на след.

Глава 18

Зевс и Деметра

– Мне нужно с то бой встретиться, – от это – го голоса у Александры сразу зачесалось под черепной коробкой. Интересно, могут ли чесаться мозги? Наверное, могут. – Ты меня слышишь?

– Разумеется, слышу, я ведь не глухая, – ответила Александра, теребя брелок на связке ключей. – Во-первых, здравствуй, Владимир.

– Здравствуй. Извини. Просто я… У меня…

– Я уже поняла, что ты находишься в некотором душевном смятении. Не так ли?

Александра сама себе поражалась. «Некоторое душевное смятение» – это ж надо такое выдумать? На Краснова, похоже, это произвело впечатление.

– Да. Ты права.

– Это касается меня? Или Киры?

– Тебя. И Киры. Мы не могли бы встретиться, чтобы обсудить все это подробнее?

С ума сойти! У него в голосе прямо-таки слышалось нетерпеливое звучание умоляюще-униженных интонаций. Что могло случиться?

Небо на землю рухнуло, что ли, а Александра и не заметила?

– Ты согласна? – допытывался Владимир.

– Согласна, – вздохнула Александра. – Где ваша светлость изволит назначить мне встречу?

– Я мог бы приехать к тебе, – после паузы заявил Краснов. – Ты позволишь?

Если б разговор происходил не в автомобиле, Александра бы с кресла упала! Но падать было некуда – впереди торчал руль, сзади подпирала спинка. Поэтому пришлось с достоинством заявить:

– Буду рада такому гостю. Приезжай сегодня же. Я дома после полудня. Запиши адрес…

– Записываю. С твоего разрешения, я приеду к часу.

На этом потрясающая беседа закончилась. Александра отключила телефон и сунула его в сумку. Чтобы больше никто не вздумал позвонить, чем-то ее отвлечь, что-то назначить. Кстати, ей пришло в голову, что у Краснова не было номера ее телефона! Этот разговор был странен не только по тону, но и по самому факту! Владимир Краснов не звонил Александре никогда. Она – да, звонила ему. Когда ей что-то было нужно. А было нужно ей очень редко. Но он ей не звонил… Или она все же давала ему номер телефона? Этого Александра, как ни билась, припомнить не могла.

Следовало спешить домой, предупредить Галину, привести себя в порядок. И хорошенько подготовиться к разговору – хотя как можно подготовиться к тому, о чем не имеешь понятия? Как можно готовиться к встрече с человеком, о котором практически ничего не знаешь?

Она знала о нем меньше, чем о самом случайном прохожем, спросившем, который теперь час. Как странно – у нее ребенок от Краснова, а они – совершенно чужие люди. Впрочем, такое часто бывает. Чаще, чем можно предположить.

Тогда, почти двадцать лет назад, она была очень молода, очень наивна. Наверное, очень хороша собой. Судить трудно. Фотографии тех лет сохранили вполне невинный образ девушки-ребенка с круглыми наивными глазами, но во взрослом шелковом платье и со взрослой прической. Она приехала в Ленинград, впервые в жизни вырвавшись из родного села. Город показался ей очень холодным, очень страшным и бесконечно чужим. У нее никого в городе не было… А ей предстояло здесь жить и учиться.

В институтском общежитии ее поселили в одной комнате с тремя такими же провинциалками, как и она сама. Неразлучные подружки, Людка и Оксана, занудные зубрилки, проводили все свое свободное время в библиотеке, говорить могли только об учебе. А третья… Нинка Кудякова, разбитная деваха, думала исключительно об удачном замужестве.

– У нас, девки, факультет женский, его так и называют – факультет старых дев, – вещала она вечерами, глядя в потолок и размазывая по мордашке огуречную маску. – А кончишь учебу – пойдешь в школу работать, там тоже мужиков не навалом. Так и прокукуешь век. Не знаю, как вам, а мне такое дело не подходит. Вы, зубрилки, в аспирантуру готовитесь? Да кому вы нужны в аспирантуре? Тут своих ученых полно. Поедете обратно в свою Мухосрань, всю жизнь с охламонами провозитесь, только и будет у вас счастья, что родители на Восьмое марта хрустальную вазочку подарят. Не-ет, я на жизнь другие планы имею. Я себе золотую рыбку поймаю… Останусь в городе, вот увидите.

Если бы не разбитная Нинка – кто знает, как повернулась бы судьба Александры? Соседка по общежитию сообразила, что и на улицах, и на танцах охотнее знакомятся с двумя подружками. Парни-то тоже ходят по двое, два и два, вот и будут две парочки. И стала таскать за собой Александру. На танцы вместе ходили, и в кино, и по театрам… От парней отбою не было, но все не то, все несерьезно…

– Я, Шурочка, этих прохвостов насквозь вижу, – хвасталась Нинка. – Сразу видно, что у парня на уме. Время он с тобой провести хочет или серьезные намерения имеет…

Но и на старуху бывает проруха. Несмотря на всю свою житейскую мудрость, Нинка влюбилась в художника. Художник был немолод, нетрезв и беден. У него имелось два существенных достоинства – он был холост и являлся счастливым обладателем комнаты с косым потолком в мансарде, которую с гордостью именовал «студией». Познакомились они, насколько Александра знала, на какой-то выставке. Огненная южнорусская Нинкина красота, редкая в Северной Пальмире, скосила застенчивого художника под корень. Не в силах сопротивляться ее темпераментному напору, живописец с говорящей фамилией Недогонов позволил испортить свой девственно-чистый паспорт штампом, а привычную холостяцко-богемную жизнь – женской заботой и лаской.

Неожиданно для себя самой Нина оказалась владелицей светского салона. В мансарду с косым потолком, с видом на помойку, приходили писатели, художники, актеры, товароведы и фарцовщики. Бывали там и иностранцы… Картины Недогонова продавались, а когда не хватало денег, гости приносили с собой портвейн, серые макароны и рыбные консервы… В общем, Нинка была довольна жизнью. Теперь она звалась Нонна, и за ней ухаживали богемные знаменитости. Влюбиться в нее считалось хорошим тоном. Надо отдать ей должное – разбитная деваха стала примерной супругой, и никто не мог похвастаться амурной победой над женой Недогонова.

Выскочив замуж, Нина не забыла свою подругу и наперсницу. Она пригласила Александру в гости. Александра пришла и тут же почувствовала себя провинциальной, старомодной, отсталой. В студии собралась богема. Истерзанные постоянным непониманием и недоеданием поэты декламировали странные стихи.

В прихожей на сваленной груде пальто спал бард, впоследствии всенародно прославившийся. Даже во сне он не выпускал из рук гитары… Фарцовщики с наглыми глазами вполголоса переговаривались о чем-то своем. Насколько Александра смогла понять, речь шла о какой-то иконе. На девушку никто не обращал внимания. Нонна варила на кухне картошку, ее муж спорил с коллегой по цеху. Чересчур оживленная дискуссия грозила вот-вот перейти в мордобой.

– Не волнуйтесь, они не подерутся, – сказал кто-то у нее над ухом.

– Да? – переспросила она, пытаясь краем глаза рассмотреть собеседника.

– Они все время так общаются. Хотите портвейна?

Александра выпила стакан чернильного цвета пойла. Сразу зашумело в голове и стало весело. Она забыла про свое нелепое шерстяное платье в клеточку, про портфель с книгами и про заштопанные колготки. Дешевый портвейн сотворил чудо. Александра показалась сама себе светской львицей, богемной дамой, загадочной и томной. Она впервые в жизни закурила сигарету. Сигареты назывались «Шипка» и воняли невыносимо. Закинув ногу на ногу и стараясь не затягиваться, светская львица в клетчатом платье внимала своему собеседнику. Мужчина представился Владимиром. Он красиво, умно и долго говорил о новой книге Солженицына, о загадочной гибели Галича, об академике Сахарове. Александра содрогалась и кивала. Все это было страшно интересно, страшно и интересно.

– Давайте сбежим? – предложил ей новый знакомый.

– Давайте, – с готовностью согласилась Александра.

Они долго гуляли по ночному Ленинграду. Шел мокрый снег, Александра быстро промочила ноги в замшевых бежевых сапожках. Эти сапожки были ее гордостью, она сама купила их в Апраксином дворе, истратив всю стипендию и доложив денег из присланных отцом. И вот теперь они так подло подвели ее.

– Что же ты молчала? – побранил ее Владимир, когда Александра наконец пожаловалась на закоченевшие ноги. – Давай зайдем ко мне – это рядом…

Она не посмела отказаться. Владимир понравился ей. Высокий, очень хорош собой – темно-серые стрельчатые глаза, прямой нос, мужественный подбородок.

В полутемной квартире пахло краской и мелом, там шел ремонт. Но гармошки батарей старательно источали ровное тепло, скоро согрелся чай, и Александра почувствовала себя уютно. Она приготовила ужин из продуктов, которые нашлись в невиданном огромном холодильнике. «Импортный», – сообразила девушка, осторожно прикрывая дверцу. После еды Александра вымыла посуду, Владимир в это время застелил простынями узкий диван.

Все произошло очень быстро и просто, как будто не в первый раз. Александра заснула на плече своего мужчины, а утром он разбудил ее вопросом:

– А ты предохраняешься?

Она даже не поняла толком, о чем он ее спросил.

– Нет… ну ладно, я принял кое-какие меры…

Александра с трудом сообразила, о чем он говорит, и покраснела до корней волос.

– Ну что, подруга? Тебе, наверное, на учебу надо?

– Надо, – пробормотала Александра.

– Так собирайся. Я сейчас кофе сварю.

Сапожки, на ночь пристроенные к батарее, совсем высохли. Александра сунула ноги в их теплое нутро, нырнула в пальто, поданное Владимиром. Тот небрежно поцеловал ее в висок.

– Давай, до скорого. Ты извини, что не провожаю, у меня там ванна набирается…

Из глубины квартиры действительно слышался шум бегущей воды. Александра послушно кивнула и вышла, прихватив тяжеленный портфель.

Для нее все было ясно и понятно. Ведь как у Нинки получилось с ее художником? Она переночевала у него, потом пришла в общежитие и сразу со брала вещи. А к вечеру уже переехала в мансарду со скошенным потолком. Конечно, Александра не такая отважная. Она, пожалуй, погодит собирать вещи. Жаль, что так мало узнала о Владимире. Но ничего, будет время!

Главное – он не женат, невесты у него тоже нет. Квартира явно без женской руки. Отец с мачехой, к счастью, живут отдельно, где-то за городом. Значит, Владимир и она встретят вместе Новый год. Вдвоем. Она наготовит салатов, пожарит мяса, испечет пирогов. Выпьют шампанского и будут смотреть «Голубой огонек». А может быть, пойдут в гости к Нинке… Или Владимир захочет, чтобы они провели новогоднюю ночь в компании его друзей? Что ж, Александра будет не против. Только надо обзавестись новым платьем. Отец пришлет денег к празднику, и она купит то, из темно-красного шелка… давно уже на него заглядывалась. Или платье стоит одолжить у кого-нибудь из подруг, а деньги на всякий случай приберечь?

Засыпая, Александра представляла себе, как привезет Владимира в деревню знакомить с отцом, как сама будет гостить у его родных за городом… И улыбалась во сне.

А в ней уже кипело что-то, шли потайные процессы, зарождалась новая жизнь…

Вечером она пришла к дому Владимира, позвонила в дверь. Но ей никто не открыл, и окна квартиры были безнадежно темны. Его нет дома! Как странно! Неужели он не ждал ее? Или, может быть, они разминулись? Владимир пошел в общежитие? Конечно! И Александра должна была сидеть и ждать его, а не бегать по темным улицам! У девушки должна быть своя гордость – так об этом везде говорят и пишут.

Но в общежитие Владимир не приходил.

Подруги смотрели на Александру удивленно – мало того, что дома не ночевала, так теперь выглядит и ведет себя, как полоумная!

Не дождавшись Владимира, девушка заснула, вдоволь наревевшись. Он не пришел и на следующий день, и через два дня…

«Наверное, очень занят, – соображала Александра, – мужчины всегда заняты».

Лекции и семинары в институте кончились, впереди маячила грозная первая сессия, но девушка не в состоянии была думать об экзаменах. Чтобы развеять тоску, она отправилась к Нинке. У той, как всегда, сидели гости. Подруга приняла Александру приветливо, но поглядывала на нее лукаво:

– Что, Шурка, подцепила кавалера? – прошептала Нина, улучив момент. – Хорош, ничего не скажешь. С ног до головы – фирма, папочка-профессор, сам в экономическом учится… Да только такого не просто окрутить. Это тебе не мой растяпа. Смотри, тебе жить. Попытка не пытка.

Александра кивнула, но сердце у нее похолодело. Что значит «не просто окрутить»? Разве она уже не окрутила? Да и зачем крутить, спрашивается? Они полюбили друг друга, стали, как муж и жена, только без регистрации. Неужели есть другая точка зрения?

Как оказалось, есть. И вскоре ей пришлось с нею познакомиться. Новый год, к слову, пришлось встретить в общаге, в компании двух занудных подружек. Нина с мужем к себе не позвали, хотя Александра, честно говоря, очень сильно на них рассчитывала.

Сессия далась легко. Сердечные волнения не успели сказаться на учебе, девушка отлично сдала экзамены. На каникулы домой не поехала. Отец прислал перевод и приветливую телеграмму. Поздравлял с Новым годом, подбадривал дочку, уговаривал не скучать и как следует отдохнуть, повеселиться в Ленинграде.

Но Сашеньке было не до веселья. После экзаменов она почувствовала себя плохо. Впрочем, многие в общежитии мучились расстройством желудка – видно, недобросовестная администрация студенческой столовки перед праздниками стремилась сэкономить как можно больше себе на шампанское, и пища стала совсем уж неудобоваримой.

Целыми днями Александра лежала на своей койке. Девчонки разъехались по домам, никто не приходил ее навестить. Раз в день она находила силы выползти на улицу, покупала свежую булку, бутылку кефира. Больше организм ничего не принимал. С ужасом Сашенька поняла, что ежемесячные женские трудности тоже обошли ее стороной…

Мысль о беременности мобилизовала все силы. Александра заставила себя встать, приоделась и пошла к Владимиру. К удивлению, ей удалось застать его дома. Нежданной гостье он обрадовался.

– О! Куда ж ты тогда пропала? Сессию еда-вала, да? Ну, проходи, проходи. Что-то ты бледненькая. Ничего, сейчас я тебя чаем напою.

Они пили чай в чистенькой, отремонтированной уже кухне. И Владимир посмеивался, глядя то на Сашеньку, то в дверь кухни, откуда видна была незастеленная постель.

– Что-то ты грустная, – шутил он, а тяжелая рука уже мяла Сашенькину коленку. – Может, вина? У меня есть крымская мадера. Хочешь мадеры?

– Я беременна, – ляпнула Александра. – Мне пить нельзя.

– Та-ак, – протянул Владимир. В лице он не изменился, но руку с Сашенькиной коленки сразу же убрал. – И ты пришла ко мне с этой радостной вестью?

– К кому ж мне идти, – пожала плечами Александра. Она чувствовала за собой какую-то правоту, оттого держалась очень храбро. Очевидно, Владимиру эта храбрость показалась на редкость возмутительной.

– Да к кому угодно! – рявкнул он так, что в кухонном шкафчике жалостно задребезжала какая-то утварь. – Почему ко мне-то?

– С тобой же гуляла, – оробев, ответила Александра.

– Со мной? А еще с кем? Вот к ним и иди. Я, милочка, поберегся. Это не мой ребенок. Если ты и в самом деле беременна.

– Я… Да…

– А может, это все девичьи фантазии? Ты что думаешь, на мальчика нарвалась? Думаешь, я вас таких не видел? Значит, ложишься под холостого мужика с квартирой и пропиской, а потом – ах, ты станешь папой? Ну нет, дорогая. Я не из тех, кто женится. Меня на этот крючок не поймать. Или придумай что-нибудь более оригинальное, или найди дурака, который поверит в эту старую сказку!

– Я схожу к врачу и принесу тебе справку!

– Очень хорошо. Буду ждать с нетерпением. А теперь давай, надевай свой лапсердак. Аудиенция закончена.

Александра быстро оделась в прихожей, причем Владимир на этот раз не подал ей пальто, несправедливо обруганное «лапсердаком»! Джентльменские ухватки, очевидно, применялись только в определенных ситуациях. Галантность не годилась для беременной любовницы!

К сожалению, простодушная Александра приняла ироническое высказывание Владимира насчет справки от врача за чистую монету и пришла к нему во второй раз. Но в этот раз он ее даже на порог не пустил.

– Вот деньги, – сказал он и сунул в дверную щель конверт. – Возьми и уходи. Хочешь, сделай аборт. Не хочешь – не делай. Но учти: я никогда не признаю этого ребенка. Пытаться меня разжалобить бесполезно. Уходи, чтоб я тебя не видел!

Александра ушла.

Об аборте она не думала. Слышала, что бывают такие женщины, которые избавляются от детей. Читала в журнале «Здоровье» о том, как это вредно и плохо. К себе применить не могла, как ни пыталась. Ребенка решила оставить. Скоро ее беременность стала явной для соучеников и преподавателей. Вопреки ожиданиям, ее не клеймили и не позорили – правда, намекнули, что придется покинуть общежитие и найти себе частную квартиру…

Понимание и трогательное сочувствие преподавателей здорово помогли Сашеньке. Она досрочно сдала летнюю сессию, оформила академический отпуск и уехала к отцу. Владимира до появления на свет Киры больше не видела. Да и потом их встречи носили напряженный характер…

Но теперь что-то изменилось. В голосе Владимира Дмитриевича Краснова Александре послышались новые, незнакомые интонации. Что это? Сцена из советской мелодрамы «Москва слезам не верит»? Твой отец не только жив, но даже довольно упитан? Петербург тоже не верит слезам. Несмотря на схожесть судьбы и имени, Александра не любила этой классической мелодрамы.

* * *

– Теперь ты все знаешь, – выдохнул Владимир, отвернувшись к окну. – Прости меня. Нас всех.

– Мне не за что тебя прощать, – бодро заявила Александра. – Это ты меня прости.

Рассказ Владимира обрушился на нее и придавил, как снежная лавина. Но под лавиной тоже можно жить. Можно набраться сил и вылезти на поверхность. Главное, пережить первый, самый опасный момент, когда ледяные осколки вопьются в твое тело, а снежная пыль забьет дыхание.

И Александра сделала это. Она сильная женщина. Она смогла.

– За что? Ты ни в чем не виновата!

Владимир давился слезами. Видеть на своей кухне плачущего мужчину, немолодого, уважаемого человека, было странно. И страшно. Но Александра Леонидовна Морозова справилась и с этим. Этот человек – ее брат. Старший брат, которого у нее никогда не было, о котором она всегда мечтала. И сейчас ему плохо. Значит, она должна помочь, взять эту ношу для себя. Она сможет. Она выкарабкается из-под лавины.

– Выслушай меня, – мягко сказала Александра. Владимир достал белоснежный платок, утер покрасневшие глаза и посмотрел на нее. Приготовился слушать. – Ты был прав тогда… Двадцать лет назад. Кира – не твоя дочь.

– К-как? – только и смог выговорить Владимир.

– Вот так. Все, что ты мне тогда говорил, все твои обвинения справедливы. Я залетела от случайного знакомого, богемного писателя. Там же с ним познакомилась, у Нонны Недогоновой. Позволь уж мне не называть его имени. Разумеется, я не могла рассчитывать на брак – он состоял в браке, имел детей. Между вами было определенное внешнее сходство… И я сделала ставку на тебя. Я затащила тебя в постель, а потом сказала, что это твой ребенок. Ты был свободен, богат и вполне мог на мне жениться. Гипотетически.

– Гипотетически мог, – согласился Владимир. Глаза его заблестели, но не мутным блеском слез, а ярко и радостно. – Как гора с плеч!

– Я рада. Ты простил меня?

– Да! Да, конечно, честное слово, это самая лучшая новость за последние двадцать лет!

– А о том, что было между нами… Вполне можно забыть, как мне кажется. Я уж и не помню ничего.

– И я…

Они не обнялись и не расцеловались, не стали произносить речей о том, как приятно обрести друг друга. Они просто сидели и пили чай. Говорили, как говорят малознакомые, но симпатичные друг другу люди, как говорят родственники, живущие далеко друг от друга и встречающиеся только на семейных торжествах.

– Ты, конечно, и не подумал разыскивать свою племянницу? – ехидно прищурилась Александра. – Думаю, тебе стоит взяться за дело теперь. Тебя же интересует ожерелье, я правильно поняла?

– Не искал, признаюсь, – со вздохом ответил Владимир Дмитриевич, – не ругай меня за это. Я же не детектив, не сыщик из романа… Но если нужна помощь… Как говорил Кнуров из «Бесприданницы» – для меня невозможного мало… И ожерелье меня интересует. Оно у тебя?

– Нет. Твой отец отдал его мне, это правда. Но я приняла его за безделушку. Оно не выглядело золотым, и камни тоже не смотрелись драгоценными. Я думала, что оно очень старое… И долго хранила. Когда дочери исполнилось двенадцать, я отдала его ей. Оно теперь Кирино…

– Ладно, черт с ним. Скажи, как я могу тебе помочь?

– Вот, слушай…

Чаю они напились «до седьмой тоски». Когда седьмая тоска подступила, ее развеяла вернувшаяся из храма Галина. Ей был представлен новоявленный братец, рассказана история о хитрой девчонке, пытавшейся поймать выгодного жениха «на беременность». Галина поплакала, выпила корвалола, подержалась, не без того, за голову и за сердце. Но она-то была крепкая баба, деревенской закалки! Ее такими мелочами не проймешь! Главное, найти девочку, а уж чья она дочь – не суть важно. И брату Галина обрадовалась.

– Аяжтебе на могилку цветочки носила! – повторяла она постоянно, от чего Владимир каждый раз несколько спадал с лица и отмахивался.

Дня, целого дня оказалось мало для разговоров. Впереди ждали дела.

– Если адрес точный и номер машины правильный – мои ребята на него сегодня же выйдут, – заверил Александру новообретенный братец.

– Хорошо-хорошо. Смотри только, чтоб не перестарались. Пусть лишь расскажет, где взял украшение Киры!

– Не учи, сам знаю…

Глава 19

Гермес

Сегодня Косте Серову на собственной шкуре пришлось изведать популярное выражение «судьба играет человеком». Еще утром он был здоров (только слегка страдал похмельем, но это ничего) и счастлив. Небольшой доход, полученный от продажи доставшейся на халяву побрякушки, оказался небольшим подспорьем Костиному бюджету. Бюджет порядком хромал – Костя любил казино, виски и манекенщиц. Доходов для удовлетворения всех этих невинных страстишек не хватало. Серов не отказался бы и от незаконных способов приобретения денег, но в бандиты его не принимали, а воровать он боялся. Костя с детства не любил, чтоб его били, и с возрастом, надо отметить, его вкусы не переменились. В сущности, Костя был трус, но ни за что не признался бы в этом даже перед самим собой.

Когда его отправили «на дело» – вернее, когда его взял с собой в поселок Болотное  Игорь, настоящий крутой боевик, Костя испугался и обрадовался. Он понимал, что убивать ему никого не придется. Просто не доверят. Так, подай-принеси… Есть шанс почувствовать себя крутым, не замаравшись в крови… Все так и вышло. Косте пришлось лишь отнести жмуриков в укромное местечко, а так их даже бензином поливал Игорь! Куш обломился хороший, да еще Серов, пока напарник не видел, стащил с девчонки украшение. Очень оно ему приглянулось, просто-таки притянуло к себе. Внезапно Костик почувствовал себя очень крутым, очень сильным и очень богатым. Это было приятно. Костик увязал чувство силы с тем обстоятельством, что тяжеленькое украшение, должно быть, золотое, и стоит недешево, так что на эти деньги можно будет приподняться – свой бизнес, к примеру, открыть.

Ночью его, правда, мучили кошмары. Снилось, что покойница идет к нему, вытянув длинные синие руки (с пальцев капает вода), и говорит: «Зачем ожерелье взял? Отдай, отдай немедленно!» Костя вопил так, что перебудил соседей.

Но утром, при свете, страхи показались смешными. Костя уговорил старую учительницу литературы, Анну Егоровну, сходить вместе с ним – отнести украшение в скупку. Но тут его подстерегало разочарование – желтый металл оказался не золотом, цену дали пустяковую. Не стоило рисковать. Теперь Костю одолевали невнятные и недобрые предчувствия… Покойница, понятно, за украшением своим не придет, но не заинтересуется ли им кто-нибудь из мира живых, такой небезразличный?

И вот к вечеру понедельника Костины опасения подтвердились. Он вчера гулял долго, был в казино, крепко поддал, соблазнившись на бесплатные напитки, и весь понедельник прохворал. Голова не болела, но гудела потихоньку, а уж к вечеру, когда все должно бы и пройти, такая мутота накатила – хоть ложись и помирай. Костя решил сегодня никуда не ездить, лечь в постель, неторопливо потягивать минералку и смотреть телевизор. Футбольный матч там, боевичок какой-нибудь, а потом баиньки.

Но Косте не удалось узнать, как «Локомотив» сыграет с «Рапидом», не удалось полюбоваться на знаменитые «венские кружева» иностранной команды. У дверей квартиры его поджидали двое, и Серов сразу понял – от этих добра не жди!

Костя даже не пытался сопротивляться. Если тебе под ребра сразу тычут холодное дуло пистолета, то желание изображать супермена бесследно испаряется даже у храбрецов. А Костя излишком храбрости не страдал, потому пошел с незнакомцами кротко, как овечка. Его уложили на заднее сиденье и надели на физиономию холщовый мешок. В мешке было душновато и воняло ботвой, но Серов мешка не снимал. Потому что любил жизнь и надеялся хоть еще немного ей порадоваться. Пусть даже с мешком на голове. Какой идиот придумал, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях? Ничего он не понимал, этот храбрый философ, ей-богу!

Привезли куда-то – куда, Костя не понял. Воздух стал посвежее и попрохладнее. Значит, за город. Вода шумит… Неужели утопят? Ноги в тазик с цементом, и прости-прощай, Костинька! Но нет – ведут по лестнице.

Мешок с головы содрали. Костя некоторое время шумно отдувался, потом смог рассмотреть, где оказался. Казенный кабинет, как у небольшого начальника. За облупленным столом сидит мужик. Среднего роста, не выше Кости, сам худой, щеки впалые. А глаза у мужика ску-учные такие, что сразу хочется заснуть. Или уж просто – лечь да помереть.

– Ну-с, Серов Константин Богданович, 1982 года рождения, – с ходу выдал мужик. – Что вы можете нам сказать по существу дела?

– Какого такого дела? – промямлил Костя. Он прекрасно знал, что рыльце у него в пуху, но решил тянуть резину до последнего. И идти в глухую несознанку!

– Такого дела, – скучно вымолвил мужик. – Украшение где взял? Ожерелье, которое в «Белую лилию» снес? За которое ты сегодня утром денюжки получил? Ну, давай, пой, птичка, пой. Не стыдись!

– Это недоразумение! – фальшиво рассмеялся Серов. – Украшение же не мое! Я просто сопровождал его хозяйку, Анну Егоровну Панькину, в магазин. Она пожилой человек, она моя учительница литературы. И русского языка, между прочим. Попросила подвезти – я и подвез. Это ее ожерелье, и деньги она получила! А у меня денег нет! Да и денег-то там было всего ничего, так что бензин встал дороже!

– Какой благородный мальчик! – пришел в экзальтацию скучный мужик. – Помогает одиноким старушкам! Это, наверное, тимуровец! Слушай, Тимур, а где твоя команда?

На этот вопрос Костя не знал, как отвечать, потому промолчал.

– Так вот, тимуровец яйцеголовый, не засерай мне мозги. У твоей старенькой учительницы отроду ничего дороже деревянной указки не водилось. Ты уж меня извини, но мы живем в России, и учителя здесь – не самые обеспеченные люди…

– Так фамильное! – обрадовался Костя невесть чему. – Ей от мамы досталось, а той от ее мамы…

– А той от чертовой матери, – услужливо подсказал мужик. – Константин Богданович, херовый из вас романист. Нету Анны Егоровны никакого ожерелья, и не было никогда. Мы с ней уже поговорили, будьте уверены. И она указала нам на вас, дорогой вы мой! Так что давайте излагайте истину. Правду говорить легко и приятно. И не играйте в партизана. А то мне придется поиграть в гестаповца!

Это была угроза. Это явно была угроза, и намекала она на физические пытки, каким Костя Серов может подвергнуться.

– Не надо… в гестаповца, – голосом умирающего лебедя произнес Костя. – Я вам все расскажу. Только вы должны мне обещать, что никто больше об этом не узнает… Тайну… Программа защиты свидетелей! – припомнил Костя нужное словосочетание.

– Ну-у, милый, это ты далеко зашел. Я тебе что могу гарантировать? Что в случае честного и искреннего рассказа ты выйдешь отсюда живым. И даже на своих ногах. А все остальное в руках Божьих. Не могу ж я к тебе телохранителя приставить? Впрочем, ежели пожелаешь, могу обеспечить тюремное заключение. Так сказать, в качестве защиты от внешних врагов.

– Спасибо… Только не надо тюремного заключения и гестапо не надо, хорошо?

И Костя раскололся. Предоставленный им отчет, пожалуй, грешил литературными излишествами. С потрясающей экспрессией Костя описал произвол злодея-шефа над сотрудниками и лично над ним, Серовым. Потом поведал, как шеф отправлял его на убийство, а Костя отказывался. Нет, он не знает, чем ему так досадили те убитые люди. Витька Перехват работал в конторе давно, раньше даже Кости, и был хороший парень. А девка вообще какая-то неизвестная, и Серов не знает, почему она шефу не угодила. Он, Костя, никого не убивал. Убивал Игорь. Игорь – зверь, ему ничего не стоит кого угодно замочить! И вы, товарищ начальник, когда будете его брать, высылайте прямо сразу вооруженный отряд! Группу «Альфа»! Игорь застрелил и девчонку, и Витька, а Костя только помогал перетаскивать тела в укромное местечко. Ну вот, а пока перетаскивали, причем Игорь еще все время смеялся над его слабосилием, Костя и заприметил на шее у покойницы украшение. Оно ведь мертвой ни к чему? Вот Костя и решил его взять. Пока Игорь отвернулся. Взять и продать. Но исключительно ради того, чтобы на вырученные деньги немедленно уехать из этого бандитского города обратно в маленькую пензенскую деревушку, где у него, Кости Серова, проживает старушка-бабушка.

– Бедная старушка, – хмыкнул мужик. – Не повезло ей с внуками.

– Почему с внуками? Я ее единственный внук, – заявил Костя, сам немного воодушевившись от рассказанного. Если так посмотреть, то он не очень-то и виноват, получается!

– Тем более, – хмуро бросил мужик. – Так где, говоришь, душегубство-то произошло?

– Так у Витьки Перехвата на даче!

– Можно подумать, я знаю, где у него дача! Точный адрес давай!

– Поселок Болотное. А улицы я не знаю! Направо от станции!

– Ладно. Найдем. Номер дома?

– Восемнадцатый…

– А тела где?

– Так сожгли их, товарищ начальник! Бензином облили и сожгли. Там на соседнем участке такой сарайчик заброшенный…

– Вот оно что, – покивал «товарищ начальник». – Ну, ладно. Бывай здоров, Костя Серов.

И еще: про нашу встречу забудь. А лучше всего, пока чего плохого не случилось, собирайся-ка на самом деле и отчаливай в пензенскую деревеньку к старушке-бабушке. Понял меня? Там здоровый труд на свежем воздухе, там тебе самое место. А в криминал не лезь. Такие, как ты, в криминале долго не живут.

Тут Костю стукнули по затылку, и он отключился, успев подумать, что скучный мужик обманул, и его, Костю, убили до смерти.

Но его не убили. Он очнулся на рассвете под дверью собственной квартиры. Очнулся от того, что огромный ризеншнауцер, живший по соседству в семействе скандалистов Караваевых, вылизывал ему лицо и жарко дышал. А над Костей стоял Караваев-младший и нудно повторял:

– Костян, ты чего, опять нажрался? Костян, да вставай, простату заморозишь! Костян, вставай. Надо же, как напоролся!

Костя встал, отпугнул мерзкого пса, открыл дверь и ввалился в квартиру. Времени он зря терять не стал – быстро покидал в огромную спортивную сумку кое-какие вещички и документы, оставил ключи от квартиры на столе – для квартирной хозяйки, вышел и захлопнул дверь. Потом сел за руль своей «Ауди» и покинул Петербург, только его и видели. Гнал он так, что два раза останавливали гаишники, но только в Новгороде решился оставить машину на стоянке и поспать в гостинице. Подался ли Костя Серов в пензенскую деревеньку к старушке-бабушке и не существовала ли бабушка только в воспаленном Костином воображении…

Глава 20

Зевс и Деметра

Все вокруг было усыпано серым пеплом. Это было великое кострище. Словно полмира сгорело. А посреди пепелища, в окружении вспыхивающих угольков, сидела девушка в белом платье… И на ее груди я увидела ожерелье. Знакомое ожерелье – тяжелая цепочка, три камня – серый, зеленый, желто-зеленый.

– Кора?

Девушка отводит руки от лица, и я могу посмотреть на нее. Но это не моя дочь! Эта девушка привлекательна, молода и стройна. Но у нее мелкие черты лица, ее волосы вьются непослушными колечками. Быть может, моя дочь приняла другое обличив?

– Кора? Это ты? Ответь мне?

– Нет, – тихо говорит девушка. – Я не та, кого ты ищешь. Меня же оплакать некому.

– Ты хочешь сказать, что ты мертва?

– Да. Я мертва. Я не успела понять, что умираю. Мне нужно привыкнуть к этой мысли.

– Но почему ты здесь? Почему я вижу тебя?

– Мне положено быть здесь. А вот ты… Что ты тут делаешь?

– Я ищу свою дочь, Кору…

– Ее здесь нет, Деметра. Я узнала тебя. Прими, о богиня, мое поклонение.

– Богиня? Я? Что за чепуха! Я ищу свою дочь! И ты, если можешь, помоги мне.

– Не могу. Я помогла бы тебе, о великая богиня. Но я – всего лишь душа смертной женщины. И узнать, где Кора, мне не по силам. Тебе должен помочь Гелиос…

– Гелиос? Кто это?

– Бог солнца, богиня. Он видит всех и вся, он должен знать, куда пропала Кора.

– Ты хочешь сказать, что Кора жива?

– Боги не могут быть живыми или мертвыми, Деметра. Я умерла за богиню Кору и мать ее Деметру. Моя плоть удобрит землю, и где пал прах мой – вырастут цветы. Я – жертва во славу твою! Прозрей же и возрадуйся, Деметра!

Что-то горячее коснулось век Александры, и она проснулась. Солнечный луч, пробившийся через шторы, падал на лицо. Александра провела ладонью по векам, словно стряхивая остатки сна. Итак, новое видение! Неизвестная девушка – неизвестная мертвая девушка! – называла ее богиней Деметрой. Кто такая Деметра, Александра помнила смутно. Пришлось порыться в книгах. По закону подлости, нужная книга нашлась в самом последнем ряду, на самой дальней полке. «Мифологический словарь», выпущенный в тот же год, когда родилась Кира.

«Деметра, греч. богиня плодородия и земледелия, божество созревания хлеба, дочь Кроноса и Реи, сестра Зевса. Родила от Зевса дочь Кору. Кора была похищена богом подземного мира Аидом, братом Зевса. Убитая горем, Деметра разыскивала дочь. Земля перестала давать урожай, наступил голод, и Зевс согласился вернуть Кору матери. Но Аид дал Коре гранатовые зерна, после чего она стала его женой и владычицей подземного царства Персефоной. Когда Деметра добилась возвращения дочери, она только часть года могла проводить с матерью, а в остальное время, как жена Аида, должна была находиться в подземном царстве…»

Дальше было еще что-то о различных культах и мистериях. Но Александра читать не стала. Она сунула книгу на место, отряхнула с ладоней пыль и принялась размышлять.

«Удивительно, сколько совпадений! Зевс и Деметра – брат и сестра, у них рождается дочь, имя которой отличается от имени Киры всего в одной букве. Еще один пункт соприкосновения – гранат. Я все время видела его во сне, все время боялась, что Кира его попробует или хотя бы дотронется до него. И наконец – в этих снах-видениях я неизменно называю свою дочь Корой. А вот сегодня неизвестная девушка произнесла и мое имя. Деметра. И сеть своих магазинов я назвала именно так – много лет назад. Значит, я уже читала этот миф раньше. Значит, когда Кира пропала, я подсознательно провела параллель между нашей историей и древнегреческим мифом. Что ж, он заканчивается довольно оптимистично. Кира выйдет замуж и станет навещать меня. Это был бы самый счастливый исход, но я уже не жду его. Мне страшно. Мне страшно, что Аид, который станет мужем моей дочери, – владыка царства мертвых. Неужели Кира умрет? Но как тогда она станет навещать меня? Боже, я запуталась!»

Прошло несколько дней, но Краснов не давал о себе знать. Александра понимала – если бы были хоть какие-то результаты, он бы позвонил или объявился бы… Это произойдет сегодня. Да, именно сегодня!

Владимир Дмитриевич приехал к полудню. Галина уже ушла в церковь, не дождавшись его.

– Здравствуй, Зевс, – сказала Александра, встречая брата на пороге.

– Зевс? – устало усмехнулся он. – Спасибо. Моего могущества хватило, чтобы узнать у Константина Серова, откуда он взял ожерелье. И мне пришлось стать гонцом, принесшим дурные вести. Саша… Киры больше нет.

– Откуда ты знаешь? Ты видел ее мертвой? Ты опознал тело? Ведь ты же не видел ее, никогда не видел!

– Не видел, нет. И если она в самом деле мертва, то никто ее больше не увидит. Тело было кремировано, Саша. Экспертиза показала, что костная ткань, обнаруженная в пепле, принадлежит молодой женщине… Правда, исследование затруднялось тем, что сожжено было два тела… Но показания Серова делают эти предположения…

– Моя дочь жива, – ровным голосом сказала Александра. – За нее умерла другая девушка. Примерно ее лет. И на ней было ожерелье Киры. Я не знаю, как оно к ней попало. И вообще больше ничего не знаю, кроме одного: Кира жива!

– Ты можешь так думать. Если тебе легче…

В дверь позвонили.

– Открыто! – сказал Владимир Дмитриевич.

И вошел Евгений Эдуардович Кленов. Увидев его, Александра сделала движение навстречу… Но остановилась… Кленов молчал и выжидающе смотрел на Краснова.

– Кленов Евгений Эдуардович, следователь, – наконец он решил представиться первым. – Здравствуйте.

– Я Владимир Дмитриевич Краснов, брат Александры.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Мне нужно сказать вам пару слов, Евгений Эдуардович…

По знаку Александры они прошли в гостиную, и Краснов крепко плотно прикрыл дверь. Разговаривали около получаса. Все это время Александра сидела на маленьком пуфике в прихожей, не сводя глаз с незапертой двери. Она почему-то была уверена, что Кира вот-вот войдет… И могла бы просидеть так год, и два, и три, но вышедший из гостиной Кленов сказал Краснову:

– По-моему, Александре Леонидовне не по себе. Давайте-ка уведем ее на кухню…

Мужчины под руки привели Александру на кухню и осторожно усадили на стул. Краснов кинулся наливать воды из кувшина, нашел какие-то капли и стал капать в столовую ложку, смешно шевеля губами. Кленов тем временем говорил:

– И все нити, концы которых мне удалось обнаружить, ведут к фармацевтическому концерну «МАРК». Мне не удалось узнать, кому этот концерн принадлежит, а руководство, я уверен, не…

Владимир Краснов уронил ложку. Капли расплескались по полу, сразу пронзительно запахло лекарством.

– Концерн «МАРК» принадлежит моему сводному брату, Марку Дмитриевичу Краснову.

– Ничего себе… – ошарашенно протянул Кленов.

– Тут недавно были раскрыты кое-какие семейные тайны, – вздохнул Владимир Дмитриевич, покосившись на Александру, которая все так же сидела без движения и без выражения на побелевшем лице. – Но это, я думаю, к следствию не относится. Марк – сын моего отца и его второй жены, Дианы Юстицкой. Слышали про такую актрису?

– Конечно, конечно, – еле выговорил Евгений Эдуардович. – Вот то звено, которого мне не хватало… Конечно, теперь я многое понимаю… А я могу увидеться с вашим братом?

– Ну, вы, наверное, можете вызвать его повесткой, – усмехнулся Краснов. – Впрочем, ежели желаете избегнуть таких мер и просто побеседовать с ним – добро пожаловать в наш старинный замок. Мы можем сегодня же съездить в Петергоф, там вы и зададите ему интересующие вас вопросы…

– Я тоже поеду, – словно очнувшись от смертельного сна, произнесла Александра. На ее щеки вернулся легкий румянец, губы порозовели, в глазах снова появилось осмысленное выражение. – Я тоже поеду с вами! И не смотрите на меня так! Я не умру. Богини не умирают…

– Она явно не в себе, – шепнул Кленов Краснову. – С кем мы ее оставим?

– Да все со мной хорошо! – вскричала Александра. – Это просто такая дурацкая поговорка, я себя ею подбадриваю, понимаете? Ну прошу вас, возьмите меня с собой! Мне это необходимо!

– Сашенька, не кричи. Если ты успокоишься и выпьешь капли, мы поедем вместе.

– Бога ради, Володя, перестань со мной разговаривать как с ребенком!

– Ты моя младшая сестра! Я буду с тобой разговаривать, как считаю нужным!

– Высокие, высокие отношения, – пробормотал Кленов. Эти двое тут же умолкли и уставились на следователя с совершенно похожей подозрительностью.

– Я ничего, – объявил Евгений Эдуардович. – Если Александра Леонидовна действительно собирается ехать с нами, то ей стоит привести себя в порядок. Извините, но вы пока еще в пижаме.

Александра даже взвизгнула слегка, вскочила и побежала в свою комнату.

– А вы знаете женщин, – заметил Владимир Краснов, глядя на Кленова с симпатией.

– На том стоим, – заметил скромный следователь. – А вы – не знаете?

– Плоховато… Собираюсь вот жениться, но опасаюсь за свой багаж знаний…

– Я тоже собираюсь жениться, – вздохнул Евгений Эдуардович. – На вашей сестре.

– Вот это новость… А она об этом знает?

– Скоро узнает…

Александра влезла в уже привычные джинсы, собрала волосы в хвостик, натянула рубашку. Из стеклянной глубины зеркала на нее взглянула молодая женщина с испуганными глазами.

– Почему я записала себя в старухи? Из-за взрослой дочери? Все же рановато. Богини не умирают и не стареют.

И, зашнуровав кроссовки, выбежала из комнаты.

– Едем! Надо ехать!

– Желание дамы – закон, – вздохнул Краснов. Энтузиазм сестры вдохновил его. В самом деле, материнское сердце – вещун. Что, если девочка и в самом деле жива? Вон как скачет Александра! Или у нее шок?

* * *

– Вот это дом! – присвистнул Кленов, вылезая из машины Краснова и разминаясь. – Не дом, а дворец! Ничего, что я не во фраке?

– Ничего, – усмехнулся Владимир Дмитриевич. – Сестренка, ты где там? Выходи. В сущности, этот дом принадлежит Александре…

– Да ну? Александра Леонидовна у нас богатая невеста?

– Уж не бесприданница, – с достоинством ответила Александра. – И дом у нас, и особо ценный талисман… О последнем, правда, только Кира знает… Вот мы у нее и спросим.

Краснов и Кленов с тревогой переглянулись. В глазах у обоих светилась одна мысль: «Уж не спятила ли несчастная мать от горя?»

Александра обогнала их, вприпрыжку направилась к воротам «замка». Навстречу ей двинулась сухонькая, сгорбленная фигура…

– Нянечка, а вы помните меня? – ласково спросила Александра, поравнявшись с Зинаидой Германовной. – Я к вам с ребеночком приходила, двадцать лет назад…

– Деточка моя, конечно помню! – всплеснула руками старуха. – Сердце у меня изболелось о вас!

– Это, Германовна, дочь Марты, – тихо сказал Краснов, догоняя Александру.

Старуха заплакала, худые плечи под тканью простого ситцевого платья затряслись. Александра обняла ее.

– Все будет хорошо, нянечка… Не плачьте, – и плакала сама. – Нам только бы Кирочку найти…

– Кирочку? – Зинаида Германовна высвободилась из объятий, утирая глаза. – Да чего ж ее искать? Вон она, в гамаке отдыхает после обеда. Марк Дмитриевич…

Но Александра уже не слышала. Белой птицей неслась она по саду, словно не касаясь земли, выкликая имя обожаемой, потерянной и найденной дочери. Из гамака, подвешенного между двух сосен, поднялась бледная тень, и какой-то широкоплечий мужчина, сидевший рядом, испуганно отстранился…

– Кира! Кирочка, доченька моя!

– Мама? Мама!

– Боже, какая ты стала худенькая, бледная… Где ты была? Что с тобой, милая?

– Мамочка, прости меня. Я тебе все расскажу, все! Только потом, хорошо? Мама, дай я тебе руку поцелую. Вот так. А теперь посмотри: вот мой Марк…

– Аид? – прошептала Александра, глядя на широкоплечего, густобрового мужчину, с застенчивой улыбкой стоящего рядом.

– Марк Дмитриевич Краснов, – отрекомендовался он, кланяясь. – Хочу сразу избежать упреков. Кира после всего пережитого страдала частичной амнезией… Именно поэтому мы и не дали вам знать… А как вы нас нашли?

– Да уж вот нашла! – рассмеялась Александра, обнимая и его уж заодно. – Она ела гранат?

– Гранат? Откуда вы знаете про гранат? – испугался Марк, пристально вглядываясь в лицо этой удивительной женщины, произведшей на свет Киру. – Откуда…

– Он мне все время снился во сне. Я умоляла Киру не трогать его…

– «Гранат-Z» – новый наркотик. Страшный наркотик. Его изобрели в моем концерне… Я бы ничего не знал, если бы не Кира. Ей пришлось тяжело, она испытала на себе действие этого яда. Не по своей воле, конечно, – заметил Марк. – Но именно это и привело ее ко мне.

– Я так и знала, – заметила Александра непонятно.

– Но как вы ее нашли? Как?

– Мне помогли Зевс и Гелиос, – все так же непонятно ответила она. Кира из гамака смотрела на мать с удивлением. – Не волнуйся, доченька. Это я так, чудить начала на старости лет…

– Ты помолодела за это время, мама! Ты стала какая-то… новая.

– И все же, как вы нас нашли? – не отставал Марк.

– Упрямый какой! – засмеялась Александра. – Вас, неразлучники, и без меня бы нашли. Обернитесь, Марк, и посмотрите, кто у вас за спиной…

На песчаной тропинке стояли две женщины.

– Мама?

– Именно я, – объявила Диана, снимая с головы и комкая в руках шелковый платочек. – Марк Твен, это ж надо было так случиться! Невероятно! Смотри – это Галина, родная тетя нашей Кирочки…

Диана указала на пожилую, просто одетую женщину, которая, плача, обнимала Киру.

– Мы с ней – прихожанки одного храма.

Встречались чуть не каждый день… И я все знала про то, что Кира пропала… Представляешь? Только Галя не называла ее по имени… И вот сегодня все выяснилось. Я пошла поставить свечку за Кирино здравие, мы с Галиной, как обычно, завели разговор… Мчались сюда, как на пожар! Уф! А это мама Киры, да? Я Диана!

– Я – Александра. Но постойте, Галина рассказывала мне о вас! Но почему же она всегда называла имя Ксения?

– Ах, да ведь это мое православное имя. В святцах нет Дианы, и при крещении я назвалась Ксенией, в честь блаженной Ксении Петербуржской. Диана я только на афишах, а в душе своей, для друзей и, конечно, для Господа нашего я – Ксения…

– Кирочке пора идти в дом, – заявила Зинаида Германовна. Она успела переодеться в парадное шелковое платье, накинуть вязаную шаль, даже подкрасить губы. – Она простудится. И, мне кажется, никто не откажется от чая с шоколадным печеньем. Правда, я не рассчитывала на такую ораву…

– Няня! – с упреком возопил совершенно счастливый Марк.

– Я шучу, милый, шучу. Никто не станет обижаться на древнюю старуху…

Аид и Персефона

Свадебное платье Киры было красным.

Это обстоятельство повергло в ужас всех. Диана Юстицкая и Галина плакали и уговаривали девушку образумиться. Зинаида Германовна ворчала. Александра пыталась воздействовать на дочь через Марка, но после многочисленных усилий «продавить» несгибаемую волю будущего зятя плюнула и махнула рукой.

– Да пусть она выходит замуж хоть в рубище! – завопила счастливая мать, когда Владимир Дмитриевич сунулся к ней с каким-то вопросом. – Хоть во вретище! Есть такое слово?

– Есть, – хмыкнул Краснов-старший и постарался донести мнение Александры до всех, кого оно интересовало. Тут, разумеется, все успокоились. В самом деле, что такого? Это всего лишь тряпки, груда материи, какая разница, какого они цвета? Девочка выходит замуж, это ее праздник, так пусть порадуется!

Платье было прекрасно. Волны струящегося шелка обтекали стан Киры, воздушные облака шлейфа летели за ней, как крылья.

– Ты такая красивая, – шептал Марк своей невесте.

Перед свадьбой молодым дали побыть вдвоем. В полутемном бальном зале царила тишина. Через два часа здесь будет гореть яркий свет, будут танцевать женщины с обнаженными плечами и мужчины в черных костюмах… Официанты станут разносить шампанское… Но сейчас – тишина и полутьма.

– Ты очень красивая… Но я хотел поговорить с тобой…

– Ты передумал на мне жениться? – с ужасом спросила Кира, заглядывая своему возлюбленному в лицо.

– Что ты, вовсе нет! Просто это все так внезапно произошло…

– И ты хочешь взять тайм-аут?

– Нет, ты погоди, дай мне сказать… Это касается тебя. Я все переживу, я все перенесу, но ты слабая женщина… Понимаешь, тебе будет очень тяжело со мной. Знаешь?

– Знаю, – серьезно кивнула Кира. – Потому что ты – олигарх.

– Я не олигарх, я вообще не знаю, что это слово означает, это неважно. Но ты права. Сейчас изменяется политическая система, это действует на каждую клетку нашей экономической структуры. То, что вчера считалось нормой, завтра может быть приравнено к преступлению. Закон сегодня превратился в оружие власть имущих, но не в орудие правосудия и справедливости. Я понятно говорю?

– Да, – кивнула Кира. – Ты не думай, я все понимаю!

– Все это очень сумбурно, я не привык выражать эти мысли вслух. Ни для кого не секрет, что наше государство живет на нефтяной игле. Мы жируем, пока идет война в Ираке, пока высоки цены на «черное золото». Но так не может дольше продолжаться. Мы исчерпаем запасы, мы должны позаботиться, чтобы не лишиться их раньше времени, консервировать «кладовые солнца»… Надо подумать о природе, мы уничтожаем ее своим варварским освоением, а экологи у нас считаются шпионами. Деньги нужно вкладывать не только в хищническую добычу нефти, но и подумать о людях. Руководя такой огромной системой, становишься ее заложником. Человек, вкладывающий деньги в социальные проекты, политические движения и в политическую жизнедеятельность в целом, финансирующий правозащитную инфраструктуру, что очень важно для гражданского общества… Такой человек многим мешает. Сейчас, чтобы выжить, нужно быть тенью. Приходит время торжествующей серости. Мне могут не помочь даже охранные грамоты моей информационной империи. Меня могут убить, оклеветать, посадить, отправить в изгнание…

– И я с тобой! Я везде буду с тобой, я буду тебе помогать.

– Я знал, что ты так скажешь. Потом, когда мы поженимся, тебе нужно будет подписать кое-какие бумаги. Это касается передачи акций… Ты разберешься и сама все поймешь. Прости, родная, что сейчас, в такой момент, я разговариваю с тобой о делах, деньгах, акциях… Но я слишком долго был без тебя, это въелось мне в подкорку, и потом – я не хочу, чтобы ты бедствовала, если я… Если со мной что-то случится.

– Во-первых, ничего с тобой случиться не может, – щедро улыбнулась Кира. – У тебя теперь есть я… И ты мне так нужен! А во-вторых, как ты думаешь, мне пойдет строгий костюм? Я ведь буду участвовать в собрании акционеров?

– Будешь, если захочешь. В твоих руках будет судьба не только чиновников, в чьих жилах нефть течет вместо крови, но и судьба твоей страны, земли, на которой ты живешь… Прислушайся к подземным недрам, посмотри на землю. Это – великая сила, великая энергия… Но с ней нужно уметь поладить. И у нас это получится.

– А как же театр?

– У тебя будет все, что захочешь. Но этого я тебе подарить не смогу. Если действительно нужно, ты будешь учиться актерскому мастерству, будешь играть на сцене…

Кира ничего не сказала, но лицо ее неприметно изменилось. И когда молодые вышли из зала к родным и гостям, Александра заметила это изменение.

– Кора стала Персефоной, – прошептала она. – Преображение свершилось.

– Что? – наклонился к ней Кленов.

– Ничего, милый, ничего…

Зевс

Наутро молодые уехали в свадебное путешествие, а в гости к Александре приехал Владимир Дмитриевич.

– Ну, как ты? – спросил он, мимоходом целуя сестру в висок.

– Нормально, – пожала она плечами. – А ты что так рано? Дело какое-нибудь? Ах да, ты же беспокоился насчет…

– Да нет, нет же! – запротестовал Владимир Дмитриевич, притворяясь рассерженным, но потом сдался. – Понимаешь, я решил… Пусть оно останется у Киры. Я только посмотрю на него. Просто кину взгляд.

– Смотри, – Александра ушла в спальню и через некоторое время вернулась, держа в руках довольно большую лаковую шкатулку. Внутри, на ярко-малиновом бархате лежало ожерелье Смирницкого.

– Какая красота, – прошептал Краснов. – Знаешь, в нем действительно есть какая-то древняя сила…

– Возьми. Оно твое. Кира от него отказалась.

– Правда? Почему?

– Она сказала, что привыкла к нему с детства. Видишь ли, мы считали, что это грубая безделушка… Просто игрушка, понимаешь? И Кира любила эту игрушку, таскала по дому, цепляла на кукол и на занавески, изображала в нем Хозяйку Медной горы на празднике в школе… Кира практически не снимала ожерелье… Она уверяет, что вобрала и впитала все силы, какие мог дать ей этот талисман. Если принять во внимание, что она пережила и как она это пережила – я склонна верить ее словам. И этому бесценному артефакту тоже. Забирай.

Владимир Дмитриевич с благодарностью принял шкатулку в обе руки, как хлеб-соль.

Владимир Краснов женился на своей невесте Ирине через три месяца. На свадьбе были специально приехавшие из Москвы его брат Марк и племянница Кира. Кира уже ждала ребенка. После свадьбы немолодые молодые остались жить в петергофском доме. Таким образом, Ирина получила желаемое, но в нагрузку к дому пошла и Зинаида Германовна, которая внимательно следит за тем, чтоб жена «не очень-то командовала», и держит весь дом в подчинении и трепете. Чувствует она себя великолепно и умирать, похоже, не собирается в принципе.

Александра тоже вышла замуж. За следователя Кленова Евгения Эдуардовича. Правда, это радостное событие долго откладывалось – влюбленные все никак не могли решиться связать свои жизни узами Гименея. Евгений Эдуардович со страхом вспоминал свой предыдущий неудачный брак, а Александре Леонидовне сравнивать было не с чем, она просто не считала штамп в паспорте чем-то необходимым. Однако они все же зарегистрировались, во многом благодаря стараниям Галины Леонидовны. Добрейшей души существо, она переживала, что младшая сестренка живет с мужчиной во грехе. Диана Юстицкая поддерживала свою подругу, и обе богомолки так надоели влюбленным, что те все-таки расписались и даже обвенчались. Говорят, что сын Кленова без ума от новой папиной жены, считает ее классной теткой, настоящей бизнес-леди и с удовольствием вникает в цветочное дело.

Диана Юстицкая не только ходит по церквям и храмам с Галиной, она не забывает и про светскую жизнь, продолжает играть на театральной сцене, а недавно даже снялась в остросюжетном сериале. Играет она там крутую дамочку, которая попала в криминальную структуру. Говорят, роль ей удалась. Наташа схоронила Георгия Карева, своего несчастного мужа, и осталась работать в магазине у Александры Леонидовны Морозовой. Она совершенно отказалась от личной жизни ради карьеры и преуспевает. Во всяком случае, сейчас она уже директор магазина.

Петечка Могилевский уехал жить в Голландию и даже открыл там небольшую парфюмерную фирму. Недавно прислал Кленову письмецо на нарочито корявом русском, подписанное ником «Голубой Ангел». В письме утверждал, что очень счастлив.

Этот мир так изумительно пестр и разнообразен, в нем порой происходят такие странные случаи, необыкновенные совпадения и удивительные встречи…. Кипят страсти человеческие, и бессмертные, древние, забытые боги, чьи храмы давно лежат в развалинах и жертвенники повержены, снова спускаются на землю. Они сходят в наполненную опасностями жизнь, чтобы снова познать – любовь и ненависть, верность и предательство, горе и радость…

Content

Наталия Ломовская
(Кочелаева Наталия Александровна)
Сердцевина граната

Глава 1

Деметра

Гестия

Крон и Рея

Глава 2

Крон и Рея

Глава 3

Гелиос

Глава 4

Гелиос

Деметра и Зевс

Деметра и Гелиос

Глава 5

Ирида

Глава 6

Ирида

Деметра

Гелиос

Глава 7

Аид

Аид и Кора

Аид

Глава 8

Деметра

Глава 9

Кора

Глава 10

Ирида

Кора

Глава 11

Кора

Аид

Глава 12

Аид и Кора

Глава 13

Деметра

Глава 14

Зевс

Глава 15

Деметра

Глава 16

Зевс

Глава 17

Деметра

Гелиос

Глава 18

Зевс и Деметра

Глава 19

Гермес

Глава 20

Зевс и Деметра

Аид и Персефона

Зевс