Филиппа Грегори

ВАЙДЕКР, ИЛИ ТЕМНАЯ СТРАСТЬ

ГЛАВА 1

Вайдекр-холл был обращен фасадом на юг, и солнце весь день освещало желтые камни его стен, пока к вечеру они не становились теплыми и шероховатыми на ощупь. В течение дня солнце путешествовало от одного ската крыши до другого, и фасад дома никогда не оставался в тени. Когда я была маленькой, я часто собирала лепестки цветов в розовом саду либо слонялась без дела по конному двору. Тогда мне казалось, что Вайдекр[1] — это центр Вселенной и солнце по утрам всходит на востоке только для того, чтобы ало-розовым вечером упасть в наши западные холмы. Свод небес мне тоже казался вполне подходящей границей наших владений. Вселенной управляли Бог и ангелы, менее грозным, но гораздо более значительным был мой отец, сквайр, владелец поместья.

Сколько помню себя, я всегда обожала его, моего чудесного отца, светловолосого, краснолицего, громкоголосого англичанина. Разумеется, когда я маленькая лежала в своей белой кружевной колыбельке в детской, я не подозревала о его существовании. Предполагаю, что и свои первые шаги я сделала не к нему, а к рукам моей матери. Но моя память не сохранила детских воспоминаний о ней. Вайдекр заполнял мое сознание, а сквайр Вайдекра представлялся мне правителем мира.

Одно из моих первых, самых ранних воспоминаний хранит тот день, когда кто-то подал меня отцу, а он поднял меня над седлом своего громадного каурого жеребца. Мои маленькие ножки беспомощно болтались в воздухе, пока меня не усадили в большое лоснящееся седло. Руки отца бережно придерживали меня. В одну руку он дал мне вожжи и велел придерживаться другой за луку седла. Мой взор оказался прикованным к грубой красновато-коричневой гриве и блестящей спине животного. Чудовище подо мной задвигалось, и я уцепилась еще крепче. Его шаги казались мне чуть ли не приключившимся вдруг землетрясением, а длинные паузы между цоканьем копыт заставали меня каждый раз врасплох. Но руки отца крепко держали меня, и я смогла наконец поднять глаза от мускулистой, гладкой спины лошади, сначала к его длинной шее, затем к чутко прядающим ушам… И вдруг предо мной предстала дивная панорама Вайдекра.

Наша лошадь скакала длинной аллеей из буков и дубов, ведущей от крыльца нашего дома. Кружевные тени деревьев лежали на весенней траве и испещренной колеями дороге. На обочинах аллеи виднелись бледно-желтые звездочки первоцвета и более яркие, солнечные цветы чистотела. Запах сырой от дождя земли, темный и влажный, наполнял воздух подобно пению птиц.

Вдоль аллеи проходила дренажная канава, ее желтые камешки и белого цвета песок казались чисто промытыми журчащей водой. С такой замечательной высоты я могла видеть всю ее, даже крошечные острые следы оленя, побывавшего на ее берегу ночью.

— Все в порядке, Беатрис? — Голос отца прозвучал за моей спиной подобно грому.

Я кивнула. Видеть деревья Вайдекра, ощущать запах его земли, дуновение его ветра, ехать без шляпки, без коляски и даже без мамы было высшим наслаждением.

— Хочешь попробовать поскакать? — спросил он.

Я опять утвердительно кивнула, уцепившись маленькими пальчиками за седло. Поступь коня сразу же изменилась, и деревья вокруг меня резко накренились и заплясали, а горизонт задвигался странными, болезненными прыжками. Я подпрыгивала, как щепочка на воде, наклоняясь то в одну, то в другую сторону и с трудом выпрямляясь. Отец сказал что-то лошади, и ее шаги удлинились. К моему удивлению, горизонт вдруг выровнялся, хотя деревья продолжали мелькать так же быстро. Я немножко расслабилась и смогла перевести дух и оглядеться. Уцепившись за седло, как блоха, и подставив лицо ветру, я почувствовала, как тени и солнечные блики скользят по мне и по гриве лошади, как сияет мир вокруг меня, и радость переполнила мою душу, и крик восторга вырвался, казалось, из самой груди.

Слева лес поредел, склон холма уходил вниз, и я увидела поля, уже покрытые ярко-зелеными весенними всходами. На одном из них заяц, громадный, как щенок гончей, стоял на задних лапках и следил за нами, темные кончики его ушек двигались в такт цоканью копыт нашего коня. На другом поле женщины, выстроившиеся в темную однообразную линию, согнулись над бороздой и, казалось, клевали в ней что-то, как воробьи на широкой черной спине коровы, перед севом очищая землю от сорняков.

Ровный бег коня замедлился, перейдя опять в зубодробительное подскакивание, и мы остановились у закрытых ворот. Из задней двери сторожки выбежала женщина и, торопливо пройдя мимо стайки кур, поспешила открыть ворота.

— Какая очаровательная молодая леди сопровождает вас сегодня, — приветливо сказала она. — Вам понравилась прогулка, мисс Беатрис?

Сзади меня раздался смешок отца, но я, находясь на верху гордости и блаженства, только кивнула в ответ, подражая высокомерному снобизму матери.

— Сейчас же поздоровайся с миссис Ходжетт, — сурово приказал мне отец.

Миссис Ходжетт весело рассмеялась.

— Оставьте. Малышка сегодня такая важная. Я получу ее улыбку в тот день, когда испеку для нее пирожок.

Послышался тот же смешок, и я, наконец смягчившись, улыбнулась миссис Ходжетт. Отец тронул поводья, и мы поскакали прочь.

Мы не стали сворачивать налево, на дорогу в Экр, как я ожидала, а устремились вперед, туда, где я не была прежде. До сих пор мои экскурсии проходили либо в коляске с мамой, либо в сопровождении няни, в повозке, запряженной пони, но никогда еще я не бывала там, куда можно добраться только верхом. Эта тропинка повела нас мимо полей, не гладко-однообразных, как наши, а словно испещренных заплатками. Здесь располагались наделы всех крестьян Экра. До нас донесся запах плохо прокопанной дренажной канавы, по краям которой буйно цвел чертополох. Отец поморщился, и лошадь, повинуясь его знаку, поскакала быстрей. Ее легкие шаги уносили нас все выше и выше, мимо полянок с полевыми цветами и заманчиво выглядящих домиков, окруженных изгородями из шиповника и вьющегося терновника.

Затем и полянки, и домики — все осталось позади, и мы достигли буковой рощи на вершине холма. Прямые, стройные серые стволы возвышались, как колонны кафедрального собора. Ореховый древесный запах щекотал мои ноздри, марево впереди казалось входом в какую-то сияющую пещеру за мили и мили отсюда. Лошадь с разбегу вырвалась из рощи, и мы после ее сумрака окунулись в солнечный свет, очутившись на самой высокой точке южных холмов, на вершине целого мира.

Я оглянулась назад, и весь Вайдекр открылся мне, как впервые увиденная страница волшебной книги.

Прямо из-под ног лошади круто уходили вниз склоны холма. Легкий ветер доносил до нас запахи молодых побегов и свежевспаханных полей. Под его дуновениями трава клонилась то в одну, то в другую сторону, как волнуемые течением реки водоросли.

На буковую рощу, через которую мы только что скакали, я теперь смотрела сверху, как жаворонок, и видела только густые кроны деревьев, покрытые блестящими изумрудными листочками и крохотными влажными почками каштанов. Серебряные березки дрожали на ветру, как язычки пламени.

Справа от нас Экр разбросал дюжину своих беленьких опрятных коттеджей. Дом викария, церковь, деревенские грядки располагались вокруг огромного, стоящего в самом центре деревушки каштана. Позади них, отсюда казавшиеся миниатюрными, как коробочки, виднелись лачуги сквоттеров,[2] претендующих на общественную землю. Эти лачужки, крышей которым служила солома, а иногда просто остов сломанной телеги, даже издалека резали глаз своей бедностью. Зато к западу от Экра, подобно желтой жемчужине, лежащей на зеленом бархате, среди высоких гордых деревьев и просторного парка возвышался Вайдекр-холл.

Отец вынул поводья из моих пальцев, и большая голова лошади склонилась низко к траве.

— Замечательное место, — сказал он как бы про себя. — Не думаю, что во всем Суссексе найдется что-нибудь более красивое.

— Папа, в целом мире нет ничего красивее, — с уверенностью четырехлетнего ребенка ответила я.

— Гм, — мягко улыбнулся мне отец. — Может быть, ты и права.

Когда мы возвращались домой, отец шел рядом с лошадью, придерживая разлетающиеся оборки и кружева моей юбочки, пока я в горделивом торжестве возвышалась на спине могучего гиганта. Потом он прошел вперед, оглядываясь и давая на ходу инструкции.

— Сядь ровнее! Подбородок выше! Руки опусти! Не натягивай так поводья! Хочешь поскакать? Ладно, выпрямись и сожми ее бока пятками. Вот так! Хорошо!

Его радостное лицо превратилось в смутно белеющее пятно, а я уцепилась изо всех сил за подпрыгивающее седло, объятая страхом.

Совершенно самостоятельно я проскакала до конца аллеи и с триумфом остановила лошадь у террасы. Но аплодисментов не последовало. Мама скептически посмотрела на меня из окна гостиной, затем вышла на террасу.

— Поди-ка сюда, Беатрис. Ты очень долго отсутствовала. Отведите, пожалуйста, мисс Беатрис наверх, выкупайте и переоденьте ее, — сказала она, жестом подзывая няню. — Вся ее одежда должна быть выстирана. А то наша девочка пахнет как грум.

Они свергли меня с вершины блаженства, и глаза отца с сочувствием наблюдали за мной. Торопливо направившись к дому, няня неожиданно остановилась.

— Мадам! — обратилась она к маме, и ее голос дрогнул.

Они увидели, что все кружева моей юбочки запятнаны кровью. Быстро подняв ее, мама с няней обнаружили, что мои колени и лодыжки стерты до крови краями седла.

— Гарольд! — с укором произнесла мама.

Это был единственный вид упрека, который она себе позволяла. Отец приблизился и поднял меня на руки.

— Почему ты не сказала, что тебе больно? — спросил он, и его глаза сузились. — Я бы на руках отнес тебя домой. Почему ты мне ничего не сказала, малышка?

Мои колени болели, как будто их обожгло крапивой, но я ухитрилась улыбнуться.

— Мне понравилось скакать на лошади, папа. И я хочу снова поездить на ней.

Глаза отца заблестели, и раздался его глубокий счастливый смех.

— Сразу видно, что ты моя дочка! — воскликнул он в восторге. — Хочет опять скакать, ну как вам это нравится? Ты обязательно будешь ездить верхом. Я завтра же поеду в Чичестер и куплю тебе пони, и ты сразу же начнешь учиться верховой езде. Скакала, пока не сбила колени, и это в четыре года, а? Нет, это точно моя дочка.

Все еще смеясь, он повел лошадь на конный двор, а я осталась вдвоем с мамой.

— Мисс Беатрис лучше отправиться прямо в постель, — приказала она няне. — Она устала за сегодняшний день. Больше она скакать верхом не будет.

Разумеется, я снова и снова ездила верхом. Мама была воспитана в традициях женской покорности и послушания главе дома, и противоречить отцу она могла не больше чем полминуты. Спустя несколько дней после моей прогулки с папой, когда еще не зажили ссадины на моих коленях, мы услышали мягкий стук копыт по гравию и окрик «Эй!» у входной двери.

Когда я выскочила наружу, я увидела моего отца верхом на своем жеребце, наклонившегося к самому крохотному пони, которого я когда-либо видела. Пони принадлежал к новой дартмурской породе, его шкурка была темной и гладкой, как коричневый бархат, а черная гривка закрывала всю мордочку. Через секунду мои руки уже обвивали его крутую шею, а губы шептали что-то прямо ему в ухо.

Прошел еще один день, и няня подала мне крохотную копию женской амазонки, которую я стала надевать для ежедневных уроков верховой езды. Их давал мне сам папа. Никогда не учивший никого скакать на лошади, он стал заниматься со мной так же, как занимался с ним когда-то его отец. Я ездила по кругу на мягком лугу, чтобы было не так больно падать. Падение за падением в мокрую траву — и я не всегда находила в себе силы подниматься, улыбаясь. Но папа, мой чудесный папа, был терпелив как бог, а маленькая Минни имела добрый и мягкий нрав. А я, я была прирожденным бойцом.

Не прошло и двух недель, как я уже начала выезжать с папой верхом. Минни шла на длинном поводке позади папиного жеребца и казалась маленьким карасиком, пойманным на длинную удочку.

А несколько недель спустя после нашей первой экспедиции папа освободил нас от этого ученического поводка и позволил мне скакать одной.

— Ей можно доверять, — коротко заметил он в ответ на тихие увещевания мамы. — Вышивать она всегда успеет начать. А научиться держаться в седле лучше в раннем возрасте.

На дорогах и полях Вайдекра сквайр и маленькая мисс, папин огромный жеребец и подпрыгивающая за ним Минни стали вскоре привычной картиной. Сначала мы прогуливались от тридцати минут до целого часа после обеда. Затем я стала кататься верхом и по утрам. Летом 1760 года — а оно было особенно сухим и жарким — я скакала с папой целыми днями, и исполнилось мне к тому времени полных пять лет.

Это были золотые годы моего детства, и даже сейчас я хорошо помню их. Мой маленький брат Гарри не пропустил ни одной детской болезни, к тому же все боялись, что он унаследовал слабое мамино сердце. А я была бодра как птичка и никогда не проводила ни дня без верховой прогулки с папой. Гарри же просидел всю зиму взаперти, одолеваемый простудами, лихорадками и насморком, с хлопочущими вокруг него мамой и няней. И только к весне, когда задул теплый ветер, напоенный запахом согретой земли, он начал выздоравливать. Во время сенокоса, когда я целыми днями наблюдала с папой, как косили высокие зрелые травы и собирали их в стога, Гарри опять сидел взаперти, так как у него началась аллергия на запах свежескошенной травы. Его жалобные «апчхи-апчхи» доносились целыми днями из-за закрытых дверей, и время сбора урожая он провел таким же образом. Осенью, во время охоты на лисят, когда папа пообещал разрешить мне охотиться вместе с ним, Гарри опять сидел в детской либо, в лучшем случае, у камина в гостиной со своими вечными недугами.

Годом старше, он был выше и плотнее меня, да и вообще мы мало походили друг на друга. Если мне изредка удавалось вовлечь его в битву, я неизменно одерживала верх и тузила его, пока он не начинал звать на помощь. Но он был добрым мальчиком и никогда не бранил меня за свои синяки и ушибы. И мне не хотелось проучить его.

Мы почти никогда не возились вместе, не боролись и даже не играли в прятки в комнатах и галереях Вайдекр-холла. Гарри получал удовольствие, только сидя с мамой в гостиной и читая книжки. Он любил наигрывать небольшие пьески на фортепьяно или читать маме вслух разные печальные стихи. Проживи я хоть несколько часов жизнью Гарри, мне кажется, я бы неизлечимо заболела. Один день, проведенный в спокойной компании мамы и брата, выматывал меня больше, чем долгие скачки по полям верхом следом за папой.

Когда плохая погода вынуждала меня оставаться дома, я просила Гарри поиграть со мной, но у нас не находилось общих занятий. Пока я хандрила, слоняясь по темной библиотеке, где меня привлекали только книги регистрации папиных лошадей, Гарри устраивал себе на подоконнике мягкое гнездышко из диванных подушек и сидел в нем целыми часами неподвижно, как пухлый лесной голубь, с книжкой в одной руке и сластями — в другой. Если вдруг ветер разгонял тучи и выглядывало солнышко, Гарри смотрел в окно на мокрый сад и говорил:

— Еще слишком сыро. Ты намочишь свои чулки и туфли, Беатрис, и мама будет тебя ругать. Оставайся со мной.

И Гарри опять оставался дома, посасывая конфеты, а я выбегала в сад, где на каждом листочке, темном и блестящем, сидела дрожащая капелька дождя, которую так и тянуло слизнуть. В каждом тугом, тяжелом цветке тоже таилась сверкающая как бриллиант капля. Если дождь настигал меня во время моих бесконечных скитаний, я всегда могла найти убежище в плетеной беседке в розовом саду и оттуда наблюдать, как падают на землю его косые струи. Но гораздо чаще я вообще старалась не замечать его и продолжала либо гулять по залитому водой выгону, позади мокрых пони, либо по тропинкам буковой рощи, а иногда спускалась к речке Фенни, которая серебряной змейкой извивалась вдоль опушки леса и позади выгона.

Итак, хотя мы с Гарри были близки по возрасту, мы росли совершенно чужими. Обычно дом, в котором растут двое детей, особенно если один из них шалун, никогда не бывает очень тихим, но мне кажется, жизнь у нас проходила довольно спокойно. Брак моих родителей состоялся скорее из материальных соображений, чем по обоюдной склонности, и для нас, для слуг и даже для жителей деревни было очевидно, что они раздражают друг друга. Мама находила отца грубым и вульгарным. И папа действительно часто оскорблял ее чувство собственного достоинства громким, бесцеремонным смехом, протяжным суссекским выговором, своими панибратскими отношениями со всеми мужчинами в округе, неважно, были ли они нищими батраками или почтенными арендаторами.

Мама считала, что ее городские манеры служат примером для всего графства, но в действительности над ними просто смеялись. Ее манерная семенящая походка высмеивалась и передразнивалась каждым шутником в деревне.

Наше торжественное посещение приходской церкви во главе с высокомерно выступающей мамой и с Гарри, по-утиному переваливающимся за ней, заставляли меня буквально сгорать от стыда. Я успокаивалась, только когда мы достигали нашей скамьи, и в то время, когда мама и Гарри начинали истово молиться, совала руку в папин карман и принималась перебирать находившиеся там сокровища. Складной ножик отца, его носовой платок, колосок пшеницы или кусочек горного хрусталя, специально припасенный для этого случая, казались мне более важными, чем святое причастие, и более реальными, чем катехизис.

Когда после воскресной службы мы с папой спешили на церковный двор узнать деревенские новости, мама и Гарри торопливо пробирались к коляске, боясь инфекций и стесняясь неуклюжих деревенских шуток.

Мама пыталась приблизиться к деревенской жизни, но ей не удавалось чувствовать себя естественно с людьми. Когда она интересовалась их здоровьем или спрашивала об их детях, это выглядело чрезвычайно принужденно, как будто ей не было до этого никакого дела (а это в действительности обстояло именно так) или она считала их жизнь не заслуживающей внимания (что тоже было правдой). Поэтому, должно быть, в ответ несчастные поселяне бормотали что-то невнятное, как идиоты, а их жены глупо теребили в руках передники и молчали.

— Я совершенно не понимаю, что вы в них находите, — томно жаловалась мама после очередной своей неудачной попытки. — Они такие неотесанные.

Они действительно были неотесанными. Но не в том смысле, который придавала этим словам мама. Просто они говорили то, что думали, и поступали в соответствии со своими желаниями. Конечно, в ее присутствии они становились неловкими и косноязычными. А что бы вы ответили леди, которая, сидя в коляске, с высокомерным видом расспрашивает вас о том, что вы подавали мужу вчера на обед? Каждому было ясно, что ей нет до этого никакого дела. А больше всего их забавляло то, что, задав по наивности такой же вопрос, например, жене самого удачливого браконьера, она рисковала получить правдивый ответ: «Одного из ваших фазанов, миледи».

Конечно, папа все это понимал. Но есть вещи, которые нельзя объяснить. Мама и Гарри жили в мире слов. Они прочитывали огромные горы книг, присылаемых им из Лондона. Мама писала длинные подробные письма своим сестрам и братьям в Кембридж и Лондон, тетушке в Бристоль. Она исписывала целые страницы сплетнями, болтовней, стихами и даже словами из песен, которые надлежало выучить.

Папа же и я жили в мире, где слова значили очень мало. Когда надвигающаяся буря могла помешать сенокосу, мы оба чувствовали себя как на иголках, и достаточно было одного кивка, чтобы один из нас отправлялся в одну сторону, а другой — в другую, чтобы предупредить людей об опасности. Меня не приходилось учить некоторым вещам, я знала их еще до рождения, потому что я родилась и воспитывалась в Вайдекре.

Что же касается остального мира, то он едва ли занимал наши мысли. Когда мама, держа в руках письмо, появлялась в комнате и, обращаясь к отцу, произносила: «Представь…» — он только кивал и отвечал: «Представляю». Интерес пробуждался в нем, лишь когда речь заходила о ценах на шерсть или пшеницу.

Конечно, мы навещали многие семьи графства. Зимой мама с папой посещали балы, а нас с Гарри всегда возили на детские праздники в соседские семьи: к Хаверингам в Хаверинг-холл — это поместье находилось в десяти милях к западу от Вайдекра, — и к де Курси в Чичестер. Но это были лишь эпизоды, корни нашей жизни уходили глубоко в землю Вайдекра, и главные ее события проходили в стенах Вайдекрского парка.

После дня, проведенного в седле или на пахоте, папа ничего так не любил, как выкурить сигару в розовом саду, вечерком, когда в жемчужном небе зажигались звезды, а в воздухе скользили летучие мыши. В это время мама со вздохом отворачивалась от окна и садилась писать длинные письма в Лондон. Даже мои детские глаза видели, что она глубоко несчастна. Но власть сквайра и его земли крепко держала ее.

То, что она тяготилась одиночеством, проявлялось лишь в ее пространных письмах, а также в ее разногласиях с отцом, которые не приносили ни побед, ни поражений, а просто выливались в постоянное недовольство.

Бедная женщина! Она не имела никакой власти в доме. Ни над хозяйственными деньгами, которые дворецкий или повара отдавали прямо отцу, ни над расходами на собственные туалеты, которые оплачивались самим отцом. Только раз в несколько месяцев она получала несколько фунтов на карманные расходы: на церковный сбор, на благотворительность, на коробку сластей. Но даже эти ничтожные суммы зависели от ее поведения: однажды, когда она позволила себе слишком резко поговорить с отцом, эти денежные подарки странным образом прекратились. Даже спустя семь лет эта обида настолько жгла маму, что она не выдержала и поделилась ею со мной.

Но меня это нисколько не беспокоило. Я была папиной дочкой. Может быть, именно поэтому мама безумно любила своего белокурого сына, отвечавшего ей взаимностью, а меня вновь и вновь пыталась отучить от верховой езды и приохотить к гостиной, которая, по ее мнению, была единственным подходящим для девочки местом, независимо от ее склонностей.

— Почему бы тебе не остаться сегодня дома, Беатрис? — спросила она меня однажды за завтраком.

Папа только что поел и уже ушел, а она с отвращением отвернулась от его тарелки с дочиста обглоданной громадной костью и огрызками хлеба.

— Я поеду с папой, — пробормотала я с набитым ртом, успев откусить недюжинный кусок мяса.

— Я знаю, что ты собиралась ехать, — резко возразила она, — но прошу тебя остаться дома. Побудь сегодня со мной. Я хочу нарвать в саду цветов, а ты могла бы расставить их в вазы. А после полудня мы поедем на прогулку. Или заедем к Хаверингам. Тебе будет приятно поболтать с Селией, ты ведь так ее любишь.

— Извини, мама. — Я была упряма, насколько может быть упрямо семилетнее дитя. — Но я обещала папе пересчитать овец на выгонах, и это займет у меня весь день. С утра я поеду на западные пастбища и вернусь домой только к обеду. А потом до вечера я пробуду на восточных пастбищах.

В ответ мама поджала губы и опустила глаза. Но я не обратила внимания на ее раздражение и удивилась, услышав в ее тоне боль и обиду:

— Беатрис, я не могу понять, что с тобой происходит. Раз за разом я прошу тебя провести со мной дома хотя бы полдня, и постоянно у тебя находится что-нибудь более важное. Меня это, в конце концов, просто обижает. К тому же молодой леди не подобает скакать одной, без сопровождающих.

Я застыла от удивления, и вилка с куском ветчины тоже замерла на полпути.

— Ты удивлена, Беатрис? — гневно продолжала мама. — Но в нормальной семье тебе не пришло бы в голову с утра до вечера носиться верхом по полям. Но вы с отцом помешаны на лошадях. Больше я этого не потерплю.

Я испугалась. Настойчивый мамин протест против моих ежедневных прогулок мог означать только возврат к жалким занятиям, приличествующим молодой леди. Для меня это стало бы пыткой.

В холле раздался голос отца, и дверь резко распахнулась.

— Ты все еще ешь? — прогремел он. — Кто тянет с завтраком, тот опаздывает на поле. Тебе сегодня надо многое успеть сделать. Поторопись.

Я не знала, что отвечать, и взглянула на маму. Она молчала. И тут я разгадала ее игру. Она поставила меня в трудное положение. Пойди я с отцом, я бы тем самым выразила ей открытое неповиновение. А ослушайся я отца, еще неизвестно, какой оборот приняло бы дело. Я решилась.

— Мама говорит, что сегодня мне нужно остаться дома, — сказала я невинным голосом.

— Беатрис отправится на выгоны, — коротко бросил он. — Остаться дома она может завтра. Сегодня некому присмотреть за овцами.

— Молодой девушке не следует проводить целые дни в седле. Я беспокоюсь за ее здоровье.

— Что ты имеешь в виду? — недоуменно поднял брови отец. — Она и дня не болела в своей жизни.

Мама все еще сдерживалась. Такие перебранки не к лицу леди.

— Это неподходящее воспитание для девушки, — тихо сказала она. — Проводить время, болтая с грубыми мужчинами. Заводить знакомства с арендаторами и батраками и разъезжать по округе без всякого сопровождения.

Голубые глаза отца сверкнули гневом.

— Эти грубые мужчины, между прочим, кормят вас. А арендаторы и батраки платят за ваших лошадей, платья, туфли. Вы бы вырастили обыкновенную белоручку, если бы она не знала даже, что растет на земле и каким путем достигается благосостояние.

Мама, сама белоручка с детства, уже находилась в опасной близости к тому, чтобы забыть, что леди никогда не спорят с мужьями и не дают воли гневу.

— Тем не менее Беатрис нужно воспитывать, как воспитывают молодых леди, — настаивала она. — Она не станет управлять фермой, когда вырастет. И ей надлежит вести себя подобающим образом.

Папа покраснел от гнева.

— Она — хозяйка Вайдекра. — Он начал говорить слишком громко, и чашки на столе подпрыгивали в такт его словам. — И что бы она ни сделала, как бы себя ни вела, ею и останется. На этой земле ее слово всегда будет законом.

Мама была бледной от непривычной борьбы.

— Ну что ж, — процедила она сквозь зубы. — Пусть будет как вы приказываете.

Она встала из-за стола, взяв свою шаль и письма. Я видела, как дрожат ее пальцы. Она едва сдерживалась, чтобы не дать волю горьким, обидным слезам. Отец не посторонился, чтобы пропустить ее в дверях, и она стояла перед ним с выражением ледяной ненависти на лице.

— Да, именно так, — продолжал греметь отец. — Нося это имя, Беатрис может делать все, что угодно, на этой земле. Вам не нужно бояться за нее, мэм.

Мама стояла как статуя, пока он не пропустил ее. После этого она вышла, не уронив достоинства, своей изящной походкой. Папа повернулся ко мне, сидевшей в полном молчании.

— Тебе ведь не хотелось бы оставаться дома, правда, Беатрис? — спросил он с интересом.

— Я — хозяйка Вайдекра, и мое место — на земле, — твердо ответила я, слезла со стула, и мы рука об руку вышли из дома.

Мама наблюдала за мной из окна гостиной. Забравшись на пони и почувствовав себя в полной безопасности, я подъехала к террасе. Мама вышла, томно и неторопливо подметая своими надушенными юбками ступени, ее глаза щурились от солнечного света. Я извиняющимся жестом протянула ей руку.

— Прости, мама, и не грусти. Я могу остаться дома завтра, — предложила я.

Но мама не стала подходить к перилам. Она очень боялась лошадей.

— Я стараюсь понять тебя. — Она подняла на меня глаза. Ее голос был грустным и полным жалости к себе. — Мне кажется, все, что ты любишь, — это земля. По-моему, ты и папу любишь только потому, что он хозяин этой земли. Твое сердце полно Вайдекром настолько, что там вряд ли найдется место для других чувств.

Пони забеспокоился, и я погладила его по шее. Тогда мама отвернулась и пошла к двери, оставив меня в довольно глупом положении. Я отпустила поводья, и мы поскакали по вымощенной гравием аллее на простор. Солнечный свет падал на мое лицо, тени деревьев весело плясали на земле, и я очень скоро забыла о несчастной женщине, только что оставленной мной, — впереди была свобода и работа, которую мне предстоит сделать.

Гарри, мамин любимец, тоже разочаровал маму. Его не привлекали ни зеленые холмы, ни меловые карьеры Вайдекра, ни даже наша серебряная речка Фенни. Он пользовался любым предлогом задержаться у нашей тетушки в Бристоле и говорил, что вид городских труб и крыш для него гораздо приятнее нашего пустынного и широкого горизонта.

И когда отец высказал мнение, что Гарри следует отдать в школу, мама побледнела и протянула руки к своему единственному сыну. Но глаза брата блеснули радостью, и он тут же согласился уехать. Бедная мама оказалась бессильна противиться отцовской уверенности, что Гарри нуждается в лучшем образовании, чем его собственное, и спокойному желанию уехать, высказанному самим Гарри. В августе, когда брат опять захворал, мама, няня и все четыре горничные спешно готовились к отъезду из дома одиннадцатилетнего героя. Папа и я старались спастись от этой суматохи. Целые дни мы проводили на пастбище. Гарри же целые дни торчал в библиотеке, читая новые учебники или выбирая книги для школы.

— Неужели ты хочешь уехать, Гарри? — однажды недоверчиво спросила я.

— Почему бы нет? — удивился он, ежась от сквозняка.

— Оставить Вайдекр. Это невозможно! — воскликнула я и беспомощно замолчала.

Если он не понимал, что ничто на свете не может быть упоительней запаха летнего ветра над Вайдекром, а горсть нашей земли дороже целого акра любой другой, то я не знала, как это можно объяснить словами.

Мы говорили на разных языках. Мы даже не были похожи внешне. Гарри напоминал отца белокурыми волосами и широко расставленными голубыми глазами. От мамы он унаследовал тонкую кость и прелесть улыбки. Но наша мама редко улыбалась, а лицо Гарри всегда сияло улыбкой беспечного херувима. Даже раздражительность и спесь, которые он тоже перенял от мамы, не могли испортить его доброго и веселого нрава.

Я же была отпрыском наших норманнских предков и основателей рода. Рыжие и хитрые, они пришли с Вильгельмом Завоевателем и, едва увидев прекрасные земли Вайдекра, повели за них борьбу и сражались до тех пор, пока ложью, изворотливостью и коварством не получили своего. Это от них, моих предков, я унаследовала рыжевато-каштановые волосы, но такие, как у меня, ярко-зеленые глаза, косо посаженные над высокими скулами, не сияли ни на одном из портретов семейной галереи.

— Она — подменыш,[3] — говорила в отчаянии мама.

— И будет основателем своей собственной породы, — умиротворяюще отвечал отец. — Может быть, она станет хорошенькой, когда вырастет.

Золотым локонам Гарри не суждено было долго виться. Их коротко остригли, чтобы надеть первый парик, это входило в подготовку к школе. Мама горько плакала, когда волосы красивыми кольцами падали на пол, а глаза Гарри сияли от волнения и гордости, когда папин парикмахер впервые заплел косичку у него на голове. Вообще все это время мама не переставала лить слезы. Она плакала о локонах, плакала, собирая его белье, плакала, покупая огромные коробки конфет, чтобы подсластить первые самостоятельные шаги героя. Уже за неделю до отъезда Гарри мама проливала такие потоки слез, что даже он сам находил это чрезмерным, а мы с папой каждый день спасались на самых дальних выгонах.

Наконец Гарри уехал, отбыл, как молодой лорд, в фамильном экипаже с двумя лакеями и даже в сопровождении папы. К моей чести, я тоже пролила несколько слезинок, но видела их только Белла. Это была моя первая верховая лошадь, купленная папой специально, чтобы утешить меня после отъезда брата. Но вот экипаж Гарри пропал за поворотом, и я сразу перестала терзаться мыслями о нем.

Другое дело — мама. Она проводила долгие одинокие часы в гостиной, перекладывая старое шитье, сортируя вышивки и гобелены, расставляя цветы в китайских вазах или наигрывая какую-нибудь мелодию на фортепьяно. Неожиданно звуки замолкали, рука бессильно падала, и мама сидела, глядя за окно в парк, но видя перед собой только своего единственного сына. Затем, глубоко вздохнув, она вновь либо склонялась к шитью, либо продолжала прерванную мелодию.

Солнечный свет, такой радостный в саду и лесах, не щадил мамину гостиную. От него выгорали и краски ковров, и золото маминых волос. И в то время как она увядала в четырех стенах, мы с папой все скакали и скакали верхом, болтая с арендаторами, наблюдая за созреванием урожая, за работой мельницы на речке, пока не начинало казаться, что весь мир принадлежит только нам.

Мы все знали о деревне. Родившимся в ней детям обычно давали наши имена: Гарольд или Гарри — в честь папы и брата, Беатрис — в честь мамы и меня. Если умирал кто-то из арендаторов, то мы с отцом либо помогали его семье, если они намеревались уезжать, либо заключали договор с наследниками, если семья оставалась.

Словно маленькая императрица, скакала я рядом с отцом — самым богатым помещиком нашего графства, милостиво кивая нашим работникам, глядя, как они поспешно сдергивают шапки и кланяются.

Бедный Гарри был лишен всего этого. Для него не существовало это счастье — видеть нашу землю в любое время года и в любую погоду: вспаханные поля, спокойно ожидающие своего часа под первым снежком, и зеленые моря пшеницы в разгаре лета. И пока я так росла на воле, сама себе госпожа, Гарри хандрил в школе, посылая домой жалобные письма маме, отвечавшей ему посланиями на голубой бумаге, закапанной слезами.

В первый год ему пришлось очень плохо в школе, вдали от мамы и ее тихой гостиной. Когда Гарри приехал в школу, все мальчики уже успели разбиться на разные группировки со своими племенными обычаями, и бедного Гарри мог терзать и мучить каждый, кто был хоть на дюйм выше или на месяц старше. Когда начался второй учебный год и приехали новые, более юные жертвы, жизнь Гарри стала легче. На третий год Гарри сильно вырос и стал взрослым мальчиком, которого уже раздражала его внешность херувима. Все чаще и чаще, когда он приезжал домой на каникулы, его сундучок бывал набит сластями, подаренными другими детьми.

— Гарри так любят в школе, — с гордостью говорила мама.

Каждые каникулы он рассказывал мне о лихих выходках предводителя их группы. Как каждый семестр они устраивают военную вылазку против городских ребят. И как героем неизменно оказывается Стоули, младший сын лорда Стоули, собравший вокруг себя, по словам Гарри, самых красивых, умных и сильных ребят школы.

Это увлечение Гарри школой только расширило пропасть между нами. Он подхватил господствовавший там тон высокомерия и, наскучив мне буквально до слез рассказами о своем кумире Стоули, не находил со мной никаких больше тем для разговора. С отцом же Гарри был неизменно вежлив; сначала его энтузиазм к занятиям наполнял отца гордостью, но затем стал раздражать, так как Гарри совершенно определенно предпочитал проводить время в библиотеке, а не в полях.

Только с мамой он оставался прежним Гарри, и они вдвоем с удовольствием проводили долгие безмятежные дни, перечитывая и исписывая горы бумаги, пока мы с отцом в любую погоду, в любое время дня или года носились на лошадях по нашей земле. Гарри мог приезжать и уезжать, когда ему вздумается, он был словно гость в своем доме. Он никогда не принадлежал Вайдекру, как принадлежала ему я. В то же время отец и земля являлись неотъемлемой частью моей жизни. Мы не могли существовать друг без друга с тех самых пор, как я увидела волшебную панораму Вайдекра, представшую предо мной поверх холки лошади. Отец, земля и я всегда должны были быть вместе.

ГЛАВА 2

— Я не знаю, что я буду делать, когда ты уедешь отсюда, — однажды невзначай сказал мне отец, когда мы отправились в Экр к кузнецу.

— Я никогда не оставлю тебя, — ответила я с непоколебимой уверенностью, лишь наполовину вслушиваясь в его слова.

Мы вели на поводу рабочих лошадей, которых надо было подковать. Папе на его громадном жеребце это не составляло труда, а для меня, на моей деликатной кобылке, вести крупную лошадь было довольно трудно, и я напрягала все силы, чтобы не отставать от него.

— Но когда-нибудь все-таки придется, — невозмутимо произнес отец, глядя далеко вперед, где трудилась вторая смена лошадей, вспахивая тяжелую после зимы землю. — Ты выйдешь замуж и уедешь куда-нибудь со своим мужем. Может быть, ты станешь первой леди при дворе. При нашем дворе это нетрудно, так как все придворные дамы набраны из безобразных немецких женщин, их еще называют «ганноверские крысы». Как бы то ни было, ты покинешь наши края и тебе не будет никакого дела до Вайдекра.

Я рассмеялась. Сама мысль об этом была настолько нелепой, а взрослая жизнь казалась такой далекой, что моя вера в триединство отца, меня и земли ничуть не поколебалась.

— Я не стану выходить замуж, — беззаботно сказала я, — а останусь здесь и буду работать и присматривать за Вайдекром, как мы с тобой делаем это сейчас.

— Видишь ли, — мягко ответил мне отец, — когда меня уже не станет, хозяином здесь будет Гарри, и я бы хотел, чтоб к тому времени у тебя был собственный дом. К тому же, Беатрис, это сейчас тебе хватает забот о земле, а через несколько лет тебя больше будут волновать балы и наряды. Кто же станет тогда присматривать, например, за зимней посевной?

Но я все еще не могла воспринять его слова всерьез, детская наивная уверенность говорила мне, что хорошее никогда не кончается.

— Гарри ничего не знает о земле, — нетерпеливо повторила я, — если его спросят, что такое «короткий рог»,[4] то он ответит, что это музыкальный инструмент. Он не бывает здесь месяцами. Он даже не виде нашего нового парка. А ведь это была моя идея, и ты посадил деревья именно там, где захотела я. И еще назвал меня маленьким прирожденным лесничим и пообещал мне, что, когда я вырасту, мне сделают стул из одного из этих деревьев. Гарри просто не может быть здесь хозяином, ведь он всегда отсутствует.

Я все еще не понимала. Я все еще была очень глупенькой. Хоть я достаточно часто видела, как старшие сыновья наследуют ферму, в то время как младшие работают на ней, как обычные поденные рабочие, или идут служить солдатом, чтобы заработать денег на свадьбу, а терпеливые подружки ждут их. Я никогда не задумывалась над этим.

Я не могла и вообразить, что правило, когда старшие сыновья наследуют все, применимо и ко мне. Мне казалось, что этот суровый, несправедливый закон является такой же неотъемлемой чертой жизни бедных, как ранняя смерть, плохое здоровье, голод зимой. Эти вещи никогда не касались нас.

Странно, но я ни разу не думала о Гарри как о сыне и наследнике, так же как я никогда не думала о маме как о хозяйке Вайдекра. В моей жизни они были только фоном для славы сквайра и моей. Поэтому слова отца ничуть не встревожили меня, они просто прошли мимо.

Мне еще предстояло многое узнать. Я никогда не слышала о майорате — законе, по которому крупные поместья всегда переходят к наследнику мужского пола, даже если бы сотня сестер росли с ним, обожая эту землю. Как любой ребенок, я все еще концентрировала свое внимание на том, что казалось мне интересным и забавляло меня, а размышления о следующем хозяине Вайдекра были так же далеки от меня, как арфы в небесах.

Пока я старалась побыстрее выбросить неприятные мысли из головы, папа придержал лошадь, чтобы поболтать с одним из наших арендаторов, подстригавшим свою изгородь.

— Доброе утро, Жиль, — поздоровалась с ним я, небрежным кивком головы подражая великолепной снисходительности отца.

— Доброе утро, мисс. — Жиль с поклоном коснулся изуродованной артритом рукой полей шляпы.

Он был несколькими годами младше отца, но под бременем бедности состарился раньше срока. Вечная работа на сырых полях, промерзших дорогах и во влажных дренажных канавах скрутила артритом его суставы, и теперь бесчисленные тряпки обматывали его тощие ноги. Его коричневая рука с навсегда въевшейся грязью (это была наша грязь!) казалась узловатой и скрюченной, как ствол гнилого дерева.

— Мисс становится важной маленькой леди, — сказал он моему отцу. — Грустно небось думать, что она скоро покинет вас.

Я непонимающе уставилась на старика, пока отец рукояткой своего хлыста невозмутимо заправлял веточку, выбившуюся из изгороди.

— Ну что ж, — медленно сказал он, — таков вечный порядок. Мужчина должен управлять землей, а девушкам следует выходить замуж. — Он помолчал. — Наш молодой хозяин вернется домой, когда закончит со своими книжками. Времени у него впереди достаточно. Ему нужно многое знать, чтобы правильно управляться с хозяйством. А для девушки достаточно и того, чему научит ее мать.

Я слушала молча. Даже моя лошадь замерла, а рабочие кобылы опустили головы, словно слушая, как мой отец разрушает безмятежный мир моего детства тяжелыми, мертвыми словами.

— Да, она хорошая девочка и разбирается в делах не хуже иного бейлифа,[5] даром что такая молоденькая. Но рано или поздно она выйдет замуж и уедет отсюда, а Гарри займет мое место. Тут-то и пригодится ему его учеба.

Жиль неторопливо кивнул. Последовало молчание. Долгое деревенское молчание, прерываемое лишь весенним пением птиц. В тот бесконечный полдень, который положил конец моему детству, никто никуда не спешил. Мой отец сказал все, что у него наболело, и теперь молчал. Жиль ничего не отвечал, ни о чем не думал, безмятежно глядя перед собой. Я тоже не произносила ни слова, потому что не могла справиться с неожиданно нахлынувшей болью. С легким пощелкиванием, как движущийся механизм странных, жестоких часов, встали передо мной картинки из моей будущей взрослой жизни. Драгоценный старший сын всегда наследует землю, а никому не нужные дочери могут отправляться куда угодно, за любым человеком, который согласится взять их. А то, что меня оставили в Вайдекре, оказывается, не было знаком доверия и любви, так же как отъезд Гарри не был ссылкой, просто я даже не стоила затрат на мое образование.

Обучение Гарри не отрывало его от жизни в Вайдекре, а просто подготавливало его к ней. Пока я наслаждалась свободой и положением единственного ребенка в семье, Гарри рос, становился сильнее, набирался опыта и сил, чтобы вернуться и выставить меня из своего дома. Любовь отца больше не принадлежала мне. Его любовь не принадлежала мне больше. Не принадлежала.

И я глубоко-глубоко вздохнула, но так тихо, что никто не услышал. Любовь отца предстала передо мной в новом свете. Он любил меня очень сильно, но не мог отдать мне Вайдекр. Он хотел для меня самого лучшего, но это могло быть только вечной ссылкой из единственного места на земле, которое я любила. Будущее он связывал только с Гарри и забывал обо мне. Забывал обо мне.

Так одним теплым майским днем, по пути в Экр, кончилось мое детство. Спокойная уверенность в том, что земля, которую я любила больше всего, принадлежала мне, покинула меня, и я больше никогда не смогла ее почувствовать. Я оставляла свое детство с болью в сердце и с душой, переполненной обидой и гневом. Я входила во взрослую жизнь с привкусом горечи и неоформившимся убеждением, что мне надо бороться. Мне не следует покидать Вайдекр. Мне не следует уступать свое место Гарри. Если мир устроен так, что девочкам приходится оставлять свой родной дом, значит, этот мир должен измениться. Я меняться не буду.

— Вам следует побыстрее переодеться, — сказала мама, как всегда, недовольным тоном.

Она стояла посредине конного двора, придерживая двумя руками подол своего нарядного зеленого шелкового платья, чтобы не запачкаться. В разговоре со мной она всегда выбирала такой же недовольный тон, как и тогда, когда она разговаривала с отцом. От нее я узнала, что не обязательно спорить и настаивать на своем, можно просто повернуться спиной, окатив собеседника ледяным высокомерием. Если б не отец, она, наверное, была бы более открытой, чистосердечной натурой. Но в его присутствии ее чувство собственного достоинства быстро переходило в обычное раздражение. То, что было прямотой и честностью, становилось просто невысказанной враждебностью.

— Тебе нужно поспешить и переодеться к обеду в розовое платье, — повторила она с ударением, пока я, соскользнув с седла, передавала поводья поджидавшему конюшенному. — Сегодня у нас гость — директор школы, в которой учится Гарри.

Отец метнул на нее долгий вопросительный взгляд.

— Да, — как бы защищаясь, повторила она. — Я пригласила его сюда. Я беспокоилась о нашем мальчике. Сожалею, Гарольд, мне, конечно, следовало рассказать тебе раньше, но я не ожидала, что он приедет. Я написала ему некоторое время назад. Впрочем, я, кажется, рассказывала тебе прежде… — Тут она смешалась и замолчала.

Я видела возраставшее раздражение отца, но ответ его прозвучал приветливо, так как на пороге появился худой, одетый во все черное человек и медленно спустился в розовый сад.

— Доктор Ятли! — воскликнул отец с деланной радостью. — Как приятно вас видеть! Какой сюрприз! Я бы обязательно остался дома и встретил вас, если б знал, что вы приедете.

Гость кивнул в ответ и улыбнулся, но у меня создалось впечатление, что передо мной один из самых холодных и проницательных людей в мире. Я присела в реверансе и еще раз искоса на него взглянула. И сразу поняла, что это не был обычный светский визит. Этот человек имел какую-то определенную цель, которая сильно его тревожила. Я заметила, как настороженно смотрит он на отца, и удивилась этому.

Было ясно, что мама и он о чем-то договорились. Она страстно ждала возвращения Гарри домой, чтобы заполнить пустоту в своей жизни. Доктор Ятли, по причинам, которые я пока не могла понять, разделял ее желание, так что поневоле выступал против самого сквайра. Он так же стремился избавиться от Гарри, как мама мечтала заполучить его обратно.

Я спустилась к обеду, одетая в девическое розовое платье и вооруженная строгим запретом не говорить за обедом ни слова, кроме как в ответ на вопросы. Меня посадили напротив мамы. По господствовавшему в нашем доме правилу, отец всегда сидел во главе стола, а гость — на другом его конце, и они вели беседу поверх наших с мамой голов. Мы же, как существа низшие, сидели в молчании.

Было очевидно, что доктор Ятли намерен убедить отца забрать Гарри из школы, его дорогой, привилегированной школы. Хотя при этом он терял несколько сотен фунтов дохода, да и ученик, которого за дополнительную плату нужно было готовить в университет, мог по традиции, отправляясь после окончания школы в обязательное путешествие по Европе, взять с собой одного из преподавателей. Таким образом, доктор Ятли оставался в убытке не меньше чем на несколько тысяч фунтов. В чем же причина? Что случилось такого, о чем нельзя было прямо сказать моему отцу и отчего доктор Ятли так легко расстается с большими деньгами?

Он был умным человеком, и пока о деле не говорилось ни слова. Гость хвалил ростбиф и вино (я заметила, что к столу подали кларет второго сорта). Было ясно, что он ничего не смыслит в сельском хозяйстве, но он втянул отца в беседу о нововведениях в нашем поместье. Отец оживился, стал более приветливым и даже пригласил доктора Ятли принять участие в охоте в следующем сезоне. Гость по-прежнему оставался холодно-вежлив.

Так как отец растаял окончательно и уже велел принести вторую бутылку кларета, мама поторопилась оставить джентльменов одних. Яблочную шарлотку отнесли на кухню нетронутой, к моему великому сожалению, — я была всего лишь четырнадцатилетним ребенком, целый день к тому же проскакавшим на лошади. Но мама неумолимо поднялась из-за стола, и мы вышли из гостиной, сопровождаемые вежливыми поклонами мужчин, оставшихся за вином и беседой.

Лицо мамы светилось радостью, когда она открывала свою рабочую корзинку и передавала мне мою вышивку.

— Твой брат приедет домой, как только окончится семестр, и больше никогда не вернется в эту ужасную школу, если только отец согласится, — возбужденно сказала она.

— Так рано? — Я инстинктивно обороняла свои позиции. — Почему? Что он сделал?

— Сделал? — Ее глаза смотрели прямо. — Ничего! Что он мог сделать? Его обижали эти ужасные мальчишки! — И она замолчала, выбирая подходящий тон шелка. — Когда он последний раз был дома, ему понадобилось поставить на грудь горчичник, может быть, ты помнишь?

Конечно, я не помнила. Но на всякий случай кивнула.

— Так вот, няня и я заметили синяки на его теле. Его били, Беатрис. Он попросил меня никому не говорить, но чем больше я думала над этим, тем лучше понимала, что его необходимо забрать оттуда. Я написала доктору Ятли, и он ответил, что займется этим вопросом. И вот сегодня он сам приехал сюда. — Голос мамы был полон гордости оттого, что она самостоятельно предприняла действия, принесшие результаты, да еще такие драматические. — Он говорит, что Гарри насильно вовлекли в одну из мальчишеских банд и они в своих играх использовали такие ужасные наказания. Их предводитель, самый худший из них, сын… — Она замолчала. — Впрочем, не важно. Так или иначе, этот мальчишка подружился с Гарри, сидел рядом с ним на занятиях, их кровати стояли рядом, а сам дразнил и обижал его весь семестр. Доктор Ятли говорит, что он не может их разлучить, и предлагает — о, только бы папа согласился! — учить Гарри дома и одновременно знакомить его с управлением поместьем.

Низко склонясь над вышивкой, я незаметно для мамы иронически подняла брови. Как же, станет Гарри знакомиться с управлением поместьем. Он прожил здесь всю жизнь, но до сих пор не знает точно даже границ наших земель. Каждое воскресенье его возили через Вайдекрский лес, а он понятия не имеет, где там можно встретить гнездо соловья, а где в речке водится форель. Если Гарри захочет учиться управлять поместьем, будем надеяться, что он найдет это в книгах, так как он, бывая дома, никогда даже не выглядывает за окно библиотеки.

Но внезапно меня пронзила дрожь страха. Возвратясь домой по настоянию мамы, он вполне может стать тем сыном, которого хочет отец. Он станет наследником.

Так как джентльмены не возвратились в гостиную пить чай, мама рано отправила меня в постель. Горничная заплела мне на ночь косу, и я, отослав ее прочь, выскользнула из кровати и уселась на подоконнике. Моя спальня находилась на втором этаже, окнами на восток, как раз над полукружьем розового сада, огибавшего наш дом с восточной и южной стороны. Спальни родителей и Гарри выходили окнами на юг. Сидя у себя, я могла видеть залитый лунным светом сад и лес, подступавший вплотную к нашим воротам. На своих губах я ощущала дуновение ветра, напоенного ароматом цветущих лугов и влажного от росы; изредка до меня доносились трели неумолчного ночного дрозда и отрывистый лай лисицы. За окнами первого этажа раздавался голос отца, разглагольствовавшего о лошадях. Я уже поняла, что тихий человек в черном добился своего и скоро Гарри приедет домой.

Мои раздумья были внезапно прерваны появлением какой-то тени на лужайке перед домом. Я узнала нашего егеря, юношу моего возраста, в сопровождении собаки-ищейки, злейшего врага браконьеров. Увидев свечу на моем окне, он залез в сад (в котором ему совершенно нечего было делать) и подошел к моему окну (куда его тоже не приглашали). Несмотря на шелковую шаль, накинутую поверх ночной сорочки, я чувствовала себя неловко под горячим взглядом его глаз.

Когда-то мы были друзьями, Ральф и я. Однажды летом, когда Гарри болел особенно много и я была предоставлена самой себе, я наткнулась на незнакомого мальчика в нашем саду. И с высокомерием шестилетнего ребенка приказала ему уйти. В ответ он толкнул меня, и я упала в розовый куст. Но, увидев мое огорченное личико, он подал мне руку, чтобы помочь подняться. Я ухватилась за нее, выкарабкалась из куста и, едва встав на ноги, тут же укусила его за руку и кинулась бежать со всех ног. Но я побежала не в дом под защиту взрослых, а мимо нашего фамильного склепа в лес. Это была одна из тех никому не ведомых лазеек, которые помогали мне ускользнуть от мамы или няни. Но этому пронырливому мальчишке она оказалась, конечно, хорошо известна, и скоро он догнал меня.

Его грязное маленькое лицо сияло широкой ухмылкой, и я улыбнулась в ответ. Это стало началом нашей дружбы, продолжавшейся все лето и кончившейся так же внезапно и бездумно, как она и началась. Каждый день тем жарким, сухим летом я убегала от слишком занятой горничной и мчалась к Ральфу. Он обычно поджидал меня у речки, и все утро мы ловили рыбу или плескались в воде, лазали по деревьям, грабили птичьи гнезда, гонялись за бабочками.

Я была свободна, потому что мама и няня днем и ночью ухаживали за Гарри. Ральф же был свободен, потому что его мать, неряшливого вида женщина, хозяйка полуразрушенного коттеджа, совершенно не интересовалась ни тем, куда он пошел, ни тем, чем он занимается. Это делало его прекрасным товарищем, и мы без устали носились по вайдекрским лесам, пока мои маленькие ноги не начинали болеть от усталости.

Мы играли как деревенские детишки, мало разговаривая, но много делая. Однако лето скоро кончилось, Гарри поправился, и мама снова начала зорко следить за белизной моих передничков. По утрам я опять была занята уроками, и если Ральф и поджидал меня в лесу, где листья на деревьях приобрели желто-красный оттенок, то, во всяком случае, делал это недолго. Вскоре он уже ходил по пятам за егерем, изучая повадки дичи и набираясь опыта. Папе доложили о ловком парнишке, и в возрасте восьми лет Ральф уже получал пенни в день в сезон охоты.

Когда ему исполнилось двенадцать, он работал как взрослый мужчина, круглый год на половинном жалованье. Его мать была чужой в наших краях, отец пропал без вести, и это делало его свободным от семейных уз и, следовательно, опасным для контрабандистов. Он устроил вольеры для фазанов около своего коттеджа, который стоял на отшибе, у самой речки, и мог издалека слышать приближение незваных гостей.

Восемь лет — большой срок в детской жизни, и я почти забыла то лето, когда маленький грязный оборванец и я были неразлучны. Но почему-то, когда во время наших с папой прогулок мы встречали Ральфа, я чувствовала себя неловко. Я никогда не останавливалась поболтать с ним, особенно когда бывала одна. И сейчас мне совсем не нравился тот самоуверенный вид, с которым он, прислонясь к стене, смотрел на меня.

— Вы простудитесь, — сказал он. У него был низкий голос, как у взрослого мужчины, и он сильно вырос за последние два года.

— Нет, — коротко ответила я, не двигаясь с места. Возможно, из чувства протеста. Мы помолчали.

— Охотитесь за браконьерами? — почему-то спросила я.

— Вроде того, — ответил он протяжным и медлительным выговором уроженца долин. — Ведь за девушками не станешь ухаживать с собакой и ружьем, не правда ли, мисс Беатрис?

— Вам, вообще-то, рано думать об ухаживании, — назидательно сказала я. — Вы не старше меня.

— Тем не менее мне это приходит на ум, — заявил он. — Мне нравится мечтать о нежной, ласковой девушке, когда ночью я брожу один в лесу. Я не слишком юн для ухаживания, мисс Беатрис. Действительно, мы одного возраста, но девушки пятнадцати лет тоже ведь думают о любви и поцелуях теплой летней ночью?

Его темные глаза не отрываясь смотрели на меня, и это мне нравилось; казалось, я испытывала какое-то странное сожаление оттого, что нахожусь так высоко от него, в полной безопасности.

— Леди, конечно, нет, — заявила я твердо в ответ на его вопрос. — Что же касается деревенских девушек, то у них, я думаю, есть занятия поважнее, чем думать о вас.

Ральф вздохнул. Наступила тишина. Его собака зевнула и улеглась у его ног. Он опустил голову и уставился в землю. Я всем сердцем хотела, чтобы он опять посмотрел на меня тем странным горячим взглядом. Я уже жалела, что говорила о себе как о леди, напоминая ему, что он простолюдин. Я не знала, что и сказать, горько раскаивалась в своем высокомерии. Но тут Ральф, переступив с ноги на ногу, перекинул ружье через плечо. Несмотря на темноту, было видно, что он улыбается и совсем не нуждается в моих сожалениях.

— Я полагаю, — медленно произнес он, — что между леди и деревенской девушкой нет никакой разницы, если имеешь дело с ними на сеновале или в лесу. Кроме того, — продолжал он, — мне кажется, если вы в пятнадцать лет чувствуете себя взрослой, то я и подавно. — Помолчав, он добавил: — Моя леди. — Голос его был наполнен лаской.

Я онемела от негодования, и, пока искала слова для ответа, Ральф свистнул собаке, которая следовала за ним подобно тени, повернулся и ушел, даже не попрощавшись. Он вел себя как хозяин на нашей земле, он шел гордо, как господин. Я была ошеломлена этой дерзостью. Затем, охваченная порывом гнева, я решила пожаловаться моему отцу, чтобы он велел отстегать Ральфа. Но на полпути остановилась. Не могла понять почему, но мне вовсе не хотелось, чтобы его отстегали либо выслали из Вайдекра. Он должен быть наказан, но не моим отцом. Я сама найду способ стереть эту дерзкую улыбку с его лица. Я бросилась в постель, строя планы мщения. Спать я не могла. Сердце громко стучало. Я была даже удивлена, что он вызвал во мне такой гнев.

Но к утру я совсем забыла о Ральфе. Совершенно. Однако, оседлав лошадь, я неожиданно поскакала в направлении его дома. Я знала, что он всю ночь стережет в лесу браконьеров, а значит, сейчас он отсыпается дома, в своем ужасном коттедже около заброшенной мельницы. Место здесь было неудобное, и еще мой дед велел выстроить новую мельницу выше по течению. Старая мельница разрушилась, а вместе с нею разрушился и наполовину ушел в землю домик мельника. Деревья вплотную подступали к его дверям, и я не сомневалась, что, когда Ральф вырастет, ему придется проводить все время внутри, так как двери перестанут открываться. В общем, это была настоящая лачуга.

Его мать была черноволосой, широкой в кости женщиной. «Цыганка», — называл ее отец, на что моя белокурая мать только морщилась.

Мы часто ездили этой дорогой, отец останавливался у дверей, и Мэг выбегала к нам с высоко подоткнутой, чтобы не запачкать, юбкой, — ее коричневые от грязи и загара лодыжки так и сверкали. Но она встречала моего отца гордой, сияющей улыбкой, как равная, и выносила кружку домашнего эля. Когда он бросал ей монетку, она ловила ее, как бы забавляясь, и я часто замечала понимающую улыбку, которой они обменивались.

Похоже, что между ними не водилось секретов. Не раз и не два, выведенные из себя мелкими придирками матери, мы приезжали сюда, где нас встречала Мэг со своей пританцовывающей походкой и понимающим взглядом.

Все считали ее вдовой. Отец Ральфа, «черная овца» одного из старинных семейств графства в Экре, был призван во флот и там пропал без вести. Многие мужчины деревни провожали ее жадными глазами, но она не обращала на них никакого внимания. Только моему отцу, сквайру, дарилась улыбка этих темных глаз, остальные не удостаивались даже ее взгляда.

— Сто лет назад ее, пожалуй, сожгли бы на костре, как ведьму, — говорил мой отец. В ответ мама опять морщилась.

Мэг, казалось, не удивилась моему появлению, да ее вообще ничто не удивляло. Она кивнула и с деревенским гостеприимством вынесла мне чашку молока. Сидя в седле, я выпила ее, и в это время из леса выскользнул Ральф, неся в руках двух кроликов. Его, как всегда, сопровождала собака.

— Мисс Беатрис, — поклонился он, приветствуя меня.

— Здравствуйте, Ральф, — милостиво сказала я. При ярком дневном свете его власть исчезла. Мэг забрала мою чашку и ушла. Мы остались одни.

— Я знал, что вы придете, — произнес он уверенно.

Мне показалось, что свет дня померк и опять настала ночь. Как загипнотизированный кролик, смотрела я в его темные глаза и не видела ничего вокруг, кроме его улыбки и мелких ударов пульса под загорелой кожей на шее. Этот высокий парень опять обрел власть прошлой ночи. Оказывается, он унес ее с собой. Я была очень довольна, что могу смотреть на него сверху вниз, с крупа моей лошадки.

— Неужели? — спросила я, бессознательно подражая тону моей матери.

Он круто повернулся и пошел к реке сквозь заросли кипрея. Не понимая, что я делаю, я спрыгнула с лошади, привязала поводья к ветхому забору и последовала за ним. Ральф шел, не оглядываясь и не поджидая меня. Он с независимым видом спустился к реке, затем повернул к развалинам старой мельницы.

Широкая дверь, ведущая внутрь, была открыта. Ральф не оглядывался, и я последовала за ним без приглашения. В полумраке старого помещения еще стоял теплый запах сена, под ногами лежал толстый слой соломы, наверх вела шаткая лестница.

— Хочешь увидеть гнездо ласточки? — безразлично спросил он.

Я кивнула. Считалось, что ласточки приносят счастье, и мне всегда нравились их сплетенные из глины и травы круглые гнезда. Ральф повел меня по лестнице, и я пошла за ним без колебаний. Он взял меня за руку, чтобы помочь подняться, и, когда я была уже рядом с ним наверху, не отпуская мою руку, окинул меня долгим, внимательным взглядом.

— Вот оно, — сказал он тихо.

Гнездо было построено под самой крышей и оказалось совсем рядом с нами. Пока мы смотрели на него, одна из ласточек стремительно подлетела к нему с крошечным комочком грязи в клюве, ткнула его в стенку гнезда и унеслась прочь. Мы молча стояли, наблюдая. Ральф отпустил мою руку и вдруг обнял меня за талию, привлекая к себе. Затем его рука скользнула выше, к округлости моей маленькой груди. Не говоря ни слова, мы повернулись друг к другу, и он наклонился поцеловать меня. Его поцелуй был легким, как прикосновение крыла ласточки.

Его губы ласкали меня нежными, мягкими прикосновениями. Затем его объятия стали крепче, я почувствовала исходящую от него силу. Почти в обмороке от счастья, я почувствовала, как подгибаются мои колени, и мы опустились на устланный соломой пол.

Мы были наполовину детьми, наполовину взрослыми. Я, конечно, знала о спаривании животных, но понятия не имела о поцелуях и любви между людьми. Однако Ральф был деревенским парнем, уже год получал жалованье как взрослый и за выпивкой на равных принимал участие в мужских разговорах. Моя шляпка упала, когда я запрокинула голову, чтобы встретить его поцелуи, и это именно я расстегнула ворот своего платья навстречу его ищущим, неловким пальцам, и это именно я распахнула его рубашку, чтобы спрятать на его груди пылающее лицо.

Какой-то голос внутри меня сказал: «Это лихорадка. Я, наверное, заболела». Но мои ноги отказывались встать, я только дрожала и дрожала. Глубоко внутри меня росло какое-то странное, незнакомое мне чувство. Вдоль спины пробежали мурашки. Легкие движения Ральфа заставляли меня содрогаться. Проводя пальцем за моим ухом, он почувствовал мое волнение.

— Я, должно быть, заболела, — произнесло мое слабеющее сознание. — По-моему, я очень, очень больна.

Ральф отстранился от меня и оперся на локоть, внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Тебе пора идти, — сказал он, — становится поздно.

— Вовсе нет, — возразила я. — Наверное, еще нет двух.

Я вынула из кармана свои серебряные часы, миниатюрную копию папиных, и открыла их.

— Уже три! — воскликнула я. — Я опаздываю.

Быстро вскочив на ноги и отряхивая солому с юбки, я потянулась за шляпкой. Ральф не пытался помочь мне, наоборот, он откинулся на старый мешок, набитый соломой. Я стояла, застегивая свое платье и искоса наблюдая за ним из-под ресниц. Он вытянул соломинку и принялся жевать ее с безучастным видом. Его темные глаза ничего не выражали. Казалось, ему было все равно, уйду я или останусь, он был спокоен, как тайный языческий бог в древних лесах.

Я уже собиралась уйти, мне следовало поторопиться, но возбуждение не оставляло меня, превратившись в какую-то непонятную боль. Мне не хотелось уходить просто так. Я села рядом с Ральфом и кокетливо опустила голову на его плечо.

— Скажи мне, что ты меня любишь, — прошептала я.

— О нет, — ответил он без всякого тепла. — Ничего подобного я не испытываю.

Я в изумлении подняла голову и уставилась на Ральфа.

— Ты не любишь меня? — переспросила я.

— Нет, — ответил он. — Но ты ведь тоже не любишь меня, правда?

Я оскорбленно молчала. Но я действительно не могла сказать, что люблю его. Конечно, мне очень понравилось целоваться, — о, очень! — и я опять хотела встретиться с ним здесь, в темноте заброшенной мельницы. Возможно, в следующий раз я позволю Ральфу снять с меня платье и ласкать меня везде, где он захочет. Но он все-таки сын Мэг. И на самом деле он всего лишь егерь, один из наших слуг. И к тому же мы позволяем ему и Мэг жить в этом маленьком, грязном домике почти бесплатно, просто из жалости.

— Нет, — медленно сказала я, — кажется, я тебя не люблю.

— Всегда есть те, кто любит, и те, которых любят, — задумчиво сказал Ральф. — Я видел, как взрослые мужчины рыдали как дети из-за моей матери, а она на них даже не смотрела. Да, и джентльмены тоже. Со мной никогда такого не случится. Я не стану влюбляться, томиться и чахнуть от любви. Я хочу быть тем, кого любят, хочу получать чужую любовь, и удовольствие, и подарки… и тому подобное.

Я быстро подумала об отце, о матери, чахнущей от любви к своему сыну. Затем я вспомнила о девушках в деревне, провожающих глазами своих возлюбленных; об одной девушке, бросившейся в пруд, когда ее парень уехал служить в Кент. Об этой боли, сопровождавшей любовь, свадьбы, рождение детей и делающей женщин такими непривлекательными и уже нелюбимыми.

— Я тоже будут тем, кого любят, — твердо сказала я.

Ральф громко засмеялся.

— О, ты, ты принадлежишь к знати! Вы любите только ради удовольствия и ради обладания землей.

Удовольствие и обладание землей. Это правда. Поцелуи Ральфа были удовольствием, сказочным, доводящим до полуобморока удовольствием. Хорошая еда, вкус вина, охота ранним морозным утром, — все это было удовольствием. Но владеть Вайдекром — это не удовольствие, а большая ответственность, это единственно возможный образ жизни. Я улыбнулась при мысли об этом. Ральф улыбнулся мне в ответ.

— О, — прошептал он протяжно, — ты будешь замечательной маленькой покорительницей сердец, когда вырастешь. С этими раскосыми зелеными глазами, чудесными каштановыми волосами ты получишь все удовольствия, какие захочешь, и все земли, какие тебе понравятся, в придачу.

Что-то в его голосе убедило меня, что он говорит правду. Я буду наслаждаться всеми радостями жизни и всеми ее благами, когда захочу. Может быть, то, что меня угораздило родиться девочкой, принесет мне счастье. Я смогу наслаждаться и любовью, и землей, как это делают мужчины. И удовольствие, которое я получу от любви, гораздо больше того, что получают мужчины. Ральф наслаждался нашими поцелуями, я видела это, но его удовольствие ничто по сравнению с моим. Я таяла от наслаждения, когда он прикасался к моей шелковой коже. Мое тело было создано для любви, такое гладкое, гибкое и нежное. Я смогу наслаждаться любым мужчиной, каким захочу. Я смогу обладать любой землей, какой захочу. Но мне нужен был только Вайдекр, я хотела его всеми мыслями, каждым вздохом. И я заслуживала его. Никто не любил его так, как я, никто не знал его так хорошо, как знала его я.

Размышляя, я взглянула на Ральфа. Мне послышалось что-то новое в его голосе, его глаза не казались больше безразличными, они опять стали теплыми и чувственными.

— Ты мог бы полюбить меня, — сказала я убежденно. — Ты уже близок к этому.

Он поднял руки, как бы сдаваясь.

— О да, — произнес он, как будто ничего не случилось. — И возможно, мог бы заставить тебя полюбить меня. Но мы не были бы счастливы. Тебе принадлежит Вайдекр-холл, а мне — этот домик. Мы можем любить друг друга и получать удовольствие, встречаясь в разных грязных и темных местах, но потом ты выйдешь замуж за лорда, а я женюсь на какой-нибудь неряшливой девчонке из деревни. Если ты захочешь любви, ты сможешь найти кого-нибудь еще. Я же беру тебя только ради удовольствия.

— Хорошо, ради удовольствия, — подтвердила я, будто принося клятву, и подставила ему лицо для поцелуя.

Ральф поцеловал меня торжественно, как бы скрепляя обещание. Я вскочила на ноги, собираясь уходить, но, посмотрев на него, замерла. Облокотившись на мешок соломы, он казался каким-то опасным божеством плодородия. Я улыбнулась ему почти смущенно и подошла ближе. Лениво он протянул руку и привлек меня к себе. Я опять оказалась в его руках, мы глядели в глаза друг другу и улыбались как равные, как будто не было ни Вайдекр-холла, ни его жалкого домика. Затем его твердый рот жадно прижался к моим губам, и моя шляпка опять полетела в солому.

В этот день я не пришла домой обедать.

Но голода я не испытывала.

ГЛАВА 3

Целых три невыносимых дня мама в суматошном волнении из-за долгожданного возвращения Гарри приказывала заложить ландо и мы ездили в Чичестер выбирать обои для его комнаты. Журнал, который читала мама, в то время рекламировал китайский стиль, так что мама и я без конца рассматривали разнообразных драконов, пока моя голова не начинала гудеть от скуки. Уже целых три долгих дня раннего лета, когда на глазах становится теплее и теплее, где-то у реки меня ждал Ральф. А мне пришлось провести их в мануфактурных лавках Чичестера, выбирая то новое покрывало для постели Гарри, то парчовые драпировки для его комнаты.

Вся эта суматоха возникла только из-за Гарри, из-за его возвращения домой. Когда я попросила для себя тоже новые занавески и драпри, мама удивленно вздернула брови.

— По-моему, это лишнее, — ответила она несколько туманно. И этим было все сказано. Не стоит расходов — делать приятное своей дочке. Не стоит труда украшать комнату для той, которая все равно скоро оставит свой дом.

Я ничего не ответила. Но я завидовала каждому пенни, истраченному на Гарри. Я завидовала каждому доказательству его незаслуженного превосходства. Но я ничего не говорила.

Насколько я знала моего брата, все это доставит ему удовольствие только на одну неделю, а потом он просто перестанет замечать эту китайскую мишуру. Но, помня его добросердечие, я не сомневалась, что мама сторицей будет вознаграждена за свои хлопоты одной из его чудесных добрых улыбок. Однако награды за мои мучения в магазинах, пока мама, разыгрывая принцессу, долго колебалась, выбирая образцы, я не ждала. Хуже всего было то, что я чувствовала себя больной.

Я ничего не рассказывала маме, чтобы избежать ее расспросов. Когда я натягивала на руки перчатки, я отчетливо видела, как дрожат мои пальцы. Хуже всего, что мой живот внезапно начинала сводить судорога, словно от внезапного страха. Я ничего не могла есть. Хорошо, что мама была так занята, иначе она обязательно заметила бы, что я ограничиваюсь одними завтраками. Когда я перебирала бархат в одном из магазинов, я внезапно вспомнила бархатную кожу Ральфа и мои колени вдруг подогнулись. Я упала в кресло, сердце билось как сумасшедшее. Я никак не могла перевести дыхание и только думала: «Как же сильно я, должно быть, заболела».

К концу третьего изнурительного дня покупок мы возвращались домой. Небо переливалось золотом и перламутром. Ландо было забито коробками с шелками, атласом, одеялами и драпировками. Завтра должны были привезти парчу, обои и несколько предметов замечательно уродливой мебели, которая превратит обыкновенную английскую спальню Гарри в какое-то подобие китайской пагоды.

По дороге домой мама пребывала в блаженном настроении, а я восседала как мадонна, наслаждаясь мягким вечерним воздухом вайдекрской весны. Запах придорожных цветов щекотал нам ноздри, по обочинам дороги цвели желто-зеленые цветы позднего первоцвета, чуть подальше виднелись голубые колокольчики, издали похожие на капельки воды. Черные дрозды выводили свои печальные трели, будто пели о любви, а когда мы подъехали к дому, я вдруг услышала громкое «ку-ку».

В тени большого тиса стоял Ральф. Когда мы поравнялись с ним, наши глаза встретились и мы оба замерли. Мне показалось, что я внезапно ослепла. Мои внутренности сжались, как от смертельного ужаса, перешедшего затем в радость, и я улыбнулась Ральфу, будто это он принес мне весну, синие колокольчики и щебет птиц. Он поклонился навстречу ландо, но не сдернул шапки, как делали обычно наши слуги, и его глаза не отрывались от моих. Его лицо порозовело и озарилось медленной, ласковой улыбкой. Мы медленно проехали мимо, но — о! — как быстро для нас. Я не стала оглядываться, но чувствовала на себе его взгляд, пока мы не повернули за буковую рощу.

На следующий день возчики — да благословит их Бог! — потеряли колесо от телеги и не смогли привезти товар. Маме не терпелось засадить меня за подрубание занавесок, но ей пришлось отложить это на завтра. Завтра мне предстояло целый день сидеть взаперти, подшивая эти ужасные занавески с кошмарными драконами. Но сегодня я была свободна. И целый день представал передо мной во всем великолепии. Я переоделась в новую зеленую амазонку, только на прошлой неделе доставленную папиным портным, и особенно тщательно причесалась, надев такую же зеленую шляпку. И вот я уже на моей миленькой Белле скачу в сторону старой мельницы, вот мы уже пересекаем каменный мост. На берегу лошадь свернула направо, и я пустила ее в галоп по следу, идущему вдоль берега.

Фенни разбухла от весенних дождей и сейчас вся кипела и крутилась новенькими водоворотами, что вполне соответствовало моему настроению. На буках уже шелестела первая нежная и блестящая листва. Птицы щебетали как оглашенные. Весь мир Вайдекра трепетал от ожидания весны и любви, все вокруг, включая мою новенькую амазонку, было зеленым, как сама жизнь.

Ральф сидел у реки, прислонившись к поваленной сосне и крутя в пальцах какую-то палочку. Он обернулся на звук копыт и улыбнулся без всякого удивления. Этот юноша казался мне такой же частью моего любимого Вайдекра, как и эти деревья. Мы не договаривались о встрече, но она не могла не произойти. Ральф, сидя у реки, притягивал меня к себе так же неизбежно, как водоворот затягивает упавшую ветку.

Я привязала Беллу к высокому кусту, и она тут же принялась щипать траву. Под моими шагами захрустели прошлогодние листья, и вот я уже стою, ожидая чего-то, перед Ральфом.

Он поднял голову и улыбнулся, щурясь от сияния весеннего неба за моею спиной.

— Я скучал по тебе, — неожиданно сказал он, и мое сердце подпрыгнуло, как будто от испуга.

— Я не могла уйти из дома, — сказала я.

Мне пришлось спрятать руки за спину, чтобы Ральф не видел, как они дрожат. Но в глазах стояли слезы, и я не могла унять дрожь моих губ. Я спрятала руки, никто бы не догадался, как дрожат мои колени под зеленой юбкой, но мое лицо было открытым, как будто меня застигли во сне… Я рискнула взглянуть украдкой на Ральфа и увидела, что он пристально на меня смотрит. Его легкое доверие ко мне ушло. Он был напряжен, как будто видел перед собой ловушку, и дышал неровно, как после бега. Неожиданно я шагнула вперед и погладила его густые черные волосы. Мягким непредсказуемым движением он схватил мою руку и рывком усадил меня рядом с собой. Положив обе руки на мои плечи, он вглядывался в мое лицо с таким выражением, как будто колебался между желанием убить меня и желанием поцеловать. Мысли мои смешались. Я отвела глаза, не в силах больше смотреть на него.

И тогда опасное, дикое выражение ушло из его глаз, и он тепло улыбнулся мне.

— О Беатрис, — прошептал он протяжно.

Его руки соскользнули с моих плеч на талию, и он стал нежно целовать мои глаза, веки, губы, шею. Затем мы долго сидели рядом друг с другом, моя голова лежала на его плече, а он крепко обнимал меня. Мы ни о чем не думали, не отводя глаз от реки.

Мы мало говорили, поскольку были все-таки деревенскими детьми. Когда поплавок его удочки дрогнул и ушел под воду, Ральф резко подсек леску, а я подставила ему шапку для пойманной рыбы так же быстро и уверенно, как делала это в детстве. Собрав сухие листья и обломанные ветки, мы разложили костер, и, пока Ральф чистил форель, я разожгла его. Я мало ела за эти три дня, и поджаристая корочка форели показалась мне необыкновенно вкусной. Конечно, она была немного сырая, но кто бы стал заботиться о таких вещах, поджаривая свою собственную форель из своей собственной реки на костре из своих собственных сухих листьев. Поев, я вымыла руки и губы в воде и откинулась назад, прижавшись к Ральфу, а он опять крепко обнял меня.

Молодых леди, потомков знатных фамилий, конечно, предупреждают о регулярных недомоганиях, болезненной потере невинности, о тяжести родов. Ограничиваясь намеками и недомолвками, мама ознакомила меня с обязанностями жены, включая рождение наследника, и подчеркнула, что эта задача весьма болезненна и неприятна. Возможно, это так. Возможно, совокупляться с незнакомым вам человеком, выбранным для вас вашими родителями, лежа в старинной фамильной кровати и чувствуя при этом ответственность, возглагаемую на вас знатным происхождением, — возможно, это и неприятно. Но я знаю наверняка, что обниматься с любимым под деревьями и небом Вайдекра, ощущать всем телом пульс своей земли — это счастье.

Мы сплетались вместе, как неопытные, но веселые зверьки. Неожиданно во мне поднялось странное, необъяснимое и неожиданное чувство, восторг наслаждения, я задыхалась и плакала на плече Ральфа.

Потом мы лежали вместе, тесно прижавшись друг к другу, как переплетенные пальцы ладони. Вскоре мы заснули. Проснулись мы замерзшие, с затекшими конечностями. К моей спине пристали ветки и листья, а на лбу Ральфа отпечаталась красная полоса от палки, на которой он лежал. Мы кое-как оделись и обнялись, чтобы согреться, так как быстрые весенние сумерки уже протянули длинные тени от кустов и деревьев. Затем Ральф поднял меня на руки и перенес в седло. Мы обменялись теплым, не нуждавшимся в словах взглядом, и я повернула лошадь к дому. Я мечтала о горячей ванне и хорошем обеде. Я была божественно счастлива.

Наши почти безмолвные страстные встречи длились всю весну и раннее лето, когда дни становились все жарче и длиннее. Заботы о ягнятах, о стельных коровах, о посевах позволяли мне отсутствовать целыми днями. Если я успевала справиться со своей работой, я была вольна делать что захочу. Ральф знал много укромных мест в лесу, гораздо больше, чем когда мы были маленькими, и иногда мы проводили время там, а иногда на старой мельнице. Вылупившиеся, а затем подросшие птенцы были невольными свидетелями нашей любви. А мы слушали, как их голодный писк день ото дня становился все громче и громче, и наконец увидели, как они первый раз вылетели из гнезда. Это было единственное, что я запомнила от того времени.

Переход от весны к лету, казалось, был бесконечным в этом году. Сама земля старалась продлить наше счастье, получше спрятать нас в роскошно пенящейся зелени. Погода стояла изумительная. Отец даже сказал однажды, что это, должно быть, чье-то колдовство, чтобы урожай созрел поскорее.

Да, несомненно, это было колдовство. Мне казалось, что Ральф проходит по нашей земле как юный темноволосый бог, делая ее обильной и плодородной, а наша страсть и наша любовь заставляют ярче светить солнце, а ночью выманивают на небо яркие чистые звезды.

Мы становились все опытнее, даря друг другу все более и более острые наслаждения, но нас никогда не покидал какой-то странный страх. Даже когда мы лежали вместе у подножия высоких, раскидистых, уходящих в небо буков или прятались в папоротниках, я не переставала изумляться чуду нашей любви. Мы позволяли друг другу все, что только могли вообразить, с нежностью и смехом, едва дыша от волнения. Мы часами лежали нагими, разглядывая и лаская друг друга.

— Тебе приятно, когда я делаю так? А так? А вот так? — спрашивала я, в то время как мои пальцы, лицо, язык исследовали каждый дюйм его тела.

— Да, о да!

Нас волновало чувство близкой опасности. Однажды мы случайно встретились в нашем саду, когда Ральф принес на кухню зайца, а я в это время рвала розы для мамы. Я обернулась, увидела его, и маленькая корзинка с розами мгновенно упала из моих рук. Не обращая никакого внимания на открытые в доме окна, Ральф шагнул ко мне, взял меня за руку и повел в беседку. Он крепко сжал меня в объятиях и, безразличный к тому, что мнет мое нарядное шелковое платье, стал целовать мою грудь. Мы оба задыхались от невыразимого волнения. И тут мы рассмеялись и все никак не могли остановиться, в восторге от нашей неслыханной дерзости, от того, что мы любим друг друга в разгар дня, перед окном маминой гостиной, прямо в нашем саду.

В мае был мой день рождения. Я проснулась ранним утром, разбуженная пением птиц в нашем саду, и первым долгом подумала не о дорогих подарках от мамы и отца, а о том, что может подарить мне Ральф.

Мне больше не спалось. Я вскочила с кровати, и, пока, умываясь, плескала водой себе в лицо, перед окном раздался долгий тихий свист. Одетая в одну ночную рубашку, я выглянула в окно и увидела Ральфа, счастливо улыбавшегося мне навстречу.

— С днем рождения, — громким шепотом сказал он, — я принес тебе подарок.

Я спрыгнула с подоконника, подбежала к своему туалетному столику и схватила клубок пряжи. Как принцесса из сказки, я спустила ее из окна, и Ральф привязал к ней крошечную ивовую корзиночку. Я осторожно подтянула ее наверх и поставила на подоконник рядом с собой.

— Это что-то живое? — в изумлении спросила я, услышав шуршание листьев внутри корзиночки.

— Еще какое живое, оно даже царапается, — ответил Ральф и показал длинную красную царапину, идущую от локтя.

— Это котенок! — предположила я.

— Ну нет, котенок — это не для тебя, — беззаботно ответил Ральф. — Это кое-что поинтереснее.

— Тогда маленький львенок, — сказала я и быстро улыбнулась, услышав смех Ральфа.

— Открой и взгляни, — посоветовал он. — Только осторожно.

Я проделала маленькую дырочку в крышке и осторожно заглянула внутрь. Меня встретил подернутый дымкой, разгневанный взгляд, идущий прямо из вороха взъерошенных перьев. Это был детеныш совы, забившийся в уголок корзинки и навостривший на меня свои крохотные когти. При этом из его широко открытого розового клюва вырывался громкий и сердитый писк.

— О Ральф, — вздохнула я в восторге и посмотрела вниз.

Лицо Ральфа сияло любовью и торжеством.

— Мне пришлось лезть за ним на самую верхушку высоченной сосны, — сказал он с гордостью, — хотелось подарить тебе то, что не подарит никто другой. И чтобы это принадлежало Вайдекру.

— Я назову ее Кенни,[6] — сказала я, — потому что совы очень умные.

— Не очень-то она умная, — насмешливо ответил Ральф. — Мы чуть не упали вместе с дерева, когда она меня поцарапала.

— Я всегда буду любить ее, потому что ее подарил мне ты, — говорила я, разглядывая блестящие глаза совенка.

— И любовь, и мудрость, — продолжал поддразнивать меня Ральф, — не слишком ли это много для одной маленькой совы?

— Спасибо тебе, — от всего сердца поблагодарила я его.

— Выйдешь попозже? — поинтересовался он.

— Я постараюсь, — пообещала я, глядя вниз на Ральфа. — Приду на мельницу сразу после завтрака. — Повернув голову, я услышала начинающуюся на кухне возню. — А теперь мне пора идти. Увидимся на мельнице, и еще раз спасибо за подарок.

Мы решили держать Кенни в одной из нежилых комнат нашего огромного дома. Ральф научил меня кормить птенца сырым мясом, завернутым в мех, и ухаживать за перьями на его грудке.

В то лето Ральф взбирался ради меня на любое дерево, он готов был на любой риск. И я тоже все могла бы сделать для него. Или почти все. Была одна вещь, на которую я никогда бы не пошла. И если бы Ральф оказался умнее или был менее влюблен в меня, ему бы это о многом сказало. Я никогда бы не взяла его в свою постель. Ральф мечтал лежать рядом со мной там, в хозяйской кровати, под темным резным изголовьем, с подушками, неохватными, как ствол взрослой сосны. Но я не могла. Как бы я ни любила нашего егеря, он никогда не ляжет со мной в постель сквайра Вайдекра. Я старалась уклониться от этой просьбы, но однажды, когда мама с отцом уехали с визитами в Чичестер, а слуги получили выходной, Ральф прямо попросил меня об этом и встретил безоговорочный отказ. Его глаза потемнели от гнева, и он один ушел в лес ставить капканы. Скоро он забыл об этом единственном моем отказе. Будь он поумнее, он запомнил бы его на все то золотое, нескончаемое лето.

Но оно не было нескончаемым для мамы, которая считала дни, оставшиеся до возвращения из школы ее дорогого мальчика. Она даже расчертила специальный календарь, повесила его на стене своей гостиной и отмечала в нем дни семестра. Я наблюдала за этим без всякого интереса. Не имея ни опыта, ни желания, я подрубала занавески и помогала вышивать драконов на покрывале новой спальни. Несмотря на мое неумение, извивающийся хвост глуповатого чудовища был закончен вовремя, и оно скоро разлеглось на кровати в ожидании нашего наследного принца.

Дождались мы его первого июля. Едва услышав стук колес приближающегося экипажа, я, хорошо помня мамины инструкции, побежала за ней. Она позвала отца из его оружейной мастерской, и мы успели выстроиться на крыльце, когда экипаж, описав плавную кривую, подкатил к парадному входу. Папа радостно приветствовал Гарри, по-мальчишески выпрыгнувшего из коляски. Мама тоже бросилась к нему. Я держалась позади, с некоторой обидой, завистью и даже чувством страха в сердце.

Гарри очень изменился за этот последний семестр. Он сильно повзрослел и теперь предстал перед нами худощавым, но стройным молодым человеком, довольно высокого роста. С открытой улыбкой он поздоровался с отцом, тут же заключившим его в медвежьи объятия. Он поцеловал мамину руку, потом чмокнул поочередно в обе щеки, но не стал долго обниматься с ней. Затем, ко всеобщему удивлению, он оглянулся, отыскивая кого-то, и его яркие голубые глаза засияли еще больше, когда он увидел меня.

— Беатрис! — воскликнул он и в два прыжка перемахнул ступеньки. — Какая же ты стала хорошенькая! И какая же взрослая! Но мы можем еще поцеловаться?

Я с улыбкой подставила ему для поцелуя лицо, но, почувствовав его губы на моих щеках и легкое покалывание его подбородка, смутилась.

Мама метнулась к нему и повела его в дом; отец, не обращая внимания на ее воркование, громко расспрашивал Гарри о том, как он доехал и не голоден ли он, и они все оставили меня одну, на солнцепеке у входной двери, как будто я уже не принадлежала к их семье и их дому.

Между прочим, вспомнил обо мне именно Гарри. Оглянувшись, он поманил меня в гостиную:

— Беатрис, пойдем с нами. Я привез всем подарки.

Мое сердце дрогнуло в ответ на его улыбку и протянутую мне руку. И, поднявшись по ступенькам, я спокойно вошла в дом, надеясь, что Гарри, может быть, и не станет выставлять меня отсюда, а, наоборот, сделает этот дом еще приятнее для меня.

Все ближайшие дни прошли под знаком обаяния Гарри. Каждой горничной, каждой хорошенькой дочке арендатора досталась веселая улыбка молодого хозяина. Появившиеся в нем самоуверенность и достоинство завоевывали ему друзей, где бы он ни появлялся. Он был обаятелен и хорошо знал это. О своей красоте он тоже хорошо знал.

Мы веселились, потому что теперь мне приходилось смотреть на него снизу вверх.

— Ты лучше не задирай меня, сестренка, — смеясь, говорил он.

Он все так же много читал, два из его многочисленных сундуков были заполнены книгами по философии, стихами, пьесами. Но теперь он уже вырос из своих детских болезней, и книгам было не удержать его взаперти. Мне даже стало стыдно, что я сама так мало читала. Я, возможно, и знала о земле больше, чем когда-либо узнает Гарри, но в книгах совершенно не разбиралась. И мне становилось стыдно, когда Гарри, упомянув о прочитанном, вдруг говорил: «Беатрис, ты это, конечно, читала. Эта книга есть в нашей библиотеке. Я нашел ее, еще когда мне было шесть лет».

Некоторые его книги были посвящены сельскому хозяйству, и далеко не все они оказались глупыми.

Этот новый Гарри стоял сейчас на пороге возмужания. Слабое здоровье было забыто. Только маму беспокоило его сердце. В глазах остальных он выглядел высоким стройным юношей, с сильными руками, ярко-голубыми глазами, застенчиво и одновременно насмешливо подтрунивающим над хорошенькими горничными. Но над всеми его чувствами по-прежнему властвовал Стоули. Его имя звучало чаще остальных в гостиной и за обедом. Мама хоть и имела собственное мнение о Стоули и его окружении, но старалась помалкивать и не перечить своему обожаемому сыну, который хвастался тем, что он правая рука этого незаурядного юноши. С каждым его рассказом «банда» Стоули становилась все более и более опасной, а дисциплина в ней все более и более суровой. Гарри был в ней вторым, но это не спасало его от гнева полубожественного Стоули. Скорые расправы командира, его суровые наказания, нежное прощание с ним детально описывались мне в наших доверительных беседах.

Гарри страшно скучал по своему герою. В первые недели пребывания дома Гарри писал каждый день письма, расспрашивая о новостях в школе и в «банде» Стоули. Сам Стоули ответил один или два раза весьма неразборчивым почерком. Еще Гарри пару раз написал другой мальчик, причем в своем последнем письме сообщил, что теперь он является правой рукой их обожаемого командира. В этот день Гарри выглядел подавленным, он на все утро куда-то ускакал и даже опоздал к обеду.

Хотя Гарри был очень приятным спутником, теперь я не могла так свободно встречаться с Ральфом, где нам вздумается. Дни проходили за днями, и я все более и более нетерпеливо воспринимала вечную опеку брата. Я никак не могла избавиться от него. Мама приглашала его попеть с ней, отец ждал, что они вместе поедут в Чичестер, а он неизменно выбирал только меня в качестве своей спутницы. Ральфу приходилось проводить дни в ожидании, а я — я просто сгорала от желания.

— Каждый раз, как я вывожу лошадь из конюшни, он непременно оказывается тут как тут, — жаловалась я Ральфу в один из едва улученных моментов, стоя с ним у дороги. — Куда бы я ни направлялась, он едет за мной следом.

Живые темные глаза Ральфа светились интересом.

— Что это он так преследует тебя? Я думал, ваша мать пришпилила его к своим юбкам.

— Я не знаю, — зло отвечала я. — Раньше он никогда не уделял мне столько внимания. Просто невозможно от него избавиться.

— Может быть, он хочет тебя? — оскорбительно предположил Ральф.

— Не будь дураком, — огрызнулась я. — Он мой брат.

— Ну и что. Понимаешь, может, он узнал в своей школе об этих делах, — настаивал Ральф. — Может, у него была там девушка и он привык смотреть на вас оценивающе. Он видит, к примеру, что ты хорошенькая, вполне взрослая и горячая девушка. В конце концов, он так долго не был дома, что отвык воспринимать тебя как сестру и знает только, что рядом с ним живет девушка, которая хорошеет с каждым днем и выглядит вполне созревшей для всех удовольствий, которые может ей подарить мужчина.

— Чепуха, — отрезала я. — Просто ему следовало бы почаще оставлять меня одну.

— Это он там? — спросил Ральф, указывая на приближающую фигуру всадника.

Мой брат, тонкий, широкоплечий, в коричневом костюме для верховой езды, прекрасно сидевшем на его юношеской фигуре, приближался к нам. Он выглядел полной копией моего отца, только в более молодом возрасте. Он унаследовал горделивую осанку, общительность и всегдашнюю готовность к улыбке. Но доброта Гарри была его собственной.

— Да, это он, — быстро ответила я. — Будь осторожнее.

— Здравствуйте, сэр, — почтительно произнес Ральф и снял картуз.

Гарри приветливо кивнул.

— Я подумал, почему бы нам не покататься верхом вместе, — сказал он. — Давай поскачем галопом вон к тем холмам.

— Отлично, — ответила я. — Это Ральф, сын Мэг, наш егерь.

Казалось, какой-то черт нашептывал мне представить их друг другу. Но брат едва взглянул на Ральфа. Тот стоял, ничего не говоря, но внимательно его разглядывая. Для Гарри Ральф был просто пустым местом.

— Поехали? — спросил Гарри, улыбаясь.

И тут, как удар грома, до меня дошло, какая пропасть разделяет Ральфа и меня, пропасть, о которой я совсем не думала в дни нашей любви. Гарри, моя плоть и кровь, просто не замечал Ральфа, потому что тот был слугой. Люди, подобные нам, были окружены сотнями и тысячами слуг, которые не значили ровным счетом ничего; их мнения, любовь, страхи и надежды не имели для нас никакого значения. Мы могли брать в расчет их жизни, а могли и не брать. Это зависело полностью от нас самих. Они не имели никакого выбора. Впервые увидев Ральфа рядом с моим изящным, великолепным, сидящим на чудесной лошади братом, я пришла в ужас от позора, и воспоминания о недавних весенних днях нахлынули на меня, как ночной кошмар.

Мы повернули лошадей и ускакали. Я чувствовала, как глаза Ральфа провожают нас, но теперь это наполняло меня не радостью, а стыдом. Я скакала неловко, чувствуя свою спину, и моя кобылка, как будто понимая это, беспокоилась и прядала ушами.

Конечно, я была гордой, но я все-таки была еще молодой и чувственной, а со дня нашего последнего любовного свидания с Ральфом прошло уже много дней.

Сейчас наш путь пролегал по той дороге, где я впервые, еще маленькой девочкой, увидела панораму Вайдекра, — эти места мы с Ральфом особенно любили. Пока лошади скакали буковой рощей, перед моими глазами вставали долгие ленивые дни, которые мы проводили вместе в тенистых лощинах, сгорая от желания. Добравшись до вершины самого высокого холма, я увидела одно из наших любимых гнездышек в папоротнике. Мой стыд утонул в воспоминаниях о счастье.

Здесь, всего в нескольких ярдах от того места, где стоял сейчас мой конь, Ральф лежал как статуя, пока я нежно раздевала его и ласкала язычком и кончиками волос все его тело. Он стонал от желания и от усилий лежать неподвижно. В свой черед он нежно опрокидывал меня на траву и медленными, осторожными поцелуями, казалось, впитывал в себя каждый дюйм моего обнаженного тела. И только когда я буквально рыдала от желания, он брал меня.

Вспомнив, как я сгорала во влажном пламени наслаждения, я искоса взглянула на брата, недовольная тем, что он прервал мое лето с Ральфом, это чудесное лето, когда папоротники стояли вдвое выше нас и только летящий высоко в поднебесье сокол мог видеть нашу наготу.

Я вдруг сказала:

— Мне надо назад, Гарри. Я не совсем хорошо себя чувствую. Это один из моих обычных приступов головной боли.

Брат с удивлением посмотрел на меня. Я почувствовала легкое сожаление, что он так легковерен.

— Беатрис! Позволь, я провожу тебя домой.

— Нет-нет, — продолжала я притворно. — Не порти свою прогулку. Я поеду к Мэг и попрошу у нее целебного чая. Она так хорошо умеет его заваривать.

Не обращая внимания на его протесты и тревогу, я развернула лошадь и поскакала обратно. Я чувствовала, что Гарри провожает меня глазами, и старалась держаться в седле так, как будто каждый шаг лошади причинял мне неимоверную боль. Но, едва оказавшись под защитой деревьев, я выпрямилась и поскакала кратчайшей дорогой к домику Мэг. Ральф сидел у дверей, прилаживая к капкану пружину, его собака вытянулась рядом у его ног. При одном только взгляде на него мое сердце задрожало. Он услышал звук копыт и отбросил работу в сторону. Его улыбка, с которой он подошел к воротам, чтобы встретить меня, была легкой и радостной.

— Устала от своего высокородного брата? — спросил он. — Я чувствовал себя просто пылью на дороге, в сравнении с ним.

Я не улыбнулась в ответ. Контраст между ними обоими был слишком велик.

— Мы поскакали к холмам, — объяснила я. — Там столько наших с тобой мест. Я скучаю без тебя. Пойдем на мельницу?..

Он кивнул, как бы подчиняясь приказу, и улыбка ушла из его глаз. Я привязала кобылу к воротам и последовала за ним по тропинке. Едва за нами закрылась дверь, Ральф обернулся, обнял меня, как бы желая что-то сказать, но я потянула его вниз на солому и настойчиво попросила:

— Сделай это, Ральф.

Мой гнев и моя грусть растаяли, едва я почувствовала такое знакомое, но каждый раз новое наслаждение, поднимающееся внутри. Ральф грубо поцеловал меня, — я видела, что его переполняют гнев и боль, — затем рванул ворот моего платья. Дрожащими пальцами я торопливо расстегивала кожаные ремни его бриджей, пока он путался во множестве моих юбок под амазонкой.

— Возьми меня, — нетерпеливо простонала я и рывком стянула юбки через голову.

Обнаженная, я распростерлась под ним и задрожала от наслаждения под тяжестью его тела. Мы задыхались, как гончие после быстрого бега. Мои пальцы стискивали его ягодицы, заставляя его глубже проникать в меня. Краем сознания я слышала мои собственные, рвущиеся из груди рыдания в такт нашим движениям. Затем неожиданно дверь распахнулась, и белая стена сияющего солнечного света буквально обрушилась на нас. На секунду мы замерли от ужаса.

В дверном проеме стоял мой брат, всматриваясь в темноту. Он непонимающе пытался разглядеть свою обнаженную сестру, пронзенную похотью и извивающуюся на грязном полу. Долю секунды никто не двигался, затем Ральф соскользнул с меня. Я откатилась в сторону, а мой любимый пытался прикрыть бриджами свою наготу. Никто не произносил ни слова. Казалось, что молчание длится уже целую вечность. Я выпрямилась, кое-как накинув на себя новую амазонку, но с обнаженной грудью, и смотрела на брата в каком-то ужасе.

Гарри издал всхлипывающий звук и с поднятым хлыстом бросился на Ральфа. Ральф был тяжелее и выше его, к тому же он участвовал в деревенских битвах с тех пор, как научился ходить. Он оттолкнул Гарри, и удар хлыста пришелся по рукам. Но следующим взмахом Гарри ударил его по лицу. Ральф вспыхнул от гнева, вырвал хлыст из рук брата, ударил его в живот и, подставив подножку, бросил на пол. Гарри упал на спину, и тяжелый пинок заставил его сложиться вдвое. Он вскрикнул. «Наверное, от боли», — подумала я и закричала:

— Ральф, не надо!

Но тут мой брат поднял голову с грязной соломы, и я увидела его ангельскую улыбку и странное выражение глаз. Кровь застыла в моих жилах при виде этого выражения блаженства на его лице, когда он лежал в грязи у ног Ральфа и рабскими глазами смотрел на моего любимого и кнут в его руке. Затем, не обращая внимания на окружающую грязь, он подполз к ногам Ральфа.

— Ударьте меня, — попросил он молящим голосом, — о, пожалуйста, ударьте!

Переглянувшись с Ральфом, мы поняли, что, кажется, выйдем сухими из воды. К тому же мне наконец стало ясно, почему Гарри выставили из школы доктора Ятли.

Несколько ударов кнута, которыми Ральф наградил Гарри, заставили того, содрогаясь от наслаждения, зарыдать. Будущий владелец Вайдекра, плача как ребенок, прятал лицо в грязной соломе на полу, его руки обнимали босые ноги батрака. Ральф и я смотрели друг на друга в молчании.

И это молчание продолжалось, казалось, все лето. Теперь мой брат не ходил за мною по пятам во время моих прогулок, не маячил возле конюшни, когда я запрягала свою лошадь, не сидел около меня в гостиной. Он неотступно следовал за каждым шагом Ральфа. Отец был доволен, что Гарри неожиданно стал проявлять интерес к нашей земле. Медленно мой брат изучал наши поля, речку, лес, доверчиво следуя за Ральфом, как его новый щенок спаниель. Пока Ральф проверял силки, разбрасывал приманку для дичи, устанавливал капканы, примечал лисьи и барсучьи норы, Гарри следовал за ним как тень, постепенно постигая то, что я узнала еще ребенком.

Я была наконец свободна от него, но, встречаясь с Ральфом в его молчаливом, но зорком присутствии, мы оба чувствовали кошмарную неловкость. И когда через несколько дней я, встав пораньше, пока Гарри еще спал, отправилась на свидание с Ральфом, мы даже не обнялись, как бывало прежде. Я испытывала холод и напряжение, Ральф же был сдержан и молчалив. Мне казалось, что в любую минуту может появиться Гарри и та ужасная сцена повторится. Я даже не решалась спросить Ральфа о моем брате. Что происходило между ними во время их долгих прогулок по поместью? Бывало ли, что Ральф заносил над моим братом свой кнут и… Нет, я не могла об этом спрашивать. Я не могла вообразить их вместе. Как бы меня это ни интересовало, у меня просто язык не поворачивался говорить на эту тему.

Наверное, мне полагалось ощущать ревность, но я ее не ощущала. Волшебное лето с Ральфом, юным темноволосым богом, кончилось. Оно кончилось для меня в тот жаркий день, когда Ральф снял свой картуз перед Гарри, а тот его даже не заметил. Мой любимый преподал мне науку наслаждения и научил меня держать мое сердце в узде, но для нас не было будущего. Он был одним из наших людей, слугой, а я была хозяйкой Вайдекра. И когда я охотилась с гончими, или ехала в нашей коляске в церковь, или прогуливалась по саду, я больше совсем не стремилась встретить Ральфа с его понимающей улыбкой. Это не было ревностью, я испытывала острое чувство касты, заставляющее меня ненавидеть эту, обращенную к моему брату, улыбку и содрогаться от злости при виде егеря, распоряжающегося наследником Вайдекра.

Поэтому я редко видела Ральфа в последующие недели, и он тоже не искал меня. Однажды, когда мы с мамой ехали в коляске в Экр, мы встретили его, и мне показалось, что в его бархатных черных глазах промелькнуло желание что-то сказать мне. Будто бы ему хотелось свободно поговорить со мной, высказать какую-то тайную мысль. Но он не стал торопить события.

Вскоре в нашем поместье участились случаи браконьерства. После эпидемии, случившейся весной, цена на баранину резко выросла, и теперь даже наши собственные арендаторы совершали набеги на наши вольеры с дичью. У нас пропадали фазан за фазаном, и каждый раз за столом Гарри расхваливал предусмотрительность и храбрость Ральфа.

У Ральфа действительно была опасная работа. Наказанием за браконьерство служила казнь через повешение, и люди, промышляющие им, были просто отчаянными. Многие из них становились убийцами, если сталкивались со сторожами, выследившими их. Ральф всегда держал свое ружье заряженным и носил с собой толстую палку. Его обязательно сопровождали две собаки: черная ищейка и щенок спаниель, трусившие с обеих сторон.

За завтраком, обедом и ужином мы непременно становились слушателями горячих разглагольствований Гарри о подвигах Ральфа в войне против браконьеров. Затем, когда Беллингс, наш сторож, заболел, Гарри предложил платить Ральфу дополнительно два шиллинга в неделю и назначить его сторожем, пока тот не поправится.

— По-моему, он слишком молод, — в раздумье ответил отец. — Может быть, лучше нанять на это время кого-нибудь постарше.

— Но никто не знает поместье лучше, чем Ральф, папа, — горячо возразил мой брат. — И хотя он молод, он уже вполне взрослый и силен как бык. Ты бы видел, как легко он кидает меня на обе лопатки, когда мы боремся. Не думаю, чтобы кто-то другой справился с этой работой лучше.

— Ну что ж, — согласился отец, — ты займешь место хозяина, когда меня не станет. И если тебе приятнее иметь молодого сторожа, то я не стану возражать и с радостью приму твой совет.

Я вскинула глаза на отца и тут же опустила их. Всего несколько дней назад папа спрашивал меня об этом. Тогда я, конечно, превознесла Ральфа до небес, поскольку обожала его. Но сейчас меня одолевали сомнения, что мы поступаем правильно. Мой брат буквально заглядывал ему в рот, и я не пропустила мимо ушей упоминание об их борьбе. Это напоминало историю со Стоули. Я боялась влияния Ральфа на импульсивное сердце Гарри, сама не знаю почему.

— Сегодня нужно пересчитать овец, — сказал отец, глядя через стол на нас обоих.

— Я пойду, — вызвался Гарри, — но только после обеда. Ральф нашел гнездо пустельги, и я хочу сходить за ним, пока курочка не принесла второй выводок.

— Лучше мне сходить, — возразила я, — у них может быть болезнь, а ты не узнаешь симптомов.

Папа прямо сиял.

— Я, кажется обзавелся двумя бейлифами вместо одного, — радостно сказал он маме. — Что скажете на это, мэм?

Мама тоже счастливо улыбалась. Все шло как нельзя лучше.

— Я думаю, надо пойти Гарри, — пропела она сладким голосом. — Беатрис пусть лучше нарежет в саду цветов, а после обеда мы можем отправиться в гости.

Мои глаза невольно обратились к папе за поддержкой. Но он и не взглянул на меня. Сейчас, когда его сын вернулся домой, наше легкое любовное товарищество стало ему не нужно. В его глазах светились гордость и любовь, когда он смотрел на своего стройного золотоволосого сына. Теперь перед ним был не маменькин сыночек, а будущий хозяин Вайдекра.

— Пусть едет Гарри, — бросил отец с бессознательной жестокостью. — Я поскачу с тобой, Гарри, и если ты на самом деле еще не знаешь симптомов овечьей болезни, то сейчас самое время их изучить. Вайдекр — это тебе не игрушка.

— Но сегодня я хотела туда отправиться, — мятежно продолжала я.

Папа поглядел на меня и рассмеялся, как будто нашел в этом нечто забавное.

— Ах, Беатрис, — он беззаботно махнул рукой, — теперь тебе надо становиться леди. Я передал тебе все, что знаю о земле. Наступила мамина очередь учить тебя заниматься домом. Научишься — и будешь управлять своим мужем везде: и в полях, и в гостиной.

Он опять рассмеялся, мама вторила ему тоненьким голосом, моя карта была бита.

После их возвращения Гарри пытался за чаем убедить отца, что Ральфа и Мэг следует переселить в лучший коттедж. Услышав это, я не могла сдержаться.

— Чепуха! — воскликнула я. — Ральф и Мэг прекрасно устроились. Они почти ничего не платят за аренду. К тому же оба слишком ленивы для того, чтобы содержать хозяйство в порядке. Мэг просто не будет знать, что ей делать с хорошим домом.

Отец кивнул, но продолжал смотреть на Гарри. Он ждал его совета, ему важно было только его мнение. Мнение же дочери, независимо от того, права она или нет, не имело значения. Будущее принадлежало Гарри. Он был наследником.

Папа не стал меньше любить меня. Я знала это. Но я выпала из зоны его интересов. Я могла заниматься чем угодно: скакать верхом, играть на пианино, рисовать пейзажи, — это не меняло моего положения в доме. Я была дочерью, и мое будущее не было связано с Вайдекром.

Отец прислушивался к Гарри, а Гарри прислушивался к Ральфу. И насколько я знала последнего, он запросто мог использовать свое влияние в собственных целях.

— Ральф — важный для нас человек, — твердо сказал мой брат. Он приобрел спокойную уверенность, но не потерял мягкости голоса и манер. Он открыто мне противоречил, но даже не подозревал этого. — Будет просто позором потерять его. А я думаю, многие захотели бы иметь такого работника. И они согласились бы платить ему больше. Может быть, отдадим ему коттедж Тайков, когда умрет старик. Он как раз находится недалеко от вольеров.

Я просто взорвалась от гнева при виде глупости моего брата.

— Какая чушь! Этот коттедж стоит сто пятьдесят фунтов в год, и плата за наем для нового арендатора составит сто фунтов. Мы не можем бросаться такими деньгами. Лучше отремонтировать их домишко или перевести их в домик получше. Но коттедж Тайков! Об этом не может быть и речи.

— Беатрис, не забывай о приличиях, — автоматически сказала мама, даже не прислушиваясь к предмету спора.

Я не обратила внимания на это замечание, но кивок отца заставил меня замолчать.

— Я подумаю над этим, Гарри, — сказал он. — Ты прав, Ральф — хороший работник. Но Беатрис тоже права, коттедж Тайков слишком дорог для них. Конечно, им нужно что-то получше, чем та развалюха у ручья. Парень знает свою работу и хорошо ее выполняет. Я подумаю.

Мой брат кивнул и улыбнулся мне. В его улыбке не было торжества. Дружба с Ральфом добавила ему уверенности, но не высокомерия.

— Ральфу будет приятно, — добавил он безмятежно.

Тут я совершенно отчетливо поняла, чья это идея. Аргументы и даже слова показались мне знакомыми. Да, мы с Ральфом были любовниками, но он в кулаке держал моего брата. Через него он мог влиять на отца. Насколько я знала Ральфа, его манило нечто большее, чем хорошенький коттедж Тайков. Он стремился владеть землей, и чем больше, тем лучше. Больше того, он хотел владеть нашей землей. Он здесь родился, здесь он собирался и умереть. Коттедж был только первой ступенькой, и я даже не могла вообразить, к чему еще он потянется, чем удовлетворится его голод. Я понимала это так ясно, потому что испытывала те же чувства. Я могла бы пойти на любое преступление, любой грех ради нашей земли. Со все возрастающим страхом я наблюдала за своим одурманенным, безвольным братцем.

Извинившись, я вышла из-за стола и, не слушая маминых возражений, побежала к конюшне. Мне необходимо было увидеть Ральфа, чтобы узнать, насколько велика его страсть к Вайдекру. Если он хочет его так же, как хочу его я, — этот безмятежный и прекрасный дом, роскошный сад, склоны холмов и серебряные песчаные тропинки, — тогда наша семья обречена. Неожиданно рядом со мной один из кустов зашевелился, и оттуда выглянула голова Ральфа.

— Ох, — едва выдохнула я, — как ты меня напугал.

— Тебе не следует ездить одной, Беатрис, — усмехнулся он в ответ.

Я направила лошадь прямо в гущу громадного куста, чтобы посмотреть, чем занимался Ральф. Оказалось, что он устанавливал там огромный капкан на человека — страшное оружие против браконьеров. Почти четыре фута шириной, сделанный из закаленного острого железа, он захлопывался в одно мгновение с ужасающим звуком, напоминавшим удар бича.

— Что это за орудие пытки! — воскликнула я. — Почему бы тебе не установить его на тропинке?

— Тропинка хорошо видна из моего дома, — ответил Ральф. — И браконьеры это тоже знают. А здесь, перед тропинкой, они проползают через кусты, чтобы подобраться к фазанам. Я сам видел их следы. Мне кажется, капкан явится для них неожиданным сюрпризом.

— Он может убить человека? — спросила я, рассматривая его ужасные зубья.

— Вполне, — спокойно уверил меня Ральф. — Хотя это зависит от случая. В больших поместьях на севере их устанавливают вдоль стен и проверяют один раз в неделю. Если в него попал человек, то за это время он истечет кровью и умрет. Но твой отец не позволяет таких вещей. Если сюда попадется счастливчик, то ему просто поломает обе ноги, если же не повезет и будет порезана какая-нибудь важная артерия, то он может умереть.

— Ты успеешь спасти его?

— Нет, — протянул он. — Ты однажды видела, как я перерезал горло оленю, помнишь, как быстро он истек кровью? Так же и человек. Но шанс остаться в живых все-таки есть.

— Ты бы предупредил свою мать, — предостерегла я его.

Ральф рассмеялся.

— Она убегает, едва увидит его, говорит, что он пахнет смертью. — Тут он искоса взглянул на меня. — Я сплю здесь один после обеда и ночью сторожу его.

Я проигнорировала этот намек, хотя по моей коже пробежали мурашки при воспоминаниях о длинных послеобеденных часах, проведенных в этом домишке.

— Ты подружился с Гарри? — спросила я.

— Он хочет освоиться в ваших лесах, — кивнул Ральф. — Хоть у него нет такого чутья, как у тебя, но со временем он станет отличным хозяином, особенно при хорошем бейлифе.

— Но у нас никогда не было бейлифа, — быстро возразила я, — в Вайдекре никогда не держали бейлифов.

Ральф, все еще стоя на коленях, кинул на меня долгий испытующий взгляд. Его глаза сверкали так же холодно, как зубья этого капкана.

— Почему бы следующему сквайру не обзавестись им? — протяжно переспросил он. — Особенно если бейлиф будет знать землю лучше, чем он сам. Может быть, бейлиф станет лучшим ее хозяином, чем сам сквайр. Разве такого не бывает?

Я соскользнула с лошади и бросила поводья на ближайшую ветку.

— Давай сходим к реке, оставь пока свою работу. — И я пошла вперед, издалека обходя капкан.

Ральф набросал на него листьев и направился за мной. Мы шли молча. Впереди журчала Фенни, наша чудесная речка, чистая, как лед в горах. Стоило хоть полчаса посидеть здесь с удочкой, и у вас уже набиралось полное ведерко угрей. Галька на берегу казалась на солнце золотой, а сама река текла, как струя серебра, с янтарными заводями в тени деревьев. Мы смотрели на нескончаемый поток воды и вдруг вместе вскрикнули: «Смотри-ка, форель!» — и тут же рассмеялись. Наши глаза встретились, и мы прочли в них одинаковую любовь к форели, реке и сладкой земле Суссекса. Мы улыбнулись друг другу.

— Я родился и вырос здесь, — сказал вдруг Ральф. — Мой отец работал на этой земле, и его родители работали, и их родители тоже. Я думаю, мне это дает какие-то права.

Речка что-то спокойно шептала.

Ствол упавшего дерева медленно покачивался у берега. Я ступила на него и уселась, свесив ноги в воду. Ральф прислонился к одной из ветвей и посмотрел на меня.

— Я знаю, что будет со мной, — спокойно сказал он. — Я не стану отказываться ни от этой земли, ни от удовольствий. Помнишь, как мы в первый раз говорили об этом?

Форель плеснула позади него, но он не оглянулся. Он смотрел на меня так же, как мой совенок по ночам: внимательно, как будто читая мои мысли.

— Одна и та же земля и одно и то же удовольствие для нас с тобой?

Он кивнул.

— Ты ведь все сделаешь, чтобы стать хозяйкой Вайдекра, не правда ли, Беатрис? Отдашь все, что имеешь, всем пожертвуешь, только бы остаться здесь, скакать каждый день по этой земле и иметь возможность сказать: «Это — мое».

— Да, — согласилась я.

— Но тебя отошлют отсюда, — сказал он. — Ты уже не ребенок. Тебя увезут в Лондон и выдадут за кого-нибудь замуж, а муж, возможно, даже увезет тебя в другое графство. Там все будет чужим. Травы будут пахнуть по-другому, земля будет другая. Молоко и сыр будут иметь другой вкус. Гарри женится на какой-нибудь высокородной девушке, и она станет хозяйничать здесь вместо твоей матери. Тебе еще повезет, если тебя пригласят сюда хотя бы на Рождество.

Я ничего не отвечала. Все это было правдой. Я часто представляла себе такую картину. Меня отошлют отсюда. Гарри женится. Вайдекр больше не будет моим. Мне придется жить где-нибудь в захолустье или, того хуже, в Лондоне. Я ничего не говорила, но в моей душе назревал страх.

Вся моя воля и вся моя страсть не могли спасти меня.

Ральф отвернулся от меня и стал смотреть на воду.

— Есть один способ остаться здесь и стать хозяйкой Вайдекра, — медленно проговорил он. — Это долгий и извилистый путь, но в конце концов мы получим все, к чему стремились.

— Каким образом? — спокойно спросила я.

Горечь одиночества сделала мой голос таким же тихим и медленным, как его. Ральф опять повернулся ко мне, и мы склонились друг к другу, как заговорщики.

— Когда Гарри наследует имение, ты останешься с ним. Он доверяет тебе не меньше, чем мне, — говорил Ральф. — Но мы обманем его, ты и я. Я буду обманывать его на ренте, на налогах, на земле. Я скажу ему, что надо платить больше налогов, и заберу себе разницу. Я скажу ему, что нам нужны новые особые семена, и возьму себе остаток. Или я скажу, что нам нужны новые племенные животные, и заведу себе стадо. Ты сможешь надувать его со счетами. На его жалованье слугам, расходах по дому, ферме, конюшне, пивоваренному заводу. Ты знаешь это лучше, чем я.

Он взглянул на меня, я кивнула в ответ. Да, я разбиралась в этом. Я принимала участие в управлении имением с ранних лет, когда Гарри еще учился в школе. По моим расчетам, действуя с Ральфом заодно, мы бы сделали Гарри банкротом за три года.

— Мы разорим его. — Голос Ральфа перешел в шепот, сливающийся с шепотом реки. — Ты можешь отделить себе приданое и установить над ним опеку лондонских стряпчих. Твое состояние будет в безопасности, а его мы сделаем банкротом. На деньги, которые я на нем заработаю, я куплю у него Вайдекр. И стану здесь хозяином, а ты станешь тем, кем стремишься быть, — хозяйкой самого прекрасного поместья и самого лучшего дома в Англии, леди Вайдекр, женой сквайра.

— А как же Гарри? — Мой голос был холоден как лед.

Ральф презрительно сплюнул в реку.

— Он просто глина в руках любого. Он может влюбиться в хорошенькую девушку или хорошенького мальчика. Может повеситься или стать поэтом. Он может жить в Лондоне или уехать в Париж. У него будет достаточно денег после продажи имения, он не будет голодать. — Ральф улыбнулся. — Он сможет навещать нас, если ты захочешь. Меня не волнует судьба Гарри.

Я улыбнулась в ответ, и мое сердце забилось быстрее от нахлынувшей надежды.

— Может, что-нибудь и получится, — сказала я нейтрально.

— Должно получиться, — ответил Ральф. — Я думал об этом много ночей.

Я представила его прячущимся в папоротнике, высматривающим браконьеров, но его пронзительные глаза видели не только их, но и неясные тени будущего, в котором не будет темных ночей. Вот он беседует с другими богатыми людьми после хорошего обеда, разглагольствует у догорающего камина о лености слуг, видах на урожай, некомпетентности правительства. Ему это пошло бы, к нему стали бы прислушиваться и соглашаться с ним.

— Этому может помешать одна вещь, — сказала я.

Ральф молча посмотрел на меня.

— Мой отец здоров как бык. Он вполне способен зачать завтра же еще одного ребенка и обеспечить его охраной и уходом. Кроме того, сейчас Гарри, может, и покорен тобой, но я сомневаюсь, что это продлится еще двадцать лет. Моему отцу сорок девять. Не исключено, что он проживет еще сорок лет. К тому времени, когда его не станет, я уже буду лет тридцать пять замужем за каким-нибудь толстым шотландцем и приобрету кучу детишек, а возможно, и внуков. А жена Гарри, кто бы она ни была, успеет подарить ему нескольких наследников, и они к тому времени тоже уже подрастут. Все, на что ты можешь рассчитывать, это коттедж Тайков, а все, на что могу рассчитывать я, это, — мой голос захлебнулся слезами, — это изгнание.

Ральф кивнул понимающе.

— Ты права, — подтвердил он. — Это проблема. Наш план должен осуществиться, но привести его в действие надо сейчас, этим летом. Пока Гарри слушает меня и восхищается тобой. Сейчас, пока мы оба хотим землю и друг друга. Я не хочу ждать, Беатрис.

Его глаза сверкали. Он был влюблен в меня и в мою землю — невыносимое положение для батрака. Но суровая реальность моей будущей жизни без Вайдекра тоже сулила безрадостные картины, она была полным контрастом тому, что обещал мне Ральф.

— Мой отец вполне здоров, — холодно произнесла я.

Последовала долгая пауза, в молчании мы как бы измеряли глубину решимости друг друга в достижении наших целей.

— Всякое возможно. — Слова Ральфа упали в это молчание, как камень падает в воду.

Я ничего не ответила, сравнивая ужас от потери моего восхитительного, моего обожаемого отца с ужасом потери Вайдекра, сопоставляя драгоценную жизнь такого жизнелюбивого и шумного человека с холодом и одиночеством моего изгнания, которое несомненно последует непосредственно за моим шестнадцатилетием. Я без улыбки смотрела на Ральфа.

— Возможны случайности, — пустым голосом сказала я.

— Это может произойти даже завтра, — так же бесцветно произнес Ральф.

Я кивнула. Как руки кружевницы, распутывающие клубок пряжи, мой разум исследовал путь, который через пропасть греха и преступлений привел бы меня к солнечной дороге обладания моим домом. Я соизмеряла, что ужаснее: потерять отца или собственное благополучие, — прикидывала, насколько Гарри влюблен в Ральфа и как далеко это может его завести; думала о моей матери и о том, что потеря отца сделает меня более уязвимой. Но снова и снова я возвращалась мыслью к безрадостной картине чужого северного замка. Она уязвляла мое сердце. Внезапно возникшее равнодушие отца также глубоко ранило меня. Он предал меня прежде, чем я даже помыслила о чем-то плохом. Я вздохнула. На все это находился только один ответ.

— Это должно получиться, — опять повторила я.

— Это должно получиться сейчас, — поправил меня Ральф. — Настроение Гарри может измениться через год, через пару месяцев. Если он, например, отправится в университет, мы оба потеряем власть над ним. Это должно случиться этим летом. Может быть, завтра.

— Завтра? — переспросила я в ужасе. — Ты говоришь, завтра? Что ты имеешь в виду?

Глаза Ральфа ничего не выражали.

— Да, — скупо повторил он. — Я имею в виду именно завтра.

— Почему так скоро? — изумилась я, чувствуя инстинктивное отвращение.

— А зачем ждать? — Ральф смотрел на меня. — Для меня ничего не изменится. Я верю в твое мужество, Беатрис. Если ты любишь Вайдекр, если ты хочешь жить здесь, если ты такая, как я думаю, — то зачем ждать?

Его глаза сузились, изучая меня. Я знала, что вместе мы способны на все. Без меня у него никогда бы не родился этот план. Без меня ничего бы не получилось. Без него я бы тоже ничего не могла сделать. Мы поддерживали друг друга, словно пара падших ангелов, которые ведут друг друга в ад. Я глубоко вздохнула, чтобы немного замедлить биение моего сердца. Под нами безумолчно журчала река.

ГЛАВА 4

В то очень раннее жемчужно-серое летнее утро я внезапно проснулась с мыслью, что мне что-то необходимо сделать. Несколько мгновений я просто лежала в полудреме. И вдруг передо мной со всей ясностью, как на эмалевой картинке, предстал вчерашний день: сидя на бревне, прибитом к берегу, мы с Ральфом говорили о чем-то страшном, невозможном.

Ральф застиг меня в момент обиды, когда мое ревнивое сердце буквально разрывалось от горя. Я была уязвлена явным пренебрежением ко мне отца, предпочтением, которое он отдавал Гарри. И если бы я могла в ту минуту убить брата, едва пошевелив мизинцем, я бы сделала это. Но в самой глубине моего сердца таилась обида на отца: мне казалось, что он нарушил какую-то клятву, данную нами обоими. Разочарование и горе точили мою душу.

И в такую минуту Ральф предложил свой план, который казался таким логичным, таким обоснованным, таким легковыполнимым. Этот хладнокровно обдуманный ход давал мне то, в чем я нуждалась больше всего, — Вайдекр и одновременно позволял отомстить обидчикам.

Но сейчас я от отчаяния уткнулась в подушку, вспоминая наш страшный разговор. Как я могла выслушать этот бред и, тем более, согласиться? Но мысль о том, что мой отец в опасности и нуждается во мне, была сладкой. Правда, таким же сладким было желание каким-то образом остаться в Вайдекре и стать здесь хозяйкой. И вчера эти странные мысли слишком далеко завели меня.

Да, вчера во мне говорили ревность и страх за свое будущее. Но сегодня, хотя солнце еще не взошло и птицы не запели, настал другой день. Как только слуги встанут и откроют кухонную дверь, я побегу в коттедж Мэг, постучу Ральфу в окно и попрошу его забыть о нашем уговоре. Скорей бы отворяли дверь, что они так долго возятся. Через несколько минут, когда слуги встанут, я оденусь, на цыпочках спущусь по лестнице и за спиной служанки проскользну на улицу. Если Ральф сегодня ночью охотился за браконьерами, то я могу застать его еще по пути домой.

Я устроилась поуютнее в своей постели, сознавая, что через несколько минут придется вставать и умываться холодной водой. Мы с Ральфом все обсудим и придумаем что-нибудь другое. Возможно, все само собой повернется к лучшему. Если Гарри уедет в университет или останется гостить у маминых родственников, то я опять завоюю папину любовь. Хоть он и отвернулся от меня сейчас, я знаю, что в душе он любит меня. Он просто привязан к Гарри, привязан потому, что приходится его учить. Конечно, папа предпочтет наше легкое, безмолвное взаимопонимание общению с Гарри, который к тому же вечно отсутствует. Убаюканная этими мыслями, я задремала, но тут же опять вскочила и выглянула в окно. Еще не рассвело. С кухни не доносилось ни звука. Значит, еще слишком рано. Я на минуту закрыла глаза, прикорнула и провалилась в глубокий сон.

Когда я снова проснулась, яркий солнечный свет заливал мою комнату и передо мной стояла служанка, принесшая мне горячую воду для умывания и утреннюю чашку шоколада.

— Вы что-то сегодня поздно, мисс Беатрис, — сказала она приветливо.

Я откинула одеяло и подбежала к окну. Было уже совсем светло.

— Сколько сейчас времени, Люси? — спросила я, едва плеснув в лицо водой и поскорее натягивая юбку.

— Восемь часов, — ответила она, как будто это было совсем не важно.

Я вздохнула. Было бессмысленно упрекать себя за то, что я вдруг проспала в такой важный день.

— Помоги мне, — сказала я торопливо. — Я очень тороплюсь.

Служанка едва двигалась, но я сделала все сама и быстро сбежала по лестнице в холл. Папа уже сидел за завтраком, он пожелал мне доброго утра, я ответила, не останавливаясь. Я бежала к Ральфу.

Возможно, я еще успею, думала я на бегу. Сотни причин могли задержать Ральфа дома. Он мог проспать, так же как и я, мог засидеться за завтраком, в конце концов, может, он чувствовал, что я в тревоге ищу его. Он должен был догадаться, что я передумала, что вчера я просто сошла с ума и что, конечно, мой папа неприкосновенен. На своей собственной земле он — хозяин, и никто не может его тронуть. Мой отец дороже для меня, чем моя собственная жизнь.

Я уже задыхалась от бега, платье было мокрым от пота, но я не останавливалась. Вероятно, как раз сейчас Ральф одевается и идет в лес, где мне его уже не отыскать.

Вчера я ни о чем не расспрашивала его и теперь понятия не имела, где он может быть. Поэтому я все бежала и бежала, не смея остановиться. Это происходило как в одном из ночных кошмаров, когда вы спешите что есть сил, но что-то держит вас. Казалось, земля моего возлюбленного Вайдекра хватала меня за ноги и не пускала вперед.

Подбежав к домику Мэг, я шаталась как пьяная и даже не могла говорить. Я застучала обоими кулаками в дверь. Внутри послышались чьи-то шаги, и у меня закружилась голова от счастья, что я все-таки успела. Все будет в порядке. Ральф усмехнется и спросит меня:

— Неужели ты поверила, что это серьезно?

И мы оба рассмеемся.

Дверь открылась, и на пороге показалась Мэг.

— А где Ральф? — вскричала я, пытаясь заглянуть за ее плечо.

— Ушел, — кратко ответила она, и ее глаза не выразили удивления при виде хозяйской дочки, мокрой от пота, с распущенными волосами, задыхающейся у ее дверей.

— Куда? — только и могла спросить я, чувствуя себя так, будто только что услышала свой смертный приговор.

— В лес, наверное. — Она пожала плечами.

Мои мысли прыгали. Мне казалось, что если я буду бежать без остановки, наказывая себя таким образом, то спасу отца и вчерашний кошмар не станет реальностью.

Мэг вынесла мне большую глиняную кружку воды. Я залпом выпила ее. Потом я сидела, оцепенев от ужаса, чувствуя только, как пот катится по моему лицу.

— Он взял с собой ружье? — глухо спросила я.

— Нет. Он не взял даже собак, — ответила Мэг, кивнув головой в сторону собачьей конуры.

В моем мозгу затеплилась надежда. Возможно, утром он подумал о том же, что и я. И он просто пошел проверить капканы. Слава богу, мой отец в безопасности.

Мой отец.

Я вдруг осознала, где мой отец может быть действительно в полной безопасности. Дома, со мной, он будет невредим. И Ральфу придется отложить свой план. А потом мы с ним встретимся, и я все ему объясню. Все, что мне нужно сделать сегодня, это не выпускать отца одного. Я просто скажу ему, что поеду с ним. И я сберегу ему жизнь.

— Скажите Ральфу, что я срочно хотела его видеть, — бросила я Мэг торопливо, вскочила на ноги и пошатнулась от сильного головокружения.

Стараясь не замечать его, я медленно вышла из сада, дошла до реки и пошла по тропинке вдоль нее. Здесь мне стало получше, и я ускорила свои шаги. Я оставила отца за завтраком, в это время он обычно читает утренние газеты. Сегодня еще не было почты. Застану ли я его, когда вернусь?

Он почти наверняка подождет письма и газеты. Если мне немного повезет, то, проходя через розовый сад, я увижу голубой дымок его сигары. Мне казалось, что я чувствую ее запах. Я перешла на бег. Он там, я уверена. Разглядывает розы, удивляется, почему я так рано убежала из дома, поджидает мальчика — разносчика писем. Я ускорила бег. Я уверена, что он дома. Я застану его, он крепко обнимет меня, и я буду спокойна, зная, что он в полной безопасности. Я никогда бы не причинила ему вред. Даже если бы захотела. Я уже бежала изо всех сил. Я должна убедиться, что ему ничто не грозит. Я просто скажу ему: «Я проведу сегодня с тобой целый день».

Или попрошу этого глупого Гарри: «Пообещай мне, что ты сегодня ни на шаг не отойдешь от отца». Гарри пообещает и сдержит свое слово.

Я бежала так быстро, как только могла; кусты разрывали на мне юбку, и журчание Фенни отдавалось громом в моих ушах. И вот уже показался дом, но мои глаза заливало потом, и я ничего не видела. Но я чувствовала, что отец стоит на террасе. Я не видела его, но я знала это. Он в безопасности. А Ральф может ждать в лесу сколько захочет.

Входная дверь была открыта. Наверное, отец пошел за новой сигарой. Я взлетела по ступенькам и ворвалась в гостиную, ничего не видя после ослепительного света солнца.

— Где папа? — спросила я одну из служанок, несущую поднос после завтрака.

— Он ушел, мисс Беатрис, — присев в реверансе, ответила она.

Я смотрела на нее, ничего не понимая. Этого не могло быть.

— Он уехал верхом? — недоверчиво переспросила я.

Служанка смотрела на меня удивленно. Так как отец всю жизнь каждое утро уезжал верхом, мой вопрос, видимо, показался ей несколько странным.

— Да, мисс Беатрис, — ответила она. — Около часа назад.

Я повернулась на каблуках и пошла наверх. Счастье покинуло меня сегодня. Должно быть, оно покинуло и моего отца. Он сейчас скачет где-то по своей земле, а убийца поджидает его. И я ничем не могу ему помочь. Ничем. Разве что обезопасить себя. И я прокралась в мою комнату, как тень. Нужно умыться и переодеться, прежде чем я встречу маму или Гарри. Я пыталась спасти отца. Но безуспешно.

Его принесли после обеда. Наши батраки внесли его через главный вход, пронесли через гостиную, и следы от их грязных башмаков отпечатались на блестящем полу и дорогом ковре. Дверь на кухню была открыта, и оттуда выглядывало около полудюжины слуг. Я стояла неподвижно, ухватившись за косяк, когда его проносили мимо меня. На его виске зияла огромная рана. Моего отца не было в живых.

Я застыла как вкопанная, увидев эту ужасную процессию. Батраки едва передвигали ноги, как будто шли по пояс в воде. Это было невыносимо — видеть страшную рану на голове отца. Большая, глубокая рана, и внутри ее дрожала серая масса.

А его лицо! Это не было лицом моего отца. Это была маска ужаса, с оскаленными в усмешке зубами и выкатившимися глазами. Краски жизни покинули его, и он был весь желтый, как стены нашего дома. Это была статуя ужаса из вайдекрского камня, и носилки, казалось, прогнулись под ее тяжестью.

Говорили, что его сбросила лошадь. Он был найден мертвым около стены, отделяющей наш парк от фермерских земель. Лошадь стояла невредимая рядом со съехавшим седлом, как будто ослабла подпруга. Меня немного утешало то, что отец умер на своей земле, которую он так любил. Других утешений не было.

Это совершил Ральф. Это было бесчестное нападение, тяжкий грех.

Пока мама рыдала у себя наверху, а Гарри бродил кругами вокруг дома, мне удалось привести мысли в порядок. Это сделал Ральф. Он один ответствен за это.

Да, я сидела на том дереве у реки вместе с ним. Да, я сказала: «Всякое возможно», но я понятия не имела, что это значит. А Ральф это знал. Он зарезал однажды оленя, он умел свежевать зайцев и разделывать кроликов. Он все знал о смерти и не должен был говорить со мной об этом. Я не поняла, о чем он говорит. А когда поняла, было уже слишком поздно. Это не моя вина.

Я не хотела, чтоб мой отец умер. Я просто хотела, чтобы он вернул мне свою любовь. Я хотела быть первой в его сердце и быть первой в Вайдекре, чувствовать себя в безопасности на своей земле.

Но Ральф убил моего отца. Он сделал еще хуже. Он забыл о пропасти между нами. Я никогда не позволю ему лечь в нашу фамильную кровать. Я никогда не введу его в наш дом. Он не принадлежит к знати. Этот человек, всю жизнь проходивший в лохмотьях, осмелился напасть из засады на моего отца и убить его. Мой отец умер в мучениях от руки своего неверного слуги.

Ральф за это еще заплатит.

Пока мама хлопотала о траурных одеждах, церемонии погребения и письмах, Гарри, вне себя от неожиданной утраты, обращался ко мне за советами. Я же не могла выжать из себя ни слезинки, меня сжигала ненависть.

Ральф за это еще заплатит.

Ни один человек не может тронуть Лейси из Вайдекра и остаться при этом безнаказанным. Если бы я решилась отдать Ральфа в руки правосудия, чтобы его повесили, я бы сделала это. Но он с легкостью обвинил бы меня, а я бы не вынесла этого. Смерть отца не входила в мои планы. Его искаженное ужасом лицо все время стояло перед моими глазами, и единственный путь перешагнуть это было обещать себе: Ральф заплатит за свое преступление.

Моя ненависть сделала меня зоркой и хитрой, ничего нельзя было прочесть на моем лице. Во время похорон я опиралась на руку Гарри, будто бы едва держась на ногах.

В карете мама опять заплакала, и я взяла ее руку, но она не ответила на мое пожатие. Сразу после смерти отца и сейчас, в карете, я ощущала на себе ее взгляд.

— Ты хорошо знаешь лошадь отца, не правда ли, Беатрис? — неожиданно спросила она ясным голосом, совсем не похожим на ее обычное бормотание. — Как она могла сбросить его? Он никогда в жизни не падал с лошади. Как это случилось?

Ненависть к Ральфу сделала мою совесть чистой, и я не опустила глаза.

— Я не знаю, мама, — сказала я. — Наверное, ослабла подпруга. Если это вина лошади, я прикажу ее застрелить. Но думаю, это был несчастный случай.

— Теперь все пойдет по-другому, — продолжала мама, не сводя с меня глаз. — Майорат, конечно, наследует Гарри. Ему, видимо, придется взять бейлифа. Или, может быть, ты поможешь ему?

— Конечно, я сделаю все, что смогу, — мягко ответила я. — Мы никогда не держали бейлифа, и папа был против этого. Но если вы с Гарри так решите…

Она кивнула. Воцарилось долгое молчание, прерываемое лишь шорохом мертвых листьев под копытами.

— Существует лишь одно, что Беатрис любит больше, чем отца, — это земля, — вдруг опять заговорила мама. Мы с Гарри обменялись непонимающими взглядами. Этот странный, какой-то провидческий голос был так непохож на мамин. — На свете никогда не было дочери, которая любила бы отца так, как Беатрис. Но землю, Вайдекр, она любит еще больше. И если б ее заставили выбирать между ними, я думаю, она бы выбрала Вайдекр. Для моей дочери большое утешение думать, что она сохранит хотя бы поместье.

Гарри испуганно посмотрел на меня.

— Будет, будет, — ласково проговорил он, похлопывая маму по руке. — Ты очень расстроена, мама. Мы все любили папу, и все мы любим наш Вайдекр.

Мама отвернулась от окна кареты и пристально посмотрела на меня, будто бы читала в самых глубинах моей души. Но я не опускала глаз. Это не мое преступление.

— Я буду помогать Гарри как могу, — твердо сказала я. — Так хотел отец, я остаюсь его дочерью.

— Ну будет, будет, — повторял Гарри. И взял нас обеих за руки.

Так, держась друг за друга, мы и въехали в Вайдекр. Больше никто не произнес ни слова, но про себя я еще раз поклялась, что Ральф заплатит за то горе, которое он причинил нам.

Завещание отца прочли в тот же день. Это была воля простого, честного человека. Мама получала свою вдовью долю и немалый доход от Вайдекра в течение всей жизни. Мне полагалось большое приданое деньгами, вложенными в какое-то дело в Сити, и дом в Вайдекре, пока не женится мой брат.

Гарри, по неоспоримому праву, наследовал все: земли, лесные угодья и долины. Если же он умрет, не оставив наследника, то вся наша земля перейдет к ближайшему родственнику по мужской линии, как будто бы меня и на свете нет. Вся моя семья: папа, мама, Гарри — могли умереть в боли и страхе, но меня это ни на шаг не приближало к земле. Целые поколения мужчин выработали эти законы, унижающие женщин. Они постарались, чтобы мы никогда не узнали радости владения землей. Они построили целую цепь барьеров между мной и моей собственностью. И не было никаких способов бороться с этими законами и этими традициями, которые были основаны мужчинами.

Я слушала завещание, пылая от ненависти. Не к Гарри, которому доставалось все, но к Ральфу, погубившему моего отца за это жалкое приданое для меня и бесценное сокровище для брата.

После перечня более мелких сумм и подарков следовала небольшая приписка для Гарри, в начале которой отец просил Гарри заботиться о бедных в нашем приходе. Но затем папа добавлял: «И я завещаю тебе, мой сын, заботиться о матери и о моей возлюбленной дочери Беатрис — как наиболее дорогой моему сердцу».

«Наиболее дорогой моему сердцу. Наиболее дорогой». Слезы, впервые с момента гибели отца, хлынули из моих глаз, и я не могла подавить рыдание, разрывавшее мне грудь.

Извинившись перед мамой, я встала и вышла из гостиной.

Он назвал меня «возлюбленной», он сказал им всем, что я «самая дорогая». Я стояла неподвижно, вдыхая запахи позднего лета и чувствуя боль утраты, словно болезнь, навсегда поселившуюся во мне. С непокрытой головой я пошла в розовый сад, дальше, через выгон и через лес к речке. Мой папа любил меня. Он умер в страдании. И человек, убивший его, должен умереть.

Ральф ожидал меня у старой мельницы. Он был лишен дара провидения своей матери и не увидел смерти в моих глазах. Он протянул мне навстречу руки, и я скользнула в его объятия и приняла его поцелуи.

— Я скучал по тебе, — прошептал он мне в ухо, в то время как его руки, гладя мое тело, стали быстро расстегивать на мне платье.

Я задохнулась, когда он наклонился и стал целовать мою грудь. Его подбородок царапал мне щеки и шею, его голова опускалась все ниже и ниже, и я чувствовала на себе его горячее пьянящее дыхание.

Над нами щебеча кружились поздние ласточки, но я не видела и не слышала ничего, кроме контура его головы и неровного тяжелого дыхания.

— О, как это приятно — трогать тебя, — вдруг серьезно сказал он, как будто могло быть по-другому. Он положил меня на кучу соломы и поднял мои юбки. — Скоро мы получим друг друга и Вайдекр, и это будет очень приятно, правда, Беатрис? Когда мы будем любить друг друга как муж и жена в главной хозяйской спальне? Когда я войду в тебя вот так, как сейчас, на широкой кровати под балдахином, как будто я родился джентльменом?

Его слова оставались без ответа, так как я не могла вымолвить ни слова, извиваясь под тяжестью его тела. Я стонала от наслаждения, как умирающий, и страсть захлестывала меня, как темная волна. Потом чувства схлынули и оставили меня опустошенной, но с ясной и холодной как лед головой. Я только испытывала острое сожаление, что это никогда больше не повторится.

— Что за сладкая у меня жена, — протянул Ральф. — Вот так это произойдет и в нашей с тобой спальне. Я буду каждую ночь спать на чистой постели, и ты станешь приносить мне кофе по утрам.

Я улыбнулась ему, не открывая глаз.

— Как мы будем проводить время? Останемся здесь навсегда или будем иногда ездить в Лондон? — спросила я.

Ральф потянулся и лег рядом со мной, закинув руки за голову и не дав себе труда одеться.

— Пока не знаю, — осмотрительно сказал он. — Я еще подумаю. Зимой в городе очень интересно, но тут охота на лис и все такое. Я бы не хотел пропускать это.

Мои губы искривились в усмешке, но и следа сарказма не слышалось в моем голосе.

— Ты уверен, что сможешь занять место моего отца? Ты думаешь, тебя примет деревенская знать? Они ведь помнят, что твоя мать — цыганка, а отец сбежал от вас.

Ральф не шевельнулся. Ничто не могло поколебать его самоуверенности.

— Почему бы и нет? Я не хуже, чем все их предки, вместе взятые. И заслужил мое место в Вайдекре больше, чем они заслужили свое.

— Заслужил! — Я едва сдерживала презрение. — Странная заслуга! Убийство и бесчестье!

— А, все это только слова, — отмахнулся он. — Грех есть грех. На Страшном суде я получу свое. Я отвечу за это один. Ты ни в чем не виновата, Беатрис. Это я все задумал. Я приму и вину, и последствия. Я сделал это отчасти для тебя, отчасти для нашего будущего — но отвечу за все сам.

Напряжение соскользнуло с меня, как змеиная кожа. Я была невиновна.

— Ты сделал это один? — задала я свой главный вопрос. — Тебе кто-нибудь помогал? Ты говорил с кем-нибудь об этом?

Ральф обернулся ко мне и коснулся моего лица с нежной лаской. Он понятия не имел о том, что его жизнь висит на волоске.

— Я все сделал один, — сказал он гордо. — В деревне не пойдет никаких сплетен. Я не хотел рисковать, особенно ради тебя. Никто ничего не знает.

Он нежно касался моего лица кончиками пальцев. Я видела в его глазах и улыбке бесконечную нежность, и, несмотря на мой гнев, слезы наполнили мои глаза. Как я могла не любить его, что бы он ни сделал? Он был моей первой любовью и рисковал всем, чтобы подарить мне самое дорогое на свете — мой Вайдекр.

Я рассталась с легким, беззаботным детством в тот день, когда отец впервые заговорил о моем изгнании. Но боль и обида прошли, когда я, лежа в объятиях Ральфа, поняла, что он рискнет всем, чтобы получить меня и поместье. Я плакала от мысли, что он безнадежно проиграл свою игру.

Мечты Ральфа были безнадежны, потому что мир — это не рай из песни, в котором люди женятся по любви и живут где хотят. Эти мечты не имели будущего. Как бы часто мы ни любили друг друга в сене или на траве, какое бы наслаждение я ни находила в его, ставших опытными, объятиях, он оставался нашим слугой, сыном деревенской цыганки. А я была — Лейси из Вайдекра. Если бы это была другая земля, клянусь, я бы пожертвовала ею для Ральфа. Если бы это был другой дом, я бы ввела в него Ральфа как хозяина. В любом доме на другой земле Ральф спал бы на хозяйской постели и сидел во главе стола.

Но это был мой возлюбленный Вайдекр. И здесь не станет хозяйничать проклятый выродок цыганки.

Между нами — пропасть. Я могу иметь Ральфа ради удовольствия, но я никогда не выйду за него замуж. Минута, когда Ральф решил, что может командовать мной, была началом его конца.

К тому же как мог он забыть об этом? Он был убийцей моего отца. И я никогда не прощу ему этого. Человек, на руках которого кровь Лейси, никогда не станет хозяином Вайдекра. Бедняк, напавший на господина, никогда не найдет здесь приюта. Он будет наказан немедленно.

Когда в пятнадцать лет произносят слово «немедленно», то именно это и имеют в виду. Ральф должен умереть, пока не высохла кровь на его руках.

— Мне пора идти, — сказала я.

Ральф помог мне подняться и стряхнуть с платья приставшую солому.

— Я бы хотел поскорей занять коттедж Тайков, — нетерпеливо произнес он. — Напомни об этом своему брату завтра утром. Я не хочу ждать, пока умрет старик. Он может прекрасно сделать это и в другом месте. Нет причин откладывать это.

— Конечно, — покорно согласилась я. — Мне еще о чем-нибудь поговорить с Гарри?

— Ну, пожалуй, мне скоро понадобится конь, — ответил он задумчиво. — Некоторое время из-за траура Гарри не будет ездить верхом. И вряд ли твоя мать станет держать на конюшне эту лошадь, виновницу несчастного случая. Но она тут ни при чем, я точно знаю. Пусть Гарри отдаст ее мне.

При мысли, что Ральф будет скакать на породистой лошади отца, я вспыхнула от гнева, но мой голос оставался сладким.

— Конечно, Ральф, — мягко сказала я. — Ты захочешь многое изменить.

— Конечно, — протянул он. — А когда стану хозяином, то еще больше.

Слово «хозяин» в его устах заставило меня вздрогнуть, но мои глаза ничего не выражали.

— Мне уже пора, — повторила я, и мы обнялись на прощание.

Он поцеловал меня сладко и крепко, и я с рыданием спрятала голову на его плече. Какой знакомый запах — костра в лесу, юношеского пота и его кожи. Боль утраченной первой любви пронзила мое сердце. Я отчаянно обхватила руками тело Ральфа, которое я так хорошо знала и так сильно любила.

Он поцеловал меня в макушку и поднял за подбородок мое лицо.

— Что это? — спросил он. — Слезы?.. — Он наклонился и слизнул их, как кошка. — Не надо плакать, моя милая. Все теперь пойдет по-другому. Ты никогда больше не будешь плакать.

— Я знаю. — Меня не заботило, что я могу выдать себя этими словами. — Я знаю, что все пойдет по-другому. Это-то и заставляет меня грустить. Ах, моя любовь! Мой дорогой Ральф! Ничто больше не повторится.

— Все пойдет гораздо лучше, Беатрис. — Он непонимающе смотрел на меня. — Ты ведь ни о чем не жалеешь?

Я улыбнулась:

— Ни о чем. Все, что случилось, ты сделал ради меня и Вайдекра. У меня нет сожалений.

— Подожди немного, Беатрис, — удержал меня Ральф. — Не уходи такая грустная. Скажи мне, что с тобой.

Я улыбнулась, чтобы успокоить его, но боль так сжимала мое сердце, что я боялась не выдержать и разрыдаться.

— Ничего, все в порядке. До свидания, мой любимый.

Я действительно боялась, что не найду в себе силы расстаться с Ральфом, так преданно глядевшим на меня, так верившим в мою любовь. Половина моей души осталась с ним.

— Прощай, моя единственная любовь, — прошептала я, когда он уже не мог слышать меня.

Я проводила его взглядом и побежала через густые кусты в ту сторону, где стоял капкан. Я осторожно обошла его, села и стала медленно считать до трехсот. Любовь и гнев смешались у меня в голове, и я просто разрывалась на части, терзаемая ненавистью и обожанием. Я подавила вздох, и перед моими глазами опять возникла окровавленная голова моего отца, его неподвижное тело. Набрав побольше воздуха в грудь, я закричала как можно более испуганно:

— Ральф! Ральф! Помоги мне! Ральф!

Дверь домика распахнулась, и я услышала, как он несется сюда. Я застонала опять, до меня донеслись его быстрые бесшумные шаги, и вдруг капкан щелкнул и одновременно послышался хруст ломаемых костей и тяжелый невообразимый стон боли. Я упала на землю, впилась в нее пальцами и стала ждать еще одного стона. Но ничто не нарушало наступившую вдруг тишину. Ноги не слушались меня, но я должна была пойти туда и увидеть его. Посмотреть, что я сделала. Я обеими руками вцепилась в ствол бука и напряженно вслушивалась. Ни звука. Казалось, весь мир умер с последним стоном Ральфа. Неожиданно где-то далеко запел черный дрозд.

Бессмысленный страх охватил меня. Что произошло там, всего в нескольких футах от меня? Я пересилила себя и буквально поползла вперед.

Я увидела Ральфа, словно крысу, раздавленную капканом. Его ноги, переломанные зубьями, висели безжизненно, как у марионетки, а верхняя часть туловища бессильно распростерлась на земле. Один из зубьев, видимо, перерезал вену, и кровь, хлынувшая из раны, уже впитывалась в землю.

Силы опять оставили меня, и я оперлась о дерево руками, чтобы не упасть. Зажимая рот, я стала медленно пятиться от того, что осталось от моего возлюбленного, не поворачиваясь, не сводя с него глаз и стараясь не закричать.

Я, как преступник, забралась в дом через открытое кухонное окно и сначала прошла на чердак, чтобы забрать свою маленькую сову, свою Кенни. Затем вернулась в свою комнату и села на подоконник. По дороге я никого не встретила. В окошко глядел тоненький серп луны, и рядом с ним светилась крохотная, как слезинка, звездочка. Десять жизней назад я так же сидела у окна, а снизу на меня смотрел Ральф и подтрунивал надо мной. Сейчас я не могла любоваться звездами, мой мозг занимала картина изуродованного тела моего возлюбленного. Если он пришел в сознание, то сейчас, наверное, шепчет мое имя, надеясь, что я приду и спасу его, или же, если он понял, чьих это рук дело, безмолвно смотрит в темноту.

Кенни сильно выросла за лето и теперь почти могла летать. Ральф обещал, что, когда мы выпустим ее в лес, он будет ее немного подкармливать, пока она не научится охотиться сама. Ну что ж, в этом жестоком мире помощи ждать ни от кого не приходится, и мы будем выживать сами. Я открыла окно и протянула руку с совенком наружу. Ночной ветерок зашевелил перышки на его тельце.

— Лети, Кенни! — приказала я. — Я больше не нуждаюсь в любви и мудрости.

Совенок нахохлился, но не шелохнулся.

— Ступай! — жестко повторила я и резко подбросила его прямо к лунному свету, как будто он мог улететь и забрать с собой мои боль и страх.

Вместо этого он начал падать, но я не протянула к нему руки. Теперь я знала, что все, что мы говорим или делаем, неминуемо влечет за собой последствия. Если я бросаю в ночь неоперившегося птенца, он должен упасть и разбиться. Если я потакаю убийце, то происходит кровавое преступление. Если я зазываю моего любимого в ловушку, то он ломает себе кости и в полной беспомощности истекает там кровью.

Совенок опускался все ниже и ниже, но вот он расправил крылышки и чуть-чуть взлетел. Он медленно проплыл мимо кухонного окна и скользнул в ближайший куст. Его перья казались бледными в лунном свете, и я следила за тем, как он уселся, видимо сам удивленный своей свободой.

Мое напряжение спало, и тут я заметила, что одна моя рука продолжает что-то сжимать. Я медленно разжала пальцы и увидела горсть черной, пропитанной кровью земли и листьев. Я схватила ее, когда, вцепившись в землю, ожидала второго стона Ральфа. Машинально я все еще держала ее, когда улетела моя Кенни, унося с собой мою любовь и мою мудрость.

Я спала всю ночь с этой пригоршней земли под подушкой, пачкая ею чистое ирландское полотно, о котором так мечтал Ральф. Я спала крепко, как ребенок, и не видела снов. Утром я завернула эту землю в бумагу и спрятала в мою шкатулку для драгоценностей. Странный поступок. В то утро я вообще чувствовала себя довольно необычно: как будто предыдущая ночь и все прошедшее лето были сном, от которого я только теперь очнулась. На память о любви Ральфа у меня оставался маленький совенок, но он улетел сегодня ночью. И еще осталась пригоршня земли, с того места, где он умер. Пригоршня нашей земли.

Весь следующий день я ждала известия о смерти Ральфа. Я была уверена, что ее принесет кто-нибудь из деревенских сплетников, мама или Гарри повторят ее за завтраком. Я ждала ее за обедом. Затем за чаем. Я ждала ее вечером в маминой гостиной… Ничего.

— Ты ничего не ешь целый день, Беатрис, — мягко сказала мама. — Нужно взять себя в руки, дорогая.

Гарри испуганно взглянул на меня, видно, его поразила моя бледность.

— Она очень переживает, мама, — сказал он. Встав со стула, он пересел ко мне на диван и взял меня за руку. — Бедняжка Беатрис, постарайся не расстраиваться так сильно. Папе бы это не понравилось.

Я улыбнулась ему, но в моем сердце был холод. Гарри знает о смерти Ральфа, но не говорит мне, чтобы не расстраивать, подумала я.

— У меня какое-то странное предчувствие, будто должно еще что-то произойти, что-то ужасное. — Помолчав, я пожала плечами. — Не знаю, отчего это. Пусть лучше что-то случится, чем так томиться в неизвестности.

— Предчувствия часто сбываются. — Слова мамы были, как всегда, банальны, зато ее глаза хорошо все видели. — Но ведь ничего не случилось, правда, Гарри?

Гарри встал и отпустил мою руку.

— Нет, мама. Нет, Беатрис. Что может случиться? Вы обе очень устали, а ты, мама, к тому же начиталась глупых книжек. Утром вы почувствуете себя получше.

Мне не стало лучше утром. И через день не стало, и через два. Ральфа обязательно должны были найти. Я представляла, как его мать возвращается домой, там пусто и двери распахнуты. Она, должно быть, отправилась искать его, может быть, даже услышала его стоны. Почему же никто не рассказывает нам об этом? Неужели его мать не забила тревогу, не почуяла, что с сыном что-то случилось?

Я спустилась вниз к завтраку. Шел уже пятый день, но новостей никаких не было. Но сегодня я их услышу. Я была в этом твердо уверена. Скорбь об отце не оставляла меня. Как только я оставалась одна, слезы непроизвольно начинали катиться по моим щекам. Но о Ральфе я горевала тоже очень сильно, просто до физической боли. В моем сердце теперь всегда жила тоска об утрате двух самых близких мне людей, сделавших это лето таким прекрасным.

Я провела рукой по лбу жестом немолодой усталой женщины и спустилась к завтраку.

Новостей еще не было. Мы молча поели, затем мама встала и вышла из-за стола, и Гарри вдруг обернулся ко мне и сказал:

— У меня довольно странные новости, Беатрис, и я надеюсь, что они не расстроят тебя.

Чуть привстав, я упала обратно на стул. Мое сердце забилось от страха.

— Ральф, этот наш егерь вроде бы сбежал.

— Сбежал! — воскликнула я, непонимающе уставившись на Гарри. — Он не мог сбежать. — Вид Ральфа с переломанными ногами, раздавленного капканом, так ясно предстал предо мной, что казалось, Гарри должен был увидеть это в моих зрачках. — Как он мог сбежать? — спросила я, выдавая сама себя.

— Что ты имеешь в виду, Беатрис? — удивился Гарри. — Вот, возьми, — сказал он, протягивая мне чай.

Мои руки так сильно дрожали, что я непроизвольно сильно сжала чашку, и тонкий фарфор треснул. Надо взять себя в руки, мне нельзя распускаться. Под пристальным взглядом Гарри я глубоко вздохнула и постаралась расслабиться. Гарри не говорит мне всей правды, он боится огорчить меня. На самом деле Ральф, конечно, умер.

— Извини, Гарри. У меня шалят нервы. Ты что-то сказал о Ральфе?

— В другой раз, Беатрис, это не так уж важно. — Гарри похлопал меня по руке. — Я не думал, что тебя это так расстроит, моя бедная сестренка.

— Я не так уж и расстроена, — возразила я. — У меня было предчувствие, что Ральф умер. Не знаю почему. Но скажи, что произошло на самом деле.

— Нет-нет, никто не умер. Он просто исчез. — Гарри был спокоен. — Конечно, это большая потеря для имения, особенно для меня, он был бы хорошим управляющим. Но я думаю, мы проживем без него.

— Гарри, я должна все знать. Как он исчез? Почему?

— Видишь ли, это какая-то загадка. — Гарри сел подле меня, продолжая держать меня за руку. — Говорят, что кто-то из деревенских зашел к ним в дом и увидел, что все разбросано, их одежды нет и собаки тоже исчезли. Ни записки, ни слова. Они как будто испарились.

Мои ночные кошмары превращались в реальность. Где-то за стенами моего дома был Ральф, живой и свободный. Он знает, что это я заманила его в ловушку, что это я оставила его умирать. Что я позволила ему убить моего отца, а потом попыталась погубить его самого. И сейчас Ральф жив и он поджидает меня. И теперь всю жизнь мне не избавиться от этого страха.

— В каком состоянии они оставили коттедж? — холодно спросила я, постаравшись, чтобы вопрос прозвучал так, будто я собираюсь поскорей сдать его опять.

— Нам не сдать его в ближайшее время, — задумчиво произнес Гарри. — Люди болтают что-то о кровавых пятнах и колдовстве Мэг. Но это досужие выдумки, которые я не хотел бы повторять тебе, сестренка.

— Гарри, расскажи мне обязательно, — настойчиво повторила я. — Я бы не хотела узнавать об этом у горничной.

Гарри не пришлось долго упрашивать, — живущий в нем школьник обожал страшные истории.

— Значит, так, — начал он с плохо скрытым удовольствием. — Миссис Тайк забежала к ним, чтобы повидать Ральфа и спросить, что из мебели они хотели бы оставить. Тут она увидела, что двери распахнуты, а на ступеньках пятна крови. Такие же пятна были и в кухне, как будто туда кого-то тащили. Единственная простыня Мэг была вся разорвана и тоже в крови.

Теперь я все поняла. Мэг, предупрежденная своим даром предвидения, пришла домой раньше и сумела отыскать сына. Каким-то образом она разжала челюсти капкана, высвободила Ральфа и потащила его в дом. Затем она отчаянно пыталась унять кровь, привести его в чувство, затем… Что же было затем? Ральф умер? Мэг похоронила тело? Возможно, она так и не узнала, что это не был несчастный случай. Тогда я могу жить спокойно. Я перевела дух и взглянула на моего брата.

— Это все?

— Хотел бы я, чтобы это было все, — продолжал Гарри с видом заядлой сплетницы. — Совсем непонятно, зачем они взяли с собой старую ручную тележку, оставив в доме все имущество. Старая Бетти клянется, что она видела, как какая-то женщина, очень похожая на Мэг, шла по дороге в Лондон, таща за собой старую тележку, в сопровождении двух собак. Это было три дня назад, она ничего никому не рассказывала, так как думала, что ошиблась.

Я отвернулась от Гарри, чтобы он не заметил отчаяния на моем лице. Теперь все стало ясно. По всей видимости, Мэг удалось спасти Ральфу жизнь, и, возможно, он рассказал ей, кто подстроил ему ловушку. Если бы было не так, она наверняка обратилась бы к нам за помощью. И теперь она увозит его прочь, подальше от меня, к своему цыганскому племени. И теперь всю свою жизнь я буду со страхом ожидать его появления, как это происходило в моих ночных кошмарах, в которых меня неизменно преследовало безногое туловище Ральфа.

Я почувствовала, что мне становится дурно.

— Извини, Гарри. Я, кажется, больна. Пришли ко мне горничную, — едва выговорила я и вышла из комнаты.

Теперь мой траур стал для меня подлинным символом скорби, и я больше не улыбалась, глядя на себя в зеркало. Я почти не решалась есть, из страха, что Мэг и Ральф вздумают отравить меня. Я боялась уходить дальше розового сада, из страха, что Ральф подстерегает меня где-нибудь поблизости… Даже дома я не чувствовала себя в безопасности, особенно ранними зимними сумерками, когда черные тени ложились на лестницу и не видно было даже противоположной стены холла, а складки на задернутых драпировках выглядели зловеще. Я почти не спала по ночам, и если засыпала, то вскоре просыпалась с криком ужаса. Мама обратилась к местному аптекарю, а затем к доктору в Лондоне, и мне прописали снотворное и прогулки. Но чем глубже я засыпала, тем тревожнее были сны, и в течение следующих трех, затем четырех и даже пяти месяцев нашей жестокой свинцовой зимы я жила, не отличая дня от ночи.

Затем медленно, милосердно и благотворно в мое измученное воображение стала проникать мысль о том, что ничего не происходит. Никто не узнал, что моего отца сбросили с лошади, а затем добили, как умирающего кролика. Никто не узнал, что я предательски заманила моего любимого в капкан и оставила его истекать там кровью. Известия об этих событиях как будто вмерзли в лед навсегда.

Зима понемногу сдавала свои права, и однажды утром я проснулась не то от пения малиновки, не то от треска льда на нашей речке. Я накинула теплую шаль поверх платья и вышла в сад. Повсюду уже торчали маленькие зеленые росточки, храбро проклюнувшиеся сквозь землю. И Ральфа здесь не было. Слава богу, его здесь не было.

В той части леса, где стоял их домик, светло-зеленое облачко первых крохотных листьев окутывало каждое дерево. Лес не почернел от моего предательского прощального поцелуя, земля бесследно впитала в себя кровь Ральфа, она не затаилась для мщения, а расцвела так же, как и в другие годы.

Что бы ни произошло, оно осталось в прошлом. Все это было осенью, когда и положено умирать всему живому.

Я пошла быстрее по моей старой тропинке. Дойдя до старого амбара, я постояла там, вознося благодарность моему возлюбленному Вайдекру за то, что он возродился к новой жизни, за то, что я жива и мое тело стало сильнее и еще красивее. К обеду я возвратилась домой, напевая и впервые за эти долгие месяцы проголодавшись.

Гарри, вернувшись с прогулки верхом, поджидал меня возле террасы. И я, глядя на его возмужавшее и окрепшее тело, осознала, что опять могу быть любимой и желанной и опять могу любить кого-то сама, что божество Вайдекра возродило меня от смертей и отчаяния к новой весне.

Я улыбнулась брату, подала ему руку, и мы вместе вошли в дом.

Доказательством моего выздоровления могло послужить то, что при неожиданном упоминании имени Ральфа я сохранила полное спокойствие. Однажды вечером мы засиделись допоздна в гостиной, читая вместе новый роман. Наконец мама объявила, что хочет спать, а я попросила Гарри не прерывать чтения, и мы остались в маминой гостиной одни.

— Я думаю, нам понадобится новый егерь, — испытующе произнес Гарри, следя за моей реакцией.

— Разве ты еще не нашел его? — воскликнула я, искренне удивленная. — Старый Беллингс уже никуда не годится, и, если ты не возьмешь кого-нибудь помоложе в деревне, наши вольеры будут к осени пусты, а зимой ты лишишься охоты на лис, так как браконьеры перестреляют весь молодняк. А молодые олени! Если ты сейчас же не наймешь нового егеря, у нас не будет ни охоты, ни мяса.

— Охота так или иначе отменяется, — напомнил он мне. — Мы ведь еще в трауре. Но ты права, мне следует подыскать нового сторожа. — Глаза Гарри светились любопытством и каким-то более глубоким волнением. — Мне очень не хватает Ральфа. Он был толковый и приветливый парень и здорово помогал мне.

Он помолчал. Меня осенила догадка: я поняла, что интересует Гарри.

— Я действительно любил его. По-моему, ты тоже?

Отталкивающая картина: мы с Ральфом лежим обнаженными, а затем Гарри прижимается щекой к его грязной ноге — возникла перед моими глазами, но я продолжала молчать, не понимая, куда клонит мой брат.

— У него была очень властная, если не сказать, подавляющая натура, — продолжал Гарри, тщательно выбирая слова.

— О Гарри! — прошептала я рыдающим голосом. — Он заставлял меня делать ужасные вещи. Я так боялась его. Он говорил, что убьет меня, если я не стану его слушаться. В тот раз он подстерег и напал на меня, и, если бы ты не появился, я просто не знаю, что могло бы произойти.

— Я… я спас тебя? — спросил Гарри с надеждой.

— Он мог бы обесчестить меня и наше имя, — твердо сказала я. — Ты пришел вовремя, и я благодарю Господа за это. С того дня он стал бояться тебя и прекратил свои преследования.

Новый поворот событий чрезвычайно польстил самолюбию моего легковерного брата.

— Моя дорогая сестра, — произнес он нежно, — я так тревожился, но не осмеливался спросить… Ему не удалось совершить свой гнусный замысел? Я успел вовремя?

Мои щеки порозовели от девического смущения, и я вложила в свой ответ всю искренность и честность, на которые была способна.

— Я невинна, Гарри, — притворно застенчиво сказала я, — ты спас меня. И в том, что человек, покусившийся на мою честь, исчез навсегда, я вижу руку Господа. Моя честь в твоей власти.

Мой дорогой Гарри, на вид взрослый мужчина, иногда бывает совершенным ребенком. Как и мама, он предпочитал больше верить красивой лжи, чем горькой правде.

— Ты спас самое дорогое для меня, и я никогда не забуду, чем тебе обязана. Теперь ты глава нашей семьи и хозяин дома. Я горжусь тобой и вверяю себя твоей заботе.

Гарри обнял меня, и я прильнула к нему в целомудренном порыве. Тень желания проснулась во мне, когда я почувствовала руки мужчины, обнимающие меня. Какой-то маленький демон заставил меня изогнуться таким образом, чтобы его рука, братски обнимающая меня, коснулась моей груди.

— Горжусь тобой всем сердцем, — порывисто повторила я.

Он убрал свою руку оттуда, где она случайно оказалась.

ГЛАВА 5

Этой ночью мой разум сыграл со мной во сне какую-то шутку. Мне приснился Ральф, но не герой моих ночных кошмаров, а прежний Ральф нашего любовного лета. Я скользила по нашему розовому саду, не касаясь ногами дорожки. Ворота были открыты, и я тут же перенеслась на берег реки, где виднелся знакомый силуэт. Я знала, что это он, и мы слились в каком-то необыкновенном экстазе счастья. Я стонала от наслаждения, но пароксизм его разрушил мой сон и я проснулась; однако последняя картина сна потянулась за мной, и я увидела лицо моего любовника. Это был Гарри. Но меня это нисколько не шокировало, наоборот, я счастливо улыбалась. Увидеть Гарри во сне не казалось мне странным, мы постоянно проводили время вместе, и я находила все больше удовольствия в его обществе. Мы вдвоем бродили по нашим садам, планируя новые посадки и места будущих тропинок. Затем, когда привезли саженцы деревьев и кустов, мы провели два восхитительных дня, помогая трем садовникам рассаживать их.

Иногда мы вместе уезжали к холмам. Мне еще не позволялось скакать верхом из-за траура, но я приказывала заложить старую коляску и впрячь в нее мою кобылку. Правила я сама, Гарри скакал рядом, и я думала, как приятно было бы отцу увидеть нас, так дружно опекающих землю, которую он так любил.

— Ты не устала, Беатрис? — заботливо спрашивал Гарри.

И я улыбалась в ответ, и мы взбирались на самый верх, чтобы заглянуть на уже зеленеющие поля и леса или, оглянувшись назад, окинуть взглядом синий сверкающий простор моря.

Мое чувство почтительного страха перед образованностью Гарри стало таять, особенно когда я видела, как мало он знает о земле. И я начала прислушиваться к его рассказам о книгах и мыслям, важным для него. По-настоящему же оживлялась я, когда Гарри начинал говорить о земле и о том, почему владеть ею должны только избранные. Гарри, заметив это, добродушно подтрунивал надо мной, говоря:

— О Беатрис! Тебя волнует только то, что относится к Вайдекру и его земле. Ты просто маленькая язычница!

Но я только смеялась и в ответ ласково упрекала его, что он, наоборот, даже не может отличить дикого овса от злаков пшеницы, что вообще-то было убийственной правдой.

Возможно, если бы по соседству жило больше наших сверстников, мы проводили бы меньше времени в обществе друг друга. К тому же знай Гарри получше сельское хозяйство, он не нуждался бы так сильно в моих советах. Траур мешал Гарри провести зимний сезон в Лондоне, а мне уехать в гости на несколько дней. В общем, положение складывалось таким образом, что мы все время были вместе. Мама, правда, пыталась удерживать меня дома, привлекая к занятиям молодой леди, но я упорно сопротивлялась, имея к тому же убедительный предлог — посвящать в хозяйство Гарри.

Земля скучала по отцу. Гарри знал о хозяйстве мало и вникал во все дела очень медленно, наши арендаторы браконьерничали и грабили нас без удержу. Гарри не смог собрать людей ни на сев, ни на прополку наших полей. Но на фоне его беспомощности рос мой авторитет, и — о боже! — каким наслаждением было чувствовать себя хозяйкой Вайдекра. Я действительно распоряжалась здесь как хозяйка, и все реже меня посещала мысль о том, как хорошо было бы владеть этой землей самостоятельно. Гораздо приятней было скакать с Гарри целыми днями по проселочным дорогам, а по вечерам сидеть вместе у камина и чувствовать на себе его любящую улыбку.

Он уже не казался школьником, отпущенным на каникулы домой. Это был молодой мужчина, расцветший и окрепший на привольном воздухе. Что же касается меня, то с каждым днем моя кожа все больше приобретала медовый оттенок, глаза светились все ярче, а волосы рыжели на солнце. Однако я чувствовала, что мне все больше не хватает любви и тепла. Я крепче сжимала губы, вспоминая грубые, настойчивые поцелуи Ральфа, мое тело горело под черным траурным шелком, когда я думала об его интимных, бесстыдных объятиях. В одну из таких минут, когда мы вдвоем сидели в библиотеке у камина, я почувствовала на себе пристальный взгляд Гарри и вспыхнула до корней волос.

Как ни странно, Гарри ничего не сказал, но смотрел на меня так, будто бы он смущен и растерян тоже.

Мы были совершенно разными. С Ральфом мы не испытывали нужды в словах, мы оба знали, предстоит ли сегодня ненастье или будет ясный день. Мы оба знали, когда крестьяне собираются работать на холмах и нам следует укрыться подальше в лесу. Мы оба знали, что страсть и земля — самые важные в мире вещи, а все остальное не имеет значения.

Гарри же понятия не имел о таких вещах. Но я не чувствовала презрения к нему, наоборот, меня разбирало любопытство узнать, что он считал важным и первостепенным. Гарри был для меня очень привлекательной загадкой, и мой интерес к нему возрастал с каждым днем. Правда, мама разрушала нашу идиллию, настойчиво призывая меня к жизни благовоспитанной леди, а не управляющего имением. Но даже ей приходилось признавать неопытность Гарри и его потребность в моих советах. Однажды, когда ей удалось оставить меня дома из-за визита дам из Хаверинг-холла, мы потеряли больше пятидесяти фунтов за один день работы. Гарри не смог уследить за работой жнецов, и они утащили у нас приблизительно треть собранного зерна.

Дамы — леди Хаверинг и маленькая мышка Селия — вежливо болтали с мамой, а я, наблюдая в окно за садящимся солнцем, с бессильным отчаянием думала о жнецах. Когда Гарри вернулся к чаю, все мои опасения подтвердились. Он с великой гордостью доложил, что они закончили с работами на Малой ферме. Если бы они работали как следует, они бы не управились с ними и до конца следующего дня. Гарри уселся подле Селии и занялся болтовней и пирожными, в то время как я едва могла усидеть на месте от беспокойства.

Эти двое провели не меньше получаса в дурацких разговорах о чудесной погоде и последних романах, пока мой тяжелый взгляд не заставил Гарри подняться. Этого обласканного судьбой Купидона совершенно не заботила мысль о том, что рабочие в это время устроили себе славный перерыв. Еще столько же времени Гарри провел раскланиваясь и целуя ручки и явно сожалея, что приходится уезжать. Загадочные вкусы моего прекрасного братца не всегда можно было одобрить.

— Вы, кажется, обеспокоены урожаем, мисс Лейси? — тихо спросила Селия.

Я остро взглянула на нее, размышляя, не дерзость ли это, но ее мягкие карие глаза смотрели невинно, а личико дышало добротой.

— Это первый урожай, заботы о котором лежат на Гарри, — рассеянно ответила я. — Он много отсутствовал и пока не очень силен в хозяйстве. Боюсь, что мне надо было сопровождать его.

— Вы бы не согласились?.. — Селия запнулась. — Если вы любите править… — Она опять смешалась. — Мы приехали в мамином экипаже, и мы с вами могли бы…

Тут она замолкла окончательно, но смысл ее речи уже был для меня ясен. На горизонте скапливались грозовые тучи, и я знала, что это для нас означает.

— Править? — воскликнула я. — Но это было бы чудесно!

«Мамин экипаж» оказался огромной старомодной каретой, и после небольшой суматохи мы разместились в нем и направились в поле. Селия тщательно защищала свое личико от лучей солнца, — по сравнению с моим цвет ее лица был молочно-белым. Казалось, что она обсыпана мукой, в то время как мое лицо, руки и шея золотились от загара, а на носу виднелась даже россыпь веснушек. Даже в моем траурном одеянии я была гораздо ярче Селии. Она выглядела бледненькой и тихой, едва осмеливавшейся поднимать глаза и без конца поджимавшей свои пухлые, как бутончик розы, губки. Она казалась гораздо моложе меня, хотя была на пять лет старше.

По-видимому, ее совсем не тревожило то, что в двадцать один год она все еще не была замужем. Лорд Хаверинг провел ее первый сезон в Хаверинг-холле, вместо того чтобы вывезти ее на ярмарку невест в Лондон. Почти все состояние леди Хаверинг было промотано им после свадьбы на скачках и за игорным столом, и его дочери мало что осталось. Собственное состояние Селии, спасенное заботами разумных родственников от ее расточительного отчима, гарантировало ей одно-два предложения, но Селия отказала претендентам, а леди Хаверинг не стала настаивать. Теперь Селия проводила свои дни дома, имея весьма смутное понятие о том, что в жизни девушки могут присутствовать и радостные минуты.

У нее было мало поводов радоваться жизни. Когда ее мать приняла предложение лорда Хаверинга и переехала в его дом, она захватила с собой Селию, разумеется, не спрашивая ее мнения. В возрасте одиннадцати лет эта несчастная девочка стала присматривать за невоспитанными и шумными детьми своего отчима, который, в попытках расплатиться с карточными долгами, рассчитал экономку, няню и гувернантку и сложил все бремя забот на свою новую жену и приемную дочь.

Высокородные, но дурно воспитанные отпрыски лорда Хаверинга не питали никаких теплых чувств к своей новой сестрице. Селия жила тихой незаметной жизнью, пребывая в постоянном одиночестве в сердце одного из самых больших владений графства и неся молчаливый траур по своему отцу.

Приданое Селии составляли превосходные земли, расположенные неподалеку от нас. Мы были с ней знакомы с детства, когда наши мамы обменивались визитами, а нас приглашали друг к другу на детские праздники. Когда же я стала постарше и получила возможность проводить время с моим отцом, я прекратила поездки в Хаверинг-холл. Иногда мы наезжали туда во время охоты с гончими, и я, раскрасневшаяся, одетая в ярко-зеленую или синюю амазонку, лишь мельком видела ее в белом атласе, стоящую у окна. Она, разумеется, не принимала участия в охоте. Я думаю, что единственными событиями в ее жизни были две воскресные службы в церкви и редкие светские визиты вроде наших. Что сейчас внушило ей мысль прокатиться со мной в поле, знает один Бог. Я погоняла и погоняла лошадей, чтобы скорее прибыть на место, а о чем думала Селия, меня мало заботило.

Едва мы прибыли в поле, моя правота во всей ясности предстала предо мной. Дюжина мужчин жали, за ними следовали их жены и дети, подбирающие колосья и складывающие их в мешки. По бытовавшему у нас правилу, после того как урожай был собран, крестьянам разрешалось выходить на поле и собирать колоски для своей скотины. Сегодня же они, пользуясь беспечностью Гарри, проделали старый, всем известный трюк: резали стебли так коротко, что они не связывались в снопы и оставались лежать в поле на радость их семьям.

Вместо того чтобы наблюдать за порядком, Гарри, оставшись в одной рубашке, с серпом в руках стоял в конце линии. Несмотря на мою досаду, я не могла не признать, что выглядел он в таком виде очень привлекательно. Без парика, с откинутыми назад золотистыми волосами, он казался гораздо выше и стройнее большинства окружавших его мужчин. Темные брюки плотно облегали его мускулистые стройные ноги. Клянусь, я не могла без волнения смотреть на брата. Глаза Селии тоже не отрывались от него. Наконец, заметив нас, он бросил свое дурацкое занятие и подбежал к нам.

— Надеюсь, что тебе удастся не обрезать себе ноги по колено, — ядовито сказала я.

Мне было ужасно жарко, и я ненавидела себя в этом тяжелом траурном платье рядом с воздушной сияющей Селией в белых шелках и под очаровательным зонтиком.

Гарри рассмеялся в восторге.

— Я тоже надеюсь, — счастливым голосом ответил он на мою насмешку. — Как это чудесно! Вы знаете, что это мой первый урожай?

Селия не отрывала глаз от него, от распахнутой на груди рубашки, которая открывала едва тронутую солнцем грудь с виднеющимися на ней волосками.

— Жнецы должны стоять поближе друг к другу, — говорила в это время я. — Иначе они пропускают целый ярд при каждом шаге вперед.

Гарри улыбнулся Селии:

— Я — новичок в этих делах.

— Я тоже ничего не знаю об этом, — ответила Селия ему с большой теплотой. — Но мне нравится смотреть, как люди работают.

— Работают! — насмешливо повторила я. — Да сегодня у них просто праздник. Гарри, пожалуйста, помоги мне слезть.

Я оставила этих двоих наслаждаться прекрасной сценой и пошла через поле к жнецам.

— Смотри-ка, — сказал один из них достаточно громко, чтобы я слышала. — Это идет хозяйка.

Раздался тихий смешок, и я тоже усмехнулась.

— Подурачились, и хватит! — властно сказала я так, чтобы слышали все. — Ну-ка все — сдвиньтесь поближе. Джон Симон, я не собираюсь кормить бесплатным зерном твою семью зимой. Подвинься-ка поближе к Уильяму. А ты, Томас, подойди поближе к забору. Вы думаете, я не понимаю, что за игру вы тут затеяли. Если будете так продолжать, на Михайлов день[7] я вас всех выгоню.

Пересмеиваясь и подталкивая друг друга локтями, они сдвинулись и начали работу сначала, теперь уже делая все как положено. Я улыбнулась при виде нашего урожая, скошенного и складываемого в стройные копны. Затем обернулась и пошла к карете.

Селия заливалась смехом, как певчий дрозд, а Гарри улыбался, с интересом наблюдая за ней. Я не обратила внимания на эту трогательную картину.

— Гарри, теперь ты понимаешь, как именно они должны работать? — спросила я.

— Да, — равнодушно ответил он, — я говорил им, но потом они опять как-то рассеялись по полю.

— Они стараются обвести тебя вокруг пальца, — продолжала я. — Покажи им наконец, что ты здесь хозяин.

Гарри усмехнулся Селии, и я увидела ее ответную застенчивую улыбку.

— Никуда-то я не гожусь, — произнес он кокетливо, явно напрашиваясь на комплимент.

— Вот именно, — быстро подтвердила я, не дав Селии и рта раскрыть. — Возвращайся к ним и не давай им отдыхать более десяти минут.

Домой Гарри вернулся уже при золотом свете месяца, когда мы переодевались к обеду. С непонятным волнением услышала я стук копыт его лошади и более придирчиво глянула на себя в зеркало. Я решила заколоть волосы повыше на затылке и задержалась, пытаясь сравнить себя с Селией. Я была красива и знала это. Бог дал мне хорошую внешность, спасибо Ему, но мне было интересно, как я выгляжу рядом с прелестной Селией. Я вспомнила сегодняшнюю сцену на поле и впервые подумала, что Гарри может быть неприятно, когда я командую им на людях. Вполне возможно, что его сердце не подпрыгивает при виде меня так же, как только что подпрыгнуло мое при звуке его приближения. И конечно уж, он не следит за мной так внимательно и не ловит каждое мое движение, как это делаю я.

Я спустилась в мамину гостиную и подошла к большому трельяжу, стоявшему в простенке. Там я могла видеть себя в полный рост. Мой вид не разочаровал меня. Черное мне шло гораздо больше, чем те бледные тона, которые меня заставляли носить раньше. Это платье имело низко опущенный корсаж и вырез типа каре. Оно делало меня стройной, как тростинка; высоко зачесанные волосы обрамляли лицо естественными локонами, а глаза при свете свечей казались мерцающими, как у кошки.

Свет в комнате падал только на меня, и все очертания позади терялись в неясном полумраке. Зеленые фалды занавесей у старинной кровати казались развесистыми лапами ели в свете моей одинокой свечи. Отблеск огня загадочно играл на противоположной стене. Игра света, а может быть, обостренное воображение, — но мне на минуту показалось, что я не одна в комнате. Не оборачиваясь, я продолжала вглядываться в зеркало, пытаясь разглядеть тень в углу комнаты.

Это был Ральф.

Он лежал, как ему и хотелось, на старинной хозяйской кровати. На его лице играла та теплая, любящая улыбка, которая всегда появлялась у него при виде меня. Улыбка, в которой смешивались доверие, нежность, мужская гордость и какой-то привкус грубой силы.

Я замерла, не в силах ни вздрогнуть, ни пошевелиться. Я не видела его ног.

Если они целы, то, значит, все последние месяцы были просто ночным кошмаром, а сейчас это сладкая реальность. Если же их нет, следовательно, ночной кошмар продолжается и я просто схожу с ума. Я должна обернуться и понять, что происходит.

Мое лицо было единственным освещенным местом в комнате и как-то призрачно смотрело на меня из зеркала. Я закусила губу для храбрости и медленно, медленно повернулась.

В комнате никого не было.

Кровать была пуста.

— Ральф? — хрипло спросила я, и свеча в моей руке задрожала.

Я сделала три шага и подняла ее повыше, чтобы видеть все углы комнаты. Подушки и вышитое покрывало на кровати лежали несмятыми. Я потрогала трясущейся рукой подушку, она была холодной.

Здесь никого не было.

Я добрела до маминого туалетного столика и буквально уронила на него подсвечник.

— О боже! — простонала я жалобно. — Не дай мне сойти с ума. Не насылай на меня этой страшной болезни сейчас, когда я так близка к миру и покою.

Долгие минуты прошли в полной тишине, прерываемой лишь тиканьем старинных дедовских часов в коридоре. Я глубоко вздохнула и отняла руки от лица. Мое отражение в зеркале было по-прежнему привлекательным, но я смотрела на него как чужая. Я никогда не подозревала о том, какой мрак и ужас прячутся в глубине этих зеленых кошачьих глаз.

Внезапно где-то рядом скрипнула половица, и дверь отворилась. Я вскрикнула от страха, но оказалось, что это мама. Секунду она стояла не двигаясь, внимательно, с каким-то странным выражением глядя на меня.

— Ты кокетничаешь перед зеркалом, Беатрис? На тебя это не похоже, — немного помолчав, мягко сказала она. — Я напугала тебя? Ты такая бледная. О чем ты думала сейчас?

Я натянуто улыбнулась и отвернулась от зеркала. Мама молча подошла к комоду и достала из верхнего ящика носовой платок. Молчание странным образом затягивалось, и я ощутила некоторый прилив тревоги.

— Ты, должно быть, соскучилась по своим нарядным платьям, — как всегда не вовремя, сказала мама. — Мисс Хаверинг так очаровательна сегодня, не правда ли? Я думаю, Гарри не остался к ней равнодушен.

— Гарри? — механически переспросила я.

— Они очень подходят друг другу, — продолжала мама, брызгая туалетной водой на кружева носового платка. — Земли, которые пойдут ей в приданое, так удобно расположены, совсем рядом с нашими, я знаю, папа всегда любовался ими. Да и сама она очень милая, очаровательная девушка. Дома ей приходится нелегко, но малышка сумела приспособиться к этим несчастным обстоятельствам. Леди Хаверинг уверяла меня, что Селия не стремится ни к каким переменам, и мы можем не торопиться. Я думаю, что это была бы прекрасная партия.

Я почувствовала все нараставшую досаду. Мама могла бы не рассуждать так долго, кто лучше подходит Гарри. Гарри — мой друг. Мы вместе управляем Вайдекром.

— Она подходит Гарри? — Недоверчивость в моем голосе нарастала.

— Наилучшим образом, — подтвердила мама, стараясь не встречаться со мной глазами. — Ты, я надеюсь, не думаешь, что Гарри останется на всю жизнь холостяком? Забудет свой долг перед семьей и умрет бездетным?

Я молча уставилась на нее. Об этом я никогда не думала. Мои мысли не забегали так далеко вперед. Сейчас для меня существовало только это лето нашей растущей близости, тепло его улыбки, нежность в его голосе, когда он говорил со мной.

— Я вообще никогда не думаю о будущем, — откровенно призналась я.

— Зато я думаю. — В голосе мамы прозвучало нечто такое, что заставило меня насторожиться.

Для меня она всегда была малозначащей пешкой на великолепной шахматной доске нашего Вайдекра, и сейчас мысль о том, что мама способна заглянуть глубоко в мою душу, напугала меня. Она знала меня, как никто другой. Она дала мне жизнь, ухаживала за мной, она видела мою любовь к земле и растущее желание управлять ею. Если б она знала!.. Но здесь я оборвала себя. Заглянуть за барьеры, которые я воздвигла в своей собственной душе, было немыслимо даже для мамы.

Она тревожилась обо мне годами. Ее мелкие придирки только раздражали меня. Папа всегда самодовольно утверждал, что Лейси из Вайдекра не могут ошибаться, так что ее жалобы на меня казались всем просто плодом ее глупого городского воспитания. Но сейчас, когда папы не стало, выяснилось, что ее суждения обо мне были достаточно здравыми. Она не только считала, что я веду себя неподобающе, — это легко можно было исправить, — нет, она находила, что мои мысли и поступки вообще не соответствуют мыслям и поступкам молодой девушки.

— Мама… — неожиданно для себя произнесла я, и это был полуосознанный призыв к помощи, к защите, которую она могла бы дать мне против моих страхов. Хотя то, чего я боялась больше всего, было недосягаемым для ее зорких глаз.

Она прекратила возню с ящиками и подошла ко мне, беспокойно изучая мое лицо.

— Что случилось, Беатрис? — спросила она. — Что с тобой? Хоть ты мое собственное дитя, временами я даже не могу понять, о чем ты думаешь.

Я молчала. Я не находила слов. Видеть мамино лицо и разговаривать с ней всего через несколько минут после этой страшной галлюцинации было свыше моих сил.

— Что-то происходит в нашем доме, что-то идет неправильно, — продолжала она уверенно. — Меня всегда считали дурочкой, но это далеко не так. И сейчас я знаю, что в нашем доме происходит что-то плохое.

Я протянула руки, наполовину призывая ее, наполовину — защищаясь от тех слов и мыслей, которые могли прийти ей на ум. Она не приняла моих рук. Она не сделала ни одного движения ко мне, продолжая холодно изучать меня.

— Ты любила отца совсем не так, как обычно любят своих родителей дети. Я ведь наблюдаю за тобой всю жизнь. Ты любила его, потому что он был сквайр и потому что он владел Вайдекром. Я знаю это. Со мной здесь никогда не считались, и мое мнение никого не интересует. Но я уверена, что в такой любви есть что-то… опасное.

У меня перехватило дух, когда она на минуту задумалась, а затем нашла это слово.

Я сжала за спиной руки, чтобы не выдать их дрожь, и отвернулась от матери, чтобы скрыть свою ужасную бледность. Если бы я даже была убийцей, стоящей на эшафоте, я не могла бы чувствовать себя более виновной, более ошеломленной.

— Мама… — почти прошептала я. Это была мольба остановиться, не казнить меня больше такими ужасными словами.

Она подошла вплотную ко мне. Я готова была отступить, но, собрав всю свою храбрость и гордость, оставалась стоять как вкопанная. Я смотрела ей в глаза моими отважными, лживыми глазами и не опускала их.

— Беатрис, я намерена женить Гарри на Селии, — с трудом произнесла мама, и я увидела в ее глазах слезы. — Поверь, ни одна женщина не стремится к появлению другой в ее доме. Ни одной матери не хочется, чтобы ее сын отвернулся от нее ради своей невесты. Но я делаю это для Гарри. — Помолчав, она добавила: — И для тебя. Тебе придется расстаться со своим слепым обожанием этой земли и ее хозяина. Когда в доме появится другая девушка, немногим старше тебя, ты начнешь больше выезжать. Ты будешь навещать Хаверингов, возможно, ездить с ними в Лондон. И Гарри будет поглощен Селией и станет меньше времени проводить с тобой.

— Ты хочешь стать между мной и Гарри? — спросила я с импульсивной обидой.

— Да, — резко ответила она. — Что-то происходит в этом доме. Я не могу сказать что, но я чувствую это. Какое-то дуновение опасности. Я ощущаю это, когда вижу вас с Гарри вместе. Вы оба мои дети. Я люблю вас обоих. И я спасу тебя от любой опасности, какая бы ни угрожала тебе.

Я собрала все свои силы для того, чтобы доверчиво улыбнуться маме и ласково сказать ей:

— Мама, ты просто устала и горюешь о папе. У нас всех еще траур. Нет никакой опасности, никакой угрозы. Просто брат и сестра стараются вместе делать работу, которую хорошо знал и любил их отец. Это только работа, мама. И скоро Селия будет помогать нам.

Она вздохнула и нервно пожала плечами.

— Мне хотелось бы верить в это. Иногда я думаю, что схожу с ума, везде подозревая опасность. Может быть, ты и права, Беатрис, и это только горе диктует мне разные страшные мысли. Прости меня, дорогая, что я встревожила тебя своими глупостями. Но помни, пожалуйста, что я сказала. Сейчас, когда папы не стало, ты находишься под моей опекой и тебе придется вести более нормальную жизнь. Пока Гарри нуждается в твоей помощи, ты можешь поддерживать его. Но когда у него появится жена, твое влияние не понравится им обоим. И я надеюсь, Беатрис, что ты благоразумно воспримешь эти перемены.

Я склонила голову, чтобы скрыть улыбку.

— Хорошо, мама, — безмятежно ответила я, а сама подумала: «Тебе не усадить меня за шитье в гостиной, когда светит солнце и жнецы выходят на поле. И ты, мама, это хорошо знаешь».

Но помолвка все же показала, насколько уязвимо мое положение. У меня не было никаких планов на подобный случай. Это Ральф умел все планировать, и он заплатил за это. Я же, как ребенок, могла только купаться в солнечном свете дня, я даже не была главным действующим лицом этим летом. Просто я пока знала больше, чем знает Гарри. Я лучше разбиралась в потребностях нашей земли и наших людях. Но этим летом всходила звезда Гарри, и, сколько я ни отдавала приказаний и как ни суетилась, лишь когда он появлялся, все вокруг преображалось.

Конечно, он не мог следить за жатвой так, как это делала я. Он бывал то слишком дружелюбен — принимаясь сам косить, — то слишком недосягаем для жнецов — когда уезжал домой обедать. Они предпочитали работать со мной, зная, что свое дело я сделаю хорошо — расставлю их на поле, пересчитаю скирды, спланирую работу на завтра. Но когда придут их дочери с флягами сидра и домашнего пива и огромными буханками хлеба — я останусь и поем с ними, такая же голодная, как и они.

Но в этом году они не принадлежали мне. Они принадлежали Гарри.

Я не могла возненавидеть его за это. Но всеми фибрами моей души я ненавидела законодателей: мужчин-юристов, мужчин из Парламента, мужчин-землевладельцев — за то, что они создали целую систему, чтобы отлучить своих матерей, жен и даже дочерей от того единственного, ради чего стоило жить, — от владения землей. Но к Гарри я относилась по-прежнему. Никто не мог бы питать к нему злые чувства. Его всегдашняя готовность к улыбке, мягкий характер, юмор, приятная внешность привлекали к нему любовь всех, где бы он ни появлялся. Мужчины-жнецы предпочитали работать со мной, но их женщины краснели как вишни, когда вблизи появлялся Гарри. Он был божеством урожая в то лето. А я была жрицей мрака.

Никто не оставался равнодушным к обаянию нового хозяина, и думаю, что, когда наступил разгар лета, никто, кроме меня, уже и не вспоминал прежнего сквайра. Для всех Гарри был восходящим солнцем, прекрасным золотоволосым принцем Вайдекра. А я, всегда, как ночь, в черном, работала не жалея себя, но без проблеска радости.

Лучшим временем в Вайдекре, сливками года, считался праздничный ужин в честь завершения сбора урожая, когда убрана уже вся пшеница. В последние дни ни один человек в поместье — будь он мужчиной, женщиной или ребенком — не мог избежать тяжелой изнурительной работы наперегонки с непогодой, наступающими осенними дождями, стремясь спасти каждый сноп пшеницы от злой осенней ночи.

Работа целого года была как бы прелюдией к этим дням. Весь долгий год мы с тревогой следили за землей и небом. Не слишком ли холодно для посадки семян в конце весны? Не слишком ли сухо для маленьких росточков? Не высушит ли их солнечный зной, достаточно ли влаги прольется, чтобы они росли зелеными и сочными? А когда колосья созревают и становятся гордыми и высокими, вы молитесь, чтобы дожди не залили их и не повредили урожаю. И вот наконец наступает момент триумфа, когда жнецы выходят в поле посреди огромного безбрежного золотого моря в самом центре земли. И вот тут начинается соревнование между людьми и злыми и коварными божествами непогоды. В этом году торжествовал бог Гарри, он был принцем урожая, и погода все держалась, и держалась, и держалась, а люди говорили, что они не могут припомнить такого волшебного лета. Ибо все забыли золотое лето прошлого года, лето, когда богами были мы с Ральфом. Конечно, ведь это произошло так давно, целую жизнь назад.

В последний день сбора урожая я была в поле с утра, а Гарри прискакал после обеда. Работы уже завершались, и я отправилась к центральному амбару, чтобы проследить, как будут разгружать зерно. Дома были только мельник Билл Грин с женой. Два их работника и сыновья находились на уборке. Сама миссис Грин суетилась, готовясь к вечернему пиру, и на ее кухне уже собрались все наши повара, которые распаковывали огромные корзины со снедью, присланной из нашего дома.

Я сидела одна во дворе, прислушиваясь к журчанью воды в пруду у мельницы, к ритмичному пошлепыванию мельничного колеса и наблюдая за голубями, поминутно влетающими и вылетающими из голубятни, построенной у самого ската крыши.

Толстый кот лениво вытянулся на солнце, слишком жарком для его теплой шубки. Стоило мне пошевелиться, как его глаза, такие же зеленые и непроницаемые, как мои, приоткрывались и следили за каждым моим движением. У реки самые высокие буки едва шевелили верхушками крон под легкими дуновениями ветерка. Лесные птицы молчали в такую жару, только голуби ворковали в тени своей голубятни. Все мы: двор, одинокий кот, голуби и я — застыли в неподвижности под лучами мягкого августовского солнца.

В моем ленивом, отдыхающем мозгу невольно появились мысли о Гарри. Не о Гарри, моем брате и школьнике, приехавшем на каникулы, не о Гарри, бестолковом фермере и хозяине. А о Гарри — полубоге урожая, на чьей земле встает высокая, гордая пшеница. О том Гарри, из-за которого Селия приказала заложить карету и отправилась в поле под предлогом угодить мне, а на самом деле чтобы увидеть его в распахнутой рубашке и с непокрытой головой. О том Гарри, растущую власть и силу которого я видела каждый день. Он становился настоящим хозяином Вайдекра, хозяином, которого я никогда не смогла бы заменить.

Но я и не хочу заменять Гарри, внезапно подумала я. Мне нравится видеть его распоряжающимся и управляющим этой землей. Каждая секунда, проведенная с братом этим жарким летом, доставляла мне радость и удовольствие. Когда я долго не видела его, я скучала о нем, вспоминала его улыбку, смех, наши долгие разговоры.

Услышав шум приближающихся телег и поющие голоса наших арендаторов, я очнулась от своих грез и побежала за огромный сарай, чтобы открыть главные ворота. Я уже отчетливо слышала пение и даже могла отличить от остальных чистый тенор Гарри.

Засов, закрывавший ворота, был очень тяжелым и неудобным, и я едва справилась с ним. И тут телеги торжественно въехали во двор, и я наконец увидела во всей красе урожай нашего Вайдекра.

На первой телеге, доверху наполненной золотыми мешками пшеницы, восседал Гарри. Тяжелые рабочие лошади остановились прямо передо мной, и колеса перестали скрипеть. Гарри встал на ноги и теперь смотрел на меня сверху, загораживая собой солнце и половину неба. Из-за ослепительного света, падающего мне в глаза, я едва различала его на этой горе пшеницы. На нем была обычная дворянская одежда, неприспособленная для работы и потому ставшая неопрятной. Нарядная льняная рубашка, порванная на одном плече и распахнутая у горла, открывала его загорелую шею и ключицы. Бриджи для верховой езды плотно облегали его тело, подчеркивая мускулы ног. Высокие, до колен, сапоги тоже разорвались и требовали ремонта. Он выглядел точно таким, каким он и был: дворянин, играющий в крестьянина. Наихудший вид знати, какой только мог существовать. А я, я смотрела на него с неописуемым восторгом.

Он спрыгнул с телеги на землю и остановился около меня, чтобы что-то сказать, но неожиданно замер, не в силах отвести от меня глаза. Беззаботное, смеющееся выражение исчезло, и он пристально, не отрываясь, смотрел мне прямо в глаза, как будто хотел спросить что-то необычайно важное, на что только я знала ответ. Я тоже глядела на него как завороженная, мои губы раскрылись, как бы отвечая что-то, но не произнося при этом ни звука. Взгляд Гарри медленно скользнул от моих блестящих на солнце каштановых волос вниз, по темной юбке, затем обратно. Очень медленно, словно удивляясь, он говорил: «Беатрис», будто произносил мое имя впервые.

Все телеги, съехавшись во двор, образовали одну линию, люди выстроились в цепочку и стали передавать друг другу мешки с зерном, первые — сгружали их с телег, последние — заносили в амбар. Я не думаю, что Гарри даже видел их. Он стоял в середине летающих и мелькающих рук, не сводя с меня глаз, с видом тонущего и молящего о спасении человека.

Мы не обменялись ни словом в течение этого долгого дня, пока каждый мешок с зерном не был уложен в амбар. Потом во дворе накрыли огромные столы, и в полумраке зарождающихся сумерек все расселись. Гарри сел во главе стола, а я — на противоположном его конце, и мы смеялись, когда все работники пили за наше здоровье и чествовали нас. Мы даже станцевали один раз джигу, сначала друг с другом, затаив от счастья дыхание, а потом с самыми зажиточными арендаторами, которые оказались на работе в этот день.

Стемнело, и взошла луна. Крестьяне что постепеннее попрощались и разъехались по домам. Молодежь осталась потанцевать и пофлиртовать друг с другом, холостяки же и любители выпить уселись допивать крепкий джин, привезенный ими загодя из Лондона. Гарри вывел из конюшни, построенной при мельнице, наших лошадок, и мы поскакали домой при свете луны, круглой и блестящей, как гинея. Я изнывала от желания, мои руки не могли удержать поводья, а когда наши лошади сближались и мы касались друг друга плечами, я вздрагивала, как будто меня обжигало неведомое пламя.

Мне немного улыбнулось счастье, когда, прискакав в конюшню, мы увидели, что конюхов там нет. Я оставалась в седле, пока не подошел Гарри. Тогда я положила руки ему на плечи, он снял меня с седла и опустил на землю. Клянусь, он крепко прижимал меня к себе, и я ощущала каждый дюйм его горячего и сильного тела и вдыхала запах проработавшего целый день мужчины. Его руки мягко поставили меня на землю, и я робко взглянула на него. В магическом лунном свете его чистое, хорошо вылепленное лицо словно звало к поцелуям. Я все бы отдала, чтобы расцеловать его глаза, лоб, колючие щеки. Его глаза казались громадными, когда он наклонился ко мне.

— Доброй ночи, Беатрис, — хрипло сказал он и коснулся моей щеки нежным, целомудренным поцелуем.

Замерев, я позволила ему поцеловать меня, как он хотел, а затем оставить. Я позволила ему отойти на шаг и убрать руки с моей талии. Затем я повернулась, выскользнула из конюшни и, счастливая, побежала по лестнице к себе в спальню. Золотой лунный свет заливал мою комнату, обещая мне восторги рая.

Эти осень и зима оказались на самом деле довольно грустными. Помолвка Гарри и Селии означала его частое отсутствие дома, обеды с друзьями, визиты к Селии в Хаверинг-холл. Пока его не было, моя власть в поместье росла, но собой я владела все меньше и меньше и скучала по Гарри каждую минуту этих пустых, длинных дней.

Я тайно наблюдала за ним за завтраком, следя, как он читает газеты, комментируя политические события или новости лондонского света. Я провожала его взглядом, когда он стремительно выходил из комнаты, и грустно слушала стук захлопнувшейся за ним двери. Перед обедом я, стоя у окна, ждала его возвращения. За столом я сидела справа от него, заставляя его смеяться рассказам о маминых визитерах. За вечерним чаем я разливала чай, и моя рука дрожала, когда я передавала ему чашку. Словом, я была отчаянно, безнадежно влюблена и наслаждалась каждым восхитительным, болезненным мигом этой любви.

Меня не трогали его разговоры о Селии. Ее очаровательные манеры, свежие цветы в ее гостиной, изысканные вышивки и изящные рисунки не значили для меня ничего. Их платонический роман был совсем не тем, чего жаждала я. Песенки и маленькие подарки, букетики и ежедневные визиты — пусть этим наслаждается Селия. Я хотела, чтобы брат любил меня с той же страстью, с какой я люблю его и какой предавались мы с Ральфом. Когда я вспоминала ту ужасную сцену на старой мельнице и видела Гарри, прячущего лицо в ногах Ральфа и стонущего от наслаждения под ударами кнута, я испытывала не смущение, а надежду. Он может испытывать постыдное желание и терять голову. Я видела его с Ральфом, видела покоренным и беспомощным от любви. Я хочу опять видеть его таким — на этот раз со мной.

Я была уверена — женщины всегда знают такие вещи, хоть и находят нужным это скрывать, — что Гарри, так же как я, стремится ко мне. Когда мы были в комнате все вместе, его лицо ничего не выражало, а голос оставался нейтральным, но если он встречал меня неожиданно для себя или же я входила в библиотеку, когда он думал, что я далеко, руки его начинали дрожать, а глаза сияли. Наши долгие беседы о планах на урожай следующего года или о севообороте были окрашены невысказанным волнением, а если мои волосы нечаянно касались его щеки, когда мы вместе склонялись над колонками цифр, я чувствовала его напряжение. Он, правда, никогда не старался придвинуться ко мне поближе, но, к счастью, никогда и не отодвигался.

Всю эту долгую осень я едва замечала наступление холодов и затяжные дожди. В ранние месяцы, когда цвели хризантемы и астры, я наполняла ими вазы и подолгу вдыхала их пряный аромат и любовалась их оттенками. Настал сезон охоты, и, когда солнце вставало, как огромный огненный шар, над замерзшими полями, я выезжала в поля, слушая дикий лай гончих, словно сходящих с ума от нетерпения. По какому-то непонятному обычаю, принятому в обществе, Гарри разрешалось, несмотря на траур, участвовать в охоте, но он не должен был присутствовать при загоне зверя. Те же самые условности не позволяли мне скакать вместе со всеми и принимать участие в охоте, но зато ездить верхом по утрам, когда меня никто не видит, я могла сколько душе угодно.

Однако никакой галоп не мог затушить сжигавший меня огонь. На полях сейчас было мало работы, и я почти все дни проводила дома, скучая без Гарри все сильнее и сильнее. Мое желание было настолько жестоким, что случались дни, когда удовольствие видеть его превращалось в боль. Однажды, ожидая его около конюшни, я отломала от желоба острый кусок льда и сжала его в руке, так что осколки буквально впились мне в кожу, заглушая мое нетерпение этой болью. Но затем, когда Гарри появился и, возвышаясь в седле надо мной, как завоеватель, радостно посмотрел на меня, боль растаяла и превратилась в наслаждение.

Рождество и Новый год прошли очень тихо и спокойно, так как мы были на втором году траура. Когда неожиданный мороз сковал дороги и сделал их вполне преодолимыми, Гарри поехал в город. Вернулся он, переполненный новостями и сплетнями сезона.

Его отсутствие дало мне возможность заметить, что хотя я и безумно скучала по нему, это не помешало мне наслаждаться своей абсолютной властью над поместьем. Арендаторы, работники и крестьяне Вайдекра хорошо знали, кто здесь хозяин, и всегда обращались сначала ко мне, а потом уже шли к Гарри. Но торговцы, плохо знающие графство, совершали ошибку, обращаясь к сквайру. Я всегда чувствовала себя уязвленной, когда они, светски побеседовав со мной, замолкали, ожидая, что с хозяином они смогут перейти к обсуждению более важных дел. И Гарри, зная ровно половину из того, что знала я, иногда смущенно оборачивался ко мне и, улыбаясь, говорил:

— Беатрис, не задерживайся с нами, если у тебя есть другие дела. Я уверен, что справлюсь сам, и мы обсудим это позже.

Предполагалось, что после этого я должна уйти. Иногда я уходила. Но часто, улыбкой прося прощения за некоторое светское любопытство, я говорила:

— Гарри, у меня нет сейчас других дел, и я с удовольствием останусь с вами.

Тогда Гарри и торговец обменивались печальной улыбкой двух понимающих друг друга мужчин и начинали обсуждать положение с шерстью, пшеницей или мясом. Наш Вайдекр славился ими, и я бывала смертельно обижена самой мыслью о том, что у меня могут найтись другие, более важные дела.

Пока Гарри отсутствовал, все эти торговцы, разносчики, юристы и банкиры смогли узнать и оценить мои деловые способности. Закон, вечный мужской закон, не признавал моей подписи, будто бы я была банкротом, но этим людям оказывалось достаточным один раз поговорить со мной, чтобы они захотели иметь в будущем контракты.

После Рождества у нас простояла неделя промозглых туманов, потом прояснилось и ударили морозы. Каждое утро, просыпаясь от моих нескромных снов, я вставала, подходила к окну и распахивала его, чтобы вдохнуть свежий холодный воздух. Несколько раз глубоко вздохнув, я возвращалась в комнату умыться, одеться и начать дневную суету.

Экр заплатил свою пошлину жестоким морозам. Мельник Билл Грин поскользнулся на льду мельничного двора и сломал ногу. И мне пришлось посылать за хирургом в Чичестер. Миссис Ходжетт, мать одного из наших сторожей, слегла, как только выпал снег, и стала жаловаться на боль в груди, которая все не проходила и не проходила. И примерно через неделю такой странной болезни Ходжетт, придерживая для меня ворота, поделился со мной своим подозрением, что его мать притворяется, и пожаловался, что жена совершенно измучилась, совершая два раза в день неблизкие прогулки в Экр с едой для старухи.

Я понимающе улыбнулась ему и на следующий день поскакала в Экр к миссис Ходжетт. Проходя по ее заснеженному садику, я не различала ее лица в окне, но была уверена, что она внимательно следит за мной. Когда я вошла в дом и отряхнулась от снега, старуха уже лежала в постели, укрывшись до подбородка одеялом и внимательно наблюдая за мной здоровыми, бойкими глазами.

— Добрый день, миссис Ходжетт, — пропела я, — досадно видеть вас в постели.

— Добрый день, — как бы из последних сил проскрипела она. — Как вы добры ко мне, что не погнушались навестить бедную старую женщину.

— Я принесла вам приятные известия, — ободрила я ее, — мы собираемся послать в город за хорошим врачом, доктором Мак-Эндрю, чтобы он приехал и осмотрел вас. Я слышала, что он хороший специалист по грудным болезням.

Ее глаза заблестели от нетерпения.

— Было бы очень хорошо, — радостно объявила она. — Я слышала о нем. Говорят, он хорошо лечит больных.

— А вы слышали о его специальном лечении? — спросила я. — Он изобрел какую-то замечательную разгрузочную диету, и говорят, что она просто творит чудеса.

— Не слышала. Что же это такое? — спросила старуха, доверчиво устремляясь в расставленную ловушку.

— Этот способ можно назвать «избавлением от инфекции через голодание», — продолжала я с самым невинным видом. — В первый день вы только пьете теплую воду. На второй день вам разрешается съесть одну чайную ложку, но не больше, жидкой каши. На третий день опять только теплая вода, а на четвертый день — можно опять ложечку каши. И так пока вы совсем не поправитесь. Говорят, что это очень полезно.

Я улыбнулась миссис Ходжетт и мысленно извинилась перед молодым доктором, чью репутацию я так безбожно подводила. Мы никогда не встречались с ним, но, по слухам, он был превосходным врачом. Конечно, в основном он пользовал знатные семьи, но его имя было хорошо известно и беднякам, которых он часто лечил бесплатно. И я подумала, что могу себе позволить этот трюк. Кроме глупой старухи, никто бы не поверил такой чепухе. Но миссис Ходжетт была ошеломлена. Она недоверчиво уставилась на меня, и ее пухлые пальчики затеребили одеяло.

— Н-не знаю, мисс Беатрис, — с колебанием сказала она. — Не может быть, чтобы больному человеку не давали есть.

— Точно, точно, — весело продолжала я.

Тут входная дверь открылась, и вошла Сара Ходжетт с целой кастрюлей какой-то стряпни и буханкой свежеиспеченного хлеба, накрытого свежим, без единого пятнышка, полотенцем. Запах вкусного кроличьего рагу наполнил холодную комнату, и я увидела, как заблестели глаза старухи.

— О, мисс Беатрис! — Сара с учтивым полупоклоном и теплой улыбкой обратилась ко мне, своей любимице. — Как вы добры, придя навестить маму, когда она болеет.

— Ей скоро будет лучше, — произнесла я с уверенностью. — Она собирается следовать специальной диете доктора Мак-Эндрю. По-моему, лучше начать прямо сейчас, не правда ли, миссис Ходжетт? Вы можете забрать вашего кролика домой, Сара. Думаю, он не будет там лишним.

— Я бы лучше начала лечение завтра, — поторопилась миссис Ходжетт, боясь исчезновения горячего обеда.

— Нет, нужно это делать сегодня, — твердо произнесла я. — Разве вы не хотите поправиться? Кроме того, необходимы физические упражнения.

Старуха даже подпрыгнула на кровати от неожиданности.

— Да-да, вам будет очень полезно прогуливаться до сторожки перед обедом.

— Прямо по снегу, — простонала она таким тоном, словно я предложила ей чашу с ядом.

Я обернулась и увидела у двери пару теплых кожаных башмаков и толстую зимнюю шаль на крючке.

— Именно, — без колебаний повторила я. — Это специальные упражнения именно для вас, миссис Ходжетт. Мы все беспокоимся о вашем здоровье и хотим, чтобы вы наконец поправились.

Я попрощалась и вышла очень довольная. Я оказала Ходжеттам любезность, которую они не скоро забудут. К тому же я знала, что вся деревня будет потешаться над этим случаем до самой весны. Попросив одного из детишек Тайков, лепившего поблизости снежки, подержать лошадь, пока я поправлю седло, я кинула ему монетку за услугу, а затем другую, потому что мне понравилась его восторженная белозубая улыбка, с которой он смотрел на меня.

— Гаффер Купер очень плох, — сообщил он мне, вертя в руках неожиданно доставшиеся деньги и явно предвкушая, как он на них попирует.

— Плох? — переспросила я, и парень кивнул.

Я решила проведать старика по дороге. Он снимал один из коттеджей на краю деревни, где начиналась общественная земля. Летом он помогал собирать урожай или участвовал в прополке, зимой часто убивал свиней по просьбе хозяев, получая за это плату в виде хорошего куска сала. В его хозяйстве имелась пара старых кур, по временам приносивших ему одно-два яичка, и тощая корова, дававшая немного молока. Его коттедж был построен частью из украденного у нас леса, частью из законно раздобытых досок. Камин, топившийся дровами из общественного леса, прокоптил его комнату так же крепко, как коптят бекон.

Это, конечно, была не та жизнь, которую я выбрала бы для себя, но Гаффер Купер никогда не имел другой, в жизни никогда регулярно не работал и никого не называл своим хозяином. Себя он считал свободным человеком, и мой отец, всегда уважавший гордость в других, называл его Гаффер Купер и никогда не звал его просто Джон. Так же делала и я.

Моя кобылка устала стоять и замерзла, поэтому мы быстро проскакали по заснеженной дороге, а затем повернули направо к видневшимся за лесом коттеджам. Лес стоял весь в снегу, молчаливый и загадочный. Темно-зеленые ели и сосны держали на каждой ветке, казалось, по целому фунту снега. Даже крошечные иголочки были покрыты инеем. Серебряные березки выглядели темно-серыми на фоне сверкающего снежного великолепия, а серые стволы буков имели цвет олова. Скованная льдом Фенни лежала совсем бесшумно, темно-зеленая под тонким слоем льда.

Снег в лесу был испещрен следами животных. Я видела маленькие круглые следы кролика и вплотную за ними точечные следы ласки или горностая, охотившихся за ним. Там же попадались и похожие на собачьи следы многочисленных лисиц и даже след барсука, проложившего довольно заметную борозду своим толстеньким брюшком.

Поглядев поверх заснеженных веток, я поняла, что чуть попозже начнется сильный снегопад, и пустила Соррель в галоп. У самого коттеджа мой путь пересекли другие следы крепких зимних ботинок и деревянных башмаков. Должно быть, старый Тайк совсем плох, если у него такая куча посетителей.

Когда мы свернули на тропинку, ведущую к самому его дому, я испугалась, что приехала слишком поздно. Двери в дом стояли открытые настежь, что обычно случалось только жарким летом, и в них показалась миссис Мерри, наша деревенская повитуха, обладательница более крепких башмаков, что приличествовало ее положению.

— Добрый день, мисс Беатрис, старый Гаффер уже отошел, — изложила она сразу суть дела.

— Старость? — спросила я, забрасывая поводья на торчащую из забора жердь.

— Да, — спокойно ответила она, — да и зима свое взяла.

— У него было достаточно еды и одежды? — Меня беспокоило это, хоть Гаффер и не был одним из наших работников или арендаторов. Но он всю жизнь прожил на нашей земле, и я не хотела бы винить себя в том, что он умер нуждаясь.

— Нет, он как раз съел одну из своих кур, и вообще он много зим пережил в этой одежде и на этой кровати, — успокоила меня миссис Мерри. — Вам не в чем винить себя, мисс Беатрис. Пришло его время, и он отошел с миром. Хотите взглянуть на него?

Я кивнула. В Экре не было семьи, которую я бы обидела своим отказом.

— У него остались какие-нибудь сбережения? — спросила я. — Хватит хотя бы на похороны?

— Нет, какое там. Мы ничего не нашли. Пусть его похоронят в общей могиле.

Я кивнула.

— Я закажу гроб и службу в церкви. Не хочется, чтобы людей Вайдекра хоронили в позоре.

Миссис Мерри поглядела на меня и улыбнулась.

— Э, да вы совсем как ваш отец, — усмехнулась она, и я улыбнулась в ответ, ибо лучшего комплимента я не могла получить.

— Надеюсь, — ответила я и распрощалась.

Через день или два останки старого Гаффера в простом сосновом гробу похоронили в дальнем углу деревенского кладбища. На службе, которую чинно отслужил наш священник, почти никого не было, ибо старый Гаффер имел мало друзей. Дополнительный пенни я заплатила за похоронный звон, и звук колокола уныло поплыл над деревней, заставив работавших в поле или копавших канавы мужчин на минуту обнажить головы и вспомнить о человеке, который никогда при жизни не удостаивался такой чести.

Затем звук колокола замер, и шапки опять были надеты на быстро стынувшие головы. Мужчины поплевали на ладони и снова взялись за лопаты, в который раз прокляв ту жизнь, которая заставляла их работать, стоя по колено в ледяной воде в середине января и не имея надежды ни на теплый дом, ни на сытный обед.

Если холодная погода была наказанием для деревенских работников, то для пастухов она стала просто проклятием. Особенно в эту зиму, поскольку снег лег так рано и так плотно, что овец не успели согнать в долину, чтобы они могли дать приплод в более подходящих условиях. Целыми днями мы бродили по холмам, проваливаясь в снег, и пробовали длинными пиками наст, пытаясь обнаружить под ним занесенных снегом животных. Найденных овец мы быстро откапывали.

Мы потеряли очень мало животных, потому что я заставляла людей работать с самого рассвета до сумерек, в ответ они полушутя посылали мне проклятия, от которых мне следовало свалиться с седла в обморок, но вместо этого я смеялась как сумасшедшая.

Этой зимой я завоевала их глубокое уважение. Если работники и арендаторы видели меня каждый день, то пастухи работали всегда в одиночестве. Только во времена стихийных бедствий, подобных нынешнему, когда большая часть стада лежала погребенной под шестифутовым слоем снега, они работали все вместе под началом кого-нибудь из господ. Они быстро оценили преимущество, которое давала мне лошадь, и ругали меня почем зря, пытаясь поспеть за мной, падая и оскальзываясь на холме, а я как ни в чем не бывало продолжала скакать. Неожиданно выяснилось, что ни один из них, даже самый старый и мудрый, не может лучше меня найти отставшую овцу или догадаться, где прячется отбившееся стадо животных.

И когда мы наконец собрали вместе замерзших овец, пастухи с удивлением убедились, что я не собираюсь возвращаться домой и, хотя продрогла и устала не меньше их, буду, следуя за стадом, погонять и разыскивать отставших, пока мы не доставим всех их в низину.

Только тогда, когда ворота будут заперты и сено надежно прикроет весь снег на выгоне, наши пути разойдутся. Пастухи пойдут копать картошку, брюкву или турнепс себе на обед или же будут чинить прохудившуюся кровлю и ставить силки на кроликов. И будут работать, работать, работать безостановочно, пока не упадут мертвецки усталые в постель, часто даже не найдя в себе сил снять мокрую одежду.

А я поскачу домой, брошу поводья подбежавшему конюху, взбегу по лестнице в свою комнату и окунусь в ванну перед горящим камином, а Люси будет все подливать и подливать из кувшина горячую воду, пока наконец не скажет:

— Ой, мисс Беатрис! Да вы совсем сварились! Вы вся такая розовая!

Только когда моя кожа начнет чувствовать тепло, я вылезу из ванны, вытрусь насухо льняным полотенцем, а Люси будет расчесывать и убирать мои волосы к вечеру.

Я могла болтать с мамой во время обеда, но, видя ее полную неосведомленность в хозяйственных делах, быстро теряла терпение. Ей не нравилось то, что я делала, но даже она не могла не признать, что когда наше благосостояние пропадает под снегом, то тут уж не останешься равнодушным.

Правда, однажды, когда поднос с чаем уже стоял в гостиной, а я совсем клевала носом, мама возмутилась.

— Ты никуда не годишься, Беатрис, — сказала она, глядя на мою испорченную вышивку, которая уже в течение недели то вынималась, то укладывалась обратно в корзинку. — Совсем не похоже, что у меня есть дочь.

— Извини, мама, — ответила я со внезапной симпатией. — Я знаю, что это кажется странным. Но нам так не повезло в этом году с бедными овцами. Еще пара дней, и они будут надежно укрыты. И тогда Гарри, приехав, сразу увидит маленьких ягнят.

— В моем детстве я даже не подозревала о существовании ягнят, — как всегда меланхолично сказала мама.

Я улыбнулась, слишком уставшая, чтобы попытаться развеселить ее.

— Как говорил папа, я — Лейси из Вайдекра, и, пока я здесь одна, я должна быть и сквайром, и дочерью в одно и то же время.

Я бросила вышивку обратно в корзинку и встала.

— Прости меня, мама. Я знаю, что еще очень рано и тебе будет скучно одной, но я слишком устала и хочу отдохнуть.

Она обиженно поцеловала меня на ночь, и я оставила ее.

Каждую ночь повторялось то же самое. Едва я оказывалась в спальне, как моя усталость отступала и мои мысли устремлялись к Гарри. Его улыбка, мягкое и нежное выражение его лица преследовали меня, пока я поднималась по лестнице. К тому времени, когда я раздевалась и ложилась в постель, я почти ощущала тяжесть его тела и объятия крепких рук. Со стоном я поворачивалась на другой бок и пыталась изгнать из головы эту ужасную картину. Было бы понятно, если бы я тосковала по объятиям Ральфа, но он являлся мне только в моих кошмарах, а радость во сне я испытывала лишь с Гарри. Вот и сегодня, несмотря на усталость, едва я опустила голову на подушку, как перед моими глазами поплыли золотые локоны Гарри, прелесть его улыбки, а затем… акры и акры занесенных снегом холмов.

Гарри приехал домой на второй неделе февраля, несколько позже, чем он обещал. Его опоздание означало, что первую неделю, пока ягнились овцы, я должна была управляться одна. Мы с пастухами проводили все эти длинные вечера и еще более длинные и холодные утра, принимая ягнят, осматривая их и отделяя более слабых для надлежащего ухода.

Я любила забираться в огромный хлев, когда он был полон овец. Их длинная шерсть струилась как река. Снаружи завывал ветер и скрипели балки, а внутри было так уютно и очень хорошо пахло.

Однажды ночью, когда я совсем устала и, вся пропахшая жиром от шерсти, наконец прискакала домой, я вдруг заметила свежий след конских копыт на снегу у дома и мое сердце встрепенулось, как воробей. «Неужели это Гарри», — не поверила я своим глазам и пришпорила Соррель.

Его лошадь была привязана у парадного входа, а сам Гарри, казавшийся громадным в своем дорожном плаще, стоял в дверях, обнимая маму и со смехом отвечая на ее бесконечные вопросы. Цоканье копыт моей лошади по обледеневшему гравию дорожки заставило его оглянуться и выбежать мне навстречу.

— О Беатрис! — воскликнул он, и его голос был полон радости.

— О Гарри! — воскликнула я и покраснела как ягода.

Он протянул мне навстречу руки, и я бросилась с седла прямо в его объятия, полы его плаща запахнулись и укрыли меня на его груди в запахе мокрой шерсти, сигарного дыма и конского пота. Он крепко прижал меня к себе, прежде чем поставить на землю, и я клянусь, что его сердце билось так же неистово, как и мое, когда он обнимал меня.

— Идите сюда, — позвала нас мама, — вы замерзнете на улице.

Тогда Гарри подхватил меня на руки и закружил, завывая как зимний ветер, и мы оба вбежали в гостиную, задыхаясь и хохоча от счастья.

Гарри был просто переполнен городскими новостями — обрывками политических интриг, услышанных им от папиных друзей, семейными сплетнями о наших кузенах. Он привез с собой целый ворох маленьких презентов, театральную программку спектакля, на котором он побывал, и афишу концерта.

— Какая великолепная музыка! — не переставая восхищался он.

Он даже съездил в Лондон, видел Тауэр и амфитеатр Астли. Он не был представлен ко двору, но побывал на стольких балах и завел столько новых знакомых, что теперь не мог припомнить и половины их имен.

— Как хорошо, что я уже дома, — говорил он блаженно. — Я думал, что никогда не доберусь обратно. Дороги ужасные. Я рассчитывал прибыть с почтовым дилижансом, но мне пришлось оставить мой багаж в Петворде и скакать верхом. Думаю, если б я стал добираться экипажем, я приехал бы домой не раньше Пасхи. Что за ужасная зима! Ты, должно быть, совсем выдохлась из-за этих овец, а, Беатрис?

— О, пожалуйста, не спрашивай ее. — Мама ворковала в счастливом оживлении от прибытия ее любимого сына. — Беатрис у нас стала заправским овцеводом, и теперь она пахнет овцами, говорит об овцах и думает только об овцах. Хорошо, что она еще не блеет.

Гарри покатился со смеху.

— Я вижу, что прибыл как раз вовремя. Бедная Беатрис, что за тяжелая работа досталась тебе в такую ужасную погоду. И бедная мама, ей совсем не с кем было поговорить.

Тут я взглянула на часы и поспешила к себе переодеваться. Моя ванна сегодня была горячее, чем обычно, и я надушилась еще более тщательно. Я надела темно-синее бархатное платье с широкими пышными рюшами. Горничная напудрила мои волосы более обычного и украсила их тремя синими бантами в тон моему платью. На фоне напудренных волос моя кожа казалась еще более светлой, а глаза еще более зелеными. Я задумалась, есть ли девушки красивее меня в Лондоне, и, когда Люси оставила меня, я села перед зеркалом, бездумно глядя на свое отражение.

Гонг вырвал меня из моих грез, и я поспешила вниз, шурша шелком нижних юбок и бархатом платья.

— Очень мило, дорогая, — одобрительно сказала мама, заметив мои тщательно напудренные волосы и новое платье.

Гарри не мог оторвать от меня глаз, и я так же жадно смотрела на него.

В полутрауре, как мама и я, мой брат вынужден был носить только темное, но его жилет был красивого темно-синего цвета и украшен богатой черной вышивкой. У его пиджака были модные широкие манжеты и такие же лацканы, синие, все это из блестящего синего атласа, который так и переливался при малейшем его движении. Его волосы тоже перехватывал синий бант, а атласные вечерние брюки сияли синим отливом.

— Вы хорошо подходите друг другу, — заметила мама. — Как хорошо вы оба выглядите.

Гарри улыбнулся, но в его глазах затаилось какое-то смущенное выражение. Церемонным жестом он поклонился маме и мне и предложил нам руки. Но за его внешней галантностью я видела волнение, вызываемое каждым моим движением. И хотя я легко улыбалась в ответ, рука, которой я оперлась на его руку, дрожала, и, когда я села, стол поплыл у меня перед глазами, как будто я собиралась упасть в обморок.

Гарри и мама обменивались семейными новостями, а я в это время тщательно следила за тем, чтобы мой голос звучал естественно, когда кто-нибудь обращался ко мне. После обеда Гарри решил не оставлять нас, а посидеть с нами в гостиной.

— Я привез из банка наши фамильные драгоценности, мама, — объявил он. — И хотел бы на них взглянуть. Какие они тяжеленные! Я все время придерживал их под плащом, пока скакал на лошади, так как боялся потерять их, я был уверен, что меня ограбят по дороге.

— Не было необходимости везти их самому, — ответила мама, — ты бы мог оставить их у своего лакея. Но надо обязательно взглянуть на них.

Она на минутку вышла в свою комнату за ключом и, вернувшись, открыла маленький ларец с тремя выдвижными отделениями.

— Селия наденет это в день своего венчания, — объявила мама, вынимая фамильные бриллианты Лейси — кольца, браслеты, ожерелье, серьги и тиару.

— Не придется ли ей в таком случае стоять на коленях, — смеясь, сказал Гарри. — По-моему, они весят тонну. Неужели ты их когда-нибудь надевала, мама?

— Благодарение Богу, нет, — ответила она. — Мы провели только один сезон в городе после нашей свадьбы, и я даже без этих старинных украшений выглядела достаточно хорошенькой. По обычаю, их дарят в день венчания, а затем отправляют в банк. Но Селия может хотя бы на несколько часов надеть их в октябре.

— В октябре? — переспросила я, и вечная вышивка выскользнула из моих рук, а игла уколола мой большой палец.

— О бедная Беатрис! — воскликнул Гарри. — Я хочу непременно получить этот носовой платок в подарок, когда он будет наконец готов. На нем больше пятнышек крови, чем вышивки. Зачем ты устраиваешь для нас эту пытку, мама?

— Пытка — это пытаться чему-нибудь научить ее, — смеясь вместе с любимым сыном, ответила мама. — После дня, проведенного со своими овцами, Беатрис не может положить правильно ни одного стежка. Впрочем, моя дочь никогда не блистала успехами в рукоделии.

Она уложила драгоценности обратно в ларец и унесла их в комнату. Гарри взял мою руку и тщательно осмотрел маленькое пятнышко крови.

— Бедная Беатрис! — повторил он и поцеловал раненое место.

Его губы раскрылись, и он высосал появившуюся кровь. Находясь в нервном, взвинченном состоянии, я дрожала, как породистая лошадка. Я чувствовала его зубы на пальце и могла ощущать кончик его языка, такой влажный и теплый, ласкающий мою кожу. Его рот был горячим и восхитительно влажным. Я держала мою руку у самых его губ и не дышала.

— Бедная Беатрис, — повторил он опять и поднял на меня глаза. Я не смела пошевелиться, ощущая громадное наслаждение от его прикосновений. Я не могла бы шевельнуть рукой, даже если б от этого зависела моя жизнь. Случайный жест превратился в ласку.

Последовало молчание. Гарри вынул мой палец изо рта и осмотрел его с шутливой серьезностью.

— Ты думаешь, он уцелеет после такой раны?

— Он побывал уже во многих таких битвах. — Я старалась говорить весело, но голос мой дрожал.

Его дыхание стало более прерывистым, а взгляд отсутствующим.

— Бедная Беатрис, — повторил он опять, словно забыв все другие слова. Он все еще держал меня за руку, и я, поднявшись с места, встала рядом с ним. Мы были почти одного роста, и стоило мне сделать полшага к нему, как моя грудь коснулась его.

— Надеюсь, ты всегда будешь заботиться о моих ранах и жалеть меня так нежно? — спросила я.

— Дорогая сестренка, — ласково ответил он, — я всегда буду любить тебя. Только пообещай мне поделиться со мной, если тебе вдруг станет плохо. Мне очень жаль, что я заставил тебя так много работать и ты теперь такая бледненькая.

— Это из-за моего сердца, Гарри, — едва слышно прошептала я.

На самом деле оно билось, как барабан, от его близости. Гарри попытался взять мое запястье, как бы желая проверить пульс, но я, накрыв его руку своей, прижала его ладонь к себе. Едва осознавая, что я делаю, я слегка подтолкнула его руку к округлости моей груди, такой мягкой под синим бархатом.

Гарри глубоко вздохнул и, обняв меня другой рукой за талию, притянул к себе. Мы стояли рядом, как две статуи, едва сознавая, что кровь все горячее течет в наших жилах и что скоро мы окажемся друг у друга в объятиях. Я чувствовала, как его ноги все теснее подвигаются к моим, и закрыла глаза, ощутив, как дрожат, прижимаясь друг к другу, наши тела. Не открывая глаз, я подняла голову и почувствовала теплоту его дыхания. Лицо Гарри наклонилось ко мне.

Его губы коснулись моих так нежно и целомудренно, как может это сделать только брат. Инстинктивно я приоткрыла рот и тут же почувствовала, как он отшатнулся в удивлении. Гарри попытался отодвинуться, но я крепко обнимала его за шею и прижимала его лицо к своему. Затем мой язык скользнул в его невинный рот, и я быстро облизнула его в бездумном порыве страсти.

Гарри подался назад, и я больше не удерживала его, быстро придя в себя.

— Это был братский поцелуй, — сказал он. — Я так был рад, что вернулся домой и снова с вами, что мне хотелось обнять и расцеловать тебя.

Затем с внезапной жестокостью он повернулся на каблуках и, оставив меня одну, вышел. А я стояла не шелохнувшись, с застывшей улыбкой на губах и сладкой, неубедительной ложью в сердце.

Он лгал, скрывая от нас обоих свое желание. Он лгал, потому что ничего не знал о страсти между мужчиной и женщиной. Он лгал потому, что в его мозгу жили две несовместимые мысли обо мне. Одна — о его дорогой сестре, а другая — о покорной красавице, которая, запрокинув голову, стояла у телеги с зерном, с обожанием глядя на божество урожая.

Поэтому он и предпочел ретироваться, солгав мне, и теперь я стояла одна, положив руку на каминную полку и дрожа от желания.

Ничто уже не могло остановить нас. Никакие слова, никакое усилие воли не могли удержать нас от соблазна. И наша страсть, и наша любовь надвигались на нас так же неотвратимо, как после зимы наступает весна и распускаются цветы.

Если бы я и захотела избежать моей судьбы, я даже не знаю, что бы я могла сделать. Меня влекло к Гарри так же неудержимо, как тянет птицу вить гнездо и класть яйца. Мое сердце и мое тело звали его так же настойчиво, как раздается в лесах первый крик кукушки. Он был хозяином Вайдекра, следовательно, он был для меня всем.

Первые теплые дни наступившей весны прошли для меня в каком-то угаре чувственной дремы. Ягнята уже подросли, они паслись теперь на зеленых пастбищах в долине, и у меня оказалась пропасть свободного времени. Я целыми днями скакала верхом, я даже сделала себе удочку и по утрам, сидя на берегу, нежилась на весеннем солнышке. Но внутри меня все горело, и я ничего не могла с этим поделать.

Мое безразличное отношение к помолвке Гарри и Селии осталось далеко в прошлом, и теперь, стоило Гарри или маме заговорить о предстоящем венчании, как у меня к горлу подкатывала тошнота. Гарри только и говорил о том, что любит и что не любит Селия, а я едва удерживалась от гневной гримасы. Она представляла угрозу для моего существования, она забрала доверчивое сердце моего брата в свои маленькие ручки, она собирается войти в мой дом. Она будет сидеть напротив Гарри за нашим столом, и они будут обмениваться улыбками. Больше того, каждый вечер, на протяжении всей жизни, она и Гарри будут подниматься вместе по ступенькам и закрывать за собой дверь спальни, и он будет держать ее в объятиях и обладать ею, в то время как я буду дрожать от холода в своей одинокой постели.

Сейчас я уже не предавалась мечтам, я лихорадочно размышляла. В глубинах моего подсознания начал формироваться план, который мог бы дать мне и землю, и Гарри. Но я не была в нем вполне уверена. Многое тут зависело от Селии, а я знала ее довольно поверхностно. И в следующий ее визит к нам все мое внимание было приковано к ней.

Гарри встречал Хаверингов, стоя на ступеньках террасы, рядом стояла мама, а чуть поодаль — я, в вежливом и настороженном молчании. Отсюда лицо Селии было мне хорошо видно, и я с удивлением заметила, как она нервничает при приближении Гарри. Ее бледно-розовый зонтик даже задрожал в ее руке, когда он направился к ним. Поздоровавшись с леди Хаверинг, он наклонился и поцеловал Селии руку, я отчетливо увидела, как вздрогнула и покраснела эта простушка. С чуткостью влюбленной женщины я поняла, однако, что это не был румянец страсти. Что же это было? Почему она задрожала?

Я должна была выяснить, что же таится за этими бархатными карими глазами, и лучше всего сделать это сейчас, пока наши мамы заняты светской беседой.

После чая все мы отправились полюбоваться новым полем турнепса, которое засеял Гарри. Сам он вежливо скакал в некотором отдалении от нас, чтобы нам не глотать пыль из-под копыт его лошади. Лучшего времени было не придумать.

— Селия, — нежно начала я, — я так рада, что мы станем сестрами. Хоть у меня есть мама и Гарри, но я так одинока, и мне всегда хотелось дружить с тобой.

Селия радостно покраснела.

— О Беатрис! — Ее лицо осветилось. — Я тоже буду просто счастлива, если мы станем близкими подругами. Меня ожидает так много нового и странного. И я так боюсь войти в дом вашей мамы.

Я улыбнулась и сжала ее руку.

— Ты всегда казалась мне такой взрослой и самостоятельной, — продолжала Селия застенчиво. — Я наблюдала, как вы с отцом охотитесь, и мне так хотелось лучше познакомиться с тобой. Ты всегда скакала на таких больших лошадях. Знаешь, когда я думаю о жизни в Вайдекре, — тут она тихо вздохнула, — меня это немного пугает.

Я мягко улыбнулась ей. Всю свою взрослую жизнь она прожила в Хаверинг-холле, была нелюбимой приемной дочерью и сводной сестрой и, конечно, не играла никакой роли в своем доме. Разумеется, она боялась, и вполне возможно — меня только что осенила эта мысль, — она выбрала Гарри как наименьшее из зол.

— С тобой будет Гарри, — сказала я успокаивающе.

— Да, — согласилась она. — Но джентльмены бывают так… — Она помолчала. — Брак — это… — И она опять замолчала.

— Это серьезный шаг для девушки, — попыталась я помочь ей.

— О да! — воскликнула она с таким жаром, что я сразу навострила уши, желая понять, что за всем этим кроется.

— Быть хозяйкой в Вайдекре — это сложная задача, — продолжала я, и мое сердце от этой фразы сжала когтистая лапа.

— Да, — это было произнесено самым безразличным тоном, — это тоже, конечно, пугает меня, но…

Здесь таилось что-то еще, что-то совсем другое.

— Гарри совсем не пьет, — случайно вспомнила я о ее отчиме.

— Нет-нет, я знаю, — быстро отозвалась она, и я уже просто терялась в догадках.

— Я уверена, что он очень любит тебя.

Зависть снедала меня, когда я произносила эти слова. Но это была правда. Гарри действительно любил ее, я видела это.

— Да, — тихо сказала она, — это-то меня и беспокоит.

Я в изумлении открыла рот. Беспокоит? Что беспокоит?

— А что тебя беспокоит? — переспросила я.

Ее головка в хорошенькой маленькой шляпке низко склонилась на грудь. И я увидела слезу, капнувшую на ее нарядное платье, и пальчик в перчатке, тут же прикрывший это пятнышко.

— Он такой… — Она не могла подобрать подходящего слова, а я, клянусь Богом, ничего не понимала.

— Он такой… — Она опять замолчала.

Я затаила дыхание.

— Он такой… несдержанный, — наконец выговорила она.

Я даже задохнулась от такого откровения. В то время как я томлюсь и дрожу от каждого прикосновения Гарри, эта ледышка отказывает ему в поцелуях и отстраняется от него. Но мое лицо ничего не выражало.

— Я думаю, все мужчины одинаковые. — Я постаралась подражать ее испуганному шепоту. — Он всегда был таким?

— Нет, — воскликнула она, и ее глубокие глаза обратились ко мне. — Только последние два воскресенья. Он очень изменился. Пытался поцеловать меня… — ее голос упал до шепота, — в губы. О, это было ужасно.

Каждой клеточкой своего существа я помнила тепло его тела, мои губы, раскрывшиеся под его губами, мой язык, жадно исследующий его рот. Его руку, сжимавшую мою грудь. Это и было причиной его перемены.

— Он забывается. — Голосок Селии окреп. — И забывает, кто я. Молодые леди никогда… — Она помолчала. — Они никогда не позволяют джентльменам прикасаться к ним таким образом.

— Ты сказала ему об этом? — спросила я с интересом.

— Конечно, — удивилась Селия. — Он показался мне рассерженным. И это пугает меня.

— Ты не хочешь, чтобы он целовал тебя? — вырвалось у меня.

— Да, чтобы так целовал, не хочу. Мне не нравятся такие поцелуи. И не думаю, что когда-нибудь понравятся. Не знаю, смогу ли я вообще выносить их. Мама и отчим никогда не ведут себя так… Они… между ними существует соглашение.

Весь мир знал, что служило соглашением для лорда Хаверинга, когда его супруга после двух детей и четырех выкидышей положила конец их близким отношениям. Это была танцовщица одного из лондонских театров.

— Вы хотите, чтобы так было и у вас? — спросила я, не веря своим ушам.

— Нет, — жалобно проговорила Селия. — Я знаю, что этого нельзя делать, пока не будет наследника. Так полагается. Я знаю, что должна… что должна… Я знаю, что должна как-нибудь вынести это.

Я взяла ее руку в свои.

— Селия, послушай меня, — торжественно начала я. — Я стану твоей сестрой в октябре, но уже сейчас я — твой друг. Гарри и я очень, очень дружны, ты знаешь, мы вместе управляем имением. Он всегда прислушивается ко мне, потому что знает, как мне дороги его интересы. Я по могу вам с Гарри. Я могу поговорить с ним, и никто, кроме тебя и меня, не будет даже знать, о чем ты мне рассказала.

Селия подняла на меня глаза.

— Ах, если бы!.. — Она умоляюще сложила руки. — А Гарри не будет сердиться?

— Предоставь это мне. Но у меня есть одно условие. — Я помолчала, и вишенки на ее шляпке вздрогнули. Было очевидно: чтобы избежать объятий Гарри, она пообещает мне что угодно.

— Мне хочется, чтобы ты всегда рассказывала мне о себе и Гарри. Если изменятся твои чувства к нему или он охладеет к тебе, я прошу тебя сразу рассказать мне.

Вишенки на шляпке энергично закивали.

— О да, Беатрис. Я обещаю, что ты всегда будешь моим самым близким другом. Я все сделаю для тебя. Все, что ты захочешь, я отдам тебе не раздумывая.

Я улыбнулась и поцеловала ее в знак доверия. Селия обладала единственным, к чему стремилась моя душа, и была действительно близка к тому, чтобы поделиться со мной этим.

ГЛАВА 6

Я вернулась после прогулки с головой, полной мыслями о чем угодно, только не о турнепсе. Невнятное бормотание Селии об ухаживании Гарри наполнило меня ревностью и томлением. Она, может быть, и счастлива, вручая мне ключи от своей будущей семейной жизни, но я-то видела, к кому постоянно обращены глаза моего брата, чье лицо он постоянно ищет взглядом.

Я оставила ее в гостиной и поднялась к себе в комнату снять шляпку. Я глянула на себя в зеркало, но мое отражение не принесло мне радости. Если Гарри предпочитает сливки с сахаром, то моя яркая и сильная красота мне не союзник. Разглядывая себя в зеркале зелеными, темными от желания глазами, я не могла поверить, что человек, которому я отдаю свое сердце, так равнодушен ко мне. Я вздохнула и прижалась лбом к холодному стеклу.

И сейчас, когда Гарри сидит возле Селии на софе, именно он норовит поймать взгляд своей невесты. А мы с Гарри, часто бывая вместе, имели так мало волшебных минут. К тому же мама никогда не оставляла нас вдвоем, не сводя глаз со своего любимого сына.

На повороте лестницы я помедлила. Какая-то нерадивая служанка оставила дверь черного входа открытой, и случайно забредший сюда кот восседал в коридоре первого этажа, гордый как лев. Мама совершенно не выносила присутствия в доме кошек, она буквально заболевала от этого, с ней случались страшные припадки удушья, от которых нас предостерегал ее врач. Поэтому мне следовало немедленно выбросить это животное на улицу, пока оно не наделало здесь бед.

Но я почему-то медлила. В моей голове не было ясного плана, мною просто двигала любовь. Мне требовалось побыть с Гарри вдвоем подальше от зорких, проницательных глаз мамы. И сейчас передо мной затеплилась возможность избежать ее присутствия. Моя рука притронулась к задвижке, и дверь ее спальни чуть приоткрылась. Кот, словно повинуясь моим мыслям, мгновенно шмыгнул в образовавшуюся щель, горделиво подняв хвост. И я закрыла за ним дверь. Я не впускала туда кота, он вошел сам, а моя рука просто прикрыла дверь. И я сошла в гостиную с лицом ясным и спокойным, как Фенни в тихий летний день.

Я села рядом с Селией, и мы даже спели небольшой дуэт. Ее чистый, но слабый голосок уверенно вторил моему, более глубокому и богатому голосу. Затем Гарри и она запели какую-то народную песню, и я тихонько выскользнула из комнаты.

Хитрое создание сидело прямо на подушках, на которых ночью должна спать мама, но я поманила его и, взяв за шкирку, выбросила на улицу.

Мы очень устали в тот день, однако около полуночи я была разбужена суматохой и беготней горничной в коридоре. Я уже собиралась встать, чтобы помочь ей, но моя постель была такой теплой и я так хотела спать. Не успев додумать эту мысль до конца, я уснула.

Когда я зашла проведать маму утром, шторы у нее были опущены и в комнате стоял запах камфары и лавандовой воды. Мама лежала очень спокойно, бледная как полотно.

— Извини, дорогая, но я не могу говорить, так мне плохо. Передай Гарри, чтобы он не беспокоился. Я скоро поправлюсь.

Мамино лицо было искажено от боли, и я затрепетала от сочувствия. Но я ни в чем не виновата, я не сделала ничего дурного. Это коварные боги Вайдекра вершили свои загадочные дела, а я только слепо повиновалась им.

— Мама, — сказала я слабым голосом.

Я так нуждалась в ее улыбке. Я буду ухаживать за ней, а когда она поправится, мама полюбит меня, ей надоест обожать Гарри и она научится ценить меня.

Мама открыла глаза и увидела мое встревоженное лицо.

— Все в порядке, Беатрис, — произнесла она с оттенком нетерпения. — Иди завтракать. Мне нужен только отдых.

Меня обидел ее тон. Она всегда обижала меня. Я не дождалась от нее улыбки, которая была мне так нужна. Мне нет необходимости оставаться с ней.

Пока мама отсутствовала, мы с Гарри прошли в столовую и первый раз в жизни пообедали одни за накрытым и освещенным свечами столом. Говорили мы почему-то вполголоса, хотя комната мамы была далеко. Я посидела с Гарри, пока он пил свой портвейн, а потом мы вместе спустились в гостиную и поиграли в карты, пока Страйд не внес чайный столик. Когда я передавала Гарри его чашку, наши пальцы соприкоснулись, но я не задрожала, а только улыбнулась. В дружеском молчании мы долго сидели перед камином.

Этот вечер был как тихий остров в бушующем море страстей. Никто не отвлекал Гарри от меня, мне не угрожала потеря его любви, и я могла просто сидеть и улыбаться и думать. Перед сном он запечатлел на моем лице спокойный братский поцелуй, — честное слово, мне не надо было большего. Всю ночь я проспала совершенно спокойно, без постыдных сновидений.

На следующий день стояла прекрасная погода, и мы решили устроить себе праздник и поскакали вместе к холмам. Мой траур подходил к концу, и я заказала себе некий нейтральный вариант — светло-серую амазонку, которая мне очень шла. Нижняя юбка была сшита из мягкой серой шерсти, а маленький жакетик — из серого бархата. Если к этому добавить изящную серую шляпку, то я могла оставаться в трауре годами, настолько шел мне этот костюм.

На вершине холма мою шляпку унесло ветром, и мы с Гарри оба кинулись за ней. Гарри догнал ее раньше, хотя, признаться, я немного натянула поводья и придержала лошадь. С глубоким поклоном он подал ее мне, как старинный паж — корону своей королеве.

Наши лошади медленно трусили плечо к плечу, по старой, едва заметной дороге. С южной стороны на нас глядело сверкающее и манящее море. В небе кружились жаворонки, с песней забираясь все выше и выше, а затем вдруг стремглав бросаясь вниз к земле. В лесу раздавался зов кукушки, а совсем рядом с нами задумчиво гудел шмель и тихо жужжали пчелы.

Я была одна на моей земле с тем единственным человеком, в котором нуждалась. Сегодня Гарри был ничей, и мое изголодавшееся, ревнивое сердце знало, что мы будем одни еще весь этот долгий вечер. Он будет смотреть только на меня и улыбаться только мне.

Наша беседа текла неторопливо. Мы говорили о последней книге, которую прочел Гарри, о доме, о тех переменах, которые произойдут в октябре. Затем вдруг без перехода Гарри заговорил о Селии.

— Она такая чистая, Беатрис, такая невинная, — начал он. — Я так уважаю ее. Обидеть ее мог бы только негодяй. Она как прекрасная статуэтка из дрезденского фарфора. Как ты считаешь?

— О да, — подтвердила я с готовностью. — Она прекрасна, как ангел. По-моему, только немного застенчива? — Я допустила в моем голосе нотку доброжелательного вопроса.

— И нервна, — согласился Гарри. — С таким животным, как ее отчим, она и понятия не имеет, какой счастливой может быть семейная жизнь.

— Какое несчастье, — осторожно произнесла я. — Какое несчастье для этой очаровательной девушки, твоей будущей жены, быть такой холодной.

Гарри быстро глянул на меня.

— Это то, чего я боюсь, — откровенно сказал он.

Наши лошади уже спустились в маленькую уютную лощину, с одной стороны которой отвесно вздымался холм, а с другой ее скрывала от посторонних глаз небольшая ореховая рощица. Сидя здесь, мы чувствовали себя как в укрытии, и при этом с запада перед нами открывалась половина Англии. Гарри спрыгнул с седла и стал привязывать лошадь. Я же продолжала оставаться в седле, позволив Соррель неторопливо щипать траву.

В моих ушах чисто и настойчиво звенела песня, я знала, что это не жаворонок поет высоко в небе, — это звучит волшебная песнь Вайдекра и сейчас стремительно поворачивается колесо моей судьбы.

— Ты — человек сильных страстей, — продолжала я свою мысль.

Профиль Гарри, стоявшего рядом с моей лошадью, отвернувшись от меня, был строгим и чистым, как профиль греческой статуи.

— С этим мне ничего не поделать, — ответил он, и его щеки порозовели.

— Я понимаю, со мной происходит то же самое. Это у нас в крови, я думаю.

Гарри быстро повернулся и уставился на меня.

— Леди всегда воплощает собой совершенство, — продолжала я. — На людях ее поведение должно быть безупречным, но с тем, кого она любит и кого она выбрала, следует быть всегда ласковой.

Гарри продолжал смотреть на меня. Я не находила больше слов. Я просто смотрела на него, не скрывая своей любви и желания, и не понять этого было нельзя.

— У тебя есть жених? — изумленно спросил он.

— Да нет же, — взорвалась я. — И никогда не будет.

Я наклонилась с седла и протянула ему руки. Он опустил меня на землю, и я схватилась за лацканы его сюртука, близкая к истерике от гнева и горечи.

— О Гарри! — простонала я, и мой голос прервался рыданием. Боль в сердце была такой сильной, что даже заглушила песню, звучавшую у меня в ушах. — О Гарри! О Гарри, любовь моя!

Он замер от моих слов, будто они превратили его в камень. Я не могла унять слезы. Я погибла, он никогда не полюбит меня, а я не могу сдержаться. Я так ждала его и так стремилась к нему, что теперь, когда его руки обнимали меня, я не находила в себе сил разыгрывать из себя невинное создание вроде Селии. Я схватилась за его сюртук, будто бы тонула. Он продолжал стоять не двигаясь, но его руки обхватывали меня крепко, как клещи. Мои рыдания стали стихать, и я прикусила изнутри щеки, чтобы успокоиться. Медленно, с трудом я слегка отодвинулась от него, чтобы взглянуть в его лицо.

Глаза Гарри стали темными от желания, и его сердце под моей рукой билось как сумасшедшее. Его губы дрожали, и он смотрел на меня так, будто бы хотел съесть живьем.

— Это грех, — низким голосом сказал он.

Мир перевернулся для меня. Я не находила слов, чтобы возразить ему.

— Нет, — заторопилась я. — Совсем не так. Так надо, Гарри. Ты сам чувствуешь, что так надо. Это не грех. Совсем нет.

Голова Гарри медленно наклонилась ко мне, и мои глаза закрылись, ожидая его поцелуя. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание и, приоткрыв рот, ловила каждый его вдох. Но он не целовал меня.

— Это грех, — повторил он тихо.

— Гораздо худший грех жениться на женщине, которая холодна как лед, — пробормотала я. — Гораздо хуже жить с женщиной, которая не может любить тебя, не знает, как ей любить тебя, в то время как я провожу все дни, сгорая от любви к тебе. О, пожалей меня, Гарри! Если ты не можешь любить меня, то хотя бы пожалей.

— Я люблю тебя, — возразил он дрожащим голосом. — О Беатрис, если б ты только знала. Но это грех.

Он повторял эти слова как заклятие, чтобы держать себя в руках. Я чувствовала, как его тело напряглось от желания, но он все еще контролировал свои чувства. Он любил меня, он хотел меня, но не прикасался ко мне. Я больше не могла выносить этой пытки и, быстро изогнувшись, со всей силы укусила его дразнящий пленительный рот. Моя рука все еще держала кнут для верховой езды, и теперь я изо всех сил стукнула его рукояткой по груди Гарри и прорыдала:

— Гарри, я убью тебя. — Я действительно могла бы это сделать.

Я поранила ему губу. Гарри прижал руку ко рту, и, когда отнял ее, на его пальцах была кровь. Увидев это, он вскрикнул и всем телом обрушился на меня. Разрывая на мне платье, он впился в мою грудь, целуя и кусая меня без жалости. Извиваясь, я стягивала с него бриджи, а он пытался поднять мои юбки, путаясь в них.

Все еще наполовину одетые и не осознающие, что делаем, мы катались по земле, и Гарри нетерпеливыми, неопытными толчками вколачивал тяжесть своего тела в мои икры, спину, ягодицы, не находя меня. Но уже через секунду у него все получилось, и это было пугающе, как падение с дерева, и больно, как удар кинжалом. На мгновение мы оба замерли от неожиданности, а потом он принялся терзать мое тело, как терьер терзает пойманную мышь. Я кричала, мои руки и ноги обхватили его спину, и мы, наверное, были похожи на какую-то фантастическую змею. Издав низкий стон, Гарри замер, а я, голодная, неудовлетворенная, выгибала и выгибала свою спину, пока наконец не затихла тоже со стоном облегчения.

Медленно я открыла глаза и увидела голову Гарри на фоне нашего голубого неба и наших жаворонков, поющих где-то высоко-высоко. Владелец Вайдекра тяжело лежал на мне. Его семя было во мне, его земля была под нашими сплетенными телами, наша трава была судорожно зажата в одной из моих рук, и маленькие луговые цветы впитывали мой пот. Наконец, наконец-то я обладаю и Вайдекром, и его хозяином. Наша земля под нами, а он внутри меня. У меня вырвалось рыдание. Та боль желания, которая, казалось, сопровождала меня всю жизнь, и моя тревожная ревность отпустили меня.

Услышав мое рыдание, Гарри поднял голову, его лицо было воплощением вины и раскаяния.

— О господи, Беатрис, что я могу сказать? — беспомощно произнес он.

Он сел и спрятал лицо в руки, опустив виновато плечи. Запахнув на груди платье, но постаравшись сделать это не слишком плотно, я села рядом с ним, мягко положив голову на его плечо. Мое тело еще дрожало после его грубого вторжения, мой разум был еще затуманен от счастья, и я не могла понять, что происходит с Гарри.

Он поднял голову в ответ на мое прикосновение и посмотрел на меня с жалким выражением лица.

— Господи, Беатрис! Я, должно быть, так тяжело обидел тебя! А я так сильно люблю тебя. Что я могу сказать? Мне так стыдно!

Минуту я смотрела на него, ничего не понимая, но постепенно его слова проникли в мое сознание, и я поняла, что все случившееся он воспринимает как своего рода насилие.

— Это моя вина, — сказал он. — Я так хотел тебя с того самого дня, когда спас тебя из рук этого чудовища. Господи, прости меня, но я все время представлял тебя обнаженной, как тогда на полу. О, неужели я спас тебя для того лишь, чтобы погубить самому. — И он опять уронил голову в отчаянии. — Беатрис, клянусь небом, я никогда не хотел этого. Я — негодяй, но, Бог свидетель, я не замышлял против тебя ничего плохого. Я даже не думал, что такие вещи возможны между братом и сестрой. Я страшно виноват и не отрицаю своей вины. Но, Беатрис, я даже не знал, что так бывает.

Я мягко положила руку на его глупенькую голову.

— Ты совсем не виноват, — успокаивающе произнесла я. — Тут нет ничьей вины. Ты мечтал обо мне, а я мечтала о тебе. Ты не должен винить себя.

Гарри поднял наполненные слезами глаза, и в них мелькнул лучик надежды.

— Но это большой грех, — неопределенно проговорил он.

Я пожала плечами, от этого движения мое платье немного распахнулось, и взгляд Гарри мгновенно оказался прикованным к моему плечу и округлой груди.

— Я не думаю, что это грех, — ответила я. — Я всегда знаю, когда делаю что-нибудь плохое, а сейчас совсем не так. Я ждала этого всю мою жизнь. И я не вижу в этом ничего плохого.

— Все равно я поступил неправильно, — возражал Гарри, не отводя глаз от моей груди. — Это очень плохо, — повторил он снова. — И никто не может оправдать мои действия, только потому что я не…

Его голос, голос опытного мужчины, совсем упал, когда я легла на спину и закрыла глаза. Гарри вытянулся рядом со мной, опершись на локоть.

— Твои рассуждения нелогичны, Беатрис… — начал он, но я не дала ему продолжить.

Он склонился ко мне и поцеловал мои закрытые веки так легко, как касается бабочка своими крылышками цветка.

Я не двигалась и едва дышала. Я лежала тихо, как лист, а Гарри прокладывал дорожку поцелуев по щеке, по шее и вниз к ложбинке на моей груди. Он отодвинул лбом платье и потерся о мою грудь лицом настолько бережно, насколько до этого был груб, а затем взял в рот мой сосок.

— Это грех, — невнятно пробормотал он.

Его глаза были закрыты, поэтому он не мог видеть, как я улыбалась.

Я лежала спокойно, ощущая на своем лице свет солнца и тяжесть опять прильнувшего ко мне Гарри. Он мог знать все премудрости риторики, но зато я слышала в себе волшебную песнь Вайдекра и легкую власть молодого тела. Мы слегка касались друг друга, и это было как свет молнии перед бурей. Мы терлись друг о друга, как спаривающиеся выдры, лицом к лицу, тело к телу, наслаждаясь каждым мгновением.

— Это грех, и я не стану делать этого, — опять повторил Гарри, и его слова еще больше возбудили нас обоих.

— Не стану, — повторил он опять.

Мы прижались друг к другу, и он скользнул ко мне так же осторожно, как входит выдра в глубокую воду.

— Беатрис, моя любимая, — сказал он.

Я открыла глаза и улыбнулась ему.

— О Гарри, моя любовь! Моя единственная любовь.

Он застонал и прижался губами к моему рту, и его язык и тело вошли в меня одновременно.

На этот раз мы были более сдержанными, более медлительными. Я скользила и извивалась под ним, чтобы он чувствовал меня как можно больше. Его неловкие движения доводили меня до восторга. Затем мы стали двигаться все быстрее и быстрее, пока взрыв чувств не заставил Гарри, приподнявшись, резко вбивать мои плечи и спину в мягкую землю в экстазе и триумфе.

Затем мы долго-долго лежали неподвижно.

Потом я встала, с успокоившимися чувствами и истерзанным телом, и, одевшись, стала вынимать из околоседельной сумки ветчину, еще теплый хлеб, пиво для Гарри в глиняном кувшине и большую ивовую корзинку спелой вайдекрской клубники. Мы ели, как голодные волки, у меня было такое чувство, как будто я постилась целый год. Гарри принес мне стаканчик воды из ближайшего ручья, и какой же вкусной и свежей она оказалась!

Доев клубнику, я легла на спину и замерла, глядя в высокое небо. После недолгого колебания Гарри лег рядом со мною, облокотившись на руку и с любовью разглядывая мое лицо. Когда я улыбнулась, он взял прядь моих волос и стал бездумно наматывать их на палец.

— Это тебе приятно, — утвердительно сказал он.

Это не было вопросом, он видел и чувствовал мой восторг, так что у меня не было нужды лгать.

— Да, — без колебаний ответила я и перекатилась набок.

Теперь мы смотрели прямо друг на друга.

— Тебе не кажется, что мы поступаем плохо?

Моральные сентенции Гарри не имели власти над его телом, но ему всегда нужны были слова. Даже сейчас, опустошенный, он хотел словами выразить то, что носилось в воздухе вокруг нас.

— Мы — Лейси из Вайдекра, — просто сказала я.

Этим утверждением я как бы прикрывала и оправдывала свое поведение. Оно звучало по-прежнему гордо, хотя человек, произнесший эти слова, давно лежал в земле, а его сын, мой брат, находился в моих объятиях.

— Мы же — Лейси из Вайдекра, — настойчиво повторила я.

Гарри не понимал. Ему нужно было много слов и высокопарных объяснений. На меньшее он не соглашался.

— Кто еще мог бы обладать мною? — спросила я. — Кто еще мог бы любить тебя? На нашей земле, на которой мы — хозяева?

Гарри улыбнулся.

— Беатрис, ты раздуваешься от гордости, как маленький павлин. Это всего лишь мелкое поместье. Есть гораздо большие имения и гораздо более древние фамилии.

Теперь я смотрела на него, ничего не понимая. Может быть, Гарри шутит? Но к моему изумлению, он действительно так думал. Мне не верилось, что он мог сравнивать наш Вайдекр с другими поместьями, как будто Лейси могли жить где-нибудь еще, как будто другая земля могла существовать для нас.

— Ты прав, — ответила я, не задумываясь. — Но это ничего не значит. Эта земля принадлежит только одному хозяину и только одной хозяйке. И это всегда будут Лейси из Вайдекра.

Гарри кивнул:

— Хорошо сказано. И никому не должно быть дела до того, что происходит на нашей земле. Я согласен с тобой, наша земля — это наша собственность. Но дома мы должны быть осторожны.

Я широко открыла глаза. Мне казалось, что наша любовь подобна любви бабочки к цветку и не нуждается в том, чтобы ее скрывали от слуг и соседей. Для Гарри же это было нечто совсем другое. Но он прав. Над этим следовало поразмыслить.

— Каким образом мы будем встречаться дома? — спросил он меня. — Моя спальня находится рядом с маминой, и она прислушивается к каждому моему вздоху. А твоя — на втором этаже, где я совсем не бываю. А я хочу видеть тебя, Беатрис.

— А как насчет западного крыла? — предложила я, размышляя вслух. — Мы очень редко пользуемся гостевыми спальнями, и гостиная для завтрака почти всегда стоит закрытая. Почему бы нам не превратить ее в контору, где мы могли бы работать, а свою спальню я переведу в гостевую.

Гарри замер, пытаясь представить будущие перемены.

— Комната для гостей? Какая?

— Которая примыкает к твоей комнате, — сказала я с улыбкой. — Они соединены дверью, — она сейчас загорожена шкафами. Но мы легко можем открыть ее и тогда сможем встречаться в любое время дня и ночи.

Гарри просиял, как ребенок, которому предложили игрушку.

— О Беатрис, как бы это было чудесно!

Но тут лицо его омрачилось.

— Мама, — протянул он задумчиво. — Даже малейшая тень подозрения убьет ее. Я бы никогда не простил себе этого. К тому же существует Селия. И в конце концов, мы должны подумать о твоем будущем.

Я опять почувствовала стену слов, воздвигаемую Гарри между нами, и прикрыла глаза, чтобы мой брат не догадался о том, какие воспоминания о прошлом чудесном лете с Ральфом приходят мне на ум. Тогда мы не обменивались и полудюжиной слов при каждой встрече. Но Гарри был такой умный.

Я шутливо толкнула его в бок, и он упал на спину в мягкую, сочную траву. Он легко улыбнулся мне, но тут же его глаза потемнели от желания, и я прильнула к нему. Все его тело напряглось в ожидании предстоящего чуда, но никакого чуда не произошло… Он оставался спокойным. Я подняла лицо к его шее и вытянула губы, будто собираясь поцеловать его. Но вместо этого я тихонько дунула на его кожу и увидела пробежавшую по его телу чувственную дрожь. И так я скользила вниз по его груди, нигде его не касаясь, но он везде ощущал мое присутствие. Мое дыхание как бы проводило прямую линию от его загорелой шеи вниз, к ямочке его пупка. Когда дуновение, исходившее от моих губ, достигло завитков его волос, я откинулась назад, торжествуя. Мои щеки горели, глаза сверкали сознанием моей всепоглощающей власти над его телом.

— Не беспокойся ни о чем, Гарри, — убеждающе повторяла я. — Думай только о том, что ты хочешь сейчас сделать.

Ему не понадобилось много времени на эти раздумья.

Дома мама все еще была нездорова, но голубые тени уже исчезли с ее лица и дыхание стало легче. Одна из горничных призналась нашему дворецкому Страйду, что, кажется, это она забыла закрыть заднюю дверь. Страйд пригрозил ей увольнением и теперь ждал моих распоряжений на этот счет.

— Конечно, ее следует уволить, — велела я.

Я уже и вправду забыла о моей руке, лежавшей на задвижке маминой двери. Страйд кивнул и распахнул перед нами двери. Гарри сидел на одном конце нашего огромного стола, я — на другом. Мы сияли от счастья в ярком свете свечей, как два ангела, и комната, казалось, светилась нашей любовью.

Мы беседовали о земле. Мы говорили о здоровье мамы, о том, что хорошо бы ее вывезти на несколько дней к морю или показать лондонским докторам. Когда Страйд подал для меня фрукты и миндальное печенье, а для Гарри — сыр и портвейн, он оставил нас, поклонившись и тихо затворив за собой двери. Мы прислушались к звуку его удаляющихся шагов. Вскоре все стихло. Мы остались одни.

Гарри наполнил свой бокал темно-красным густым вином и поднял его в мою честь.

— Беатрис! — сказал он с чувством.

Я церемонно приподняла в ответ свой бокал. Мы молча улыбнулись друг другу.

Было утонченное удовольствие в том, чтобы сидеть здесь так чинно и церемонно после нашей яростной, страстной схватки в лощине. Я с удовольствием смотрела на элегантно одетого Гарри и надеялась, что составляю ему хорошую пару в нарядном платье глубокого фиолетового цвета.

Вдруг Гарри разрушил охватившие меня чары.

— Что делать с моей женитьбой на Селии? — спросил он. — Как мне поступить?

Я немного встревожилась, потому что почти совсем забыла о Селии. Сегодня я была не в настроении что-то планировать, о чем-то думать. Я чувствовала себя глубоко удовлетворенной, как, должно быть, чувствует себя дворовая кошка после грубой случки со случайным котом. Но Гарри прав — нам следует подумать о Селии. И я с удовольствием отметила, что решение будет нашим общим: его и моим. Никогда больше мама не будет встревать со своими глупыми замечаниями, касающимися меня и Вайдекра. Отныне я сама буду принимать решения.

— Она попросила меня поговорить с тобой, — сказала я. И, вспомнив страхи Селии, касающиеся сексуальности Гарри, я не смогла сдержать улыбки и передала ему содержание нашей беседы. — Она хочет оставить свой дом и стать хозяйкой Вайдекра, ничего не дав тебе при этом, не став тебе настоящей женой.

Гарри кивнул.

— Холодна, как я и думал.

Как и положено вновь обращенному, Гарри был преисполнен энтузиазма. Невинность Селии больше не манила его, ее холодность он презирал.

— Она предлагает сделку, в которой все получает, но ничего не дает, — значительно сказал он.

— Она и вправду немного напугана, — справедливо заметила я, — потому что находит твои ухаживания довольно грубыми.

— Грубыми! — удивился Гарри. — Беатрис, клянусь, я только поцеловал ее в губы и слегка обнял. Ну, может быть, немного прижал… — Он оборвал себя. — Но едва ли я могу назвать это грубым. А ты?

Его рассудительные слова замерли на губах при воспоминании о том, что произошло между нами сегодня, и Гарри удовлетворенно усмехнулся. Одним движением мы оба поднялись и встали около камина, глядя на догорающие дрова. Затем я подняла глаза и взглянула в зеркало: как шел этот темно-фиолетовый цвет моему счастливо улыбающемуся лицу. Сейчас мои глаза казались еще более похожими на кошачьи, отблески свечей играли на моих волосах. Я стояла на расстоянии вытянутой руки от Гарри, дразня его своей близостью.

— Она хотела бы заключить с тобой соглашение, — объяснила я.

— Что она имеет в виду? — осторожно спросил Гарри.

— Она знает, что Вайдекру нужен наследник, и готова пойти на это, — честно продолжала я. — Но я думаю, что она довольно холодна по природе и предпочла бы, чтоб ее оставили в покое. Она — спокойная и застенчивая девушка, и нетрудно догадаться, что ее дом является пыткой для нее. В Вайдекре она ищет мира и спокойствия и заплатит за это рождением наследника.

— Это устраивает нас, Беатрис?

Вопрос Гарри уверил меня, что теперь все в Вайдекре будет решаться по моему слову.

Именно я буду решать, быть ли венчанию. Селия станет пешкой в моих руках, так же, впрочем, как и мама. Я держу у себя в кулаке самого хозяина Вайдекра, и теперь вся его земля, власть, его состояние будут моими, если только я этого захочу.

Я небрежно пожала плечами.

— Тебе выбирать, Гарри, — равнодушно ответила я, словно не думала только что об этом решении. — Тебе следует жениться, чтобы полностью войти в наследование и забрать опеку над имением из рук лондонских судейских. Иначе нам придется ждать твоего совершеннолетия. Это может быть Селия, а может быть любая другая. Кроме того, жена, которая не ищет слишком часто твоего общества, будет довольно удобна для нас с тобой.

Гарри перевел глаза с затухающего камина на меня.

— Ты находишь меня грубым, Беатрис? — глухо спросил он.

Отрицательный ответ вертелся на кончике моего языка, но какой-то мудрый инстинкт удержал меня. В Гарри был какой-то странный изъян: он смешивал боль и удовольствие. От мысли, например, что он причинил мне страдание, его сердце забилось чаще, а щеки — порозовели. Его возбуждение заставило меня внутренне вздрогнуть. Путь Гарри не был моим, но я могла удовлетворить эту страсть.

— Да, ты причинил мне боль, — медленно выдохнула я.

— Тебе было больно? — спрашивал он так напряженно, словно готов был прыгнуть на меня.

— Ужасно, — подтвердила я. — Ты кусал мои губы так, что из них пошла кровь.

— Ты боялась меня?

— Да. Но я отомщу тебе за это.

Это был ключ к Гарри. Статуя ожила. Одной рукой он прижал меня к себе для жестокого, кусающего поцелуя, а другой, смяв шелк моего платья, впился в мои ягодицы. Мой рот приоткрылся, и он властно уложил меня на пол, взяв меня грубо, как врага. Одной рукой он зажал мне руки над головой, так что я оказалась совсем беспомощна под ним, а другой поднял мои юбки. Но когда я стала сопротивляться, он немедленно выпустил меня, обуздав свой порыв. Однако я высвободила руки только для того, чтобы обнять его.

— О моя любовь! — проговорила я.

Извращенный. Болтливый. Чванный. Но он был хозяином Вайдекра, и поэтому я хотела его.

— Моя любовь, — повторила я снова.

Эту ночь я спокойно спала в своей кровати впервые с тех пор, как умер отец и так ужасно погиб Ральф. Мой дорогой Гарри снял с меня это страшное напряжение, и я чувствовала себя свободной. Ни разу за всю ночь я не услышала щелканья захлопнувшегося капкана и хруста ломаемых костей. Ни разу я не подскочила в испуге, услышав, как ползет к моим дверям страшный калека, волоча на своих обрубленных ногах капкан. Гарри сделал меня свободной. Золотоволосый юноша вывел меня из тьмы моего страха.

Я стояла перед туалетным столиком и пыталась разглядеть в зеркало, какой я выгляжу в глазах Гарри. Я случайно увидела синяк на моей левой груди и с удивлением подумала, что даже не заметила, как это произошло. В раннем свете утра моя кожа казалась шкуркой спелого персика. От белой, с высоким подъемом ступни до кончиков моих каштановых кудрей я была словно создана для любви. Я бросилась обратно в кровать и выгнула шею, чтобы посмотреть, какой меня видел Гарри, когда брал меня на траве или на деревянном полу гостиной. И, внимательно разглядывая себя, я решила, что Гарри и сам должен скоро прийти ко мне. Только начинало рассветать, горничная еще не приходила будить меня, мама спокойно спала в своей комнате. Мы могли бы немного побыть здесь вместе, а потом, после завтрака, сбежать в нашу лощину.

Поэтому я даже не шелохнулась, услышав шаги около моей двери, а просто повернула голову, улыбкой приветствуя Гарри. Но тут — от неожиданности я даже подпрыгнула — вошла моя мама.

— Доброе утро, дорогая, — ласково сказала она. — Ты не простудишься? Что это ты делаешь?

Я промолчала. Неужели не понятно, что я делаю?

— Ты только что проснулась? — продолжала она.

Я делано зевнула и потянулась за одеждой.

— Да, только что. Я, должно быть, все сбросила с себя ночью, потому что было очень жарко.

Одетой я почувствовала себя увереннее, но внутри меня кипело раздражение: на себя — из-за того что я начала какие-то неловкие объяснения, и на нее — из-за того что она входит ко мне в комнату, как в свою.

— Как хорошо, что ты уже встала, — произнесла я, улыбаясь. — Ты уверена, что достаточно хорошо себя чувствуешь? Не лучше ли тебе будет лечь после завтрака в постель?

— О нет, — заявила мама таким тоном, будто она никогда и дня не проводила в постели, и уютно устроилась на подоконнике.

— Я чувствую себя намного лучше. Ты знаешь, это бывает со мной после сердечных приступов. Когда они проходят, я чувствую себя так, будто бы никогда больше не заболею. Но ты, Беатрис, — она так внимательно посмотрела на меня, что я даже села в постели, — как ты хорошо выглядишь, такая свеженькая и сияющая! Произошло что-нибудь приятное?

Я улыбнулась и пожала плечами.

— Да нет, ничего, — рассеянно произнесла я. — Вчера Гарри взял меня на прогулку к холмам, и мне было так хорошо!

Мама кивнула.

— Тебе следует больше времени проводить на воздухе. Если у нас на конюшне найдется лишний работник, то можно велеть ему сопровождать тебя, и тогда ты сможешь больше выезжать. Но я сомневаюсь, что у нас есть лишние работники, ведь сейчас все лошади работают в поле. Когда Гарри женится, ты можешь выезжать с Селией. Только надо научить ее ездить верхом.

— Отлично, — согласилась я и переменила тему разговора.

Мама заговорила о платьях и предложила мне сшить что-нибудь хорошенькое к венчанию Гарри.

— А пока они будут отсутствовать, мы подготовим небольшой бал к их возвращению, и он станет твоим первым выходом в свет. Таким образом, ты будешь выезжать вместе с Селией, и, если Хаверинги возьмут ее в Лондон, ты можешь отправиться с нею.

Кувшин в моей руке задрожал, и вода перестала литься.

— Они уезжают? — переспросила я.

— Да, — беззаботно ответила мама. — Селия и Гарри отправляются в один из этих новомодных туров после венчания. Они планируют съездить во Францию или Италию — разве тебе никто не сказал об этом? Селия хотела бы сделать наброски, а Гарри интересуется фермами, о которых он читал в журналах. Я терпеть не могу такие круизы, да и ты, наверное, тоже. Но им это, должно быть, понравится.

Я склонилась над тазом для умывания и плескала безостановочно воду себе на лицо, стараясь заслониться от мамы таким образом, чтобы она не видела выражение гнева и боли, которое вызвали ее слова. Я не чувствовала себя несчастной, я была способна на убийство. Мне хотелось ударить Селию, кинуться на нее и выцарапать ее хорошенькие глазки. Я хотела видеть Гарри изнемогающим от страданий, на коленях вымаливающим у меня прощение. Я просто не могла вынести мысли, что эти двое отправятся в карете в путешествие, будут останавливаться в отелях. Совсем одни, без семьи и друзей, они смогут ежеминутно целоваться, и никто им ничего не скажет, а я в это время должна томиться здесь, как старая дева, и ждать возвращения Гарри.

Ведь только прошлой ночью я мечтала о том, что теперь у меня будет своя самостоятельная жизнь, я была уверена, что судьба Гарри у меня в руках и я знаю секрет его чувственности. Всего несколько часов назад мы лежали с Гарри на твердой земле, а сейчас мама рассказывает мне подобные новости, как будто за это время ничего не изменилось.

— Это идея Гарри? — спросила я, отнимая от лица полотенце.

— Он и Селия додумались до этого, пока распевали вместе итальянские песни, — объяснила мама благодушно. — Они будут отсутствовать недолго, всего два-три месяца, и вернутся домой к Рождеству.

Вся моя прежняя боль вернулась ко мне. Стало даже еще хуже, поскольку теперь я знала, что такое его любовь. И я не смогу вынести присутствие здесь другой женщины, обладающей и его любовью, и властью над Вайдекром. Если я сейчас потеряю Гарри, я потеряю все, что я когда-либо имела, — и мое удовольствие, и мою землю. В точности как и предсказывал Ральф.

Это путешествие нужно предотвратить. Я хорошо знала Гарри и понимала, что если он останется вдвоем с Селией, то уже через два месяца влюбится в нее. А кто может ему сопротивляться? Я видела, как он возится с испуганным жеребенком или покалеченной собакой и как гордится своим умением завоевывать доверие слабого существа. Он простит холодность Селии, помня, как жестоко жизнь обошлась с ней, и поставит своей целью завоевать ее дружбу. Как только он придет к этому, он решит, что лучшей невесты ему не надо.

При холодной и чопорной внешности Селия обладала любящим сердцем, имела превосходное чувство юмора. И конечно, Гарри будет стремиться растопить лед ее грустных глаз и сделать ее счастливой. В один прекрасный момент они станут дороги друг другу, и однажды ночью, после оперы или дружеского обеда вдвоем, Селия улыбнется от вина или от какого-то нового чувства, зародившегося в ее душе. Гарри наклонится поцеловать ее, а она ответит ему. Он слегка коснется ее груди, и она не отведет его руки. Он обнимет ее узкую, гибкую спину и станет нашептывать нежности, а она улыбнется и закинет руки ему за шею. А я? Я буду забыта.

Ни одна из этих панических мыслей не отразилась на моем лице, пока мы с мамой спускались к завтраку. И я испытала новый приступ боли при виде того, как радостно Гарри приветствовал маму, как он обрадовался ей, и его улыбка, предназначавшаяся мне, была такой же солнечной и открытой. Я мало ела, зато Гарри с усердием поглощал холодную ветчину, телятину, свежий хлеб, тосты с маслом и медом и под конец съел персик. Мама тоже ела и шутила с Гарри, будто никогда не была больна. Одна я сидела молча, на своем старом месте, ближе к концу стола.

— Беатрис выглядит сегодня так хорошо, что, я думаю, ей следует побольше кататься верхом, — заметила мама, пока Гарри отрезал себе еще одну порцию мяса. — Может быть, ты станешь гулять с ней каждый день? — спросила мама так, будто я была щенком.

— С удовольствием, — беззаботно ответил Гарри.

— Покатайтесь сегодня утром или лучше после обеда, — предложила мама.

Я умоляюще подняла глаза от своей тарелки и посмотрела на Гарри: «Сейчас, сейчас! Скажи „сейчас“, и мы поскачем в нашу долину, и я забуду свою ревность и боль и подарю тебе такую радость, что ты никогда в жизни не захочешь другой женщины».

Гарри улыбнулся мне своей открытой, братской улыбкой.

— Если ты не возражаешь, Беатрис, мы могли бы сделать это завтра. Я обещал лорду Хаверингу взглянуть на его вольеры для дичи, и мне неловко опаздывать.

Он взглянул на часы и отодвинул свой стул.

— Я вернусь сегодня довольно поздно, мама. Видимо, останусь к обеду, если меня пригласят. Я не был там уже три дня, и мне следует извиниться.

Он наклонился и поцеловал маме руку, дружески улыбнулся мне и вышел из комнаты, как будто у него не было никаких забот. Я слушала его удаляющиеся шаги, затем стук копыт его лошади. Он уехал, будто любовь и страсть ничего для него не значили. Он уехал, потому что он глуп. Я отдала свое сердце глупцу.

— Ты не должна обижаться, Беатрис, — попробовала утешить меня мама. — Молодой человек не может уделять много времени своей семье, когда он помолвлен с девушкой. Разумеется, он предпочитает общество Селии нашему. Я уверена, что завтра он найдет для тебя время.

Я улыбнулась и изобразила на лице какое-то подобие улыбки.

Я удерживала ее на лице целый день.

После обеда мама отправилась с визитами и была достаточно милосердна к моему жалкому состоянию, чтобы не взять меня с собой. Как только ее карета скрылась из виду, я оседлала лошадь и отправилась к Фенни, не к тому старому коттеджу, а выше по течению, где Гарри иногда пытался ловить рыбу. Я привязала лошадь к кусту, а сама бросилась на землю.

У меня не было слез. Я лежала молча, лицом к земле и позволяла великим волнам ревности и страдания омывать меня. Гарри не любит меня так, как люблю его я. Любовь для него — это случайное удовольствие, а для меня — это жизнь, это частица меня самой. Конечно, у него есть свой круг интересов, газеты, журналы, знакомые мужчины, его помолвка с Селией и его визиты к Хаверингам. Для меня же все, о чем я мечтала, что поддерживало во мне жизнь и счастье, был Вайдекр. Вайдекр и Гарри.

Сейчас у меня остался один Вайдекр. Моя щека прижималась к его влажной, темной земле, и, когда я открывала глаза, я видела крохотные растеньица с листиками-сердечками, пробивающие своими слабыми стебельками упругий торф. Позади их склоненных головок тихо шумела Фенни, похожая на расплавленное олово.

Я лежала неподвижно, пока стук моего рассерженного и обиженного сердца не успокоился и я не смогла расслышать ровное и спокойное биение сердца Вайдекра. Глубоко-глубоко в земле, так что не каждый мог услышать его, билось это великое сердце, справедливое и честное. Оно говорило мне о выносливости и мужестве. Оно напоминало мне о совершенных мною грехах и о многих других, через которые мне еще предстояло пройти.

Застывшая страдальческая маска отца, хруст ломаемых костей Ральфа, даже то, как я выбросила из окна маленького совенка, — все мои грехи прошли перед моим мысленным взором. Вайдекр разговаривал со мной на языке моего одиночества и моей тоски о любви, его сердце учило меня: «Никому не верь. Есть только земля». И я вспомнила совет Ральфа, тот, который он сам забыл так трагически: быть тем, кого любят. Никогда не совершать ошибки и не любить самой.

Я слушала это тайное биение, эти мудрые истины долго-долго, пока моя щека, прижатая к земле, не замерзла, а перед моей серой амазонки не потемнел от влаги. Холод заморозил и закалил меня, и теперь я была как только что выкованная сталь. Я отвязала лошадь и медленным изящным галопом поскакала домой.

Мы пообедали рано, так как не имело смысла ждать Гарри.

Я разливала чай в гостиной, а мама рассказывала мне о своих визитах и сплетничала о соседях. Я не забывала кивать и выказывать живой интерес. Когда она поднялась, чтобы уходить, я положила в камин свежее полено и попросила позволения немного задержаться. Она поцеловала меня на ночь и вышла. Я продолжала сидеть неподвижно, как фея из детской сказки, устремив глаза на догорающие дрова в камине.

Парадная дверь тихо отворилась. Гарри, стараясь не шуметь, прошел через холл, думая, что весь дом уже спит. Когда он открыл дверь и вошел, я, едва взглянув на него, увидела то, на что надеялась: он был несколько навеселе и сильно возбужден.

— Беатрис! — воскликнул он таким голосом, каким жаждущий воскликнул бы: «Воды!»

Я улыбнулась и, еще больше, чем прежде, похожая на фею, ничего не ответила. За меня говорило очарование моего тела и лица.

— Я чувствовал сегодня необходимость побыть с тобой врозь, — сказал он после недолгого колебания. — Мне нужно было подумать.

Мое лицо не выразило и тени раздражения в ответ на эту глупую ложь. Гарри нужно было подумать! Я знала, что на самом деле он растерялся, испугался моей любви и своей собственной, испугался греха, его последствий — и обратился к холоду Селии, сбежав от домашнего жара. И я достаточно хорошо знала моего брата, чтобы понять, что происходило там. Селия и ее хорошенькие сестры раздразнили его воображение. Отменное вино лорда Хаверинга и несколько стаканов портвейна сделали его храбрым. Его прогулка в лунном свете с Селией и ее испуганные отказы в поцелуе оставили его неудовлетворенным и привели обратно к моим ногам. Но это не любовь. Это не та любовь, которая мне нужна.

— Я надеюсь, ты не будешь возражать? — испытующе спросил он, поднимая на меня глаза и протягивая трепещущие руки.

Я сидела с таким видом, будто бы понятия не имела о том, почему я должна возражать. Я молча смотрела в камин.

— Я боюсь думать о нас как о любовниках, — откровенно признался он.

Я ничего не ответила. Моя уверенность в себе росла, но внутренне я все еще ощущала холод, пронизывавший меня в лесу. Я никогда не стану любить человека, который не любит меня.

Он замолчал.

— Беатрис, — снова заговорил Гарри. — Я все сделаю…

Это была мольба. Я победила.

— Мне пора идти, — произнесла я, вставая. — Я обещала маме не задерживаться допоздна. Мы не ждали тебя так рано.

— Беатрис!.. — повторил он, не сводя с меня глаз.

Если я сейчас дрогну и позволю себе хотя бы одним пальцем коснуться завитка его волос — я потеряю все. Если я уступлю ему и он возьмет меня на этом каминном коврике, то завтра утром он опять отправится к Селии и этот маятник будет качаться всю мою жалкую жизнь. Я должна выиграть эту битву с Гарри. Если я потеряю его, я не только потеряю любовь единственного человека, который мне нужен, я потеряю Вайдекр. Я сделала ставку на это слабое, одержимое сомнениями существо, и я должна победить. Против чистой совести и радостной помолвки Гарри я имела только одно оружие — его страстную природу и вкус к извращенному наслаждению, которое он получал со мной. Привкус крови на его губах, мой хлыст на его груди — это он никогда не узнает с Селией.

Я улыбнулась ему, но и не подумала коснуться его протянутой руки.

— Доброй ночи, Гарри, — спокойно сказала я. — Возможно, мы покатаемся завтра вместе.

Я медленно разделась при свете свечи, пытаясь понять, принесла ли моя игра победу или же я потеряла все. Молится ли сейчас Гарри, выпрашивая у Бога праведность, или же он на коленях стоит у моего стула, сжигаемый желанием. Я скользнула в постель и дунула на свечку. В темноте я слышала, как спит погруженный в молчание дом, и заново переживала сцену в гостиной. Изо всех сил я старалась не заснуть. Каждый мускул моего тела дрожал от ожидания.

В тишине ночи я услышала странный, тихий шум и затаила дыхание. Спустя мгновение я услышала опять, как скрипнула половица под чьей-то ногой около моей двери, и затем раздался самый приятный звук в целом мире — тихий жалобный стон Гарри. Я как будто видела, как он стоит на коленях у моей двери, прижавшись лбом к неподатливому дереву.

Он не решался прикоснуться к ручке двери, он даже не осмеливался постучать. Он вел себя как высеченная собака, знающая, кто ее хозяин. Он стоял, мучимый желанием и раскаянием, у моего порога. И я заставила его остаться там.

Я перевернулась на другой бок, улыбнулась в молчаливом восторге… и уснула сном младенца.

За завтраком мама поддразнивала Гарри по поводу темных теней у его глаз и спрашивала, что тому виной — прелестное личико Селии или крепкое вино лорда Хаверинга. Гарри с усилием улыбнулся и с деланым безразличием заметил:

— Утренняя прогулка галопом сметет эту легкую паутину, мама. Ты составишь мне сегодня компанию, Беатрис?

Я улыбнулась и согласилась. Его лицо просветлело. Я ничего больше не говорила за завтраком и помалкивала, пока мы скакали нашими полями, мимо начинающей колоситься пшеницы. Гарри уверенно держал путь к маленькой лощине, там он спешился и обернулся, чтобы помочь мне.

Я продолжала сидеть, не двигаясь и опустив глаза. Я видела, что его уверенность поколебалась.

— Ты обещал мне галоп, — легко напомнила я.

— Я был дураком, Беатрис, — ответил он мне на это. — Я был сумасшедшим, и ты должна простить меня. Пожалуйста, забудь вчерашний день, помни лишь то, что было накануне. Ты подарила мне наслаждение, так не отнимай же его. Накажи меня как-нибудь по-другому, но не будь так жестока. Не обрекай меня на одинокую жизнь в одном доме с тобой! Видеть тебя каждый день и не сметь коснуться тебя! Не обрекай меня на эту живую смерть, Беатрис!

Его голос прервался от рыданий, и, взглянув в его лицо, я увидела как дрожат его губы. Я наклонилась вперед и позволила ему помочь мне спрыгнуть с седла. Но я сразу же высвободилась, едва мои ноги коснулись земли. Его глаза были подернуты влагой желания, и я знала, что мои сейчас совсем потемнели. Медленная горячая волна заливала меня, и мое самообладание таяло очень быстро. Мой гнев на Гарри и желание оказаться под ним слились в одну странную любовь-ненависть. Изо всей силы я ударила его по правой щеке, так сильно, как только могла, а затем, отступив на шаг, по левой.

Инстинктивно он отдернул голову назад и, потеряв равновесие, пошатнулся. Я шагнула к нему и, все еще влекомая гневом, сильно ударила его в ребра. Со стоном наслаждения он упал на траву и поцеловал кончики моих сапог. Я сдернула с себя платье и бросилась на него, как дикая кошка. Мы оба застонали от восторга, когда я уселась на него верхом. Я продолжала колотить его грудь, шею, лицо своими затянутыми в перчатки руками, пока экстаз не бросил меня, как упавшее дерево, ему на грудь. Мы оба долго лежали неподвижно, как мертвые. Я победила.

ГЛАВА 7

На следующий день я отправилась с визитом к Селии. Мама тоже поехала со мной, и они с леди Хаверинг уединились в будуаре с образчиками материй на подвенечное платье, чаем и пирожными, пока Селия и я бродили вдвоем по дорожкам сада.

Хаверинг-холл был значительно больше, чем наш дом. С самого начала он был задуман как дворец, в то время как Вайдекр всегда был лишь мелкопоместной усадьбой, конечно, просторной и комфортабельной, но прежде всего — уютным домом для семьи. Огромное здание Хаверинга, перестроенное в прошлом веке в популярном тогда стиле барокко, обладало множеством каменных гирлянд, ниш со стоящими там статуями и портиками над каждым окном. Те, кому нравился такой стиль, считали его действительно шедевром, я же находила его слишком вычурным и помпезным. Мне больше нравились чистые и строгие линии моего дома, с окнами, дающими свет, а не затененными всякими нелепостями.

Сад Хаверинг-холла, в то же время, что и дом, пришел в еще большее запустение. Дорожки, окаймлявшие прямоугольные клумбы и ровную круглую площадку перед домом, напоминали передвижение скучной пешки по шахматной доске. В центре сада был запланирован квадратный пруд с плещущимися в нем карпами, цветущими водяными лилиями и бьющими фонтанами.

В действительности же пруд высох почти сразу, так как в нем оказалась течь и некому было найти и исправить ее. Фонтан вообще так и не появился, так как давление воды было слишком низким, и, когда насосы остановились, он замолк навсегда. Карпы осчастливили только цапель и никого больше.

Цветущие клумбы, правда, все еще сохраняли свою солдатскую прямизну, но растущие на них розы уже трудно было разглядеть среди возвышающихся в человеческий рост сорняков. Эти сорняки напоминали мне дикие цветы Вайдекра — кипрей, наперстянку, но здесь они говорили об упадке и запустении. Дамы Хаверинга — мать Селии, ее четыре сводные сестры и она сама — предпочитали гулять по саду, всплескивая руками при виде такого запустения, но ничего не предпринимая. За неделю двое работников привели бы здесь все в порядок, но никому и в голову не приходило нанять их, и сад, как и сама ферма, постепенно приходил в упадок.

— Это позор, — признавала Селия, — но в доме еще хуже. Там так мрачно от этой мебели, закрытой пыльными чехлами. Повсюду расставлены кувшины на случай дождя. А зимой мы в нем просто замерзаем.

Я кивнула, сочувствуя Селии, которую после второго замужества матери, ни о чем не спрашивая, ввели в этот дом, слишком огромный и отчаянно неудобный. Хотя наши земли и наше положение в обществе не были завидными сами по себе, для Селии они означали отказ от дискомфорта и унижения в ее доме. При опытном управлении поместье Хаверингов тоже можно было привести в порядок, и мы с Гарри ожидали хорошей прибыли от земель, идущих в приданое за Селией. Прежде всего потому, что они имели ту же превосходную почву и благословенный климат, что и наши. Правда, наше поместье процветало не потому, что на скотном дворе содержалось животных в два раза больше, чем у Хаверингов, или наши поля давали в два раза больший урожай. Решающим фактором была, конечно, хозяйская рука. Вайдекром никогда не управляли вечно отсутствующие хозяева, проматывающие доходы быстрее, чем они росли.

Может быть, наш дом был простым и не слишком фешенебельным, а розовый сад — слишком скромным и напоминал маленькие сады у коттеджей. Но это было потому, что наша земля приносила поистине золотую прибыль, а полученные деньги шли на ремонт изгородей, починку зданий. Поля имели возможность отдохнуть перед посевом, а из конюшен привозили и укладывали на землю навоз, чтобы сделать ее еще более плодородной. Но для лорда Хаверинга земля была лишь источником наживы, и его жена и дочери могли жить в разваливающемся сарае, лишь бы только он имел достаточно денег для игры в карты.

— Тебе будет хорошо у нас в Вайдекре, — с сочувствием сказала я Селии.

— Надеюсь, — ответила она. — Особенно с тобой, дорогая Беатрис. И с вашей мамой, конечно.

— Но я удивлена, что вы собираетесь в такое далекое свадебное путешествие, — осторожно заговорила я. — Чья это была идея?

— Моя, — меланхолично произнесла Селия. — О Беатрис! — воскликнула она и виновато оглянулась на дом, как будто ее мама или сестры могли нас услышать. — Это я придумала, когда Гарри был еще таким мягким и спокойным. Я подумала, что мы можем поехать в Париж и Рим и слушать там чудесные концерты и наносить визиты и всякое такое… — Тут ее голос упал. — Но сейчас, когда я представляю себе свадьбу и все, что с этим связано, я жалею, что вообще предложила это. Какой ужас — оставаться наедине друг с другом целыми неделями…

Мое тело прямо растаяло при мысли о том, чтобы быть с Гарри такое продолжительное время.

— Если б только ваша мама могла поехать с нами… — неожиданно сказала Селия. — Или… или ты, Беатрис.

Я была поражена. Только я собиралась отговорить их от путешествия, как дело приняло новый, интересный поворот.

— Да, — заговорила она быстро. — Ты могла бы поехать, чтобы составить мне компанию, пока Гарри будет посещать фермы и слушать лекции, а затем, когда я займусь набросками, вы с Гарри будете развлекаться в Риме.

Мысль о том, чтобы составить Гарри компанию в Риме, заставила мою голову закружиться от предвкушаемого удовольствия.

— О, Беатрис, скажи, что ты согласна. Это сейчас принято. В прошлом году леди Альверсток взяла свою сестру в свадебное путешествие, и Сара Вер поступила так же. Беатрис, сделай мне такое одолжение. В твоем обществе я буду чувствовать себя по-другому, и я уверена, что Гарри это тоже будет приятно.

— Я тоже так думаю, — медленно сказала я.

Мне представились яркие солнечные дни, Селия либо делает наброски, либо разъезжает с визитами, в то время как мы с Гарри наслаждаемся друг другом в одиночестве. Либо по вечерам, когда Селия отправляется на концерт, мы с Гарри остаемся обедать вместе, а затем переходим в маленькую уютную комнатку с бутылкой шампанского. И долгие часы, которые Селия будет посвящать парижским нарядам, станут нашими, как и те короткие минуты, когда она сядет за письма своей маме. А ежедневные прогулки верхом по незнакомым местам, где мы всегда можем отыскать укромный уголок, чтобы обняться!

— Пообещай, что ты поедешь с нами! — отчаянно просила меня Селия. — Я знаю, что опять прошу тебя о чем-то, но, пожалуйста, пообещай мне это.

Я пожала ее дрожащие пальчики жестом доброй сестры.

— Обещаю, что я поеду с вами, — успокаивающе промолвила я. — Но это только ради тебя, Селия.

Она схватила мою руку так, как тонущий человек хватается за соломинку. И я позволила ей благодарно прижаться ко мне. Горячее обожание Селии казалось мне утомительным, но оно давало ощутимую власть над ней и над Гарри. Мы сидели, все еще держась за руки, когда ее сводный брат подбежал к нам.

— Добрый день, мисс Лейси, — поздоровался он, покрываясь юношеским румянцем. — Меня послали разыскать вас и передать, что ваша мама собирается уезжать.

Джордж предложил мне руку, и мы все отправились по заросшей сорняками тропинке к дому.

— Они там говорили о хлебных бунтах. — Мой кавалер сделал неловкую попытку завязать непринужденную беседу с очаровательной мисс Беатрис, украшением графства.

— Да? — спросила я с вежливым интересом. — Где же эти хлебные бунты?

— Вроде в Портсмуте, сказала мама, — неопределенно ответил он. — Там целая толпа разгромила две булочные, требуя хлеба из хорошей муки. Предводительствовал ими какой-то безногий цыган, верхом на огромной лошади. Вообразите только!

— Воображаю, — медленно проговорила я, встревоженная каким-то непонятным мне страхом.

— Представляю толпу со всадником впереди, — с юношеской насмешкой говорил Джордж. — В следующий раз они, наверное, наймут экипаж, запряженный парой.

— Когда это было? — резко спросила я.

— Я не знаю, — равнодушно ответил Джордж. — Несколько недель назад, по-моему. Их, наверное, уже всех схватили. Скажите, мисс Лейси, а вы будете танцевать на свадьбе Селии?

Я улыбнулась в ответ на его открытое восхищение.

— Нет, Джордж, — мягко ответила я. — Я еще в трауре. Но когда он закончится, мой первый танец будет с тобой.

Он покраснел до ушей, и в счастливом молчании мы дошли до веранды. Мама и леди Хаверинг уже не говорили о хлебных бунтах, и у меня не нашлось повода спросить их об этом. Но мне почему-то совсем не понравился рассказ о разгневанном всаднике, у которого нет ног, хотя было непонятно, почему я так встревожилась.

Во всяком случае, сейчас надо было использовать Богом данный шанс и присоединиться к свадебному путешествию. Какой-то мудрый инстинкт подсказал мне повременить и не рассказывать Гарри наедине о просьбе его невесты. Я решила сделать это за чаем при маме, чтобы он не мог отказать мне как любовник, а дал бы свое согласие как брат.

Я подчеркнула, что это приглашение последовало от Селии и без их согласия я не осмелилась дать ей ответ. В это время я внимательно наблюдала за Гарри и видела, как удовольствие слышать эту новость сменилось выражением некоторого сомнения. Честная душа моего брата опять взяла верх, и я с неожиданной болью убедилась, что он с нетерпением ждет возможности остаться наедине с Селией, как можно дальше от ее властной матери, как можно дальше от обожающей его, но все высмеивающей мамочки и как можно дальше от своей желанной и загадочной сестры.

— Это было бы чудесно для тебя, — сказала мама, пытаясь угадать реакцию своего любимого сына. — Как приятно, что Селия хочет доставить тебе удовольствие. Но может быть, Гарри хочет, чтобы ты провела это время здесь? Осенью на земле много работы, я помню, папа всегда это говорил.

— Селия буквально умоляла меня поехать. — Я значительно посмотрела в сторону Гарри. — Она ужасно боится оставаться одна в незнакомом городе, пока Гарри будет осматривать фермы. — Я знала, что он понял тайный смысл моих слов. — Она не совсем разделяет твои вкусы.

Он понял, что именно я имею в виду. Мама с любопытством смотрела на нас.

— У Селии впереди еще много лет, чтобы научиться разделять вкусы Гарри, — мягко возразила она. — Я уверена, она сделает все возможное, чтобы он был счастлив.

— О, конечно, — с готовностью подтвердила я. — Она всех нас сумеет сделать счастливыми и будет восхитительной женой.

Мысль о целой жизни в обществе «восхитительной» жены тенью пробежала по лицу Гарри. Я поднялась с места и направилась к брату. Маме это, вероятно, казалось простым заискиванием, но мы оба знали, что от моей близости его пульс бьется быстрее, а от запаха моей теплой надушенной кожи его дыхание учащается. Я постаралась стать спиной к маме и прижалась щекой к его щеке, чувствуя, как горит его лицо, и зная, что мое прикосновение, вид моей груди выиграют любую битву в его сердце. Теперь не было необходимости спорить с Гарри. Он терялся при первом же напоминании о нашей любви.

— Пожалуйста, возьми меня с собой, Гарри, — льстиво промурлыкала я и незаметно для мамы поцеловала его в уголок глаза. — Я обещаю вести себя хорошо.

Он не мог больше выносить этого искушения и шутливо оттолкнул меня.

— Конечно, Беатрис, — галантно сказал он, — если так хочется Селии, я не стану возражать. Сейчас же напишу ей записку, а потом присоединюсь к вам с мамой в гостиной.

Он поднялся и быстро покинул комнату. Мама спокойно чистила персик и не смотрела на меня. Я скользнула на свое место и маленькими серебряными ножницами отрезала от кисти несколько виноградинок.

— Ты уверена, что тебе следует ехать? — ровным голосом спросила мама, не поднимая глаз.

— А что? — лениво поинтересовалась я. Но мои нервы были напряжены.

Не подыскав удовлетворительного объяснения, она оставила мой вопрос без ответа.

— Ты не хотела бы оставаться одна? Но мы не будем там слишком долго.

— Мне, конечно, было бы легче, если бы ты осталась, — призналась она. — Но думаю, что в течение нескольких недель я сумею справляться с хозяйством. Дело не в Вайдекре… — Конец предложения повис в воздухе.

— Возможно, они хотели бы побыть вдвоем… — нерешительно начала она.

— Зачем это? — холодно спросила я, играя на вере мамы в мою девическую невинность и на ее собственном опыте, согласно которому ухаживание и медовый месяц рассматривались не как прелюдия к счастью, а как вступление в деловые отношения.

— А не лучше ли вам с Гарри побыть некоторое время врозь? — спросила она еще более туманно.

— Мама, — я уже бравировала, — что ты такое говоришь?

— Ничего, — она почти перешла на шепот, — ничего, дитя мое. Иногда я очень боюсь за тебя из-за твоих необузданных страстей. Сначала ты безумно любила своего отца, теперь ты перенесла это обожание на Гарри. Ты как будто одержима навязчивой идеей. Я только хочу, чтобы ты жила нормальной девической жизнью.

— Я и живу нормальной девической жизнью, — после недолгого колебания сказала я. — Просто она не такая, как твоя, потому что времена изменились. Но я ничем не отличаюсь от девушек моего возраста.

Мама промолчала, ибо она никогда не нашла бы в себе храбрости взглянуть открытыми глазами на разворачивающуюся перед ней картину.

— Боюсь, что я не совсем… — проговорила она. — Но мне трудно судить. Мы видим так мало молодых людей. У твоего отца не было свободного времени принимать гостей, и теперь мы живем очень уединенно…

— Не расстраивайся, мама, — тепло ответила я. — Я не одержима Вайдекром, видишь, я уезжаю в середине осени, лучшего из сезонов. Я не одержима Гарри, поэтому я радуюсь его женитьбе и дружу с Селией. У тебя нет причин для страхов.

Мама не имела ни достаточно ума, ни материнского инстинкта, чтобы с уверенностью отделить ложь от правды. Поэтому она проглотила последний ломтик персика и улыбнулась мне.

— Наверное, я слишком уж беспокоюсь, — сказала она. — Но я несу такую ответственность за вас с Гарри. Мне трудно без вашего отца поддерживать в этом доме мир и спокойствие.

— Конечно, — подтвердила я, — когда здесь поселится Селия, все будет намного проще.

Мне удалось навсегда обратить мое сердце в камень по отношению к ней из-за ее вечного предпочтения, отдаваемого Гарри, но я, конечно, могла оценить ее честную попытку заботиться о нас одинаково.

— Я прикажу подать чай, — сказала она и вышла из комнаты.

Я осталась одна в полном смятении чувств. Если бы жизнь была такой, какой ее представляла мама, в ней не существовало бы серьезных проблем. Если бы между мной и Гарри была лишь легкая, безгрешная симпатия, если бы Гарри женился по любви, а мое будущее сложилось бы счастливо в новом доме с любящим мужем — как легко было бы жить без греха.

Дверь отворилась, и вошел Гарри.

— Беатрис!.. — пробормотал он.

Мы смотрели друг на друга поверх полированной поверхности стола, и наши лица четко отражались в ней. У Гарри было красивое, четко вылепленное лицо светлого ангела, и его отражение было еще более прекрасным. Когда я взглянула на себя, мое отражение было бледным как у призрака, а пышно взбитые, напудренные волосы делали меня старше. Глаза были большими и серьезными, а рот — грустным. Мы казались именно тем, кем были в действительности: слабый мальчик и гордая, страстная женщина.

— Я приду к тебе сегодня ночью, — уверенно сказал Гарри. Затем он вопросительно взглянул на меня и добавил: — Ты не возражаешь?

Я заколебалась. Сейчас наступил тот момент, когда мы могли бы прекратить наши неосознанно начатые греховные отношения. Отказ был уже на моих губах, и в дальнейшем мне, я уверена, пришлось бы легче. И мы смогли бы оставить позади эти злые дни. Но в ту же минуту я увидела кончик письма, которое Гарри писал Селии, начинаемое словами «Мой добрый ангел». Он называл ее добрым ангелом, даже сгорая от желания ко мне. И она войдет в наш дом — мой дом — и будет ангелом Вайдекра, в то время как меня вынудят отсюда исчезнуть.

Одно секундное колебание с моей стороны, и Селия завоюет Гарри и Вайдекр навсегда, будто бы всю жизнь к этому стремилась. Она получит Вайдекр без малейшего усилия, словно в награду за свою доброту. Она была добрым ангелом, а я в борьбе со своей судьбой принуждена стать Люцифером.

Я пожала плечами. Моя страсть к Вайдекру завела меня уже слишком далеко, пусть же она ведет меня еще дальше.

И я направилась к двери, на ходу коснувшись Гарри.

— В полночь, — невозмутимо ответила я, — приходи ко мне в комнату.

Я услышала вздох, очень похожий на стон, и прядь моих волос коснулась его щеки. Он последовал за мной в гостиную, как послушный щенок, а мама не могла нарадоваться на двух своих таких любящих детей.

В ту ночь я лежала в объятиях Гарри и позволяла ему любить меня, как будто мы не виделись целую вечность. Моя покорность и страстность волновала его, и мы почти не спали до утра. Мы любили друг друга, затем засыпали, просыпались и опять любили друг друга. Он не возвращался в свою холодную комнату до самого утра, пока не запели птицы в розовом саду и на кухне не послышалась ранняя суета.

Оставшись одна, я не легла спать, а, приподнявшись на подушках, стала смотреть на улицу. Я очень устала: всю ночь мы целовались, обнимались и любили друг друга. Но я не чувствовала того глубокого спокойствия, которое обретала через десять минут пребывания с Ральфом. Гарри вызывал во мне желание, он доставлял мне часы наслаждения, но он никогда не оставлял мира в моей душе. С Гарри я всегда испытывала чувство тревоги. А с Ральфом, сыном цыганки, я отдыхала. Но Гарри владел землей, и я не могла спать спокойно без него.

Но сейчас, казалось, я приближалась к спокойной гавани. Предстояла свадьба, и оба, и невеста, и жених, считали меня своим лучшим другом и союзником. Единственное, что грозило опасностью для моего будущего, было рождение у Гарри наследника. Я могла делить заботы по управлению имением с ним, но никак не с его детьми. Вряд ли я найду в себе силы вынести их присутствие на моей земле. Но пока до этого было далеко. Селия, дрожащая при одной мысли об исполнении супружеских обязанностей, никак не напоминала плодовитую продолжательницу рода.

Поэтому сейчас я ей не завидовала. Я не возражала против того, чтобы она главенствовала за столом или в гостиной, как главенствовала до нее моя мама. Все равно я, как и все в нашем маленьком поместье, знала, кто на самом деле хозяин на нашей земле. Работники и арендаторы советовались всегда только со мной, и, пока Гарри отсутствовал, проводя много времени в Хаверинг-холле, всеми делами занималась я, не обращаясь ни к кому за помощью.

Стало быть, не составляло никакого труда догадаться, что я не собираюсь уступать мою власть над домом новой хозяйке. Я контролировала все счета, и если бы вдруг Селии пришло в голову устроить без меня прием, то она нашла бы повара вежливым, но непреклонным, вина в кладовой — недоступными для нее, а кухню — лишенной всякой снеди. Ничто в этом доме не делалось без моего приказа. Селии предстояло понять, если только она уже не догадалась, что ее роль здесь будет очень ограниченной.

Участие в светской жизни и деревенских чаепитиях — вот чем она могла бы заниматься сколько угодно и без моего благословения. Какая бы срочная работа ни ждала меня в поле, я ни под каким предлогом не могла уклониться от наших еженедельных приемов. Мы принимали у себя по средам после обеда, и я, одетая в шелк или бархат, в зависимости от сезона, непременно восседала за чайным столиком, улыбаясь, болтая или о погоде, или о новом спектакле в Чичестере, или о проповеди викария, или о предстоящей свадьбе.

Каждая среда была омрачена предстоящим приемом, который заставлял мои ноги гудеть от усталости.

— Посиди спокойно, Беатрис, ты же утомилась, — говорила мне мама, когда последний кивающий чепчик исчезал в карете.

— Я утомилась как раз от сидения, у меня от него все болит, — в отчаянии говорила я, и она раздраженно вздыхала. А я накидывала шаль и уходила гулять, пока кровь не приливала опять к моим щекам, чистый воздух не наполнял мои легкие, а пение птиц не успокаивало душу.

Я с удовольствием передала бы эту заботу Селии. Как и воскресенье. После заутрени и плотного воскресного обеда Гарри имел привычку посидеть в библиотеке и почитать серьезную литературу (на самом деле, конечно, это чтение сводилось к неслышному похрапыванию). Я же должна была сидеть в кресле с высокой спинкой и читать маме вслух. Теперь это вполне могла делать и Селия.

Все, что мне нравилось в светской жизни графства, — это небольшие импровизированные балы, когда собиралось достаточно много молодежи и удавалось уговорить непреклонных мамаш разрешить ей потанцевать. Я любила также ассамблеи в Чичестере, которые мы посещали, когда успевали управиться с овцами, если дороги к тому времени становились получше. Еще я любила легкое содружество на охоте и танцы на балах зимой. Все остальное не существовало для меня. Я была точно как папа. Единственное, в чем я нуждалась, — это был мой дом, и Селия могла представлять Вайдекр на каждой вечеринке начиная с сегодняшнего дня и до самого Страшного суда.

Я бы, наверное, с меньшим нетерпением ожидала свадьбы Селии, если бы не знала наверное, что я гораздо, гораздо красивее ее. Она была привлекательной девушкой с мягкими карими глазами и белой, как сметана, кожей. Но рядом со мной она становилась просто невидимой. Тем летом я особенно сияла чувственностью и красотой. Когда бы я ни приезжала в Чичестер, я всегда ощущала на себе взгляды прохожих, как мужчин, так и женщин, смотревших с удовольствием на мою легкую походку, блестящие на солнце волосы и яркое лицо.

Если бы я жила жизнью, которую выбрала мне мама, я бы только и занималась своей внешностью да тем, какое платье идет мне больше. Но меня сильнее волновала работа жнецов в поле, чем красота моих глаз.

Однако я все-таки не была святой и ревниво сравнивала себя с Селией. Более того, в день свадьбы, стоя рядом с невестой, я собиралась совершенно затмить ее красотой.

Мне очень шел серый шелк, выбранный для меня Селией. Волосы я собиралась высоко убрать и напудрить светлой пудрой, которая очень подходила к моим глазам и загорелым плечам. Сердитая старая портниха, специально привезенная из Лондона, даже вздохнула, когда я вышла из комнаты Селии и стала перед зеркалом.

— Мисс Лейси, вы — самая красивая девушка здесь, — заметила она.

Я спокойно продолжала смотреть в зеркало. Серый шелк переливался при каждом моем движении. И невозможно было смотреть на меня без восхищения. Я была очень, очень, очень красива. И страшно довольна этим.

Корсаж моего платья был расшит мелким жемчугом и так туго затянут, что я едва могла дышать. Это делало мою грудь гораздо полнее и соблазнительнее. Шелковая верхняя юбка, разделяясь на две части, позволяла видеть шуршащий атлас нижней.

Но моя торжествующая улыбка угасла, когда дверь отворилась и из своей комнаты вышла Селия. В своем белом шелковом платье, расшитом серебряной нитью, она казалась принцессой из волшебной сказки. Ни один мужчина не мог бы, глядя на меня, не пожелать меня в своем сердце. Но, глядя на Селию, нельзя было не полюбить ее. Ее талия, такая же тонкая, как моя, была схвачена расшитым треугольником корсажа; на спине, волнуясь при ходьбе, развевалась нарядная накидка. Ее мягкие каштановые волосы сегодня не были напудрены, но я могла представить, что, когда они будут как следует уложены, ее красота заставит биться сердце каждого мужчины, не только от желания, но и от нежности.

Она улыбнулась от непритворного удовольствия при виде меня и сказала:

— Беатрис, милая! Ты выглядишь еще красивее, чем обычно. Это тебе следовало быть невестой, а не мне.

Я улыбнулась ей в ответ, но, смущенная ее словами, задумалась, кого из нас выбрал бы Гарри, имей он такую возможность.

— Что-нибудь случилось, Беатрис? — тревожно спросила Селия, поворачиваясь ко мне. — Ты кажешься такой встревоженной.

— Я думаю о твоем муже, — ответила я, надеясь этими словами стереть улыбку с ее лица. Я преуспела в этом даже больше, чем ожидала. Она побледнела так, что показалось, будто ее сердце совсем остановилось.

— Вы можете идти, мисс Хокки, — приказала она портнихе и уселась на подоконник, не заботясь о своем наряде.

— Ты поедешь с нами в свадебное путешествие? — спросила Селия, ее лицо буквально дышало тревогой. — Гарри прислал мне записку, благодаря за внимание к тебе, но ясного ответа не дал. Ты поедешь, Беатрис? Чем больше я думаю об этом, тем лучше понимаю, что не смогу остаться с ним наедине.

— Я обязательно поеду, — торжественно пообещала я, и ее лицо просияло.

— Боже, какое облегчение! — воскликнула она, отвернулась и прижала лоб к оконному стеклу. Она постаралась скрыть глубокий вздох, но я заметила, как побледнело ее лицо.

— Что-нибудь еще беспокоит тебя, Селия?

— Я уверена, что у меня что-нибудь не в порядке, — тихо сказала она. — Я думаю о… брачной ночи. Мы планировали уехать после завтрака в Портсмут и на следующее утро отплыть во Францию. Я не могу перенести мысль… — Она замолчала, и я прочитала беспокойство на ее юном лице. — Если это произойдет, — тихо выговорила она, — я бы предпочла, чтобы это было подальше от моего дома.

Я кивнула. Такие разговоры я считала ничего не стоящей чепухой, но могла оценить деликатность, когда встречала ее.

— Ты думаешь, что люди будут сплетничать о тебе? — понимающе спросила я.

— О нет, — удивилась Селия. — Не обо мне, о Гарри. Я не хотела, чтоб его расстроили сплетни, если я вдруг не сумею вести себя как нужно.

Она действительно была просто прелесть! Испытывать такой страх, но думать при этом о других. Было очень приятно сознавать, что будущая хозяйка Вайдекра так ценит наше имя.

— Я уверена, что Гарри не станет огорчать тебя в первую ночь, — заверила я Селию, решив при этом, что свою первую ночь женатого человека Гарри проведет так, как должен был бы провести всю жизнь, — со мной. — Я думаю, что мы будем путешествовать просто как друзья, пока не прибудем во Францию.

Она виновато опустила глаза и кивнула. Я снисходительно обняла ее тонкую и гибкую талию, она благодарно прижалась ко мне щекой с еще не просохшей слезинкой. И тогда я почувствовала, что, приникни она когда-нибудь к Гарри, вся моя страсть и любовь не удержат его. Ее хрупкое невинное тело больше подходило для любви такого человека, как мой брат, ее любовь могла бы вызвать в нем нежность и ласку.

После этого я быстро вскочила на ноги и поспешила переодеться. Когда я причесывалась перед зеркалом Селии, вошла леди Хаверинг.

— Ради бога, Селия, сними свой подвенечный наряд, ты изомнешь его. — Селия виновато стала оправлять платье, а ее мать продолжала: — Я полагаю, девушки, вы побеседовали о предстоящем путешествии?

Я улыбнулась и присела в реверансе.

— Да, миледи, и я так благодарна Селии, что она меня пригласила, а маме за то, что та разрешила мне поехать.

Леди Хаверинг кивнула и продолжала с тяжелой самоуверенностью:

— Я вижу, что ваша мама позволяет вам ездить верхом одной.

Взглянув на свою серую амазонку, я могла только кивнуть в ответ и сделала попытку оправдаться:

— Видите ли, я не собиралась выезжать, но потом мне захотелось увидеть Селию, и я не подумала, что меня кто-нибудь может увидеть.

— Неважно, — оборвала мои слова леди Хаверинг. — Но в мои молодые годы девушки не имели столько свободы. Ни одной из них не разрешалось скакать на лошади, даже в сопровождении ее жениха или брата.

Я поняла, что здесь, в Хаверинг-холле, прекрасно осведомлены о моих прогулках с Гарри, а потому неопределенно улыбнулась и ничего не ответила.

— Вам придется изменить свои манеры, когда вы начнете выезжать, — посоветовала мать Селии.

Я улыбнулась.

— Мама не имеет намерения начать вывозить меня в свет.

— Мы могли бы взять вас в Лондон, — неопределенно пообещала она. — Если мы откроем Хаверинг-хаус в следующем сезоне для Селии и Гарри, вы могли бы приехать туда, и тогда вы получите возможность быть представленной ко двору. Я, пожалуй, поговорю с вашей мамой.

Я улыбнулась и поблагодарила ее. Меня совсем не радовала перспектива уехать из Вайдекра, но следующий сезон был еще так далек.

— Какие ужасные новости о бунтах в Кенте! — переменила леди Хаверинг тему разговора.

— Я не слышала никаких новостей, — встревоженно сказала я. — Что же там случилось?

— Я получила письмо от друзей из Тернбридж Уэллс, — ответила ее милость. — Там были бунты и даже пожары. Но теперь, слава богу, зачинщики арестованы.

— Эти истории повторяются довольно часто, — поспешила я успокоить встревоженную леди Хаверинг. — В этом году будет плохой урожай. Цены уже поползли вверх. Бедные голодают, некоторые из них собираются толпой и отправляются просить дешевого хлеба. Это случается каждый неурожайный год. Они скоро успокоятся, я думаю.

— Похоже, сейчас дела обстоят много хуже. Это прямо мятеж, бунт какой-то. Погодите-ка, я найду письмо.

Мать Селии полезла за письмом в карман, и я приготовилась услышать о ничего не значащих пустяках, но по мере того, как я узнавала его содержание, холодный страх все сильнее сжимал мои внутренности.

— «Дорогая…» Гм, гм, а, да, вот… «Я надеюсь, ваше графство не беспокоят такие мятежи, как те, которые произошли у нас в двадцати милях от Тернбридж Уэллса. Отчасти в этом, конечно, виновно правосудие, которое, оставляя их безнаказанными, утверждает чернь в мысли, что ей все дозволено. Некий мистер Вулер, почтенный торговец, заключил контракт на продажу всего своего зерна на лондонском рынке, вместо того чтобы, как обычно, продавать его в своем графстве. Он посоветовал сделать то же самое и другим джентльменам по соседству, которые также отправили свое зерно в Лондон, что, безусловно, является разумной и выгодной сделкой».

Я кивнула, прекрасно все понимая. Этот мистер Вулер организовал оптовую продажу зерна из целого графства по ростовщическим ценам в Лондоне. Они, разумеется, получили хорошие барыши, а то, что местные работники и мелкие арендаторы остались без хлеба, их мало заботило. Бедняки отправились к местным торговцам за зерном, и его отсутствие, конечно, взвинтило цену до небес, к дальнейшей выгоде землевладельцев. Несчастные, которые не могут покупать хлеб втридорога, вынуждены питаться одним картофелем или голодать.

Леди Хаверинг продолжала читать:

— «Мистер Вулер предвидел некоторые проблемы с доставкой хлеба в Лондон и нанял пятерых сильных мужчин, вооруженных дубинками и ружьями, охранять его фургоны с зерном».

Я нашла мистера Вулера слишком уж осторожным. Но вероятно, ему было лучше известно, сколько семей могут умереть от голода в результате его выгодной сделки и на что способны отцы и матери плачущих детей.

— Он был готов к худшему, но не к тому, что произошло на самом деле, — заключила леди Хаверинг.

В это время Селия проскользнула в комнату и уселась на стул слушать.

— «Когда они въехали в густой лес, мистер Вулер услышал долгий, тихий свист и увидел, что перед ним словно из-под земли возникло человек тридцать мужчин, вооруженных косами, алебардами и просто дубинами. Дорогу впереди перегораживало поваленное дерево, а когда мистер Вулер оглянулся назад, то оказалось, что путь к отступлению уже отрезан точно так же. Страшным, низким голосом, похожим на мычание, идущим, казалось, ниоткуда, им всем было приказано спешиться, оставить лошадей и возвращаться в деревню».

Я внимательно слушала. Это не касалось ни нас, ни нашей земли, так как я никогда не заключала подобных сделок, — так же как и мой отец, считавший подобные вещи бесчестными, — и наше зерно всегда оставалось там, где его вырастили. Но я ощущала тень беспокойства, так как никто из нас не забывал, что в то время, когда мы, разодетые в шелка и вкусно накормленные, жили в теплых удобных домах, люди вокруг нас едва ли не голодали. В радиусе двухсот миль вокруг нас вряд ли были три семьи, подобные нашей. А сотни и тысячи бедняков работали, не разгибая спины, и жили в вечной нищете.

Но в то же время я испытывала восхищение перед такими отважными людьми, которые выступили против этого умного мистера Вулера. Они, конечно, преступили черту закона, и их обязательно бы повесили. Но во всяком случае, они спасли целую деревню от голодной смерти, и если есть высшая справедливость, то они поступили правильно.

Реакция Селии, однако, была совсем иная.

— Какие ужасные люди! — воскликнула она с гневом.

Леди Хаверинг опять продолжала:

— «Когда глаза всех обратились к мистеру Вулеру за приказом, то опять раздался страшный голос: „Это вы Вулер? Только пошевелитесь, и вы умрете!“ И тут же грянул выстрел, который сбил шляпу с головы несчастного торговца».

Леди Хаверинг прервала чтение, чтобы взглянуть на произведенный эффект, и была, наверное, удовлетворена выражением ужаса на моем лице. Такая меткость требовала долгих лет тренировки. Я знала, кажется, только одного человека, который умел так стрелять. Леди Хаверинг перевернула страницу.

— «Мистер Вулер обернулся на звук выстрела и увидел предводителя этого ужасного мятежа, сидевшего верхом на громадной вороной лошади, в сопровождении черных собак, прыгавших вокруг него. „Я уже перезарядил ружье, Вулер, и следующим выстрелом убью вас“, — воскликнул он. Мистеру Вулеру ничего не оставалось, кроме как послушаться приказа и, оставив и лошадей, и все свои фургоны, вернуться в деревню. Через четыре дня вызванная полиция отыскала эти фургоны, но они, разумеется, были пустыми».

— Господи помилуй, какой страх! — воскликнула Селия.

Я не могла говорить. Ужасная картина все еще стояла перед моими глазами: темный лес, толпа вооруженных мужчин, спокойно дожидающаяся приказа, и страшный всадник на вороном коне, так метко стреляющий и так быстро заряжающий свое ружье. Если бы я не знала Ральфа, я бы вообще не поверила, что такое возможно. Но я видела, как это делал Ральф. На такое не способен был даже Гарри с его прекрасными пистолетами и долгой практикой. Ральф успевал выстрелить и снова зарядить ружье, пока вы успевали сосчитать до двадцати. Но мой разум отказывался верить очевидному.

— «Впоследствии мистер Вулер допросил нескольких человек, но, несмотря на жестокие пытки, они ничего не сказали. Они, конечно, будут повешены, но их главарь пока не найден и разгуливает на свободе».

Леди Хаверинг взглянула на меня поверх письма:

— Вам нехорошо, моя дорогая?

— Нет-нет, — торопливо ответила я и разжала стиснутые руки, стараясь говорить нормально. — Какая жуткая история! Было ли… — Я едва могла четко сформулировать вопрос. — Было ли что-нибудь необычное в их предводителе, что могло бы помочь найти его?

— Нет, определенно нет, — прозвучал ответ. — Мистер Вулер предложил огромную награду за его голову, но никто не выдал этого человека. Я рада, что это случилось где-то в Кенте. Было бы ужасно, если б подобное произошло поблизости от Хаверинг-холла… или Вайдекра, — произнесла леди Хаверинг, как бы подумав.

Я постаралась кивнуть и улыбнуться, но у меня ничего не вышло. Зубы у меня стучали, будто в лихорадке, я не могла пошевелить даже пальцем. Безногий всадник в Портсмуте и меткий стрелок из Кента не могли оказаться одним и тем же человеком, и мой страх непонятен. Было опасно, конечно, так растеряться перед леди Хаверинг и встревоженной Селией, но мое горло сжал ужас, и я не могла говорить. Образ Ральфа из моих ночных кошмаров стал приобретать четкие очертания. Даже если я потеряю сознание, то меня все равно будет преследовать этот страшный образ всадника на вороном коне, с ногами, обрубленными по колено, все приближающегося и приближающегося к моей земле.

Я не помню, как добралась домой. Мне сказали, что для меня подали экипаж и сама леди Хаверинг усадила меня туда, поддерживая под локоть, но я ничего не помню. Стоило мне закрыть глаза, и я снова видела Ральфа с ногами, болтающимися, как у поломанной куклы, и слышала его тяжкий стон и щелканье капкана. Когда же я открывала их, я видела лакея, скакавшего у окошка кареты, и мне снова казалось, что это Ральф уже настигает меня.

Ко мне вызвали нового доктора из Чичестера, молодого умного врача по фамилии Мак-Эндрю, чью репутацию я так бессовестно использовала в случае с миссис Ходжет. Я почти не видела его и едва слышала обращенные ко мне вопросы, но чувствовала его заботливую руку на моем плече и прохладное питье на моих губах. Настойка лауданума смочила мои губы подобно эликсиру жизни и покоя.

Снов — благодарение Богу и лаудануму — я не видела, и ничьи призраки больше не тревожили меня. Я крепко спала до следующего дня, а когда проснулась, у моей постели опять сидел доктор Мак-Эндрю. У меня не было сил говорить, я только попросила его:

— Пожалуйста, дайте мне еще поспать.

— Вы спали уже достаточно долго, — возразил он мягко, — лучше последуйте моему совету и найдите в себе силы взглянуть на свои страхи прямо.

— Думаю, вы правы, — тихо ответила я, — но я сама знаю, что для меня лучше, и все-таки прошу вас дать мне это лекарство опять.

Его светло-голубые глаза внимательно вглядывались в меня, как бы оценивая мои силы.

— Ну ладно, возможно, вы действительно лучше знаете, что вам надо, — согласился он. — Отдыхайте, завтра я навещу вас опять.

Я молча выпила настойку и стала терпеливо ждать, когда ее действие прогонит приближающиеся картины страшного призрака и даст покой моей душе. Но вдруг услышала вопрос мамы:

— Как ты думаешь, что так сильно напугало тебя?

Это на мгновение встревожило меня, но я тут же провалилась в сон.

К тому времени, когда я проснулась, ответ на этот вопрос был придуман самой мамой, она увидела в моем припадке собственную реакцию на присутствие кошек. Все вспомнили, что я сидела в кресле, где обычно спит избалованный персидский кот Селии, и другие объяснения не потребовались. Доктор Мак-Эндрю сомневался в справедливости этих заключений, но вопросов мне больше не задавал. Роковое письмо было всеми забыто.

Забыто всеми, кроме меня. Перед моими глазами как живые стояли ужасные картины преследующего меня мстителя. День свадьбы приближался, и я старалась казаться спокойной и здоровой, а для спасения от ночных кошмаров у меня теперь имелось надежное лекарство, первую бутылочку которого дал мне сам доктор Мак-Эндрю. Каждую ночь, перед тем как лечь в постель, я доставала ее из шкафчика, и несколько капель настойки давали мир моей душе.

Умный, добрый доктор Мак-Эндрю дал мне одну бутылочку, но решительно отказал во второй.

— Я не могу согласиться с этим, мисс Лейси, — с мягким акцентом сказал он. — Да будет вам известно, что это не стакан безобидного молока на ночь, а лекарство, в котором присутствует опиум. Мы считаем, что оно довольно сильное и вызывает быстрое привыкание. Вам же не приходит в голову выпивать бутылку бренди за неделю, мисс Лейси, а это то же самое. Я прописал его для вас, когда вы очень плохо себя чувствовали, как временную меру, чтобы успокоить вас. Но вы честная и отважная молодая леди, и я рекомендую вам взглянуть в лицо вашим страхам и навсегда решить эти проблемы самой, а не с помощью лауданума.

Разговор принял нежелательный для меня оборот, и я постаралась прервать беседу. Мнение доктора о лаудануме не имело для меня значения. Только человек сильнее доктора Мак-Эндрю мог бы заставить меня свернуть с выбранного пути. В моей жизни встретились только два таких человека, и обоих уже не было в живых. Так что лучше было не перечить мне.

Но доктор Мак-Эндрю не принадлежал к тем собеседникам, которые послушно прекращают беседу, когда им еще есть что сказать. Он пристально смотрел на меня, но глаза его были добрыми.

— Мисс Лейси, — настойчиво продолжал он, — я наблюдал за вами в дни болезни, и хотя вы, конечно, можете считать меня слишком молодым и неопытным, но я прошу вас доверять моим советам.

Я внимательно взглянула на него. Его обычно бледное лицо северянина покраснело от смущения, даже уши порозовели, но честные голубые глаза смотрели решительно.

— Вы чем-то сильно встревожены, — ровно продолжал он. — Либо чем-то воображаемым, либо существующим реально. Я рекомендую вам взглянуть на это открыто и преодолеть страх. Что бы ни пугало вас, вы имеете любящую семью и, я уверен, много друзей. Вы не должны бояться одиночества. Скажите мне, если я не прав, но я думаю, что это так. Я считаю, что вы напуганы кем-то, и вы не преодолеете этот страх, пока не встретитесь с опасностью лицом к лицу.

Хотя день был ясный и в комнату заглядывало солнце, я вздрогнула от одной только мысли встретиться лицом к лицу с Ральфом, моим доверчивым любовником, которого я обрекла на нищету, сделала непригодным ни для какой работы. Мое воображение отказывалось принять даже тень картины нашей воображаемой встречи.

— Вы ошибаетесь, — ровным безжизненным голосом сказала я, опустив глаза, чтобы он не заметил мелькнувшего в них ужаса. — Я ничего не боюсь. Видите ли, я но шу траур по моему отцу и все еще не могу оправиться после этого удара.

Молодой доктор покраснел еще гуще, придвинул к себе саквояж и открыл его.

— Я даю вам это против воли, — сказал он и вложил в мои пальцы маленький флакончик с лауданумом. — Это поможет вам заснуть, но прошу вас быть осторожной. Только по две капли на ночь и никогда днем. С его помощью вы справитесь с трудностями в период подготовки к свадьбе вашего брата и к путешествию. Когда вы покинете Англию, вы должны прекратить принимать его.

— Оно не понадобится мне, когда я покину Англию, — необдуманно сказала я.

— О? — Он положительно был слишком внимателен, этот доктор. — Значит, ваши страхи, как и привидения, не могут пересекать океан?..

Я опять опустила глаза. Этот молодой человек умел наблюдать и видел слишком много.

— Оставим это, — сказал он, вставая.

Я протянула руку, но он, к моему удивлению, не пожал ее, а наклонился и поцеловал. Выпрямившись, он задержал мою руку в своей.

— Я хотел бы быть вашим другом, мисс Лейси, — тихо проговорил он. — Пока что я пользуюсь вашим доверием как врач, но я чувствую, что мы могли бы разговаривать с вами как друзья.

Затем он поклонился и вышел из комнаты.

Я замерла в своем кресле. Меня взволновала теплота, прозвучавшая в его голосе, и я повернулась к зеркалу, чтобы взглянуть на свое отражение. Его слова и поцелуй вернули краску на мои щеки, а тени под глазами придавали моему облику некоторую хрупкость. Разумеется, доктор не вызывал во мне никакого волнения — ведь он не владел Вайдекром, — но какая из женщин могла бы остаться равнодушной к устремленным на нее глазам мужчины. Я улыбнулась своему отражению, и радость согрела мои глаза. В эту минуту в комнату вошла мама, и мы обменялись улыбками.

— Это была двуколка доктора Мак-Эндрю? — спросила она, усаживаясь и открывая корзинку для рукоделия.

— Да, — ответила я.

— Тебе следовало позвать меня, Беатрис, — проговорила она с мягким упреком. — Не следует видеться с ним наедине.

— Он только зашел проведать меня, — сдержанно возразила я. — Я бы не подумала звать тебя. Он оказался здесь по пути, направляясь к Спрингхэмам, так как заболел один из их мальчиков.

Мама внимательно вдевала нитку в иголку и кивнула мне, до конца не убежденная.

— Мне не совсем нравится, когда доктора наносят светские визиты, — продолжала она. — В мои молодые годы аптекари являлись, только когда за ними посылали, и то только через черный вход.

— О, мама! — Это было уже почти смешно. — Мак-Эндрю совсем не аптекарь. Он — доктор и закончил Эдинбургский университет. Нам повезло, что он обосновался по соседству и теперь не приходится каждый раз посылать за врачом в Лондон. Кроме того, он джентльмен, и разговаривать с ним приятно.

— Ну хорошо. — Моя мама была настроена миролюбиво. — Мне это кажется несколько странным, но бог с ним. Я рада, что он присматривает за тобой, моя дорогая. Но я и слышать о нем не захочу, когда для Селии придет ее время.

— Боже мой! — раздраженно воскликнула я. — До свадьбы еще две недели, а ты уже говоришь об акушерке.

— Беатрис, что ты такое городишь. — Мама говорила с упреком, но глаза ее смеялись. — Раз ты так свободно выражаешься, значит, мне пора подумать и о твоей свадьбе.

— К этому я совсем не стремлюсь, — рассмеялась я. — Я не хочу оставлять Вайдекр, и мне не нужен муж. Мне лучше остаться здесь и быть сестрой для Селии и тетушкой для их будущих детей.

— Все девушки так говорят, — тепло сказала мама. — Придет время, и ты с удовольствием покинешь нас.

Я улыбалась. Тон беседы был несерьезным, и мне нечего было опасаться. Эти дни мы занимались тем, что подрубали галстуки для Гарри. Мое умение несколько возросло за последнее время, и я делала аккуратные ровные стежки, представляя при этом, что именно мой галстук он наденет на свадьбу, а потом именно я, а не застенчивая маленькая Селия сниму его в первую ночь.

— Гарри готовит сюрприз для тебя к вашему возвращению, — прервала мама мои дневные сны. — Я упоминаю об этом только для того, чтобы знать, что это не будет тебе неприятно.

Я подняла голову, ожидая продолжения.

— Гарри хочет отдать в твое распоряжение несколько комнат в западном крыле дома. — В ее голосе я почувствовала нотку тревоги. — Я думаю, ты скажешь ему, что это тебя не устраивает.

Она ждала моей реакции, но я ничего не отвечала.

— Ты знала об этом плане, Беатрис?

— Гарри предложил мне эти комнаты некоторое время назад, — подтвердила я. — Мне показалось, что это неплохо, но я не знала, что он уже велел начать работы.

— Вы оба планировали эти перемены и никто из вас даже не посоветовался со мной? — Мама казалась очень взволнованной. Для меня было очень важным по возможности успокоить ее.

— Мама, это совершенно вылетело у меня из головы, — спокойно сказала я. — Гарри решил, что, пока я здесь, мне будет удобнее занимать свои собственные комнаты. У нас с Селией будет общая гостиная, и я этому рада, так как мы с ней очень дружны. Ведь у тебя, мама, есть и своя гостиная, и туалетная комната, и спальня наверху, а у меня только спальня.

Как обычно, мамины возражения касались только внешней стороны вещей.

— Это выглядит довольно неприлично, — объяснила она. — Для девушки твоего возраста странно даже думать о своих комнатах. У тебя нет в них необходимости.

— Я знаю, мама, — успокаивала я ее. — Но у нас и ситуация необычная. Гарри нуждается в помощи, и, как ты знаешь, у меня находятся все счета по имению. Пройдет еще несколько лет, пока он научится управлять поместьем самостоятельно, а до тех пор, я думаю, нам придется вместе заниматься цифрами и урожаями. Конечно, это странно для молодой девушки, но тем не менее я это делаю и мне необходимо место для работы. К тому же я не хотела бы мешать Селии.

Мама склонилась над шитьем.

— Я ничего не понимаю в делах, — убежденно заговорила она. — Но я все-таки думаю, что Гарри мог бы сам управиться с этим. Он здесь хозяин, и он должен справляться с этими проблемами без своей сестры.

Я чувствовала, что уже победила, и это знание сделало меня чуткой. Я взяла маму за руки.

— Почему ты так говоришь? — спросила я теплым, успокаивающим голосом. — Он ведь не может жить без своей ненаглядной мамочки, как и без сестры. Ты избаловала его, мама, и мы теперь даем Селии в мужья какого-то султана, которому требуется целый гарем в доме.

Мама улыбнулась, и тревога ушла из ее глаз.

— Ну хорошо, — успокоенно сказала она. — Если это то, чего хотят Гарри, Селия и ты, тогда я согласна. Но все это окажется сделанным впустую, когда ты выйдешь замуж и уедешь жить куда-нибудь в Ирландию.

— Нет-нет, я выйду замуж только за итальянского принца, — засмеялась я, стремясь закончить разговор на веселой ноте. — На меньшее я не согласна. Подумай о возможностях, которые у меня будут в Париже и Риме.

Мы обе рассмеялись и сосредоточились на галстуках для Гарри. В этом направлении мы предприняли столько усилий, что к концу второй недели моему брату пришлось упаковать штук пятьдесят галстуков в свой дорожный сундук; в почтовой карете рядом с ним плотно стали четыре сундука с приданым Селии и мои, более скромные, пара сундуков и три коробки. Этот тяжелый багаж должен был в сопровождении лакея Гарри и наших с Селией горничных следовать за нами по Франции и Италии. Мы представляли собой странное трио: девственная жена, спокойный и умиротворенный муж и эффектная сестра.

— Не могу дождаться нашего отъезда, — сказала я и невольно прислонилась к Гарри.

Мы в это время стояли, наблюдая за погрузкой нашего багажа. Рука Гарри незаметно для всех гладила мою спину. Я чуть не мурлыкала от удовольствия.

— Два месяца, — тихо проговорил он. — Мы любим друг друга уже два месяца, и никто ничего не заметил.

Он продолжал украдкой ласкать меня, и я с трудом старалась сохранить равнодушный вид. Слуги торопливо сновали взад и вперед, ничего не замечая.

— Я приду к тебе сегодня ночью? — спросил Гарри едва слышно.

Его губы находились так близко от моего уха, что я чувствовала тепло его дыхания. Мы редко оставались наедине за последние несколько недель моей болезни из-за тяжелого наркотического сна, и теперь я чувствовала, как просыпается во мне желание.

— Не забывай, пожалуйста, что я все-таки жених, — с усмешкой продолжал он.

— В таком случае, — стала я развивать его мысль, — тебе полагается сегодня пировать с твоими друзьями, пользуясь последними холостяцкими деньками, пока твоя ревнивая, страстная жена не прибрала тебя к рукам.

Гарри смеялся вместе со мной:

— Что-то я совсем не представляю Селию в этой роли. Но, Беатрис, я хочу быть с тобой сегодня ночью.

— Нет, — ответила я, наслаждаясь неожиданностью своего отказа.

Я отстранилась от него и повернулась к нему лицом, полузакрыв глаза в ответ на его тайную ласку.

— Нет, я приду к тебе завтра, после венчания, как твоя невеста. — Я произносила эти слова медленно, будто давая клятву. — Завтра мы будем стоять вместе перед алтарем, и каждое слово, которое ты произнесешь, каждое «клянусь» будет обращено ко мне. И каждый ответ, который ты услышишь, каждое обещание любви и верности, каждое «да» будет моим обещанием, хоть и произнесет его Селия. Невеста — она, но я стану женой. Завтрашний день будет принадлежать ей, но зато завтрашняя ночь будет моя. Завтрашняя, а не сегодняшняя, мой дорогой. Сегодня ты можешь мечтать обо мне, а завтра мы трое разойдемся по нашим комнатам, и Селия может спать сколько ей угодно, в то время как ты и я не будем спать совсем.

Голубые глаза Гарри засверкали, как от обещанной игрушки.

— Я согласен, — воскликнул он быстро. — Это будет наш медовый месяц. Это на тебе я женюсь, тебя я беру с собой, а Селия отправляется с нами так же, как багаж или слуги, — для нашего удобства.

Вздохнув от предвкушения наслаждения и от вкуса победы, я еще раз повторила:

— Да, завтра у тебя свадьба, и завтра ночью мы будем вместе.

Мы выполнили и то и другое. Волшебная волна подняла меня и поставила рядом с Гарри у алтаря, и, слушая голос Гарри, обещавший радости супружества, я воображала, что это относится ко мне, и предвкушала предстоящую ночь.

От сильного волнения у Селии кружилась голова, и поэтому, когда лорд Хаверинг, проведя ее по проходу церкви, оставил у алтаря, мне пришлось сделать шаг вперед, чтобы не дать ей упасть. Только ее хрупкое тело находилось между мной и Гарри, когда он давал обещания любви, радости и верности, он смотрел в мои глаза и обращался ко мне.

Селия едва слышно прошептала свои клятвы, и служба окончилась. Завтрак после венчания был, как и ожидалось, довольно скучным, хотя и обильно сдобренным приторными комплиментами в адрес Селии, которая порозовела и вправду стала очень миленькой. Ни мне, ни Гарри, который, стоя в углу с лордом Хаверингом, пил с ним за свое здоровье, внимания не уделялось. Мне не с кем было поболтать и пришлось занимать глупых сестер Селии и их еще более глупых подруг. Неожиданно я заскучала. И даже оценивающие взгляды лорда Хаверинга не утешили меня. Вскоре мужчины перешли в кабинет, и мы, женщины, остались одни. Но внезапное появление доктора Мак-Эндрю заставило меня поднять на него глаза и улыбнуться.

— Мне приятно вас видеть, — сказал он, садясь рядом. — Какой радостный сегодня день, не правда ли?

Я обратила внимание, как тактично он не стал интересоваться моим здоровьем, и впервые заметила, что он очень интересный мужчина. Я видела, как другие девушки — сестры Хаверинг и две подружки невесты — следят за ним. В их взглядах промелькнуло что-то хищное.

— Вы долго собираетесь отсутствовать, мисс Лейси? — спросил он с мягким шотландским акцентом.

— Только до Рождества, — ответила я. — Не выношу жить вне дома, к тому же у нас с Гарри множество работы перед весенним севом.

— Я слышал, вы заядлый агроном? — В его голосе не прозвучало и тени насмешки, которую я так часто слышала от наших соседей.

Хотя их земли не давали и половины нашего дохода, но они тем не менее находили мой интерес к хозяйству неприличным для молодой леди.

— Да, — прямо ответила я, — мой отец воспитал во мне преданность нашей земле, я люблю Вайдекр и счастлива узнавать о нем все, что можно.

— Это замечательно — иметь любимый дом, — сказал он понимающе. — Моя собственная семья так часто покупала и продавала поместья, что у меня не было возможности пустить где-либо корни.

— Вы родом из Эдинбурга? — спросила я с интересом.

— Мой отец — владелец компании «Линии Мак-Эндрю», — робко ответил он.

Эта информация была тем фрагментом, которого не хватало в решаемой мною головоломке. Теперь легко можно было понять присутствие молодого доктора в доме Хаверингов. «Линии Мак-Эндрю» были одной из самых процветающих компаний, торговые суда которой курсировали между Англией, Шотландией и Индией. Этот молодой доктор, оказывается, принадлежал к сказочно богатой семье. Принимая его в своем доме, леди Хаверинг закрывала глаза на его необычное занятие из уважения к одному из самых крупных денежных состояний в Британии. Она уже обратила на него внимание как на возможную партию для одной из своих дочерей.

— Я удивлена, что ваш отец отпустил вас так далеко от дома, — сказала я.

Доктор Мак-Эндрю рассмеялся.

— Боюсь, он не был доволен, когда я оставил и родовое поместье и родовое занятие. Он очень хотел, чтобы я работал с ним, но два моих старших брата и один младший успешно помогают ему. А я отдал свое сердце медицине, еще когда был мальчишкой, и, несмотря на отцовские возражения, все-таки закончил университет.

— Я бы не хотела много заниматься больными людьми. — С этим молодым человеком, обладающим таким твердым взглядом, я разговаривала совершенно свободно. — У меня совсем нет терпения.

— Да зачем это вам? — воскликнул он. — Хотел бы я, чтобы все в мире были такими же сильными и крепкими, как вы. Когда я впервые увидел вас скачущей вверх по крутому холму, я даже рассмеялся от удовольствия. Вы не созданы для коляски больного, мисс Лейси. Юности и красоте нужен простор.

Я была польщена.

— Вам вообще-то не следовало подсматривать, как я скакала, — с притворным смущением сказала я. — Мне не полагается выезжать верхом из поместья, пока мы в трауре, и я до сих пор стараюсь скрыть это занятие. Но когда у вас хорошая лошадь и ветер дует в лицо, удержаться просто невозможно.

Доктор Мак-Эндрю улыбнулся моему энтузиазму и заговорил о лошадях. Еще в период моей болезни я заметила, что он понимает в них толк. В его двуколку была запряжена превосходная пара: оба гнедые, с высокими шеями и размашистой поступью рысака.

Мне даже бывало любопытно, откуда у молодого доктора деньги на таких лошадей, но теперь все стало на свои места. Я рассказала ему о первом пони, которого купил мне папа, а он о своей первой гончей, и я совсем забыла, что половина глаз всего общества устремлена на нас.

— Беатрис, дорогая… — услышала я голос мамы.

Я подняла глаза и увидела леди Хаверинг и маму, которые тут же положили конец нашему разговору. Доктора Мак-Эндрю повели знакомить с остальными гостями, а мне мама напомнила, что я должна отвести Селию наверх переодеться для путешествия.

Вся моя помощь заключалась в том, что я проверила, не помялись ли мои собственные плащ и шляпка, и уселась на подоконник полюбоваться закатом. Мне было жаль покидать Вайдекр в эту ласковую пору, когда деревья начинают менять цвет. В моих глазах стояли слезы, когда я, поцеловав маму на прощание, прыгнула в коляску. Моя глупенькая мамочка отнесла эти слезы на свой счет и трогательно расцеловала и благословила меня. В толпе, окружавшей Селию, я отыскала доктора Мак-Эндрю. Он стоял позади всех и смотрел на меня. Когда наши глаза встретились, он улыбнулся мне так тепло, что у меня на душе стало спокойно-спокойно. В шуме толпы я не расслышала, что он сказал, но догадалась, что это были только два слова: «Возвращайтесь скорее».

Я откинулась на подушки с улыбкой на губах и странной теплотой в груди. И мы отправились в свадебное путешествие.

ГЛАВА 8

Первая брачная ночь стала для нас с Гарри именно тем, что мы и ожидали, но оказалась окрашена для меня еще и удовольствием обманывать Селию, спавшую за соседней дверью. Гарри пришлось зажать мне рот рукой, чтобы заглушить мои крики, и этот намек на его насилие и мою беспомощность взволновал нас еще больше. Когда же для него, в свою очередь, настал кульминационный момент, то ему пришлось спрятать голову в подушку, чтобы сделать неслышным тяжелый стон наслаждения. Затем мы долго лежали в молчании и спокойствии, не тревожась о наступающем утре.

Отель «Голден Флис» в Портсмуте оказался расположенным у самых стен гавани, и, когда мы засыпали, я слышала шепот моря. Запах соленого воздуха говорил мне, что наше путешествие уже началось и Вайдекр с его надеждами и страхами остался далеко позади. Гарри громко вздохнул во сне и отвернулся, а я продолжала тихо лежать в этой чужой комнате, смакуя свое первое расставание с домом, которое делало его еще желаннее. Бессознательно мои мысли вернулись к Ральфу, прежнему Ральфу моего девичества, и его роковому желанию лежать вместе со мной в господской кровати. Да, он был прав, завидуя нам. Земля и богатство, которое она дает, — это самые главные вещи на земле.

Я долго лежала на спине, глядя широко открытыми глазами в темноту и слушая шорох волн, ласкающих стены гавани, как будто они вздыхали от счастья, прикоснувшись к земле. Послушный Гарри безоговорочно принадлежал мне, за стеной спала Селия, уверенная в моей дружбе. И прежняя ноющая боль в сердце, страх остаться нелюбимой и никому не нужной в своем собственном доме постепенно оставлял меня. Мой брат, сквайр, обожал меня и спешил ко мне по одному мановению моей руки. Я была в безопасности. Он был полноправным хозяином нашей земли и подчинялся каждому моему приказанию. Но я продолжала невидящими глазами смотреть в серый потолок надо мной и знала, что мне этого уже недостаточно. Я нуждалась в чем-то большем. Мне не хватало той магической силы, которая была в нем, когда Гарри стоял во весь рост на верху телеги, высокий, золотоволосый, бронзовый бог земли. Когда я выступила навстречу ему из глубины амбара, я приветствовала не только желанного мужчину, а когда он смотрел на меня, не отрывая глаз, он видел перед собой темную богиню земного плодородия. А теперь он превратился в заурядное человеческое существо в ночном колпаке, и этот образ исчез, а вместе с ним исчезла и моя страсть.

Конечно, я всегда думала о Ральфе. Во время наших постоянных любовных встреч и поцелуев в укромных местах его никогда не оставляла некая магическая власть надо мной. В нем всегда ощущалась темная сила грозного леса. От него исходил магический дух Вайдекра, он дышал этой магией. А в Гарри не было ничего подобного.

Я перекатилась на другой бок и прижалась к довольно пухлым ягодицам моего брата. Никогда Ральф не принадлежал мне так полно, как он. Я не могла не обожать сквайра, но поневоле чувствовала легкое презрение к мужчине, которого я третировала, как глупого щенка. Каждый опытный наездник предпочитает хорошо вымуштрованную лошадь, но кто не насладился бы борьбой с животным, чей дух не удалось смирить? Гарри всегда принадлежал и будет принадлежать сегодняшнему дню. А мне было нужно нечто другое, из тех языческих времен, когда таинственные создания бродили по лесам Вайдекра. Я сонно улыбнулась, представив себя гибким великолепным зеленоглазым зверем. И тут же провалилась в глубокий, глубокий сон.

Утренняя суета отеля разбудила меня довольно рано, задолго до того, как моя горничная принесла мне чашку утреннего шоколада и горячую воду для умывания. Из моего окна была видна вся гавань, и ее вода приветливо синела, рыбачьи лодки и небольшие яхты весело подскакивали на легких волнах. Предвкушение предстоящего путешествия волновало нас, и мы с Селией смеялись как дети, всходя на борт парома, пришвартовавшегося у высокой пристани.

Первые несколько минут были восхитительны. Маленький корабль храбро покачивался на волнах, пирс был густо облеплен людьми, продавцами сувениров из ракушек и стекла, акварельных пейзажей Англии, а также фруктов и еды в дорогу.

Даже вид безногого калеки — несчастного моряка — не напугал меня. И хотя я с ужасом смотрела на страшные обрубки его ног, наблюдая, как отвратительно ловко и опытно он передвигается с их помощью по земле, мне было совершенно ясно, что, оставляя Вайдекр, я бегу от неотвратимого, медленного приближения Ральфа. Я суеверно бросила нищему пенни, он поймал монетку опытной рукой и поблагодарил меня с заученной плаксивостью. Горькая мысль о Ральфе, моем любимом Ральфе, поверженном в бедность и нищету, сжала мое сердце. Но я тут же отбросила ее в сторону, привлеченная восклицанием Селии:

— Смотри! Смотри! Мы отплываем!

Ловкие, как обезьяны, матросы вскарабкались на мачты к свернутым парусам. Под громкие выкрики зрителей паруса захлопали и в мгновение ока надулись. Мы с Селией только успевали уступать дорогу матросам, которые выглядели дико, как пираты, и перебегали от мачты к мачте, распуская паруса и стремительно сматывая канаты. И вдруг стена гавани скользнула от нас прочь, машущие фигурки людей превратились в движущиеся точки, и корабль вышел в море. Желтая каменная пристань казалась мне рукой, протянутой к нам и стремящейся удержать нас дома.

Паруса наполнились ветром и надулись, суета на палубе уменьшилась. Селия и я сочли это добрым знаком. Я прошла на нос корабля и, убедившись, что меня никто не видит, вытянулась вдоль бушприта и стала следить за вскипающей подо мной волной, за острым носом корабля, разрезающим зеленую воду. Добрый час провела я здесь, очарованная мощью воды, как вдруг качка стала сильнее, а небо покрылось тучами, что всегда предвещает бурю, будь то на море или на земле. Начался дождь, и я почувствовала дурноту. Качка стала весьма неприятной, к горлу подступила тошнота, и мне пришлось укрыться в каюте.

Это было не утомительно, но невыносимо противно. В полной уверенности, что на палубе мне стало бы лучше, я постаралась вызвать в памяти приятную картину кипящих зеленых волн, но все было напрасно. Я уже ненавидела корабль. Я ненавидела бессмысленную пляску волн и всем сердцем желала как можно скорее очутиться поскорее на доброй надежной земле.

Я высунулась в дверь, чтобы позвать мою горничную, помещавшуюся в каюте напротив, но внезапный приступ тошноты вернул меня обратно в каюту и я очутилась там одна, больная и беспомощная. Все вещи на полу подпрыгивали вместе с кораблем, непривязанные сундуки и чемоданы скользили от стены к стене, громко ударяясь о каждую, а я валялась на койке, не в состоянии даже помочь себе. Тут мне опять стало плохо, и я накрыла лицо подушкой, чтобы не видеть этого беспрерывного скольжения. Затем я провалилась в сон.

Когда я проснулась, качка все еще продолжалась, но все вещи в каюте были закреплены на местах, так что обстановка вокруг перестала напоминать ночной кошмар. Все было чисто убрано, и в воздухе витал слабый запах лилий. Я оглянулась, ища глазами горничную, но в кресле рядом со мной сидела улыбающаяся Селия.

— Я так рада, что тебе лучше, — сказала она. — Может быть, ты что-нибудь съешь? Немного супу или выпьешь чаю?

Продолжая недоумевать, где я и что здесь произошло, я только покачала головой в ответ, так как мой желудок восставал при мысли о еде.

— Ну хорошо, тогда поспи еще, — продолжала эта незнакомая мне, властная Селия. — Это будет лучше всего для тебя, а скоро мы будем уже в безопасности в порту.

Вместо ответа я закрыла глаза и уснула. Проснулась я опять с приступом тошноты, и кто-то держал передо мной таз, а затем ловко обмыл и вытер мое лицо и уложил меня на подушки. В полудреме мне казалось, что это моя мать, поскольку я понимала, что это не руки горничной. И только среди ночи, когда я снова проснулась, я осознала, что это Селия ухаживает за мной.

— Ты была здесь все это время? — спросила я.

— Конечно, — ответила Селия, как будто в этом не было ничего странного. — Кроме тех минут, когда я ухаживала за Гарри.

— Ему тоже так плохо? — изумленно спросила я.

— Боюсь, что ему гораздо хуже, — спокойно сказала Селия. — Но вы оба поправитесь, когда мы достигнем берегов Франции.

— А как чувствуешь себя ты сама? — поинтересовалась я.

Она мягко улыбнулась мне, и ее тихий голос донесся до меня будто издалека:

— Нормально. Я гораздо сильнее, чем кажусь внешне. — Последние слова я услышала уже сквозь сон.

Когда я снова проснулась, ужасающая качка успела прекратиться. Я чувствовала легкое головокружение и слабость, но, по счастью, меня больше не тошнило. Я села и спустила босые ноги на пол. Меня уже не шатало так, как раньше, и я смогла пройти до двери в каюту Гарри, не хватаясь за стулья, чтобы не упасть. Дверь открылась без звука, и я, незамеченная, застыла в проеме двери.

Селия стояла у койки Гарри с чашкой супа в руке. Другой рукой она поддерживала Гарри, моего Гарри, за плечи. Я наблюдала, как он пьет, капризничая, как больной ребенок. Затем Селия опустила его на подушки.

— Лучше? — спросила она, и ее голос был необычайно нежен.

Гарри похлопал ее по руке.

— Моя дорогая, — слабо сказал он, — ты так добра ко мне.

Селия улыбнулась и каким-то новым, доверчивым жестом убрала волосы с его лба.

— О, какой ты глупый, Гарри, — проговорила она. — Ведь я твоя жена. Разумеется, я буду ухаживать за тобой, когда ты болен. Ведь я перед алтарем обещала любить тебя и в болезни, и в здравии. Я счастлива заботиться и о тебе, и о дорогой Беатрис.

Я с ужасом наблюдала, как Гарри взял руку Селии и нежно поднес ее к губам. В это время она, холодная, застенчивая Селия, наклонилась и поцеловала его в лоб. Затем она задернула полог его кровати. Неслышно ступая босыми ногами, я вернулась назад и закрыла за собой дверь. Доверчивость Селии, ее нежность к Гарри изумили и встревожили меня. Я почувствовала острый укол ревности. Невольно я обернулась и взглянула в зеркало, чтобы увериться в своей красоте. Оттуда на меня смотрело страшно бледное и больное лицо.

Какие бы мысли ни привели меня к дверям каюты Гарри, сейчас они мгновенно испарились. Если он чувствовал то же, что и я, то он не был расположен ни к ссорам, ни к страстному примирению.

Я стала быстро одеваться, но недоумение по-прежнему заставляло меня напряженно размышлять. Впервые мы оба находились вне пределов нашей земли и при этом были так беспомощны. И тут меня пронзила мысль о том, как мало общего имеем мы с Гарри. Сейчас, вне Вайдекра, свободные от моей всепожирающей страсти и слишком утомленные для любви, мы были чужими. Если б мне понадобилось войти к Гарри, не думая при этом о любви, то я бы даже не знала, о чем с ним говорить. Мне бы никогда не пришло в голову заказать для него суп, или же покормить его с ложки, как избалованного ребенка, или задернуть полог у его кровати, чтобы он быстрее уснул. Меня никогда не занимала возня ни с одним беспомощным существом, я даже не играла в детстве в куклы. И для меня не представляла никакого интереса любовь, состоящая из мягкого ухаживания и нежной ласки.

Селия, расцветшая от сознания своей значимости, и Гарри, преисполненный благодарности ей, представляли собой довольно странную пару, но я не имела никакой возможности вмешаться в их новые отношения.

Я вышла на палубу и, наблюдая за прекрасной панорамой приближающегося берега, решила не портить Селии этот звездный час ее славы. Если ей хочется носиться с Гарри во время его болезни, то это не те заботы, которым я могла бы позавидовать. И если, в свою очередь, Гарри просто светится от благодарности ей, то меня это не должно тревожить. По мере того как свежий ветер возвращал на мои щеки румянец, а моим волосам — блеск, мои надежды оживали. Впереди нас ожидает Франция и долгий приятный отдых, во время которого не будет глаз, чтобы следить за нами, ушей — чтобы слушать нас, а будет одна только наивная, глупая, рабски покорная Селия — чтобы обманывать ее.

Гарри и Селия поднялись ко мне на палубу, и я даже сразу простила им их переплетенные руки, особенно когда поняла, что мой сильный и крепкий любовник опирается на руку Селии для поддержки. Он был очень бледен и едва смог улыбнуться в ответ на мои заверения, что мы должны причалить к берегу не позже чем через час. Но я уже не тревожилась. Как только Гарри придет в норму и к нему вернется его аппетит — как к еде, так и к прочим вещам, — он обратится ко мне.

Следующую ночь мы уже провели в Шербуре, и наутро Гарри был вполне здоров. Я как будто не имела оснований жаловаться на недомогание, но от завтрака мне пришлось отказаться из-за внезапного приступа тошноты. Головокружение быстро исчезло, но стоило мне только поднять голову от подушки, как тут же возвращались слабость и непонятная сонливость. В то время как другие завтракали кофе и свежими булочками, я прогуливалась на свежем воздухе в садике нашей гостиницы, а затем наблюдала за погрузкой багажа в дорожную карету. Меня ужасно расстраивала предстоящая долгая дорога в Париж внутри этого тесного, раскачивающегося экипажа, и я едва нашла в себе силы с улыбкой принять руку Гарри, помогающего мне подняться по ступенькам.

Слабость не покидала меня, хотя уже давно исчезло из виду море и даже соленый воздух больше не напоминал о нем. Это повторялось каждое утро нашего путешествия в Париж, каждое утро в Париже, когда Гарри с улыбкой заглядывал в дверь и приглашал меня на прогулку в лес, каждое утро нашего дальнейшего путешествия на юг.

И однажды утром, не в силах даже приподнять голову с подушки, я с жалостью к себе признала факт, которого до сих пор избегала, как чумы. Я ждала ребенка.

Мы уже три дня как покинули Париж и находились в самом сердце Франции. За окном расстилалось море крыш старого провинциального городка, и я вдыхала непривычно жаркий для осени воздух, в котором носился запах печеного хлеба и неуловимый намек на присутствие специй и чеснока. И тут меня опять затошнило, но желудок был пуст и усилия напрасны.

Я почувствовала, как слезы выступили из-под сомкнутых век и покатились по щекам, оставляя холодный след. Ярко-голубые крыши, острый шпиль старинной церкви, пустынный горизонт — все сверкало, раскаленное солнцем, но это тепло не могло согреть меня. Я была беременна. И я была страшно напугана.

В тот день мы намеревались продолжить наш путь, и все, стоя внизу, уже ожидали меня. И сейчас мне следовало сойти по ступенькам, усесться в карету и провести весь день, раскачиваясь и трясясь на этих чертовых французских дорогах, слушая, как Селия читает свой проклятый путеводитель, а Гарри, как всегда, храпит. И не было никого, кому бы я могла протянуть руку и отчаянно попросить: «Помогите! Мне так плохо!»

Я уже давно все поняла. Когда у меня произошла задержка, я попыталась успокоить себя тем, что это вызвано волнением венчания и путешествием. Но в душе я понимала, что это отклонение не могло превышать недели или двух. Я просто боялась взглянуть в лицо действительности, что вообще-то было более свойственно маме или Гарри, чем моему ясному и решительному рассудку. Я гнала эту мысль от себя, но она снова и снова возвращалась ко мне. Она возвращалась каждым солнечным утром, когда я просыпалась больная и разбитая. Днем я улыбалась Гарри и болтала с Селией, и мне удавалось обманывать себя, что все это реакция на долгую и тяжелую дорогу и скоро все придет в норму. По ночам, когда я была в постели Гарри и он с привычной грубостью снова и снова брал меня, я уверяла себя, что это должно вызвать кровотечение и у меня все будет в порядке. Но каждое утро повторялось одно и то же, а потом стало еще хуже, и я уже начала бояться любящей наблюдательности Селии. Я испугалась, что моя потребность в любви, потребность обратиться хоть к кому-нибудь за помощью, чтобы мне сказали: «Не бойся. Тебе не придется быть одной», — окажется сильнее моего здравого смысла.

Я так боялась и была так ужасно одинока, что даже не осмеливалась думать о том, что же со мной будет.

Встав с кровати и одевшись, я достала платок из сумочки и спустилась по ступенькам. Селия ожидала в холле, пока Гарри расплачивался по счету. Она приветливо улыбнулась мне, но мускулы моего лица были слишком напряжены, и ответной улыбки не получилось.

— У тебя все в порядке, Беатрис? — робко спросила Селия, заметив мою бледность.

— Превосходно, — отрывисто бросила я.

Она кротко приняла эту резкость и больше ничего не сказала, хотя я так жаждала расплакаться и броситься ей на грудь, умоляя спасти меня. Я понятия не имела, что мне теперь делать.

Я села в карету так, будто меня везли на эшафот, и уставилась в окно, лишь бы не слышать болтовни Селии. Загибая пальцы, я подсчитала, что, должно быть, беременна около двух месяцев и рождения ребенка следует ожидать в мае.

В бессильной ненависти я смотрела на залитый солнцем французский ландшафт, на приземистые домики и пыльные свежевскопанные сады. Эта незнакомая земля, этот чужой город казались видением из моих ночных страхов. Я смертельно боялась, что произойдет наихудшее и что я умру здесь в тайных родах и никогда больше не увижу мой милый дом. И мое тело будет покоиться на одном из этих ужасных скученных кладбищ, а не на просторном дворе нашей вайдекрской церкви. Неожиданно у меня вырвалось короткое рыдание, и Селия изумленно взглянула на меня поверх книги. Я чувствовала ее вопрошающий взгляд, но не поворачивала головы. Она высвободила руку и коснулась моего плеча так нежно, будто бы утешала расплакавшегося ребенка. Я не отозвалась, но этот жест немного успокоил меня, и слезы перестали терзать мою грудь.

Все два или три дня этого злосчастного путешествия я молча провела в коляске. Гарри ничего не замечал. Когда ему становилось скучно, он садился рядом с кучером, чтобы любоваться окрестностями, либо нанимал верховую лошадь и скакал рядом с каретой. Селия с нежной тревогой наблюдала за мной, готовая либо говорить, либо молчать, но не прерывала моих горестных размышлений.

Ко времени нашего прибытия в Бордо потрясение от первоначального шока уже прошло, и мой разум прекратил метаться, как пьяный. У меня появилась мысль скинуть это несчастное дитя, и я сказала Гарри, что хотела бы для разнообразия прокатиться верхом. Он, конечно, согласился, но выглядел встревоженным, когда я, выбрав самого дикого на вид жеребца, стала настаивать на том, чтобы скакать в дамском седле. Все советовали не делать этого. И они были правы. Даже чувствуя себя совершенно здоровой, я вряд ли усидела бы на этом чудовище, а сейчас он сбросил меня в первые же десять секунд. Когда все кинулись поднимать меня, я нашла в себе силы улыбнуться и пробормотать, что все в порядке. Затем я села и стала ждать. Но ничего не случилось. Весь остаток дня я провела в тревожном, бесплодном ожидании. Теплый солнечный свет мягкой французской осени лился на меня сквозь окно, а я корчилась от отвращения ко всему этому плодородному и жизнетворящему миру. Прелестная комнатка казалась мне слишком тесной, стены наваливались на меня, воздух был спертым, и сама Франция, казалось мне, воняла чем-то ужасным. Я надела шляпку и сбежала по ступенькам. Гарри нанимал ландо для наших прогулок по городу, и сейчас я велела вызвать его. Спустившись следом за мной, Селия удивленно спросила:

— Ты собираешься ехать одна, Беатрис?

— Да, — кратко ответила я. — Мне нужен свежий воздух.

— Мне поехать с тобой? — последовал робкий вопрос.

Этот невинный тон страшно раздражал меня в первые недели нашего путешествия, но затем я поняла, что Селия жертвует собственными желаниями в угоду мне, даже не задумываясь над этим.

Ее вопросы «Мне пойти в театр?» или «Можно мне посидеть после обеда с тобой и Гарри?» звучали довольно наивно. Она словно спрашивала: «Вы предпочитаете остаться одни или побыть со мной?» И мы с Гарри скоро поняли, что ответ, каким бы он ни был, не обижает Селию.

— Не надо, — ответила я. — Лучше приготовь чай для Гарри, когда он вернется. Ты же знаешь, слугам не удается такой чай, как он любит. Я скоро приеду.

Она не настаивала на своем и проводила меня улыбающимся, любящим взглядом. Я уселась в ландо, сохраняя спокойное выражение лица, но едва мы отъехали от окон отеля, как я опустила на лицо вуаль и разрыдалась.

Я погибла, погибла, погибла. У меня нет пути к спасению. Моей первой мыслью было рассказать Гарри о том, что случилось, и вместе подумать, что делать. Но какой-то мудрый инстинкт удержал меня от признания, которое потом было бы невозможно забрать назад.

В прежние дни дома я первым делом побежала бы к Мэг, матери Ральфа, известной в наших краях ворожее. Но сейчас я с содроганием отбросила воспоминания о ней. Как всякий деревенский ребенок, я знала, что все девушки, попавшие в беду — либо обольщенные женатым человеком, либо обманутые парнями, — со своими затруднениями обращаются к подобным знахаркам и к помощи их полуядовитых трав.

Без сомнения, в этом сонном французском торговом городке тоже жила подобная умная женщина. Но как я могла разыскать ее, без того чтобы вся округа и каждый проезжий англичанин не начали сплетничать? Случайная оплошность, невезение, неопытность моя и Гарри, и вот все мое будущее отравлено этим растущим внутри меня отвратительным семенем.

Кучер обернулся ко мне за дальнейшими указаниями, и я нетерпеливо велела ему ехать дальше за город. Он кивнул и щелкнул кнутом, не переча эксцентричной англичанке. Наше ландо покатилось дальше, и скоро дома уступили место маленьким коттеджам, окруженным небольшими садиками. А потом и они кончились, сменившись в свою очередь бесконечными рядами виноградников.

Я с жалостью смотрела на эту монотонную холмистую местность, так не похожую на мою родную Англию, с ее холмами, яркими зелеными лужайками и чудесными буковыми дубравами. Здешние же холмы были словно выровнены, и каждый их дюйм занимали однообразные виноградники, лишь изредка прерываемые крестьянскими наделами. Вероятно, кому-то и было приятно гостить в этой стране, путешествуя по пыльным дорогам, но жизнь бедняков казалась мне здесь невообразимой. Наши батраки жили далеко не зажиточно — в противном случае это означало бы, что мы с Гарри им переплачиваем, — но их жизнь не шла ни в какое сравнение с жизнью крестьян во Франции. Мы с Гарри многому научились во время этого путешествия, встречаясь и беседуя с крупными землевладельцами и часто поражаясь тому, как мало они интересуются своей собственностью. Из этих бесед мы поняли, что процветание Вайдекра покоится на сочетании новых методов хозяйствования и упорного труда наших работников.

Вдруг приступ ностальгии буквально пронзил меня, и я подумала о том, как хорошо было бы сейчас оказаться дома, а не здесь, в этой чужой и скучной стране. Внезапно эта боль вылилась в одну ослепительную мысль, такую яркую и блестящую, что я выпрямилась с легким восклицанием, весьма удивившим кучера. Я отмахнулась от его вопросительного взгляда и невольно прижала руки к животу. Ведь ребенок во мне — тот самый, которого я только что назвала отвратительным семенем, — это наследник Вайдекра. Если это мальчик, а я точно знала, что это мальчик, то я ношу будущего хозяина Вайдекра и мое место всегда будет рядом с ним. Ибо это я — мать сына сквайра. Мой ребенок будет хозяином имения.

Я сразу же почувствовала себя по-другому. Моя обида растаяла. Я постаралась устроиться поудобнее, чтобы не повредить растущему драгоценному сыну.

Опять мне пришла в голову мысль рассказать Гарри о его сыне и наследнике. Но некий голос снова предостерег меня от этого. Гарри был моим, полностью моим, и наше путешествие доказало это. Каждый вечер, когда с наступлением темноты слуги зажигали в наших комнатах свечи, его глаза обращались ко мне, и казалось, он не видит ничего, кроме блеска моих волос и выражения моего лица. Селия, чувствуя себя лишней, поднималась и оставляла нас одних. Все вечера и ночи были моими и только моими, мы наслаждались друг другом долгими часами и засыпали в объятиях друг друга. Днем, разумеется, мне приходилось делить Гарри с Селией, и я не могла предотвратить некоторую близость, которая возникла между ними.

Селия и Гарри стали находить удовольствие в обществе друг друга со времени поездки на том ужасном пароме. Ей нравилось быть полезной Гарри, устраивать его поудобнее, когда он уставал, делать уютными все комнаты, в которых мы останавливались. Болезненно застенчивая Селия проявляла удивительную настойчивость в обращении с французскими слугами и не отставала от них до тех пор, пока то или иное блюдо не было приготовлено именно так, как это любил Гарри.

Я не имела возражений против этой ее деятельности, так как она освобождала меня от глупых хлопот. Именно Селия, и никто другой, распаковывала и запаковывала наши вещи, когда мы переезжали из отеля в отель. Именно Селия общалась с портными, прачками, обувщиками, торговцами, когда в этом возникала необходимость. Именно Селия чинила крохотными стежками жилеты моему брату, и это была именно ее задача — ублажать Гарри, будто она была служанка, в то время как я занимала и удовлетворяла его как ровня.

Селия стала немного увереннее в себе после тяжелой ночи в Париже, когда они в действительности превратились в мужа и жену. Гарри и я, сговорившись, выбрали этот вечер, и я постаралась, чтобы он стал максимально неприятным для них обоих. Это произошло после нашего выезда в оперу и ужина. В тот раз я надела низкодекольтированное платье и была хороша в нем, как молодая серебряная березка. Густо напудренные волосы выгодно оттеняли персиковый цвет моего лица. Все в отеле провожали меня глазами, когда мы с Гарри и Селией проходили к нашему столику. Селия в своем бледно-розовом платье казалась рядом со мной просто невидимой.

В тот вечер Гарри сильно напился и мог только нечленораздельным мычанием участвовать в моей остроумной беседе. Он чувствовал себя очень напряженно и норовил все время обидеть или задеть Селию. Она выглядела как приговоренный к смертной казни, не произнеся за весь вечер ни одного слова и не съев ни кусочка за ужином. Я отослала Гарри в ее спальню, надеясь, что предстоящее событие не принесет им обоим ничего, кроме боли и страдания.

Он вернулся даже быстрее, чем я ожидала. Когда он вошел в мою комнату, я увидела, что его халат запачкан кровью Селии. «Уф, дело сделано», — сказал он коротко и завалился спать. Мы уснули вместе в дружеском объятии, будто я утешала его в каком-то горе, а проснувшись утром в сером свете раннего рассвета, мы опять были любовниками.

Но что удивило меня в новой Селии — и что я оставила без комментариев: я не услышала от нее ни слова об этой ночи страданий. Маленькая доверчивая Селия ничего мне не рассказала, храня преданность Гарри, ее неуклюжему другу, этому законному насильнику. Она ни над чем не задумывалась, ничего не подозревала. И когда она однажды нашла постель Гарри нетронутой — мы не успели проснуться вовремя, — она опять не произнесла ни слова, возможно думая, что Гарри уснул в кресле или даже пошел к женщине. Она была идеальной женой для нас. Думаю, что она была глубоко несчастна.

Меня заставляло молчать отношение к ней Гарри. Он, так же как и я, прекрасно видел ее безоговорочную преданность ему, мне, нашему имени. Он отдавал должное ее покорности и услужливости. Я отмечала его галантность по отношению к ней и доверие между ними. У меня не было оружия, чтобы сражаться против этого, да и желания не возникало. Пусть Селия получает сладкую улыбку Гарри за завтраком, его отсутствующую невнимательную вежливость и почтительное целование рук. У меня же есть сам Гарри и Вайдекр. А я знала от Ральфа, и сама давно поняла, что любовь и Вайдекр — это самые главные вещи на свете. Такие же важные, как краеугольный камень, заложенный старым норманнским лучником в ограду нашего владения.

Таким образом, хоть я была уверена в Гарри, его теплое отношение к Селии удержало меня от признания в том, что я ношу его наследника. Сейчас я с треском закрыла зонтик и, ткнув им в спину кучера, велела поворачивать домой.

Наблюдая за тем, как неповоротливая пара лошадей разворачивается на пыльной дороге, направляясь обратно к отелю, я обдумывала возможность дать жизнь ребенку и вместе с тем оставить Гарри в неизвестности о том, что ребенок зачат мною от него. Мне следовало скрыть беременность, родить втайне ребенка и найти достойную женщину, которая растила бы его, пока я не заставлю Гарри признать его своим.

Я застегнула перчатки и стала разглядывать стройные ряды виноградников. Крестьяне, согнувшись, собирали в корзины спелые гроздья. Огромные, тяжелые, темные гроздья, из которых потом делают знаменитые вина. Нам подавали одно из них в тот день за обедом. В это время года его пили молодым, и вино слегка пощипывало кончик языка. Это было очень приятно, но сейчас ничто не доставляло мне удовольствия, так меня отягощала предстоящая задача. Прежде всего, Гарри мог начисто отказаться от мысли усыновить ребенка. Или же он мог сначала согласиться, а затем, охваченный угрызениями совести, отказаться признать его перед Селией. В каждой знатной семье бывали незаконнорожденные дети, но отцы очень редко признавали их своими наследниками. Селия, со своей стороны, тоже может отказаться принять ребенка и, возможно, найдет поддержку у моей матери, не говоря уж о Хаверингах. Кроме того, каждый будет интересоваться происхождением ребенка, а я совсем не доверяла умению Гарри противостоять расспросам.

Проблема введения в права незаконнорожденного ребенка казалась непреодолимой, и это разжигало во мне гнев. Перед моим сыном стоят те же препятствия, что и передо мной. Но подобно мне, он должен победить. Я должна видеть его во главе вайдекрского стола, крепко держащим власть, чего бы это мне ни стоило.

В то же самое время мне необходимо найти добрую, почтенную, честную женщину, которая приняла бы новорожденного ребенка и сумела бы подготовить его к той жизни, которую ему предстоит вести, и к тому месту, которое ему надлежит занять. Ландо остановилось, и я оторвалась от дум. Я должна найти в этой незнакомой стране, на языке которой я не понимаю ни слова, друга. Я неподвижно стояла, опершись кончиком зонта в землю у своих ног, а по ступенькам ко мне спускалась Селия, моя глупенькая, доверчивая, ласковая невестка, и решение вдруг озарило меня.

— Ты чувствуешь себя получше? — нежно спросила она.

Я взяла ее под руку, и мы стали подниматься.

— Мне намного лучше, — конфиденциально прошептала ей я. — Мне нужно поговорить с тобой. Я нуждаюсь в твоей помощи. Пойдем ко мне в комнату и поболтаем до обеда.

— Конечно, — ответила Селия, затрепетав. — Но что ты хочешь сказать мне? Ты знаешь, я сделаю для тебя все, что смогу, Беатрис!

Я любяще улыбнулась ей и пропустила ее вперед. Что, в конце концов, значил этот небольшой жест, дань ее превосходству, когда мне нужны были вся ее верность и безоговорочное доверие?

Как только я закрыла за нами дверь, я постаралась придать моему лицу торжественное выражение и, усадив Селию, тихо взяла ее руку в свои. Я обратила к ней грустный, любящий взор и почувствовала, как мои кошачьи глаза наполняются слезами.

— Селия, — проговорила я, — со мной произошло нечто ужасное, и я не знаю, что теперь будет.

Глаза Селии расширились, и краска сбежала с ее щек.

— Я погибла, Селия, — произнесла я с рыданием и спрятала лицо у нее на плече. — Я… — едва выговорила я, не поднимая головы. — Селия, я жду ребенка.

Коротко вздохнув, Селия замерла. Я почувствовала, как каждый мускул ее тела напрягся от удивления и ужаса. Затем она приподняла мое лицо и заглянула мне в глаза.

— Беатрис, ты уверена? — переспросила она.

— Да. — Я выглядела такой же подавленной, как она. — Да, я уверена. О Селия! Что мне теперь делать?

Ее губы задрожали, и она обхватила мое лицо руками.

— Что бы ни случилось, — произнесла она, — я всегда буду твоим другом.

Мы немного посидели в молчании, пока она собиралась с мыслями.

— Отец ребенка… — неопределенно начала она.

— Я не знаю его, — осторожно ответила я, стараясь выбрать безопасный путь. — Помнишь тот день, когда я прискакала к вам померить платье и меня, больную, отправили в Вайдекр?

Селия утвердительно кивнула, не сводя с меня честного взгляда.

— Я была слишком слаба, чтобы скакать верхом, и мне пришлось спешиться. Я немного задремала, а когда проснулась, какой-то неизвестный джентльмен приводил меня в чувство. Мое платье было в беспорядке, — помнишь дырку на моем воротнике? — но я не знала… Я не могла заставить себя рассказать… — Мой голос упал до шепота, прерываемого слезами стыда. — Должно быть, он обесчестил меня, пока я была без сознания.

Селия обвила меня руками.

— Ты запомнила его, Беатрис? Ты смогла бы узнать его?

— Нет, — стремясь поскорей окончить эту историю, ответила я. — Я никогда прежде не видела его. Его ожидал дорожный экипаж с багажом. Должно быть, он проезжал через Экр по дороге в Лондон.

— О господи, — беззвучно прошептала Селия. — Моя бедная сестричка!

Рыдание помешало ей говорить, и мы сидели, обнявшись и прижавшись мокрыми щеками друг к другу. Я втайне размышляла над тем, что поверить в такую ерунду может лишь девушка, воспитанная на сентиментальной чепухе из романов, взятая в жены без любви и оставленная в одиночестве. А к тому времени, когда Селия приобретет надлежащий опыт, она слишком глубоко увязнет в моей лжи.

— Что же нам делать, Беатрис? — спросила она отчаянно.

— Я подумаю, — храбро ответила я ей. — Не расстраивайся так, Селия. Иди переодевайся к обеду, а мы еще поговорим об этом завтра.

Селия послушно встала, но у двери она помедлила.

— Ты расскажешь об этом Гарри? — раздался ее робкий вопрос.

Я медленно покачала головой.

— Он не вынесет мысли о том, что меня обесчестили, Селия. Ты же знаешь, каков он. Он станет гоняться за этим человеком, этим дьяволом по всей Англии. И не успокоится, пока не убьет его. Я надеюсь каким-нибудь образом сохранить это ужасное несчастье в тайне. Об этом будем знать только мы с тобой. Я отдаю мою честь в твои руки, Селия, дорогая.

Эти слова не пришлось повторять дважды. Глупышка бросилась обратно в комнату и стала целовать меня, уверяя в своей преданности. Наконец она успокоилась, вышла и закрыла за собой дверь так осторожно, будто бы я была тяжело больна.

Я выпрямилась и взглянула на свое отражение в зеркале хорошенького, выполненного во французском стиле туалетного столика. Никогда прежде я не выглядела такой привлекательной. Перемены, происходившие в моем теле, делали меня нездоровой, но еще не сказались на моей внешности. Моя грудь стала полнее и еще соблазнительнее, так что на мои девические платья Гарри не мог смотреть, не испытывая при этом острого желания. Моя талия чуть округлилась, но все еще оставалась очень тонкой. Щеки были окрашены теплым румянцем, а глаза сияли. И сейчас, когда мне удалось овладеть событиями, я почувствовала себя значительно лучше. Теперь я не была глупой потаскушкой, беременной несчастным выродком, я чувствовала себя гордой женщиной, носящей под сердцем будущего наследника Вайдекра.

На следующий день, когда мы сидели вдвоем в освещенной теплым осенним солнцем гостиной отеля, Селия, не откладывая, вернулась к нашему разговору. Я бездельничала, потихоньку подрубая кружева, которые собиралась послать маме в следующей посылке. В глубине души я подозревала, что ей придется еще долго ждать моей работы. Селия имела гораздо более серьезную задачу: она вырезала образцы английской глади по настоящим бордоским выкройкам.

— Я не спала всю ночь, но смогла придумать только один выход, — серьезно сказала Селия.

Я быстро взглянула на нее. Под обычно ясными глазами жены Гарри пролегли темные тени. Я могла поверить, что она не спала всю ночь, встревоженная моей беременностью. Я тоже мало спала сегодня, но это потому, что сначала Гарри разбудил меня около полуночи, томимый острым желанием, а потом мы еще раз занялись любовью на рассвете. Мы еще не надоели друг другу, и я вздрагивала от наслаждения при мысли о ребенке Гарри в моем животе. Я едва заметно улыбнулась, вспомнив, как я пыталась придержать бедра Гарри и смягчить его натиск, охраняя маленькое существо внутри меня.

А Селия, дорогая, маленькая Селия, пока я занималась любовью с ее мужем, мучалась всю ночь, беспокоясь обо мне.

— Я могу придумать только одно решение, — повторила она. — Так как ты вряд ли захочешь довериться своей матери, и тут я прекрасно понимаю тебя, тебе придется провести несколько ближайших месяцев вне дома.

Я кивнула, быстрый ум Селии избавлял меня от долгих и скучных объяснений.

— Я подумала, — продолжала Селия, — наверное, тебе придется написать ей, что ты нездорова и нуждаешься в моем обществе. После этого мы с тобой могли бы поехать в небольшой городок, где-нибудь на водах или на море, и провести там это время. Мы нашли бы какую-нибудь хорошую женщину, и она смотрела бы за тобой до родов и затем могла бы принять ребенка.

Я кивнула, но без особого энтузиазма.

— Как ты добра ко мне, Селия, — благодарно произнесла я. — Ты действительно мне поможешь?

— О, разумеется, — сказала она воодушевленно.

Я с изумлением заметила, что Селия, не пробыв и шести недель замужем, уже готова лгать свекрови и обманывать своего мужа, не колеблясь ни секунды.

— Одно только беспокоит меня в этом плане, — горестно заметила я. — Это судьба маленького невинного создания. Я слышала, что многие из этих женщин не так добры, как кажутся. Иногда они плохо обращаются со своими питомцами и даже убивают их. И хотя это дитя зачато при таких ужасных обстоятельствах, что мне следовало бы ненавидеть его, но оно ни в чем не виновато, Селия. Подумай только об этом бедном создании, возможно, эта маленькая девчушка, малышка-англичаночка, и ей придется расти без семьи и близких, в полном одиночестве и без всякой поддержки.

Селия отложила работу, в глазах ее стояли слезы.

— Бедное дитя! — воскликнула она.

Я предвидела, что мысль об одиноком ребенке растрогает ее, так как это напомнит ей о ее собственном несчастливом детстве.

— Я едва могу согласиться с тем, что мое дитя, твоя племянница, Селия, будет вынуждена расти среди грубых, возможно, недобрых людей, одна в целом мире.

Из глаз Селии полились слезы.

— О, как это несправедливо, если она не будет жить с нами, — импульсивно воскликнула она. — Ты права, Беатрис, грешно отправлять малышку куда-нибудь далеко. Мы должны найти возможность опекать ее. О, если б мы могли поселить ее где-нибудь в деревне.

— О! — Я с ужасом воздела руки к небу. — В нашей деревне! Это все равно что объявить обо всем в газете. Если мы действительно хотим заботиться о ней, воспитать ее как леди, нам следует поместить ее в Вайдекре, с нами. Если б только мы могли сказать, что она сирота каких-нибудь твоих родственников…

— Да, — ответила Селия. — Но моя мама сразу поймет, что это неправда…

Она замолчала, и я дала ей несколько минут на размышление. Затем я постаралась посеять ростки моего плана в ее глупенькой головке.

— Ах, если б это ты ожидала ребенка, Селия, — протянула я. — Как все были бы рады, особенно Гарри. И он бы никогда больше не докучал тебе насчет твоего супружеского долга… И ваше дитя имело бы все самое лучшее в жизни… Если б только это была твоя дочурка, Селия…

Она вздохнула, и я тоже втайне вздохнула с чувством облегчения и радости. Дело сделано.

— Беатрис, послушай, какая мысль пришла мне в голову, — заговорила Селия, задыхаясь от волнения. — Почему бы нам не сказать, что это я ожидаю ребенка? Маленькая крошка будет жить с нами, и я буду заботиться о ней, как если бы она была моим собственным ребенком. Никому даже в голову не придет, что это не так. Я была бы так счастлива, да и ты будешь спасена таким образом. Что ты думаешь об этом? Может это у нас выйти?

Я была изумлена ее смелостью.

— Селия! Это прекрасная мысль, право! — ошеломленно проговорила я. — Я думаю, что это возможно. Мы могли бы остаться здесь до рождения ребенка, а потом привезти ее домой. Можно сказать, что она была зачата в Париже, но просто родилась на месяц раньше. Неужели ты действительно хочешь этого? Может, лучше отдать девочку какой-нибудь пожилой женщине?

Но Селия уже ничего не желала слушать.

— Нет, — решительно ответила она, — я люблю детей и буду особенно любить твоего ребенка, Беатрис. А когда у меня появятся мои собственные дети, она будет играть с ними, мое старшее дитя и такое же любимое, как они. И она никогда, никогда не узнает, что она не моя дочь.

Тут ее голос прервался рыданием, и я поняла, что она вспомнила о своем собственном детстве.

— Я думаю, что у нас все получится, — успокоившись через некоторое время, сказала она. — Я приму твоего ребенка и буду любить его и заботиться о нем, как будто он мой собственный, и никто никогда не узнает, что это неправда.

Я улыбнулась, громадная тяжесть свалилась с моей души. Теперь я могла спокойно смотреть в будущее.

— Очень хорошо, я согласна на твое предложение. — Я наклонилась, и мы расцеловались.

Селия обняла меня за шею, и ее добрые карие глаза пытливо заглянули в мои зеленые очи. Она несла свою честность, скромность, невинность, как носят одеяние из чистейшего шелка. Я же, несравненно более умная, властная и хитрая, встретила с любящей улыбкой ее взгляд.

— Хорошо, — взволнованно продолжала она, — что же мы будем делать теперь?

Я настояла на том, чтобы мы ничего не делали, по крайней мере неделю. Селия не понимала почему, но приняла это как каприз будущей матери и не настаивала ни на чем. Мне же требовалось время, чтобы еще раз обдумать мои планы. Передо мной стояло огромное препятствие, и заключалось оно в необходимости для Селии обманывать Гарри. Я не хотела заставлять ее лгать человеку, которому она обещала свою верность и любовь, не хотела, потому что знала, что врать она будет катастрофически плохо. Чем больше времени они с Гарри проводили вместе, тем крепче становилась связь между ними. Они совершенно не стремились стать любовниками, да и как могло быть иначе при ужасающей фригидности Селии и сексуальной тяге Гарри ко мне. Но их дружба делалась с каждым днем все теплее и теплее. И я совершенно не была уверена, что Селия способна скрыть что-либо от Гарри и уж тем более громоздить одну ложь за другой прямо ему в глаза.

Что же касается меня, то тут не оставалось никаких сомнений. Когда я покоилась в объятиях Гарри, я принадлежала ему душой и телом. Но страсть теперь была лишь тенью прежнего удовольствия. Конечно, Гарри делал меня счастливой, это было заметно по блеску моих глаз, в которых светилось глубокое плотское удовлетворение. Но я не испытывала желания делиться с ним моей тайной. Даже в лучшие наши минуты, когда мы лежали обнаженные в постели, освещенные лишь зеленоватым светом пробивающегося сквозь занавески послеполуденного солнца, и Гарри, ничего не подозревая, в восторге гладил и ласкал мою отяжелевшую грудь, я вовсе не собиралась рассказывать ему, что во мне зреет плод нашей страсти и что с каждым днем я становлюсь все ближе и ближе к завоеванию Вайдекра. Конечно, обладая Гарри, я была уверена в обладании Вайдекром, но это было нечто совсем другое. Теперь я знала, что во всех будущих поколениях сквайров будет течь капля моей крови, все они будут плоть от плоти моей и кость от моей кости. И делиться этой жгучей тайной мне не хотелось ни с кем.

Когда я сидела у окна отеля и сквозь стекло глядела на высокие, косо подстриженные тополя, внутренним взором я видела совсем другие деревья — наши великолепные буки. И тогда я улыбалась и представляла себя старой, почтенной леди, сидящей во главе вайдекрского стола, старой тетушкой сквайра, наделенной большей властью, чем кто-либо другой в семье, — властью крови и ума.

Однажды я вот так, мечтая, сидела у окна и вдруг увидела кокарду почтальона, приближавшегося к отелю. Стук в дверь гостиной заставил меня обернуться и получить несколько писем из дома. Там было одно письмо от мамы — я узнала ее почерк на конверте, а второй конверт оказался подписан незнакомой рукой. Сломав печать, я развернула письмо и взглянула сначала на обращение в начале — оно было официальным: «Дорогая мисс Лейси», — а потом заглянула в конец письма, где стояла подпись «Джон Мак-Эндрю». По-моему, я удовлетворенно улыбнулась. Возможно, я даже вспыхнула от радости. Выходит, доктор Мак-Эндрю намерен вступить со мной в тайную переписку. Очень мило. И я бессознательным жестом тщеславия поправила шелк нарядного платья и вернулась к началу письма. Но мне пришлось оставить при себе свое тщеславие. Письмо было исключительно деловым.

Дорогая мисс Лейси,

прошу прощения, что осмеливаюсь писать Вам без разрешения Вашей матери, но я обращаюсь к Вам ради ее здоровья. Она не совсем хорошо себя чувствует, и я думаю, что ответственность по управлению имением слишком тяжела для нее.

Не могу сказать, что ее здоровье в опасности, но я бы посоветовал Вам не затягивать Ваше возвращение дольше намеченного срока.

Как ее врач я считаю, что сердце леди Лейси не имеет органических пороков, но некоторая его слабость требует избегать чрезмерных волнений и нагрузок.

Надеюсь, что Вы, леди Лейси и сэр Гарри пребываете в добром здравии и путешествие Ваше протекает благополучно.

Ваш покорный слуга

Джон Мак-Эндрю.

Первым движением моей души было раздражение, что Джон Мак-Эндрю смеет расстраивать мои планы. Как раз тогда, когда мне необходимо продлить мое пребывание во Франции, он возвращает меня домой, как ребенка из школы. Разумеется, я никуда не поеду. Но избежать этой ответственности мне придется ценою собственного беспокойства.

Следующая моя реакция была уже другой. Возможно, проблема с маминым здоровьем и поможет нам с Селией остаться во Франции, в то время как Гарри придется вернуться домой. Он сможет держать мамину руку во время ее сердцебиений или других приступов, и она будет счастлива и успокоена этим. В слегка приглаженном виде я подала эту идею Селии, и она с готовностью ее подхватила.

— О да, — сказала она. Мы были в ее комнате, и она одевалась, чтобы ехать на прогулку. Наши глаза встретились в высоком зеркале ее трельяжа. — Но ты же будешь тревожиться о матери, Беатрис.

— Конечно, — грустно ответила я. — Но пока мы не решим нашу проблему, я не могу возвращаться домой. И по крайней мере, я буду знать, что Гарри рядом и заботится о ней. Кроме того, он может снять с ее плеч тяготы по управлению имением.

— Давай расскажем ему сейчас же, — решительно произнесла Селия.

Мы надели шляпки, раскрыли зонтики и отправились за ним.

Гарри как раз посетил с визитом ферму, на которой в качестве удобрения использовались морские водоросли, и мы планировали то же самое сделать в Вайдекре. Я считала, что на меловых почвах, подобных нашим верхним пастбищам, лучше использовать лошадиный навоз, а водорослями можно удобрять лишь песчаные и глинистые почвы в низинных участках. По мнению же Гарри, это можно было делать и на склонах холмов, если только водоросли предварительно подготовить. И сейчас он находился на ферме, где водоросли сушили и переворачивали под солнцем и дождем, дожидаясь достаточной степени гниения. Мы направились туда же, рассчитывая встретить Гарри по дороге.

Лицо Селии осветилось радостью, когда мы увидели приближающегося к нам всадника. Под влиянием моды, царившей в этом маленьком провинциальном городке, Гарри отказался от парика, и теперь его отросшие волосы красиво развевались под надвинутой треуголкой.

— Привет! — радостно произнес он, натягивая поводья и останавливаясь рядом с двуколкой. — Что за приятный сюрприз! — Улыбка Гарри предназначалась для нас обеих, но глаза его остановились на мне.

— Мы решили устроить небольшой пикник! — заявила Селия. — Ты не видел поблизости хорошенького местечка?

— Отлично, давайте вернемся на ферму. Там есть чудесная река. Если б я догадался захватить удочки, я бы мог выудить пару форелей нам на ланч.

— Их захватила я, — с триумфом произнесла Селия. — Я догадалась, что едва зайдет речь о пикнике, как ты вспомнишь о рыбной ловле, и тогда первое, что тебе понадобится, это удочки.

Гарри склонился над ее рукой и благодарно поцеловал ее.

— Ты лучшая жена в мире, — произнес он. — Отлично.

Он развернул лошадь и приказал кучеру следовать за собой.

Я не упоминала о письме, пока мы ели, а Гарри безуспешно сидел на берегу со своими роскошными, но бесполезными удочками. Примерно через полчаса я показала ему письмо доктора Мак-Эндрю и длинное послание мамы, переполненное заботами о зимнем севе и смущенными расспросами, какие именно поля следует засевать в этом году.

— Думаю, что нам надо возвращаться сразу, — решительно сказал Гарри, едва прочтя краткое письмо доктора и путаное известие от мамы. — Мама всегда очень боялась этих приступов, и я бы не хотел оставлять ее одну в такое время.

— Я согласна с тобой. Мы должны отправиться домой как можно быстрее, — ответила я. — Доктор Мак-Эндрю пишет довольно спокойным тоном, чтобы не пугать нас, но, я думаю, он не стал бы писать, если б дома было все хорошо. Какой самый короткий путь отсюда до Англии?

— Нам повезло, что мы сейчас в Бордо, — задумчиво протянул Гарри. — Если бы письмо застало нас уже в Италии, нам потребовалось бы несколько недель на возвращение. А сейчас мы можем нанять пакетбот от Бристоля и оттуда добираться на почтовой карете.

Я улыбнулась. Все складывалось удачно, и я не стала продолжать этот разговор. Селия удивленно взглянула на меня, но я взглядом велела ей помолчать, и она ничего не сказала.

Спустя несколько часов я опять подняла этот вопрос, напомнив Гарри о моей болезни и о том, что мне не выдержать долгого морского путешествия.

— Ты, конечно, можешь подумать, что я равнодушная дочь, — произнесла я, улыбаясь. — Но, Гарри, я не решусь даже ступить ногой в лодку, особенно в ноябре. Я едва ли найду в себе силы опять пересечь Ла-Манш.

Мы сидели в нашей спокойной гостиной после обеда, и Гарри при звуке моих слов оторвался на минуту от своих писем.

— Что же нам делать, Беатрис? — спросил он. За решением подобных проблем он всегда обращался ко мне, тогда как от Селии он мог ожидать только мелких услуг.

— Маме нужен ты, — храбро сказала я. — Поэтому я думаю, что ехать следует тебе. Селия и я останемся здесь дожидаться известий из Вайдекра. Если мама серьезно больна, то ты освободишь ее от забот по дому, а мы наймем здесь корабль и отправимся срочно в дорогу. Если же дома все будет благополучно, то мы в карете отправимся до Ла-Манша, а там уже и до Портсмута.

— Куда я и приеду за вами, — с энтузиазмом согласился Гарри. — А если не смогу, то пришлю слуг. Не станете же вы путешествовать одни. Этот план устраивает тебя, Беатрис?

Я кивнула, улыбнувшись и стараясь не показывать, насколько сильно он меня устраивает. Не только потому, что Гарри полностью принял мою идею, а также потому, что при обсуждении нашего плана он даже не смотрел в сторону Селии. Она могла оставаться во Франции или отправляться домой — все это оставлялось на мое усмотрение.

— А как насчет слуг? — поинтересовался Гарри. — Своего лакея я, конечно, возьму с собой, а вам останутся ваши горничные и кучера.

— Ах, уволь, пожалуйста, — воскликнула я шутливо. — Мы отправимся за тобой через несколько дней. Мы с Селией вполне обойдемся это время одной служанкой-француженкой. Не так уж мы изнежены. Пожалуйста, не заставляй меня путешествовать с целой оравой слуг.

Гарри усмехнулся.

— Ну конечно же нет. Я могу забрать с собой все наши тяжелые сундуки и ваших горничных, если хочешь.

— Сделай одолжение, — сказала я и обернулась к Селии. — Ты смогла бы обойтись несколько дней без горничной, Селия?

Жена Гарри все время старалась наклонять голову пониже к шитью, чтобы не участвовать в этом потоке лжи. Но на мой вопрос она ответила ровным голосом:

— Конечно, Беатрис, если тебе так удобнее.

Тут Гарри оставил нас, и мы молча проводили его взглядами.

Селия с каким-то суеверным страхом обратилась ко мне:

— Беатрис, ты ведь почти ничего не предпринимаешь, а все выходит по-твоему.

Я улыбнулась и постаралась ответить без лишнего самодовольства:

— Да. Почему-то так всегда бывает.

Гарри собирался отправляться в путь, и наша последняя ночь была одной из самых сладких. Гарри ужасно расчувствовался на прощание. С тех пор как мы прибыли во Францию, мы не провели раздельно ни одной ночи и в каждую из них спали в одной кровати. А теперь он отправлялся самостоятельно управлять имением, чувствуя себя уже взрослым мужчиной и мужем. Я даже испытывала гордость за него, лежа рядом с ним и улыбаясь ему.

— Мой бог, Беатрис, — произнес он с восторгом собственника в голосе, — ты становишься с каждым днем все соблазнительнее. — Он склонился надо мной и спрятал лицо в теплой ложбинке моей уже пышной груди. — Я просто обожаю тебя.

Его голос был едва слышен, так как в это время он одной рукой ласкал мою левую грудь, а сосок правой находился у него во рту. Я взъерошила ему волосы и пригнула его голову вниз, к моему округлившемуся животу. Его теплый язык оставлял влажный след все ниже и ниже.

Это была наша старая игра — ласкать удовлетворенные тела друг друга после целой ночи любви. И сейчас я вздыхала не только от того, что в моем теле как будто вспыхивали маленькие горячие стрелки, но также от того, что впереди у нас было долгое утро и никто не мог бы нам помешать.

— Когда я приеду домой, — лениво протянула я, — я буду проводить наши ночи и послеполуденные часы как сейчас. Я не хочу отправляться любить тебя в долины или прятаться в доме, как мы делали раньше.

— Так больше не повторится, — сказал Гарри, и его голова вернулась на подушку рядом со мной. — Я прикажу открыть дверь между моей гардеробной и западным крылом, тогда я смогу бывать у тебя так, чтобы об этом никто не знал. Я стану приходить, когда все будут спать.

— И во время чая, — продолжила я, улыбаясь.

— И во время завтрака, — подхватил он.

Тут Гарри отвернулся и взглянул на часы.

— Я должен одеваться, — сказал он. — Селия скоро вернется с провизией для моего путешествия, и я должен увериться, что она уложила мои бумаги.

Я утвердительно кивнула, но не шелохнулась.

— Напиши мне, как только ты вернешься домой, — велела я. — Я хочу знать, как дела в Вайдекре. Не забудь рассказать, какие коровы оказались в этом году стельными, как там всходы озимой и остался ли еще корм.

— И как дела у мамы, — продолжил Гарри.

— О, конечно, и про нее, — заключила я.

— А ты береги себя, пожалуйста, — заботливо сказал Гарри, потянувшись за свежей рубашкой. — Как я хотел бы, чтобы ты отправилась со мной домой, Беатрис. Я просто подумать не могу, что ты остаешься здесь одна.

— Что за чепуха. — Я тоже выскользнула из кровати. — Селия и я отлично доберемся сами. Нам предстоит неторопливое ленивое путешествие домой, и, возможно, мы совершим его с леди Дейви и ее дочерьми, как только они прибудут сюда. А ты можешь приехать в Портсмут и встретить нас там. Или, если захочешь, во Францию.

— Я с удовольствием так и сделаю, — просиял Гарри. — Но должен признать, что путешествие по морю пугает меня. Ты счастливо его избежала, маленькая трусишка.

— Не ругай меня, — ответила я, улыбаясь, а потом повернулась к нему спиной и откинула волосы, чтобы он мог застегнуть маленькую пуговку, до которой мне было не дотянуться.

Пока его пальцы копошились у моего затылка, Гарри наклонился и поцеловал меня в завитки волос, а затем легонько укусил зубами в основание шеи. По спине у меня пробежала дрожь от его прикосновения, и, откинувшись назад, я прильнула к нему всем телом. Неожиданно для меня, признание в том, что мы ждем ребенка, вот-вот собиралось сорваться с моего языка. На мгновение я подумала, что, если бы мы были тем, чем кажемся, — любящей супружеской парой, как блаженно счастлив был бы Гарри от такого известия.

Но осторожность и мой холодный трезвый рассудок удержали меня от признания, родившегося в припадке утренней любви. Гарри не был мне так уж безоговорочно верен. Он вполне мог защитить интересы Селии. Это она в своей наивности и безрассудстве собиралась пожертвовать интересами будущих детей ради моего сына. Гарри же был не таков. Он вполне мог не принять моего незаконнорожденного ребенка — даже узнав, что он его отец, — в качестве своего наследника, ожидая законного сына от жены.

Мое настроение доверия и размягченности минуло. Я никогда и никому не доверю своих тайн, даже верному Гарри. Мы стали ближе и роднее друг другу за время этого путешествия, но существовало нечто, что нас разделяло, — мой острый ум, которого был начисто лишен Гарри. Гарри был моим любовником, и желанным любовником, но он не мог заставить меня содрогаться от одного взгляда, как это делал Ральф. И я даже вообразить не могла Гарри, шествующего ко мне с окровавленными руками через грех и преступления. С Гарри хозяином была я, в то время как с Ральфом мы были равными, страстными партнерами, одинаково чувствующими, одинаково думающими. С Ральфом мной овладевала тяжелая, неразмышляющая похоть, Гарри же давал мне обожание, поцелуи и ласки, как влюбленный юноша.

Мое сердце хранило тайну о двух кошмарных преступлениях, и предстоящее рождение незаконного ребенка не вносило в него светлой ноты. Никто теперь не мог заглянуть ко мне в душу, как, бывало, делал Ральф в те далекие дни. Никто не мог бы даже надеяться услышать от меня правду. Не только Ральф был искалечен той страшной ловушкой — мои честь и совесть были также сломаны ее зубьями. Я действовала правильно, остерегаясь Гарри. И его последующие слова доказали это.

— Беатрис, позаботься, пожалуйста, о Селии, — обратился он ко мне, завязывая галстук и критически глядя на себя в зеркало. — Она была очень мила во время нашего путешествия. Я не хотел бы, чтобы она тосковала без меня. Присмотри за ней и напомни мне, пожалуйста, оставить перед отъездом немного денег для нее, чтобы она могла позволить себе какие-нибудь пустяки.

Я кивнула, не произнеся ни слова, хоть на язык так и просился упрек, что он сорит деньгами, нужными в Вайдекре, ради каких-то французских пустяков для женщины, у которой и так всего вдоволь.

— Я стану скучать по тебе, — сказал Гарри, оборачиваясь ко мне и снова заключая меня в объятия.

Я скользнула к нему в руки и прижалась лицом к его свежей крахмальной рубашке, с удовольствием вдыхая запах чистого белья и теплой кожи моего брата.

— Ты знаешь, — неожиданно признался Гарри в удивлении, — мне будет не хватать вас обеих. Приезжай домой как можно скорее, хорошо, Беатрис?

— Конечно, — уверенно ответила я.

ГЛАВА 9

Конечно же, я лгала.

Обстоятельства вынуждали меня к этому. Но прежде мне пришлось целый месяц ждать в старом бордоском отеле известия от Гарри. Едва пробежав глазами письмо, я улыбнулась, ибо оно оказалось именно таким, как я и ожидала. Наша дорогая мамочка, заполучив своего сына домой, совсем не собиралась отпускать его. И Гарри — торопливыми мальчишескими каракулями — писал мне о том, что есть трудности с землей, о том, что пропало много дичи из вольеров и что поле, которое должно было отдыхать под паром, оказалось ошибочно вспаханным, а у одного из наших арендаторов сгорел амбар и теперь он нуждается в займе.

«Мама была очень перегружена хлопотами по управлению имением, — писал Гарри. — По приезде домой я обнаружил, что она страдает от приступов удушья, которые совершенно лишают ее сил. Она даже не говорила доктору Мак-Эндрю, насколько ей плохо. Я считаю невозможным оставить ее одну и поэтому прошу тебя, моя дорогая Беатрис, возвращаться поскорее домой, либо через Францию, либо морем».

Я не сомневалась, что все так и было. Я заранее знала, что это непосильная для мамы задача. Это серьезная работа даже для того, кто знает и любит землю, а для мамы это, конечно, стало сплошным расстройством. На этот риск я пошла, только чтобы не допустить путешествия Гарри вдвоем с Селией. А сейчас мне приходилось уповать на то, что Гарри повезет и он не успеет причинить большого вреда нашему имению до тех пор, пока я не смогу вернуться домой. Пока не родится наш сын, Гарри должен оставаться в Англии, а я — во Франции.

Я взяла перо и кратко набросала на полях все, что имела сказать. Поле нужно засеять клевером, так как оно уже ошибочно вспахано. Заем арендатору следует оказать, потребовав от него два процента годовых, выплачиваемых им либо наличными, либо товарами с его фермы. Егерю нужно лучше справляться со своими обязанностями, в противном случае его следует уволить. Лорд Хаверинг может подсказать Гарри, где нанять нового. Но затем мой тон стал более интимным. Я писала, что ужасно скучаю по нему (это было чистой правдой), и что Франция доставляет мне мало радости без него (это было уже полуправдой), и что я стремлюсь как можно скорее вернуться домой (что было уж совсем неправдой). Затем я слегка прикусила кончик пера, задумавшись над тем, как бы получше сообщить новость о том, что Селия ожидает ребенка.

«Но тут мои желания отступают на второй план, — витиевато продолжала я. — Наша Селия не в состоянии продолжать путешествие, и это единственное, что мешает мне устремиться к дому». Все это было довольно мудрено, но я живо представила, как Гарри читает это письмо вслух маме или леди Хаверинг, и продолжала: «Я бесконечно счастлива сообщить тебе, что Селия ожидает ребенка».

Тут я опять задумалась. Состояние Селии должно быть достаточно тяжелым, чтобы она не могла путешествовать дальше, но и не настолько опасным, чтобы Гарри, оставив маму, помчался сюда. Я не могла положиться на маму в этом вопросе. В приступе нежности к Селии и еще не родившемуся внуку, она бы срочно отправила Гарри во Францию.

«Селия чувствует себя необыкновенно хорошо, — писала я, — и физически, и духовно. Тем не менее она считает, что езда в карете может вызвать у нее легкую тошноту. Местная акушерка, очень внимательная и к тому же прекрасно владеющая английским, советует нам не предпринимать путешествия, пока у Селии не минует третий месяц беременности. Тогда мы сможем вернуться домой».

Следующую страницу я заполнила уверениями в моем прекрасном уходе за Селией и в том, что мы будем дома в ближайшие два месяца. Я предупредила Гарри, чтобы он не думал ехать к нам, не списавшись предварительно со мной. «Как обидно будет, если наши корабли разминутся в море, отвозя нас домой, а тебя — сюда». Писала я так, надеясь удержать его дома.

По моим расчетам, приступы тошноты у Селии должны будут скоро закончиться, но тогда настанет время зимних штормов. Затем возникнут трудности в поисках корабля, а потом останется слишком мало времени до родов, чтобы пускаться в длительное путешествие по суше или по морю. Я подумала, что, если каждое письмо будет звучать так, будто мы вот-вот отправимся, Гарри будет с удовольствием поджидать нас, не чувствуя вины перед друзьями и соседями оттого, что он спокойно сидит дома, когда его жена и сестра застряли во Франции. Я знала, что мне придется совершить еще много умных обманов, у меня не возникало сомнений, что я смогу их совершить.

За это время мое тело заметно пополнело, теперь я уже напоминала очертаниями пухлый тюльпан на тонкой ножке. Мы оставили отель, как только уехал Гарри, и сняли меблированные комнаты в южном предместье Бордо, на берегу Жиронды. Каждое утро я просыпалась от плеска волн и криков рыбаков, отправляющихся на рыбную ловлю.

Вдову, владелицу домика, мы уверили, что я — молодая замужняя англичанка, а Селия — моя золовка. Никакие сплетни не тревожили наших ушей.

Ритм первых дней ранней зимы точно соответствовал моему ленивому настроению середины беременности. К тому времени я отяжелела, стала больше уставать, и было так приятно растянуться на низкой софе у камина, наблюдая, как Селия старательно шьет изысканное приданое для будущего принца, наследника Вайдекра.

Ее лицо осветилось, когда однажды я радостно объявила:

— Он шевелится. Ты можешь его потрогать, если хочешь.

— О, правда? Можно?

Она осторожно приложила ручку к округлости моего живота и замерла в ожидании. Затем, когда Селия почувствовала мягкие удары крохотного тельца, ее лицо озарилось радостной улыбкой.

— О! — воскликнула она в восторге. — Что за сильный ребенок!..

И вдруг тень сомнения мелькнула в ее глазах. Глупая малышка, она только сейчас подумала о Вайдекре.

— А вдруг это будет мальчик? Наследник?

Мое лицо оставалось спокойным, улыбка уверенной. Я была готова к этому вопросу.

— Я знаю, — безапелляционно произнесла я. — Я сказала «он», но я точно знаю, что это девочка. — Я была совершенно спокойна в своей лжи, так как не сомневалась, что ношу в своем чреве наследника Вайдекра. — Этот ребенок будет девочкой, — повторила я опять. — Я обещаю тебе, Селия, а мать всегда знает такие вещи.

Холодные ветры сильно дули и завывали над морем всю долгую зиму, но вот они угомонились, и пришла ранняя, легкая весна. Я тосковала по Вайдекру без памяти, как приговоренный к изгнанию, и едва замечала красоту этого лучшего времени года во Франции. Внезапно стало слишком жарко, и мы не успели насладиться предвкушением тепла. Но мое сердце подпрыгнуло от радости, когда я, взглянув на календарь, поняла, что если все будет хорошо и дитя появится вовремя, то я могу вернуться домой как раз, чтобы успеть взглянуть на дикие желтые нарциссы, цветущие в нашем лесу.

Женщина, выбранная нами в качестве акушерки, имела хорошую репутацию, ее часто приглашали к себе знатные дамы. На случай возможных осложнений мы также запаслись адресом знающего хирурга. Но к моему собственному удивлению, я бы предпочла обратиться к разумному и внушающему доверие своей компетентностью доктору Мак-Эндрю. Одна мысль о том, как бы он удивился, узнав, что очаровательная мисс Лейси намеревается рожать ребенка во Франции, заставила меня улыбнуться. Однако, когда старая повитуха стала натирать маслом мой живот, а Селия принялась разбрасывать засушенные цветы и травы у двери и сыпать в камин специальные порошки, я поморщилась от раздражения. Разумеется, я бы предпочла осмотр доктора Мак-Эндрю и его честное предупреждение о том, будут ли роды тяжелыми, этим глупым суевериям.

Когда пришло время, это оказалось на удивление легко, как объяснила акушерка, благодаря моим занятиям верховой ездой в раннем возрасте. Я проснулась ночью, вся мокрая, и тихо сказала: «Боже мой, начинается». Я сказала это почти шепотом, но Селия услышала мои слова через стенку и была со мной уже через минуту. Она тут же послала за акушеркой, достала маленькую колыбельку и поставила горшок с горячей водой на огонь. Затем спокойно уселась рядом со мной и принялась ждать.

Это происходило так, будто вам приходилось толкать тяжело груженную телегу или подбрасывать наверх копны сена. Трудная работа, но осторожность удерживала меня, чтобы с моих губ не сорвалось чье-либо имя.

Лицо Селии стало белым как стена, и она тревожно сжимала мои руки. Я же, выгибаясь на кровати, ясно представляла очертания тельца моего сына, как он, трудясь, прокладывает себе путь из моего чрева.

— Poussez,[8] мадам! — воскликнула акушерка.

— Poussez! — закричала вдова.

— Они говорят — тужьтесь, — выдохнула Селия, обессиленная всем этим шумом.

На минуту меня рассмешила комедийная сторона всей этой картины, но затем я забыла обо всем, захлестнутая нахлынувшей волной боли, и почувствовала, как мой возлюбленный мальчик продвинулся еще на дюйм.

— Arretez, arretez![9] — вскрикнула акушерка и, внезапно наклонившись, приняла уголком своего чистого передника нечто, мне уже не принадлежащее.

Глаза Селии наполнились слезами, и мы услышали тоненький звук. Мой сын, мой наследник, приветствовал этот мир жалобным плачем, он извивался и сучил ножками, как рыбка, выброшенная на берег из полноводья моего тела.

Я глядела в его глаза, такие синие, синие, даже белки у них были голубыми, как утреннее небо над Вайдекром. Я коснулась его влажной головки, покрытой каштановым пушком, напоминавшим по цвету мои волосы. Я смотрела на его крошечные, как горошины, пальчики, увенчанные очаровательными в своей совершенности ноготками.

— Vous avez une jolie fille,[10] — одобрительно сказала что-то акушерка и занялась простынями.

— Это девочка, — сказала Селия в священном восторге.

Я не понимала ни одного слова, ни по-французски, ни по-английски. Ребенок, которого я носила так долго и осторожно, ради которого я трудилась всю ночь, был мой сын, наследник Вайдекра. Он будет концом и триумфом моих прегрешений и долгой борьбы. Это было дитя, которое должно унаследовать бесспорные права. Это был мой сын, мой сын, мой сын.

— Какая чудесная девочка! — повторила Селия.

Я так резко отвернулась к стене, что ребенок чуть не упал, и только быстрые руки Селии успели подхватить его и прижать к груди. Дитя зашлось в крике и все плакало и плакало на руках Селии.

— Заберите этого маленького выродка, — сказала я с ненавистью, не заботясь о том, что меня слышат. — Унесите его отсюда. Ты, кажется, хотела девочку, вот и получай ее. Только от меня ее уберите.

За всю ночь я ни разу не пожалела о своих словах, хотя слышала постоянный плач и звук шагов Селии, пытающейся укачать голодного ребенка. Она напевала ему колыбельную, все тише и тише по мере того, как проходила ночь. Я задремала от этого звука, а затем проснулась от гневного и горького разочарования. Всю мою жизнь мне отказывали в праве на Вайдекр. И я, которая любила эту землю больше любого из нас, которая служила ей лучше, чем кто-либо другой, которая все сделала ради нее, была разочарована опять.

Один подарок судьбы мог сделать меня матерью наследника Вайдекра. Хранила бы я этот секрет в моем сердце в течение всей жизни или однажды прошептала бы его на ухо моему взрослому сыну, показало бы время. Сейчас же я обрела ненужную бесполезную девчонку, которая будет вытеснена первым же родившимся у Селии мальчиком и после замужества будет изгнана из Вайдекра так же, как это собирались сделать со мной.

Она погубила все мои планы, и я все еще не могла смириться с горьким разочарованием. Долгое, долгое ожидание ребенка, затем роды, и все это ради того, чтобы произвести на свет жалкую девчонку, — нет, это было слишком горьким укором. В моих пустых снах я горевала о неродившемся ребенке, сыне, которого я создала в своем уме с гордостью и нежностью. И мои горестные мысли обратились не к Гарри, а к Ральфу, и я сказала ему: «Я тоже лишилась всего. Ты не один пострадал во имя Вайдекра. Ты потерял ноги, а я потеряла сына». Ральф, он мог бы понять мое горе.

Но когда я заснула, мне явился образ страшного всадника на огромной черной лошади, и я, с криком проснувшись, села в постели.

Был уже день. Через закрытую дверь я слушала суету приготовляемого завтрака и почувствовала вдруг сумасшедший голод. Все мое тело болело: я чувствовала себя так, будто меня в пах ударил копытом жеребец, и была уставшей, как после дня охоты. Мой живот неприятно колыхался, как молочный пудинг, — этим мне предстоит еще заняться. Я приподняла ночную рубашку, чтобы осмотреть мои бедра и колени — в последние месяцы беременности они просто исчезли из виду. И затем я поблагодарила богов за то, что мой пупок опять стал хорошеньким маленьким углублением вместо той разверстой ямы, в которую он превращался по мере роста плода.

Поглощенная чувством самодовольства, я встретила улыбкой Селию, вошедшую с подносом, на котором стоял мой завтрак. Кто-то уже побывал в саду и нарвал для меня белых фиалок, влажный, прохладный запах которых напомнил мне о лесах Вайдекра, где белые и синие фиалки, как озерца, сверкают между корнями деревьев. Одновременно с ним в комнату вплыл чудный запах крепкого кофе, свежих золотистых круассанов и бледного несоленого масла. Я почувствовала такой голод, будто постилась целый год.

— Отлично, — сказала я, поставила поднос на колени и быстро обмакнула круассан в кофе.

И только когда я, покончив с едой, очистила тарелку от каждой крошки, я заметила, что Селия выглядит бледной и уставшей.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросила я удивленно.

— Я устала. — Голос Селии звучал тихо, но в нем чувствовалась некая сила, понять которую я пока не могла. — Девочка всю ночь плакала. Она голодна, так как не берет ни соску, ни козье молоко. У кормилицы, которую мы наняли, пропало молоко, и теперь наша хозяйка подыскивает другую. Я боюсь, что дитя голодает.

Я откинулась на подушки и наблюдала за Селией из-под длинных ресниц. Мое лицо было непроницаемо.

— Думаю, что ты могла бы покормить ее сама, — ровным голосом продолжала Селия. — Только до тех пор, пока мы не найдем другую кормилицу. Боюсь, что у тебя нет выбора.

— Я надеюсь, что мне не придется делать этого, — после краткого колебания сказала я, словно проверяя силу этой незнакомой Селии. — Я бы хотела, ради нее и всех нас, видеть ее как можно меньше, особенно в эти первые дни, пока я еще так слаба.

Я позволила моему голосу слегка дрогнуть, следя, как ястреб, за реакцией Селии. Она мгновенно раскаялась и тихо сказала, глядя на меня виноватыми глазами:

— О, Беатрис, прости меня. Я была не права, думая только о ребенке. Конечно, я понимаю, что ты совсем обессилена. Заботы о малышке вытеснили из моей головы мысли о тебе. Прости меня, пожалуйста, моя дорогая.

Я кивнула и улыбнулась, посторонившись, чтобы Селия забрала поднос. Затем я улеглась в постель со вздохом блаженного удовлетворения, который Селия приняла за вздох изнеможения.

— Я оставлю тебя отдыхать, — сказала она. — Не бойся за маленькую. Я найду способ накормить ее.

Я кивнула.

Сколько угодно. Если б это был сын, мой мальчик, мой долгожданный сын, разве я доверила бы его какой-то грязной французской крестьянке с ее грязным французским молоком. Но девочка пусть живет как знает. Сотни детей растут на муке с водой, пусть она растет так же. Многие из них умирают от такой диеты. Ну что ж, возможно, это был бы выход для нее. Заставить Селию хранить этот секрет всю жизнь отнимет у меня слишком много сил, и не исключено, что наши отношения испортятся. Эти усилия и борьба были бы невысокой ценой за счастье видеть моего сына наследником, но девчонка не стоила того. Это неполноценное существо не заслуживает таких забот, да оно и вообще не стоит ничьих забот. В разочаровании я закрыла глаза и опять задремала.

Когда я проснулась, моя подушка была мокрой от слез, пролитых мною во сне. И когда я почувствовала прикосновение мокрого полотна к щеке, слезы полились опять. Как далеко моя родина от этой слишком натопленной комнаты в чужом городе. Нас разделяют угрюмые моря серых волн. Вайдекр далек от меня, и так же далеко от меня обладание им. Оно являлось мне, как чаша святого Грааля, и оставалось таким же недостижимым. Я отвернулась к стене и произнесла одно только слово, имя единственного человека, который мог подарить мне Вайдекр: «Ральф».

Затем я уснула опять.

Днем Селия опять вернулась с новым подносом для обеда. Там лежали артишоки, грудка цыпленка, рагу из овощей, пирожное, стакан молока и немного сыру. Я все съела с таким аппетитом, будто целый день гуляла по полям. Она подождала, пока я закончу, и затем налила мне полный стакан ратафии. Я удивленно подняла голову, но все-таки выпила его.

— Акушерка говорит, что тебе следует пить это днем, а вечером — пиво, — пояснила Селия.

— Для чего? — лениво поинтересовалась я, откидываясь на подушки и наслаждаясь приятным вкусом во рту.

— Чтобы появилось молоко, — твердо сказала Селия.

Тут я впервые обратила внимание на тонкие морщинки у ее глаз, которых я не видела прежде. Подобное нежному цветку лицо от этого не стало хуже, но в нем появилось новое выражение. Я опустила глаза, чтобы скрыть изумление. Селия восприняла материнство очень тяжело, и если так пойдет дальше, то к возвращению домой она потеряет свое очарование, в то время как я буду гладкой и отдохнувшей, как избалованный котенок.

— Здесь невозможно найти хорошую кормилицу, и я была вынуждена послать к кюре, настоятелю приюта Святой Магдалины, — пояснила Селия. — Но не похоже, что мы скоро получим благоприятный ответ. А пока ребенок плачет и плачет. Он не принимает ни коровьего молока, ни козьего, ни муки с водой, ни одной воды.

Я украдкой взглянула на Селию, совершенно не тронутая ее словами. Но ее решительный вид встревожил меня. С внезапным испугом я поняла, что сейчас она сильнее меня. Она защищала этого чертова выродка, как будто это и в самом деле было ее собственное дитя. Какие-то причины, возможно, месяцы ожидания, или желание угодить Гарри, или ее собственная мягкая натура и потребность в любви, — все это вместе заставило ее полюбить ребенка, будто она сама дала ему жизнь. Она приняла новорожденного в свои руки. Это она говорила с ним любящим голосом. Это ее губы впервые коснулись влажной и беспомощной головки ребенка. И теперь она защищала свое дитя. Она боролась за его жизнь и готова была на все ради его спасения. Я наблюдала за ней с неприкрытым любопытством. Передо мною стояла не та покорная девушка, с которой я обращалась как с породистым щенком. Это была взрослая женщина, несущая ответственность за другое существо, — и это делало ее сильной.

Она стала сильнее, чем я.

— Беатрис, — твердо сказала Селия. — Ты должна покормить девочку. Она не побеспокоит тебя. Как только она будет сыта, я унесу ее. И я ни о чем больше не попрошу тебя.

Она замолчала. Я ничего не отвечала. Я вполне была готова согласиться. Действительно, почему бы и нет? Это не испортит мою фигуру, которая, я уверена, скоро станет такой же гладкой и красивой, как раньше. Это позволит мне остаться в глазах всех добросердечной женщиной. Но я колебалась, мне было любопытно, насколько сильна эта новая Селия.

— Это не больше чем на несколько дней, — после паузы снова продолжила Селия. — Но даже если б это был год, Беатрис, я вынуждена была бы настаивать на этом. Этот ребенок мой, я приняла ответственность за него, и я должна знать, что она не голодна. А накормить ее можешь только ты.

Я легко улыбнулась.

— Разумеется, Селия, если ты так хочешь, — великодушно ответила я. — Я не предлагала лишь потому, что была уверена: ты и наша домовладелица все хорошо устроили. — При взгляде на лицо Селии мне стало смешно. — Ты можешь принести ее. Но потом, пожалуйста, сразу же забери ее. Я хочу спать.

Как стрела, Селия вылетела из комнаты и мигом вернулась с маленьким плачущим свертком. Волосики малышки были восхитительно мягкими и образовывали на макушке смешной хохолок. Но это, конечно, потом изменится. Ее глубокие, глубокие синие глаза, потом, возможно, изменятся тоже. Она глядела мне в лицо, как будто бы видела мою душу, и я забавлялась, пытаясь переглядеть ее. Обычно я могла переглядеть всех: и кошек, и собак, и людей. Но эти глаза были невозможны, они даже слегка пугали меня. Ее ручки были похожи на скрюченную морскую звезду и выглядели невыносимо крошечными, а ножки смешно торчали из-под пеленок. Она пахла так же, как и я сама, — сладким сильным запахом рождения. Я чувствовала, без всякого усилия, наше бесконечное тождество — этого крошечного комочка и меня. Но она не была сыном. Ее жизнь была совершенно бесполезна, и в этом случае я не хотела привязывать себя к ней такими отношениями, которые уже проложили тонкие нити беспокойства на лице Селии.

Я приложила маленькое существо к груди, но взяла его неловко. Руки Селии вспорхнули, чтобы помочь нам, но она сдержала себя. Никто из нас не знал точно, что нам следует делать, но эта малышка была прирожденным бойцом, и при запахе молока она живо потянулась вперед. Ее ротик сложился в крошечный треугольник и стал искать сосок, на котором уже повисла белая капля. Я ощутила странную боль в груди и неожиданное удовлетворение. А малышка вдруг сморщилась и чихнула. Но тут же, заторопившись, нашла сосок и уже не выпускала его. Ее глазки закатились и закрылись, как только она вошла в ровный ритм сосания. Я встретилась глазами с Селией.

— Как ты думаешь назвать ее?

Селия потянулась вперед и приложила палец к маленькому углублению на головке, где едва заметно, но ровно и сильно бился пульс.

— Это моя маленькая Джулия, — с мягкой уверенностью сказала она, — и скоро я повезу ее домой.

Переждав неделю или две, я написала домой письмо, которое уже давно сложилось в моей голове.

Дорогой Гарри.

Я счастлива и горда сообщить тебе, что у тебя появился ребенок, несколько преждевременно, но вполне благополучно. Это девочка, и Селия собирается назвать ее Джулией. Хрупкое здоровье Селии заставило нас тревожиться последнее время, и, когда роды начались на две недели раньше срока, я была напугана. Но у нас была хорошая акушерка, нам помогала домовладелица, и Селия мучилась не более суток. Ребенок родился маленьким, конечно, но она хорошо прибавляет в весе с помощью отличной кормилицы, и к тому времени, когда мы вернемся домой, я думаю, что ребенка будет не отличить от родившегося в срок.

Во многом это было правдой, и, добавив несколько живописных деталей для убедительности и написав под диктовку якобы изнуренной родами Селии несколько слов, я запечатала письмо и приготовила его для отправки.

Я мало что понимала в детях, но была уверена, что, если мы прибудем домой, когда Джулии исполнится месяц, никто не угадает, каков ее возраст. Кроме того, правда была слишком вызывающа, чтобы ее можно было заподозрить. А если кто-нибудь и подумает, что ребенок слишком крупный для недоношенного, то скорее решит, что Гарри и Селия несколько преждевременно стали любовниками. Гарри же, который совершенно точно знал, что он не был в постели Селии до той безрадостной ночи в Париже, едва ли мог разобраться в возрасте младенца.

В чужой стране, в спешке, вынуждаемая обстоятельствами и уверенная, что ребенок в моем чреве — это сын и наследник Вайдекра, я сделала все, что могла. Остальное зависело от воли добрых богов Вайдекра, которые так часто надували паруса моей удачи, видимо в благодарность за мою преданность родной земле, и от умения Селии играть свою роль.

И она сыграла ее. С уверенностью и самообладанием, которые я видела в ней только однажды — во время переправы через Ла-Манш, она организовала переезд кормилицы, меня, малышки Джулии на пакетботе в Англию в гораздо более короткие сроки, чем казалось возможным.

Я была счастлива, что все происходило без моих усилий. Я была совершенно обессилена. Хотя я отдыхала, как избалованная принцесса, до и после родов, я чувствовала себя уставшей и хандрила не переставая. Я слышала, как плачет ребенок по ночам за стенкой, и хоть приятно было думать, что это не мне нужно зажигать свечу и успокаивать крошечное существо и что это не мне нужно ходить и ходить с ним, пока оно не заснет, но меня беспокоил этот требовательный плач, вырывая меня из глубокого сна и заставляя болеть мою грудь.

Я была цельной натурой. И мое тело всегда находилось в согласии с моим разумом. Но сейчас, с этой полной талией и розовыми рубцами на бедрах, — я не была самой собой. А то, что мои глаза открывались, а мускулы напрягались при первом же крике ребенка ночью! А то, что из моей туго перевязанной груди тут же начинало выделяться молоко! Все это было совершенно не похоже на меня. Это все потому, что над моей головой чужое французское белесое небо, вокруг меня запах чужой страны, ее невкусный хлеб и вонючий сыр, а в Вайдекре в это время весна и все совсем по-другому.

Море оставалось умиротворяюще спокойным большую часть нашего путешествия, и я, наслаждаясь его соленым запахом и дыханием южного ветра, даже научилась переносить качку. Мое тело медленно теряло свои округлые формы и начинало приобретать прежнюю стройность, что обещало мне возвращение к самой себе. Раннее яркое солнце позолотило мои волосы и оставило россыпь веснушек на носу. Моя грудь, правда, была несколько полной, но когда я раздевалась и разглядывала себя в зеркало в своей маленькой каюте, то с удовольствием находила, что, пожалуй, никому и в голову не придет, что я перенесла роды, никому, даже Гарри, а уж он-то досконально изучил каждый дюйм моего тела — глазами, руками, языком.

Едва Селия нашла кормилицу, как я тут же туго перебинтовала свою грудь, а Селии заявила, что молоко пропало. Когда я слышала гневный плач ребенка ночью, я начинала буквально заливаться молоком, но наутро, честно глядя в глаза Селии, я клялась, что сухая.

Противные бледно-розовые рубцы на коже побледнели и стали едва заметными, как и обещала мне акушерка, а тени под глазами исчезли, как только я настояла, чтобы Селия, младенец и кормилица переехали в каюты подальше от моей.

Вот уж они спали мало. Когда я днем прогуливалась по палубе или сидела, глядя, как разрезает волны нос корабля и белые барашки исчезают вдали, как меловая черта, Селия в это время нянчилась с ребенком в душной каюте внизу.

Малышке пришлась не по вкусу морская жизнь, а тут еще молодая француженка, взятая нами в качестве кормилицы, временно лишилась молока из-за приступов морской болезни. Ребенка более или менее удавалось накормить, но часто она недоедала. И когда я видела лицо Селии после дня забот с няней и ночи убаюкивания ребенка, я едва не смеялась. Если б я даже не имела других причин избегать материнства, то один взгляд на лицо Селии мог бы убедить меня отказаться от него. Она казалась на много лет старше той застенчивой невесты, которая оставила Англию девять месяцев назад. Она выглядела так, будто родила по крайней мере тройню.

— Отдохни, Селия, отдохни, — сказала я, уступая ей место рядом с собой и подбирая юбки.

— Я могу присесть только на минутку, пока Джулия спит, — ответила Селия, присаживаясь на край скамьи, но продолжая прислушиваться к звукам в нижней каюте.

— Что беспокоит ребенка? — спросила я вежливо.

— Ничего нового, я думаю, — отрешенно ответила Селия. — Малейшее движение корабля расстраивает ее. Вдобавок у кормилицы пропало молоко, и малышка стала голодать. Но теперь молоко появилось, она сыта и будет хорошо спать.

Я дружелюбно кивнула, не проявляя, однако, никакого интереса.

— Я думаю, воздух Вайдекра пойдет ей на пользу, — сказала я, думая больше о себе.

— Да, конечно, — счастливым голосом отозвалась Селия. — Особенно когда она увидит своего папу и свой дом. Я едва могу дождаться этого, а ты, Беатрис?

Мое сердце подпрыгнуло при мысли о Гарри и о доме.

— Я тоже, — подтвердила я. — Как долго мы не видели их. Я беспокоюсь, все ли там в порядке.

И бессознательно я наклонилась вперед, будто намереваясь разглядеть вдалеке землю и приблизить ее одним усилием воли. Мои мысли устремились вперед. Из подробных писем Гарри я знала, что весенний сев прошел хорошо, зима была мягкой, а корма хватило. Теперь крестьяне поняли, что турнепс может служить прекрасным кормом, наши животные доказали это, питаясь им всю зиму. Те французские лозы, которые Гарри привез из Франции и посадил на южных склонах наших холмов, похоже, прижились и казались не более скрюченными, чем у себя на родине.

Но случились и неприятности, о которых Гарри также написал мне. В своих экспериментах он допустил две ошибки. Одна из них была не такой уж серьезной: он решил вспахать старые поля, на которых мы уже давно ничего не сажали. При этом он потерял хорошее отношение людей, привыкших ходить через них, и сделал недоступным поле одного из наших работников. Кроме того, Гарри пренебрег всеми советами и посадил фруктовый сад на лугу Грин Лейн. И конечно, скоро обнаружилось, что почва здесь необычайно скудная. Деревья быстро завяли, а липкая грязь на солнце превратилась просто в камень. Целые сто ярдов луговых угодий были погублены на этот год, а стоимость саженцев и потраченное время оказались довольно высокой платой за некомпетентность Гарри. Это одновременно и разозлило меня, поскольку я не могла предотвратить этого, и обрадовало, поскольку расходы все же оказались не слишком велики. И пожилые, умудренные опытом крестьяне, и даже молодые парни только качали головами по поводу глупости нового сквайра да шептались, что пора бы уж мисс Беатрис и возвратиться из путешествия.

Другая глупость Гарри могла стоить людям жизни, и этого я прощать не собиралась. Из своих умных книжек он почерпнул идею о том, чтобы контролировать уровень нашей реки Фенни, которая, с тех пор как стоит мир, бывала полноводной бурной весной и медлительной и пересыхающей летом. Так как к этому все привыкли (кроме Гарри, разумеется), то живущие на ее берегах фермеры приноровились к ее не такому уж и капризному нраву. Каждую весну мы, бывало, теряли то овцу, то глупого теленка, правда, я помню, как однажды в ней утонул ребенок, оставленный без присмотра. Но все же это не был бурный горный поток. Это была наша милая Фенни. И с ней вполне можно было управляться старыми, дедовскими методами.

Но они оказались недостаточно хороши для Гарри. Он рассчитал, что если регулировать уровень воды в истоках реки с помощью построенной плотины, то он приобретет дополнительную землю, где посадит свою чертову пшеницу. Все советы стариков, которые не рекомендовали ему делать это, он выслушал вежливо, но оставил без внимания. Мои письма, переполненные взволнованными протестами, он проигнорировал тоже. Он не сомневался в собственной правоте, и арендаторы послали своих сыновей строить дамбу, устанавливать скользящие затворы и рыть канавы, потешаясь при этом за спиной молодого хозяина.

То, что случилось весной, мог, разумеется, предсказать каждый дурак, за исключением того дурака, который был сейчас сквайром. Воды позади выстроенной Гарри плотины поднялись гораздо выше, чем он рассчитывал, поскольку он не сделал поправку на таяние снега и сильные весенние дожди. Образовавшееся озеро затопило ореховую рощу, которая была старше самого Вайдекра, и все лучшие верхние луга. Под натиском воды ворота заклинило, плотина рухнула, и огромная стена воды, высотой с дом, понеслась по долине по направлению к Экру.

Ее первый удар пришелся на старый мост, и счастье Гарри, что там в это время не играли ребятишки и не стояли, покуривая, старики, так как вода в одно мгновение вырвала мост из берегов.

Затем волна широко растеклась, сея повсюду разрушения. На площади не менее двадцати футов по обоим берегам вода снесла кусты, постройки и даже деревья. Гордость Гарри, новое поле пшеницы было начисто смыто, а когда вода схлынула, на его месте остался лежать толстый слой ила, каких-то досок и вырванных с корнем деревьев.

На новую мельницу пришелся самый сильный удар, но само здание уцелело, были только выбиты стекла первого этажа и двери. Старая же мельница, где мы с Ральфом встречались и любили друг друга, а также жалкая лачуга Мэг оказались начисто уничтожены водой. Все следы нашей любви и память о ней унесло потоком. Даже солома, на которую он нетерпеливо бросал мои юбки, исчезла в водовороте.

В тот же день река вернулась в свои берега. Гарри писал, что, прискакав в деревню, он встретил понимающие и сочувствующие лица, но я не сомневалась, что за ними прятались улыбки. Каждый попрошайка с удовольствием прохаживался насчет глупости хозяина, а оплата причиненного ущерба оказалась головокружительно высока. Гарри пришлось нанимать рабочих, отремонтировавших старый мост; затем он компенсировал ущерб арендаторам, чьи земли были залиты, а урожай унесен водой. Он заплатил мисс Грин за новые стекла для окон и ситец на занавески. Когда я читала эти письма, я просто полыхала от гнева, но сейчас я, конечно, уже успокоилась и только стремилась поскорее увидеть все своими глазами.

Кроме того, были вещи, о которых я не могла спросить Гарри, но которые живо интересовали меня. Как поживает молодой доктор, удалось ли леди Хаверинг уловить его в брачные сети для одной из прелестных сестер Селии? Мое сердце не волновала мысль о нем — он не был героем моего романа, потому что не мог завоевать для меня Вайдекр, — но его внимание льстило моему тщеславию и к тому же он интересовал меня.

Он был так не похож на тех людей, которых я знала, — сквайров, грубых арендаторов или предводителей графства. Но мое сердце не билось быстрее при мысли о нем. В нем не чувствовалось той таинственной силы, что была у Ральфа. Он не владел землей и, следовательно, очарованием Гарри. Он только немного интересовал меня. Но если он все еще свободен и по-прежнему улыбается холодной улыбкой голубых глаз, то я счастлива буду заинтересоваться им всерьез.

Я отсутствующим взглядом смотрела на море и на волны, перекатывающиеся на горизонте подобно движущимся холмам, и думала о главном, что беспокоило меня дома: удалось ли схватить и повесить бунтовщиков в Кенте или же они — особенно один из них — разгуливают на свободе. Этот вопрос больше не заставлял меня кричать от страха по ночам, но иногда всадник на черной лошади снова являлся мне в кошмарных снах. Мысль о моем чудесном, сильном, любимом Ральфе, ковыляющем на костылях или, еще того хуже, едва ползающем по земле, наполняла меня ужасом и отвращением. Я всячески старалась изгнать из головы эти мрачные картины, но если это не удавалось, то я принимала несколько капель лауданума, закрывала глаза и засыпала мертвым сном.

Если мятежники схвачены, то я могу жить спокойно. Ральф, вероятно, уже мертв. Его могли схватить и повесить, и никто, разумеется, не удосужился сообщить об этом в Вайдекр и тем более во Францию. Образ, являвшийся мне в ночных кошмарах, принадлежит мертвецу, а привидений я не боюсь.

Но если он действительно умер, то в душе я скорблю о нем. Мой первый любовник, мальчик, затем мужчина, который так страстно говорил о земле и наслаждении и о потребности в них обоих. Умница, который слишком рано понял, что есть те, которые любят, и те, которые позволяют себя любить. Смелый, страстный, опрометчивый любовник, взявший меня без малейших сомнений и угрызений совести. Его откровенное влечение покоряло меня так, как это никогда не удавалось Гарри. Если б только он был хозяином… но это всего лишь мечты, которые никуда не ведут. Ральф стал убийцей ради Вайдекра, и сейчас он сам одной ногой в могиле. Я надеюсь, что петля уже готова и почти накинута на его шею и что любовь моего детства и юности обречена.

— Что это вдали, уж не земля ли? — неожиданно спросила Селия. Она показала вперед, и далеко на горизонте я увидела небольшую темную полоску.

— Не думаю, что это земля, — неуверенно ответила я, всматриваясь в даль. — Капитан сказал, что она покажется только завтра. Правда, сегодня целый день дул попутный ветер.

— Я думаю, что это земля, — отозвалась Селия, и ее бледные щеки порозовели. — Как прекрасно вновь увидеть Англию. Я, пожалуй, возьму Джулию, чтобы показать ей ее родину.

И она быстро сбежала вниз и тут же вернулась, в сопровождении малышки и няни с ворохом пеленок.

— Будем надеяться, что девочку больше взволнует лицезрение своего папы, — скептически произнесла я, глядя на всю эту суету.

Селия рассмеялась без тени обиды.

— Конечно, я понимаю, что она слишком мала, но мне нравится все ей показывать и объяснять. Она скоро научится многое понимать.

— Во всяком случае, ты делаешь все возможное для этого, — сухо заметила я.

Селия взглянула на меня, удивленная моим тоном.

— Ты не… ты не сожалеешь об этом, Беатрис?

Она шагнула ко мне, и я увидела, как ее пальцы судорожно сжали шаль, в которую была укутана малышка.

— Нет. — Я улыбнулась ее тревоге. — Нет, ни в коем случае, Селия. Ребенок твой с полного моего благословения. Я сказала так только потому, что удивлена, как много она для тебя значит.

— Много значит? — Селия глядела на меня непонимающе. — Но она же действительно просто чудо, Беатрис. Я была бы сумасшедшей, если б не любила ее больше жизни.

— Вот и отлично, — сказала я, чтобы закончить разговор.

Мне казалось непонятным, что безотчетная любовь Селии к детям превратилась в такую рабскую преданность. Селия нуждалась в ребенке для того, чтобы любить его. Мне же нужен был только наследник.

Я встала и прошла вперед, к носу корабля, чтобы получше разглядеть землю, которая уже превратилась в основательное темное пятно. Я прижалась грудью к канату и почувствовала, как что-то растет внутри меня. Сегодня вечером, самое позднее ночью, я буду лежать в объятиях сквайра Вайдекра. Я вздрогнула от предвкушения. Приближение дома пробудило во мне эти сладкие чувства.

Ветер скоро превратился в прибрежный бриз, паруса повисли, и моряки забегали по палубе. За обедом капитан поклялся, что уже утром мы будем в Портсмуте. Я склонилась над тарелкой, чтобы скрыть разочарование, Селия же расцвела от радости.

— Для Джулии главное — хорошо выспаться, — объяснила она. — По утрам она ведет себя лучше всего.

Я кивнула, стараясь прикрыть ресницами презрение, сверкнувшее в моих глазах. Селия, конечно, не может думать ни о чем, кроме ребенка. Но меня очень удивит, если Гарри дольше минуты задержится у колыбельки, когда рядом буду стоять я.

Я была удивлена. Я была горько удивлена.

Корабль вошел в портсмутскую гавань сразу после завтрака, и мы с Селией, стоя у борта судна, всматривались в толпу на набережной.

— Вот он! — воскликнула Селия. — Я вижу его, Беатрис. А вон там твоя мама.

Мои глаза отыскали Гарри, и я впилась ногтями в деревянные перила, чтобы удержаться от крика и не протянуть к нему руки. Я задыхалась от физической боли желания, пронизывавшего все мое существо. Я увидела, как наша мама позади Гарри выглядывает из окошка кареты, и помахала ей рукой, затем мои глаза опять обратились к моему брату, моему драгоценному любовнику.

Он первым взбежал по сходням, едва корабль успел пришвартоваться. И я бросилась к нему — без всякой мысли о праве первенства. Селия склонилась над коляской, вынимая оттуда дитя, и для меня не было причин ретироваться на второй план. Так же как для Гарри не было причин не заключить меня в объятия.

— Гарри! — воскликнула я и не смогла удержать дрожи в моем голосе.

Я протянула к моему брату руки и подняла лицо для поцелуя, просто пожирая его взглядом. Гарри наклонился и легко поцеловал меня в уголок рта, глядя при этом поверх моего плеча.

— Беатрис! — сказал он. Затем посмотрел мне в лицо. — Я так благодарен, так благодарен тебе за то, что ты привезла их домой. Привезла их обеих.

И он мягко, — о как мягко! — отодвинул меня в сторону и прошел мимо меня, меня, женщины, которую он обожал, — к Селии. Он поспешил к Селии и моему ребенку и обнял их обеих.

— О, моя дорогая, — услышала я его нежный голос, предназначенный только для жены. Затем он склонился над ее чепчиком и поцеловал ее, поцеловал, забыв об усмехающихся матросах, о толпе на набережной, забыв и о моих глазах, сверлящих его спину.

Один долгий поцелуй, и его глаза засветились нежностью, а все лицо просияло. Затем он повернулся к ребенку.

— А это наша маленькая девочка, — сказал он. Его голос был полон удивления и восторга. Он осторожно вынул крохотный сверток из рук Селии и приподнял его так, чтобы покачивающаяся головка оказалась на уровне его лица.

— Здравствуйте, мисс Джулия! — забавно протянул он. — Добро пожаловать на свою родину! — Он помолчал и обратился к Селии: — Господи, она же копия папы! Настоящая Лейси! Разве ты не находишь? Чистокровная наследница, моя миленькая! — Он улыбнулся малышке и, уложив ее на сгиб локтя, высвободил ее ручонку и, поднеся к губам, поцеловал ее.

Охваченная ревностью и ужасом, я молча стояла у борта. Затем грубо бросила:

— Нам не мешало бы захватить багаж.

— О да, — отозвался Гарри, не отрывая взгляда от порозовевшего лица Селии.

— Ты позовешь носильщика? — стараясь сохранять вежливость, настаивала я.

— Да, сейчас. — И Гарри не двинулся ни на дюйм.

— Селия, должно быть, хочет поздороваться с мамой и показать ей малышку, — нашлась я и увидела, как виновато Селия заторопилась к сходням с ребенком на руках.

— Не так, — нетерпеливо скомандовала я и, кликнув няню, чтобы вручить ей ребенка, подошла к Селии, чтобы расправить на ней шаль и шляпку, а затем во главе чинной процессии отправилась с ними на берег.

Мама была так же хороша, как и Гарри. Она едва видела Селию и меня. Ее руки тянулись только к малышке, ее глаза видели только маленькое личико, обрамленное оборками чепчика.

— Что за чудное создание, — проговорила она восхищенным голосом. — Привет, мисс Джулия. Привет. Добро пожаловать домой.

Селия и я обменивались понимающими взглядами и стояли в почтительном молчании, пока мама ворковала с малышкой, а та пускала в ответ пузыри. Мама с восторгом осматривала каждый пальчик и атласные ножки девочки. Затем она подняла голову и посмотрела на нас обеих с теплой улыбкой.

— О, мои дорогие, я не могу передать вам, как я рада вас видеть. — Едва она произнесла эти слова, как я увидела тень сомнения, набежавшую на ее лицо.

Она остро, почти недоверчиво оглядела невинное, подобное цветку, лицо Селии, а затем ее глаза остановились на моем очаровательно лживом лице.

Внезапно я испугалась. Испугалась ее проницательности. Она знала запах рождения, а я все еще тайно кровоточила. Мама не могла ничего понять, но так пристально глядела на меня, что я поежилась, как будто обнаженная, чувствуя ее взгляд на моих пополневших плечах, груди и руках. Я вся съежилась, будто она могла видеть под платьем мою туго перебинтованную грудь, будто она могла чувствовать запах грудного молока, исходящий от меня. Мама пристально поглядела в мои глаза… и все поняла. Она все прочла при этом коротком обмене взглядами. Я могла бы поклясться, что она видела во мне женщину, которая познала женские боли и наслаждения, женщину, которая, подобно ей, дала жизнь ребенку, узнала страдание, труд и торжество материнства. Затем она так же пристально оглядела Селию и увидела девочку, невинную, хорошенькую, ничем не отличавшуюся от застенчивой невесты. Нетронутую невинность.

Мама все поняла. Я догадалась об этом. Но ее разум отказывался это принять. Она не могла вместить это роковое знание в тот мир условностей и страхов, в котором жила. Ее инстинкты предостерегали ее, как звук колокольчика в руках прокаженного.

Она обратилась к Селии:

— Как ты, должно быть, утомлена, моя дорогая. Столь длительное путешествие после таких переживаний. Садитесь удобнее, мы скоро будем дома.

Она поцеловала Селию и усадила ее рядом с собой. Затем мама обратилась ко мне:

— Моя любимая. — Страх и невысказанное подозрение пропали из ее глаз. Она была слишком слаба, слишком труслива, чтобы встретить неприятности лицом к лицу. — Наконец-то ты дома, Беатрис. Я так рада видеть тебя здесь и в добром здравии.

Тут к нам присоединился Гарри, и мы с ним разместили нашу незадачливую кормилицу в маминой карете, а багаж и слуг в экипаже.

— Как хорошо ты все устроила, — благодарно сказал Гарри. — Если б я знал, когда оставлял тебя… Но я никогда бы не уехал, если б не был уверен, что ты можешь со всем, что бы ни случилось, великолепно справиться, моя дорогая Беатрис.

Он взял мою руку и поцеловал ее, но это был холодный поцелуй благодарного брата, а не та теплая ласка, которую он подарил Селии. Я внимательно изучала его лицо, пытаясь разгадать причину перемены в его отношении ко мне.

— Ты знаешь, я все готова сделать для тебя, Гарри, — со значением произнесла я, при этих словах по моему телу пробежала чувственная дрожь.

— О да, я знаю, — невозмутимо ответил он, — но твоя забота о моем ребенке, понимаешь, о моем ребенке, это нечто совсем особенное, Беатрис.

Я улыбнулась. Мне удалось заглянуть в его сердце. Гарри, как и Селия, помешался на младенце. Но это не может продолжаться долго, подумала я, сильно сомневаясь, что Гарри выдержит испытание этим долгим путешествием с недовольным орущим ребенком, неопытной матерью и иностранкой-няней.

Как ни странно, я ошиблась.

Гарри стоически вел себя все долгое путешествие. И сила его обожания сказалась в том, что нам пришлось ехать на много часов дольше, чем ожидалось. То и дело Гарри и Селия останавливали карету, выносили из нее плохо переносящего поездку младенца и несли его на руках, надеясь, что свежий воздух пойдет ему на пользу. Я в это время нетерпеливо прогуливалась по дороге, а мама невозмутимо сидела в карете.

Как бы я ни была раздражена на Гарри, я не могла больше сердиться, когда оказалась в аллеях Вайдекра с громадными цветущими каштанами, крупные малиновые и белые свечи которых полыхали над моей головой. Трава сверкала зеленью, такой изумительной искрящейся зеленью, что вам хотелось выпить все дожди, которым удалось сотворить подобное чудо. Каждая изгородь была увита молодыми побегами, северную сторону каждого ствола покрывал либо сочный влажный мох, либо пепельный ажур лишайника. Земля передо мной лежала влажная, как губка. В садике каждого зажиточного коттеджа пестрели овощи и цветы, и даже самые плохонькие домики казались мне нарядными и благополучными. Вся трава, тропинки и даже сами стены домов пестрели крохотными цветочками, норовившими вылезти из каждой щели.

Да, без сомнения, я имела некоторые претензии к Гарри. Ни один мужчина не мог пройти мимо меня и не пожалеть потом об этом. Но сейчас это может подождать, главное, что я наконец дома и Гарри своим поведением не испортит моего торжества.

Я дома! Клянусь, что не нашлось в те дни ни одной лачужки, которую бы я не посетила, кивая и улыбаясь и получив при этом кружку эля или молока. Не было ни одного дома, ребенка которого я бы не поприветствовала, а с хозяином не углубилась бы в разговор. Я не оставила незамеченным ни одного весеннего поля, ни одного стога сена. Моя лошадь стояла, ожидая меня, каждое утро, и хотя Гарри просыпался довольно рано, поглощенный отцовскими радостями, я покидала дом еще раньше, стремясь к земле, как наседка к своим цыплятам.

Я любила свою землю — любила несравненно больше теперь, когда я повидала высохшие поля Франции и ее безобразные ряды виноградников. Я любила каждый акр нашей свежей, плодородной земли. День за днем я скакала по нашим полям, зорко осматривая их, как ночная сова на охоте.

Мама протестовала против моих ежедневных прогулок верхом без грума. Но неожиданно у меня оказались союзники в лице счастливой супружеской парочки.

— Оставь, мама, — добродушно говорил Гарри. — Беатрис и так долго не была дома. Пусть ездит сколько ей хочется. В этом нет ничего плохого.

— В самом деле, — поддержала его Селия своим тихим голоском. — Ей нужен отдых после того, что она перенесла.

Они улыбнулись мне, глупые самодовольные родители, я тоже улыбнулась им в ответ и умчалась. Каждое дерево, каждую тропинку я изучала вновь и вновь и не имела ни одного дня отдыха, пока не поняла, что опять держу все в своих руках.

Работники имения встретили меня почти как вернувшуюся Марию Стюарт. Они уже достаточно насладились обществом Гарри и теперь предпочитали говорить только со мной. Со мной, которая всегда, не расспрашивая, знала, кто в этом году женился, кто копит деньги на приданое, а кто не женится, пока не заплатит долги. Со мной легче было говорить, поскольку можно было и помолчать, в то время как Гарри приставал с расспросами там, где все было и так ясно, и предлагал помощь, которая казалась милостыней.

Они лукаво усмехались, сообщая, что старый Якоб Купер покрыл коттедж новой крышей, а я без расспросов понимала, что тростник для нее он бесплатно нарвал около нашей Фенни. А когда я услышала, что этот год был очень тяжелым для фазанов, зайцев и даже кроликов, я прекрасно поняла, что все они исчезли в расставленных капканах. Но меня это только смешило. Гарри никогда не замечал таких вещей, поскольку он не считал наших работников людьми. Он видел нахмуренные брови, но не понимал иронической усмешки, крывшейся под морщинами. А я видела и то и другое. И когда я утвердительно кивала головой, они понимали, что переступить черту почтительности я никогда не позволю. Все мы знали, где мы и кто мы. Наконец я была дома, и все поместье, все люди, даже каждый зеленый росток были под моим контролем.

Я ездила везде. И однажды проскакала вниз по берегу Фенни туда, где на пустом заболоченном лугу цвели желтые касатики и где только две покосившиеся стены напоминали о существовании старой мельницы. Моя лошадь оказалась по колено в воде, когда я подъехала взглянуть на руины поближе. Мельницы, где когда-то парень и девушка лежали, болтая о любви, больше не существовало.

Это было так давно, что казалось, это происходило с кем-то другим или я просто увидела прекрасный сон. Это происходило не со мной, кого-то другого любил, ласкал, целовал Ральф, это ради кого-то другого он рисковал жизнью. Та Беатрис была прекрасное дитя. А нынче я — взрослая женщина, которая не боится ни прошлого, ни будущего. Я безучастно глядела на разрушенный дом, на пустой болотистый луг и была рада, что ничего не чувствую. Там, где раньше гнездились сожаление и страх, теперь осталось лишь чувство отстраненности. Если Ральф выжил, даже если он выжил, чтобы стать предводителем бунтовщиков, сейчас он далеко отсюда. Ему следует забыть о тех далеких днях в укромных лощинах и любовных полуденных часах, так же как забыла о них я.

Я повернула лошадь к дому и неторопливо поскакала через залитый солнцем лес. Прошлое осталось далеко позади, Фенни отрезала его от настоящей жизни. Мне надо строить мое будущее.

ГЛАВА 10

И я начала с моих собственных апартаментов. Строители закончили ремонт восточного крыла дома и были готовы поработать у меня. Чудесную старую мебель, которая когда-то была изгнана из спальни Гарри и заменена на безделушки в стиле китайской тарабарщины, я приказала вынести с чердака, где она была в беспорядке свалена в кучу, спустить вниз и отполировать до блеска. Вся мебель была выполнена в стиле Якоба I и оказалась такой тяжелой, что каждый предмет могли нести не меньше чем вшестером. «Как безобразно!» — мягко заметила Селия, но эта мебель напоминала мне мое детство, и я считала, что комнаты пусты без нее. В своей спальне я велела поставить огромную резную кровать на четырех ножках, толстых, как ствол тополя, и с резным балдахином.

Теперь я жила в комнатах, расположенных со стороны фасада, и через окна мне были видны розовый сад, выгон, наш лес и вдалеке череда возвышающихся холмов. Около окна я поставила огромный резной комод, а соответствующих размеров гардероб для моих платьев помещался в соседней туалетной комнате.

Когда чердак был очищен от старой мебели, я обнаружила там много вещей, принадлежавших моему отцу. Наши разгильдяи-слуги, подобные всем другим, свалили здесь в беспорядке его седла, конскую упряжь, костюмы для охоты и набалдашники кнутов. Папа любил на досуге мастерить седла, и его седельный станок и деревянные козлы теперь сиротливо валялись в центре чердака. Какое-то суеверное уважение к памяти отца удержало меня, и я, вместо того чтобы приказать выбросить все это вон, стала проводить свободные часы, перебирая всю эту утварь, разглаживая кожу седел, удивляясь тому, как мастерство постепенно приходило к моему отцу. Я подолгу сидела здесь в странном оцепенении, все ощупывая и ощупывая седла руками, пока кожа на моих ладонях не порозовела от краски.

Кроме того, я велела поставить в моих комнатах папин стол для работы, большой круглый стол, такой старый, что он, казалось, мог принадлежать королю Артуру. Он был снабжен множеством ящичков с ярлычками. На каждом ярлычке стояла очередная буква алфавита, и все бумаги, касающиеся фермера, чье имя начиналось с этой буквы, хранились в этом ящичке. Здесь же я установила большой сундук для денег, в который помесячно или поквартально убирала взносы за ренту и из которого также еженедельно или ежедневно выплачивала жалованье. Это была настоящая контора, центр денежного оборота Вайдекра, и ключи от всего этого принадлежали только мне. У чичестерского художника я заказала подробную карту наших владений с точным указанием границ, которые теперь перестали быть яблоком раздора, как в стародавние дни. Я также перенесла к себе из библиотеки старый письменный стол отца, с одним отделением для писем и двумя секретными ящичками, и поставила его у окна.

Теперь, стоило мне поднять глаза от деловых бумаг и счетов, я видела наши чудесные розы и зелень леса и улыбалась при мысли о доходах и прибылях моего Вайдекра.

Самую маленькую из своих комнат я не смогла уберечь от маминой любви к пастельным рисункам и позолоте, и она превратилась в традиционную дамскую гостиную. Мама украсила ее бледно-розовым ковром, гнутой легкой мебелью и очаровательными вышитыми занавесками. С большим трудом мне удалось выдавить из себя улыбку и скрыть гримасу отвращения при виде всего этого. Каждый принял как должное — и меня это неприятно задело, — что я могу одна проводить здесь вечера или даже целые дни.

Появление маленькой инфанты в нашем доме сослужило мне хорошую службу. Даже мама признала, что невозможно серьезно работать или писать деловые письма, когда рядом с тобой плачет или играет маленький ребенок. Так как Гарри или Селия приносили малышку в гостиную каждый день после обеда или по вечерам, у меня был прекрасный предлог отсутствовать хотя бы часть этого времени.

Но чего я совершенно не могла избежать, так это моего собственного интереса к девчушке. Она действительно была очаровательна. Малышка сохранила удивительный синий цвет глаз, с которым родилась, и мягонькие каштановые волосы, которые по цвету были точной копией моих собственных.

Селия выносила ее на террасу в теплую погоду после обеда. Когда у меня были открыты окна, я могла слышать ее воркование, напоминавшее воркование лесного голубя, и гуканье, похожее на гудение шмеля. И я застывала на фразе в деловом письме или не могла толком сосчитать столбец цифр, получая всякий раз разный результат. Я выглядывала в окно и видела то ее взбрыкивающие в воздухе ножки, то кулачки, которыми она пыталась ухватить солнечный лучик или край своего кружевного полога.

Однажды днем ее возня была такой настойчивой и продолжительной, что я просто рассмеялась вслух. Она вела себя в точности как я, с моей любовью к солнцу и теплому ветерку. Все остальные люди нашего дома ступали по земле, как будто это был паркет; лишь мы двое — моя дочь, вернее дочь Селии, и я — понимали, где мы живем. Я и ребенок, слишком маленький, чтобы говорить, и слишком маленький, чтобы понимать. В этот момент, наблюдая за ребенком, я увидела, как игрушечный, хорошо обсосанный кролик вылетел из коляски и упал в траву. От неожиданного разочарования ребенок затих и тут же разразился плачем. Не успев подумать, я открыла высокое французское окно моей конторы и шагнула на террасу.

Я подобрала игрушку и положила ее в колыбельку. Ребенок, полностью проигнорировав ее, уставился на меня и изо всех сил болтал ножками и ручками, приглашая меня поиграть. Она громко забулькала ротиком, она стремилась ко мне. Я рассмеялась, малышка была неотразима. Неудивительно, что целый дом подчинялся ее улыбкам. Она была таким же маленьким домашним тираном, каким была когда-то я. Мы с ней были очень похожи.

Я наклонилась улыбнуться ей, прежде чем вернуться к работе, и ласково приложила палец к ее щеке. Она с неожиданной силой ухватила его и потянула прямо к своему беззубому, улыбающемуся ротику. Маленькие десны сомкнулись, она с увлечением принялась его сосать. Ее глаза потемнели от восторга. Я рассмеялась, этот ребенок явно был таким же чувственным созданием, как и я. То, что доставляло ей удовольствие, она хватала не раздумывая. Когда я попыталась выпрямиться, она, не выпуская моей руки, приподнялась в кроватке и почти села, тогда я наконец сжалилась и взяла ее на руки.

Она пахла так восхитительно! Этот чудный ребенок пах теплой чистой кожей и мылом. Ее ротик благоухал теплым молочком. Я прислонила ее головку к своему плечу и немного покачала. Ее счастливое воркование возобновилось опять, на этот раз прямо мне в ухо. И когда я повернулась, чтобы понюхать ее маленькую шейку, она внезапно, как маленький вампир, ухватила ротиком складку кожи на моем лице и принялась сосать, шумно и с видимым удовольствием.

Улыбка не сходила с моего лица, мои ноги сами заскользили, как бы пританцовывая, и я повернулась к дому. Кто-то стоял у окна гостиной и смотрел на нас. То была Селия, ее лицо казалось бледным как мрамор.

Я все еще улыбалась, но, встретившись с ней глазами, почувствовала себя такой неловкой и виноватой, будто Селия поймала меня за руку, когда я шарила в ее шкатулке для драгоценностей или читала ее письма. Она исчезла и через несколько секунд вышла на террасу.

Ее руки дрожали, но лицо оставалось спокойным, а походка — прямой и сдержанной. Не говоря ни слова, она подошла ко мне и забрала ребенка так же уверенно, как если бы забирала ненужный мне предмет.

— Я вынесла Джулию, чтобы она поспала, — ровным голосом сказала Селия, повернувшись ко мне спиной и укладывая ребенка в кроватку.

Глубоко обиженная, девчурка закатилась криком протеста, но Селия погрозила ей пальцем, как строгая няня.

— Я бы хотела, чтобы ее не тревожили, когда она должна отдыхать, — продолжала она.

Я чувствовала себя неловко, как мальчишка, пойманный во фруктовом саду.

— Понимаешь, Селия, — стала я виновато оправдываться. — Она уронила игрушку, и я просто подошла подать ее.

Селия выпрямилась и повернулась ко мне.

— Если ей позволить, она будет играть все время, — прервала она меня. — Но тебе нужно работать, я уверена.

Я была уничтожена. Маленькая, незначительная Селия, ставшая как будто выше ростом от сознания своей материнской власти, делала мне выговор, как нерадивой служанке.

— Конечно, — сказала я и улыбнулась, как идиотка. — Конечно.

Я повернулась на каблуках и пошла через террасу к открытому окну моей конторы, где на столе ждали меня десятки бумаг. На всем протяжении этого пути я чувствовала на себе безучастный взгляд Селии.

Думаю, мне это послужило хорошим уроком. Но Джулия притягивала меня. Правда, совсем немного. Когда ночью до меня случайно доносился ее крик, я только крепче засыпала в глубоком удовлетворении, что это не мне надо спешить к ней. Или когда она капризничала целый день и Селия пропускала ужин либо чай, так как бывала занята в детской, — я не чувствовала потребности помочь ей. Но если погода была хорошей, я видела на террасе ее взбрыкивающие ножки и слышала ее довольное «гу-гу», тогда я выскальзывала на террасу, как тайный влюбленный, и тискала ее пухлые ладошки и ступни.

Я выучилась осторожности. Селии больше никогда не удавалось застать меня у колыбельки. Но однажды они с Гарри уехали в Чичестер выбрать новые обои для детской, а мама прилегла отдохнуть после обеда, чувствуя себя нехорошо из-за жары, так что мне удалось провести восхитительные полчаса, наполненные смехом и игрой с ребенком, то исчезая, то вновь появляясь из-за полога, как будто по волшебству, и заставляя малышку даже булькать от смеха.

Как и следовало ожидать, я устала от игры гораздо раньше, чем она. Кроме того, мне нужно было торопиться в деревню, чтобы повидать кузнеца. Девчушка улыбнулась, когда я наклонилась попрощаться с ней, но едва я исчезла из виду, как она разразилась таким отчаянным воплем протеста, что ее няня в панике выскочила из дому.

— Теперь ее долго не успокоить, — сказала няня, глядя на меня с неудовольствием. — Она слишком уж разыгралась.

— Это моя вина, — призналась я. — Как бы нам ее угомонить?

— Мне придется покачать девочку, — недовольно поворчала няня. — Движение коляски убаюкивает ее.

— Мне все равно нужно ехать в деревню, — предложила я. — Может быть, она заснет в коляске?

Лицо няни озарилось радостью в предвкушении прогулки в моем нарядном экипаже, и она бросилась в дом надеть чепчик и захватить дополнительную шаль для Джулии.

Я была права. Едва ее вынули из кроватки, Джулия замолчала и тут же возобновила свои довольные «гу-гу». А когда мы неторопливо покатили по залитой солнцем аллее и блики солнечного света заиграли на наших лицах, она замахала ручками, приветствуя ветерок, звук цокающих копыт и всю яркость, красоту и великолепие мира.

Я спустилась по мосту через Фенни.

— Это — Фенни, — торжественно сказала я. — Когда ты вырастешь и станешь большой девочкой, я покажу тебе, как ловить форель. Твой папа может научить тебя ловить рыбу удочкой, как подобает настоящей леди, но я обучу тебя рыбной ловле, принятой у деревенских ребятишек.

Малышка сияла в ответ, будто понимала каждое слово. И я сияла точно так же. Затем я подала знак лошади, и мы отправились по солнечной дороге к Экру.

— Вон там заливные луга, — рассказывала я Джулии, указывая направо кнутом, — они отдыхают в этом году. Я думаю, что им нужно отдыхать каждые три года, и пусть на них растет одна трава, а твой папа считает, что каждые пять лет. Когда ты вырастешь, ты сможешь рассудить нас.

Крохотный чепец у Джулии понимающе закивал. Я думаю, что она отзывалась на нотки любви, звучащие в моем голосе, и чувствовала мою растущую к ней нежность.

Примерно полдюжины людей стояли вокруг кузницы, когда мы подъехали. Женщины тут же столпились вокруг нас, разглядывая малышку и ее великолепное одеяние. Я бросила поводья кузнецу, который вышел из кузницы, вытирая руки о кожаный фартук, и осторожно передала ребенка женщинам.

Они сейчас же принялись кудахтать над Джулией, как восхищенные наседки; они трогали ее кружевные юбочки, восхищались гладкостью ее кожи, голубизной глаз и великолепием белоснежной одежды. И все чуть ли не выстроились в очередь, чтобы каждая могла потрогать это чудо.

Когда я закончила свои дела с кузнецом, Джулия уже почти достигла конца этой очереди, слегка перепачканная, но передаваемая с рук на руки словно драгоценная реликвия.

— Ее следует переодеть, прежде чем леди Лейси вернется домой, — сокрушенно сказала я няне, заметив, что кружева на маленьком платьице девочки стали серыми там, где их касались руки с навсегда въевшейся в них грязью.

— Уж разумеется, — строго ответила няня. — Леди Лейси никогда не берет ее в деревню и не позволяет этим людям касаться ее.

Я остро взглянула на нее.

— Ей никто не причинил бы вреда, — ровно ответила я. — Правда, малышка? А эти люди будут принадлежать тебе, как сейчас они принадлежат мне. И это на деньги, заработанные их трудом, цветет наш Вайдекр. А грязные они потому, что не могут, как мы, принимать каждый день ванну и носить чистую одежду. Но ты всегда должна быть готова улыбнуться им, крошка. Вы зависите друг от друга.

Дальше мы ехали в молчании, наслаждаясь ветерком, овевающим лица, и я тщательно следила за дорогой, чтобы, не дай бог, ни один камешек не попался на нашем пути. Я так увлеченно наблюдала за этим, что не услышала шум приближающегося экипажа. И когда я вдруг увидела их в двух шагах от нас, я чуть не подпрыгнула, как преступник, застигнутый на месте преступления. Наша фамильная карета, в которой сидели Гарри и Селия, уже поворачивала к въездным воротам; еще секунда, и мы оказались бы дома раньше их. А сейчас Селия, выглядывавшая из окошка, прекрасно видела мою двуколку, подъезжающую со стороны Экра, и сидящих в ней няню и ребенка.

Наши глаза встретились, и я убедилась, что она в высшей степени разгневана. Ее можно было понять. Я почувствовала себя такой виноватой, что у меня даже появилась резь в животе. Такого страха я не испытывала с детства, когда мне, бывало, приходилось навлечь на себя сильный гнев отца. Я даже не думала, что Селия может так сердиться. Но действительно, взять без разрешения ребенка на прогулку и даже отвезти его в деревню — поступок был, конечно, вызывающим.

Я не слишком торопилась следовать за их экипажем, и, когда мы подъехали, разгневанной матери нигде не было видно. Няня унесла Джулию в дом скорее переодеваться, а я, отдав поводья конюху, пошла к главному входу. Селия ждала меня в холле. Гарри, видимо по ее просьбе, отсутствовал.

Я повернулась к зеркалу над камином и сняла шляпку.

— Какой чудесный сегодня день! — легкомысленным тоном объявила я. — Ваша поездка в Чичестер была удачной? Или же придется посылать за обоями в Лондон?

Селия ничего не ответила. Мне пришлось обернуться к ней. Она все еще стояла посреди комнаты, глядя на меня со странным выражением.

— Я вынуждена просить тебя никогда не брать Джулию на прогулку без моего разрешения, — ровным голосом произнесла она, совершенно игнорируя мои вопросы.

Я стояла молча.

— Должна тебе напомнить: Гарри и я решили, что Джулии не следует кататься ни в двуколке, ни в любом другом открытом экипаже, — продолжала она. — Мы, ее родители, считаем это небезопасным.

— Но помилуй, Селия, — попробовала возразить я, — это совершенно безопасно. У меня самая спокойная лошадь в конюшне, я сама ее тренировала. Я взяла Джулию прокатиться, потому что она никак не успокаивалась на террасе.

Селия молча смотрела на меня. Она смотрела так, будто я была неким препятствием на ее пути, которое следует либо преодолеть, либо уничтожить.

— Мы с Гарри не позволяем катать Джулию в открытом экипаже, независимо от того, какая лошадь в него запряжена, — медленно повторила она, как будто разъясняя что-то тупоумному ребенку. — Далее, я не хочу, чтобы Джулию брали из коляски и увозили из дома или, тем более, из поместья, без моего особого разрешения.

Я пожала плечами.

— О, Селия, это твое право. Я, конечно, поступила опрометчиво. Мне не следовало брать Джулию с собой, не убедившись предварительно, что ты не возражаешь. Просто мне срочно понадобилось в Экр, и мне показалось забавным взять Джулию с собой и показать ей ее дом, ее землю, как, бывало, папа показывал их нам с Гарри.

Ни выражение лица, ни взгляд Селии не смягчились в ответ на извиняющийся тон моих слов.

— Ее положение отличается от твоего и Гарри, — ровно продолжала она. — Я не вижу причин, почему она должна получить такое же воспитание.

— Но она дитя Вайдекра! — воскликнула я в удивлении. — Разумеется, ей следует все знать о ее земле. Это ее дом, так же как и мой. Она принадлежит этой земле так же, как принадлежу ей я.

Селия слегка вздрогнула, и щеки ее порозовели.

— Нет, — сказала она. — Она не принадлежит этой земле так, как принадлежишь ей ты, Беатрис. Я не знаю, каковы твои планы, меня это не касается. Я пришла в этот дом, чтобы жить здесь со своим мужем, вашей матерью и тобой. Но моя дочь не будет жить здесь всю жизнь. Она выйдет замуж и оставит этот дом. Здесь она проведет свое детство, но затем, я надеюсь, она поступит в школу и уедет отсюда. Кроме того, она будет часто гостить у своих друзей, и Вайдекр не станет для нее единственным местом в мире. В ее жизни будет много других вещей, а не только дом и земля. У нее не будет детства, какое было у тебя, у нее будут другие интересы и другая жизнь.

— Как пожелаешь, — коротко взглянув на Селию, пробормотала я таким же холодным тоном. — Ты — ее мать.

Затем я повернулась на каблуках и оставила ее посередине гостиной. Я прошла в контору, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней. Так я простояла долго-долго.

Джулия находилась всецело на попечении Селии. Все делалось только так, как хотела она. Моя мама предлагала к каждому кормлению ребенка добавлять одну ложку мелассы[11] или, в крайнем случае, меда. Селия не позволила этого, и ребенок не получал ничего, кроме молока. Гарри попробовал дать ей однажды маленький глоток портвейна из своего стакана, но Селия страшно всполошилась. Мама хотела, чтобы малышку продолжали пеленать, но Селия, с изысканной вежливостью, — она всегда разговаривала с нашей мамой очень любезно, — воспротивилась и настояла на своем.

Мама боялась, что ручки и ножки Джулии будут кривыми, если ее перестать пеленать, но Селия не соглашалась с ней и даже обратилась за поддержкой к доктору Мак-Эндрю. Он всячески поддержал такое решение и пообещал, что, напротив, Джулия вырастет более сильным и здоровым ребенком, если ее пораньше перестать пеленать.

Мнение доктора Мак-Эндрю очень много значило в нашем доме. В наше отсутствие он стал другом и доверенным лицом мамы, которая рассказала ему, как я полагаю, очень многое о себе и о своей семье. Вероятно, она не преминула рассказать ему о тех проблемах, с которыми столкнулась, когда воспитывала меня. Я не сомневаюсь, что так и было, поскольку меня настораживало выражение его глаз, когда он смотрел на меня. Казалось, ему очень нравилось то, что он перед собой видел, но вместе с тем что-то во мне его забавляло.

В первый раз, когда мы встретились после нашего возвращения, я чувствовала себя довольно неловко. Я сидела в гостиной и разливала чай, когда доктор Мак-Эндрю вошел с обычным визитом к Джулии и завязал со мной светскую беседу. Он вел себя как хорошо воспитанный человек, который не обращает внимания на смущение и румянец собеседника.

— Вы выглядите так, будто Франция пошла вам на пользу, мисс Лейси, — заметил он.

Глаза мамы зорко наблюдали за нами, и я поспешила выдернуть мои пальцы из его руки и усесться обратно в кресло.

— Это и вправду было так, — спокойно ответила я. — Но сейчас я рада вернуться домой.

Я налила доктору чай и, протягивая ему чашку, постаралась, чтобы рука моя не дрожала. Чтобы заставить меня нервничать, требовалось кое-что побольше, чем теплая улыбка доктора Мак-Эндрю.

— Пока вы отсутствовали, у меня появилось новое приобретение, — светски продолжал он. — За границей я купил новую скаковую лошадь, чистокровного араба. Мне было бы интересно узнать ваше мнение о ней.

— Араб! — протянула я. — Боюсь, что мы с вами не сойдемся во мнениях. Для нашего климата я предпочитаю лошадей английских пород. Хотела бы я взглянуть на арабского скакуна после целого дня охоты.

Доктор рассмеялся.

— Ну что ж, я готов держать с вами пари. Ставлю своего Коралла против любого жеребца из ваших конюшен, либо в свободной скачке, либо в скачке с препятствиями.

— О, скачки, — без интереса протянула я. — Тут я не стану с вами спорить. Я знаю, что эти лошади очень хороши на коротких дистанциях, но их главный недостаток — отсутствие выносливости.

— Я целый день езжу верхом на Коралле по вызовам, а к вечеру тем не менее он прекрасно идет галопом по холмам. Мисс Лейси, вы недооцениваете мою лошадь, — шутливо настаивал он.

— Мой папа всегда говорил, — рассмеялась я, — что невозможно найти общий язык с человеком, который продает землю или купил лошадь. Я не стану пытаться убедить вас. Позвольте мне взглянуть на вашего Коралла весной, и тогда мы, возможно, придем к общему мнению. После того как вам в течение всего года придется покупать у своего торговца зерном только овес для вашего чистокровного жеребца, вы, возможно, согласитесь со мной.

Молодой доктор улыбнулся, его глаза смотрели открыто.

— Конечно, я ухлопаю на него целое состояние, — легко согласился он. — Но по-моему, можно только гордиться, что ты разорился на содержание прекрасного животного. Я предпочитаю тратить деньги на овес, чем на свою кухню.

— О, ну тут я с вами согласна, — улыбнулась я. — Лошади — это самое главное в домашнем хозяйстве.

Я стала рассказывать ему о лошадях, виденных мною во Франции. О тех жалких клячах, которые тащатся по улицам, и о тех прекрасных животных, которых я видела в конюшнях дворян. А он продолжал рассказывать мне о своем драгоценном Коралле. И так мы болтали о породах и экстерьерах лошадей, пока в гостиную не вошли Гарри и Селия в сопровождении няни с ребенком на руках. И все разумные речи стали невозможны в этот вечер, так как ребенок как раз научился держать свои игрушки.

Но при прощании доктор Мак-Эндрю взял кончики моих пальцев в свою руку и спросил:

— Итак, когда вы бросите ваш вызов, мисс Лейси? Коралл и я готовы. Мы должны устроить скачку. Маршрут и расстояние — по вашему выбору.

— Вызов? — переспросила я и рассмеялась.

Гарри услышал наши голоса и оторвался от колыбельки, над которой он с увлечением раскачивал свои часы.

— Думаю, ты проиграешь, Беатрис, — предупредил он меня. — Я видел лошадь Мак-Эндрю, она не похожа на обычных изнеженных арабов. Это нечто гораздо более впечатляющее.

— На Тобермори я могу состязаться с любым арабом, — ответила я, называя лучшую лошадь из нашей конюшни.

— Отлично, я ставлю на тебя, — отозвался Гарри с энтузиазмом. — Пятьдесят крон, сэр?

— Ого! Но я ставлю сотню, — шутя ответил доктор Мак-Эндрю.

Затем мы все стали делать ставки совершенно серьезно. Селия поставила свое жемчужное ожерелье против моих жемчужных серег. Мама пообещала мне новый книжный шкаф для конторы, Гарри посулил новую амазонку, если я смогу защитить честь нашей конюшни. А я поставила новый кнут с серебряным набалдашником на спор, что мне это удастся! Доктор Мак-Эндрю внимательно следил за мной, и я заметила вызов в его светлых глазах.

— Какова же ваша ставка, доктор? — поинтересовалась я.

Внезапно все стихло, мама наблюдала за нами с неопределенной полуулыбкой.

— Награда — на усмотрение победителя, — быстро ответил он, как будто обдумав это заранее. — Если я выиграю, я потребую мой выигрыш от вас, мисс Лейси, вы можете потребовать ваш.

— Игра с необъявленным призом опасна для проигравшего, — сказала я со смешком.

— Тогда придется выиграть, — закончил доктор и раскланялся.

Предстоящие скачки произвели на Гарри впечатление. Они сосредоточили его внимание на мне, и следующим утром мы с ним провели несколько счастливых часов, стоя рядом у карты Вайдекра и разрабатывая маршрут. Что еще лучше, они заставили его оторваться от Селии и малышки и поехать со мной верхом изучить предстоящую дистанцию и проверить состояние земли. Это была наша первая прогулка со времени возвращения из Франции, и я обдуманно выбрала маршрут, пролегавший мимо той уединенной лощины, где мы впервые стали с ним близки.

Стоял чудесный жаркий день, напоенный запахом свежескошенной травы и поздних цветов. Каждая копна сена сверкала красными маками, голубым шпорником и бело-золотыми полевыми маргаритками. Я принюхивалась к застывшему в воздухе аромату с невыразимым восторгом. Мне хотелось стать лошадью, чтобы съесть все это. Сорвав несколько маков, я засунула их за ленту моей шляпки, хоть и прекрасно знала, что к концу прогулки они завянут. Маки, как и радость, недолговечны. У меня в этом году была малиновая амазонка, и, конечно, ярко-алые, как жаровня у кузнеца, маки не подходили к ней. Если бы моя мама увидела это сочетание двух оттенков красного, она бы поморщилась и сказала: «Наша Беатрис ничего не понимает в хорошем вкусе». Но она была бы не права. Я разбиралась в сочетаниях цветов, особенно цветов Вайдекра, и ни одно из них не коробило меня. Гарри молча улыбался мне.

— Я вижу, ты рада, что вернулась домой, Беатрис, — любящим голосом сказал он.

— О, это рай, — ответила я, и ответ мой не был ложью.

Он кивнул и еще раз улыбнулся. Мы продолжали скакать вперед, наши лошади мордами раздвигали ветви зарослей, мухи вились над их головами, и они в раздражении прядали ушами. А вскоре мы оказались в зеленом море папоротника, и вот перед нами предстал гребень холма, похожий на каменный водопад.

Лошади вытягивали морды и фыркали от предвкушения. Гарри скакал на Саладине, молодой свежей лошадке, подо мной же был Тобермори, отдохнувший и нетерпеливо рвущийся вперед, едва я оставляла поводья. Мы легким галопом следовали по тропинке, которая вилась вдоль гребня, и, наклонившись, я посмотрела вниз, отыскивая глазами Вайдекр, прячущийся где-то вдалеке, в зеленом бархате леса и пестроте полей.

Тропинка уходила в сторону, петляя между деревьями, я потеряла Вайдекр из виду, но он как будто стоял перед моими глазами. Сейчас мы находились в довольно уединенном месте. Сотни лет назад какое-то движение земли создало это ущелье, молодые деревца пустили здесь корни, и теперь они шумели вершинами высоко над нашими головами. Громадные красавцы буки и более мелкие дубки создавали зеленый шатер вокруг нас, а бледные лесные цветочки, как звездочки, сияли на влажной земле. Эта лощинка простиралась не более чем на две сотни ярдов, но место было укромным, а земля — мягкой. Украдкой я бросила взгляд на Гарри и заметила тревожную складку у твердо сжатого рта. Он смотрел вперед, ничего не видя и держа лошадь на коротком поводке, отчего Саладин протестующе тряс головой. Но Гарри только крепче натягивал поводья.

— Оставь лошадь, Гарри, — мягко произнесла я.

Он отпустил поводья, но лицо его по-прежнему оставалось напряженным и в глазах горел огонек отчаяния. Я читала в нем, как в открытой книге. Я прекрасно понимала брата, когда обольщала его, и я отлично сознавала, чем рискую, когда отсылала его одного в Англию. Сейчас я видела, что он стремится положить конец нашим отношениям, чтобы быть чистым и безгрешным перед лицом новой любви — не к Селии, разумеется, а к ребенку.

Сидя в седле, такая же красивая и желанная, как прежде, я размышляла. Пока я жила в доме, который должен был быть моим, но принадлежал Гарри, пока я ходила по земле, которая должна была быть моей, но которой владел Гарри, я должна обладать им самим. Я знала также, что буду ненавидеть и обижать его каждый день и каждую ночь в течение всей моей жизни. Моя страсть к нему прошла. Почему, я не знала. Она увяла так же быстро, как сорванные маки. Гарри было так легко победить и так скучно удерживать. Во Франции, вдали от земли, которой владел он и в которой так отчаянно нуждалась я, он казался совсем ординарным юношей. Мило выглядящий, забавный, вежливый, не слишком умный, — вы каждый день могли встретить полдюжины таких Гарри в любом английском отеле любого французского города. Лишенный своей земли и ее магии, он ничем не отличался от других.

Но хоть мое влечение к нему и сменилось отвращением, я все еще добивалась его. Мое страстное желание превратилось в дым, но я нуждалась в сквайре. Гарри и я должны оставаться любовниками для того, чтобы я могла чувствовать себя в безопасности на этой земле.

— Гарри, — позвала я и позволила моему голосу дрогнуть.

— Все кончено, Беатрис, — глухо ответил он. — Я согрешил, Бог этому судья, и ввел тебя в грех. Но теперь все это кончено и никогда не возобновится. Со временем, я уверен, ты полюбишь кого-нибудь другого.

Наступило тяжелое молчание. Мой разум метался, как хорек в клетке, пытаясь найти дорогу к инстинктам Гарри, но ничего не получалось. Я молча изучала своего брата и видела, что он настроил себя на роль любящего отца, доброго мужа и властного сквайра, и лукавые, тайные наслаждения нашей любви не вписывались в эти убогие мечтания о новой жизни.

Мои глаза сохраняли непроницаемое выражение, пока я изучала проблему этого нового, морализирующего Гарри. Сейчас не время и не место завоевывать его. Он вооружился заранее, готовясь дать мне отпор во время этой прогулки. Он обуздал свою похоть так же безжалостно, как сейчас натягивал поводья. Я смогу победить его, если его желание проснется раньше, чем его совесть. Этот маленький лесок и интимная утренняя прогулка напрасны. Придется его завоевывать не здесь.

Я улыбнулась открытой, теплой улыбкой и увидела облегчение на лице Гарри.

— О Гарри, я так рада, — почти пропела я. — Ты знаешь ведь, что я никогда не стремилась к этому, это произошло против моей воли, против воли нас обоих. И меня это всегда ужасно мучило. Слава богу, мы одинаково думаем об этом. Я просто терялась, не зная, как сказать тебе, что решила покончить с этим.

Глупое лицо этого дурачка светилось от счастья.

— Беатрис! Мне следовало догадаться… Я так рад этому. О Беатрис, я так счастлив! — восклицал он.

Саладин удивленно повернул морду в ответ на внезапно ослабевшие поводья. И я нежно улыбнулась Гарри.

— Благодаря Господу мы оба свободны от греха, — набожно произнесла я. — Наконец-то мы станем друг для друга тем, чем должны быть, и будем наслаждаться этой любовью.

Лошади двинулись вперед, и мы дружно поскакали бок о бок. Из полумрака леса мы вырвались на солнечный простор, и Гарри с таким счастливым видом оглядывался вокруг, будто воображал себя по меньшей мере в Новом Иерусалиме и золотой свет безгрешного рая сиял над ним.

— А сейчас давай обсудим маршрут, — дружелюбно предложила я.

И мы продолжали наш путь вдоль гребня холма. Отсюда мы могли видеть большую часть маршрута, задуманного мной для Тобермори и араба доктора Мак-Эндрю. Трасса начиналась и заканчивалась в Вайдекр-холле и представляла собой огромную восьмерку. Первая петля вела на север от усадьбы и проходила по тропинкам общественной земли. Почва здесь была сыпучая, как сахар, из-за глубокого слоя песка, и ничья лошадь тут не могла бы вырваться вперед, но я надеялась, что движущаяся почва утомит араба. На этой земле паслись овцы, козы и коровы, и, разумеется, здесь было много дичи. Она представляла собой вересковую пустошь, с оврагами, поросшими кустарником, и упиралась на западе в густой буковый лес. На этой пустоши петля закруглялась, и там, где прыть араба не могла сослужить ему хорошую службу, сильные ноги Тобермори могли вывести его вперед.

Спускаться с этого участка надлежало по крутому холму, где нельзя было развить высокую скорость. Тут я вполне могла довериться Тобермори, поскольку он уже четыре сезона участвовал в охоте. Теперь перед нами открывался парк Вайдекра, но до этого надлежало преодолеть два препятствия: довольно высокую стену и канаву, о величине которой мог судить человек, знакомый с этими местами. Затем по травянистым тропкам леса мы начинали южную петлю, поднимаясь при этом все круче. Можно было ожидать, что тот, кто первым придет к этому участку, сохранит свое преимущество, поскольку впереди пролегала гладкая дорога длиной в две мили и затем начинался спуск к усадьбе через буковую рощу, утомляюще однообразную и для лошадей, и для всадников. Ну а дальше предстоял зубодробительный галоп до финиша перед дверьми Вайдекр-холла.

Мы с Гарри считали, что вся скачка займет около двух часов и что худшая часть ее приходится на крутой спуск к дому. Мы честно предупредили об этом Джона Мак-Эндрю, пока грумы готовили наших лошадей, но он только рассмеялся и сказал, что мы хотим запугать его.

В этот момент Тобермори вышел из ворот конюшни и застыл, как статуя, выкованная из меди. Он хорошо отдохнул и в нетерпении рвался в бой, и Гарри шепотом посоветовал мне туже натягивать поводья, а то я в мгновение ока окажусь на полпути к Лондону. Затем он подал мне руку и помог вспрыгнуть в седло, придержав поводья, пока я расправляла малиновые юбки моей амазонки и завязывала ленты шляпки потуже.

И тут я увидела Коралла.

Джон Мак-Эндрю говорил, что он серый, но это было не так: он был почти серебряный, с шелковыми, более темными тенями на мощных ногах. Мои глаза засияли от восторга, и доктор Мак-Эндрю рассмеялся.

— Кажется, я знаю, что могу потерять, если вы придете к финишу первой, — дразняще сказал он. — Из вас вышел бы плохой игрок в карты.

— Думаю, что каждый с удовольствием отобрал бы у вас эту лошадь, — протяжно проговорила я.

Мои глаза ласкали чудную маленькую головку лошади и ее умные глаза. Шея этого животного отличалась самой совершенной формой, какую я когда-либо видела. Изумительное животное. Джон Мак-Эндрю легким прыжком взлетел в седло, мы смерили друг друга взглядами и улыбнулись.

Селия, мама и няня с малышкой стояли рядом на террасе, а мы ожидали знака Гарри. Тобермори взвивался на дыбы от нетерпения, Коралл все время как-то заходил сбоку. Гарри держал в поднятой руке носовой платок. Внезапно он уронил руку, и я почувствовала, как одним прыжком Тобермори вынес меня далеко вперед.

Через лес мы промчались голова к голове одинаковым галопом. Серебряные ноги Коралла первыми мелькнули в прыжке через стену парка, и я ожидала этого. Но для меня оказалось полной неожиданностью, что он сохранит эту скорость на всей трассе через общественную землю и так мало устанет к концу подъема. На гребне холма он зафыркал и взял поворот в том же галопе. В лицо нам полетела длинная серебряная струя песка, расширяющаяся, как веер, и хотя Тобермори низко наклонил голову и попытался нагнать его, Коралл удержал первенство и песок летел нам в лицо две или три мили. Оба жеребца были покрыты пеной, но Тобермори не удавалось обойти араба до самого спуска к парку.

Неподалеку наши люди собирали хворост, и я услышала их приветственные крики, когда моя лошадь обошла сияющего, как огонь, араба. Мы сохраняли преимущество на протяжении всей скачки через парк и до холмов. Торжествующий смех уже трепетал в моем горле, я была уверена, что скачка кончена для Коралла. Затем мы достигли вершины, и впереди нас пролегла гладкая дорога. Тобермори тяжело дышал, но он чувствовал под ногами знакомую землю и не терял темпа. Мы скакали, но за собой я слышала грохот копыт, и они настигали нас. Коралл был покрыт пеной, и Джон Мак-Эндрю привстал на стременах, как жокей, ловя каждый дюйм скорости, посылая коня все вперед и вперед, наступая нам на пятки. Этот шум достиг ушей Тобермори, и он с вызовом тряхнул гривой, перейдя в самый бешеный галоп. Но этого оказалось недостаточно. К тому времени, когда открытая дорога перешла в лесную тропу, Коралл был уже у плеча Тобермори.

Когда мы ворвались в полумрак леса, я невольно придержала поводья, стремясь уберечь ноги своего коня от опасных корней и скользких пятен грязи. Я беспокоилась также за себя, поскольку низко расположенные ветви вполне могли выбросить меня из седла или рассечь мне лицо. Но Джон Мак-Эндрю не думал ни о чем. Он все посылал и посылал вперед своего бесценного жеребца, ни о чем не тревожась. Его прекрасное животное скользило и спотыкалось в этом безжалостном беге, и я просто не осмеливалась следить за этой головоломной скачкой. Среди суматошно мелькающих в моем мозгу картин грязных луж и низко склоняющихся ветвей какой-то уголок моего сознания занимала мысль: «Почему? Почему Джон Мак-Эндрю так бешено хочет выиграть это шутливое соревнование?»

На финишной прямой, начинавшейся от сторожки, я гнала и гнала Тобермори, но превосходство соперника было уже слишком велико, и, когда мы вырвались на последний полукруг около дома, доктор и его араб уже приближались к террасе, обойдя нас на добрую пару корпусов.

Я смеялась в непритворном восторге. Я вся была в пыли и чувствовала, как жидкая грязь пятнами засохла на моем лице. Моя шляпа где-то потерялась, и найти ее можно было только завтра. Волосы растрепались и сбились в пышную гриву у меня за плечами. Тобермори был весь белый от пены. Коралл дрожал от тяжелого дыхания. Бледная кожа доктора Мак-Эндрю стала малиновой от жары и волнения, а его глаза — глаза победителя — сверкали голубым блеском.

— Какого приза вы добивались? — выдохнула я, едва переводя дыхание. — Вы скакали как демон, чего же это вы так сильно хотите?

Он спрыгнул с седла и подошел ко мне, чтобы опустить меня на землю. Я соскользнула к его рукам и почувствовала, что краснею от волнения, вызванного скачкой, и удовольствия, полученного от его прикосновения.

— Я прошу вашу перчатку, — сказал доктор Мак-Эндрю.

Он произнес это с таким выражением, которое заставило меня оборвать недоверчивый смешок и взглянуть на него серьезно.

— Сначала перчатку, — повторил он, стягивая красную лайковую перчатку с моей руки, — а позже, мисс Лейси, вашу руку.

Я едва сдержала сорвавшийся с моих губ возглас волнения, в то время как он упрятывал свой приз в карман с видом человека, делающего предложение леди каждый день в году. И прежде чем я что-нибудь могла сказать, Гарри и все остальные уже приблизились, и я не ответила ничего.

На самом деле мне нечего было сказать. Пока я ходила наверх, чтобы переодеться, умыться и заколоть волосы, у меня не было времени, чтобы обдумать ответ. Его холодный тон ясно давал понять, что ответа и не требуется. Моему сердцу не грозит опасность разбиться на куски из-за глаз человека, который не может ни наследовать, ни купить Вайдекр. Боюсь, что я вынуждена отказать этому молодому симпатичному доктору. Хотя между тем… Я с неопределенной улыбкой задумалась, накручивая волосы на палец… Между тем в этом есть что-то очень приятное. Но мне уже пора спешить, иначе я опоздаю на чай.

Все это могло рассматриваться не более как галантный жест, но со дня скачек молодой доктор стал признанным членом нашего семейного круга. Хотя мама никогда не говорила об этом, но она явно видела в нем своего будущего зятя, и его присутствие в доме освобождало ее от постоянных неосознанных страхов. В общем, это было счастливое лето для всех нас. Беспокойство Гарри относительно управления землей уменьшилось, когда он понял, что может рассчитывать на мой уверенный контроль и на то, что он всегда найдет во мне защиту от ошибок как при обращении с драгоценными полями, так и с людьми. Виноградные лозы, как ни странно, очень хорошо принялись на незнакомой земле и стали торжеством новаторства Гарри над моей приверженностью к дедовским методам. И я без тени неудовольствия признала, что виноделие теперь вполне может стать одной из доходных отраслей хозяйства нашего Вайдекра.

Мама купалась в счастье Гарри и моем неизменном довольстве. Но ее главная роль, конечно, сводилась к обязанностям обожающей бабушки. Я только сейчас поняла, как сильно страдала ее душа от моей обидной независимости. При любящей снисходительной заботе Селии наш маленький ангелочек никогда и ни к чему не принуждался, разве что к еде и сну. Ее никогда не поручали рассеянным заботам слуг. Жизнь маленькой Джулии была сплошным банкетом из объятий и поцелуев, игр и песен в хороводе обожающего отца, любящей матери и потерявшей от счастья голову бабушки. Каждый, кто видел сияние на лице моей матери и слышал довольное бормотание, доносившееся из колыбели, не сомневался, что это блаженство ниспослано самим провидением.

Мне же не хватало Джулии. Видит бог, я не принадлежала к тем женщинам, чресла которых тоскуют по все новым и новым детям, но малышка притягивала меня к себе. Она действительно казалась мне необыкновенным ребенком. Она была буквально плотью от моей плоти. Я замечала мой коричневатый оттенок в ее волосах, я видела ее неудержимую радость при виде моего Вайдекра, стоило ее только вынуть из колыбельки. Она была поистине моей копией, и мне недоставало ее, хотя я постоянно чувствовала на себе острый взгляд Селии и знала, что мне нельзя ни подойти, ни притронуться к ней и уж тем более нельзя пытаться поселить в малышке любовь к нашей прекрасной земле.

Что же касается Селии, она просто светилась от счастья. Ребенок поглощал все ее время и внимание, и она ухитрилась развить в себе почти сверхъестественную чувствительность ко всему, что касалось ее крошки. Она с извинением вставала из-за стола, хотя никто еще не слышал слабого всхлипа в детской. Весь верхний этаж нашего дома, казалось, напевал те чудесные колыбельные, которые пела Селия в то лето, и двигался в такт легкому смеху, доносившемуся из детской. Под мягким и ненавязчивым руководством Селии комнаты одна за другой освобождались от тяжелой прадедовской мебели и заполнялись светлыми и модными предметами. Я не возражала против этого, приказывая расставлять отцовскую мебель в комнатах западного крыла, и соглашалась, что дом становится от этой перестановки более светлым и просторным.

Селия восхищала маму своим энтузиазмом к занятиям, приличествующим леди. Она, как каторжница, трудилась над созданием нового алтарного покрова для нашей церкви. Иногда по вечерам и я делала несколько неуверенных стежков на не особенно заметных местах, но зато Селия с мамой каждый вечер раскладывали между собой огромное полотно и низко склонялись над ним в набожном усердии.

Если они не шили, то принимались читать друг другу вслух, как будто тренируя голосовые связки, или заказывали экипаж и отправлялись на прогулку с малышкой, или наносили визиты, или собирали цветы, разучивали песни — в общем, решали все те традиционные, поглощающие массу времени и сил мелкие дамские проблемы, которые и составляли жизнь настоящей леди. Они были счастливы крутиться в колесе бессмысленных дел, и преданность Селии дому, шитью, интересам своей свекрови освобождала меня от многих невыносимых часов в маленькой гостиной.

Девическая робость Селии и ее готовность занять второе, нет, какое там — четвертое место в нашем доме означали отсутствие малейших конфликтов с мамой. Она еще во Франции прекрасно поняла, что ее желания и настроения очень второстепенны для нас с Гарри, и, казалось, не ждала ничего другого. Сейчас она больше походила на вежливого гостя или же бедного родственника, которому из милости позволяют жить на половине хозяев. Селия даже и в мыслях не покушалась ни на одну из моих прерогатив, будь то ключи и счета из кладовой, хранилища или жалованье слугам. Области маминой власти: отбор и выучка домашней прислуги, планирование меню, заботы по дому — ее даже пугали. Она была очень хорошо вышколена, наша Селия. И никогда не забывала тот нелюбезный прием, который когда-то встретила в Хаверинг-холле. В нашем доме она не ожидала встретить ничего лучшего.

Но она оказалась приятно удивлена. Мама была готова передать ей всю свою власть, но она поняла, что Селия ничего не просит, ничего не берет и ничего не ожидает. Единственный случай, когда она осмелилась, чуть ли не шепотом, высказать какие-то пожелания, касался удобств и прихотей Гарри, и в этом она являлась преданной союзницей мамы, которая также была преисполнена забот о своем любимом мальчике.

Наш Страйд, который был опытным дворецким и отличал знать, одобрительно кивал Селии и поддерживал ее. Остальные слуги следовали его примеру и выказывали ей должное уважение. Никто не боялся Селии. Но все любили ее. Ее безоговорочная преданность Гарри, маме и мне сделала нашу жизнь в то лето более светлой.

Я тоже была счастлива. Каждое утро я верхом выезжала осмотреть наши поля и проведать овец на пастбищах. После обеда я проверяла счета, писала деловые письма или принимала посетителей, толпившихся в моей приемной. Перед тем как переодеться к обеду, мы с Гарри гуляли в розовом саду, среди подросших кустов, или шли дальше к Фенни, болтая и сплетничая. За обедом я садилась напротив Селии, по правую руку от Гарри, и мы вкушали превосходный обед, приготовленный новым поваром.

После обеда Селия играла или пела для нас, или Гарри читал, или же мы с ним болтали вполголоса, сидя на подоконнике, пока мама с Селией разучивали дуэты или склонялись над своим шитьем.

В то лето все в нашем доме были на вершине счастья, жизнь протекала без конфликтов и греха. Всякий видевший нас, как, например, доктор Мак-Эндрю, мог подумать, что мы узнали какой-то секрет любви и теперь можем жить так дружно и любовно все вместе. Даже мой темперамент не докучал мне в то лето. Теплота улыбок, обращенных ко мне, мягкие тона в голосе Джона Мак-Эндрю, когда он говорил со мной, то целомудренное волнение, которое мы испытывали, гуляя с ним в сумерках по саду, — всего этого было достаточно для меня тем чудесным поздним летом. Я не была влюблена, совсем нет. Но все в докторе: и то, что он заставлял меня смеяться, и его взгляд, когда мы встречались глазами, и то, как сидел верховой костюм на его плечах, и его улыбка при прощании, и прикосновение его губ к моей руке, — все эти крохотные тривиальные мелочи заставляли меня радостно улыбаться, встречая его. Тем не менее мне казалось, что это ухаживание было слишком очаровательным, чтобы продолжаться слишком долго.

Конечно, это могло скоро окончиться. Если бы доктор продолжал идти выбранным им путем и сделал серьезное предложение, то он встретил бы такой же серьезный отказ, и все это невинное, замечательное время разом бы кончилось. Но пока что оно продолжалось. И каждое утро я просыпалась с улыбкой на губах и, лежа, перебирала в памяти все его слова и жесты. И начинался мой день с легкого возгласа удовольствия, потому что меня ждали то обещанная им книга, то прогулка на его бесценном Коралле, то букет цветов.

За мной прежде никогда не ухаживал мужчина моего круга, и теперь я была новичком в подобного рода делах. Меня радовало и удивляло то, как он касался моих пальцев, когда я передавала ему чашку чая, и то, как наши глаза встречались в переполненной людьми комнате. Мне нравилось знать, что в ту же секунду, когда я вхожу, например, в Зал ассамблей в Чичестере, он уже видит меня и прокладывает ко мне путь. Танцуя с кем-нибудь другим, я улыбалась при мысли, что, где бы я ни находилась, доктор неизменно осведомлен о моем присутствии. Когда же подавали чай, он непременно оказывался рядом с моим стулом с тарелочкой моих любимых пирожных, и глаза всего зала бывали устремлены на нас.

Я была так поглощена этим едва продвигавшимся ухаживанием, что совершенно забыла о бдительности в отношении Селии и Гарри и о своей к нему страсти. Упрочив свое положение в поместье, ныне всеми признанное, я не нуждалась больше в обладании самим хозяином Вайдекра. Гарри мог оставаться моим деловым партнером, моим помощником. Если я была в безопасности на этой земле, мне не нужен был ее хозяин как любовник.

И вот именно Селия, которая так много сделала, чтобы создать этот оазис спокойствия, именно она и разрушила его. Из всех людей, которые пострадали от этого, именно она пострадала больше всех. Так как это была именно Селия, то надо понимать, что ошибка произошла из-за любви.

Леди Хаверинг была удивлена, выпытав у Селии, что они с мужем занимают разные спальни. Моя мама постоянно напоминала о необходимости упрочить сыном успех первого чада. Кристально честная совесть Селии напоминала ей во время ее ночных молитв, что она не выполнила свой долг перед Гарри. Но что было самым главным для Селии, Гарри и, конечно, для меня, так это то, что она научилась любить его.

Гарри, которого она видела каждый день от завтрака до обеда, оказался вовсе не тираном и не монстром. Она слышала, как мама делает ему выговор за опоздание к завтраку, а его сестра поддразнивает его за неумение хозяйствовать; она видела, что все упреки и поддразнивания он воспринимает с непоколебимым спокойствием доброй и ласковой натуры. Устройство их семейной жизни он принял с безответной покорностью. Он никогда не отпирал дверь Селии, соединяющую их спальни, хотя, как она знала, у него был свой ключ. Он всегда входил в ее комнату из коридора и только предварительно постучав. Приветствуя ее по утрам, он целовал ее руку с неизменным уважением, а прощаясь с ней после ужина, с нежностью целовал ее в лоб. Мы были дома уже три месяца, и он ни разу не сказал ни одного резкого слова в ее присутствии и ни разу не выказал вспышки гнева. В растущем изумлении Селия, к своему счастью, обнаружила, что она замужем за самым лучшим человеком на свете. Конечно, она полюбила его.

Обо всем этом я могла догадаться, видя, как Гарри с улыбкой нежности наблюдает за Селией, прогуливающейся с малышкой. Все это я могла услышать в ее голосе, вздрагивающем, когда она говорила с Гарри. Но я ничего не видела и не слышала до того позднего сентябрьского дня, когда Селия встретилась мне в розовом саду. Она стояла с парой элегантных серебряных, но совершенно бесполезных ножниц и корзиной роз в руках. Я возвращалась с выгона, где мне нужно было проведать одного из жеребцов, повредившего сухожилие. Я спешила домой за пластырем для поранившегося животного, и в эту минуту Селия задержала меня, предложив мне для бутоньерки одну из поздних белых роз. Я остановилась понюхать это сокровище, с улыбкой поблагодарив ее за подарок.

— Ты не чувствуешь, что они пахнут маслом? — мечтательно спросила я, опустив нос в корзину с цветами. — Маслом, и сливками, и как будто еще и лимоном.

— Ты говоришь так, будто это пудинг, — улыбаясь, сказала Селия.

— А ведь правда, — продолжала я. — Почему бы не заказать пудинг из роз. Как было бы славно есть розы. Судя по запаху, они должны быть мягкими и сладкими.

Селия, позабавленная моими гастрономическими фантазиями, добавила еще один бутон к моему букетику.

— Как нога Саладина? — спросила она, заметив недоуздок в моих грязных руках.

— Я иду домой за пластырем, — ответила я.

Тут какое-то движение в первом этаже усадьбы привлекло мое внимание. Кто-то шел по коридору с громадным тюком белья и одежды, за ним следовал еще кто-то, затем еще. Я не могла понять причин этой странной процессии.

Мне даже не пришло в голову, будто Селия может быть в курсе того, что происходит в доме, когда я этого не знаю. Поэтому, извинившись, я оставила ее и быстрыми шагами пошла к дому. Везде царила ужасная суета, гардероб перегораживал дверь спальни Селии, а большая куча белья Гарри была свалена на маминой кровати.

— Что тут происходит? — спросила я горничную.

Она была едва видна из-под вороха юбок Селии и, делая реверанс, напомнила мне корзину с бельем.

— Мы переносим вещи леди Лейси, мисс Беатрис, — ответила она. — Они с мистером Гарри переезжают в комнату вашей матери.

— Что? — непонимающе переспросила я.

Корзина опять присела в реверансе и повторила сказанное. Но мои уши отказывались слышать, а мозг — понимать услышанное. То, что Селия и Гарри переезжают в мамину спальню, могло означать только одно: Селия поборола свой страх перед Гарри, — но поверить в это было невозможно.

Я повернулась на каблуках и бегом бросилась в сад. Селия все еще стояла там, нюхая розы, как невинный купидон в эдемском саду.

— Слуги переносят ваши с Гарри вещи в хозяйскую спальню, — резко сказала я, ожидая, что она вздрогнет от ужаса.

Но когда она повернулась ко мне, ее лицо под широкими полями соломенной шляпки сохраняло прежнее спокойствие.

— Да, — спокойно призналась она. — Я велела сделать это сегодня, пока никого нет дома. Я подумала, что это доставит меньше беспокойства.

— Ты велела сделать это?! — недоверчиво воскликнула я, но вмиг прикусила язычок.

— О да, — ответила Селия и тут же вскинула на меня глаза. — Я подумала, что это будет хорошо, — тревожно сказала она. — Твоя мама не возражала, и мне не пришло в голову обсудить это с тобой. Ты не обижаешься, Беатрис? Я совсем не хотела тебя обидеть.

Слова жалобы замерли у меня на устах, едва ли я могла обижаться, что она спит со своим мужем в одной постели. Но ведь это та фамильная хозяйская кровать, в которой веками спали сквайры со своими женами. Ведь именно в этой постели Селия впервые станет настоящей хозяйкой своего положения. Вот что обижало меня. Именно сейчас, в этой постели и в объятиях Гарри, она станет ему настоящей женой и отрадой его ночей. И тогда мое присутствие здесь окончательно будет ненужным.

— Что произошло, Селия? — горячо спросила я. — Ты не должна делать этого, ты же знаешь. Как бы леди Хаверинг и наша мама ни тревожились о втором внуке, для тебя нет необходимости поступать так. Впереди у тебя годы, и ты не должна этим летом заставлять себя идти на это. Ты — хозяйка в своем доме. Не надо делать ничего, что тебе не нравится, против чего ты возражаешь.

Лицо Селии вдруг стало розовым, как розы в ее руке. Но она определенно улыбалась, хоть глаза ее были опущены.

— Но я не возражаю против этого, Беатрис. — Она почти прошептала эти слова. — Я очень счастлива сказать, что теперь я не возражаю. — Ее щеки еще больше порозовели. — Я совсем не возражаю.

Из самых лживых глубин моей души я выдавила улыбку и надела ее на свое деревянное лицо. Селия с легким смешком радости отвернулась от меня и пошла прочь из сада. У ворот она помедлила и послала мне короткий любящий взгляд.

— Я знала, что ты будешь рада за меня, — сказала она так тихо, что я едва расслышала ее слова. — Думаю, что я могу сделать твоего брата очень счастливым, Беатрис, моя дорогая. А в этом и мое истинное счастье.

Сказав это, она ушла: легко ступающая, желанная, любимая и теперь любящая сама. А я, я погибла.

Верность не относилась к числу достоинств Гарри. В постели с Селией, нежной и благоухающей, как персик, он забудет те чувственные радости, которые мы с ним разделяли. Она станет центром его мира, и, когда мама предложит выдать меня замуж, Гарри с энтузиазмом поддержит эту идею, считая каждый брак таким же счастливым, как его собственный. Я потеряю свою власть над Гарри, потому что единственным его желанием станет его собственная жена. Сейчас я уже утратила свою власть над Селией, поскольку ее фригидность прошла. Если она может радоваться мысли о Гарри, лежащем с ней в одной постели, значит, она уже не дитя. Она стала настоящей женщиной и познала радости этого положения. А в Гарри она обретет любящего учителя.

Я продолжала стоять одна в саду, вертя в руках недоуздок. Нужно задержать Гарри на пути соскальзывания в этот домашний рай. Селия способна дать ему любовь, она переполнена любовью и готова излить ее на него. О, она, оказывается, гораздо более любящая натура, чем я в мои лучшие дни. Селия способна подарить ему высочайшее наслаждение. Ночи обладания ее хрупким очаровательным телом, ночи в ее сладких поцелуях — о, это гораздо больше, чем обычно имеют мужья.

Но было кое-что, чего она не могла сделать, но что могла сделать я. Есть область чувств, неподвластная Селии, какого бы любящего мужа и пылкого любовника она ни имела. Я держала Гарри во власти два года и знала его лучше, чем кто-либо. В моих руках была та волшебная палочка, которая могла заставить его плясать под мою мелодию. Я стояла подобно статуе Дианы Охотницы: высокая, гордая, гневная, а темные сентябрьские тени уже тянулись через сад, и солнце, низко склонясь к крыше Вайдекр-холла, уже окрасило камень его стен в розовый цвет. Наконец, уняв дрожь своих рук, я подняла голову и улыбнулась пылающему, заходящему солнцу. И тихо сказала себе только одно слово: «Да».

ГЛАВА 11

Верхний, третий этаж западного крыла использовался как большая кладовая. Это был длинный низкий чердак, который тянулся во всю длину крыла и окнами выходил на север, где лежали общественные земли, и на юг, в наш сад. Когда я маленькой не знала, куда приложить свою энергию, я часто прибегала сюда и прыгала, пела, скакала, зная, что здесь меня никто не услышит. В его середине потолок поднимался, а у торцевых стен с окнами так сильно снижался, что уже к одиннадцати годам мне приходилось стоять здесь, пригнувшись. Раньше это помещение было забито старой мебелью, выброшенной из остальных комнат, но после того, как я велела ее заново отполировать и поставить в моих комнатах, оно опустело. Только в центре полукруглой арки остались стоять седельный станок папы, оборудование к нему и козлы.

Все это мне удалось сохранить нетронутым, не привлекая чьего-либо внимания. Я освободила станок от седел и поставила козлы в центре чердака. Папины пальто, ботинки, его книги по выращиванию лошадей я сложила в большой сундук, но оставила поблизости его охотничий нож и большой длинный кнут.

Затем я наняла в Экре плотника и приказала ему прибить два прочных крюка в стене на высоте плеч взрослого мужчины и два других — у самого пола.

— Надеюсь, что я все сделал правильно, — пробормотал плотник, закончив работу, — только не могу понять, для чего они.

— Все отлично, — ответила я, разглядывая крюки.

Я заплатила ему за работу и еще столько же за молчание. Это было хорошей сделкой. Плотник знал, что если он нарушит молчание, то я узнаю об этом и больше он никогда не найдет работы в Суссексе. Когда он ушел, я привязала к крючьям прочные кожаные ремни. Теперь все было готово. Вблизи камина стоял шезлонг, уже давно втайне от всех я принесла сюда несколько подсвечников и бросила на пол овечьи шкуры.

Я была готова, но не могла заставить себя начать.

Это не было нерешительностью, но я не находила в себе сил. Речь шла скорее о Гарри, нежели обо мне, и я нуждалась в каком-то событии, которое подтолкнуло бы меня к действиям. Даже когда Селия спускалась к завтраку слишком поздно, с голубыми тенями под глазами, но с улыбкой счастливого ребенка, я ничего не предпринимала. Я не была готова. Но однажды вечером Гарри спросил меня:

— Ты не уделишь мне внимание после ужина, Беатрис? Может быть, ты посидишь со мной, пока я буду пить портвейн?

— С удовольствием, — ответила я, подождала, пока Селия и мама уйдут из комнаты, и села в дальнем конце стола.

Дворецкий налил мне рюмку ратафии и поставил графин с портвейном около Гарри. После этого он оставил нас.

В доме стояла тишина. Я задумалась, помнит ли Гарри другой такой же вечер, когда мы в молчании сидели в притихшем доме, а языки пламени играли на стенках камина, а потом мы слились друг с другом на твердом деревянном полу этой самой комнаты. Но, увидев его мальчишескую улыбку и чистые счастливые глаза, я поняла, что он не помнит ровным счетом ничего. Теперь другое тело и другие поцелуи согревали его. Наша страстная запретная любовь принадлежала прошлому.

— Я должен поговорить с тобой кое о чем, что делает меня очень счастливым, — сказал Гарри. — Я не думаю, что это будет сюрпризом для тебя. По-моему, это ни для кого не новость.

Я вертела тонкий стебель рюмки между пальцами и ничего не говорила.

— Доктор Мак-Эндрю обратился ко мне, как к главе семьи, и просил у меня твоей руки, — торжественно сообщил Гарри.

Я невольно вскинула голову, мои глаза блеснули.

— И что ты ответил? — выстрелила я в него вопросом.

Он замер в удивлении.

— Естественно, я сказал «да», Беатрис. Я думал… мы все думали… я был уверен, что…

Я вскочила на ноги, резко отодвинув стул.

— Ты дал свое согласие, не поговорив со мной? — спросила я ледяным голосом, в то время как мои глаза метали зеленое пламя.

— Беатрис, — мягко произнес Гарри, — все видят, что ты любишь его. Конечно, его профессия несколько необычна, но он из прекрасной семьи и… баснословно богат. Конечно, я сказал, что он должен поговорить с тобой. А что другое я должен был сказать?

— А у него есть где жить? — выкрикнула я, и мой голос сорвался в рыдание. — Где я буду жить, осмелюсь я спросить? — Мой ослепленный гневом разум ухватился за это препятствие.

Гарри успокаивающе улыбнулся.

— Беатрис, я думаю, ты не представляешь себе, насколько богат Джон Мак-Эндрю. Он планирует возвратиться домой, в Эдинбург, и может купить там для тебя даже дворец Холируд,[12] если на то будет твое желание. Он вполне может себе это позволить.

— Итак, я могу выходить замуж и отправляться в Эдинбург? — неистово выкрикнула я. — А как же Вайдекр?

Гарри, совершенно растерявшийся от моего гнева, все еще пытался урезонить меня.

— Вайдекр может прожить без тебя, Беатрис. Бог свидетель, ты хозяйка здесь и даже больше того, но это не должно останавливать тебя. Если твоя жизнь и твое счастье зовут тебя в Шотландию, то Вайдекр — последнее, что должно помешать тебе.

Если бы я не была совершенно ослеплена гневом, я бы громко рассмеялась. Одна мысль о том, что моя жизнь зовет меня в какой-то городской дом в Эдинбурге, а моя любовь к светловолосому незнакомцу может заставить меня покинуть Вайдекр, выглядела комически смешной, если не ужасной. Совершенно непереносимой.

— Кто знает об этом предложении? Мама? — бешено спросила я.

— Никто, кроме меня, — торопливо уверил меня Гарри. — Я хотел прежде всего поговорить с тобой, Беатрис. Но возможно, я упомянул об этом в разговоре с Селией.

Его голос, такой размеренный, успокаивающий, такой шоколадно-мягкий голос, принадлежавший облеченному властью мужчине, который на протяжении долгих веков привык обладать и распоряжаться женщинами и их судьбами, смел последние остатки моей сдержанности.

— Пойдем со мной, — приказала я и схватила со стола подсвечник.

Гарри издал изумленное восклицание, оглянулся вокруг, ища спасения, и, ничего не найдя, последовал за мной. Из холла мы видели открытую дверь гостиной и слышали тихие голоса мамы и Селии, спокойно вышивающих алтарный покров. Но я, не обращая на них никакого внимания, повернула к главной лестнице. Гарри следовал за мной, безмолвный, но послушный. Мы прошли первый поворот, затем второй, а за третьим лестница сужалась, и огонек моей свечи едва мерцал в полной темноте.

— Подожди здесь, — приказала я и открыла дверь своим ключом.

В комнате я быстро выскользнула из моего вечернего платья и надела ту самую зеленую амазонку, которую я носила в лето возвращения Гарри из школы, когда он увидел меня обнаженной на полу старой мельницы. Длинный ряд пуговиц облегающего жакета я не стала застегивать. Под ним ничего не было. В руке я держала старый отцовский кнут — длинный тонкий кожаный ремешок, прикрепленный к черной эбонитовой рукоятке, украшенной серебряным наконечником.

— Входи, — сказала я голосом, которого Гарри не посмел ослушаться.

Он толчком открыл дверь и ахнул, увидев меня, высокую и разгневанную, в мерцающем свете свечей. Он ахнул еще раз, увидев мою обнаженную грудь, козлы в середине комнаты, крючья на стене, широкий комфортный диван и небрежно разбросанные овечьи шкуры.

— Подойди сюда. — Мой голос был острым, как нож.

В трансе Гарри послушно шагнул к крючьям и даже расставил ноги, чтобы я могла потуже привязать его голени кожаными ремнями. Так же молча он раскинул руки, и я привязала их у запястий очень туго и болезненно.

Один резкий рывок, и его великолепная льняная рубашка оказалась разорвана до пояса. Он вздрогнул и оказался передо мной обнаженный. Я вытянула вперед руку и закатила ему две хорошие оплеухи по левой, а затем по правой щеке. Затем, как дворовая кошка, я впилась ногтями в его грудь и расцарапала его кожу от шеи до пояса. Он дернулся в своих ремнях и застонал. Похоже, что ему действительно было больно. Меня наполнило чувство глубокого удовлетворения.

Затем я схватила отцовский охотничий нож, одним ударом разрезала нарядные вечерние брюки Гарри, и они лохмотьями повисли с пояса. Лезвие задело кожу на его бедре, и я, увидев выступающую каплю крови, нагнулась и высосала ее, как вампир. Если бы я могла выпить каждую унцию его мужского высокомерия, гордости и власти, клянусь, я бы сделала это. Он застонал и выпрямился, натягивая ремни так, будто хотел вырваться. Я отступила назад и коротким щелчком заставила длинный конец кнута изогнуться на полу у его ног. Затем я опять взмахнула им.

— Пойми меня хорошенько, Гарри, — сказала я, и мой голос зазвенел от ненависти. — Я никогда в жизни не оставлю Вайдекр. И я никогда в жизни не оставлю тебя. Мы навсегда вместе. Я буду с тобой до тех пор, пока будет с тобой твоя земля. Но ты не понял этого, и я собираюсь наказать тебя. Я накажу тебя так, что ты запомнишь это на всю жизнь, и это станет тебе наукой.

Гарри всхлипнул, будто собираясь что-то сказать: то ли молить меня об этом наказании, то ли просить прощения.

Не заботясь о том, чтобы выслушать его, я взмахнула рукой и занесла кнут.

Папа научил меня обращаться с кнутом, когда мне было десять лет. Имея опыт и практику, вы можете с помощью кнута сорвать ягодку клубники, не повредив ее, но можете и живьем содрать шкуру с вола. Папиным кнутом я стегала Гарри под мышками и по бокам, по тяжело дышащей грудной клетке и даже между его раздвинутых ног.

— Ступай к козлам, — приказала я. Он почти упал к моим ногам, когда я развязала его запястья. Но одним коротким движением я ткнула его под ребра и резко повторила: — Ступай!

Он упал на них, как на свою школьную кровать, и прижался щекой к их гладкому шерстяному боку. Я опять привязала его щиколотки и запястья и отстегала его спину, ягодицы и голени, меняя силу удара так, что первые прикосновения казались легкими поглаживаниями, следующие — создавали тревожное чувство грозящей опасности, а последовавшие затем удары уже оставили розовые рубцы на теле Гарри.

Я опять развязала его, и он, обессиленный, упал бесформенной кучей к моим ногам и умоляюще протянул руку к краю моей амазонки.

Я сбросила с себя юбку, его рука конвульсивно сжала мягкий бархат, и он зарылся в него лицом. Но сама я продолжала оставаться в коротком жакете и высоких кожаных ботинках.

— На спину, — безжалостно бросила я.

Гарри валялся на полу, как кит, выброшенный на берег, беспомощный и тяжелый. Я бросилась на него сверху, как ястреб-тетеревятник, и он вошел в меня с острым криком наслаждения. Его спина выгибалась и выгибалась подо мной, а кровоточащие плечи и ребра царапались о деревянный пол и грубую овечью шерсть. Я оставалась холодной и настороженной, но в самом уголке моего сознания созрел и лопнул маленький пузырек удовольствия. Каждым сокращением мускулов я вела и вела Гарри к границе его наслаждения болью и ощущала крупную дрожь его тела. Его толчки под моим контролем становились все чаще и сильнее, затем я увидела, как закатились его глаза, дрогнули залитые слезами щеки и рот открылся, чтобы издать стон удовольствия и облегчения. Но в эту самую секунду я резко вскочила с него. И изо всей силы хлопнула по нему ладонью, будто наказывая провинившуюся собаку. Гарри издал крик невообразимой боли, и я увидела, что одно из моих колец порезало нежную напрягшуюся кожу. Фонтан семени и крови брызнул во все стороны, заливая его исполосованный кнутом живот, и он издал три громких рыдания облегчения и потери. Я наблюдала за тем, как он заливался кровью подобно девственнице, и мое лицо было твердым как мрамор.

На следующий день я едва могла подняться. Эмоциональный стресс, громадное сексуальное напряжение, животное обращение с Гарри совершенно измотали меня. Я поздно позавтракала у себя в комнате, сидя на своей широкой белой кровати, а остаток утра провела за письменным столом, предполагая закончить кое-какие дела. Но не много работы было сделано в тот день. По правде сказать, я большей частью бездумно сидела, глядя в окно, но перед моими глазами стояла картина страданий и экстаза Гарри.

В полдень горничная принесла мне в комнату серебряный поднос с тем великолепным кофе, который мы привезли из Франции. На нем стояла одна лишняя чашка, и следом за служанкой ко мне вошел Гарри. Признаться, он удивил меня. Я не ожидала, что он так скоро найдет в себе храбрость защищать себя. Его походка была довольно принужденной, но не настолько, чтобы это мог заметить кто-нибудь другой, кто не следил за ним глазом хорошо натренированного ястреба-тетеревятника.

Служанка разлила кофе и оставила нас. Я ничего не говорила. Моя усталость мгновенно испарилась, и я стала осторожной, как опытный браконьер, когда им одновременно движут жажда наживы и страх возмездия.

Гарри так резко поставил свою чашку, что она звякнула о блюдце.

— Беатрис, — сказал он, и в его голосе звучало изнеможение.

Я почувствовала себя так, будто в моем сердце зажглись свечи. Я победила его. Я опять победила его. Я больше никогда не буду бояться за свое место в Вайдекре. Я усмирила сквайра этой земли и буду всегда держать его в узде.

— Ты обращаешься со мной так, будто ты ненавидишь меня, но это ведь не так, Беатрис? — В его голосе прозвучали плаксивые нотки нищего попрошайки.

Мне пришло в голову, что, наверное, этот голос узнал бы мой умница Ральф. Это был голос школьника Гарри, которому обучил его герой Стоули, когда принуждал свою маленькую банду попрошайничать, работать и сражаться за него. Этому голосу Гарри научился, выпрашивая для себя иногда пощечины, иногда награды. Если бы я была знакома со Стоули или же со мной был Ральф, я бы лучше поняла, как мне поступить — то ли простить Гарри, то ли наказать его еще больше. Я предпочла выждать.

— Я виноват, я ужасно виноват перед тобой, — продолжал Гарри, напоминая мне высеченного щенка спаниеля. — Но не бей меня больше, Беатрис. Я стану лучше. Я больше так не буду.

Гарри, сквайр Вайдекра, как хнычущее слюнявое дитя, заставил мою кожу покрыться мурашками. Внезапно я ясно вспомнила отвращение в черных глазах Ральфа, когда он увидел Гарри, распростертого на полу грязного сарая и обнимающего его босую ногу. Конечно, Ральф испытал облегчение оттого, что мы так неожиданно избежали опасности, но он так смотрел на Гарри, будто перед ним была какая-то отвратительная ошибка природы, вроде трехголового теленка. Мысленным взором я увидела перед собой долгие годы третирования сквайра как неполноценного существа и вдруг затосковала по здоровым нормальным отношениям с Ральфом.

— Ты отвратителен мне, — сказала я, не в силах сдержаться.

Гарри захныкал и сполз со стула к моим ногам.

— Я знаю. Я знаю это, — жалобно проговорил он. — Но я ничего не могу с этим поделать. Мне кажется, я какой-то порченый. Всю свою жизнь я был не таким, как другие. Только ты можешь спасти меня, Беатрис, — хотя именно ты и насылаешь на меня эту порчу. Я попался в твою ловушку, и у меня нет сил бороться. Я умоляю тебя, ради самого Господа Бога, будь милосердна ко мне.

Я жестоко улыбнулась при мысли об этой новой роли Гарри.

— Ты — мой навсегда, Гарри, — произнесла я. — Дурацкие заигрывания с твоей маленькой женой, твоя дружба с мужчинами, любовь к мамочке и занятия землей — все это ничего не значащие пустяки. А твоя реальная жизнь будет проходить со мной, в той запертой комнате наверху, о которой будем знать только ты и я. И ты сможешь войти туда, только когда я разрешу, поскольку ключ будет у меня. И там, в боли и плаче, ты будешь моим. И мы никогда, никогда не расстанемся, поскольку, если я не захочу туда пойти, — тут я улыбнулась его белому, запрокинутому лицу, — то ты умрешь без этого наслаждения.

Гарри издал рыдание и зарылся лицом в мои юбки. Я мягко положила руку ему на голову, так мягко, как, бывало, делала наша мама, его рыдания вызвали у меня прилив жалости. Затем я запрокинула его голову так, чтобы взглянуть прямо в его глаза.

— Ты мой слуга? — требовательно прошептала я.

— Да, — беззвучно ответил он. — Да.

— Ты мой раб?

— Да.

— Тогда уходи сейчас, ты мне надоел.

Я произнесла это очень жестко и отвернулась к своему столу. Он поднялся на ноги и медленно, обессиленно направился к двери. Он уже почти открыл ее, когда я вдруг окликнула его, так, как обычно звала собаку:

— Гарри!

Мгновенно обернувшись, он доставил мне этим большое удовольствие.

— Ты будешь вести себя так, будто ничего не случилось, — медленно выговорила я. — Это тайна жизни и смерти, и если твое глупое открытое лицо выдаст тебя, ты погиб. Следи за этим, Гарри.

Он кивнул, как бродяга у дверей работного дома, и опять собрался уходить.

— Еще одно, Гарри, — сказала я голосом, больше похожим на шепот.

Я видела, как по его спине пробежала дрожь, и он медленно повернулся.

— Сегодня я, пожалуй, не стану запирать двери своей секретной комнаты, и ты можешь подняться ко мне в полночь, — мягко договорила я.

Он бросил на меня взгляд безмолвной благодарности. Затем я позволила ему уйти.

Я никак не могла справиться с проблемой, которую создало предложение, сделанное Джоном Мак-Эндрю, и, по правде говоря, удовольствие, которое я находила в его обществе, мешало мне разрешить ее бесповоротно. Один вариант был очевидным: легкая ложь. Сказать доктору Мак-Эндрю, что Гарри совершенно не понял меня, что я дорожу его дружбой, но боюсь, мы будем неудачной супружеской парой. Сидя за столом, заваленным деловыми бумагами, я придавила их, чтобы не мешали, тяжелым хрустальным стаканом с цветущим маком, и мысленно воображала эту чувствительную сцену — мой полный достоинства и сожаления отказ доктору Мак-Эндрю, пытаясь составить несколько фраз, дышащих девической скромностью. Но я не могла не улыбнуться при виде этой сентиментальной картинки. Она была такой напыщенной! И острый ум Джона Мак-Эндрю все поймет в то же мгновение. Я должна каким-то образом отвести его от мысли жениться на мне и увезти меня в Шотландию. Но мне никак не убедить его в моих исключительно дружеских чувствах, поскольку он, как и любой другой, прекрасно видит мое отношение к нему и ту радость, которая овладевает мной в его присутствии.

Я не страдала по нему так, как я когда-то страдала по Гарри. Мое тело не томилось по нему, как оно томилось когда-то по объятиям Ральфа. Но я не могла сдержать радостной улыбки, когда думала о нем, и мысль о его поцелуях не была мне неприятна. Не во сне — я никогда не видела его во сне, — но перед моим мысленным оком, когда я оставалась наедине с собой.

И пока я размышляла, что бы мне сказать ему, я услышала шум колес, и элегантная коляска доктора Мак-Эндрю, сделав полукруг, остановилась перед моим окном.

— Доброе утро, мисс Лейси, — поздоровался он. — Я приехал, чтобы украсть вас ненадолго. Сегодня слишком хороший день, чтобы проводить его взаперти. Не хотите ли отправиться на прогулку?

Я заколебалась. Отказать было бы черной неблагодарностью, к тому же это могло только отложить его официальное предложение, если он все еще намеревался его делать. Кроме того, через открытое окно до меня доносился запах последних в этом году роз, гвоздик и левкоев. В лесу голуби уже готовились улетать на зиму, а ласточки кружились в небе, совершая свои прощальные полеты перед далеким путешествием. К тому же я заодно проверила бы, как готовят поля к зимнему севу.

— Хорошо, я только надену шляпку, — сказала я и вышла из комнаты.

Но я не ожидала, что встречу маму. Она настояла, чтобы я переоделась в выходное платье, а не раскатывала в экипажах в домашнем наряде. Пока я медлила от этой непредвиденной задержки, она вызвала наших горничных и заставила их выложить передо мной целый ворох нарядов.

— Любое из них, только побыстрее, пожалуйста, — пробормотала я. — Мама, я просто собираюсь на небольшую прогулку с доктором Мак-Эндрю, а не еду на сезон в Лондон.

— Но это еще не причина выглядеть плохо, — сказала мама с необычным нажимом.

Она выбрала для меня длинное зеленое платье с нарядным жакетом и пышной юбкой; маленькая, подобранная в тон шляпка с кружевной зеленой вуалью, на которую я всегда жаловалась, говоря, что эти зеленые мухи перед глазами мешают мне что-либо видеть, но которая тем не менее очень шла мне, подчеркивала яркий смеющийся рот и сияющие зеленые глаза. Мамина горничная уложила мои волосы крупными локонами, а мама собственноручно надела на меня шляпку и опустила вуаль. Затем она взяла мои затянутые в перчатки руки и, крепко сжав их, расцеловала меня.

— Ну, отправляйся, — сказала она. — Ты выглядишь так мило. Я очень рада за тебя.

В нашем доме не только мама считала, что я отправляюсь получать предложение руки и сердца. Половина нашей прислуги нашла себе в то утро занятия поблизости от главной лестницы и холла. Каждый из них поклонился мне или присел в реверансе с самым заговорщицким видом, будто все они только и думали поскорее увидеть меня обрученной.

Парадная дверь находилась в осаде целого штата лакеев и горничных, словно у нас в доме происходило светопреставление. Обе половинки громадной двери были торжественно распахнуты дворецким, а из окна гостиной Селия, няня и, конечно, крошка Джулия глупо таращились на то, как доктор Мак-Эндрю подавал мне руку.

— У вас очень церемонные проводы сегодня утром, — дразняще произнес он, заметив вспышку румянца на моих щеках.

— Было бы несколько лучше сначала дождаться, чтобы ваше предложение приняли, а потом уж объявлять о нем на весь свет, — ядовито выговорила я, в раздражении забыв о задуманном девическом смущении.

Он смешком отозвался на мою нескромность, и за все сокровища мира я не могла бы сдержать улыбку. Нельзя сказать, что эти проводы облегчили мне дорогу к отказу, — все очевидцы совершенно ясно видели, как я, сияя, отправляюсь на прогулку со своим поклонником.

Доктор не торопясь правил своей хорошо подобранной парой гнедых, придерживая их на поворотах, и я с нетерпением ожидала, когда мы выедем на дорогу в Экр, чтобы насладиться настоящей скачкой.

Ворота около сторожки были широко открыты, и подле них Сара Ходжетт присела в реверансе с понимающей улыбкой на лице. Я укоризненно взглянула на профиль Джона Мак-Эндрю, когда увидела всю семью Ходжеттов, столпившуюся на крыльце дома и взволнованно машущую нам руками. Ничуть не раскаивающийся Джон Мак-Эндрю обернулся ко мне и усмехнулся в ответ.

— Это не я, клянусь, Беатрис, это не я. И не смотрите на меня так. Я не сказал ни слова никому, кроме вашего брата. Просто весь мир видит, как я смотрю на вас и как вы улыбаетесь мне, и удивляться тут нечему.

В молчании я задумалась над его словами. Этот легкий доверчивый тон не нравился мне, но мне действительно стало интересно, была ли я раздосадована его предложением. Его слова в день скачки действительно удивили меня, но сегодня меня скорее удивляло мое собственное поведение. Я удобно и спокойно устроилась в его роскошной коляске, губы мои то и дело вздрагивали от смеха, и ни одного слова отказа не приходило мне на ум.

То, что я откажусь оставить Вайдекр, было, конечно, очевидным. Но едва ли я могла отказать доктору прежде, чем он сделает предложение, а с каждой секундой впечатление, что я приму это предложение и даже что я уже приняла его, росло. Джон Мак-Эндрю был достаточно умен, чтобы сделать свои намерения вполне ясными для нас без боязни нарваться на отказ.

Когда мы выехали из аллеи на проезжую дорогу, он повернул лошадей не в направлении Экра, как я ожидала, а на дорогу, ведущую в Лондон и Чичестер.

— Куда мы, по вашему мнению, собираемся? — сухо поинтересовалась я.

— На прогулку, как я уже сказал вам, — беззаботно ответил он. — Мне хотелось бы посмотреть море.

— Море? — изумилась я. — У мамы будет приступ. Я сказала ей, что вернусь к обеду. Очень сожалею, доктор Мак-Эндрю, но вам придется съездить туда одному.

— О нет, — хладнокровно возразил он. — Я предупредил вашу маму, что мы вернемся после чая, и она не ожидает нас раньше. Она вполне согласна со мной, что слишком много работы за письменным столом вредно для молодой женщины.

Я вторично изумилась этому очевидному доказательству такта и предусмотрительности Джона Мак-Эндрю.

— Состояние моего здоровья внушает вам такую тревогу? — саркастически спросила я.

— Совершенно верно, — ответил он без колебаний. — Вы становитесь сутулой.

Я тихо хихикнула, а потом не выдержала и громко рассмеялась вслух.

— Доктор Мак-Эндрю, я полностью в вашей власти, — объявила я. — Сегодня вам удалось ваше похищение, но в следующий раз я буду более осмотрительна.

— О Беатрис, — сказал он и, отвернувшись от дороги, мягко улыбнулся мне. — Беатрис, иногда вы бываете такая умная, а иногда — совсем дурочка.

На это мне нечего было сказать. И я обнаружила, что не отрываясь смотрю в его глаза и заливаюсь краской.

— Сегодня, — спокойно продолжал он, отпуская поводья и отправляя лошадей в быстрый галоп, — сегодня у нас будет чудесный день.

Он и вправду был таким. Управляющий доктора снабдил нас такой великолепной корзинкой с провизией, которой мог бы позавидовать самый знатный лорд, и мы пообедали на вершине холма. Весь Суссекс был внизу как на ладони, а над нами простирался лишь небосвод. Мои переживания сегодня ночью буквально выпали у меня из памяти, будто их никогда и не было. И я наслаждалась отдыхом, не чувствуя себя ни богиней, ни ведьмой, а просто молоденькой хорошенькой девушкой в солнечный день. После яростного обожания Гарри так легко было оттого, что не надо ни притворяться, ни подавлять кого-то. Улыбка Джона Мак-Эндрю была теплой и ласковой, но его глаза смотрели трезво и оценивающе. Я бы никогда не увидела его распростертым у моих ног, в похоти и раскаянии. При этой мысли я улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Затем мы сложили нашу щедрую корзинку и отправились дальше.

Мы достигли берега моря к пяти часам. Доктор выбрал ближайшую к Вайдекру точку на побережье — почти прямо на юге, — где была крошечная рыбачья деревушка с полудюжиной домиков и разбойничьего вида конторой. Мы выбрались из коляски, и по первому зову Мак-Эндрю перед нами появился управляющий, очень удивленный и смущенный тем, что у него нет достойного угощения. У нас тоже ничего не было. Но к моему удивлению, под сиденьем коляски неожиданно оказался серебряный чайный сервиз с самым лучшим чаем, сахаром и сливками.

— Думаю, что сливки уже превратились в масло, — проговорил Джон Мак-Эндрю, расстилая коврик и усаживая меня на берегу. — Но такая простая деревенская девушка, как вы, не будет требовать ничего из ряда вон выходящего, когда она снисходит до того, чтобы оставить свое поместье и нанести визит простым крестьянам.

— Разумеется, нет, — парировала я. — Да и вы, я думаю, не ощутите никакой разницы, ибо, полагаю, до того как вы уехали из Шотландии, вы не пробовали в своей жизни ни масла, ни сливок.

— О нет, — немедленно отозвался он, имитируя сильный шотландский акцент. — Дома все мы пьем только аскебах!

— Аскебах! — воскликнула я. — Что это такое?

Внезапно его лицо потемнело от какой-то тайной мысли.

— Это напиток, — коротко ответил он. — Спирт, типа грога или бренди, но гораздо, гораздо крепче. Это замечательный напиток, если хочешь отключиться, и многие из моих соотечественников пьют его, чтобы забыть о своих горестях. Но это никого еще не доводило до добра. Я знавал людей, и один из них был очень дорог мне, которых погубил аскебах.

— Вы его тоже пили? — спросила я, заинтригованная серьезным тоном Джона Мак-Эндрю. До сих пор я видела его таким только во время работы.

Он скривился.

— Я пью его в Шотландии, — ответил он, — там во многих местах невозможно достать ничего другого. Мой отец пьет его дома вместо портвейна по вечерам, и не могу сказать, что я всегда отказываюсь. Но я боюсь его. — Тут он замолчал и испытующе глянул на меня, как бы взвешивая, можно ли мне доверить тайну. Потом набрал в грудь воздуха и продолжал: — Когда умерла моя мать, я как раз начал обучение в университете. Потеря ее больно ранила меня, очень больно. И я обнаружил, что, когда я пью аскебах и виски, боль оставляет меня. И я решил, что неплохо пить все время. Но меня спасла мысль о том, что можно привыкнуть к такому состоянию, как я предупреждал вас о том, что можно привыкнуть к лаудануму. Я боюсь этого явления у моих пациентов, поскольку я на собственном опыте знаю, что это такое. А сейчас я могу выпить стакан виски с отцом, но не больше этого. Это моя слабость, и я слежу за собой.

Я кивнула, смутно догадываясь, что он имеет в виду, но понимая, что он доверил мне свою тайну, что это была своего рода исповедь. В этот момент управляющий вышел из конторы, с величайшей осторожностью неся в руках серебряный чайник, до краев наполненный превосходным индийским чаем.

— Я опасаюсь, что по дороге домой на нас нападут разбойники, — легко произнесла я, — и все из-за ваших сахарных щипцов. Вы всегда путешествуете с такой вульгарной роскошью?

— Только когда я собираюсь делать предложение, — ответил он настолько неожиданно, что я вздрогнула и немного чая пролилось на блюдце и на мое платье.

— Вас следовало бы высечь, — проговорила я, глядя на расплывающееся пятно.

— Нет-нет, — продолжал он поддразнивать меня. — Вы не понимаете природы моего предложения. Я даже готов жениться на вас.

Я хмыкнула, и он спас мою чайную чашку, поставив ее на поднос позади себя.

— Сейчас я перестану, — сказал он, неожиданно серьезным тоном. — Я люблю вас, Беатрис, и я всем сердцем хочу, чтобы вы стали моей женой.

Смех замер у меня на губах. Я готова была сказать «нет», но это слово как-то не приходило. Я просто не могла испортить такой чудный день. Тихие волны набегали на берег, чайки кричали и кружились в соленом воздухе. Слова отказа были за миллион миль отсюда, хотя я знала, что не могу принять это предложение.

— Это из-за Вайдекра? — спросил он, когда молчание затянулось.

Я быстро глянула на него, отдав должное его чуткости.

— Да, — сказала я. — Я просто не смогу жить нигде больше. Правда, просто не смогу.

Он мягко улыбнулся, но глаза его смотрели обиженно.

— Даже ради того, чтобы стать моей женой и создать для нас новый дом? — спросил он.

Молчание опять повисло между нами, и я явно была на пути к полному отказу.

— Я сожалею, — сказала я. — Это действительно так. Вайдекр — это моя жизнь, это вся моя жизнь. Я не стану начинать рассказывать вам, что он для меня значит. Я не могу уехать отсюда.

Он перегнулся через коврик и взял мою руку в свои. Перевернув ладонью вверх, он мягко поцеловал ее, а потом согнул мои пальцы, как бы сохраняя поцелуй внутри.

— Беатрис, послушайте. — Его голос был печальным. — Я наблюдал за вами почти год, и я предвидел, что сегодня вы откажете мне, предпочитая остаться в своем доме. Но знайте: Вайдекр принадлежит Гарри, а после него — его наследникам. Он никогда, никогда не станет вашим. Это дом вашего брата, а не ваш. Если вы с ним поссоритесь — я знаю, что сейчас это кажется невозможным, — и если он захочет, он может завтра же изгнать вас отсюда. Вы живете там только по приглашению Гарри. У вас нет никаких прав. Если вы откажетесь выходить замуж из-за Вайдекра, вы откажетесь от своего будущего дома ради этого временного пристанища — ибо оно никогда не будет для вас ни постоянным, ни безопасным.

— Я знаю, — проговорила я очень медленно, глядя в море. Мое лицо было каменным. — Оно будет настолько безопасным, насколько я смогу его сделать таким.

— Беатрис, это замечательное, какое-то необыкновенное место. Но вы еще видели так мало. В стране есть много других таких же чудесных мест, где вы и я можем построить свой дом, который станет так же дорог вам, как Вайдекр.

Я покачала головой и взглянула на доктора.

— Вы не понимаете. Это может быть только Вайдекр, — сказала я. — Вы даже не представляете, что я сделала, чтобы завоевать его, чтобы сделать его моим. Я стремилась к этому всю мою жизнь.

Его умные глаза не отрываясь смотрели в мое лицо.

— Что же вы сделали? — спросил он, повторяя мои неосторожные слова. — Что же вы сделали, пытаясь завоевать его, этот дом, который вам так нужен?

Я заколебалась между честным, облегчающим душу признанием и умной, циничной, житейской ложью. Мои инстинкты и мой злой разум предостерегали меня от этого признания, гнали меня прочь от правды, от любви, от настоящего замужества.

— Беатрис… — сказал он. — Вы можете рассказать мне.

Я продолжала молчать, но слова уже вертелись на кончике моего языка. Тут я взглянула на взморье и увидела вдалеке человека, бронзового, как пират, и явно глядящего на нас.

— Кажется, я была права насчет ваших щипцов для сахара, — уклонилась я от ответа.

Джон проследил направление моего взгляда и мигом вскочил на ноги. Без малейшего колебания он большими шагами пошел к этому парню, оставляя следы на берегу. Я видела, как они обменялись несколькими словами, Джон искоса взглянул на меня и затем пошел обратно ко мне, а парень отправился за ним, почтительно следуя несколькими шагами дальше.

— Он узнал, что вы — мисс Лейси из Вайдекра. — Джон казался несколько сбитым с толку. — И хочет поговорить с вами кое о чем, но мне он не сказал, в чем дело. Может быть, мне расспросить его получше?

— Нет, конечно нет, — улыбнулась я. — Вероятно, он хочет рассказать мне о зарытых поблизости сокровищах! Вы пока пересчитайте ложки и спрячьте подальше ваш сервиз, а я узнаю, что ему надо.

Я поднялась и пошла к парню, который при моем приближении снял с головы картуз. Видно было, что он моряк: его кожа была темно-коричневой от загара, глаза щурились от привычки постоянно смотреть вдаль, голову колоритно повязывал платок. «Типичный разбойник», — подумала я и осторожно улыбнулась ему.

— Есть дело, — загадочно произнес он, — торговля.

Его акцент был незнаком мне, и я подумала, что он родом из западных графств. Тут я стала догадываться, какого рода дело его привело к нам.

— Торговля? — переспросила я. — Но мы фермеры, а не торговцы.

— Свободная торговля, хотел я сказать, — поправился парень, следя за моим лицом. Я не могла сдержать улыбки.

— И что же вы хотите? — решительно спросила я. — У меня нет времени разгадывать загадки. Вы можете говорить со мной прямо, но здесь, в Вайдекре, мы не любим нарушать закон.

Он усмехнулся, ничуть не смущенный.

— Нет, мисс. Конечно нет. Но вы, наверное, хотели бы иметь хороший дешевый чай, и сахар, и бренди.

Я усмехнулась ему в ответ.

— Итак, что вас интересует?

— Нам не нравится место, где мы обычно храним наши товары, — вполголоса заговорил он, не выпуская из виду Джона Мак-Эндрю, настороженно стоящего у экипажа и не сводящего с нас глаз. — У нас сейчас новый предводитель, и он предложил хранить товар на старой мельнице на вашей земле. Товар останется здесь всего на несколько ночей, и вы даже знать ничего не будете об этом, мисс Лейси. Если вы будете благосклонны, у нас всегда найдется пара бочонков бренди для вас или штука хорошего французского шелка. Вы окажете джентльменам услугу, а они никогда не забывают своих друзей.

В том, что он предлагал мне, не было ничего необычного. Контрабандисты — они называли себя джентльменами — всегда уходили в море и возвращались к укромным, сильно изрезанным берегам Суссекса. Два таможенных офицера, служащих тут, были бессильны против них, поэтому предпочитали проводить ночи в крепком сне, а дни — в писании рапортов. Один из них к тому же был профессиональный поэт и на свою службу смотрел сквозь пальцы.

Папа не придавал большого значения тому, если когда-нибудь партия товара заночует в одном из наших сараев, а полдюжины лошадей поздно ночью неслышно проскачут через Экр. Да и сами жители Экра предпочитали держать окна закрытыми, а рты — на замке. Джентльмены были великодушны к друзьям, но могли отыскать доносчика и отомстить ему.

Я уже собиралась дать свое согласие, но упоминание о новом предводителе и старой мельнице заставило меня насторожиться.

— И кто же ваш новый предводитель? — спросила я.

Парень поморщился.

— О нем я бы лучше не говорил. Но он умеет все хорошо устраивать, и когда я вижу впереди его черную лошадь, я спокоен.

У меня во рту внезапно пересохло. Я едва могла глотнуть.

— Это он выбрал нашу старую мельницу?

Мой голос дрожал, и я чувствовала, как пот градом катится по моему лицу.

Человек с любопытством смотрел на меня.

— Да, он, — был ответ. — Вам плохо, мэм?

Я поднесла руку к глазам и увидела, что мои дрожащие пальцы мокры от пота.

— Ничего, ничего, — отчаянным усилием выговорила я. — Он что, местный уроженец?

— Да, я думаю, он родился и вырос близ Вайдекра, — нетерпеливо говорил парень, явно встревоженный моим видом и моими расспросами. — Так что мне ему передать?

— Передайте ему, что старая мельница смыта водой и что все здесь по-другому, — взорвалась я, и мой голос звенел от страха. — Передайте ему, что для него нет места в Вайдекре. Пусть ищет себе другой маршрут. Скажите ему, чтобы он не ходил около меня или около моей земли. Скажите ему, что он здесь изгнанник и что я здесь хозяйка.

Мои колени подогнулись, и, если бы не рука Джона, я бы упала. Он подхватил меня, как ребенка, и одним взглядом услал парня прочь.

Джон Мак-Эндрю посадил меня в экипаж. Из-под сиденья он достал серебряную фляжку шотландского виски и поднес ее к моим губам. Я с отвращением отвернулась, но он принудил меня глотнуть несколько капель, и я вдруг согрелась и успокоилась. Мы долго сидели в молчании, пока наконец я не стала слышать удары моего собственного сердца. Мой разум закоченел от страха перед этим неожиданным явлением. Но я говорила себе, что бояться нечего, это, разумеется, какой-нибудь из неудачников-браконьеров или один из работников, которого принудили служить во флоте, но он сбежал в контрабандисты. Черная лошадь ничего не значит. Я просто запаниковала. И напрасно.

Но даже сейчас, сидя высоко в экипаже, где лежит на сотни фунтов серебра, я чувствовала себя уязвимой и испуганной. Я конвульсивно вздрогнула, затем глубоко вздохнула и, прикусив щеки изнутри, постаралась взять себя в руки. Затем я повернулась к Джону Мак-Эндрю и улыбнулась ему.

— Благодарю вас, — сказала я. — Я просто глупа, если так расстроилась. Он — контрабандист и хотел где-нибудь припрятать свои бочонки с бренди. Когда я сказала «нет», он был оскорблен. Я не знаю, почему это так напугало меня.

Джон Мак-Эндрю понимающе кивнул, но глаза его оставались настороженными.

— Почему вы сказали «нет»? — спросил он. — Что вы имеете против них?

— Я никогда этого не позволю, — проговорила я. — Я не хочу преступников у себя в Вайдекре, мне не нужно никаких предводителей, никакой шайки. — Теперь я уже почти кричала. — Сегодня он контрабандист, а кем он будет завтра? Я не хочу, чтобы кто-то чужой на черном коне по ночам скакал мимо моего дома. — Я остановилась с рыданием, сама испуганная своим взрывом.

Теплая ладонь Джона накрыла мою руку.

— Вы не хотите мне рассказать почему? — спросил он, и его голос был мягким, нежным и любящим.

— Нет, — жалобно возразила я, — нет.

Мы сидели молча, лошади низко склонили головы к траве, позднее солнце освещало розовым светом барашки облаков, низко клонясь к морю.

— Я отвезу вас домой, — сказал Джон, и в его голосе звучали теплота и терпение.

Теперь я знала, что он любит меня. Любит меня так сильно, что готов принять на веру то, что я делала, хотя это могло подсказать ему, что я далеко не такая прямодушная хорошенькая девушка, какой казалась. Он мог догадаться, что у меня есть секреты, и страшные секреты. Но он предпочел кликнуть лошадей и повезти меня домой. Мы ехали, глядя на заход солнца, который перешел в светлые сумерки, пока мы добрались до долины Гудвудского леса, а затем и в сияющую звездами ночь, напоенную сладостными ароматами. Домой мы приехали уже при свете луны, крохотного тонкого серпа на синем небе, и когда Джон Мак-Эндрю подал мне руку, помогая выйти из экипажа, я почувствовала легкий призрак поцелуя на своих волосах.

Он не стал принуждать меня к объяснениям. Стояли последние дни уходящего лета, трава была вся скошена, зерно просеяно, и оставалось много времени для визитов, танцев и пикников.

Когда мы с Селией, мамой и Гарри ездили к Хаверингам, мы с Джоном всегда совершали одинокие прогулки по заросшему саду. Возвращаясь к чаю, мы видели, как обменивались улыбками мама и леди Хаверинг, но улыбки немедленно исчезали под нашими взглядами. Иногда по вечерам мы сворачивали большой ковер в гостиной Хаверингов, а мама садилась за рояль и играла джигу и разные деревенские танцы. Свой первый и последний танец я танцевала в объятиях Джона. Затем, пока мы ждали наши экипажи и воздух становился все холоднее и холоднее, доктор накидывал на мои плечи шаль, иногда слегка касаясь пальцем моей щеки, холодной и мягкой в лунном свете, как цветок.

Экипажи подкатывали к крыльцу, он подсаживал меня в карету и, мягко сжимая мои пальцы, прощался со мной отдельно от всех. Лошади уносили нас домой, я откидывалась на шелковые подушки и чувствовала тепло его улыбки, блеск глаз, прикосновение руки к своей щеке. И я сидела не шевелясь, а мама сидела рядом со мной и тоже тихо улыбалась.

Но это легкое изящное ухаживание не могло поглотить меня настолько, чтобы я забыла о власти над Гарри, о власти над землей. Примерно раз в неделю я поднималась по ступенькам в тайную комнату и брала Гарри в ослеплении страха и наслаждения. Чем чаще это происходило, тем меньше это значило для меня, пока наконец мое ледяное презрение к Гарри не стало реальностью.

Теперь я точно знала, что мое влечение к Гарри исчезло. Хотя я думала, что веду себя с ним как свободная женщина, на самом деле я была рабом. Это не было свободным выбором. Я хотела его потому, что он был сквайр, а не ради него самого. Но сейчас, когда он потерял свое чистое очарование и стал довольно толстым и обрюзглым мужчиной, было уже поздно. Я имела дело со сквайром, а не с Гарри. Я не могла сказать «нет». Моя безопасность и мое присутствие на земле означали, что я должна обладать ее хозяином. Я платила свой оброк точно так же, как платят его наши арендаторы, подходя к моему столу с монетами, завязанными в уголке платка. Когда я ложилась на спину или ходила по комнате, пугая и восхищая Гарри каждым своим движением, я платила свои долги. И понимание этого удручало меня.

Гарри лишился своего очарования, но его не лишилась земля. Вайдекр сверкал той осенью, как алая кисть рябины. Летнее тепло стояло так долго, что даже в октябре Джон возил меня на прогулку в одной только накинутой на плечи шали. Но вскоре неожиданно пришли морозы, и на подернутой инеем земле я отлично могла видеть следы лисы. Наступил охотничий сезон. Каждый день мы с Гарри тренировали наших гончих и не говорили ни о чем другом, кроме как об охоте, собаках и лошадях. Это был первый сезон Гарри, и он страшно волновался. То, что наши гончие были самыми лучшими, означало, что хозяин должен следовать за ними по пятам, скакать по любым тропинкам и перепрыгивать через любые препятствия. Наш Шоу был отличным загонщиком, знавшим все лисьи тропы, к тому же я всегда скакала рядом с Гарри.

ГЛАВА 12

При таких опытных советчиках, как загонщик Шоу и я, у Гарри были все шансы на успех, и первый день охоты в октябре превратился в одну долгую славную гонку, которая началась на общественной земле. Затем большой петлей мы обогнули поля за нею и убили лиса там, где лес Вайдекра граничит с вересковой пустошью. Это был старый опытный зверь. Клянусь, я уже охотилась за ним в последний год жизни папы. Тогда ему удалось уйти от своры наших гончих, но сейчас он стал тремя годами старше, папы уже не было в живых, и даже неопытный Гарри, который был начисто лишен охотничьего инстинкта, догадался, что хитрое животное стремится к воде, чтобы замести следы.

— Выпускай собак, Гарри, — кричала я, перекрывая лай гончих и грохот копыт, и ветер относил мои слова прочь.

Горн запел: «Ту-ру-у! Ту-ру-у!», лошади рванулись вперед, а за ними ринулись в свою атаку нетерпеливые гончие. Лис помчался от них из последних сил. Ему почти удалось ускользнуть, но они догнали его на самом берегу, и Гарри, с трудом протолкавшись среди голодных и злых собак, отрезал ему хвост и подал его, еще окровавленный, мне. Я поблагодарила и приняла приз затянутой в перчатку рукой. Этот дар я получала каждый охотничий сезон, начиная с одиннадцати лет, когда папа вымазал мне лицо отвратительно пахнущей липкой кровью.

Мама задохнулась от ужаса, увидев меня, измазанную кровью подобно первобытному дикарю, и готова была открыто возражать отцу, когда он сурово объяснил ей, что мне нельзя умываться.

— Ребенок пахнет лисицей, — сказала мама. Ее голос, дрожащий от гнева, внезапно упал до шепота.

— Это традиция. — Тон отца не допускал возражений.

Для него этого было достаточно, для меня — тоже. Видит бог, я не была разборчивой маленькой куклой, но, когда он размазал кровь по всему моему лицу еще не высохшим обрывком хвоста, я покачнулась в седле от отвращения. Однако я не упала, и я не стала умываться.

Я решила эту проблему по-своему и теперь, оглядываясь назад, понимаю, что это был способ, типичный для меня. Папа сказал, что мне нельзя умываться, пока кровь сама не сотрется. Я размышляла над этим несколько часов, пока кровь сохла, воняла и стягивала мою кожу, а затем отправилась к песчанику за нашими конюшнями, села там и терла лицо песком до тех пор, пока кожа не стала чистой.

— Ты умывалась, Беатрис? — строго спросил папа, когда мы встретились за завтраком на следующий день.

— Нет, папа, я просто стерла ее, — ответила я. — Можно, я теперь умоюсь?

Раскат ласкового смеха потряс зазвеневшие окна и серебряный кофейник.

— Стерла ее? Ах ты, моя любимая малышка! — стонал он от смеха, промокая глаза салфеткой. — Да, теперь можешь умыться. Ты не нарушила традицию, все в порядке. И сделала это совершенно по-своему, вот что смешно.

И сейчас, принимая окровавленный хвост от Гарри, я мыслями унеслась к той сцене. Запах свежей крови напомнил мне все так живо, будто это случилось вчера. Но папы уже нет со мной, и все теперь совсем не так.

— Хороший гон, мисс Лейси, — обратился ко мне один из молодых Хаверингов, сводный брат Селии, Джордж.

— Да, очень, — улыбаясь, отозвалась я.

— А как вы замечательно скакали! — В его глазах светилось почтение. — Я даже не мог уследить за вами. Когда вы взяли то последнее препятствие, я закрыл глаза, боясь, что нижний сук сбросит вас с лошади.

Я рассмеялась, вспомнив это.

— Представь, я тоже закрыла глаза, — призналась я. — Я так увлеклась, что забыла о всякой осторожности и бросила Тобермори на препятствие, даже не видя дерева. Когда я заметила, что между его ветвями и изгородью совсем нет места, было уже поздно. Я едва успела пригнуться в надежде, что мне удастся остаться невредимой. Так и произошло, но я даже почувствовала, как ветка оцарапала мне спину.

— Я слышал, что вы тоже принимали участие в скачке, — сказал Джордж, обратившись к Джону Мак-Эндрю, подскакавшему к нам.

Солнце вдруг засветило ярче, и мы улыбнулись друг другу.

— Это была просто мимолетная фантазия, — ответила я. — Доктор участвует в скачках лишь при очень высоких призах.

Яркие глаза Джорджа оглядели нас по очереди.

— Надеюсь, Тобермори не проиграл? — поинтересовался он.

— Нет. — И я улыбнулась Джону. — Но впредь я буду осторожнее.

Джордж рассмеялся, сделав на прощание комплимент Гарри, и мы остались вдвоем. Но сейчас на меня смотрел опытный врач, а не влюбленный.

— Вы бледны, — сказал он. — Вы нехорошо себя чувствуете?

— Уверяю вас, все в порядке. — Я улыбнулась, чтобы придать уверенности своим словам. Даже произнося эти слова, я ощущала слабость и тошноту.

— Я вижу, что нет, — кратко ответил доктор.

Он спешился и требовательно протянул мне руки. Я пожала плечами и, соскользнув с седла, позволила ему подвести меня к упавшему дереву. Когда я села, мне стало немного получше, и я почувствовала острый, холодный запах опавших листьев, идущий от земли.

— Что случилось? — спросил доктор. Он не отпускал моей руки, осторожно нащупывая мой пульс.

— Оставьте. — Я отобрала руку. — Доктор, я не могу себе позволить еженедельные консультации. Мне несколько нездоровится, потому что как раз прошлой ночью мы снимали пробу с вина из первого урожая Гарри. Это, надо сказать, настоящий уксус, и понадобится весь сахар Западной Индии, чтобы хоть немного подсластить его. Это вино обошлось нам в целое состояние, и, конечно, у меня теперь подлейшая головная боль — как из-за наших расходов, так и потому, что побаливает печень.

Доктор рассмеялся, совершенно не обиженный. Затем тактично оставил меня одну, отправившись поболтать со знакомыми. Теперь я могла спокойно прислониться к дереву и передохнуть.

Я, конечно, бессовестно лгала. Накануне мы действительно пили кислое вино нашего первого урожая. Я опять была беременна. И мне стоило много сил болтать и шутить с Гарри, Джорджем и Джоном Мак-Эндрю, в то время как внутри меня росло и зрело это подлое семя.

Тому, что Джордж не мог уследить за моей головокружительной скачкой, не приходилось удивляться. Я скакала для того, чтобы упасть. Хороший, сокрушительный удар освободил бы меня от этого бремени, но Тобермори был слишком хорошо натренирован, а я была слишком опытным наездником. Я совершала головокружительные прыжки, но оставалась все той же очаровательной наездницей, на вид невинной, как Диана Охотница, но на первом месяце беременности. Сегодня мне не повезло так же, как не повезло неделю назад, когда я обратилась к знахарке.

Ее поиски потребовали некоторых усилий, так как со времени исчезновения Мэг ни одна старая колдунья не пробовала свои силы в этом опасном искусстве. Я обратилась к Мэри, хорошенькой дочери миссис Ходжетт, уверив ее, что мне требуется приворотное зелье. Она непонимающе взглянула на меня, как на человека, которому никогда не может понадобиться нечто подобное. Но как я и предвидела, она знала имя одной старой дамы, живущей на общественной земле Хаверингов.

Будучи прекрасно знакомой с условиями жизни бедноты в моей стране, я ожидала увидеть нищую лачугу, но дом, в котором жила старая колдунья, был хуже, чем хлев, в котором мы держали свиней. Грязный глиняный пол, стены сложены из торфа и обрубленного кустарника, для потолка использовались те же материалы, и он был таким же грязным. Едва открыв дверь, я поняла, что мне не следовало приходить сюда. Но мне больше некуда было обратиться, и я осталась. Я прошла через это. Омерзительная ведьма протянула мне глиняную бутылочку, заткнутую грязной тряпкой, и быстро припрятала брошенные мной серебряные шиллинги. Я унесла снадобье домой и вечером выпила большую его часть.

Мне было так плохо, что я даже испугалась. Всю ночь и целый день меня рвало, слабило, но я чувствовала, что ребенку это не причиняет ни малейшего вреда. Мы были с ним нерасторжимы. Несмотря на предельную слабость, мне пришлось опять скакать к грязной лачуге этой ведьмы и вновь просить о помощи.

Она ничего не могла мне предложить, кроме еще одной порции лекарства. Однако, нагнувшись к самому моему уху, знахарка прошамкала, что тупой нож быстро избавит меня от плода и что она берется это сделать. Но с меня было довольно. Я подозревала, и думаю, что справедливо, что она готова продолжать свои хорошо оплачиваемые попытки, пока не уморит ребенка или меня. Я не доверяла ее грязной комнате, где она варила свои сорняки, почтительно называя их травами. И когда я почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы иметь возможность трезво размышлять, я обратилась к другим вариантам.

Конечно, я подумала о Селии. Милая маленькая Селия, такая любящая и добрая. Я помнила ее безоговорочную поддержку в прошлый раз и ее трепетное отношение к Джулии. Мое сердце воспряло, и тень улыбки мелькнула на моем лице. Кроме того, у меня появляется еще один шанс положить моего ребенка в колыбель наследника. Если бы я могла избежать беременности, я бы так и сделала. Но уж раз он есть и обречен на существование, то пусть уж он наследует нашу землю или, по крайней мере, ее лучшую часть.

Ждать больше нечего. Забеременела я в сентябре, а сейчас уже середина октября. Нужно все рассказать Селии и затем спланировать наш отъезд, и как можно скорее. Я подозвала одного из грумов и велела передать хозяину, что я устала и уезжаю домой. Он помог мне сесть в седло, и я уехала, не попрощавшись.

Но я не учла присутствия Джона. Он не ждал от меня ни прощаний, ни объяснений, но когда я оглянулась назад, то увидела, что Коралл стоит в стороне от толпы, а доктор смотрит на меня не ослепленным любовью взором, а трезвым взглядом врача. Я постаралась по возможности выпрямить спину и подумала опять, что нам с Селией надо поторопиться. Будет довольно сложно объяснить необходимость этого путешествия и еще сложнее его организовать. Но Вайдекр и трезвые глаза доктора Мак-Эндрю небезопасны для меня.

Дождавшись наиболее удобного времени, я попросила Селию зайти ко мне после обеда, сказав, что хочу посоветоваться с ней о занавесках. Служанка накрыла чай на моем рабочем столе, и Селия улыбнулась контрасту хрупкого нарядного фарфора и массивной мебели.

— Это ведь контора, — как бы извиняясь, сказала я. — Если б работники заходили в мою гостиную, они поломали бы там всю мебель и испортили ковры.

— Я не понимаю, как ты можешь заниматься этим, — пробормотала Селия, покосившись на груду бумаг на моем столе. — Мне кажется, это так трудно и скучно.

— Мне тоже так кажется, — солгала я, — однако я счастлива сделать это для нашего Гарри. Но, Селия, я позвала тебя сюда, чтобы поговорить с тобой наедине.

Ее карие глаза мгновенно посерьезнели.

— Да, конечно, Беатрис, — ответила она. — Что-нибудь случилось?

— Не со мной, — твердо выговорила я. — Я хотела поговорить о тебе. Моя дорогая, мы дома уже четыре месяца, и вот уже почти два месяца как ты делишь комнату с Гарри. Скажи, пожалуйста, не заметила ли ты каких-нибудь признаков, что ожидаешь ребенка?

Личико Селии вспыхнуло, как мак, и она опустила глаза.

— Нет, — проговорила она очень тихо. — Никаких признаков, Беатрис. Я ничего не понимаю.

— А ты вполне здорова? — спросила я с подчеркнутым интересом.

— Думаю, да, — жалобно произнесла она. — Гарри ничего не говорит, но я знаю, что он хочет наследника. Мама велела мне есть много соли, я так и делаю, но ничего не помогает. И что самое плохое, мы-то с тобой знаем, что я не мать Джулии. Я замужем уже полный год и до сих пор не зачала ребенка.

Мои глаза потеплели.

— Моя дорогая, — предложила я, — может быть, тебе обратиться за советом к Джону Мак-Эндрю или к какому-нибудь лондонскому специалисту?

— Как я могу? — Селия даже отшатнулась. — Любой доктор сразу же поинтересуется первым ребенком, а что я могу сказать, когда Джулия в детской и Гарри уверен, что это его дитя?

— О Селия! — воскликнула я горестно. — Это как раз то, чего я боялась. Что ты будешь теперь делать?

— Не знаю, — прошептала она и достала из кармана розового передника крохотный кружевной платочек.

Она вытерла свои влажные щеки и попыталась улыбнуться мне, но ее нижняя губа дрожала, как у ребенка.

— Я молюсь и молюсь, — тихо сказала она. — Но Господь не услышал пока мои молитвы. Ужасно, что из-за меня Вайдекр перейдет к вашим кузенам. Если бы я знала, что буду такой плохой женой для Гарри, я бы ни за что не вышла за него. — Она закончила свои слова коротким рыданием и прижала платок ко рту. — Но я так мало знаю об этом, Беатрис. А спросить у мамы я не могу. Год — это еще не очень долго, правда? — с надеждой спросила она. — Может быть, еще все будет хорошо?

— Нет, — сказала я, с удовольствием разбивая ее надежды. — Я слышала, что большинство женщин именно в первый год брака наиболее плодовиты. Похоже, что тебе вообще не удастся зачать ребенка.

Я подождала, пока утихнет новый порыв ее скорби, и подала луч надежды.

— Может быть, мне надо опять забеременеть? Мы могли бы уехать, и ты привезла бы этого ребенка как своего.

— Нет, — сказала она твердо. — Нет, это невозможно. Это очень трудно устроить.

— Это уже детали. — Я говорила, еле сдерживая нетерпение. — Я сама этим займусь. Разве не будет для тебя облегчением привезти ребенка в Вайдекр? А если это будет мальчик, то ты принесешь в дом наследника для Гарри.

Она с сомнением взглянула на меня, и я почувствовала проблеск надежды.

— Ты говоришь серьезно, Беатрис? — спросила она.

— Я едва ли расположена шутить, когда твоя жизнь и твой брак в такой опасности. — Я говорила, нагнетая своими словами отчаяние. — Я вижу, как ты несчастна, я вижу, как Гарри встревожен. Я вижу, что Вайдекр может ускользнуть из нашей семьи и перейти к дальним родственникам. Конечно, я серьезна.

Селия поднялась со стула и подошла ко мне сзади, легко положила мне на плечо руку и прижалась ко мне влажной щекой.

— Как ты добра, — сказала она с благодарностью. — Как это великодушно с твоей стороны и как это похоже на тебя!

— Да, я очень добра, — ответила я. — Мы так и сделаем?

— Нет, — ответила она грустно и мягко. — Мы не должны так поступать.

Я обернулась и взглянула на нее. Ее лицо было грустным, но спокойным.

— Я не смогу этого, Беатрис, — просто сказала она. — Ты забыла, что в таком случае мне придется лгать Гарри. Я должна буду ввести в его дом дитя другого человека, это ужасный обман, это все равно что неверность. Я не смогу так сделать, Беатрис.

— Но ты же сделала это раньше, — жестко сказала я.

Селия вздрогнула, как будто я ударила ее.

— Я помню об этом, — просто сказала она. — В моем страхе и в сочувствии тебе я совершила страшный грех против моего мужа, которого я сейчас люблю больше всех людей на земле. Я не должна была так поступать, и иногда я думаю, что мое наказание — не только жить в сознании этого греха, но и жить в бесплодии. Я стараюсь искупить его не только любовью к Джулии, как к своему собственному драгоценному ребенку, но и преданностью Гарри. И я больше никогда не совершу ничего такого, не смотря ни на какие соблазны.

Она глубоко вздохнула и вытерла щеки своим крохотным комочком кружев.

— Ты так великодушна, так добра, предлагая это, Беатрис, — сказала она с благодарностью. — Это так похоже на тебя — совсем не думать о себе. Но твое великодушие сейчас неуместно. Это только ввело бы меня в новый грех.

Я попыталась кивнуть и улыбнуться, но мое лицо застыло. Меня охватил приступ паники и страха. Вдруг меня заставят признаться во всем? Что со мной сделают? Вышлют ли меня в позоре из моего дома? Сошлют ли в какой-нибудь дождливый торговый городишко с фальшивым обручальным кольцом на пальце? Придется ли мне просыпаться по утрам не от пения птиц, а от скрипа телег? Солнце, которое светит на наши поля, никогда больше не согреет меня. Я никогда больше не напьюсь сладкой воды нашей Фенни. Это будет конец для меня.

Я посмотрела на Селию, на ее тонкую фигурку в лиловом шелке. Как сейчас я ненавидела ее. Ей ничто не угрожает, она может спокойно жить и умереть в Вайдекре. А я, так любящая свою землю, так нуждающаяся в ней и так стремящаяся к ней всю мою жизнь, могу умереть от ностальгии в постылой мне кровати, и меня похоронят в чужой, незнакомой земле.

Мне надо удалить Селию, иначе я разрыдаюсь при ней.

— О боже! — легко воскликнула я. — Посмотри, который час! Джулия, наверное, уже плачет!

Это был самый надежный трюк. Селия вскочила на ноги и бросилась к двери. Она выбежала легкими изящными шагами, хорошенькая маленькая моралистка. Ее чистая совесть лишила меня единственной надежды на спасение, она погубила мои планы. Она погубила и меня. Я бросилась на колени, упала головой на стул, который всегда принадлежал хозяину и никогда не будет принадлежать мне, спрятала лицо в ладонях и разрыдалась. Я совершенно одна. Мне неоткуда ждать помощи.

Вдалеке я услышала стук копыт по гравию и подняла голову, прислушиваясь. К моему ужасу, внезапно прекрасный серебряный араб Джона Мак-Эндрю оказался у моего окна, и Джон увидел меня, стоящую на коленях, заплаканную, в измятом платье. Его счастливая улыбка мгновенно угасла, он резко осадил жеребца, крикнул грума, и тут же я увидела, как распахнулась дверь — и он оказался в комнате, а я оказалась в его руках.

Разумеется, мне не следовало разрешать ему входить, либо надо было самой скрыться в спальне. Мне следовало отвернуться и, глядя в окно, объявить, что у меня головная боль, или сплин, или что угодно еще. Вместо этого я отчаянно уцепилась за лацканы его сюртука и положила голову на его широкое, такое удобное плечо.

— О Джон, — жалобно сказала я. — Я так рада, что вы здесь.

И он, добрый, умный, ничего не стал говорить, ни одного слова, кроме успокаивающего, ничего не значащего:

— Тише, тише, малышка. — Потом: — Будет, ну будет же.

Никто не гладил мою вздрагивающую от рыданий спину с тех пор, как мне исполнилось шесть или семь лет, и его нежность вызвала новый всплеск рыданий от жалости к себе. Наконец мои слезы стали иссякать, и Джон, устроившись в моем кресле без всяких там «позвольте, я присяду», усадил меня, не сопротивляющуюся, на одно колено. Своей сильной рукой он обнял меня за талию, а другой приподнял мой подбородок, изучающе глядя мне в лицо.

— Вы поссорились с Гарри? С вашей мамой? — спросил он.

— Я не могу вам ничего объяснить, — сказала я, теряясь. — Не спрашивайте меня ни о чем. Я только поняла, что вы были правы и что у меня нет дома. Но и оставить этот я не могу.

— Я понимаю, что это из-за Вайдекра, — сказал он, изучая мое залитое слезами лицо. — Я все понимаю. Хотя я не могу представить такие чувства по отношению к земле, но я сочувствую вам.

Я спрятала лицо в теплый уют его шерстяного плеча. Он пах сигарами, свежим осенним воздухом и, совсем слегка, хорошим душистым мылом. Я вдруг осознала, что нахожусь в объятиях мужчины, и, хотя слезы еще не высохли на моих щеках, я склонила лицо ближе и едва заметно, почти застенчиво, коснулась губами его шеи.

— Выходите за меня замуж, Беатрис, — хрипло сказал доктор при первом прикосновении моих губ. Затем он поднял лицо и перехватил мой поцелуй. — Я люблю вас, и вы знаете, что тоже любите меня. Скажите, что мы можем пожениться, и я найду способ сделать вас счастливой здесь, на вашей земле.

Затем он нежно поцеловал меня в уголки грустного рта, и мои губы шевельнулись в улыбке радости. Я почувствовала, как он покрывает поцелуями каждый дюйм моего лица, пахучие волосы, мокрые ресницы, горящие щеки, уши, затем доктор со страстью прижался к моим губам, и я встретила его поцелуй с радостью.

Снова его губы касались моих волос, лица, мочек ушей, и я не понимала, что я делаю и что я хочу сделать. Едва ли меня можно было назвать неопытной девушкой, но как-то так получилось, что я мгновенно очутилась на полу перед камином. Прежде чем я что-то успела понять, его руки уже были под моим платьем, они ласкали мою грудь. Я вскрикнула, ощутив его тяжесть на мне, а его опытные руки уже поднимали мои юбки, и, Бог свидетель, ни одна, даже малейшая мысль протеста не пришла мне в голову.

Дверь не была заперта, занавеси не были задернуты. Любой человек, приблизившийся к окну, мог нас видеть. В комнату мог войти слуга со свечами. Но я ни о чем не думала. Я просто не могла ни о чем думать. Как ни странно, но во мне родилась тень радости от такого безумного поведения доктора Мак-Эндрю, и с моих губ рвался крик, почти плач: «Не слушай моих отказов. Пожалуйста, не говори ничего. Но люби меня, люби меня, люби меня».

Каким-то здравым уголком разума я осознала, что лежу на полу, под ним, мои руки обнимают его шею, глаза закрыты, а губы улыбаются и шепчут его имя и слова: «Сделай это, пожалуйста».

И он сделал это.

Я вскрикнула от наслаждения — слишком громко, слишком звонко, — и он сказал очень спокойно, но с громадным облегчением: «О да, да, да».

Потом мы долго оставались в таком положении.

В камине треснуло полено, и я очнулась от транса с чувством какой-то вины. Доктор помог мне встать и расправил мои измятые юбки с таким почтением, будто мы находились на балу, хотя и улыбаясь от понимания несоответствия этого жеста ситуации. Затем он опять уселся в кресло и притянул меня к себе, я прижалась лицом к его щеке и улыбалась, почти смеялась от счастья.

Затем я открыла глаза, и мы улыбнулись друг другу, как заговорщики.

— Беатрис, ты просто девка, мне придется обручиться с тобой после этого, — сказал он, его голос был хриплым.

— Похоже, что я и вправду девка.

Мы оставались у меня, пока солнце не скрылось за западными холмами и вечерние звезды не зажглись на небе. Камин тихо догорал, но нас это не беспокоило. Мы опять целовались, сначала нежно, едва касаясь друг друга губами, а потом крепко и со страстью. Мы почти ни о чем не говорили. Немного об охоте, о Гарри. Джон не расспрашивал, почему я плакала, и мы не строили никаких планов. Затем я увидела, что в маминой гостиной зажглись свечи и уже задернуты занавеси.

— Я думала, что это будет больно, — лениво произнесла я, заботясь о своей репутации невинности.

— После всех тех лошадей, на которых ты скакала? — спросил он с улыбкой в голосе. — Я удивлен, что ты вообще это заметила.

Я не выдержала и хихикнула, хоть это совсем не подобало леди. Но мне так хотелось больше не притворяться и оставаться такой удовлетворенной и довольной, как я была.

— Мне надо идти. — Я слегка шевельнулась на его коленях. — Они удивятся, где я.

— Мне пойти с тобой? Хочешь, мы им все расскажем? — спросил он и помог мне расправить сзади платье, смявшееся от нашего долгого объятия.

— Не сегодня, — ответила я. — Пусть это будет только наш день. Приходи завтра к обеду, и мы все расскажем.

Он склонился в шутливом послушании и, поцеловав меня на прощание, вышел через мою дверь. Его визит прошел незамеченным для мамы, Гарри и Селии, но я знала, что вся прислуга в доме и даже конюхи в конюшне знали, как долго он здесь оставался. Поэтому-то и не принесли свечей. Они стремились оставить нас с Джоном наедине, как в любой деревне стараются оставить наедине девушку с ее поклонником. Как обычно, люди в Вайдекре знали много больше, чем Гарри или мама могли себе вообразить.

На следующий день, когда Джон приехал пригласить меня на прогулку перед обедом, мои домашние не обратили на это внимания, зато каждый слуга значительно улыбался и старался держаться поблизости. Страйд с подчеркнутой церемонностью объявил мне, что Джон ожидает в коляске, а когда он подал мне руку, я чувствовала себя так, будто меня ведут к алтарю. И я ничуть не возражала.

— Думаю, что вы не станете похищать меня сегодня, — произнесла я и распустила над желтой шляпкой нарядный желтый зонтик.

— Нет, я буду вполне удовлетворен видом моря с высоты ваших холмов, — легко согласился доктор. — Вы думаете, мы сможем проехать в коляске по горным тропам?

— Там будет тесновато, — отозвалась я, измеряя взглядом ширину его коляски. — Но если вам удастся держать прямо, то возможно.

Он хмыкнул.

— О, я плохой возница, я знаю. Совершенно неопытный. Но вы всегда можете поправить меня, если что.

Я рассмеялась. Что мне нравилось в Джоне Мак-Эндрю больше всего, так это его иммунитет к моим поддразниваниям. Он никогда не реагировал на мои атаки, они его даже не задевали. Он воспринимал их как часть нашей игры — и признавался в своем неумении без тени смущения, часто при этом греша против истины.

— Ах, что вы, что вы, — сказала я весело. — Я уверена, что вы могли бы, сидя в экипаже и правя парой, взобраться по лестнице, не повредив лошадей и не оцарапав ступеней.

— Безусловно, мог бы, — скромно произнес он. — Но я не стану этого делать, Беатрис. Из-за вас. Ведь вы бы ужасно испугались за меня.

Я непроизвольно рассмеялась и взглянула в его ласковые глаза. Когда он меня так поддразнивал, его глаза сияли, будто бы он целовал меня. Вскоре он остановил лошадей и бросил поводья на куст.

— Они подождут, — сказал Джон небрежно и подал мне руку.

Он продолжал держать ее, когда я уже вышла из экипажа и мы достигли гребня холма. Лучшего места для любовной прогулки я не могла бы найти. Но думаю, что я чувствовала бы себя лучше, если бы те заросли, в которых мы любили лежать с Ральфом, не находились буквально в ярде отсюда, а маленькая лощина, где я полоснула кнутом Гарри, не лежала в дюжине ярдов справа.

— Беатрис, — сказал Джон Мак-Эндрю, и я обернулась к нему.

— Беатрис… — произнес он еще раз.

В моем мозгу вспыхнули слова Ральфа о тех, кто любит, и тех, кого любят. Джон Мак-Эндрю любил меня, и вся его мудрость и острый ум не могли защитить его от этой любви. Любви вопреки всему. Все, что мне надо было сделать, — это сказать «да».

— Да, — сказала я.

— Я написал своему отцу несколько недель назад и сообщил ему о своих чувствах, он принял это очень хорошо, даже великодушно, — сказал Джон. — Он выделил мне мою долю и разрешил делать с ней все, что я хочу. — Он улыбнулся. — Это целое состояние, Беатрис. Достаточное, чтобы скупить три Вайдекра.

— Но это майорат. Гарри не может продать его, — быстро ответила я с внезапно проснувшимся интересом.

— А это все, о чем вы думаете, не так ли? — заметил Джон сокрушенно. — Я имел в виду, что его достаточно, чтобы купить или снять в аренду любое поместье. Я сказал отцу, что никогда не вернусь в Шотландию и собираюсь жениться на англичанке. Гордой, упрямой, знатной англичанке. И любить ее, если она позволит, всю мою жизнь.

Я обернулась к нему, мое лицо светилось нежностью, глаза сияли от счастья. Я не ожидала, что полюблю кого-нибудь после Ральфа, я думала, что моя страсть к Гарри будет вечной. Но сейчас я едва могла вспомнить, как он выглядит. Я ничего не видела перед собой, кроме глаз Джона, сияющих любовью и нежностью.

— И я буду жить здесь? — спросила я, не веря своему счастью.

— И ты будешь жить здесь, — пообещал он мне. — В крайнем случае я куплю вайдекрские свинарники, только чтобы мы с тобой жили на этой земле. Это удовлетворит тебя?

В нетерпении и любви он сжимал меня в своих, будто железных, руках. Я чувствовала, как у меня подгибаются колени от объятий мужчины, охваченного страстью. Когда мы отпрянули друг от друга, мы оба едва дышали.

— Мы помолвлены? — требовательно спросил он меня. — Ты выйдешь за меня замуж? И мы будем жить здесь? И мы объявим об этом сегодня за обедом?

— Да, я выйду за вас, — сказала я так же торжественно, как сказала бы всякая другая невеста.

Я думала о ребенке в своем чреве и о деньгах Мак-Эндрю, с которыми я смогу так много сделать для Вайдекра.

— Да, я выйду за вас, — повторила я вновь.

Мы взялись за руки и направились обратно к экипажу. Лошади стояли спокойно, пощипывая темные листья боярышника, и черный дрозд грустно пел в лесу.

Джон проехал вперед по узкой тропе, пока не нашел места, где мы могли развернуться и отправиться в обратный путь.

Листья буков, опадая, медленно кружились вокруг нас, как рис на свадебной церемонии, пока мы медленно проезжали под ними. Джон не торопился домой. Медные буки были темно-пурпурными в ту осень, а листья других деревьев, еще недавно восхитительно зеленые, стали желтыми и оранжевыми, невыразимо яркими в своей увядающей красоте. Мои любимые березки светились золотом над серебром своих белых стволов. Живые изгороди, казалось, горели огнем последних цветов шиповника, и красные глянцевитые ягоды брусники кивали своими головками там, где еще недавно белели цветки.

— Это чудесная страна, — сказал Джон, заметив, каким любящим взглядом я провожала знакомые, но всегда такие разные деревья, изгороди, землю. — Я понимаю, что ты любишь ее.

— Ты скоро полюбишь ее так же, — с уверенностью сказала я. — Когда ты будешь жить здесь, проведешь здесь всю свою жизнь, ты поймешь, что она для нас значит.

— Страсти, равной твоей, быть не может, — поддразнил он меня. — Гарри относится к этой земле по-другому, правда?

— Да, — ответила я. — Я думаю, только мой отец любил ее не меньше меня. Но даже он предпочитал провести сезон в городе или съездить на охоту в другие края. Я же была бы счастлива, если бы могла не уезжать отсюда всю жизнь.

— Может быть, мы все-таки съездим куда-нибудь на денек раз в году, — продолжал подсмеиваться надо мной Джон, — или проведем високосный год в Чичестере.

— А на нашу десятую годовщину я, так и быть, соглашусь съездить в Петворт, — подхватила я.

— Мы это еще обсудим, — улыбаясь, ответил Джон. — Я очень заинтересован в нашей сделке.

Я улыбнулась в ответ, и мы продолжали наш путь. Когда мы подъезжали к дому, там уже зажгли свечи.

Слова Джона, как мы и ожидали, не вызвали у моих домашних большого удивления, зато принесли много радости. Мамино лицо стало мокрым от слез, и она протянула руки к Джону и произнесла: «Мой мальчик, мой дорогой мальчик».

Он взял обе ее руки и поцеловал их по очереди, а затем звучно расцеловал ее в обе щеки.

— Мамочка! — вызывающе заявил он, чем заработал шлепок веером.

— Негодный мальчишка, — рассмеялась она и протянула руки мне навстречу.

Я прижалась к ней, и, думаю, это было наше первое искреннее объятие с тех пор, как я себя помню.

— Ты счастлива, Беатрис? — спросила она, стараясь перекричать Гарри, громко заказывавшего шампанское и оглушительно хлопавшего Джона по спине.

— Да, мама, — правдиво сказала я. — Я действительно счастлива.

— Ты обрела наконец спокойствие? — Она изучающе смотрела в мое лицо.

— Да, мама, — ответила я. — У меня такое чувство, что я нашла то, что так долго искала.

Мама кивнула, удовлетворенная. Казалось, что она разрешила все мучившие ее до сих пор загадки. Запах молока, исходивший от меня, когда мы с Селией вернулись домой с ребенком, мои ночные кошмары после смерти отца, исчезновение товарища моего детства, егеря. Она никогда не осмеливалась потянуть за эту нить, которая могла бы привести ее к ужасающей правде. И сейчас она была счастлива отбросить все свои подозрения, будто их никогда не существовало.

— Он — хороший человек, — говорила мама, глядя на Джона, обнимающего одной рукой талию Селии и смеющегося вместе с Гарри.

— Я тоже так думаю. — Я посмотрела туда же.

Джон, почувствовав мой взгляд, оглянулся и с деланым испугом убрал руку с талии Селии.

— Мне следует помнить, что теперь я обручен, — рассмеялся он. — Селия, вы должны простить меня. Я забыл о своем новом статусе.

— Когда же вы станете женатым человеком? — мягко поинтересовалась она. — Беатрис, ты планируешь долгую помолвку?

— Разумеется, нет, — не раздумывая, ответила я. Затем я помолчала и взглянула на Джона. — Собственно, мы еще не обсуждали это, но я бы хотела, чтобы свадьба состоялась до Рождества и, конечно, до ягнения овец.

— О, если теперь овцы будут диктовать мне мою семейную жизнь, то, боюсь, мне трудно будет им угодить, — иронически заметил Джон.

— Наверное, вы захотите дать бал и свадебный ужин в Вайдекре? — Мама уже воображала себе подвенечное платье, подружек невесты и пир в поместье.

— Нет, — решительно заявила я и взглянула на Джона. — Все будет очень спокойно. Я не хочу устраивать шумиху. Мне бы хотелось, чтобы это произошло достаточно скромно и быстро.

Джон кивнул, молчаливо выражая свое согласие.

— Все будет как ты захочешь, — дипломатично произнесла Селия. — Но может, хотя бы маленький праздник вы все-таки устроите, Беатрис? Только для нашей семьи, и семьи Джона, и ваших с ним лучших друзей?

— Нет, — непреклонно стояла я на своем. — Я знаю, что мода изменилась, но мне по душе старые обычаи. Я хотела бы проснуться утром, надеть нарядное платье, поехать в церковь, обвенчаться с Джоном, вернуться домой к завтраку, а после обеда поехать осматривать поля. Мне не нравится эта всеобщая суматоха, когда дело касается только двоих.

— Я того же мнения. — Джон поспешил мне на выручку, почувствовав, что я в ней нуждаюсь.

— Они правы. — Гарри сохранял традиционную лояльность. — Мама, Селия, не спорьте. Беатрис — известная приверженка дедовских обычаев. Пусть будет, как она хочет. А бал мы можем устроить на Рождество.

— Ну хорошо, — отозвалась мама. — Будь по-вашему. Я согласна и на рождественский бал.

Она послала мне улыбку, а будущий муж ее дочери с самым галантным видом поцеловал ее руку.

— А сейчас, — Селия перешла к наиболее интересному вопросу, — мы должны подумать, как лучше приспособить западное крыло для вас двоих.

Тут я уступила сразу.

— Как захотите. — Я подняла руку, словно сдаваясь. — Но только, пожалуйста, чтобы там не было китайских пагод и драконов.

— Конечно нет, — заявила Селия. — Китайский стиль сейчас совершенно не в моде. Для тебя, Беатрис, я, пожалуй, устрою турецкий дворец.

И так, в поддразниваниях и легких уступках, мы с Джоном начали нашу совместную жизнь, и его переезд к нам обошелся без ненужной суеты, для нас оборудовали лишь роскошную спальню, гардеробную и кабинет для его книг и лекарств. А также, разумеется, поставили дополнительное стойло в конюшне для бесценного Коралла.

Но мы все-таки решили совершить свадебное путешествие, совсем небольшое, всего на несколько дней. Тетка Джона жила в Пэгхеме, и она уступила нам на время свой дом. Это оказался очаровательный маленький особняк с садиком.

— Это не поместье, — объяснил Джон, проследив за моим взглядом из окна гостиной, — просто дом в саду. Так что не планируй здесь своих нововведений.

— О, что ты, это Гарри у нас ратует за новые методы, — возразила я, без извинений возвращаясь к столу, за которым Джон потягивал свой портвейн, а я лакомилась засахаренными фруктами. — Мне только кажется, что если бы поля здесь не были такими короткими, то вспахивать их было бы гораздо быстрее.

— А это имеет большое значение? — поинтересовался Джон, невежественный городской житель и к тому же шотландец.

— О небеса! Конечно! — воскликнула я. — Разворачивать лошадь с плугом отнимает очень много времени. Я бы хотела, чтобы поля шли полосами, ровными длинными рядами, тогда лошади могли бы работать без остановок.

Джон открыто рассмеялся, глядя на мое сияющее лицо.

— Прямо до Лондона, правда?

— О, что ты! Это Гарри хотел бы иметь так много земли. Все, что мне нужно, — это процветающий, хорошо ухоженный Вайдекр. Богатые угодья, конечно, хороши, но при этом появляются новые работники и новые проблемы, а их еще надо изучить. Гарри покупал бы землю ярдами, будто это домотканое полотно. Для меня же она все равно оставалась бы чужой.

— Как это? — не понял Джон. — Разве земля отличается от других вещей, Беатрис?

Я вертела в пальцах тонкую ножку моего бокала.

— Едва ли я смогу это объяснить, — медленно ответила я. — Это просто какое-то колдовство. Будто каждому из нас предназначено жить в каком-то определенном месте. Он может никогда не оказаться там, но, однажды увидев эту землю, он сразу узнает ее, будто искал ее всю жизнь. И тогда он скажет: «Наконец-то я здесь». — Я помолчала, понимая, что не в силах выразить словами свои чувства. — Едва я увидела Вайдекр, — это случилось годы назад, когда папа посадил меня, маленькую, к себе на лошадь, чтобы показать мне землю, — как в ту же секунду я полюбила его. Для Гарри это могла бы быть любая земля, любое место. Для меня же это только Вайдекр, Вайдекр, Вайдекр, то единственное место в мире, где я могу приложить ухо к земле и услышать, как бьется его сердце.

Я замолчала. Сказав больше, чем намеревалась, я почувствовала себя глупой и как будто разоблаченной. Мои пальцы все еще сжимали бокал, и я не отрывала от него глаз. Джон накрыл мою руку своей широкой ладонью.

— Я никогда не увезу тебя отсюда, Беатрис, — сказал он нежно. — Я понимаю, что вся твоя жизнь действительно здесь. Видимо, для тебя настоящая трагедия, что не ты наследница этой земли. Но мне кажется, что ты необходима Вайдекру. Я повсюду слышу, как хорошо ты управляешь поместьем и как благотворно ты влияешь на планы Гарри, чтобы они действительно приносили пользу. Я слышал также, как ты, никогда не занимаясь благотворительностью, всегда оказываешь своим работникам помощь, как люди и земля расцветают от твоих забот. Но мне становится так жаль тебя… — Я вскинула голову в инстинктивном возражении, но Джон обезоружил меня мягкой улыбкой. — Потому что твой возлюбленный Вайдекр никогда не будет принадлежать тебе. Я никогда не встану между тобой и твоей страстью, но мне, да и никому другому, никогда не сделать эту землю безраздельно твоей.

Я кивнула. Фрагменты головоломки постепенно складывались в одно целое. Понимание Джоном того, что Вайдекр означал для меня, заставило его согласиться жить в нашем доме. Он знал, что мы можем быть любовниками, знал, что мы можем пожениться. Он знал, что его главное преимущество в том, что у него нет своего дома, в котором он заставил бы меня жить. Кроме того, он знал, что от его улыбки мое сердце бьется чаще, а его прикосновение заставляет меня трепетать.

Мне никогда не доводилось провести с любовником всю ночь, без боязни наступающего утра. И наши ночи, в блаженстве ласк, вина, разговоров и смеха, делали меня такой счастливой, как никогда в жизни.

— Ах, Беатрис, — говорил Джон Мак-Эндрю, с шутливой грубостью прижимая мою голову к своему плечу, — я так долго ждал тебя.

Затем мы засыпали.

А утром, запивая свежеиспеченные булочки крепким кофе, он заявлял: «Беатрис, пожалуй, мне нравится быть женатым на тебе». И мое лицо расцветало в улыбке, такой же теплой и искренней, как его, а лицо горело радостью.

Так же как первые дни нашего брака, радостно, нежно и весело прошли и первые месяцы. Джон имел до меня любовниц, но, когда мы были вместе, нас охватывали совершенно особые чувства. Смесь нежности и чувственности делала наши ночи незабываемыми, но и дни наши были не менее счастливыми. Это в большой степени было связано с постоянной готовностью Джона посмеяться по любому поводу: надо мной, над собой, над окружающими. Он мог рассмешить меня в самые неподходящие минуты: когда мы слушали жалобы старого Тайка или сумасбродные прожекты Гарри. Я едва могла сдержать смех, видя, как Джон позади Тайка почтительно стягивает свой картуз, имитируя поведение старика, или с энтузиазмом поддакивает Гарри, когда тот упивается планами постройки громадной оранжереи для выращивания ананасов.

В то счастливое время, а оно продолжалось всю зиму, мне казалось, что мы женаты уже много лет и что будущее лежит перед нами, ясное, прямое и легкое, как переход по заботливо проложенным камешкам через небольшую речушку.

Подошло Рождество, и все арендаторы были приглашены на традиционный бал. В других богатых поместьях крестьяне тоже приглашались на такие балы, где они могли, стоя у стены, почтительно следить, как веселится и танцует знать, но у нас в Вайдекре все делалось по-другому. Во дворе конюшни мы устанавливали на козлах громадные столы и ставили скамьи, затем разжигался большой костер, на котором зажаривали целого быка. После того как каждый хорошо угостился и напился свежесваренного эля, столы раздвигались и мы, сбросив теплые зимние полушубки, танцевали в лучах неяркого зимнего солнца.

На этом первом после папиной смерти балу, который был устроен в погожий зимний день, мне как невесте полагалось танцевать в первой паре со сквайром. И, послав извиняющуюся улыбку Джону, я подала руку Гарри и закружилась в его объятиях. Следующей парой были Селия, выглядящая до умопомрачения красивой в королевском синем бархате, отделанном лебяжьим пухом, и мой любимый Джон, готовый на ласковую беседу для Селии и на тайную улыбку, предназначенную только для моих глаз.

Грянула музыка. Это были всего лишь скрипка и альт, но играли они неудержимо весело, и мои малиновые юбки развевались и кружились так же неудержимо. Затем мы с Гарри хлопнули друг друга в ладоши и встали, образовав проход для следующих пар.

— Ты счастлива, Беатрис? — спросил Гарри, глядя на мое смеющееся лицо.

— Да, Гарри, я счастлива, — произнесла я с ударением. — Вайдекр процветает, у нас обоих счастливые семьи, мама спокойна. Мне больше нечего желать.

Гарри улыбнулся еще шире, и его лицо, сильно пополневшее из-за мастерства повара Селии, стало еще благодушней.

— Отлично, — сказал он. — Как хорошо все повернулось для каждого из нас.

Я улыбнулась, но ничего не ответила. Я знала, что он хочет мне напомнить о том сопротивлении, которое я высказывала при мысли о браке с Джоном. Но я знала, что он также думает о моем обещании никогда не оставлять ни его, ни Вайдекр. Гарри одновременно и желал, и боялся тех ночей, когда оставался наедине со мной в потайной комнате на нежилом этаже западного крыла. Со времени моего замужества я побывала там с Гарри два или три раза. Джон свято верил в мои уверения о необходимости поздней работы, к тому же ему самому иногда приходилось задерживаться допоздна у постели роженицы или смертельно больного пациента.

Я не успела ничего ответить, как подошла наша очередь танцевать. Мы весело кружились, затем опять хлопали в ладоши, и Гарри вертел меня снова и снова, так что под конец мои юбки взметнулись вихрем огненных красок, но тут я побледнела и пошатнулась.

В то же мгновение Джон оказался рядом со мной, за ним выросла озабоченная Селия.

— Ничего, ничего, — задыхаясь, проговорила я. — Если можно, стакан воды.

Джон щелкнул пальцами лакею, и тут же в моих руках очутился темно-зеленый стакан с ледяной водой, так приятно охладивший мои пальцы, а затем и пылающий лоб. Я ухитрилась улыбнуться Джону.

— Еще одно чудотворное лекарство, изобретенное талантливым молодым доктором, — сказала я.

— Это лекарство оказалось чудотворным, так как я предвидел болезнь, — ответил Джон тихим, теплым голосом. — Я думаю, тебе достаточно танцевать на сегодня. Пойдем, посидишь со мной в зале. Оттуда тебе все будет хорошо видно, а танцев на сегодня для тебя достаточно.

Я кивнула и взяла его под руку. Джон не произнес ни слова, пока мы не уселись у окна, выходившего во двор. Нам подали по чашке крепкого кофе.

— Итак, моя милая насмешница, — продолжил он, протягивая мне кофе, приготовленный как я особенно любила: без молока и с коричневой патокой вместо сахара. — Когда ты собираешься сообщить добрую новость своему мужу?

— Что, собственно, ты имеешь в виду? — Я широко раскрыла глаза в насмешливой наивности.

— Не надо, Беатрис, — уверенно продолжал он. — Ты забываешь, что говоришь с блестящим диагностом. Я вижу, как каждое утро ты отказываешься от завтрака. Я вижу, что твоя грудь стала полнее и тверже. Тебе не кажется, что пора сказать самой то, о чем мне давно сказало твое тело?

Я пожала плечами, продолжая глядеть на него поверх чашки.

— Ты — диагност, ты и говори.

— Очень хорошо, — сказал он. — Я думаю, это очень удачно, что мы не стали откладывать свадьбу. Я ожидаю сына. И думаю, что он может появиться в конце июня.

Я нежно улыбнулась ему. Конечно, это не был Ральф. И он не был сквайром. Но Джон был очень дорог мне.

— Ты счастлив? — спросила я.

Он соскользнул со стула и опустился на колени рядом со мной, обнимая меня за талию. Он прижался лицом к моей надушенной шее и к действительно пополневшей груди, особенно заметной из-за того, что я сильно затягивала талию.

— Очень счастлив, — произнес он. — Еще один Мак-Эндрю для «Линий Мак-Эндрю».

— Это будет мальчик для Вайдекра, — мягко поправила я.

— Деньги и земля, — задумался он. — Сильное сочетание. Такое же, как красота и ум. Он будет образцом совершенства!

— К тому же месяцем раньше положенного срока, — безмятежно сказала я.

— Я верю в старые методы, — съехидничал Джон.

Я совершенно напрасно боялась признаться ему в своей беременности, в голове Джона не мелькнуло ни тени сомнения, ни в первый счастливый момент, ни позже. Когда он обнаружил, как сильно я затягиваюсь, и настоял, чтобы я перестала это делать, — он просто поддразнивал меня из-за моей полноты; ему даже в голову не пришло, что моя беременность на пять недель больше.

Никто не задавал мне никаких вопросов. Даже Селия. Я объявила, что ожидаю роды в июне, и мы позаботились о повивальной бабке, если в этом возникнет необходимость. Когда долгая ледяная зима превратилась в робкую весну, я не забывала притворяться, что я в середине своей беременности. И несколько недель спустя после первого движения плода я прижала руку к животу и испуганно прошептала: «Джон, он шевелится».

Я рассчитывала на некоторую некомпетентность Джона.

Свое образование он получил в первом университете страны, но знатные женщины никогда не обращались к молодому джентльмену по таким поводам. Те из них, которые предпочитали акушера-мужчину, обращались к старым опытным докторам. Но большинство леди и дам среднего класса придерживались традиционных взглядов и пользовались помощью повивальных бабок.

Те немногие женщины, которых наблюдал Джон, были женами беднейших фермеров и работницами. Они, конечно, не вызывали его, но, если ему случалось узнать о тяжелой беременности или трудных родах, он обязательно старался посетить больную. А пока он без всяких подозрений слушал мои рассказы, я старалась лгать, используя весь свой опыт, всю силу ума, чтобы сохранить наше счастье.

Я понимала, что если я хочу сохранить его любовь и доверие, то надо отправить его куда-нибудь на то время, когда ребенок появится на свет пятью неделями раньше ожидаемого им срока.

— Я бы очень хотела видеть у нас твоего отца, — заявила я однажды вечером, когда мы вчетвером сидели у камина.

Хотя деревья уже начали цвести и боярышник стоял весь белый, вечера были еще холодные.

— Может, он приедет когда-нибудь, — сомневающимся голосом ответил Джон. — Но это чертовски трудная задача — оторвать его от дел.

— Он наверняка захочет увидеть своего первого внука, — пришла на помощь Селия.

Наклонившись над своей рабочей корзинкой, она выбирала шелк подходящего оттенка. Алтарный покров был почти закончен, мне осталось только вышить кусочек неба позади ангела. Эту задачу даже я не могла испортить, тем более что, едва начав говорить, я тут же откладывала иглу в сторону.

— Да, пожалуй, у него развиты семейные чувства. Он даже воображает себя главой семьи, — подтвердил Джон. — Но мне придется буквально похитить его, чтобы оторвать от дел в самое напряженное время.

— Ну что ж, а почему бы нет? — сказала я, будто эта мысль только что пришла мне в голову. — Почему бы тебе не съездить за ним? Вы вернулись бы как раз к рождению малыша, и он мог бы стать посаженым отцом на крестинах.

— Н-не знаю, — протянул Джон. — Хотя мне очень хотелось бы увидеть его, да и некоторых коллег по университету. Но я не хотел бы оставлять тебя в такое время, Беатрис. Лучше будет, если мы попозже съездим туда все вместе.

Я вскинула руки в притворном ужасе.

— О, уволь, пожалуйста. Я уже путешествовала однажды с новорожденным. Никогда не прощу этого Селии. И никогда не стану делать этого впредь. Твой сын и я останемся здесь, пока он не вырастет. И если ты хочешь съездить в Эдинбург в ближайшие два года, то лучше всего сделать это сейчас.

Селия рассмеялась при воспоминании о нашем возвращении из Франции и вмешалась в разговор:

— Беатрис совершенно права, Джон. Вы просто понятия не имеете, как ужасно трудно путешествовать с маленьким ребенком. Буквально все идет вкривь и вкось. Если вы действительно хотите, чтобы ваш отец увидел малыша, то сейчас самое время поехать.

— Возможно, вы и правы, — неуверенно проговорил Джон. — Но мне не хочется оставлять тебя во время беременности. Вдруг что-нибудь случится. А я буду далеко отсюда.

— Да о чем тут беспокоиться, — отозвался Гарри из глубокого кресла у камина. — Я обещаю не подпускать ее к Кораллу, а Селия не позволит ей есть много сладкого. Уверяю тебя, она будет в достаточной безопасности, да к тому же, если что, мы всегда сможем послать за тобой.

— В таком случае я, пожалуй, поеду, — признался Джон. — Но только если ты этого хочешь, Беатрис!

Я спешно воткнула иглу в вышитое лицо ангела, чтобы высвободить руку.

— Конечно хочу, глупый, — сказала я, беря его за руку. — Я обещаю тебе не скакать на диких лошадях и не поправляться слишком сильно, пока ты не вернешься.

— Но вы пошлете за мной, если что-нибудь случится?

— Обещаю.

Джон повернул мою руку ладонью вверх, как он всегда делал, поцеловал ее и крепко сжал мои пальцы, как будто сберегая поцелуй. Я улыбнулась ему от всего сердца.

Джон остался дома до моего девятнадцатилетия, которое приходилось на четвертое мая. Ради этого праздника Селия приказала освободить обеденный зал от мебели и пригласила около полудюжины наших соседей на ужин. Страшно уставшая, но старающаяся это не показать, я протанцевала два гавота с Джоном и один медленный вальс с Гарри, прежде чем усесться перед столиком с подарками.

Гарри и Селия подарили мне пару бриллиантовых серег, а мама бриллиантовое колье в пандан[13] к ним. Подарок Джона оказался большой тяжелой кожаной коробкой с окованными медью углами и замочком.

— Это, наверное, бриллиантовые россыпи, — предположила я, и Джон рассмеялся.

— Гораздо лучше, — заметил он, достал маленький, тоже медный, ключик из кармана жилета и протянул его мне.

Коробка легко открылась, и внутри ее, на синем бархате, я увидела медный секстант.

— О боже! — сказала потрясенная мама. — Ради всего святого, что это такое?

Я счастливо взглянула на Джона.

— Это секстант, мама. Чудесное изобретение, изумительно сделанное. Теперь я смогу сама вычертить карту Вайдекра, и мне не понадобится приглашать чертежников из Чичестера. — Я протянула руку Джону. — Благодарю тебя, благодарю тебя, любовь моя.

— Что за подарок для молодой жены! — удивленно воскликнула Селия. — Беатрис, тебе повезло в жизни! Джон такой же странный, как и ты.

Джон обезоруживающе хмыкнул:

— О, она так избалована, что мне приходится покупать ей наистраннейшие вещи. Она просто утопает в шелках и бриллиантах. Посмотрите на эту груду подарков!

Маленький стол в углу комнаты действительно был завален празднично украшенными свертками, подарками арендаторов, работников и наших слуг. Целые охапки цветов, принесенные деревенской детворой, стояли в вазах вдоль стен.

— Тебя здесь очень любят, — улыбнулся мне Джон.

— Вот уж действительно, — подтвердил Гарри. — На мой день рождения ничего подобного не бывает. Когда ей исполнится двадцать один, мне придется объявить выходной день в поместье.

— О, тогда уж неделю, — счастливо рассмеялась я, почувствовав намек ревности в голосе Гарри.

Его время всеобщего любимца миновало так же быстро, как и пришло. Наши работники приняли его в свои сердца в первое лето. Но когда Гарри вернулся из Франции, все нашли, что сквайр без его сестры — только половина хозяина, и притом не лучшая. Когда же я приехала из Франции, поток поклонов, реверансов и любящих улыбок хлынул фонтаном.

Я стала открывать подарки. В основном это были маленькие, самостоятельно, но с любовью сделанные дары. Связанная на спицах подушечка для булавок с моим именем. Кнут для верховой езды, на рукоятке которого было вырезано опять же мое имя. Пара митенок,[14] которые я могла бы надевать под рукавицы. Шарф, связанный из овечьей шерсти. А также крохотная, величиной с кулак, коробочка, обернутая, как ни странно, в черную бумагу. На ней не было никакой подписи. Я вертела ее в руках со странным чувством беспокойства. Ребенок вдруг резко повернулся у меня в животе, будто почувствовав опасность.

— Открой ее, — поторопила меня Селия. — Может, внутри написано, от кого она.

Я разорвала черную бумагу и увидела коричневую, китайского фарфора, сову.

— Как мило, — сказала Селия.

Я же, вздрогнув от ужаса, покрепче сжала губы.

— Что случилось, Беатрис? — спросил Джон.

Мне казалось, что его голос доносится откуда-то из далека.

— Ничего, — тихо ответила я. — Ничего. Прошу извинить меня.

Не объясняя ничего, я оставила гостей и вышла в холл. И немедленно вызвала Страйда.

— Да, мисс Беатрис?

Я протянула ему черную обертку, сова была зажата в другой руке и неприятно холодила ее.

— Один из моих подарков был завернут в эту бумагу, — резко выговорила я. — Вы не знаете, как он сюда попал? Когда его принесли?

Страйд взял бумагу из моих рук и разгладил ее.

— Это была очень маленькая коробка? — спросил он.

Я кивнула, говорить я не могла.

— Мы подумали, что это от кого-нибудь из деревенских детей, — с улыбкой сказал он. — Ее оставили под окном вашей спальни, мисс Беатрис, в маленькой ивовой корзинке.

У меня перехватило дыхание.

— Я хочу видеть эту корзинку, — приказала я.

Страйд кивнул и вышел. Холод от фарфоровой совы, казалось, пронизывал меня до костей. Я прекрасно понимала, кто послал мне этот подарок. Искалеченный изгнанник — все, что осталось от красивого парня, который подарил мне живого совенка четыре года назад. Ральф отправил мне этот зловещий подарок в виде предупреждения. Но что он хотел этим сказать? Я не понимала. Дверь обеденного зала отворилась, и вошел Джон.

— Ты слишком устала, — сказал он мне. — Что так расстроило тебя?

— Ничего, — едва выговорила я пересохшими губами.

— Иди присядь, — предложил он мне. — Тебе принести нюхательную соль?

— Да, — сказала я, только чтобы он ушел. — Она в моей спальне.

Он внимательно глянул на меня и вышел. Я села и стала ждать Страйда с корзинкой из ивы.

Наконец он явился и подал ее мне. Разумеется, это была работа Ральфа, крошечная копия той корзинки, что я подняла на нитке через окно в свой пятнадцатый день рождения. Ивовая лоза была свежей и зеленой, значит, корзинку сделали всего несколько дней назад. Может быть, даже из ивы, что росла на берегу Фенни. У меня вырвался стон ужаса. Но я прикусила щеки изнутри, как делала всегда, стараясь сдержаться, и постаралась принять спокойный вид, чтобы не тревожить Джона. Он смотрел на меня обеспокоенными глазами, но не задавал вопросов.

— Ничего страшного, — уверила я его. — Я слишком много танцевала для своего положения.

Больше я ничего не стала говорить.

Я не хотела дать Джону повод остаться дома. Поэтому я спрятала свой страх глубоко внутри и упаковала его чемоданы с радостной улыбкой. Потом я долго стояла на ступеньках и махала ему, пока экипаж не скрылся из виду.

Только после этого я оперлась о стену и застонала в страхе от мысли, что Ральф ездит или, что еще хуже, ползает недалеко от стен моего дома и даже осмеливается напоминать мне о том, что случилось четыре года назад.

Но у меня не было времени на размышления, и я благословила мою работу, которую я должна делать, и мою усталость, которая заставляла меня крепко спать по ночам. Во время моей первой беременности я много отдыхала в последние недели, но сейчас, когда я постоянно должна была притворяться, что мой срок на полтора месяца меньше, я не могла себе этого позволить. Поэтому я ходила легкими шагами, работала целый день и со стоном хваталась за поясницу, только когда за мной закрывалась дверь спальни и я оставалась один на один со своей болью.

Я ожидала рождения ребенка в конце мая, но наконец последний день месяца миновал, и утром первого июня я проснулась очень довольная. Все-таки, что ни говори, это было уже лучше. Сидя за столом, я подсчитала недели на пальцах и поблагодарила Небеса за то, что они позволили мне переходить срок моих родов. Но едва я потянулась за календарем, боль пронзила мое тело с такой силой, что я застонала и комната поплыла у меня перед глазами.

Я почувствовала теплую влагу на бедрах, и это означало, что ребенок начал свой путь.

Выйдя из-за стола, я придвинула стул к высоким книжным полкам, где хранились толстые фолианты, описывающие первое появление Лейси на этой земле семьсот лет назад. Я только боялась, что мне будет трудно встать на стул и дотянуться до верхней полки, и оказалась права. Задыхаясь от боли, я доставала книги, но вот уже сцена готова, и она довольно убедительна. Я бросила на пол три или четыре толстых тома, слезла со стула и живописно разбросала их по полу, а затем уронила стул. Сама я тоже легла на пол и закрыла глаза.

Моя горничная, убиравшая комнаты наверху, услышала шум и прибежала ко мне. Ахнув, она стала звать на помощь. Напуганные слуги осторожно перенесли меня на кровать, и я со слабым стоном открыла глаза.

— Не бойся, — говорила мама, держа меня за руку. — Бояться не нужно, дорогая. Ты упала со стула в своем кабинете, и это вызвало преждевременные роды. Но мы уже отправили за акушеркой, и сейчас Гарри посылает за Джоном. — Она нагнулась и промокнула мой влажный лоб надушенным платком. — Слишком рано, моя девочка. Ты должна подготовить себя к разочарованию на этот раз. Но у тебя еще вся жизнь впереди.

Я ухитрилась улыбнуться.

— Все в руках Бога, мама, — лицемерно произнесла я. — Это очень больно?

— О нет, — ответила она. — Тебе не будет больно, моя храбрая девочка. Ты ведь у меня такая отважная. К тому же недоношенные дети бывают очень маленькими.

Я закрыла глаза, так как знакомая боль вернулась ко мне.

— Мама, не приготовишь ли ты мне лимонаду, как в детстве, когда мы с Гарри были маленькими? — попросила я, как только боль прошла.

— Конечно, моя дорогая, — отозвалась мама и поцеловала меня. — Я сейчас же приготовлю его. Если я тебе понадоблюсь, ты можешь позвонить, да и Селия будет рядом с тобою. Миссис Мерри, акушерка, уже здесь, и мы послали грума за доктором Смитом в Петворд. Так что все необходимое у тебя будет. Отдохни, если можешь. Это продлится еще долго, долго.

Я улыбнулась. Это не продлится долго. И мистеру Смиту следует поторопиться, если он хочет получить гонорар. Вторые дети всегда рождаются быстрее, и я чувствовала, что боль накатывает все чаще и интенсивней. Селия села рядом со мной и взяла мою руку, как она уже это однажды делала.

— Все будет как с Джулией, — успокаивала она меня, и я видела, что ее глаза полны слез. Она была глубоко взволнована родами, эта добрая, бесплодная женщина. — Ты тогда так хорошо со всем управилась, дорогая, и я знаю, что сейчас ты все сделаешь еще лучше.

Но я уже не могла ни о чем думать, кроме как о борьбе, происходящей внутри меня. Внезапный приступ боли заставил меня громко закричать, и я услышала, как кто-то уронил старинную кроватку в коридоре около двери. Все слуги крутились в детской, стараясь приготовить ее получше для первого в этом поколении ребенка, рождающегося в Вайдекре.

Боль уже перестала быть болью и превратилась в страшное сверхчеловеческое напряжение, будто вы тянете веревку или толкаете тяжелогруженую телегу. Миссис Мерри уже была в комнате, но я едва обратила внимание на то, как она, суетясь, завязывала дальний край простыни. Я даже огрызнулась на нее, когда она предложила мне держаться за простыню. Старушка совсем не обиделась, напротив, улыбнулась мне всем своим сморщенным, мудрым лицом и, оглядев мою выгнувшуюся спину и напрягшиеся конечности, сказала:

— Все идет хорошо. Уже скоро…

И она села в ногах кровати, ожидая, когда я позову ее. На это не понадобилось много времени.

— Миссис Мерри! — протяжно простонала я.

Селия вспорхнула с места, чтобы взять меня за руку, но мои глаза искали понимающую улыбку старой женщины.

— Уже готова? — спросила она, засучивая свои нечистые рукава.

— Это… это… — Я задыхалась, как выброшенный на сушу лосось, мне казалось, что мне на живот сел какой-то грифон и держит меня в своих когтях.

— Тужьтесь! — завопила миссис Мерри. — Я вижу головку.

Спазма превратилась во что-то невыносимое, но тут же отпустила меня. Еще один позыв, и я почувствовала, как опытные пальцы шевелятся во мне, помогая ребенку покинуть мое тело. Последнее нечеловеческое усилие мускулов, и ребенок появился на свет. Тоненький жалобный плач заполнил комнату, и я услышала взрыв восклицаний прямо за дверью, где, очевидно, собралась вся наша прислуга, ожидая развития событий.

— Мальчик, — произнесла миссис Мерри, схватив новорожденного за лодыжки, как цыпленка, и без церемоний положила его на колышущийся холмик моего живота. — Мальчик для Вайдекра — это хорошо.

Простодушные глаза Селии не отрывались от младенца.

— Как хорошо! — воскликнула она, и ее голос был полон любви и непрошеных слез.

Я взяла младенца в руки и почувствовала сладкий, незабываемый запах рождения. И внезапно неудержимые, жгучие слезы хлынули из моих глаз. Я рыдала и рыдала. Его волосики были такие черные, а глаза такие темные, что я в своей чрезмерной усталости решила, что дала жизнь ребенку Ральфа. Но тут миссис Мерри забрала его у меня и, завернув во фланель, передала Селии.

— Ну-ка, оба, марш из комнаты, — велела акушерка. — Я приготовила миссис Мак-Эндрю горячий поссет,[15] это сейчас для нее лучше всего. Пускай выплачется, лучше раньше, чем позже.

— Беатрис плачет! — произнесла мама с изумлением, входя в комнату и останавливаясь при виде меня, зарывшейся в скомканные простыни.

— Слишком много для нее, — мягко сказала Селия. — Но взгляните на маленького. Это просто чудо! Давайте снесем его вниз и вернемся к Беатрис, когда она захочет.

Дверь за ними закрылась, и я осталась наедине с остроглазой старой миссис Мерри.

— Выпейте-ка это, — велела она, и я послушно выпила стакан поссета, который пах мятой, лавандой, но больше всего джином.

Когда я осушила кружку, слезы сами перестали течь.

— Семимесячный ребенок, а? — спросила она, хитро сощурившись.

— Да, — ровно произнесла я. — Он родился преждевременно, так как я упала.

— Довольно крупный ребенок для семи месяцев, — продолжала миссис Мерри, нимало не смутясь. — И довольно быстро шел для первого раза.

— Какова ваша цена? — спросила я, слишком обессиленная, чтобы хитрить с ней, и слишком умная, чтобы пытаться лгать.

— А, бросьте, — отмахнулась она. Ее лицо сморщилось улыбкой. — Вы расплатились со мной уже тем, что пригласили меня. Уж если жена молодого умного доктора обращается к старой повитухе, то тогда половина леди в графстве станут делать так же. Они не поспешат тревожить мистера Смита, если узнают, что вашего ребенка принимала я собственноручно.

— Вы знаете, что я во всем придерживаюсь дедовских обычаев, — с улыбкой произнесла я. — И мое слово в Вайдекре — закон. На моей земле всегда найдется домик для вас и место на кухне. Я не забываю друзей… Но я ненавижу сплетни.

— Вы их не услышите, — твердо заявила миссис Мерри. — Да и никто не сможет поклясться в точном возрасте ребенка. Даже ваш умный муж не сможет узнать его. Особенно если он вернется не раньше чем через неделю. Хоть в Эдинбурге он учился, хоть где.

Я кивнула и откинулась на подушки, пока она опытной рукой переменила мои простыни, не потревожив меня.

— Принесите мне сына, миссис Мерри, — вдруг сказала я. — Принесите, пожалуйста. Он мне нужен.

Акушерка кивнула, тяжелыми шагами вышла из комнаты и вернулась со свертком одеял, небрежно прижимая его к плечу.

— Ваша мать и леди Лейси хотели видеть вас, но я сказала, что еще рано, — улыбнулась миссис Мерри. — Вот ваш парень. Я оставлю вас познакомиться получше, но, чтобы вы спокойно лежали в постели, я скоро приду за ним.

Я едва слышала ее. Глаза моего ребенка смотрели на меня не отрываясь. Личико было смешным и бесформенным. Его единственной характерной чертой была шапка густых черных волос и пронзительные темно-синие глаза. Я откинула одеяло и ступила на холодный пол с ребенком на руках. Его тельце было легким, как у куклы, и хрупким, как пион. Я распахнула окно и полной грудью вдохнула пряный, ароматный, свежий воздух Вайдекра. Прямо передо мной сад весь сиял розовыми, малиновыми, белыми цветами в темной зелени кустов. Позади него расстилался выгон, блестящий от изумрудной, высотой по колено травы. А дальше виднелись медные стволы буков, уходящие своими темно-зелеными кронами прямо в небо. А обрамляла все это великолепие, так высоко, как только можно было себе вообразить, далекая гряда холмов, что была границей Вайдекра.

— Видишь это? — Я поднесла маленькую, покачивающуюся головку малыша к окну. — Видишь? Это все мое, и настанет день, когда это станет твоим. Пусть другие думают, что это принадлежит им, они ошибаются. Вайдекр мой, и я завещаю его тебе. И я буду бороться за то, чтобы ты один обладал всем этим. Потому что ты — сын сквайра и ты — мой сын. Больше того, это должно быть твоим, потому что ты узнаешь и полюбишь нашу землю так же, как люблю ее я. И через тебя, даже когда меня уже не станет, эта земля будет принадлежать мне.

Я услышала тяжелую поступь миссис Мерри в коридоре, быстро захлопнула окно и скользнула в кровать, как непослушная школьница. Я ощутила приступ слабости, когда легла, но со мной был мой сын, мой любимый сын. Тут вошли мама и Селия и забрали его, а я осталась в блаженном сне и мечтах о будущем, которое вдруг показалось мне полным опасностей, но от этого еще более притягательным.

ГЛАВА 13

Следующая неделя прошла для меня в вихре нескончаемых материнских радостей и чувственного восторга, как у кормящей кошки. Я грезила наяву, и только одна мысль не оставляла меня — как бы заставить Гарри признать моего сына наследником Вайдекра, не открывая при этом ему истину. Я знала своего щепетильного братца достаточно хорошо, чтобы понимать, что мысль о плоде кровосмесительной связи будет ему отвратительна. Даже мой собственный прагматический ум старался избежать ее, и я чувствовала, что всякий намек на правду вызовет возмущение и разрушит мои планы и надежды. Но я должна, я просто обязана найти путь, чтобы дать моему второму ребенку — моему сыну, моему мальчику — равные права с первым ребенком — Джулией. Вся эта мешанина мыслей была единственной помехой моему счастью. Но и от нее я отвлекалась, напевая, мурлыча и укачивая моего сына, моего великолепного сына.

Его ноготочки были совершенно очаровательны. Каждый крохотный пальчик заканчивался настоящим ноготком, даже с беленькой лункой. А его маленькие ножки, такие пухленькие, а между тем в них чувствовалась каждая косточка! А так сладко пахнущие складочки его шеи, а его крошечные закругляющиеся в виде раковин ушки, а великолепный цветок его ротика! Когда он бывал голоден и жадно тянулся к моему влажному соску, его личико искажалось и круглый ротик становился треугольничком. А если он принимался сосать, его верхняя губка превращалась в сплошной молочный пузырь от такой усердной работы.

Мое сердце таяло от счастья, когда в жаркие июньские дни я разрешала малышу лежать голеньким на моей кровати, пока я припудривала или мазала маслом его влажную после купания кожу. И я настаивала, как до меня делала Селия, чтобы его маленькие ножки болтались на свободе, а не заворачивались, скрюченные, в противные пеленки. Сейчас весь Вайдекр вращался вокруг двух маленьких тиранов: великолепной Джулии и великолепного Ричарда.

Да, я назвала его Ричардом. Почему это имя вдруг пришло мне на ум, я никогда не узнаю, разве что потому, что имя Ральфа начиналось на ту же букву. Странная небрежность для меня, ведь я никогда не допускала таких совпадений. Но милый Ричард делал меня неосторожной. Я думала только о нем, и на какой-то момент я утратила всю гневную, лживую, напряженную настороженность. Я имела глупость ни к чему не готовиться. Я понятия не имела, что я скажу, если кто-нибудь спросит о его возрасте. Он был пухлым, здоровым ребенком, которого исправно кормили каждые три или четыре часа, и совсем не напоминал худосочного недоноска. Селия ничего не говорила. Да и что она могла понимать? Однако прислуга знала, как знают все слуги, и, значит, Экр тоже знал — для меня это было ясно.

Но мы жили в деревенской местности. В нашей приходской церкви редкая невеста не имела к свадьбе хорошего круглого живота. Ибо что это за невеста, которая может оказаться бесплодной женой? Конечно, в знатных семьях все происходило по-другому, но тогда муж рисковал получить такой же подарок, как Гарри, — бесплодную жену и никакой надежды на наследника. Так что я была уверена, что все в Экре, тем более в усадьбе, и даже в графстве, решили, что мы с Джоном стали любовниками до свадьбы, и ни о ком из нас не судили от этого хуже.

Только мама осмелилась осведомиться об этом тривиальном грехе.

— Он такой крупный ребенок для своего возраста, — заявила она, глядя на нас обоих, нежащихся в моей постели после кормления: маленькое личико малыша просто сияло от удовольствия, а глазки сомкнулись в блаженной дремоте.

— Да, — рассеянно отозвалась я, разглядывая своего младенца.

— Ты не ошиблась в своих подсчетах, дорогая? — тихим голосом спросила мама. — Он выглядит таким пухленьким и хорошо упитанным для ребенка, рожденного преждевременно.

— Ох, оставь, мама, — лениво проговорила я. — Ты должна все прекрасно понимать. Мы с Джоном зачали его, когда были помолвлены. Ты же знаешь, что я придерживаюсь старых обычаев.

Мамино лицо выразило неодобрение.

— Для тебя нет ничего святого, Беатрис, — гневно проговорила она. — Если твой муж не имеет возражений, то, конечно, не мое дело сердиться. Но это неудивительно при твоем деревенском воспитании. Мне и во сне не снились такие вещи. Но я очень рада, что уже не несу ответственности за тебя.

С этими словами она выплыла из комнаты в глубоком возмущении, оставив нас с Ричардом, его — спящим, а меня — смеющейся.

Выдумка, что он был зачат Джоном до нашей свадьбы, казалась мне такой убедительной, что я даже не беспокоилась о возвращении мужа и о том, что он может подумать. Я мало что знала о детях и считала, что три недели в младенчестве не имеют никакого значения. Я едва помнила первые дни жизни Джулии, и мне казалось, что она мало изменилась до нашего возвращения в Англию. И я не видела оснований, чтобы мой муж, каким бы умным и опытным врачом он ни был, заметил небольшую разницу между ребенком, рожденным в срок, и ребенком, родившимся за три недели до срока. Еще несколько дней, и он вообще ни в чем не сможет быть уверен.

Но как раз этих нескольких дней мне не хватило.

Он вернулся очень скоро. Гораздо скорее, чем мы ожидали. Он несся домой, погоняя лошадей, как дьявол, не останавливаясь ни днем ни ночью. И вот однажды в полдень, через неделю, под окном раздался оглушительный стук колес, и Джон ворвался в гостиную, грязный, пахнущий виски, обросший бородой. Мама сидела за фортепиано, Селия держала на коленях маленькую Джулию, а я примостилась на подоконнике, склонившись над колыбелькой, в которой тихо спал малыш. Джон застыл, с каким-то недоумением оглядываясь вокруг, будто не веря в существование такой надушенной гостиной, этого домашнего рая. Но тут его красные от недосыпа глаза остановились на мне.

— Беатрис, любовь моя, — выговорил он и упал на одно колено подле меня, припав пересохшим ртом к моим губам.

Дверь за ним тихо скрипнула — это мама и Селия поспешили оставить нас наедине.

— О господи, — произнес Джон с глубоким, усталым вздохом. — Я воображал, что ты умерла, или лежишь больная, или истекаешь кровью. А ты здесь, спокойна и прекрасна, как ангел. — Он поднял изучающие глаза к моему лицу. — Ты действительно в порядке? — спросил он.

— О да, — подтвердила я, нежно и тихо. — А вот твой сын.

Он с легким восклицанием обернулся к колыбельке, и улыбка изумления воспарила было на его усталом лице, но тут же исчезла. Он наклонился к ребенку, и его взгляд внезапно стал тяжелым.

— Когда он родился? — холодным тоном спросил он.

— Первого июня, десять дней назад, — сказала я, пытаясь говорить ровно и чувствуя себя, как человек, переходящий реку по тонкому льду.

— На три недели раньше срока, так получается? — Его голос был острым, как осколки треснувшего льда.

Я почувствовала, что начинаю дрожать от подступившего страха.

— Две или три, я не помню точно…

Опытными, бесстрашными руками Джон вынул Ричарда из кроватки. Не обращая внимания на мои притворные протесты, он развернул ребенка так мягко и осторожно, что тот даже не вскрикнул. Он бережно выпрямил его ножки, затем ладошки, пощупал животик. Его чуткие пальцы врача потрогали запястья малыша и пухлые коленки. После того он запеленал ребенка и осторожно опустил его обратно в колыбель, придерживая головку. И только потом он выпрямился и взглянул на меня. Увидев его взгляд, я почувствовала, что лед подо мной треснул и я стремглав проваливаюсь в черную холодную бездну.

— Этот ребенок родился в срок, — сказал он, и в его голосе послышался звон разбитого стекла. — Ты уже была беременна им, когда имела дело со мной. Ты уже была беременна, когда выходила за меня замуж. Без сомнения, ты сделала это по понятной причине. Ты, оказывается, шлюха, Беатрис Лейси.

Он замолчал, я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли с языка. Я только чувствовала, как внезапно что-то заболело у меня в груди, будто я тонула в ледяной воде.

— И не только это, — продолжал он бесцветным голосом. — Ты еще и дура. Я любил тебя так сильно, что все равно женился бы на тебе и принял твоего ребенка, если бы ты попросила этого. Но ты предпочла лгать и обманом украсть мое доброе имя.

Я вскинула руки, как бы защищаясь. Я погибла. Мой сын, мой бесценный сын погибал со мной. И я не могла найти ни одного слова, чтобы защитить нас.

Джон повернулся и тихо вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Мои нервы напряженно ждали звука открываемой двери в наших комнатах. Но было тихо. Только скрипнула дверь в библиотеку. Весь дом погрузился в молчание, как будто льды моего греха убили само теплое сердце Вайдекра.

Я сидела не двигаясь, глядя, как тоненький луч солнца медленно обегает комнату по мере того, как проходил день. Из библиотеки не доносилось ни звука. Слышно было только мирное тиканье часов в гостиной и вторящее ему позвякивание дедовских часов в холле.

Не в силах больше ждать, я тихо подкралась к двери, ведущей в библиотеку, и прислушалась. Оттуда не доносилось ни звука, но комната была полна присутствием Джона. Я чувствовала его, как олень чувствует присутствие гончей. Я стояла совершенно неподвижно, с расширившимися от ужаса глазами. Мой рот пересох от ужаса… Но в конце концов, я была дочерью своего отца. Как бы я ни боялась, я предпочитала встретиться с опасностью лицом к лицу. Я повернула ручку двери, и она тихо скрипнула. Я в страхе замерла. Но ничего не произошло, и я приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

Джон сидел в кресле, положив ноги в грязных верховых сапогах на бархатные подушки подлокотника. Он держал стакан одной рукой, а бутылка виски стояла рядом, в глубине кресла. Она была почти пуста, он пил всю обратную дорогу и сейчас был пьян. Когда Джон повернулся, чтобы взглянуть на меня, его лицо было сплошной маской боли. По обеим сторонам рта пролегли морщины, которых я никогда не видела, глаза окружали темные тени.

— Беатрис. — Его голос звучал надтреснуто. — Беатрис, почему ты не рассказала мне?

Я шагнула чуть ближе и протянула к нему руки ладонями вверх, как бы говоря, что мне нечего сказать.

— Я бы все сделал ради тебя. — Его глаза блестели, а на щеках виднелись следы от пролитых и уже высохших слез. Морщины вокруг рта были глубокими, как раны. — Ты должна была довериться мне. Я же обещал, что буду любить тебя.

— Я знаю. — Мой голос прервался рыданием. — Но я не могла заставить себя рассказать тебе это. Я так люблю тебя, Джон.

Он застонал и откинул голову на подушки кресла, будто моя любовь усилила его боль.

— Кто его отец? — глухо спросил он. — Ты была с ним близка после нашей помолвки?

— Нет, — сказала я. — Нет, не была.

Я не могла выдержать его взгляда и уставилась в пол. Я различала каждую нитку ковра. Белые нити походили на шерсть ягненка, а синие и зеленые были цвета крыла зимородка.

— Это что-нибудь, касающееся китайской совы? — резко спросил он.

Я даже вздрогнула от его проницательности.

— Это связано с моряком на берегу, контрабандистом, которого мы видели в тот день? — требовательно спрашивал Джон.

Его глаза сверлили меня. У него в руках были кусочки головоломки, но он не знал, как их правильно сложить. Я тоже не знала, как склеить осколки нашего счастья и нашей любви. Только сейчас, в этой холодной комнате, у погасшего камина, я поняла: все, что я имею, — это его любовь, и я бы многое отдала, чтобы вернуть ее.

— Да, — выдохнула я.

— Это главарь банды? — спросил он так тихо и осторожно, будто разговаривал с тяжелобольным пациентом.

— Джон… — умоляюще прошептала я.

Его острый ум подстерегал меня на дороге лжи, и я уже не знала, где нахожусь. Я не могла сказать правды.

— Он взял тебя силой? — очень осторожно спросил Джон. — Он имел какую-то власть над тобой, возможно, это связано с Вайдекром?

— Да.

Я взглянула в его лицо. Он выглядел так, будто его пытали.

— О Джон! — вскричала я. — Не смотри на меня так. Я пыталась избавиться от ребенка, но он не умирал. Я чуть не загнала свою лошадь, чтобы она сбросила меня. Я принимала ужасные лекарства. Я не знала, что мне делать! Как жаль, что я не смогла рассказать тебе!

Я рухнула на колени рядом с мужем, спрятала лицо в ладонях и разрыдалась, как простая деревенская женщина рыдает у смертного одра. Я даже не осмеливалась коснуться его руки.

Внезапно я почувствовала самое мягкое и доброе в мире прикосновение. Это была его рука. Он погладил мою низко склоненную голову. Я оторвала лицо от ладоней и посмотрела на него.

— О Беатрис, любовь моя! — сокрушенно произнес он.

Я чуть передвинулась так, чтобы прижаться мокрой щекой к его руке. Он повернул руку ладонью вверх и обхватил мое лицо.

— Сейчас уходи, — мягко проговорил Джон, в его голосе не было гнева, но в нем слышалась вся скорбь мира. — Я ужасно устал и слишком пьян, чтобы нормально думать. Мне кажется, что наступило светопреставление, Беатрис. Но я не хочу говорить об этом, пока у меня не будет времени подумать. Уходи, пожалуйста.

— Ты не пойдешь в свою комнату? — Я волновалась о его удобстве, меня так пугали складки страдания и боли на его лице.

— Нет, — ответил он. — Я буду спать один. Только попроси их не беспокоить меня, я хочу побыть один.

Я кивнула и поднялась с колен. Джон не прикоснулся ко мне на прощание, и я медленно, медленно пошла к двери.

— Беатрис, — мягко окликнул он меня, и я сразу обернулась. — Это правда? Это правда был контрабандист и он силой взял тебя?

— Да. — Ибо что еще мне оставалось сказать. — Бог свидетель этому, Джон. Я не по своей воле обманула тебя. Если б я могла, я бы так не сделала.

Он кивнул, будто моя клятва могла помочь нам перебраться через реку горя. Больше он ничего не сказал, и я тихо вышла из комнаты.

Я накинула шаль и с непокрытой головой ушла из дома. С болью в сердце я шла по розовому саду, затем прошла через выгон, лошади приветствовали меня радостным ржанием и наклоняли головы, ища в моих карманах лакомство, и спустилась к Фенни. Я шла не останавливаясь, волоча подол нарядного шелкового платья по мокрой траве и не обращая внимания на то, что мои тонкие атласные башмачки стали мокрыми и грязными от глины.

Я шла, высоко подняв голову и сжав кулаки, а слезы высыхали на моих щеках. Я шла бесцельно, будто просто вышла подышать воздухом, наслаждаясь счастьем благополучного возвращения обожаемого мужа. Моих благ было не счесть: здоровый первенец, муж, спешивший ко мне как сумасшедший, прекрасный, надежный дом. Но я не считала мои блага, я хоронила мои потери.

Ибо я любила Джона. Я любила его, как равного мне по происхождению, я никогда не имела этого счастья с Ральфом, сыном цыганки. Я любила его как равного мне по уму, я никогда не имела этого счастья с Гарри, которого книги, казалось, отучили думать. Мой преданный, любимый, остроумный муж, победивший мое тело и разум, давший мне счастье, о котором я никогда не мечтала. А сейчас оно повисло на тонкой нити, и дуновение правды могло разорвать ее. Покой и Вайдекр опять уплывали от меня, хотя я сделала все, что может сделать женщина, чтобы завоевать их. Мой муж разоблачит меня, и меня изгонят с позором. Или он увезет меня отсюда, и я умру от горя.

Я уже не могла идти от боли, все сильнее стучавшей в мои ребра. Застонав, я прижалась головой к огромному каштану, а затем повернулась и оперлась на его ствол. На фоне вечернего голубого неба матово светились его цветы, похожие на огромные свечи.

— О Джон, — грустно произнесла я.

Больше я не проронила ни слова.

Из всех людей на земле меньше всего я бы хотела обидеть Джона. Он может бросить меня. Я не могла даже представить, что это я причинила ему такую невыносимую боль. Я не верила, что между нами все кончено. Мое лицо еще хранило тепло его поцелуев. Я еще помнила силу его объятий. Это произошло совсем недавно, только что, он не может перестать любить меня.

Я тихо стояла под раскидистым деревом и чувствовала, как шелковые лепестки, падая, скользят по моим волосам и щекам подобно слезам. Я почти решилась оставить Вайдекр, — дом и землю — ради этого чудесного человека, любившего меня. Почти.

Напрасно я ждала того успокоения, которое обычно приносил мне лес. Закрыв глаза, я прислушивалась к воркованию лесных голубей и далекому зову кукушки.

Но прежняя магия земли не приходила ко мне. В библиотеке я оставила человека, который предпочел напиться и уснуть, лишь бы не видеть меня и моего ребенка. А я так надеялась, что он полюбит малыша. Мне оставался единственный путь к его сердцу — громоздить ложь на ложь, призвав на помощь весь свой ум и хладнокровие. И я повернула домой, с сухими глазами и спокойным лицом, но с душой, готовой разорваться от боли.

Неторопливо проходя через сад, я сорвала одну из самых ранних роз, белую как молоко, с темными глянцевыми листьями. Пока горничная причесывала мои волосы, роза лежала на туалетном столике. Когда же я спустилась к ужину, царственная как королева, я держала розу между пальцами, и каждый раз, когда слезы подступали мне к горлу, я, чтобы удержать их, до крови колола свои пальцы ее шипами.

Мама и Селия стали расспрашивать меня, почему за столом нет Джона, Селия велела приготовить его любимую дикую утку в лимонах. Но я просила не дожидаться его и оставить для него порцию.

— Он сильно устал, — объяснила я. — Путешествие оказалось очень долгим, и у него не было другого попутчика, кроме бутылки виски. Его камердинер остался в нескольких перегонах позади, а багаж еще даже не достиг Лондона. Он скакал слишком быстро и слишком долго. Я думаю, лучше будет оставить его отдыхать.

Весь ужин роза лежала рядом с моей тарелкой, и я не могла отвести глаз от великолепного контраста глубокой зелени, молочной белизны самого цветка и желтого пламени свечей. Беседа лениво текла между Гарри, мамой и Селией, я только изредка вставляла случайное слово. После ужина мы долго сидели в гостиной подле камина, Селия музицировала, мама шила, а мы с Гарри рассеянно следили за языками пламени.

Когда был подан чай, я пробормотала извинения и вышла из комнаты. Джон все еще спал в библиотеке. Он придвинул свой любимый стул к окну и поставил столик со стаканом и бутылкой виски так, чтобы они находились под рукой. Со своего места ему было видно, как я ходила в лес, и он мог многое понять по моим ссутулившимся плечам и необычно медленной походке. Бутылка скатилась со стола, несколько капель вина оставили пятна на персидском ковре. Голова Джона запрокинулась на подушки, и он храпел. Я накрыла его ноги ковриком, который принесла из холла, и подоткнула складки вокруг него так осторожно, будто он был смертельно болен. Убедившись, что Джон не проснулся, я встала рядом с ним на колени и прижалась щекой к его грязному, небритому лицу.

Больше я была не в силах ничего сделать.

Мое сердце болело.

Затем я выпрямилась, надела на лицо спокойную, удовлетворенную улыбку и вернулась в освещенную свечами гостиную. Селия читала вслух, и это избавило меня от необходимости говорить. Затем, когда часы в холле и гостиной прозвонили одиннадцать, мама вздохнула и оторвалась от бесконечного шитья.

— Доброй ночи, мои дорогие, — сказав это, она поцеловала Селию, присевшую перед ней, уронила поцелуй на мои волосы и потрепала по щеке Гарри, открывшего перед нею дверь.

— Доброй ночи, мама, — произнес он.

— Ты тоже идешь спать, Селия? — поинтересовалась я.

Будучи женой уже в течение двух лет, Селия хорошо выучила свое место.

— Мне уйти? — спросила она, обращаясь как бы ко всем присутствующим.

— Ступай согрей мою постель, — улыбнулся ей Гарри. — Мне нужно поговорить о делах с Беатрис. Но я не задержусь.

Она поцеловала меня и коснулась веером щеки Гарри, когда он открывал перед ней дверь.

— Дела? — Я удивленно подняла брови.

— Едва ли. — Он улыбнулся. — Я думаю, что ты уже вполне оправилась после родов, Беатрис. Мне пришла на ум наша комната наверху.

Величайшая усталость нахлынула на меня.

— О нет, Гарри, — сказала я. — Только не сегодня. Я чувствую себя хорошо, и мы скоро встретимся, но не сегодня. Джон — дома, и Селия ждет тебя. Возможно, мы пойдем туда завтра.

— Завтра Джон отдохнет и ты будешь занята им, — возразил Гарри. Он выглядел как избалованный ребенок, которому отказывают в любимой игре. — Сегодня самое подходящее время.

Я вздохнула от изнеможения, меня раздражала настойчивая и эгоистичная похоть Гарри.

— Нет, — повторила я. — Это невозможно. В комнате холодно, там сегодня не топили. Мы увидимся очень скоро, но не сегодня.

— Тогда здесь! — нашелся Гарри, и его лицо загорелось. — Здесь, перед камином. Я не вижу причин, почему бы нам этого не сделать, Беатрис.

— Нет, Гарри. — Я говорила с возрастающим гневом. — Джон спит в библиотеке, но он может проснуться. Селия ждет тебя наверху. Ступай к ней, она хочет тебя.

— Но я сегодня хочу тебя, — настаивал Гарри, и я увидела упрямую складку вокруг его мягкого рта. — Если мы не можем подняться в ту комнату, тогда займемся этим здесь.

Меньше всего я хотела бы завершить этот долгий одинокий день возней с Гарри на каминном коврике, но этого, казалось, было не избежать.

— Поди сюда, Беатрис. — Нетерпеливый как щенок, он опустился на колени подле меня и, обняв меня одной рукой за талию, другой забрался под мои юбки.

— Хорошо же, — сердито сказала я, — но оставь, Гарри, ты помнешь мне платье.

Я быстрыми пальцами подняла юбки и легла на пол. Унять его было невозможно, и я решила, что самый быстрый путь разрешить проблему — это уступить. Гарри был сильно возбужден, и наши упражнения не могли продлиться больше чем несколько минут. Уже сейчас, при одном взгляде на меня, он тяжело дышал и его лицо налилось кровью. Он быстро оголился ниже пояса и прижался ко мне.

— О Беатрис, — простонал он, и я мрачно улыбнулась, радуясь, что он предпочитает мое с трудом вырванное согласие любящим поцелуям Селии.

Постепенно, по мере того как его движения становились все быстрее, во мне родилось желание, я подняла бедра, чтобы помочь ему проникнуть в меня глубже, затем я забыла о своем сопротивлении, мое тело поймало ритм его толчков, и волны тепла пробежали по нему до самых кончиков пальцев. Меня захлестнуло наслаждение, как всегда ослепляющее и оглушающее.

Но каким-то краем сознания я уловила далекий посторонний звук; это не были задыхающиеся стоны Гарри или мои легкие вздохи, это был звук открывающейся двери… Щелчок, и затем… Слишком, слишком поздно, на сотню лет слишком поздно, я заметила, что дверь гостиной отворилась и в ней, беспомощно уронив руки, стоит моя мама.

Произошла немая сцена. Мои глаза открылись так неторопливо, будто на веках лежали тяжелые медные монеты. Мой брат еще лежал на мне и продолжал свои телодвижения, когда я встретила взгляд ее глаз.

Мама замерла у двери, и свет из холла осветил представшую ее глазам картину беспощадно ярко. Двигающиеся полные белые ягодицы Гарри и мое бледное лицо, молча взирающее на нее из-за его коричневого от загара плеча. Несчастье наплывало на нас медленно, как солнечный рассвет.

— Я оставила здесь мой роман, — глупо произнесла она.

Гарри замер. Он все еще лежал на мне, но повернул голову к матери, его глаза замигали, а лицо покрылось потом.

— Я пришла захватить мою книгу, — еще раз произнесла мама и опрометью кинулась в холл, как будто это зрелище могло убить ее.

Гарри охнул, будто из него выпустили весь воздух, но ко мне вернулись силы и вырвали меня из транса. Я, правда, двигалась все еще медленно, как в кошмарном сне, будто тонула в зеленых водах Фенни подо льдом. Выскользнув из-под Гарри, я опустила юбки и зашнуровалась.

— Натягивай скорей брюки, — прошипела я Гарри, возвращая его к жизни.

Он вскочил на ноги и, путаясь в одежде, стал приводить себя в порядок. Я бросилась к двери и чуть не споткнулась о маму, которая лежала, неловко подогнув ноги, прямо на полу. В ярком свете холла она выглядела не то что бледной, а просто зеленой, как утопленница. Я попыталась нащупать ее пульс, затем приложила ухо к ее сердцу.

— О господи! — неверяще произнесла я. Затем резко крикнула: — Гарри! Помоги мне перенести ее в постель!

Гарри, без парика и с расширенными глазами, поднял тело матери. Я со свечой в руках освещала его и его страшную ношу. Он опустил маму на кровать, и мы в каком-то оцепенении стояли рядом, не сводя с нее глаз.

— Похоже, она очень плоха, — сказал Гарри. Его слова доходили до меня как будто издалека.

— Думаю, ее сердце остановилось, — холодно отозвалась я. — Я не слышу, как оно бьется.

— Мы должны позвать Джона. — И Гарри двинулся к двери.

Я инстинктивно протянула руку, чтобы удержать его.

— Нет, Беатрис, — твердо сказал он. — Как бы то ни было, но мы должны подумать о здоровье мамы.

Я издала долгий, леденящий душу смех.

— Тогда ступай, — сказала я. — Иди выполняй свой долг, ты, трехгрошовый сквайр.

И я отвернулась от него с отвращением.

Пока они не явились, я стояла как статуя, глядя в лицо мамы.

Гарри почти внес Джона на руках. Тот был в невменяемом состоянии от усталости и вина. Хоть Гарри облил его водой, он все еще не мог очнуться, и двигала им исключительно его профессиональная выучка. Его мастерство светилось, как факел, в его полуразрушенном «я». Видит бог, что это правда, и к тому же очень странная правда: я больше всего любила Джона в эту минуту, когда он, выныривая из моря усталости, опьянения и несчастья, всматривался в мамино зеленое лицо и дрожащими пальцами искал ее пульс.

— Выйди, Гарри, — сказал он. Его дыхание отдавало перегаром, но никто не осмелился бы ослушаться его.

Мы с Гарри выскользнули из комнаты, как воры. Он бросился в гостиную, чтобы привести там все в порядок, я — в западное крыло за сумкой Джона. Вернувшись, я застала ужасную картину: мама металась головой по подушке и повторяла снова и снова: «Гарри, Гарри, Гарри!»

С холодной ясностью я поняла, что она все знает, что она все поняла, что ее надтреснутый голос зовет ее сына из преисподней, из темного мрака греха, из объятий его сестры, из его взрослой жизни, обратно в его безгрешное невинное детство.

— Гарри, — простонала она. — Гарри, Гарри, Гарри!

В паническом ужасе я взглянула на Джона. Его глаза были пусты и безучастны. Он еще не сосредоточил свой отточенный опытом ум на ее словах.

— Гарри! — монотонно повторяла мама. — Беатрис!

Глаза Джона были пустыми, но я знала, что это продлится недолго. Он проложит путь к смыслу ее слов. Я выбрала этого умного, незаурядного человека, поскольку еще не встречала таких, как он, его разум поразил меня, но теперь я направила силы его ума против меня самой. И я не могла предугадать, где его пытливость захочет остановиться.

— Я хотела только мою книгу, — произнесла мама, как будто это все объясняло. — О, Гарри! Беатрис! Нет!

Но Джон не думал о том, что она говорит, он прислушивался к ее дыханию, следил за движением рук на простыне.

— У нее был шок, — сказал он мне, словно сообщал диагноз студенту Королевского университета. — Он оказался слишком силен для нее, но я пока не понимаю, отчего это произошло. Она очень травмирована. Если ее отвлечь от этих мыслей, чем бы они ни были вызваны, хотя бы на два-три дня, она выживет.

Джон вынул из своей поношенной потертой сумки флакон и недрогнувшей рукой отсчитал четыре капли, хотя я видела, что при этом усилии у него на лбу выступил пот.

— Каждые четыре часа она должна принимать по четыре капли лауданума, — сказал он. — Ты поняла меня, Беатрис?

— Да, — ответила я.

Опытной рукой он приподнял мамину голову и дал ей выпить лекарство. Затем уложил ее обратно на подушки и осторожно расправил их.

— Гарри, Гарри, Гарри! — звала она, но ее голос стал тише.

— Вам, тебе или Гарри, придется посидеть с ней, — заботливо посоветовал Джон. — Не забывайте давать ей лекарство. Но не больше четырех капель, и только через четыре часа. Тогда она сможет заснуть. Ты понимаешь?

— Да, — опять произнесла я, мой голос был пуст.

— Если случайно дать больше, ее сердце может остановиться, — предупредил он меня. — Она нуждается в отдыхе, но, превысив дозу лауданума, ты можешь потерять ее.

— Да, — монотонно повторила я.

— Четыре капли, через четыре часа, — опять подчеркнул он.

Его инструкции, невнятное бормотание, доносившееся с постели, сознание моего греха и захлопнувшейся за мной ловушки — все это делало спальню похожей на преисподнюю. Свечи оплывали, и тени подступили к нам вплотную. Мой брат, который ввел меня в грех, предпочел уединиться. Опять я была совсем одна.

Джон с усилием закрыл свою сумку и, спотыкаясь, пошел к двери.

— Не забудь, что я сказал тебе, Беатрис, и передай это Гарри.

— Хорошо.

Выходя из комнаты, он вынужден был тут же ухватиться за перила, чтобы не упасть. Я высоко подняла подсвечник, чтобы посветить ему. У двери в библиотеку он сильно пошатнулся и чуть не упал. Я поставила ему подсвечник и, как привидение, скользнула за ним.

— Побудь с мамой, — велела я Гарри, который, как припозднившийся гость, неловко стоял у дверей.

Я подождала, пока он зайдет в мамину спальню и закроет за собой дверь, и второй раз за этот день вошла в библиотеку, собрав все свое мужество.

Джон сидел там же, где провел весь день. Но теперь перед ним стояла новая бутылка и чистый стакан.

— Что могло вызвать мамин приступ?

Комната была освещена только призрачным лунным светом, лившимся через окно.

Он смотрел на меня, сморщившись, как маленький ребенок, внезапно разбуженный и не понимающий, где он.

— Я не знаю, — выговорил он. — Она все время повторяет «Гарри», «Беатрис», будто только вы двое можете спасти ее. Но я не знаю, что это значит. И почему она говорит: «Я только пришла забрать свою книгу». Ты понимаешь что-нибудь, Беатрис?

— Нет, Джон. — Я лгала снова и снова. — Не понимаю. Очевидно, что-то ее сильно расстроило, но я не знаю, что это могло быть и какую книгу она читала.

Тут он обернулся ко мне, и я поняла, что вот сейчас он забыл о своей пациентке и вспомнил о своей жене.

— Уходи, Беатрис, — жалобно произнес он. — Бог свидетель, я хочу простить тебя и забыть все, что произошло, но я так устал. Я сделал для твоей мамы все, что нужно, я уверен, что она будет жить. Я обещаю тебе, что поговорю с тобой завтра. Но сейчас мне нужно остаться одному. Я должен пережить это. Все в моей жизни перевернулось вверх дном. Дай мне немного времени. Завтра я стану самим собой.

Я кивнула и наклонилась поцеловать его лоб.

— Мне очень жаль, — сказала я, и на этот раз не солгала. — Я сделала так много плохого, ты даже не знаешь сколько. Но я очень сожалею о том горе, что причинила тебе. Я люблю тебя, поверь мне.

Его рука слегка коснулась моей, но только слегка.

— Я знаю, Беатрис. Пожалуйста, оставь меня сейчас. Я пьян и устал, мне трудно говорить.

Наклонившись, я еще раз поцеловала Джона и, как могла тихо, вышла из библиотеки. У двери я помедлила и оглянулась. Он уже был погружен в себя. Я видела, что он налил еще стакан, сделал глубокий глоток. Мир показался мне горьким и жестоким.

Я не могла сидеть спокойно в библиотеке и размышлять. Наверху стонала в кровати моя мать. А моя земля звала меня к себе. Как всегда, меня ждала работа.

Гарри сидел рядом с мамой, его лицо было таким же белым, как и ее.

— Беатрис, — вскинулся он, едва я вошла в комнату. Он оттащил меня от кровати и заговорил свистящим шепотом: — Беатрис, мама знает! Она видела нас! Она говорит об этом во сне. Что нам делать?

— Прекрати, Гарри! — грубо оборвала я его, не в состоянии успокаивать его совесть в то время, когда мой муж нуждается в отдыхе от моего присутствия, а сердце моей матери готово разорваться от моего приближения, будто я демон Смерти.

— Прекрати, Гарри! Все слишком плохо для того, чтобы ты тут разыгрывал королеву-девственницу.

Гарри, пораженный моим тоном, уставился на меня, и я подтолкнула его к выходу.

— Одному из нас надо остаться с мамой, чтобы дать ей лекарство. Я побуду здесь до трех или четырех часов, а ты пока отдохни. Сейчас иди и спи.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я опять подтолкнула его.

— Ох, иди уж, Гарри! Я просто больна от этой ночи и от тебя. Иди вздремни сейчас, чтобы я могла поспать позже, а утром мы постараемся решить, что нам делать.

Отчаянный тон моих восклицаний прервал стародевические вздохи Гарри, и он, не говоря больше ни слова, поцеловал мои сжатые кулаки и исчез в коридоре. Я повернулась на каблуках и направилась к маминой постели, как приговоренный идет на эшафот.

Мама опять застонала и заметалась на подушках, но под влиянием лауданума быстро успокоилась. Мне предстояло не очень приятное бодрствование. Внизу находился мой муж, который предпочел напиться и заснуть, чем разговаривать со мной. В своей спальне Гарри уже свернулся калачиком, согревшись в чистом и безгрешном тепле Селии. Мама в своей постели боролась со смертельным зрелищем, вероятно стоявшим перед ее глазами. Одна я бодрствовала этой ночью. Как ведьма, я сидела на стуле, следя, как серебряный лунный свет ткет свою паутину между мной и маминой кроватью. Я сидела, набираясь сил от спящей черной земли за окном, и выжидала.

Спустя некоторое время я поднялась и склонилась над мамой, она забеспокоилась, будто почувствовав мой взгляд, но не проснулась. Я всмотрелась в ее бледное лицо, прислушалась к прерывистому дыханию и удовлетворенно улыбнулась. Подошло время дать маме лекарство. Пора будить Гарри.

Как привидение, я выскользнула из комнаты и постучала к ним в дверь. Открыла мне Селия.

— Гарри спит, — ответила она шепотом. — Он сказал мне, что ваша мама больна. Может, я пойду посижу с ней?

Я улыбнулась. Все складывалось как нельзя лучше после того, как лунный свет показал мне дорогу к маминой кровати.

— Спасибо, Селия. Спасибо, моя дорогая, — благодарно прошептала я. — Я так устала. — Я протянула ей флакон лауданума.

— Дай ей это через полчаса, — сказала я. — Прежде чем возвращаться в библиотеку, Джон объяснил мне точно, что надо делать.

Селия взяла лауданум и кивнула.

— Я уверена, что это ей поможет. Как себя чувствует Джон?

— Он сейчас отдыхает, — ответила я. — Он был так внимателен к маме, Гарри потом тебе расскажет. И так ясно все объяснил.

Селия опять кивнула.

— А теперь иди и поспи, — велела она. — Я позову тебя, если что. Сейчас тебе нужен отдых, Беатрис. Я дам ей лауданум, как велел Джон.

Оставив Селию с мамой, я тихо спустилась по лестнице. Около библиотеки я немного помедлила, затем толкнула дверь и вошла.

Звезды и луна заливали все неясным светом, и я могла видеть, как опустился человек, однажды полюбивший меня. Он все еще сидел на стуле, но ночью его вытошнило, и его дорожный жакет, ботинки и все вокруг было заляпано рвотой. К тому же он разбил свой стакан и, видимо, пил прямо из бутылки, потому что она была пуста. Его сумка с медикаментами валялась на полу, и все таблетки и склянки высыпались из нее.

Не отводя глаз от непристойно раскинувшегося, мокрого, запачканного тела, я медленно-медленно попятилась к двери, затем закрыла ее за собой и заперла на ключ. В мои планы совсем не входило, чтобы преданная прислуга или камердинер почистили молодого мужа мисс Беатрис прежде, чем она его увидит.

Затем я проскользнула в западное крыло, в свои комнаты.

Моя служанка спала, поэтому я сама скинула свое платье и потное белье. Целых полжизни назад оно лежало подо мною скомканное, чтобы не мешать мне совокупляться с Гарри. Я с отвращением бросила его на пол. Из шкафа я достала пеньюар, розовый и манящий, как ранняя заря. Сегодня мне понадобятся все мои силы. Вода в кувшине была очень холодная, но я брызгалась и обливалась ею, пока не почувствовала себя бодрой и посвежевшей. Из всех людей в этом доме я одна должна быть отдохнувшей и сосредоточенной. Сегодняшний день может перевернуть всю мою жизнь. Мне ничего нельзя упускать.

Я скользнула в прохладный шелковый пеньюар, накинула на плечи шаль и уселась на стул. Прошло, должно быть, около часа, как я оставила Селию, но я продолжала спокойно ждать, поставив ноги на маленькую скамеечку. Вдруг я услышала неистовый стук в дверь и отчаянный голос Селии, зовущий моего мужа:

— Джон! Джон! Проснитесь!

Потом она начала барабанить в мою дверь. Я открыла ее и вышла на лестницу, притворяясь, что спала.

— Что произошло? — спросила я.

— Мама! — отчаянно проговорила Селия. — Я дала ей лауданум, как ты сказала, и она заснула. Но сейчас я не могу нащупать ее пульс, и, по-моему, она холодная.

Я протянула ей руки, и она уцепилась за них, ее лицо в полумраке казалось таким юным и напуганным. Мы сбежали по лестнице вниз.

— Джон? — спросила я.

— Я не могу разбудить его, он, кажется, заперся, — виновато ответила она.

— У меня есть запасной ключ. — И я широко распахнула дверь, чтобы Селия могла видеть этот хаос.

Свет падал на костюм Джона и заляпанные следами рвоты камин и бесценные ковры. Во сне он опрокинул бутылку и теперь лежал лицом в луже сильно пахнущего виски. На бархате диванных подушек валялись комки грязи. Мой муж, восходящее светило медицинской науки, лежал, как свинья, в собственной блевотине, даже не пошевельнувшись при нашем появлении.

Я громко позвонила в колокольчик и, взяв кувшин, плеснула ему водой в лицо. Он застонал. Со стороны кухни я услышала хлопанье домашних туфель и приближающиеся шаги, а сверху по лестнице — шлепанье босых ног Гарри.

Они с кухаркой появились одновременно.

— Маме хуже, а Джон — пьян, — отчетливо сказала я Гарри, надеясь, что каждое мое слово станет известно округе.

— Иди к маме, — властно распорядился Гарри. — Я разбужу Джона. — Он наклонился над моим мужем и перетащил его на стул. — Принесите холодной воды, — приказал он кухарке, — затем пару пинт горчицы и кувшин теплой воды.

— А после этого разбудите конюхов и Страйда, — добавила я, направляясь к лестнице. — Одного из них надо послать в Чичестер. Нам нужен компетентный доктор.

Я проигнорировала испуганное восклицание Селии и прошла к маме.

Как я и думала, она была мертва.

Ей не пришлось страдать, и я была рада этому. В отличие от папиной, тяжелой и болезненной, смерти, ее уход в небытие оказался легким соскальзыванием в сон. От всей души я пожелала, чтобы ее смерть была последней в Вайдекре. Она лежала на богатых кружевных подушках в нарядной белой с золотом кровати. Лекарство послало ей спокойные видения перед смертью. От чрезмерной его дозы, данной любящей рукой ее невестки, она ускользнула от ужасающего кошмара правды в небесный покой.

Я опустилась на колени перед кроватью, прижалась лбом к ее руке и уронила легкую слезу на вышитые простыни.

— Ее больше нет, — сказала Селия.

— О да, — мягко отозвалась я. — Как мирно она ушла, Селия. Я должна быть счастлива хотя бы этим.

— Хотя я и побежала за тобой и Джоном, я знала, что уже слишком поздно, — спокойно продолжала Селия. — Мне кажется, что она умерла сразу после того, как я дала ей лекарство.

— Джон так и сказал, что ее сердце может не выдержать этого. — Я выпрямилась и механически поправила смятые покрывала, затем подошла к открытому окну и задернула занавеси. — Но я так просила его посидеть с ней.

— Не вини его, Беатрис, — немедленно отозвалась Селия. — У него было такое тяжелое путешествие. Он не мог этого предвидеть. Его ведь не было все это время, а мы находились с мамой каждый день и не замечали ничего. Не вини его.

— Нет, — сказала я и отвернулась от окна. — Нет. Никто, конечно, не виноват. Мы все знали, что у мамы хрупкое сердце. Я не виню Джона.

Вокруг нас стоял гул просыпающегося Вайдекра, приглушенный трагическим известием, передаваемым из уст в уста. Мы вышли из комнаты и закрыли за собой дверь.

— Кофе? — заботливо спросила Селия и позвонила.

Из библиотеки доносился шум, это Гарри неуклюже старался привести в сознание Джона. Он насильно влил горчицу ему в горло, затем послышались звуки тяжелых рвотных спазмов, которые выворачивали Джона наизнанку. Селия скривилась, и мы пересели к окну, где было слышно только пение птиц.

Стояло чудесное тихое утро, запах роз и цветущих лугов насыщал воздух, словно напоминая о вечной жизни. Свежие листья буков, все еще серебряные от росы, шелестели на ветру, и туман стлался в долинах подобно бледному газу. За эту землю можно было отдать все, заплатить любую цену. И я обхватила пальцами чашку с горячим кофе и с удовольствием отпила глоток обжигающего напитка.

Дверь гостиной отворилась, и вошел Гарри. Он выглядел бледным и изможденным, но держался лучше, чем я рассчитывала. По крайней мере, он не вел себя виновато, а именно этого я и опасалась больше всего. Молча он протянул руки Селии, и она кинулась в его объятия.

— Джон пришел в себя, — обратился он ко мне поверх ее головы. — Он мог бы выбрать лучшее время, чтобы напиться, но сейчас он трезв.

Селия налила ему кофе, и Гарри уселся у камина, где еще тлела вчерашняя зола.

— Похоже, смерть мамы была легкой, — сказал он немного погодя.

— Мне тоже так кажется, — подтвердила Селия. — Она ничего не говорила. Только улыбнулась и заснула.

— Разве с нею была ты? — удивленно переспросил Гарри. — Я думал, Беатрис.

— Нет, — сказала Селия, и я опустила ресницы, чтобы скрыть удовлетворенный блеск глаз. — Беатрис пошла спать, разбудив меня. Я была с твоей мамой, когда она умерла.

Я подняла глаза и увидела, что Джон стоит в дверях гостиной, прислушиваясь. Поверх сорочки на нем был надет халат, а лицо и волосы еще блестели после умывания. Он выглядел встревоженным и настороженным. Я напряглась, словно кролик, увидевший горностая.

— Ей дали правильную дозу? — вмешался Джон. Говорил он запинаясь.

— Как ты велел, — отозвалась я. — Селия сделала все в точности как ты сказал.

— Селия? — переспросил он опять, щурясь от дневного света, и поднял руку, чтобы заслониться от яркого солнца Вайдекра. — Я думал, что это ты была там прошлой ночью.

— Слушай, ступай-ка в постель, — холодно вмешался Гарри. — Ты вчера оставил Беатрис и меня с матерью без всякой помощи, и Селия заменила меня. От тебя самого было мало толку.

Джон рухнул на стул у двери и уставился в пол.

— Четыре капли, — едва выговорил он. — Четыре капли через каждые четыре часа. Это не могло оказаться слишком много.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — ледяным тоном произнесла я. — Ты дал мне флакон и велел напоить этим маму. Селия так и сделала. И она умерла. А теперь ты говоришь, что произошла ошибка.

Джон смотрел на меня, прищурив светлые ресницы, будто пытался разглядеть что-то, таящееся в его памяти, но ускользающее от него.

— Я никогда не делаю таких ошибок, — настойчиво повторил он.

— Никакой ошибки и не было, — нетерпеливо оборвал его Гарри. — Иди-ка спать. Мама умерла. Тебе следует уважать ее память.

— Извините. — Едва поднявшись со стула, он опять повалился на него.

Гарри пришел ему на помощь, поддерживая его с одной стороны, и махнул мне, чтобы я поддержала его с другой.

— Не прикасайтесь ко мне, вы двое! — воскликнул Джон и вскочил со стула.

Но это движение оказалось слишком резким для него, и его колени подогнулись. Он бы упал, если б его не подхватил Гарри, а я не поддержала бы его под другую руку. Мы почти волоком дотащили обвисшее тело Джона в его комнату и уложили в постель.

Я повернулась, чтобы выйти, но Джон с неожиданной силой сжал мое запястье.

— Ведь я сказал, четыре капли, правда, Беатрис? — прошептал он. Его глаза неожиданно сверкнули. — Знаешь, я понял, о чем она говорила и что увидела, когда пошла за книгой. Беатрис и Гарри. И я сказал тебе четыре капли, но ты велела Селии дать ей целый пузырек, так ведь?

Я чувствовала, как тонкие кости моей руки начинают трещать, но не сделала ни одного движения, чтобы вырваться. Я была готова к этому, он мог сломать мою руку, но не мое упорство. Мне было так стыдно лгать единственному человеку, который честно полюбил меня, но я смотрела ему в глаза, и мой взгляд сверкал зеленым пламенем. Я боролась за Вайдекр. Против меня он был слишком слаб.

— Ты был пьян, — горько сказала я. — Так пьян, что даже не мог найти лекарство, твоя сумка упала на пол, и все рассыпалось. Селия видела это. Ты не понимал, что делаешь. Я поверила тебе, так как думала, что ты — великий врач. Но ты был так пьян, что даже не мог осмотреть маму. Если она умерла из-за этого, то тебя следует повесить, потому что ты — убийца.

Он выронил мою руку, будто обжегшись.

— Четыре капли, — снова повторил он. — Я не мог сказать тебе ничего другого.

— Ты ничего не помнишь, — убежденно проговорила я, — но если возникнет хоть какое-нибудь сомнение, хоть тень вопроса о смерти моей матери, то одного моего слова будет достаточно, чтобы тебя повесили.

Его светлые глаза расширились от отвращения, и он откинулся на подушки так резко, будто от меня пахнуло серой.

— Ты ошибаешься, — прошептал он. — Я все помню. Я в этом уверен. Это было как в бреду, но я все хорошо помню.

— О, как напыщенно! — Внезапно мое терпение иссякло. И я повернулась, чтобы уйти. — Я пришлю тебе другую бутылку виски, — брезгливо сказала я. — Похоже, тебе она понадобится.

А затем я заколебалась.

На протяжении всего времени, что я готовилась к маминым похоронам, звала гостей, устраивала церемонию, обсуждала обеденное меню с Селией и организовывала траурный эскорт слуг, меня одолевали сомнения. По меньшей мере раз в день я подходила к двери Джона. Я научилась любить его так недавно. Я все еще любила его каким-то крохотным уголком моего лживого сердца, и любила очень сильно.

Но затем я останавливалась и замирала, думая о том, что Джон знает обо мне. Я с ужасом представляла, что будет со мной, если его грязные домыслы дойдут до ушей Селии. Если они вместе начнут гадать, кто отец Джулии. И я уходила прочь с каменным лицом. Он видел меня насквозь. Я различала свое отражение в его глазах, а этого я перенести не могла. Он знал ту унизительную цену, которую я заплатила за Вайдекр, и перед ним я была беспомощна и уязвима.

При всей суете пышных вайдекрских похорон я не забывала приказывать Страйду посылать очередную бутылку виски наверх доктору Мак-Эндрю в его кабинет или в спальню каждый полдень и к обеду. Глаза Страйда встречались с моими в безмолвном сочувствии. «Мужественна до мозга костей» — таков был вердикт, вынесенный мне на половине слуг, и хотя просьбы Джона о свежем стакане или теплой воде немедленно удовлетворялись, слуги начали презирать его.

Слухи о его некомпетентности, повлекшей мамину смерть, распространились из Вайдекра в Экр и на мили вокруг. Они достигли ушей знати через болтающих горничных и лакеев. И если б Джон надумал вернуться в нормальный мир визитов, балов и обедов, он бы увидел, что все двери перед ним закрыты. Для него не было входа в этот единственный мир, который он знал, до тех пор, пока я не ввела бы его обратно с помощью своей власти и очарования.

К нему не обращались как к врачу даже семьи йоменов[16] в Чичестере и Мидхерсте. Сплетни достигли ушей торговцев, и в каждой деревне на сотню миль вокруг все знали о его пьяной оплошности в случае с леди Лейси и о горе, которое он причинил мисс Беатрис, украшению всего графства.

В течение нескольких дней мое горе действительно было неподдельным. Но страх перед Джоном и боязнь позора сделали меня равнодушной к нему. Уже в день маминых похорон, всего через неделю после того, как я пугала своего мужа виселицей, я знала, что ненавижу его и не успокоюсь, пока он не исчезнет из Вайдекра.

Я надеялась, что Джон напьется в день похорон, но, когда я садилась в карету, поддерживаемая Гарри, он вы шел из дверей тщательно одетый, в аккуратном, хорошего покроя костюме и с черной траурной лентой. Он был бледен, очень бледен и мерз, несмотря на солнце. Во всяком случае, он задрожал, когда увидел меня. Но судя по выражению его глаз, он намеревался держать себя в руках. По сравнению с ним Гарри выглядел толстым, обрюзгшим и самодовольным. Джон ровным шагом подошел прямо к коляске, как некий ангел мщения, и сел напротив нас, не говоря ни слова. Я почувствовала укол страха в сердце. Пьяный Джон был публичным унижением мне, его жене. Но Джон трезвый и жаждущий мщения мог погубить меня. Он имел полное право приказать контролировать меня. Он имел законное право следить за каждым моим шагом и проверять, где я спала. Он мог войти в мою комнату, лечь в мою постель в любое время дня и ночи. Больше того — и это просто невыносимо, — я сцепила руки в черных перчатках, чтобы они не дрожали, — он мог уехать из Вайдекра и принудить меня к публичному разводу, если я откажусь следовать за ним.

Похитив его имя для моего ребенка, я лишила себя свободы. Мои дни и мои ночи должны принадлежать этому человеку, моему мужу, моему врагу. И если он захочет заключить меня в тюрьму, избить меня или увезти из дома — он сделает это с полного благословения закона. Я лишилась даже ограниченных прав своего девичества. Я была его женой, и если мой муж ненавидит меня, то меня ожидает жалкое будущее.

Джон наклонился вперед и коснулся руки Селии, лежащей поверх молитвенника.

— Не грустите так, — нежно сказал он. Его голос звучал хрипло от недосыпания и пьянства. — Она умерла легкой мирной смертью. А пока была жива, она наслаждалась вашей любовью и любовью маленькой Джулии. Не надо так горевать. Каждый из нас может только надеяться прожить такую достойную жизнь и иметь такую легкую кончину.

Селия благодарно склонила голову.

— Да, вы правы. — Ее голос был еле слышным от едва сдерживаемых слез. — Но для меня это большая потеря. Хотя она была всего лишь моей свекровью, я любила ее будто мою родную мать.

Я почувствовала на себе тяжелый ироничный взгляд Джона при этом безыскусном признании Селии. Мои щеки вспыхнули от гнева на него и на всю эту сентиментальную болтовню.

— Конечно, — согласился Джон, не сводя с меня глаз. — Я уверен, что Беатрис чувствует то же самое, не правда ли, Беатрис?

Я старалась найти тон, который скрывал бы гнев и страх, испытываемые мною от этой изощренной травли. Джон скользил как опытный конькобежец по тонкому льду. Он насмехался надо мной, он пугал меня. Но у меня тоже есть власть, и ему лучше не забывать об этом.

— Разумеется, — ровно произнесла я. — Мама всегда говорила, что она счастлива тем выбором, который сделали ее дети: такая любящая невестка и такой внимательный зять — врач.

Это задело Джона. Одно мое слово, и университет вычеркнет его имя из анналов. Одно мое слово, и петля будет готова для него, и острый ум не сможет спасти его. Ему следует помнить об этом, и если он доведет меня до крайности, меня не испугают скандал и сплетни, у меня хватит смелости обвинить его в маминой смерти. И никто не сумеет опровергнуть мои слова.

Джон сидел в коляске рядом с Гарри, стараясь даже краем одежды не коснуться его. И я видела, как кусает он губы, чтобы они не дрожали, и сжимает руки в кулаки.

Все четверо мы отрешенно смотрели в окна коляски, глядя на уносящиеся высокие деревья, нескончаемые поля и маленькие домики Экра. Послышался погребальный звон колокола, и я увидела, как работники, бывшие в поле, сняли шапки, выпрямились и остались так стоять, пока наша коляска не скрылась из виду. Тогда они сразу вернулись к работе, а я пожалела о тех временах, когда им давался оплаченный выходной, чтобы они могли почтить память ушедшего хозяина. Но все наши арендаторы, даже самые бедные, пришли в церковь, бросив утренние дела, чтобы проводить маму в последний путь.

Вместе с ней уходило в прошлое то, что еще было связано со старым сквайром. После ее неожиданной смерти земля и дом переходили в руки нового поколения. И в церкви, и на кладбище люди тихо говорили друг другу, что мамин уход означает прощание со старыми порядками и обычаями. Но большинство из них склонялось к мнению, что работникам в Вайдекре нет нужды страшиться перемен и неопределенного будущего, пока реальная власть принадлежит не сквайру, который, как и все хозяева, печется о нововведениях и прибылях, а его сестре, которая знает свою землю лучше, чем иная леди знает свою собственную гостиную, и чувствует себя в полях более уверенно, чем в бальном зале.

Гроб внесли в церковь, следом вошли мы, и начался траурный обряд. Затем открыли вайдекрский склеп и маму положили рядом с отцом. Позже мы с Гарри установим здесь памятник, подобный тому, который уже высился у северной стены над папиной могилой. Викарий, доктор Пирс, закончил заупокойную службу и закрыл молитвенник. На минуту я забыла, где я нахожусь, подняла лицо, как пойнтер, принюхивающийся к ветру, и со страхом произнесла:

— Я чувствую, как пахнет гарью.

Гарри пожал руку викария, дал знак пономарю закрывать склеп и повернулся ко мне.

— Мне кажется, ты ошибаешься, Беатрис, — уверенно сказал он. — В это время года невозможно поджечь жнивье или вереск и нет угрозы случайных пожаров.

— Но я слышу, — настаивала я. — Пахнет гарью. — Я посмотрела на запад, откуда дул ветер. Далеко на горизонте виднелось крохотное, не больше булавочной головки, пятнышко. — Там, — показала я. — Что это?

Гарри посмотрел в том же направлении и с глупым удивлением произнес:

— Похоже, что ты права, Беатрис. Это пожар. Что бы это могло быть? Не похоже, что горит сарай или даже дом, — пожар слишком большой.

Все, слышавшие нас, обернулись, чтобы взглянуть на зловещее пятно, мерцающее на горизонте, и по церкви пополз шепот. Я прислушалась, не прозвучит ли в нем нечто большее, чем деревенское любопытство.

— Это Каллер,[17] — произнес позади меня голос, тихий от сдерживаемого удовлетворения. — Каллер обещал, что придет в этот день. Он сказал, что пожар будет виден даже из церкви. Каллер здесь.

Я резко обернулась, но лица позади меня ничего не выражали. Тут раздался топот копыт, и потная лошадь промчалась по улице, неся маленького парнишку, торчавшего как стручок на ее широкой спине.

— Папа! Это Каллер! — звенящим голосом прокричал он.

Воцарилось молчание.

— Папа! Подожгли новую плантацию мистера Бриггса. Там, где он огородил общественную землю, выгнав батраков, и посадил пятьсот деревьев. Каллер поджег этот лес, и сейчас там, наверное, одни головешки. Мама послала меня за тобой. Но пожар не задел нас.

Отцом парнишки был Билл Купер, один из людей, никогда не обращавшихся к нам за арендой, независимо живущий на своей земле. Он поклонился мне, прощаясь, и направился к воротам. Я поспешила за ним.

— Кто этот Каллер? — спросила я.

— Он — предводитель самых отчаянных банд, состоящих из мятежников и поджигателей, — ответил Купер, ведя лошадь за собой на поводу.

Позабыв о своих новых черных шелках, я придержала его лошадь, пока он открывал ворота и усаживался позади своего сына.

— Он назвал себя Каллером, потому что утверждает, что все богатство наших лендлордов — награбленное и должно быть отобрано у них.

Купер глянул вниз и увидел мои потемневшие от гнева и страха глаза.

— Прошу прощения, мисс Беатрис, то есть миссис Мак-Эндрю. Я только повторяю то, что сам слышал.

— Почему я ничего не слышала о нем? — Моя рука все еще придерживала поводья.

— Я сам услышал о нем только вчера, — объяснил Билл Купер. — Он лишь недавно перекочевал к нам в Сассекс из другого графства. Я слышал, будто мистер Бриггс нашел записку, прибитую к одному из его деревьев. Она предупреждала, что тот, кто заботится о деревьях больше, чем о людях, не имеет права на землю и что пришло время посчитаться с хозяевами.

Он натянул поводья и послал было лошадь вперед. Я чувствовала на себе изумленные взгляды Гарри, Селии и Джона, но, не в силах совладать с собой, цеплялась за поводья. Меня гнал страх.

— Подождите, Купер, — повелительно настаивала я. — Что он за человек? — Я всячески старалась не попасть под удар копыта.

— Рассказывают, что он ездит на огромной вороной лошади. И будто бы раньше он был сторожем в одном из поместий, хорошо изучил дворян и теперь ненавидит их. Его банда готова идти за ним хоть в ад. За ним, неотступно как тени, следуют две черные собаки. Говорят даже, что он безногий, он как-то странно сидит на лошади. Его называют Смерть. Мисс Беатрис, мне нужно ехать, он хозяйничает рядом с моей землей.

Я отпустила его. Моя рука бессильно повисла, и лошадь промчалась мимо меня, я даже почувствовала, как она задела меня своим грубым хвостом. Я знала его, этого Каллера. Я знала его. И отблеск этого пожарища был на нашем горизонте. Я пошатнулась.

Мгновенно Селия оказалась рядом.

— Беатрис, тебе нехорошо? — спросила она.

— Посади меня, пожалуйста, в коляску, — жалобно попросила я. — Мне нужно домой. Пожалуйста, отвези меня домой, Селия.

Всем объявили, что я слишком подавлена потерей матери и не могу попрощаться с присутствующими. Добрые почтительные лица проводили взглядами наш экипаж. Здесь не было никого, кто мог бы предоставить убежище банде отчаянных головорезов, угрожавших миру на нашей земле, уверяла я себя. Ни один из моих людей не даст приют Каллеру на территории Вайдекра, хотя бы даже тот оказался уроженцем этих мест. Он может бесчинствовать вблизи границ нашего прихода, при попустительстве тех, кто хотел бы видеть нас униженными, но у себя в Вайдекре я держу в своих руках власть не только над благосостоянием людей, но и над их сердцами. Пока меня любят, Каллер не будет здесь хозяйничать. Даже если он знает и любит Вайдекр так же, как и я.

Из моей груди вырвалось рыдание, и Селия мягко обняла меня.

— Ты устала, — нежно произнесла она. — Не делай сегодня ничего, пожалуйста. Ты столько перенесла за эти дни, не надо больше ни о чем заботиться. Отдыхай, моя дорогая.

Я действительно ужасно устала. И была очень напугана. Мое беззаветное мужество и напускная храбрость сгорели подобно лесу мистера Бриггса, не оставив после себя ничего, кроме выжженной земли, над которой даже не слышно пения птиц. Для меня не будет ни мира, ни покоя, пока Каллера не схватят. Я уронила голову на плечо Селии и украдкой бросила взгляд на моего мужа, сидевшего напротив. Он изучал мое бледное лицо так, будто читал в глубинах моей души. Наши глаза встретились, и я увидела в них острое профессиональное любопытство. Я непроизвольно вздрогнула, несмотря на яркий солнечный свет. День, обещавший тепло и солнце, затуманился, и тучи на горизонте смешались с дымом пожара. Каллер, меньше чем в сотне миль от моих границ, и Джон Мак-Эндрю рядом со мной, — нет, в таком окружении я не могла чувствовать себя в безопасности.

Мой страх и отчаяние подействовали на Джона как ведро холодной воды. Его собственное смятение было мгновенно забыто, когда он увидел ужас, отразившийся на моем лице. И сразу острый ум вырвал его из пьяного оцепенения.

— Кто этот Каллер? — Он резко наклонился вперед, его речь была отчетливой. — Кто он тебе?

Я опять задрожала и спрятала лицо на плече Селии.

— Не сейчас, — мягко удержала она Джона. — Не спрашивайте ее ни о чем.

— Но только сейчас мы можем узнать правду, — жестко отозвался Джон. — Кто это? Почему он так пугает тебя?

— О Селия, я хочу домой. — Мой голос дрожал. — Положи меня в постель.

Когда наша коляска остановилась у входа в дом, я позволила Селии отвести меня наверх и уложить в постель, точно заболевшего ребенка. Я приняла две капли лауданума, чтобы не слышать клацанья захлопывающегося капкана, ржанья испуганной лошади, падающей навзничь вместе с ее седоком, предсмертного легкого вздоха моей матери. Я заснула крепко, как ребенок.

Завещание было прочитано после полудня, и к ужину большинство гостей оставили нас, скрывая кто свое разочарование, кто — радость от маленьких даров, завещанных им. Мамино скромное состояние было разделено поровну между мной и Гарри. Конечно, она никогда не владела поместьем. Земля, по которой она ходила, камни под ее ногами, деревья, колышущиеся над ее головой, и даже птицы, что вили в них гнезда, — все это никогда не принадлежало ей. В девичестве она жила в доме своего отца. После замужества — в доме мужа, на его земле. У нее не было даже фартинга, который она могла бы назвать своим. Все деньги, которые она оставила, принадлежали ей не более, чем те драгоценности, которые она передала Селии после ее замужества. Все, чем она владела в Вайдекре: счета в банке, драгоценности, дом, сад — было не более чем взято взаймы.

А все хозяева всегда презирают своих должников.

Зато ее богатая бедность сделала ее завещание очень простым, и чтение его было закончено к чаю. Когда в девять часов я вышла к ужину, в доме оставались лишь Джон, Гарри, Селия и наш викарий доктор Пирс.

После ночи маминой смерти Джон впервые спустился вниз, чтобы провести с нами вечер, и я, в виде исключения, благословила дурацкую бесчувственность Гарри, который совершенно не замечал напряжения, царившего в комнате. Несмотря на некоторую подавленность, он громко болтал с доктором Пирсом, пока они с Джоном стояли в библиотеке у камина. Глядя на Гарри, греющегося у камина со стаканом шерри в руке, никто не мог бы себе представить, что всего несколько дней назад он выводил Джона из оцепенения, вызванного алкоголем, в этой самой комнате. Или что когда-то он в страстном отчаянии бросил свою сестру на пол этой же комнаты и овладел ею. Но, судя по нахмуренному и напряженному виду Джона, как раз он хорошо представлял себе подобные картины. Селия же еще не забыла его пьяный загул и тревожно посматривала на его лицо и на стакан в его руке. Но тут Джон отвернулся от окна и улыбнулся ей:

— Не смотрите на меня так тревожно, Селия. Я не стану ломать мебель.

Селия слегка покраснела, но ее глаза прямо встретили его взгляд. Всякий, глядя на нее, заметил бы ее искреннюю и чистую привязанность к нему, заботу о его здоровье.

— Я не могу не тревожиться о вас, — извиняющимся тоном сказала она. — Сейчас такое трудное время. Я рада, что вы с нами в этот день. Но если вы передумаете и захотите обедать один в вашей комнате, я прикажу принести поднос туда.

— Вы очень внимательны, Селия. — Джон с благодарностью кивнул. — Но я достаточно долго был один. Моей жене понадобится моя поддержка и мое общество в предстоящие недели.

Он сказал «моя жена» таким же тоном, каким мог сказать «мое злосчастье» или «моя змея». Его голос прерывался от отвращения, когда он смотрел на меня. Даже от маленькой наивной Селии не укрылась саркастическая интонация этих слов и притворность его заботливости. Гарри замолк и с любопытством взглянул в нашу сторону. Зрелище, что и говорить, было любопытное: Джон, стоящий спиной ко всем, Селия, слегка побледневшая и выронившая, не заметив того, шитье, и я, сидевшая, небрежно прислонившись к круглому столу, и перелистывающая страницы газеты с деланым вниманием, но напряженная, как занесенный хлыст. Джон потянулся к графину и налил себе полный стакан. Он опрокинул его в себя так, будто это было лекарство.

На наше счастье, появление Страйда прервало эту сцену. Распахнув двери, он пригласил нас ужинать. Я насладилась легкой местью, небрежно пройдя мимо Джона, чтобы принять руку Гарри, и махнув по его ногам юбками. Гарри устроился во главе стола. Я — на противоположном его конце, где прежде сидела мама, Селия села, как обычно, справа от Гарри, Джон сел рядом с ней, напротив доктора Пирса. Близость Джона заставила меня оскорбленно застыть, но зато я увидела, что его она сделала совершенно больным.

Он делал усилия, чтобы сохранять холодную галантность по отношению к Гарри, но, по всей видимости, даже физически не мог выносить моего брата. Если рука Гарри случайно задевала его рукав, Джон вздрагивал, словно от прикосновения к чему-то заразному. Гарри был отвратителен ему, так же как была отвратительна я. Моя непосредственная близость оказалась пыткой для него, поскольку напоминала о его былом желании. Он едва мог прикоснуться к еде, и я с болезненным любопытством следила, выдержит ли его стойкость испытание двойным давлением: его гневом и насильственным молчанием. Он отставил свой стакан почти нетронутым, и я кивнула, чтобы лакей снова до краев наполнил его.

Доктор Пирс недавно появился в нашем приходе и мало что понимал в этой семейной сцене. Но, будучи светским человеком, он с вежливым интересом расспрашивал Гарри о его фермерских экспериментах. Гарри чрезвычайно гордился теми новшествами, которые он ввел на нашей земле, зажиточностью арендаторов, которую он считал следствием своего мудрого правления, и известностью Вайдекра как одного из наиболее передовых хозяйств. За мной числились другие достоинства: моя любовь к старинным методам хозяйствования и моя репутация внимательной и чуткой к нуждам поместья хозяйки привлекали ко мне многие сердца.

— Когда я только стал сквайром, у нас насчитывалось с десяток поденщиков и мы пользовались плугами, дошедшими до нас без изменений со времен римского нашествия, — хвастливо говорил Гарри, оседлав своего любимого конька. — А сейчас мы пашем плугами, которые ведут борозду до самой вершины холмов, и почти не держим батраков в Экре.

— От этого для нас мало пользы, — холодно отозвалась я с другого конца стола. Краем глаза я заметила, как Джон вздрогнул от звука моего голоса и непроизвольно потянулся за стаканом. — Батраки, которые, бывало, жили в лачугах вокруг деревни, теперь стали работать поденно или даже жить в работном доме и трудиться в его бригадах. А твои замечательные плуги, распахивая старые добрые луга, создают избыток засеянной земли, что постепенно, год за годом, приведет нас к излишку урожая. Цена на хлеб упадет, зерно едва будет окупать расходы с его продажи, его станут выращивать все меньше, и в первый же неурожайный год произойдет взрыв, поскольку цены подскочат до небес.

Гарри через стол улыбнулся мне.

— Ах ты, старый тори, — поддразнил он меня. — Ты ненавидишь всякие перемены, но именно ты ведешь запись расходов и не хуже меня знаешь, что пшеничные поля прекрасно окупаются.

— Да, они дают нам доход. Они дают доход дворянству. Но они принесли мало добра людям в Вайдекре. И они доставили столько горя тем, кого мы называем своими людьми, тем, кто жил в лачугах, которые мы снесли, и тем, кто держал своих свиней на общественной земле, которую мы отобрали.

— Ах, Беатрис, — продолжал свои поддразнивания Гарри. — Ты поешь на два голоса. Ты радуешься, когда записываешь в книги наши доходы, но в глубине души ты предпочитаешь старые, расточительные методы хозяйствования.

Я улыбнулась в ответ почти виновато, позабыв в эту минуту Джона, позабыв свои страдания, думая только о Вайдекре. Замечание Гарри выглядело справедливым. Наши разногласия начались с тех пор, как мы стали совместно управлять землей. Если бы я посчитала его методы угрозой для жизни и процветания Вайдекра, я могла бы запретить их в ту же минуту. Стоило мне наложить вето на любой его план, и мы никогда больше не услышали бы о нем. Но меня, одну из ничтожной горсточки богатого дворянства среди миллионов бедноты, пугало и заботило то, что нововведения Гарри и развитие хозяйства во всей стране делало богатых еще богаче, а бедных — беднее.

— Да, это правда, — призналась я, улыбнувшись Гарри. — Я всего лишь сентиментальный фермер.

Стул Джона резко скрипнул, царапая полированный пол, когда мой муж резко поднялся и вышел из-за стола.

— Прошу извинить меня, — сказал он, намеренно игнорируя меня и обращаясь только к Селии. Тяжело ступая, он прошел к двери и со стуком закрыл ее за собой, как бы подчеркивая свое отвращение к нам и к этой освещенной свечами комнате. Селия испуганно глянула на меня, но я даже не повела бровью.

— Но вы ведь приехали с севера, — обратилась я к доктору Пирсу, будто меня и не прерывали, — где, я думаю, выращивают мало пшеницы. И должно быть, вы находите нашу страсть к дорогой пшенице и к белой муке странной.

— В некотором роде да, — признался он. — В моем родном графстве, Дархэме, бедные до сих пор едят черный хлеб. По сравнению с вашими золотыми булками он довольно гадкий, но зато дешево стоит. Они едят много картофеля, выпечку предпочитают из грубой муки. Все это делает пшеницу гораздо дешевле. Здесь, я думаю, беднота очень зависит от урожаев пшеницы?

— О да, — тихо подтвердила Селия. — Вот и Беатрис так говорит. Это неплохо, пока цены на зерно остаются низкими, но стоит им вырасти, как начинается настоящая нужда, поскольку у бедняков нет другой пищи.

— Потом, эти проклятые хлебные бунты. — Возмущение Гарри было основательно подогрето двумя выпитыми бутылками вина. — Они рассуждают так, будто мы специально насылаем дожди, чтобы погубить урожай и взвинтить цены.

— Это еще не все, — продолжила я. — Мы всегда оставляем все зерно в Вайдекре, но бывают нечестные торговцы, которые укрывают зерно от рынка и норовят его переправить в другое графство. Намеренно создавая нехватку хлеба, они прекрасно понимают, что после этого начнется голод и беспорядки.

— Если б только они опять вернулись к выращиванию ржи, — вздохнула Селия.

— Что ты такое говоришь, — рассмеялся Гарри. — Ведь это же мои покупатели. Я бы хотел, чтобы они ели только белый хлеб из моей пшеницы, ничего, если немного поголодают в неурожайный год. Придет день, когда мы засеем всю землю пшеницей и наша страна будет есть прекрасный белый хлеб.

— Если ты сможешь добиться этого, Гарри, заметь, я говорю «если», — сказала я, — то удачи тебе. Но пока я веду это хозяйство и держу книги, мы не станем засевать новую землю пшеницей. Хорошо, когда так поступает только один фермер, но если по этому пути пойдет вся страна, то нас ждут неудачи. Придет неурожайный год, и много таких ферм погибнет. Вайдекр никогда не станет хозяйством одной культуры.

Гарри кивнул.

— Ладно, Беатрис, — согласился он. — Ты у нас главная. Давай больше не будем докучать Селии и доктору Пирсу своими фермерскими заботами.

Он вернулся на свое место, и я кивком велела слугам переменить тарелки. Доктор Пирс и Гарри принесли с комода блюдо с сыром и огромную серебряную вазу с фруктами, выращенными на нашей земле.

— Нужно быть весьма недалеким человеком, чтобы не любить работу, приносящую такие замечательные плоды, — вежливо заметил доктор Пирс. — Вы питаетесь, как дикари в золотом веке, у себя в Вайдекре.

— Боюсь, что мы и вправду дикари, — легко сказала я, взяла один из персиков и стала счищать с него пушистую шкурку. — Земля наша так хороша, а урожаи так высоки, что иногда я начинаю верить в колдовство.

— Ну а я верю в науку, — стойко произнес Гарри. — И колдовство Беатрис хорошо согласуется с моими экспериментами. Но уверяю вас, доктор Пирс, что вы бы сочли мою сестру за ведьму, если б когда-нибудь видели ее во время сбора урожая.

— Это правда, Беатрис, — рассмеялась Селия. — Я помню, как-то тебя попросили отвести Коралла в деревню, чтобы подковать. Мы же с мамой ехали по делам в Чичестер, и вдруг по дороге я увидела тебя, ты стояла в центре поля, шляпа упала с твоей головы, лицо было поднято к небу, а в руках огромные охапки маков и шпорника. Ты была похожа на застывшую языческую богиню. Мне даже пришлось отвлечь внимание мамы на что-то другое, настолько ты напоминала колдунью.

Я сокрушенно рассмеялась.

— Вижу, что я приобрела нехорошую известность, — с притворным сожалением признала я. — И над моими странностями смеется каждый подмастерье в Чичестере.

— Хоть я и недавно в Экре, — поддержал меня доктор Пирс, — но до меня тоже доходили странные слухи. Один из ваших старых батраков, миссис Мак-Эндрю, уверяет меня, что он всегда приглашает вас на чай и просит прогуляться по его земле во время сева. Он клянется, что если мисс Беатрис сделает несколько шагов за плугом, это спасет поля от губительных туманов и сохранит урожай.

Я кивнула Гарри.

— Тайк, и Фростерли, и Джеймсон, — уверенно сказала я. — И еще некоторые верят в это. Думаю, что просто пара хороших сезонов совпали со временем, когда я после папиной смерти распоряжалась работой в поле.

Тайная струна ностальгии дрогнула в моем сердце при воспоминании об этих добрых годах. Первый год моей зрелости, когда я встретила и полюбила Ральфа под голубым небом нескончаемого лета. И следующий год, когда Гарри был Господином урожая и ехал на огромном снопе пшеницы, как Король Лето. Был еще третий год, и третий полюбивший меня человек, Джон, целовавший мои руки и глядевший мне в глаза. Все эти годы следовали почти один за другим и были такими сказочно добрыми для нашей земли.

— Колдовство и наука, — сказал доктор Пирс. — Неудивительно, что ваша земля процветает.

— Надеюсь, что так и будет. — Не знаю, почему мне вдруг показалось, что зловещая тень упала на нашу беседу. Мрачное предчувствие, пока еще такое же неясное, как легкий дымок пожара на горизонте, коснулось моего сердца. — Ничего нет хуже, чем злой год после многих хороших урожаев. Люди становятся чересчур доверчивыми. Они ждут слишком многого.

— Вы совершенно правы, — быстро отозвался доктор Пирс, подтвердив тем самым мнение Гарри о нем как о жестокосердном реалисте, а мое как о напыщенном чурбане.

Я достаточно хорошо знала, что последует за этим: тирада против бедности, ненадежности батраков при выплате ренты и десятины, их легкомысленной плодовитости и непомерной требовательности. Если мы с Селией сейчас оставим мужчин, то есть шанс, что они закончат свои пустые разговоры до чая. Я кивнула Селии, и она, оставив несколько виноградин на тарелке, послушно встала вместе со мной. Страйд направился к двери, но Гарри отстранил его и сам распахнул двери для нас обеих. Я пропустила Селию вперед и, взглянув в потеплевшие глаза Гарри, поняла, что правильно истолковала его жест. Беседа о земле напомнила ему о моей власти и о моей красоте. Он похоронил свой ужас и страх вместе с мамой, и сегодня ночью мы опять будем любовниками.

ГЛАВА 14

Заглянуть к Джону оказалось намного легче, чем я могла себе вообразить. Его неожиданный уход из гостиной означал, как я и надеялась, возвращение к беспробудному пьянству. Я едва ли ставила себе целью отлучить его от алкоголя, и поэтому, вернувшись к себе, он обнаружил на столике две свежие запотевшие бутылки виски, кувшин холодной воды и тарелку с бисквитами и сыром, чтобы создать иллюзию, будто он просто за обедом решил пропустить стаканчик. Словно случайно, он сломал печать на одной из бутылок, налил совсем немного, размешал, разбавил в меру водой и пригубил. Первый же глоток, видимо, настолько подавил его волю, что к тому времени, когда я вошла в комнату, он уже почти опорожнил одну из бутылок и заснул, не раздеваясь, прямо в кресле. Элегантность его утреннего появления поблекла, как лепесток мака, уже спустя несколько часов. Я долго пристально смотрела на Джона, на его измятый костюм, открытый рот, волосы, слипшиеся от пота. Видимо, его мучили кошмары, так как время от времени он стонал.

Жалость не тронула мое сердце. Этого человека я любила, несколько недель, даже месяцев, я буквально купалась в его великодушной, преданной любви. Но сейчас Джон угрожал самому моему существованию в Вайдекре. Тяжесть моего греха почти сокрушила его, теперь я бы хотела, чтобы она поглотила его совсем. Если он будет продолжать пить такими же темпами, то скоро это приведет его к фатальному концу, и я смогу успокоиться. Я придержала мои юбки, чтобы их шуршание не отвлекло его от приятных сновидений, и вышла, заперев снаружи дверь, чтобы он не ускользнул из моей власти.

Итак, я была в безопасности.

Затем я отправилась на третий этаж западного крыла, затопила камин и зажгла свечи. После этого я открыла дверь, соединяющую эту комнату с покоями Гарри, где он терпеливо дожидался моего разрешения войти, сидя при свете единственной свечи.

В этот вечер мы принадлежали друг другу как любовники, а не как ненавидящие друг друга враги, что случалось с нами гораздо чаще. Мысль о том, что всего в трех шагах отсюда забылся тяжелым сном мой муж, а в пятидесяти милях от усадьбы затаился опасный, слишком хорошо известный мне враг, тяжело давила на меня, и я не чувствовала себя в силах разделять яростную страсть Гарри. Поэтому я позволила Гарри обнять меня и уложить на кушетку, будто мы были нежные влюбленные, и затем он целовал и любил меня необыкновенно мягко и бережно. По-своему этот почти супружеский акт выглядел более извращенным и отвратительным, чем все, что мы делали до сих пор.

Но это не заботило меня. Меня сейчас ничто не заботило.

Некоторое время спустя мы лежали в легком беспорядке смятых простыней, глядя в пылающий камин и попивая теплый кларет. Мои волосы струились по груди Гарри, а лицо покоилось у его плеча. Я устала, мне необходим был отдых.

— Гарри, — сказала я.

— Да? — Он очнулся от дремы и прижал меня к себе крепче.

— Мне давно хочется рассказать тебе кое-что, — с колебанием произнесла я. — Я, правда, боюсь огорчить тебя, но, думаю, тебе следует это знать.

Гарри спокойно ждал. Он знал, что мы не лежали бы здесь, если бы случилось что-то экстраординарное. Он был прекрасно осведомлен о том, что земля занимает первое место в моих мыслях.

— Это касается майората, — сказала я. — Я знаю, что Вайдекр должен перейти к одному из наших кузенов по мужской линии. То есть если что-нибудь, не дай бог, произойдет с тобой, то Селия, Джулия и я останемся бездомными.

Легкая морщинка пролегла между бровей Гарри.

— Это так, — ответил он. — Я уже думал об этом. Но у нас еще уйма времени, Беатрис. Я никогда не тороплю события. В следующий раз у меня родится мальчик, и он унаследует этот дом. Я не думаю, что майорат — наша самая насущная проблема.

— Я боялась, что ты кое-чего не знаешь, — значительно произнесла я, перевернулась на живот и оперлась на локоть, чтобы лучше видеть его лицо. — Значит, Селия не сказала тебе. Но я не виню ее. Возможно, она сама не совсем отчетливо поняла это там, во Франции, после рождения Джулии. Я боюсь, что она бесплодна, Гарри. Акушерку тогда очень удивило, что твоя жена зачала ребенка, и она сказала, что сильно сомневается, удастся ли Селии это еще когда-нибудь. У нее есть какой-то дефект, который делает ее бесплодной.

Я помолчала, чтобы дать Гарри время переварить эту информацию.

— После родов я сказала ей об этом, как могла мягко, но, возможно, не обрисовала ситуацию достаточно ясно. Это чистая правда, Гарри. — Тут я распахнула пошире глаза, чтобы изобразить простодушный вид. — Селия никогда больше не забеременеет, и у тебя не будет сына, у Вайдекра — наследника.

Счастливое круглое лицо Гарри потухло. Он поверил мне.

— Ну-у, это просто удар для меня.

И я почувствовала, как он пытается осмыслить эту новость, чтобы найти свое место в новом, внезапно открывшемся перед ним мире, в котором у него никогда не будет сына, а Вайдекр после его смерти перейдет к чужим людям.

— Я думала, что Селия все поняла и рассказала тебе, — деликатно продолжала я. — Но самое горькое во всем этом — то, что, если тебя не станет, Вайдекр перейдет к нашему кузену. Маленькая Джулия и, конечно, Ричард останутся бездомными.

— Да-а, — протянул он, эта картина поразила его. — Вырасти в Вайдекре и вдруг лишиться его.

— Если б можно было изменить условия майората! — Я вздохнула при этой малореальной возможности. — Если б мы могли найти путь, чтобы закрепить поместье за нашими детьми на всю жизнь.

— Я слыхал, что майорат можно выкупать, — с сомнением в голосе произнес Гарри. — Но это стоит огромных денег, которые включают в себя компенсацию наследникам и судебные издержки. Лишь немногие поместья способны выдержать такие расходы, и Вайдекр, разумеется, не из их числа.

— Если мы так не сделаем, это обойдется нам гораздо дороже, — сказала я. Обнаженная, я уселась на диване и подбросила полено в камин. Затем обернулась и умоляюще взглянула на Гарри. — Я не могу вынести мысль о том, что наши дети останутся нищими изгнанниками, когда нас с тобой не станет, только потому, что мы не позаботились об их будущем. Они оба — а они так близки по возрасту, почти как мы с тобой, — останутся без крыши над головой.

— Ну, дело обстоит совсем не так плохо, — прозаически заметил Гарри. — Селия унаследует мой капитал и приданое своей матери, а Ричард станет одним из наследников «Линий Мак-Эндрю». У них будет достаточно денег, чтобы купить какие угодно поместья.

— Что ты предпочел бы: деньги или Вайдекр? — резко спросила я, позабыв на минуту о той линии, которой должна придерживаться.

Гарри задумался. Только такой дурак, как он, мог еще сомневаться.

— Ну-у, — протянул он в своей идиотской манере, — если есть деньги, то можно купить прекрасную землю. Это ты, Беатрис, помешана на Вайдекре, а сколько замечательных мест есть в Кенте или даже в Саффолке и Гемпшире.

Я больно прикусила щеки изнутри, выжидая, пока уйдут от меня обидные, презрительные слова. И вот тогда, о, только тогда, я заговорила голосом, сладким как сахар:

— Ты прав, Гарри. Но если твоя маленькая дочка хоть чуть-чуть похожа на меня, то она зачахнет с тоски, когда ей придется жить вдалеке. Незавидное же счастье ждет ее, если ей придется потратить свое состояние, чтобы купить неизвестно какую землю, а ее далекий кузен, избавившись от нее, будет жить здесь. Будь уверен, она проклянет твою беспечность и то, что ты не удосужился обеспечить ее будущее.

— О, не говори так, — поежился Гарри, представив такую перспективу. — Мы должны подумать об этом, Беатрис, но сейчас, убей меня бог, я не вижу, что тут можно сделать.

— Что ж, давай наконец не откладывая обдумаем этот вопрос, — настойчиво сказала я. — Если мы решим добиваться отмены майората, то надо бороться в этом направлении.

— Ты не понимаешь, Беатрис, — Гарри покачал головой, — нам никогда не осилить такие расходы. Лишь богатейшие семьи страны могут делать такие вещи. Это просто не в наших возможностях.

— Значит, не в наших, — согласилась я. — А как насчет возможностей Мак-Эндрю?

Голубые глаза брата широко раскрылись.

— Но он не… — Гарри запнулся. — Он не станет бросаться такими деньгами ради Вайдекра!

— Сейчас да, — опять пришлось мне согласиться. — Но он может передумать. Не исключено, что он расценит это как неплохое вложение капитала. Если у нас будет даже половина его денег, я думаю, мы одержим победу, сократив при этом, конечно, расходы и все такое.

Гарри кивнул.

— Что ж, я готов, — решительно заявил он. — Я согласен пожертвовать некоторыми своими проектами и засеять высокосортной пшеницей те поля, которые я собирался пустить совсем под другие культуры. Прибыль от них пойдет прямо в фонд для покупки майората. Мы в состоянии осилить это, Беатрис, и если даже случится наихудшее, мы всегда сможем заложить землю и получить под залог деньги.

— Да, — сказала я. — Правда, я ненавижу такие вещи, но, скорее всего, до этого не дойдет.

— Однако тебе придется расстаться с твоей привычкой вечно защищать батраков и их права, — разумно рассудил Гарри. — Да, сотню ярдов общественной земли мы можем пустить под плуг, а еще тысячи фунтов набегут, если мы поднимем ренту. Тебе придется смириться с такими мерами, если уж мы стали нуждаться в деньгах, причем в больших деньгах.

Я задумалась о красоте этой земли, где вереск вырастает на песчаных почвах порой до колена, где маленькие ручейки бегут по ложу из белого-белого песка и впадают в миниатюрные долины. О ложбинах, в которых растут кустики сладко пахнущей мяты и где, если вам повезет и вы будете сидеть тихо, вы увидите темноглазую змейку, выползшую погреться на солнышке. О холодных звездных ночах, когда я бродила одна по пустынным равнинам, и видела острые следы оленя, и даже наблюдала, как двигаются эти прекрасные животные, темные и бесшумные, как тени. Если Гарри решится на такой шаг, то все это будет сожжено, вырублено, погублено — и только гладкое, монотонное поле однообразной пшеницы расстелется там, где прежде волновались на ветру серебряные березки и высокие ели тихо шептались в вышине. Это высокая цена. Более высокая, чем я ожидала. Но приемлемая, если представить, что мой ребенок будет сидеть на стуле хозяина Вайдекра и что моя кровь будет течь в жилах будущих сквайров.

— К тому же нам придется использовать наемный труд. — Облегчение звучало в голосе Гарри. — Это чистой воды расточительство — брать на работу жителей Экра или наших арендаторов, когда мы можем нанять по контракту поденщиков. Мы заплатим им за работу чистоганом, а если они нас не устроят, дадим им от ворот поворот. Мы сбережем сотни фунтов в год, если перестанем таким образом поддерживать бедняков Экра и не будем содержать их.

Я кивнула, предчувствуя, что лицо Экра сильно изменится в будущем. Экр станет гораздо меньше, там останется всего несколько коттеджей. Выживут только наиболее преуспевающие арендаторы. А маленькие коттеджи бедных семей, которые существуют только благодаря той работе, что мы им даем, исчезнут. Сейчас бедняки устроились прекрасно. Зимой они получают от нас случайную работу, чинят изгороди, роют канавы либо занимаются скотоводством. Весь год они живут на сбережения, которые им удалось сделать летом, питаясь овощами со своих огородиков и молоком от коровы, которую они пасли на общественной земле. Кроме того, они держат свиней, которых кормят желудями дубов, растущих на этой же земле, и кур, вечно бегающих в переулках Экра.

Весной и летом они довольно прилично зарабатывают на прополке сорняков, выгуле скота, заготавливая сено, убирая урожай. В течение двух-трех дней они работают, как каторжные, от рассвета до заката, и затем — все. Поля чисто убраны, амбары заполнены, стога смётаны, и целая деревня отправляется на славный пьяный праздник, который длится один-два дня. А потом поспевает другая работа.

Никто из этих людей не мог назвать себя состоятельным. Никто из них не имел даже пяди собственной земли. Но им могли бы позавидовать даже зажиточные горожане. Работали они когда хотели, отдыхали тоже когда хотели, и, поскольку они никогда не были богатыми, они не страшились бедности.

Куры, в переулке за домом и корова на общественной земле всегда могли спасти от голода и нужды. Местные бедняки знали, что если они встретятся с несчастьем, то для них всегда найдется похлебка на кухне в Вайдекре, и одно слово мисс Беатрис обеспечит их сыну место подмастерья, а дочери — работу в усадьбе.

Но если я ступлю на предложенную Гарри скользкую дорожку, тогда Вайдекр станет одним из тех многочисленных поместий, где бедняки натягивают картузы пониже на глаза при виде хозяйской коляски, а когда она проносится мимо, шлют ей вслед проклятия, где лица детей бледны и грустны, где их матери выглядят усталыми старухами. У нас бедняки вели спокойную жизнь потому, что мы по традиции заботились о них. Общественная земля была доступна всем, даже браконьерам. Но Гарри решил огородить ее. Это означало, что тропы на ней зарастут травой, а коровам и свиньям негде будет пастись. Бедные станут беднее. А самые несчастные из них, лишившись традиционной поддержки, начнут просто голодать.

Однако в конце этого тернистого пути меня ждала награда — безопасность моего сына. Я должна быть деспотом по отношению к каждой матери на этой земле — даже к Марии, Иосифу и крошке Иисусу, если понадобится, чтобы посадить моего сына в кресло сквайра.

— Иного выхода нет, — сказала я. — Я понимаю.

— Это так великодушно с твоей стороны, — воодушевленно воскликнул Гарри. — Я знаю, как ты предана традициям, Беатрис, и до сих пор они служили нам хорошую службу. И это очень самоотверженно — расстаться с ними ради спасения маленькой Джулии.

— Да, — отозвалась я, а потом откинулась на спинку кушетки и набросила на плечи шаль.

Прикосновение ее к коже было тепло и приятно. Но когда я вздрогнула при мысли о тех, кто останется бездомным и голодным, она соскользнула, и Гарри наклонился поцеловать мое голое плечо. Я нежно улыбнулась ему. Сегодня он мне еще понадобится.

— Но всего этого будет недостаточно, — продолжал он. — Чтобы выкупить право на наследство, мы должны выложить кругленькую сумму. И вряд ли мы сможем быстро найти эти деньги.

— Я же уже говорила, — кивнула я. — Это будут деньги Мак-Эндрю.

Гарри замер. Он соображал довольно туго, но он не был глуп.

— Вряд ли Джон согласится, — возразил он. — Таким образом мы обеспечиваем будущее Джулии, и я надеюсь, что, пока она жива и владеет Вайдекром, здесь найдется место для вас троих, но это не причина для того, чтобы Джон вкладывал свои собственные деньги в то, что не принесет никакой пользы его сыну.

Я улыбнулась. С Гарри никогда не следует торопиться. Но в своих рассуждениях он способен разобраться досконально.

— Тогда мы должны поискать путь, который сделал бы Ричарда и Джулию совместными наследниками, — испытующе предложила я. — Они могут управлять Вайдекром вместе, как мы с тобой. Каждый согласится, что это идет делу на пользу, надо будет и им научиться работать в согласии.

Гарри улыбнулся и, наклонившись, стал целовать меня, прокладывая влажный след поцелуев от округлого плеча до ушка.

— Конечно, Беатрис, — мягко признал он. — Но мы с тобой достигли этого довольно своеобразным путем.

— Они могли бы стать деловыми партнерами, — пробормотала я томным голосом, будто не думая ни о чем, кроме его поцелуев. Я устроилась поудобнее, шаль соскользнула, открыв мою наготу, и я прикрыла глаза. Но только чтобы скрыть их острый блеск.

— Джулия и Ричард? — переспросил он в полном удивлении.

— Да. — Я прижимала его лицо к своему животу, все еще несколько дряблому после рождения сына. — Почему бы нет?

Гарри рассеянно поцеловал меня, переваривая в мозгу эту новую мысль, которая делала его дочь владелицей лучшего из поместий Суссекса и оставляла Вайдекр его потомкам.

— Знаешь, Беатрис, — признал он. — Это неплохая идея. Если Джон согласится внести половину расходов на выкуп майората у Чарлза Лейси, то я согласен подписать контракт на их совместное владение.

— Но это же чудесно! — Я подхватила его энтузиазм, как будто это не я размышляла над таким вариантом с тех пор, как осознала маленькую Джулию в качестве своего продолжения и восприняла права Ричарда как свои собственные.

— Как замечательно, Гарри, если наши дети станут владеть Вайдекром, когда нас уже не станет.

Гарри просиял.

— Ради того, чтобы сохранить для Джулии Вайдекр, стоит пожертвовать чем угодно, — с нежностью сказал он. — И то, что твой сын будет владеть тем же, чем она, делает меня счастливым.

— Как ты прекрасно все придумал, Гарри, — одобрила я его замысел. — Мы должны без проволочек заняться этим, да?

Разогретый энтузиазмом Гарри склонился ко мне, я легла на спину и приготовилась платить долги. Я могла наслаждаться любовью Гарри, когда мне было страшно и тревожно на душе, когда я нуждалась в нем. Но едва был утолен мой легкий чувственный голод, мне не надо было больше ничего, кроме как оказаться в своей собственной одинокой постели. Но сейчас Гарри был возбужден блеском своего ума, а я хотела, чтобы он почувствовал себя удовлетворенным и счастливым и не испытывал никакого желания делиться предстоящими планами с Селией, вернувшись в ее кровать.

— Приходи утром ко мне в контору. — Я вздохнула, как будто удовольствие от его поцелуев переполняло меня. — Мы напишем письмо лондонским адвокатам. Завтра. О-о, Гарри!

После того как Гарри оставил меня, я сидела еще два-три часа, глядя на потухающие поленья и ни о чем не думая. Я заслужила этот подарок. Следующие шаги, которые мне предстояло сделать, напоминали прогулку по гребню горы, круто обрывающейся у самых ваших ног. Шаг, другой — и крутизна захватывает вас, и вы уже не можете остановиться и вернуться назад. Для меня тоже не будет обратной дороги.

И я подарила себе несколько минут, чтобы постоять на вершине и подумать, что я собираюсь делать. Найду ли я силы вынести это? Мне предстоит все разрушить, чтобы выплатить эти деньги. Мне придется не жалеть ни земли, ни людей, ни ритма нашей жизни, пока золото не потечет, как кровь, ради этой проклятой цели.

Вы никогда не трудитесь на земле ради сегодняшнего дня. Вы всегда озабочены следующим сезоном, следующим годом и будущими годами. Если вы сеете пшеницу, то делаете это ради вашей собственной выгоды. Но если вы сажаете деревья, то это вы делаете ради ваших наследников. Я всегда сажала деревья. Я планировала на пятьдесят лет вперед. Я не согласна отдавать этой земле свою любовь, деньги и заботу ради какого-то несчастного кузена. Это можно делать только для своей плоти и крови. Чего бы это ни стоило.

Все случилось как я и предполагала. После ночи любви со мной Гарри едва успел до завтрака обменяться полудюжиной слов со своей женой, пока чудным июньским утром все мы не собрались вокруг накрытого стола. Селия, одетая в простое черное платье, отделанное черным кружевом, выглядела такой свеженькой, какой может выглядеть молодая женщина, отлично проспавшая не меньше двенадцати часов. Не сомневаюсь, что рядом с ней я имела несколько изможденный вид. Но я безоблачно улыбалась, поскольку трудности уже были преодолены и дальше все зависело только от меня. Я взяла чашечку ароматного французского кофе из рук Селии и ломтик ветчины с блюда. Но тут дверь отворилась, и вошел мой муж.

Он шел легким, пружинистым шагом, будто он не валялся мертвецки пьяный прошлую ночь и многие, многие предыдущие. Он с искренней симпатией улыбнулся Селии, затем обернулся ко мне, и его улыбка превратилась в насмешливую гримасу.

— Моя дорогая жена. — Он произнес эти слова так, будто они наполнили его рот горькой желчью.

— Доброе утро, — ровно ответила я и села к столу.

— Беатрис, я зайду после завтрака в твою контору, и мы обсудим тот вопрос, который затронули вчера ночью, — напыщенно заговорил Гарри, хотя лучше бы ему было помолчать.

— Прошлой ночью? — переспросил Джон, не поднимая глаз от тарелки. — Что же вы втроем обсуждали?

За своим серебряным кофейником Селия казалась невозмутимой.

— О нет, обычно они вдвоем целыми часами обсуждают свои доходы и расходы, — вмешалась она. — Вы знаете, кем они становятся, когда дело касается Вайдекра.

Джон бросил на нее пристальный взгляд.

— Да, я это знаю, — коротко ответил он.

Воцарилось неловкое молчание.

— Обязательно приходи, — обратилась я к Гарри. — А потом я бы хотела съездить с тобой к Хейлам в Риди-Холлоу. Представь, они проложили дренажную канаву и несколько труб, которые прекрасно осушили их поле. Но я не уверена, что с талой водой это поможет.

— Ты знакома с этим вопросом лучше, чем кто-либо, Беатрис, — галантно ответил Гарри. — Интересно, не собираются ли они использовать водяной насос?

Даже ледяное молчание Джона и опасное присутствие Селии не могли удержать меня от улыбки.

— Послушай, Гарри, — заметила я. — Довольно играть в игрушки. Я думала, что ты уже забросил свои насосы, ветряные мельницы и десятипольную систему.

Гарри сокрушенно рассмеялся.

— Это как раз было самое интересное из того, что мы видели во Франции, — мечтательно произнес он. — Как бы я хотел установить насос в Вайдекре.

— Немного позже мы выстроим плотину, — поддразнила я его. — В Суссексе надо жить как в Суссексе, Гарри, у тебя и так самая прогрессивная ферма во всей округе.

Гарри улыбнулся в ответ.

— Я буду экономным, Беатрис, — разумно пообещал он. — Ты же знаешь, что я интересуюсь такими вещами только потому, что они могли бы принести пользу.

— Экономить для чего? — Резкий голос моего мужа нарушил плавное течение нашей беседы. — Вы знаете, ради чего Гарри намерен экономить, Селия?

Селия выглядела озадаченной, но ее преданность интересам Гарри заставила ее промолчать.

— Гарри и я планируем создать фонд, чтобы обеспечить будущее Джулии и Ричарда, — ровным голосом ответила вместо нее я. — Мы еще не обсуждали это в деталях, пока это только проект. Мы собирались вернуться к этому сегодня утром. Разумеется, вы с Селией тоже приглашаетесь принять участие в этой беседе, но боюсь, что это не тот вопрос, который вас может заинтересовать. К тому же мы еще не все достаточно хорошо обдумали.

Глаза Джона были столь же настороженными, насколько безмятежными были они у Селии.

— Вы планируете будущее, Беатрис?

Любой мог расслышать подозрение и ненависть в его голосе. Я коротко взглянула на лакея, стоявшего у дверей. Его лицо оставалось каменным.

Я прекрасно знала его, я знала их всех. Он был сыном Ходжетта, привратника. Его взяли в дом после того, как он не справился с работой сторожа у Гарри и позволил хорьку похозяйничать в наших вольерах. Я спасла его от битья, а его отца — от штрафа. Он обожал меня. Я могла быть уверена, что сведения об этой беседе не просочатся в деревню, кроме разве что слухов о том, что муж мисс Беатрис недостоин целовать землю, по которой она ходит.

— Конечно, я планирую будущее, Джон. — Я видела, как исказилось лицо мужа, когда я произнесла его имя. — Я делаю это ради нашего ребенка, как всякая мать. И я также делаю это для нас с тобой, как всякая жена. Ты можешь не сомневаться, я всегда буду думать о тебе и планировать твою жизнь, пока ты жив…

Селию успокоил мой нежный тон и сладость моих слов. Но Джон побледнел, он понял прозвучавшую в них угрозу. Сегодня я его больше не услышу. И я найду способ заставить его замолчать навсегда.

Я встала из-за стола.

— Значит, через десять минут в моей комнате, Гарри? — спросила я.

Гарри поднялся с места, поскольку я намеревалась уходить. Джон несколько помедлил с этим жестом вежливости, но я молча ждала, не спуская с него глаз, и он подчинился. Мне доставила тайное удовольствие эта маленькая победа. Я третировала его, как третируют дурно воспитанную собаку. Но бывают случаи, когда не поддающееся дрессировке животное приходится бросать в воду, привязав предварительно ему на шею камень.

Я пошла в контору.

Везде в Вайдекре я чувствовала себя как дома, но когда я сидела здесь, за своим огромным рабочим столом, перед картой нашего поместья, глядя в окно, за которым кружились ласточки, мною владели совершенно особые чувства. Именно здесь билось сердце Вайдекра. Мне было хорошо в наших чудесных лесах, на наших пахнущих чабрецом холмах, на мягкой песчаной земле долин, но здесь, где лежали мои книги, с записанными в них фамилиями наших людей, где складывалось их будущее, мне было особенно спокойно. Именно сюда стекались наши доходы из банковских счетов наших зерноторговцев от еженедельной ренты, от растущих урожаев и от продажи шерсти и мяса. И здесь же эти деньги тратились: на дополнительное оборудование, новые семена и на дом. Эти затраты казались мне необходимыми, и против них я не возражала. Мы жили хорошо в Вайдекре, и мои книги, своими черными строчками на белой бумаге, словно подтверждали, что мы можем позволить себе жить хорошо, так как это поместье делает нас богатыми.

И сейчас это благосостояние, эта циркуляция бумажных денег и золотых монет должны найти себе новое русло. Они дадут моему сыну власть, дадут ему землю, предоставят ему даже комнату, где я сижу, отдавая приказы. Ричард, мой любимый сыночек, которого я пойду купать через несколько минут, станет здесь хозяином, если я смогу все это ему предоставить.

Гарри постучал в дверь и вошел. Поцелуй, которым он коснулся моей щеки, был вторым за сегодня, но разница между ними оказалась велика.

— Присаживайся, — предложила я, и он послушно придвинул стул к моему столу.

— Я собираюсь написать в Лондон нашим адвокатам, чтобы поднять вопрос о майорате. Когда мы будем знать, во что они примерно оценивают такую покупку, мы сможем лучше ориентироваться, — деловым голосом произнесла я.

— Хорошо, — кивнул Гарри.

— Но мне кажется, что до этих пор лучше не говорить много о наших планах, — продолжала я. — Я еще ничего не сообщала Джону, и, думаю, будет разумно, если пока ты ничего не станешь рассказывать Селии.

— О? — удивился Гарри. — Почему?

— Ах, Гарри, — ответила я. — Ты так плохо разбираешься в женщинах. Если Селия узнает, что ты планируешь будущее Джулии, она поймет, что ты осведомлен о ее бесплодии. Боюсь, что это разобьет ее сердце. Больше того, она решит, что я предала ее. Пока мы не будем знать наверняка, что мы в состоянии выкупить майорат и предоставить право наследования Ричарду и Джулии, я думаю, что Селии незачем знать об этом. Это могло бы показаться ей упреком в том, в чем она не виновата.

— Совершенно справедливо, — быстро согласился со мной Гарри, он всегда был очень щепетилен с Селией. — Я терпеть не могу ее расстраивать. Но она все равно все поймет, когда контракт о совместном владении Джулии и Ричарда будет подписан.

— Ну что ж, тогда ее утешит мысль о том, что будущее Джулии обеспечено и что она сыграла свою роль, родив наследницу для Вайдекра.

Гарри кивнул и подошел к окну. Услышав шорох шагов по гравию, я встала за его спиной. По розовому саду бесцельно прогуливался мой муж. Глядя на его ссутулившиеся плечи, я поняла, что он обнаружил приготовленную для него в библиотеке бутылку и уже выпил стакан, чтобы встретить наступающий день. Целый день без шуток, без смеха, без любви в доме, который смердел от греха. Джон потерял быстроту и легкость походки. Он лишился той гордости, которая делала его шаги легкими, улыбку радостной, а любовь великолепной. Я украла его достоинство, а вместе с ним уверенность в себе и силу. Если я найду способ, то я сделаю еще больше.

— А как Джон? — вполголоса спросил Гарри.

— Как видишь, — пожала я плечами. — Я ни о чем не рассказывала ему. Он совершенно некомпетентен в таких вопросах. Если он будет продолжать так пить, то я напишу его отцу и мы поинтересуемся, можем ли мы распоряжаться его долей состояния Мак-Эндрю. Ему нельзя доверять деньги. Он пропьет все завтра же.

Гарри кивнул, не отводя глаз от спины Джона.

— Он стыдится той ошибки, которую он допустил с маминым лекарством? — поинтересовался Гарри.

— Я полагаю, — ответила я. — Но он не делился этим со мной. Он знает, что я не смогу простить ему той ночи. Если бы он тогда так не напился, наша дорогая мамочка была бы жива. — Я прижалась лицом к оконной раме. — Я не могу сдержать слез, когда думаю, что этот клоун посмел небрежно приготовить ей лекарство.

Лицо Гарри вспыхнуло от гнева.

— Я прекрасно понимаю тебя, — сказал он. — Если б мы только знали наверняка. Но, Беатрис, мы не можем быть уверены. У нее всегда было слабое сердце, и нас предупреждали, что придет день и мы лишимся ее.

— Ужасно, что это произошло из-за его глупости, — воскликнула я.

— Не понимаю, что могло вызвать мамин приступ. — Его глаза трусливо заглянули в мои. — Джон говорил с тобой об этом?

— Нет. — Настала моя очередь лгать. — Приступ случился как раз перед тем, как мама вошла в гостиную. Возможно, она слишком быстро поднялась по лестнице. Джон понятия не имеет, отчего это могло произойти.

Гарри согласно кивнул. Когда реальность пугала его, ложь ему нужна была, как глоток воздуха.

— Я понимаю, что мы ни в чем не можем быть уверены, — тихо продолжила я. — Но всему дому известно, как пьян он был тогда. Разумеется, я не смогу простить его. И конечно же, ему стыдно. Он нигде не показывался с тех пор. Его ни к кому не приглашают, даже к беднякам.

— Это особенно горько для него, — согласно кивнул Гарри.

Джон шел по тропинке, ведущей в сторону беседки, едва волоча ноги. Войдя туда, он буквально рухнул на скамью.

— Естественно, — ответила я. — Вся его жизнь и вся его гордость заключались в его профессии. Я думаю, он предпочел бы умереть.

Напряжение моего голоса почувствовал даже мой брат.

— Ты ненавидишь его так сильно? — переспросил он. — Из-за мамы?

Я кивнула.

— Я не прощу ему его поведения с мамой, его обращения со мной, его профессиональных неудач. Я презираю его за пьянство в ту ночь и во все последующие. Жаль, что я вышла за него замуж. Но при твоей поддержке и помощи, Гарри, будем надеяться, он не сможет навредить мне.

— Да-да, это жестокое разочарование для тебя, Беатрис, — поддержал меня Гарри. — Но здесь, со мной, ты в безопасности. Если его отец действительно перепишет его долю на тебя, то Джон не сможет причинить тебе никакого вреда. Ему придется довольствоваться рентой, которую ты ему дашь, и он будет жить только там, где ты ему позволишь.

— Да, все будет именно так, — кивнула я, обращаясь больше к самой себе. — Во всяком случае, нам надо поскорее разузнать о майорате все, что возможно.

Прошло долгих два месяца, пока мы получили первые известия. Юристы подняли свои пыльные фолианты и сквозь сотни лет проследили историю Вайдекра до того момента, когда было принято решение об исключительном наследовании. Это был общепринятый путь. В те далекие дни, когда мои предки впервые пришли в Вайдекр и увидели его дремлющие холмы, островки грязи, крытые дранкой нищие лачуги, они сами были жадными до земли воинами, пришедшими с норманнскими завоевателями, они нуждались в женщинах лишь постольку, поскольку те могли рожать и воспитывать для них сыновей. Ничто другое не представляло для них ценности. Разумеется, они установили закон, по которому только мужчины могли владеть землей.

И никто никогда не менял его.

Целые поколения женщин жили на этой земле. Выходили замуж, вынашивали детей, рожали. Матери и жены наследовали ответственность, но не власть, поскольку мужья и сыновья отдавали приказы, брали доходы и брали их самих. Сквайры, ушедшие в Крестовые походы на целые годы, оставили свои земли на попечение женщин и, вернувшись, нашли поля ухоженными, урожай собранным, дома отремонтированными и землю плодородной. Странники на своей родной земле, загоревшие под чужим солнцем, они без тени сомнения отобрали власть у женщин, которые вложили свою жизнь и свою любовь в процветание и могущество Вайдекра и нашего дома.

Они все похоронены в вайдекрской церкви, эти странствовавшие лорды. У нас в доме остались их портреты, в полном вооружении, с набожно сложенными руками. Я иногда представляла, как они лежали в постели подле своих спящих жен, уставившись пустыми глазами в потолок, и видели перед собой пустыню, банды неверных и далеко на горизонте — Иерусалим.

Их жены так же уставали и так же глубоко засыпали, как бывало со мной после тяжелого дня работы в поле или за рабочим столом. Иногда им, наверное, приходилось считать овец, и они, как и я, целые дни проводили в седле, сгоняя глупых животных в отары и крича, как крестьянки, на собак. Жены крестоносцев уставали так же сильно и засыпали так же крепко, как я, — сном женщины, на плечах которой и дом, и земля. У нас не было времени мечтать или гоняться за битвами или славой. Мы были оставлены наедине с домом и землей, ждущими наших рук, и на нашу долю не осталось ни славы, ни власти, ни богатства.

Сквайры Вайдекра не принадлежали к знати, как Хаверинги, или к богатым торговцам, как де Курси. Они оставались дома немного больше, чем эти великие мужи, но им тоже много пришлось побродяжничать с Вайдекром в сердце и его деньгами в котомке. Долгие годы они прожили в изгнании, пытаясь убедить армию круглоголовых[18] оставить сено на лугах, а лошадей — в поле.

Во времена Протектората вайдекрские женщины жили изгнанницами на собственной земле, оставаясь спокойными и полными достоинства и надеясь только на то, что им позволят не уходить из родной усадьбы. Конечно, им удалось достичь этого. Разве есть женщина, которой неизвестно, как стать почти невидимой и сконцентрироваться только на выживании — без власти, без денег и без всякой помощи?

Когда пришел Стюарт, сквайры вернулись домой с триумфом, и их встретили усталые бледные женщины, у порога робко приветствующие возвращение хозяина. Едва сойдя с лошади, они уселись в хозяйское кресло, будто никогда не покидали его. И жены покорно вернули им свои книги, ключи и все полномочия, будто они никогда не знали ничего, кроме рукоделья, и не годились ни на что иное, кроме как составлять букеты и петь песенки.

Моя прапрапрапрабабушка была одной из таких женщин. Каждый день я проходила мимо ее портрета, на котором она была изображена в декольтированном платье. У нее были полные белые руки и ротик бантиком, как у всех женщин того времени. Безвольная складка возле губ слегка напоминала рот Гарри. Но мне хотелось думать, что на самом деле рот ее был крепко сжатым, а подбородок — твердым, как у меня. Кроме того, я узнавала себя в ее глазах, хотя они у нее были голубые. Но в их глубине что-то таилось: какая-то настороженность, подозрительность, — как будто она так же хорошо, как я сама, знала, что женщина может работать, может беречь, но она никогда не сможет владеть чем-то. И всегда, проходя мимо ее портрета, я задумывалась над тем, как ей удавалось спрятать свою ненависть и гнев, когда она покидала хозяйское кресло ради гостиной. Я постараюсь избежать такой участи.

Если бы я могла сама выбирать свою судьбу, я предпочла бы сражаться за Вайдекр так, как сражались мои предки: с открытым забралом и не на жизнь, а на смерть. Но теперь мы принадлежим к цивилизованным людям, и единственный шанс, оставшийся для меня, — это стать необходимой сквайру: либо в поле, как было с моим папой, либо, как в случае с Гарри, — и в поле, и в конторе, и в постели.

Но моему сыну и моей дочери не придется лгать и интриговать или продавать свое тело, чтобы получить право на землю. Они получат ее законным путем, подтвержденным актом парламента. При этой мысли удовлетворенная улыбка скользнула по моим губам и спряталась в уголках глаз.

Письмо из Лондона достаточно ясно обрисовало ситуацию. Процесс потребует примерно таких издержек, как мы и ожидали; утверждать его будут в палате лордов. В первую очередь мы должны компенсировать утраченное наследство Чарлзу Лейси. В настоящий момент его надежды не были очень высоки, поскольку слухи о том, что Селия бесплодна, еще не просочились за стены Вайдекра, но по действиям, предпринимаемым Гарри, он может обо всем догадаться. В этом случае он, вероятно, запросит около сотни тысяч фунтов, и, пока мы не удовлетворим эти требования, майорат не сможет быть выкуплен.

— Не думаю, что нам под силу собрать такую сумму, — задумчиво сказал Гарри, продолжая держать письмо. — По крайней мере, не заложив Вайдекр. И нам никогда не удастся выкроить ее из наших доходов.

— На это пойдут деньги Мак-Эндрю, — твердо произнесла я. — А судебные издержки мы сможем оплатить, если заложим некоторое количество земли. При разумном управлении мы выплатим долги лет через десять — двадцать, как раз к совершеннолетию детей.

— Да, но вряд ли старый Мак-Эндрю согласится купить для своего внука Вайдекр такой ценой, — возразил Гарри. — К тому же он примерно год назад выплатил такую же сумму своему сыну.

— Я как раз и думаю об этих деньгах, — медленно сказала я. — Если мы получим полномочия, мы сможем распорядиться ими как пожелаем.

— На каком основании? — поинтересовался Гарри, подходя к окну.

В саду все еще цвели астры, и их царственный аромат, смешиваясь с острым запахом хризантем, поднимался к моему окну.

— Потому что он пьет, — жестко ответила я. — Над ним можно учредить опеку.

Гарри даже отпрянул, будто его укусила оса.

— Опеку! — задохнулся он. — Беатрис, ты сошла с ума! Я знаю, что Джон пьет, и пьет каждый день. Но он не показывает этого. Он вполне здоров.

— Думаю, что он будет пить еще больше. — Я подавила мгновенно возникшее чувство сожаления. — А если он будет пить больше, то либо станет недееспособным, — в таком случае ты сможешь взять над ним опеку, — либо он вообще сопьется до смерти, в таком случае я получу после него наследство. Так или иначе, но эти деньги будут наши.

— Да-а, но, Беатрис… — Гарри вернулся в комнату, его лицо стало серьезным. — Если дело обстоит так, то это трагедия. Джон — еще молодой человек, у него впереди вся жизнь. Он поправится, вы еще сможете быть счастливы вместе, и тогда он с удовольствием вложит свои деньги в это предприятие. Я знаю, что сейчас ты сердита на него, но он еще может стать прежним доктором Мак-Эндрю.

Я подарила Гарри грустную, почти ангельскую улыбку.

— Я молюсь об этом каждую ночь, — выдавила я из себя. — Я надеюсь и верю всей душой, что тучи над моим мужем рассеются. Но если этого не случится, то я должна буду нести ответственность за будущее моего сына.

Гарри с облегчением улыбнулся.

— Я уверен в этом, моя дорогая, — сказал он. — Я знаю, как ты заботишься о Джулии и Ричарде. Скажи, что ты не всерьез думаешь об опеке над Джоном.

— Конечно нет. — И я поспешила перевести разговор в более спокойное русло.

Но оставалась еще Селия. Она гуляла с Джулией в розовом саду, когда Джон увидел их и вышел им навстречу из беседки. Перехваченные ленточками башмачки Джулии все время стремились шагать самостоятельно; особенно она любила, придерживаясь за руки взрослых, быстро топать, постоянно при этом меняя направление и то и дело плюхаясь на толстенький задик.

Из моего окна я хорошо видела их обеих и слышала чистый голос Селии.

— Вы не думаете, что Джулия слишком рано начала ходить? — спросила она у Джона, на минутку выпрямляясь и держась обеими руками за поясницу.

— Нет, — ответил Джон.

— Если бы мы продолжали ее пеленать, то, думаю, она не начала бы ходить до двух или трех лет, — с легкой гордостью предположила Селия.

— Ребенок — это все равно что маленький зверек, — заметил Джон, — дети сами знают, что для них лучше. Если они с самого рождения могут свободно управляться со своими ручками и ножками, то они и ходить начинают раньше.

— А ее ножкам не больно, как вы думаете? — тревожно спросила Селия.

Джон повернулся и мягко улыбнулся Селии.

— Конечно нет, — уверенно произнес он. — Она скоро начнет проворно бегать.

— Так хорошо, что вы вышли из дому в такой чудесный день, — приветливо сказала Селия. — И так приятно, что можно расспросить вас о Джулии. Вы скоро начнете опять практиковать, правда, Джон? После тех ужасных событий прошло уже больше трех месяцев.

Тень пробежала по его лицу, и он опять взглянул на Селию.

— Едва ли, — тихо ответил он. — Боюсь, что я никогда больше не буду практиковать. Моя репутация погибла, я лишился дела, которое было мне очень дорого. Вайдекр поглотит всех нас, рано или поздно.

Я замерла, стоя у окна. Если беседа примет более разоблачительный характер, я всегда смогу выйти и прервать ее. Я не позволю Джону никаких намеков и откровений с Селией. Каждый из них в отдельности знает слишком много. Они не должны сложить из этого одну картину.

— Вы должны перестать пить, — нежно и убедительно сказала Селия. — Вы же знаете, как это вредно для вас и как несчастна из-за этого дорогая Беатрис. Вы постараетесь бросить это, правда, Джон?

Джон выпрямился и задумчиво коснулся золотой головки хризантемы.

— Я попытаюсь, — неопределенно ответил он. — Эти прошедшие месяцы похожи на какую-то фантасмагорию, а не на реальность. Иногда мне кажется, что вот сейчас я проснусь в кровати рядом с Беатрис, ожидающей нашего ребенка, и этого кошмара не будет: ни моего отсутствия, ни рождения ребенка, ни смерти вашей свекрови. Когда я пью, я начинаю верить, что все это сон, что моя жизнь течет так же счастливо, как несколько месяцев назад.

Селия — какой отвратительный флирт! — положила свою руку поверх руки Джона:

— Вы должны перестать пить. Вы попытаетесь, хорошо, Джон?

И мой разбитый пьянством муж взял ее руку и поцеловал.

— Я попробую, — пообещал он.

Теперь я окончательно убедилась, что он в моих руках.

Он был в моих руках, как прирученный жеребенок, потому что он был почти влюблен в Селию и ее ребенка. Преданный и напуганный мною, он склонялся к Селии, как к подножию статуи Невинности. Любовь Селии к ребенку, ее доброта и тепло — все это удерживало Джона от мыслей о смерти. И он бежал из моего мира в мир яркого пламени ее чистоты.

И это давало мне ключ к власти над ним. Пока он оставался в Вайдекре из преданности Селии, он не мог вредить мне. Он любил ее и, значит, был уязвим. Мое положение становилось более безопасным.

Но для них это означало совсем другое. Я не была холодной уравновешенной женщиной из тех, кто охотно делится всем, что любит или когда-то любил в прошлом. Я никогда не забывала, что однажды Селия пыталась отобрать у меня Гарри. И что он, вместо того чтобы стать моим любовником, предпочел тратить время и силы на ухаживания за этой простушкой. А также скольких усилий мне стоило сделать их чужими друг другу. И если б не фатальная испорченность Гарри, возникшая в нем из-за жестокости, царившей в их школе, я никогда не смогла бы удержать его от любви к Селии. Мне прекрасно было известно, что я в сотни раз красивее и сильнее, чем она. Но я не всегда могла воспользоваться этим, когда встречалась с той спокойной силой, которую придавало Селии сознание ее правоты. И я не могла быть абсолютно уверена в том, что любой мужчина предпочтет меня, когда вспоминала, с какой любовью смотрел на нее Гарри тогда, в порту, после нашего возвращения из Франции.

Я никогда не прощу Селии то лето. И хотя мне ничего не нужно было в то время, кроме как скакать на лошади и танцевать ночи напролет с Джоном, я не прощу Селии, что она отобрала у меня любовника, даже не приложив к этому ни малейших усилий.

А сейчас мой собственный муж склонялся поцеловать ее руку с таким видом, будто она была королева из романса, а он бедный рыцарь. Конечно, я могла просто фыркнуть в раздражении от этой сцены, разыгравшейся перед моими глазами. Но точно так же я могла запомнить эту слабость Джона и подумать, как мне выгоднее использовать ее. Ибо я должна ее использовать. Даже если бы у меня не было на то других причин, мне следовало наказать Джона хотя бы за то, с каким видом он поднимает на Селию глаза. Неважно, нужен он мне или нет. Я не хочу, чтобы мой муж любил кого-нибудь еще.

К обеду в тот день я оделась с особой тщательностью. Я отдала переделать то черное бархатное платье, которое носила в зиму после папиной смерти. Чичестерская модистка знала свое дело, и глубокие пышные складки мягко облегали мою грудь и талию, выгодно подчеркивая их и переходя в роскошные фалды на бедрах. Шелковые нижние юбки таинственно шуршали при каждом моем движении. Я приказала горничной напудрить мои волосы особенно тщательно и украсить их черной лентой. Такую же ленту я завязала бантом на шее вместо жемчужного ожерелья. С приходом зимы моя кожа чуть побледнела и казалась совершенно молочной на фоне черных украшений. Перед тем как открыть дверь гостиной, я слегка покусала губы, чтобы они стали ярче.

Гарри и Джон стояли у камина, причем Джон старался держаться от него как можно дальше. Гарри грел свой пухлый зад, откинув фалды сюртука и попивая шерри. Джон, как я сразу заметила, потягивал лимонад. Я оказалась права. Селия пытается спасти моего мужа. И он надеется направить стопы по праведному пути. Гарри откровенно охнул, увидев меня, а Джон слегка оперся рукой о камин, будто одна моя улыбка могла сокрушить его.

— Клянусь, Беатрис, ты сегодня очаровательна, — сказал Гарри, придвигая мне стул.

— Благодарю тебя, Гарри, — томно произнесла я. — Добрый вечер, Джон. — Взгляд, который я бросила на него, был теплым и чувственным. Я увидела, как побелели костяшки его пальцев.

Дверь гостиной отворилась, и вошла Селия. Траур, который так выгодно оттенял мою красоту, совершенно губил ее, я заметила это еще два года назад. Сегодня, когда я сияла красотой и здоровьем и казалась теплой камеей, лежащей на черном бархате, она выглядела постаревшей и изможденной в своих черных одеждах.

Ее карие глаза мгновенно увидели стакан лимонада в руке Джона, и ее щеки вспыхнули, придав лицу девическую прелесть.

— О! Отлично! — радостно воскликнула она. И когда Гарри предложил ей стакан шерри, она предпочла лимонад из дружеской солидарности.

Я же улыбнулась и, взяв предложенный мне шерри, стала пить его с нарочитым наслаждением.

Страйд пригласил нас к обеденному столу и подал мне знак, что хотел бы поговорить со мной. Позволив Гарри проводить меня на место, я пробормотала извинения и вышла.

— Мисс Беатрис, я подумал, что мне следует поставить вас в известность, — вполголоса сказал он. — Леди Лейси приказала не подавать вина к обеду, а также не подавать мужчинам портвейн после обеда.

Я издала невольный смешок.

— Не будьте дураком, Страйд, — сказала я. — Стаканы для вина на столе?

— Да, стол был накрыт еще до этого приказа, и я не стал ничего предпринимать, не сообщив вам.

— Вы поступили совершенно правильно, Страйд. Разумеется, мы будем пить вино сегодня вечером, и сэр Гарри потребует свой портвейн после обеда. Продолжайте наливать вино моему мужу, а если он захочет пить лимонад, он вполне может отказаться.

Страйд кивнул, и я вернулась к столу с улыбкой на устах.

— Все в порядке? — поинтересовался Гарри.

Я кивнула и наклонилась к Селии.

— Я объясню тебе насчет вина попозже, — тихо сказала я.

Она удивленно посмотрела на меня и инстинктивно перевела глаза на моего мужа. Он крепко сжал губы, и было заметно, каких усилий ему стоило держать себя в руках. Страйд вернулся в комнату, и, пока два лакея подавали мясо, он разлил вино в каждый стакан, как я и приказала.

Глаза Селии опять вернулись ко мне с невысказанным вопросом, но я в это время смотрела на Гарри, расспрашивая его о недавно назначенном главном ловчем.

— Конечно, мы оставим наших собак, — говорил Гарри. — И мистер Халлер будет смотреть за ними. В любом случае я бы предпочел, чтобы он служил у нас весь этот год траура, поскольку хоть он прекрасно знает правила охоты, но должен познакомиться с нашими лесами. А я хочу быть уверенным, что на следующий год мы будем охотиться.

— Хорошо, — согласилась я.

Мистер Халлер арендовал Дауэр-хаус, красивый квадратный дом по дороге в Чичестер, построенный из песчаника и бывший примерно вполовину меньше Вайдекр-холла. И теперь мистер Халлер был не в восторге, узнав, что наша охота остается без хозяина на ближайший год.

— Как многого я буду лишена в этом году, — тоскливо сказала я.

Мой тон заставил Джона напрячься. Его стакан стоял перед ним, сверкая как рубин, он чувствовал аромат вина.

— Да, — согласился Гарри. — Из всех людей мама больше всего хотела, чтобы мы получали удовольствие от жизни.

Я, не выдержав, хмыкнула.

— Но не я, Гарри. Она могла позволить тебе все, но всегда стремилась держать меня подальше от лошадей.

— Это верно, — подтвердил Гарри. — Но я не хотел бы проявлять неуважение к ее памяти. Хотя пропускать сезон, конечно, очень обидно.

После чего он переключил свое внимание на блюдо, стоявшее перед ним, и одобрительно кивнул Селии:

— Просто великолепно, моя дорогая.

Она улыбнулась и просияла от этой маленькой похвалы.

— Этот рецепт папа привез из своего лондонского клуба, я подумала, что это должно тебе понравиться.

Плечи Джона расслабились, и он принялся есть.

— Я так рада, что у тебя хороший аппетит, Джон, — приветливо обратилась я к нему. — Я так страдала, что ты ничего не можешь проглотить.

Он беспомощно опустил вилку. Глаза Гарри выражали симпатию и сочувствие мне, но Селия выглядела встревоженной и недоумевающе смотрела в мое лицо. Я тепло улыбнулась ей и потянулась к рюмке с кларетом.

— Что ты собираешься делать завтра, Гарри? — поспешила я отвлечь от себя внимание. — Я хотела бы побывать в Чичестере, чтобы заказать экипаж, в котором я буду ездить, пока не смогу вновь скакать верхом.

— Тогда мне придется тоже поехать, — галантно сказал Гарри. — Я совсем не хочу видеть тебя возвращающейся домой в каком-нибудь высоком рыдване.

Я рассмеялась любовным, гортанным смехом, вилка Джона стукнула о тарелку, и он отодвинул пищу.

— О нет! — продолжала я. — Я бы хотела что-нибудь спортивное и легкое, с парой каурых в придачу.

— Я бы тоже не прочь поехать с вами, — вступила Селия в разговор. — Джулии нужны новые башмачки, но я не хочу заказывать их у экрского сапожника. У него такая грубая кожа.

Слуги переменили тарелки, и Гарри принялся разрезать тушку фазана. Селия и я получили грудку, Джон пару лап, буквально тонувших в пряном соусе. Он смотрел в тарелку, и я видела, что к его горлу подкатывает тошнота и его обуревает желание выпить. Я подождала, пока его обслужат, и затем наклонилась вперед.

— Постарайся съесть это, — ласково произнесла я. — Не выходи из-за стола, пожалуйста, Джон.

Это переполнило чашу. Он резко отодвинул стул, будто тот жег его, и сделал два торопливых шага к двери. Там он обернулся и отвесил поклон Селии:

— Прошу прощения.

Лакей кинулся открыть дверь перед ним, потом со стуком ее захлопнул. Я кивнула, чтобы унесли прибор Джона, и Гарри, Селия и я остались одни.

— Просто позор, — горячо заговорил Гарри. — Ты делаешь все возможное, Беатрис. Бог мой, это просто стыд.

Я уронила голову, будто скрывая слезы.

— Я уверена, что это пройдет, — едва слышно прошептала я. — Я уверена, он сможет побороть себя.

Я надеялась избежать беседы с Селией, засидевшись с Гарри после обеда и потом отправившись прямо в постель. Но на следующий день, еще до завтрака, она постучала в мою дверь и попросила разрешения войти. Она выглядела много старше своих двадцати шести. Под глазами пролегли тени, — видимо, она совсем не спала эту ночь, — и ее лоб перерезала глубокая морщина. Хорошо выспавшаяся, с лицом, сияющим как майский день, я приветливо улыбнулась ей и пригласила войти.

— Я насчет Джона, — начала она.

Я улыбнулась. Селия вмешивается в мои дела, она позволяет себе тревожиться о моем муже. Странные новости.

— Да. — Я вернулась к столу и опустила глаза на бумаги, лежащие передо мной.

— Беатрис, он вчера после обеда вернулся к себе в кабинет и опять напился, хотя обещал мне не делать этого. — Тон Селии звучал упреком.

— Да, — с сожалением ответила я.

В бумагах передо мной были записи вайдекрских урожаев с тех пор, как я начала вести их подсчет. Мне требовалось узнать, что мы выиграем, если станем использовать Вайдекр как ферму, а не как жилую усадьбу.

— Беатрис, извини, что я вторгаюсь в ваши дела. — Но в ее голосе не слышалось сожаления.

Я внезапно вспомнила тот день, во Франции, когда Селия вошла в мою спальню со словами извинения на устах, но с полной уверенностью, что я не откажусь накормить моего голодного ребенка.

— Ты не вторгаешься, Селия, — вежливо ответила я, интонацией давая понять, что она все-таки позволяет себе лишнее. — Продолжай, пожалуйста.

— Вчера в его кабинете стояли две открытые бутылки виски. Он выпил их обе. — Ее лицо выражало недовольство. — Как они туда попали?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Возможно, Джон приказал своему камердинеру принести их. Он пьет уже четыре месяца, вспомни об этом, Селия. Слуги уже привыкли к этому.

— Но мы должны запретить им приносить ему выпивку. — Селия энергично перегнулась через стол, глядя мне в глаза, ее усталость исчезла. — Ты должна сказать об этом Страйду, и надо, чтобы вино не подавали к столу и даже не держали его в доме, пока Джон не поправится.

— Думаю, ты права, Селия, — кивнула я. — Здоровье Джона — это самое главное. Мы должны найти пути вылечить его. Возможно, ему следует уехать. Есть клиники, которые специализируются на таких случаях.

— В самом деле? — спросила Селия. — Я не знала. А он согласен?

— Мы можем настоять, чтобы он согласился. Надо просто обязать его заняться лечением, — неопределенно ответила я.

— Похоже, что придется прибегнуть к этому, — вздохнула Селия. — Но это ужасно. Мы уже сейчас должны помочь ему.

— Если ты уверена, что это поможет, — схитрила я, — сегодня я велю подать вино всем, кроме Джона, чтобы он привыкал пить лимонад, когда вокруг него пьют вино. Ведь если он будет обедать вне дома, к столу всегда будет подаваться вино, не так ли?

— Я не подумала об этом, — признала Селия. — Но я уверена, что мы вообще должны исключить вино на нашем столе, по крайней мере в первые дни. Ты прикажешь, Беатрис?

— Конечно. — Я улыбнулась ей. — Все, что угодно, только бы мой муж был опять здоров.

Она пристально смотрела на меня, изучая мое лицо. Маленькая, любящая Селия, которая до сих пор думала, что мир состоит из таких же людей, как она, быстро взрослела. Глупенькая девочка начала понимать, что я совсем не похожа на нее. Но я не позволю ей раскусить меня.

— Извини меня, — к ней вернулись ее обычные манеры, — я не имела права отдавать приказание, не посоветовавшись с тобой. Я была озадачена тем, как бы помочь Джону. И хотела, чтобы на столе не было вина.

— Ничего страшного, Селия. — И я послала ей воздушный поцелуй. — Возможно, ты права. Если это может облегчить положение Джона, пусть так и будет.

— Я пойду прикажу им, — сказала она и выпорхнула из комнаты.

Я углубилась в бумаги. Мне не надо было подслушивать, чтобы понять, как будут разворачиваться события. Селия станет умолять Джона не пить больше. Джон, страдая от виски, выпитого накануне, и от потери гордости и самоуважения, жалобно согласится. Селия, сияя от радости, скажет, что она облегчит ему эту задачу. И, выйдя к обеду, он не увидит сияющего рубинового бокала и не почувствует соблазнительного аромата вина.

Так оно и будет, но после обеда, сопровождаемого моими скрытыми издевками и обольстительными улыбками, он найдет у себя в кабинете две свежие, слегка запотевшие бутылки виски и ключ в замке, чтобы остаться без помех наедине с ними.

Итак, за завтраком мы пили чай и лимонад, Гарри выглядел раздраженным, но ничего не говорил. Селия не поехала с нами в Чичестер, предпочтя остаться с Джоном. Я прекрасно знала, как они проведут этот день: она уговорит Джона выйти на воздух, будет угощать его сладким чаем, они будут гулять и играть с Джулией. Она боролась за его душу со всей силой своего любящего сердца.

Поэтому мы с Гарри поехали в Чичестер одни и там проверили крепость нашего решения экономить деньги для Вайдекра, сопротивляясь всем соблазнам, предложенным нам. Гарри, как и следовало ожидать, дрогнул. Но я оставалась тверда. Мне нужна была незамысловатая легкая коляска, в которой я могла бы ездить по нашим дорогам зимой. Предлагаемые же нам щегольские экипажи были слишком дорогими и ненадежными для поездок к пастухам, в горы.

— Устала, — вздохнула я, когда мы наконец пришли к какому-то решению. — Давай навестим де Курси и заодно выпьем чаю.

Леди де Курси была старой маминой подругой, и ее двое детей родились лишь немногим раньше нас с Гарри. Из всех семей Чичестера семья де Курси была наиболее близка нам по рангу, согласно дотошным маминым исчислениям. Они не имели поместья, но были богаче. Их фамилия отличалась большей древностью, но они не жили на протяжении веков в одном и том же поместье, как мы, Лейси. Приезжая в Чичестер, мы навещали епископа и несколько других семей, но наиболее близки мы были с де Курси.

Хотя мы с Гарри оказались лишены маминого снобизма, но мы до сих пор придерживались выбранного ею круга знакомых. Частично это происходило потому, что мы редко наезжали в Чичестер. Подобно папе, мы встречались только с теми, кто жил по соседству либо охотился вместе с нами. Дороги часто бывали непролазно грязными, а с половины зимы просто непроходимыми. Возможно, из-за этого, возможно, из-за чего-нибудь другого, но мы с Гарри, а теперь и Селия с Джоном, представляли собой обособленную, живущую довольно уединенно группу.

Хаверинги были нашими друзьями, так же как и де Курси. Иногда нас навещали мамины родственники, иногда кто-нибудь из Лейси, но, подобно многим семьям нашего ранга, вокруг нас на многие мили жили одни бедняки. Для мамы они всегда оставались просто анонимной массой, но я, которая улавливала малейший намек на угрозу с их стороны, иногда боялась их.

Для живущих в городе дело обстояло совсем не так. Особняк де Курси стоял далеко от дороги, в окружении шотландских елей, обнесенный высокой стеной, украшенной красивыми острыми пиками. Когда мы с Гарри подкатили к подъезду, там уже стояло несколько нарядных экипажей.

— Вечеринка, — сказала я и сделала гримаску, — пожалуйста, Гарри, не оставляй меня на растерзание старым леди.

Гарри рассмеялся и предложил мне руку, пока наш лакей стучал в дверь. Она отворилась, и дворецкий де Курси, проводив нас по черно-белому мраморному холлу, торжественно объявил:

— Миссис Мак-Эндрю! Сэр Гарри Лейси.

И леди де Курси устремилась к нам.

— Беатрис! Гарри! Дорогие мои! — И она звучно расцеловала нас в щеки.

Мне всегда казалось, что она слишком молода, чтобы быть маминой подругой. Она оставалась для меня той двадцатилетней красавицей, которая, покорив в свой первый сезон весь Лондон, затем вышла за наиболее богатого своего обожателя, каким и оказался де Курси. Не имея ни большого приданого, ни знатной семьи, она завоевала этот дом и несметное богатство исключительно своей красотой. Мне, помешанной на собственности, она казалась просто авантюристкой. Но ее поведение было безупречным. Она являла собой образец светских манер. Я же в глубине души продолжала считать ее умной обманщицей.

Сейчас в ее великолепной гостиной собрались сливки светского общества. Большинство присутствующих были нам хорошо знакомы, меня вовлекли в кружок старых дам немного посплетничать, в то время как Гарри, поглядывая на тарелку с пирожными, болтал у камина с Питером, сыном леди де Курси, и его супругой.

Вскоре все собрались уезжать, и тут мне пришла в голову неожиданная мысль пригласить Изабель де Курси с ее мужем к нам на обед. Такое неожиданное, неофициальное приглашение показалось нашим знакомым еще одним доказательством моей очаровательной непосредственности и было принято.

Селия поджидала нас у окна гостиной, и, когда она вышла на порог встретить нас и вдруг увидела второй экипаж, по ее лицу промелькнула тень.

И я прекрасно поняла почему. Весь день она провела с Джоном, удерживая его от выпивки и заверяя, что к обеду не будет подано ни капли вина. Теперь, одетая к обеду, она с ужасом обнаружила, что Джону предстоит светский раут, а не спокойный вечер в кругу семьи.

Я оставила де Курси с Селией и быстро поднялась наверх переодеться. Надев черное платье из тафты с низким квадратным декольте и пару продолговатых агатовых серег, подчеркивавших мою длинную шею, я осмотрела себя в зеркало и осталась довольна результатом. Я надеялась, что видеть меня такой обольстительной и при этом ненавидеть меня так отчаянно будет невыносимо больно Джону Мак-Эндрю.

Сейчас он уже миновал ту стадию, когда выпивка была нужна ему, чтобы не бояться встреч со мной. Теперь оказалось, что виски, помогавшее ему выжить после кошмара последних месяцев, больше не помогает. Джон понял, почему всегда около постели или на столике его поджидала свежая бутылка и новый стакан. И очень медленно, но до него дошло, что у него теперь два врага: один из них — женщина, которую он любил, другой — пьянство, которому он не может сопротивляться. Он стал бояться погибнуть. Ни жены, ни ребенка, ни работы, ни гордости, ни малейшей привязанности, кроме маленькой Селии. Он боялся, что не выдержит.

Я еще раз улыбнулась своему сияющему отражению и спустилась вниз. Там меня поджидал Страйд.

— Я знаю, — я не могла не рассмеяться, — но в доме гости, и мы не можем заставить де Курси пить лимонад. Пожалуйста, шерри в гостиную, а к обеду — вино. К фруктам подайте шампанское. И джентльменам портвейн, как обычно.

— Стакан мистера Мак-Эндрю наполнять? — нейтральным голосом спросил он.

Я не подала виду, что заметила, как он отбросил слово «доктор» перед именем моего мужа. Теперь он будет для них всю жизнь «мистер», и они не встретят с моей стороны упрека.

— Конечно, — ответила я и прошла в гостиную.

Там уже все собрались. Джон прекрасно держал себя, и глаза Селии с любовью смотрели на него. Гарри щедрой рукой разлил шерри мне, де Курси и себе. В то время как Селия и Джон стояли со стаканами лимонада в руке, я своим звериным чутьем чувствовала, как жадно Джон принюхивается к терпкому аромату.

Обед был подан, и Селия, охватив одним взглядом строй бокалов на столе, остро глянула на меня. Слегка пожав плечами, я указала головой на де Курси.

Джон ел мало, но помнил о манерах и светски беседовал с Изабель де Курси, сидевшей слева от него. Он не прикоснулся ни к белому вину, ни к красному, но я видела, каким взглядом он провожает каждый бокал. Затем подали большую серебряную вазу с фруктами, и послышался обещающий хлопок первой пробки.

Я следила за лицом Джона, он любил шампанское.

— Только один стакан, — сказал он тихо то ли самому себе, то ли Селии. Селия покачала головой лакею, стоявшему за спиной Джона с приготовленной бутылкой. Настал неловкий момент.

— Нет, — сказала Селия недовольным голосом.

Этим лакеем был Джек Леви, сирота, которого отправили бы в сиротский приют, если б я не взяла его в наш дом. И сейчас он посмотрел на меня, ожидая моего приказа, и, увидев едва заметный кивок, налил Джону шампанское и отошел. Гарри провозгласил тост. Гарри всегда их провозглашал. И мы выпили. Джон проглотил свое вино залпом, будто томился жаждой. Леви взглянул на меня и опять послушно наполнил его бокал. Потом опять. И опять.

Изабель болтала об их лондонском сезоне, о балах, на которых они побывали, Гарри расспрашивал ее о городских сплетнях. Питер де Курси рассказывал мне о том, что они собираются купить охотничий домик на севере. Я порекомендовала ему доктора Пирса, который знаком с тамошними краями. Никто не обращал внимания на Джона, который продолжал пить и пить. И никто, кроме меня, не видел, что Селия сидит с низко опущенной головой и по ее щекам текут слезы.

Я подождала, пока ее плечи расправились и она, оглянувшись украдкой по сторонам, вытерла салфеткой слезы и поднялась. Мужчины встали, чтобы проводить нас, Джону при этом пришлось придерживаться за спинку стула. Думаю, что комната изрядно кружилась у него перед глазами.

Остаток вечера прошел довольно вяло. Когда джентльмены присоединились к нам, Джона с ними не было. В ответ на мой немой вопрос Гарри скривился в гримасе.

— Лакей отнес его в кровать, — тихо сказал он мне. — Де Курси ничего не заметил, но, право, Беатрис, это уже переходит границы.

Я кивнула и стала разливать чай. Вскоре де Курси отправились домой, чтобы успеть вернуться по освещенной лунным светом дороге. Их экипаж уже поджидал у дверей, и они устроились внутри с горячими кирпичами, положенными к ногам, и поднятым от ветра пологом.

— До свидания, — тепло попрощалась я, и вместе с дыханием из моего рта вырвался пар. — Приятно было повидать вас. Спасибо, что приехали.

Когда колеса экипажа загрохотали вдали, я вернулась в дом. Гарри уже ушел к себе, сонный от портвейна и светских бесед, но Селия ждала меня у камина.

— Это ты пригласила де Курси, Беатрис?

Я заколебалась. В голосе Селии были жесткие нотки, которых я прежде не слышала.

— Я не помню, — помедлила я. — Гарри или я.

— Я уже спрашивала Гарри, — сказала Селия. — Он говорит, что приглашение последовало от тебя.

— Должно быть, так, — с легкостью призналась я. — Мы часто приглашаем их к обеду, Селия. Я не думала, что у тебя есть причины не любить их.

— У меня нет таких причин. — Ее голос срывался от негодования. — Люблю я их или не люблю — вопрос заключается не в этом, Беатрис. Джон собирался весь день ничего не пить. И никогда больше не пить. Я же сказала ему, что ты дала слово запретить у нас в доме спиртное. Я заверяла его, что он может сидеть спокойно за столом и никто не предложит ему выпивки. Но когда он вышел к столу, оказалось, что перед ним ставят то белое вино, то красное и, наконец, его любимое шампанское. Беатрис, это слишком тяжело для него. Он опять пьян, и утром ему будет плохо. Он чувствует свою неудачу, и он прав. Но это случилось из-за его глупости или же нашего эгоизма.

В ее глазах стояли слезы, но на щеках горели пятна гнева. Я едва могла узнать мою маленькую нежную невестку в этой разгневанной женщине.

— Селия, — с упреком проговорила я.

Ее глаза погасли, щеки слегка побледнели.

— Прости меня. — Долгие годы тренировки выработали в ней эту дисциплину. — Но я расстроена из-за Джона. И надеюсь, что завтра же в нашем доме не будет ни капли спиртного.

— Конечно, — согласилась я. — Но если мы приглашаем гостей, вряд ли мы можем угощать их лимонадом. Не правда ли, Селия?

— Что ж, — неохотно признала она. — Но мы не ждем больше никого на этой неделе?

— Нет, — улыбнулась я. — И пока дома только мы, я думаю нам не следует пить, чтобы не искушать Джона. Мы все должны постараться помочь ему.

Селия приблизилась и поцеловала меня в щеку. Но ее губы были холодны. Она вышла, оставив меня у камина смотреть, как из огня возникают пирамиды и замки, пещеры и драконы, и мысленным оком представлять себе долгую череду падений и неудач человека, за которого я выходила замуж по любви.

На следующий день у нас обедал мистер Наллег, и мы подавали вино. Джон выпил бокал, затем другой. Селия и я оставили их за портвейном, и лакей унес Джона в его комнату мертвецки пьяным.

Затем к нам заглянул доктор Пирс и был оставлен к обеду.

— Одна маленькая птичка сказала мне, что у вас сегодня к обеду заяц в винном соусе, а это мое любимое блюдо, — смеющимся голосом сообщил он Селии.

— Кто же эта маленькая птичка? — спросила она, и ее глаза блеснули.

— Самая прекрасная птичка в нашем приходе, — сказал доктор Пирс, целуя мне руку. Лицо Селии было каменным.

На следующий день нас пригласили к обеду родители Селии, и мы все решили, что Джону лучше не ехать с нами.

Селия имела разговор со Страйдом, и я поняла, что она взяла с него обещание не подавать Джону вино и портвейн. Страйд встретил меня в холле. Его лицо выражало покорное терпение. Жалованье нашего дворецкого было достаточно высоким, чтобы он понимал, чьих приказов в этом доме надо слушаться.

— Мистеру Мак-Эндрю не подавать ни вина, ни портвейна, — разрешила я, — но в библиотеке вы оставите для него две бутылки виски, стакан и холодную воду.

Страйд согласно кивнул. Его лицо не дрогнуло. Я думаю, что если бы я велела ему поставить в библиотеку виселицу для мистера Мак-Эндрю, он бы сделал это не раздумывая.

— Я велела Страйду не давать Джону вина сегодня, — сказала мне Селия, когда мы разместились в экипаже.

— Конечно, — отозвалась я. — Надеюсь, что у него нет виски.

— Об этом я не подумала, — она была явно шокирована, — но я чувствую, что он не станет настаивать на выпивке.

— Я тоже надеюсь, — лицемерно произнесла я.

Гарри что-то проворчал, но ничего не сказал. Вечер показался мне очень длинным. Лорд Хаверинг оказался дома и был счастлив играть весь вечер в карты, если только я была его партнером и сидела напротив, время от времени дразняще поглядывая на него своими раскосыми зелеными глазами.

Но когда мы вернулись домой, усадьба была вся освещена огнями и окна на втором и первом этаже были широко распахнуты.

— Что случилось? — Мой голос прервался от тревоги, и я спрыгнула с коляски, не дожидаясь, пока она остановится. — Ричард? Джулия? Или это Каллер?

— Это мистер Мак-Эндрю! — объявил Страйд, появляясь в дверях. — Он поджег ковер в библиотеке и разбил весь китайский фарфор.

Гарри издал странное восклицание и, промчавшись мимо меня, распахнул дверь в библиотеку. Там царил хаос. Бесценный персидский ковер почернел и обгорел вокруг прожженной в нем большой дыры. Стеклянные изящные шкатулки оказались разбиты, а несколько напольных цветочных ваз опрокинуты на пол. Книги, сброшенные с полок, разорванные, со смятыми листами, также валялись по всей комнате. И посередине этого разгрома стоял мой муж, в жилете и в ботинках и с кочергой в руках, похожий некоторым образом на Принца Датского в театре бродячих комедиантов.

Гарри замер на пороге комнаты, слишком пораженный, чтобы говорить. Но Селия проскользнула под его рукой и влетела в комнату.

— Что это, Джон? — Слова Селии явно выдавали ее беспокойство. — Вы сошли с ума? Что тут было?

Вместо ответа Джон молча показал кочергой на маленький круглый стол, соблазнительно придвинутый к его любимому креслу. На нем стояли две бутылки виски и графин ледяной воды, маленькая тарелка с бисквитами и уже обрезанная сигара.

— Кто принес это сюда? — требовательно спросила Селия и резко обернулась к Страйду.

Внезапно она стала как будто выше ростом, ее голова была высоко поднята, глаза сверкали.

— Кто принес это сюда? — В ее голосе отчетливо слышались нотки приказа.

— Я, ваша милость, — ответил Страйд.

Он смотрел на Селию без страха, но ему еще не приходилось видеть ее такой. Да и никому из нас не приходилось.

— Доктор Мак-Эндрю приказал вам? — продолжала спрашивать Селия. Лгать сейчас было невозможно.

— Нет, ваша милость, — сказал Страйд.

Но он не признался, что это был мой приказ. Селии это и не требовалось, она уже все поняла.

— Вы можете идти, — резко приказала она и кивком велела закрыть дверь.

Мы остались одни в этом разгроме.

Кочерга выпала из рук Джона, плечи ссутулились, будто он испугался содеянного. Я чувствовала, как хочется ему выпить. Но Селия быстрыми шагами, так непохожими на ее обычную скользящую походку, пересекла комнату, схватила обе бутылки за горлышко и швырнула их в камин.

— Это ваших рук дело, Беатрис. — Ее голос был полон гнева. — Это вы приказали принести их, так же как вы старались, чтобы в нашем доме каждый день к столу подавалось вино. Вы хотите принудить Джона пить. Вы спаиваете его.

Рот Гарри открылся, как у пойманного лосося. События развивались слишком быстро для него, а Селия в гневе была зрелищем, способным шокировать даже самого невозмутимого человека. Я чувствовала себя немного получше. Мне было любопытно, как будто на моих глазах игривый котенок превращался в грозного хищника. Но я боялась ее новой силы.

— Я — леди Лейси, — сказала Селия.

Ее голова была высоко поднята, лицо сияло праведным гневом. Ей никогда прежде не доводилось сердиться, и этот взрыв подхватил и понес ее, как весеннее половодье.

— Я — леди Лейси, — повторила она. — Это мой дом, и я приказываю, Я ПРИКАЗЫВАЮ, чтобы в этом доме ни для кого не было спиртного.

— Селия… — слабо начал Гарри, и она резко обернулась к нему, забыв свое привычное послушание, будто его никогда и не было.

— Гарри, я не могу видеть, как человека губят на моих глазах, и ничего не делать, чтобы спасти его. Я никогда не командовала в этом доме. Я нигде никогда не командовала и не имела к этому никакого желания. Но я не позволю продолжать это.

Гарри робко посмотрел на меня, но я ничего не могла поделать. Я стояла неподвижно, как стоит старый опытный лис, услышав лай собак и звук охотничьего рога. Но мои глаза перебегали от Джона, безмолвного и неподвижного, к Селии, взбешенной от гнева.

— Где ключи от кладовой? — Она обратилась к Гарри.

— У Страйда, — еле выдавил он, — и у Беатрис.

Селия подошла к двери и распахнула ее. Как и следовало ожидать, Страйд оказался в холле, стремясь держаться в курсе событий, и выглядел сейчас довольно глупо.

— Принесите мне ключи от кладовой, — велела Селия Страйду. — Все ключи. Ключи миссис Мак-Эндрю тоже.

Страйд глянул на меня, я кивнула. Этот поток невозможно было остановить.

Мы застыли в молчании, ожидая, пока Страйд вернется с ключами.

Селия приняла их недрогнувшей рукой.

— Я буду хранить их у себя, пока Джон не поправится и мы не начнем снова подавать вино к столу. — В ее голосе слышалась абсолютная уверенность. — Гарри, ты не возражаешь?

Гарри сглотнул и сказал:

— Нет, моя дорогая.

— Беатрис? — Ее голос был таким же каменным, как и ее лицо.

— Разумеется, если ты настаиваешь. — Я приподняла брови с видом полной невинности.

Она проигнорировала мой жест и обернулась к Страйду.

— Мы с вами пойдем и запрем двери кладовой сейчас же, если вы не возражаете. И пришлите камердинера доктора Мак-Эндрю, чтобы отвести его в комнаты. Он не совсем хорошо себя чувствует.

— Камердинер мистера Мак-Эндрю сегодня выходной, — начал было Страйд.

Селия отреагировала мгновенно.

— Доктора Мак-Эндрю, вы хотите сказать, — исправила она, в упор глядя на него.

— Доктора Мак-Эндрю, — повторил он.

— Тогда пришлите лакея, — резко бросила Селия. — Доктор Мак-Эндрю устал, и ему нужно лечь. И пришлите кого-нибудь прибрать здесь. — Она повернулась к нам с Гарри.

— Когда я запру двери кладовой, я пойду отдыхать, — сказала она. — Мы обсудим это завтра, если вы найдете нужным.

С этими словами Селия повернулась и вышла.

И остановить ее было невозможно.

ГЛАВА 15

Утром Селия оставалась прежней. После полудня она приняла несколько визитов, и я, работая в конторе, думала о том, как ее, должно быть, раздражают визгливые голоса гостящих у нас дам и их манерный смех. Когда вечером я спустилась к обеду, даже шелк моих юбок шуршал воинственно, но Селия встретила меня, не отводя глаз. Она была несгибаема. Она была хозяйкой дома.

Джон предложил Селии руку и повел ее в столовую. Украдкой я наблюдала за ним. Он провел сегодняшний день без вина, и теперь руки его дрожали, а губы подергивались в нервном тике, но походка была твердой, а голова высоко поднята. Выглядели они оба уставшими: Джон, очевидно, плохо себя чувствовал, а фиолетовые тени под глазами Селии говорили о бессонной ночи. Но в целом вид у них был решительный, и стало ясно, что они готовы выбираться из этого лабиринта, не боясь прячущегося в темноте чудовища, подобного Минотавру.

Вино к обеду не подавали. Джон пил воду, Селия потягивала из бокала лимонад, перед прибором Гарри стояла глиняная кружка с водой. Я тоже пила лимонад в мятежном молчании. Никто из нас не делал ни малейшей попытки придать трапезе бодрое настроение. Когда мы с Селией встали из-за стола, я с облегчением увидела, что джентльмены отправляются с нами в гостиную.

Мы рано велели подать чай и пили его в молчании, как недоверчивые незнакомцы. Наконец я поднялась, со стуком поставила чашку на стол и обратилась к Гарри:

— Если ты не занят, то не пройдешь ли со мной в контору? Я получила письмо по поводу реки Фенни, надо бы его обсудить перед картой.

Селия внимательно смотрела на меня, и я увидела, что она пытается понять, насколько правдивы мои слова.

— Если, конечно, Селия не возражает, — резко сказала я, в упор глядя на нее. Она смущенно опустила взгляд на шитье.

— Конечно нет, — мягко отозвалась она. — Через несколько минут я пойду в библиотеку почитаю.

Едва закрыв за собой дверь, я резко обернулась и без обиняков властно заявила Гарри:

— Ты должен остановить Селию. Она нас всех доведет до сумасшествия.

Гарри бросился в кресло, как обиженный мальчишка.

— Но я ничего не могу сделать, — с раздражением ответил он. — Я говорил с ней этим утром, поскольку вчера она ничего и слушать бы не стала, но она опять повторяет: «Я — леди Лейси, и в моем доме Джон пить не будет».

— Но она — твоя жена, — жестко заметила я, — она должна слушаться тебя. К тому же она всегда испытывала к тебе почтение. Напугай ее, повысь на нее голос, разбей что-нибудь. Ударь ее, наконец. Все, что угодно, Гарри. Но так дольше продолжаться не может.

Пораженный Гарри поднял на меня глаза.

— Беатрис, ты забываешься, — пробормотал он. — Мы говорим о Селии! Я совершенно неспособен кричать на нее, так же как я не могу взлететь на луну. Она не из тех женщин, на которых кричат. И я не собираюсь пугать ее.

Я прикусила губу, чтобы сдержать закипающий гнев.

— Ну как тебе угодно, Гарри. Но должна сказать, что в таком случае нас ждет жалкое Рождество. Ты не можешь даже выпить стакан вина после обеда. Как же мы будем принимать гостей? Что мы предложим тем, кто придет к нам с визитом? Этот план Селии просто глуп, и ты должен сказать ей об этом.

— Я пытался, — жалобно отозвался Гарри. — Но она беспокоится о Джоне. Она действительно запретила ему пить и не станет слушать никаких отговорок. — Его лицо неожиданно просветлело. — И она права, когда говорит о том, что мы были счастливы до смерти мамы. Если Джон перестанет пить, Беатрис, счастье снова вернется к вам. Ведь ради этого можно всем пожертвовать, разве нет?

— Да, конечно, — сладко сказала я. — Но, Гарри, меня удручает, что Селия, которая всегда так пеклась о твоем комфорте, сейчас запрещает тебе такие невинные удовольствия. Скоро ты станешь посмешищем всего графства, люди будут говорить, что твоя жена помыкает тобой и не дает тебе даже выпить стаканчик своего собственного вина.

Беспомощный бутончик рта Гарри поник.

— Это плохо, я знаю, — сказал он. — Но Селию не переубедить.

— Ведь мы же согласны с ней, — лживо продолжала я. — Мы тоже хотим, чтобы Джон перестал пить. Однако трудно себе представить, что он не найдет доступа к вину. И единственный выход — это отослать Джона в такую клинику, которая занимается подобными проблемами. Я интересовалась этим вопросом и узнала, что подле Бристоля есть клиника доктора Роуза, которая имеет дело как раз с такими случаями. Почему бы нам не послать Джона туда? Он может оставаться там, пока не излечится, а затем вернется к нам здоровым, и мы все будем опять счастливы.

— Да, — глаза Гарри заблестели от радости, — а пока его не будет, все останется по-прежнему.

— А сейчас, пожалуйста, предложи этот проект Селии, — сказала я. — И мы сможем отослать Джона уже на этой неделе.

Гарри вышел воодушевленный. Ожидая их решения, я перечитала письмо, касающееся проблем с нашей Фенни. Оно было от фермера, чьи земли располагались ниже по течению. Некоторое время назад он решил выращивать влаголюбивые культуры на ее берегах, прорыл отличные ирригационные каналы, и как только собрался открывать шлюзовые ворота, оказалось, что уровень в реке понизился. Это произошло из-за нашей мельницы, так как начался период молотьбы. Но если человек, ведя хозяйство, одним глазом наблюдает за рекой, а другим водит по строчкам в книжке, то он, конечно, не заметит изменения уровня воды.

Теперь вся его работа пошла насмарку, он обвинял в этом нас и настаивал, чтобы мы поддерживали уровень постоянным, будто я могла регулировать дожди. Я уже принялась набрасывать ответ, когда дверь скрипнула.

Я ожидала, что это вернулся Гарри сказать мне, что все хорошо, но это была Селия. Мне показалось, что она плачет, и я решила, что Гарри удалось победить в споре. Но когда я встретилась с ней глазами и увидела на ее лице решимость, то я поняла, что она не похожа на женщину, которую только что побил муж.

— Беатрис, Гарри хотел поговорить со мной, но я думаю, что он может сказать мне лишь то, что ты говорила ему, — твердо произнесла она, и, к своему удивлению, я почувствовала в ее голосе легкое презрение. — Я уверена, что мы с тобой достаточно близки, чтобы ты могла говорить непосредственно со мной. — (Я была права, ее тон звучал насмешливо.) — Так что будь добра, посвяти меня в свои планы относительно твоего мужа.

Я резко отодвинула письмо в сторону и бережно свернула карту, не отрывая глаз от этого храброго ребенка, который вдруг оставил свои светские замашки и бесстрашно ворвался ко мне в контору.

— Пожалуйста, садись, Селия, — вежливо сказала я.

Она решительно придвинула к себе высокий стул и уселась. Я вышла из-за стола и села рядом, стремясь придать нашей беседе дружеский характер, но Селия хранила неприступный вид.

— Мы не можем продолжать жить таким образом, — произнесла я озабоченным голосом. — Ты заметила, насколько неудобно все себя чувствовали сегодня за обедом. Мы не можем проводить так вечер за вечером, Селия.

Она кивнула. Мой разумный тон подавлял ее гнев. Я хотела заставить ее поверить, что проблема с Джоном беспокоит всех нас.

— Я считаю, что мы справимся с этой задачей довольно быстро, — ответила Селия, — я не думаю, что на это потребуется более нескольких недель.

— Селия, — прервала ее я, — он мой муж. И я хочу для него самого лучшего. Его здоровье и счастье так же волнуют меня, как тебя.

— Ты действительно так считаешь, — отважно спросила она, — или это только твои слова?

— Селия! — Но мой упрек не подействовал.

— Сожалею, если я веду себя невежливо, — ровно ответила она. — Но я просто не понимаю твоего поведения. Если ты и вправду любишь Джона, то ты должна быть обеспокоена его состоянием. Пока я этого не замечаю.

— Мне трудно это объяснить, — очень тихо произнесла я. — Я не могу простить ему смерти моей мамы. Мне очень хочется, чтобы он поправился, но я еще не могу любить его, как прежде.

— Но это придет, Беатрис. — Лицо Селии внезапно просветлело от сочувствия ко мне. — Как только он станет прежним, твоя любовь возвратится.

Моя улыбка была сладкой, как сахар.

— Я тоже надеюсь, Селия, но ты с твоими благими намерениями очень осложняешь жизнь Гарри.

Лицо Селии помрачнело, и я поняла, что с этим аргументом ей уже пришлось столкнуться.

— По-моему, это не так уж много — попросить человека воздержаться от двух-трех глотков вина в течение нескольких коротких недель, если от этого зависят здоровье и даже жизнь мужа его сестры.

— Конечно, — согласно кивнула я. — Предположим, он так и сделает. Но что, если таким образом ты отвадишь Гарри от дома?

Селия тревожно вскинула на меня глаза.

— В округе много семей, которые будут рады видеть Гарри у себя хоть каждый день, — принялась объяснять я. — Они не станут устраивать ему сцены, когда он устал и хочет просто пообедать и отдохнуть. Они будут счастливы видеть его, улыбаться ему, служить ему и угождать. В таких домах всегда найдется молодая веселая компания, — продолжала я, поворачивая нож в ране. — После обеда станут устраивать танцы. И там вполне могут оказаться какие-нибудь хорошенькие девушки, которые будут более чем счастливы танцевать с самим сквайром.

Тот, кто любит, всегда становится заложником своего будущего. Селия, которая однажды сказала мне, что она не возражала бы, если бы Гарри завел любовницу, сейчас была убита мыслью о том, что Гарри может танцевать с другой девушкой.

— Гарри никогда не изменял тебе, — твердо сказала я. — Я точно знаю. Но ты едва ли сможешь поставить ему в вину, если ему понравится обедать вне дома, если дом превратится для него в тюрьму.

Селия резко встала и отошла к камину, и я поняла, что нарисованная мной картина невыносима для нее. Я продолжала сидеть не двигаясь, дав ей время на размышление.

— Что же, по твоему мнению, мы должны делать, Беатрис? — спросила она.

Я едва слышно вздохнула. Контроль за ситуацией опять принадлежал мне.

— Думаю, что нам следует найти для Джона хорошего врача, — ответила я. — Такое пьянство — это не слабость, Селия, это болезнь. Джон не может поправиться сам. Я бы хотела, чтобы он уехал в первоклассную клинику и вернулся бы к нам совершенно здоровым.

— И ты будешь любить его опять, Беатрис? — Глаза Селии сверкали вызовом. — Ты не бросишь его?

Я улыбнулась этой мысли, зная, что моя любовь явилась бы наихудшей пыткой для Джона.

— Да, конечно, — нежно ответила я. — Я никогда не оставлю его.

Селия обернулась ко мне и рывком опустилась на колени.

— Ты обещаешь, Беатрис?

Ее честные глаза дотошно изучали мое лицо. Но я спокойно выдержала ее взгляд. Моя совесть была чиста.

— Клянусь моей честью, — торжественно заверила я ее.

Селия обессиленно расплакалась и спрятала лицо в моих коленях. Я положила руку на ее волосы, они были теплые и мягкие, как шелк. Бедная Селия! Она так мало понимала, но так много хотела сделать.

— Глупенькая Селия! — любяще произнесла я. — Что за сцену ты вчера устроила?

Заметно смутившись, она подняла на меня глаза.

— Не знаю, что со мной случилось, — призналась она. — Я так рассердилась, что просто не помнила, что я говорю и что я делаю. Я так испугалась за Джона и из-за того, что произошло. Все вы — Гарри, ты, Джон — были такие чужие, все казалось странным и незнакомым, а ведь прежде мы были так счастливы вместе. Мне показалось, будто что-то погубило наш дом.

Я вздрогнула и попыталась улыбкой замаскировать свое удивление. Селия говорила то, о чем думала мама. Как будто те, кто приближался к нам, чувствовали запах греха, запах грязного разврата. Я вздрогнула при этой мысли и поспешила вдохнуть чистый аромат волос Селии.

— Давай сегодня не говорить больше об этом, — сказала я. — Утром я покажу тебе письмо, полученное от доктора Роуза из Бристоля, и если ты согласишься, что это как раз то, что нам нужно, тогда мы пригласим его осмотреть Джона.

Селия послушно поднялась, будто сбросив с плеч невыносимую ношу. Я обезоружила и победила ее силой своего ума и используя ее же собственную любящую натуру. Она опять станет любящей женой и баловнем прислуги. Легкими шагами Селия направилась к двери и прошептала:

— Доброй ночи, Беатрис. Храни тебя Бог.

Я удовлетворенно улыбнулась поленьям в камине и положила ноги на решетку. Селии удалось напугать меня, но теперь она в моих руках, Я позвонила моей горничной Люси.

— Принесите мне, пожалуйста, стакан портвейна из той корзинки, что мы получили из Чичестера. И отправьте бутылку мистеру Мак-Эндрю в библиотеку.

Потом я спокойно грела ноги, потягивая ароматный портвейн, затем почитала, пока часы не пробили полночь. В этот колдовской час я отправилась спать.

Следующая неделя была очень перегруженной. Я ответила на письмо доктора Роуза и пригласила их с компаньоном приехать осмотреть Джона и, если они найдут его нуждающимся в лечении, забрать его с собой. Если бы это зависело только от меня, Джон отправился бы в общественный приют умалишенных, где эти лунатики валяются в своих отбросах и разговаривают сами с собой по углам, как обезьяны. Клиника доктора Роуза была совсем не такой. Она представляла собой комфортабельную усадьбу недалеко от Бристоля, где находилось одновременно не более полудюжины больных. Его методом было постепенное уменьшение порции алкоголя в рационе пациента, пока он наконец не привыкал обходиться приемлемыми минимальными дозами. После чего, избавленный от пристрастия к лаудануму, опиуму или алкоголю, он мог возвратиться к своим домашним и друзьям.

Не успев отправить это письмо, я получила известие из Лондона от наших поверенных, в котором они предлагали предпринять меры по выкупу майората, в случае если я располагаю необходимыми средствами. Моя нынешняя фамилия, Мак-Эндрю, пользовалась большим уважением в Сити, и письмо буквально дышало почтением. Но они не были бы профессионалами своего дела, если бы не сообщили мне, что предполагаемая сумма покупки оценивается в двести тысяч фунтов. Я прикусила кончик пера и улыбнулась.

Еще неделю назад я погрузилась бы в отчаяние, но сейчас я была уверена, что с помощью Селии сумею получить эти деньги в течение месяца. Поэтому я велела им начинать переговоры с Чарлзом и просила как можно больше снизить цену.

Второе письмо из Лондона пришло от банкира, к которому нам посоветовал обратиться поверенный насчет закладной. Она должна была покрыть наши судебные издержки. Если мои подсчеты окажутся верны, то выплатить эти долги мы должны были к совершеннолетию моего Ричарда. Но если мы пойдем на это, наших людей ожидает тяжелая зима. Банкир, мистер Ллевеллин, собирался приехать в Вайдекр, чтобы самому осмотреть землю, и я послала ему приглашение на эту неделю.

Когда я так устала, что четыре стены моей конторы стали буквально давить на меня, я отложила перо и поднялась наверх, в детскую Ричарда, где он как раз управлялся со своим завтраком.

В мире нет ничего забавнее зрелища, когда маленькое дитя учится есть самостоятельно. На это невозможно смотреть спокойно. Ричард крепко обхватил чашку с молоком и неловко плеснул себе в лицо. Может быть, при этом несколько капель и попало ему в рот. В маленьком кулачке он отчаянно сжимал кусочек хлеба с маслом и ел прямо из кулака, как маленький дикарь. Его вымазанное маслом, хлебом и молоком, словно питательной маской, личико просияло при виде меня. Я не могла не просиять в ответ.

— Как он вырос! — обратилась я к няне.

— О да. — Ее одежда также была покрыта следами этого пиршества, и она поджидала его окончания. — И какой он к тому же сильный и умненький!

— Оденьте-ка его потеплее, — велела я. — Мы поедем на прогулку в нашей новой коляске. Вы поедете тоже.

— Пора собираться! — обратилась няня к Ричарду. — Тебя ожидает что-то интересное!

Она начисто вытерла его личико и, подхватив со стула, понесла переодеваться. Я слушала его протестующие вопли, стоя у камина. У моего малыша были хорошие легкие и такая же сильная воля, как у меня. Когда они появились, он был одет, как я велела, но его злополучная няня выглядела несколько помятой.

— Ма-ма! — произнес он и пополз ко мне.

Мои юбки взлетели, когда я нагнулась к нему и подхватила его на руки. Он прижал ладошку к моей щеке, и его голубые-голубые глаза не отрываясь смотрели на меня с таким выражением любви, с каким смотрят только очень маленькие, очень любимые дети. Я спрятала лицо в его шейке и крепко поцеловала его, а потом принялась играть, легонько покусывая его округлившийся животик и щекоча хорошо упрятанные ребра до тех пор, пока он не стал взвизгивать, вероятно прося о пощаде.

Пока няня разыскивала свои шляпку и шаль, я играла с малышом, как будто сама была ребенком. Я пряталась за креслом и выскакивала оттуда совершенно неожиданно, к его неописуемому восторгу. Я легонько толкала и катала по полу этого маленького толстячка, затем я подбрасывала его к потолку и ловила у самого пола. Глазенки ребенка сверкали от счастья.

Потом я взяла его на руки и стала спускаться по лестнице. У самой двери западного крыла мне навстречу попался Джон. Он замер, увидев меня, счастливую и раскрасневшуюся, с ребенком на руках. Я протянула Ричарда няне, и та понесла его смотреть лошадей.

— Благодарю вас за подарок вчера вечером, — сказал Джон. Его лицо было болезненно бледным.

— Сколько угодно, — последовал мой ледяной ответ. — Можете не сомневаться, я всегда обеспечу вас всем, что вам необходимо.

— Беатрис, ради всего святого, нет. — Его губы задрожали. — Это ужасно — так поступать с человеком. Честнее убить его. Селия думает, что она может помочь мне. Она говорит, что вы втроем обещаете не держать в доме вина. Пожалуйста, не присылайте мне больше бутылок.

— Если не хотите, — я пожала плечами, — не пейте. Я не могу осушить весь Суссекс ради вас. Вина вдоволь кругом, и кто-нибудь из слуг не пожалеет принести вам стаканчик. Я не могу ничем тут помочь.

— Вы можете помочь, Беатрис, — сказал он несколько запальчиво. — Ваше слово — закон в Вайдекре. Если бы вы хотели спасти меня, никто бы не посмел ослушаться вас.

Я медленно улыбнулась прямо в его красные глаза.

— Это правда. — Мое лицо сияло, как майское утро. — Но я никогда не стану помогать вам, поскольку хочу, чтобы вы сами себя погубили. Для вас не будет покоя, пока я здесь. И вы всегда будете находить бутылку около себя, куда бы вы ни направились. И ни вы, ни Селия не сможете помешать этому.

— Я расскажу обо всем Селии, — отчаянно сказал он. — Я расскажу ей, что вы намерены погубить меня.

— Расскажите, — насмешливо протянула я. — Ступайте хоть сейчас. Я скажу, что даже не видела вас сегодня, что вам все приснилось. И я не посылала вам портвейн. Рассказывайте кому хотите, — торжествующе закончила я. — Ничто не спасет вас, пока вы на моей земле.

Я прошла мимо него легким упругим шагом и забрала у няни ребенка. Джон слышал радостный возглас Ричарда, снова оказавшегося на моих руках, и затем мой резкий окрик слугам придержать лошадей, пока я усаживаюсь в экипаж со своей драгоценной ношей.

Усевшись и взяв в руки поводья, я оглянулась назад. Джон стоял там же, где я оставила его, бледный, с опущенными плечами. На минуту меня пронзила боль. Но я вспомнила его угрозы мне, его привязанность к Селии, и ревность и страх сжали мое сердце. Для меня не существовало полумер. Когда-то я любила этого человека всей душой, но теперь я ненавидела и боялась его. Я прикрикнула на лошадей, и мы отправились на прогулку навстречу яркому погожему зимнему дню в Вайдекре.

Мой муж действительно сходил к Селии. Он поговорил с ней, пока я отсутствовала, и, когда я вернулась домой, я заметила ее лицо в окне гостиной. Как я и ожидала, Страйд вышел ко мне, он подождал, пока я с Ричардом на руках подошла погладить лошадь и дать ей лакомство, и затем передал, что леди Лейси хотела бы сразу же поговорить со мной, если меня не затруднит. Я кивнула, на прощание покрепче обняла Ричарда, велела ему хорошенько съесть свой обед и быстрыми шагами пошла в гостиную.

Селия шила около окна, и ее лицо опять выглядело бледным и утомленным.

— Добрый день, — весело сказала я. — Я только что с прогулки и должна спешить, чтобы успеть переодеться к обеду.

Селия кивнула без улыбки.

— Ты видела сегодня Джона, Беатрис? — спросила она.

— Нет, — легко ответила я. — Он встретился мне на лестнице, но мы не разговаривали.

Ее взгляд стал очень внимательным.

— Вы ни о чем не говорили друг с другом?

— Нет, — небрежно бросила я. — Со мной был Ричард, а Джон выглядел нездоровым, и мне не хотелось нервировать ребенка.

Селия выглядела пораженной.

— Беатрис, я так боюсь! — воскликнула она.

Я удивленно глянула на нее.

— Что случилось, Селия? Что с тобой?

— Этот Джон, — ответила она со слезами. — По-моему, у него бред от пьянства.

Притворившись удивленной, я села рядом и вынула вышивку из ее ослабевших рук.

— Почему? — спросила я. — Что произошло?

У Селии вырвалось приглушенное рыдание, и она спрятала лицо в ладонях.

— Джон приходил ко мне после завтрака. Выглядел он ужасно и едва мог говорить. Он сказал, что ты ведьма, Беатрис. Что ты женщина, одержимая манией земли. Он сказал, что ты убила человека из-за нее. Что ты пытаешься убить его. Будто ты пообещала ему, что, пока он жив, он не найдет покоя на твоей земле. А когда я попыталась сказать, что ему это кажется, то он дико глянул на меня и крикнул: «И вы тоже! Она и вас одурманила» — и выскочил из комнаты.

Я обвила ее рукой, и Селия бессильно прильнула ко мне.

— Будет, будет, — сказала я. — Не плачь так, Селия. Это кажется ужасным, но мы сумеем вылечить Джона. Мы спасем его.

Селия вздрогнула от сдерживаемого рыдания и затихла.

— Джон говорит так, будто это твоя вина, — прошептала она. — Он говорит, что ты чудовище. Он называет тебя ведьмой, Беатрис.

— Это часто бывает, — ровно и грустно сказала я. — Пьющие люди иногда видят врагов в тех, кого они любят больше всего. Это как наваждение, я думаю.

Селия кивнула и выпрямилась, вытирая глаза.

— Прошлой ночью он опять пил, — сказала она. — Я просто не могу предотвратить это. Он сказал мне, что бутылка сама появилась в его комнате. Он сказал, будто бы ты поклялась, что стоит ему протянуть руку — и он всегда найдет около себя виски.

— Да, — ответила я. — Я предполагаю, что он во всем винит меня. Сердцем он по-прежнему мой. Поэтому он сейчас так восстановлен против меня.

— Ты так спокойна. — Селия удивленно взглянула на меня. — Джон сходит с ума, а тебя это, кажется, не трогает, Беатрис.

Я подняла голову и взглянула на нее глазами, полными слез.

— В моей жизни было так много горя, Селия, — удрученно ответила я. — Я потеряла отца, когда мне было только пятнадцать лет, и мою мать — сразу после моего девятнадцатилетия. А сейчас мой муж сходит с ума от пьянства. Я плачу в душе, Селия. Но я научилась быть храброй, так как я нужна здесь.

— Ты гораздо сильнее и храбрее, чем я. — Селия смотрела на меня с уважением. — Ибо все сегодняшнее утро я провела в слезах. Я просто не знаю, что мы можем тут сделать.

— Проблема слишком серьезна, чтобы мы справились с ней одни, — кивнула я. — Джоном должен заняться специалист, который обеспечит ему надлежащее лечение. Доктор Роуз на этой неделе осмотрит Джона и, возможно, увезет его в Бристоль.

Лицо Селии просветлело от надежды.

— А Джон поедет с ним? — спросила она. — Он говорил сегодня так дико, Беатрис, будто никому не доверяет. Он может отказаться поехать лечиться.

— Если доктор Роуз найдет, что Джон нуждается в лечении, и согласится поместить его в клинику, то мы должны уговорить его, — сказала я. — Они должны подписать контракт, согласно которому ему гарантируют лечение и уход до тех пор, пока он не поправится.

— Я не знала этого, — сказала Селия. — Я так мало знаю о таких вещах.

— Я тоже раньше не знала, — сокрушенно признала я. — Но мне пришлось выучиться. Ты могла бы убедить Джона встретиться с доктором и выслушать его советы? Если ты дашь ему слово, что ему не причинят зла?

— Думаю, смогла бы. — Она задумалась. — Джон обвиняет тебя и Гарри в какой-то ужасной связи ради Вайдекра, но в моей привязанности он не сомневается. Если доктор Роуз приедет, то, я уверена, Джон повидается с ним.

— Хорошо, — сказала я. — Только постарайся не упоминать моего имени. Заставь его думать, что это ты нашла доктора, тогда он будет спокоен.

— Ты так добра, Беатрис. — Селия порывисто схватила мою руку. — Конечно, я сделаю все, что ты считаешь нужным. Я полностью доверяю тебе.

Я любяще улыбнулась ей и поцеловала в щеку.

— Дорогая, маленькая Селия, как ты могла сомневаться во мне?

Она сжала мои руки, как утопающий.

— Ты можешь освободить нас от этого сумасшествия, — прошептала она. — Я пыталась, однако от этого стало только хуже. Но тебе удастся все исправить.

— Да, я могу все исправить, — ласково сказала я. — Только слушайся меня во всем. Мы можем спасти Джона.

Она подавила тяжелый вздох, я сняла руку с ее талии, и мы еще долго сидели в тишине, и зимнее солнце слегка согревало наши лица.

Я оставила гостиную вполне удовлетворенная. Селия обманута ее собственным доверием ко мне, и обвинения Джона мне удалось обратить ему во вред. В смраде греха, который убивал все чистое и живое, ясный голос Джона оставался непонятым. Они могут сколько угодно поить его сладким чаем, но при одном упоминании моего имени Джон будет становиться как сумасшедший. Целыми днями Селия делала за меня мою ведьмовскую работу, пытаясь убедить Джона встретиться со специалистом. Она сделала больше: она уверила Джона, что единственный путь к спасению лежит для него через райские врата клиники доктора Роуза. И Джон, под давлением угрызений совести, пьяный или трезвый, устрашенный пропастью, разверзшейся под его ногами, видя мою улыбку и кошачьи глаза каждый день и вечер, дал свое согласие.

День, назначенный для визита доктора, Джон провел трезвым. Накануне ночью я слышала его беспокойные шаги, слышала, как он застонал, бросившись на постель и найдя в подушках бутылку виски. Затем раздался скрип его башмаков по лестнице, и я поняла, что он бежит из дома в ледяной сад, чтобы избежать искушения. Вскоре я задремала и проснулась только на рассвете при звуке его возвращающихся шагов. Должно быть, он замерз. Декабрь в том году стоял очень морозным, и по ночам часто шел снег. Джон бродил всю ночь, кутаясь в пальто, со слезами, стынущими на щеках, пытаясь спастись от меня. Но он все еще находился на моей земле.

Я слышала, как он пытается зажечь камин, чтобы согреться. Он все время помнил, что согревающее питье тут, вот оно, и, чтобы спастись от соблазна, он вновь заметался по комнате, как зверек в клетке. Затем я заснула, и когда пришла горничная с моим утренним шоколадом, его не было слышно.

— Где мистер Мак-Эндрю? — поинтересовалась я.

— В детской мисс Джулии. — В голосе Люси звучало удивление. — Няня говорит, что он пришел туда очень рано утром, чтобы согреться, и остался.

Я кивнула и улыбнулась. Джон может пить или оставаться трезвым — это уже не имеет значения. Он все равно во власти своего кошмара и уже сомневается в своих догадках. Единственное существо в доме, которого он не опасается, это Селия. И если он не может обратиться к ней, он кинулся к ее дочери. Везде в доме его подстерегали предательство и виски. И только с ее ребенком он мог быть спокоен. Только с Джулией.

Я надела черное утреннее платье и завязала волосы черной лентой, моя кожа сияла свежестью, а глаза светились затаенной грустью. Я завтракала одна и затем ушла в контору. Мне не пришлось долго дожидаться — вскоре послышался стук кареты, и я прошла в холл, чтобы встретить доктора Роуза и его компаньона, доктора Хилари. Мы направились в библиотеку.

— Как давно пьет ваш муж, миссис Мак-Эндрю? — спросил доктор Роуз, высокий, красивый мужчина, с каштановыми волосами и карими глазами. Он был поражен, когда увидел меня, изящную, как эбонитовая статуэтка, в полумраке холла.

— Я впервые увидела его пьяным после его возвращения из Шотландии, — объяснила я. — Это было семь месяцев назад. После этого он был трезвым всего лишь несколько дней. Но насколько мне известно, в доме его отца довольно много пьют, и у самого Джона был запой после смерти матери.

Доктор Роуз кивнул и стал что-то записывать. Его компаньон сидел рядом и слушал. Это был огромный, тучный гигант со светлыми волосами и тупым лицом. Я думаю, что от него требовалась только одна помощь — короткий, хорошо рассчитанный удар, если пациент вдруг становился неуправляемым.

— Были ли причины, которые могли вынудить его к этому? — продолжал расспрашивать доктор Роуз.

Я взглянула на мои переплетенные пальцы.

— Как раз перед этим родился наш ребенок, — тихо произнесла я. — Я еще до свадьбы знала, что он бешено ревнив, но не понимала, насколько это опасно. Он был в Шотландии, когда родился ребенок, и, когда он вернулся, им овладела мысль, что ребенок не его.

Доктор Роуз, поджав губы, постарался оставаться нейтральным. Но любой человек не мог не сочувствовать такой привлекательной молодой женщине.

— Той ночью умерла моя мать. — Мой голос звучал не громче, чем шепот. — Мой муж был слишком пьян, чтобы надлежащим образом позаботиться о ней, и теперь он винит в ее смерти себя. — Моя голова склонилась еще ниже. — С тех пор в нашу жизнь вошло горе.

Доктор Роуз кивнул и едва сдержался, чтобы не взять меня за руку.

— Он знает, что мы здесь? — спросил он.

— Да, — ответила я, — в минуты просветления он стремится выздороветь. Думаю, что он старался не пить сегодня. Мы можем увидеть его в гостиной. Не пройти ли нам туда выпить кофе?

— Отличная мысль, — кивнул доктор, и я провела их в гостиную.

Джон был удивлен, увидев меня входящей в гостиную в сопровождении двух мужчин, и его руки так задрожали, что он вынужден был поставить на стол свою чашку. Он бросил взгляд на Селию, и она ответила ему ободряющей улыбкой. Но его доверие к ней было поколеблено тем, что здесь присутствовала я.

— Это доктор Роуз и доктор Хилари, — представила я гостей. — Моя невестка, леди Лейси, мой муж, мистер Мак-Эндрю.

Никто не заметил тот факт, что я опустила его титул, лишь Селия вопрошающе смотрела на меня, подавая руку двум докторам и приглашая их сесть.

Я проскользнула к столику и налила три чашки кофе. Джон следил за доктором Роузом глазами пойманной птицы и инстинктивно старался держаться подальше от массивной фигуры доктора Хилари.

— Я немного слышал о ваших проблемах, — мягко обратился доктор Роуз к Джону. — Думаю, мы можем помочь вам справиться с ними. У меня под Бристолем есть небольшая частная клиника, в ней сейчас всего четыре пациента. У каждого из них отдельная комната, своя прислуга, комфорт и покой. Сейчас они на пути к тому, чтобы научиться самим справляться с искушением. В первые самые тяжелые дни я даю больным немного лауданума, чтобы они легче перенесли этот период. Мое лечение приносит заметные успехи.

Джон кивнул. Он был предельно возбужден. Селия не отрывала от него глаз, светившихся любовью и поддержкой. Его взгляд тоже то и дело обращался к ней, как к талисману. Джон казался успокоенным мягким голосом доктора Роуза, но тревожно косился на его компаньона, возвышавшегося в кресле, как гора.

— Я охотно поеду с вами. — Голос Джона звенел, как туго натянутая нить.

— Очень хорошо, — улыбнулся в ответ доктор Роуз. — Думаю, что мы сможем помочь вам.

— Я прикажу упаковать твои сумки, — сказала я и выскользнула из комнаты.

Отдав приказание камердинеру Джона, я остановилась в холле и стала подслушивать.

— Тут несколько бумаг, которые вам требуется подписать, — послышался увещевающий голос доктора Роуза. — Пустые формальности. Вот здесь, пожалуйста.

До меня донесся шорох передаваемых бумаг и скрип пера Джона. Я удовлетворенно улыбнулась и вошла в комнату.

Слишком рано.

Я оказалась слишком нетерпелива и не рассчитала времени моего возвращения. Джон подписал документ, давая согласие следовать предписаниям доктора, но он еще не подписал отказ от своих прав. Мое возвращение насторожило его, и он взглянул на документ.

— Что это? — Его глаза сузились, а голос прозвучал настороженно.

— Это документ об отказе от прав, — искоса глянув на бумагу, объяснил доктор. — Люди, вверенные мне, оставляют свои дела в распоряжении своих близких, пока они сами находятся на моем попечении.

Джон дико оглядел кружок наших улыбающихся, уверенных лиц.

— Вверенные? — Его тренированный ум сразу выхватил нужное слово. — Вверенные? Но я добровольно отправляюсь с вами.

— Конечно, конечно, — ответил доктор Роуз. — Это чистая формальность, но пациенты, имеющие пагубное пристрастие к алкоголю, считаются вверенными моей опеке. Поскольку именно мы гарантируем им отсутствие соблазнов.

— Я буду заперт? — Голос Джона стал хриплым от шока. — Эти бумаги отбирают у меня состояние и заключают меня в сумасшедший дом. Разве не так? РАЗВЕ НЕ ТАК? — В панике он бешено обернулся к Селии. — Вы знали об этом? Это была ваша идея, вы убедили меня, что это спасет меня. Вы это планировали?

— Да, Джон. — Селия совершенно растерялась от атаки Джона. — Но в этом нет ничего плохого, правда?

— Кто будет распоряжаться моим состоянием? — И он схватил со стола документ, в то время как остальные бумаги разлетелись по полу. — Гарри Лейси! Гарри Лейси и его адвокаты! А все мы знаем, кто командует Гарри Лейси, не правда ли? — И он выстрелил в меня злым, но одновременно пугливым взглядом. Но тут бумага выпала из его рук.

— Мой бог, Беатрис! — Понимание происходящего повергло его в ужас. — Вы крадете мое состояние и прогоняете меня. Вы обрекаете меня на жизнь взаперти в сумасшедшем доме и при этом грабите меня.

Доктор Роуз незаметно подал знак помощнику, но Джон мгновенно заметил это. Доктор Хилари поднялся на ноги, и Джон закричал, как испуганный ребенок.

— Нет! — закричал он. — Нет! — И бросился к двери, опрокинув по дороге маленький столик и рабочую корзинку Селии.

Мотки пряжи и кофейные чашки упали на ковер, и вдруг, с неожиданной для такого тяжелого человека легкостью, доктор Хилари кинулся под ноги Джону и сокрушительным ударом бросил его на пол. Селия закричала, а я в ужасе сжала руки, видя, как этот громадный мужчина пригвоздил Джона к полу.

Доктор Роуз выхватил из своего саквояжа смирительную рубашку, припасенную как раз для таких случаев, и кинул ее Хилари. Джон в панике и страхе закричал:

— Нет! Нет! Селия! Селия, не позволяйте им этого!

Селия ухватилась за смирительную рубашку, но я тут же оказалась около нее. Она оттолкнула меня и выкрикнула:

— Беатрис! Беатрис! Вы должны остановить их! Этого не нужно делать! Не позволяйте им бить Джона! Не давайте им связывать его!

Опытными руками доктор Хилари накинул на Джона рубашку и плотно, как цыпленка, обвязал его, скрестив руки на груди и завязав длинные рукава рубашки на спине. Спина Джона согнулась, он застонал, его глаза выкатились от ужаса.

— Вы — дьявол, Беатрис! — простонал он. — Вы — сам дьявол!

Тут его взгляд обратился к доктору Роузу.

— Не делайте этого. — Его голос походил на карканье. Стиснутое отчаянием горло не пропускало никаких звуков. — Нет! Я прошу вас! Не делайте этого со мной. Это ошибка. Я все могу объяснить. Моя жена хочет уничтожить меня. Она шлюха и убийца.

Селия вырвалась от меня и бросилась к Джону.

— Нет! — вскричала она. — Не говорите таких вещей, Джон! Не будьте таким! Сохраняйте спокойствие, и все будет хорошо.

— И вы тоже с ней заодно. — Он говорил почти беззвучно. — Вы предали меня, вы отдали меня ее людям, ее ставленникам. Она заманила вас в ловушку, и вы сделали за нее всю грязную работу. ВЫ!..

Джон оборвал себя и дико оглядел нас четверых.

— Беатрис, вы — дьявол! — выдохнул он. — Дьявол! Господи, спаси меня от нее и от ее проклятого Вайдекра. — У него вырвалось судорожное рыдание, и он замолчал.

Я стояла не двигаясь. Доктор Роуз смотрел на меня с любопытством. Мое лицо было каменным и белым как молоко. Селия, по-прежнему стоя на коленях, закрывала лицо руками, чтобы не видеть своего доверчивого родственника, связанного и валяющегося на полу ее уютной гостиной.

Я продолжала стоять, будто скованная. Я не могла поверить в реальность разыгравшейся передо мной сцены, хотя предвидела нечто подобное. Одной рукой я нащупала стул позади меня и буквально рухнула на него, не отводя глаз от Джона.

Доктор Роуз шагнул вперед.

— Отнесите его прямо в карету, — обратился он к помощнику. — С ним все в порядке.

Огромный мужчина поднял Джона, будто тот был ребенком, и понес его из комнаты. Доктор Роуз наклонился к Селии, чтобы помочь ей подняться, но она не переставала рыдать и не смотрела на него.

— Это очень тягостное зрелище, но обычное в подобных случаях, — вежливо обратился он ко мне.

Я кивнула. Я сидела на стуле будто пригвожденная, и у меня болел каждый мускул. Мои шея и голова стали горячими от боли.

— Доктор Хилари и я подпишем необходимые бумаги, — сказал он, поднимая их с пола. — Мне только понадобится подпись его родственника по мужской линии.

— Конечно, — кивнула я. Мои губы онемели.

— Мы, разумеется, предпочитаем, чтобы наши пациенты сами вверяли себя нашей опеке, но в тяжелых случаях мы можем добиваться этого без их согласия, — объяснил он. — Я допускаю, что он страдает параноидальным бредом, вследствие неумеренного употребления алкоголя. — Быстро оглядев бумаги, он подписал их в нужных местах. — Не расстраивайтесь из-за того, что он здесь говорил, миссис Мак-Эндрю. Мы, случается, слышим очень странные заявления от наших пациентов, но, когда они выздоравливают, они забывают о них.

Я опять судорожно кивнула.

Доктор Роуз взглянул на Селию.

— Могу я предложить лауданум леди Лейси? — спросил он. — Это была тяжелая сцена для вас обеих.

Селия приподняла голову и попыталась вздохнуть, чтобы унять рыдания.

— Нет, — сказала она. — Но я хотела бы видеть Джона, пока он не уехал. — Она сдерживала рыдания огромным усилием воли, но не могла унять текущих слез.

— Видите ли, в карете ему ввели лауданум, и сейчас он спит. Нет необходимости беспокоить себя, леди Лейси.

Селия поднялась на ноги, в каждом ее движении сквозило достоинство, которого я никогда не видела раньше.

— Он думает, что я предала его, — сказала она. — Он верил мне, а я позволила избить его и связать, как будто он преступник, в моем собственном доме. Я не предавала его, у меня и в мыслях не было причинять ему вред. Но я не смогла предвидеть, чем обернется ваш приезд.

Доктор Роуз умиротворяюще вытянул к ней руку.

— Леди Лейси, это было сделано для его же блага, — объяснил он. — Его развяжут, как только мы прибудем в мой дом. Он будет окружен самым лучшим уходом. И если на то будет воля Божия и у мистера Мак-Эндрю достанет мужества, он возвратится к вам полностью исцеленным.

— Доктор Мак-Эндрю, — ровно выговорила Селия, хотя слезы все еще бежали по ее лицу.

— Доктор Мак-Эндрю, — повторил он, подтверждая, что принял это к сведению.

— Я напишу записку и положу ему в карман, — сказала Селия. — Пожалуйста, не уезжайте, пока я не схожу к нему.

Доктор Роуз кивком выразил свое согласие, и она вышла из гостиной ровными шагами, с высоко поднятой головой и мокрыми от слез щеками.

Наступило молчание. За окном, в морозном саду, раздались громкие трели малиновки, отчетливо слышные в морозном воздухе.

— Бумаги о лишении прав? — спросила я.

— Я подписал их как часть доверенности на лечение, — объяснил доктор Роуз. — Он находится под моей ответственностью, пока я не найду, что он поправился. И его делами будет управлять ваш брат, лорд Гарольд.

— Как долго, вы думаете, он пробудет у вас? — опять спросила я.

— Это будет зависеть от него, — ответил доктор Роуз. — Но обычно на полное выздоровление требуется от двух до трех месяцев.

Я кивнула. Времени достаточно. Даже малейшее движение головы причиняло мне невыносимую боль, будто в мой мозг впивались сотни иголок. Все, к чему я стремилась, шло мне в руки, но я не чувствовала от этого радости.

— Я буду докладывать вам о результатах каждую неделю. — Он протянул мне рекламу своей клиники и лечения, а также документы, требующие подписи Гарри.

Я приняла их такой же твердой рукой, как его собственная. Но даже пальцы мои болели.

— Вы можете навестить его или же написать, — продолжал доктор Роуз. — Кто-нибудь из вашей семьи даже сможет побыть с ним некоторое время, если пожелаете.

— Едва ли это возможно, — отозвалась я. — Мне кажется, было бы полезнее, если б он не получал писем из дому, по крайней мере в первый месяц. В последнее время его расстраивали даже самые невинные события. Возможно, самым лучшим будет отсылать предназначенные ему письма обратно мне.

— Как пожелаете, — равнодушно ответил доктор Роуз. Он поднял свой чемоданчик с пола и щелчком закрыл его.

Я также поднялась с кресла и пошла к двери. В холле я обнаружила ожидающую нас Селию с запечатанным конвертом в руке.

— Я написала Джону, что у меня и в мыслях не было предавать его, — ровным голосом объяснила она, даже не замечая своих слез. — Я прошу у него прощения, что не смогла предотвратить насилие над ним в моем собственном доме.

Доктор Роуз кивнул, не отводя глаз от письма. Селия прошла к двери, и он вопросительно посмотрел на меня.

— Вы можете вынуть это письмо из его кармана по дороге в клинику, — тихо сказала я. — Оно только расстроит его.

Он кивнул и последовал за Селией к карете.

Джона уложили ничком на переднем сиденье, все еще одетого в смирительную рубашку, и прикрыли простым дорожным ковриком. На фоне ярких красок он казался смертельно бледным, но дыхание было ровным, а его лицо, прежде искаженное гневом, было спокойным, как у спящего ребенка.

Селия сунула письмо ему в карман, но ее прикосновение разбудило его. Он открыл глаза, казавшиеся огромными.

— Селия. — Его голос был тих и невнятен.

— Пожалуйста, не говорите с ним, леди Лейси, — твердо сказал доктор Роуз. — Его не следует тревожить.

Она послушно кивнула и, поцеловав Джона в лоб, отошла от кареты. Доктор Роуз забрался в карету и сел, не сводя глаз с Джона.

Глаза моего мужа не отрывались от Селии, будто она была лучом маяка в бушующем море. Внезапно его взгляд стал осмысленным, и он глянул туда, где стояла я, прямая как шомпол.

— Селия! — Его голос стал громче, хоть слова по-прежнему оставались неразборчивыми. — Беатрис хочет Вайдекр для Ричарда.

— До свидания, — резко произнесла я и крикнула вознице: — Поезжай!

Селия сделала несколько шагов за каретой, чтобы Джон мог видеть ее лицо.

— Берегите детей! — выкрикнул он. — Берегите детей от Вайдекра, Селия.

Тут лошади перешли в галоп, колеса загрохотали по гравию, и Селия осталась далеко позади. И его увезли.

Обед прошел в молчании. Селия плакала весь день, и глаза ее были красными и опухшими. Гарри во главе стола ерзал на своем высоком стуле, будто на иголках. Селия все утро поджидала его возвращения и, едва встретив его, попросила не подписывать документа о введении Джона в опеку доктора Роуза и приказать им вернуть Джона домой. У Гарри хватило здравого смысла не обсуждать этого вопроса с Селией наедине и объяснить ей, что я имею полное право решать, какое лечение будет лучше для моего мужа. Селия не нашлась, что сказать на это, но инстинктивно она, видимо, чувствовала, что мне нельзя доверять в вопросах, связанных с Джоном.

Весь обед она просидела, уставившись в тарелку и ни к чему не притронувшись. Я тоже потеряла аппетит. Стул Джона стоял у стены, и комната казалась странно пустой. В моих ушах еще звучал его крик, когда тюремщик-доктор кинулся на него и бросил его на пол. Насилие, совершенное здесь, казалось, разбудило дремавшие призраки, и теперь они на все лады повторяли крики Джона.

Селия даже не пошла в гостиную после обеда, сказав, что хочет посидеть с Джулией. Я с суеверным страхом вспомнила, как Джон тоже пытался спастись в детской, будто только эта комната не была запятнана грехом и развратом. Но я улыбнулась ей со всей теплотой, на которую была способна, и поцеловала на прощание ее лоб. Я думала, что она отшатнется от моего прикосновения, словно оно могло запачкать ее. Но при этом я была совершенно уверена, что Селия, как и мама, даже держа в руках путеводную нить, не посмеет последовать за ней во мрак.

Поэтому мы с Гарри сидели одни, и, когда был подан чай, я стала разливать его. Дождавшись, когда он напился чаю и опустошил, по своему обыкновению, целую тарелку пирожных, я обратилась к Гарри с вопросом:

— Ты подписал документы для доктора Роуза, Гарри?

— Я подписал их, — ответил он. — Они на твоем столе. Но то, что Селия рассказала мне об этом докторе и о Джоне, заставляет меня усомниться в том, правильно ли мы поступаем.

— Да, это была ужасная сцена, — ровным голосом признала я. — Джон вел себя как настоящий сумасшедший. Если бы оба доктора не оказались на высоте, я не знаю, что могло бы произойти. Селия думает, что она имеет на Джона влияние и может удержать его от пьянства, но сегодняшнее происшествие показало, как она заблуждается. Прошло почти две недели с тех пор, как она стала пытаться контролировать Джона, но он пьет почти каждый вечер. Он даже набросился сегодня на Селию и обвинил ее в предательстве. С ним едва удалось справиться.

Круглое лицо Гарри выглядело встревоженным.

— Селия не рассказывала мне этого, — сказал он. — Она только объяснила, что доктора были слишком грубы с Джоном и что она боится этого учреждения опеки. Она даже озабочена судьбой его состояния.

— На нее подействовала та чепуха, которую выкрикивал Джон, — ровным голосом произнесла я. — Сцена была просто ужасная. Но дорогая Селия ничего не смыслит в делах. Нет сомнения, что клиника доктора Роуза — наилучшее место для Джона, и, разумеется, над ним должна быть учреждена опека, хотя бы для того, чтобы он не сбежал оттуда в поисках выпивки. Мы знаем, как трудно удержать его от этого. Селия в течение двух недель запирала кладовые, но он все равно ухитрялся где-то раздобыть виски.

Гарри искоса взглянул на меня.

— Ты не догадываешься, как он сделал это, я полагаю? — нервно спросил он.

— Нет, — твердо ответила я. — Не имею понятия.

— Хорошо, я заверю Селию, что мы действуем в интересах Джона. — Он шагнул к камину, пытаясь согреть свой пухлый зад, поскольку ночь была холодной. — И я дам ей слово, что его состояние останется в неприкосновенности, пока Джон не вернется домой. У нас есть полномочия, но мы не воспользуемся ими.

— Пока у нас не появится возможность сделать что-либо в его интересах, — согласилась я. — Его состояние должно управляться наилучшим образом во время его болезни.

— Да, конечно, — кивнул Гарри. — Пока у тебя нет никаких планов, Беатрис?

— Совсем никаких, — улыбнулась я. — Все это произошло так неожиданно. Конечно, у меня нет планов.

— А как насчет майората? — нервно спросил Гарри.

— Ах, это! — Я потерла рукой лоб, будто пытаясь что-то припомнить. — Давай пока оставим это. Джон будет дома через месяц, и мы сможем обсудить это с ним. Нет никакой необходимости торопиться.

Вздох облегчения, вырвавшийся у Гарри, говорил о многом. Селия, с ее острой интуицией и чувствительностью к неправде, была очень встревожена. И она поделилась своими подозрениями с Гарри. Его вопросы о том, откуда Джон брал выпивку, и его заинтересованность моими будущими планами — все указывало на вмешательство Селии. Никто из нас, кроме меня, не знал, что с нами происходит. Никто, кроме меня, не мог сказать, куда все это нас приведет.

— Это было тяжелое испытание для тебя, — заботливо промолвил Гарри. — Но не расстраивайся слишком сильно, Беатрис. Я уверен, что Джон поправится и вернется к нам здоровым.

— Да. — Я храбро улыбнулась ему. — Я так надеюсь. А сейчас ступай и успокой Селию. И передай ей, что, хотя мне очень горько, меня не сломают эти испытания.

Гарри поцеловал меня в лоб и вышел. Я осталась попивать портвейн у догорающего камина, а затем рано ушла спать, пожертвовав ужином. Завтра мне предстоит тяжелый день. Мистер Ллевеллин собирался осмотреть имение, прежде чем дать нам закладную. Кроме того, я могла наконец написать лондонским адвокатам, что располагаю необходимыми средствами и готова выкупить майорат для моего сына. Я выкуплю Вайдекр, чтобы отдать его моему сыну, затем его сыну, и его сыну, и его, и так еще много, много лет. И все эти будущие сквайры будут потомками ведьмы Вайдекра.

ГЛАВА 16

Мне с первого взгляда понравился мистер Ллевеллин. Это был валлиец[19] лет пятидесяти, сделавший свое состояние на маленьких пони из его родных мест. Он вырастил целый табунок этих очаровательных животных и, сделав очень хитрый шаг, раздарил их сливкам лондонского общества. Месяцы безжалостной тренировки не прошли даром, и пони возили маленьких наследников богатейших семейств с величайшей осторожностью и безопасностью. Таким образом родилась новая мода. Помешательство на валлийских пони захлестнуло высшее общество и не иссякло, пока дочка каждого мясника не обзавелась своей маленькой лошадкой. К тому времени, когда эта мода прошла, мистер Ллевеллин уже имел собственный дом в Лондоне и не собирался возвращаться в Уэльс, к его морозным туманам и всеобъемлющему холоду, когда, проснувшись поутру, приходится разбивать корочку льда в кувшине с водой, прежде чем напиться.

Но он не растерял свой острый крестьянский ум в суматохе большого города. Его голубые глаза заблестели при виде покрытых инеем полей Вайдекра, и он так внимательно разглядывал наш парк, будто прикидывал цену каждого дерева.

— Очень аккуратное поместье, — сказал он одобрительно.

— Мы ввели много новшеств, — сказал Гарри, попивая кофе.

Он жестом показал на карту, где поля, которые мы собирались занять под пшеницу, были выкрашены в желтый цвет. Мы с Гарри провели долгие беспокойные часы над этой картой, обводя оранжевым те места, на которых можно выращивать пшеницу, если мы должным образом подготовим там землю. Каждый раз, когда толстый палец Гарри нацеливался на лес или плодородный луг, меня охватывал страх и чувство предстоящей потери.

— Мы не можем огораживать Норманнский луг, — говорила я. — В древние времена здесь происходила битва, и плуг станет выворачивать из земли черепа и кости. Мы даже не найдем работника на такое дело. Весь Экр верит, что там водятся привидения.

— Я не знал этого, — заинтересованно отозвался Гарри. — Что за битва там была?

— Одна из тех, что принесли нам эту землю, — печально объяснила я. — Легенда говорит, что туда пришли братья Ле Сэй, наши предки, с горсточкой своих солдат и разбили саксонских крестьян в битве, которая продолжалась три дня и три ночи, пока в деревне не осталось ни одного живого человека.

— Что ж, значит, эта земля очень плодородная, — шутливо заявил Гарри. — Послушай, Беатрис! Если мы решили огородить Дубовый луг и луг у Трех ворот, то не можем же мы в середине между ними оставить этот клочок земли. К нему будет даже не подступиться. Это не имеет смысла.

Для меня все это не имело смысла. Изменять привычный порядок, при котором земля приносит хорошие урожаи и дает благоденствие и господам, и батракам, значило разрушать своего рода гармонию. Вайдекр сейчас был островком безопасности в изменяющейся стране. Вокруг нас все давно уже переходили на новые методы хозяйствования. Стремясь к наибольшей выгоде, хозяева изгоняли бедных с земли. Используя труд приходских работников, они отнимали у своих собственных людей возможность зарабатывать на жизнь. И, возводя высокие заостренные решетки вокруг своих парков, они стремились отгородиться от изможденных от голода лиц и блестящих от гнева глаз.

Но затем я вспоминала о майорате и о своем сыне, и мое сердце превращалось в камень. Когда Ричард станет сквайром Вайдекра, а Джулия будет его партнером, они смогут вернуть людям то, что сейчас я вынуждена забрать. Когда Ричард будет управлять этой землей, он вернет их огороды, засеет травами луга, снова проложит тропки. Он позволит беднякам ставить силки на кроликов и ловить рыбу в Фенни. Когда Ричард будет сквайром, он восстановит общественную землю, и уже через несколько лет (ладно, пускай через много-много лет) Вайдекр станет опять таким, каким был, пока мы с Гарри не сговорились погубить его. Ричард сможет делать добро там, где я вынуждена творить зло. Сейчас передо мной только один путь.

— Все так сильно изменится, — сказала я.

— Да, — гордо ответил Гарри, — скоро эта местность больше будет напоминать разумно распланированные поля, как в моих книжках, чем ту живописную путаницу, которая у нас сейчас.

— Хорошо, пусть так, — грустно согласилась я.

Гарри подвел мистера Ллевеллина к карте нашего поместья, составлением которой я так гордилась.

— Вы запланировали много перемен, — заметил мистер Ллевеллин, следя, как расползается подобно наросту оранжевая граница.

— Да, — с гордостью ответил Гарри.

— Вы так верите в пшеницу? — улыбаясь, спросил торговец.

— Да, — подтвердил Гарри, — в наше время это источник надежных прибылей.

— Конечно. — В мистере Ллевеллине заговорил крестьянин из бедных земель. — Но вы намереваетесь довольно быстро провести ваши новшества в жизнь?

Гарри кивнул и доверительно наклонился к мистеру Ллевеллину.

— Мы составили один проект, который нуждается в финансировании, — сообщил он.

— И мы рассчитываем на вашу закладную, — вкрадчиво перебила я Гарри. — А заем собираемся оплатить прибылями от этих новых полей пшеницы, так что доходы от имения останутся по-прежнему высокими.

Мистер Ллевеллин кивнул мне, и в его прищуренных глазах мелькнула улыбка. Он догадался, что я не случайно перебила Гарри.

— Но вы лишитесь вашего урожая сена, — заметил он. — Во сколько вам обойдется его покупка на зиму?

Я придвинула к себе лист бумаги с моими расчетами.

— От восьмисот до тысячи фунтов, — сказала я. — Но мы станем давать овцам корнеплоды и клевер. А и то и другое в изобилии растет в пшеничных полях.

— А сено для лошадей?

Мистер Ллевеллин обращался к Гарри, но отвечать опять приходилось мне:

— Нам его хватает.

Мистер Ллевеллин согласно кивнул и стал изучать цифры, которые я представила ему.

— Не пора ли нам взглянуть на сами земли? — предложил он, ставя на стол свою чашку кофе.

— Вам все покажет мой брат Гарри. — И я жестом показала на свое траурное платье. — Я в трауре и могу только править лошадьми, а не скакать на них.

— Тогда поедем в коляске! — галантно предложил мистер Ллевеллин, и мы улыбнулись друг другу.

— С удовольствием, — ответила я. — Мне нужно отдать приказание на конюшне и переодеться. Я вернусь через несколько минут.

Я выскользнула из комнаты и, крикнув прислугу через открытую дверь западного крыла, велела запрягать Соррель в новую коляску. Мне понадобилось всего несколько минут, чтобы переодеться в черную бархатную амазонку и накинуть плотный черный плащ, так как стояли жестокие декабрьские морозы.

— Вы предпочитаете ездить в экипаже, а не скакать на лошади? — спросила я мистера Ллевеллина, когда мы уселись в коляску и накрыли ноги теплым пледом. Копыта Соррель застучали по гравию.

— Я предпочитаю осматривать землю с хозяином, — ответил он, искоса взглянув на меня. — На этих полях видны следы вашей заботы, миссис Мак-Эндрю.

Я улыбнулась в ответ, но промолчала.

— Какой прекрасный лес, — сказал он, оглядывая серебрившиеся от вчерашнего снега буки.

— О да, — отозвалась я. — Но мы их не собираемся закладывать. Леса, которые я хотела предложить вашему вниманию, расположены на северных склонах холмов, там растут преимущественно сосны и ели.

Соррель легко несла экипаж в гору, и из ее рта вырывались голубоватые облачка пара.

Наделы общественной земли, на которых вот уже скоро семьсот лет жители Экра выращивали собственные урожаи, стояли белые от снега. Невысокие межевые столбы и изгороди были убраны, и весной мы собирались обрабатывать плугами эту так долго и так любовно возделываемую землю.

Мы выигрывали около двадцати акров, отнимая этот клочок у крестьян, их землю, на которой они выращивали овощи к своему столу или корм для домашней птицы. Для них это была защита от неурожайного года, от безработицы. Их права на эту землю нигде не были записаны, между нами не существовало никаких контрактов. Просто по традиции люди искони пользовались этой территорией для своих нужд. И когда я приехала в деревню и объявила полудюжине самых почтенных и уважаемых стариков, что весной мы собираемся пустить эту землю под пашню, им было нечего мне возразить.

Я и не собиралась ничего обсуждать, я даже не выходила из коляски. Я встретила их у каштана, и, когда мы закончили разговор, пошел снег, и все заторопились по домам. Во всяком случае, они уже успели убрать картофель и овощи и потеря земли не должна была особенно тревожить их до следующей зимы.

До сих пор жители Экра могли считать себя счастливыми, так как при каждом домике имелся небольшой садик, гордость и отрада всей семьи. В них росли цветы, играли дети. Теперь их придется перекопать и превратить в унылые огороды. И все это для того, чтобы поместье Вайдекр увеличилось на двадцать акров. Для того, чтобы мой сын Ричард смог на неделю раньше сесть в кресло сквайра.

Я спешилась и привязала Соррель к забору. И мы отправились вперед по узкой тропинке вдоль подножия холма, пока не добрались до новой плантации, огороженной невысокой ивовой изгородью от нашествия овец.

— Сколько лет этой плантации? — поинтересовался мистер Ллевеллин, и улыбка ушла из его глаз, а оценивающий взгляд охватил великолепные, высотой до двадцати — тридцати футов деревья.

— Я сажала их с моим отцом. — Вспомнив это, я улыбнулась. — Мне тогда было пять лет. Сейчас им уже четырнадцать. Папа пообещал мне, что, когда я стану старой леди, мне сделают стул из одного из этих деревьев. — Я повела плечами, отгоняя печаль.

— Времена меняются, — отозвался мистер Ллевеллин. — Никто не в силах предугадать, как повернутся события. Лучшее, что мы можем сделать, это следовать велениям нашей совести — стремиться к прибылям, не задевая при этом чужих интересов.

Он сочувственно улыбнулся мне и обернулся к деревьям.

— Растут хорошо, — одобрительно прокомментировал он. — Сколько здесь было саженцев?

— Около пятисот, — отвечала я.

Я открыла калитку, и он, пройдя вперед, осмотрел иголки, нагибая и отпуская ветви, он проверил их упругость. Затем шагами измерил площадь в десять ярдов и, шевеля губами, подсчитал, сколько на нее приходится деревьев.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Разумеется, я дам деньги под эту плантацию. Контракт находится при мне. Общественная земля содержится так же хорошо?

— Да, — ответила я. — Но это в другой стороне. Давайте сейчас отправимся туда.

Мы вернулись к коляске, и сообразительный мистер Ллевеллин не стал мне предлагать помощь, пока я, взяв Соррель под уздцы, разворачивала ее на узкой тропинке. Садясь в коляску, он с уважением улыбнулся мне.

Коляска спустилась с холма и покатила в направлении Экра. Поравнявшись с новой мельницей, мы встретились с мисс Грин, которая кормила кур около своей двери, я ответила на ее поклон, и она проводила взглядом нашу удалявшуюся коляску, видимо, гадая, что за человек сидит рядом со мною. Скоро она все узнает. Я не делала тайны из моих планов.

Мы проехали через лес, застывший в морозном молчании, и вскоре дорога привела нас к внезапно открывшейся общественной земле. Вдруг я услышала треск сильных крыльев и над нашими головами проплыл треугольник гусей, летящих в западные края, к теплу.

— Вот эта земля. — Я кивком указала на общественную землю. — Я показывала вам ее на карте. Все это перед вами. Слегка холмистая, много кустов и вереска, несколько деревьев, которые надлежит выкорчевать, и два ручья.

Я старалась сдерживаться, но моя любовь к общественной земле, кажущейся медно-золотой в этом холодном зимнем свете, заставила мой голос дрогнуть от отчаяния. Один из ручейков находился рядом с нами, и до нас донеслось нечастое позванивание капель подтаявшего на солнце льда.

Ветки кустов сияли бронзой на фоне серебристой изморози. Березки, которые мне придется вырубить, были моими любимыми деревьями, их белые, как бумага, стволы и пурпурно-коричневые ветви напоминали изящный рисунок на вазе севрского фарфора. На вереске еще сохранились бледно-серые цветочки, и сейчас они казались вылепленными из инея. Там, где замерз влажный торф, земля была твердой, как камень, в долинах же белый песок хрустел от мороза, как сахар, и казался таким же сладким.

— Вы это тоже огораживаете? — Лицо мистера Ллевеллина выражало, как мне показалось, недоумение.

— Здесь нет никаких проблем с юридической точки зрения, — уверила я его. — Вся земля полностью принадлежит Вайдекру. Используя ее как общественную, мы только отдаем дань традиции. Наши люди охотились здесь на мелкую дичь, пасли скот, собирали дрова и хворост. В старые времена заключалось раз в год соглашение между сквайром и деревней, но записей об этом не сохранилось. — Я улыбнулась, но мои глаза оставались холодными. — И даже если б они сохранились, — продолжала я иронически, — лишь немногие из наших людей сумели бы их прочесть. Следовательно, нет никаких причин оставлять эту землю в их пользовании.

— Вы не поняли меня. — Мистер Ллевеллин говорил мягко, но что-то в его лице изменилось. — Неужели вы решились вспахать эту землю плугом, выровнять холмы, засыпать ручьи и в результате засадить все пшеницей?

— Таковы мои намерения. — Мое лицо стало таким же печальным, как его.

— Хорошо, хорошо. — Больше он ничего не сказал.

— Вы заинтересованы в закладной на эту землю? — небрежно спросила я, когда мы повернули домой.

— Разумеется, — холодно ответил он. — Это обещает хорошую прибыль. Вы бы желали получить деньги наличными или мне перечислить их вашим лондонским банкирам?

— В Лондон, если вас не затруднит, — сказала я. — У вас имеется их адрес.

Домой мы ехали в молчании, освещаемые ярким, но таким холодным зимним солнцем.

— С вами приятно вести дела, миссис Мак-Эндрю, — церемонно произнес мистер Ллевеллин, когда мы подъехали к конюшне. — Я не буду заходить в дом. Попросите запрячь мою лошадь, я сразу отправлюсь в обратный путь.

Он подошел к своей карете и протянул мне два контракта. Я приняла их, пробежала глазами и подала ему на прощание руку.

— Благодарю вас за ваш визит, — вежливо отозвалась я. — Желаю благополучного возвращения.

Он уселся в карету, лакей убрал ступеньки и закрыл за ним дверцу. Я слабо махнула рукой, и экипаж укатил.

День был холодным, но я продрогла не только от мороза. Меня сковывало холодное прощание мистера Ллевеллина. Совершенно чужой человек, он осудил меня за отношение к общественной земле, за предательство интересов бедных людей, доверявших мне, за мое стремление разрушить хрупкую красоту Вайдекра. Я вздрогнула. Повернувшись к дому, я увидела, что у двери стоит, наблюдая за мной, Селия. Она казалась встревоженной.

— Кто был этот джентльмен? — спросила она. — Почему ты не пригласила его в дом?

— Это всего лишь торговец, — ответила я, передавая поводья конюху. Подойдя к Селии, я слегка обняла ее и повела в дом. — Сегодня холодно. Пойдем погреемся у камина.

— Что его интересовало? — продолжала она расспросы. Я в это время снимала перчатки и шляпку, а потом позвонила, чтобы подали горячий кофе.

— Он хочет купить строевой лес с новой плантации, — предпочла я полуправду. — Я отвозила его туда и ужасно замерзла.

— Разве эти деревья уже готовы к вырубке? — удивилась Селия. — Мне кажется, это не так.

— Ты права, Селия, — ответила я. — Он — специалист по строевому лесу и дает вам гарантированную цену задолго до вырубки деревьев. Но наши деревья растут быстро, и скоро плантация будет готова. Селия, ты не бываешь там годами и совершенно не знаешь, как обстоит дело.

— Да, конечно, — согласилась Селия. — Я не интересуюсь землей так, как ты, Беатрис.

— Да и нет причин на это. — Я улыбнулась вошедшему Страйду и кивком велела налить кофе. — Зато ты блестяще присматриваешь за кухней. Что сегодня на обед?

— Суп из дичи и оленина, — рассеянно ответила Селия, — и еще несколько блюд. Беатрис, скажи, когда Джон вернется домой?

Неожиданность ее вопроса заставила меня вздрогнуть и взглянуть на нее. Она сидела на подоконнике, в руках у нее не было ни вязания, ни вышивки, но ее глаза не знали покоя — они изучали мое лицо. И я чувствовала, что ее мозг пытается разгадать эту непонятную для нее ситуацию.

— Только когда он будет совершенно здоров, — твердо ответила я. — Я больше не желаю таких сцен.

Как я и ожидала, она побледнела.

— Избави Бог, — прошептала она и невольно опустила взгляд на то место, где лежал связанный Джон, моля ее о спасении. — Если б я знала, что с ним будут так обращаться, я бы ни за что не поддержала твою идею послать его туда.

— Конечно нет. — Я внимательно следила за ней. — Но главное для него — это вылечиться. Кроме того, мне казалось, что это было его собственное желание.

Селия кивнула. В ее глазах я увидела тень возражения, но слушать его мне не хотелось.

— Я пойду переоденусь к обеду, — сказала я, поднимаясь с кресла. — Сегодня очень холодно. Давай возьмем детей в галерею и поиграем в волан.

Лицо Селии просветлело при упоминании о детях.

— О, отлично! — отозвалась она, но в голосе ее не было радости.

С помощью такой незамысловатой хитрости освободилась я от вопросов о мистере Ллевеллине, майорате, о том, зачем мне понадобились деньги. Главное, от расспросов о Джоне и его предполагаемом возвращении.

Селия ждала возвращения Джона к Рождеству. Рождество пришло и ушло, но Джон еще не поправился. В этом году мы не устраивали большого рождественского бала, поскольку были в трауре. Но доктор Пирс предложил сделать маленький праздник для деревенской детворы в доме викария.

Я решила, что мы сделаем даже кое-что получше: мы обеспечим детей подарками. Мисс Грин — домоправительница викария и сестра нашего мельника — подпустила шпильку, поинтересовавшись, что будут есть детишки и примерно какой счет мы можем оплатить. Она была необыкновенно противная старая дева. Поэтому в Рождество я подкатила к церкви в карете, доверху нагруженной хлебом, вареньем, сладостями и лимонадом. Праздник начинался сразу после воскресной службы, и мы с Гарри и Селией вышли из церкви поздороваться с арендаторами и работниками, обычно поджидавшими нас здесь.

Самые бедные из батраков и их дети находились в доме викария под присмотром мисс Грин и двух помощников приходского священника.

— Счастливого Рождества, с добрым утром! — поздравила я собравшихся во дворе церкви и была удивлена отсутствием улыбок.

Мужчины обнажили головы, женщины приседали в реверансе, когда мы проходили мимо, но я не чувствовала теплоты, с которой меня всегда встречали. Я удивленно оглянулась, но никто не смотрел мне в глаза, никто не бормотал: «Как хороша сегодня мисс Беатрис», никто не приветствовал нас.

Я так привыкла быть любимицей Вайдекра, что сейчас просто ничего не могла понять. Дети расселись на скамьях вдоль длинного стола, за ними стояли их родители, в считаные минуты прислуга Вайдекра помогла миссис Грин принести обильный обед. Это был рождественский обед — один из самых радостных и шумных праздников в году. Но сейчас повсюду царило молчание и никто не улыбнулся мне. Я отыскала глазами миссис Мерри, повитуху, и поманила ее пальцем.

— Что с ними со всеми случилось? — спросила я.

— Всех очень расстроила смерть старого Жиля, — тихо пояснила она мне. — Разве вы не слышали, мисс Беатрис?

Жиль. Моя память услужливо подсказала мне тот давнишний день, целую жизнь назад, когда он стоял, опершись на лопату и беседуя с моим отцом. Жиль, который тогда уже казался старым и хилым, пережил моего молодого и сильного отца и продолжал работать до того самого дня, когда я, отказавшись от помощи своих арендаторов, наняла бригаду из работного дома. Теперь этот старик умер, но это еще не причина портить детский праздник.

— Почему они так расстроены? — спросила я. — Он был старым человеком и должен был умереть со дня на день.

— Но он умер не от старости, мисс Беатрис. — Острые глаза миссис Мерри изучали мое лицо. — Он покончил с собой, и теперь его нельзя похоронить по всем правилам.

Я охнула. «Покончил с собой». Мой голос прозвучал слишком громко, и несколько человек оглянулись на нас, догадавшись, о чем рассказывает мне миссис Мерри.

— Здесь, должно быть, какая-то ошибка, — еле выговорила я. — Что на свете могло заставить его это сделать?

— Он заранее сказал, что так поступит, — решительно ответила миссис Мерри. — Когда вы перестали поручать ему работу, у него не стало денег. Своих сбережений ему хватило на две недели, и он занял денег у соседей. Но он знал, что ему придется идти в работный дом. И всегда клялся, что лучше убьет себя. Сегодня утром его нашли мертвым. Он принял стрихнин, который занял у мельника, сказав, что у него завелись крысы. Это была ужасная смерть, мисс Беатрис. Его лицо было совершенно черным, а тело скрючилось от судорог. Его как раз укладывали в гроб, когда вы подъехали к церкви. Вы не заметили похорон, мисс Беатрис?

— Нет, — пробормотала я.

Мое сердце разрывалось оттого, что то хорошее и чистое, что было в нашей жизни, оказалось лишним и теперь погибало. Оно было отравлено так же жестоко и беспощадно, как старый Жиль. И так же легко.

— Что тут со всеми случилось? — как всегда некстати ввязался Гарри. — В жизни своей не видел таких похоронных лиц! Веселитесь, друзья, сегодня — Рождество! Счастливого Рождества!

Нахмуренные замкнутые лица повернулись к нему, и затем люди, мои люди, опустив головы, отвернулись и зашаркали к выходу. Тут, как назло, отворились двери, и слуги стали выносить блюда с едой для детей.

— Жиль умер, — тихо сказала я Гарри. — Кажется, он покончил с собой, когда его сбережения кончились. Его нашли сегодня утром. Как ты видишь, все винят нас. Я думаю, что нам лучше поскорее отправляться домой.

Красные от мороза щеки Гарри побледнели.

— Бог мой, это ужасно, Беатрис, — сказал он. — Жиль не должен был этого делать. Мы бы не допустили, чтоб он голодал.

— Видимо, он этого не знал, — жестко ответила я. — К тому же он хотел работы, а не подачек. Во всяком случае, сейчас он мертв. Давай заканчивать обед и собираться домой, пока сплетни не коснулись ушей Селии. Не нужно, чтобы она расстраивалась.

— Конечно нет. — И Гарри взглядом отыскал Селию.

Она стояла, держа на руках новорожденного ребенка, и улыбалась ему. Его мать была рядом и смотрела на них обоих. Ее взгляд был теплым, а не таким отчужденным, какие встречала я.

— К сожалению, мы не можем оставаться здесь долго, — громко объявил Гарри своим чистым тенорком. — Мы пришли, только чтобы пожелать вам счастья в этом году и хорошо повеселиться на том празднике, который, устраиваем для вас мы и доктор Пирс.

Он взял Селию под руку, и они пошли к карете. Я шла на шаг позади и чувствовала, как нас провожают враждебные взгляды. На минуту мне пришла в голову мысль: если сейчас Каллер или кто-нибудь другой нападет на нас, то я не могу быть уверена в своей безопасности. Но я тут же поспешила успокоить себя. Стояла середина зимы — самое тяжелое время, и те, кто работает на земле, устали от холода и темных дней. К тому же всех расстроила смерть Жиля — каждый бедный человек страшится попасть в приют или, того хуже, в богадельню. Придет весна, и жизнь станет легче. О Жиле все позабудут.

Оказавшись в карете, я наклонилась к окну, чтобы удостовериться, что праздник начинается и он будет таким же оживленным, как обычно. Дети, наевшись, станут играть, танцевать и веселиться, как бывает каждый год. Люди в Вайдекре не могут измениться так быстро и так непоправимо.

Когда мы подъехали к хорошенькому садику викария, там происходила настоящая свалка. Все дети ползали по столам, хватая пищу и запихивая ее в рот, их родители протискивались между ними, чтобы тоже схватить кусок и сунуть его в карман. Это был маленький бедлам, а не праздник. Из дверей мисс Грин и слуги с ужасом наблюдали эту сцену. В окне я увидела бледное лицо доктора Пирса, следящего за тем, как его прихожане толкаются, вырывая друг у друга куски булки и ветчины, и давятся ими. Те маленькие сладости, которые я прислала из дома, были сброшены на землю, на них никто и не смотрел, кроме самых маленьких детишек, ползающих под ногами и отыскивающих в земле конфеты. Наверху, над их головами, их отцы и матери, отчаянно отталкивая друг друга, хватали все подряд, будто они голодали.

— Поезжай! — резко велела я и ткнула кнутом в спину возницы.

Он с изумлением следил за этой потасовкой в самом сердце Вайдекра, но при моем сигнале опомнился, и тут же лошади вынесли нас на дорогу.

— Что случилось? — спросила Селия, она почти ничего не разглядела из-за того, что Гарри своим полным телом заслонил окно.

Я быстро наклонилась вперед, чтобы скрыть от нее эту ужасную картину.

— Грубые деревенские забавы, — быстро ответила я, пытаясь подавить дрожь в голосе. — Дети немного расшалились.

Увидав мой яростный взгляд, Гарри пришел мне на помощь.

— О небо, что за шум они подняли. — Он попытался говорить спокойно.

Я откинулась на подушки и попробовала привести мысли в порядок. Мне даже не могло прийти в голову, что потеря этих случайных заработков скажется на жизни бедняков так тяжело и так быстро. Мало того что мы лишили людей заработков, но к тому же мы подали пример нашим соседям. Когда Вайдекр-холл нанимает низкооплачиваемых поденных рабочих, такая практика легко может распространиться на сотни миль вокруг. Хаверинг-холл уже давно использовал исключительно поденщиков и по самым низким расценкам, а теперь, когда Вайдекр стал практиковать то же самое, исчезал последний надежный источник заработков в Суссексе.

Ужасная смерть Жиля означала, что безумный старик не сумел приспособиться к этому миру. И он совершенно правильно понял, что, потеряв работу в Вайдекре, для него не останется ничего, кроме богадельни. Разумеется, его смерть не означала, что наши попытки вести рациональное и доходное хозяйство бессердечны. И уж угрызениями совести я не терзалась из-за этого старого дурака. Если бы это было так, меня саму следовало бы назвать сумасшедшей.

Все это я успела сказать себе, пока мы добирались до дому, и, когда Селия оставила нас в гостиной, чтобы привести детей к праздничному столу, я сумела успокоить Гарри.

— Мой бог, Беатрис, это было ужасно, — заговорил он, быстро налил шерри в два бокала, но прежде, чем передать мне мой, одним залпом осушил свой бокал. — Они вели себя как животные! Как дикари!

Я беззаботно пожала плечами.

— Оставь, Гарри! — сказала я. — Уж очень ты изнежен. Ну, немножко потолкались на рождественском обеде. Так, должно быть, случалось и раньше, просто мы не замечали этого. Раньше они успевали дождаться нашего отъезда.

— Я никогда прежде не видел такого! — твердо сказал Гарри. — И я уверен, что ты тоже, Беатрис. Это был какой-то бунт. Я не могу понять, что с ними случилось!

«Готова спорить, что ты и не поймешь, дурак», — подумала я и отхлебнула шерри.

— Они испуганы, — ровным голосом продолжала я. — Они испуганы тем, что лишились своего зимнего заработка. К тому же их расстроила смерть Жиля. Они боятся голода, но придет весна, и они увидят, что все не так уж плохо.

— Но они вели себя так, будто не ели по меньшей мере неделю! — возразил мне Гарри. — Беатрис, ты же видела их! Так не ведут себя те, кому не хватает денег. Они голодают!

— Ну а если даже и так? — Мой голос стал грубым, мне надоело оправдываться перед Гарри за последствия нашего общего выбора. — Ты хотел нанимать на работу поденщиков. Мы оба согласились, что невыгодно держать наших крестьян на постоянном заработке, независимо от того, работают они или нет. А ты думал, что они работают из любви к этой работе? Да, конечно, они голодны. Они не получают денег, они пытаются растянуть свои скудные сбережения до весны. Сейчас они надеются, что все еще будет по-прежнему, каждый парень сможет заработать хоть пенни в день на севе, а каждый мужчина будет занят на пахоте. Когда придет весна, они убедятся, что это не так! И тогда им придется обратиться в работный дом и принять те условия, которые им там предложат. Может, ты не хочешь продолжать то, что мы задумали? — Я говорила очень резко. — Сейчас мы экономим сотни фунтов в месяц и ведем хозяйство так, как тебе хотелось. А кто, по твоему мнению, станет платить за твои фантазии? Платить будут бедные, Гарри. Им не останется другого выхода. А если тебе не нравится смотреть на то, что ты сделал, можешь закрывать на все глаза, как Селия.

Я резко повернулась на каблуках и стала смотреть в камин. Я была готова разрыдаться. Непонимание Гарри того, что мы делаем, злило меня. Но я к тому же была взбешена тем, что оказалась в ловушке. Нам теперь уже не остановиться. В конце концов люди победнее уйдут из Вайдекра. Но более упрямые останутся здесь. И тогда, я полагаю, старики и дети начнут умирать. Жиль оказался первой жертвой по дороге к тому, чтобы сделать моего Ричарда наследником. Я одна видела перед собой этот долгий, медленный, полный страданий путь, который приведет моего сына к власти.

Рука Гарри легла на мое плечо, и я едва сдержалась, чтобы не стряхнуть ее.

— Это очень горькое время для нас обоих, — грустно произнес Гарри, уже забыв о голодных лицах и думая только о себе. — Конечно, я согласен, мы должны продолжить то, что начали. Эти проблемы стоят перед каждым помещиком. Сейчас время перемен. Никто не может остановить этот процесс. Нужно приспособиться к нему, вот и все. Было бы глупо для нас с тобой, Беатрис, вернуться к старому.

Я кивнула. Гарри нашел способ успокоить свою совесть, а себя я могу утешить тем, что мой любимый мальчик становится все ближе и ближе к заветной власти. Гарри кажется, что он страдает от перемен так же, как те люди, которых он лишил работы, поэтому он, подобно Понтию Пилату, умыл руки. Он рассматривает себя как часть исторического процесса перемен и не чувствует ни вины, ни ответственности за то, что происходит.

— У нас просто нет другого выбора, — спокойно и даже грустно сказал он.

Поэтому, когда к нам спустилась Селия в сопровождении двух нянь и нарядных ребятишек, уже предвкушающих жареного гуся, мы смогли обменяться безмятежными улыбками и пошли в обеденный зал, к столу, ломившемуся от яств, как будто всего в пяти милях отсюда не ползали в мерзлой траве голодные дети, выколупывая из земли остатки лакомств.

Это была очень суровая для Экра зима. Я гораздо реже ездила в деревню, поскольку не испытывала радости видеть вокруг угрюмые лица. Однажды ко мне кинулась выскочившая из коттеджа женщина и, положив руку на край коляски, со слезами попросила:

— Мисс Беатрис, пожалуйста, позвольте моему Вильяму починить для вас изгороди. Вы же знаете, он делает это лучше всех в графстве. Я не могу прокормить детей на то пособие, что мы получаем в приходе. Они совсем голодные, мисс Беатрис. Прошу вас, дайте моему мужу работу.

Тогда я обратилась мыслями к моему сыну, к моему Ричарду, картины его будущей чудесной жизни ясно возникали в моем мозгу, и я сказала, не отрывая глаз от ушей лошади:

— Очень сожалею, Бесси, но ничего не могу поделать. Мы сейчас используем только поденных рабочих. Если ваш муж хочет другой работы, пусть ищет ее получше.

Я поспешила послать лошадь вперед, чтобы Бесси, по крайней мере, не опозорила себя, зарыдав на людях. Мое лицо оставалось холодным и сдержанным, поскольку я не знала способа помочь им.

Гарри тоже оставался равнодушным. Когда он встречал кого-нибудь на улице и слышал жалобы на скудные заработки, на безразличие приходских властей, на угрозу работного дома, он пожимал в ответ плечами и говорил:

— А я что могу сделать? Я не более тебя, дружище, волен повлиять на порядки в нашем графстве.

И он совал руку в карман за шиллингом, как будто это могло спасти семью с четырьмя детьми на все время холодной долгой зимы.

Бедняки думали, будто я что-то имею против них. Но это было не так. Мне все время приходилось думать о других вещах: о майорате, о будущем партнерстве Ричарда и Джулии и о том, что я должна успеть распорядиться состоянием Джона за время его отсутствия. Больше того, я даже не стала огораживать общественную землю до весны, и наши крестьяне могли обеспечить себя даровыми дровами, торфом и хворостом.

Уже сколоченные заборы всю зиму простояли на задворках нашей конюшни, а я все откладывала и откладывала указание установить их.

— Нам пора заняться общественной землей, — не раз напоминал мне Гарри. — Ссуда мистера Ллевеллина обходится нам очень дорого. Мы обязательно должны весной посеять там пшеницу, и нам нельзя откладывать обработку этой земли.

— Я знаю, — ответила я, подняв глаза от писем. — Заборы готовы, и я уже заказала двадцать рабочих из работного дома. Но я хочу подождать, пока сойдет снег. Наши люди привыкли собирать там хворост и расставлять силки на кроликов. Как только земля будет огорожена, возникнет новая волна недовольства. Давай дождемся более теплой погоды.

— Очень хорошо, Беатрис, — сказал Гарри. — Ты лучше знаешь, что делать. Но нашим людям следует понять, что они слишком долго жили по старым законам. Я не знаю другого поместья в графстве, в котором придерживались бы прежних порядков так долго. Бесплатные дрова, бесплатная дичь, бесплатные пастбища, бесплатный сбор колосков, оставшихся от урожая, — нас буквально грабили все эти годы, Беатрис. Им следует быть нам благодарными.

— А они не чувствуют этого, — сухо ответила я. — Странно, правда?

Они действительно не испытывали к нам благодарности. Правда, я больше не слышала жалоб от женщин. Но когда я проезжала по деревне, я не встречала ни поклонов, ни приветливых улыбок. Разумеется, с грубостью мне не приходилось сталкиваться. Зарвавшегося наглеца я бы в мгновение ока выставила с моей земли. Но меня больше не любили, как прежде. И мне очень не хватало этой любви. Ну что ж, эту цену мне тоже придется заплатить.

Конечно, бедняки не любили и Гарри. Но в своем глупом невежестве они не обвиняли его так, как винили меня. Они знали, что он помешан на новшествах, но считали, что я должна была удержать его от этого. А сейчас, когда я встала на его сторону, вся сила их гнева упала на меня. Они даже считали, что я влияю на Гарри, хотя, если бы они порылись в своей короткой памяти, они бы вспомнили, какими глупыми были все начинания моего брата.

Погода удивительно соответствовала мрачным настроениям, царившим в Вайдекре. Зима все не кончалась и не кончалась, щедро одаривая нас то метелями, то ледяными туманами, постепенно сменившимися проливными дождями, которые пришлись как раз на период ягнения. В этом году мы потеряли ягнят больше, чем это случилось за несколько предыдущих лет. Частично в этом была виновата погода, но сыграло свою роль и то, что теперь мои работники не желали оставаться в хлеву долгими часами, чтобы заслужить мою улыбку. Пока я была с ними, они работали как следует, но стоило мне уехать домой, как они отправлялись вслед за мной, плюнув на работу.

Таким образом, в этом году нас ожидали меньшие прибыли от овец, чем я рассчитывала. И перспектива потерять часть денег заставила меня еще тверже держаться намеченных планов, пусть это стоило мне хорошего отношения наших крестьян.

Кроме того, нам не хватило сена и кормов. Поставленная перед выбором: либо забить часть стада, либо купить сено, — я предпочла первое. Ибо цены на сено были умопомрачительными, и окупить эти расходы оказалось невозможно.

Я проводила один холодный темный день за другим, склонившись над столом. И когда входил Страйд со свечами, моя голова уже раскалывалась от боли. Нам катастрофически не хватало денег. Заем мистера Ллевеллина был очень высоким, и прибыли не покрывали его, в таких условиях я даже не могла позволить себе купить высокосортные семена. Мне придется занимать деньги.

Опустив голову на руки, я ощутила реальный страх. Не тот страх, который охватывал меня при прыжке через высокое препятствие, и не тот постоянно сопровождавший меня страх перед всадником на черном коне. Это был другой, рассудочный, деловой страх. Черные цифры на белой бумаге оказались такими несговорчивыми. И даже тяжелый сейф под крышкой стола не успокаивал меня. Это только казалось, что там много денег. Нужно гораздо больше. Вайдекру нужно гораздо больше. И я очень боялась лондонских банкиров. Я боялась, что мне придется опять брать взаймы.

Гарри я не говорила о своих трудностях. Я не хотела пугать его своими сомнениями. И я была слишком горда, чтобы признаться в своем страхе. Но Гарри не удалось избежать ненависти всей деревни, которая росла и росла той зимой.

Из всех нас троих только Селия, новичок в нашем доме, казалось, сохранила уважение бедняков. В своем предубеждении они не винили ее за жидкую кашу и пустой котелок. Подобно слепцам, они не замечали ее великолепных пальто из самой лучшей ткани и наимоднейших шляпок, они видели только ее встревоженное лицо и щедрые руки. Ее кошелек всегда был открыт для самых бедных. Когда погода в январе еще больше ухудшилась, Селия стала посылать в деревню повозки с остатками еды с нашей кухни. Если б не это, многие семьи не видели бы мяса неделями.

Моя невестка стала постепенно узнавать мой Вайдекр, моих людей. Она стала разбираться в их родственных и дружеских связях. Она первая узнала, что у Дейзи Соувер умер младенец.

— Беатрис, мы должны что-то сделать, — воскликнула Селия, войдя без стука в мою контору.

Взглянув на нее, я просто была поражена тем, как сильно она изменилась после смерти мамы. Ее походка стала стремительнее, голос чище, она прониклась уверенностью в своей значимости. И в данную минуту, стоя в моей конторе и греясь у моего камина, она собиралась читать мне лекцию о моих людях.

— Делать что? — резко спросила я.

— Надо что-то сделать для Вайдекра, — страстно продолжала она. — Это ужасно, Беатрис. Многие семьи нуждаются. Только что умер маленький ребенок Дейзи Соувер, и это наверняка потому, что у нее не было молока. В доме так мало еды, что я уверена: она просто недоедала, чтобы накормить мужа и других детей. Малыш угасал на глазах, и вот теперь он умер. Он был такой славный! — Голос Селии прервался рыданием, и, отвернувшись к камину, она закрыла глаза руками. — Неужели мы не можем подобрать для них работу? В крайнем случае давай пошлем им зерна. Вайдекр кажется таким процветающим, откуда же такая нужда в Экре?

— Ты хотела бы взглянуть на цифры? — Мой голос звучал резко. — Вайдекр кажется тебе процветающим, потому что ты до сих пор проводила жизнь в доме, где с расходами не считаются. Ведение хозяйства едва ли твоя прерогатива, Селия. Ты знаешь, что я никогда не проверяю счета из кухни.

Она кивнула. Первые признаки моего гнева всегда выводили Селию из равновесия. Она слишком хорошо запомнила пьяные скандалы лорда Хаверинга и не выносила ни повышенного тона, ни резких слов. Я пользовалась и тем и другим.

— Очень мило с твоей стороны посылать целые повозки еды в Экр, но мы должны заплатить по закладной и вернуть долги. У нас не Эдемский сад. В этом году мы уже потеряли дюжину ягнят, и отел идет так же плохо. Если весна будет дождливая, то у нас возникнут проблемы с зерном. С твоей стороны не очень умно просить меня содержать половину деревни. У меня подписан договор с приходским надзирателем о рабочих по найму. У нас работают те же самые люди из Экра, только по приходским расценкам.

— Они сказали мне, — сказала Селия, — что на эти деньги невозможно содержать семью.

— Вполне согласна с ними, — нетерпеливо ответила я. — Но едва ли это моя вина, что их жены не умеют экономить деньги. И едва ли моя забота поощрять их беспечность. Расценки установлены мировым судьей или церковными попечителями. С моей стороны было бы просто глупо платить больше.

Селия выглядела ошеломленной. Но ребенок Дейзи Соувер не выходил у нее из головы…

— Но для того бедного малыша… — неуверенно начала она.

— Сколько детей у Дейзи Соувер? — грубо спросила я. — Пять, шесть? Конечно, на такую ораву не хватит никаких денег. Ей давно следовало перестать рожать, тогда бы она прекрасно со всем справилась. Селия, ты оказываешь плохую услугу беднякам!

Селия вспыхнула, а затем побледнела от грубости моего тона.

— Сожалею, что побеспокоила тебя, — холодно уронила она и направилась к двери.

— Селия! — окликнула я ее. Мой голос стал ласковым. Она сразу оглянулась, и я улыбнулась ей. — Это я должна извиниться перед тобой. Я была сегодня просто невыносима и прошу у тебя прощения.

Она медленно отошла от двери.

— Ты не должна так говорить, Беатрис, — начала она. — Я знаю, как много у тебя проблем. Овцы, коровы, я все понимаю. К тому же ты беспокоишься из-за Джона. Извини, что я расстроила тебя.

— Ах, нет. — Я протянула ей руку. — Я вспылила, потому что у меня большие денежные проблемы.

Компетентность Селии в денежных проблемах не простиралась дальше суммы в один фунт в ее кошельке, но она кивнула так, будто все прекрасно понимала.

— Да, конечно, — разумно сказала она. — И еще Джон. В этом месяце ты получила известие от доктора Роуза?

— Да. — Мой голос стал грустным. — Он пишет, что Джон еще далеко не выздоровел, но уже учится противостоять соблазну.

— От самого Джона нет ни слова? — испытующе спросила Селия.

— Нет. — Я постаралась храбро улыбнуться. — Я все пишу и пишу. Но доктор Роуз сказал, что Джон еще не в состоянии отвечать, поэтому мне не следует ожидать от него писем.

— Не могла бы ты съездить туда, Беатрис? — спросила Селия. — Дороги скоро станут хорошими, и ты могла бы сама повидать его.

— Нет. — И я грустно покачала головой. — Доктор Роуз объяснил мне совершенно однозначно, что Джон еще не готов к посещениям и неожиданный визит может привести к ухудшению его здоровья.

— Понятно, — сдержанно ответила Селия. — Бедный Джон! И бедная ты, Беатрис! — Она обвила мои плечи рукой и поцеловала меня. — Я оставлю тебя, поскольку тебе надо работать. Не засиживайся здесь долго и спускайся к нам.

Я ласково кивнула в ответ, и Селия вышла. Дождавшись, пока за ней захлопнется дверь и стихнет звук ее шагов, я открыла потайной ящичек моего стола и достала оттуда отчеты доктора Роуза и связку писем, адресованных моему мужу. Они были от Селии.

Доктор Роуз регулярно переправлял их мне с каждым своим отчетом, который был совершенно ясен для меня и только увеличивал мое напряжение. Если мои адвокаты не поторопятся и здоровье Джона будет так быстро улучшаться, то, похоже, мне придется увидеть его в Вайдекре, прежде чем я сумею распорядиться его деньгами. Первый доклад доктора Роуза был достаточно мрачным. Когда Джон пришел в себя в запертой комнате с зарешеченными окнами, он чуть не сошел с ума от страха. Он бесновался и кричал, что его заперла здесь ведьма, ведьма Вайдекра, которая держит под своей властью целую семью и будет держать его здесь, пока он не умрет.

Это звучало достаточно убедительно, чтобы продержать его там не один год. Но последующие отчеты доктора Роуза звучали более обнадеживающе. Состояние Джона улучшалось. Он воздерживается от выпивки, не привержен к лаудануму. «Думаю, появилась некоторая надежда на выздоровление», — написал доктор Роуз в последнем рапорте.

Я не могла надеяться. Я могла только бояться. Мне не повлиять на события за пределами поместья, мне не заставить адвокатов поторопиться, мне не ускорить переговоры с моим кузеном и не задержать выздоровления Джона. Все, что я могла, — это писать. Писать письма в Лондон, чтобы ускорили наш процесс. Писать полные глупости ответы доктору Роузу, что я скорей согласна не видеть мужа целый год, чем вернуть его домой недолечившимся. Передо мной стояла еще одна задача — удерживать отца Джона в Эдинбурге. Как только Джон был взят под опеку, я написала его отцу, что он помещен в лечебницу и за ним установлен самый лучший уход. Ссылаясь на авторитет доктора Роуза, я сообщала, что посещения больного запрещены, но едва ему станет лучше, как мистер Мак-Эндрю сразу сможет навестить своего чудесного, талантливого сына. В приступе горя старик даже не подумал поинтересоваться деньгами Джона, я тоже не стала поднимать этот вопрос. Но если б он спросил меня, я бы ответила, что по доверенности самого Джона ими управляет лорд Гарольд. Я питала надежду, что к тому времени, когда Джон поправится и будет готов потребовать свое состояние, от него уже ничего не останется. Оно уйдет на то, чтобы мой сын, укравший его имя, занял кресло хозяина поместья, которое Джон так ненавидел.

Все должно было произойти своевременно. Если мой кузен подпишет контракт, в котором он отказывается от наследства. Мне оставалось только ждать. А Селии — только писать письма. Одиннадцать писем лежали в ящике моего стола, по одному на каждую неделю отсутствия Джона. Каждый понедельник Селия исписывала половину листа почтовой бумаги, видимо полагая, что слишком длинное послание может потревожить Джона. Не вполне уверенная, что он простил ей то, что назвал предательством, она писала ему удивительные письма. Они были преисполнены такой нежной и чистой любви, какую, казалось, могут испытывать только дети. Каждое письмо она начинала словами «Мой дорогой брат» и заканчивала строчкой: «Я каждый день думаю о Вас и каждую ночь — молюсь».

Содержание писем представляло собой новости о детях, несколько слов о погоде и обязательные уверения, что я поживаю хорошо. «Беатрис здорова и хорошеет с каждым днем», — писала она в одном письме. «Вы будете счастливы узнать, что здоровье Беатрис в порядке, а сама она — прекрасна», — в другом. «Беатрис здорова, но я знаю, что она скучает о Вас», — в третьем. Горькая улыбка появлялась на моих губах, когда я читала их. И сейчас я опять перевязала их, уложила на самое дно ящика, тщательно заперла его и ключ спрятала позади книг в книжном шкафу. Затем я легким шагом и с сияющими глазами пошла переодеваться к обеду.

Я сдержала мое обещание не огораживать общественную землю, пока не минует непогода, и выждала до марта, пока наступившие безоблачные дни не истощили мое терпение.

Я предупредила приходского надзирателя, что на следующий день намереваюсь огородить две сотни акров общественной земли и мне потребуется человек двадцать рабочих. Он поскреб в голове и задумался. Это был грубый, неотесанный, но достаточно хитрый человек, чтобы выезжать за счет других. Его звали Джон Брайен, после женитьбы на одной из дочек Тайка он переехал в деревню. Некоторая независимость от деревенских связей и школьное образование, которое он получил в Чичестере, позволили ему занять должность приходского надзирателя, и теперь он мог поздравить себя с тем, что он — наиболее хорошо оплачиваемый работник и самый презираемый человек в деревне. Он не слишком любил меня. Ему не нравился тон, которым я с ним говорила. Он считал себя выше других, поскольку умел читать и писать и выполнял работу, которой другие бы постыдились. Где-то в глубине души я все еще придерживалась старых взглядов, и если крестьяне кого-нибудь презирали, то так же делала и я. Но дела мне приходилось вести именно с Брайеном, поэтому я придержала Соррель и, выглянув из коляски, объяснила ему, что я хочу.

— Им не больно понравится это. — Голос Брайена выражал пренебрежение к людям, которые могли отказаться выполнять работу, поручаемую им господами.

— Я не жду, чтобы она им понравилась, — безразлично сказала я. — Мне надо, чтобы они ее сделали. Вы сумеете набрать до завтра достаточно людей или придется подождать?

— У меня их сколько угодно, — сказал Брайен и мотнул головой в сторону коттеджей. — Здесь каждый ждет работы. Но им не понравится огораживать общественную землю, так что с ними будет трудно.

— Это мои люди. — В моем голосе звучало безразличие к словам этого плебея. — Нет таких трудностей, с которыми я бы не управилась. Не обязательно сообщать им, что от них требуется. Я встречусь с ними завтра. И остальное будет моим делом.

Брайен кивнул, но я придержала Соррель и не спускала с него глаз, пока он не поклонился мне как положено. После этого мы распрощались.

Но на следующий день, едва завернув за угол деревенской улицы, я увидела, что собралось не двадцать человек, а больше сотни. Сюда пришли все: и женщины, и дети, и старики, и даже некоторые арендаторы. Все нищее население Вайдекра вышло приветствовать меня. Я остановила лошадь и стала медленно разбирать поводья. Мне требовалось время, такого я не ожидала. Когда я обратилась к людям, мое лицо сияло, как обычно.

— Добрый день всем, — громко сказала я, мой голос был звонким и чистым, как трель малиновки над моей головой.

Старики, державшиеся отдельно, подталкивали друг друга локтями, как мальчишки, застигнутые в чужом саду. Наконец вперед выступил Тайк, самый старый человек в деревне.

— Добрый день, мисс Беатрис. — В его голосе звучала мягкая любезность терпеливого человека, который, работая всю жизнь на других, тем не менее не потерял ни своего достоинства, ни уважения окружающих. — Мы все сегодня собрались здесь, чтобы поговорить о ваших планах насчет общественной земли.

В его голосе слышался мягкий акцент уроженца Суссекса, он родился и вырос здесь, его семья никогда не покидала эти места. Возможно, это кости его предков покоились в земле Норманнского луга. Эта земля принадлежала им, прежде чем Лейси захватили ее.

— Добрый день, Гаффер Тайк. — Я говорила очень дружелюбно. Сегодня мне придется быть жестокой, но я никогда не смогу равнодушно слышать родной выговор моей местности. — Я всегда рада видеть вас. Но меня удивляет, что здесь собралось так много народу. Некоторые, вероятно, думают, будто они лучше меня знают, что мне надо делать на моей земле?

Старый Тайк кивнул в ответ на этот упрек, а многие из арендаторов пожалели, что оказались здесь, а не в каком-нибудь другом месте. Они знали, что я запомнила каждое лицо, и побоялись, что за это придется заплатить. Заплатить действительно придется.

— Мы немного обеспокоены, мисс Беатрис, — мягко сказал Тайк. — Когда мы впервые услышали о ваших планах, то просто не поверили, что вы и вправду станете это делать. Мы не хотели идти в усадьбу. Поэтому так долго и не говорили с вами.

Я уперла руки в бока и по очереди оглядела их всех. Я прекрасно контролировала их поведение, и они знали это. И даже старый Тайк, с его достоинством и мудростью, не мог сдержать раболепные нотки в своем голосе.

— Ну. — Мой голос звучал отчетливо и был слышен всем. — Будь я проклята, если я понимаю, почему это мои дела касаются всех вас, но раз уж вы устроили себе выходной и собрались здесь, то, по крайней мере, скажите из-за чего.

Это было как поток, прорвавший плотину.

— Как же кролики? Я не могу покупать мясо, и мы только их и едим! — закричала одна из женщин.

— Где я буду брать хворост, если не смогу приходить сюда? — закричала другая.

— А у меня корова и две свиньи, и они всегда паслись здесь, — сказал еще один из крестьян.

— А я устанавливал на общественной земле свои ульи, чтобы собирать вересковый мед, — раздался голос одного из арендаторов.

— Я резал здесь торф для растопки!

— Я собирала дрова!

— Мои овцы паслись здесь осенью!

Вдруг моих ушей достиг голос старого Тайка.

— Оглянитесь, пожалуйста, мисс Беатрис, — попросил он.

Я стояла перед большим дубом, одним из старейших в лесу. В деревне была забавная традиция: влюбленные, закрепляя свою помолвку, вырезали на его коре свои имена. Сверху, куда только могла достать рука высокого мужчины, и до самых корней шла вязь имен и вензелей, вырезанных очень тщательно и затейливо.

— Вот имя моей жены, а рядом — мое, — сказал Гаффер и показал куда-то повыше моей головы.

Внимательно присмотревшись, я нашла имена «Гаффер» и «Лиззи», поросшие густым лишайником.

— А над ними мои отец и мать, — продолжал он. — А еще выше имена их родителей, и родителей их родителей, и всех, кого мы помним. А некоторые имена уже и прочитать невозможно, остались только следы зарубок на коре.

— И что же? — холодно спросила я.

— Где же моим внукам вырезать свои имена, когда они будут помолвлены? — просто спросил Гаффер. — Если вы прикажете срубить это дерево, мисс Беатрис, для наших детей даже и помолвок не будет.

Толпа одобрительно зашумела. Главное для них, конечно, еда и топливо, но и бедные имеют свои чувства.

— Нет, — твердо произнесла я.

С моих губ чуть не сорвался приказ оставить дерево и поставить забор так, чтобы влюбленные парочки Экра, гуляя темными летними ночами, могли вырезать свои имена здесь, смеясь и перешучиваясь, а затем уединяться дальше в темноту, где их никто не мог увидеть. Но это слишком глупо и сентиментально. Непростительно вместо аккуратной изгороди городить какие-то петли ради счастья еще не рожденных детей.

— Нет, — повторила я. — Я знаю, что вы в Экре придерживаетесь определенных традиций, и все вы знаете, что я всегда была вашим другом. Но Вайдекр меняется, как меняется все вокруг. Мы не выгораживаем в этом году всю общественную землю. У вас будет место и пасти скот, и собирать хворост. Но на этом месте должна быть посеяна пшеница.

— Наступает самое плохое время, когда вся земля вокруг Экра станет пшеничным полем, а в деревне никто не сможет купить белую булку, — раздался голос из самой середины толпы, и опять послышался одобрительный шепот.

— Я знаю тебя, Мейбл Хенти, — уверенно произнесла я. — Ты еще не забыла, что задолжала мне арендную плату за три месяца и что я вычеркнула твой должок? Так что, пожалуйста, не поднимай голос против меня.

Послышался смех, и Мейбл Хенти, сильно покраснев, поспешила замолчать. Больше никто не осмелился спорить со мной. Я медленно скользила взглядом по лицам окружающих меня крестьян, и они все медленно опускали глаза. Только старый Гаффер не склонил головы, его глаза бесстрашно встретились с моими.

— Я — старый человек, мисс Беатрис, — сказал он. — И я видел много перемен на своем веку. Я был уже взрослым, когда ваш папа был еще маленьким мальчиком. Я видел его венчание и его похороны. Я видел свадьбу вашего брата, и я стоял у церковных ворот, чтобы увидеть вас невестой. Я был в церкви, когда хоронили вашу маму. Я видел здесь многое. Но я никогда не видел, чтобы сквайр Вайдекра пошел против своей деревни. И не слышал о таком. Если вы сделаете это, невзирая на наши мольбы и просьбы, значит, вы не такой хороший хозяин, каким был ваш отец. Лейси владеют Вайдекром уже сотни лет, но они никогда не заставляли бедных стонать. Если вы станете продолжать ваш план, мисс Беатрис, вы разобьете сердце Вайдекра.

Я тряхнула головой, чтобы развеять туман, возникший перед моими глазами. Слова доносились до меня как будто бы издалека. Потерпеть неудачу с землей, потерпеть неудачу с людьми — это было больше, чем я могла вынести. Я испугалась, испугалась по-настоящему, как пугается олень, услышав приближающийся лай собак. Я испугалась, что теряю цель и нить моей жизни. Что мне больше не услышать ровного биения сердца Вайдекра.

Джон Брайен подошел ко мне, радостный, торжествующий, глядя на меня с любопытством.

— У вас имеется приказ, Брайен. — Мне казалось, что это говорю не я, а кто-то другой. — Ставьте заборы.

Я сделала несколько неровных шагов к коляске и взобралась в нее. Кто-то, кажется Брайен, отвязал и подал мне поводья. Мои руки автоматически осадили Соррель и развернули коляску.

— Не позволяйте ему делать это! — раздались голоса в толпе. — Мисс Беатрис, не надо так с нами поступать.

— Ступайте работать! — Мною внезапно овладело отчаянное нетерпение. — Огораживание земель происходит по всей стране. Почему Вайдекр должен отличаться от других? Немедленно приступайте к работе.

Я стегнула лошадь, она рванулась вперед, и мы умчались прочь от потрясенных молчаливых лиц, прочь от прекрасного старого леса, которого скоро не станет, прочь от ароматного вереска, от цветущих кустов, которые скоро будут вырублены и сожжены.

Всю дорогу домой из Экра мои щеки были мокры от слез, и едва я успевала вытереть их, как слезы катились снова. Я даже не могла понять, что заставляет меня плакать. Ведь ничего не случилось. Мой приказ будет в точности выполнен, полувысказанный протест Экра уже через полгода будет позабыт. И будущие влюбленные найдут другое дерево, чтобы вырезать на нем свои имена. А дети, которые появятся у них, никогда не узнают, что здесь был чудесный луг, где их родители когда-то гуляли, играли маленькими в войну и устраивали пикники долгими летними днями. Все, что они будут видеть, это нескончаемые поля пшеницы, куда никто не смеет ходить. А если это станет для них привычным зрелищем, то к чему горевать?

Горевать должны мы. И когда на следующий день я надевала черное платье, я действительно чувствовала себя в трауре. Вот сейчас ставят забор, люди рубят деревья и выкорчевывают их корни. Я не поехала смотреть, как идет работа. Я не хотела видеть этого, потому что боялась повернуть назад, шарахнуться прочь от того бессмысленного чудовища, которое Гарри называл «Будущее».

Но после долгого завтрака, во время которого я планировала свой неожиданно оказавшийся свободным день, я, войдя в контору, увидела дожидавшегося меня Джона Брайена.

— Почему вы не на общественной земле? Что-нибудь произошло? — сухо спросила я, открывая дверь и пропуская его вперед.

— Ничего не произошло, — иронически ответил он.

Я уселась за стол и не предложила ему сесть.

— Что вы имеете в виду? — спросила я. В моем голосе слышались суровые нотки.

— Я имею в виду, что люди не хотят работать, — объяснил он. — После того как вы вчера уехали, они собрались вокруг старого Тайка…

— Гаффера Тайка, — поправила я.

— Да-да, Гаффера Тайка, — повторил он. — И объявили, что пойдут домой обедать. А после обеда никто из них не вернулся.

— А потом? — резко спросила я.

— Потом я пошел их искать. — Голос Брайена звучал почти обиженно. — Но никого не нашел. Казалось, что деревня за один день вымерла, либо они все заперлись и затаились. Экр вчера был как призрак.

Я кивнула. Это было почти восстание, так дальше продолжаться не может. Люди Экра нуждаются в работе, дать ее может только Вайдекр. Им нужна земля, но эта земля принадлежит нам. Им нужна крыша над головой, но они все арендуют свои дома у нас. Никаких восстаний здесь не будет. Они привыкли к нашей доброте и великодушию, они забыли, что такое власть сквайра. Я не хочу злоупотреблять ею, но мне нужно, чтобы земля была огорожена и на поле росла пшеница.

— А сегодня? — спросила я.

— Сегодня — то же самое, на работу никто не вышел. Они не хотят это делать, миссис Мак-Эндрю.

Я сверкнула на него глазами.

— Будьте добры, прикажите на конюшне запрячь мою коляску, — с ледяной вежливостью сказала я Брайену. — Вижу, что мне самой придется заняться этим делом.

Через минуту он уже ждал меня на улице, сам он приехал верхом, на довольно неплохой лошадке.

— Следуйте за мной, — сказала я тоном, каким разговаривала с нерадивыми слугами, и ударила лошадь кнутом.

Я мчалась в Экр. Сказки о молчащих коттеджах могли сойти для Джона Брайена, а я-то знала, что за каждым окном прячется человек. Я остановила коляску около каштана в центре деревни, и это должно было стать сигналом к началу переговоров, будто у меня в руке была палка с привязанным носовым платком.

Я привязала Соррель к одной из нижних веток, уселась в коляску и стала ждать. Я ждала и ждала. Наконец медленно, одна за другой, стали отворяться двери коттеджей, и люди начали собираться на площади, натягивая картузы и кутаясь в овечьи полушубки, по пятам за ними шли жены и дети. Я подождала, пока не собралась достаточно большая толпа, и начала говорить. Голос мой был холоден.

— Вчера у нас с вами был небольшой разговор, и вы объяснили мне, чего вы хотите. Я сказала, что требования эти невыполнимы.

Я сделала паузу. Все молчали.

— Сейчас Джон Брайен сообщил мне, что вчера никто из вас не вышел на работу.

Я поочередно оглядела всех. Люди не поднимали глаз.

— Так же и сегодня.

Я сделала знак Брайену отвязать лошадь и передать мне поводья.

— Выбор за вами, — холодно продолжала я. — Если вы не хотите работать, я пошлю в Чичестер за людьми из работного дома, чтобы они явились и заработали те деньги, от которых вы отказываетесь. Кроме того, я могу нанять рабочих в Ирландии, привезти их сюда и сдать им ваши дома.

При этих словах в толпе прозвучал стон ужаса. Я дождалась, пока он стих, не сводя с них глаз. Я знала каждого из них, я работала с ними с тех пор, как впервые вышла в поле. Но сейчас я чувствовала, что возвышаюсь над толпой, и смотрела на них, как на грязь на дороге.

— Выбор за вами, — повторила я. — Вы можете согласиться на эту работу и получить положенное за нее жалованье. Или продолжайте голодать. Независимо от вашего решения общественная земля будет огорожена.

Все продолжали молчать. У меня возникло такое чувство, что они будут продолжать молчать и после моего отъезда. Они были потрясены грубостью женщины, которую любили еще с тех пор, когда она крохотным ребенком разъезжала на толстеньком пони. Они все еще думали, что я — их милая мисс Беатрис, которая никогда не причинит им вреда. А сейчас я смотрела на них с непроницаемым лицом и предлагала им выбор между голодной независимостью и полуголодным рабством.

Они начали работать. Конечно начали. Эти люди не настолько глупы, чтобы спорить с лендлордом, работодателем и землевладельцем в одном лице. Джон Брайен прискакал ко мне в обеденный перерыв сообщить, что заборы возводятся, и довольно быстро.

— Вы здорово поговорили с ними, — восхищенно сказал он. — Вы бы видели их лица. Их дух сломлен. Но я бы предпочел работать с ирландцами, это мигом укротило бы деревню. Они выглядели просто больными, когда вы ускакали, миссис Мак-Эндрю. Они стояли как высеченные.

Я холодно смотрела на Брайена. Его злоба напоминала мне о той странной роли, которую я играла, и тех отвратительных средствах, которыми при этом вынуждена была пользоваться. Я кивнула.

— Возвращайтесь к людям, — приказала я. — Я хочу, чтобы общественная земля была готова как можно быстрее.

Чтобы не слишком расстраиваться, я сама отправилась туда попозже в сумерках, часов около четырех. Передо мной возвышался новый забор, который отмечал границы участка на этот год. На следующий год мы огородим еще большие земли, потом еще, и так до тех пор, пока не останется только луг для сенокоса. Цветы теперь будут расти только там, куда не добраться плугу. Вся общественная земля превратится в громадное поле пшеницы, и этот злосчастный забор, который причинил столько горя Экру, станет всего лишь первым в череде уроков, которые должны научить бедняков, что землей владеем только мы и что через несколько лет они даже ступить сюда не посмеют без разрешения. Но позади забора я видела холмы и долины, утопающие в лесах. И мое сердце болело.

Домой я возвращалась в спешке, чтобы не опоздать к купанию Ричарда. Я хотела успеть натянуть на него кружевную ночную рубашку, потискать его сладкий круглый животик, пощекотать холодными пальцами под мышками. Мне хотелось успеть вовремя, чтобы причесать его волосики и сделать смешной хохолок на затылке, а потом спрятать лицо в теплой шейке и нюхать, нюхать сладкий и чистый запах детского тельца. Но больше всего я хотела видеть его, чтобы уверить себя: у меня действительно есть сын, который обязательно станет сквайром, если я все буду делать правильно и не сойду с ума, разрывая на части живое сердце Вайдекра.

На следующее утро Джон Брайен явился еще до завтрака. Он ожидал в передней, и моя горничная Люси сказала мне, что он пришел, когда я еще одевалась. Когда наши глаза встретились в зеркале, я удивленно приподняла бровь.

— Тебе не нравится Джон Брайен, Люси? — спросила я.

— Не могу так сказать, — коротко ответила она. — Я с ним едва знакома. Я знаю только, что у него есть работа и он получает в два раза больше любого из нас в Экре, но он никогда не одолжит ни пенни никому из родни своей собственной жены. Он оставил молодого Гарри Джеймсона без работы на всю зиму, хотя знал, как отчаянно тому нужны деньги. Я не слишком уважаю его. Но большинство в деревне его просто ненавидит.

Я усмехнулась. Люси не была больше деревенской женщиной, поскольку жизнь ее проходила в усадьбе и она могла не заботиться о хлебе насущном. Но в Экре у нее оставались родственники, и от нее можно было узнать, что происходит там.

— Я тоже не люблю его, — ответила я, пока она укладывала мои волосы в высокую прическу, оставив несколько завитков на висках. — Но почему он не на работе сегодня утром? Хватит, Люси. Там, должно быть, опять беспорядки.

Люси еще пару раз коснулась моих волос и послушно отступила.

— Они никогда не кончатся, если вы станете огораживать землю, которая всегда принадлежала деревне, — отважно произнесла она.

Я пристально посмотрела на нее в зеркало и не отводила глаз, пока она не смутилась.

— Эта земля принадлежит Вайдекру, — твердо сказала я.

Продолжая пристально смотреть на нее, я размышляла о том, что если Вайдекр когда-нибудь и станет богаче, а мой сын в конце концов усядется в кресло сквайра, то это достанется мне слишком дорогой ценой.

При этой мысли плечи мои невольно передернулись, и я, оторвавшись от зеркала, пошла к Джону Брайену.

— Да? — холодно спросила я.

Он судорожно мял в руках шапку, и его глаза тревожно бегали от страха, что он принес мне дурную весть.

— Миссис Мак-Эндрю, эти ваши заборы, — заговорил он, сразу забыв свой городской выговор, — они повалили их и сломали. Почти вся работа, что мы сделали вчера, пропала даром.

Моя голова от неожиданности дернулась.

— Это работа Каллера? — резко спросила я.

Страх, прозвучавший в моем голосе, заставил Брайена замолчать и странно посмотреть на меня.

— Что за Каллер? — спросил он.

— Какой-то каторжник, — отмахнулась я. — Осенью он сжег плантацию мистера Бриггса. Могло это быть его работой? Или это кто-то из деревни?

— Конечно, из деревни, — уверенно ответил Брайен. — О том, что вы надумали огородить земли, еще никто не успел услышать. Клянусь, я даже знаю, кто это сделал.

— Кто же? — спросила я.

Мое лицо, резко побледневшее и покрытое холодным потом, стало приобретать нормальный оттенок. Если это не Каллер, то с любой другой опасностью я справлюсь. На секунду мне показалось, что земля разверзлась у меня под ногами и Каллер, так странно сидящий на лошади, приближается ко мне из мрака преисподней. Но сейчас я уже успокоилась. Брайен прав, никому еще ничего не известно.

— Кто из деревни это сделал? — Мой голос опять был спокоен.

— Младший сын Гаффера Тайка, Джон. А также Сэм Фростерли и Нед Хантер, — уверенно называл имена Брайен. — Они работали очень медленно и весь день были угрюмы. Они — известные зачинщики беспорядков. К тому же эти парни последними ушли с работы и всю обратную дорогу о чем-то переговаривались. И первыми явились утром. Я заметил, как они улыбались. Готов спорить на недельное жалованье, что это они.

— Это серьезное обвинение, оно грозит виселицей, — сказала я. — У вас есть доказательства?

— Нет, — ответил Брайен. — Но вы же знаете, какие они отъявленные хулиганы. Конечно, это дело их рук.

— Да, — задумчиво протянула я.

Отвернувшись к окну, я стала смотреть далеко, далеко, за сад, за выгон, туда, где синели самые дальние холмы. Брайен кашлянул и нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Но я продолжала молчать.

— Мы не станем ничего предпринимать, — ровно сказала я, все обдумав. — И вы тоже помалкивайте. Незачем скакать в Экр, едва что-нибудь случится. Поставьте заборы снова и почините те, которые успели поломать. Ничего не говорите этим троим: молодому Тайку, Сэму Фростерли и Неду Хантеру. Думаю, что это просто молодечество и дурной нрав. Они забудут об этом.

Я знала, что у Брайена нет доказательств и мы ничего не можем сделать. Деревня закрыла передо мной свои двери и сердца. И если я арестую этих самых веселых, работящих и славных парней, то я не просто лишусь всеобщей симпатии, меня начнут ненавидеть.

Эти трое действительно были отъявленными хулиганами с тех пор, как их выгнали из деревенской школы: они воровали яблоки в наших садах, браконьерничали в наших вольерах, таскали лососей из Фенни. Но один из них всегда первым приглашал меня танцевать во время наших праздников и, пока остальные хлопали в ладоши и подсвистывали в такт, лихо вертел меня в танце и его красное лицо радостно улыбалось. Они были плохими парнями — по деревенскому суждению. Но в них не было ни унции порока или злобы. И любая девушка из деревни была бы счастлива отдать им свою руку, но им едва двадцать и они находились в той счастливой холостяцкой поре, когда молодые люди наслаждаются компанией друг друга и пинтой эля больше, чем самой прекрасной девушкой деревни. И хотя, случалось, они срывали и поцелуи за копной сена летом или под омелой зимой — они не думали о женитьбе.

Насколько я знала их — а я думала, что знала, — сломать наши заборы для них было своего рода игрой. Если этого не заметить, шутка потеряет свое очарование и больше не повторится. К тому же я верила, что они любят меня.

— Оставьте это, — опять повторила я. — И пусть они не знают, что вам известно о них.

Брайен кивнул, но по его глазам я поняла, что он считает мой поступок слабостью. Меня это не заботило. Его мнение не значило для меня ровным счетом ничего. Я была права больше, чем он — с его грошовой боязнью оказаться посмешищем для трех молодых парней.

Но прав оказался он. А я ошибалась.

В какой-то момент я потеряла свою связь с деревней и с землей. Я была уверена, что это только шутка и вызов высокомерию гордячки мисс Беатрис. Если я ничего не скажу и ничего не сделаю, а буду просто продолжать огораживание земель, то гордость с обеих сторон будет удовлетворена и работы пойдут дальше как ни в чем не бывало.

Но на вторую ночь заборы опять оказались поломаны.

На третью ночь их не только поломали, но и сожгли.

Это был аккуратный костер, сложенный заботливыми крестьянскими руками, с растопкой, принесенной из леса. Они сожгли забор и предусмотрительно затоптали огонь.

— И после этого они говорят мне, что ничего не могли поделать, — в раздражении жаловался мне Брайен. — Они утверждают, что к тому времени, когда они принесли воду из реки, все уже сгорело.

— Можно было передавать воду по цепочке от ручья на общественной земле, — возразила я. — До него всего несколько ярдов.

— Но он находится внутри огороженной территории, — буркнул Брайен. — Они сказали, что вы велели им держаться подальше от этой земли. И они так и делали.

— В этом есть известная логика, — мрачно улыбнулась я, но моя улыбка мгновенно угасла. — Этого я больше не потерплю, — жестко продолжила я. — Я дала им шанс, но они, похоже, не заметили его. Если они хотят напугать меня, то им придется все-таки узнать, кто здесь хозяин. Я отправляюсь в Чичестер за новыми заборами. И вернусь с парой солдат, которые станут охранять их, пока они не будут готовы. И если эти парни окажутся рядом, то их научат хорошим манерам. Я позволила им пошутить. Но сейчас игры уже закончены.

Брайен кивнул. Его глаза сверкали от радости.

— Вы можете даже арестовать их, если поймаете с поличным. Их наверняка повесят за это.

— Не стоит преувеличивать. Их следует просто наказать, — резко сказала я. — Я сейчас же еду в Чичестер.

Я задержалась, только чтобы найти Гарри, который оказался в детской с Джулией.

— Это очень плохо, Беатрис, — сказал он. — Они совсем не хотят понять ход событий.

— Отчего же не хотят, — иронично отозвалась я. — Просто они предпочитают сами устанавливать его.

— Ты смеешься, Беатрис, — серьезно заметил Гарри. — А каждому ясно, что пара сумасшедших деревенских парней не в состоянии изменить положение вещей.

— Я знаю, — ответила я. — Во время моего пребывания в городе я разузнаю законы от лорда де Курси. Если так будет продолжаться, нам придется схватить этих парней и отдать под суд.

— Совершенно необходимо. — Гарри внимательно созерцал блестящий верх своих ботинок. — И без всякой снисходительности.

Я кивнула и вышла из детской. Тон Гарри коробил меня своей напыщенностью и глупостью, но все в Чичестере, казалось, разделяли его мнение. Лорд де Курси воспринял происшедшее как вооруженный мятеж и сразу же повел меня в казармы. Я сопротивлялась, поскольку не хотела возвращаться в Вайдекр в сопровождении целого взвода конной гвардии, но принять помощь шести солдат и сержанта мне все-таки пришлось.

К сожалению, я не могла рассчитывать на помощь нашей прислуги. Все мы были очень маленьким сообществом, и я прекрасно знала, что хотя любовь и симпатии наших слуг пока принадлежат только мне, они не станут устраивать засаду на своих родственников ради моих дурацких затей.

Я вернулась домой в повозке, нагруженной досками. Позади шагали солдаты. В доме мы объявили, что это небольшие каникулы для рекрутов, но сами они были готовы по моему слову отправиться в засаду.

Мы устроили ее уже на следующую ночь. В течение всего дня Джон Брайен и его усмехающиеся подчиненные устанавливали заборы, для пущей безопасности зарывая столбы в землю. Едва стемнело, мы с Гарри встретили солдат на том берегу реки и, стараясь не шуметь, перешли ее вброд и затаились на одной тихой и темной улице Экра. Было совсем темно, луна еще не взошла, на небе виднелись только звезды.

Я оставалась на лошади и видела, как нервно прядет ушами Тобермори из-за этой поздней прогулки. Рядом со мной сидел Гарри, ерзая в седле и дуя в рукавицы, чтобы согреть пальцы. Стоял влажный, жестокий холод позднего зимнего вечера.

— Долго нам, интересно, ждать? — спросил мой брат.

Он был взволнован как мальчишка, ему это казалось такой же игрой, как в школе, когда он сражался в банде своего героя Стоули. Для Джона Брайена, который находился тут же, это было серьезнее. Несмотря на то что его жена была родом из Экра, он ненавидел деревню и считал себя гораздо выше их. Он высоко ценил свой вертлявый городской ум и ни во что не ставил их медлительную деревенскую мудрость, и подобно всем, взбирающимся по шаткой и ненадежной лестнице снобизма, Брайен презирал тех людей, от которых пытался оторваться.

— Мы увидим их через час, — тихо сказала я.

Я была встревожена и взбудоражена волнением засады, но какой-то уголок моего разума говорил мне: «Это твои люди, это же твои люди, а ты прячешься здесь с солдатами и двумя глупцами, которых сама презираешь».

Мне не верилось, что я утратила связь с Вайдекром, с землей, с людьми, что я прячусь в темноте, как шпион, чтобы напасть на них. Ах, если б не Ричард! Но место Ричарда в Вайдекре создало длинную цепочку событий, и теперь мой муж сидит в доме умалишенных, а пока я здесь уродую доброе, смеющееся лицо Вайдекра. Ах, если бы не Ричард! Но…

— Это они, — тихо сказал Брайен.

Вглядевшись, я увидела три фигуры, молчаливо идущие по тропинке. Я видела, как блеснули в свете звезд светлые волосы Джона Тайка, и мне показалось, что я узнала широкие плечи Сэма Фростерли. Джон Тайк что-то вполголоса сказал, и в ответ Нед Хантер тихо рассмеялся. Они были совершенно спокойны, потому что стояла ночь и они находились на своей земле, на которой родились и выросли.

Парни подошли к первому забору и приготовились свалить его. У одного из них была лопата, и он немного подкопал столб, а потом они втроем налегли на него, и забор дрогнул под их тяжестью.

— Сейчас? — тихо спросил меня Брайен.

— Сейчас! — Мои губы были так холодны, что я едва могла говорить.

— Сейчас! — закричал Гарри и пришпорил лошадь.

Солдаты тут же выросли из-за кустов и бросились к парням. Те вскочили на ноги и застыли, будто не верили своим глазам. Затем они бросились к Экру, как бежит испуганный олень, в глупой и смешной вере, что в своем логове он будет в безопасности.

Нед и Сэм, перепрыгнув через забор, бросились по тропинке, за ними гнались солдаты и Гарри. Но я увидела, как светлые волосы Джона Тайка мелькнули в другой стороне, и поняла, что он бежит в противоположном направлении, стремясь укрыться на берегу Фенни, а потом в безопасности проползти домой. Он не знал, что я здесь и что он бежит прямо на меня. Все его внимание было поглощено ожидаемой погоней. Он почти наткнулся на меня и резко затормозил.

— Мисс Беатрис! — сказал он.

— Джон Тайк! — отозвалась я.

Быстро пригнувшись, он нырнул в кусты и исчез.

— Вы не видели его, мэм? — спросил меня подбежавший сержант. Его солдаты уже вели схваченных на улице Сэма и Неда.

— Нет, — даже не успев подумать, ответила я быстро.

Он был младшим сыном Тайка, а я любила старика. Он принадлежал к нашим крестьянам, а сержант был чужаком. Я почувствовала, что за людьми нельзя гоняться на лошади, как за дичью.

— Нет, мы упустили его, — повторила я.

Той же ночью солдаты увезли Сэма и Неда в Чичестер. Они должны были предстать перед судьей Броунингом на следующей сессии суда. Я не думала об этом. К тому времени, когда Экр проснулся, уже все было кончено. Двух самых лучших парней Экра увезли в город, а молодому Джону Тайку ничего не оставалось делать, кроме как сидеть перед маленьким камином своей матери, сжав голову руками от собственного бессилия.

Весь Экр понимал, что если Неда и Сэма схватили, то и Джон должен быть с ними. И Джон был не из тех парней, которые оставляют друзей в беде. Он размышлял целый день, пока восстанавливали забор и приступили наконец к рубке деревьев. Затем он признался старому Тайку.

А Гаффер Тайк пришел ко мне.

Я почти ожидала его. Гаффер вошел в комнату, когда у меня сидел Гарри, и если бы не это обстоятельство, если бы я догадалась выставить Гарри, то все далее происходящее не превратилось бы в трагедию. Но Страйд принес кофе для нас с Гарри, пока мы составляли свои планы, и Гарри был совершенно поглощен птифурами, стоящими перед ним, и не собирался уходить. Поэтому я оставила его жевать за столом, когда старый Тайк вошел и остановился у моего стола.

— Я пришел отдать себя в руки правосудия, мисс Беатрис, — просто сказал он.

— Что? — Я ничего не понимала.

— Я пришел отдать себя в руки правосудия, — ровно повторил он. — Я привел тех двух парней в лес прошлой ночью и приказал им свалить забор. До этого я делал все один.

Я смотрела на него так, будто один из нас был сумасшедшим, но потом до меня стало медленно доходить, что он задумал.

— Гаффер Тайк, в это все равно никто не поверит, — мягко обратилась я к нему. — Вы старый человек, и вы просто не смогли бы это сделать. Я вижу, чего вы пытаетесь добиться, но этого не нужно делать.

Он смотрел сквозь меня. Он знал и любил меня с тех пор, сколько я могу припомнить. Он видел, как меня крестили, он видел мои первые прогулки верхом с папой. Но сейчас он смотрел сквозь меня так, будто я была грязью на окне.

— Мисс Беатрис, я прошу арестовать меня и отправить в Чичестер, — безразлично повторил он.

— Что такое? — Гарри с усилием оторвался от шоколадного пирожного. — Что я слышу? Это вы, Тайк, ломаете мои заборы?

— Да, — монотонно повторил старик.

— Нет! — Я почти кричала от раздражения и внезапно возникшего страха. — Не верь этому, Гарри! Не будь таким глупым! Ты же видел того, кто убежал прошлой ночью. Это не был старик.

— Это был я, прошу прощения. — Старый Тайк повторял это снова и снова. — И сейчас я пришел отдать себя в руки правосудия.

— Хорошо же, мы отдадим вас под суд, и приговор будет очень суровым, — угрожающе повторил Гарри.

— Я знаю, сквайр, — отозвался Тайк.

Он знал это лучше любого из нас. Именно поэтому он и был здесь. Я протянула ему руку.

— Гаффер Тайк, я понимаю, чего вы хотите, — обратилась я к нему. — Я не собиралась заходить так далеко. Я могу еще остановить это. Не надо спасать их таким способом.

Он обернулся ко мне. Глаза его стали темными, как у пророка.

— Мисс Беатрис, если бы вы не собирались заходить так далеко, вы бы не стали и начинать. Вы сами сказали нам, что таков порядок. Вы принесли этот порядок к нам. И сейчас этот порядок означает для нас смерть. Вы принесли смерть в Вайдекр, мисс Беатрис. И пусть это лучше буду я, чем кто-нибудь другой.

Задохнувшись от ужаса, я откинулась на спинку стула, и тут вперед выступил Гарри со своей бульдожьей непонятливостью.

— Все, хватит болтать, — заговорил он. — Смотрите, вы расстроили мисс Беатрис. Придержите-ка язык.

Старый Тайк кивнул, и его глаза продолжали смотреть на меня с упреком, пока Гарри звонил, чтобы заказать экипаж в Чичестер.

— Гарри, — настойчиво сказала я. — Эту глупость следует прекратить.

Он заколебался было и обернулся к Тайку.

— Я пришел сдаться вам, — сказал старик. — Но я могу пойти к лорду Хаверингу. Я готов понести наказание.

— Это слишком серьезно, Беатрис, — сказал Гарри, его голос звучал сдержанно, но мальчишеское лицо светилось волнением от таких необычных, страшных событий. — Я сам сейчас же отвезу Тайка в Чичестер и сделаю заявление. Ну-ка, ступай, — грубо велел он Тайку и вывел того из комнаты.

Я смотрела из окна, как проехала мимо меня карета, и не видела, как можно остановить это. Я уже ничего не могла остановить. Я сидела, опустив голову на руки, в течение долгого, долгого часа. Затем я встала и пошла в детскую, к моему сыну, будущему сквайру.

Они повесили его.

Бедного, старого, храброго, глупого Гаффера Тайка.

Двое парней не соглашались признать, что это сделал старик, но суд был так рад, что нашел виновника, что не слушал их. Итак, они повесили его. Гаффер Тайк ровными шагами пошел на эшафот, и его старые плечи были гордо выпрямлены.

Хантер и Фростерли были приговорены к каторге. Хантер заразился лихорадкой и умер, не дождавшись отправки. Рассказывали, что Сэм был все время с ним и Нед умер у него на руках, тоскуя по дому и материнским глазам. Сэма Фростерли отправили на следующем корабле, а его семья получила от него письмо, правда только одно. Он был сослан в Австралию — тяжелая и горькая участь для мальчишки, который вырос в самом сердце Суссекса. Он, должно быть, сильно тосковал по зеленым холмам его родины. Говорили, что он умер от ностальгии. Не от жары, не от мух, не от ран, полученных в кровавой драке, — нет, он умер от ностальгии, не прожив и года на чужой земле. Если вам повезло родиться и вырасти в Вайдекре, вы не сможете жить больше нигде.

Я услышала вести об этих смертях с побелевшим лицом, сжатыми губами и с сухими глазами. После смерти Хантера Джон Тайк, баловень всей деревни, исчез. Некоторые утверждали, что он сбежал к контрабандистам, другие — что он повесился в Вайдекрском лесу и его обязательно найдут осенью, когда задуют ветры и сметут с деревьев листву. Как бы там ни было, он исчез. Никто из них никогда больше не будет безобразничать в Экре. А когда соберут урожай, Джон Тайк не закружит меня, как бывало, в огненной джиге, пока двое других хлопают в ладоши, пересмеиваются и подталкивают друг друга локтями. И ни один из них не оставит больше следов на земле Вайдекра.

ГЛАВА 17

Вместе с ними что-то ушло от меня тоже.

Я не слышала больше биения сердца Вайдекра. Я не слышала пения птиц. Тепло пришло на нашу землю медленно-медленно, будто с трудом преодолевая холода, и мое сердце не согрелось. В лесах стал раздаваться зов кукушки, запели в небе жаворонки, но мое сердце не могло отогреться. Мое сердце не пело. Наступила весна, на проталинах появились первые нарциссы, на лугах зацвели цветы, деревья покрылись блестящей листвой, освободилась ото льда и зажурчала наша Фенни, в Вайдекр пришла весна, но я все не могла оттаять от зимнего холода.

Я не понимала, что происходит. Как будто я оглохла и ослепла. Ничто, ничто в моей жизни не казалось мне реальным, я смотрела на расцветающую и зеленеющую землю словно через призму толстого льда, отделившего меня от всего мира.

Я стала проводить много времени у окна, недоверчиво глядя на зеленеющий сад и леса, продолжавшие жить так, будто ничего не случилось, будто мое сердце билось в унисон со всей природой. Я не отваживалась выходить из дому. Я не могла скакать верхом, поскольку я была еще в трауре. Но мне даже не хотелось этого. Мне не хотелось пойти в поле. Отогревшаяся, влажная почва, казалось, налипала на мои подошвы и тянула меня вниз подобно стоячему болоту, а не нашей легкой, рассыпчатой земле. Когда же я выезжала в коляске, то мне стоило неимоверного труда развернуть лошадь, послать ее в галоп и заставить скакать прямо по дороге.

Весна не казалась мне такой прекрасной в этом году. Она была слишком яркой. Ее зелень до боли резала мне глаза, и я щурилась, пытаясь разглядеть что-нибудь вдали. И солнечный свет проложил глубокие морщины у моего рта и на лбу.

Не знаю почему, мне больше не доставляло никакого удовольствия гулять по моей земле. Точно так же для меня не было удовольствием ездить в деревню. Крестьяне не пострадали из-за нехватки дров в эту зиму. Я очень хорошо рассчитала время для огораживания. Они не могли бы упрекнуть меня в этом. Никто не страдал от холода в этом году по моей вине. Не все я делала плохо.

Но они не верили мне. Подобно тому как в год нашей любви с Ральфом все цвело, вызванное к жизни моей магией, каждый зеленый росток проклевывался силой моего благословения, так теперь причина всех несчастий лежала у моего порога. У Соуверов умерла корова, — и это была моя вина, так как ее не пасли на хорошей общественной земле. Один из детей Холлзов заболел, — это тоже была моя вина, так как мой муж, доктор, был далеко, а другого они не могли себе позволить. Миссис Хантер сидела у погасшего очага и без слез плакала, потому что ее сын умер. Это была моя вина, сказали они. Это была моя вина.

И я сама знала это.

Когда мне приходилось проезжать через деревню, я держала голову высоко поднятой и мои глаза смотрели с вызовом. Никто не осмеливался скрестить со мной взгляд. Но когда я увидела через окно неподвижно сидящую миссис Хантер и заметила, что над ее трубой не вьется дымок, мои плечи невольно опустились. Я не чувствовала себя готовой дерзко встретить несчастье на моей земле. Я почувствовала страх, беспокойство, холод. И однажды днем, отправившись к сапожнику, я остановилась и подозвала миссис Мерри, которая стояла неподалеку в группе сплетничающих женщин. Все лица повернулись ко мне, замкнутые и настороженные, и я, не веря самой себе, вспомнила время, когда все женщины мгновенно, с улыбками и радостными восклицаниями, окружали мою коляску, спеша поделиться свежими новостями. А сейчас они стояли неподвижно, подобно строгим судьям, и смотрели на меня холодными глазами. Они расступились, чтобы пропустить ко мне миссис Мерри, и меня поразило, с какой неохотой она приближалась ко мне, не допустив на свое лицо ни тени улыбки.

— Что случилось с миссис Хантер? — спросила я, забирая поводья в одну руку. — Она заболела?

— Это не физическая болезнь, — ответила миссис Мерри, глядя мне прямо в глаза.

— Что ее беспокоит? — нетерпеливо продолжала я. — Ее очаг пуст. Я проезжаю здесь третий день подряд, и она все так же неподвижно сидит у холодной почерневшей плиты. Что с ней? Почему ее друзья не могут прийти к ней и приготовить для нее еду?

— Она не позволяет этого, — ответила миссис Мерри. — Она не хочет есть. Она не хочет ни с кем говорить. Она сидит так с прошлой недели, когда получила известие, что ее Нед умер. Я прочла ей это письмо, поскольку она неграмотная. Выслушав, она встала, взяла кувшин воды, залила огонь в очаге и села у почерневшей золы. Когда я вернулась утром, все оставалось так же.

Я старалась сдержаться, но мои глаза метались в отчаянии.

— Она поправится, — сказала я. — Потерять сына — это для нее большой удар. Она вдова, и это был ее единственный ребенок.

— Гм. — Вот все, что ответила мне миссис Мерри.

Эта женщина приняла моего ребенка, помогла мне в том пароксизме боли и страданий, она обещала мне хранить тайну и сдержала свое обещание. А еще она когда-то сказала мне, что я забочусь о своих людях в точности как это делал мой отец.

— Это не моя вина, — проговорила я с неожиданной страстью. — Я не ожидала, что так все повернется, я не планировала это. Я только хотела увеличить наши доходы. Я не ожидала, что парни станут ломать забор. Мне хотелось просто напугать их солдатами, чтобы они перестали дразнить меня. Я не думала, что их схватят. Я не ожидала, что Гаффер так поступит. Откуда я могла знать, что его повесят, Нед умрет, а Сэма сошлют так далеко?! Я совсем не предполагала этого.

В глазах миссис Мерри не было сочувствия.

— Вы как плуг, который не собирался убивать лягушку, — медленно заговорила она. — Вы как коса, которая не собиралась калечить зайца. Вы идете напролом и при этом не собираетесь убивать тех, кто стоит перед вами. Поэтому они не могут обвинить вас, да, мисс Беатрис?

Я протянула к ней руку, к этой старой мудрой женщине.

— Сейчас они во всем винят меня, — едва выговорила я. — Но мой сын, он восстановит их права. Передайте миссис Хантер, я попрошу вернуть тело ее сына, чтобы она могла похоронить его на кладбище нашей церкви.

Миссис Мерри покачала головой.

— Нет, мисс Беатрис, — твердо сказала она. — Я не стану передавать ваши слова миссис Хантер. Это оскорбит ее.

Я задохнулась от обиды и, судорожно дернув поводья, послала лошадь в галоп. Когда я поравнялась с группой стоявших женщин, я услышала, как что-то ударилось о край коляски.

Кто-то бросил камень.

Кто-то бросил в меня камень.

Итак, я не могла больше ходить в лес, гулять по полям или навещать Экр этой весной. Гарри ходил туда сколько хотел. Селия продолжала свои визиты, и это она устроила, чтобы тело Неда Хантера привезли из тюремного морга и похоронили на нашем кладбище. Она заплатила за похороны и за маленький крест на его могиле. Когда она или Гарри бывали в деревне, их встречали с прежним почтением. Но я не ходила туда. Только в воскресенье, отправляясь в церковь, я отваживалась проходить мимо коттеджей с мрачно глядящими окнами. Мимо погасшей трубы миссис Хантер. Мимо свежих могил на церковном кладбище, в которых лежали Гаффер Тайк и Нед Хантер. А потом я медленно шла вдоль прохода в церкви, мимо наших людей, взгляды которых были тверды, как кремень.

Моя работа в том году проходила в конторе. Джон Брайен приезжал каждое утро и получал приказания. Нашей землей, которая всегда чувствовала крепкую руку хозяина, теперь управлял человек, не имеющий отношения к фермерству, в прошлом городской управляющий. Он даже не был рожден в Вайдекре.

Со своими рабочими Брайен окончательно расчистил общественную землю и засадил ее пшеницей. Беспокойств в деревне больше не возникало. Он отдал под пахоту половину лугов, на которых раньше играли дети и где находились небольшие наделы наших крестьян. Мы посадили пшеницу везде, куда только мог проникнуть плуг. Но у нас все еще не было достаточно денег.

Я берегла состояние Джона для того, чтобы заплатить нашему кузену, и не хотела трогать его из-за судебных издержек. Но они все росли и росли. Мы взяли заем у мистера Ллевеллина, чтобы покрыть счета первых трех месяцев, но потом столкнулись с проблемой выплаты по займу. Денег не предвиделось, пока пшеница не созреет, а на полях еще даже не зазеленели ростки.

Ничто не шло мне в руки само. Я советовалась с Гарри, когда затевала это, но сейчас я не осмеливалась показать ему реальные цифры. Мы должны были выплачивать проценты по займу, судебные издержки, оплачивать медицинские счета Джона, платить жалованье рабочим, покупать инструменты и семена. Все это составляло суммы гораздо большие, чем мы ожидали, и нам уже пришлось затронуть основной капитал. Мы потратились так сильно, что я уже начала подсчитывать, через какое время папин так долго и бережно собираемый капитал будет израсходован. Затем нам придется продавать землю.

Всего этого было достаточно, чтобы держать меня взаперти, даже когда прилетели ласточки и стали низко кружить над Фенни. В тревожной лихорадке я каждое утро ждала почтальона с письмом от доктора Роуза, которое вежливо, но неумолимо сообщило бы мне, что мой муж полностью здоров и собирает свои вещи к отъезду.

Каждый день я ждала письма, объявляющего о возвращении Джона. И каждый день я молилась о письме, которое принесло бы мне согласие нашего кузена на компенсацию. Каждое утро я чувствовала, что эти два события надвигаются все ближе, принося мне либо победу, либо поражение.

Я победила.

Одним чудесным апрельским утром, когда нарциссы приветливо кивали золотыми головками под моим окном, а птицы торжествующей песней приветствовали солнечное утро, на мой стол легло письмо в кремовом конверте с печатью наших лондонских адвокатов и их адресом. Велеречивым цветистым слогом они сообщали, что наш кузен, Чарлз Лейси, принимает компенсацию и готов отказаться от своих прав на наследие. Я победила. Победил Ричард. Ужас и смятение последних месяцев схлынули и скоро будут забыты, будто их никогда не было. Ричард будет расти на этой земле, как ее будущий хозяин. Я научу его всему, что нужно знать будущему сквайру. Он женится на хорошенькой девушке, уроженке Суссекса, которую я сама выберу для него, и у них родятся дети, будущие наследники Вайдекра. Кость от моей кости, плоть от моей плоти. Так начнется новая линия владельцев Вайдекра. Она протянется сквозь века. И всего этого я добилась своим умом, хитростью и мужеством. Я сделала это, хотя я потеряла сердце Вайдекра и любовь его людей.

Я долго сидела в молчании, держа в руках письмо, и меня омывали потоки счастья, подобные солнечному свету. Я не двигалась долго-долго, наслаждаясь ощущением победы. Только я знала, чего это мне стоило, чего это стоило Вайдекру, чего это стоило людям Экра. Знала это одна я. Но было такое, чего не знала даже я. Я завоевала землю для Ричарда, но нынешняя весна была мертва для меня. И я не была уверена, что мои чувства могут вернуться ко мне когда-либо. Люди обернулись против меня, и даже зелень травы и песнь дрозда не могли пробить стену между миром и мной. Что ж, это цена, которую надо платить, чтобы мой сын мог сесть в это кресло. Я платила, платила и платила, и вот теперь награда уже была близка.

Я придвинула к себе лист бумаги и со вздохом написала нашим банкирам, веля реализовать состояние Мак-Эндрю, продать его долю и перечислить всю сумму на банковский счет Чарлза Лейси. Для предупреждения возможных недоумений я вложила в конверт уведомление об учреждении опеки. Покончив с этим, я начала другое письмо, обращенное к нашим адвокатам, с приказом начать перевод майората на имя моего сына и Джулии как объединенных наследников.

После этого я позволила себе опять помедлить несколько минут, размышляя вновь и вновь о том, что же я делаю.

Сейчас я была так же нетерпелива, какой была в пятнадцать лет, сказав: «Сейчас». Эти шаги будут дорого стоить Ричарду и Джулии. Пускай. Все это в будущем. Я имею дело с «сейчас». Я закрыла глаза на ту цену, которую мы будем платить. На те закладные, которые я приняла. Я брала в долг у самой себя, у земли, даже, некоторым образом, у моего отца и у тех многих Лейси, что жили на этой земле, ради того, чтобы посадить в кресло хозяина лучшего из наследников. Долги будут заплачены в будущем.

Сложив и запечатав письма, я начала писать еще одно. Мистеру Ллевеллину. Я предлагала ему еще одну закладную на Вайдекр, на те чудесные луга, лежащие рядом с землями Хаверингов, которые Селия принесла в приданое. Если все обернется к худшему и нам придется продавать землю, то я предпочту продать их. Я не могу расстаться с землей, по которой я ездила с моим отцом, даже ради его внука. Но мы нуждались в деньгах. Передача майората должна быть подписана в самой палате лордов, а это стоит очень и очень дорого. Зеленые ростки нашей пшеницы должны действительно стать золотыми в это лето, иначе мы будем разорены.

— Беатрис! Ты сегодня выглядишь много лучше! — воскликнула Селия, когда я присоединилась к ним с Гарри за завтраком.

— Я и чувствую себя много лучше, — ответила я, улыбаясь. На завтрак была подана ветчина, зажаренная в сахарном сиропе с абрикосами и обложенная пряными ломтиками говядины. — Что за чудо эта кухарка, миссис Гау. Мы не зря платим ей жалованье.

— Почему ты вдруг так сказала? — удивленно подняла брови Селия. — Все выученные в Лондоне повара стоят дорого. Я считаю, что мы ей и так мало платим.

— Не беспокойся, Селия. — Я улыбнулась и пожала плечами. — Я не собираюсь ввести приходских рабочих в твою кухню. Просто я только что провела все утро за счетами и сейчас на все смотрю оценивающе.

— Они не слишком плохи, Беатрис. — Селии нельзя было отказать в наблюдательности. — Поскольку твои глаза сияют и ты кажешься очень счастливой. Ты получила хорошие известия?

— Да, — призналась я. — Я получила письмо, которое сделало меня очень счастливой.

Лицо Селии озарилось, будто освещенное светом тысячи свечей.

— Джон возвращается домой? — воскликнула она радостно.

— Нет, — раздраженно бросила я. — Джон не возвращается домой. Это письмо касалось дел, в которых ты ничего не понимаешь. Я не получала известий от доктора Роуза в этом месяце, но в своем последнем письме он предупреждал, что Джону надо добиться еще очень многих успехов, прежде чем он сможет вернуться домой.

Селия принялась тщательно изучать тарелку, и я догадалась, что в ее глазах стоят слезы. Когда она взглянула на меня, ее губы дрожали от разочарования и от крушения надежд.

— Извини, дорогая, — сказала она. — Я сказала это бестактно. Я так много думаю о Джоне и о том, как вы несчастны, живя врозь, что это было моей первой мыслью.

Я кивнула и занялась завтраком. Селия, как я заметила, ела очень мало и отказалась от фруктов.

— Ты не собираешься в Бристоль, навестить его? — испытующе спросила она. — Джон уже так долго в отъезде. Он оставил нас в первую неделю декабря, а сейчас уже середина апреля.

— Нет. — Голос мой был тверд. — Думаю, мне следует придерживаться советов доктора Роуза. Едва ли Джону пойдет на пользу, если я приеду, когда он совершенно не будет готов к этому визиту.

— Как хочешь, дорогая, — мягко согласилась Селия. — Но если ты передумаешь, то я хотела предупредить тебя, что ты можешь спокойно оставить Ричарда со мной. С ним все будет в порядке.

— Я знаю, — кивнула я. — Спасибо, Селия.

Все шло своим чередом. На полях созревала наша пшеница, которая должна была оплатить наши расходы, адвокаты в Лондоне уже начали процесс в палате лордов. В банковских кругах возникло некоторое недоумение по поводу моего письма, но, связанные доверенностью на учреждение опеки, они перечислили на счет нашего кузена двести тысяч фунтов. Целое состояние для любого человека, не оставившее и пенни мне и моему сыну.

Я излила на Чарлза Лейси этот водопад денег Мак-Эндрю и не оставила ни пенни для себя. Одним безрассудным жестом я швырнула к его ногам все состояние Мак-Эндрю, оставив Вайдекр без всякой защиты.

И мне пришлось обратиться к другим банкирам с просьбой о новой закладной.

В бристольской клинике доктора Роуза поправлялся мой муж. Его руки перестали дрожать, а из глаз исчез лихорадочный блеск. Сквозь решетки на окне он мог видеть зеленеющие верхушки деревьев и слышать хлопанье крыльев прилетевших грачей. Он мог наслаждаться воркованием голубей. Он еще не знал, что он нищий. Он не имел понятия, что я разорила его. Но он поправлялся, и его разум обращался ко мне все с меньшим страхом.

«Доктор Мак-Эндрю постепенно понял, что несчастья последних месяцев не были вызваны вами, — писал мне доктор Роуз с обычным тактом. — Он говорит о вас как об обычной смертной, а не как об исчадии ада. Я знаю, как сильно это расстраивало вас. Вы будете рады узнать, что эти ужасные галлюцинации исчезли».

Я улыбалась, читая это. Выздоровление Джона окажется весьма хрупким, когда он вернется домой и обнаружит себя нищим, живущим за счет моей благотворительности. Он не сможет даже послать письма своему отцу, без того чтобы я не ознакомилась с содержанием.

«Я думаю, он скоро сможет вернуться домой, — писал доктор Роуз. — Я обсуждал с ним этот вопрос, и он уверен, что сможет нормально жить дома и не злоупотреблять выпивкой. В настоящее время он воздерживается от спиртного, но считает, что в состоянии противиться искушению, даже позволяя себе выпить вина с друзьями или в семейном кругу. Он уверен, что научился справляться с этим, и я считаю, что он прав».

Я кивнула и перевернула страницу.

Джон, может быть, уже не сходит с ума от страха передо мной, но он ненавидит и презирает меня. Я вздрагивала при мысли о том, как сильно он должен ненавидеть меня, вспоминая, как его связали и насильно увезли в клинику по моей команде. И я также ненавидела и боялась его. Если бы это было в моих силах, он никогда бы не вернулся домой. Помимо острого ума и проницательных глаз он обладал всей полнотой власти, данной ему людьми и законом. Он понимал, что я собой представляю и что я совершила. Это пугало меня. Если бы я могла, он остался бы в клинике навечно. Но я выбрала плохого доктора. Доктор Роуз оказался честным, знающим врачом. Он встал на мою сторону, поскольку моя история звучала убедительно, мое лицо было красивым, а мой муж выглядел больным. Но его нельзя было просить оставить Джона там навсегда. Джон возвращается домой.

И насколько я знала, он возвращается домой бороться со мной, защищать Селию и ее ребенка. Прежде чем он окажется здесь, я должна выполнить все задуманное. И передать Ричарду Вайдекр.

Я должна сделать это, пока Селия предоставлена самой себе. Пока она не имеет поддержки со стороны Джона или, что гораздо хуже, он не рассказал ей обо мне. Я должна очень умно и осторожно сообщить ей о передаче майората совместно Ричарду и Джулии, прежде чем она получит представление о реальном положении вещей.

Я взяла ручку, лист бумаги и набросала легкий и уверенный ответ доктору Роузу. «Что за чудесная новость! — писала я. — Мое сердце переполнено счастьем. Но, увы! Моя невестка, которая была так расстроена болезнью моего мужа, теперь больна сама. Я считаю, что было бы лучше, если бы вы позволили Джону переждать в мире и спокойствии Бристоля этот трудный момент и вернуться к нам, когда его горячо любимая семья вновь обретет привычную гармонию и счастье».

Я запечатала письмо своей личной печатью и, удовлетворенная, откинулась на спинку стула.

Стоял разгар цветения вайдекрских нарциссов, и вся земля в розовом саду казалась покрытой бледно-желтым облачком. Более светлые и изящные, чем садовые нарциссы, эти цветы перешагнули границы сада и рассыпались по выгону. И я видела, как склоняется к ним красивая морда Тобермори и изо рта у него торчит громадный желтый пук цветов. Я пожалела, что рядом со мной нет Ричарда, чтобы показать ему лучшего жеребца нашей конюшни в таком комичном виде. На опушке леса, там, где кончался выгон, вся земля была покрыта сочной зеленью, и даже самые крошечные растения, казалось, дышали отвагой и осмеливались пробиваться прямо к солнышку. Все вокруг цвело и сияло радостью жизни, и только я казалась единственной темной фигурой в этом хороводе счастья.

В неожиданном порыве я вскочила из-за стола, накинула на плечи шаль и с непокрытой головой вышла в сад. Я прошла через него легким, упругим шагом, ощущая запах нарциссов. Через маленькую калитку я вышла на выгон, и Тобермори, тут же увидев меня, побежал мне навстречу, выгибая свою прекрасную шею и вскидывая маленькую голову.

Я потянулась погладить его, и он наклонил голову и стал обнюхивать мой карман в надежде на лакомство.

— Там ничего нет, — нежно сказала я. — Совсем забыла о тебе. Я принесу тебе что-нибудь вкусное попозже.

Мне казалось, что лед тает вокруг моего сердца, и я неспешно пошла в лес, к Фенни, высоко катившей свои полные весенние воды. Тропинка заканчивалась тут же на берегу, моста здесь не было, зато через речку был перекинут ствол поваленного дерева. Кроме меня, им никто не пользовался, так как Гарри боялся, что ствол сломается под его тяжестью, а Селия просто сюда не ходила. Сейчас на середине дерева сидели трое младших детей Ходжеттов, свесив ноги в воду и держа в руках небольшие самодельные удочки с привязанной ниткой. Они были самыми младшими в этой семье, и Сара Ходжетт, родив двойню пять лет назад, поклялась, что у нее больше не будет детей. Свое обещание она сдержала, хотя по временам она и ее муж выглядели напряженными.

— Привет! — произнесла я, и мой голос был звонок, как пение птицы, греющей свои перышки на солнышке.

Будто черная туча внезапно опустилась на солнечный лес. Пятилетние двойняшки, очаровательные малютки с копной темных кудрей и ярко-синими глазами, так подпрыгнули, что едва не упали в воду. Их сестра, девочка семи лет с худеньким серьезным лицом, схватила каждую за руку и поволокла на другой берег реки.

— Прошу прощения, мисс Беатрис, — пролепетала она и стала подталкивать малышей к дому.

— Погодите! — позвала я. — Не уходите! Вы забыли ваши удочки.

Девочка всё пятилась, не отводя от меня глаз, и я, легко ступив на поваленный ствол, пробежала на середину, взяла удочки и протянула их детям.

— Не оставляйте здесь ваше хозяйство, — улыбаясь, произнесла я с насмешливым упреком. — Вам удалось поймать лосося в этом году?

Девчушка резко оглянулась, и глаза ее расширились от тревоги.

— Мы не ловили ваших лососей, мисс Беатрис, — для пущей убедительности прижимая руки к груди, проговорила она. — Малыши просто играли в рыбную ловлю, мы ничего здесь не брали. Мы только играли здесь прошлым летом, пока еще не знали, что этого нельзя. Малыши попросились опять прийти сюда. Прошу прощения, мисс Беатрис, пожалуйста, простите нас!

Я едва могла разобрать этот поток слов и спрыгнула с дерева с удочками в руке, чтобы отдать их детям и сказать, чтобы они играли здесь сколько угодно и ловили рыбу. Конечно, они имеют право на это, право на детство, на великолепное детство в Вайдекре, где леса тянутся много, много дальше, чем могут пройти их маленькие ножки, и речка течет много, много быстрее, чем они успеют пробежать по берегу.

— Подите сюда, — ласково сказала я и шагнула к ним.

Старшая из девочек вдруг дико закричала от ужаса и бросилась бежать к дому, подталкивая впереди себя малышей. Младшая девочка упала и споткнулась, и тогда сестра подхватила ее на руки и побежала, сгибаясь под непосильной ношей. Я в два шага нагнала детей и, поймав старшую из малышек за плечи, повернула ее лицом ко мне. Она в страхе смотрела на меня полными слез глазами.

— Что случилось? — спросила я, мой голос звенел от волнения. — Что с тобой происходит?

— Не присылайте солдат за нами, мисс Беатрис! — закричала девочка в приступе страха. — Не присылайте солдат и не приказывайте нас повесить. Мы не сделали ничего плохого. Мы ничего не сломали и не сожгли. Пожалуйста, не велите нас повесить, мисс Беатрис.

Мои руки отдернулись, будто ее худенькое плечо обожгло их. Я запрокинула голову и закрыла глаза, пытаясь понять, что произошло со мной, бывшей любимицей Вайдекра. Пока я так стояла, девочка опять ухватила малышей за руки и изо всех сил понеслась с ними к дому. Она не чувствовала себя в безопасности, пока они не очутились у себя в саду и не заперли за собой калитку. Пока они не убежали прочь от страшной мисс Беатрис, которая сквозь стены видит, как ведут себя непослушные дети. Кто мог бегать быстрее всех и схватил Неда Хантера, хоть тот был самый быстрый бегун в деревне? Кто велел повесить самого честного человека в деревне? Мисс Беатрис, одетая во все черное ведьма, днем и ночью охраняющая землю, которую называла своей. И поэтому маленьким детям не следует играть на улице, а то мисс Беатрис заберет их. И маленькие детки должны обязательно молиться на ночь, а то мисс Беатрис явится в темноте и утащит их. А если они встретят ее где-нибудь, то им лучше бежать так быстро, чтобы даже ее тень не коснулась их маленькой головки.

Меня шатнуло, и я коснулась огромного дуба, у которого стояла. Я оперлась на него, устремив невидящие глаза в небо, в котором скользили птицы. Каждый раз, когда мне казалось, что самое худшее миновало, передо мной вдруг разверзалась новая пропасть и для меня не оставалось ничего другого, кроме как храбро спускаться туда. Каждый мой поступок вел к трагедии. Пустячное решение огородить часть общественной земли привело меня к этому дубу, перед которым я стояла словно распятая.

Мои пальцы впились в кору подобно когтям, чтобы я могла удержаться на ногах и не потерять сознание. Ноги подкашивались. Впервые в жизни я бы хотела заснуть прямо здесь и никогда не просыпаться. Я не могла идти домой. Я чувствовала себя так, будто мои ноги схвачены капканом и жизнь по капле вытекает из меня.

Холод помог мне прийти в себя. Оказалось, что я лежу на земле и мое платье намокло и запачкалось. Сырость весеннего вечера подействовала на меня подобно кувшину холодной воды, и я попыталась подняться на ноги. Мои ноги свело судорогой, и я шла домой, ковыляя как старуха. И чувствовала я себя так же. Не как пожилая, гордая матрона моих фантазий, окруженная любящими детьми и внуками, основательница рода. А как жалкая, несчастная старуха, близкая к смерти, готовая к смерти и жаждущая ее.

Всего одной неделей позже я уже не думала о смерти. Поскольку получила письмо о завершении нашего дела. Адвокаты покончили с ним, и майорат был переведен с Чарлза Лейси на имя Ричарда и Джулии, и, кроме того, он обеспечивал введение в наследство первого же из их детей, независимо от того, будет это мальчик или девочка. Я была счастлива при одной мысли об этом. Женщина наконец-то сможет по праву владеть Вайдекром. Да, это так. Если мой первый внук окажется девчушкой с каштановыми волосами и зелеными раскосыми глазами, то независимо ни от чего она станет владелицей этой земли и не должна будет ничем расплачиваться за это. И если она будет так же умна, как я, то выйдет замуж за какого-нибудь бедного сквайра, чтобы только родить для Вайдекра детей, а потом может отправить его куда-нибудь в Австралию или Ирландию, дав неопределенное обещание когда-нибудь последовать за ним, и останется здесь, наслаждаясь своей свободой и любовью к земле. И все люди в Вайдекре будут смеяться, оттого что у них добрая и умная хозяйка, справедливое жалованье и еда на столе.

К этому письму был приложен тонкий лист пергамента, украшенный красными печатями и атласными лентами. Наполовину исписанный, он извещал нас о том, что наследником и наследницей являются Ричард Мак-Эндрю и Джулия Лейси, достигшие возраста одного и двух лет. Наследуемое поместье принадлежит им обоим, а впоследствии наследуется перворожденным ребенком от брака любой из сторон.

Держа лист в руках, я наслаждалась запахом воска и выдавленными на пергаменте буквами. Я едва прочитала два эти параграфа, настолько радовалась самому существованию этой бумаги, которая стоила мне так много.

По моему лицу скатилась слеза, и я спешно подняла голову, чтобы она не капнула на бесценный документ. Всего лишь одна слеза. Я даже не могла сказать, почему я плачу: от облегчения ли, что борьба закончена, или оттого, что я победила. Я сама отрезала себя от Вайдекра, и боль от этого была так велика, что я уже не знала, победила я все-таки или проиграла. Я могла только идти вперед, и вперед, и вперед. Острым плугом в поле, острой косой в траве. И была ли поранена лягушка, или изувечен заяц, или это моя кровь текла по острому лезвию, я сама уже не понимала.

Затем я заказала экипаж и попросила Страйда передать Гарри, что прошу его сопровождать меня в Чичестер по важному делу.

Даже прежде, чем совершить это последнее, завершающее усилие, Гарри начал упрямиться.

— Почему бы нам не подождать возвращения Джона? — простодушно поинтересовался он, когда мы уже были в пути.

— Ну, мы же не знаем, в каком он состоянии и как долго еще будет болеть. — Мой голос звучал беззаботно и почти так же простодушно. — Я бы лучше подписала и закончила это дело поскорей. А когда мы скажем об этом Селии и Джону, это станет для них приятным сюрпризом.

— Пожалуй, — неуверенно протянул Гарри. — Но это все-таки нехорошо по отношению к Джону, Беатрис. Я знаю, что он любит Вайдекр, но мы истратили все его состояние на Ричарда. Я бы предпочел, чтобы мы сначала проконсультировались с ним.

— А как бы я этого хотела! — воскликнула я. — Но что мы могли сделать? Если бы мы тянули с этим делом, то возникли бы слухи о бесплодии Селии, и они бы безмерно расстроили ее. К тому же они могли достичь ушей кузена Чарлза, и он бы неимоверно взвинтил цену, а может быть, и вообще отказался бы от сделки. Мы просто вынуждены были продолжать, раз уж мы начали. Джон поймет нас. На нашем месте он сделал бы то же самое.

— Я рад, что ты так уверена, — удовлетворенно проговорил Гарри и устроился поудобнее.

Он очень поправился за последнее время. Если он будет продолжать есть как сейчас и проводить время в детской с детьми на коленях, то его слабое сердце может просто не выдержать.

— Но это все-таки не причина, почему мы не можем подождать возвращения Джона для подписи контракта, — беспокойно продолжал он. — Это выглядит довольно странно, Беатрис. Здесь сказано «подпись родителя или опекуна Джулии Лейси», и я ставлю свое имя. Далее сказано «подпись родителя или опекуна Ричарда Мак-Эндрю», и я опять ставлю свое имя. Тому, кто не знает нас, это покажется похожим на обман.

— Да, но нас знают все, — легко сказала я. — Для каждого совершенно ясно, что здесь нет никакого подвоха, и единственный человек, который потерял на этом, — Чарлз Лейси. Но даже он получил очень хорошую компенсацию.

— Бедный старый Чарлз! — хихикнул Гарри. — Он вполне мог питать кое-какие надежды, а, Беатрис?

— Да, — улыбнулась я. — Ты его здорово перехитрил, Гарри!

— Мы вместе его перехитрили, — великодушно признал он.

— Но первоначальная идея принадлежала тебе, — настаивала я. — Как зорко ты предвидишь будущее, Гарри. Какая счастливая жизнь предстоит нашим детям.

Гарри кивнул и уставился в окно. Мы ехали по лесной дороге, идущей в Чичестер с севера. Особняк де Курси остался слева, и следом потянулся длинный ряд жалких лачуг бедняков. Но вот колеса застучали по мостовой, и мы оказались в городе, среди особнячков процветающего городского населения, и впереди виднелся шпиль главного собора города.

Гарри, воодушевленный успехами своего острого ума, с ходу подписал нужный документ, как было указано, в двух местах.

— Все это выглядит несколько странно, — сказал наш поверенный. — Неужели обязательно было делать это без подписи доктора Мак-Эндрю?

— Мой муж болен, — тихо произнесла я.

Старик кивнул головой, даже этот седой, погрязший в делах человек жалел меня, зная, что самая красивая девушка графства имела несчастье выйти замуж за пьяницу.

— К сожалению, мы не знаем, когда он поправится. — И я остановилась, так как не могла говорить от с трудом сдерживаемых слез.

Поверенный подал мне руку.

— Я прошу у вас прощения, миссис Мак-Эндрю, — виновато произнес он. — Не думайте больше об этом, прошу вас.

Я кивнула и послала ему на прощание извинительную улыбку, он склонился к моей руке и поцеловал ее. Я медленно спустилась по лестнице и в карете, с обессиленным видом, склонила голову на подушки. Гарри увидел мое лицо и взял меня за руку.

— Не грусти так, Беатрис, — сказал он. — Джон скоро поправится. Возможно, вы еще будете счастливы. Селия уверена в этом. Что бы ни случилось с твоим мужем, ты и твой сын всегда будете в безопасности на земле Вайдекра.

Я кивнула и пожала его руку.

— Да, — произнесла я, — мы сделали сегодня хорошее дело, Гарри.

— Это точно, — подтвердил он. — Когда мы скажем Селии?

Я лихорадочно стала думать. Я не хотела говорить ей ничего, но знала, что это нужно. Я предвидела ее возражения, когда мы объявим радостную весть об изменении майората в пользу Ричарда и Джулии. Она прекрасно знала, что они наполовину брат и сестра, оба мои дети. Она могла даже догадаться, что у них к тому же один отец, ее собственный муж. Но ей всегда не нравилась их близость. И она не выносила моих контактов с Джулией.

— Позволь мне первой поговорить с Селией, Гарри, — предложила я, подумав. — Тогда ее это меньше расстроит. Будет лучше, если я мягко скажу ей, что ты все знаешь, но нашел очень умный путь сделать Джулию наследницей.

— Это будет лучше всего, дорогая, — согласился он. — Делай как ты находишь нужным. Все, о чем я сейчас в состоянии беспокоиться, — это мой обед. Какие холодные вечера в этом году в апреле! Сегодня будут подавать суп к обеду?

— Наверняка, — спокойно ответила я. — Я поговорю с Селией в гостиной, немного попозже. Ты можешь подольше пить свой портвейн. Не приходи, пока я не позову тебя.

— Очень хорошо, — послушно согласился Гарри. — Я велю подать сыр к портвейну, и у меня не будет причин торопиться, уверяю тебя…

Гарри заказывал этот сыр с таким важным видом, что Селия сразу поняла: мы с ней должны выйти в гостиную.

— Я согласна, — смеясь, ответила я. — Я вполне могу сунуть яблоко в карман. Так что оставляем тебя, Гарри, наедине с твоим сыром.

Гарри рассмеялся, совершенно не обиженный.

— Вы слишком добры, мои дорогие, — парировал он. — Идите, поболтайте. Селия, я надеюсь, то, что Беатрис расскажет тебе, станет для тебя приятной новостью и сделает тебя счастливой.

Глаза Селии метнулись к моему лицу, и ее всегдашняя улыбка осветила ее черты.

— О, Беатрис, это Джон? — спросила она, едва дверь гостиной закрылась за нами.

— Нет, — сказала я. — Но в своем последнем письме доктор Роуз обнадеживает нас. Речь идет уже буквально о месяцах.

Селия кивнула, но глаза ее потускнели. Она была жестоко разочарована. Я не могла не размышлять над этим со своим обычным житейским цинизмом. Из-за неумеренного пристрастия к еде Гарри превратился из сказочного золотоволосого принца в дремотное, расплывшееся существо. И не будет ничего удивительного, если тонкая натура Джона, его отчаянное горе, его нервная, страстная борьба со своим пороком и моим влиянием на него возбудили в Селии любовь более чем сестринскую.

Но я не собиралась разоблачать эту тайну и поддразнивать Селию. Передо мной стояло более трудное препятствие, и все свои силы и внимание я направила на него.

— Это хорошие новости, — сказала я, подходя к камину, усаживаясь и ставя ноги на скамеечку.

Селия сидела в кресле напротив меня, не сводя с моего лица глаз. В отблесках огня и пламени свечей она выглядела как юная серьезная школьница. Слишком юная, чтобы выбраться из паутины лжи и полуправды, которой я опутала ее. И слишком хрупкая, чтобы ослабить мою хватку и высвободиться из нее.

— Гарри известно о том, что ты бесплодна, и он отчаялся иметь наследника мужского пола, — резко сказала я.

Селия задохнулась от ужаса и вскинула руки к лицу, будто у нее разом заболели все зубы.

— О!.. — едва выговорила она и замолчала.

— Однако он разработал замечательный план, чтобы передать поместье Джулии, — продолжала я. — Это была целиком его идея, но я, конечно, помогала ему. Мы ничего не говорили тебе, пока была неясна возможность такого акта. Теперь известно, что это можно сделать. Гарри может выкупить право на майорат у нашего кузена Чарлза Лейси и передать его Джулии. Она и Ричард совместно унаследуют Вайдекр и затем станут вместе управлять им.

На лице Селии было написано величайшее изумление и зарождающийся ужас.

— Управлять им вместе? — переспросила она. — Как они могут совместно унаследовать имение?

Я старалась сохранить в голосе спокойствие и дружелюбие, но слова я подбирала очень осторожно. Мне было неловко. Я нервничала и чувствовала себя так, будто на незнакомой мне лошади должна взять препятствие, о котором ничего не известно, и все это происходит в чужой стране.

— Как объединенные партнеры, — легко произнесла я. — Как это делаем сейчас Гарри и я.

— Как Гарри и ты, — сказала Селия. — Как Гарри и ты, — еще раз повторила она. Она встала ко мне спиной, не отводя глаз от пламени огня в камине. Мне казалось, что она там что-то видит.

— Нет, — вдруг резко сказала она.

— Что? — Я даже вздрогнула в непритворном ужасе.

— Нет, — повторила она. — Я не даю моего согласия, я не хочу этого. Я не думаю, что это удачная мысль.

— Селия, что ты такое говоришь? — спросила я.

Мне не нравилось, с какой скоростью она выпаливает слова. Напряженная маленькая фигурка в палевой гостиной действовала мне на нервы.

— Я не хочу, чтобы этот контракт был подписан, — ясно повторила она. — Я — мать Джулии, и я имею право решать вопрос о ее будущем. Я не хочу этого.

— Селия, но почему нет? — спросила я. — Что тебя заставляет противиться намерениям Гарри?

Мои слова не остановили ее, хотя заставили чуть помедлить. Но она по-прежнему не сводила глаз с пламени, будто видела нас с Гарри, совокупляющихся на полу, на этом самом месте, — картину, что убила маму.

— Это трудно объяснить, — начала Селия. — Но я не хочу, чтобы Джулия была вовлечена в управление имением так, как в это вовлечена ты. — Напряжение в ее голосе выдавало то, как она боится задеть меня. Но я была бы глухой, если бы не расслышала в нем решительности. — Вайдекр значит для тебя так много, Беатрис, что ты не в состоянии понять: для девушки существует и другая жизнь. Но я хочу, чтобы Джулия любила это место всего лишь как родину ее девичества и чтобы она сумела с легким сердцем оставить его, как только по своему выбору выйдет замуж.

— Но это не исключено и для наследницы, — воскликнула я. — Она выйдет замуж по своему желанию, и они станут жить здесь, как живем мы с Джоном или ты с Гарри. У Вайдекра будут два хозяина. Ты не можешь сделать своей дочери лучший подарок.

— Могу! — Селия говорила яростно, хотя голос ее и оставался тихим. — Лучшее благословение, которое я могу дать Джулии, это сделать ее свободной от мысли, что Вайдекр — единственное место в мире, где она может жить. Что единственное место, которое может сделать ее счастливой. Я хочу, чтобы она не зависела от этого места. Я хочу, чтобы она была счастлива, потому что ведет порядочную жизнь и имеет чистую совесть и потому что может свободно любить и быть любимой. Я не хочу, чтобы счастье всей ее жизни заключалось в нескольких акрах земли и несчастной, нищей деревне.

— Селия! — Я смотрела на нее в ужасе. — Ты не понимаешь, что ты говоришь!

— Понимаю, — с ударением выговорила она, глядя прямо на меня. — Я думала об этом много и тяжело. Я думаю об этом все время, с тех пор как мы вернулись в Англию. Я не хочу, чтобы Джулия делила свой дом с другой парой, как бы они ей ни были дороги. Когда она выйдет замуж, она будет жить со своим мужем, и только с ним одним. Я не хочу, чтобы она вошла в дом другой женщины, как это случилось со мной, и чтобы она видела своего мужа поглощенным и порабощенным другой женщиной, как это видела я. Если она полюбит его всем сердцем, я хотела бы, чтобы он отдал ей всю свою любовь и все свое время.

— Но мы же были счастливы, — слабо проговорила я. — Мы все были так счастливы.

— В этом чувствовалось что-то ужасное, — взорвалась Селия. Она сделала несколько стремительных шагов ко мне и теперь стояла, пристально глядя мне в лицо, будто читая в моей душе. — В этом было что-то отвратительное. Ты знаешь, что именно, а я нет. Джон знал об этом, но он не мог мне сказать, и я думаю, что это довело его до пьянства и почти свело с ума. Я чувствую это везде в доме. Я слышу это в воздухе. И я не хочу, чтобы мой ребенок соприкасался с этим.

— Ну-ну, какая чепуха, — еле выговорила я.

Меня захлестнуло воспоминание о том, как мама чувствовала, что в доме происходит что-то черное и грязное, она ощущала грех, но не видела его. Я считала, что моя мать слишком труслива и слишком глупа, чтобы выследить эту мерзость и взглянуть ей в лицо. Когда она однажды случайно увидела это отвратительное четырехногое чудовище на полу перед ней, она умерла от ужаса.

Но у Селии хватило бы мужества проследить этот смрад до самого истока и взглянуть правде в лицо. Вооруженная любовью к ребенку и своей храбростью, Селия могла понять, что убило маму.

— Прекрати, Селия! — грубо бросила я. — Ты расстроена. Не станем говорить об этом сегодня. Если тебе не нравится сама идея, мы можем изменить что-нибудь. А сейчас давай выпьем чаю и пораньше пойдем спать.

— Нет, я не прекращу, и не пойду пить чай, и не лягу спать, пока не пойму все. Каким образом была компенсирована доля Чарлза Лейси? Что об этом сказано в контракте?

— О боже! Ты хочешь поговорить о деле? Ну хорошо, — с удивлением сказала я и забросала ее цифрами об аренде и ренте, о кратковременных займах, которые могут стать длительными, о правах арендаторов, об огораживании общественной земли и о ценах на пшеницу. О том, как можно продать урожаи на корню, как можно сыграть на росте рыночных цен и на том, что у соседа плохой урожай. В пылу битвы я даже упомянула об уровне воды в Фенни и проблемах, связанных с этим.

— Итак, мы изменили систему ведения хозяйства, чтобы сделать его более прибыльным, и использовали также деньги Мак-Эндрю, — закончила я вскользь.

Селия кивнула, чтобы прийти в себя, но это не было согласием. Она не поняла ни слова.

— Деньги Джона? — выхватила она нужную мысль.

— Да, — сказала я. — Как доля Ричарда в совместном наследовании и управлении землей.

— Ты использовала деньги Джона без его согласия? — Ее голос был ровным, но выражение лица — ужасно жалобным.

— Это всего лишь заем, — уверенно объяснила я. — Сама идея передачи полномочий состоит в охране интересов пациента. Совершенно очевидно, что это в интересах Джона — и меня, как его жены и матери его сына, — чтобы он получал большие проценты. Заем, который он сделал, принесет гораздо больший доход, чем дивиденды предприятия Мак-Эндрю. К тому же это обеспечит будущее его сына.

— Ты использовала деньги Джона без его согласия и сделала его сына наследником Вайдекра, пока он не знал этого? — недоверчиво спросила Селия.

— Конечно. — Я с вызовом смотрела ей в глаза. — Каждый родитель был бы счастлив, что можно перевести майорат на другое имя.

Селия провела рукой по лбу, как будто пытаясь смахнуть наваждение. Но ничего не помогало.

— Это дело Джона и твое, — сказала она, ее мысли путались. — Мне кажется, что ты поступила правильно. Не могу поверить, что Гарри взял деньги Джона в то время, когда он болен. Если контракт еще не подписан, давайте подождем возвращения Джона.

— Давайте, — рассеянно проговорила я. — Я не знаю, какими деталями занимался Гарри. Я только хотела уверить тебя, что, хотя Гарри знает о твоем бесплодии, ваш брак не будет разрушен, поскольку он нашел путь разрешить это затруднение. Твоя чудесная маленькая дочурка получит землю своего отца.

— Ты считаешь, что она и Ричард будут объединенными наследниками? — медленно повторила Селия. — Что она и Ричард будут расти вместе и вместе изучать землю и хозяйство?

Я кивнула.

— И вы с Гарри станете их обучать всему? И они сблизятся между собой? И только ты и я будем знать, что они не просто партнеры и даже не кузены, а гораздо более близкие по крови родственники, почти брат и сестра?

— Да, — ответила я. — Но, Селия…

— Мы не можем даже рассказать им об этом, — сказала она. — Они станут друзьями, будут вместе играть и даже вместе заниматься делом. Они научатся любить друг друга, у них будут общие интересы. Как они смогут полюбить кого-нибудь другого, если они все равно что помолвлены? Как сможет моя Джулия вести ту жизнь, которую я ей предназначила и которая предназначена ей по праву рождения, если она признана наследницей в возрасте двух лет и в партнеры ей дан мальчик, за которого она не может выйти замуж, потому что он ее брат?

Селия повернулась на каблуках, чтобы не видеть меня, и спрятала лицо в ладонях.

— Это какой-то кошмар, — сказала она. — Я не знаю почему, но это грозит Джулии опасностью.

— Ты ведешь себя крайне глупо, Селия, — холодно ответила я и, взяв ее за плечи, насильно повернула к себе. Она вздрогнула, как испуганный жеребенок. — Вайдекр — это семейный бизнес. И у Джулии есть некоторые обязательства перед ним. Она просто будет работать с Ричардом, как я работаю с Гарри.

Эта фраза лишила ее остатков самообладания.

— Нет! — Ее голос сорвался на крик. — Нет! Я запрещаю это! Ты отдала Джулию мне и сказала, что она будет моим ребенком. И я заявляю, что я вправе распоряжаться ее будущим. Она не будет работать с Ричардом, как работаете вы с Гарри, я боюсь этого, я не могу найти слова, чтобы выразить то, что леденит мою душу, когда я просыпаюсь ночью. Я не знаю, в чем причина моих страхов, и никому не жалуюсь. Но мне страшно, Беатрис! Мне страшно за Джулию! Я не хочу, чтобы она участвовала в новом партнерстве брата и сестры. Нет. Я не даю своего согласия и скажу об этом Гарри.

Я кинулась к двери и раскинула руки, не давая ей выйти.

— Селия, подожди, — говорила я. — Не показывай Гарри, что ты расстроена. Он подумает, что мы с тобой поссорились. Успокойся и подумай, о чем ты говоришь. Если ты хочешь, чтобы Джулия унаследовала Вайдекр одна, то она всегда сможет купить долю Ричарда, когда они станут старше, или он сможет купить ее долю. Нет никакой необходимости так расстраиваться, Селия.

Она ничего не слушала. Она смотрела на меня так, будто видела меня в первый раз: с любопытством и отвращением, будто на моем лице была какая-то страшная отметина или по мне ползали пауки.

— Посторонись, Беатрис, — сказала она. Ее голос звучал тихо и угрожающе. — Я хочу поговорить с Гарри.

— Только не сейчас, когда ты так возбуждена. — Я почти умоляла ее, не двигаясь с места.

— Посторонись, — сказала она опять.

И вдруг я вспомнила, как она стояла в библиотеке с двумя бутылками виски в руках.

— Ты расстроишь Гарри, он ожидал, что это понравится тебе, — продолжала уговаривать я Селию.

— Посторонись, — повторила она, и ее глаза метнулись к звонку.

Я вдруг представила себе, что сейчас она вызовет дворецкого и прикажет ему убрать меня с дороги. Но, взглянув в ее лицо, я поняла, что спорю с женщиной, находящейся на грани истерического припадка.

— Беатрис, я просила тебя три раза. — Ее голос уже не принадлежал ей, она могла сорваться в любую минуту.

А я больше боялась Селии, не владеющей собой, чем сохраняющей способность рассуждать и спорить. Если она выкрикнет, что Джулия и Ричард брат и сестра, то я погибла. Но если она будет держать себя в руках и я буду рядом, то я справлюсь со всем.

Я с насмешливым поклоном открыла перед ней дверь и пошла, не отступая от нее ни на шаг. Со стороны кухни показался лакей, несущий бисквиты для Гарри, но я так глянула на него, что он мгновенно попятился и закрыл за собой обитую войлоком дверь. Селия ничего не видела, ничего не слышала. Она влетела в обеденный зал, заставив Гарри даже вздрогнуть от неожиданности. С его подбородка капало масло. Перед ним стояла тарелка с горой бисквитов и сыра, в руках он держал бутылку портвейна.

— Я не даю своего согласия на этот контракт, — проговорила она дрожащим высоким голосом. — Документы не должны быть подписаны. Я не желаю этого для Джулии.

Голубые глаза Гарри расширились от удивления.

— Но все уже сделано! — просто сказал он. — Мы подписали документы сегодня после обеда. Майорат выкуплен и переведен на Джулию и Ричарда.

Селия открыла рот и завизжала, тоненько, как маленький зверек. Она стояла совершенно неподвижно, уставившись в лицо Гарри. Я тоже замерла. Я даже не смогла придумать, что сказать, чтобы она замолчала. Но ее панический страх перед тем неизвестным, что таилось в каждом углу усадьбы, не давал ей вымолвить ни слова. Она еще раз взвизгнула, как маленький ребенок, палец которого прищемило дверью, и замолчала. Ее глаза перебежали с Гарри на меня, и только одно слово смог подсказать ей ее пораженный ужасом разум: «Джон». Затем она подхватила юбки и вихрем вылетела из комнаты.

— Что случилось? — Гарри дико посмотрел на меня. — Что с ней такое?

Я пожала плечами, но мои плечи были напряжены до судороги, и жест получился каким-то деревянным. Я была бледна как смерть и сама ощущала, как сила и самообладание оставляют меня, стекая по пальцам, как песок.

— Останови ее! — сказала я, услышав, как хлопнула дверь западного крыла, и мгновенно вспомнив о связке писем Селии, запертых в моем ящике.

Ни слова не сказав Гарри, я кинулась в свою контору. Там было темно и пусто.

— Селия! — позвала я строго, но ответа не последовало.

Я не могла понять, где она. Я заглянула в свою гостиную, но она тоже была пуста, потом в спальню, потом в комнату Джона, надеясь увидеть Селию, рыдающую на диване. Я заглянула в детскую, взглянуть на моего сына, спящего, как взъерошенный ангел. Но Селии там не было. Внезапно я услышала шум колес по гравию дороги и подбежала к окну. Снаружи стояла карета, и в нее садилась Селия.

— Селия! — отчаянно позвала я. — Подожди!

Дрожащими пальцами я отодвинула задвижку и распахнула окно.

— Стойте! — закричала я. Конюший, подсаживавший Селию в карету, поднял голову. — Стойте! — повторила я. — Подождите!

Голова Селии показалась в окне, и я поняла, что она отдает кучеру приказание трогать. Я знала этого кучера. Я замолвила за него слово, когда папа лет шесть назад искал нового работника. Тогда я сказала отцу, что у этого Бена есть чутье на лошадей. Я не помнила его фамилии, мы все его звали просто «кучер Бен». Он родился и вырос в Вайдекре. Я дала ему работу, платила ему жалованье. Я знала, что он остановится и Селии придется выйти из кареты, а уж потом мы с Гарри сумеем успокоить ее и удержать дома, пока ее пыл не утихнет. И я смогу продолжать свою работу, работу тяжелого плуга и острой косы. Кто бы ни стоял на моей дороге.

— Кучер Бен! — окликнула я его уже спокойно. — Подождите! Я спускаюсь!

Я захлопнула окно и вихрем слетела с лестницы. Это заняло у меня полминуты, но, когда я выбежала во двор, я услышала стук колес, уносивших карету прочь, и увидела слабый свет ее задних фонарей. Кучер свернул на дорогу, ведущую к Экру, и карета, как я догадалась, направилась в сторону Бристоля.

— Стой! — кричала я, как рыбачка, насквозь продуваемая холодным апрельским ветром.

Я бешено огляделась, ища, кого бы мне послать за ними в погоню. Но тут слова приказа замерли на моих губах, а гнев испарился.

Я поняла, почему кучер не остановился. Я вспомнила его фамилию. Тайк.

Это был племянник Гаффера Тайка.

Я повернулась и медленно пошла к дому. Гарри все еще сидел за столом, слишком взволнованный, чтобы продолжать трапезу.

— Где Селия? — спросил он.

— Уехала, — бросила я и упала в кресло.

Гарри и я сидели в разных концах стола, долго, долго глядя друг на друга, совсем как когда-то, после первой нашей близости в уединенной лощине. Сейчас это казалось так неправдоподобно давно. Он пододвинул мне графин портвейна, и я, щедрой рукой налив себе почти полный бокал, одним духом осушила его. Спиртное согрело горло и живот, но не растопило этот холодный страх, что сидел у меня под ребрами. Кто бы мог вообразить, что сладкая страсть заведет нас так далеко по этой дороге? Каждый маленький шаг казался таким легким, таким безопасным. И одно неминуемо влекло за собой другое. А сейчас юноша, который наполнял каждую клеточку моего тела нестерпимым желанием, превратился в полнеющего, лысеющего сквайра. Слишком тупого, чтобы лгать своей жене. Слишком глупого, чтобы управляться со своими делами. И та ослепительная и ослепленная девочка, которой я была когда-то, исчезла. Я где-то потеряла ее. Что-то погибло при том падении, которое убило моего отца. Немножко умерло в ловушке, что сломала ноги Ральфа. Какая-то часть ее отлетела с последним вздохом моей матери. И так, капля по капле, как льдинка, девочка, которой я была когда-то, растаяла, и вместо нее появилась ведьма, сердце которой превратилось в камень.

— Мне никак не понять, что тут происходит? — раздраженно спросил Гарри. — Почему Селия так расстроена? Куда она уехала? Не может же она в такой час отправиться с визитом? Почему она не предупредила меня, что собирается куда-то выезжать?

— Когда ты наконец поумнеешь! — резко бросила я. — Ты прекрасно видел, что Селия и я поссорились. Никто не просил у тебя поддержки, но не надо притворяться, что ты совсем ничего не понимаешь. Селия предпочитает, чтобы Джулия лучше лишилась Вайдекра, чем управляла им совместно с Ричардом, так, как это делаем мы с тобой. Я обиделась на ее тон, и мы обменялись резкостями. И вот она умчалась. Я думаю, что она отправилась к Джону. Должно быть, она собирается объявить ему, что мы потратили все его состояние, и попросит его помочь ей аннулировать контракт между Джулией и Ричардом.

— Это плохо, — вздохнул Гарри.

Я передала ему графин обратно, и он налил себе портвейна. Вся комната просто пропахла запахом заговора. Гарри не понимал очень многого, но он прекрасно чувствовал, когда затрагивались его спокойствие и его интересы. И он знал, что в битве за Вайдекр мы с ним на одной стороне.

— Они не могут ничего сделать без нашего согласия? — спросил он.

— Нет, — отрезала я. — И им не убедить Чарлза Лейси вернуть деньги Мак-Эндрю. Они ничего не смогут поделать.

— Ты говорила, что Джон будет доволен, — с раздражением сказал Гарри. — И что Селии идея контракта тоже понравилась.

— Откуда мне было знать, что им это придется не по нраву, — ответила я. — Джон наверняка был бы доволен, но, конечно, не теперь, когда Селия обрушится на него с рассказами, что он ограблен в пользу твоей дочери.

— Она никогда не скажет такого, — запротестовал Гарри. — Она знает, что я на это не способен, и слишком любит меня.

— Да, но мне кажется, что она немного заразилась от Джона его сумасшествием, — сказала я. — Когда его забрали, она была почти готова верить, что я упекла его в клинику, либо со зла, либо чтобы забрать его деньги. Сумасшествие, конечно.

— Конечно, — с трудом согласился Гарри.

— Ты когда-нибудь отдавал себе отчет в том, как много времени эти двое проводили вместе? — доверительно спросила я. — Они вечно болтали друг с другом здесь, в гостиной, или в саду.

— Селия искренне привязана к нему, — решительно возразил Гарри.

— Надеюсь, что не слишком, — отозвалась я. — Будет ужасно, если ее любящая натура заведет ее на опасную дорогу. Если она даже сейчас не думает о том, как сделать тебя и твою дочь счастливыми, а беспокоится о Джоне и его деньгах.

Гарри был поражен.

— Это просто невозможно, — пролепетал он.

— Я, правда, не уверена, — ответила я. — Но то, что Селия направилась в Бристоль, свидетельствует о том, что она собирается объединиться с Джоном против тебя, меня и Вайдекра.

Гарри опять потянулся за портвейном и бисквитом, пальцы его дрожали.

— Какое-то злосчастье! — взорвался он. — Все идет из рук вон плохо после маминой смерти. Джон сошел с ума, и Селия, как ты говоришь, тоже ведет себя довольно странно. Если она и дальше будет вмешиваться в то, что мы с тобой делаем, я приму меры. Она ничего не понимает в земле.

— Вот это правильно, Гарри. — Мой голос был спокоен, но внутри меня все запело от облегчения. — Видимо, ты слишком мягок с Селией, если она уезжает из дома, никому не доложив, и мчится к своему деверю рассказывать о наших сугубо личных делах.

— В самом деле, — согласился Гарри. — Я больше чем недоволен Селией. И когда она вернется домой, я скажу ей об этом.

— Отлично, — поддержала его я. — Мне кажется, это необходимо.

Я замолчала. Гарри просто кипел. Я знала, что за этим последует, и приготовилась провести томительную пару часов в тайной комнате наверху. Последнее время мы редко бывали там, я успокоилась за свою безопасность на земле, купленную деньгами и законом, а Гарри стал слишком ленив для этого. Но сейчас в нем проснулась прежняя похоть. Он налил себе еще бокал и протянул руку к моему. Я слегка привстала, наклонившись к нему, и он оглядел мою грудь.

— Мм, Беатрис? — проговорил он, ерзая на стуле.

Я улыбнулась ему, прикрыв глаза.

— Да, Гарри? — спросила я.

— Джона и Селии нет… — Он не закончил свою мысль.

Его дыхание стало тяжелым. Я послала ему влекущий взгляд из-под темных ресниц. Это был и вызов, и приглашение.

— Пойду разожгу камин, — сказала я. — Через десять минут, Гарри.

Он издал вздох предвкушения и намазал маслом еще один бисквит. Я выскользнула из комнаты, как змея, и закрыла за собой дверь. «Продолжай обжираться, Гарри, и ты умрешь не позже чем через три года, — холодно думала я. — И тогда мой сын и моя дочь станут наследниками, а я буду их опекуншей и единственной хозяйкой Вайдекра. И ни Селия, ни Джон не смогут остановить меня».

Я не отправила вслед за Селией срочное письмо и не стала посылать за ней погоню. Если уж спокойная, тихая мышка Селия сбежала из дому, набросив только шаль на голову, как простая крестьянка, то ее теперь не остановишь, и никакое письмо не достигнет доктора Роуза раньше, чем она. Имея такого кучера, как Бен Тайк, она могла не бояться, что ее воротят домой. И оттого, что Бен очень любил своего дядю, мой приказ повернуть обратно заставит его только пришпорить лошадей.

Все, на что я могу рассчитывать, это неуравновешенность Джона, стыдливость и отчаяние Селии и предубежденность доктора Роуза, внушить которую мне подсказала какая-то сверхъестественная сила. Не зря ведь они считали меня ведьмой. Я сделала все, на что способна, решила я, сидя утром в ванне, перед камином, в моей спальне. Люси приняла у лакея через дверь еще несколько кувшинов горячей воды и стала лить на мою обнаженную спину обжигающую струю. Уперевшись ногами в край ванны, я с наслаждением изогнулась в горячей, сладко пахнущей воде.

— Мисс Беатрис, вы заживо сваритесь, — предупредила Люси, когда я жестом велела лить еще воду.

— О-о-о, — счастливым голосом протянула я.

Мои пальцы стали ярко-розовыми от тепла, а ягодицы и все тело приобрели малиновый оттенок. После ночи, проведенной в побоях, пощечинах и оскорблениях, отчего Гарри буквально хныкал в экстазе, мне необходимо было чисто вымыться. Даже если я совершила все преступления против Вайдекра, на моей совести не лежало по крайней мере отвратительное извращение моего брата. Сексуальное наслаждение заключалось для меня в любви настоящего сильного мужчины. Гарри же, похоже, нуждался в бесконечном мазохизме: угрозах, ударах кнутом и других фокусах. Его полное, дряблое тело вызывало во мне не ненависть или похоть, а просто холодное презрение, что волновало его еще больше.

Я попросила еще горячей воды. Мне необходимо было смыть все следы его мокрых поцелуев со своей кожи.

Я бессильна сейчас что-либо предпринимать, размышляла я про себя, пока Люси обливала меня горячей водой и растирала жесткой щеткой спину от шеи до поясницы.

В самом худшем случае Джон и Селия явятся сюда наподобие карающих ангелов, чтобы разрушить мои злобные коварные планы. Джон может выяснить, что Гарри — отец Ричарда, и если тайна Селии — что Джулия тоже мой ребенок — станет всем известной, это может погубить меня.

Но на эту перспективу я смотрела сквозь пальцы. Я считала, что смогу справиться с подобной угрозой. Джон слишком долго пребывал в замкнутой атмосфере дорогой клиники и не готов к нашей сумасшедшей реальной жизни. Я сумела выдворить его в лечебницу, я смогу и с Селией управиться таким же образом. Их рассказы сочтут бредом. И прозвучит довольно убедительно, если я обвиню их во взаимной склонности, которая и довела Джона до пьянства и свела с ума Селию. Никто не поверит им, если я буду держать голову высоко, как королева, и встречать каждое слово как гнусную клевету.

Но я не предполагала, что они смогут сложить вместе две половинки головоломки.

— Не останавливайся! — обратилась я к Люси, которая послушно продолжала тереть щеткой мои плечи.

Джон был связан своим нежным и бережным отношением к Селии. Я знала это. Я наблюдала за ним в те первые дни, когда он метался между ненавистью ко мне, страстью к пьянству и страхом перед опутывающей нас паутиной. Если бы Джон собрался разоблачить меня перед Селией, разрушить ее брак, разбить ее сердце омерзительной правдой о ее муже, он сделал бы это тогда, когда он, связанный в смирительной рубашке, валялся на полу гостиной. Но он не выдал этой тайны. Он не жалел меня, он оберегал Селию от ужаса, который превратил бы ее жизнь в кромешный ад.

И я не боялась Селии. Если она решится действовать в одиночку, она не станет разоблачать меня. Она дала мне слово чести, а оно много значило для нее, раньше она любила меня, — это заставит ее молчать. К тому же Селия, подобно моей глупой матери, ставит выше всего респектабельность, а выдать меня означало опозорить всех Лейси. Но сильнее всего удержит ее любовь к Джулии, которая могла перевесить любое чувство. Если Селия публично заявит, что я мать Джулии, то, даже опозоренная, я всегда смогу забрать своего ребенка. Какие бы боль и смятение ни царили в ее душе, я была уверена, что она никогда не рискнет заикнуться о Джулии.

Джон и Селия у меня в руках. Они уязвимы, потому что они любят. В отличие от них я была свободна от этих пут. Моя любовь к Ричарду никак не мешала мне. Я могла идти своим путем. Я очень любила малыша, но не стала бы жертвовать собой ради его счастья. Селия и Джон предпочитают страдать. И поэтому я не боюсь их.

— Полотенце, пожалуйста, — сказала я Люси, и она протянула мне грубое, льняное, хорошо прогретое у огня полотенце.

Я растерлась им так сильно, что кожа начала гореть, затем расчесала волосы и распустила их по плечам. На моем теле не сохранилось следов двух беременностей. Живот был плоский и твердый, грудь округлая и упругая, а ноги длинные и гладкие, без всяких признаков вен.

Я любовно огладила себя ладонью, от шеи до мягких завитков волос. Я была такой же очаровательной, как всегда. И скоро мне понадобится любовник. Настоящий любовник, а не поденщик, как Гарри. Мужчина, который будет смеяться надо мной и любить меня, обижать меня и доставлять мне радость. Я со вздохом повернулась и протянула руку к Люси за панталонами. Объятия Ральфа — это лучшее, что было у меня в жизни. Один бог знает, где я еще найду такого. Мне надо смириться с этой потерей и больше не тосковать по нему.

Мне оставалось ждать. Ждать, пока минует это тяжелое время. Ждать, пока появятся деньги и спасут землю от долгов, которые я навлекла на нее. Ждать, пока изобилие зерна избавит моих людей от голода. Тогда я смогу передохнуть. И люди забудут один плохой год, в их памяти останутся лишь те счастливые годы, которые следовали один за другим, пока я была хозяйкой на этой земле.

Сегодня мне предстоит провести еще одно утро в конторе, над столбцами цифр. У мистера Ллевеллина имеются три закладные: на нашу общественную землю, на новую плантацию и на земли, пошедшие в приданое Селии. Чтобы выплачивать по ним, мне пришлось обратиться к нашим банкирам. Сначала проценты у них были довольно низкие, и я была счастлива оттого, что Бог дал мне и Вайдекру короткую передышку. Но они имели право изменять ставки, и сейчас я платила по их займам больше, чем по закладным мистера Ллевеллина. Я попала в то нелепое положение, когда занимаешь деньги для того, чтобы отдавать другие долги. И если я опоздаю хоть с одной выплатой, они все обрушатся на меня.

В прошлом месяце мне пришлось продать самых упитанных ягнят. А в этом месяце, когда должны совпасть выплаты мистеру Ллевеллину и банкирам, я вынуждена буду продать землю. Другого выхода я не видела, хоть не сомневалась, что существуют окольные пути, чтобы выбраться из лабиринта долгов. Я знала только одного человека, который был знаком с методами лондонских дельцов и мог подсказать мне, оправданны ли мои страхи или банкиры забавляются со мной, как опытный рыбак забавляется ловлей лосося, а сами тем временем ждут разорения Вайдекра. Только один человек мог бы помочь мне советом. Но сейчас они с Селией обсуждали, как бы им разрушить мои планы.

Спускаясь к завтраку, я считала дни до возможного возвращения Селии. Один день, чтобы добраться до Бристоля. День или два, чтобы повидаться с Джоном и убедить доктора Роуза отпустить его. Два дня — на обратную дорогу. Итого четыре или пять дней. И я оказалась права. На четвертый день после бегства Селии карета показалась на дороге, ведущей к нашему дому, вся в грязи, с одним поломанным фонарем.

— Они здесь, — внушительно сказала я Гарри. — Ты знаешь, что тебе следует делать. Мы говорили об этом, и я уверена, что ты прав. Селия пыталась вмешаться в наши дела. Она убежала из дому к другому мужчине, и это мой муж. Она вела себя как сумасшедшая. Она опозорила всех Лейси в глазах слуг.

Гарри кивнул. Он тяжело дышал, и в его глазах появился знакомый блеск.

— Придется ее наказать, — сказал он, и я вспомнила о его подвигах в той порочной школе.

— Да, — согласилась я. — До сих пор мы обращались с ней как с фарфоровой. Будь грубым, доставь себе удовольствие. Ты — ее муж. Ты имеешь право. Ступай и подчини ее себе.

— Я не могу обидеть Селию. — Он жаждал, чтобы его уговаривали и произносили при этом много слов.

— Ты не настоящий мужчина, — продолжала искушать я. — Помнишь, как ты верховодил в своей школе? Даже если Селия и очень дорога тебе, ты не должен позволять ей так вести себя. Она сбежала от тебя к Джону. Если ты хочешь сохранить ее, покажи ей, кто здесь хозяин. Ты — ее муж. Ты все можешь делать с ней. Только не слушай ни слова, что она будет говорить.

Глаза Гарри расширились и посветлели. Он даже не притронулся к тарелке с пирожными, глядя на входную дверь с жестокостью и похотью. Мы услышали шум подъехавшего экипажа, и Гарри оказался у двери даже раньше Страйда. Селия выскочила из кареты, не дожидаясь, когда опустят ступеньки. Она была все в том же платье, совершенно помятом и заношенном. В ней не оставалось ничего от леди Лейси, которая подчинила нас с Гарри. Она выглядела обессиленной и испуганной.

— Гарри? — И, поколебавшись, она стала подниматься по ступенькам туда, где неподвижно стоял ее муж.

Боже, какой у него был величественный вид. Он не произносил ни слова, его лицо было каменным. Он выглядел комично, как толстый герой-трагик странствующего театра. Селия приблизилась и положила руку на его рукав.

— Гарри? — повторила она.

Он с силой схватил ее за локоть, и я увидела, как ее лицо исказилось от боли. Затем, не говоря ни слова, Гарри втащил ее в дом и быстро поволок по лестнице наверх, в их спальню. Я услышала, как дважды повернулся ключ в замке. Затем я повернулась к экипажу. Что бы ни происходило наверху, это меня не касалось. Селия будет унижена, если ей придется познакомиться с грязью извращенных наклонностей Гарри. Если она откажет ему, то он может ударить ее либо взять силой. Если она уступит, она больше никогда не осмелится смотреть Джону в глаза или читать мне нотации перед моим столом в моем кабинете.

Я улыбнулась.

Джон перехватил эту улыбку, выходя из экипажа. Несмотря на теплый солнечный свет, он вздрогнул. Но выглядел он хорошо. Напряженное, отчаянное выражение исчезло из его глаз, он поправился и приобрел прежнюю стремительность манер. Тяжелые испытания оставили глубокие морщины около неулыбающегося рта и над бровями, но его лицо дышало спокойствием и силой. Одет он был, как всегда, безупречно: сверкавшая белизной сорочка, дорогой костюм, теплое дорожное пальто. Наши глаза встретились, и мы смерили друг друга взглядом. Он вновь обрел вид человека, которого я прежде любила, но мы были заклятыми врагами. Я не произнесла ни слова, повернулась на каблуках и вошла в дом.

Когда я наливала себе чай, мои руки не дрогнули. Внезапно в гостиную без приглашения вошла служанка с еще одним чайным прибором в руках и следом за нею мой муж, словно пить чай вместе было для нас обоих самым обычным делом за последние пять месяцев. Дверь за служанкой захлопнулась, и я удивилась, почему этот звук заставил меня вздрогнуть. Я осталась наедине с Джоном.

— Чаю? — любезно предложила я. — Пирожных? Может быть, фруктовый кекс?

— Давайте сразу приступим к разговору, если вы не возражаете. — Голос Джона был спокоен и чист.

Он излечился от своего ужаса передо мной, и теперь ему не надо было тянуться за бутылкой, едва моя тень коснется его. Я лишилась моей прежней власти, и мне пришлось облокотиться на каминную доску, чтобы скрыть дрожь в коленях.

Джон сделал несколько шагов и оказался в центре комнаты. Он подавил собой все вокруг. Его дорожное пальто с большими отворотами выглядело громадным в этом маленьком помещении. Под тяжестью его блестящих башмаков, казалось, трещал паркет. Его шляпа, брошенная на стул, наполняла дамскую комнату ощущением мужского присутствия и силы. Я покрепче ухватилась за каминную доску.

— Мне не о чем говорить с вами. — Мой голос звучал уверенно.

Джон не понял, что я боюсь его.

— Возможно. Но мне хочется кое-что сказать вам, — ответил он.

Я глянула на дверь. Джон может схватить меня, прежде чем я доберусь до нее. Но потом я поняла, что это лучшая возможность поговорить с моим мужем, — здесь нет Гарри, Селии, и он устал после путешествия. Если Джон будет угрожать мне, подумала я с нарастающим гневом, я приму вызов. Я больше не та женщина, которая не могла двинуться от горя, потому что дети испугались ее приближения. Я — женщина, которая борется за себя и за своего ребенка, за наследство и свой собственный дом. Я, которая сжала сердце Вайдекра смертельной хваткой, отняла у него землю, убила двух лучших людей деревни, я не потеряю сознания от косого взгляда моего мужа.

— Я знаю все, что вы сделали, — сказал Джон. — Селия рассказала мне некоторые подробности, я сопоставил их с тем, что было мне известно.

— И что же вы знаете? — поинтересовалась я ледяным тоном.

— Вы имеете двух незаконнорожденных детей, зачатых от вашего брата. — Голос Джона был так же холоден, как и мой. — Одного вы подкинули Селии, чтобы она представила его Гарри как своего. Другого вы пытались подкинуть мне. Затем вы засадили меня в сумасшедший дом, — за это, впрочем, я вам благодарен, моя дорогая, — после чего вы ограбили меня, чтобы купить майорат для своего сына и приковать ваших детей к этой земле.

Костяшки моих пальцев побелели, но я не произнесла ни слова.

— Чтобы разрубить эту сеть обмана и освободиться от вас, — продолжал Джон, — я расторгну некоторые из ваших юридических договоров. Детей следует избавить от ваших пороков и от этой проклятой земли. Селия освободится от срама греха, в который вы ее затянули. И она еще сможет спасти от вас Гарри.

— А вы не боитесь, что вас повесят? — холодно поинтересовалась я. — Я пообещала при надобности присягнуть, что вы убили маму. Петля захлестнет вашу шею в ту же секунду, когда вы произнесете хоть одно слово обо мне. Вы уже устали от жизни, Джон? Вы готовы к смерти?

Его глаза продолжали смотреть на меня без тени страха, и я поняла, что и эту власть я утратила над ним.

— Я попытаю свою удачу, — сказал он с силой, превосходившей мою собственную. — Я готов вместе с вами давать показания в суде, Беатрис. Но это не будет то судилище соседей, перед которыми вы пытались представить меня посмешищем и даже убийцей. Вы будете разоблачены перед всем миром как отвратительная прелюбодейка, мать двух незаконных выродков и воровка. К этому вы готовы, моя очаровательная жена?

— Вам не вернуть ваши деньги, — злобно сказала я. — Вы потеряли их навсегда. Они в руках Чарлза Лейси и, по всей вероятности, уже наполовину истрачены.

— Это так, — согласился Джон, не глядя на меня. — Но я спасу от вас детей… и Селию.

— Странный путь к спасению, — жестко выговорила я. — Ценой вашей смерти. Я буду опозорена, но Селия останется жить здесь. Гарри окажется в немилости, но он по-прежнему сквайр. Мы все останемся жить здесь, но без вас. Вы готовы к смерти, которая ничего не изменит?

— Это не я готов к смерти, Беатрис, — вдруг произнес Джон. Он повернулся и посмотрел на меня, но не с ненавистью, а с неожиданным интересом. Это были глаза прежнего доктора Мак-Эндрю, блестящего диагноста, только что приехавшего из Эдинбурга. — Я вижу это на вас. Вы потеряли себя где-то на той дороге греха и преступлений, по которой шли. Жизнь оставляет вас, Беатрис.

Двумя быстрыми шагами он приблизился ко мне и приподнял мой подбородок двумя пальцами. Я позволила ему повернуть мое лицо к свету, и мои глаза загорелись насмешкой, но я вся сжалась, чтобы скрыть страх.

— Да, вы так же красивы, как и раньше, — равнодушно произнес Джон. — Но ваши глаза утратили блеск, а вокруг рта пролегли морщины, которых прежде не было. В чем дело, моя дорогая? Ваши грязные дела завели вас так далеко, что вам уже не выбраться? Ваши козни обернулись против вас? Ваши люди плюют на землю, по которой вы проходите, и проклинают ваше имя?

Я высвободилась и собралась уже выйти из комнаты, когда Джон вдруг окликнул меня:

— Беатрис!

Я мгновенно обернулась, будто надеясь услышать что-то доброе. Или, по крайней мере, что-нибудь, что позволило бы мне победить его.

— Смерть идет за вами, и вы готовы к ней, — сказал он спокойно. — Когда я ехал сюда с Селией, я думал, что убью вас. Но мне не потребуется марать руки. Смерть уже приближается к вам, и вы знаете это. Разве не так, моя прекрасная Беатрис?

Я молча повернулась и вышла из комнаты. Я шла с высоко поднятой головой, легкой походкой, и мои юбки развевались при каждом танцующем шаге. Я шла как хозяйка по коридору, затем по лестнице. Но едва я вошла в контору и закрыла за собой дверь, как мои ноги подкосились и я упала на пол. Я лежала, прижав лицо к двери, и дерево у моей щеки было твердым и холодным до боли.

Смерть приближается ко мне, так сказал Джон, он понял это по моему лицу. И я знала, как это случится. Она скачет на черной лошади, в сопровождении двух черных псов. Она скачет на лошади, поскольку у нее нет ног, чтобы приползти ко мне. Она скачет за мной, и скоро я увижу ее лицо. Богатые люди боятся ее, простые люди следуют за ней и зовут ее Каллером. Но я взгляну ей в лицо и назову ее имя: Ральф.

Я просидела на полу, пока в комнате не сгустились сумерки. Увидев первую маленькую звездочку рядом с тонким серпом месяца, я схватилась за ручку двери и попыталась подняться. Я была совершенно обессилена. Но наступило время обеда. Я должна спуститься вниз.

Джон переменился. Он освободился от меня. Он освободился от своей любви и страха, который заставлял его пить, чтобы забыть реальность. Он освободился от этого ужаса. Он мог прикоснуться руками к этому лицу, и его пальцы не дрожали. Я стала для него простой смертной.

А Джон уверенно чувствует себя с простыми смертными. Я не была больше богиней, которую он любил больше жизни. Я не была больше ведьмой, в которой он видел олицетворение зла и смерти. Теперь я стала женщиной, тело которой может умереть и разум которой может совершать ошибки.

И начиная с сегодняшнего дня и до самой моей смерти Джон будет наблюдать за мной. И я не смогу бороться с ним. Он любил меня и в дни нашего счастья хорошо изучил мою натуру. Он знал меня лучше, чем кто-либо другой. И теперь я стала для него любопытным, достойным изучения образцом.

И врагом, которого надо победить.

Это не та роль, с которой я способна справиться легко.

Я позвонила Люси, и она вскрикнула, увидев меня.

— Я попрошу, чтобы обед прислали в вашу комнату, — сказала она, помогая мне пройти в спальню и причесаться. — Я скажу, что вам нехорошо.

— Нет. — У меня не было сил даже говорить. Я едва могла владеть собой. Как мне справиться с Гарри, Джоном и Селией? — Нет, — повторила я. — Я пойду обедать. Но поторопитесь, Люси, иначе я опоздаю.

Они не стали дожидаться меня в гостиной и уже сидели за столом. Лакей открыл передо мной дверь, и я вошла ровным шагом, с бледным лицом, которое озаряла безмятежная улыбка. В дверях я остановилась.

На моем стуле сидела Селия.

Она имела право там сидеть.

Этот стул принадлежал хозяйке дома. Она могла отсюда давать приказания лакеям, стоящим у стены, следить за огнем в камине, наблюдать, наполнены ли тарелки гостей и не пустуют ли их бокалы, и могла встречать глаза своего мужа теплой, любящей улыбкой.

Гарри виновато взглянул на меня.

— Надеюсь, ты не возражаешь, Беатрис? — тихо спросил он, подводя меня к столу, к месту напротив Джона, там, где обычно сидела Селия. — Мне показалось, что ты сегодня не выйдешь к обеду, и, естественно, Селия заняла твое место.

Я безразлично улыбнулась и помедлила у стула Селии, ожидая, что она освободит его для меня. Она не шевельнулась и сказала:

— Я уверена, что тебе лучше сидеть напротив Джона, не так ли? Это будет совсем как в те дни, когда была жива мама.

— Я буду рад, если Беатрис будет сидеть напротив меня, — уверенно завершил разговор Джон. — Мне больше нравится, когда я могу видеть ее.

И они все весело рассмеялись. Меня это потрясло. Как будто Джон никогда не валялся пьяным за этим же столом. Как будто мое место можно занять безнаказанно. Как будто я могу уступить его. Я кисло улыбнулась и села там, где они хотели. Я заметила быстрый обмен взглядами между двумя лакеями. Им придется поискать работу уже на следующий день, мстительно подумала я.

Этот вечер принадлежал Селии.

И я видела, что она заслужила его. Синеватое пятно виднелось на ее скуле, но ее глаза были безмятежны. Я догадалась, что Гарри ударил ее в гневе или страсти, но затем наверняка рассыпался в извинениях. Она не поняла подоплеки его поведения и решила, что это был самый темный момент в ее замужней жизни. Этот взрыв был первым и последним, случившимся с Гарри. Селия приняла его, как любящая жена.

Она заслужила свое место за столом.

Преданный ей деверь пил свой лимонад слева от нее. Счастливый муж сидел напротив. Селия сияла, как гвоздика в солнечном свете. Ее тревоги и беспокойство были рассеяны сначала спокойными уверениями Джона, а затем обещаниями Гарри, когда они лежали в постели. Джон сообщил ей, что он не знал об изменении майората, но что контракт может быть аннулирован. Как отец Ричарда, он обязательно добьется отмены совместного наследования. Джулия унаследует майорат с его полного согласия, а для Ричарда они определят какую-нибудь компенсацию.

Спокойствие Джона, его уверенные сборы в дорогу и теплое прощание с доктором Роузом освободили Селию от тревог. Она начала думать, что ошиблась. Она забыла то, что подсказывали ей ее чувства: запах греха в доме, странные взгляды Гарри, которые он бросал на меня, прося уделить ему немного времени вечером для делового разговора. Вид малиновых рубцов на спине Гарри. И свою тревогу, когда, просыпаясь ночью, она обнаруживала, что его постель пуста. Она смогла все это забыть, когда Джон честно посмотрел в ее глаза и уверенно сказал:

— Верьте мне, Селия, я со всем этим разберусь.

Она прибыла домой, замученная лишь тем, не сердится ли на нее Гарри.

Но Гарри совсем не сердился. Его взрыв, конечно, напугал ее, но затем наверняка последовала серия поцелуев, и Селия с любовью и верностью, наполовину предназначенными Джону, выполнила свой долг перед мужем, как я выполняла его перед своим хозяином. Гарри вошел в нее, как нога входит в привычный шелковый башмачок, простив ее вспыльчивость и не попросив больше ничего.

Суп был съеден, теперь перед каждым стояло рыбное блюдо. Джон ел с удовольствием.

— Замечательно! — обратился он к Селии. — Лосось! Как мне не хватало там вашего повара!

— Там плохо кормили, да? — спросил Гарри, его внимание было затронуто. — Я боялся, что так и будет. Как хорошо, что ты вернулся домой.

Джон тепло улыбнулся Селии. Но его ответ, обращенный к Гарри, прозвучал сухо.

— Да, ты прав, — сказал он.

— Расскажи, как там было? — Гарри, как всегда, вел себя бестактно.

— Это хорошая клиника, — спокойно отвечал Джон. — Все продумано, и лечение на высоком уровне. Но там мне было одиноко.

Руки Селии вздрогнули. Она готова была протянуть их Джону в инстинктивном жесте сочувствия.

— Надеюсь, мои письма скрасили ваше одиночество? — спросила она.

— Какие письма? — переспросил Джон. — Я не получал ни одного.

Вилка в моей руке на мгновение замерла, но затем я спокойно потянулась к лососю.

— А мои письма ты получал? — поинтересовалась я.

Глаза Джона встретили мой взгляд с тяжелой иронической усмешкой.

— Нет, моя дорогая, — вежливо ответил он. — Ты писала мне часто?

— Почти через день, — нагло ответила я.

— А я писала каждую неделю, — вставила Селия. — Что могло произойти с письмами?

Глаза Джона, холодные как камни, не отрывались от моего лица.

— Не понимаю. А ты, Беатрис?

— Тоже, — коротко ответила я. — Возможно, доктор Роуз считал, что ты недостаточно здоров, чтобы получать известия из дому. Как ты знаешь, он запретил нам посещения.

— Я предполагал примерно эту же причину, — ответил Джон.

Это было как обмен ударами меча. Как нескончаемая дуэль. Но у меня не оставалось больше сил.

Я уступила. Я почти была готова уступить во всем. Я соглашалась отдать им этот вечер.

— Извини меня, — обратилась я к Селии. — Я устала и, пожалуй, пойду к себе.

Я поднялась, и лакей распахнул передо мной дверь. Гарри поднялся и подал мне руку.

— Это не из-за того, что Селия села на твой стул?

Его обычная глупость не покинула его. О каком стуле могла идти речь, когда мой муж смотрел на меня внимательными глазами и читал смерть на моем лице.

— Нет, это не из-за стула, — устало ответила я. — Селия может сидеть на этом чертовом месте хоть всю ночь, если захочет.

Я отвернулась от него и пошла к себе.

Люси раздела меня, и я отпустила ее. Затем я взяла со столика ключ и заперла дверь. Потом я придвинула стул и подперла ручку, чтобы невозможно было открыть дверь снаружи. Я свалилась в постель и уснула так, будто хотела никогда не просыпаться.

ГЛАВА 18

Но мне пришлось проснуться. Я была завалена работой, и не находилось никого, кто бы сделал ее за меня. Мне пришлось проснуться, встать, одеться, выйти к завтраку, сесть напротив Джона, видеть Гарри и Селию на предназначенных им по праву местах и обмениваться с ними любезностями. А затем подняться в контору, достать из стола счета и думать, и думать над ними, пока не заболит голова.

Счетов была бездна. Я не могла понять, откуда они взялись и как от них освободиться. Сначала мы задолжали мистеру Ллевеллину. Затем испортилась погода, среди овец начался падеж. Потом коровы заразились какой-то болезнью, и много телят родились мертвыми. И я взяла у банкиров взаймы под новые пшеничные поля. Но пока пшеница не поднялась, мне пришлось заложить земли Селии. Выплачивать эти долги было очень тяжело. Я молилась, чтобы урожай пшеницы был таким обильным, чтобы мне никогда больше не пришлось брать взаймы. Чтобы амбары были переполнены зерном, которое я могла бы продавать и продавать, пока все долги не исчезнут, будто их никогда не было. Я отшвырнула от себя счета, как нерадивая вышивальщица отбрасывает свою работу, и вздохнула.

Я вынуждена была нести эту ношу одна. Я не осмеливалась признаться Гарри, как глубоко мы увязли, только вскользь упомянув, что мы заложили одно поле и маленькую ферму, чтобы выплатить по закладной. Я не могла рассказать Гарри, что я беру взаймы, чтобы платить жалованье слугам, покупать семена, чтобы противостоять банкротству, которое уже стоит за нашими плечами. Ничего этого я не осмеливалась сказать Гарри, и я чувствовала себя такой одинокой. План, придуманный Ральфом для разорения Гарри, оказался роковым для меня. В моей великой битве за землю, в битве за то, чтобы увидеть себя и своего ребенка хозяевами, я все поставила на урожай.

И если его не будет, я погибну.

И не я одна. Селия, Гарри, Джон и дети также будут разорены. Мы исчезнем, как исчезают все банкроты. В лучшем случае мы сможем купить маленькое хозяйство в Девоне, или Корнуэлле, или, возможно, в чертовой Шотландии. Там, где земля стоит дешево. И я больше никогда по утрам не буду видеть холмы Вайдекра. Никто не назовет меня «мисс Беатрис» с любовью в голосе. Никто не назовет Гарри «Сквайр», будто это его имя. Мы будем чужими. Здесь наша семья живет и охраняет эту землю со времен норманнов. Там мы станем никем.

Я вздрогнула и опять придвинула к себе счета. В первую очередь я должна оплатить те из них, которые поступили от торговцев Чичестера. Я совсем не хотела, чтобы Селия узнала от повара или прислуги, что нам отказали в поставках. К ним я добавила счета от кредиторов, которые должны быть оплачены в этом месяце. Они принадлежали мистеру Ллевеллину, банку, лондонским ростовщикам и нашему поверенному, который одолжил мне сотню фунтов на покупку семян. Здесь же оказался счет от торговца овсом, который мы не выращивали, и от торговца сеном. Теперь, когда нам принадлежало мало лугов, нам приходилось покупать сено, а оно стоило бешеных денег. Наверное, имело смысл продать некоторых лошадей, но я знала, что едва на рынке появится первая лошадь из Вайдекра, как все поймут, что это сигнал о бедствии, и на нас обрушится шквал кредиторов. И мелкие счета погребут под собой истекающий кровью Вайдекр.

Я не имела денег, чтобы оплатить даже самые ничтожные счета, и чувствовала, как кредиторы собираются вокруг меня словно стая волков. Я знала, что должна освободить от них и себя, и Вайдекр, но не знала как.

Последние счета я сложила в одну стопку. Сюда относились те, кому придется ждать. Винные торговцы, которые знали, что стоимость вина в наших кладовых превышает их счета. Кузнец, работавший на нас с тех пор, как стал подмастерьем. Сапожник, столяр, шорник — все эти маленькие люди, которые могут только просить, но ничего не могут требовать. Даже если я не заплачу им, они не будут угрожать мне.

Итак, передо мной лежали три аккуратные стопки. Я швырнула их в ящик стола. Мне не требовалось перебирать их, я и так все время о них помнила. Даже ночью, когда мне снились странные люди, говорящие с городским акцентом: «Подпишите здесь, подпишите там». Я одна несла эту ношу, надеясь только на старых добрых богов Вайдекра, которые пошлют солнце и теплый ветер на нашу землю и сделают ее золотой, а меня — свободной.

Я позвонила и приказала приготовить Ричарда к прогулке. Я не могла больше сидеть взаперти. Я не могла показывать нашу землю Ричарду, как показывал мне ее папа, с бесподобной уверенностью хозяина, но вывезти его на прогулку я еще могла. Эта земля пока принадлежала мне.

Личико моего ребенка сияло, как всегда. Из всех детей, каких я когда-либо видела, Ричард был самым добродушным. Но и безусловно, самым избалованным, я признавала это. Если Джулия в его возрасте целыми часами спокойно сидела в коляске, то Ричард норовил вылезти из нее. Джулия могла полдня играть одной игрушкой, а Ричард все время выбрасывал ее и поднимал отчаянный рев, если она тут же не оказывалась у него снова. Подобный трюк он проделывал часами, и выдержать это могли только очень хорошо оплачиваемые слуги. Он был избалованнейший ребенок. И очень хорошенький. И он обожал меня.

Поэтому я радостно бросилась к нему, крепко сжала его в объятиях и засмеялась от счастья при виде его восторга. Когда няня уселась в коляску, я передала Ричарда ей, удостоверившись, что она крепко его держит, вручила малышу погремушку и села напротив них.

Соррель неторопливо поскакала по подъездной аллее, и Ричард грохотом погремушки приветствовал приближающиеся деревья, солнечные пятна на траве, пролетающих птиц. С каждой стороны погремушки были прикреплены серебряные колокольчики, и от их звона Соррель тревожно оглядывалась и прядала ушами. Так мы добрались до дороги на Лондон и остановились, пропуская дилижанс. Ричард весело помахал своей погремушкой, мужчина, сидящий наверху, помахал в ответ, и, развернув коляску, мы отправились в обратный путь. Небольшая прогулка. Но когда вы любите ребенка, ваш мир сужается до размеров его маленьких радостей и крохотных островков счастья. Ричард дал мне это.

Мы уже приближались к повороту подъездной дороги, когда Ричард вдруг поперхнулся. Раздался смешной звук, совсем непохожий на его обычный кашель с открытым ртом. Давясь, он стал хватать воздух губами. Я натянула поводья, и лошадь встала. Мы с няней тревожно глянули друг на друга, и она испуганно выхватила из рук Ричарда погремушку. Одного из звонких серебряных колокольчиков на ней не хватало. Ричард проглотил его, и теперь он задыхался, пытаясь набрать в грудь воздуха.

Коляска даже накренилась, когда я схватила ребенка и плашмя бросила на свои колени. Не знаю, как это мне пришло в голову, но я сильно стукнула его по спине, а затем схватила за ножки и перевернула вниз головой, возможно, вспомнив его появление на свет и тот задыхающийся звук, который он издал при этом.

Ричард пронзительно вскрикнул, но никакого серебряного колокольчика не выпало. Я почти бросила его няне и, занеся над лошадью кнут, закричала:

— Где доктор Мак-Эндрю?

— В деревне, с леди Лейси, — выдохнула она и прижала Ричарда к своему плечу.

Его хриплое дыхание становилось все более болезненным. Было невыносимо это слышать. Он давился и перхал, но эти усилия почти ничего не давали. Ему не хватало воздуха. Мой мальчик умирал, здесь, в моей коляске, на земле Вайдекра, солнечным утром.

Я хлестнула Соррель кнутом, и она, низко пригнув голову, перешла в дикий галоп. Коляска раскачивалась и переваливалась, как лодка, но я все погоняла и погоняла лошадь. Ветер бил в мое лицо, я едва могла что-нибудь видеть. Но один взгляд на малыша сказал мне, что воздух не достигает его легких. Его губы стали почти синими, и он уже едва покашливал.

— Где в деревне? — проревела я сквозь грохот копыт и скрип раскачивающейся коляски.

— У викария, я полагаю, — взвизгнула миссис Остин, ее лицо было белым, как воротник, от страха за Ричарда и за себя в такой сумасшедшей скачке.

Мы вихрем ворвались в деревню, и тут я услышала, как хрустнула шея курицы, неожиданно попавшей под колесо коляски. Я натянула поводья так сильно, что копыта Соррель почти зарылись в землю, бросила их миссис Остин и выхватила у нее Ричарда. Уже поздно. Слишком поздно. Он больше не дышал.

Я побежала по садовой дорожке к дому, тельце моего сына безжизненно болталось на моих руках, веки были такими же синими, как его губы, маленькая грудная клетка не поднималась. Дверь распахнулась, и показалось испуганное лицо доктора Пирса.

— Где Джон? — сказала я.

— В моем кабинете, — ответил викарий. — Что случи…

Я распахнула дверь, в комнате были Селия, миссис Мерри, старая Марджори Томпсон, склонившиеся над столом. Но я видела только Джона.

— Джон, — выговорила я и протянула ему тельце моего сына.

Он никогда не прикасался к нему, хотя ребенку исполнился почти уже год. Но сейчас, одним быстрым взглядом окинув синие веки и губы ребенка, Джон выхватил Ричарда у меня из рук и положил его на стол. Тельце оставалось неподвижным, головка упала в сторону, будто он уже был трупом. Джон сунул руку в карман жилета и достал серебряный перочинный ножик, который всегда носил с собой.

— Что? — односложно спросил он.

— Серебряный колокольчик от погремушки, — ответила я.

— Крючок для туфель, — обратился Джон к Селии, и затем, сильно запрокинув голову моего ребенка, так что натянулась кожа, он разрезал ему горло.

Мои колени подогнулись, и я упала в кресло. На мгновение мне пришло в голову, что муж убил моего сына, но затем я увидела, как он засовывает трубку доктора Пирса в образовавшуюся дырочку, и я услышала вздох. Джон разрезал дыхательное горло Ричарда, и тот смог дышать.

Я спрятала лицо в ладонях, но потом сквозь пальцы взглянула на Джона, заглядывающего в открытый рот Ричарда и властно, как опытный эдинбургский хирург, протягивающего руку к Селии.

Лихорадочно порывшись в сумочке, она достала перламутровый крючок для ботинок и маленький вышивальный крючок. Она положила первый в протянутую ладонь Джона и встала рядом с ним. Ни секунды не колеблясь, она взяла головку Ричарда в свои руки и придержала ее так, чтобы трубка не мешала. Его губы опять порозовели. Джон, низко наклонившись, пробовал просунуть в крохотное горло крючок. Позади меня внезапно скрипнули ботинки доктора Пирса, будто он неожиданно подпрыгнул от представшего его глазам ужаса.

— Слишком большой, — выпрямляясь, сказал Джон. — Что-нибудь поменьше?

Без слов Селия отняла одну руку от головы Ричарда и подала Джону вязальный крючок. Он улыбнулся, не отводя глаз от моего сына.

— Да, — сказал он. — Отлично.

Миссис Мерри, которая прежде насмехалась над ученым доктором из Эдинбурга, Марджори Томпсон, завзятая деревенская сплетница, доктор Пирс и я, — все в комнате затаили дыхание, Джон просунул крохотный серебряный крючок в горло Ричарда. Только он и Селия казались спокойными в этой атмосфере страха, царившей в комнате.

Послышалось тонкое, неуместное треньканье. Это колокольчик ударился о молочный зуб Ричарда и затем показался сам, подхваченный крючком Джона.

— Сделано, — сказал Джон, достал из кармана шелковый платок, вытянул трубку из горла моего ребенка и ловко перевязал платком его шею.

Ричард закашлял, засопел и вдруг тяжело, с трудом заплакал.

— Можно мне? — спросила Селия и после одобрительного кивка Джона взяла моего сына на руки и прислонила его к плечу.

Она укачивала его и шептала любящие слова, пока тот плакал от испуга и боли в горле. Рядом с его кудрявой головкой ее лицо, казалось, светилось гордостью и любовью, и она встретила взгляд Джона сияющими глазами.

— Вы были молодцом, — сказал он, разделяя с ней свой триумф. — Мы бы потеряли его, если бы вы не вспомнили о другом крючке.

— Это вы были молодцом, — ответила Селия, и в глазах ее светилась откровенная любовь. — Ваша рука не дрогнула. Вы спасли ему жизнь.

— У вас есть лауданум? — спросил Джон доктора Пирса, не отводя глаз от сияющего лица Селии.

— Нет, только немного бренди, — ответил доктор Пирс, глядя на них двоих так же внимательно, как каждый из нас.

Джон поморщился.

— Ну ладно, — сказал он. — Малышу оно потребуется, у него шок.

Он бережно, как отец, взял ребенка из рук Селии и поднес к его губам стакан. Ричард вертелся, но Джон уверенным жестом придержал его головку и влил в горло несколько капель. Малыш сразу задремал, и, когда Селия взяла его обратно, он уже почти спал.

Для них двоих это был волшебный момент, но тут Джон повернулся ко мне, и чары оказались разрушены.

— У тебя тоже шок, Беатрис, — холодно сказал он. — Хочешь бокал ратафии? Или портвейна?

— Нет. — Мой голос звучал безжизненно. — Мне ничего не нужно.

— Вы подумали, что потеряли его? — спросила миссис Мерри. — Он был таким бледным.

— Да, — опустошенно отозвалась я. — Я думала, что потеряла его, следующего сквайра. И тогда все, что было сделано, напрасно.

В комнате повисло гнетущее молчание. Все обернулись ко мне. Каждый повернул ко мне ошеломленное лицо, будто я была экспонатом на выставке уродов.

— Ты думала о нем как о сквайре? — недоверчиво спросил Джон. — Твой ребенок умирал у тебя на руках, а ты думала о том, что твоя работа была сделана впустую?

— Да, — ответила я. Я смотрела в пустой камин, и мне не было дела до того, что они подумают. Мне больше ни до чего не было дела. — Если бы он умер, кто бы пришел в Вайдекр? Майорат принадлежит им обоим. Я все поставила на них.

Я спрятала лицо в ладонях и затряслась в беззвучных рыданиях, но никто не протянул ко мне успокоительные руки. Никто не сказал доброго слова.

— Ты расстроена, — наконец произнесла Селия, но ее голос был холоден. — Я приехала в карете. Поезжайте в ней домой. Джон довезет меня в вашей коляске. Отправляйся домой, Беатрис, положи Ричарда спать и отдохни сама. Ты не знаешь, что говоришь. У тебя шок.

Я позволила Селии проводить меня до кареты, с нами села миссис Остин. Затем Селия возвратилась обратно, и кучер Бен отвез меня домой. Теплое тельце Ричарда покоилось у меня на руках.

Когда за окнами кареты замелькали зеленые деревья подъездной аллеи, я вспомнила взгляд, которым обменялись Джон и Селия, когда он похвалил ее сообразительность, а она его опыт. Когда она произнесла: «Ваша рука не дрогнула», это предназначалось не только для его ушей. Она хвалила его как первоклассного доктора. Она дала понять всем в этой комнате, и таким образом деревне и остальному миру, что доктор Мак-Эндрю лучший доктор, который когда-либо был в графстве. Она возвратила Джона обществу. То, чего он не добился бы никогда, Селия совершила в одно мгновение.

Пусть люди с моей подачи твердили, что его слабость и пьянство убили мою мать. Но я, когда мой ребенок был в опасности, помчалась за помощью именно к нему. Я ворвалась к Джону с сыном на руках, я назвала его «доктор», а не «мистер». И это говорило само за себя, и ни у кого не вызывало сомнений, что его опыт и умение спасли жизнь моего ребенка.

Карета подкатила к ступеням крыльца, и Страйд, открывая дверцу, был поражен, увидев меня, а не Селию.

— Леди Лейси приедет позже в моей коляске. — Мне стоило громадных усилий выговорить эти слова. — Произошел несчастный случай. Пожалуйста, пришлите кофе ко мне в комнату. Я не хочу, чтобы меня беспокоили.

Страйд, как всегда бесстрастно, кивнул и провел меня в холл. Я медленно пошла к себе, даже не взглянув на няню Ричарда. Она знает, что его надо сразу положить в кроватку. И проследить за ним, пока он спит. Он не нуждается сейчас в моей заботе. Между нами сейчас существовал барьер. Я поняла — и я громко объявила это всем, — что мой сын, мой любимый сын, дорог мне только как наследник Вайдекра.

Я могла любить тень от ресниц на его щеках, его кудрявые волосики, его сладкий, сладкий запах. Но когда я решила, что он умирает, первое, что пришло мне в голову, это Вайдекр.

Вайдекр. Похоже, что он довел меня до сумасшествия. Я закрыла за собой дверь, легла на спину и замерла. Я слишком устала, чтобы остановиться и подумать. Подумать, что же я делаю. Удивиться, что же со мной стало, если я забочусь о Вайдекре, в то время как умирает мой сын.

На столике возле моей постели стояла бутылочка лауданума. Я смотрела на нее пустыми глазами. Я не чувствовала ни вины, ни страха. Я отмерила две капли в стакан с водой и медленно выпила его, смакуя, будто это был сладкий ликер. Затем я легла и заснула. Я не боялась снов. Реальность моей жизни была хуже того, что я могла увидеть во сне. Я бы предпочла спать и спать и не просыпаться.

Утром я пожалела, что проснулась. Все покрывал серый туман. Из моего окна не было видно ни холмов, ни леса. Я не видела даже розового сада. Весь мир казался безжизненным и беззвучным. Люси, которая принесла мне шоколад, обнаружила дверь запертой и громко спросила: «Мисс Беатрис? У вас все в порядке?» — и мне пришлось встать на холодный пол и открыть для нее дверь.

Ее глаза расширились от любопытства, но в них не промелькнуло сочувствия, когда она увидела, что я ложусь обратно в постель и укрываюсь одеялом до подбородка.

— Пришлите кухарку разжечь у меня камин, — раздраженно сказала я. — Я забыла оставить дверь открытой, и она не смогла войти. Здесь очень холодно.

— Ее нет в доме, — не извинившись, начала Люси. — Она ушла в Экр. Сегодня некому будет разжечь вам камин. Остались только слуги второго этажа. Все остальные ушли в Экр.

Туман, казалось, проник в самую комнату, настолько здесь было холодно и сыро. Я дотянулась до чашки и с жадностью выпила шоколад, но это меня не согрело.

— Ушли? — переспросила я. — Ушли в Экр? Зачем?

— На похороны, — ответила Люси, подойдя к высокому гардеробу и доставая мое черное утреннее платье и свежевыглаженное белье.

— Чьи похороны? — спросила я. — Ты говоришь загадками, Люси. Положи мои вещи на место и расскажи толком, что случилось, почему слуги неожиданно взяли выходной. И не спросили у меня разрешения?

— Они и не собирались отпрашиваться у вас. — Люси наконец оставила платье, а белье развесила на распялке перед холодным камином.

— Почему бы это? — поразилась я. — Что ты имеешь в виду?

— Потому что это похороны Беатрис Фосдайк, — ответила Люси.

Она стояла подбоченившись и с вызовом, совершенно непочтительно, глядела на меня. Я сидела в кровати, скорей как замерзший ребенок, чем как хозяйка громадного поместья.

— Беа Фосдайк не умерла, — возразила я. — Она сбежала в Портсмут.

— Оставьте. — В глазах Люси светилось явное превосходство. — Она надеялась найти там работу модистки или продавщицы. Но ей ничего не удалось, так как у нее не было ни рекомендаций, ни выучки. Все свои деньги она прожила за одну неделю. Она скопила эти деньги на приданое, но ей пришлось много платить за комнату, и они быстро кончились. Тогда она стала работать чистильщицей.

— Что это такое?

Я слушала эту историю как сказку. Но какой-то холод, как туман, проникал мне в грудь, и мне становилось страшно.

— Вы не знаете? — Люси глядела на меня почти с насмешкой. — Чистильщицы собирают на улицах и канавах испражнения животных и человека и потом продают их. Позорное занятие.

Я поставила чашку на место, так как почувствовала, что к горлу подкатывает тошнота. Потом сделала гримаску отвращения.

— В самом деле, Люси! Что ты вздумала рассказывать о таких вещах. Кто же станет это покупать?

— Те, кто делает книги. — И горничная показала на книгу в переплете из телячьей кожи, которая лежала на моем столике. — Разве вы не знаете, мисс Беатрис, что это делает переплет мягким и гладким на ощупь. Они трут этим кожу, и она становится бархатистой.

Я с отвращением взглянула на книгу, потом перевела взгляд на Люси.

— Так, Беатрис Фосдайк стала чистильщицей, — поняла я. — Глупо было с ее стороны не вернуться домой. Здесь, конечно, мало денег, но даже жалованье от прихода лучше, чем такая работа.

— На этой работе она не задержалась, — продолжала Люси. — Когда она ходила по улицам со своей вонючей котомкой, к ней подошел один джентльмен и предложил шиллинг, если она пойдет с ним.

Я кивнула, и мои глаза расширились. Но я молчала, в комнате становилось все холодней, и туман клубился за окном подобно привидению.

— Она пошла с ним, — просто сказала Люси. — Потом со следующим, потом со следующим. А затем ее отец приехал в Портсмут искать ее. Он встретил ее на стоянке почтовых карет, где она поджидала кого-нибудь, кто бы предложил ей денег. Отец прямо на улице ударил ее по лицу и уехал домой.

Я опять кивнула. Туман все сгущался, казалось, за окном бродят сырые чудовища, воздух в комнате был совсем ледяной. Меня всю трясло. Я не хотела слушать про эту другую Беатрис.

— Беатрис вернулась в свою комнату и заняла у хозяйки пенни на веревку. Чтобы завязать ящик, сказала она. Ее отец приехал за ней, чтобы спасти ее. И теперь она вернулась домой и никогда больше отсюда не уедет.

В моем мозгу мелькнул образ старика, который не хотел идти в работный дом. Он тоже повесился, и тело его раскачивалось, когда его снимали с веревки, будто он кланялся.

— Она повесилась? — спросила я, чтобы поскорей закончить с этой историей и не слышать больше голоса Люси.

— Она повесилась, — как эхо повторила горничная. — Ее тело привезли домой, но его нельзя хоронить на церковном кладбище. Ее положат рядом с самоубийцами.

— Беатрис поступила глупо, — твердо сказала я. — Она могла бы вернуться домой. В Вайдекре, слава богу, никто не собирает испражнения. Никто не продается за шиллинг. Ей нужно было просто вернуться домой.

— Она бы ни за что не вернулась, — ответила Люси, и я опять почувствовала укол страха, — чтобы только не ступать по той земле, по которой ходите вы, мисс Беатрис. Она сказала, что не хочет дышать одним воздухом с вами. Она сказала, что лучше умрет, чем будет жить на вашей земле.

Я уставилась на Люси. Беа Фосдайк, моя сверстница, — родители дали ей мое имя из почтения к нашей семье, — так ненавидела меня?

— Боже, почему? — недоверчиво спросила я.

— Она была девушкой Неда Хантера, — ответила Люси. — Они были помолвлены, хоть об этом никто не знал. Они обменялись кольцами и вырезали свои имена на том дубе, который вы приказали срубить. Когда Нед умер от тюремной лихорадки, она сказала, что больше ни одной ночи не останется на этой земле. Но сейчас она спит здесь вечным сном.

Я откинулась на подушки, дрожа от холода. Шоколад не согрел меня, и никто не затопит мой камин. Даже мои собственные слуги объединились против меня и ушли на похороны опозоренной девушки — проститутки.

— Вы можете идти, Люси, — сказала я, и в моем голосе прозвучала ненависть.

Люси присела и пошла к двери, но, взявшись за ручку, еще раз обернулась.

— За церковной оградой уже есть две могилы, — сказала она. — Старого Жиля и Беатрис Фосдайк. У нас теперь есть настоящее кладбище для самоубийц. Его называют «Уголок мисс Беатрис».

Туман клубился у трубы, на крыше, подобно парам яда. Он резал мне глаза. Попадая в мое горло, он вызывал тошноту. Мой лоб и лицо были липкими от пота. Я откинулась на белоснежные вышитые подушки и натянула на голову одеяло. И в этом уютном тепле и темноте я разрыдалась от боли и ужаса. Я прятала лицо в подушку и ждала сна, глубокого и темного, как сама смерть.

Туман продолжался до самого Майского дня, всю долгую неделю. Гарри и Селии я сказала, что он вызывает у меня головную боль и поэтому я такая бледная. Джон пристально посмотрел на меня и кивнул, как будто услышал о чем-то, что знал раньше. Утром Майского дня туман рассеялся, но радости это мне не принесло. Обычно в этот день в деревне устраивали вечеринку, устанавливали майский шест и играли в мяч. В Экре имелся мяч, надутый бычий пузырь, и обычно наши крестьяне играли с людьми Хаверингов. Они бегали и толкались, как дети, пока мяч не оказывался в руках одной из команд, которая с триумфом несла его домой. Но в этом году все шло из рук вон плохо.

Люди кашляли от холода и кутались во влажную одежду. Королевой Мая в прошлом году была Беатрис Фосдайк, и чувствовалось что-то зловещее в том, что в этом году ее пришлось хоронить. Экр никак не мог собрать команду для игры. Члены приходской бригады боялись уйти из дому, чтобы не пропустить возможность заработать несколько пенсов, если вдруг Джон Брайен придет за ними. Другие недомогали из-за поздней затяжной весны и плохой пищи. Экр почти всегда побеждал в этой игре, потому что у него были лучшие игроки: Нед Хантер, Сэм Фростерли и Джон Тайк. Теперь Нед был мертв, Сэм находился на пути в Австралию, а Джон исчез. В Экре теперь некому было танцевать или бороться за мяч, ухаживать и жениться.

Я страшилась своего приближающегося дня рождения. Хотя он совпадал с началом весны, но этот день был похож на ноябрь. Я медленно спустилась по лестнице, зная, что меня ждут только подарки от Гарри и Селии. У дверей не будет лежать маленькая кучка пустяков от деревенской детворы, у стен не поставят корзин с цветами, и все воочию удостоверятся: я потеряла сердце Вайдекра, я — изгнанница на моей родной земле.

Но все неожиданно оказалось так же, как раньше. Три ярко обернутых подарка у моей тарелки, и на маленьком столике у стены, как всегда, горка маленьких презентов из деревни. Я мгновенно заметила ее, и вздох, похожий на рыдание, вырвался из моей груди. Слезы вскипали под моими ресницами, и я была готова расплакаться. Экр простил меня. Новая весна все исправила. Неужели они поняли, что я не хотела никого обидеть? Что плуг может, конечно, задеть лягушку, но при этом он пашет землю. Что коса может поранить зайца, но она и косит сено. Они поняли, что потери и смерть, боль и горе, которые обрушились на Экр этой зимой, были болями родов: рождения нового будущего, будущего моего сына и Экра. Неужели они все поняли?

Я улыбнулась, и мое сердце согрелось радостью впервые с того самого дня, когда Джон взглянул на меня как на обреченного пациента. Я стала разворачивать подарки. Гарри подарил мне очень красивую брошь: золотую лошадку с бриллиантовой звездочкой на лбу. От Селии я получила отрез чудесного шелка изысканного пепельного оттенка. «Когда мы будем в полутрауре, дорогая», — сказала она, целуя меня. И маленькую коробочку от Джона. Я постаралась открыть ее так, чтобы ни Гарри, ни Селия не увидели ее содержимого. Это оказался маленький флакон лауданума, надпись на нем гласила: «Четыре капли через каждые четыре часа». Я низко пригнула голову, чтобы скрыть побледневшее лицо и испуганные глаза.

Джон знал, что я ищу покоя во сне. Он знал, что мой сон в эти долгие недели тумана был поиском смерти. И он знал, что я поверила ему, когда он сказал, что видит печать смерти у меня на лбу. И вот мой муж давал мне в руки способ ускорить ее приход. Так, чтобы кладбище для самоубийц не зря носило название: «Уголок мисс Беатрис».

Когда я сумела взять себя в руки и поднять глаза, я встретила его взгляд, блестящий и насмешливый. Этот путь я сама указала ему. Когда Джон боролся с собственным пьянством, для него везде находилась приготовленная бутылка виски со взломанной печатью и только что со льда. А сейчас каждую ночь у моей кровати будет появляться спасительное лекарство.

Я вздрогнула, но тут же мои глаза обратились к столику с подарками.

— Это все подарки из деревни! — изумленно воскликнула Селия. — Я так рада, что наши люди поздравили тебя.

— Я тоже рада, — кивнула я. — Это была очень тяжелая зима для всех нас. Хорошо, что она кончилась.

Подойдя к столику, я стала разворачивать первый подарок. Все они были очень маленькие, не больше пробки от бутылки, и почему-то одинаковой формы. И все завернуты в яркую обертку.

— Что это может быть? — поинтересовалась Селия.

Она скоро получила ответ. Из нарядной обертки выпал осколок камня и упал мне на колени. Я узнала его, это был камень с общественной земли, куда людям теперь не разрешалось ходить.

Я развернула другой подарок. Там тоже был камень. Гарри вскрикнул и подбежал к столу. Он развернул почти десяток подарков, и во всех было одно и то же. Я машинально их сосчитала. Их оказалось по одному от каждого дома на нашей земле. Вся деревня послала мне камни на день рождения. Они не осмеливались бросить их в меня, но, завернув в нарядную бумагу, прислали мне их в качестве подарков. Я резко встала, и они посыпались на пол, это напомнило мне камнепад в горах под натиском ледника. Селия была поражена. Джон смотрел на меня с откровенным любопытством. Гарри, который всегда находил что сказать, стоял безмолвный от гнева.

— Боже мой! — наконец разразился он. — Я пошлю в деревню солдат! Это удар, рассчитанный, подлый удар. Я этого так не оставлю!

Карие глаза Селии вдруг налились слезами.

— О, не говори так! — вскрикнула она с неожиданной страстью. — Это мы виноваты. Я видела, как голодает деревня, но пыталась помочь выжить только самым слабым. Я не одобряла то, что вы с Беатрис делали, Гарри, но теперь я вижу результат. Как мы были не правы, Гарри!

Стоя среди рассыпанных вокруг меня камней, я молча смотрела на своих домочадцев. На Селию, упрекающую себя за причиненное зло. На безмолвного Гарри. И на Джона, не сводящего с меня глаз.

— Ты пропустила один подарок, — спокойно сказал он. — Там не камень, а маленькая корзинка.

— О да, — обрадовалась Селия. — Хорошенькая маленькая корзинка, какие плетут дети из ивовой лозы.

Я тупо смотрела на нее. Конечно, это была корзинка Ральфа. Я ждала ее весь день. Сейчас она стояла на столе, так грациозно сплетенная, что сразу становилось ясно: ни ловкости пальцев, ни опыта Ральф не потерял.

— Открой ее ты, Селия, — попросила я. — Я не хочу.

— Почему? — удивилась Селия. — Здесь не может быть ничего плохого. Посмотри, как она аккуратно сделана, здесь есть даже крышка и маленький замочек.

Она приподняла крышку и заглянула внутрь.

— Как странно, — протянула она в изумлении.

Я ожидала увидеть сову из китайского фарфора, как было в последний раз. Или какую-нибудь ужасную модель капкана, или черную лошадку. Но это оказалось хуже.

Я целые месяцы старалась подготовить себя к наступающему дню рождения, зная, что Ральф где-то близко от моих границ. Я ожидала от него какого-нибудь знака, какой-нибудь угрозы. Я могла представить себе все. Но не это.

— Трутница? — спросил Джон. — Маленькая трутница. Кто послал тебе трутницу, Беатрис?

Я издала какой-то захлебывающийся звук и обратилась к Гарри, чья пухлая, нелепая фигура была моей единственной опорой и помощью в этом мире ненависти, который я создала вокруг себя.

— Это Каллер, — выговорила я в отчаянии. — Он собирается поджечь наш дом. Он скоро будет здесь.

И я бросилась к Гарри, будто тонула, и меня захлестывали волны, и только Гарри мог протянуть мне руку. Но его там не было. Туман сгустился в моей голове, все поплыло у меня перед глазами, и внезапно запахло дымом.

Я не вставала с постели, как какая-нибудь лондонская швея, умирающая от туберкулеза. Я ни о чем не могла думать. Я не хотела ехать в деревню. Меня не привлекали мои холмы и долины. Я знала, что где-то в укромном месте прячется Ральф, следя за моим домом горячими черными глазами. У меня не было никаких желаний, и я не вставала с постели. Я лежала на спине и не сводила глаз с фруктов, листьев и цветов, вырезанных на изголовье кровати. Такую землю я хотела бы иметь. Чтобы каждый мог есть все это и никто бы не голодал. И в глубине моего несчастного сердца я знала, что Вайдекр был именно такой обетованной землей, прежде чем я сошла с ума и разрушила себя и его сердце, потеряла любовь и землю.

Со мной обращались как с инвалидом. Повар готовил для меня самые деликатные блюда, но я не могла есть. Ко мне приносили Ричарда, но он совершенно не мог сидеть спокойно, и от его шума у меня начинала болеть голова. Селия часами сидела около моей постели, либо вышивая при ярком майском свете, либо читая мне вслух. Дважды в день заходил Гарри, неловко, на цыпочках, иногда с букетиком боярышника или колокольчиков. Джон тоже приходил, вечером или утром, в глазах его светилось любопытство, которое было сродни жалости.

Он замышлял что-то против меня. Чтобы понять это, мне не надо было подслушивать или красть его письма. Он вошел в сношения со своим отцом, с его остроглазыми шотландскими адвокатами, пытаясь спасти то, что осталось от его состояния. Пытаясь лишить наследства моего сына. Но я завязала мертвый узел. Я поручила адвокатам составить такой контракт, который могли расторгнуть лишь те, кто его подписал. И пока Гарри у меня в руках, будущее моего сына обеспечено. Джон ничего не мог поделать против меня. Но в эти майские дни он перестал меня ненавидеть. Он был для этого слишком хорошим доктором.

Под своими подушками я прятала две вещи. Одна из них, тяжелая и квадратная, была трутница. Кремень я, конечно, оттуда вынула, так как очень боялась огня и каждый вечер настаивала, чтобы Гарри проверял все камины. А внутрь трутницы я положила горсть земли, пропитанной кровью Ральфа. Я хранила ее все эти долгие годы, завернутую в тонкую бумагу, в моей шкатулке для драгоценностей. Сейчас я переложила ее в трутницу, которую прислал мне Каллер. Земля Ральфа для трутницы Каллера. Если бы я на самом деле была ведьмой, с этим можно было бы колдовать.

Я лежала, как заколдованная принцесса во сне, подобном смерти. Но Селия, сердобольная, всепрощающая Селия, пыталась спасти меня.

— Гарри сказал, что пшеница удалась очень хорошо, — заявила она однажды утром, в конце мая.

— Да? — безразлично отозвалась я, даже не повернув головы.

— Она уже высокая и серебристо-зеленая, — продолжала она.

Где-то далеко, в тумане, заполнившем мой разум, мелькнула картина созревающего поля.

— Да? — ответила я уже с бо′льшим интересом.

— Гарри говорит, что луг у дуба и Норманнский луг дадут урожай, которого еще не видывали. Огромные колосья на толстых упругих стеблях. — Селия не сводила с меня изучающих глаз.

— А на общественной земле? — Спрашивая это, я немного приподнялась и повернулась к своей свояченице.

— И там тоже все хорошо, — ответила она. — Урожай будет ранний.

— А новые поля на склонах холмов? — продолжала расспрашивать я.

— Я не знаю, — ответила Селия лукаво. — Гарри не говорил о них. Не думаю, что он ездил так далеко.

— Не ездил так далеко! — воскликнула я. — Он должен ездить туда каждый день. Этим ленивым пастухам только дай случай, и они мигом пустят на поле овец. А следом набегут кролики и олени. Ему каждый день следует проверять изгороди на новых полях.

— Это плохо. — Селия уже говорила прямо. — Только ты сама можешь сделать все как следует, Беатрис.

— Я еду, — не раздумывая сказала я и выскользнула из кровати.

Но три недели полной неподвижности не прошли бесследно, и у меня закружилась голова. Селия поддержала меня, и тут вошла Люси, неся мою бледно-серую амазонку.

— Но я еще в трауре, — возразила я.

— Год уже почти прошел, — сказала Селия. — Сегодня слишком жарко для черного бархатного платья. Надень это, ты ведь не собираешься выезжать из поместья и никто не увидит тебя. Ты будешь чувствовать себя в легкой одежде много лучше.

Меня не пришлось долго упрашивать, я быстро оделась и подошла к зеркалу.

Определенно я стала старше, и мое лицо потеряло то магическое очарование, которым светилось в то лето, когда Ральф любил меня. Однако морщинки, залегшие вокруг рта и между бровей, не лишили меня красоты. Я буду красива всегда, до самой смерти. И ничто не украдет у меня этого. Но что-то в моем лице стало другим. Изменилось его выражение.

Не обращая внимания на Селию и Люси, я подошла еще ближе к зеркалу. Волосы, кожа — все осталось прежним, но лицо стало другим. Когда Ральф любил меня, мое лицо было открытым, как открывается цветок мака ранним утром. Когда я желала Гарри, тайны не затеняли блеска моих глаз. И даже когда Джон ухаживал за мной, приглашал танцевать и накидывал на мои плечи шаль по вечерам, улыбка освещала мои глаза. Сейчас они оставались холодными, даже когда я улыбалась. Мое лицо стало замкнутым от тех тайн, которые мне приходилось скрывать. Мои губы были крепко сжаты, лоб хмурился. К своему удивлению, я поняла, что к старости мое лицо станет как у брюзги. Мне не удастся выглядеть женщиной, у которой было самое счастливое в мире детство и достойная зрелость. Я могу твердить себе, что жизнь доставляла мне все удовольствия, но мое лицо скажет, что жизнь моя была тяжелой, а за все удовольствия я дорого платила.

— Что случилось? — тревожно спросила Селия. Она поднялась со стула и подошла ко мне, обвив рукой мою талию.

— Посмотри на нас, — сказала я, и она обернулась к зеркалу.

Мне вспомнился день, когда мы примеряли ее подвенечный наряд и мое платье подружки невесты перед зеркалом в ее спальне у Хаверингов. Тогда я была неотразима, а Селия казалась бледным цветком. Сейчас мы стояли лицом к лицу, и я убедилась, что годы были благосклоннее к ней. Она избавилась от того испуганного вида, который у нее был, когда она жила у Хаверингов, и сейчас она готова была смеяться и петь, как беззаботная птица. Жизненный опыт, который она приобрела в борьбе против пьянства Джона, против Гарри, ее мужа и господина, и против меня, ее лучшего друга, создал ауру достоинства вокруг нее. Она не потеряла своей детской прелести, но теперь ее уязвимость была задрапирована покровом достоинства и уверенности. В старости она будет не только очаровательной, но и мудрой.

Селия не была злопамятной, но она никогда не забывала того эгоизма, с которым я и Гарри пили на глазах трепещущего Джона вино и хвалили его. Она никогда не доверится мне снова. И пока мы стояли рядом у зеркала, я не могла угадать, о чем она думает.

— Думаю, что тебе следует съездить на новые пшеничные поля, — сказала она. — Это не будет для тебя очень тяжело, Беатрис?

— Нет, — улыбнулась я. — Скажи на конюшне, чтобы мне оседлали Тобермори.

Селия кивнула и выскользнула из комнаты, прихватив шитье.

— Вы выглядите гораздо лучше, — сказала Люси, протягивая мне кнут и перчатки. Но голос ее был холоден. — Никогда не видела леди, которая поправлялась бы также быстро, как вы, мисс Беатрис. Иногда я думаю, что ничто не может остановить вас.

Несколько недель в постели хорошо сказались на моем здоровье. Я сильно схватила Люси выше локтя и придвинула к себе.

— Мне не нравится твой тон, Люси, — тихо произнесла я. — Совсем не нравится. Если тебе хочется поискать новое место, без рекомендаций, с недельным жалованьем в кошельке и очень далеко отсюда, тебе стоит только намекнуть.

— Прошу прощения, мисс Беатрис, — сказала она испуганно, но в глазах ее сверкала ненависть. — Я не имела в виду ничего плохого.

С легким толчком я отпустила ее и вышла во двор. Оказалось, что там прогуливается Джон, следя за голубями на крыше.

— Беатрис! — Его глаза внимательно изучали мое лицо. — Вам лучше, — сказал он уверенно. — Наконец-то.

— Да, — ответила я, и мое лицо осветилось счастьем оттого, что он уже не смотрит на меня как на смертельно больного пациента. — Я отдохнула и чувствую себя великолепно.

Подвели Тобермори, на солнце его грива лоснилась, и при виде меня он радостно заржал. Я сделала знак Джону, и ему ничего не оставалось, кроме как подставить ладони под мой ботинок и подсадить меня в седло. Я ощутила прилив радости, поставив ногу на его чистые докторские руки, и наклонилась к нему.

— Вы видите на моем лице смерть, Джон? — спросила я испытующе. — Вам не кажется, что вы немножко поторопились с диагнозом?

Лицо Джона было серьезным, а глаза холодными, как камень.

— Тебе стало лучше, — сказал он. — Но я все еще вижу смерть, идущую за тобой. И ты знаешь это так же, как знаю я. Сегодня тебе лучше потому, что светит солнце и ты сидишь на лошади. Но ничего не изменилось для тебя. Ты не так глупа, чтобы не видеть, что все вокруг вас разрушено.

Я отвернулась и потрепала Тобермори по холке, чтобы скрыть от Джона свое лицо.

— А что вы собираетесь делать? — Я прекрасно владела собой. — Когда вы говорите о моей смерти, что вы собираетесь делать?

— Я буду заботиться о детях, — просто сказал он. — Лежа в постели, вы совсем не видели Ричарда.

— И еще вы станете заботиться о Селии. — Я хотела заставить его вернуться к этой теме. — Поэтому вы не рассказали ей всего того, в чем меня подозреваете. Когда она приехала к вам в горе и ужасе, вы утешили и ее, сказав, что все исправите. И привезли ее домой к мужу, будто бы ничего не произошло.

— Да, это так, — тихо сказал Джон. — Есть такие вещи, которые женщине — хорошей женщине, Беатрис, — не полагается даже знать. Я рад, что могу защитить Селию от чудовища в ее собственном доме, потому что я знаю: чудовище умрет и лабиринт будет разрушен. Но в этих обломках должны уцелеть Селия и дети.

— Ах, как высокопарно! — нетерпеливо оборвала я его. — Похоже на романы, что читает Селия. О каком чудовище вы говорите? Какой лабиринт? Что за чепуху вы несете? Мне придется опять отправить вас в сумасшедший дом.

Глаза Джона потемнели от этих слов, но лицо оставалось спокойным.

— Вы несете с собой разрушение, — уверенно ответил он. — Вы придумали хороший план. Но цена за него слишком высока. Вам не справиться с займом, и мистер Ллевеллин, скорее всего, откажет в праве выкупа закладной. Не только своей закладной, но и всех других. И когда он будет настаивать на деньгах, вы начнете продавать. И продавать придется дешево, так как вы будете очень спешить. Вайдекр лишится земли и былого процветания. Вам повезет, если вы спасете хотя бы дом. А все остальное… — Он широким жестом показал на розовый сад, зеленеющий выгон, наполненные пением птиц леса и на высокие светлые холмы. — Все остальное будет принадлежать другим.

— Прекратите, Джон. — Мой голос был жестким. — Прекратите проклинать меня. Этот лабиринт разрушу именно я. Я расскажу Селии, что вы любите ее и пили именно поэтому. Я скажу Гарри, что вы с ней любовники. И когда она будет опозорена, лишена детей и разведена с мужем, вот тогда вам действительно придется спасать ее. Если вы будете проклинать меня, вмешиваться в мои финансовые дела, если вы свяжетесь с мистером Ллевеллином, тогда я погублю Селию. И это разобьет ваше сердце. Так что, пожалуйста, не пугайте и не кляните меня.

— Я не проклинаю вас, Беатрис. — Его голос был так же спокоен, как его глаза. — Ваше собственное проклятие — это вы сами. Вы сеете смерть и разорение на своей земле.

Я рванула поводья и хлестнула Тобермори кнутом. Он взвился на дыбы, и его переднее копыто ударило Джона в плечо. Джон отшатнулся к двери, я вонзила каблуки в бока лошади, и мы понеслись по аллее, будто нам опять предстояла скачка. Но бороться я должна была не с тем человеком, который так любил меня когда-то.

Тобермори был счастлив, что вырвался из конюшни, а я счастлива, что скачу верхом. Золотой солнечный свет лился на мое лицо и, как шампанское, согревал мое сердце. В лесах как сумасшедшие пели птицы и где-то куковала кукушка. Высоко в небе заливались жаворонки, земля дышала сладким запахом травы, луговых цветов и зреющего сена. Вайдекр был вечным. Он оставался тем же самым.

Но я стала другой. Я смотрела вокруг, но прекрасное зрелище не задевало никаких струн в моей душе. Земля была такой же прекрасной и желанной, но она не нуждалась во мне. Я стала здесь чужой. И скакала я, как всадник, едва научившийся держаться на лошади. Седло подо мной было неудобным, а поводья слишком тяжелыми. Мы с Тобермори не были единым существом, он даже не услышал меня, когда я прошептала его имя.

Мой инстинкт не мог мне ничего подсказать, поэтому мне пришлось очень внимательно вглядываться в посевы. Я скакала вдоль изгороди, — увидев в ней дыру, я привязала лошадь к кусту и спешилась. Сорвав толстую крепкую ветвь, я заделала отверстие, но какой же тяжелой оказалась эта работа!

Потом мы поехали дальше, и по привычке Тобермори свернул на дорогу, ведущую в деревню. В моем душевном оцепенении я забыла, что не была там почти месяц, после того самого дня рождения. Конечно, они уже знали от наших слуг, как я стояла в окружении камней, рассыпавшихся у моих ног, как я, едва передвигая ноги, пошла к себе и как я несколько недель не могла подняться с постели. Я не собиралась приезжать сюда; жить на земле Вайдекра и чувствовать себя чужой — совершенно истощило мои силы, будто моя жизнь по капле покинула меня. Но хотя мои пальцы онемели, а сердце болело, я сидела с прямой спиной, как учил меня папа, голова была гордо поднята, и я смотрела только перед собой.

Путь в Экр проходил мимо церковного кладбища, у ограды которого высились два небольших холмика. На них не было ни креста, ни могильной плиты, только свежие цветы. Первые самоубийцы за всю долгую историю Вайдекра.

Мы свернули налево и поскакали по улице. Я никого не боялась в своем странном оцепенении. Что еще крестьяне могли мне сделать? Они отказали мне в своей любви, они научились ненавидеть меня. Они осмелились на скрытые угрозы и детскую жестокость. Но больше они ничего не могут сделать. Я могу проезжать здесь хоть каждый день моей жизни. Если они посмеют причинить мне вред, я разорю эту деревню. Я сожгу крыши над их головами. И они знают это.

Около одного домика склонилась женщина, пропалывая коротенькую грядку овощей. Подняв голову, она увидела меня и вдруг, резко схватив ребенка за руку, кинулась в дом. Дверь за ней захлопнулась со стуком, прозвучавшим как выстрел. И как будто чтобы отвлечь меня от ее дерзости, — хотя я прекрасно знала ее имя, Бетти Майлс, — захлопали двери каждого коттеджа. Крестьяне видели меня сквозь маленькие оконца, они слышали стук копыт моей лошади, и каждый кинулся к двери и захлопнул ее со всей силой. Экр заперся от меня, так же как закрылась от меня его земля.

По дороге домой я только раз остановилась, чтобы взглянуть на огромное поле пшеницы, раскинувшееся на общественной земле. Как по мановению волшебной палочки, все приметы этого чудесного места исчезли под зеленым покрывалом пшеницы. Два глубоких оврага превратились в едва заметные полоски. Яма в земле, оставшаяся после выкорчевки огромного дуба, казалась небольшой воронкой. Тропинки, которые вели к этому дубу, просто исчезли. И мне, сидящей высоко на лошади, казалось, что ничего этого никогда и не было и пшеница растет на этой земле уже тысячу лет.

Когда я вернулась домой, все пили чай в гостиной, и только Гарри приветствовал мое появление.

— Я рад, что ты опять проведала землю, — сказал он радостно, но несколько невнятно из-за фруктового кекса, которым он набил себе рот.

Селия, заметив мою бледность, тревожно взглянула на Джона, и он поднял на меня изучающие, нелюбящие глаза.

— Чашечку чаю, — предложила Селия. — Ты выглядишь усталой.

— Но чувствую себя прекрасно, — нетерпеливо отмахнулась я. — Ты оказалась права, Селия, урожай будет отличный. При хорошем лете мы в один год избавимся от долгов.

Из-под ресниц я взглянула на Джона. Он усмехнулся, и я догадалась, что деньги Мак-Эндрю купили все секреты торговцев и банкиров и Джон знает, что за один год нам мало что удастся сделать. Удача придет к нам не раньше чем через пять лет.

— Отлично! — обрадовался Гарри. — Я особенно рад, Беатрис, что ты поправилась, так как хотел, чтобы ты сводила на поля лондонского торговца пшеницей, который приезжает сюда на следующей неделе.

Я грозно взглянула на Гарри, но слово уже было сказано.

— Лондонский торговец? — быстро переспросил Джон. — А что он хочет? Я думал, вы никогда не продаете урожай в Лондон.

— Мы и не продаем, — кротко ответила я. — Но этот человек, мистер Гилби, случайно оказался в наших местах и хотел бы взглянуть на наши поля, чтобы получить представление о пшенице в Суссексе.

Гарри открыл было рот, а Джон посмотрел на меня с открытой насмешкой, которая свидетельствовала, что он считает меня наглой лгуньей.

— Может быть, с ним лучше не встречаться, Гарри? — мягко предложила Селия. — Вдруг он предложит хорошую цену и ты не сможешь ему отказать. А ты всегда говорил, что зерно должно оставаться там, где его вырастили.

— Я помню, — нетерпеливо отмахнулся Гарри, — но времена меняются, дорогая. Прежние идеи о маленьких рынках и грошовых сделках сейчас устарели.

— И не подходят для бесед в гостиной, — вмешалась я. — Селия, можно мне еще чаю? И нет ли у нас бисквитов с глазурью?

Селия засуетилась над вазой, но по ее лицу я догадалась, что она не удовлетворена ответом. Джон, стоя у камина, поглядывал то на Гарри, то на меня, будто перед ним находились два медицинских экспоната, представляющих низшие формы жизни.

— Итак, вы не будете продавать ему зерно? — сдержанно спросил он, прекрасно зная, что у нас нет другого выхода.

— Нет, — с уверенностью произнесла я. — Если только самую малость. Пшеницу с новых полей, которая все равно не поступала на рынок в прошлом году. Было бы глупо везти ее в Мидхерст и сбивать там цену.

— В самом деле? — заинтересовался Джон. — А я было подумал, что после тяжелой и голодной зимы дешевый хлеб был бы спасением для бедных.

— О да! — воскликнула Селия с энтузиазмом. — Пообещайте, пожалуйста, что прибыли пойдут на бедных, Гарри, Беатрис! Они пережили ужасную зиму. Но одно хорошее лето, и Вайдекр будет счастлив и сыт опять.

Я потягивала свой чай и молчала. Селия была женой Гарри, а он клялся, что не потерпит глупых сентиментальных вмешательств в наши дела. Но он шаркал под столом ногами и смотрел на меня, ожидая поддержки. Я выжидала, и ему пришлось выступить против неуместного приступа христианского милосердия Селии.

— Я не хочу это обсуждать, — наконец решился он. — Селия, вы с Джоном правы в том, что о бедных нужно заботиться. Я и сам за них переживаю. Никто не хочет, чтобы они голодали. Но если они так беспечны, что женятся и заводят огромные семьи, не зная, на что собираются жить, то едва ли они заслуживают таких забот. Конечно, никто не будет голодать в Экре, но содержать целую деревню я тоже не могу.

— Не можете или не хотите? — поинтересовался Джон.

— О, давайте переменим тему! — вмешалась я. — Сквайр Гарри все сказал. Пока стоит хорошая погода, в Экре все в порядке. Гораздо веселее обсудить планы на лето. Я очень хотела бы показать Ричарду море. Мы не можем устроить небольшую поездку на побережье?

Селия выглядела недовольной, но она не решалась на открытое выступление против Гарри, и тема была закрыта.

После этого, конечно, я приняла все меры к тому, чтобы удалить Селию и Джона из поместья на день визита мистера Гилби. Я заботливо напомнила Селии о необходимости покупки новых башмачков для обоих ребятишек, местный сапожник недостаточно хорошо выделывал кожу: его башмаки подходили для взрослых, но, разумеется, не годились для двух маленьких принцев, — и мы решили поехать все вместе в Чичестер и взять обоих детей. Но в последний момент меня одолела ужасная головная боль, мне пришлось остаться, и я смогла утешиться, только глядя, как удаляется в коляске веселая компания, состоящая из двух детей и трех взрослых.

Мистер Гилби оказался пунктуальным человеком. Но это было единственное, что мне в нем понравилось. Это оказался высокий, аккуратно, даже щеголевато одетый мужчина с лицом ласки и пронырливым взглядом. Он непрестанно кланялся. Ему было известно, что прежде вайдекрская пшеница не появлялась на лондонском рынке. Обычно ее сначала предлагают людям, которые заработали ее своим трудом. Кроме того, мистер Гилби прекрасно знал, что каждый сквайр недолюбливает и остерегается лондонских торговцев и дельцов, которые так и норовят обмануть и обсчитать помещика. Он успел выяснить, — и я боялась, что это известно еще половине Сити, — что поместье отягощено долгами, а расписки и закладные находятся в руках мистера Ллевеллина, банкиров и двух других лондонских торговцев. Он знал все это так же хорошо, как я, но ничем этого не показывал.

Мистер Гилби внимательно оглядел наши леса, мысленно оценивая их, и обвел взглядом поле пшеницы, к которому я его привезла.

— Это все? — спросил он.

— Да, — коротко ответила я.

Он кивнул и попросил меня остановить коляску. Я так и сделала и долго потом ждала, пока он прогуливался вдоль поля, ступая как хозяин. Потом он сорвал полную горсть колосьев, очистил их от серо-зеленой шелухи, кинул в рот и принялся задумчиво жевать, напомнив мне саранчу, которую я как-то неосторожно привезла на свое поле. Единственным способом сдержать мое отвращение к нему было оставаться такой же холодной и бесстрастной, как он. Это оказалось легко сделать. Боль оттого, что я пустила этого торговца на землю, хотя мой отец клялся не иметь с ними дела, обратила меня в лед.

— Хорошо, — сказал мистер Гилби, забираясь в коляску. — Отличная пшеница, многообещающая. Но это весьма ненадежное дело — покупать урожай на корню. Вам придется оплатить риск, миссис Мак-Эндрю.

— Разумеется, — мирно согласилась я. — Не хотите ли взглянуть на нижние поля?

Он кивнул, и мы отправились туда. Я старалась не смотреть по сторонам. Слева простиралась плантация, которую с такой любовью посадил мой отец. Но деревья уже не принадлежали нам. Они были проданы мистеру Ллевеллину, даже не успев вырасти. А сейчас я продавала зерно, которое было еще зеленым. Ничто больше не принадлежало Вайдекру. Ни деревья. Ни поля. Ни я сама.

Когда мы подъехали к полю, мистер Гилби опять вышел. На этих северных склонах пшеница оказалась ниже, и те колосья, которые он методично жевал, были совсем зеленые, но вызвали его одобрение.

— Хорошо, — сказал он опять. — Но рискованное дело. Очень рискованное.

Он ходил по моим полям и смотрел в мое небо так, будто мог купить его тоже. И было ясно, что голубые небеса и горячая земля были покупкой тоже «хорошей, но рискованной».

Мистер Гилби захотел посмотреть поля на общественной земле, и нам пришлось проехать через Экр. Ни одна дверь не открылась, ни одно лицо не выглянуло в окошко, пока мы проезжали по улице, будто в деревне никого не осталось.

— Очень тихое место, — заметил мистер Гилби.

— Да, — сухо отозвалась я, — но не пустое, можете быть уверены.

— Затруднения с бедными? — вопросительно поднял он брови. — Не могут приспособиться? Или просто не хотят?

— Нет, — коротко ответила я.

— Плохо дело, — пробормотал он. — Никаких пожаров поблизости не было? Урожай не портят? Набеги на амбары не делают?

— У нас не бывает ничего такого, — отрезала я. — Они жалуются, но на большее не осмеливаются.

— Хорошо, — сказал он. — Но рискованно.

— Рискованно? — переспросила я, стегнув Соррель и стремясь скорее покинуть эту вымершую улицу.

— Рискованно, — повторил торговец. — Я даже не стану рассказывать вам, сколько трудностей у меня с доставкой зерна в Лондон. Я видел матерей, ложившихся на дорогу прямо с детьми. Я видел отцов, останавливающих мои фуры с зерном и проклинающих кучеров. Меня самого пару раз задерживала толпа. И мне пришлось раз даже продать им зерно по рыночной цене, чтобы они меня отпустили.

— Здесь такого не случится, — твердо пообещала я, но холодок мрачного предчувствия пробежал у меня по спине.

— Будем надеяться, — согласился он. — Суссекс сейчас спокойное место.

Мы вернулись домой, и я пригласила его в свою контору.

— Очень приятная комната, — произнес он, оглядываясь по сторонам.

— Благодарю вас, — нехотя сказала я и велела подать чай.

Пока Страйд сервировал стол, мистер Гилби с одобрением оглядел мои книжные полки, потрогал стул и даже легким движением попробовал, как он вращается. Затем он постучал пальцами по спинке стула и пошаркал ногами по ковру. Даже пока он пил чай, его глазки все бегали вокруг, рассматривая и ореховые двери, и сейф для наличных денег под моим столом, а уши прислушивались к пению птиц и жужжанью пчел за окном. Комфорт и элегантность комнаты, обставленной более сотни лет назад, произвели на него впечатление.

— Вот мое предложение, — наконец сказал он, доставая лист бумаги. — Я не стану торговаться с вами, миссис Мак-Эндрю, вы для этого слишком хороший хозяин. И знаете, сколько стоит ваша пшеница. Она хороша, но дело рискованное. Мне не понравились ваши дороги, они слишком опасные, и мне не понравилась ваша деревня, она слишком пустынная. Но урожай ваш хорош. И вот моя цена.

Я взглянула на бумагу. Это было меньше, чем я надеялась, много меньше. Но это было втрое больше того, что мы получили бы на рынке в Мидхерсте, и вдвое больше, чем на рынке в Чичестере. Притом он платил мне сейчас, а не через шесть недель, когда зерно созреет. Сейф был почти пуст, а срок выплат подходил в июле. Я не могла бы отказать ему, даже если бы захотела.

Мы никогда прежде не занимались торговлей за пределами графства. Но если мистер Гилби ожидает, что наши люди могут восстать против меня, что они станут угрожать мне, то я не стану колебаться. Я не хотела, чтобы наши крестьяне голодали или страдали, но они должны внести свою лепту в завоевание земли для Ричарда. И когда Ричард станет сквайром, каждый вынужден будет признать, что это стоило жертв.

Но когда мистер Гилби заговорил о пустынных и опасных дорогах, меня охватил страх, что я восстановлю против себя весь Экр. Где-то поблизости бродил Каллер. Он угрожал мне еще в прошлом году. В этом году он прислал мне эту ужасную трутницу. Он ясно дал понять, что намеревается все сжечь. И в таком случае лучше иметь золото, чем пшеницу в поле и зерно в амбарах. Он не сможет поджечь золото. И напасть на меня в этой комнате.

— Я согласна, — равнодушно сказала я.

— Хорошо, — ответил торговец. — Вы получите чек в течение двух дней. Урожай вы сожнете сами?

— Да, — сказала я. — Но фуры должны быть ваши. У нас нет ни телег, ни лошадей для доставки зерна в Лондон.

— Договорились, — согласился он и протянул мне руку, прощаясь. — У вас прекрасное имение, миссис Мак-Эндрю.

Я улыбнулась и кивнула.

— Я ищу что-нибудь подобное для себя, — продолжал мистер Гилби.

Я подняла брови и ничего не ответила. Это была обычная история для графств неподалеку от Лондона, но в Суссексе еще не селились городские торговцы, воображающие себя сквайрами. Они ничего не понимали ни в земле, ни в людях. Они покупали поместья и губили их неумелым хозяйствованием. Они жили на земле, но сердце ее не принадлежало им. Они думали, будто это товар.

— Если вы надумаете расстаться с Вайдекром… — начал мистер Гилби.

Мое сердце задрожало.

— Вайдекр! — Я даже вскрикнула. — Вайдекр никогда не будет продан.

Он кивнул, и извиняющаяся улыбка появилась у него на губах.

— Извините, — сказал он. — Я, должно быть, что-то не понял. Я полагал, что, продавая урожай и лес, вы собираетесь продавать поместье. Если это так, то я предложу вам очень хорошую цену, действительно очень хорошую. У меня создалось впечатление, что имение обременено долгами, и я подумал…

— Этим имением прекрасно управляют. — Мой голос дрожал от гнева. — И я скорее разорюсь, чем расстанусь с ним. Это наследство семьи Лейси, и у меня есть сын и племянница. Я не стану продавать их дом.

— Конечно, конечно, — миролюбиво заговорил он. — Но все-таки если вы передумаете… Или если мистер Ллевеллин откажется вернуть закладные…

— Он не откажется, — отрезала я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала.

Что говорят о Вайдекре в лондонских клубах? Не подсчитывают ли там месяцы, оставшиеся до моего разорения? И откуда знает мистер Гилби, торговец зерном, мистера Ллевеллина, дилера по земельным участкам?

— Даже если так, — продолжала я, — у меня есть капитал. Я — Мак-Эндрю.

— Конечно, — согласился он, но его черные глаза, сверкнув, выдали мне, что ему прекрасно известно: капитал Мак-Эндрю закрыт для меня или, может, даже обращен против меня.

— Благодарю вас за прекрасный день, — попрощался со мной мистер Гилби и откланялся.

Его визит оставил у меня растерянность и чувство страха. Знать, что Каллер со своими сообщниками бродит у моих границ, было достаточно неприятно. Но если люди моего круга — те, кто спит на льняных простынях и ест на серебре — тоже в заговоре против меня, тогда я действительно в большой опасности. Я не знала, что все банкиры знакомы друг с другом и им прекрасно известно о горе′ моих долговых расписок и о пустом сейфе.

Я могла бы сражаться с ними, если бы за моей спиной был процветающий Вайдекр и люди, готовые работать бесплатно, лишь бы помочь мне выиграть битву с чужаками. Либо я могла бы сражаться с голодными и злыми крестьянами. Но не с теми и другими одновременно. И это когда ставкой в битве является Вайдекр. Вайдекр, которого я больше не слышу.

У меня вырвался тихий стон сожаления, я спрятала лицо в руках и сидела так долго-долго, пока за окнами не наступил жемчужный летний вечер и летучие мыши не вылетели на охоту.

Но я не приняла в расчет Селию. Я уже начинала жалеть, что никогда не принимала ее в расчет достаточно серьезно. Она бросилась в мою контору, едва они подъехали к дому, на ходу снимая шляпку и даже не взглянув на себя в зеркало.

— На обратном пути мы встретили почтовую карету, в которой сидел джентльмен, — сказала она. — Кто это, Беатрис?

Я с трудом оторвала взгляд от бумаг и хмуро посмотрела на нее, желая показать, что нахожу ее любопытство неуместным. Она не опустила глаза, и ее хорошенький ротик был сурово сжат.

— Кто это? — спросила она опять.

— Некто, приезжавший посмотреть лошадь, — коротко ответила я. — Жеребца Тобермори от Беллы. Слава вайдекрских конюшен растет.

— Это был не он, — возразила Селия спокойно. — Это был мистер Гилби, лондонский торговец зерном. Я остановила карету и поговорила с ним.

Я вспыхнула от раздражения, но постаралась говорить ровно.

— Ах, этот! — сказала я. — Я думала, ты имеешь в виду другого. После обеда у меня было два посетителя. Мистер Гилби приехал позже.

— Он сказал мне, что купил пшеницу, которая стоит в поле. — Селия игнорировала мою ложь. — И что весь урожай увезут в Лондон.

Я встала из-за стола и улыбнулась ей. Но думаю, что в моих глазах не было тепла, ее же лицо оставалось просто каменным.

— Видишь ли, Селия, это едва ли то дело, для которого тебя воспитывали, — сказала я. — Управлять Вайдекром — довольно сложная задача, и раньше ты к этому проявляла мало интереса. А сейчас слишком поздно начинать вмешиваться в мои дела.

— Ты права, упрекая меня в невежестве, — согласилась она. Ее дыхание стало быстрым, и на щеках вспыхнул румянец. — Я думаю, что это большая ошибка — ничего не рассказывать детям о страданиях бедных. Я провела всю жизнь в деревне и ничего не знаю о ней.

Я попыталась прервать ее, но она не слушала.

— Я жила словно в каком-то раю, — говорила Селия. — Я тратила деньги, не зная, откуда они появляются и кто их зарабатывает.

Она немного помолчала. Я нетерпеливо шевельнулась.

— Я приучена вести себя как ребенок. — Она говорила, будто обращаясь к самой себе. — Как ребенок, который ест кашу, но не думает, что кто-то приготовил ее и положил в тарелку. Я тратила деньги Вайдекра, не задумываясь, что они заработаны трудом крестьян.

— Не совсем, — возразила я. — О теории политической экономии ты можешь поговорить с Гарри, но мы — фермеры, помни это, а не торговцы и не мануфактурщики. Наше богатство исходит от земли, от ее плодородия, от природы.

Селия отмахнулась от моего аргумента одним движением руки.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так, Беатрис, — люди каждый месяц платят нам, потому что мы владельцы земли. Сама по себе она родит только сорняки и луговые цветы. Но люди обрабатывают ее, и мы платим им за это, как хозяин шахты платит шахтерам.

Я стояла молча, в изумлении глядя на Селию. Как она изменилась с тех пор, как в дом вернулся Джон!

— И хозяин платит им только часть того, что они зарабатывают, — размышляла вслух Селия, — а все остальное является его прибылью. Поэтому он богатый, а они бедные.

— Нет, — сказала я. — Ты ничего не понимаешь в бизнесе. Ему ведь еще приходится покупать оборудование и выплачивать по займам. Если бы шахта не приносила ему прибыли, он вложил бы свои деньги во что-нибудь другое и шахтеры остались бы без работы.

К моему удивлению, Селия улыбнулась, будто я рассмешила ее.

— О Беатрис, это такая чепуха! — сказала она. — Так считает Гарри! Так написано в его книгах. Но ведь все, кто говорит, что прибыли необходимы, это богатые люди. И они стремятся доказать, что их прибыли законны и справедливы. Сейчас написаны тысячи книг, которые стараются объяснить, почему одни бедны, а другие богаты. Но их авторы не хотят увидеть то, что лежит у них перед глазами, — и это несправедливо.

Я недовольно передернула плечами, но Селия смотрела мимо меня в окно.

— Почему люди, которые вкладывают в работу свои деньги, имеют гарантированные прибыли, а те, кто вкладывает свой труд и даже жизнь, не имеют ничего? — спросила она. — Если бы и те и другие зарабатывали одинаково, то шахтеры жили бы в хороших домах и ели вкусную еду. А они живут как животные, в грязи и нищете, в то время как их хозяева чувствуют себя князьями и даже не видят своих шахт.

— Да, мне говорили, что условия там ужасные, — согласилась я на этот раз. — И очень опасная работа.

— Это несправедливо, — кротко продолжала Селия. — Они работают целый день и получают меньше шиллинга. А я вообще не работаю и получаю двести фунтов каждые три месяца. И это только потому, что я принадлежу к знати, а мы все богаты. Но это несправедливо, Беатрис. Так жить не очень приятно.

Я придвинула к себе бумаги. Когда-то я тоже считала, что мир нужно изменить. Что владеть землей должен тот, кто знает и любит ее.

— Это злой мир, Селия, — сказала я, улыбаясь. — Я с тобой согласна. Из-за того, что этот мир меняется, и у нас в Вайдекре возникают трудности. Мы должны к этому приноравливаться.

— Продай землю, — неожиданно проговорила Селия. Я уставилась на нее, открыв рот.

— Что? — едва выговорила я.

— Продай, — повторила она. — По словам Гарри, вы с ним так много взяли взаймы, чтобы купить майорат и выплатить судебные издержки, что теперь вынуждены по-новому вести хозяйство. Продай землю и выплати долги, тогда Экр перестанет голодать и у нас все пойдет по-другому.

— Ты ничего не понимаешь, — взорвалась я. — Мы никогда, никогда не продадим Вайдекр. Ни один помещик не согласится добровольно расстаться с землей. Тем более — я.

— Вайдекр имеет два великих сокровища. — Селия вышла из-за стола и теперь смотрела на меня сверху вниз. — Плодородную землю и людей, которые работают на ней, не щадя себя. Одним из них придется пожертвовать. Пусть это будет земля. Продай хотя бы часть ее, и ты сможешь относиться к людям по-прежнему. Не по справедливости, но хотя бы без жестокости.

— Селия, — опять заговорила я, — ты просто ничего не понимаешь. Этот год мы отчаянно нуждались в прибылях. Но даже если бы не это, мы все равно стали бы жить по-новому. Чем меньше мы платим рабочим, тем больше получаем сами. Так же и каждый помещик, каждый торговец старается заплатить поменьше своим рабочим.

Селия медленно наклонила голову, она наконец все поняла. Краска сбежала с ее щек, она повернулась и пошла к двери.

— А как насчет твоего содержания? — язвительно спросила я. — И твоего приданого? Можно, они пойдут на уплату бедным?

Селия обернулась, и я с удивлением увидела в ее глазах слезы.

— Я трачу все мое содержание на пищу и одежду для Экра, — грустно ответила она. — Так же поступает Джон с теми деньгами, что присылает ему отец. Мы покупаем пищу и раздаем ее женщинам, покупаем одежду для детей и топливо старикам. Я трачу на это каждый пенни, что ты даешь мне. Но благотворительность хороша, когда у людей есть работа. А если помещики ожесточены против арендаторов, как ты сейчас, Беатрис, и платят своим работникам как можно меньше, благотворительность не помогает. Мы только продлеваем мучения людей, страдающих от нужды, а их дети в свою очередь будут страдать от следующего жестокого хозяина. Их матери говорят, что не знают, зачем они появились на свет. Я тоже не знаю. Мы живем в безобразном мире. Мире, который построили богатые.

Селия ушла, не дождавшись ответа на этот грустный приговор. Я сжала губы, во рту у меня стоял привкус горечи. Потом открыла ящик стола, достала бумаги и углубилась в расчеты.

Новости о продаже зерна быстро распространились по округе, и визит Селии оказался первым из тех, что мне пришлось вынести. Отвечать на ее вопросы было труднее всего, поскольку она меня теперь совсем не боялась и так странно смотрела мне в глаза, будто не верила тому, что видит.

Второй визитер оказался более покладистым. Это был доктор Пирс, деревенский викарий, вошедший с извинениями и поклонами.

Он был хорошо осведомлен о том, кто платит ему десятину, и боялся обидеть меня. Но его, как и Селию, привело ко мне зрелище ужасающей бедности, которую он видел в деревне. Он не мог, подобно нам с Гарри, просто избегать деревни, поскольку жил там. И высокие стены его садика не защищали его от плача голодных детей на улице.

— Надеюсь, что мои слова не покажутся вам дерзостью, — нервно начал он. — Я никогда не поощрял беззаботность у бедных. И каждый, кто знает меня и мои связи, подтвердит, что я не склонен баловать бедняков. Но сейчас я взял на себя смелость поговорить с вами об урожае пшеницы этого года, миссис Мак-Эндрю.

Я улыбнулась от сознания своей власти.

— Продолжайте, пожалуйста, викарий, — сказала я. — Я сделаю все, что в моих силах.

— В деревне говорят, что урожай уже продан. — (Я кивнула в ответ.) — Говорят также, что весь урожай будет отослан в Лондон. — (Последовал новый кивок.) — Но люди понятия не имеют, где им теперь купить муки, чтобы испечь хлеб для семьи.

— В Мидхерсте, я думаю, — холодно ответила я.

— Миссис Мак-Эндрю, начнется бунт, — воскликнул викарий. — Из трех производителей зерна в графстве два — Хаверинг и вы — продаете зерно в Лондоне. Только маленькое поместье Титеринг продает зерно своим арендаторам. Но этого же недостаточно.

Я пожала плечами и сделала недоумевающую гримаску.

— Почему бы им не съездить в Петворд или Чичестер? — предложила я.

— Пожалуйста, остановите это. — Голос доктора Пирса наполнился страхом. — Вся округа изменилась будто за одну ночь. Может быть, вам восстановить общественную землю? Когда я впервые прибыл сюда, я со всех сторон только и слышал, что никто не знает землю так, как вы. Что никто ее так не любит. Вы были сердцем Вайдекра. А сейчас я узнаю, что вы стали другой, что вы совсем забыли о людях. Нельзя ли все это вернуть?

Я холодно смотрела поверх головы викария, как через стеклянную стену, которая отделяла теперь меня от всех людей.

— Нет, — сказала я. — Слишком поздно. В этом году жителям Экра придется дорого платить за хлеб либо вообще обойтись без него. Вы можете пообещать им, что на следующий год будет лучше, но в этом году Вайдекр все продаст в Лондоне. Раз у нас трудности, они должны быть у всех. Им это известно. Бедные могут выжить, только если богатые разбогатеют. Таков мир. Сейчас Вайдекр в тяжелом положении, и вам этой зимой придется не сладко.

Доктор Пирс кивнул. Обильные обеды в Оксфорде, богатые друзья, балы, охоты, танцы — это был его мир. И он действительно считал, что это удел богатых. И он прочел сотни книг, которые доказывали право богатых богатеть. Он сам увеличивал свою десятину за счет наших урожаев. Подобно мне, он принадлежал к знати. И несмотря на его озабоченность при моих словах о том, что мы должны богатеть, богатеть, богатеть и никто не посмеет упрекнуть нас за это, его глазки заблестели.

— Но дети… — слабо сказал он.

— Знаю, — сказала я и потянулась в ящик стола за деньгами. — Вот, возьмите. — Я протянула ему гинею. — Купите им игрушек, сластей или какой-нибудь другой еды.

— Гробики такие маленькие… — Викарий будто бы разговаривал сам с собой. — Отцы просто несут их на руках, им даже не нужно помогать. А могилы — это просто крошечные холмики.

Я взяла со стола бумаги и зашелестела ими, чтобы напомнить доктору Пирсу, где он. Но он смотрел в окно, не видя ни чайных роз, ни белой персидской сирени.

— Что-нибудь еще? — резко спросила я.

Он вздрогнул и потянулся за шляпой.

— Нет-нет, — сказал доктор Пирс. — Извините, что побеспокоил вас. — Поцеловав мою руку, он откланялся.

Ну и защитника они себе выбрали! Я наблюдала из окна, как отъезжала его пара гнедых, как подрагивали их крутые бока. Неудивительно, что бедные мечтают о мести, о человеке, который поведет их против людей с сытыми боками, живущих в довольстве и праздности. Пока между мной и крестьянами стоит такой викарий, им не на что надеяться. А люди, подобные мне, — те, кто ест четыре раза в день и пьет самое лучшее вино, — вправе считать, что бедные существуют только для того, чтобы работать. А если нет работы? Тогда им просто незачем жить.

Раздался стук в дверь, и заглянула няня Ричарда.

— К вам привести мистера Ричарда до обеда? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — Выведите его на прогулку в сад. Я посмотрю на него через окно.

И уже через несколько минут я любовалась, как топает мой малыш от одного розового куста до другого, как терпеливо няня складывает ему на ладошку лепестки роз, а потом с упреком вынимает их из его рта.

Толстое стекло заглушало звук, и я едва слышала лепечущий голосок моего сына. Я не могла разобрать слов, которыми он пытался выразить свою радость от камешков под ногами, лепестка на ладони и солнышка на лице. Небольшой изъян в стекле неожиданно сделал их фигурки маленькими, будто они гуляли далеко отсюда. И уходили все дальше и дальше. В солнечном свете силуэт маленького мальчика оказался размытым, и я уже не могла узнать в нем моего сына. И не могла расслышать его голос.

ГЛАВА 19

Новость, которую доктор Пирс принес в деревню, только подтвердила страхи бедняков, и потому, когда мы приехали в церковь, лица вокруг были не более угрюмыми, чем обычно. Мы с Селией шли впереди, шурша летними шелками и атласами, за нами следовали Гарри и Джон, а дальше две няни с детьми. Джулия топала самостоятельно, а Ричард торжественно восседал у няни на руках.

Когда я проходила к нашей скамье, я ощутила какое-то смутное беспокойство, будто вокруг меня от налетевшего ветра тревожно зашептали кроны сосен. Искоса я взглянула сначала в одну сторону, потом в другую, и то, что я увидела, повергло меня в ужас.

Вдоль всего прохода я видела мозолистые руки крестьян, спокойно лежащие на спинках скамей. И по мере того как я к ним приближалась, они сжимали их в кулак, скрещивая указательный палец с большим и этим суеверным жестом защищая себя от нечистой силы. Но я шла, высоко подняв голову и уже ни на кого не глядя, окруженная ненавистью и страхом.

Войдя в нашу ложу, я опустила голову на стиснутые руки и замерла. Но я не молилась. Ледяными пальцами я пыталась охладить пылающий лоб и вычеркнуть из памяти тот тайный знак, с помощью которого честные люди пытались спастись от меня.

Доктор Пирс прочел прекрасную проповедь. Темой ее была притча о подчинении Цезарю, и он провел тонкие аналогии с подчинением господину, что бы он ни велел делать. Я сомневаюсь, что кто-нибудь из прихожан понял хотя бы слово. В церкви стоял постоянный сухой кашель, симптом начинающегося туберкулеза, гулко кашляли дети, заболевшие плевритом. Где-то в задних рядах вдруг заплакал голодный ребенок. Даже в богато убранной церкви Вайдекра не было мира и спокойствия. Даже во время умиротворяющей проповеди.

После последнего псалма мы вышли из церкви, провожаемые гневными, обиженными взглядами. Мы не стали задерживаться во дворе, чтобы поболтать с арендаторами. Эта традиция умерла сама собой. Когда мы уже садились в экипаж, уголком глаза я увидела пробирающуюся к нам плотную фигуру мельника.

— Добрый день, мисс Беатрис, сквайр, леди Лейси, доктор Мак-Эндрю, — поздоровался он. Его тревожные глаза смотрели только на меня. — Мисс Беатрис, мне необходимо поговорить с вами. Я могу прийти в усадьбу сегодня?

— В воскресенье? — удивленно подняла я брови.

— Я много раз уже пытался поговорить с вами, но вы были слишком заняты. Я должен поговорить с вами, мисс Беатрис.

Столпившиеся во дворе церкви люди молча наблюдали за этой сценой. А я с некоторых пор не любила сталкиваться с беднотой Экра.

— Очень хорошо. Приходите завтра к трем.

Мне не нужно было выслушивать его, чтобы понять, что он хочет. Я ожидала этой встречи с того самого дня, когда мы с Гарри продали зерно на корню.

— Это погубит меня, мисс Беатрис, — в отчаянии говорил мне на следующий день Билл Грин. — Если у людей в Экре не будет зерна, они не принесут его молоть на мельницу. Если вы отошлете зерно из графства, где я куплю его, чтобы продать муку пекарям?

Я кивнула. Расположившись за своим рабочим столом, я наблюдала в окно, как гуляют в саду дети в сопровождении Джона и Селии. Билл Грин сидел передо мной, и возле него стоял нетронутый стакан пива. Этот прежде гордый, зажиточный человек не находил себе места, он видел, как его планы и его деньги утекают меж его пальцев, как вода между мельничными колесами.

— Мисс Беатрис, если вы не хотите, чтобы мельница, которую построил ваш дед, стояла без дела, если вы хотите, чтобы жизнь в Экре продолжалась, вы должны продать хоть немного зерна здесь, — умолял он. — Если мы лишимся мельницы, нам грозит работный дом, ибо мы останемся голодными и бездомными.

Я опять кивнула, не отводя глаз от гуляющих в саду. Я не слышала их, хоть окно было открыто. Меня окружала стеклянная стена. Она давала мне возможность равнодушно наблюдать, как мой ребенок учится ходить, придерживаясь за руку Селии, она же позволяла мне сказать этому доброму человеку, нашему старому другу, что ему следует отправляться в работный дом и там умереть в нищете и страданиях.

— Мисс Беатрис, вы помните то лето, три года назад? — вдруг спросил Билл Грин. — Помните, как вы отдыхали у нас во дворе, пока мои готовили праздничный ужин? Как вы сидели на солнышке, наблюдая за мельничными колесами и голубями?

Против своей воли я улыбнулась и кивнула.

— О да, конечно помню. Что за лето тогда стояло! Какой урожай был в том году!

— Вы любили тогда землю, и все в Экре готовы были умереть за вашу улыбку, — сказал Билл Грин. — И в тот год, и за год до того вы были богиней Экра. А потом вас будто заколдовали, и все пошло вкривь и вкось.

И я снова кивнула, ибо бумаги у меня под рукой подтверждали, что все действительно идет вкривь и вкось. Разорение стоит у моего порога, так же как Каллер. Кредиторы представили свои счета на день раньше намеченного срока, они, как и я, знали, что Вайдекр обречен. Они чувствовали запах разорения, как лошади чувствуют приближение грозы. Как я чувствовала запах дыма.

— Сделайте что-нибудь! — умолял меня Билл. — Вернитесь к нам обратно, вернитесь к земле, мисс Беатрис, и все опять будет хорошо.

Я равнодушно смотрела на него, а моя душа ныла, мечтая об этом возвращении.

— Слишком поздно, — сухо отозвалась я. — Зерно продано. Деньги я получила. И я больше ничего не могу поделать. Сейчас все так ведут свои дела, мистер Грин. И если вы не столкнетесь с разорением, с ним придется столкнуться мне. Я не выбирала этот мир, но я должна приспособиться к нему.

— Мисс Беатрис! — Он покачал головой, как непобежденный боец. — Вы не можете так говорить. Это не ваш голос. Вы всегда стояли за дедовские традиции, когда хозяин и работник работали рука об руку, и нам платили по справедливости, давали день отдыха и немного земли и позволяли человеку иметь гордость.

— Да, что было, то было, — согласилась я. — Но мир меняется, и я должна меняться вместе с ним.

— Ох уж эти богатые! — с горечью воскликнул он. — Никогда не скажут: «Да, я хочу много денег, чего бы это ни стоило бедным». Но всегда говорят: «Мир меняется». Это вы меняете мир, мисс Беатрис! Все вы: помещики, сквайры, господа. Сам по себе он не может измениться.

Я опять кивнула, так как возразить было нечего. Он прав.

— Что ж, Билл Грин, — холодно сказала я. — Я выбрала такой путь. И даже если это будет стоить вашей мельницы или каждой жизни в Экре, все равно назад не повернуть.

— Так оно и будет, — пробормотал Билл, будто не понимая. Он нащупал свою шляпу и надел ее. Стакан пива так и стоял на столе. — Всего доброго, мисс Беатрис, — попрощался он, будто во сне.

— Всего доброго, мистер Грин, — ответила я.

Он выходил из моей конторы, как человек, наполовину мертвый: беззвучно, безгласно, ничего не видя вокруг.

Джон и Селия приблизились к моему окну. Селия чуть задержалась приглядеть, чтобы няня не позволила Джулии упасть, а Джон подошел ко мне и спросил:

— Что хотел мельник Грин? — будто это было его дело.

— Мы говорили о праздничном обеде, — кротко ответила я.

— Он проделал такой путь сюда в воскресенье, чтобы поговорить об обеде, который его жена готовит уже несколько лет? — Его голос звучал скептически.

— И тем не менее. Я сказала, что приготовлениями займется Селия. Ты ведь так хорошо узнала деревню за последние дни, правда, Селия? Это будет примерно через три недели. Позаботься, чтобы еды хватило на восемьдесят — сто человек. — Селия казалась изумленной, и я не удержалась от злого смешка. — А теперь извините, мне надо работать.

Закрывая окно, я встретилась с глазами Джона. Но он стоял далеко, далеко отсюда.

Я была права, когда предсказывала хороший урожай. Но я ошибалась, когда думала, что его соберут через три недели. Даже при таком горячем солнце, делавшем всякую работу днем пыткой, даже с дополнительной бригадой жнецов из Чичестера, мы управились только ко второй половине августа.

В моем сердце звучала музыка. Урожай был потрясающий. Мы начали с общественной земли, и жнецы выстроились в один огромный полукруг, охвативший три пологих склона. Волна за волной золотые, тяжелые, сухие колосья падали к их ногам. В первые дни по утрам чей-то молодой голос начинал песню. В ней чувствовался запах зерна, слышался треск колосьев, ощущался ритм движения.

— Я люблю слушать, как они поют, — сказал Гарри, подъехав ко мне, после того как проверил уборку в долине. Этот же урожай, который должен был спасти Вайдекр, я не могла доверить никому.

— Да, — улыбнулась я. — Так они лучше чувствуют ритм и работа идет быстрее.

— Я бы с удовольствием сам взялся за серп, — предложил Гарри. — Я уже столько лет не жал.

— Не сегодня, — урезонила я его. — И не на этом поле.

— Как скажешь, — согласился Гарри, как всегда послушный. — Нам ждать тебя к обеду?

— Не надо, — ответила я. — Вели подать мне что-нибудь в контору. Я останусь здесь, чтобы они не задерживались после обеда.

Гарри кивнул и уехал. Когда он поравнялся с линией жнецов и прокричал им: «Доброго дня! Хорошего урожая!» — они выпрямили спины, отерли серпы, но ни слова не проронили в ответ. Впрочем, он не заметил этого.

К обеду поле было едва сжато до половины. Жнецы работали быстро — я была начеку, и они знали это. И они еще не освоились с мыслью, что щедрое плодородие земли не спасет их от жестокого голода зимой. Но поле было таким огромным! Только сейчас я поняла, какой огромный массив я отдала под пшеницу и каким триумфом должен стать этот урожай.

Женщины, дети и старики, следующие за жнецами, собирали колосья, прижимая их к животам, связывали снопы и затем метали стога. На женщин этот урожай не производил впечатления, и я видела, как они, повернувшись ко мне спиной, норовили спрятать несколько колосков в карманы передников. Затем, оглянувшись с невинным видом и лукавыми глазами, они делали вид, что ничего не произошло. Впрочем, это никогда не считалось преступлением.

По традиции, к собиранию колосков в Вайдекре относились очень великодушно. Земля была так плодородна, урожаи так высоки, что каждый сквайр смотрел на это сквозь пальцы.

Но сейчас было другое дело.

Я дождалась, когда дети принесли из дома обед жнецам. Раньше это были кувшины с элем, несколько буханок хлеба и сыр. В этом же году я заметила, что хлеб гораздо темнее, явно с примесью гороха и турнепса, сыра не было ни у кого, а в кувшинах поблескивала вода. Все эти люди давно уже сидели на одном хлебе и воде. Неудивительно, что все они были такими бледными и потными от слабости. Во время обеда не раздавалось шуток и смеха, никто не делился ни услышанными сплетнями, ни табачком. Их трубки были набиты листьями боярышника, и радости на их лицах не было.

Ровно через тридцать минут, минута в минуту, я позвала всех обратно: «Поднимайтесь! Пора за работу!»

Люди стали неторопливо подниматься, они смотрели на меня угрюмо и сердито, но никто не осмеливался возражать. Солнце пекло немилосердно. Сидя неподвижно на лошади, я чувствовала, как греет оно мою голову, как мое платье становится влажным от пота. Люди же, которые работали не разгибая спины, выглядели как больные лихорадкой.

— Соберитесь сюда, — повелительно приказала я и подождала, пока они не подошли послушно и не стали в полукруг.

С дрожью я заметила, что ни один из них не наступил на мою тень.

— Выверните ваши карманы, — велела я.

Все головы склонились ниже при этом новом позоре и унижении.

— Выверните их, я сказала.

Последовало тяжелое молчание. Затем один из парней, молодой Роджер, сделал шаг вперед.

— Но это наше право.

Его юный голос был чистым, как звук колокольчика.

— Давай-ка посмотрим твои карманы. — Я немедленно перешла в атаку. — Выворачивай их.

— Это право жнецов, — повторил он и прикрыл ладонями карманы кожаных брюк. — Вы же не запрещаете волам жевать зерно. А мы, слава богу, еще не волы. Мы — жнецы, опытные жнецы. И пригоршня зерна утром всегда доставалась нам по праву.

— Теперь этого не будет, — холодно отрезала я. — По крайней мере, в Вайдекре. Вытряхивайте ваши карманы или вытряхивайтесь из вашего коттеджа, юный Роджер. Выбирайте.

— Вы жестоки к нам, мисс Беатрис, — в отчаянии выговорил он. — Вы обращаетесь с нами хуже, чем в работном доме.

С этими словами он вынул дюжину колосьев из одного кармана и дюжину из другого.

— Брось это на землю, — приказала я.

Роджер проделал это, не говоря ни слова и не отрывая глаз от земли. Он не хотел, чтобы я видела, как он, почти мужчина, получающий жалованье как взрослый, плачет.

— А сейчас остальные, — равнодушно продолжала я.

Один за другим, как актеры в пантомиме, крестьяне выступали вперед и вытряхивали зерно из карманов, пока не набралась маленькая кучка. Ее могло хватить не больше чем на пару булок. Они хотели принести это домой, чтобы загустить жидкий суп, сварить кашу ребенку или, завернув в тряпочку, дать пососать младенцу, который плачет и плачет у иссохшей груди. Все зерно стоило несколько пенсов.

— Это воровство, — бросила я.

— Это право жнецов, — раздался голос из толпы.

— Я узнала тебя, Гарри Сьюджет, — сказала я, не поднимая глаз, и по толпе пробежал ропот страха. — Это воровство, — повторила я спокойно. — Вы знаете, что говорит доктор Пирс о воровстве: вы немедленно попадете в ад. Вы знаете, что говорят о воровстве законы: вы попадете в тюрьму. А теперь послушайте, что скажу я: каждый, кого я поймаю хоть с одним зерном, будет отведен к мировому судье, а вся его семья, вся, в ту же ночь останется на улице.

По толпе пронесся вздох, почти что стон, и тут же стих.

— После вас по этому полю пройдет бригада из работного дома, они будут собирать колоски, но для меня.

И только после них, слышите, я разрешу вам посмотреть, нет ли тут чего-нибудь для вас.

Опять послышался стон ужаса. Но никто ничего не сказал. В задних рядах одна молоденькая женщина, живущая с ребенком без мужа, накрыла голову передником и тихо заплакала.

— А сейчас ступайте работать, — мягко закончила я. — И если не будет ни воровства, ни обмана, то вам не придется на меня жаловаться.

При этом мягком звуке моего голоса некоторые недоверчиво подняли на меня глаза, но расходились все угрюмо и по-прежнему скрестив в заклятии пальцы против черной магии.

Я оставалась в поле весь день, но мы так и не добрались до конца. Урожай был поистине небывалый, чудо, а не урожай. Казалось, что эта нетронутая вересковая пустошь много лет дожидалась, чтобы дать жизнь такому изобилию золотой пшеницы. Когда солнце стало клониться к западу и небо приобрело перламутровый оттенок, я отпустила всех по домам.

Не двигаясь с места, я следила за тем, как крестьяне, очистив и сложив серпы, стали неторопливо одеваться, а затем побрели домой, слишком усталые и грустные, чтобы беседовать. После этого я хлестнула Тобермори, и мы тоже отправились домой. Освещенные окна Вайдекра приветствовали нас между деревьями.

— Боже, как ты поздно, — сказала Селия, едва увидев меня. — Ты не забыла, что мы приглашены к маме на ужин?

— Извини, пожалуйста, Селия, — сказала я, соскальзывая с седла. — У меня совершенно вылетело из головы.

— Я могу передать ей твои извинения. Тебе не будет страшно одной дома? — поинтересовалась она.

Экипаж уже ждал их: изысканную Селию в вечернем платье и элегантных мужчин, сопровождающих ее.

— Не очень. — Я улыбнулась им троим без всякого тепла. — Мне бы понадобились часы, чтобы достичь такого же совершенства. Оставьте меня, замухрышку, дома, а завтра расскажете, как было в гостях.

— Мы могли бы прислать за тобой экипаж, — предложила Селия, усаживаясь и расправляя вокруг себя юбки.

— Нет-нет, — отказалась я. — Я хочу только спать. Завтра мне опять рано утром в поле.

Селия кивнула, а Гарри наклонился и поцеловал меня в щеку.

— Спасибо, дорогая, — сказал он, — сквайр из Вайдекра.

Я улыбнулась его шутке, но глаза мои стали тревожными, когда Джон подошел и взял меня за руку.

— Я желаю тебе спокойной ночи и завтра доброго дня. — Он пристально изучал меня взглядом. — Ты выглядишь усталой, Беатрис.

— Я устала до полусмерти, — рассмеялась я. — Но горячая ванна быстро приведет меня в норму. И огромный ужин.

Улыбка не коснулась глаз Джона. Он выпустил мою руку, сел в коляску, и странное трио укатило. Больше я их не видела тем вечером. После обжигающей ванны я съела ужин, которого хватило бы на двоих, и нырнула в постель. Но перед тем как я заснула, меня пронзила мысль о тайных слезах молодого Роджера, и у меня заболело глубоко под ребрами. Потом это прошло. Ничто больше не трогало меня в те горячие грустные дни.

Вскоре начались августовские увеселения, что означало череду пикников и вечеринок с фейерверками в Чичестере. В это время я почти не встречалась с Гарри, Селией и Джоном. Все дни я проводила в поле одна.

Но я не чувствовала никаких сожалений, моя работа означала, что на следующее лето, быть может, мне удастся освободиться от этой жизни презренного бейлифа и вновь стать такой же веселой и беззаботной, как Селия. На следующее лето я буду любоваться тем, как коричневеют коленки Ричарда, как появляется на его носу россыпь веснушек, и я научу его танцевать со мной. Я вновь стану живой.

Раздался скрип открываемой двери, и вошел Гарри, одетый для работы в поле. Мой брат превратился в жестокую пародию на того короля урожая, каким он был всего три года назад. Его круглое и золотистое от загара лицо сильно обрюзгло, мясистые щеки переходили в двойной подбородок. А его стройное юношеское тело постепенно приобретало расплывчатые формы любителя поесть и поспать.

— Мне пришло в голову отправиться на телеге в поле и немного пожать, — мальчишеским тоном заявил он. — Жнецы ведь сейчас на лугу у Большого Дуба?

— Нет, — ответила я. — Там они были три дня назад. Сейчас они на лугу у Трех Ворот. Поезжай, я приеду туда позже. Присмотри за сбором колосков. Я говорила тебе, что я их припугнула.

— Отлично, — ответил Гарри. — Я, наверное, останусь там до обеда. Если я не вернусь до трех, пришли мне с кем-нибудь еду в поле.

Он вернулся назад меньше чем через час.

— Они оскорбили меня. — Гарри вошел без стука, его нижняя губа подергивалась от гнева и обиды. — Они не хотели со мной разговаривать. Не стали петь и не дали мне места в их линии. Они поставили меня у самого забора. А когда я сказал: «Ну, ребята, давайте споем», — один из них ответил: «Того, что нам платят, едва хватает, чтобы дышать. Так что пойте, сквайр, сами».

— Кто это сказал? — резко спросила я. — Я завтра же прогоню его.

— Понятия не имею, — раздраженно ответил Гарри. — Я не знаю их имен так, как ты, Беатрис. Для меня они все на одно лицо. Но жнецы его наверняка запомнили.

— Так они мне и скажут, — скривилась я. — Ну и что ты сделал?

— Я поехал домой, — негодующе сказал Гарри. — Что еще я мог сделать? Если я не могу убирать урожай на моих собственных полях, то хотя бы пообедать дома я имею право. Почему они так разговаривали со мной? Мы для них столько делаем! Мы дали им работу. Селия каждую неделю отсылает им продуктов на несколько фунтов. И этот праздничный обед! Он обойдется нам недешево. Никакой благодарности, подумай только, Беатрис!

— Праздничный обед! — воскликнула я. — Его не будет в этом году!

— Но Селия уже все организовала. — Гарри непонимающе уставился на меня. — Ты поручила ей это, и она устраивает обед на мельнице, как только будет убрано последнее поле. И я тоже сегодня сказал об этом жнецам. Так что уж лучше не отменяй его.

Я в растерянности помолчала, грызя кончик ручки.

— Ладно, — согласилась я. — Раз это запланировано и мельник Грин не возражает, пусть повеселятся. В конце концов, если возникнут какие-нибудь неприятности, мы сможем уйти пораньше.

Я торопилась с уборкой не только для того, чтобы освободить Вайдекр от долгов, но и потому, что я чувствовала приближение бури. Чувствовала всей кожей, хотя небо было ясным-преясным. Дни стояли жаркие, слишком жаркие. Люди, работавшие в поле, невыносимо страдали от зноя. Один из жнецов упал в обморок прямо на свой серп. Когда я подбежала, то увидела, что рана очень страшная, почти до кости. Но едва я предложила послать за хирургом в Чичестер, как пострадавший — это был сын старого Жиля — поднял на меня ставшие от боли огромными глаза и сказал:

— Нельзя ли мне обратиться к доктору Мак-Эндрю, мисс Беатрис?

— Сколько угодно, — с внезапным раздражением сказала я. — Полезай в телегу, она как раз едет в усадьбу. Но если доктора Мак-Эндрю нет дома, то пеняй на себя.

Парню повезло, Джон был в саду и сразу же оказал ему помощь, и так хорошо, что уже через три дня тот мог выйти в поле собирать колоски. Еще одно доказательство опытности моего мужа. Еще одна причина для бедняков любить его. И ненавидеть меня.

Погода, казалось, тоже ненавидела меня. Пшеница буквально осыпалась в руках. Люди не разговаривали между собой, даже дети переговаривались только шепотом. Не пели птицы. Казалось, что они с отчаяния улетели из Вайдекра, и теперь тут навсегда воцарилось молчание.

Даже свет казался мне страшным. Он жалил мои глаза, солнце напоминало мне зияющую кровавую рану на желтом небосводе. Небо нависало раскаленной плитой над моей головой, а земля была твердой как железо. Фенни совсем высохла, не было даже слышно ее журчания.

Поэтому я немилосердно торопила жнецов. Я приезжала в поле первой, уезжала последней и не давала им ни минуты отдыха. Но я и себя не жалела, я смертельно устала, и больше всего от того, что где-то внутри меня неумолчно звонил колокол: «Это все напрасно. Это все зря».

Наконец работа была закончена. В середине поля высились огромные стога, готовые к отправке. Жнецы буквально рухнули возле них, не в силах помочь нескольким старикам и женщинам, все еще собирающим колосья.

Марджори Томпсон, чуть ли не самая древняя старуха в деревне, сев в тени и прихватив несколько колосков, принялась что-то быстро плести. По обычаю, из колосьев последнего снопа плели пшеничную куклу, покровительницу этого года. Почти всегда она символизировала меня, и у меня часто просили обрывок ленты, чтобы довершить сходство. В тот год, когда Гарри был покровителем урожая, крестьяне сплели куклу, олицетворяющую Гарри. Она имела довольно непристойный вид, так как была украшена торчащим между ног огромным пуком колосьев. Гарри это привело в восторг, он унес куклу домой, где старательно прятал от мамы. А тех кукол, которых они делали для меня, я прикрепила к стенкам моей конторы, как бы в доказательство реальности прошлого.

Тучи перестали прятаться и скопились у горизонта, образовав гигантскую серую стену, затмившую солнечный свет. Но меня это уже не беспокоило, самое позднее завтра все зерно будет увезено на самый богатый рынок в мире, в Лондон. Я сделала все, что могла, и мне нет дела до бури.

В это время Марджори Томпсон закончила свою работу и усадила куклу на стог. Игра заключалась в том, что жнецы пытались сбить куклу своими серпами, и попавший приносил ее мне за некоторое вознаграждение. Так происходило и в этот раз, но, когда Билл Форстер сбил куклу и забрал ее со снопа, он вдруг покраснел до корней волос и перебросил ее следующему жнецу. Так по рукам она добралась до меня. Не успев подумать, я поймала ее в воздухе и с ужасом поняла, что в этот раз покровителей урожая было два: кукла представляла собой совокупляющуюся пару. И это были мы с Гарри. Тайны более не существовало. Хитрая старуха почувствовала запах греха и зловоние инцеста, исходящее от моих юбок, о чем могли только догадываться мама и Селия. И теперь всем известно, что и почему идет неправильно в доброй земле Вайдекра.

Я растерзала в клочья куклу и отбросила ее под копыта Тобермори.

— Вы отвратительны мне, — заговорила я. — Вы — подонки. Вы заслуживаете, чтобы с вами обращались как со свиньями. Что ж, теперь так и будет. Я огорожу всю общественную землю. Я сотру с лица земли Экр. Я очищу мою землю от всех вас. От ваших смрадных домов, ужасных детей и от ваших грязных мыслей. А теперь уходите. Идите и помните: когда я сегодня появлюсь на праздничный обед, первый же, кто осмелится не поклониться мне, еще до захода солнца окажется выброшенным на улицу.

Я стегнула Тобермори, и мы поскакали домой. Даже там все было страшно. Гостиная Селии казалась каким-то подводным царством из-за мрака, царившего в ней. Сама Селия выглядела испуганной.

— Что случилось, дорогая? — спросила я.

— Я даже не знаю, — ответила она. — Наверное, это из-за ужасной погоды. Я вся дрожу и вместе с тем задыхаюсь от пекла. Я ездила сегодня в Экр и очень расстроилась. Мне кажется, люди избегают меня. Сам воздух дышит угрозой. У меня предчувствие, что случится что-то ужасное.

— Ничего, Селия, это просто собирается дождь, — постаралась я успокоить ее. — И нам лучше поехать на мельницу в карете, а не в ландо. Сейчас я только приму ванну и вернусь. Я быстро.

Но быстро у меня ничего не получалось. Воздух, казалось, сгустился вокруг меня, я не могла подняться по лестнице.

— Беатрис, ты холодная как лед, — подойдя, заметил Джон. — У тебя нет лихорадки? Может быть, ты тоже боишься бури?

— Нет, я ничего не боюсь. — Я едва могла говорить. — Я все эти ужасные дни провела в поле. Я ездила туда каждый день. Пока вы сидели вдвоем в гостиной, плели вокруг меня заговоры и пили чай, за который заплачено моим трудом, я работала в поле, под палящим солнцем, пытаясь спасти Вайдекр.

— Ты знаешь, почему меня не было с тобой. — Гарри наконец оторвался от тарелки с пирожными. — Они не обращают на меня внимания, и я не мог выносить такое оскорбление.

— Оставь, Гарри. — Мои губы искривились в презрительной усмешке. — Конечно, я делала это для тебя. Как и для всех вас. Извините меня, пожалуйста. Я очень устала. Пойду выкупаюсь и вернусь нормальным человеком.

Мне в самом деле удалось смыть эту смертельную усталость и обиду. И я опять стала такой же красивой, как всегда. Когда Люси, одев меня, передала мне слова няни, что Ричард неспокоен, так как у него режутся зубки, я велела ей обратиться к доктору Мак-Эндрю.

Глаза Люси смотрели на меня с осуждением, она не могла представить себе мать, которая не идет к собственному ребенку, когда он болен и зовет ее.

Через несколько минут я спустилась вниз. Мои близкие ждали меня в гостиной. На минуту меня охватил ужас. Я чувствовала себя старухой, которая чудом задержалась на этом свете. Я пережила свои лучшие годы и любовь ко мне людей. И я с горечью подумала: «Боже мой! Что я наделала! Я хотела стать творцом своей жизни и залила ее потоками крови. Я убивала случайно и обдуманно, и ради чего, боже? Чтобы эти трое жили здесь в богатстве, покое и с чистой совестью? Чтобы я встречала их осуждающие взгляды? Что же я сделала со своей жизнью?»

— Сожалею, что заставила вас ждать. — Я постаралась овладеть собой. — Мы можем ехать.

Карета въехала во двор мельницы, и лица сотни бедняков, казавшиеся зеленоватыми в наступающем сумраке, обернулись к нам. Селия вышла первой, и ее встретил невнятный приветственный гул. Такое же бормотание приветствовало Джона. На нашу с Гарри долю досталось каменное молчание. Однако каждая женщина присела передо мной в поклоне, и каждый мужчина приподнял картуз. Гарри это потрясло, но он занял свое привычное место, произнес короткую благодарственную фразу и дал знак вносить блюда.

Миссис Грин внесла огромный поднос с ломтями ветчины, цыплятами и говядиной. Позади нее вайдекрские повара несли множество тарелок с сыром и золотыми булками, выпеченными из нашего зерна. Но ни единого возгласа удовольствия не раздалось при этом. Люди были голодные, но они почти отвыкли есть. Во время рождественского обеда они вырывали друг у друга куски, они сражались как дикие животные, сейчас все переменилось. Эти бедняки забыли вкус мяса и удовольствие от еды. Они либо не ели, либо ели очень мало.

Вместо этого они старались унести что-нибудь с собой, они запихивали огромные ломти хлеба в карманы, завязывали куски сыра и мяса в уголок передника. Но даже тогда они не хватали еду, наоборот, они помогали один другому. Более молодые помогали старикам, а те в свою очередь старались подсунуть свой кусок матерям с детьми. Одна девушка, на лице которой застыло отчаяние, была беременна, и ее соседи с мягкой заботливостью протягивали ей самое лучшее, что было на столе. Они больше ничего не выхватывали друг у друга. Голод выучил их дисциплине.

Зловещее темное небо тяжело нависло над нашими головами, но здесь, внизу у реки, не чувствовалось ни дуновения ветерка, который раскачивал верхушки сосен у усадьбы. Вдруг всех нас ослепила вспышка молнии и раздался страшный треск, будто разом рухнула сотня деревьев.

— Мне очень страшно. — Селия вздрогнула и схватила меня за руку.

— Уведите ее отсюда, — повелительно приказал Джон, и Гарри поднялся с места.

— Нам пора идти. — В наступившем мраке его голос казался сиреной погибающего корабля. — Спасибо за вашу работу и доброй вам всем ночи.

Мы уселись в карету.

— Я не могу выносить такую жизнь. — Селия едва могла говорить. — Эти люди умирают от голода. У их детей руки и ноги как тростинки. Я не могу есть в усадьбе, пока в деревне голодают.

Внезапно новая вспышка молнии осветила происходящее. Бедняки все еще сидели за столами, и на блюдах перед ними не осталось ни крошки. Ни одной маленькой крошки даже на скатерти. В углу двора одного ребенка отчаянно рвало, он в первый раз за полгода попробовал мясо. Его мать придерживала его голову, и слезы тихо струились по ее лицу. Молодые люди не флиртовали друг с другом, они сидели либо положив головы на стол, либо уставившись в пространство, ибо голод и страх перед будущим убили в них все живое.

Меньше года потребовалось, чтобы шумный, веселый, радостный мир Экра превратился в подобие кладбища. Я знаю, что тут произошло. Это я убила их.

Карета тронулась, лошади стали разворачиваться, и снова ослепительно вспыхнула молния. Две сотни глаз смотрели на нас, они читали на моем лице ужас, но не жалость. И тут я увидела, как взмахнула чья-то рука, и инстинктивно пригнулась. Огромный камень разбил стекло кареты и осыпал нас дождем осколков. К счастью, он никого не задел, но один осколок попал мне в руку и застрял в ране. Но боли я даже не почувствовала.

— Хоть бы пошел дождь, — произнесла я отсутствующе, когда мы подъезжали к дому.

— Дождь! — выкрикнула Селия. — Я хотела бы, чтобы начался потоп и смыл всю эту жестокую страну в море.

— Перестань! — слабо выговорил Гарри. — Ты расстроена и не понимаешь, что говоришь. Они — дикари, вот и все. И я больше не потерплю их на своей земле.

— Дикари — это мы! — гневно обернулась к нему Селия. — Как ты мог довести людей до такой жизни! На твоей собственной земле! Мы кормили наших лошадей лучше, чем они могли кормить своих детей. Мы с Джоном, конечно, тоже виноваты, но вы с Беатрис, вы просто убивали их. Я этого больше не допущу.

Карета остановилась у дома, и Селия первой выскочила из нее.

— Мы вели хозяйство так, чтобы получить большой урожай, — оправдывался Гарри, зайдя в гостиную и направляясь к холодному камину. — Так делают все.

— Мы могли бы обойтись и меньшим урожаем, — резко ответила Селия.

Гнев не давал ей молчать, ее обычно сдержанную натуру возмущала любая несправедливость.

— Урожаи — это не твоя забота, моя дорогая. — В голосе Гарри прозвучали угрожающие нотки.

— Отчего же! — Щеки Селии полыхали. — Карету, где сижу я, забрасывают камнями. Я не могу спокойно молиться в церкви, так как позади меня толпятся живые мертвецы.

— Хватит! — Гарри повысил голос. — Я не хочу этого слышать, Селия.

— Я не стану молчать, это не по-христиански, это несправедливо, когда между богатыми и бедными существует такая пропасть. Ты — тиран Вайдекра, Беатрис, ты решала абсолютно за всех. Но ты не можешь заставить бедных голодать. Я этого не позволю.

— Я управляла Вайдекром как могла… — начала я, но Селия перебила меня:

— Ты не управляла Вайдекром, Беатрис, ты разрушала его. Ты разрушила все, что любила. Ты обожала Вайдекр, и ты погубила в нем все хорошее. Ты любила луга, и теперь их нет. Ты любила леса, и теперь они либо проданы, либо вырублены. Ты любила холмы, и твой плуг сровнял их с землей. Ты разрушаешь все вокруг себя. — С последней фразой она метнула взгляд в сторону Джона, и я догадалась, о чем она подумала. — А я не хочу жить в таком аду. Я не позволю тебе разрушать нашу жизнь. Я не позволю тебе губить людей, у которых нет защиты.

При этих словах глаза Джона неожиданно сверкнули, и он заговорил:

— Вы ошибаетесь, Селия.

Я удивилась, думая, что обретаю неожиданного союзника.

— У них есть защитник. — Значение, с которым он произнес последние слова, удивило Селию и даже заставило насторожиться Гарри. — Каллер.

— Нет! — вскрикнула я, бросилась к Джону и схватила его за лацканы сюртука, стараясь повернуть к себе. — Это неправда! Вы просто мучаете меня так же, как когда-то я мучила вас! Это ложь!

— Нет, Беатрис, — спокойно ответил Джон. — Каллер — в Вайдекре. Я слышал, как крестьяне сегодня говорили об этом. Кто он? Почему он так страшен вам?

Я закрыла глаза и отшатнулась от Джона. Затем я медленно отвернулась и подошла к окну, чтобы успокоиться. И тут я увидела их.

Две собаки сидели в нашем розовом саду. Они сидели неподвижно, будто подстерегая дичь и не сводя глаз с дома. Они караулили меня.

— Он здесь. — Я отшатнулась и упала в кресло.

Вдруг тяжелая рука схватила меня за плечо. Я подняла глаза, ожидая увидеть Джона, но это оказалась Селия. Она буквально впилась в меня глазами.

— Кто он? — Ее голос звучал с такой силой, что даже отозвался эхом под потолком: «Кто он? Кто он? Кто он?»

— Он идет за Джулией? — спрашивала Селия. В своем оцепенении я едва помнила, кто такая Джулия. — Он ее отец? И он придет забрать ее?

— Да. — Я едва понимала, что говорю. — Да, да.

Селия задохнулась, будто я ударила ее, и я протянула руку к Джону.

— Что? — ошеломленно выговорил Гарри. — О чем вы тут говорите? Это я — отец Джулии.

— Нет. — По щекам Селии, не останавливаясь, текли слезы. — Это еще одна интрига твоей сестры, Гарри. Она обманула тебя, и она обманула меня. Я не мать Джулии. Это ребенок Беатрис. И сейчас ее отец пришел за ней.

Испуганные глаза Гарри обратились ко мне.

— Беатрис! — обратился он ко мне. — Скажи мне, что это неправда.

— Это — правда, — отрезала я. Я горела в моем собственном аду, и мне не было дела до их кошмаров. — Джулия — мой ребенок, и Каллер — ее отец.

— Кто такой Каллер? — Джон пытался распутать клубок ужасающей лжи. — Кто это?

Я встретилась глазами с Гарри.

— Наш егерь, — ответила я.

Селия и Джон посмотрели на Гарри, ничего не понимая. Выражение неловкого смущения на его лице сменилось ужасом.

— Он придет за нами? — спросил он. — Он придет за тобой? Он придет забрать Джулию?

Нотки ужаса в его голосе повергли Селию в панику.

— Я ухожу, — метнулась она. — Я уезжаю отсюда и забираю детей.

Я откинулась в кресле. Все было разрушено, как и сказала Селия. И собаки Каллера ждали меня в моем саду.

— Я пойду запрягу лошадей, — немедленно отозвался Джон и вышел из комнаты, даже не взглянув на меня.

Вопросы роились в его мозгу, но, бросив взгляд на Селию, он начал действовать. Он не верил мне. Но он понимал, что все рушится вокруг нас и он должен спасти невинных.

Гарри сидел, уткнувшись лицом в стол, и тихо рыдал. Он был похож на ребенка, оставленного среди развалин.

Я услышала шаги Селии на лестнице и, как сомнамбула, вышла в холл. Она уже спускалась с обоими детьми. Мой сын даже не проснулся. Его темные ресницы бросали тень на раскрасневшиеся щеки, а большой палец был во рту. Я прижалась носом к его сладко пахнущей голове. Но я ничего не почувствовала. Я ничего, ничего, ничего не чувствовала.

— У тебя ничего не осталось, да, Беатрис? — Глаза Джона смотрели на меня с любопытством. — Все пропало?

Я выпрямилась и холодно взглянула на него. Ничто не могло тронуть меня.

Селия пошла к выходу, не сказав ни единого слова, даже не посмотрев на меня. За ней, медленно ступая, шел Гарри. Он словно ослеп и оглох от шока, и Селия выполняла для него роль поводыря. Мой муж тоже прошел мимо, не сказав мне ничего. Я услышала, как они пересекли коридор. Затем хлопнула дверь. Я осталась одна.

В холле было темно, как ночью, от мрака за окном, и тени сгущались в углах. Но я не боялась теней. Наконец-то мне не надо бояться привидений и неизвестной опасности. Она уже рядом, вот здесь. Сбылись мои худшие страхи.

И вот мой дом, мой любимый Вайдекр наконец стал моим. Только моим. Никогда прежде он не принадлежал мне так полно. Ниоткуда не доносилось ни звука. Я была здесь совершенно одна. Одна в усадьбе, одна на земле. Здесь все принадлежало только мне.

Я шла через весь дом как в трансе. Прикоснулась рукой к резным панелям, потрогала деревянные перила. Погладила полированную поверхность стола. Она была такой теплой и гладкой. Серебряная ваза с цветами стояла в центре, розы поникли и смотрелись в свое отражение. Я едва тронула их рукой, как они осыпались. «Разрушительница», — вспомнила я слова Селии и не улыбнулась.

Круглая деревянная ручка двери была просто маленьким чудом в моей ладони. Затем мои пальцы пробежали по каминной доске, и я почувствовала приятную шероховатость вайдекрского песчаника. Здесь стояли фарфоровые статуэтки, привезенные Селией из Франции. Я погладила их и розовую ракушку, которую когда-то нашла в Фенни. И заодно маленькую китайскую сову, которую кто-то из служанок поставил здесь вместе с другим фарфором. Я уже ничего не боялась. Каллер идет ко мне. Он скоро будет. Больше мне не нужны тайные послания.

Моя рука коснулась гобеленовой обивки стула, на котором я так любила сидеть перед огнем. Затем я оставила гостиную и прошла в мою контору. Мою особую комнату. Я шла грациозной походкой, с легким сердцем, будто не произошло ничего особенного. Только чуть медленнее, чем обычно. Я почти ничего не видела. Мне мерещилось, будто я иду по длинному-длинному туннелю и впереди меня туман.

Прежде чем зажечь свет, я подошла к окну. Буря бушевала где-то над холмами, там сверкали молнии. Розовый сад стоял пустой, собаки Каллера ушли. Они ему уже не понадобятся, он был рядом и все видел сам. Возможно, он проследил, кто уехал из усадьбы и кто остался. Он знал, что я здесь одна. И жду его. Он понял, что я знаю о его близости, так же как он знает о моей. Я вздохнула, будто это знание означало мое согласие, и отошла от окна, чтобы зажечь свечи. Затем стала разжигать камин, в комнате было влажно. Я положила на пол подушку и села перед камином, глядя в огонь. Мне некуда было спешить. И ничего не надо было планировать. Сегодня все пойдет по его плану, и мне наконец-то ничего не нужно делать.

ГЛАВА 20

Этот сон начался, я думаю, сразу.

Я знаю, знаю, что это был сон. Но некоторые события жизни казались мне менее реальными. Каждый день этого изнуряющего лета был менее реальным, чем мой сон. Когда я сидела у камина и отсутствующими глазами смотрела в огонь, я услышала шум, совсем непохожий на раскат грома. Это был звук открываемого окна. В комнате неожиданно стало совсем темно, так как кто-то у окна загородил свет. Я вяло повернула голову и не стала звать на помощь. Я открыла рот, но не закричала. Я только замерла, полусидя, ожидая, что сейчас будет.

Он молча подошел ко мне и отодвинул стул от моей спины, чтобы я могла лечь. Он обнял меня, но я не шелохнулась. Только мои глаза сверкали в лунном свете.

Он стал целовать мои ключицы, шею. Затем, расстегнув платье, поцеловал сначала одну грудь, сосок которой был похож на спелую смородину, а потом стал целовать другую. Я обрела голос, но с моих губ слетел только возглас наслаждения. Я шевельнулась, но моя рука потянулась не к оружию, а к нему, к его знакомому, любимому телу. Тяжелому как камень.

Он отбросил мою руку, и его голова скользнула вниз, по моему гладкому, бархатистому животу и дальше. Он не был нежен. Он не целовал меня. И не ласкал языком. Он вонзил в меня зубы, как будто изголодался по мясу, по моей самой сокровенной плоти.

Я вскрикнула, но в тишине не прозвучало ни звука. Он впивался в меня, его щеки двигались, и щетина царапала мои бедра. Я пыталась, собрав всю волю, оставаться пассивной при этом, подобном сновидению, нападении, но неожиданно для себя застонала, и это не был стон боли. Обеими руками я обняла его голову и прижала ближе к себе, и, когда его язык скользнул внутрь меня, я вскрикнула в экстазе. Я ласкала его, я прижимала его голову к себе, зарывалась пальцами в его кудрявые жесткие волосы и наконец тихо прошептала: «Ральф».

Когда я открыла глаза, я была одна. Одна. Опять одна.

Начинало светать. Свечи догорали. Грозовое небо стало чуть светлее, но буря не утихала. Она бушевала над холмами и опять приближалась сюда. Я чувствовала огромное напряжение этого будто обожженного неба. Я не знала, спала ли я ночью.

Окно было открыто. Хотя прошлой ночью я заперла его на задвижку. Я помнила это. Я точно знала, Ральф просунул острое лезвие и отодвинул ее. Он мог затем перекинуть ноги через окно и войти в комнату. Войти?..

Я вскрикнула. Я помнила ощущение сильных бедер Ральфа, но не ниже колен. Я не могла ничего понять. И не могла ни о чем думать. Я только повторяла его имя, а мои руки помнили прикосновение его густых завитков, когда я погружала в них свои пальцы.

Ральф.

Я подошла к окну, рама которого повисла на петле, и посмотрела в сторону холмов. Что-то непонятное, сверкающее, как отдаленные вспышки огня, росло на горизонте.

Ральф.

Все разваливалось с тех пор, как я потеряла его.

Мне было больно. Я проснулась от острой боли внизу живота. Но теперь заныло у меня под ребрами. Эта боль посещала меня так часто, что я уже сжилась с ней. Она не отпускала меня, пока все не пошло прахом, пока все дороги не стали вести в никуда, пока все вокруг не стало одинаковым и безразличным для меня. Она началась из-за моей тоски по Ральфу и из-за того, что его все не было со мной.

А сейчас он придет.

И я сама знала это. Потому что мы с ним были искалечены одним капканом. Потому что он был мой, хотя я пыталась убить его. Он был мой, хотя я пыталась разрубить его пополам, как яблоко. Он принадлежал мне, хотя пришел, чтобы убить меня.

А я принадлежала ему.

Окно неожиданно распахнулось, и мои глаза скользнули по аллее. И я увидела свет факелов, направляющихся к дому. Они двигались в тени деревьев. Я оставалась совершенно спокойна. Ральф, или сон о нем, был со мной, и я покончила с жизнью без него и с надеждой убежать от него. Я опять стала тем ребенком, который ничего никогда не боялся.

Я обернулась к зеркалу, освещаемому вспышками молний, и распустила волосы, стряхнув с них пудру и позволив им свободно струиться по моей спине. Так я носила их, когда мы детьми играли в лесах Вайдекра. Я улыбнулась своему отражению. Если бы я была суеверна или если бы здравый смысл оставил меня, мне бы следовало перекрестить пальцы для защиты от ведьмы, что глядела на меня из зеркала. Она была прекрасна, ее глаза сияли как изумруды, а лицо было бледным как алебастр. Это был падший ангел, залетевший на бал к сатане. В моем сердце запела радость. Неожиданный удар грома прозвучал скорее как салют королеве, чем как колокол по погибшей душе.

Гроза приближалась.

Холодный ветер донес до меня запах дождя, пролившегося над дальними лугами. Дождя, который должен был смыть всю грязь и боль.

Дождь пришел.

И явился Ральф.

Я подошла и села на подоконник, мое платье сверкало в непрестанных вспышках молний. Эта ночь принадлежала демонам. Я следила за приближением факелов. Скоро они будут здесь. Очередная вспышка осветила первые фигуры у дома, казалось, они возникали из самого дождя.

Молния опять расколола небо пополам, и я увидела двух собак. Обе черные как смоль, они шли одна за другой, как он приучил их.

И тут я увидела его.

Крестьяне не лгали, когда рассказывали мне о нем. Лошадь была без единого светлого пятнышка. У нее все было черным: грива, голова, глаза, ноздри — и устрашающей величины. Она казалась гораздо крупнее, чем Тобермори. На ней возвышался Каллер, его ноги были обрублены по самые колени, но сидел он так, будто сросся с конем, будто это было единое существо. Он скакал как лорд, одной рукой сжимая поводья, а другую — уперев в бедро. В ней что-то блестело, но я не разобрала что.

Вспышка молнии осветила мое белое лицо в окне, и собаки, заметив меня, метнулись на террасу. Одна из них присела на задние лапы и завыла, будто при виде нечистой силы.

И Ральф обернулся ко мне.

Он увидел меня.

Его огромная лошадь переступила через перила, будто их и не было. Я стремительно вскочила на ноги, словно девушка, поджидавшая своего возлюбленного. Распахнув окно, я шагнула на террасу, и тут на меня обрушилась стена ливня. Мои волосы, мое платье облепили меня в то же мгновение.

Толпа позади Ральфа замерла, испуганная и внимательная. Факелы шипели, поливаемые дождем, и бросали призрачный свет на лица. Из-за раскатов грома я ничего не слышала, непрестанные вспышки молний ослепили меня, но я шла прямо к улыбающемуся лицу Ральфа, высоко подняв голову и не боясь сверкающего в его руке ножа. Я узнала этот нож. Этим ножом он перерезал горло попавшему в капкан оленю.

Я улыбалась, и в синем свете молнии он увидел мои радостные глаза и наклонился, будто хотел взять меня с собой и никогда больше не отпускать, не отпускать, не отпускать.

— О Ральф!

В моем голосе звучало страдание целой жизни. И я протянула к нему руки.

Его рука взлетела и опустилась вниз, будто грянул гром. И тут молния стала черной.

ЭПИЛОГ

Вайдекр-холл обращен фасадом на юг, и солнце весь день освещает желтый камень этой стороны, милосердно оставляя в тени другие стены, все в больших черных обгорелых отметинах, и почерневшие, обугленные стропила крыши.

Когда идет дождь, черные пятна на стенах расползаются еще больше и ветер гоняет по саду бумаги из дома: счета мисс Беатрис, старые письма и даже карту поместья из ее конторы.

Когда придет зима и ночи станут длинными и темными, никто из Экра не отважится даже приблизиться к усадьбе. Мистер Гилби, лондонский торговец, хочет купить этот дом, но колеблется, напуганный плохой репутацией здешней бедноты и страшась толпы мятежников. Если он все-таки отважится на покупку, отстраивать дом заново ему придется не раньше лета, и при этом ему надо будет привезти работников из другого графства. В Суссексе никто не смеет прикоснуться к дому. Никто из крестьян даже ногой не ступит в вайдекрский лес, хотя заборы сняты и тропинки вновь открыты. Тело мисс Беатрис было найдено в листьях, в укромном местечке сада, там, где она любила прятаться ребенком. И сейчас люди говорят, что она является в лесу, рыдая о своем брате, который умер в ту же ночь, что и она. Она плачет и ходит по своей земле, сжимая в одной руке пригоршню земли, а в другой — пучок колосьев.

Если мистер Гилби все-таки рискнет купить это поместье, он не будет тревожиться ни о привидениях, ни о прибылях. Не такой он человек, чтобы обращать внимание на какие-то слухи. Его деньги надежно помещены в Сити. Он не станет вверять их ни капризам погоды, ни здоровью скота, ни настроениям богов Вайдекра. Ничего этого он не хочет. Но пока он колеблется, новые поля зарастают травой и снова превращаются в луга. Если он не приедет в Вайдекр до весны, то найдет Экр почти прежним, как будто не было двух тяжелых лет, как будто никогда не было на свете мисс Беатрис.

Медленно поправляются Селия, Джон и дети. В ту роковую ночь Селия уехала супругой богатого сквайра, а вернулась обездоленной вдовой. Теперь она живет в маленьком Дауэр-хаусе. Она уже второй год в трауре, но ее лицо под черной вуалью дышит спокойствием. Дети любят гулять вместе, торжественные в своих черных одеяниях. Когда они отправляются на прогулку, они крепко держатся за руки, а когда молятся, склоняют друг к другу свои головки, и светлые волосы Джулии касаются густых черных кудрей Ричарда. Джон Мак-Эндрю тоже живет во Дауэр-хаусе, воспитывая сына и помогая вдове приспособиться к новой жизни. Все, что он имеет, — это небольшое денежное пособие от отца. Ходят темные слухи, что мисс Беатрис выкрала его деньги для своего сына, но в здешних краях никто не станет говорить худо о мисс Беатрис.

Она вошла в легенду. Вайдекрская ведьма, которая обернула землю в золото всего за три сладких года, а потом иссушила ее насквозь всего за два. Когда она выходила в поле молоденькой девушкой, цветы распускались у нее под ногами. Рыба приплывала к берегу, когда она шла вдоль Фенни. Дичь становилась тучной и сама шла к вам в руки, когда мисс Беатрис заходила в лес. Она была подлинной богиней Вайдекра, такой же щедрой, злой и непредсказуемой, как все настоящие боги.

Когда она обернулась против земли, люди стали умирать. Когда она перестала любить, наступил голод. Ничто не росло у крестьян. В лесу пропали тропинки. А старый дуб рухнул на землю, когда она рассердилась на него одним летним днем.

Люди не могли справиться с ней. Экр уже умирал от голода. И тогда один из старых богов, принявший облик безногого человека, похожего на кентавра, однажды прискакал к ее окну, перекинул ее через седло и умчался. И никто больше никогда о нем не слышал. Он пропал. Он ушел туда, где живут другие боги. Обратно, к живому сердцу земли, где они сидят вместе с мисс Беатрис и улыбаются друг другу.

Вайдекр-холл смотрит фасадом на юг. Сейчас это одни развалины, и никто не приходит туда. Никто. Кроме маленьких Ричарда и Джулии, которые любят играть в заброшенной беседке. Иногда Джулия поднимает голову и смотрит на руины большими детскими глазами. И улыбается так, будто они ей очень нравятся.

Примечания

1

Название поместья образовано из английских слов wide — широкий, обширный, и acre — акры. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Сквоттер — человек, незаконно поселившийся на незанятой земле.

3

Подменыш — по английским поверьям, ребенок, оставленный эльфами взамен похищенного.

4

От англ. short horn; поголовье молодого скота.

5

Бейлиф — в Англии управляющий имением.

6

Canny (англ.) — умный, хитрый, умелый.

7

29 сентября, день окончания сезонных работ и расчетов с работниками.

8

Толкайте, тужьтесь (фр.).

9

Выходит, выходит (фр.).

10

У вас чудесная дочка (фр.).

11

Меласса — черная патока.

12

Дворец шотландских королей.

13

В пандан — в дополнение, под пару.

14

Перчатки без пальцев.

15

Поссет — горячий напиток из молока, вина и пряностей.

16

Йомены — крестьяне, имеющие собственное хозяйство.

17

От англ. to cull — распределять, отбирать.

18

В период английской буржуазной революции ХVII в. — презрительная кличка сторонников парламента.

19

Валлиец — уроженец Уэльса.

Content

Филиппа Грегори
ВАЙДЕКР, ИЛИ ТЕМНАЯ СТРАСТЬ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ЭПИЛОГ

Примечания