Павел Войнович

Воин под Андреевским флагом

Вступление

О герое нашей книги я слышал еще в детстве. Дед и отец изредка рассказывали мне кое-что о нем, правда, их знания были довольно скудны и приблизительны. Как-то отец приобрел многотомную, с потертыми обложками и с пожелтевшими страницами, санкт-петербургскую энциклопедию «Просвещение» 1905 года, где сказано следующее: «Войнович, граф Марко Иванович, по происхождению далматинский славянин, в 1770 поступил волонтером в русскую эскадру в Архипелаге, где отличался своей храбростью… а в 1788 году выдержал упорное сражение с турецким флотом у острова Фидониси»… Позже я нашел сведения о Марко Ивановиче и в других дореволюционных источниках, в них отмечались и даже подчеркивались такие его качества, как честность и усердие на службе Ее Императорского Величества Екатерины Второй.

Однако в советских справочниках 1940-х и более поздних годов о нем приходилось читать совсем другие формулировки: нерешительный, пассивный, бесталанный и прочее. И что, в конце концов, Марко Войновича на посту командующего Черноморским флотом с успехом сменил талантливый и даже гениальный Федор Ушаков – не проигравший ни одного сражения величайший флотоводец, «Суворов на море». При этом было совершенно непонятно, каким образом «бесталанный» иностранец Марко Иванович Войнович, поступив в русский флот мичманом, дослужился до адмирала, дважды став Георгиевским кавалером в двух турецких кампаниях. От чрезмерно негативного описания адмирала Войновича возникало ощущение противоестественной небывальщины, получался некий гротескный образ антигероя, а не реального человека. Примечательно, впрочем, что эти ругательные отзывы местами разительно отличались друг от друга, выдавая буйную фантазию авторов, далеко уносившую их от содержания исторических документов, сохранившихся в архивах.

Априори мы, конечно, склонны были доверять сведениям до 1917 года, но все-таки немного смущало одно якобы фактическое обстоятельство: в турецкую войну 1787–1791 гг. адмирал Марко Войнович на Черном море за два с половиной года выиграл одно сражение у острова Фидониси, а сменивший его на посту командующего флотом Федор Ушаков за каких-нибудь полтора года одержал три громкие морские победы, да и успех у Фидониси советские авторы приписывали ему же. Со временем возросшее желание разобраться в этой давней истории и установить истину побудило меня детально изучить все обстоятельства. Для этого потребовалось провести поиски документов второй половины ХVIII века в библиотеках и архивах. Я благодарю за помощь сотрудников Музея книги Российской государственной библиотеки Ирину Юрьевну Фоменко и Ирину Леонидовну Карпову, сотрудников Морской библиотеки Севастополя, сотрудниц Городского архива города Котора (Черногория) Елену Стахиню и Снежану Пейович. Также я выражаю признательность мэру города Херцег-Нови (Черногория) Жарко Становчичу за приглашение нас с отцом в 1990 году и нашим друзьям в этом городе Георгу и Лидии Будечам.

Узелки на удачу

Престарелый адмирал Спиридов, запахнувшись в турецкий халат, уже не первый час сидел у себя в кабинете. И вчера, засыпая, и сегодня, проснувшись еще до рассвета, он никак не мог урезонить рой мыслей, крутившихся в голове. А раздумывать было над чем. Вчера курьер доставил рескрипт государыни Екатерины: ему опять предлагалось возглавить морскую военную экспедицию в греческий Архипелаг. На первое предложение он осмелился ответить отказом, сославшись на болезни. Опытный, прошедший множество кампаний на разных морях, адмирал как никто другой понимал все трудности затеваемого похода. С семью линейными кораблями, фрегатом и несколькими мелкими судами предстояло обогнуть всю Европу – это 8 тысяч миль! – и зайти в самое подбрюшье Османской империи, в Эгейское море, а там… Там стоял турецкий флот: 16 линейных кораблей и 8 фрегатов! При этом нет никакой базы для наших кораблей… Да и не хотелось к тому же поступать под начало молодого, всего-то 34 года, графа Алексея Орлова, ничего не смыслившего в морском деле.

Императрица была поражена и раздосадована его отказом. Но она умела ласкою и невероятной щедростью склонять людей на свою сторону: произвела Спиридова из вице– в полные адмиралы, назвав при этом главным флагманом флота.

«С другой стороны, англичане обещают всяческое содействие… – думал Спиридов. – Да и для сына будет верный шанс проявить себя…» Он еще раз прочел строки, написанные размашистым почерком государыни: «…Провезти сухопутные войска с парком артиллерии и другими военными снарядами для содействия графу Орлову, образовать целый корпус из христиан к учинению Турции диверсии в чувствительнейшем месте; содействовать восставшим против Турции грекам и славянам, а также способствовать пресечению провоза в Турцию морем контрабанды». О подчинении Орлову – ни слова. Напольные часы в гостиной мерно отбивали одиннадцать ударов, но адмирал, задумавшись, их не слышал. Надо было принимать решение…

А через неделю, 18 июня 1769 года, императрица с пышной свитой приехала на флагманский корабль «Европа», стоявший на Кронштадтском рейде. Играла музыка, палили из пушек, пили шампанское. Тут последовали новые милости: Екатерина вручила новоиспеченному адмиралу орден Святого Александра Невского и повесила ему на шею образ Святого Иоанна Воина. Сильно вдруг разволновавшийся Спиридов поцеловал государыне руку и попросил… навязать узелков на удачу! Кто-то услужливо протянул ленту, и Екатерина, смеясь, стала вязать узелки.

В Кронштадте поглазеть на торжества собралась порядочная толпа. Среди оживленной публики был молодой человек Марко Войнович, приехавший в Санкт-Петербург из далекой Далмации и поступивший на службу в русский флот. Он внимательно и грустно смотрел на палившие корабли, назначенные не сегодня завтра отправиться в далекий поход.

Служба на холодной, суровой Балтике протекала незаметно, без особых продвижений (см. прим. 1). Разразившаяся турецкая война давала честолюбивому юноше хороший шанс проявить себя и сделать карьеру. Но в первую эскадру Спиридова Марко не попал, оставалось лишь ждать и надеяться.

Побеги древа

Основателем сербского рода Войновичей был Воин, князь Ужицкий, воевода и один из знатнейших вельмож короля Стефана Дечанского. Первое упоминание Воина в летописях относится к 1322 году. Он владел землями от города Ужица на западе Сербии до самого моря. Женившись на принцессе Теодоре, Воин имел от нее дочь Селу и трех сыновей. Участвуя со своей дружиной в постоянных войнах с Византией, Болгарией, Венгрией и Дубровником, породнившись через детей с влиятельными старосербскими фамилиями и определив на службу при Дворе сына Милоша, воевода Воин в результате значительно расширил свои владения и добился высокого положения в окружении царя Стефана Уроша IV (Душана Сильного). Для этого ему потребовались не только прирожденная способность к воинскому искусству, но и политическая гибкость, выдержка и проницательность. Его старший сын Милош Войнович умер молодым и не оставил потомства (он сохранился в народной памяти, став героем сербского эпоса так называемого «предкосовского цикла»). От среднего сына Алтомана родился Никола, не оставивший потомства. Лишь младший Войислав через двух своих сыновей далеко продолжил родовое древо: от них пошли, в свою очередь, фамилии Войновичи, Войиновичи, Вуйновичи и Вуиновичи, а также: Милошевичи, Сердаревичи, Кнежевичи, Войиславичи, Биелановичи, Накичичи, Леличи, Лаличи, Вуйовичи, Жаричи… В XIX веке доктор Константин Войнович «покатоличил» и стал писать про себя: «По роду серб, по политике хорват, а по вере католик». А его сын Иво стал известным хорватским драматургом.

Так из семьи Воина образовались многие роды Сербии, Черногории, Хорватии и Боснии, говорящие на одном языке (теперь он в силу политических причин в разных государствах называется сербским, черногорским, хорватским и боснийским), но имеющие разную веру и формально разные национальности – такая вот получилась история балканских стран в миниатюре.

С турками у Марко Войновича, как и у многих славян на Балканах, были давние счеты: в 1692 году, после неудавшегося восстания, его прадед Йован во главе 60 христианских семейств ушел из турецкой Герцеговины на побережье Адриатики – под защиту венецианского флага (2). Поселившись в приморском городе Херцег-Нови (Новый герцог), многие Войновичи приобщились к морскому делу и успешно служили во флотах разных стран, зачастую достигая высоких чинов.

Традиция мореплавания в Которской бухте на юге Далмации берет начало еще со времен древних иллирийцев и римлян. Бухта врезается в сушу на 28 километров, образуя естественную и удобную гавань для кораблей. Ее чаще называют Бока (Bocche di Cattaro) – на староитальянском языке это и есть залив, в прямом переводе означает «рот», «пасть». Жители этих мест, бокели, сотни лет считались лучшими мореходами.

Известный мореплаватель, бокельский капитан, навигатор и математик Марко Мартинович в 1697 году получил от венецианского Сената задание обучить 17 русских князей и бояр, которых царь Петр I послал в Венецию обучаться мореплаванию. Загоревшись идеей организации судоходства и кораблестроения в России, Петр Великий лично ездил в Голландию и Венецию, где обучался морским наукам. В Венеции Петру и порекомендовали Марко Мартиновича.

Мартинович открыл в городе Пераст школу мореплавания, известную под названием «Наутика» («Навигация»), в которой обучал будущий командный состав русского флота. В музее г. Пераст хранится картина 1711 года «Русские бояре учатся по повелению Петра Великого морскому делу у Марко Мартиновича». В перечне, написанном старым латинским шрифтом, можно разобрать имена князей: Бориса Ивановича Куракина («пасынка царя»), трех братьев Голицыных: Петра, Дмитрия, Федора; Ивана Даниловича; Андрея Ивановича Репнина; боярина Абрама Феодоровича, «брата царицы Московской»; Владимира Шарометева (видимо, Шереметева), «брата генералова»; Михайлы Вртичева; Никиты Ивановича Бутурлина. Следует упомянуть еще графа П.А. Толстого, впоследствии служившего послом в Константинополе. В 1698 году он написал в своем путевом дневнике: «Приплыли мы к местечку, которое называется Пераста, и есть в нем много сербов, которые суть веры греческой. Имеют достаток, домы имеют строения каменного, к московскому народу зело приветны и почитательны». Историческая память не всегда справедлива – учителями морского дела при Петре Первом у нас обычно считают только немцев да голландцев…

С приезда российских бояр в Боку Которскую началось широкое и долгое сотрудничество бокелей и русских в морском деле. На протяжении последующего XVIII века уже выходцы из Боки приезжали служить в Россию. Уроженец Пераста адмирал Матия Змаевич командовал одной из эскадр русского флота, нанесшего в Гангутском сражении сокрушительное поражение шведам. Петр Первый наградил его боевым знаменем, которое хранится теперь в том же музее.

Помимо Змаевича, прославились в России представители родов Владиславичей, Вучетичей, Ивеличей и Войновичей, из которых особо отличились Марко и его старший двоюродный брат Йован, или по-русски Иван.

Человек в середине корабля

Только спустя год после ухода эскадры Спиридова в числе нескольких сотен моряков экипажа нового 66-пушечного корабля «Святой Георгий Победоносец» мичман Марко Войнович отправился из Кронштадта в Ревель, а оттуда в конце июня – в Средиземное море в составе уже 3-й Архипелагской («Архипелажской», как тогда говорили) эскадры контр-адмирала «Ивана Николаевича» Арфа, датчанина в русской службе (3).

Должность Марко на флагманском корабле была очень ответственная: огромные паруса ограничивали капитану обзор средней и носовой части палубы, и для обеспечения точного исполнения команд назначался находившийся посреди палубы мичман (от английского midshipman — «человек в середине корабля»). В длительном переходе кораблей вокруг Европы для молодого моряка это была неоценимая практика.

Помимо флагманского «Георгия», в поход отправились 66-пушечный корабль «Всеволод» и «Азия» – 54 пушки. Цель этой небольшой эскадры была конвоировать 13 зафрахтованных английских транспортов с провиантом и войсками (523 человека гвардии Преображенского полка и 2167 человек другой пехоты) для подкрепления сухопутных сил, действовавших в Архипелаге под командой графа Орлова.

По расчетам командующего эскадрой контр-адмирала Арфа месяца через три должны были быть на месте. Однако, добравшись до Копенгагена, простояли там целый месяц – сказался значительный перегруз кораблей, с одного из них пришлось снять не только часть провианта, но даже 16 (!) 6-фунтовых пушек.

14 сентября прибыли в Англию. На Дильском рейде в Английском канале (в проливе Па-де-Кале) к эскадре присоединился только что купленный в Лондоне фрегат «Северный Орел» с экипажем, отставшим в прошлом году от эскадры адмирала Спиридова. 20-го двинулись дальше, к британскому Гибралтару.

В Бискайском заливе и Средиземном море императрица рекомендовала контр-адмиралу Арфу держаться подальше от берегов Франции, Испании и неаполитанского королевства Обеих Сицилий: «Со всеми сими Бурбонскими Дворами имеем Мы только наружное согласие и можем, конечно, без ошибки полагать, что они Нам и оружию Нашему добра не желают», однако «нельзя ожидать и того, что они шествию Вашему явно и вооруженной рукой сопротивляться стали». Впрочем, «весьма легко статься может, что французы по обыкновенному своему коварству» устроят какие-либо провокации.

19 октября эскадра прибыла в британский Порт-Магон на острове Менорка, где еще простояли больше двух месяцев – взбунтовались англичане-матросы на транспортах. Здесь из-за неполадок остался для килевания корабль «Всеволод» с пятью транспортами. Дальнейший путь к Мальте был уже опасен: совсем рядом, в Тунисе, стояла крупная эскадра турок, и на горизонте в любой момент могли показаться корабли с белым полумесяцем на флагах.

Лишь 25 декабря добрались, наконец, до российской базы Ауза на острове Парос в Эгейском море.

Война в Архипелаге

Мои солдаты идут на войну с турками, будто на свадьбу.

Екатерина II – Вольтеру

Кампания 1771 года: штурм крепости Митилена

Кто выбрал остров Парос как главную базу русского флота – неизвестно, но выбор был удачный. Лежащий в южной части Эгейского моря, в 90 милях от турецкого берега, Парос имеет две большие бухты, удобные для стоянки судов. Островитяне (в документах того времени они назывались приматами) с восторгом приветствовали приход русских кораблей. На острове быстро было построено адмиралтейство для ремонта судов, а рядом склады, казармы, пекарни, прядильни… У входов в обе бухты острова устроили береговые батареи. После Пароса русские заняли еще 26 островов Архипелага, причем их жители обращались к командованию эскадры с просьбой принять их в российское подданство. Для обеспечения флота и полков пехоты местное население было обложено податью на хлеб, вино, строевой лес и прочее. Однако ни этой подати, ни дорогостоящих привозных товаров в полной мере не хватало, поэтому снабжение часто поступало путем захвата торговых судов – в основном турецких, но также и других стран, снабжавших всевозможными припасами Константинополь.

С начала открывшейся после зимних штормов кампании Марко Войнович был назначен командиром 12-пушечной полакры «Ауза». (Сразу следует заметить, что парусный флот в ХVIII веке отличался чрезвычайным разнообразием. Кораблями тогда назывались парусные военные суда с тремя мачтами, оснащенные пушками числом от 50 до 100, – они располагались по обоим бортам судна на одной-двух закрытых палубах (деках) и на открытой палубе. Помимо кораблей, во флотах были суда поменьше: фрегаты (4), шебеки (5), полакры, тартаны, соколевы (6), боты, кирлангичи, лансоны, фелуги, шайки, волики, шаитьи и прочие, различавшиеся между собой размером, формой корпуса, числом мачт, типом парусов и т. д. Не всегда различение типов судов было четким: в дальнейшем мы увидим, что, например, шебеки иногда назывались фрегатами, а крупные многопушечные фрегаты – кораблями.)

Будучи искусным навигатором, Марко горячо взялся за дело «и вскоре храбростью и знанием своего дела обратил на себя особое внимание не только начальства, но даже самой Императрицы» (историк Ал. Соколов, XIX век).

В феврале Марко захватил, или, как тогда говорили, взял в приз, судно с турецкими товарами. В другой раз, завидев в море 17 шебек, Войнович пустился за ними и все взял в призы – они оказались нагруженными пшеницей (7). В апреле взял турецкий волик с табаком и артиллерийскими снарядами (8).

Когда командир фрегата «Слава», капитан Белич, пал в стычке с албанскими наемниками, 16-пушечный фрегат был отдан Марко Войновичу, произведенному уже в лейтенанты – он стал одним из первых моряков-иностранцев в Архипелаге, получивших аттестат офицера российского флота. И вскоре своими действиями Войнович оправдал и присвоенный чин, и название фрегата (купленный в 1770 году в Архипелаге, фрегат был назван «Славой» в честь только что одержанной Чесменской победы).

В конце лета граф Алексей Орлов решил вести войну от Негропонта (остров Эвбея) вдоль всего европейского берега до Дарданелл, а с другой стороны – вдоль малоазиатского побережья, с тем чтобы этими действиями отвлечь турецкие силы от Дуная. Флот разделили на эскадры.

1 августа фрегат «Слава» в составе отряда графа Федора Орлова вышел из Аузы в крейсерство к анатолийскому берегу.

6-го числа Марко Войнович командовал десантом в местечке Левиса в заливе Макри на острове Родос. Десантники захватили 7 шебек и береговую батарею, сожгли склады.

24 октября эскадра Спиридова (в ее составе был и фрегат «Слава») подошла к крепости Митилена на острове Лесбос. Получив донесение, что в Митиленском адмиралтействе строятся два 74-пушечных корабля и шебека, адмирал Спиридов решил атаковать крепость и овладеть адмиралтейством.

В этой операции вместе с Марко принял участие его двоюродный брат Иван Войнович, состоявший тогда в чине секунд-майора.

1 ноября Спиридов подошел к крепости, разделив свою эскадру на две части: первая, под кейзер-флагом (т. е. флагом командующего), должна была высадить десант на южной стороне крепости. Другая часть, куда входил и фрегат «Слава», высаживала Шлиссельбургский полк и волонтеров-албанцев на северной стороне (9).

На следующий день по сигналу начали свозить на берег десант. Корабли с обеих сторон открыли огонь по крепости; под его прикрытием десант был высажен благополучно. Иван Войнович во главе отряда албанцев и славян первым среди атаковавших ворвался в турецкое адмиралтейство и водрузил на нем российский флаг.

Русские заняли богатый трофеями форштадт и одну башню крепости, взяв в ней пять медных орудий большого калибра, а в адмиралтействе – такелаж, парусину и все годные корабельные припасы. Эту добычу весь день перевозили на суда. При этом сожгли значительный запас корабельного леса. Оба корабля неприятеля и шебеку тоже пришлось сжечь, так как турецкий гарнизон крепости артиллерийским огнем препятствовал их выводу из гавани. Зато удалось увести с собой 20 мелких судов.

Потери русских: 24 человека убиты и 63 ранены – по большей части албанские ополченцы.

В начале декабря фрегат «Слава» с тремя мелкими судами был послан из Аузы на станцию к острову Псаро на зимовку.

Кампания 1772 года: операция в заливе Лагос, Патрасское сражение

Кампания началась добычей призов. В это время многие торговцы, увлекаясь выгодами, злоупотребляли правами нейтрального флага и вынудили графа Алексея Орлова издать 1 мая манифест, где было объявлено, что такие суда будут конфисковываться. Бдительность наших крейсеров усилилась: они еще до издания прокламации бороздили Архипелаг по всем направлениям и высматривали контрабандистов.

В январе Марко Войнович у Митилены сгрузил с греческой фелуги 2209 ок (примерно 2830 л) деревянного масла (сорт оливкового), а в феврале захватил турецкое судно и несколько греческих фелуг с контрабандой.

28 февраля контр-адмирал Андрей Власьевич Елманов на корабле «Святой Георгий Победоносец» повел эскадру из 4 кораблей, 5 фрегатов («Слава» в том числе), бомбардирского судна и пакетбота в крейсерство к Дарданеллам. Цель похода Елманова состояла в том, чтобы разбить турецкий отряд, вышедший из Дарданелл. И действительно, 6 алжирских фрегатов и 6 галер показались было в Архипелаге, но, узнав о приближении русских, спешно возвратились в пролив. Русская эскадра взяла при этом немало призов.

В начале марта фрегат «Слава» под командой лейтенанта Войновича послан от эскадры в залив Лагос, к северу от острова Тассос. В заливе стояло 13 турецких судов и одна полугалера. Войнович, подойдя на картечный выстрел, встал против них на шпринг (бросил якоря так, чтобы стрелять с борта) и открыл огонь. В панике турки спешно покидали суда и спасались на берегу. От частой пальбы на «Славе» разорвало 3-фунтовую пушку, и Войнович был ранен осколками. Но бой продолжался: на берегу увидели еще батарею о четырех пушках, сбили ее и пушки перевезли на фрегат. Из оставленных судов взяли в приз четыре больших волика – один о 6 фальконетах, другой о 4, а третий и четвертый имели по 2 пушки. На этих судах получено в добычу 5 тысяч килов (20,5 т) пшеницы и 2 тысячи мешков табака. Еще 4 судна сожжены, 2 разбиты и потоплены.

За эту операцию лейтенант Марко Войнович 8 сентября был награжден орденом Св. Георгия IV степени, Всемилостивейше пожалованным ему по аттестации адмирала Спиридова, о чем есть запись в «Реестре господам Генералам, Штаб и Обер-Офицерам, тем, кои получили, за отменную против неприятеля храбрость, ордена Святого Великомученика Георгия Победоносца», – за подписью графа Орлова, с окончательной формулировкой: «За храбрость и мужество, оказанные во время командования его небольшим судном при устье Дарданельского канала и вдоль европейских берегов, где он атаковал неприятельские суда под батарейными пушками и овладел из них четырьмя с грузом, потом, зделав десант на берег, отбил у неприятеля 4 пушки».

В апреле русские получили сведения, что в Константинополь идет множество судов с провиантом и снарядами. Контр-адмирал Елманов получил приказ перекрыть Дарданеллы. Наши крейсеры не упускали призовых случаев.

Оправившись от ранений, Марко Войнович продолжал командовать фрегатом «Слава», и мы имеем следующие сведения о его действиях. В мае настиг у гавани Каподоро провиантское судно и сгрузил с него 1015 килов (4,2 т) пшеницы, 2 пушки, 7 оков (почти 9 кг) пороха и некое число огнестрельного и белого оружия. В Вольском заливе он отнял у греческой фелуги 38 контарей (1,8 т) шерсти и 6415 оков (8220 л) деревянного масла. В июне взял греческую двухмачтовую соколеву с двумя пушками и грузом из кусков свинца и 6 контарей (286 кг) дроби, 36 ок (46 кг) пороха и других разных припасов, также военной контрабанды. В следующем месяце сгрузил с английского судна у Родоса 852 мешка риса, не тронув остального товара; вблизи Самоса отнял у английского судна «Принц Георг» 804 мешка риса и 16 мешков кофе; близ Кипра выгрузил с греческого судна 76 кулей табаку и 10 контарей (477 кг) железа, принадлежавшего турецким купцам. 5 июля высадившийся с фрегата «Святой Николай» десант под командой секунд-майора Ивана Войновича овладел крепостью Кастель-Россо на острове Клидес у берегов Кипра.

Еще летом 1770 года, когда Марко Войнович был только на пути в Архипелаг, его брат Иван со своим фрегатом «Святой Николай» участвовал в знаменитом Чесменском сражении – за одну ночь были уничтожены основные силы турецкого флота: сожжено 15 линейных кораблей, 6 фрегатов и до 50 малых судов; еще 1 линейный корабль и 5 галер захвачены победителями. На кораблях находилось 1430 орудий. Турки потеряли около 11 000 убитыми, при этом потери россиян составили 3 человека убитыми и 9 ранеными. За участие в Чесменском сражении Иван Войнович получил орден Св. Георгия IV степени. Только спустя два года после Чесмы турки проявили поползновение удалить русский флот из Архипелага. У Оттоманской Порты оставались еще суда, преимущественно фрегаты и шебеки, в Адриатике, в Мраморном море, в Босфоре, у берегов Туниса. Перед самым концом обреченных на неудачу переговоров о мире, проходивших в Бухаресте, турецкое правительство вознамерилось, соединив почти все имевшиеся в его распоряжении эскадры, внезапно ударить по русскому флоту в Архипелаге и истребить его. Удобнее всего было это сделать, обманув графа Орлова ложными известиями о продолжающихся мирных переговорах. Капитан-паша Эски-Гассан предпринял все возможное старание к этому, но не ему было тягаться в зоркости, хитрости, проницательности с Алексеем Григорьевичем. Орлов никогда ни одному турецкому слову не верил, даже тогда, когда турки говорили сущую правду. Усилив наблюдение, Орлов достоверно узнал, что «миролюбивый» капитан-паша Гассан усердно собирает в один кулак:

1) эскадру из Дульциньо (совр. город Ульцин в Черногории), состоявшую из 47 фрегатов и шебек с артиллерией от 16 до 30 пушек, с транспортами, на них помещено восемь тысяч солдат. Причем эта эскадра должна взять в морейских (т. е. пелопоннесских) крепостях Модоне, Короне и Наполи-ди-Романья еще до четырех тысяч албанцев;

2) Тунисскую («барбарейскую») эскадру из 6 тридцатипушечных фрегатов и 6 шебек, с тремя тысячами солдат;

3) весь флот, стоящий в Мраморном море и Босфоре, с особой «алжирской» эскадрой.

«Такие коварные с неприятельской стороны предприятия, производимые уже в действие, принудили меня принять оборонительное оружие, захватить нужные проходы и отправить в разные места эскадры, а особливо против дульциниотов, морских разбойников, дабы не допустить оных к соединению с тунисцами», – доносил Орлов императрице. Получив сведения о том, что крупная дульциниотская эскадра турок сосредотачивается в Патрасском заливе, граф Орлов приказал контр-адмиралу Елманову принять надлежащие меры. Елманов послал в Ионическое море отряд в составе двух фрегатов – «Св. Николай» и «Слава» (командиры братья Войновичи), шебеки «Забияка» капитана Кружевича (Йована Кнежевича) и двух полакр – «Мадон» капитана Вальзамати и «Ауза» поручика Юшкова. Секунд-майору графу Ивану Войновичу было предписано занять позицию у острова Сапиенс и ждать капитана Михаила Коняева, который шел из Балтики в Архипелаг на линейном корабле «Граф Орлов» в сопровождении корабля «Чесма» (командир – капитан 2-го ранга П. Аничков), соединиться с ним и вместе идти в Патрас для истребления дульциниотского флота.

16 октября оба отряда соединились под командой Коняева у острова Цериго.

Через три дня фрегаты «Св. Николай», «Слава», шебека «Забияка» и полакра «Ауза» под нейтральными флагами пошли в разведку. Вскоре между венецианскими островами Св. Мавры и Паксо они встретили семь фрегатов и шебек дульциниотов и подошли к ним. Капитаны неприятельских судов решили, что перед ними такие же корсары, как и они, пришедшие из Адриатики. Не подозревая, что поблизости находится русская эскадра, они приняли приглашение «славянского капитана» Ивана Войновича по-дружески выпить и поднялись на борт «Св. Николая». За крепкой выпивкой капитаны рассказали о намерениях Мустафы-паши напасть на российскую базу Аузу. Секунд-майор Иван Войнович сказал им, что между россиянами и Портой заключено перемирие, на что капитаны отвечали, что им не только ни о каком перемирии не сообщено, но было строгое понуждение к скорейшему вооружению и к выходу в море. Тогда Иван Войнович представился им по всей форме и сказал, что они находятся на российском фрегате, где, по справедливости, могли бы быть захвачены в плен; однако ж он в рассуждении добровольного их к нему приезда и признания в своем намерении, а особенно из уважения к продолжающемуся еще перемирию, оставляет им свободу возвратиться на свои суда с тем, однако ж, чтоб они удалились и поспешили объявить Мустафе-паше, дабы он от своего предприятия воздержался; а иначе принудит он русский флот к сражению.

Затем наши разведчики вернулись к остальным судам, стоявшим у острова Занте. Узнав, что турецкий адмирал Мустафа-паша с флотом из 9 тридцатипушечных фрегатов и 16 шебек стоит у Патраса и поджидает из Корфу еще 12 судов с десантом, Михаил Коняев принял решение немедленно атаковать Мустафу.

25 октября, в час дня, подходя к цели, Коняев увидел турецкий флот. Но шквальный ветер с грозой и градом не позволил начать атаку. Коняев перекрыл выход из залива и отложил дело до следующего утра.

26 октября во весь день был ровный северо-восточный ветер; Коняев готовился идти на неприятеля, но Мустафа-паша, полагаясь на превосходство своих сил, первым устремился атаковать русскую эскадру всем флотом. Приближаясь к находящимся впереди фрегатам «Слава» и «Св. Николай», двум полакрам и шебеке, Мустафа открыл по ним сильный пушечный огонь. Тогда подошли линейные корабли «Граф Орлов» с «Чесмой» и тоже вступили в дело. Сражение длилось полтора часа. Одна подбитая шебека дульциниотов стала на мель. Наши мелкие суда атаковали ее и принудили команду турок искать спасения на берегу. Потом фрегаты «Слава» и «Св. Николай» с шебекой «Забияка» отрезали неприятельский фрегат и шебеку от остального флота и после жестокого огня тоже загнали на мель. Так как снять с мелей фрегат и обе шебеки не было возможности, то Марко Войнович дал команду артиллеристам «Славы» открыть по ним огонь зажигательными снарядами: книппелями и брандскугелями — и скоро сжег их. Потеряв эти суда, Мустафа уже не помышлял об атаке и, будучи сам отрезан от крепости Патрас, старался отойти к располагавшимся неподалеку Лепантским укреплениям и стать под прикрытие их пушек, а потому и лавировал туда всю ночь.

На второй день русским пришлось, в свою очередь, ограничиться лавированием и наблюдением из-за очень сильного ветра. Неприятель был усмотрен между устьем Лепантского залива и крепостью Патрас. Сосчитано было 8 фрегатов и 14 шебек. С 11 часов утра и до наступления темноты русские корабли, лавируя перед крепостью Патрас, обстреливали залпами суда противника, стоявшие на якорях под прикрытием крепостных батарей.

На третий день – 28 октября – капитан Михаил Коняев собрал военный совет, на котором было решено, несмотря на жестокую пальбу береговых батарей и неприятельского флота, идти на сближение и завязать генеральный бой, «надеясь на помощь Всевышнего Бога», добавляет в краткой реляции Коняев. В его распоряжении были два линейных корабля: «Граф Орлов» – 64 пушки и «Чесма» – 74 пушки; два фрегата: «Св. Николай» – 26 пушек и «Слава» – 16 пушек; две полакры: «Мадон» и «Ауза» – по 12 пушек и шебека «Забияка» – 18 пушек. Но у неприятеля было 9 фрегатов по 30 пушек каждый и 16 шебек (на одних – по 30, на других – по 20 пушек). Соотношение артиллерии противников: 222 русские пушки против 630 дульциниотских (не считая крепостных орудий).

29 октября, в половине двенадцатого, корабль «Граф Орлов» стал на якорь против неприятельской линии у Лепантских укреплений, повернулся на шпринг левым бортом и открыл огонь; за ним стали корабль «Чесма» и фрегат «Св. Николай», а фрегат «Слава» и шебека «Забияка» вошли в линию вслед за ними. Через полчаса жестокой, беспрерывной пальбы ядрами, книппелями, брандскугелями и картечью экипажи неприятельских судов стали бросаться в воду. С корабля капитана Коняева брандскугелем был подожжен турецкий фрегат, загорелись и другие суда. В это время из-под крепости вышло судно, показавшееся брандером (судном, груженным взрывчатыми материалами для сожжения противника). Опасаясь остаться на якорях под ветром у горевшего неприятеля, а также из-за приближения брандера наши суда обрубили якорные канаты и вступили под паруса. Для зажжения прочих неприятельских судов под прикрытием огня фрегата «Слава» и шебеки «Забияка» были посланы команды на баркасах.

Около часу дня лейтенант Мекензи поднялся на застрявший на мели турецкий фрегат, а высадившиеся с ним матросы открыли огонь из судовых пушек по находившимся на берегу вражеским стрелкам. Тем временем были поставлены паруса. Мекензи попытался шлюпкой стащить фрегат с мели. Однако это не удалось, и фрегат пришлось сжечь. То же самое повторилось на другом фрегате, тоже сожженном. Другая шлюпка под командой констапеля Сукина сожгла еще два фрегата и шебеку. Вскоре пламя распространилось по всей линии неприятельского флота, переходя от одного судна к другому. Только один фрегат и восемь шебек, стоявших ближе к Лепантскому проливу, успели скрыться; но и этот последний фрегат дульциниотов был так разбит, что вскоре затонул. Всего было сожжено 8 фрегатов и 8 шебек. После этого почти все баркасы и шлюпки, находившиеся вдоль берега, достались нам в добычу с множеством флагов и вымпелов (10).

К 16 часам все было кончено. Турки потеряли более 200 человек.

Все русские корабли были вполне целы. Потери в людях оказались только на корабле «Чесма»: один лейтенант и один матрос убиты, один капитан-лейтенант и три матроса ранены.

После этого разгрома турки до самого конца войны русский флот в Архипелаге не беспокоили.

Кампания 1773 года: взятие Бейрута

Получив известия об этих победах лишь в феврале, Екатерина была восхищена срывом турецкой попытки внезапным нападением уничтожить русский флот в Архипелаге.

«Граф Алексей Григорьевич, – писала Екатерина Орлову, – с великим удовольствием усмотрела из Ваших последних реляций о новых, Вами полученных по истечении второго перемирия победах над вероломным неприятелем…»

Шедшие в Бухаресте мирные переговоры в марте оборвались.

В кампании нового года наиболее удачными для русского флота были операции отрядов Ивана Войновича, произведенного в премьер-майоры, и капитан-лейтенанта Михаила Кожухова в Сирии. И хотя нам неизвестно, что конкретно делал в этих операциях Марко, но, несомненно, он принимал в них самое активное участие.

С апреля эскадра майора Войновича в составе фрегатов «Св. Николай» под своей командой и «Слава» Марко Войновича, шебеки «Забияка» Кудина и греческих галер «Рондинелос» и «Унионе» крейсировала между Кипром и побережьем Малой Азии.

По приказу Спиридова эскадра направилась к берегам Сирии, где против турок поднялся мятеж.

12 июня Иван Войнович бросил якорь в Суре, все суда его отряда пришли туда, порядочно обогащенные призами. Туда зашел еще 22-пушечный фрегат «Накция», посланный к Родосу, но из-за погони за призами и сильных западных ветров оказавшийся в этих местах.

Майор Иван Войнович был встречен эмиссаром Орлова в Сирии гвардии поручиком Баумгартеном, который сообщил ему, что заключил союзный договор с поднявшим мятеж лидером друзов шейхом Дахиром о совместных действиях против турок. Шейх Дахир контролировал значительную часть ливано-палестинского побережья от Хайфы до Сайды и выражал готовность перейти под покровительство России. Вскоре майор Войнович получил письмо от подчинявшегося Дахиру губернатора Сайды, просившего русских помочь друзам атаковать Бейрут. Войнович отправил шебеку «Забияка» и галеру к Бейруту. Город был блокирован с моря, и подвоз продуктов туда прекратился.

17 июля в Акку пришла эскадра капитана Михаила Кожухова в составе двух фрегатов («Святой Павел», «Надежда»), пяти полак и двух полугалер (11) и соединилась с отрядом Войновича. Кожухов принял командование объединенной эскадрой и заключил с посланником шейха Дахира договор о совместных действиях: «…Для возмездия Российским войскам за обыкновенный грабеж, который в оном случае им делать запрещается, князья и начальники Друзские обязываются заплатить в руки господина командующего Российского триста тысяч пиастров». Сверх того нашим отдавались суда, стоявшие у города, все мелкое оружие, также барабаны, флаги «и все другие воинские трофеи», какие будут найдены в городе.

19 июля суда подошли к Бейруту. Кожухов выстроил фрегаты в линию и открыл с моря огонь по крепости, чтобы отвлечь внимание турок от высадки десанта: 787 человек морских канониров под командой поручика Баумгартена и иррегулярных частей (из албанцев, греков и славян) под командой майоров Дуси и Ивана Войновича. После десятидневного обстрела в стенах были пробиты бреши. Попытки турецкого гарнизона сбросить десант в море были отражены. Однако друзы отказались идти на штурм города. Затягивание осады произошло во многом из-за нежелания отрядов местных повстанцев штурмовать крепость в период сбора урожая. Превосходство неприятельских сил не позволяло русским частям осуществить наступление самостоятельно. Было решено ожидать подкреплений от Дахира, а десанту вернуться на корабли. Русские перекрыли городской водопровод, что побудило турок начать переговоры о сдаче крепости.

В августе вновь был высажен русский десант, блокировавший город. Тем временем Дахир с друзами разбил османского пашу, направлявшегося на помощь осажденному Бейруту из Сирии.

В конце сентября турецкий наместник согласился покинуть Бейрут и отправиться на русском корабле в Сайду.

Были подписаны условия сдачи Бейрута: город переходил в руки друзов, турецкий гарнизон поступал в распоряжение Дахира. Наши войска вступили в город и на следующий день передали его друзам.

Русскими в Бейруте взяты 2 полугалеры с 17 пушками, около тысячи ядер, 14 крепостных орудий, 1 мортира, 9 фальконетов, большое количество боеприпасов и драгоценного ручного оружия. Также досталось много дорогих тканей и посуды.

Марко Войновичем от друзов была получена контрибуция в размере 300 000 пиастров (громадная сумма, эквивалентная 7,8 тонны золота), эти деньги, согласно Морскому уставу, разделили между судовыми командами. Кстати, благодарный шейх вскоре направил графу Орлову письмо, в котором сообщал о своем желании передать Ливан под протекторат России, однако это не входило в планы русского командования, и письмо осталось без ответа.

Турки потеряли около 800 человек убитыми и ранеными. Наши потери в ходе операции: 34 солдата убитыми, 96 ранеными; погибли 2 офицера. Одна потеря была особенно чувствительна для Марко и Ивана – погиб их младший двоюродный брат поручик князь Иов (Йово) Войнович.

Падение Бейрута нанесло серьезный удар по турецкой торговле, так как после блокады Дарданелл через этот порт шел основной поток товаров из Средиземноморья в Стамбул. Наши суда оставались у берегов Сирии до января следующего года, а в начале февраля вернулись на свою базу на острове Парос.

Кампания 1774 года: десант в Хиосском проливе

В феврале 1774 года адмирал Спиридов по состоянию здоровья сдал командование адмиралу Елманову и уехал в Ливорно. Хотя Эгейское море давно контролировалось русскими, у турок еще оставался канал торгового сообщения: их небольшие суденышки проскальзывали ночью вдоль малоазийского побережья к Дарданеллам. Чтобы перекрыть и эту лазейку, в ночь на 30 мая посланный из эскадры вице-адмирала Елманова отряд Марко Войновича, состоявший из фрегата «Слава», двух шебек и двух полугалер, подойдя к восточному берегу острова Хиос, высадил под прикрытием огня судовой артиллерии десант в числе 130 греков-ипсариотов (уроженцев острова Псаро) под началом корсара Иоанниса Варвакиса. Ипсариоты убили свыше 50 турок и захватили батарею в четыре пушки. Две медные и одну чугунную пушки греки доставили на борт «Славы», а одну большую чугунную пушку неподходящего калибра заклепали и сбросили в море. Находившийся при батарее магазин (склад) боеприпасов уничтожили. Затем, вновь присоединившись к эскадре Елманова, фрегат «Слава» перешел к острову Митилена и далее к проливу Дарданеллы.

В июне отряд Марко Войновича направился к островам Самотракия и Имброс, где получил «контрибуцию» скотом, а еще на 4 тысячи пиастров – хлебом для снабжения русской эскадры. До конца июля фрегат «Слава» в составе эскадры продолжал крейсировать у входа в Дарданеллы, а затем вернулся в Аузу.

Путешествие в Константинополь

10 (21) июля 1774 года был заключен Кучук-Кайнарджийский мирный договор с Турцией. По договору Османская империя уступала Азов, Таганрог, Керчь, Еникале, побережье между Днепром и Бугом, крепость Кинбурн. Крымское ханство объявлялось независимым.

На Черном море устанавливалась свобода торгового мореплавания. Русские торговые корабли получали право беспрепятственного прохода через Проливы в Средиземное море. Адмирал Елманов решил этим воспользоваться и перевести из Архипелага на Черное море несколько военных судов под видом торговых; заодно на этих судах решили перевезти в Новороссию православных греков-переселенцев.

По окончании войны Марко Войнович был произведен в капитан-лейтенанты.

1 октября фрегат «Слава» вышел из Аузы. Войновичу надлежало в составе эскадры бригадира Борисова идти в Константинополь, а оттуда – c греками-переселенцами на борту через Черное море в Керчь. Это было первое после заключения мира посещение русскими кораблями Проливов и Константинополя – самого сердца еще недавнего врага. Описания некоторых событий этого похода, очевидцем которых был и Марко Войнович, находим, открыв «Барона фон-дер-Палена журнал путешествия в Константинополь»:

«18-го сентября 1774-го, командирован я был ехать в Константинополь с бывшим тогда господином бригадиром Иваном Антоновичем Борисовым, под командою которого послана была туда эскадра для изведования свободного проезда в Черное море чрез Дарданеллы и Босфор. Эскадра оная состояла из 1 фрегата – «Наталия»: под военным флагом Капитана Боди, фрегатов – «Слава», «Архипелаг», полаки «Патмос»: под транспортным флагом. На сии суда посажены были турецкие пленники, для отвезения в Константинополь, а оттуда следовало привести во флот сухарей и муки. Многим Офицерам дозволено было туда ехать». Русские офицеры, разумеется, отправились в Проливы не только из любопытства, но и с разведывательными целями. Узкие Дарданеллы были прямой дорогой к Константинополю: о прорыве к нему так много говорили всю войну. Но не пришлось… Может, в следующий раз?.. Сбором разведданных активно занимался автор этих записей барон фон-дер-Пален: он успел описать крепости, построенные бароном Тоттом (12) по берегам Дарданелл и Босфора, и даже составить план Константинополя.

«10-го октября. Пополудни в 4 часа бросили якорь в проливе между Чесмою и Хио; и подле Хио ожидали прочих судов.

12-го октября пришел к нам фрегат «Слава». Ветер, усилясь, зделался нам противен: и для того принуждены мы были стоять на якоре.

15-ое октября. Ветер переменился и зделался нам попутный, почему мы еще на рассвете распустили паруса. При Тенедосе мы несколько раз останавливались, но как ветер был тогда си-день и для нас способен, то приплыли мы в канал благополучно. Как проходили мы между двумя первыми замками, то окликали нас холостым пушечным выстрелом с Азиатской стороны; вскоре потом выпалили ядром с Европейской стороны: то ж самое зделали тогда и с нижней Азиатской батареи. Ядра были мраморные в диаметре от 18 до 24 дюймов: но как с подъехавшего к нам для осмотра небольшого бота усмотрели у нас пленников; то сказали, что помянутые три выстрела зделаны для нашей салютации. Мы проплыв далее, стали на якорь в заливе между двумя Азиатскими замками. Между вторым замком и мысом Аннагором стоял турецкий флот…»

Через пять дней из Константинополя приехал чиновник чадар-паша, «которого с каждой крепости и с каждого корабля салютовали тремя выстрелами», и передал повеление от султана, чтобы турецкий флот отправился в столицу вместе с русской эскадрой. Тут Марко Войновичу вместе с другими офицерами выпал случай познакомиться со своим главным противником в прошедшую войну, знаменитым капитаном-пашой Эски-Гассаном (13). Пройдет не так много времени, и в разразившейся новой войне от их противостояния на Черном море будет зависеть исход всей кампании.

«21-ое октября. Капитан-Паша прислал объявить г. Бригадиру, что он ожидает его к себе в час пополудни. В то же время дан был с нашего фрегата прочим судам сигнал, чтоб собрались господа Офицеры. Потом поехали мы на трех шлюпках к Азиатскому замку. С крепостей салютовали нас десятью крепкими выстрелами, от коих ядра прыгали перед носом и кормою наших шлюпок и по сторонам очень близко, и доставали от одного берега к другому. На берегу г. Бригадира встретили главной переводчик и Лейб-медик Капитана-Паши, Чауш-Паша (14) и 4 Чауши шли перед нами; таким образом, прибыли мы к Капитан-Паше, который принял нас стоя, и отвел в другую комнату, где нас по обычаю восточных народов окурили и опрыскали благовонными водами. При сем свидании Капитан-Паша просил г. Бригадира ехать вместе в Константинополь, что самое ему и обещано. Г. Бригадир звал Капитана-Пашу к себе на фрегат. Между тем ходили мы гулять, и в то время можно мне было приметить другую сторону крепости Абид и водопровод. При возвращении нашем на фрегат салютовали нас еще десятью крепкими выстрелами.

23-го октября поутру в 9 часов Капитан-Паша сел на шлюпку при пушечной пальбе с крепостей и приехал на наш фрегат под адмиральским флагом; мы салютовали ему одиннадцатью выстрелами. Побыв у нас несколько времени, звал он г. Бригадира с Офицерами завтракать в монастырь Пекташских Дервишей на Европейскую сторону. Мы шли оттуда пешком до крепости Сесто. При сем случае снято мною положение и фигура той крепости. После того осматривали мы канал, строящийся по повелению Капитан-Паши, и под вечер поехали мы к нему ужинать на Азиатскую сторону, с которой опять салютовали с ядрами. При возвращении нашем на фрегат хотя из пушек и не палили, однако ж, от одной стороны к другой брошены были бомбы».

Через три дня было получено повеление нашей эскадре и флоту турок следовать дальше к Константинополю. По пути выяснилось, что турецкие суда от долгого стояния в проливе (пока шла война, русский флот не выпускал их в открытое море) в значительной мере пришли в негодность: «Хотя Капитан-Паша распустил парусов сколько можно больше, однако ж, никак не мог плыть так скоро как мы, идучи только под одним марселем. Ему хотелось поспешить, но ветер стал гораздо сильнее и вырвал у него большой марсель. И как их корабли несколько лет не ходили под парусами, то от того сгнил в них весь такелаж, а потому каждая штука у них ломалась».

«29-е октября. Г. Бригадир послал одного Офицера в Константинополь с письмом к российскому резиденту, причем также сему Офицеру поручено было осведомиться, каким образом турки салютуют, на что Офицер привез ответ, что хотя резиденция или Сераль требует салютации от всех народов, но никогда им на то не отвечает, а для того г. Бригадир и приказал в сумерки идти в гавань.

30. До свету стали мы на якорь. Около полудня пришел к нам Капитан-Паша со своим флотом. Мы весьма опасались не искусных в мореплавании турков: ибо они при бросании якорей и при перемене ветра с нами сталкивались, что, однако ж, почти всегда оканчивалось им во вред: ибо их корабли так были гнилы, что когда наши матросы, дабы с ними не столкнуться, одерживали шестами, то пробивали их насквозь и валяли каюты…

3-го ноября г. Бригадир, переехав на берег, жил в Пере, где обыкновенно живут все чужестранные посланники и министры. Того ж дня Капитан-Паша ехал торжественно к великому Визирю на аудиенцию; турецкие галеры вышли из Терсганы ему навстречу с великим криком и с множеством флагов. Капитан-Паша переехал в подаренной ему от Султана перед его отъездом шлюпке на большую галеру, называемую Бастарда, на коей приехав в гавань, вышел на крутой берег, и тут сев на лошадь, ехал великолепно к Серальскому саду, при провожании турок и при пушечной пальбе со всех турецких и иностранных кораблей. Султан ожидал его там в назначенной для того беседке и принял со всяким великолепием восточных народов.

4-го ноября ездили мы на шлюпке для точнейшего осмотрения гавани. От натуры столь оная превосходна, что всякой военной корабль с полным грузом подходит при Терзгане (т. е. Арсенале) к самому берегу и на нем привязываются к врытым в землю железным сваям. Мы видели новый литейный дом, расположенный бароном Тоттом по французскому манеру. Пушки льют там целыми, а после высверливают, становя их перпендикулярно, а не горизонтально.

От 5-го до 21 ноября, не происходило ничего достопамятного, а время препровождено на балах и пиршествах.

22-го ноября. Капитан Марко Войнович ездил чрез Босфор в Черное море для изведывания свободного проезда.

16-го декабря капитан возвратился из Крыма благополучно».

С 8 по 17 января «Слава» перешел обратно в Аузу. Из-за повреждений фрегат второй рейс в Крым сделать не смог и в следующем году перешел в Ливорно, где был продан на лом, а экипаж отправился в Россию. (Но название фрегата не кануло в Лету. Впоследствии «Славой» назвали 38-пушечный четырехмачтовый фрегат Балтийского флота, участвовавший в войне со Швецией 1788–1790 гг.: в боях у островов Готланд, Эланд, в Ревельском и Выборгском сражениях, а также в войнах с Францией 1792–1797 и 1798–1800 гг. В XIX веке кораблей с этим именем в военном флоте не было, и лишь в 1905 году вступил в строй броненосец «Слава», героически и с немалым успехом сражавшийся в Первую мировую войну в Рижском заливе с превосходящими его по дальнобойности немецкими линкорами «Эльзас», «Брауншвейг», «Нассау», «Позен» и в Моонзундском сражении – с «Кенигом». Командующий немецкими морскими силами Балтийского моря принц Генрих писал: «Уничтожению «Славы» приписываю моральное значение».

Cразу четыре «Славы» значились в списках кораблей и судов большевиков в годы Гражданской войны. Впрочем, три из них были вскоре переименованы, а четвертое прослужило всего год.

В 1957 году в «Славу» переименовали крейсер «Молотов», участвовавший в 1941 году в обороне Севастополя и в Керченско-Феодосийской десантной операции.

Боевой флаг этого крейсера в 1983 году был поднят уже на новом ракетном крейсере «Слава» – флагмане современного Черноморского флота. Крейсер оснащен самыми передовыми видами вооружения: при вводе в строй этот корабль уже обладал тремя (!) космическими системами связи, навигации, разведки и целеуказания. В ходе ремонта в 1996 году крейсер переименовали в «Москву».)

За три с половиной военных года Марко Войнович сделал стремительную карьеру, дослужившись от мичмана до капитан-лейтенанта – и это в 24 года! Ему поручали командовать уже эскадрами.

Однофамильцы и самозванцы

Надо заметить, что во многих документах той поры братья Иван и Марко Войновичи обозначаются одинаково: «граф Войнович», что приводит иногда к путанице. У некоторых авторов встречается, например, утверждение, что якобы Марко Войнович в 1769 году в команде генерал-майора князя Ю.В. Долгорукова участвовал в поимке самозваного «императора Петра III» – Степана Малого в Черногории. В отличие от российского «Петра III» – Емельяна Пугачева, Малый действительно внешне походил на императора и был довольно образованным: знал, например, несколько языков. Для поимки этого самозванца граф Орлов направил в Черногорию отряд из 26 офицеров. Но пока русские занимались поимкой, за ними самими стали охотиться венецианцы и турки в горах и на побережье. За голову Долгорукова турецкий султан назначил награду в 5 тысяч червонцев (целое состояние по тем временам!). В записках самого князя из его подчиненных особо отмечается «весьма для меня нужной человек венецианской подданный граф Войнович, уроженец Кастель-Нова, – на самой границе Черногорской, человек очень верной, проворной и свою родину и язык знающий, так как и Итальянской». Однако здесь мы имеем дело с путаницей: ловить самозванца помогал Иван – в записках другого участника операции он назван по имени.

И если бы не находчивость и умение Ивана, много раз находившего выход из тупиковых ситуаций, вряд ли бы его товарищам суждено было вернуться в Италию. Схватив Степана Малого, князь Долгоруков через несколько дней решил на свой страх и риск… отпустить его. Оценив обстановку, Долгоруков понял, что, во-первых, самозванство Степана не является его серьезной программой и, во-вторых, что этот лидер – единственная реальная сила в Черногории, способная противостоять туркам и венецианцам. Мало того, по освобождении князь вручил Малому русский офицерский мундир, собственноручно выписал ему патент на чин поручика и от имени императрицы поручил управление Черногорией, назначив «главным правителем народа». К тому же снабдил его сторонников порохом и оружием. Благодарный Степан вызвался быть провожатым русского отряда по ночной горной дороге из тогдашней столицы Цетинье к берегу моря у Будвы. Чтобы оттуда добраться через море до Италии, требовалось найти какое-то судно. Иван, переодевшись в матросскую форму, отправился в родной город Херцег-Нови и достал парусник. Но в море уже крейсировали венецианские галеры и дульциниотские тартаны, извещенные об отряде Долгорукова. Приходилось плыть вдоль побережья ночами. Однако у беглецов не было никаких съестных припасов. Как писал Долгоруков, «тут, должно было прибегнуть к расторопности графа Войновича: он на лодке поехал в городок, венецианам принадлежащий. По обыкновению, его стали расспрашивать, он сказал, что он не смел войти с своим судном по причине, что у него люди больны и есть умершие, что он идет из Македонии с табаком, а от больших штормов все покидал в море и просит, чтобы ему позволено было закупить провизию. При сем разговоре несколько червонцев графа Войновича доставили полное удовольствие. Начальник ему сказал: «Хорошо, что он с больными не вошел в порт и что много доходит известий о погибели в море судов от штормов»; впрочем, дал ему свободу всем снабдиться. Граф Войнович приездом своим нас очень обрадовал и мы весьма весело слушали его рассказы, а бывший с ним славонец нам сказал: «конте лаже, лаже – секретарь пише, пише», то есть: граф врет, секретарь все пишет».

А вот другая история с путаницей и самозванством. В начале 1774 года под влиянием поляков некая госпожа Тараканова объявила себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны, сестрой Пугачева и претенденткой на русский престол. Для достижения своей цели она решилась отправиться в Венецию, а оттуда в Константинополь, но бурею была выброшена около Рагузы (Дубровника), где и прожила до конца года, рассылая письма к султану и к графу Орлову-Чесменскому.

Она писала о своем происхождении от Елизаветы Петровны, представляя даже вымышленное духовное завещание императрицы, о житье при матери до девятилетнего возраста, затем у шаха персидского, о намерении при помощи Пугачева занять престол и прочее. Однако ни обращения к султану, ни затем переговоры с кардиналами не имели никакого успеха.

В августе «великая княжна Елизавета» написала «манифестик» (la petit manifeste). В нем были набросаны мысли, развить которые должен был сам граф Орлов в большом, в официальном, так сказать, манифесте, предназначенном для флотских экипажей. Речь в нем шла о переходе Орлова с его подчиненными на службу к самозванке.

С письмом к Орлову «манифестик» был отправлен из Рагузы сначала в Венецию, затем в Ливорно, а оттуда в Пизу, куда перебрался граф. Алексей Орлов сразу же отправил эти послания к императрице, 27 сентября среди прочего он сообщал ей:

«…Еще известие пришло из Архипелага, что одна женщина приехала из Константинополя в Парос и живет в нем более четырех месяцев на английском судне, платя слишком по тысяче пиастров на месяц корабельщику, и сказывает, что она дожидается меня; только за верное еще не знаю; от меня же послан нарочно верный Офицер, и ему приказано с оною женщиной переговорить, и буде найдет что-нибудь сомнительное, в таком случае обещал бы на словах мою услугу, а из-за того звал бы для точного переговора сюда, в Ливорно. И мое мнение, буде найдется такая сумасшедшая, тогда, заманя ее на корабли, отослать прямо в Кронштадт, и на оное буду ожидать повеления: каким образом повелите мне в оном случае поступить, то все наиусерднейше исполнять буду».

Из Петербурга Екатерина шлет конкретные инструкции графу Орлову:

«Известно здесь, что она с князем Радзивиллом была в июле в Рагузе, и Вам советую послать туда кого и разведать о ее пребывании, и куда делась, и если возможно, приманите ее в таком месте, где б Вам ловко было бы посадить на наш корабль и отправить ее за караулом сюда. Буде же она в Рагузе гнездится, то я уполномочиваю Вас чрез сие послать туда корабль… Статься может, что она из Рагузы переехала в Парос и сказывает будто из Царьграда».

Тогда Алексей Орлов послал в Парос подполковника Войновича, поручив ему войти в личные переговоры с таинственной женщиной. Граф Орлов предполагал, что эта дама и есть та самая принцесса, что прислала ему письмо и воззвание к флоту.

Подполковник граф Войнович быстро справился с поручением, и уже 24 декабря граф Орлов писал Екатерине II:

«Милостивое собственноручное повеление Вашего Величества, к наставлению моему служащее, ноября от 12-го дня чрез курьера имел счастие получить, в котором угодно было предписать о поимке всклепавшей на себя Имя …

Ваше Величество изволите упоминать, не оная ли женщина переехала в Парос, на что честь имею донести, что от меня послан был нарочно для исследования в Парос подполковник и кавалер гр. Войнович со своим фрегатом, чтобы в точности узнать, кто она такова и какую нужду до меня имела, что так долго дожидалась меня, чего для дано было ему от меня уверение, чтоб она могла во всем ему открыться, и наставление – как с оной поступать.

По приезде своем нашел он оную еще в Паросе и много раз с нею разговаривал о сем деле, а восемь дней, как он сюда возвратился и мне рапортовал: оная женщина купеческая жена из Константинополя, знаема была прежним и нынешним Султаном по дозволенному ей входу в Сераль к Султанше, для продажи всяких французских мелочей, и оная прислана была точно для меня, чтоб каким-нибудь образом меня обольстить и стараться всячески подкупать, чтоб я неверным зделался Вашему Императорскому Величеству, и оная женщина осталась в Паросе, издержав много денег на счет будущей своей удачи: теперь в отчаянии находится, и она желала в Италию сюда ехать, но гр. Войнович, по приказу моему, от оного старался отвратить, в чем ему и удалось: вышеписанная торговка часто употреблялась и от господ министров, чтоб успевать в пользу по делам их в Серале…»

Писатель П.И. Мельников-Печерский, основываясь на переписке графа Орлова с Екатериной Второй, утверждает в романе «Княжна Тараканова», что «верный Офицер» подполковник граф Войнович, посланный Алексеем Орловым на своем фрегате на Парос для проверки очередной самозванки, и есть Марко. Однако это не так – Марко в это время находился в описанном бароном фон-дер-Паленом плавании через Босфор в Черное море, а на Парос ездил именно Иван на только что отремонтированном в Ливорно фрегате «Святой Николай». Как видим, Иван Васильевич лишь косвенно фигурировал в этом деле и непосредственно в аресте княжны Таракановой не участвовал. (Как известно, арестованная по приказанию графа Орлова-Чесменского в Ливорно княжна Тараканова в мае 1775 года была доставлена в Петропавловскую крепость, подвергнута продолжительному допросу, во время которого давала различные показания, и умерла от чахотки спустя полгода, скрыв тайну своего рождения даже от священника. Обрядов при ее погребении не было совершено никаких. По рассказам современников, граф Орлов, живя в Москве, никогда не ездил мимо Ивановского монастыря, где находилась настоящая княжна Тараканова; он думал, что там томится в заключении его жертва…)

Сын российского дипломата Василия (Василя) Войновича Иван раньше Марко поступил в русскую службу и пользовался особой доверенностью графа Алексея Орлова.

Иван Васильевич сделал блестящую карьеру: одно время он даже замещал в Архипелаге адмирала Спиридова во время отъезда того на лечение и скоро дослужился до контр-адмирала. В 1779–1788 годах Иван Войнович был Генеральным консулом Российской империи на Ионических островах, в Далмации и Триесте, где и умер 4 января 1791 года.

Императорская яхта

В 1777 году, вернувшись в Петербург из Ливорно, Марко плавал на Балтике, командуя бомбардирским кораблем «Страшный». Затем его назначили капитаном парусно-гребного фрегата «Евангелист Марк» – на нем рано утром 5 июня вместе с несколькими яхтами Войнович встретил у Березовых островов в Финском заливе и затем сопроводил в Ораниенбаум яхту и галеру короля Швеции Густава III, прибывшего в Россию с неофициальным визитом. На «Евангелисте Марке» Марко Иванович проплавал всего год, после чего получил новое почетное назначение.

В том же 1777 году по указу Екатерины II корабельный мастер В.А. Селянинов построил лично для нее 12-пушечную яхту, получившую наименование «Счастие» – взамен предыдущей одноименной яхты наследника престола Павла. Несколько бо€льших размеров, чем первая, она имела богатый наружный резной декор, включавший позолоченные фигуры Посейдона, наяд и тритонов. Паруса шились из лучшего клавердука (специального парусного полотна) и канифаса. Внутренние помещения яхты поражали роскошной отделкой: царские каюты облицовывались красным деревом и палисандром, обставлялись дорогой мебелью, украшались зеркалами и литой бронзой, а их палубы и трапы устилались коврами.

На этой яхте императрица часто совершала длительные морские прогулки. Однажды летним вечером, после смотра Балтийского флота у Красной горки, «Счастие» при подходе к якорному месту задела яхта «Петергоф». Все были изрядно перепуганы сильным столкновением, одна только Екатерина не изъявила ни малейшего признака робости. Она запретила кого-либо наказывать, но после этого случая Адмиралтейств-коллегия стала назначать командирами императорских яхт наиболее опытных офицеров.

Сначала был назначен искусный в навигации Марко Войнович, проплававший на яхте два года – с 1778 по 1780-й. За отличную службу Екатерина пожаловала Марко золотую табакерку, украшенную бриллиантами. Эта должность и завязавшееся через нее знакомство с фаворитом царицы князем Потемкиным дали толчок дальнейшей карьере Войновича: вскоре его направляют во главе секретной экспедиции в Персию.

Надо добавить, что яхта «Счастие» была главным, но не единственным прогулочным судном императрицы. В придворную флотилию входила, например, и яхта «Штандарт», командиром которой в начале августа 1780 года был назначен Федор Ушаков. Возможно, тогда и произошло знакомство двух будущих адмиралов Черноморского флота.

Ушаков, правда, на этом посту не продержался и двух месяцев – служил с начала августа по конец сентября 1780 года. Императрица в это время пребывала в Царском Селе, и яхта с другими прогулочными судами стояла без дела. А осенью и надобность в них отпала. Ушаков стал просить о переводе в другое место. Однако вряд ли по своим личным качествам он подходил на роль капитана яхты императрицы.

Ушаков находился под огромным влиянием своего дяди, старца Феодора. По преданию, дядя тайно постриг его в монахи еще в начале морской карьеры. Биографы сообщают, что Ушаков вел в миру почти монашескую жизнь. Балы, театры, изысканные вина и угощения оставляли его равнодушным. Строгая жизнь Ушакова многими воспринималась как странное чудачество. Так, М.И. Пыляев в книге, посвященной известным чудакам и оригиналам, рассказывает: «Знаменитый своими победами на море Федор Федорович Ушаков в частной жизни отличался большими странностями: при виде женщины, даже пожилой, приходил в странное замешательство, не знал, что говорить, что делать… вертелся, краснел… Он боялся тараканов, не мог их видеть. Нрава он был очень вспыльчивого: беспорядки, злоупотребления заставляли его выходить из приличия; но гнев его скоро утихал. Камердинер его, Федор, один только умел обходиться с ним, и, когда Ушаков сердился, он сначала хранил молчание, отступал от Ушакова, но потом сам, в свою очередь, возвышал голос на него, и барин принужден уже был удаляться от слуги и не прежде выходил из кабинета, как удостоверившись, что гнев Федора миновал».

Человек с таким характером не имел ни малейших шансов сделать придворную карьеру, и спустя несколько месяцев Ушаков был удален из столицы.

Секретная миссия

Европейские державы весьма прибыльную торговлю с Персией и с Индией вели в основном морем. Россия, имея границу с Персией и с ее вассальными ханствами на Кавказе и по Каспию, стремилась укрепить там торговые пути как для своей, так и для транзитной торговли.

В секретном ордере князя Потемкина генералу Суворову от 11 января 1780 года предписывалось: «Часто повторяемые дерзости Ханов, владеющих по берегам Каспийского моря, решили, наконец, Ее Императорское Величество усмирить оных силою Своего победоносного оружия. Усердная Ваша служба, искусство военное и успехи, всегда приобретаемые, побудили Монаршее благоволение избрать Вас исполнителем сего дела. Итак, Ваше Превосходительство, имеете быть предводителем назначенного Вам войска». Намечаемая экспедиция должна была обеспечить торговлю с Востоком посредством создания на южном берегу Каспия «безопасного пристанища» – укрепленной торговой фактории, которую следовало приобрести у тамошнего владельца и надежно защитить. Потемкин ставил задачу разведать дороги, ведущие по побережью к порту Решт на южном Каспии, чтобы согласовать марш сухопутных сил с флотилией. Особое внимание обращалось на «обстоятельства Персии, Грузии, Армении».

В инструкции, данной Потемкиным, предлагалось вступить в дружеские сношения с грузинским царем Ираклием, искавшим покровительства России, а также с независимыми владетелями небольших прикаспийских ханств. Прибыв на место, Суворов должен был вступить в командование сухопутными войсками, находившимися в Астрахани, и Каспийской флотилией. Ему поручалось рассчитать маршрут, количество сухопутных и морских сил, потребные для них артиллерию, амуницию, провиант и другие припасы. Кораблям, строившимся с 1778 года в Казани, приказано двигаться по Волге на юг.

Персидская империя в те годы охватывала южный берег Каспийского моря, включая Баку и Дербент, весь Азербайджан, большую часть Армении и половину Грузии. Потемкин мыслил освободить православных армян и грузин и присоединить их земли к Российской империи. Французы и англичане следили за персидскими планами Светлейшего с напряженным вниманием; даже спустя шесть лет французский посол будет стараться раскрыть их содержание (15).

Момент для проведения экспедиции был выбран удачно. Главные соперники России вели затяжную войну между собой. Франция выступила на стороне восставших английских колоний в Северной Америке, послала на помощь объявившим себя независимыми Соединенным Штатам сухопутные войска и флот. Против Англии выступили также Испания и Голландия. Испанцы пытались выбить англичан из Гибралтара, голландцы стремились восстановить свои торговые позиции в Индии, где их теснила английская Ост-Индская компания. Война шла на морских путях и в самой Индии, где англичане увязли в вооруженном конфликте с маратхскими княжествами, оказавшими героическое сопротивление.

Естественной базой проекта стала Астрахань, несколько захиревшая после переноса в 1734 году центра среднеазиатской торговли в Оренбург. Торговля, рыбные промыслы и откупа приносили в Астрахани немалую прибыль.

«Город Астрахань лежит в весьма теплой стороне Российского государства, и он есть очень привольное для жителей место, как по климату, так и по близости своей к Хвалынскому морю (16), изобильнейшему из морей великими рыбами, которыми пользуется оттуда большая часть Российской империи. Рыбные промыслы астраханских купцов столь велики и прибыльны, что заставляют их пренебрегать лавочным торгом… Весьма многочисленны российские товары, отвозимые в Персию, Хиву, Бухару, для которых самые маловажные вещи уже очень важны, так что на Мангышлаке за одну иглу часто хорошую мерлушку (17) получают» (М. Чулков, «Историческое описание российской коммерции»).

Суворов по прибытии в город энергично принялся за дело. Он готовит каспийскую флотилию, хлопочет о пополнении ее новыми судами. Ведет обширную переписку, в том числе с грузинским царем Ираклием II и с прикаспийскими ханами. Через свою агентуру, по большей части армян, имевших обширные торговые связи в Прикаспии, он получает важную политическую, географическую и экономическую информацию о состоянии кавказских владетелей и о положении в Персии. Составляет подробные карты и описания мест, в которых должна разворачиваться вверенная ему экспедиция. Наконец, он сообщает Потемкину сведения о предполагаемом маршруте Кизляр – Решт. Но время идет, а экспедиция все не начинается. Суворов сидит без дела, впоследствии он назовет это сидение «ссылкой».

Между тем в январе 1780 года, когда Суворов только собирался в Астрахань, русский посол в Вене сообщил Екатерине II о приватном визите к нему императора Иосифа. Австрийский монарх передал ему, что собирается весной наведаться в свои восточные владения, и был бы готов заехать и далее Галиции, на территорию России, чтобы повидаться с российской императрицей. Ответ последовал незамедлительно. Екатерина уже в начале февраля написала князю Голицыну о своем весеннем путешествии в Белоруссию и сообщила, когда она будет в Могилеве. Иосиф и Екатерина договорились об условиях оборонительного трактата, включавшего секретную статью о Высокой Порте (о разделе турецких территорий на Балканах между обеими империями).

В мае 1781 года союзный русско-австрийский договор подписан. В секретных статьях Австрия за поддержку против притязаний Пруссии обязалась выставить войска в случае нападения Турции на Россию. Договор развязывал руки русской политике в Северном Причерноморье. Еще в разгар переговоров Безбородко, доверенное лицо императрицы в Коллегии иностранных дел, представил меморандум о Крыме. Россия решительно повернула на юг и приступила к выполнению исторической задачи – твердо стать на Черном море, в Крыму и на Кубани.

Вот какие события происходили в большой политике, пока Суворов находился в Астрахани. В связи с переориентацией сил и средств на решение более насущной задачи – присоединения Крымского ханства к России – замысел закаспийской экспедиции был сильно изменен.

Князь Потемкин отменил крупномасштабное вторжение в Персию, а вместо этого убедил Екатерину Вторую послать ограниченную экспедицию под командованием 30-летнего Марко Войновича.

В персидской администрации после убийства в 1747 году Надир-шаха царил беспорядок. На троне происходила чехарда представителей двух последних династий, а владетельные ханы вели затяжную междоусобную войну. Самый удачливый из них, владетель Мазендерана Ага-Мохаммед-хан, захватил город Астрабад – важнейший для русских пункт на пути в Индию. Это чрезвычайно не понравилось Екатерине, поскольку она давно уже решила построить в Астрабадском заливе порт и направить пути европейской торговли с Индией через Россию. Порт еще не был заложен, но ему уже было дано название – Мелиссополь, «пчельный город».

Фактория в Астрабаде

Когда будешь в Остиндии у Магола, купи довольное число птиц больших всяких, а имянно струсов, казеарусов и протчих…

Наказ Петра Первого офицеру отряда Бековича

Эта экспедиция была предпринята в эпоху нашего величайшего могущества на море – когда в силу вооруженного нейтралитета наши эскадры охраняли право торговли на Северном и Средиземном морях, созидался Черноморский флот и готовилась обширная кругосветная экспедиция Муловского для утверждения господства России на берегах Восточного океана. Предприятие весьма замечательное в истории нашего флота, особенно в истории собственно Каспийской флотилии, для которой оно явилось началом ее возрождения.

Восточный берег Каспийского моря, бесплодный и пустой, только временами занимаемый кочующими по его обширным степям полудикими киргизами и туркменами, издавна привлекал внимание нашего правительства: через него пролегают дороги в баснословно богатые страны Средней Азии и от них в Индию и Китай – страны шелка, шалей, золота и драгоценных камней, какими они всегда казались.

Попытка проложить торговые пути в Индию была предпринята еще Петром Первым. В 1714 году офицер Преображенского полка князь Александр Бекович-Черкасский был назначен начальником экспедиции в Хивинское ханство, поводом к которой послужили фантастические слухи о том, будто на Амударье имеется золотой песок и будто хивинцы, желая скрыть его от русских, отвели реку, прежде питавшую Каспий, в Аральское море. В 1716 году Бекович исследовал восточные берега Каспийского моря и построил там три крепости. На следующий год Бекович во главе 4-тысячного войска двинулся в глубь Азии, на Хиву. После удачных стычек с хивинцами капитан Бекович был приглашен хивинским ханом якобы на переговоры и погиб мученической смертью: с него и с его спутника князя Самонова живьем содрали кожу, набили соломой, и эти чучела вывесили у городских ворот. Его многочисленный отряд был изрублен почти полностью (18). В России потом бытовала поговорка «Пропал, как Бекович», а индийские прожекты после кончины Петра были надолго оставлены.

Однако с 1775 года, когда Американская война стала стеснять английскую торговлю в Индии, заметно начала усиливаться наша торговля с ней через Бухару и Оренбург, а потому натурально пробудились давнишние замыслы на проложение кратчайшей дороги.

К лету 1780 года приведено в Астрахань 3 фрегата, 1 бомбардирский корабль и 4 бота (при порте тогда было только 2 бота) (19); на них были команды из отборных людей и присланные из Петербурга офицеры: капитан-лейтенанты Баскаков и Келенин, лейтенанты Денисов, Бардаков и Радинг; всего 443 человека. В их числе были знаменитые греческие корсары (20), владевшие турецким языком: Иоаннис Варвакис (21) и Ламброс Качиони (22). Еще несколько переводчиков было подобрано из астраханских татар. По рекомендации Академии и с Высочайшего утверждения для ведения исторического журнала и разных физических наблюдений прикомандирован был коллежский переводчик Карл Габлиц (23), служивший тогда в Астраханской Садовой конторе, исправляя притом и должность корреспондента Санкт-Петербургской Академии наук. Крайняя поспешность строения эскадры и ее приготовления к походу, а более всего выбор на нее лучших людей и таинственность, которой наитщательнейше все это облекалось, подали повод к многоразличным толкам.

Наконец, в начале лета следующего года, «к немалому всех удивлению», в Астрахань явился полномочный начальник готовившейся экспедиции, капитан 2-го ранга граф Марко Иванович Войнович, только что пожалованный в настоящий чин, – «опытный моряк, ловкий, смелый и довольно образованный, командуя небольшим фрегатом «Славою», он обратил на себя внимание…» (В.Н. Мамышев, историк XIX века).

В тайной инструкции, данной ему Потемкиным, было предписано основать укрепление на материке или на одном из островов у восточного берега Каспия – преимущественно рассчитывали на остров Огурчинский, который полагали способным для этого, – и стараться о проложении торговых путей в Индию; притом велено всеми средствами покровительствовать нашей торговле на этом море, очень стесняемой персами. Власть дана была полная, и никому, кроме него, не была открыта цель экспедиции. «Но для каких именно предприятий эскадра та была назначена и в чем состояла цель Правительства при отправлении ее, о том не упоминается, потому что Правительство по политическим причинам желало в тогдашнее время сокрыть сие», – отмечал Карл Габлиц.

Назначенные к походу три 20-пушечных фрегата были не без недостатков. Из сделанного потом Войновичем протеста видно, что:

1) все эти суда были построены из сырого леса, отчего скоро и сгнили;

2) подняли только одну третью часть назначенного по вычислению груза;

3) чрезвычайно тесны в палубе, загроможденной батареей, каютами, камбузом, шпилем и клюз-баком;

4) порта очень низки, так что нельзя поднимать их даже в тихий брасельный ветер, и ежели б, говорит он, не поставил на верхнюю палубу 4 Ѕ фунтовых фальконетов, то нечем бы было и сигналы делать;

5) по той же причине на двух фрегатах шпигаты для стока воды сделаны только в клюз-бак – и то была новая причина к скорейшему сгниению их;

6) для меньшего углубления с фрегатов сняты фальшкили (24); и, наконец,

7) они имеют дифферент на нос, и кормы их так неуклюжи, что подобные он видал только у турок.

Оскорбленная этими протестами, поданными на имя вице-президента Адмиралтейств-Коллегии (25), Коллегия отвечала с сарказмами; Войнович возражал. Коллегия советовала для шпигатов «зделать скважины изнутри, для прохождения воды между обшивками, ко льялу» – по мнению Войновича, вернейшее средство для сгноения судов. Войнович на данный ему совет перенести шпиль и клюз-бак на верхнюю палубу отвечал, что эта палуба очень тонка, так что из нее выдергиваются рымы, и потому не выдержит новых тягостей. На предложение Войновича снять верхнюю палубу, т. е. сделать батарею открытой, и замечание, что он видел в Средиземном море фрегат беспалубным, т. е. без верхней палубы, – Коллегия отвечала, что палубное судно не может быть беспалубным – игра слов; на представление, что фрегаты не подняли назначенного им груза, отвечала, что «судно не может не поднять своего груза, если он правильно вычислен»; на предложение вместо неудобных бомбардирских кораблей строить суда по образцу французских гальот-а-бомб замечено, что «гальот-а-бомб то же значит (т. е. буквально), что у нас бомбардирский корабль», и проч.

Но так или иначе требовалось срочно снарядить суда всем необходимым для длительного и далекого плавания: вооружение, вода, солонина и прочее в спешном порядке подвозилось и грузилось на борт.

Несмотря на множество забот в порту, Войнович улучил немного времени, чтобы познакомиться с городом, удаленным от Петербурга на 2102 версты. Хотя император Петр Первый указом повелел замостить улицы Астрахани еще 60 лет назад, была вымощена только одна центральная, остальные же, довольно широкие, были сплошь покрыты толстым слоем песка.

Заросшие тростником, наполненные птичьим гамом низовья Волги поразили его изобилием гигантских рыбин, вытаскиваемых ловцами; смешными, неуклюжими пеликанами, быстро и ловко наполняющими мелкой рыбешкой свои мешки под клювами; торчащими из воды огромными бутонами «каспийской розы» – лотоса. Марко Ивановичу показали черный водяной орех чилим, выраставший величиной в локоть. Одно из растений особенно привлекло его внимание.

Екатерина II – Г.А. Потемкину

(До 29 июня 1781)

Mon ancien Pylade est un homme d’esprit (Мой старинный друг Пилад – человек умный (фр.; см. прим. 26). Сахарный тростник, найденный Войновичем, подал мне мысль присоветовать сыскать охотников к заведению в Астрахани сахарной фабрики. Прикажи скорее к нему послать морской всякой провизии, чтоб нужды не претерпел. С большим удовольствием прочла его рапорты и не сумлеваюсь в добром успехе сей экспедиции, тобою руководствуемой.

Карл Габлиц в своем журнале писал:

«Назначенная к выходу в Каспийское море эскадра состояла из трех двадцатипушечных фрегатов, одного бомбардирного корабля и двух палубных ботов. Вооружение ее началося в Астрахани со дня прибытия туда командующего, то есть с 11 июня 1781 года; и 22-го числа того же месяца, когда она была приведена совсем в готовность к отправлению, то он поднял на третьем фрегате брейт-вымпел и по призыву к себе всех командиров эскадренных судов вручил им инструкции о том, что во время плавания наблюдать следовало, сигнальные книги, також и секретные ордера о назначенном рандеву; а потом оставалось ожидать только благополучного ветра, чтоб вытти в море, во ожидании которого 24-го числа торжественно было возпоминовение победы, одержанной над турецким флотом, под Чесмою, пушечною пальбою со всех эскадренных судов и другими приличными к тому обрядами.

Наконец, 29-го числа помянутого месяца сколь скоро на самом рассвете подул благополучный ветер О.W.О., то дан был сигнал от командующего, чтоб сняться с якоря, и в 9-ом часу вся эскадра выступила в поход…»

Из устья Волги вышли 8 июля и, сопровождаемые свежим попутным ветром, через пять дней подошли к острову Жилой, против Апшеронского полуострова; здесь остановились на якоре, послали один бот в Баку, «для проведания тамошних обстоятельств», и между тем делали съемку и промер вокруг острова, казавшегося чрезвычайно каменистым. Но когда некоторые офицеры из любопытства подъехали к нему на шлюпке, то увидели, что казавшееся каменьями было несчетное множество тюленей, по приближении людей побросавшихся в воду.

18-го числа, послав возвратившийся из Баку бот в Энзели, пошли поперек моря к восточному берегу Каспия, к острову Огурчинский, и спустя трое суток стали у его юго-восточной оконечности. Это оказался голый, песчаный и безводный остров. Из живности были замечены только тюлени, а также птицы, по преимуществу красные гуси и розовые скворцы, большими стаями перелетавшие с места на место.

«Итак, – продолжает Габлиц, – при подробном исследовании нынешнего состояния Огурчинского острова нашлося, что он при Российском кораблеплавании по Каспийскому морю ни к чему иному способен не может, как только что может служить убежищем судам во время сильных ветров, ибо вдоль всего оного с юго-восточной стороны находятся хорошие якорные места, где удобно от свирепости моря и шторма скрываться можно; а особливо тем судам, кои идут в Астрабад или оттуда в Астрахань, весьма полезно быть может, чтоб в плавании своем держаться оного острова, дабы в случае противного ветра иметь безопасное подле него пристанище…»

23-го числа Войнович снялся отсюда и пошел прямо в Астрабадский залив – в юго-восточном углу Каспия, – куда прибыл на третий день.

Залив, о котором Войнович наслышался много хорошего и на который рассчитывал заранее, не обманул его. Обширный, глубокий и отовсюду закрытый, с юга он прилегает к цветущей равнине – подошве высоких гор, прорезанной светлыми ручейками, оттененной густыми деревьями; климат – по крайней мере, в продолжение целого года стоянки здесь – был превосходнейший: здоровый, всегда теплый и никогда утомительно-жаркий; строевой лес, плодовые деревья, богатые поля, множество редких птиц, пастбища – давали все средства к продовольствию. Вблизи несколько деревень; подалее величественные развалины шахских увеселительных дворцов с великолепными садами; еще далее – в разные стороны (в 40 и 86 верстах) – города Астрабад и Сари; пути отсюда в глубину Персии, в Индию и Среднюю Азию способны и непродолжительны: до Бассоры полагали менее месяца караванного ходу, до Хивы 14 дней, до Бухары 18, в Индию, чрез Кандагар, 5 недель.

«Словом, место сие, – заключал офицер эскадры Радинг, составивший описание экспедиции, – да и почитай вся Астрабадская провинция, по причине множества естественных украшений и выгод, почитается приятнейшим и благополучнейшим из многих, в подобном смысле выхваляемых земель».

Должно заметить, что при Петре Первом прикаспийские области Астрабадская и Мазандеранская были уступлены России трактатом 1723 года, но никогда не были заняты нашими войсками и по договору 1732 года возвращены шаху. Поэтому в рассматриваемое время надлежало исходатайствовать разрешение у персов утвердиться на их берегу, приобресть их доверенность, устроиться и скликнуть купцов на новый выгодный путь. Обстоятельства были, по-видимому, неблагоприятные, ибо в Персии тогда происходили междоусобные войны за шахский престол; однако же начало удалось как нельзя лучше: сильнейший из воюющих ханов, владетель Мазандеранской и Астрабадской провинций, вскоре потом овладевший и Казбином, Ага-Мохаммед-хан (27) очень ласково отвечал на посланное от Войновича с офицером письмо и охотно уступал место на берегу Астрабадского залива для строений, обещая даже помогать своими людьми и материалами; он сам откровенно объяснял, какие предвидит выгоды для своей страны от учреждения здесь торгового пристанища. Персы, по-видимому, склонны были видеть в русском укреплении охрану и для себя от частых и разорительных набегов хищных туркмен.

Разведав окрестности, Войнович старался так или иначе склонить хана к тому, чтобы он уступил для заведения русского торгового поселения город Ашраф в пяти верстах от залива. Ашраф, хотя и назывался городом, но там находились только пришедшие в запустение увеселительные сады и дворцы, основанные еще шахом Аббасом. Вся окружность Ашрафа, занимавшая до 7 верст, была обведена каменной высокой стеной с башнями и имела внутри цитадель. Жителей считалось до 300 персидских семейств, а вблизи жило много грузин, переселенных сюда шахом Аббасом. Осторожный Ага-Мохаммед-хан все-таки не решился на отдачу Ашрафа, но уступал любое другое место на берегу. Тотчас по получении такого ответа, в сентябре месяце, приступили к построению укрепления в урочище Городовин, на возвышении в 80 саженях от моря, для которого свезли с фрегатов 18 шестифунтовых пушек, сделали в нем покамест из тростника – казарму для караульных, лазарет, баню, пекарню, несколько домиков для житья и базар, а для причала судов – пристань длиною в 50 сажень.

Лесистый полуостров напротив нового селения Войнович назвал Потемкинским (так потом он и обозначался на картах).

Войнович посылает в Петербург письмо хана с согласием на постройку укрепленной фактории, план Астрабадского залива с его описанием, просит прислать разрешение на подъем флага – у Потемкина был уже заготовлен и герб для нового селения. Как сообщал в ответ князь Потемкин от 29 апреля 1782 года, все распоряжения командующего Войновича удостоились Монаршего благоволения.

Но вдруг, неожиданно, все эти замыслы разрушились.

Прошло четыре месяца от прибытия сюда эскадры Войновича. Во все это время отношение к местным жителям и властям было самое дружественное; взаимные посещения почти беспрестанные; Войнович привечал и щедро одаривал гостеприимных хозяев. Между тем Ага-Мохаммед-хан замышлял измену. Вытесненный из Казбина, ослабленный в своих силах, он, может быть, стал страшиться нашего соседства, и так, по крайней мере, сам он объяснял впоследствии, научаемый своими подчиненными, подозревавшими с нашей стороны неприязненные замыслы – слухи об этом, по обыкновению, ходили самые нелепые, – отдал приказание захватить Войновича в плен и стараться принудить его снять укрепление.

Удобный случай к этому вскоре представился: 15 декабря у персов был большой праздник в честь пророка Али, и – как это очень часто случалось – Войнович и его офицеры были приглашены ими в гости; в этот раз Марко Иванович поехал с обоими капитан-лейтенантами, тремя лейтенантами и с переводчиком Габлицем, по обыкновению все совершенно безоружные. Ставка персов была близка, верстах в четырех от нашего поселения. Встреченный с необыкновенным восторгом, видя множество вооруженного народа и зверскую радость на лицах их, Войнович с самого приезда стал догадываться, что хозяева замышляют что-то недоброе. В восточных церемониях и обрядах празднества прошел примерно час. Офицеры все время сидели как на иголках и торопились выбраться. Чтобы скорее разрешить сомнения, Войнович вскоре объявил, что ему и офицерам нужно возвратиться домой.

Тогда замысел обнаружился. Войнович и его свита были немедленно схвачены, связаны, брошены «в грязную, мерзкую хижину», как в темницу. Часа через два туда принесли деревянную плаху с топором. Пленные посчитали это приготовлением к смертной казни, стали молиться. «Однако принесенная плаха и еще другие, такой же величины, были обращены в колодки, и каждому пленному, по снятии обуви, наложены на ноги, так что тягость их не позволяла не только встать, но даже двигаться, а боль от тесного ущемления через несколько часов была нестерпима» (В.Н. Мамышев).

«Но сколько ни жалостно было состояние всех нас, – пишет лейтенант Радинг, – и болезненно от крайнего мучения, однако состояние графа Войновича было действительно всех горестнее; ибо сверх равного с нами в телесной муке страдания, преимущественно терзался он признанием собственно себя самого виною всему несчастному приключению, а наипаче рвался, воображая ту страшную разность, которую зделал он в участи своей чрез сие падение».

Между тем в оставшейся на берегу команде, узнавшей о пленении, возникло замешательство. Персы хотели этим воспользоваться, чтобы овладеть ретраншементом, однако были отбиты с огромным уроном. Им удалось только захватить 30 человек из партии, находившейся на рубке леса.

Астрабадский губернатор потребовал от Войновича, чтобы он послал команде приказание разорить все постройки и укрепления на берегу, и угрожал в противном случае принудить его к тому страшными муками. Марко Иванович отвечал, что русский закон воспрещает пленному начальнику отдавать приказания. Он предложил, однако же, освободить одного из старших офицеров, который, возвратившись к эскадре, и мог бы распорядиться уже как прямой начальник. Персы долго колебались в выборе, но наконец отпустили капитан-лейтенанта Баскакова, предупредив его, что если ретраншемент не будет разрушен, то остальные пленные будут преданы мучительной казни. Когда это было исполнено, пленные солдаты освобождены, а на офицерах только облегчены оковы, заменою тяжелых колодок цепями, и – это было на третий день плена – всех отвезли в город Сари, где тогда находился сам Ага-Мохаммед-хан. Пленных выстроили пред окнами его жилища, и через некоторое время графа Войновича провели к нему в покои.

Хан принял пленника очень ласково, всячески угащивал, а потом возил еще с собою на охоту. Извинялся и оправдывался в насильственном с ним поступке, уверяя, что был принужден к этому своими подозрительными подданными, обещал немедленное освобождение и даже предлагал новые услуги. Но из всех его приемов и объяснений видно было коварство его и что он опасался токмо возмездия со стороны России за вероломный его поступок. Содержание пленных хотя и сделалось несравненно лучше, но к получению свободы, однако ж, не предвиделось ни малейшей надежды. Ежедневные обещания представляли освобождение все менее вероятным; ибо беспокойные поступки народа и многих знатных особ устрашали пленных участью совершенно иной. Толпа за стенами вела себя угрожающе, и дело могло кончиться самым трагическим образом.

Прошли две мучительные недели между страхом и надеждой, а освобождения все не было. Между тем, пользуясь здесь относительной свободой, пленные старались склонить на свою сторону сильнейших вельмож и подарками и обещаниями. Наконец, успели в этом: по их представлению, 1 января 1782 года хан приказал отпустить Войновича и его офицеров.

Тут встретилось новое препятствие: сам хан уехал из города, а подозрительные его жители, узнав о назначенном освобождении, окружили жилище пленников и грозились не выпустить их; к счастью, один из преданных старшин успел укрыть их в своем доме, дал лошадей и проводника и тайком выпроводил из города. За полтора дня проскакали они 86 верст, разделяющих город Сари от пристани, и 2 января радостно встретились со своими, уже не чаявшими их увидеть живыми, – Войнович схватил сильнейшую горячку.

Не имея возможности уведомить правительство о своем приключении ранее марта месяца, когда очищаются ото льда устья Волги, Войнович отошел с эскадрой под северный берег залива, к острову Евгений (впоследствии Ашур-Аде), и стал ожидать, какие ему последуют повеления. Между тем Ага-Мохаммед-хан, раскаиваясь ли, что так дешево отпустил пленных, или в самом деле одумавшись, что наша дружба ему полезнее вражды, снова стал выказывать Войновичу свое расположение, проявлял готовность к уступкам, даже предлагал ему по-прежнему строить крепость на материке.

«Но я уже не хотел иметь никакого дела с сим вероломным человеком», – доносил Войнович князю Потемкину. Наконец хан снарядил посланника к нашему Двору, с извинениями и обещаниями, – а Войнович, получив соответствующие повеления, 8 июля со всей эскадрой покинул Астрабадский залив, оставив там бот для отвоза ханского посланника в российские пределы.

По пути в Астрахань Войнович осмотрел Балханский и Красноводский заливы, входящие один в другой. Карл Габлиц повествовал: «Почва, вокруг их находящаяся, по большей части песщана, на коей ни лесу, ни кустарника нигде не попадается, и в летние месяцы выгорает даже и трава вся на оной. Но, несмотря на то, разные трухменские поколения имеют тут кочевья свои, и число их кибиток до 2000 простирается, кои питаются единственно скотоводством, и содержат у себя множество лошадей, верблюдов, овец и коз, с коими они в летнее время, по недостатку тут корма, на два и на три дня езды от берега в степь уходят для отыскания лучших мест, а потом под осень опять туда возвращаются. Все недостающие им вещи, как для одеяния, так и для прокормления, они получают по большей части из Хивы, которая отстоит от них не более 10 дней езды верблюдами и куда они свои продукты на продажу отвозят.

Однако ж иногда пристают к ним и российские суда, кои за тюленьим промыслом ходят и привозят к ним пшеничную муку, чугунные котлы, деревянную посуду и разные мелочи, которые на войлоки, масло, овчинки и другие меха меняются. В Астрабад и другие персидские провинции они поныне только изредка ездят, потому что никаких морских судов не имеют; а когда им случится для какой-нибудь надобности туда ехать, то берут они в наем киржимов (28) у жителей Нефтяного острова. Во время осмотра Красноводского залива все первостатейные старшины помянутых трухменцев приезжали к командующему с разными предложениями, к пользе российской с Хивою и Бухариею торговли служащими, за что всячески от него угощены и подарены были. И они взялись препроводить от командующего нарочного в Хиву и Бухарию с письмами к тамошним владельцам, который им в то же время и препоручен был. Також привезено было от их подчиненных довольное число баранов на продажу, и вся эскадренная команда довольствована была оными.

От бывшей на Красноводском мысе или полуострове российской крепости в 16-м году нынешнего столетия во время несщастной экспедиции в Хиву князя Бековича заложенной, ныне уже никаких следов там не видно и, по уверению трухменцев, она так же, как и прочие две, из коих одна у Александрбайского залива, а другая у Тюк-Караганского мыса находилась, потоплена водою; из чего явствует, что с того времени, как все три оные крепости построены были, стремление Каспийского моря клонилось по большей части на весь восточный берег оного».

Помимо устройства фактории, защиты и покровительства русского купечества, Войновичу было дано распоряжение «описывать все места, где с эскадрою будет находиться, делать физические и другие наблюдения, к приращению познаний о Каспийском море служить могущие, и вести обо всем оном и о плавании эскадры исторический журнал». Поэтому его люди занимались гидрографическими работами: была составлена карта Бакинского залива и юго-восточного побережья Каспия (29), определены места для якорных стоянок (материалы экспедиции впоследствии были использованы при составлении Генеральной карты Каспийского моря, изданной в 1796 году, и карты, составленной Л.И. Голенищевым-Кутузовым «с последних описей и карт», изданной в 1807 году).

Много внимания во время плавания уделялось месторождениям полезных ископаемых и особенно изобильным источникам нефти (около Баку, на острове Челекен и на туркменском берегу), употреблявшейся тогда для освещения. Описывались также чрезвычайно разнообразный животный и растительный мир, геологические породы и даже климатические явления во всех местах пребывания. По пути Войнович устраивал для команд на всех эскадренных судах пушечные и ружейные «экзерцизии».

«…22-го числа эскадра торжествовала тезоименитство Ее Императорского Величества Благоверной Государыни великой Княгини Марии Федоровны, с должными обрядами».

Двигаясь вдоль берега на север – гряда барханов становилась все выше, – эскадра подошла к узкому проливу Кара-Бугаз («Черная пасть»), ведущему в труднодоступный и почти не исследованный залив.

Бурный и шумный Кара-Бугаз, как мифическая Харибда, стремительно засасывал в себя массы воды; жирные тюлени и огромные, длиной в две сажени белуги бороздили неспокойное море у самого жерла, привлеченные густыми стаями мелких рыбешек.

Над барханами, кое-где поросшими верблюжьей колючкой и тамариском, висел купол багровой мглы, напоминавший дым тихого пожара, пылавшего над пустыней.

О скрытом за этой мглой заливе ходили страшные слухи: рассказывали, например, будто на дне его находится дыра, ведущая в неведомую пропасть, куда гигантской воронкой и уходит вода моря.

«Командующему весьма желательно было предпринять исследование и Кара-Бугазского залива, который, по всем имеющимся о нем доселе недостаточным известиям, заслуживает точнейшего изыскания; ибо ни один мореплаватель не отважился еще до сего времени войти во внутренность оного по причине великих опасностей, с коими вход туда сопряжен. Но по недостатку таких судов, с коими бы туда покуситься возможно было, и по неимению столько времени, сколько на исследование оного залива необходимо нужным казалось, он принужден был оставить сие вместе с осмотром прочих на восточном берегу Каспийского моря недовольно еще известных мест до другого удобнейшего случая; ныне же разные порученные ему в Баке дела требовали, чтоб скорее туда поспешать, дабы потом прежде наступления осени со всею эскадрою мог он возвратиться в Астрахань…» (К. Габлиц)

Марко Войнович отправился на западный берег моря, в Баку, где предстояло провести переговоры с могущественным властителем Северного Азербайджана дербентским Фетх-Али-ханом, стеснявшим наше купечество там и в Дербенте. Эскадра была встречена салютом русскому флагу из крепостных орудий. Прибытие наших кораблей вызвало переполох в городе, где было уже известно о происшедшем в Астрабаде. Опасались карательных мер со стороны русских.

С трудом вытянутый на переговоры, Фетх-Али-хан сначала уклонялся от требований Войновича вернуть незаконно взятые с наших купцов пошлинные деньги и товары, но после нескольких встреч все-таки согласился и дал письменное от себя обязательство – впредь препятствий русской торговле не чинить. (Хан потом послал в Петербург жалобу на персидском языке, где объяснял, что явился на переговоры немедленно и оказал графу ласковый прием и приветствие, но тот без всякой причины «наисквернейшее учинил нам поношение и ругание» и даже грозился подвергнуть город обстрелу.)

Получив удовлетворение своих требований, Войнович с эскадрой двинулся 27 августа в Астрахань, направив перед собой бот с посланником Ага-Мохаммед-хана. На море уже бушевал осенний шторм, и только 9 сентября суда добрались до устья Волги.

«Наконец 16 Сентября эскадра прибыла благополучно, после пятнадцатимесячной кампании на море, на тамошнюю рейду, и, отсалютовав Адмиралтейской флаге семью пушками, легла на якорь», – заканчивает свой рассказ Габлиц.

Еще на пути в Астрахань, 29 августа, Войнович получил от князя Потемкина повеление приехать в Санкт-Петербург для принятия наставлений в дальнейших действиях. Марко Иванович явился к Потемкину 19 декабря и был принят хорошо, а 25 января пожалован от государыни бриллиантовым перстнем. Посланец Ага-Мохаммед-хана прибыл в Петербург незадолго до приезда в столицу графа Войновича, но не был допущен на аудиенцию и, прождав 4 месяца, получил 11 апреля ноту следующего содержания: «Как Высочайший Императорский Всероссийский Двор не может признавать Агу-Магомета-Хана, управляющего в Астрабаде и Мазандеране, законным того края обладателем, то и не почитает обязанностью входить в какие-либо сношения с находящимся здесь поверенным его. Недостойный поступок сего Аги против флотского Российского начальника умножает сие неудобство и самую при том опасность строгого ему возмездия, буде опытами совершенного усердия не потщится, как он, Ага-Магомет-Хан, так и прочие владельцы, загладить дерзновенный свой поступок».

Все суда эскадры Войновича (через один год службы их и через четыре от постройки!) оказались практически сгнившими. По крайней мере, Войнович, тотчас же по возвращении его в Астрахань, вероятно получив новые приказания, хотел послать в Астрабад два фрегата и два бота, но за неспособностью судов не мог этого сделать, и едва могли снарядить туда один фрегат с двумя ботами из остававшихся в Астрахани. Капитан-лейтенант Баскаков был послан для продолжения переговоров об устройстве фактории; по журналам видно, что в течение зимы к нему часто приезжали туркменские и персидские старшины. Вследствие этих переговоров цель экспедиции была все-таки достигнута: фактория в Астрабадском заливе через год возобновилась – уже весной 1783 года сюда прибыли 50 русских купцов, и сам Ага-Мохаммед-хан принял участие личным капиталом в организованной русско-персидской торговой компании. (Фактория успешно действовала вплоть до 1921 года, когда ее передали Персии уже советские власти, «не желая пользоваться плодами захватной политики бывшего Царского Правительства России».)

С этой поры на Каспийском море, при устье Волги, уже постоянно содержалась значительная эскадра «для покровительства нашей коммерции и содержания в обузданности Ханов, коих владения лежат на берегу Каспийского моря» (Инструкция князя Потемкина Главнокомандующему на Кавказе генералу графу Гудовичу). Одно из судов эскадры, фрегат обыкновенно, и при нем бот занимали постоянный пост в Астрабадском заливе, а в Энзели была основана русская колония.

Итоги экспедиции были положительно оценены Екатериной Второй и Потемкиным (30) – карьера Марко Войновича по возвращении из Персии продолжилась весьма успешно. Были отмечены и другие участники похода: например, Карл Габлиц, прибывший в Петербург вместе с Войновичем, за труды, понесенные им во время экспедиции, пожалован в надворные советники, а поручик Ламброс Качиони в 1786 году «за заслуги в Персидской экспедиции» произведен президентом Военной коллегии князем Потемкиным в чин капитана (армейского).

Почти через 40 лет после экспедиции другой русский путешественник в этих краях упоминал о ней: «В описании обратного пути Эскадры Графа Войновича острова сии довольно подробно и верно описаны, также и на карте хорошо означены: бывший тогда остров Дервиш, лежавший на Юго-Западной оконечности Нефтяного, или Челекени, 15 лет тому назад соединился с сим последним от сильных землятрясений… Некоторые из жителей острова помнят еще Графа Войновича, которого называют Граф Ханом. Один из них имеет даже от него бумагу (вероятно, охранный лист, которым воспрещается прибывающим Астраханским промышленникам обижать жителей. Они обещались нам принести лист сей в Красноводск)». (Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 годах гвардейского генерального штаба капитана Николая Муравьева, посланного в сии страны для переговоров)

Еще позже, в 1836 году, эту бумагу видел капитан И.Ф. Бларамберг: «…Ночью лошади и верблюды сами переплыли Актам. Здесь, на левом берегу, к нам явился некий Хаджи-Нефес и показал бумагу, которую хранил в выдвижном ящичке. Это было благодарственное письмо, которое получил его отец в 1781 г. от графа Войновича и которое засвидетельствовал потом в 1821 г. полковник Муравьев». Есть также свидетельство, что в 1859 году это письмо Войновича еще хранилось жителями Челекена «тщательно».

В 1796 году усилившийся Ага-Мохаммед разграбил Тбилиси, столицу союзной России Грузии. Тогда же он занял шахский престол, а Екатерина объявила ему войну, подписав манифест «О вступлении Российских войск в пределы Персии против похитителя власти в сем Государстве Аги Магомед Хана». Излагая в нем причины, побудившие ее к войне, императрица упомянула и «оскорбления Графа Войновича».

Позволим себе процитировать начало манифеста:

«Божиею поспешествующею милостью, Мы, Екатерина Вторая, Императрица и Самодержица Всероссийская и проч., и проч., и проч.

Объявляем всем и каждому, кому о том ведать надлежит, вообще всем независимым владетелям и подданным народам их… и всем жителям во всем пространстве Государства Персидского Нашу Императорского Величества милость и благоволение.

Намерение и желание Российской Империи пребывать в тишине и добром согласии с соседственными ей владетелями в Государстве Персидском, издавно пред светом доказаны великодушием и добровольною уступкою знатных областей, завоеванных праведным и победоносным оружием вечной славы достойного Императора Петра Великого. Со вступления Нашего на Престол, Мы не в ином виде обращали внимание Наше на сей край пределов Наших, как для соблюдения мира и спокойствия, и для укоренения и приращения там равно в обе стороны выгодной и полезной торговли между обоюдными подданными, основанной на договорах торжественных и ничем неизпровергаемых. Не редко в сем похвальном и благом предмете Нашего попечения, встречали Мы противность и нарушения, со стороны руководствуемых корыстью и другими пристрастиями, некоторых частных Персидских Начальников в тех местах, куда Наши подданные для промыслов своих приезжали, и где различными образами угнетаемы и обижаемы были. Но по сродному Нам великодушию всегда старались Мы пресекать и не допускать сии неприятности до дальних следствий, довольствуясь удовлетворениями, иногда не вовсе соразмерными обиде, а особливо могуществу способов, от Бога Нам дарованных, к одержанию оного по неограниченному Нашему произволению. Таковое снисхождение испытал в Нас и сам Ага Магомед Хан, ныне коварностию и свирепством своим властвующий беззаконно во многих областях Персидских, когда будучи Ханом Астрабадским, дерзнул вопреки народного права и доброй веры задержать насильственно зашедший Наш туда фрегат, причинив начальствующему оным флота Нашего Капитану Графу Войновичу разные обиды и оскорбления. Не поколебались бы Мы и ныне в сих Наших кротких и миролюбивых расположениях, если бы помянутый хищник Ага Магомед, движимый необузданным своим властолюбием, не распространил наконец насильствия и лютости свои в оскорбление прав и достоинства Нашей Империи…»

Екатерина поставила во главе армии молодого генерала Валериана Зубова (брата своего фаворита Платона Зубова). Удачливый Зубов почти без потерь занял Дербент, Шемаху и Баку, но тут Екатерина умерла, а император Павел Первый прекратил войну и отозвал войска.

Основание Черноморского флота

Получив базы для флота в Азовском море, Россия поспешила усилить военное присутствие в Черноморье. Однако турки не пропускали наши военные суда из Средиземного моря через Проливы. Оставалось строить корабли на месте. Эта задача затруднялась мелководностью Дона и его притоков, где располагались верфи.

Для постройки линейных кораблей более или менее годился только Днепровский лиман, где в 1778 году и заложили новый порт Херсон со стапелями.

В конце 1782 года Потемкин представил Екатерине план присоединения к России Крыма: «…Естли же не захватите ныне, то будет время, когда все то, что ныне получим даром, станем доставать дорогою ценою…» Общее командование флотом и армией на юге Светлейший князь предлагал взять на себя. Императрица согласилась со всеми пунктами.

8 апреля 1783 года Екатерина II ввиду постоянных нарушений Турцией условий договора подписала манифест «О принятии полуострова Крымского, острова Тамань и всей Кубанской стороны под Российскую державу».

Вместе с Крымом Россия приобрела твердые позиции в Причерноморье и весьма выгодные морские торговые пути, экономика юга страны получила новые возможности для развития. Но обеспечить в полной мере стратегические позиции империи на юге мог только сильный военный флот. Создание Черноморского флота требовалось всемерно ускорить.

Заводимому на Черном море флоту была необходима хорошая, удобная во всех отношениях база. Таковой естественным образом стала Ахтиарская бухта в юго-западной оконечности Крыма. Командовавший русскими войсками на полуострове Александр Васильевич Суворов отмечал: «Подобной гавани не только у здешнего полуострова, но и на всем Черном море другой не найдется, где бы флот лучше сохранен и служащие на оном удобнее и спокойнее помещены быть могли». Императрица в одном из рескриптов писала: «Присоединение сея гавани поставляем Мы выше всякого сомнения или спора с чьей бы то стороны не было».

Еще в ноябре 1782 года в Ахтиарскую бухту вошли фрегаты «Храбрый» и «Осторожный», прибывшие из Херсона.

Берега бухты были пустынны, «все место было дико и покрыто мелким дровяным лесом и кустарником». О старожилах этих мест – греках, выведенных с полуострова за четыре года до этого, – напоминали лишь остатки небольшого селения, находившегося вблизи средневековой крепости в Инкермане, и пришедшие в запустение пещерные церкви Вознесения Господня, Cв. Георгия, Cв. Троицы, располагавшиеся возле небольших, уютных балок по берегам бухты.

На северном берегу бухты находилась татарская деревушка Ак-яр («Белый овраг») из 9 мазанок, жители которой разбежались при появлении русских. Фрегаты стали на якоря близ этого места, а в оставленных домах временно разместились их экипажи. Матросы построили для себя небольшую казарму, вырыли четыре колодца. В соседней балке провели килевание фрегатов – наклонили их на борт для очистки днища и киля от наросших ракушек и водорослей. В течение зимы экипажи кораблей промерили глубины бухты, составили ее описание и карту. Теперь, после проведенных обследований, сюда можно было перебазировать боевое ядро флота.

11 января 1783 года Екатерина II подписала рескрипт о введении должности командующего Черноморским флотом. Таким образом, этот день – 22 января по новому стилю – явился днем рождения Черноморского флота. Первый командующий флотом вице-адмирал Федот Алексеевич Клокачев проявил себя в Чесменском сражении, в чине капитана 1-го ранга командуя линейным кораблем «Европа», 7 лет возглавлял Азовскую флотилию. Он отличался личной храбростью и был не только опытным моряком, но и хорошим организатором.

Командующему необходимы были помощники. «Мы не преминем назначить и прочих флагманов в команду его», – говорилось в указе Екатерины. Поэтому сначала под команду Федота Клокачева отправились контр-адмиралы Томас Меккензи и Роберт Дугдаль, а следом за ними, по повелению Екатерины и решению Адмиралтейств-коллегии от 6 апреля, – капитан 2-го ранга Марко Войнович и его соратник по Архипелагу капитан 1-го ранга Панаиоти Алексиано.

В начале мая Клокачев получил ордер с предписанием принять под свое командование не только флот, но и Херсонские верфи, оказавшиеся в запущенном состоянии. Увиденную им в Херсоне картину Клокачев ярко живописал вице-президенту Адмиралтейств-коллегии графу И.Г. Чернышеву: «…корабли нашел в малом построении, паче что еще и недостаточно к строению всякого звания лесов… В проезд же мой довольно количество видел лесов, разбросанных при речках в воде, из которых от давнего лежания без бережения много совершенно сгнило. Был я во всех магазинах, чтобы видеть припасы, материалы, однако неожиданно сыскал почти порожние… словом сказать, сей порт нашел и в бедном, и в беспорядочном состоянии». Потемкин писал Екатерине, что один мастер корабельный – честный человек, прочие все были воры.

Императрица предписывала к началу 1783 года закончить постройку семи линейных кораблей, но на стапелях в Херсоне находились всего лишь два (31). Заложенный еще в 1778 году херсонский первенец, 60-пушечный линейный корабль «Святая Екатерина», из-за затянувшихся сроков строительства сгнил и был, в конце концов, разобран прямо на стапеле.

Другой корабль (названный потом «Слава Екатерины»), заложенный 26 мая 1779 года, стоял с наполовину прогнившей обшивкой. Руководил строительством талантливый корабельный мастер С.И. Афанасьев, но из-за плохой организации работ выпуск корабля затянули на целых 4 года (32). «Доношу, что первый корабль спустится «Слава Екатерины», – восторженно сообщал Потемкин Екатерине 1 июня из Херсона, – позвольте мне дать сие наименование, которое я берусь оправдать и в случае действительном».

Командиром Херсонского порта Потемкин временно назначил только что произведенного в капитаны 1-го ранга Марко Ивановича Войновича, «известного храбростью и честностью, командира строившегося корабля «Слава Екатерины» (историк А. Соколов).

Канцелярская работа в конторе Марко Ивановичу, боевому офицеру, была тягостна, он даже слегка посетовал на свою участь в письме графу Чернышеву: «Вашему Сиятельству небезызвестно, что я определен командиром на корабль «Слава Екатерины», который однако ж еще на берегу; сверх того сижу здесь и за красным сукном подписываю указы, определения, промемории и кладу резолюции, да и разные подряды делаю; и хотя я никогда не думал матросскую свою любезную должность мешать с приказными хлопотами, но вижу, хотя и скучно, но не дурно знать, как поворачивать нашею братиею. Однако ж, со всем тем с нетерпеливостью ожидаю своего приемника капитана над портом, чтоб паки о любезном своем ремесле думать, к коему привык и которое для меня столь лестно».

На счастье Марко Ивановича, в конце июля его в Херсонском порту сменил прибывший по именному указу императрицы капитан 1-го ранга А.П. Муромцев. Войнович вернулся на прежнюю должность и принял участие в спешной достройке своего корабля – и 16 (27 по новому стилю) сентября в торжественной обстановке 66/68-пушечная «Слава Екатерины» была спущена на воду.

Но еще в начале месяца в городе стала распространяться чума. Интенсивность эпидемии в Херсоне была пока незначительной, но вице-адмирал Клокачев уже не решался отправлять корабль «Слава Екатерины», дабы исключить возможность занесения чумы в Севастополь.

В городе и на верфях был установлен карантин. Начали проводиться примитивные профилактические мероприятия. Эпидемия усиливалась. Несмотря на сложную военно-политическую обстановку, требовавшую продолжения строительства кораблей, Клокачев в октябре дал указание полностью прекратить работы и все силы бросить на борьбу с чумой. Однако вскоре после этого он сам скончался от болезни.

С прекращением работ все команды были выведены в степь. При катастрофической нехватке лекарей их функции принимали на себя командиры.

Доктор Э.В. Дримпельман ярко живописал картину происходившего: «Команда наша, пробыв в дороге целых два месяца и пройдя от Петербурга 1800 верст, прибыла наконец в Херсон. Уже за несколько верст до самого города дым и пар, застилавший на большое пространство небосклон, не предвещали ничего хорошего. Чем дальше мы подвигались, тем грознее становилось зрелище. Повсюду нагроможденные кучи всякого мусора, который надо было поддерживать в постоянном горении, чтобы посредством дыма и пара сколько-нибудь отнять у зараженной атмосферы злокачественную силу. Но все это нисколько не помогало: чума продолжала свирепствовать среди несчастного населения Херсона.

Мои спутники – команда моряков и рекрут – вступили в город. Был зделан смотр, и солдат разместили по квартирам. Меня назначили в устроенный в двух верстах от Херсона и определенный для приема зараженных карантин, в котором уже погибло несколько врачей.

Здесь увидел я страдание, отчаяние и уныние среди нескольких сот людей, положение которых настоятельно требовало сочувствия того, кто едва был в состоянии подать им помощь. Им нельзя было и помочь, так как болезнь уже слишком развилась.

Мои молодцы-рекруты, хотя большинство их прибыло в Херсон здраво и невредимо, все почти перемерли. Прибытие их совпало как раз с тем временем, когда поспевают арбузы, дыни, огурцы и другие произведения полуденной России; они продаются на Херсонском базаре в бесчисленном множестве и по невероятно низкой цене. Прелесть новизны и приятный вкус этих продуктов соблазняли новичков. У них началась диарея, которая в соединении с постигшею их чумою неминуемо должна была приводить к совершенному истощению».

Наконец, когда бедствие оставшихся в городе жителей достигло высшей степени от совершенного прекращения подвоза съестных припасов, Господь послал на помощь несчастным ангела-хранителя. К концу года чума начала отступать.

Вскоре карантин был окончательно снят. Все оставшиеся в живых люди выпущены из него и отправились по домам. Перед возвращением на место жительства все обмывались уксусом, а все платье было предано огню, чтобы снова не вызвать только что прекратившейся болезни.

Жизнь в Херсоне продолжилась, и можно было уже безбоязненно общаться. Офицеры переехали жить в город. Возобновились обеды и балы. А на квартирах Марко Ивановича Войновича и генерал-лейтенанта Ивана Васильевича Гудовича (впоследствии генерал-фельдмаршала) офицеры устраивали даже театрализованные представления.

За успешную деятельность в борьбе с эпидемией Марко Войнович в следующем году получил свою вторую орденскую награду – Св. Владимира IV степени. При этом он не забывал отмечать и своих подчиненных. В частности, объявил благодарность капитану Федору Ушакову:

Приказ командующего флотской дивизией Капитана 1 ранга М.И. Войновича с объявлением благодарности Ф.Ф. Ушакову за успешные мероприятия по борьбе с чумой.

17 декабря 1783 г.

По 6 пункту приписуемую от Господина Главнокомандующего за совершенное Господином Капитаном Ушаковым пресечение всекрайним и неусыпным его старанием по команде своей между служителями заразительной болезни искреннюю благодарность, похвалу. Что донесется и к главной команде с должною рекомендациею. О чем ему, Господину Ушакову, чрез сие и объявляется.

Марк Войнович

P.S. Установленный Господином Ушаковым по порученной ему команде к сбережению от заразы служителей порядок действительно состоит и употребляемые во всем означенном, как в описании изъяснено, к прекращению оной, способы производились; и ныне тож соблюдаются, в чем я и свидетельствую.

Марк Войнович

Вследствие этого рапорта указом от 22 сентября 1785 года Ушаков был награжден, как и Войнович, Св. Владимиром IV степени – это был его первый орден. Награждение дало заметный толчок дальнейшей карьере Федора Ушакова в Черноморском флоте.

Весной 1784 года, со сходом льда, капитан Войнович повел свой корабль «Слава Екатерины» из Херсона к морю. Два месяца потребовалось, чтобы провести корабль по мелководному фарватеру Днепра в Лиман. По Днепру могли пройти суда с осадкой не более 8 футов (2,4 м), но даже без артиллерии и оснастки «Слава Екатерины» имел осадку 16 футов (4,8 м), поэтому недостроенное судно на камеях (плотах), соединенных попарно канатами для подводки под днище корабля в целях его приподнятия, перевезли в Глубокую пристань под охрану Кинбурнской крепости. Здесь его дооснастили (наряду с традиционными прямыми парусами поставили новомодные косые) и установили вооружение: вместо полагавшихся по штату 30-фунтовых пушек посчитали возможным обойтись имевшимися в наличии 24-фунтовыми, которые «столь малую имеют разность, что с таковою же пользою в действии употребляемы быть могут».

В конце августа корабль «Слава Екатерины» в сопровождении фрегата «Херсон» появился перед турецким Очаковом в устье Днепра. Турки были поражены – они никак не ожидали, что на речной верфи возможно построить и затем провести по мелководью трехпалубное судно. Но времена были еще мирные, и очаковский комендант через своих обер-офицеров поздравил командира Марко Войновича с первым выходом в море столь блестящего корабля и даже разрешил нашим морякам отовариться в лавках крепости.

В последний день лета корабль вместе с фрегатом «Херсон» вышел в море и направился к берегам Крыма.

А 14 сентября «Славу Екатерины» с восторгом встречали жители Севастополя. Став на рейде, корабль гулко палил из пушек, на что ему радостно отвечали стоявшие в бухте фрегаты и береговые батареи. Горожане высыпали к деревянному причалу на Николаевском мысу (где вскоре появится пристань, которую назовут со временем в честь графа Войновича). Пристав на шлюпке к берегу, Марко Иванович поднялся по лестнице на площадку (будущую Екатерининскую площадь, ныне Нахимова) и торжественно рапортовал о прибытии командиру Севастопольского порта контр-адмиралу Фоме Фомичу Мекензи (33) – своему старому боевому товарищу по Архипелагу.

Началась непростая служба на Черном море. Постоянное ожидание нападения турок на Крым заставляло держать все наличные суда в боевой готовности и в крейсерствах. Плохое состояние кораблей, сильные штормы на море, недостаток в снабжении, отсутствие оборудованных баз, периодически вспыхивающие эпидемии чумы – все это требовало неусыпных забот и внимания.

Но были и светлые стороны. О житье-бытье в ту пору в Севастополе рассказывает Дмитрий Николаевич Сенявин (будущий знаменитый адмирал), бывший тогда адъютантом контр-адмирала Мекензи: «Зиму провели мы довольно весело. Адмирал назначил для благородного собрания большую пустую магазейну, все и скоро мы в ней к тому приготовили, музыка своя, угощение зделали дешевое, и мы три раза в неделю бывали все вместе.

В свободное время занимались разными охотами, имели хороших борзых собак… итак, день в поле, другой с ружьем за дичью или ловили рыбу неводом, удили наметом и острогою. На последние два средства потребна ловкость и искусство, а так как Севастополь издавна не был никем обитаем, то заливы его зделались убежищем рыбам и плавающим птицам, которых мы нашли в невероятном множестве.

Ко всему этому адмирал наш очень любил давать празднества и беспрестанно веселиться, что была также страсть его. В каждое воскресенье и торжественные дни у него обед, а ввечеру бал. Ни свадьба, ни крестины и даже похороны без присутствия его не обходились, везде он бывал, а потом у него все обедают и танцуют всегда почти до рассвета».

В июне 1785 года назначенный младшим флагманом Марко Войнович выходил во главе эскадры – корабль «Слава Екатерины» и 6 фрегатов – в четырехнедельное плавание для «экзерции» от Севастополя до Кафы (Феодосии), «а оттуда к противной стороне на вид мыса Хаджибея».

Новый, 1786 год всем обществом дружно и весело встречали у контр-адмирала, а 1 января у Марко Ивановича. Но 10-го числа произошло печальное событие: контр-адмирал Фома Фомич Мекензи неожиданно умер. (Недостаток средств, настоятельные требования жизни и службы, для удовлетворения которых Фома Фомич не жалел не только сил, но и отчасти своей репутации, не останавливаясь перед формальными упущениями для достижения лучших результатов, дали повод к обвинениям контр-адмирала в неправильном расходовании казенных сумм; все это преждевременно подорвало его здоровье.) Хоронили контр-адмирала, героя Чесмы и Патраса, «с большой церемонией и пальбой пушечной».

Новым командиром эскадры и Севастопольского порта стал капитан 1-го ранга Марко Иванович Войнович.

В порту было много работы по снаряжению кораблей и содержанию их в надлежащем порядке. Деревянная обшивка кораблей сильно портилась червями, и ее пытались защитить специальным составом. Судя по рапорту Войновича, результаты испытания защитного покрытия показались обнадеживающими: «…где массою мазан, весьма обшивка тверда и червоядия против прежде бывшего в некоторых местах на обшивке прибавления не было, и масса на оной держится весьма крепко».

Черноморское адмиралтейское правление на основании рапорта Войновича приняло определение: покрывать защитным составом все строящиеся на верфи Херсона суда корабельной эскадры при очередном килевании.

Севастопольские гости

В конце марта в Севастополе появилась первая иностранная путешественница – Элизабет Кравен, бывшая жена английского адмирала. Очаровательная 36-летняя миледи Кравен еще в начале года прибыла в Петербург, где была удостоена аудиенции Екатерины II и внимания князя Потемкина. Подозревая, что эта леди отнюдь не безобидная путешественница, императрица и Потемкин с умыслом позволили Кравен по ее горячему желанию отправиться в Крым, распорядившись повсюду оказывать гостье радушный прием. При этом письма леди аккуратнейшим образом вскрывались, копировались и запечатывались опять (впрочем, так поступали с письмами всех иностранцев). В Севастополе англичанку встретили со всей предупредительностью, а командующий Войнович должен был способствовать ее дальнейшему следованию в Константинополь. Кравен составила подробное описание своего путешествия, по моде того времени в виде писем, из него мы приведем лишь пару мест:

«Уважаемый принц!

Я очень хочу, чтобы Вы попытались представить себе эту местность. Гавань там совсем не похожа на те, которые я видела до сих пор, потому, что со всех сторон ее окружает удивительный берег. Пристань для военных кораблей спрятана за двумя такими высокими скалами, что даже самый большой корабль российского флота «Слава Екатерины», который находится здесь на якорной стоянке, не виден. Это потому, что скалы выше флюгера на самой высокой мачте корабля. В том месте так глубоко, что корабельные якоря едва достигают дна. Флот здесь в полной безопасности от врага, поскольку в гавани много заливчиков для стоянок кораблей. Двух батарей достаточно для защиты входа в гавань и затопления судов врага, если бы те осмелились зайти сюда.

Командующий этим флотом граф Войнович имеет в Инкермане небольшое поместье. Раньше там был большой город, от которого остались только выдолбленные в скалах пещеры (34)…

Позавчера ездили на прогулку по прекрасной долине, которую называют Байдары. После того как я часть пути по горам проехала в карете, граф Войнович сказал мне, что до цели еще двадцать пять верст, и предложил пересесть на казачьих коней, которые были с нами. Но я не предполагала такую возможность и не взяла своего английского седла. Я сказала графу, что не могу сидеть в седле по-мужски, особенно если речь идет о казацком седле, поэтому мы были вынуждены вернуться в Севастополь.

Вчера мы опять поехали к Байдарской долине. В том месте, где накануне мы оставляли свои кареты, я приказала оседлать своим английским седлом большого казацкого коня. Проехав по прекрасным горам двенадцать миль, мы увидели с правой стороны маленькую прекрасную долину. Пересекши ее и густой лес, мы достигли Байдарской долины. Она расположена в таком месте, где трудолюбивые люди могут наслаждаться всеми прелестями жизни. На полянах долины можно выпасать стада крупного рогатого скота, а на склонах гор – отары овец. Из долины кажется, что горы слева не такие высокие и не так усыпаны валунами, как те, что виднелись вдали. Эти возвышенности продолжают линию гор, которые начинаются возле Судака. Никто не поверит, что во время прогулки по долине, расположенной неподалеку от моря, на разбросанных везде каменных глыбах можно увидеть дикий виноград, гранатовые деревья и разные кусты. Мы со спутниками взошли на пригорок посредине долины и присели на землю, наслаждаясь прекрасными пейзажами».

Пробыв в Севастополе две недели, леди Кравен отправилась в Константинополь. Граф Войнович проводил ее из гавани на своем катере, чем заслужил лестный отзыв и пожелание «оказать в скором времени на море свою храбрость». В одно время с леди город посетил и француз Шарль-Жильбер Ромм, будущий знаменитый якобинец, тоже оставивший дневник, где отметил: «Граф Войнович сопровождал нас в своей шлюпке в поездке к развалинам древнего Херсонеса. Этот город был расположен на самой западной точке порта, при выходе из него в море. Развалины этого знаменитого поселения были столько раз перерыты г-ном Мекензи в поисках античных монет и каменных плит, из которых строят новый город, что путешественник находит там лишь груды камня».

В апреле – мае Войнович с эскадрой выходил в практическое плавание, но лето суда провели в бухте, так как их команды занимались строительством новой базы.

В сентябре флот понес первую серьезную утрату – при переходе из Херсона в Севастополь, новый 66-пушечный корабль «Александр» из-за навигационной ошибки налетел на камни у мыса Тарханкут. Команда спаслась почти вся, но корабль был разбит волнами. Командира «Александра» приговорили к ссылке на галеры; впоследствии, однако ж, он был прощен императрицей.

Уже под самый Новый год в Севастополь вместе с Потемкиным заехал весьма необычный гость – Себастьян-Франсиско де Миранда, возглавивший борьбу за независимость Венесуэлы от испанцев. Путешественники, как пишет сам венесуэлец, «обедать направились в барак, где живет начальник гарнизона, капитан первого ранга граф Войнович – уроженец Боки Которской, принадлежащей Венеции». Вскоре после этого визита Марко Иванович перебрался жить в небольшой одноэтажный дом адмирала Мекензи.

В начале следующего, 1787 года Марку Ивановичу были подарены земли при Ак-Мечетской гавани. В ордере, подписанном князем Потемкиным в феврале, говорилось: «…Флота Капитана I ранга, Кавалера Графа Войновича отвести во владение земли при Ак-Мечетской гавани со всеми угодьями и татарскими строениями и выдать на оную надлежащий план».

(В 1789 году земельная комиссия отмежевывает и выдает Войновичу план на земли при Ак-Мечетской бухте с деревнями Ак-Мечеть и Чокур площадью 2904 десятины под названием Ак-Мечетской дачи. Из-за большой занятости Марко Иванович в Ак-Мечети бывал считаные разы. По документам известно, что «…у графа при Ак-Мечетской гавани имеется обветшалый каменный дом, несколько сараев для загона овец, сеть кустов виноградных лоз».) (35)

Весной командующий Войнович вывел корабли на внешний рейд, где занимался боевой подготовкой эскадры.

В эту же пору Екатерина II совершила путешествие в завоеванный Крым c посещением Севастополя, что имело особое политическое значение. Недавно состоявшееся присоединение полуострова к России встревожило Турцию и Европу. В ответ Екатерина по настоянию Потемкина и предприняла демонстративную поездку на юг. Путешествие должно было показать твердость русской политики и готовность России защищать свои новые территории.

К приезду императрицы был заранее вызван из Константинополя наш посол Я.И. Булгаков (36), который в середине апреля отправился по морю в Севастополь. Вместе с ним поехал и сын неаполитанского посла – граф де Людольф, описавший свое посещение города.

Корабль русского посла бросил якорь в карантинной бухте Севастополя, откуда и начинается повествование Людольфа: «Командир флота, граф Войнович, явился встретить г. Булгакова и заявил нам, что мы должны пробыть в карантине пять дней. Граф показался мне человеком любезным; он свободно говорит на нескольких языках и приобрел себе такую репутацию, которая естественным образом доставила ему и тот пост, который он занимает, и знаки орденов Св. Владимира и Св. Георгия…

Вот мы и вне карантина; я не скажу, чтобы мы вздыхали о том, чтоб он поскорее кончился, потому что он продолжался всего пять дней, которые мы провели весьма приятно, не будучи нисколько стесняемы в наших прогулках. Сегодня нас окончательно выпустили на свет. Губернатор Крыма и его брат генерал Каховский приезжали после, чтобы видеться с г. Булгаковым; они его старинные друзья… Господ этих сопровождал граф Войнович, и часов в 11 мы сели в его шлюпку, которая и отвезла нас в Севастополь, где мы и поехали к нему. Домик у него хотя и невелик, но довольно удобный; он был выстроен в английском вкусе покойным адмиралом Мекензи и готовился для Императрицы; зато это единственный дом, в котором возможно жить».

Вернувшись через полтора месяца в Севастополь из поездки по Новороссии, Людольф писал: «Граф Войнович принял нас с обычными ему учтивостью и любезностью; он доставил нам очень хорошее помещение, и каждый день мы обедаем у него». Когда же Людольфу настало время отправляться в Константинополь, Войнович дал в честь его и посла короля Обеих Сицилий бал и большой ужин в палатках, продолжавшийся до 4 часов утра.

Будучи не только командующим эскадрой, но и градоначальником, Войнович составил проект по приему в Севастополе Высочайших особ, который отправил со своим адъютантом Дмитрием Сенявиным в Кременчуг на утверждение Потемкину. Марко Иванович задумал помпезно обставить встречу и сопровождение Екатерины от Инкермана до дворца, переделанного из дома Мекензи. В течение месяца дважды в день Войнович репетировал порядок отправления императрицы от пристани и ее возвращения. С каждым днем церемония становилась все более отточенной и красивой. На пристани в парадной форме выстраивался почетный караул, отдавались рапорты, играл военный оркестр… Слаженные действия экипажей шлюпок и катеров привлекали внимание чуть ли не всего населения небольшого тогда города.

Командиры кораблей меняли рангоут и такелаж, шили новые паруса, заказывали новую форму для служителей. Моряки должны были предстать перед императрицей и ее гостями в наилучшем виде. Для пополнения флота людьми Потемкин выделил Севастопольский полк. Солдаты полка и команды кораблей должны были получить новое обмундирование. Неожиданно глава Черноморского адмиралтейского правления Николай Семенович Мордвинов (37) доложил Потемкину о недостатке сукна.

Через день от князя поскакал курьер к командующему Севастопольской эскадрой Войновичу: «Что касается до обмундирования их, то в случае недостатка сукна употребите присланную к Вам пестрядь (38). Нет, ничего, что одни будут в суконном, другие же в пестрядинном платье, лишь бы на одном судне не было разных мундиров и чтоб только все суда полным людей комплектом снабжены были. О чем я и Господину капитану Мордвинову зделал предписание, надеясь, впрочем, что Вы не упустите ничего к точнейшему исполнению моих повелений». Моряки успели к назначенному сроку и представили флот как подобает.

Высочайший визит

Ее корабль престолом лучезарным

Блистал на водах Кидна. Пламенела

Из кованого золота корма,

А пурпурные были паруса

Напоены таким благоуханьем,

Что ветер, млея от любви, к ним льнул.

В лад пенью флейт серебряные весла

Врезались в воду, что струилась вслед,

Влюбленная в прикосновенья эти.

Царицу же изобразить нет слов.

У. Шекспир, «Антоний и Клеопатра»

Императрица с кортежем двигалась на галерах вниз по Днепру, и неподалеку от Херсона к ней присоединился австрийский император Иосиф II, прибывший в Россию под именем Граф Фалкенштейн. В город Их Императорские Величества въехали через Триумфальную арку с надписью «Дорога в Византию».

На следующий день по приезде в присутствии Ее Императорского Величества и Графа Фалкенштейна спущены на воду построенные при Херсонском адмиралтействе суда: 80-пушечный корабль наименован «Иосиф II» (39), 66-пушечный – «Владимир» и фрегат 50-пушечный – «Александр». «Cela est gallant», – заметила Екатерина, – что 80-пушечный корабль назван «Иосиф II».

Пышный церемониал при этом случае удивил иностранцев. Приехавший из Крыма граф де Людольф описал увиденное:

«15-го мая я присутствовал при самом великолепном в мире зрелище, так как в этот день был назначен спуск военных кораблей. По моем приезде в Херсон я не мог себе представить того, чтоб эти суда могли быть готовы к прибытию Императрицы, но работали так усердно, что к назначенному сроку все было готово. 80-пушечный корабль был едва начат в январе, но так как не следует довольствоваться только одною внешностью, то я могу вас уверить, что и сейчас за ним еще есть работа на шесть месяцев, потому что все сделано только на скорую руку. Тем не менее, я был поражен прилагаемой ко всему деятельностью. Это страна вещей удивительных, и я их всегда сравниваю с тепличными произведениями, только уж не знаю, будут ли они долговечны.

В 11 часов утра мы явились ко двору; весь гарнизон был в парадной форме. Ее Величество во флотском мундире в сопровождении Графа Фалькенштейна и всего Двора в парадных мундирах двинулась в путь пешком при залпах артиллерийских орудий и громе военной музыки всех полков. Весь путь Царицы был устлан красным сукном. Ее Величество спустилась на плавучую галерею, которая была прикреплена к лестнице и которая нарочно для сего случая была построена; она состояла из двух больших покоев, окруженных золоченой балюстрадой.

В первом покое был накрыт стол с великолепным завтраком. Второй покой был великолепно меблирован самыми богатыми константинопольскими и индийскими тканями. Здесь находился турецкий диван, то есть наложенные один на другой большие тюфяки из этих тканей, на нем было устроено нечто вроде трона с балдахином, украшенным тюрбанами, полумесяцами и страусовыми перьями. Все стены и колонны были вызолочены и отделаны самым изящным образом. Вся эта галерея была покрыта обширным навесом, обшитым золотыми и серебряными галунами и бахромой. Эта галерея помещалась между двумя кораблями. Рядом с нею находилась еще другая обширная галерея для дам и кавалеров свиты, она была самым удивительным образом убрана во всем, что есть самого красивого и самого богатого в отношении восточных тканей.

Берега Днепра были покрыты несметною толпой, что придавало еще более интереса общему виду. Около полудня подан сигнал, и первый корабль поплыл при громе артиллерийских орудий и кликах всех зрителей. Менее чем в двадцать минут с тою же легкостью были спущены и два другие корабля. Император Иосиф и весь Двор поздравляли Императрицу с таким успехом. Государыня спросила у Императора по-немецки о том, что он думает об Ее хозяйстве? Но он ограничился тем, что ответил Ей глубоким безмолвным поклоном, предоставив зрителям истолковывать по своему усмотрению это весьма двусмысленное выражение того, что он думает!

Затем в галерее Ее Величество допустила к своей руке начальников адмиралтейства и строителя, которому следует с каждой пушки по три рубля, которые ему и были вручены на серебряном блюде. Строитель русский и никогда не выезжал из своего отечества, но, по-видимому, он хорошо знает свое дело, потому что знатоки говорят, что корабли эти очень хорошо сооружены. Императрица воспользовалась этим случаем, чтобы сделать несколько повышений по службе и оказать различные милости военным…»

«В Херсоне, Мая 16-го. В сей день Всемилостивейше пожалованы: Флота Черноморского капитаны первого ранга Николай Мордвинов и граф Марко Войнович в контр-адмиралы; капитаны первого ранга Панаиотий Алексиано и Федор Ушаков в капитаны бригадирского чина…» (Из журнала путешествия)

Обоих Императоров сопровождала пышная свита и послы крупнейших государств Европы. Потемкин сделал все, чтобы показать Екатерине процветающий, благословенный край. На пути поезда Императрицы не только строились бутафорские «потемкинские деревни», но многие города и села действительно приводились в порядок. По описанию современника, «для проведения новых дорог раскапывались горы, расставлялись верстовые столбы и каменные мили, сажались вдоль дорог ряды деревьев». В сельской местности предписывалось, «отступая 10 саженей, все удобные места отвести к посеянию хлеба – вспахать и посеять», показывая, «что здешние жители не в праздности или лености дни свои провождают». Сама Екатерина так отзывалась об этой поездке: «Право, все это до того похоже на сказку из «Тысячи и одной ночи», что не знаешь, находишься наяву или во сне».

В Севастополе к приезду Императрицы был приготовлен дом адмирала Мекензи, внутри великолепно отделанный. Во всех комнатах стены понизу до окон были обложены чистой столярной работой из самого лучшего орехового дерева, а выше окон покрыты малиновым и других цветов штофом, с богатыми шелковыми занавесами на окнах; полы устланы были темно-зеленым тонким сукном; комнаты все обставлены лучшею мебелью, зеркалами и люстрами. От самого дворца до пристани, во всю ее ширину, был сделан деревянный помост, по обеим сторонам которого были железные перила со столбами, на коих висели блестящие фонари с позолотой; по этому помосту и через пристань до воды было разостлано тонкое синее сукно.

Флот весь был на рейде, в линии, под флагом контр-адмирала графа Boйновича, и флагманский корабль «Слава Екатерины», под командой бригадира Aлексиано, стоял против Южной бухты; остальные корабли, составлявшие эскадру, были следующие: «Павел» 74 – под командой бригадира Ушакова; «Mapия Магдалина» 74 – капитана 1-го ранга Тизделя; «Андрей» 54 – капитана 1-го ранга Вильсона; «Осторожный» 40 – капитана 1-го ранга Берсенева; «Георгий» 44 – капитана 2-го ранга Саблина; «Нестор» 40 – капитана 2-го ранга Сильвачева; «Легкий» 40 – капитана 2-го ранга Ахматова; «Александр» 36 – капитан-лейтенанта Саранданаки. Кроме того, на pейде под военными флагами было еще до десяти других трех– и двухмачтовых судов, купленных в Греции. Князь Потемкин, как главнокомандующий apмией и Черноморским флотом, предупредил Императрицу приездом своим в Инкерманский дворец и сигналом оттуда известил флот о своем приезде; тотчас же после этого сигнала на корабле «Слава Екатерины» был поднят на грот брам-стеньге его кейзер-флаг; почему со всех кораблей и судов салютовали ему по 15 выстрелов с каждого, на что адмиральский корабль oтвечал семью выстрелами.

Наконец настал день приезда Императрицы. 22 мая в 8 часов утра Императрица выехала из Бахчисарая в Севастополь; проезжая по дороге деревню Каpaлес и Мекензиеву гору, за две версты до дворца, Ее Величество останавливалась в Инкермане для осмотра пещер, высеченных в скалах. В 2 часа пополудни Императрица, которой сопутствовали Австрийский Император Иосиф II, Князь Потемкин, Принцы Нассау и де Линь, посланники: австрийcкий граф Кобенцель, французский граф Сегюр, великобританский Фицгерберт, статс-дамы графини Браницкая, Скавронская; фрейлины Протасова, Чернышева и многие вельможи – остановилась против рейдовой бухты в Инкермане, на отлогой покатости горы, где был выстроен еще другой каменный дворец, отделанный точно так же, как и городовой, и в котором был изготовлен для Императрицы обед. С этого места видны были: на южной стороне древнее укрепление Феодоро и Инкерманская долина, посередине которой протекала небольшая речка Черная (по-татарски Биюк-юзень) и у берегов ее рассеяны по лугу деревья, а по обеим сторонам долины возвышались отвесно белые скалы; на северной – горы с ущельями и долинами, усеянные деревьями и кустарниками; западная же сторона была прикрыта. Когда сели за стол и начала играть музыка, занавеса с окон большого балкона вдруг спала, и взорам Императрицы и всех присутствующих открылся великолепный вид обширного Севастопольского рейда, на котором красовался Черноморский флот, состоявший из 3 кораблей, 12 фрегатов, 20 мелких судов, 3 бомбардирских и 2 брандеров. Суда стояли носами ко дворцу. По сигналу, сделанному князем Потемкиным, корабль «Слава Екатерины» поднял кейзер-флаг, каждое судно салютовало 11 выстрелами, и с флагманского корабля ответствовало из 7 пушек.

Морской парад и артиллерийская стрельба произвели на весь дипломатический корпус большое впечатление. Даже обыкновенно настроенный критически император Иосиф был очарован:

«Надо сознаться, что это было такое зрелище, красивее которого трудно пожелать, – писал он фельдмаршалу Ласси. – Севастополь – красивейший порт, какой я когда-либо видел. В нем могут очень удобно поместиться полтораста кораблей в совершенной безопасности от всяких случайностей со стороны моря и от неприятеля, который никогда не отважится проникнуть в бухту, защищаемую тремя батареями. Выходить из бухты в море можно при трех ветрах. Есть отдельная гавань для торговых судов, другая для карантина и третья для починки и килевания судов. Настроено уже много домов, магазинов, казарм, и если будут продолжать таким образом в следующие три года, то, конечно, этот город сделается процветающим.

Все это очень не по шерсти французскому посланнику, и он смотрит страшно озадаченным. Обыкновенный переезд отсюда до Константинополя совершается в двое суток, а иногда даже только за полторы. Судите же, мой любезный маршал, на какие неприятные размышления все это должно наводить моего собрата султана, повелителя правоверных; он постоянно в ожидании того, что эти молодцы беспрепятственно явятся, не ныне – так завтра, и разгромят окна его дворца пушечными выстрелами…»

Хорошая погода благоприятствовала торжеству, и это еще более утешало и веселило Императрицу. Когда обед кончился, все гости съехались от дворца по недавно вымощенной дороге к каменной пристани (которая была за Инкерманом к рейду, по северную сторону, в имении Войновича) в устье Черной речки. У пристани стояли три катера, с вызолоченными внутри и снаружи широкими полосами, под светло-зелеными зонтами, у которых занавесы, как и подушки на катерах, были из зеленого гарнитура, с золотыми бахромами и кистями; ростры на катерах покрыты были светло-зеленым гарнитуром. Контр-адмирал граф Войнович в парадной форме ожидал Императрицу. Милостиво подав ему руку, Екатерина легко вошла на судно (точную копию султанской шлюпки, специально заказанной Потемкиным в Константинополе).

Флаг-офицер при командующем эскадрой Дмитрий Сенявин вспоминает: «Для обслуживания императорских шлюпок гребцы были подобраны, как говорится, молодец к молодцу. Росту были не менее 10 вершков, прекрасны лицом и собой, на правой стороне судна все были блондины, а на левой – все брюнеты. Одежда их была: оранжевые атласные широкие брюки, шелковые чулки; в башмаках; тонкие полотняные рубашки, галстук тафтяной того же цвета, пышно завязан; а когда люди гребли, тогда узел галстука с концами закинут был за спину. Фуфайка оранжевая, тонкого сукна, выложена разными узорами черного шнура, шляпа круглая с широким галуном и кистями и султан страусовых перьев. Катер блистал от позолоты и лаку».

При посадке Екатерины в шлюпку случился небольшой анекдот. Как и во все времена, матросы были веселые, разбитные ребята. Императрица, расположившись в шлюпке, приветствовала гребцов: «Здравствуйте, друзья мои!» – «Здравствуйте, матушка царица наша!» – был дружный ответ. «Как далеко я ехала, чтобы только видеть вас», – сказала Екатерина и услышала неподражаемый ответ загребного Жарова (который, прибавляет Сенявин, после был лучшим шкипером во флоте): «От евдакой матушки царицы чего не может статься!» Екатерина, сдерживая улыбку, обронила по-французски Войновичу: «Какие ораторы твои матросы!»

Всемилостивейшая Государыня благоволила сесть на шлюпку с Графом Фалкенштейном, и в препровождении свиты на других шлюпках бывшей продолжая шествие водой к городу Севастополю, приближаясь к флоту, поднят был штандарт на шлюпке Ее Величества, и вдруг корабли и фрегаты, спустя свои флаги, юйсы (40) и вымпелы, салютовали из всех пушек, а матросы, стоявшие по реям, вантам и борту, кричали «ура». Потом, когда шлюпка со штандартом поравнялась против флагманского корабля, то каждое судно сделало 31 выстрел при вторичном восклицании матросов, и тогда же производилась пушечная пальба с транспортных и купеческих судов, с берега Севастополя и с четырех батарей, расположенных при входе в гавань.

«…По прибытии к пристани и снятии штандарта салютовано в третий раз по столько же выстрелов. День ясный клонился к вечеру, теплота воздуха охлаждалась легким ветром с моря, и все это вместе приветствовало шествие Государыни наивеликолепным образом», – пишет Сенявин.

Когда катера подходили к Графской пристани, начался салют с батарей, устроенных на Николаевском мысе, по адмиралтейской возвышенности и наконец на Павловском мысе. Среди этой пальбы в 6 часов вечера Ее Величество прибыла в Севастополь, где на пристани граф Войнович с капитанами кораблей и обер-офицерами при многочисленном стечении народа, съехавшегося с купеческих судов и других мест, донес Императрице о благополучии города и Черноморского флота, после чего проводил Августейшую Посетительницу во дворец, при отдании военной почести Ее Величеству гренадерской ротой Севастопольского полка и при восклицаниях народа. В дворцовой зале Императрица допустила к pyке: контр-адмирала графа Войновича, капитанов Ушакова, Алексиaнo, Тизделя, Берсенева и многих штаб– и обер-офицеров. Приехавший из Мальты российский поверенный в делах флота капитан 1-го ранга Таро поднес Ее Императорскому Величеству присланную от Гроссмейстера пальмовую ветвь с кустом цветов, трофеями украшенным, в знак победоносного приобретения Тавриды, и Всемилостивейшей Государыне угодно было отдать ту ветвь генерал-фельдмаршалу Григорию Александровичу Потемкину, яко основателю Севастопольской гавани, который послал ее на корабль «Слава Екатерины».

Остальное время дня Императрица провела во дворце. Город и корабли в этот вечер были иллюминованы.

Следующий день был воскресный, почему Ее Императорское Величество с Императором Иосифом и свитой в 10 часов утра вышла из дворца в церковь Св. Николая; дорога от дворца до церкви была вымощена камнем и усыпана мелким песком; по обеим сторонам росли фруктовые деревья: сливы и вишни. Императорское место в церкви, на правой стороне, было убрано алым бархатом с золотым широким позументом и бахромами; а возвышенный пол был покрыт темно-зеленым сукном. При колокольном звоне Государыня вошла в церковь и в пpитворе была встречена духовенством, с крестом и святой водой. В память своего пребывания Императрица оставила в церкви букет шелковых редких цветов, полученных от посланника Мальтийского Гроссмейстера.

По возвращении Ее Величества во дворец представлены были и допущены к руке бригадирша Алексиано, жена капитана первого ранга Тизделя и прочие дамы штаб– и обер-офицеров флота Черноморского, которых Императрица приняла очень ласково, расспрашивала о новоселье в Севастополе. В 2 часа пополудни Государыня имела обеденный стол, к коему приглашен был граф Войнович. При тосте за благоденствие Черноморского флота по сигналу с берега все суда, стоявшие на рейде, открыли салют; после обеда, в 5 часов, Императрица с Императором Иосифом и некоторыми особами своей свиты посетили корабль «Слава Екатерины». Когда катер Ее Величества под штандартом отвалил от пристани, тогда весь флот стал салютовать и люди разошлись по реям. На корабле Императрицу встретил Князь Потемкин и донес Ей о благополучии Черноморского флота, после чего был поднят штандарт и с флота был ему вторичный салют. Государыня, осматривая корабль, прошла по всем батареям и потом с юта осмотрела фрегат «Легкий», которому перед Ее приездом на флагманский корабль, как стоявшему на ветре флота, велено было сняться с якоря, что в скором времени он и исполнил. Фрегат под всеми парусами резал корму адмиральского корабля, имея по вантам всех людей, которые кричали «ура», на что с корабля ему ответствовано было музыкой. Австрийский Император с графом Войновичем съехал с корабля на катере на близ стоящий корабль «Андрей» и на нем осматривал внутреннее расположение и артиллерию; по возвращении же его на корабль «Слава Екатерины» Императрица села с ним на катер, с князем Потемкиным и графом Войновичем, и отправилась под штандартом в южную бухту; в это время на судах, стоящих на рейде, люди стояли по реям и кричали «ура», по отдалении же катера от корабля флот салютовал штандарту из всех opyдий. Проехав всю южную бухту, Ее Величество осматривала потом корабельную бухту, где корабли ошвартовались близ самого берега, у пристани корабля «Слава Екатерины». Пристань эта была на сваях, хорошо отделана и усыпана песком, тут же были и новые казармы матросов этого корабля.

В 7 с половиной часов вечера бомбардирское судно «Страшный», стоявшее под кормой корабля «Cлава Екатерины», начало бомбардировать городок, построенный для этого на северной стороне. Городок состоял из башен и стен и был расположен на низменном мысу сухой балки (по свидетельству графа де Людольфа, своей архитектурой городок весьма походил на замок Фанараки при входе в Босфор со стороны Черного моря. «Какая неосторожность!» – воскликнул граф). Пятой бомбой, брошенной со «Страшного», городок был зажжен, и когда пламя охватило его, множество ракет и бураков взлетели на воздух; на всем флоте прокричали ура, и корабли иллюминовались огнями. Гости были поражены меткостью канониров, а Екатерина восхитилась.

– Передай благоволение наше Войновичу, – сказала она Потемкину, – особливо за пальбу пушечную.

24 мая Ее Императорское Величество, объявив Свое Монаршее благоволение графу Войновичу и всем штаб– и обер-офицерам за найденный во флоте порядок и устройство, пожаловала нижним чинам по рублю на человека и, пожелав благополучных успехов в предстоящей кампании, отправилась из Севастополя в Байдары – проезжая городок по большой улице при пушечной пальбе со флота и батарей.

Во время пребывания в Севастополе Императрица повелела князю Потемкину составить план города, который предполагался быть выстроенным на высотах корабельной бухты, где должны были быть доки и адмиралтейство. Соответственно, командующий флотом Войнович получил приказ князя составить подробную карту Севастопольской гавани с промером бухт и с указанием «в этой карте отметить построенное и что по плану надлежит построить».

Графская пристань

«Графская пристань. Вы, может быть, помните? Мальчики ныряли за гривенниками»… Вода, серебряная от мальчиков, мальчики, серебряные от воды, серебряные мальчики за серебряными гривенниками. Море и тело. Море, тело и серебро.

Марина Цветаева. «Наталья Гончарова» (жизнь и творчество)

В центре Севастополя, на Николаевском мысу, расположилась Графская пристань – ровесница города. Она была заложена 3 (14) июня 1783 года и сооружена, по свидетельству Д.Н. Сенявина, «с небольшим в месяц», поначалу представляя собой деревянный шлюпочный причал. Вначале пристань названия не имела, прослужив севастопольцам четыре года безымянной. К приезду в Севастополь Екатерины II деревянные ступени были заменены каменными. «У пристани была великолепная лестница из тесаного камня; роскошная терраса вела от нее к дому Императрицы», – отметил в своем дневнике принц Нассау-Зиген, бывший в свите Екатерины.

Первое официальное название пристани – Екатерининская – было малоупотребительно. Об истории другого названия имеется сообщение в журнале «Морской Сборник» (№ 7 за 1852 год) в статье «Двухнедельное пребывание Императрицы Екатерины II в городе Севастополе в 1787 году»: «Граф Войнович жил в казенном доме, устроенном на мысе, где ныне срыта гора для построения нового адмиралтейства, и как он переправлялся ежедневно в город на гребном судне и приставал к этой пристани, то она названа была Графскою». А в «Отрывках из записок севастопольского сторожила» того же журнала уточняется: «Он же (Меккензи) начал строить против дома этого и каменную пристань, которая впоследствии названа Графскою, в память графа Войновича, окончившего ее, когда он после смерти адмирала Меккензи, остался начальником Севастополя». В 1925 году пристань в официальной топонимике стала называться «имени III Интернационала», а для всех оставалась Графской. В 1990-е историческое название вернули.

Графская пристань – одна из важнейших архитектурных доминант центральной исторической части города, своеобразная эмблема Севастополя. Она формирует морской фасад города, подчеркивает его индивидуальность.

Всем известный сегодня вид – сдвоенная колоннада дорического ордера, образующая пропилеи, – Графская пристань приобрела в 1846 году, когда была построена по проекту инженер-полковника Джона («Ивана Ивановича») Уптона как парадный вход Севастополя со стороны моря. Решенная в романтическом стиле с подражанием античной классике, архитектура пристани торжественна и величава. От колоннады, сооруженной из инкерманского камня, к морю четырьмя пологими маршами спускается широкая парадная лестница, обрамленная по сторонам парапетами. Колоннада фланкирована массивными пилонами, в экседрах (нишах) которых были установлены четыре мраморные статуи работы итальянского скульптора Фердинандо Пелличио (сохранились две, обращенные к морю). Фигуры лежащих мраморных львов, которые завершают ансамбль лестницы у спуска к воде, – также работы Пелличио.

Участник обороны города во время Крымской войны Лев Николаевич Толстой в «Севастопольских рассказах» писал о пристани в декабре 1854 года: «На набережной шумно шевелятся толпы серых солдат, черных матросов и пестрых женщин. Бабы продают булки, русские мужики с самоварами кричат: сбитень горячий, и тут же на первых ступенях валяются заржавевшие ядра, бомбы, картечи и чугунные пушки разных калибров». В августе 1855 года пристань сильно пострадала от взрыва, когда вражеская ракета подожгла баржу с порохом, стоявшую у Графской. После окончания войны она долго не восстанавливалась, и в документе, датированном 1871 годом (!), сообщалось: «Графская пристань с портиком окончательно разрушится, если не будет своевременно поддержана». Пристань была полностью восстановлена только к пятидесятилетию обороны Севастополя, отмечавшемуся в 1905 году, и стала излюбленным местом прогулок горожан.

Разрушенная в Великую Отечественную войну, Графская пристань была восстановлена также не сразу. В 1968–1969 годах выполнили капитальный ремонт лестницы. В 1987–1988 годах отреставрировали колоннаду. Недавно закончена еще одна реставрация Графской – надеемся, что добросовестно.

Каждый год в День Военно-морского флота с Графской пристани начинается морской парад кораблей Черноморского флота, сюда приходят севастопольцы и многочисленные туристы полюбоваться живописным видом на море. Это, пожалуй, самое популярное место встреч и свиданий. Здесь встречают рассвет выпускники школ, делают остановку свадебные кортежи.

Добавим еще, что графский титул до сих пор сохранился и в других севастопольских топонимах: Графской бухте (другое название Нефтегавань) и Графской балке в районе Инкермана, где находился хутор Марко Ивановича, а также железнодорожном Графском тоннеле поблизости от балки.

«Бог бьет, а не Турки»

Внешний блеск путешествия Екатерины на юг весной 1787 года, маневры войск и флота, дворцы, сады – все это не мешало современникам относиться скептически к административной деятельности Потемкина. К этим лицам принадлежал император Иосиф II. В его письмах к фельдмаршалу Ласси встречаются весьма подробные указания на вооруженные силы России. Иосиф был крайне недоволен и постоянно повторял, что парадному виду армии и флота не соответствовала внутренняя прочность и сила. У конницы, например, сабли были никуда не годны. Одежду солдат Иосиф находил не соответствующей условиям климата, отчего они часто заболевали лихорадкой. Больных было вообще весьма много, а лазаретная часть страдала от многих недостатков.

При страшной дороговизне на юге офицеры нуждались в существенном и иногда терпели голод, а солдаты часто ходили без рубах. Лошади, не находившие достаточного корма, походили на тощих кляч. Комплект полков был далеко не полный. Всего войска в наместничестве Потемкина считалось на бумаге 100 тысяч человек; на деле же, как полагал Иосиф, было не более 40 тысяч, из которых многие хворали, а другие были заняты разными работами на стройках. Так, например, во время путешествия императрицы не успели собрать надлежащее число лошадей для движения галер по Днепру – и несколько сотен солдат с утра до вечера, находясь в воде, тянули эти галеры, что сильно поразило Иосифа.

Состояние крепостей также казалось Иосифу весьма неудовлетворительным. Он находил, что стены Херсонской крепости были сделаны из песка, готового каждую минуту рассыпаться. «К приезду Екатерины, – замечал Иосиф, – хотели стрелять из пушек, находившихся на крепостном валу, но опасались, что от грома их может обрушиться вал». У Кинбурнской крепости он также находил профили слишком низкими. Числу пушек не соответствовало количество снарядов. Опыты над бомбами и брандскугелями, сделанные в присутствии императора, не удавались.

О военных кораблях Иосиф писал, что материал, из которого они построены, никуда не годился. Матросы ему казались неопытными: это были обыкновенные рекруты, переименованные в матросов; они должны были лазить по мачтам и такелажу, часто падали, ломали себе руки и ноги.

Между тем на берегах Босфора не могли примириться с утратой Крыма.

В начале месяца Потемкин писал: «Весьма нужно протянуть два года, а то война прервет построение флота». He прошло после этого двух недель, как он, видя, что война неминуема, в письме к императрице выразил желание оставить пост главнокомандующего, приехать в Петербург, удалиться в частную жизнь, «скрыться».

А еще неделю спустя, 21-го числа, война началась: 11 турецких судов напали в Лимане на фрегат «Скорый» и бот «Битюг», которые должны были сопровождать новые линейные корабли «Св. Владимир» и «Св. Александр» в Севастополь. Наши отразили атаку и прорвались к Глубокой пристани, под защиту батарей.

Сухопутные турецкие силы насчитывали около 200 тысяч человек. Для действий на Черном море Турция выделила 20 линейных кораблей, 22 фрегата и 5 бомбардирских кораблей. Они получили задачу блокировать Днепровский лиман, а затем при помощи десантов овладеть Крымом и крепостью Кинбурн.

Этим силам турок противостояли две русские армии: Екатеринославская, в 82 тысячи человек, – командовать ею главнокомандующий Потемкин взялся сам, и Украинская, 37 тысяч, под командованием Румянцева. Предполагалось, что уже в ноябре Потемкин осадит и возьмет Очаков, ключ к Бессарабии, Румянцев в то же время овладеет Хотином, ключом Молдавии, а австрийцы займут Валахию. Все три армии должны были после того соединиться на Дунае и в 1789 году идти на Царьград. Черноморский флот к началу войны насчитывал 5 линейных кораблей, 19 фрегатов, 1 бомбардирский корабль и 12 вспомогательных судов. Главные силы флота базировались на Севастополь, остальные корабли – на Херсон и Таганрог.

Екатерина II – Г.А. Потемкину

22 августа

Я ведаю, что весьма желательно было, чтоб мира еще года два протянуть можно было, дабы крепости Херсонская и Севастопольская поспеть могли, такожды и Армия и флот приходить могли в то состояние, в котором желалось их видеть. Но что же делать, естьли пузырь лопнул прежде времяни…

Естьли войну турки объявили, то, чаю, флот в Очакове оставили, чтоб построенных кораблей в Херсоне не пропускать в Севастополь. Буде же сие не зделали, то, чаю, на будущий год в Днепровское устье на якоря стать им не так лехко будет, как нынешний…

Императрица прозорливо обозначила основную проблему флота в развязанной войне: спущенные с херсонских стапелей новые корабли оказались заблокированными турецким флотом в узком Лимане и не могли усилить Севастопольскую эскадру, состоявшую из трех 66-пушечных линейных кораблей, 14 фрегатов и одного бомбардирского корабля. На решение этой задачи ушло целых два года…

В первый же день войны Светлейший отправил Войновичу ордер о немедленном выступлении:

«Подтверждаю Вам, собрать все корабли и фрегаты и стараться произвести дело, ожидаемое от храбрости и мужества Вашего и подчиненных Ваших. Хотя бы всем погибнуть, но должно показать свою неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля. Сие объявите всем Офицерам Вашим. Где завидите флот Турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало, хотя б всем пропасть».

План Потемкина на использование Севастопольской эскадры был дерзок, если не сказать авантюрен. Зная, что линейный флот султана во главе с капудан-пашой уже появился у Днепровского лимана, прикрывая со стороны моря Очаков и готовясь напасть на Кинбурн, князь повелел севастопольцам нанести удар по главной тыловой базе турок – Варне. По сведениям лазутчиков, там еще не поставили береговых батарей, а в гавани грузились припасами многочисленные транспорты для флота и Очаковской крепости. По замыслу Потемкина, успешный рейд севастопольцев к Варне неминуемо заставил бы капудан-пашу увести свои корабли из-под Очакова, что позволило бы, в свою очередь, Екатеринославской армии спокойно начать осаду крепости: «Чем скорее зделан удар, тем оный надежнее… Графу Войновичу поспешать выступлением в море и себя прославить».

Г.А. Потемкин – Екатерине II

28 августа

Матушка Государыня, Турки предварили объявлением войны и тем переменили весь план наступательный, который чрез год от нас с выгодою несумненною мог бы произвестись. Флот бы наш три раза был больше нынешнего, и армии к нам пришли б прежде, нежели они двинуться могли. Теперь же войски все соберутся у нас к здешнему пункту в полтора еще месяца… Флоту приказано атаковать, что б во что ни стало. От храбрости сих частей зависит спасение.

31 августа все капитаны Севастопольской эскадры собрались на обеде у контр-адмирала Войновича, и по единодушному их представлению было решено выступить не в понедельник, как он предлагал, а днем позже, во вторник, 2 сентября. Младшими флагманами эскадры являлись в ту пору капитаны бригадирского ранга Панаиоти Алексиано и Федор Ушаков (41).

1 сентября контр-адмирал Войнович донес главнокомандующему, что собрал 3 линейных корабля и 7 фрегатов (42), «которые только способны и годны, завтрашнего числа с оными иду в море искать тот счастливый день исполнить Вашей Светлости ордера, мною полученные, от 21 числа сего месяца писанные».

Как всегда бывает, в самый последний момент обнаружилась нехватка матросов. Пришлось наскоро пополнять команды солдатами местных полков – Севастопольского и Троицкого. И даже после этого на флагманском корабле «Слава Екатерины» недоставало до штатного комплекта 53 человека, на остальных судах – еще больше.

Утром 2 сентября Севастопольская эскадра с распущенными флагами покинула Ахтиарскую бухту. Береговые батареи прощально салютовали. В ответ с кораблей тоже палили.

Екатерина II – Г.А. Потемкину

Сентября 2 ч., 1787

Естьли б я была теперь в Севастополе, то бы я села с Войновичем на том корабле, на котором я находилась в бытье моем в том порту. Его роля блистательна быть может, естьли Бог их благословит, как я от сердца желаю, щастьем и смыслом и храбростью. Adieu, mon Ami.

«…Флот Севастопольский пошел к Варне. Помоги ему Бог», – отвечал Потемкин. Не сомневаясь в успехе операции, он заранее выдал Войновичу множество орденов для награждения отличившихся в баталии. Адъютант Потемкина сообщал из Петербурга: «Двор (Екатерина) ожидает известий об успехах нашего флота. Повеление, данное оному от Его Светлости сразиться с неприятельским во что бы то ни стало, рождает некоторую, в ожидании известий, нетерпеливость. Уповают, что таковые будут громки и подоспеют сюда к торжеству 22-го сентября (т. е. ко дню коронации)».

Сколько в последующих войнах было подобных атак, приуроченных к праздничным датам! Не всегда основательно подготовленные, эти наступления порой приводили к совершенно неожиданным результатам…

Погода во время плавания была вполне благоприятной, и 8 сентября при свежем WNW-ветре эскадра подошла к мысу Калиакрия, прикрывающему Варнский залив. Однако немедленно приступить к операции не было возможности, так как предстояло еще осторожно миновать гряду подводных камней, уходящую от мыса в море на 15 верст. Ввиду скорых сумерек решено было приступить к делу на рассвете. Однако к ночи ветер все более и более усиливался. На судах зарифили паруса, закрепили по-штормовому, чтобы не сорвало при качке, пушки. И ночью разыгрался шторм, вскоре достигший силы настоящего урагана. Флаг-адъютант командующего Дмитрий Сенявин вспоминал:

«9-го числа на рассвете видели мы только один корвет и два фрегата без мачт, в 9-м часу у нас на корабле все три мачты сломались разом, зделалась большая течь. Мы положили якорь на глубине 55-ти саженях, выдали полтора каната; якорь задержал, корабль пришел к ветру, и течь несколько уменьшилась. В полдень никого от нас не было видно. 10-го течь у нас прибавилась, а 11-го числа с вечера до полуночи так увеличилась, что во все помпы, котлами и ведрами изо всех люков едва только могли удерживать воду, и мы в это время были точно на краю погибели».

Корабли были разбросаны волнами и ветром столь далеко друг от друга, что отныне каждый был предоставлен своей судьбе. Непрерывные удары стихии быстро расшатали корабельные корпуса, сломали мачты и оборвали такелаж. Сказались спешность постройки и нехватка в Херсоне опытных корабельных мастеров, но, увы, исправить что-либо теперь было уже невозможно. На многих судах, не отличавшихся особенной крепостью, расшатались основные части кузова: бимсы вышли из своих мест, разошлись стыки обшивных досок, и открылась такая сильная течь, при которой надо было употреблять страшные усилия, чтобы удержаться на воде.

Еще при начале шторма, ночью 9-го числа, где-то вдалеке среди огромных пенных валов палил из пушек, прося о помощи, старый фрегат «Крым», но помочь ему не мог никто. Прошел час, другой, и выстрелы с него внезапно стихли…

Младший флагман эскадры Панаиоти Алексиано доносил:

«Ветер, усиливаясь, зделался крепкий, и напоследок чрезвычайный шторм, с дождем и превеликой мрачностью, то при находящихся к умножению оного еще великих шквалах на порученном мне фрегате «Святой Андрей» изорвало паруса, и от множества вливаемой в него воды едва не затонул; в оное время оказались видимы со сломанными от шторма мачтами от нас между N и O два корабля, один из них без всех мачт, другой с одной фок-мачтой без стеньги и 2 фрегата с одними фок-мачтами без стеньгов, а которые они, рассмотреть не можно; а также и на порученном мне фрегате 10-го числа в 3 часу пополудни превеликой качкой сломало грот и бизань мачты, осталась одна фок-мачта со стеньгою и бушприт (43)».

Корабль «Святой Павел» другого младшего флагмана Федора Ушакова без двух мачт и такелажа унесло через все море на восток, к берегам Абхазии.

Корабль «Святая Мария Магдалина» потерял все мачты и бушприт, были разрушены корма и руль, переломлен румпель, сорваны с бортов оба якоря. (Команда корабля состояла на три четверти из рекрутов, набранных в том же году, – и притом до комплекта недоставало 159 человек!) Пять дней его ветром и течениями носило по Черному морю и в полузатопленном состоянии (11 футов воды в трюме) увлекло в Босфор. Командир Бенджамин Тиздель (44) предлагал взорвать корабль, но офицеры не согласились. 13 сентября у Константинополя корабль был захвачен турками.

Екатерина II – Г.А. Потемкину

15 сентября 1787

Поздравляю тебя, мой друг Князь Григорий Александрович, с доброй обороною фрегата «Скорого» и бота «Битюга». Естли по сему сметь судить, то о успехе Марка Войновича за верно полагать можно.

Бога прошу, да поможет тебе и всем. Adieu, mon Ami.

Первые сведения о флоте, попавшем в страшный шторм, были неутешительны. Пропали все три линейных корабля и все большие фрегаты, имевшие сильное артиллерийское вооружение.

«Из донесений моих увидите, что Севастопольский флот разбит бурею, – писал Потемкин Безбородко. – Ежели бы сражаясь с неприятелем пропал, то бы нанес ему вреда вдвое. При слабости моего здоровья сей удар для меня поразительный. Потеря сия влечет за собою немало».

Корабли и фрегаты стали поодиночке возвращаться в Севастополь. Собиралась эскадра медленно. Теперь главными были лишь вести о тех, кто только что вернулся. Совершенно отчаялись ждать с моря и флагманскую «Славу Екатерины».

Дмитрий Сенявин вспоминал: «12-го числа с рассветом по прошествии шторма стали мы вооружаться, к обломкам мачт поставили запасные стеньги, на них брам-стеньги, привязали паруса и к вечеру при попутном ветре снялись с якоря. Хорошее время и такие ветры весьма благоприятствовали нам. 21-го числа, поутру вошли мы в Севастополь, благодаря Бога, можно сказать, благополучно».

Сойдя на берег, командующий Войнович написал Потемкину письмо:

«Когда-то надеялся иметь счастие Вашей Светлости доносить о славе и победах, нахожу себя несчастливейшим человеком и принужденным доносить о крушении наших сил, под моею командою состоящих; на кораблях, в которых полагал всю свою надежду и смелость, и мнил оными все в свете предпринять, оные мне манкировали и 6 часов шторму претерпеть не могли, потекли и великая качка их всех почти расшатала; такелаж их весь стал негоден и порвался, от чего и мачты потеряли и подвергли всех крайнему несчастью. С лишком 20 лет, Ваша Светлость, как хожу в море и по всем морям был, но такого несчастия и предвидеть не мог, и как спаслись, одному Богу известно. Если бы я не решился на корабле «Слава Екатерины», и сие из отчаянности, на открытом море приказать якорь бросить, оный бы через 2 часа потонул от великой течи.

Не было, Ваша Светлость, никаких недостатков ни в рачении, ни в усердии, ни в осторожности, ни в искусстве, а все произошло от слабости судов и их снастей; хотя шторм прежде такой был, но если бы все крепко было, устояло бы, да качество судов лучшее.

Черноморскому Адмиралтейскому правлению я представил и просил нарядить комиссию оное все судить и свидетельствовать.

Ваша Светлость, прибегаю я к милостивому Вашему покровительству и покорнейше прошу употребить меня тут, где бы я мог до последней моей капли крови пролить в службе Ее Императорскому Величеству» (в тот же день Марко Иванович отправил письмо и Мордвинову, где по-дружески просил его: «Я, Николай Семенович, предаю себя и судьбу свою известной Вашей честности и доброму сердцу, и покорно Вас прошу в сем несчастливом случае защитить мою честность и ревностную службу… Простите, Николай Семенович, я третий раз нынешнего лета в лихорадке; не исключите из числа пользующихся милостию Вашей»).

Князь Потемкин пришел в отчаяние, совершенно пал духом, решил даже передать командование войсками Румянцеву. 24 сентября он писал Екатерине:

«Матушка Государыня, я стал несчастлив. При всех мерах возможных, мною предприемлемых, все идет навыворот. Флот севастопольский разбит бурею; остаток его в Севастополе – все малые и ненадежные суда, и лучше сказать, неупотребительные. Корабли и большие фрегаты пропали. Бог бьет, а не Турки.

Я при моей болезни поражен до крайности, нет ни ума, ни духу. Я просил о поручении начальства другому. Верьте, что я себя чувствую; не дайте чрез сие терпеть делам. Ей, я почти мертв; я все милости и имение, которое получил от щедрот Ваших, повергаю стопам Вашим и хочу в уединении и неизвестности кончить жизнь, которая, думаю, и не продлится. Теперь пишу к Графу Петру Александровичу, чтоб он вступил в начальство, но, не имея от Вас повеления, не чаю, чтоб он принял. И так, Бог весть, что будет. Я все с себя слагаю и остаюсь простым человеком. Но что я был Вам предан, тому свидетель Бог.

Вернейший

благодарнейший раб Ваш

Князь Потемкин Таврический»

Сразу вслед за этим Светлейший пишет и второе письмо с предложением вывести войска из Крыма, так как «без флота в полуострове стоять войскам Вашего Императорского Величества трудно, ибо флот Турецкий в Черном море весь находится и многочислен кораблями и транспортами, а посему и в состоянии делать десанты в разных местах».

В тот же день Потемкин сообщил о потерях флота графу Румянцеву. В откровенном письме он уверял своего бывшего начальника в «привязанности и истинно сыновнем почтении», просил совета о выводе войск из Крыма для усиления обороны Херсона и Кинбурна: «Прошу Вас, как отца, скажите мне свою на сие мысль. Чтоб ни говорил весь свет, в том мне мало нужды, но важно мне Ваше мнение. К тому же моя карьера кончена (эта фраза написана по-французски. – П.В.). Я почти с ума сошел…»

В ответных письмах Румянцев соглашался принять командование над армией Потемкина только временно до его возвращения из поездки в Петербург. Он не советовал выводить войска из Крыма и рекомендовал Суворова, как знающего «все те места», чтобы последний посоветовал, где и как укрепить посты на побережье для отражения десантов.

Незадолго до этого турки предприняли попытку взять штурмом Кинбурн, и Екатерина, еще не зная о потерях флота, в это же время писала Светлейшему:

«Империя останется Империею и без Кинбурна. Того ли мы брали и потеряли? Всего лутче, что Бог вливает бодрость в наших солдат тамо, да и здесь не уныли. А публика лжет в свою пользу и города берет, и морские бои, и баталии складывает, и Царь-Град бомбардирует Войновичем. Хорошо бы для Крыма и Херсона, естьли б спасти можно было Кинбурн. От флота теперь ждать известия.

24 Сентября».

Получив, наконец, известия невеселые, Екатерина писала князю:

«Теснит грудь мою Ваше собственное состояние и Ваши спазмы, чувствительность и горячность…приказание к фельдмаршалу Румянцеву для принятия команды, когда ты ему сдашь, посылаю к тебе; вручишь ему оное как возможно позже…»

При Дворе пошли слухи об унынии Потемкина. Один из сановников говорил: «Знаем, что князь болен; чудная болезнь: после горячки сделалась лихорадка. Знаем и то, что князь просится сюда; узнали графу Петру Александровичу (Румянцеву) цену. Двор (Екатерина) уважает его теперь более князя».

Г.А. Потемкин – Екатерине II

Спешу, Всемилостивейшая Государыня матушка, отправлением сего курьера с известием, что разбитый флот собирается в Севастополе. Слава Богу, что люди не пропали. Слава Богу, что не прибило их к неприятельскому берегу и что не было на то время турецких судов в море, как они ходили без мачт. Флот надолго теперь без употребления, но, по крайней мере, люди могут быть употреблены.

Всемилостивейшая Государыня, сжальтесь над моим слабым состоянием, я не в силах: дела Ваши от сего потерпят. Вы изволили писать мне милостиво, что дадите письмо к Г[рафу] Румянцеву в запас о принятии начальства, но он не получал.

Стал ли бы я Вас безпокоить, естли б был в силах.

Вернейший подданный

К[нязь] Потемкин

26 сентября

Серьезно поврежденные суда поставили на длительный ремонт: не помышляя уже о закладке новых кораблей, ремонтировали имеющиеся, причем в авральном порядке: в две смены, почти без выходных и праздников (при этом мастеровые и служащие не получали жалованья по нескольку месяцев, о чем Войнович писал главнокомандующему). Требовалось срочно доставлять в Севастополь все новые партии мастеровых и множество материалов, что ввиду зарядивших дождей было непросто. «Несколько раз дорога так портилась, что ничего нельзя было возить, как и теперь провиантские подвозы все остановились, и я без ума и в хлопотах поеду завтре в Кременчуг приискивать способов. Но естли не просохнет, то Бог весть, как извернуться», – сетовал Потемкин. Насилу успели с ремонтом до следующего лета.

Г.А. Потемкин – Екатерине II

Матушка Всемилостивейшая Государыня. Естли бы Вы видели мои безсменные заботы и что я ночи редкие сплю, Вы бы не удивились, что я пришел в крайнюю слабость. Уничтожение флота Севастопольского такой мне нанесло удар, что я и не знаю, как я оный перенес…

2 октября. Кременчуг

P.S. Я теперь вижу, ежели бы у нас пропустили Equinoxe {равноденствие (фр.)}, то бы флот Севастопольский цел остался. (В периоды осеннего и весеннего равноденствий на морях в умеренных широтах часто бывают сильные штормы. – П.В.)

Екатерина, как могла, утешала своего любимца:

«Потеря флота Севастопольского не тебе одному нанесла удар, я сие нещастие с тобою делю…

Конечно, луче было, естьли б Equinoxe пропустили, но что делать? Что зделано, то зделано. Разве буря лишь была для нас, разве туркам она вреда не нанесла? Очаковской эскадре разве от бури ничего не зделалось?»[1]

Из сообщений адъютанта Потемкина Михаила Гарновского мы узнаем, что в среде высших сановников были слышны неблагоприятные отзывы об образе действий Светлейшего. Так, например, в Совете говорили: «Мы знали, что князь погорячился, дав флоту повеление выступить в море в такое время, которое к выходу судов совсем неспособно». Передавали, что князь «держится одними интригами».

Сама же Екатерина говорила о Потемкине: «Честь моя и собственная княжая требует, чтоб он не удалялся в нынешнем году из армии, не сделав какого-либо славного дела, – хотя б Очаков взяли. Бог знает, отчего он унывает и почти печальные письма пишет. Должно мне теперь весь свет удостоверить, что я, имея к князю неограниченную во всех делах доверенность, в выборе моем не ошиблась».

В донесении от 26 октября Потемкин, ссылаясь на сведения, пересланные контр-адмиралу Мордвинову агентом из Константинополя, писал о том, что «капитан Тиздель, командовавший помянутым кораблем, прибыл в канал Константинопольский, бросил якорь между обеими крепостями и бесчестным образом предал себя в руки Турков».

Из Вены Екатерине сообщили более точные сведения, и она тут же передает Потемкину:

«Известия гласят, что 60-пушечный корабль севастопольский, а именно «Мария Магдалина», попал на Турецкое адмиралтейство и что Аглийский капитан Тисдель хотел подорвать корабль, но экипаж не допустил. Что делать, быть так. Прошу тебя только сие отнюдь не брать с лишней чувствительностию».

В начале ноября Светлейший продолжал сокрушаться:

«Сколько я преодолевал препятствий и труда понес в построении флота, который бы чрез год предписывал законы Царю Граду. Преждевремянное открытие войны принудило меня предприять атаковать разделенный флот Турецкий, с чем можно было. Но Бог не благословил».

Между тем нелепые слухи в Петербурге все множились: Гарновский передавал, что «в Совете были читаны следующие вести: «Войнович полонен и отослан в Цареград… Кинбурн взят турками, а Тамань абазинцами». В городе врут еще хуже сего…»

Екатерина II – Г.А. Потемкину

Ноября 23 ч., 1787.

…Отпиши мне, правда ли, что Турки и прочие недоброжелательные разславляют, будто корабль «Слава Екатерины» у них в руках, и они будто его взяли у дунайского устья, и будто Войнович на шлюпке с оного съехал? Пожалуй, переименуй сей корабль, буде он у нас. Не равен случай, не хочу, чтоб злодеи хвастались, что «Слава Екатерины» в их руках…

Гарновский сообщал о своей беседе с графом Безбородко.

«Правда-ли, что корабль «Слава Екатерины» был разбит бурею, попался в устье Дуная в руки запорожцам, а граф Войнович насилу успел спастись на лодке? Не пишут-ли к вам чего-нибудь о сем?» – спрашивал граф Гарновского. Тот уверял Безбородко, что «посторонние о сем слухи и доносы ложны. Посудите сами, ваше сиятельство, была-ли хотя малейшая возможность переправиться на лодке в октябре месяце от устья Дуная в Севастопольскую гавань, где Войнович ныне пребывание свое имеет?» «Я и сам думал, что эти вести ложны», – заметил Безбородко.

Надо сказать, что Екатерине с самого начала не нравилось слишком громкое название флагманского корабля, и она еще в 1783 году просила Потемкина больше подобных названий судам не присваивать: «Пожалуй, не давай кораблям очень огромные имяна, afin que des noms trop tot fameux ne deviennet a charge et qu'il ne soit trop difficile de remplir une pareille carriere (для того, чтобы слишком громкое не зделалось тяжким и чтобы не было слишком трудно соответствовать этому назначению (фр.)».

Следуя пожеланию императрицы, 3 марта 1788 года Потемкин приказал переименовать корабль «Слава Екатерины» в связи с «несоответствием имени и ранга корабля», который стал называться «Преображение Господне».

Видимо, из суеверных соображений («Бог бьет, а не Турки») в течение года были переименованы и фрегаты, получившие повреждения у Калиакрии: «Победа» стал называться «Матвей Евангелист», «Перун» – «Святой Амвросий Медиоланский», «Легкий» – «Кирилл Белозерский». Впрочем, были переименованы и другие суда Черноморского флота (45). Корабль «Святой Павел» и фрегат «Апостол Андрей» сохранили свои названия. Вместо захваченного турками корабля «Мария Магдалина» тем же именем был назван уже заложенный аналогичный корабль, спущенный на воду в 1789 году.

В марте Светлейший горестно жаловался императрице:

«Флот не выдет скоро из починки, дефекты столь сильны были, что почти переделывали суда… Мне истинно флот по теперешнему состоянию больше в тягость, нежели на пользу. Какая пропорция с числом Турецкого, от которого мне нужно его прятать и тем привязывать к одному месту. Теперь много будет хлопот, но надежда на Бога. Какие трудности в починке кораблей, ей Богу, описать нельзя».

Тогда же Марко Ивановичу доставили (через посредство нашего плененного посла Булгакова) письмо бедного капитана «Марии Магдалины» Бенджамина Тизделя, переправленное из тюрьмы в Константинополе:

«…Я почитаю покуда себе за долг извещать Ваше Сиятельство чаще обо всех обстоятельствах; дозвольте же сначала сказать в оригинале о нашем бедствии, произошедшем от упрямства и ослушания команды моей. Сентября 9 по утру и после, увидав на рассвете берег, сентября 13-го, и видя себя совершенно отрешенным от всех надежд к спасению Ее Величества корабля, я тотчас приказал каждому человеку Офицерам и людям без остатку на деке зделать консилиум; когда я подал свое мнение твердую резолюцию и по долгу моему к чести Ее Императорского Величества флагу, чтобы разорить как корабль, так и всех вообще, нежели терпеть чтобы впасть в руки неприятельские, и сами нам быть заключенным варварскому и бесчеловечному неприятелю при начатии войны, но сие мое представление не было принято ни одним человеком на корабле…»

Капитан Тиздель описывает чрезвычайную скученность в турецкой тюрьме, дурное содержание и эпидемию чумы (за полгода плена из 396 человек бывшего экипажа умерло 70) и продолжает: «Позвольте же мне просить Вас ради Бога, чтобы меня из сей страшной тюрьмы выручить, что б я мог приложить свое старание и изыскать случая по замирении оказать себя верным Ее Императорского Величества подданным и что б я не мог претерпеть постыдную жизнь в сем темном и презрительном заточении. Дражайший Граф! Сожалейте бедных несчастных и приложите милостивейшую Вашу руку на помощь к тому, который всегда искренно желал Вам здоровья и счастия». (Бенджамин Тиздель провел в плену пять лет. По возвращении в Петербург он был подвергнут формальному дознанию и принужден покинуть Россию.) Захваченную «Марию Магдалину» турки отремонтировали и назвали «Худа Верды», что значит «Божий дар». Перевес противника в кораблях стал еще более значительным.

Сражение у Фидониси

Еще в апреле 1788 года, до прибытия турецкого флота в Лиман, Суворов предлагал Потемкину штурмовать Очаков, обороняемый тогда только четырьмя тысячами турок, и брался исполнить это дело. Светлейший писал ему в ответ: «Я на всякую пользу тебе руки развязываю, но касательно Очакова попытка может быть вредна; я все употреблю, чтобы достался он дешево».

Но уже 20 мая у стен Очакова стала на якоря огромная эскадра Гассана-паши. «Бусурманский флот явился величественно в количестве 52 судов», – доносил Суворов. Вместе с уже стоявшими у Очакова судами турецкий флот насчитывал 18 линейных кораблей, 22 фрегата, множество гребных галер; всего 110 судов – с 20 тысячами солдат и 2 тысячами орудий. Превосходство турецкой эскадры над русскими флотилиями в Лимане было столь подавляющим, что язвительный Суворов заговорил о битве «жучек со слонами» и через нарочных сообщил Войновичу о сложившейся обстановке. В тот же день Потемкин писал о Войновиче Мордвинову: «Крайне нужно привесть его в состояние действовать противу неприятеля. Поспешите снабдить его всем необходимым».

Утром 7 июня корабли Поля Джонса и гребные суда принца Нассау-Зигена атаковали эскадру турок и уничтожили три судна противника.

После этого сражения Потемкин написал Войновичу: «Теперь Ваша настоит череда прославить флаг Российский на Черном море».

16 июня адмирал Гассан-паша ввел свои корабли в Лиман. В 4 часа следующего утра началось сражение и длилось до сумерек. Гребная флотилия под командованием Нассау-Зигена и Панаиоти Алексиано, воспользовавшись тем, что крупные турецкие корабли часто садились на мель, решительными атаками уничтожила два 64-пушечных корабля противника, в том числе капитан-пашинский. Турецкий адмирал спасся на лодке. Отступая, турецкие корабли попытались выйти в море и попали под огонь батареи, скрытно устроенной Суворовым на оконечности Кинбурнской косы. Всю ночь длился обстрел пришедших в замешательство турок: были потоплены бомбардирский корабль, два фрегата, две шебеки, галера и транспортное судно. Утром подоспевшая гребная флотилия довершила разгром: пять линейных кораблей были сожжены, один 54-пушечный достался целым в руки победителей. Всего за два дня турецкий флот потерял 15 судов: 5,5 тысячи человек и более 570 орудий. В плен взято 1673 человека. Потери русских составили всего один фрегат, 18 человек убитых и 67 раненых.

На Потемкина известие о победе подействовало чрезвычайно сильно. В самых восторженных выражениях он говорил об этом событии с принцем де Линь и видел в нем Божий промысел, особое, оказанное ему Провидением покровительство.

Сражение в Лимане еще не закончилось, когда 18 июня из Севастополя в направлении Очакова вышла эскадра контр-адмирала Войновича: линейные корабли «Преображение Господне» и «Святой Павел», 10 больших фрегатов (два 50-пушечных: «Св. Георгий Победоносец» и «Апостол Андрей», и восемь 40–44-пушечных: «Берислав», «Стрела», «Кинбурн», «Фанагория», «Таганрог», «Легкий», «Перун» и «Победа»), один 18-пушечный фрегат, 20 мелких греческих судов и три брандера.

Перед эскадрой стояла задача отвлечь силы Гассана-паши от Очакова, чтобы не дать возможности турецкому флоту оказывать помощь осажденным в крепости. В свою очередь, Гассан-паша уже давно ждал, когда эскадра Войновича выйдет в открытое море – в глубокой Ахтиарской бухте с береговыми батареями она была недосягаема. Поэтому, получив известие о движении Севастопольской эскадры к нему навстречу, опытный Гассан решил разделить свой огромный флот: оставив у Очакова эскадру из 12 фрегатов и 33 мелких судов, отправиться со всеми имеющимися линейными кораблями в море для решающего сражения с севастопольцами.

Контр-адмирал Поль Джонс 28 июня писал Потемкину со стоявшего у Очакова корабля «Св. Владимир»: «Имею честь сообщить Вам, что в эту минуту, т. е. в 2 часа пополудни, турецкий флот поднял паруса; думаю даже, что вражеский отряд, находящийся к западу от Кинбурна, хочет соединиться с их флотом. Этот маневр может находиться в связи с приближением Севастопольского флота, что представляет большой интерес».

Движение нашей эскадры из-за встречных северных ветров сильно задержалось, и к острову Тендра она подошла лишь 29 июня. Здесь был замечен флот турок – в 47 вымпелов.

На рассвете следующего дня Севастопольская эскадра пошла на сближение с противником, занявшим наветренное положение, и, выстроившись в линию баталии левым галсом (46), приготовилась к бою. Турецкая эскадра, приблизившись до трех верст, тоже вступила в боевую линию. В первом часу дня наступил штиль, и суда стали. С усилением ветра русские снова пошли на сближение. Тогда турецкие корабли стали удаляться, не принимая боя. Русские преследовали их, стремясь при этом занять наветренное положение. К вечеру турки сбавили ход; убавили паруса и наши. С наступлением темноты флоты опять разошлись. Три дня эскадры лавировали в море, наблюдая друг за другом. Вероятно, Гассан-паша был озадачен: русские, возглавляемые всего двумя линейными кораблями, и не собирались уходить под покровом ночи. При попытке отхода днем, проигрывая в скорости, они были бы разбиты без труда – на что Гассан сначала и рассчитывал, устроив демонстрацию нападения. Но день за днем сплоченная эскадра севастопольцев неуклонно следовала за ним, навязывая сражение.

Между тем флот Гассана насчитывал 15 линейных кораблей (из них пять 80-пушечных), 8 фрегатов, 3 бомбардирских корабля и 21 мелкое судно; вес залпа из 1110 корабельных пушек составлял 410 пудов. Русская эскадра могла дать залп из 550 орудий весом всего 160 пудов из-за большого числа малокалиберных пушек, – соотношение веса залпа получается 2,5 против 1. Соотношение численного состава команд: 10 000 человек турецкой эскадры против 4000 русских – делало неблагоприятным возможный исход абордажной схватки. Обводы русских судов были хуже турецких, которые к тому же были все обшиты медью, тогда как у нас не было ни одного такого корабля. Парусность наших кораблей также была меньше – из-за меньшей осадки: корабли приходилось пока строить на речных верфях. Все это давало преимущества туркам в скорости и маневренности.

Еще в начале года за недостатком кораблей Потемкин приказал именовать 46-пушечные фрегаты кораблями или линейными фрегатами, чтобы в бою ставить их против линейных кораблей противника. Насколько от этих лингвистических ухищрений воевать стало легче, сказать затруднительно. Войновичу ничего не оставалось, как выставить против линейных кораблей турок свои десять фрегатов (в последующих баталиях они в боевую линию больше не ставились).

В письме Ушакову Марко Иванович отмечал, что в противостоящей им армаде особую опасность представляют три корабля: самого Гассана-паши, а также вице– и контр-адмиральские, отличавшиеся как величиной, так и вооружением. С ними и следовало в первую очередь стараться завязать бой.

Российскому флоту было не впервой иметь дело с превосходящими силами неприятеля: так было и при Чесме, и при Патрасе. Но никогда, ни до, ни тем более после этого противостояния соотношение сил не было столь критичным.

3 июля у острова Фидониси (ныне Змеиный) турки решили принять бой. Контр-адмирал Войнович выстроил линию баталии на левом галсе, по-прежнему имея флот Гассана-паши на ветре и на противоположном курсе.

После часу дня турки, оставаясь на ветре, начали приближаться двумя кильватерными колоннами. Первая колонна турок, возглавляемая самим Эски-Гассаном, атаковала авангард русских под командой бригадира Федора Ушакова, более крупная вторая колонна пошла на кордебаталию и арьергард.

После недолгой перестрелки с двумя нашими кораблями и 50-пушечными фрегатами на дальней дистанции корабль Гассана был вынужден выйти из линии боя, при этом он попытался отрезать два фрегата нашего авангарда, «Берислав» (капитан 2-го ранга Я.Н. Саблин) и «Стрела» (капитан 2-го ранга М.Н. Нелединский), но к ним на помощь устремился корабль «Святой Павел». Корабль капудан-паши оказался с одного борта под огнем фрегатов, а с другого – корабля Ушакова. Сосредоточенная стрельба наших судов нанесла турецкому флагману серьезные повреждения, и Эски-Гассан, пользуясь преимуществом в скорости, стал стремительно уходить, чтобы погасить пламя.

Флагманский корабль «Преображение Господне» контр-адмирала Войновича вел бой с двумя кораблями турецких вице– и контр-адмиралов. И тут сказалась отменная выучка наших артиллеристов, они быстро и точно работали по целям. Вскоре на палубах вражеских кораблей замелькали языки пламени и повалил черный дым. Видимо, поначалу турки справлялись с пожарами, но после повторных загораний они повернули и ушли за линию боя. Однако расслабляться было рано: на их место против «Преображения» выдвинулась многопушечная шебека. И опять наши стрелки были точны: шебека скоро перестала отвечать огнем и, получив множество пробоин ниже ватерлинии, вдруг накренилась и стремительно пошла под воду, оставив на поверхности моря большую воронку. На волнах среди обломков виднелись головы немногих турецких матросов, сумевших заранее побросаться в воду. Позже все они были подобраны «Преображением».

Остальные русские фрегаты также сражались с несколькими неприятельскими кораблями сразу. Лишившись своих адмиралов, турки прекратили сближение с севастопольцами и вели беглый огонь издали. Побившись еще немногим более часа, их суда одно за другим стали поворачивать и уходить вслед за своими поврежденными флагманами.

Турки направились к востоку, и Войнович взял курс OSO, чтобы прикрыть подступы к Крыму. Перед полуночью 5 июля неприятельские корабли были обнаружены идущими к бухте Ак-Мечеть. Войнович преградил им путь, после чего противник повернул к югу, а затем направился к берегам Румелии (47) и 7 июля скрылся из виду.

Подробно эти события отражены в рапорте контр-адмирала Войновича главнокомандующему Потемкину:

«3-го числа поутру находились противу Дуная в виду острова Фидониси, ветер продолжался все севернее, неприятель на ветре в прежнем положении; в восемь часов утра приказал я поворотить флоту овер-шлаг, через контр-марш, и построить линию баталии на левый галс к северо-востоку, неприятелю контр-галсом; но неприятель имел надветренную сторону и все выгоды. Как стали соединяться, тогда капитан-паша и весь его флот, поспоследуя, начал спускаться на нас в двух густых колоннах, так как в кораблях имел превосходнейшее число; первая, под начальством капитан-паши, имея свой корабль передовым, атаковала мой авангард, вторая колонна на кордебаталию и ариергард, которая большое число кораблей составляла с бомбардирскими судами; в три часа и пять минут сражение началось; стремление его было больше на наши два корабля и два 50-пушечные фрегата, против каждого нашего корабля было по пяти неприятельских, имел он выгоду ветра, определил себе большую дистанцию, так что наши 40-пушечные фрегаты 12-фунтовою пушкою по редким кораблям могли действовать, когда он своею большою пушкою их много мог вредить; но произведенного ему огня с кораблей и 50-пушечных фрегатов капитан-паша только сорок минут с своим кораблем держаться мог в бою, принужден был выйти из линии, покусился было он отрезать двух передовых фрегатов, но корабль «Павел», находящийся в авангарде, прибавя парусов, с великим повреждением заставил оного отворотить, когда и те самые фрегаты «Берислав» и «Стрела» весьма удачно весь свой лаг в него выстрелили, так что видно было, большие доски как летели с кормы его корабля; на вице-адмиральском и контр-адмиральском, которые противу корабля «Преображения» стояли, два раза густой дым показывался и погасал; сражение весьма жестокое производилось до четырех часов и 55 минут, неприятель беспрестанно из бомбардирских кораблей бросал бомбы, но всею своею премогущественною силою с большим орудием принужден был уступить одной только храбрости, и с немалым повреждением, подняв все паруса, отошел прочь, уступил место; потерял он сверх всего и одну шебеку, которая противу корабля утонула; людей немного успели спасти с оной. С какою неустрашимостью и храбростию поступали мои подкомандующие, того описать не можно.

Повреждение с нашей стороны состоит: раненых и убитых семь человек, два фрегата 40-пушечные «Берислав» и «Фанагория» пробили в подводной части, на последнем показалась было большая течь, но скоро захватили, также и в двух мачтах, да в такелаже и стеньгах; все оное скоро исправлено было…

7 числа Турецкий флот скрылся из виду, пошел к западу, к румелийским берегам, я остался у Херсонеса мыса на реях, а поврежденные четыре фрегата послал в Севастопольскую гавань для скорого исправления подводной части, ибо в фрегате «Бериславе» нашлось 100-фунтовое каменное ядро, а другие пробиты 30– и 24-фунтовыми.

Честь имею при сем представить карту плавания и план действия произведенного».

Севастопольская эскадра была еще в море, когда Потемкин 7 июля из-под Очакова сообщил Екатерине о сражениях в Лимане и приписал:

«О Войновиче имею известие, что он еще 22 прошлого месяца стал в виду между Козлова и Ак-Мечетью, следовательно, Турецкий флот его миновал».

Екатерина только 14 июля отвечала Потемкину: «Четыре сражения на Лимане – мы пели два молебна и Бога благодарили за великие Его милосердия. Заботит меня теперь Войнович. Дай Боже, чтоб он дело свое успешно исправлял…»

17 июля императрица еще ничего не знает о победе у Фидониси и пишет князю: «…Радуюсь, что Войнович со флотом Севастопольским здоров. Я думаю, что Капитан-паша боялся, чтоб не зделали вы какого предприятия позади его, и для того поехал назад. Adieu, mon cher Ami, portes Vous bien».

Наконец, Потемкин написал об успехе севастопольцев, упоминая и победу над турками в Лимане (1 июля принц Нассау и Поль Джонс наголову разгромили оставшуюся у Очакова турецкую эскадру):

«Июля 18. Лагерь под Очаковом

Матушка родная, Всемилостивейшая Государыня. Из приложенной реляции изволите усмотреть действия флота Севастопольского. Я сего только и желал, чтобы мы не потеряли. С превосходным столь числом Капитан-паша весьма робко поступал. Доказательство, что Бог нас милует.

Войнович не знал о здешних успехах, хотя бы и знал, не мог бы пользоваться, будучи не на ветре. Сие дело весьма важно по малости наших противу неприятеля…»

В приложенном «всеподданнейшем донесении» Потемкин подробно описал сражение у Фидониси в соответствии с рапортом Войновича. Весьма вероятно, при сем случае Светлейший пожалел, что пять месяцев тому назад ему пришлось переименовать флагманский корабль эскадры, на этот раз оправдавший свое первое название «Слава Екатерины».

Ордер князя Потемкина

контр-адмиралу графу Войновичу

20 июля 1788 г.

Я получил донесение Ваше, отправленное с капитан-лейтенантом Сенявиным, и с удовольствием вижу из оных, сколь храбро принят и отражен Вами флот неприятельский близ Фидониси, не взирая на чрезмерное превосходство сил его. Вам яко первому в сем знаменитом деле участнику объявляя мою признательность, препоручаю засвидетельствовать оную г. Бригадиру и Кавалеру Ушакову, по донесению Вашему столь отличившемуся и прочим содействовавшим в поражении неприятеля, так как и всем нижним чинам. Весьма тут приметны мужество и неустрашимость Российским воинам свойственные, и я не преминул о сем одержанном преимуществе всеподданнейше донесть Ее Императорскому Величеству.

Находившийся с 1774 года в отставке адмирал Григорий Андреевич Спиридов в день, когда получил известие о победе при Фидониси, надел парадный мундир – только один раз за все годы после ухода с флота.

Отозвался и Александр Васильевич Суворов, 11 июля он писал из Кинбурна Потемкину: «Граф Войнович наложил руку. Вашу Светлость нижайше поздравляю…» (Впоследствии в честь этой морской победы название «Фидониси» получил эскадренный миноносец Черноморского флота, вступивший в строй 7 июня 1917 года.)

Государыня 28 июля в восторге отвечала Светлейшему:

«Действие флота Севастопольского меня много обрадовало: почти невероятно, с какою малою силою Бог помогает бить сильные Турецкие вооружения! Скажи, чем мне обрадовать Войновича? Кресты третьего класса к тебе уже посланы, не уделишь ли ему один, либо шпагу?»

В соответствии с ее пожеланием 22 октября князь писал Войновичу:

«Храбрость и мужество, которые Вы оказали, начальствуя флотом на Черном море в сражении 3-го июля сего 1788 года с превосходными силами неприятельскими, под предводительством Капитан-паши бывшими, удостоились Высочайшего Ее Императорского Величества благоволения. В знак оного Всемилостивейшее пожалован Вам орден Святого Георгия 3-ей степени, который имеете на себя возложить и носить по установлению. Я поздравляю Вас с сею милостию Монаршей, ожидаю с полным уверением, что Вы не преминете новыми отличить себя подвигами».

В тот же день Марко Иванович получил награду «Во уважение на усердие к службе и оказанные им храбрые и мужественные подвиги в сражении на Черном море, 3-го июля 788 года, противу превосходных сил неприятельских под предводительством Капитан-паши бывших, начальствуя флотом, одержанием места сражения».

Однако после одержанной победы все складывалось негладко: по прибытии кораблей в Севастополь началась ожесточенная письменная баталия между Войновичем и Ушаковым, с привлечением как третейского судьи Потемкина. За выигранное сражение Войнович представил к наградам всех командиров кораблей (Ушакова, разумеется, в том числе) и, по давней традиции, флаг-офицера Дмитрия Сенявина. Федор Ушаков же в своем рапорте скромничать не стал и все заслуги в сражении приписал исключительно своему авангарду: якобы его корабль и два фрегата сбили с позиции не только адмиральский корабль, но и вице– и контр-адмиральские, подбитые на самом деле «Преображением Господним»! Мало того, шебеку, потопленную тоже Войновичем, Ушаков записал на свой счет и, чтобы придать больший вес своему подвигу, назвал ее фрегатом!

Чтобы не быть голословными, приведем это место из рапорта Ушакова:

«Корабль «Святой Павел» зделал отменную и весьма действительную помощь помянутым фрегатам, сбив с немалым повреждением капитан-пашинский корабль. Тож особо один за другим сбил из своих мест сначала поставленных капитан-пашою против его трех кораблей, из коих один большой осьмидесятый, потом сбил же из места пришедшего в помощь им из передовых кораблей одного, причиняя всем оным немалое повреждение, фрегат, спустившийся с ветра, один потопил напоследок. Имел сражение с подошедшими к нему на дистанцию из середины и задней части флота вице-адмиральским и контр-адмиральским кораблями, которых также от себя храбро отразил и принудил уступить место».

Если принять на веру это сообщение, то получается, что корабль Ушакова повредил 7 линейных кораблей турок (т. е. почти половину из 15) и потопил фрегат. Что при этом делали остальные корабли Севастопольской эскадры – неясно.

В конце своего сочинения Ушаков представлял пятерых своих подчиненных к награждению орденом Св. Георгия IV степени (при таком раскладе, естественно, предполагалось, что сам Ушаков получит Св. Георгия III степени). И рапорт сей он послал… самому командующему Войновичу!!! До сих пор Войнович открыто, тепло и по-дружески относился к Ушакову, поощряя его за отменную службу и даже ласково называя «мой батушка»[2], «друг сердечный», «душенька». И вдруг человек, в котором он ничуть не сомневался, пишет ему столь дерзкий рапорт, где не только рассказывает без малейшего смущения очевидные небылицы, но и указывает своему командующему, кого именно из офицеров и каким орденом следует наградить.

Контр-адмирал Войнович в ответ посылает Ушакову резкое письмо: «Поступок Ваш весьма дурен, и сожалею, что в такую расстройку к службе вредительное в команде наносите. Сие мне несносно и начальствовать над этакими; решился, сделав точное описание к Его Светлости, просить увольнения». Он сообщил, что это описание отправил главнокомандующему Потемкину вместе с рапортом Ушакова.

Федор Ушаков, испугавшись до крайности, решает идти ва-банк и пишет 11 июля пространное донесение (5 страниц убористого текста – не вполне вразумительного для сегодняшнего читателя) напрямую князю Потемкину, что было уже грубым нарушением субординации:

«Надеялся я заслужить к сведению Вашей Светлости подтверждения доброго о себе мнения; его одного только усердно ищу и желаю; но, Милостивейший Государь, гонимое меня здесь через Его Превосходительство Марка Ивановича несчастие никогда не оставляет, и ни через какие всевозможные отменные мои старания милости и справедливого по заслуге моей его к себе расположения изыскать не могу… с самого моего малолетства привык к почтению и уважению командующих… В одном из всех (начальников. – П.В.) Его Превосходительстве Марке Ивановиче не могу сыскать желаемого успеха, который с начала нашего знакомства, когда были еще полковниками и оба под командою других, восчувствовал некоторую отменную ко мне ненависть, все дела, за которые я иногда был похвален, не знаю причины отчего отменно его беспокоят, чего во всем виде и в деле укрыть не может… Хотя Его Превосходительство по необходимости оказывает иногда некоторые уважения и благосклонность, но большею частью дела его и поступки против меня во множестве совсем не соответственны моему поведению и службе».

К донесению Ушаков прикладывает и письма к нему Войновича: «В них я всегда именован был любезным другом, помощником и любезным товарищем… Его Превосходительство имел ко мне отменную величайшую доверенность… вдруг нечаянно и не знаю никакой причины отчего, получил сию перемену…»

И далее: «Чрез сей случай получил я столь строгого содержания письма и гнев Его Превосходительства, от кого ж он, что обо мне слышал, не сказывает, имеет около себя множество шпионов и во всякой неправде им верит и после мстит до бесконечности за всякую безделицу…»

Однако это все эмоции, а вот существенное – Ушаков признается Потемкину, что в своем рапорте о сражении хватил лишку в перечислении кораблей, им подбитых:

«Его Превосходительство Марко Иванович считает не сходным в рапорте моем то, что контр-адмиральский корабль во время баталии сбит с своего места кораблем «Преображением», оно действительно так (! – П.В.)… а посему контр-адмиральский корабль дрался с «Преображением»; будучи от меня не очень далеко и, думаю, не мог, отступая с бою, миновать мой корабль, а как он меньше всех с моим кораблем бился, то я охотно б его из рапорта моего отключил и все б написал то, что угодно, но Его Превосходительство рапорт мой отправил, о том прежде мне не сказав, а я узнал об отправлении рапорта из его ко мне письма…

Воззрите, Милостивый Государь, милосердным оком на всепокорнейшее мое прошение…»

В довершение своего сочинения Федор Ушаков просит уволить его от службы «с безбедным пропитанием».

Вместо того чтобы наказать много о себе возомнившего бригадира, Потемкин благосклонно принимает его аргументы: сам имея обыкновение работать, что называется, «на скандале» и состоя в ненавистных отношениях со всеми без исключения своими генералами, князь был даже доволен завязавшейся перепалкой. Вообще создается впечатление, что весь этот фарс был подготовлен: вряд ли Ушаков осмелился бы на такой поступок, не рассчитывая заранее на поддержку свыше. Вероятнее всего, будучи хорошо знаком и с Войновичем, и с Потемкиным, Ушаков точно взвесил психологическую ситуацию и решился на опасную игру. В условиях войны, за малостью опытных офицеров Потемкин до времени не стал предпринимать никаких мер, к тому же Войнович сам прямодушно отозвался с похвалой в рапорте о бригадире, а тот через письма явно стремился заполучить покровительство князя, стать для него «своим» человеком. Сказалась ли тут затаенная досада Потемкина на Войновича за прошлогоднее крушение у Калиакрии? Кто знает…

Впрочем, за сражение у Фидониси бригадир Федор Ушаков получил не Георгия III степени, как рассчитывал, а орден Владимира III степени. Через год, может быть, для «подогрева» конфликта, Потемкин дал Ушакову за Фидониси еще Георгия IV степени (однако странное дело: в списках кавалеров ордена Св. Георгия IV степени Ф.Ф. Ушаков не числится).

О сражении у Фидониси советские историки как под копирку пишут одно и то же: мол, тут Ушаков (один) нарушил традиционную линейную тактику, что и предопределило исход сражения. Но дело в том, что на самом деле линейную тактику нарушил… капудан-паша Эски-Гассан! Бравируя, Гассан выдвинулся на флагманском корабле в авангард, ведя за собой остальные корабли. Если бы он находился согласно правилам в кордебаталии, то есть в середине своей огромной эскадры, итоги схватки были бы совсем другими: его не достали бы залпы русских орудий, и он бы мог спокойно руководить боем.

Победа у Фидониси была важна не только тем, что удалось в помощь Екатеринославской армии отвлечь противника от Очакова и не допустить его к берегам Крыма. Пожалуй, не меньшее значение имел психологический фактор: русские моряки убедились, что даже с превосходящими турецкими силами можно иметь дело – и с успехом. Эта уверенность придавала им сил в дальнейших баталиях на Черном море.

Взятие Очакова

Несмотря на поражение, капудан-паша Эски-Гассан после ремонта 3 августа снова появился перед Очаковом. Для поддержки осажденных в крепости он высадил на остров Березань 400 человек, а от своей стоянки до острова расставил шебеки и бомбардирские суда.

24 августа Севастопольская эскадра вновь вышла в море, но, попав в шторм, через три дня вернулась обратно. Фрегаты «Берислав» и «Фанагория» получили повреждения, а «Кинбурн» унесло к Балаклаве, и он пришел в Севастополь лишь через неделю.

1 сентября из-под Очакова Потемкин пишет императрице: «Войновичу писал я, чтобы выдержал в порте эквиноксию. Он выходил и возвратился. Думаю, ордер мой его застанет в гавани…»

В рапорте от 9 сентября контр-адмирал Войнович сообщал о трудностях в вверенной ему эскадре: «Ветром на многих судах изорвано несколько парусов, но сему причиною и недостаток искусных матрос, как на всех судах состоит большая часть рекрут, в качке не в состоянии действовать, погода их убивает, да и прошедшей весны прибывшие, как им хорошее содержание не производится, все хворают».

Между тем осада Очакова шла вяло и неудачно. В момент открытия осады крепость не в состоянии была долго противостоять деятельной, энергической атаке. А Потемкин именно на это и не решался. Он долго ограничивался рекогносцировками и разными приготовлениями к решительным действиям. Его тревожили нарочно распущенные турками слухи о минах, заложенных французскими инженерами, и он поджидал из Парижа подробных планов крепости со всеми минными галереями, не жалея на это издержек. Князь считал вероятным, что турки сдадут крепость на капитуляцию без кровопролития. «Я на камушке сижу: на Очаков я гляжу», – осмеивал бездействие князя Суворов. Однако мысль, что все лавры за взятие Очакова могут достаться Суворову, не давала Потемкину покоя. «Он все себе хочет заграбить!» – с досадой говорил он.

А капудан-паша Гассан постоянно имел сообщение с крепостью при помощи флота, «прилип к ней как банный лист», писал князь Румянцеву, или «как шпанская муха», сказано в письме императрице. Туркам неоднократно удавалось высаживать войска для усиления очаковского гарнизона – к концу года он разросся до 15 тысяч.

Г.А. Потемкин – Екатерине II

11 сентября

Матушка Всемилостивейшая Государыня… В Очакове, по несчастью, много запасено всего.

Я ездил на сих днях реко[г]носировать крепость к воде и нашел больше ее укрепленную, нежели чаял.

Севастопольский флот весь вошел в гавань, и фрегат «Покров Богородицы» к ним пришел. Только греки крейсируют, не потерпели они…

…прикажу и Войновичу итить и соединенно, призвав Бога в помощь, атаковать флот Турецкий. Лишь бы он не ушел. Они все морские силы, узнав, что мы заняты на севере, ведут в Черное море. Естли бы были пушки, страшный бы флот устроил я на весну. Пушек недостаточно, да на наличные по калибру нету. Я беру во всем Государстве. Надобно, матушка Государыня, вперед иметь сего достаточный запас, а то и порохом скудны…

18-го числа Екатерина отвечала: «Продолжение осады Очаковской усматриваю из Ваших писем. Также, что Турки упорно сидят и не сдаются. Слава Богу, что Войнович высидел эк(в)иноксию в гавани».

Г.А. Потемкин – Екатерине II

29 сентября. Под Очаковом

Матушка Всемилостивейшая Государыня…

Флоту Севастопольскому приказал я выступить. Из рапортов Г[рафа] Войновича, здесь подносимых, изволите усмотреть состояние фрегатов, построенных от Адмиралтейства, и умножение больных. Я уже дал ему повеление выпустить греков крейсировать к Тендру и оказаться флоту неприятельскому, что и зделалось третьего дни. Капитан-паша, узнав о приближении наших судов, со всем своим удалился в море. Бог нам всегда помогал, может и тут Его милость будет, на что я больше всего надеюсь.

Севастопольская эскадра, продержавшись у острова Тендра до 17 ноября, ввиду наступившей штормовой погоды пошла обратно в Севастополь. И тут случилось досадное происшествие. Из-за противных ветров фрегат «Апостол Андрей» отстал от эскадры, не смог войти в бухту, был унесен в море и более недели не мог войти в гавань. Как писал командующий Войнович, «корабль «Андрей» столь много дней лениво плавая и не достигая своей гавани, терпения моего не доставало, и сам к нему отправился и благополучно сегодняшнего числа ввел восвояси». Капитана Н.И. Баскакова, участвовавшего в Персидской экспедиции и в сражении у Фидониси, контр-адмирал Войнович за неумелое командование отстранил от должности.

30 ноября в Лимане вмерзший в лед фрегат «Василий Великий» был сорван дрейфующим льдом с якоря и вынесен на мель у Кинбурнской косы. Льдом пробило борт, и фрегат затонул. Оказался запертым льдами и корабль «Св. Владимир».

К концу года положение наших войск под Очаковом становилось все более отчаянным. Мокрая холодная осень сменилась лютой зимой, которая на долгое время осталась в памяти народной под названием Очаковской. Солдаты коченели в своих землянках, терпя страшную нужду в самом необходимом. Свирепствовали болезни. В Петербурге ходили слухи, что третья часть войска Потемкина сделалась жертвою болезней, рассказывали, будто смертность доходила до того, что от одной стужи убывало до 30–40 человек в день.

Генерал-поручик В.В. Энгельгардт свидетельствовал: «Взятие Очакова стоило очень дорого; потеря людей была чрезвычайно значительна не убитыми, но от продолжительной кампании; зима изнурила до того, что едва четвертая часть осталась от многочисленной армии, а кавалерия потеряла почти всех лошадей».

Князь Репнин, видя такое неустройство и небрежение, усовестил Потемкина, написал ему письмо в твердых выражениях, где, между прочим, говорится, что за такое нерадение он будет отвечать Богу, Государыне и Отечеству.

5 декабря дежурный генерал объявил князю, что на другой день нет более ни одного куска топлива; обер-провиантмейстер со своей стороны прибавил, что хлеба не хватит даже на один день.

Потемкин решился наконец загладить свою медленность: на следующий день Очаков был взят кровопролитным штурмом. Неприятель потерял 9510 человек убитыми, и еще около 4 тысяч попало в плен. Потери русских: 956 убитых и 1823 раненых.

Сразу после взятия крепости Потемкин сделал перестановки в командном составе. 12 декабря Марко Иванович Войнович писал в адмиралтейств-коллегию о разоружении на зиму кораблей и о подготовке их к килеванию, «но сумнительно, чтоб фрегаты поспеть могли переделкою, по причине недостатка материалов и мастеровых».

Как потом оказалось, этот ордер Войнович отправил… самому себе! Так как в тот же день он был назначен старшим членом Черноморского адмиралтейского правления (т. е. командующим флотом), ему Потемкин отправил ордер: «Как Господин Контр-Адмирал и Кавалер Мордвинов по прошению его увольняется от службы, то по старшинству, а паче по достоинству и особливой доверенности, главное начальство препоручается Вам над всеми частьми вверенного мне правления и флота Черноморского. Я столько полагаюсь на усердие Ваше к службе, на способность и трудолюбие, что везде сочту присутствие Ваше, как бы я сам был на месте…

Я желаю, чтобы Вы употребили всю Вашу ревность к исполнению предписанного, а я с моей стороны не премину Вам способствовать, поставляя себе долгом и непременным и приятным ходатайствовать пред Ее Императорским Величеством о достойном награждении за труды Ваши».

В новом высоком назначении были и свои минусы. У Войновича давно установились дружеские и уважительные отношения с успешным флотоводцем и администратором Николаем Мордвиновым, который зачастую брал на себя важные решения и защищал их перед Потемкиным, что не раз приводило к размолвкам. Теперь вся ответственность ложилась на плечи Марко Ивановича. К тому же было жаль покидать уже ставший родным Севастополь, где за последние годы было так много сделано и пережито. Однако следовало отправляться в Херсон.

С отъездом Войновича временно исполняющим обязанности командующего Севастопольской эскадрой стал бригадир Ушаков.

Соединение Черноморского флота

После прошлогодних успехов в Лимане, у Фидониси и особенно после взятия Очакова в Петербурге ожили надежды на триумфальное продолжение войны. Императрица приказала в честь осыпанного наградами Потемкина иллюминировать мраморные ворота в Царском Селе и украсить их надписью (из Оды на Очаков Петрова) «Ты в плесках внидешь в храм Софии». Государыня заметила при этом о князе: «Ничего сказать не могут, ибо в Софии (т. е. близ Царского Села. – П.В.) есть Софийский собор; но он будет в нынешнем году в Цареграде, о том только не вдруг мне скажите».

12 января удалось освободить изо льда вмерзший 66-пушечный корабль «Св. Владимир». В сопровождении судна «Березань» в сложной ледовой обстановке капитан 2-го ранга Дмитрий Сенявин повел корабль в Севастополь. У мыса Тарханкут их встретила крейсерская флотилия.

Светлейший докладывал: «Матушка Всемилостивейшая Государыня. Хотя я рапорта не имею еще от командующего флотом, но чрез прибывшего курьера из Севастополя известен, что корабль «Владимир» благополучно в гавань пришел. Слава Богу, я очень безпокоился об нем. Граф Войнович, быв на корабле «Марии», строящемся в Херсоне, с верхних лесов поскользнувшись, упал. Я о сем узнал, но, не имев точного уведомления, крайне был встревожен. Однако ныне пишут, что ему легче…»

На сообщение о травме Войновича Екатерина отвечает с заметной холодностью: «С удовольствием узнала, что корабль «Владимир» благополучно прибыл в Севастополь, а что Граф Войнович ушибся – о сем сожалею. Льды везде толсты, даже в гаванях Средиземного моря, как сказывают, а правда или нет – не ведаю, понеже сама не мерила…»

7 апреля умер турецкий султан Абдул Гамид I. Новый 28-летний султан Селим III решил продолжать войну. Недовольный действиями Эски-Гассана, Селим III снял его с должности капудан-паши и назначил сераскиром Очакова с повелением вернуть крепость любой ценой. Султан обнародовал фирман, в котором обещал, что «он или лишится своего трона, или отомстит России за Очаков». На пост капудан-паши Селим III назначил своего любимца и совоспитанника молодого Гуссейна. Сразу после назначения Гуссейн отправил эскадры для охранения берегов к Синопу и Варне.

Вскоре контр-адмирал Войнович был награжден орденом Св. Анны I степени за проведение крейсерских операций и за прикрытие сухопутных войск с моря.

Г.А. Потемкин – Екатерине II

[До 14 апреля 1789]

Генерал-Порутчик и Кавалер Нащокин ревностною своею службою и неусыпными трудами заслуживает Монаршую милость… Я бы просил ему Александровского ордена, но он почти пропитания не имеет.

Генерал-Майору Голенищеву-Кутузову пожаловать Третий класс Георгия.

Графу Войновичу Аннинскую ленту[3].

Через несколько дней Войнович получил от Потемкина ордер:

«По доходящим сюда известиям Порта спешит сильным на море вооружением; предприятие на Очаков будет может быть первым сея весны действием. Ускорьте и Вы с своей стороны приуготовлением морских сил к предполагаемым операциям…

Совершенного ожидаю я успеха от известного Вашего к службе Ее Императорского Величества усердия и расторопности».

Г.А. Потемкин – Екатерине II

(10 мая 1789)

Матушка Всемилостивейшая Государыня. Рапорт Войновича пришел ко мне с апельсинами. Я все целые посылаю Вам. Право, не съел ни одного… Из донесений Графа Войновича усмотрите, какой недостаток в чинах для кораблей, готовящихся на Азовском море. Я все зделаю, что будет возможно, но жаль будет, ежели мы не так сильны будем флотом, который, естли б люди были, страшен бы был неприятелю. Простите, матушка родная, ей Богу, насилу мог написать, ослабел очень.

Войнович доносил об успешной экспедиции 18 греческих судов к румелийским берегам. Несмотря на усиленную охрану побережья неприятельскими крейсерскими эскадрами, высаженный в гавани Констанцы десант разрушил укрепления, перебил отряды прикрытия, сжег магазины и захватил несколько торговых судов. Моряки-греки прислали оказавшиеся на турецких судах апельсины.

Главнокомандующий наращивал силы флота. Корабли строились в Херсоне, в Таганроге, при устье Хопра. 5 новых эллингов (48) были готовы на устье реки Ингул. Для новых судов не хватало морских офицеров, некомплект доходил порой до половины нужного числа. Еще в июне 1788 года Потемкин просил императрицу «прислать в самой скорости тысячи две хороших матросов, еще и штурманов с прочими нужными чинами, также и Офицеров», но – редкий случай! – получил отказ (из-за шведской угрозы). Приходилось пополнять экипажи мичманами из «Корпуса иностранных единоверцев» и гардемаринами из Морского кадетского корпуса в Херсоне. Были случаи присвоения флотских чинов армейским офицерам.

Присылали даже пленных шведов и своих, провинившихся на Балтике.

Так, по ходатайству главнокомандующего Потемкина прислали капитанов А.Г. Баранова (участника Чесменского сражения) и С.Г. Коковцева, преданных суду за то, что в сражении со шведским флотом они не подали помощи кораблю «Владислав», захваченному противником. Баранов был разжалован в рядовые на месяц. Последовала высочайшая конфирмация: он исключался из службы, чтобы «впредь вечно в оную ни к каким делам не употреблять». Однако Потемкин, нуждавшийся в опытных морских офицерах, настоял на отмене приговора. Высочайшим указом бывший капитан Баранов был переведен на Черноморский флот. «Капитан Баранов – знающий морской человек», – считал Войнович (в 1790 г. Баранов командовал фрегатом и за отличия в сражениях был награжден чином капитана 1-го ранга).

Милосердный и отзывчивый князь Потемкин – надо отдать ему должное – дал шанс исправиться и капитану Коковцеву.

Ордер князя Потемкина контр-адмиралу

графу Войновичу 1789 года июня 8

«Всяк человек погрешителен, но непростителен тот, кто не желает заслужить. Нам же случаи к оправданию подавать по христианству и по человечеству должно. Бывший капитан Коковцев подвергнул себя строгости законов. Я его испросил сюда для употребления, чтобы подать ему случай. В звании же матроса сие невозможно, то я предписываю Вашему Сиятельству именовать его впредь не матросом, но ученым навигатором. С сим званием он может начальствовать над нижними чинами, не имеющими Офицерского чина».

Через три недели Войнович отвечал главнокомандующему:

«Ученый навигатор Коковцев не имеет определенного жалованья, а человек бедный; снабдите, Ваша Светлость, повелением, по скольку ему производить, такое ли, как перед его несчастием получаемое, или особливо.

Притом долг мой велит донести, что весьма чувствует свою потерю и рвется повсюду, хотя бы лишиться жизни, но заслужить и паки, да и знаниями снабжен довольно, от которого и помощи получить можно».

Заодно, чтобы не тянуть время, был послан и второй рапорт-предложение: «Ученого навигатора Коковцева определил к командованию нового катера, и сие в сходность его жалования; приказал иметь попечение о наилучшем оснащении оного».

Среди многочисленных ордеров, донесений и реляций, сохраненных в архивах, есть и записочка Потемкина Войновичу, где он по-дружески обращается к нему на «ты», как и было при личном общении: «Пожалуй, граф Марко Иванович, собственно для меня постарайся как ланцоны, так и всякие суда под Очаковым вытащить…»

Между тем произведенный весной в контр-адмиралы Федор Ушаков продолжал искать покровительства Светлейшего, жалуясь на командующего Марко Войновича.

Донесение контр-адмирала Ушакова князю Потемкину, июля 12

«При ордере Его Превосходительства Марка Ивановича прислан флота капитан 1 ранга Овцын и определен в помощь мне флаг-капитаном, чего бы я, Милостивейший Государь, не желал, но просить Его Превосходительство об отмене сего не осмеливаюсь, ибо не вижу никакого снисходительного уважения, кроме великих неблагоприятств; военные ныне обстоятельства и общая польза требует единодушного согласия, в рассуждении которых пренебрегал я всякую прискорбность, хотя и с великим отягощением, сношу ее терпеливо и всевозможно усердно стараюсь заслуживать милость Его Превосходительства, но старание мое бесплодно – немилости его ко мне беспредельны…

Милостивейший Государь, я не имею никакого себе покровительства, кроме надежды на Бога, собственной моей заслуги и милостей ко мне оказанных Вашей Светлости, чрез которые угодно было осчастливить и довесть меня до такой высокой степени, в которой ныне нахожусь, и с наиглубочайшим моим почтением всепокорнейшее прошу в таковых обстоятельствах не оставить милостию и покровительством Вашу Светлость. Сия единственно надежда ободряет меня и приводит в такое желание, что в потребных случаях охотно жизнь мою посвящу на снискание оных и заслугу отечества; давнее время перенося все чувствуемые мною причиняемые напрасно мне прискорбности, терпеливо надеялся когда-нибудь со всем объясниться самолично Вашей Светлости, но случаи до сего не допустили, а письмом, в рассуждении военных ныне обстоятельств, обеспокоить также не осмеливался…

Я всякой доверенности от Его Превосходительства лишаюсь, множества случаев и прискорбностей письмом моим объяснить не отваживаюсь, ибо нанесу тем великое затруднение. Слышал я заочно, что Ваша Светлость соизволили некогда удостоить меня милостивым Вашим письмом, но я оного не получил. Донесение мое рапортом о недостатках здесь при флоте потребностей, думаю, разными случаями также нанесет мне великий вред, но к защищению моему буду ожидать случая милости и покровительства Вашей Светлости».

Летом Севастопольская эскадра пополнилась двумя новыми 46-пушечными фрегатами, «Петр Апостол» и «Иоанн Богослов», пришедшими с донской верфи Рогожские хутора.

5 июля турецкий флот появился вблизи Ак-Мечети. Патрулировавшая здесь русская эскадра не подпустила противника, и последний вынужден был отойти к Херсонскому мысу, откуда на другой день повернул в море и ушел к румелийским берегам.

24 июля главнокомандующий писал Войновичу: «Препровождаю к Вашему Сиятельству эполеты для флотских Офицеров черноморских; числом их сто, которые имеете раздать и меня уведомить, сколько еще для всего флота оных потребно. Для Вас собственно два эполета с шитьем, отличные от Офицерских».

Донесение контр-адмирала Ушакова

князю Потемкину, с корабля «Св. Павел», на севастопольском рейде, июля 28

«Всепочтеннейшее письмо Вашей Светлости сего июля от 18 дня имел честь и счастие получить; предписываемые мне оным повеления приемля с наиглубочайшим моим высокопочитанием и преданностию все старание мое употреблю исполнять оные со всякой точностию; надеюсь я если каким неведением или отменным и необходимым случаем противу оных и погрешил, то сходно с таковым предписанием; от малодетства продолжаю всю мою службу и ото всех начальников моих не заслуживал никакого неудовольствия, кроме честного имени и похвалы, в отыскании таковых же милостей и от Его Сиятельства графа Марка Ивановича истощил всю мою возможность (как и в прошлом году после кампании нашей на море имел честь письмом мои объясниться Вашей Светлости), но такой милости заслужить я не мог, и по полученному мною от Его Сиятельства вчерашний день письму предвижу и впредь не успею. При всем том донесть честь имею, что все между нами собственности и расположения оставлю я на волю Его Сиятельства и употреблю таковые ж обыкновенные старания мои всегда изыскивать Его Сиятельства благоприятства и милости, которые в расположениях к исполнению дел в рассуждении военных ныне обстоятельств не столь потребны собственно для меня, сколько надобны для общей пользы. Осмеливаюсь всепокорнейшее просить Вашу Светлость одной только милости: какие внесены будут на меня неудовольствия, не оставить покровительством и заключение зделать противу оных тогда, когда я буду иметь счастие самолично во всем объясниться и представить словами и письмами, какие я имею к моему оправданию дела и расположения наши сами себя скажут.

Простите мне, Милостивый Государь, что еще один раз осмелился сим обеспокоить; после ж сего все что не случится буду сносить терпеливо и употреблю всевозможное старание на одну только пользу службы и на снискание заслужить милость и покровительство Вашей Светлости».

– Читая эти строки, невольно вспоминаешь гоголевские «Мертвые души», а именно родительское наставление маленькому Чичикову: «Смотри же, Павлуша, учись, не дури и не повесничай, а больше всего угождай учителям и начальникам. Коли будешь угождать начальнику, то, хоть и в науке не успеешь и таланту Бог не дал, все пойдешь в ход и всех опередишь».

30 июля Ушаков доносил командующему Войновичу о подготовке турецкого десанта в Крым и о том, что пунктом сосредоточения сил враг наметил Анапу, откуда предполагает произвести нападение на Еникале и Керчь. Правда, десант тогда так и не случился.

Самой насущной задачей Черноморского флота в 1789 году было объединение трех его частей: Лиманской флотилии, Севастопольской эскадры и фрегатов из Таганрога в единый кулак. Марко Иванович понимал, что прошлогодний успех у Фидониси – это не более чем счастливая случайность. Хотя соотношение в линейных кораблях на море стало уже не таким разительным, но все-таки еще оставалось неблагоприятным: до 17 турецких против 5 севастопольских. Выстроив боевую линию кораблей по всем правилам, турки в следующий раз свой шанс вряд ли бы упустили (правда, Потемкин по этому поводу занял своеобразную позицию, он изложил ее Войновичу: «Искусством и храбростью можете Вы заменить превосходство оных в числе!»). Лелеемые князем надежды, что капудан-паша разделит свой флот на мелкие эскадры и их можно будет разбить поодиночке, вскоре исчезли. Только соединив все морские силы в крупную флотилию, численно сопоставимую с турецкой, можно было всерьез рассчитывать на благополучный исход баталии. Но соединению наших эскадр и препятствовал неприятельский флот, уже второй год блокировавший выход из Лимана.

Г.А. Потемкин – Екатерине II

Новые Дубосары. 21 августа

…Флот Турецкий так стоит, что нашим, естли бы итить, то должно на самой ближней дистанции всю проходить их линию между их судов и подводной банкой. Но риску столь большого не зделаю, а буду искать иных средств.

В августе русские войска вышли к небольшой крепости Хаджибей (впоследствии Одесса), где после потери Очакова базировался флот турок и через которую в Константинополь шли поставки хлеба. Турецкий флот наконец-то вынужден был покинуть позицию у входа в Лиман и оттянуться на поддержку Хаджибея. Пользуясь моментом, Потемкин в конце месяца приказал Войновичу провести гребную флотилию из Лимана к Хаджибею, на который уже направлялась колонна войск Гудовича. Заодно из Лимана выводились и парусные суда для последующего соединения их с эскадрой в Севастополе.

Войнович, державший флаг на 80-пушечном корабле «Иосиф II», стоявшем в Лимане, 10 сентября отправил в Севастополь ордер Ушакову с приказом выйти в море на соединение с ним.

К середине сентября Войновичу удалось провести из Лимана до Хаджибея гребную флотилию и передать ее под командование де Рибаса. 14 сентября русские войска, несмотря на стоявшие поблизости турецкие корабли, взяли Хаджибейскую крепость.

Учтя направление ветров и расположение турецких эскадр, контр-адмирал Войнович счел момент благоприятным для соединения Черноморского флота и 22 сентября повел Лиманскую парусную эскадру к берегам Крыма.

Контр-адмирал Ушаков вышел из Севастополя днем раньше с 5 кораблями, 8 фрегатами, 1 бомбардирским судном, 2 вооруженными крейсерами и 3 брандерами. Дойдя вдоль крымского берега до оконечности мыса Тарханкут, эскадра взяла курс на Очаков. 22 сентября в час дня увидели берег острова Тендра, а спустя 3 часа на горизонте показались 10 турецких судов. Еще через полтора часа Ушаков насчитал уже 32 вымпела. Ушаков решил отходить и приказал палить из пушек, чтобы наблюдатели на Тендре смогли заметить его и сообщить Войновичу.

23 сентября в семь утра, находясь в 52 милях от Хаджибея, Ушаков увидел 11 турецких судов, следующих за ним. Вскоре у Тарханкута ему удалось оторваться от неприятеля. Несмотря на противный ветер, утром 27 сентября эскадра благополучно вернулась в Севастополь.

На обратном пути от эскадры Ушакова из-за сильного ветра отделилось бомбардирское судно «Полоцк» и пошло ближе к берегу. Вдруг командир «Полоцка» увидел эскадру Войновича, стоявшую на рейде Евпатории: 4 линейных корабля во главе с «Иосифом II» и 13 корсарских судов.

29 сентября эскадра контр-адмирала Войновича прибыла в Севастополь. При входе в гавань из-за сильного ветра корабль «Александр» не смог войти в бухту, пытался стать на якорь, но его сорвало и выбросило на камни. В тот же день корабль сумели снять с камней и провести в порт. По этому случаю Марко Иванович отмечал в рапорте: «Сие приключение послужило нашим капитанам в пример и в науку, доказав им, что морскому человеку не надобно лениться, ничего не пренебрегать, не избегать малых трудов, дабы не навести больших с вредом, а иногда и гибелью».

Вскоре из Таганрога были приведены в Севастопольскую бухту еще два новых корабля. В Севастополе собралась внушительная эскадра из 11 линейных кораблей и 9 фрегатов. Командующий Войнович, разделив флот на авангард контр-адмирала Ушакова, арьергард бригадира Голенкина и кордебаталию под своим флагом, доносил Потемкину: «Теперь Турецкий флот, кажется, имеет с кем поговорить на Черном море».

8 октября по приказу Потемкина Войнович с эскадрой из 10 кораблей, 5 фрегатов, бомбардирского судна и крейсера выступил к румелийским берегам для поисков противника. После более чем трехнедельного крейсерства, главным образом перед устьем Дуная, не встретив главных сил турецкого флота, так как они уже ушли в Босфор, 4 ноября флот вернулся в Севастополь.

Между тем год близился к концу и лелеемые в Царском Селе надежды, что Потемкин во главе победоносных армий войдет в Константинополь, растаяли. И тут Екатерина отправляет князю письмо, которым он не преминул вскоре воспользоваться:

«…К Гр[афу] Суворову, хотя целая телега с бриллиантами уже накладена, однако кавалерию Егорья Большого креста посылаю по твоей прозьбе: он того достоин, паче же мне нравится, куда его прочишь.

Я любопытна знать, кто у Суворова генералы, кои за болезнию остались позади? Мне кажется, что и твой Войнович не очень на море идет вперед, однако не в осуждение ему да будет сие: я знаю его силу и Турецкую. Желаю от всего сердца, чтоб флотилья и флот были бы целы и здоровы.

18 окт[ября] 1789»

Та самая «публика», что «Царь-град бомбардирует Войновичем», устала ждать… Светлейший сразу реагирует на намек царицы, отмечая, впрочем, достигнутый только что успех:

«Что изволишь, матушка, писать о Войновиче, и я согласен, что он не весьма боек. Но флот еще и по сию пору в море. Я уже послал его воротить от Турецких берегов. Однако ж мы зделали довольно. Эскадры были разбиты на три части – мы соединили их под носом у неприятеля. Для сего потребны были разные ветры. Турки, в больших будучи силах, упали стремглав. Потоплено у них три канонерных судна и шесть взято. Я Вам скажу на стихах:

Nous avons pris neuf lancons

Sans perdre un garcon.

Et Benders avec trois pachas

Sans perdre un chat.

{Мы взяли девять баркасов,

Не потеряв даже мальчика,

И Бендеры с тремя пашами,

Не потеряв даже кошки (фр.).}

Хотя они неправильны, но правда.

Бендеры 9 ноября 1789»

22 ноября главнокомандующий Потемкин прислал командующему флотом Войновичу ордер с предписанием о скорейшем отправлении контр-адмирала Федора Ушакова в его ставку в Яссы. Уже на следующий день Ушаков, получив подорожную на восемь лошадей и 300 рублей на прогоны до Ясс и обратно, выехал из Севастополя. Там Светлейший подробно оговорил с Ушаковым план дальнейших действий.

Еще одна потемкинская деревня

Чем успешнее развивалась война, тем ревнивее становился Потемкин к военачальникам, которым был обязан этими успехами. Вследствие размолвок с ним один за другим отправились в Петербург принц Нассау-Зиген и Поль Джонс. Отправлен в отставку Николай Мордвинов. Умер от сердечного приступа пониженный в должности Панаиоти Алексиано. Лишь покровительство фаворита императрицы Платона Зубова удержало на посту де Рибаса. Был удален с фронта, но благодаря вмешательству Екатерины вернулся Суворов. По взятии Очакова уволен Румянцев, деятельно начавший в отсутствие князя военные действия, – и Светлейший получил начальство над обеими армиями.

После соединения Черноморского флота стараниями Войновича Потемкин стал планировать большую морскую кампанию против турок в наступившем году, о чем сообщал 23 января императрице: «Главное мое упражнение о снаряде флота. Теперь, имея весь берег от устья Дуная до наших берегов, весь в своих руках, нет уже им опоры. Время флотом их пугнуть. Я так соглашу расположение на сухом пути, что вся будет удобность мне самому дать флотскую баталию в полной надежде на милость Божию, которого помощию мы на море стали уже посильнее неприятеля, а в августе и гораздо сильнее будем.

Прошу Вас, матушка, в разговорах, да и чрез других, разглашать, что Вы не намерены на Черном море флотом действовать наступательно, а держаться у своего берега оборонительно. Сие дойдет до Турков, и они выдут, понадеясь, из канала (Босфора. – П.В.), а то иначе их не выманить».

Став благодаря Войновичу «посильнее неприятеля», князь намеревался… лично выйти в море с «эскадрой кейзер-флага»! Правда, затея эта осталась только на бумаге.

Пока шло снаряжение флота, Светлейший сделал еще один ход на предстоящую кампанию. Ведя войну крайне вяло и неудачно, удаляя с фронта одного за другим доблестных генералов, Потемкин давно уже сам опасался за свою карьеру, до него не раз доходили слухи, что его вот-вот могут снять с должности главнокомандующего. Поэтому, получив осенью полунамек о недовольстве «своим» Войновичем в Петербурге, он испугался прежде всего за себя и стал действовать.

14 марта 1790 года. Вместо контр-адмирала Марко Войновича командующим корабельным Черноморским флотом назначен контр-адмирал Федор Ушаков, вернувшийся накануне из ставки главнокомандующего в Яссах.

«Предположа лично командовать флотом Черноморским, – говорилось в ордере Потемкина Черноморскому Адмиралтейскому правлению, – назначил я начальствовать подо мною господину Контр-Адмиралу и Кавалеру Ушакову. Господин Контр-Адмирал и Кавалер Граф Войнович отряжен в командование морских сил Каспийских…» Уже на следующий день флагманский корабль «Иосиф II» был переименован в «Рождество Христово».

Несомненно, Марко Иванович был уязвлен своей внезапной отставкой от Черноморского правления. Вынеся столько тягот по строительству флота в совершенно невыносимых условиях, противостоя на море с малыми силами подавляющей армаде турок, когда все висело буквально на волоске и малейшая оплошность грозила обернуться полнейшей катастрофой, Войнович сумел сохранить Черноморский флот, а значит, и шансы на конечный успех всей кампании.

И вот, в момент, когда все морские силы были собраны Войновичем в Севастополе, когда он уже строил план наступательной кампании на предстоящий 1790 год, вдруг происходит такая крутая и нелогичная перемена: на его место главнокомандующий Потемкин назначает Ушакова – при том, что Светлейший досконально знал причину и весь ход их конфликта!

Через пять дней Светлейший, оправдывая произведенные перестановки, в письме Екатерине уничижительно отозвался о Войновиче:

«…Касательно войны с Турками чинить наступание флотом, и, ежели Бог поможет сойтиться и разбить их флот, то теснить Царь Град. Тут я сам буду… Благодаря Бога и флот, и флотилия наша сильней уже Турецкого. Но Адмирал Войнович бегать лих и уходить, а не драться. Есть во флоте Севастопольском Контр-Адмирал Ушаков. Отлично знающ, предприимчив и охотник к службе. Он мой будет помощник».

Чтобы судить о правомерности этих оценок Потемкина (до Царьграда так и не добравшегося), рассмотрим действия контр-адмирала Ушакова в дальнейшей кампании.

Его первой самостоятельной операцией стало крейсерство у берегов Анатолии. Потемкин задумал провести диверсии у турецких берегов, и 14 марта только что назначенному командующим Ушакову был отписан еще один ордер, в котором говорилось: «По прибытии немедленном в Севастополь… извольте выйти в море ради поиску. Крайне полезно было бы, если б удалось Вам схватить какие транспорты или же истребить где спущенные корабли у азиатских берегов». Обратите внимание: Потемкин, дабы получить успех немедленный, прямо предписывает Ушакову напасть или на транспорты, или на только что построенные суда.

16 мая из Севастополя к анатолийскому побережью вышла эскадра Ушакова в составе трех 50-пушечных и четырех 40-пушечных фрегатов, 11 крейсерских судов и 1 бомбардирского судна. В последующие дни эскадра подходила к Синопу (из рапорта Ушакова: «Я намерен был в самое тож время их атаковать, но тихость восточного ветра воспрепятствовала… Вместо ж того разными движениями эскадры и перепалкою с кораблей всем синопским жителям и судам, при оных находящимся, наносил беспрестанно великий страх и беспокойство»), потом к Самсуну («довольствовался одним нанесением страха») и к Анапе: два дня происходила жесточайшая канонада, впрочем, и турки и русские обошлись без потерь. Лишь корсарские суда во время похода захватили в призы мелкие торговые суда. 5 июня эскадра вернулась в Севастополь.

19 июня Потемкин отправил ордер в Севастополь о выходе в море для поисков неприятеля. 3 июля Потемкин отправляет очередной ордер с предписанием атаковать противника.

Наконец, эскадра Ушакова: 10 линейных кораблей, 6 фрегатов, 1 бомбардирский корабль, 18 вспомогательных судов – направилась к Керченскому проливу и 7 июля стала там на якоря.

Следующим утром в половине девятого была замечена турецкая эскадра, шедшая со стороны Анапы: насчитали 10 линейных кораблей, 8 фрегатов, 36 вспомогательных судов – это первая за войну встреча с противником, когда силы были практически равными. Гуссейн выслал вперед бомбардирские суда, которые открыли огонь с дальней дистанции. Под их прикрытием начала выстраиваться турецкая эскадра – на ветер от нашей и параллельно ей. Эти маневры заняли несколько часов, и только в полдень турки стали спускаться на русскую эскадру. Их фрегаты составляли резерв во второй линии, а еще дальше на ветре держались мелкие суда. Началась интенсивная перепалка с дальних дистанций.

В пять часов вечера Гуссейн подал сигнал к отходу. Ушаков двинулся за ним. Турки легко уходили от преследования и скоро скрылись в темноте, а утром на горизонте не было видно ни одного паруса. Потери эскадры Ушакова составляли убитыми: 2 офицера и 27 матросов; ранеными 4 офицера и 64 матроса.

Князь Потемкин не преминул разрекламировать керченскую стычку перед императрицей:

«Матушка родная, Всемилостивейшая Государыня! Поспешая отправлением последнего курьера, не мог я изъяснить всей радости, какую я чувствовал одержанной Богом победе. Сия столь велика и помощь Вышнего явственна. Остается кончить и, ежели будет у всех рвение единодушное, то совершатся нам благости, и тогда уже я воспою Епеникион {Песнь в честь победы (греч.).} виновнице всего, ибо без нея был бы Петербург пуст. Твердость ноги Ея все удержала, и она не ослабевала в неудачах.

Здесь не получено в добычь судов, но бой был жесток и для нас славен тем паче, что и жарко, и порядочно Контр-Адмирал Ушаков атаковал неприятеля вдвое себя сильнее, у которого были учители. Как и прежде доносил: разбил сильно и гнал до самой ночи; три корабля у них столь повреждены, что в нынешнюю кампанию, не думаю, быть им в море, а паче всех адмиральский, которого и флаг шлюбкою с корабля «Георгия» взят.

Контр-Адмирал и Кавалер Ушаков отличных достоинств. Знающ, как Гоу, и храбр, как Родней. Я уверен, что из него выйдет великий морской предводитель. Не оставьте, матушка, его».

[20 июля 1790]

Вот так: хоть судов «в добычь» и не получено, главное, что следует сделать, – послать в Петербург победную реляцию, а там кто его разберет, как все было на самом деле вдали-то от берегов! «На открытом море победа бывает часто без нанесения вреда», – писал Светлейший в ордере Войновичу в октябре 1788 года – тот вряд ли тогда понял смысл этой фразы.

Екатерина, желая ободрить своего любимца, отвечала в том же духе:

«Друг мой любезный Князь Григорий Александрович…

Победу Черноморского флота над Турецким мы праздновали вчерась молебствием в городе у Казанской, и я была так весела, как давно не помню. Контр-Адмиралу Ушакову великое спасибо прошу от меня сказать и всем его подчиненным…

Прощай, мой друг, Бог с тобою».

Из Царского Села. Августа 5 ч.

Наградой Ушакову за перестрелку у Керчи стал орден Святого Владимира II степени. Занятно, однако, что в Стамбуле тоже было торжественно объявлено о победе Гуссейна над Ушак-пашой и потоплении четырех русских фрегатов.

Первый и единственный реальный успех в эту войну был достигнут Ушаковым в сражении у острова Тендра.

25 августа эскадра Ушакова: 10 кораблей, 6 фрегатов, 17 крейсерских судов, 1 бомбардирский корабль и 2 брандера – покинула Севастополь и двинулась к Очакову.

Утром 28 августа русская эскадра подошла к острову Тендра, где стояли 14 турецких кораблей, 8 фрегатов и 23 малых судна.

В три часа пополудни русская эскадра открыла огонь. Через два часа передовые турецкие корабли сделали поворот и начали уходить. Построение турецкой, а затем и русской эскадр нарушилось. Все смешалось. В таком положении противников застала ночь, когда суда обеих эскадр стали на якоря. Утром капитан нашего фрегата «Амвросий Медиоланский» с ужасом обнаружил, что стоит посреди турецкой эскадры. Андреевский флаг, естественно, капитан поднимать не стал. По приказу Гуссейна-паши неопознанный «Амвросий» поднял якорь и пошел вместе с турками, постепенно отставая.

Кроме лжетурка «Амвросия», от эскадры отстали сильно поврежденные корабли: 66-пушечный «Мелеки Бахри» («Царь морей») и 74-пушечный «Капудание» – на нем был второй флагман турок Саит-бей. Отстав, турки были окружены русскими кораблями.

После длительного боя командир «Мелеки Бахри» был убит пушечным ядром, и экипаж корабля спустил флаг. Позже корабль был отведен в Херсон для ремонта.

«Капудание» был настигнут кораблем «Преображение Господне» (капитан 2-го ранга Я.Н. Саблин) и фрегатами «Апостол Андрей» (капитан 1-го ранга Р. Вильсон) и «Святой Георгий Победоносец» (капитан 2-го ранга И.С. Поскочин). Потом подошли и другие русские суда. «Капудание» вел с ними упорный бой не менее четырех часов. Наконец, к «Капудание» подошел корабль Ушакова «Рождество Христово» и открыл огонь. Через час турецкий корабль был полностью разбит и сильно горел, и только тогда на нем спустили флаг.

Русские шлюпки пристали к «Капудание», чтобы захватить его. Им удалось снять 19 пленных, в том числе и раненого Саит-бея. Затем корабль взорвался. С обломков сняли еще 81 турка.

После этого к эскадре Ушакова присоединилась флотилия де Рибаса. По неясным причинам Ушаков не решился преследовать основные силы турецкого флота. Лишь корсарские суда греков пошли вслед за турками.

Потемкин докладывал императрице: «Вот, матушка родная, Бог даровал победу и другую над флотом турецким, где он совершенно разбит…»

Федор Ушаков получил орден Св. Георгия II степени («Это будет первый в чине генерал-майора, награжденный «Георгием» II степени», – писала Екатерина барону Гримму) и 500 крепостных душ в Белоруссии.

В Стамбуле султан Селим III также объявил капудан-пашу Гуссейна победителем. Гуссейн был назван Гази, то есть Великим воином газавата. Ему были пожалованы соболья шуба и высшая награда Оттоманской империи – челенг, золотое перо с бриллиантами на тюрбан. Тринадцать его капитанов получили серебряные перья на тюрбаны.

11 мая 1791 года Потемкин послал Ушакову ордер о выступлении.

Лишь 10 июля Ушаков вышел из гавани и тут же стал на якорь, поскольку обнаружил флот Гуссейна, подошедший к Севастополю на расстояние пяти миль. Эскадры стояли друг против друга, но сражения не начинали.

Через два дня разошлись. Гуссейн пошел в сторону Варны, а Ушаков вернулся в Севастополь.

29 июля эскадра Ушакова двинулась к берегам Румелии: 15 кораблей, 2 фрегата, 2 бомбардирских корабля, 22 крейсерских судна и 2 брандера.

Через два дня на подходе к мысу Калиакрия Ушаков увидел стоявшую у берега турецкую эскадру: 18 кораблей, 17 фрегатов и 43 малых судна. На мысу турки устроили батарею. С берега на суда перевозились провиант и снаряжение для высадки десанта на Дунае. Появление русских кораблей застало турок врасплох.

После интенсивной перестрелки турецкий флот, груженный десантом и снаряжением, стал отходить. «Надеялись мы несколькие корабли взять в плен, но от сего спасла их перемена ветра и совершенная густая темнота ночи», – докладывал Ушаков.

«Участь турецкого флота была предопределена. Оставалось завершить битву. Ночные сумерки запахивали сцену перед последним актом – победители предвкушали торжествующий финал, побежденные молились за упокой души. Однако если закончить этим слогом, то следует признать, что 31 июля в небесах царил Бог православный, а ночью 1 августа его место занял Бог восточный», – пишет В.Н. Ганичев. (Ну как не назвать его художником слова после этакой штукенции? Восточного бога какого-то выдумал…)

Наутро на горизонте турецких кораблей уже не было видно.

По сообщениям русской разведки из Стамбула, в сражении у Калиакрии из 68 турецких судов приняло участие 21 судно, в том числе из 18 кораблей только 12. В перестрелке русские потеряли 17 человек убитыми и 28 ранеными, корабль «Александр» получил серьезные повреждения. Потери турецкой стороны неизвестны. За Калиакрию Федор Ушаков был пожалован орденом Св. Александра Невского. Кроме того, 14 капитанов кораблей получили ордена Св. Георгия IV степени и Св. Владимира II степени.

Но Екатерина в письме Светлейшему оценила Калиакрию более чем скромно: «О разогнании Турецкого флота здесь узнали с великою радостию, но у меня все твоя болезнь на уме». Вот так! Императрица за тревогами о здоровье князя упоминает лишь о прогоне флота турок, а не о победе над ним.

Зато перестрелка у Калиакрии высоко оценивается ушаковедами. Доктор исторических наук Валерий Ганичев пишет: «Адмирал Ушаков проявил то диалектическое понимание сущности боя, которое и знаменовало новое военное мышление, утверждало новую тактику морского боя. Это была выдающаяся морская победа XVIII века, которая поставила имя Ушакова в ряд самых знаменитых флотоводцев». Что за тяга у некоторых к высокопарному слогу?

Со смертью князя Потемкина в начале октября 1791 года положение Ушакова заметно изменилось. Екатерина, натура страстная и увлекающаяся, находилась долгое время под сильным влиянием своего бывшего фаворита, «милого друга Гришеньки», и восторженно поддерживала все его затеи. Но, как это бывало всегда, по прошествии некоторого времени она критически оглядывалась назад и, давая более взвешенную оценку событиям, вносила необходимые коррективы.

28 февраля 1792 года был дан Высочайший указ: «С умножением сил Наших на Черном море за благо признали Мы оставить на прежнем основании Черноморское Адмиралтейское правление, определяя на оное председательствующим Нашего Вице-адмирала Мордвинова…» Таким образом, Ушаков опять оказался в подчинении вернувшегося на прежнюю должность Николая Семеновича Мордвинова. Кроме того, Мордвинов был назначен командиром черноморских портов с награждением орденом Св. Александра Невского. К нему отходила и прерогатива производства в чины флотских офицеров.

Мало того, при Потемкине укреплением Севастопольского порта Ушаков занимался сам, теперь же это было поручено генерал-аншефу М.В. Каховскому. Писать жалобы Екатерине контр-адмирал Ушаков поостерегся. Но со смертью императрицы в 1796 году и воцарением Павла Ушаков опять попытался добыть себе покровительство, отправив императору прошение:

«Высочайше милости и благоволения Вашего Императорского Величества, в бытность мою в Санкт-Петербурге оказанные, подали смелость всеподданнейше просить Монаршего благоволения и покровительства.

Встречавшиеся обстоятельства состояния моего истощили душевную крепость, долговременное терпение и уныние ослабили мое здоровье; при всем том подкрепляем надеждою, светом истины, служение мое продолжаю беспрерывно, усердием, ревностью и неусыпным рачением, чужд всякого интереса в непозволительностях!

Дозвольте мне на самое малейшее время быть в Санкт-Петербурге и объяснить чувствительную мою истинную преданность. Сего, однако, счастливого случая я ищу и желаю, а притом, состоя под начальством председательствующего в Черноморском правлении, именуюсь командующим корабельного флота Черноморского, ежегодно служу на море, и по долговременской в здешних местах моей бытности и все обстоятельства состояния во всех подробностях флота, мне вверенного, здешнего моря и подробности ж сил противных почитаю мне известнее, по оным имею я также надобности лично донесть Вашему Императорскому Величеству…» Но Павел I аудиенции Ушакова не удостоил, а послал проинспектировать Черноморский флот контр-адмирала П.К. Карцова.

Сохранился ряд документов, относящихся к длительной жесточайшей ссоре Мордвинова и Ушакова:

а) донесение вице-адмирала Г.Г. Кушелева в Адмиралтейств-коллегию о повелении Императора дать единое заключение о годности кораблей, 19 июня 1798 г.;

б) от того же числа Всеподданнейший доклад конторы Черноморских флотов Адмиралтейств-коллегии;

в) Всеподданнейший доклад конторы главного правления Черноморских флотов о самовольных действиях Ф.Ф. Ушакова 21 июня 1798 г.;

г) выписка из протокола Адмиралтейств-коллегии о взаимоотношениях между вице-адмиралом Ф.Ф. Ушаковым и адмиралом Н.С. Мордвиновым, 15 июля 1798 г.;

д) рапорт Ушакова Адмиралтейств-коллегии, 5 августа 1798 г.;

е) «Из журналов Адмиралтейств-коллегии о жалобе Ф.Ф. Ушакова на Н.С. Мордвинова», 25 августа 1798 г.

По поводу жалобы представитель Адмиралтейств-коллегии попросил Ушакова дать подробное письменное объяснение случившегося, но тот коротко написал, что объяснений с надлежащими подробностями сделать не имеет времени, что же касается недоброжелательных поступков адмирала Мордвинова, то он объясняет их завистью, начало которой исходит со времен предшествовавшей войны, когда он, Ушаков, был определен начальствующим по флоту и Черноморскому правлению, «обойдя двух старших по званию» (имея в виду Мордвинова и Войновича). При этом заметил, что в оном назначении «никакими происками не участвовал», – вероятно, на сей раз Федор Ушаков счел, что его донесения Потемкину о шероховатых отношениях с Войновичем к проискам никакого отношения не имели!

Ушаков конфликтовал и с Мордвиновым, и с Войновичем, и с капитаном 1-го ранга Овцыным – на этот счет сохранилось множество его писем с жалобами на имя патрона Г.А. Потемкина. «Из письма Вашего, – отвечал по одному из таких случаев Потемкин, – примечаю я Вашу заботу в рассуждении недоброхотов Ваших. Вы беспокоитесь о сем напрасно…»

Все оппоненты Ушакова были негативно окрашены позднейшими ушаковедами. Из этого списка они исключили, однако, Дмитрия Николаевича Сенявина, имевшего острейший многолетний, если не сказать пожизненный, конфликт с Ушаковым. Происходивший из семьи блестящих флотских офицеров, Сенявин в начале своей карьеры в полной мере пользовался покровительством занимавшего высокие посты двоюродного брата отца, адмирала А.Н. Сенявина. Проведя в мичманах полтора года, Дмитрий Николаевич в начале 1783 года стал лейтенантом и три года служил адъютантом у контр-адмирала Мекензи, а еще через четыре года был назначен флаг-капитаном командующего Севастопольским парусным флотом Войновича.

В марте 1786 года Сенявин заболел лихорадкой, врачебная помощь не приносила облегчения. Тогда Войновичем было придумано вот что. «Граф искренне заботился о здоровье моем, зделав наконец командиром меня пассаж-бота, который беспрестанно ходил в Константинополь с депешами к посланнику нашему, и в августе месяце послал меня туда, предполагая, что с переменою климата, может быть, оставит меня лихорадка», – рассказывал сам Сенявин. Как и ожидалось, другой климат и рацион в турецкой столице привели к совершенному выздоровлению. В следующем году командующий Войнович за ретивое исполнение Сенявиным служебных обязанностей произвел его в капитан-лейтенанты с оставлением в должности командира пассаж-бота «Карабут».

В донесении князю Потемкину о злополучном шторме у Калиакрии 1787 года Войнович писал: «Сенявин Офицер испытанный и такой, каких я мало видел; его служба во время несчастья была отменная».

Следует заметить, что флаг-капитан представлял в своем лице весь походный штаб командующего. Эта должность предполагала автоматическое получение отличий в случае успешных боевых действий флота. Так и случилось после первой морской победы в сражении у острова Фидониси: Сенявин был послан с реляцией о долгожданном успехе к Потемкину, а тот направил капитан-лейтенанта с этим известием к царице. «За весть радостную и жданную» Екатерина II наградила моряка осыпанной бриллиантами золотой табакеркой с вложенными в нее двумястами червонцами.

Оценивая действия Сенявина в сражении у Фидониси, Войнович в донесении главнокомандующему вновь отмечал: «Находившийся за флаг-капитана капитан-лейтенант Сенявин при отличной храбрости и неустрашимости с совершенной расторопностью обозревал движения и делал приказываемые ему сигналы». Сенявин вернулся генерал-адъютантом Светлейшего князя «чина капитана 2-го ранга». Дело здесь было даже не в том, что он провел в предыдущем капитан-лейтенантском чине всего тринадцать месяцев. Теперь Дмитрий Николаевич не только формально являлся представителем от флота при главнокомандующем Потемкине, но фактически – его уполномоченным на Черноморском флоте.

В таком качестве Сенявин стал командиром отряда судов, отправленных в крейсерство к берегам Анатолии. И в полной мере использовал полученный шанс. Выйдя 16 сентября из Севастополя с пятью корсарскими судами, он до начала октября действовал на коммуникациях турок, истребив и пленив несколько судов, за что получил орден Св. Георгия IV степени.

Войнович писал о нем: «И так ополчая Анатольские берега, сей мужественный и храбрый Офицер навел на оные страх, поразил много народу, уничтожил неприятельские покушения на перевоз войск, истребил довольное число судов, взял пленных и привез от себя и своих подчиненных у неприятеля довольно взятого богатства и 6-го числа прибыл в Севастопольскую гавань благополучно». Еще одним результатом успешного крейсерства стало назначение в кампанию 1789 года двадцатишестилетнего капитана 2-го ранга командиром нового и крупнейшего 80-пушечного линейного корабля Черноморского флота «Иосиф II», флагмана командующего Войновича.

В кампании следующего года Сенявин должен был командовать тремя судами «эскадры кейзер-флага» для собиравшегося лично выйти в море Потемкина. Очевидно, вскоре последовало бы производство в следующий чин, соответствующий этой должности. Но после ухода с поста командующего флотом Войновича и назначения Ушакова стремительная карьера Сенявина застопорилась. Донося о победе при Калиакрии, Ушаков сказал о Сенявине, что «хотя он во время боя оказал также храбрость, но, спускаясь от ветра, не так был близок к линии неприятельской как прочие».

В приказе от 7 апреля 1791 года Ушаков укорял Сенявина в невыполнении им его приказания об откомандировании на вновь построенные корабли в Херсон и Таганрог лучших матросов. Сенявин, естественно, стремился оставить лучших при себе. Произошла резкая ссора между контр-адмиралом и Сенявиным. Несогласия и неудовольствия выросли до такой степени, что вскоре после этого Ушаков принес князю Потемкину жалобу на ослушание и непокорность Сенявина.

Зная благосклонное отношение к нему Светлейшего, Сенявин хватается за перо и пишет Потемкину рапорт: «Во отданном от Его Превосходительства Контр-адмирала и Кавалера Ф.Ф. Ушакова на весь флот генеральном приказе назван я ослушником, неисполнителем, упрямым и причиняющим Его Превосходительству прискорбие от неохотного моего повиновения к службе Ее Императорского Величества. Вашу Светлость величайше прошу учинить сему следствие, и ежели есть таков, подвергаю себя надлежащему наказанию». Однако Потемкин снял Сенявина с должности генерал-адъютанта, посадил под строжайший арест, а затем предложил ему на выбор: или извиниться перед Ушаковым на собрании офицеров, или быть разжалованным в матросы. Сенявин предпочел первое.

Бытующее мнение о том, что инцидент был исчерпан после вмешательства Потемкина на стороне Ушакова в сентябре 1791 года и великодушно прощенный контр-адмиралом Сенявин спокойно продолжил службу под началом Ушакова, не соответствует действительности. Послужной список свидетельствует, что по возвращении из ставки Светлейшего князя в Севастополь капитан 2-го ранга был откомандирован в гребной флот. Свою карьеру в корабельном флоте Сенявин смог продолжить только после кончины Потемкина, но она уже ничем не выделялась из общего ряда: перед назначением на линейный корабль Сенявин пять лет командовал фрегатом. Дмитрий Николаевич был одним из немногих штаб-офицеров Черноморского флота, не получивших в 1792 году Высочайшей награды за участие в прошедшей войне.

Командор Мальтийского ордена

Ордер князя Потемкина контр-адмиралу

графу Войновичу 1790 года марта 14

«Эскадра Каспийского моря должна быть усилена. К находящимся там судам прибавится еще 12 бригантин по чертежу, мною апробированному, а какие предприятия тамо назначаются, о том дам я Вам знать после предписания. Ваше Превосходительство избраны мною для командования на помянутом море по знанию Вашему тамошних вод и по испытанию свойств и образа мест тамошних народов, где по бытности Вашей несумненно распространили в них страх и завели со многими знакомство; извольте туда следовать немедленно. Сверх получаемого по чину Вашему жалованья будут отпускать Вашему Превосходительству столовые деньги».

В сущности, Войновичу предлагалась почетная отставка с хорошей денежной компенсацией. Но ему, боевому флотоводцу, после нескольких лет неустанных забот и волнений, решения сложнейших задач по снаряжению флота и ведению военных операций казалось недостойным в военное время отправляться командовать небольшой второстепенной флотилией в тихих водах Каспийского озера.

Спустя много лет в весьма похожей ситуации окажется главнокомандующий русской армией Барклай-де-Толли. Вступившие в 1812 году в пределы России наполеоновские войска имели подавляющее преимущество перед русскими – бессмысленно было вести даже оборонительную войну. Поэтому Барклай предложил тактику «выжженной земли»: русская армия отступала к Москве, ведя лишь арьергардные бои. Отступление вызвало возмущение во всех слоях русского общества, «нерусского» Барклая-де-Толли обвиняли в предательстве, били стекла его кареты на улице. В конце концов, для успокоения общественности император вынужден был временно сместить Барклая с назначением на его место М.И. Кутузова (но принципиальная стратегическая линия, намеченная Барклаем на начальном этапе Отечественной войны, была Кутузовым сохранена). После оставления Москвы в послании жене от 11 сентября Барклай-де-Толли писал:

«Чем бы дело ни кончилось, я всегда буду убежден, что я делал все необходимое для сохранения государства, и если у Его Величества еще есть армия, способная угрожать врагу разгромом, то это моя заслуга. После многочисленных кровопролитных сражений, которыми я на каждом шагу задерживал врага и нанес ему ощутимые потери, я передал армию князю Кутузову, когда он принял командование, в таком состоянии, что она могла помериться силами со сколь угодно мощным врагом. Я ее передал ему в ту минуту, когда я был исполнен самой твердой решимости ожидать на превосходной позиции атаку врага, и я был уверен, что отобью ее. Если в Бородинском сражении армия не была полностью и окончательно разбита – это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни».

Князь Потемкин понимал, что если Войновича отправить в отставку, то он, будучи иностранцем, уедет за границу. Поэтому и отправил контр-адмирала на Каспийскую флотилию: а вдруг у нового ставленника Ушакова дела на Черном море не заладятся? Можно будет оперативно вызвать испытанного Войновича обратно. Однако вышло иначе.

Донесение графа Войновича князю Потемкину,

из Херсона, 1790 года марта 20

«Вашей Светлости повеление отправиться мне на Каспийское море честь имел получить, но прибегаю к сродному Вашей Светлости милосердию с покорнейшею просьбою, уважить мою 20-ти летнюю верную и беспорочную службу, повелеть меня отпустить на год с паспортом в дом свой в Триест (49), для призрения старого отца моего при смерти находящегося, да и сам болезнями объят и печалию.

Светлейший Князь, Милостивый Государь! Снизойдите на просьбу несчастливого и того, который навсегда прославляя Ваше имя и милости оказанные, пребудет с высокопочитанием и совершенною преданностию».

В «Месяцеслове с росписью чиновных особ в государстве на лето от Рождества Христова 1791» в разделе «Адмиралтейская коллегия», подразделе «Во флоте черноморском» сказано: «сверх оных (Потемкин, Ушаков, и др.) почитаются в Черноморском флоте контр-адмиралы… Н.С. Мордвинов… Граф Марк Иванович Войнович, орд. св. Геор. 3 клас. св. Влад 4 степ. и св. Анны кавалер; в Триесте».

Из Триеста Марко Иванович послал прошение об отставке, которое вскоре было удовлетворено.

Предложение князя Потемкина

Черноморскому адмиралтейскому правлению, 1791 года июля 23

«Флота Черноморского Контр-Адмирал Граф Войнович, по Высочайшему повелению, по прошению уволен от службы».

Мы можем предположить с достаточной долей вероятности, что с отъездом Марко Иванович поторопился. Как и Николай Мордвинов, спустя полтора года он имел все шансы получить новое высокое назначение.

Но кто мог предвидеть, что очень скоро, в возрасте всего-то 51 года, скончается главнокомандующий Григорий Потемкин и расстановка сил в эшелонах власти изменится?

В Триесте, этом единственном порту союзной России Австрийской империи, в апреле – мае этого года старый боевой товарищ Войновича майор Ламброс Качиони собирал под Андреевским флагом флотилию для операций против турок в Архипелаге: покупал суда, принимал на русскую службу волонтеров, в основном греков, мальтийцев и бокелей. Без сомнения, Войнович и Качиони встречались и обсуждали готовившуюся кампанию.

Но это было далеко не главное: Войнович по приезде в Триест женился на графине Анне Алексиано. И вскоре у них родился сын Владимир. (Согласно семейному преданию, какие-то дети у Марко Войновича были перед тем от азовской казачки. Хорунжий Петр Войнович упоминается в документах по организации Азовского казачества за 1855 год. Живущие ныне в Петербурге Войновичи происходят из этой казачьей линии, самые популярные у них имена, Петр и Александр сменяют друг друга из поколения в поколение.)

Целых пять лет Марко Иванович прожил на Адриатике. Между тем в России Войновича вспоминали. Сразу по окончании войны с турками Екатерина стала готовиться к новому натиску на Оттоманскую империю: речь шла уже о захвате Проливов и Константинополя (50). Екатерина лелеяла мечту о восстановлении на Балканах Греческой империи. Во главе возрожденной империи должен был встать ее внук великий Князь Константин Павлович.

В 1793 году из Балтики на Черное море были переведены 145 офицеров и 2000 матросов. В Николаеве и Херсоне было заложено 50 канонерских лодок и 72 гребных судна. Всего на Черном море насчитывалось уже 19 линейных кораблей, 6 фрегатов и 105 гребных судов, 25 морских лодок казаков. На монетном дворе в Петербурге уже чеканились медали, где на аверсе изображена Екатерина, а на реверсе – горящий Константинополь, падающий минарет с полумесяцем и крест, сияющий в небе.

В январе 1793 года в Херсон прибыл главнокомандующий граф А.В. Суворов. Незадолго перед тем, 10 ноября, Суворов составил «План войны против Турции», где, рассуждая о силе противника, говорил следующее:

«Не следует пренебрегать их морскими силами, как это доказывает взятый у них превосходный корабль «Иоанн Предтеча»; их матросы из христиан очень хороши, и хотя многие Офицеры не отвечают своему назначению, у них тоже имеются [свои] «Сейтали». Тот недостаток, что они устанавливают на палубах своих судов пушки различных калибров, может быть легко исправлен. Неправда, что они боялись нашего флота в пору его детства, и, как Войнович был этому свидетель, во время последних кампаний прошедшей войны они доказали, что они уж и больше не те, что были при Чесме. Вот почему со своей стороны мы должны противопоставить им парусный флот, который мог бы помериться с ними силами и добиться перевеса, чтобы сохранить наш гребной флот и обеспечить безопасность наших берегов от десантов. Это – дело господ Адмиралов».

Но в апреле 1794 года в Варшаве вспыхнул мятеж, быстро распространившийся по всей Польше и Литве. По приказу государыни Суворов был направлен на подавление мятежников. Осуществление «греческого проекта» пришлось отложить. После подавления повстанцев и русско-прусско-австрийского раздела Речи Посполитой на 1797 год была запланирована новая операция по захвату Босфора. Первым шагом по ее реализации было вторжение в 1796 году войск Валериана Зубова в Персию с последующим их продвижением в глубь Анатолии. Императрица в уже цитировавшемся нами манифесте об объявлении войны с Персией сочла нужным припомнить и «оскорбления Графа Войновича». Этот факт можно рассматривать и как косвенное извинение с ее стороны за незаслуженное отстранение героя Фидониси. Однако вскоре Екатерина скончалась, и столь удачно начавшееся мероприятие было свернуто.

В том же, 1796 году Марко Иванович по Высочайшему приглашению вернулся в Россию и был тепло принят новым императором Павлом, наметившим большую программу по восстановлению и развитию флота, пришедшего в упадок. Войнович был назначен командующим Днепровской флотилией и верфей в Херсоне, главного порта Черноморского флота. На верфях начался настоящий бум судостроения: галеры заменялись быстроходными канонерскими лодками, а 60-пушечные корабли намечено было постепенно выводить в резерв и заменять в эскадрах 74–80-пушечными.

В следующем году по Высочайшему повелению Марко Иванович стал членом Черноморского адмиралтейского правления и 23 сентября произведен в вице-адмиралы, а в 1801 году, 14 марта, в адмиралы. К тому же император наградил Войновича орденом Св. Иоанна Иерусалимского и произвел в командоры Мальтийского ордена. (Во время правления Павла I орден Св. Иоанна Иерусалимского стал, по существу, высшим знаком отличия, жалуемым за гражданские и военные заслуги. Пожалование же командорства превосходило по своему значению даже награждение орденом Св. Андрея Первозванного, так как этим выражалось личное благорасположение государя.)

Последние годы службы Марко Иванович занимался образованием и воспитанием молодых моряков. При Екатерине специального мореходного училища для торгового флота на юге не было, и на коммерческих судах служили выпускники училищ военных, тем более что нередко торговые экспедиции осуществлял флот. После вступления на престол Павла I многое в организации флота менялось, в частности, перемены коснулись образования моряков. В 1798 году Комитет образования флота, созданный по повелению императора, посчитал, что в Николаеве морской корпус не нужен, ибо на Балтике офицеров готовят в достаточном количестве, но признал нужным учредить училище для штурманских учеников и учеников корабельной архитектуры.

В августе император утвердил штат училища. Во главе его должен был стоять флагман с капитаном 1-го ранга в качестве помощника. Штурманское училище рассчитывали на 271 воспитанника, кораблестроительное – на 50. В учебном штате должны были состоять профессор математики, преподаватели морского дела и корабельной архитектуры из числа штурманов и корабелов. Кроме специальных морских предметов, теории и практики по специальности, воспитанникам предстояло изучать русский и английский языки, рисование.

Первым директором Черноморских штурманского и корабельной архитектуры училищ назначили адмирала Марко Ивановича Войновича, «известного боевого моряка и исследователя Каспийского моря» (историк А. Соколов). На начало 1801 года в училище насчитывалось 440 учащихся. Воспитанников учили рисованию, черчению, фехтованию, русскому языку. Отлично закончивших выпускали из штурманского училища штурманами с офицерскими рангами, а из училища корабельной архитектуры – в галерные, ластовые и машинные подмастерья в зависимости от успеваемости.

Марко Иванович много занимался обучением и воспитанием молодых моряков, заботился об их благонравии, поощрял успехи, поддерживал тех, кто брался за нелегкий труд перевода, в частности, новейших английских сочинений по морской практике и кораблестроению. Когда лейтенант Юферов в 1801 году перевел «Опытное искусство правления кораблей с показанием правил на основании к усовершенствованию практического вождения оных вообще» Готчинсона, директор Войнович представил его на «Монаршее воззрение». Вскоре переводчик был награжден годовым жалованьем и 250 экземплярами книги, изданной в типографии училища.

Для практических занятий во дворе училища был сооружен фрегат «Денница» с мачтами. В дни празднеств этот фрегат украшали флагами, как боевой корабль.

Не ограничиваясь специальной подготовкой, Войнович организовал в училище театр, в котором воспитанники давали представления для жителей Николаева. Он считал, что театральное зрелище служит «умягчению сердец человеческих и на исправление и назидание нравов и обычаев; а самое упражнение обнаруживает в представляющих сокровенные способности разума и силы…». Спектакли пользовались большим успехом у николаевской публики. Театр просуществовал до 1823 года.

В 1800 году директор Войнович ввел в обиход Золотую и Черную книги. В Золотую книгу заносили имена лучших по успеваемости и прилежанию, а в Черную – неисправимых лентяев и нарушителей дисциплины, «…чтобы имена их да пребыли в училище и флоте незабвенны, в вечной ли чести или к вечному поношению».

Внесенные в Золотую книгу пользовались преимуществами как в училище, так и при выпуске, получали особые аттестаты. Чернокнижников отправляли служить в солдаты, юнги или матросы. Эти книги сохранились надолго, и даже в 1836 году была сделана запись в Черную книгу.

Однако пришло время позаботиться и об образовании своего собственного сына.

«Генваря 25 дня 1803.

Всемилостивейший Государь!

Посвятя себя на службу Вашего Императорского Величества, я предположил посвятить оной сына моего, и потому прилагал всякое старание его к сему приуготовить. Достигнув ныне тринадцатый год, он кроме природного языка, в французском, немецком, италианском и греческом имеет достаточные сведения и говорит свободно; в других науках положил начало. Теперь приспело ему время к приобретению дальнейших познаний, и купно ко вступлению в службу. – А по сему я и осмеливаюсь всеподданнейше просить Ваше Императорское Величество; о помещении его в число Пажей. – Сей корпус, Всемилостивейший Государь, благотворительным Вашим на пользу подданных попечением, приведенный ныне в цветущее состояние, представляет лучшие средства к воспитанию благородного юношества и купно отверзает путь по службе. Удостойте, Всемилостивейший Государь, сына моего определением в сие училище, по неимению ныне вакансии во всем на собственном моем иждивении. – Таковая высочайшая ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА милость, тем утешительнее будет сердцу моему, что имел одного токмо сына; увижу его начинающего служение свое при лице ГОСУДАРЯ ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕГО, чадолюбивого подданных Отца.

Всемилостивейший Государь

Вашего Императорского Величества

верно подданный

Адмирал Граф Войнович».

Марко Иванович уволился по собственному желанию в отставку 29 июня 1805 года в Севастополе. Умер адмирал 11 ноября 1807 года в Витебске.

Важнейшее искусство

Пока народ безграмотен, из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк.

Владимир Ленин (Ульянов)

После повторного назначения Мордвинова командующим Черноморским флотом служба Ушакова протекала без особых изменений. Но в 1798 году Павел, вступив в антифранцузскую коалицию с Англией, Австрией, Турцией и Королевством Обеих Сицилий, отправил адмирала в Средиземноморский поход. Объединенная русско-турецкая эскадра под командованием Ушакова заняла десантами Ионические острова, участвовала в освобождении Южной Италии (Бриндизи, Неаполь) от французских войск, в блокаде Анконы и Генуи. За успешные действия Федор Ушаков получил награды Турции и Королевства Обеих Сицилий, а от Павла I – Мальтийский крест и алмазные подвески на полученный в 1791 году орден Андрея Первозванного. Но после смерти Павла I в 1801 году новый император Александр I отправил Ушакова на должность командира второстепенной Балтийской гребной флотилии, а в 1807 году по прошению уволил в отставку «за душевною болезнию». Через десять лет адмирал умер в своем тамбовском имении.

Об Ушакове долго не вспоминали, помещались лишь сжатые справки в энциклопедиях. Стали было вспоминать в Первую мировую, но грянула революция и опять надолго забыли. Разразившаяся в 1941 году Великая Отечественная война вызвала в народе мощный подъем чувства русского патриотизма, который в новых условиях уже не отвергался, а наоборот – поддерживался официальной пропагандой. Об адмирале вспомнили опять.

В 1944 году были учреждены военный орден Ушакова двух степеней и медаль. В городе Рыбинске, в окрестностях которого находится родина адмирала, установили его бюст. Была создана комиссия по поискам его захоронения. К тому времени на территории Санаксарского монастыря, где находилась могила адмирала, размещалась машинно-тракторная станция и училище для мальчиков-механизаторов. Все могилы сровняли гусеницами тракторов. По старой фотографии удалось определить местоположение захоронения. В обрушенный фамильный склеп Ушаковых сливали отработанное машинное масло, сбрасывали ненужные детали, гайки, болты. При раскопках был найден адмиральский погон и остатки золотого шитья мундира. Из останков адмирала сносно сохранился лишь череп; при его изучении стало ясно, что парадный портрет Ушакова не соответствует его внешнему облику: череп значительно короче и шире живописного лица.

С той поры началась широкая, растянувшаяся на многие годы – вплоть до нашего времени – кампания по возвеличиванию Ф.Ф. Ушакова: в его честь называются корабли, бухта, мыс, улицы, проспекты, площади, бульвары, набережные, учебные заведения, станция метро, астероид; ему ставятся памятники, о нем пишутся статьи, диссертации, снимаются фильмы.

Апогеем этой кампании явился фильм «Адмирал Ушаков», созданный в 1953 году на «Мосфильме» по сценарию Александра Штейна, лауреата двух Сталинских премий. Режиссер Михаил Ромм пригласил поистине звездную компанию актеров: Ивана Переверзева, Бориса Ливанова, Владимира Дружникова, Ольгу Жизневу, Сергея Бондарчука, Михаила Пуговкина, Георгия Юматова, Владимира Этуша, Готлиба Ронинсона. В первый год проката в Советском Союзе фильм посмотрели 26 миллионов зрителей.

В этом фильме буквально все – гротеск и потеха. Чего стоят фразы, вкладываемые сценаристом Штейном в уста героев.

«Как же Ушаков собирается с чумой бороться?» – спрашивает граф Войнович Васильева, адъютанта Ушакова. На что тот браво отвечает: «Федор Федорович говорит: «Мы тамбовские, пошли – не остановишь!»

«А кто это там шумит?» – спрашивает опять Войнович.

«Это наш капитан Федор Федорович Ушаков прибыл на сооружение Черноморского флота!» – уже выкрикивает Васильев. Вот так вот: пешком пришел и флот построил!

Далее показан торжественный спуск на воду корабля «Св. Павел». Другие корабли, естественно, не упоминаются – у зрителя должно сложиться впечатление, что именно этот корабль был первым на Черном море – а не вторым, как было в действительности. Вполне в духе сталинской эпохи в фильме фигурируют иностранные шпионы: некий Орфано привозит в Херсон чуму, поджигает верфи, собирается убить Ушакова, якобы уже тогда внушавшего опасения самому турецкому султану. Это убийство Орфано пытается совершить руками рабочего Тихона (актер Сергей Бондарчук) – беглого крепостного Ушакова и сподручника Пугачева. Ушаков, со своей стороны, уговаривает Тихона работать на верфях: «Да какой я барин? Не барин я – моряк! Оставайся, Тихон, не барам служить будешь – России!»

Показан приезд императрицы в Севастополь. Сцена в Инкермане: поднимают завесы на окнах, и Екатерина Вторая (актриса Ольга Жизнева) видит выстроившиеся в бухте корабли. Тут Ушаков поворачивается к императрице спиной (!) и, несмотря на присутствие главнокомандующего Потемкина (актер Борис Ливанов), контр-адмиралов Войновича и Мордовцева (прототип Мордвинова), машет рукой из окна, чтобы корабли палили из пушек. По окончании пальбы Ушаков, продолжая стоять ко всем спиной, орет во все горло: «Молодец Васильев! Всем по чарке водки!» Императрица благодарит за произведенное впечатление Войновича, а потом и Ушакова, жалуя ему очередное звание. Делает это она по-французски, на что Ушаков-Переверзев резко отвечает: «Французского не употребляю!»

– Как же ты обходишься без французского? – спрашивает Екатерина.

– Матросы меня понимают, – отзывается Ушаков.

– Медведь, – обиженно говорит государыня, – как был медведь, так и остался!

Сконфужен и Потемкин: «Лапотный дворянин, смоляная куртка! Не к масти козырь!» Вообще Ушаков в исполнении Переверзева в продолжение всего фильма грубо и хамовато разговаривает с императрицей, с Сенявиным, с Мордовцевым/Мордвиновым и с Потемкиным. Думается, в реальной жизни Ушакову за такое поведение сильно бы не поздоровилось – зуботычины Потемкина генералам известны. А ведь в приведенных нами выше письмах Ушакова патрону Потемкину никакой грубости нет и в помине, скорее наоборот: в них он – сама предупредительность и покорность. Но заказ есть заказ – особенно социальный.

По ходу действия становится просто жалко хороших актеров: харизматичного Ивана Переверзева, обаятельнейшего Бориса Ливанова – они вынуждены произносить ходульные тексты и играть нелепейшие ситуации. Князь Потемкин в гротескном исполнении Ливанова представлен каким-то напыщенным самодуром. Но вот что значит большой актер: несмотря на сомнительную трактовку образа, смотреть на его Потемкина все равно интересно.

Далее в фильме появляется молодой адмирал Нельсон. Сначала у себя в кабинете он заочно расточает комплименты в адрес Ушакова, а затем объявляет свою программу: «Задушить Россию! Заткнуть ей глотку!»

Наконец представлено сражение у Фидониси. Контр-адмирал Войнович – этакий рыхлый добродушный старикашка в исполнении актера Н.В. Чистякова, – глядя в подзорную трубу, считает турецкие корабли. Потом он смиренно выслушивает план Ушакова на предстоящую баталию и говорит: «Воюй, Бог тебе судья! Прощай!» И тут показывают, как этого старичка на качельках спускают в шлюпку и он отплывает на свой корабль, чтобы помолиться Николаю Угоднику. В реальности, кстати, Войнович был моложе Ушакова.

Перед боем Ушаков открывает морякам военный секрет: «Пока на пистолетный не сойдемся, не стрелять!» И, не дожидаясь начала схватки: «Поздравляю вас с первой на здешнем море генеральной баталией!»

После сражения Войнович по-отечески наставляет Ушакова, как вести себя с Потемкиным: «А ты попробуй, Федя, политес, батюшка!»

О перестрелке у Калиакрии в фильме сказано без обиняков: «Ушаков превратил турецкую эскадру в стадо баранов!» Во время стычки Ушаков кричит командиру турок Сеиду-Али: «Я тебе покажу, сукин сын, как обещать султану!» (привезти его в железной клетке). Алжирец Сеид-Али (Владимир Этуш) заметно смутился, что его на чистом русском языке назвали сукиным сыном. Голос за кадром об Ушакове: «Он положил Черное море к ногам России!»

Любопытные подробности об истории создания этого фильма сообщает адмирал, Герой Советского Союза Н.Г. Кузнецов:

«Во время войны у нас появились новые правительственные награды. Весной 1942 года Указами Президиума Верховного Совета были учреждены ордена Отечественной войны I и II степени, Суворова, Кутузова и Александра Невского, а в октябре 1943 года, в дни боев за освобождение Украины, – орден Богдана Хмельницкого.

Вполне естественное желание иметь «свои» ордена появилось и у моряков. Еще в середине 1943 года на докладе у И.В. Сталина я завел разговор о целесообразности учреждения таких наград. Отказа не последовало, но и особой поддержки я тогда не получил. Однако от мысли своей мы не отказались.

Готовя предложение в правительство, мы заспорили было, кого ставить выше – Ушакова или Нахимова? Этот вопрос отнюдь не риторический. О Нахимове написано было куда больше. Объяснялось это тем, что воинская доблесть Нахимова связана с более близким для нас временем – Крымской войной в середине прошлого века. А адмирал Ушаков сражения выигрывал в конце XVIII века. В те времена – да и после тоже! – монарший двор и сановная знать до подобострастия преклонялись перед всем иностранным, кумиром для них был английский адмирал Нельсон, а на заслуги своего соотечественника они смотрели с пренебрежением. Так и оказался Ф.Ф. Ушаков в тени.

Своих я кое-как убедил, но представили мы наш проект в правительство, там тоже возникли сомнения: «Почему Ушаков выше?» Была создана специальная комиссия. Мне не раз пришлось беседовать с ее председателем Александром Сергеевичем Щербаковым, вначале он тоже колебался. Наконец согласился с нами, после чего и вся комиссия поддержала нас. Наш проект был вынесен на обсуждение Государственного Комитета Обороны. Приняли. 3 марта 1944 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении орденов Ушакова и Нахимова I и II степени и медалей Ушакова и Нахимова.

Перед этим я побывал у И.В. Сталина, чтобы согласовать проекты статутов и рисунков новых наград. В кабинете у него в тот момент никого не было. Сталин разложил листы ватмана на длинном столе поверх карты, над которой до этого работал. Внимательно рассмотрев, он одобрил эскизы ордена Ушакова и медалей, а рисунки ордена Нахимова обеих степеней отложил в сторону и молча направился к своему письменному столу. «В чем дело?» – встревожился я. Открыв средний ящик, Сталин извлек орден Победы. Сверкнули бриллианты и алые грани рубинов.

– А что, если и орден Нахимова украсить рубинами? – спросил Сталин. – Разумеется, настоящими. По-моему, очень к месту будут.

Возражать не было оснований. Так орден Нахимова I и II степени получился, по-моему, самым красивым, но дороговатым.

Стоило в газетах появиться Указу, нас засыпали письмами. Так как широким кругам народа Нахимов был известен больше, чем Ушаков, то многие высказывали недоумение: почему более высокой наградой стал орден Ушакова, а не Нахимова?

– Что будем делать, комиссар? – спрашиваю своего заместителя И.В. Рогова.

– Попробуем разъяснить через газеты и радио. А вообще-то фильм бы хороший сделать…

Во время войны нам было не до фильмов, но сразу же после победы мы подняли этот вопрос, нас поддержали.

Поговорил я с адмиралом И.С. Исаковым. Он загорелся и с присущей ему энергией взялся за дело. Известный драматург А. Штейн написал отличный сценарий. Богатая событиями жизнь великого флотоводца дала ему интереснейший материал. Вначале Александр Штейн боялся, что без любовной интриги фильм не получится. И в один из первых вариантов сценария вплеталась такая сюжетная линия. Якобы Федор Ушаков, еще командуя яхтой Екатерины II, встретился с одной из фрейлин императрицы и полюбил ее. Однако их пути разошлись. Ушаков уехал на Черное море, весь отдался службе, а белокурая фрейлина быстро его позабыла и вышла замуж за одного из царедворцев. Много лет спустя, когда императрица соизволила совершить путешествие в Севастополь, в ее свите снова была фрейлина со своим мужем. Здесь она и встретилась опять с Ушаковым. Грустно улыбаясь, фрейлина кивнула на своих отпрысков: «А ведь и у нас с вами могли быть такие дети». Ушаков задумчиво посмотрел на нее, а потом с гордостью показал на корабли в севастопольской бухте: «Вот мои дети». От этой фабулы пришлось отказаться: материал и так не укладывался в две серии фильма. К тому же она несколько уводила от исторических фактов.

Когда фильм был полностью готов, мы с адмиралом И.С. Исаковым еще раз просмотрели его и дали «добро». Но кто-то в Народном комиссариате иностранных дел высказал опасение, как бы не ухудшились наши взаимоотношения с Англией, ведь в картине показана двуличная политика правящих кругов Великобритании тех времен. Несколько недель фильм без движения пролежал на складе. И вот в День Воздушного Флота, когда мы с балкона здания в Тушино наблюдали парад, меня подозвал И.В. Сталин. Он сказал коротко:

– «Ушакова» можно показывать.

Значит, он уже просмотрел картину и одобрил ее. Так фильм «Адмирал Ушаков» получил путевку в жизнь. Поток писем на тему «Почему Ушаков, а не Нахимов?» сразу прекратился».

Интересен и эпилог истории с фильмом. Вот что писал в шестидесятые годы сам создатель картины режиссер Михаил Ромм (статья «Не вернуться ли к истории», или «Большая тема искусства»):

«Думается, правильно будет говорить о биографическом жанре в кино на собственном примере. Я имею в виду двухсерийную картину «Адмирал Ушаков», поставленную мною в 1951–1953 годах. И сценарий этого фильма, написанный А. Штейном, и моя режиссерская работа несут на себе явный отпечаток установок того времени. Давайте вспомним, в чем заключалась общая мерка для множества послевоенных биографических исторических картин. Герой обязательно ставился над народом, он должен был являться фигурой исключительной, как бы вне времени и пространства. Народ присутствовал в картине только в качестве своего рода простодушного «окружения», ведомого вперед все понимающим и все знающим героем. Эта трактовка роли личности в истории отражает ошибки и заблуждения, связанные именно с культом личности.

При таком подходе герой, стоящий над народом, кем бы он ни был – полководцем, ученым или художником, – разумеется, должен был изображаться как существо в какой-то мере идеальное, лишенное каких-либо человеческих слабостей, лишенное вместе с тем и своеобразия характера, ибо характер возникает в результате органического слияния противоречий. А у такого героя никаких противоречий и, следовательно, никаких проявлений подлинного своеобразия быть не может.

Не было этих черт своеобразия и в образе Ушакова. Не потому, что мы с автором сценария не хотели сделать образ Ушакова своеобразным и живым, а потому, что нам это не было позволено. Разумеется, и сами художники, испытывая на себе влияние установок того времени, шли на поводу неверных тенденций, но если они позволяли себе идти на поводу недостаточно усердно, то их поправляли.

То, что произошло в кино с Ушаковым, – пример далеко не единичный. Биографический жанр был представлен в кино целым потоком парадных, пресных, чинных и, по существу, лживых картин, искажавших историческую перспективу. Их герои до обидного похожи друг на друга, они причесаны и напомажены, вырваны из своего времени и поставлены в искусственные условия, далекие от подлинной жизни».

Родина слонов

Вся история стала всего лишь пергаментом, с которого соскабливали первоначальный текст и по мере надобности писали новый.

Джордж Оруэлл. «1984»

После войны идеология в Советском Союзе стала все более окрашиваться в цвета русского шовинизма и великодержавия. В ходе борьбы с космополитизмом роль многочисленных иностранцев, служивших в ХVIII – ХIХ веках в армии и флоте Российской империи, – и без которых победы русского оружия невозможно себе представить, – была всячески затушевана и принижена. В лучшем случае об иностранцах замалчивали, в худшем – подвергали их деяния уничижающей критике.

Уже в наше время публицист В.В. Шигин пишет: «Черноморский флот скоро стал полным хозяином на Черном море, где слава и победы принадлежат исключительно русским, так как, кроме Кинсбергена, выдающимися флагманами были русские: Сенявин-отец, Ушаков, Пустошкин, Сенявин-сын и другие. Из особенно выдающихся самоотверженных подвигов отдельных лиц нельзя не указать и на аналогичные подвиги капитана де Фремери и капитана Сакена: они оба, видя неминуемый захват своих судов турками, сами взорвали свои суда и, спасая честь вверенного им флага, погибли: де Фремери (родом француз) взорвал свою лодку в 1737 году в Азовском море, а капитан Сакен (родом остзеец) в 1788 году в Очаковском лимане». Иностранцу надо совершить подвиг камикадзе, чтобы быть удостоенным снисходительного упоминания товарищем Шигиным. При этом, назвав четырех русских и трех отличившихся на русской службе иностранцев, Шигин настаивает, что «слава и победы принадлежат исключительно русским»!

А его собрат по перу А.Б. Широкорад докатился до того, что рассуждает о проценте этнических русских во флоте Екатерины II. Интересно, кстати, можно ли считать этническим русским Федора Ушакова, ведшего свой род от косогского князя Редеди?

Думается, что императрица Екатерина Великая, при рождении София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская (Sophie Auguste Friederike von Anhalt-Zerbst-Dornburg), нанимая за большие деньги отчаянных вояк по всей Европе, была весьма далека от подобных взглядов.

Приведем лишь одно свидетельство роли иностранцев в войне с Турцией 1787–1791 годов. Показателен пример американского капера Поля Джонса, по прозвищу Черный Корсар. Узнав, что он оказался не у дел, Екатерина лично написала ему, пригласив на русскую службу. На аудиенции она вручила Джонсу патент на чин контр-адмирала.

Государыня писала Потемкину: «Сей человек весьма способен в неприятеле умножить страх и трепет. Его имя, чаю, Вам известно. Когда он к Вам приедет, то Вы сами лучше разберете, таков ли он, как об нем слух повсюду. Спешу тебе о сем сказать, понеже знаю, что тебе небезприятно будет иметь одною мордашкою более на Черном море».

В своем ответе Светлейший коснулся роли иностранных офицеров на русской службе: «Что изволите, Матушка, писать по поводу письма Ломбардова о скудости нашей в морских Офицерах, то сие есть великая истина, которую я больше всех чувствую. Пример тому, что Ломбард один больше делал всех. Бог видит, что нет человека. Все, что ни было хорошего, то от Ломбарда и некоторых греков».

Князь Потемкин сообщал, что к нему в Херсон являются греческие шкиперы, изъявляющие желание «служить противу турок на море» в качестве корсаров.

Крепость Кинбурн при активном участии капитана Греческого пехотного полка Ламброса Качиони превратилась в настоящий центр по вербовке состоявших на службе в турецком флоте матросов-греков. «Капитан Ламбро Качиони и самые же греки, что убежали в Кинбурун с флота Очаковского, желают и просят быть употреблены в действиях против турок, – писал князь Потемкин контр-адмиралу Мордвинову. – Удовлетворяя ревностному их усердию, Вашему Превосходительству предписываю вооружить какое-нибудь небольшое судно и снабдить их оным. Они считают сражаться в числе 50 человек и готовы вдаться во всякую опасность, лишь бы только неприятелю зделать вред чувствительный».

Контр-адмиралу Войновичу главнокомандующий писал, что на строящиеся корабли «Святой Владимир» и «Святой Александр» он «желал бы, чтобы экипаж и начальники последних были греки», и «на фрегатах «Григория Богослова» и «Григория Великия Армении» я бы желал, чтобы командиры и матросы были греки». Там же сообщается о назначении на корабли капитанов – греков Спиро и Алексиано. Последний дослужился до чина контр-адмирала.

Но, пожалуй, никто из состоявших на русской службе иностранцев не подвергся в советской и постсоветской историографии такому оголтелому шельмованию, как адмирал Марко Иванович Войнович, – тут целая свора псевдоисториков расстаралась, как могла. Не очень приятно говорить об этом на страницах книги, посвященной Марко Войновичу, но, чтобы разделаться с этими лжецами, мы все-таки приведем некоторые высказывания: пусть их низкие слова свидетельствуют о них самих.

Вообще история с очернительством адмирала Войновича, что называется, «с бородой» – и довольно длинной. Почин в вольной интерпретации изложенных нами событий сделал классик некоего, весьма популярного в ХХ веке поветрия Карл Маркс (даже здесь приходится его цитировать):

«Если бы Россия наряду с Карсом – этой богатейшей и наиболее освоенной частью Армении – овладела еще и Батумом, она была бы в состоянии прервать торговлю между Англией и Персией, идущую через Трапезунд, и могла бы создать себе операционную базу как против Англии, так и против Малой Азии. Тем не менее, если Англия и Франция проявят твердость, то Николай будет так же далек от осуществления своих планов в этом районе, как в свое время императрица Екатерина в своей борьбе с Ага-Мохаммедом, когда последний велел своим рабам плетьми прогнать из Астрабада и заставить сесть на корабли русского посла Войновича и его спутников». (Из статьи «Турецкий вопрос» 1853 года.) Откуда у Карла взялась подобная фантазия – неизвестно! В этих рабах с плетями чудятся нам прообразы столь любимых классиком пролетариев всех стран…

Уже в наше время появилась целая плеяда исторических фантазеров на эту тему.

«Потемкин на дела в Севастополе давно взирал косо. И поверил рапорту Ушакова, а Войновича стал ругать за то, что плут не поддержал авангард Ушакова всеми силами эскадры, чтобы от Гасана остались рожки да ножки. Войнович в ответ кляузничал», – расписывает небылицы популярнейший мастак незатейливого чтива Валентин Пикуль в произведении «Фаворит» – «роман-хроника(!) времен Екатерины II» – «многоплановое произведение, в котором поднят огромный пласт исторической действительности»!!! Вот пример откровенного беззастенчивого вранья, с точностью до наоборот!

Особенно расстарался русский патриот Леонтий Раковский (о Войновиче): «Ушаков сразу увидал – это был нерусский офицер, поступивший, должно быть, к нам на службу. Он был черен. Волосы отливали синевой. Большой нос с горбинкой и черные, как маслины, глаза». И далее: «Когда Ушаков вошел в каюту Войновича, контр-адмирал восседал в кресле, напыщенный и важный, в шитом золотом мундире. Перед ним стоял и что-то говорил длинный, белобрысый, точно его выварили, командир фрегата «Мария Магдалина» капитан 1-го ранга Вениамин Тиздель, фамилию которого матросы произносили на свой лад. Тиздель был большим приятелем Войновича: оба они, иностранцы, вступили в русский флот, оба презрительно относились к русским, и оба были плохими моряками». Вот как! «Белобрысый» Тиздель и «черный» Войнович так презирали русских, что поступили к ним на флотскую службу. Бенджамин Тиздель воевал в Архипелаге и, между прочим, предлагал взорвать окруженную турками «Марию Магдалину» вместе с собой.

А серб Марко Войнович в своем презрении к русским пошел еще дальше: прослужил в Российском флоте всю жизнь, пройдя путь от мичмана до полного адмирала, выиграв ряд сражений в турецких войнах и получив два ордена Святого Георгия. И даже больше – посвятил в русскую службу сына Владимира: в начале Отечественной войны 1812 года поручиком Лейб-гвардии Егерского полка он состоял адъютантом при генерал-адъютанте графе де Сен-При и был ранен в сражении при Смоленске.

31 августа 1813 года штабс-капитан Владимир Маркович Войнович умер от ран, полученных под Кульмом, в Богемии, в сражении объединенных австро-прусско-российских войск с французским корпусом генерала Вандама – тогда было убито 27 тысяч человек, из них 7 тысяч русских. Его имя выбито золотом на 8-й стене храма Христа Спасителя в Москве.

«После смерти Ф.Ф. Мекензи командующим Севастопольской эскадрой в 1785 г. стал граф М.И. Войнович… Это был на редкость безвольный, ленивый и безынициативный человек и бездарный командующий, который больше заботился о своем благополучии, чем о флоте», – пишет некто В.А. Золотарев, – не ссылаясь, конечно, ни на какие документы и свидетельства. Примечательно, что помимо огульных ругательств у этих писак наблюдаются многочисленные огрехи в исторических данных: например, контр-адмирал Мекензи умер в 1786 году, а не в 1785-м. Но что им за дело до таких мелочей? Бумага все выдержит!

А вот пассаж некоего И.И. Фирсова, написавшего роман с чудаковатым названием «Спиридов был – Нептун» (цитируя Державина): «Осенью корабли эскадры салютовали первенцу херсонских верфей, семидесятипушечному кораблю «Слава Екатерины» под командой капитана первого ранга Марка Войновича. Три года назад на Каспии Потемкин вызволил его из персидского плена, куда он попал из-за своей трусливости и любви к авантюре. Лучшего командира под рукой у князя не было, и Войновича определили на «Славу Екатерины». Занимает вот что: могут ли сочетаться в одном человеке трусливость и любовь к авантюре? И все-таки, как ни крути, «лучшего командира не было»!!!

М.Т. Петров пишет: «В Херсоне Войновичу была предоставлена честь возглавить команду первого черноморского линейного корабля «Слава Екатерины», вооруженного семьюдесятью четырьмя пушками. После спуска первенца на воду и торжеств, связанных с этим событием, граф устроил званый обед, на который в числе других старших офицеров получил приглашение и Ушаков. После первых же бокалов Войнович расхвастался, стал рассказывать о своих сомнительных заслугах, о том, как в Синопской баталии потопил турецкий корабль. Ушаков терпеть не мог хвастовства, не переносил, когда, желая себя возвеличить, приписывали себе то, чего не делали. А то, что Войнович рассказывал небылицы, сомнений не вызывало. Ушаков хорошо изучил историю Синопского сражения и знал, что фрегат «Слава», которым командовал Войнович, не потопил даже неприятельской лодки». Вот интересно, зачем это герою Патрасского сражения графу Войновичу хвастаться перед Ушаковым, в первой турецкой войне участия не принимавшим, – да еще каким-то Синопским сражением, которого в ХVIII веке просто не было?! Это уж точно, небылицы! (Хотя «историк» М.Т. Петров, а вместе с ним и Ушаков изучили историю Синопского сражения хорошо!!!) Да у Георгиевского кавалера графа Марко Ивановича Войновича реальных сражений было предостаточно!

Эти заказные писатели иногда и Ушакова представляют в весьма странном свете. Тот же Петров: «Длительное ожидание начало уже раздражать его, когда дверь наконец распахнулась и из кабинета показался Войнович – в адмиральском мундире, при орденах. Увидев его, Ушаков невольно поднялся. Войнович принял это за приветственный жест и поклонился:

– Рад вас видеть, Федор Федорович, в полном здравии.

– Благодарствую. Я тоже вам рад, – ответил Ушаков и тут же покраснел, как краснеют люди, уловившие себя на лжи. – Прошу извинить.

С этими словами он нырнул за спину графа с торопливостью, не делающей чести его сану, рванул на себя дверь в кабинет и тотчас захлопнул ее за собой. Войнович выразил на лице крайнее удивление (мы бы тоже удивились. – П.В.), обратившись к секретарю за сочувствием:

– Как сие находите?»

Автор М.Т. Петров подчеркивает незнание Ушаковым иностранных языков:

«Ушаков не заметил, как к нему подошел граф.

– Скучаете по морю?

– Я люблю море, – просто сказал Ушаков.

– О да, море не то что Днепр. – Войнович неожиданно перешел на французский язык и начал что-то объяснять, делая руками округлые жесты и водя по сторонам черными глазами. Ушаков переминался с ноги на ногу, ожидая, когда тот кончит.

– Простите, я говорю только по-русски, – сказал он, когда граф, наконец, умолк.

– Как?! – изумился граф. – Вы же дворянин!

– Я говорю только по-русски, – с холодной выдержкой повторил Ушаков».

Итак, согласно Петрову, Федор Ушаков говорил только по-русски. А вот что пишет на этот счет доктор истории Валерий Ганичев: «…Отбирали в эту экспедицию тщательно. Федор Ушаков попросился первым: английский он знал, с французским управлялся, а итальянский, который обязали выучить, обещал познать по месту прибытия». Так кому же верить, дорогой читатель? Я не верю обоим…

Нельзя не отметить в этой длинной череде псевдоисториков и Льва Полонского из Баку, написавшего роман с поистине знаменательным названием «Чертово городище». Вот что он поведал нам о Войновиче:

«Удивительная карьера Войновича была, в общем, обычной для екатерининского века. Далматинец из Дубровника, он воспитывался в семье гордого, но обедневшего патриция. Юношей уехал Марко в чужие края. Выросший на берегу Адриатики, он с детства привык к морю и ловко управлял парусами. Его приняли на венецианскую службу. Хозяин купеческой барки был доволен Марком, обещал со временем вывести в капитаны. Но Войнович был горяч, в страстях необуздан и вскоре стал виновником кровавой драмы. Венецианский суд приговорил его к смертной казни через повешение. Марко с улыбкой выслушал приговор, послав женщинам, сидевшим в зале, воздушный поцелуй. А на рассвете вместе с арестантом-единоземцем бежал из тюрьмы. Обманув погоню, они очутились на одном из островов Мраморного моря, где стояла русская эскадра».

Откуда только Полонский взял эти глупости? Из своей головы, наверное. Что это за кровавая драма приключилась в Венеции? – Вслед за Полонским ахинею о повешении подхватывает доктор географических наук и академик И.С. Зонн в неряшливо составленной «Каспийской энциклопедии» (Москва, 2004 г.). И никакая русская эскадра в 1770 году (и никогда вообще) в Мраморном море, то есть фактически на рейде Константинополя, не стояла!

«Ушаков с лицами дипломатическими общаться умел, но перед титулом слегка робел. Не перед пулей, не перед противником, а перед громким словом: князь, граф, барон», – пишет панегирист Ганичев (правда, что-то не похоже на панегирик).

Следует отметить, что какую-то особенную досаду ушаковедов вызывает титул Марко Войновича. По этому поводу ими были придуманы небылицы, одна другой смешнее. Приведем лишь три:

1) «О фрегате «Слава» и его командире-корсаре графе Марке Войновиче при желании можно написать целый роман. Начнем с того, что в графы Российской империи его никто не производил. Просто появился в 1770 г. то ли серб, то ли черногорец Марк (Марко) Иванович Войнович и заявил, что он граф. Матушка Екатерина разбираться не стала – крайне нужно было пушечное мясо – и, присвоив чин мичмана, определила его на 66-пушечный корабль…» А.Б. Широкорад.

2) «Понравился Войнович и императрице Екатерине при посещении перед войной Севастополя. Тогда-то за устройство города и флота и пожаловала она ему графский титул. Злые языки, правда, говорили, что ахтиарский флагман просто-напросто выклянчил свое графство, подсунув императрице подложные бумажки об утерянном якобы предками фамильном титуле». В. Шигин.

3) «В 1788 г., в последнюю турецкую войну при Екатерине, контр-адмирал Войнович, родом из Черногории, за отличие представлен был к награждению – орденом св. Георгия 3-го класса. Безбородко – 22 октября 1788 г., – поднося императрице грамоту для подписания, не заметил, что впопыхах по ошибке Войнович в ней назван графом. Сей случай открыл Войновичу возможность просить государыню об утверждении в сем достоинстве. Безбородко, находя себя виновным, стал на колени, а Екатерина сказала: «Мы оба не правы, где рука, тут и голова – должны согласиться». – «Исторические рассказы и анекдоты, записанные со слов именитых людей П.Ф. Карабановым».

Перед тем как врать, эти писаки хотя бы договорились между собой!

В графы Российской империи Марко Войновича действительно никто не производил. В 1771 году Войновичи, представив свой семейный архив, получили титул графов Венецианской республики (conte veneto). Этот титул признала Россия, а потом и Австрийская империя, когда заняла венецианские владения на Адриатике, в том числе и Боку Которскую. Кроме того, в одно время с Марко Ивановичем в русской службе находились его двоюродные братья: уже поминавшийся нами дипломат и контр-адмирал граф Иван (Йован) Войнович, генерал-майор кавалерии граф Александр (Александар) Войнович – участник Итальянского похода Суворова и командующий Тираспольским полком в турецкую войну 1806–1812 годов, а также майор граф Георгий (Джордже) Войнович, действовавший против турок в Архипелаге и затем против французов в Черногории. По поводу их титула небылиц не выдумывали. Еще в российском флоте служил двоюродный племянник Марко Войновича – граф Николай Дмитриевич Войнович, капитан 2-го ранга, получивший орден Св. Георгия IV степени «За отличные подвиги, оказанные в поражении турецких морских сил в 788 году на лимане при Очакове» и потом золотую шпагу за взятие Очакова. Во время Средиземного похода Ушакова при взятии Корфу Николай Дмитриевич был вместе с Сенявиным на самом опасном участке, а позднее блокировал стратегически важную Анкону, за что получил III степень Анны на ту же шпагу.

Вот так у нас препарируют историю. Названные нами образованцы из крайне пошлой социальной среды, не имеющие ни генетической, ни обретенной внутренней культуры, питающиеся из лохани специальных ведомств по истории и литературе, пичкают население псевдоисторической бурдой, возвышая при этом одних, унижая других, замалчивая третьих. Они искажают историю России, нанося тем самым вред самой России. Ведь, имея в багаже искаженную историю, мы рискуем получить искаженное будущее. Но в многостраничных стараниях этих писак есть один существенный просчет: их пухлые опусы не соответствуют документальным следам прошедшей эпохи, и потому очищающий поток времени постепенно и верно уносит их в забвение.

С удовлетворением отметим, что историки бывшей Югославии выступали с резкой критикой против попыток очернить деятельность своего земляка Марко Войновича. В Черногории, в Сербии и в Хорватии о Войновиче подробно, с любовью и гордостью писали Берислав Вискович, Павао Буторац, Гойко Вукчевич, Иосип Голомбек, Игнатий Злокович, Джордже и Душан Мартиновичи, Новак Милянич, Сава Накиченович, Иелка Перич, Душан Пленча, Милан Прелог, Петар Шерович. Остроту ситуации добавило то обстоятельство, что начало кампании по возвышению Ушакова и очернительству Войновича совпало по времени с конфронтацией между Иосифом Сталиным и лидером Югославии Иосипом Броз Тито. (Печальная страница в истории взаимоотношений наших стран. В связи с тем, что Тито отказался подчиниться диктату Сталина по вопросу о включении Югославии в химерическую «Балканскую федерацию», советское руководство в 1949 году разорвало Договор о дружбе, взаимной помощи и сотрудничестве с Югославией.)

Уже цитировавшийся нами Валерий Ганичев, написавший об Ушакове книгу с полуиндейским названием «Флотовождь», говорит в ней как бы от имени Ушакова: «Правда не нужна мордвиновым, войновичам и им подобным. Правда нужна народу. И он напишет эту правду. Должен написать». Что ж, правду народу Ушаков так и не написал. Поэтому за него это пришлось сделать нам – правда Войновичам нужна!

Когда-то Александр Володин посвятил Зиновию Гердту белый стих:

Правда почему-то потом торжествует.

Почему-то торжествует.

Почему-то потом.

Почему-то торжествует правда.

Правда, потом.

Ho обязательно торжествует.

Людям она почему-то нужна.

Хотя бы потом.

Почему-то потом.

Но почему-то обязательно.

Двести лет спустя

Mes arrière-neveux me devront cet ombrage! —

Мои правнуки будут мне обязаны этой сенью!

А.С. Пушкин

Мы уже рассказали немного о происхождении нашей фамилии, но скажем немного и о не столь отдаленных предках. Вот что говорил в интервью мой отец Владимир Войнович:

«Воин был, наверное, самой важной персоной в нашем роду, но и среди его потомков случались люди, прославившиеся на том или ином поприще: писатели (наиболее известный – драматург Иво Войнович), генералы и адмиралы итальянские, австрийские, русские. Были даже венецианские дожи. Два адмирала Войновича служили в России одновременно в XVIII веке: Йован участвовал в Чесменском сражении, Марко командовал первым на Черном море линейным кораблем «Слава Екатерины», а затем и всем Черноморским флотом. Мои предки поближе были не столь именитыми, но тоже моряками. Прапрадед Шпиро (Спиридон) на Адриатике в Которской бухте имел собственный флот, шесть его сыновей были капитанами дальнего плавания. Во второй половине ХIХ века все шестеро пришли в Россию и здесь остались. Мой прадед Николай Спиридонович никаких дворянских званий уже не имел, но стал Почетным гражданином Одессы. На нем и на его братьях морская линия Войновичей прервалась, его пятеро детей стали людьми сухопутными. Павел Николаевич, мой дед, был мелким железнодорожным служащим в городе Новозыбков, тогда Черниговской губернии, потом Брянской области. Там в 1905 году и родился мой отец Николай Павлович…»

И далее о Николае Павловиче: «Мой отец был очень начитанный человек, очень любил литературу вообще, но больше всего русскую литературу и сербскую и особенно сербский эпос, которого был очень большим знатоком. Он перевел много песен из сербского эпоса, но немногое сохранилось… Хотя бы посетить Югославию у отца не было никакой возможности, и чем недоступней она была, тем больше он ее идеализировал».

Николай Павлович не только знал сербский язык, но и помнил многое из истории нашей семьи, знал сербские народные обычаи. В 1989 году в Белграде вышла книга его переводов «Гибель Царства Сербского» (сербские юнацкие песни о Косово и другие), «специальное издание в связи с 600-летней годовщиной Битвы на Косово».

В 1990 году автор этих строк, работая архитектором-реставратором, отправился в командировку в достославный город Севастополь для консервации древних руин античного Херсонеса. Признаться, я давно уже мечтал попасть в город, где находилась Графская пристань и, возможно, сохранились какие-то следы адмирала Марко Войновича. Помню, как в первый раз проезжал на поезде темные тоннели в горах, окружавших Севастополь (я тогда еще не знал, что один из шести тоннелей, второй со стороны Симферополя, называется Графский – в честь Марко Ивановича).

На вокзале спросил какую-то старушку, как добраться до гостиницы. Она ответила: «Доедете на троллейбусе до Графской, а там сделаете пересадку…» Я вздрогнул – так буднично и просто она произнесла название, которое до этого много раз произносил про себя. А потом проехал мимо Графской, знакомой по фотографиям, и на следующее утро оказался в Херсонесе. Остатки этого обширного античного города поразили меня, но не менее поразили потом и люди, профессионально занимавшиеся изучением величественных руин. Началась очень непростая и увлекательная работа над реконструкцией жизни и быта древних херсонеситов.

Разумеется, я не раз потом бывал на Графской, а однажды зашел в Морскую библиотеку. Там представился попавшейся сотруднице: я, мол, такой-то и интересуюсь, нет ли каких-либо документов об офицере Войновиче, служившем в Севастополе. К моему удивлению, девушка ничуть не удивилась и, попросив подождать, скрылась за дверью. Через некоторое время она с радостью сообщила мне, что нашелся документ о присвоении Марко Войновичу очередного звания! Тут подошли знакомиться и другие сотрудники библиотеки. Наконец, мне принесли и сам документ в большой папке. Вот его содержание.

«БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ МЫ,

ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ ИМПЕРАТРИЦА

И САМОДЕРЖИЦА ВСЕРОССИЙСКАЯ,

И прочая, и прочая, и прочая.

Известно и ведомо да будет каждому, что МЫ Марка Войновича, который в НАШЕМ морском корабельном флоте Капитаном второго ранга служил, для его оказанной к службе НАШЕЙ ревности и прилежности, во оный же флот в Капитаны первого ранга, 1783 года, Мая 1 дня, Всемилостивейшее пожаловали и учредили: яко же МЫ сим жалуем и учреждаем, повелевая всем НАШИМ, помянутого Марка Войновича, Капитаном первого ранга, надлежайшим образом признавать и почитать, напротив чего и МЫ надеемся, что он в сем ему от НАС Всемилостивейшее пожалованном новом чине, так верно и прилежно поступать будет, как то верному и доброму Офицеру надлежит. Во свидетельство того МЫ это собственною НАШЕЮ рукою подписали, и Государственною печатью укрепить повелели.

Дан в Санкт-Петербурге лета 1783.»

Снизу на документе стоят две подписи: одна размашистая, рядом с огромной пурпурной печатью – «Екатерина» и заметно ниже, меньшая по размерам – «Павел Генерал-Адмирал» (будущий император).

Я сразу же принялся переписывать этот текст (потом я сделал и цветной ксерокс – в штабе Черноморского флота). Закончив, хотел было откланяться, но мне вдруг объявили, что сотрудники библиотеки собрались в зале и ждут моего выступления. Вот этого я совсем не ожидал! Но что было делать? Пошел и выступил. Говорил о Марко Войновиче, об отце, о нашей семье вообще. Выступление прошло успешно, меня благодарили и даже занесли мое имя в картотеку потомков севастопольских офицеров. Вернувшись из командировки в Москву, недели через две получил бандероль из Севастополя. Это была газета «Слава Севастополя» и в ней большая теплая статья сотрудницы Морской библиотеки Е. Шварц «Войновичи – моряки и писатели». В статье излагалось мое выступление с прибавлением справочных данных и упоминался я сам.

Но это было только начало возвращения к истокам! Вскоре позвонил отец, работавший тогда в Америке, и сообщил, что мэр черногорского города Херцег-Нови приглашает нас посетить родной город Марко Войновича и… вступить во владение его домом на улице его же имени!!!

Все, что было потом, до сих пор кажется волшебным сном. Из ночного Дубровника, куда мы прилетели, нас доставили в Херцег-Нови, в роскошный, только что построенный отель. Наутро я вышел на террасу и ахнул: передо мной простирался красивейший лазурный залив, окруженный высокими пальмами. Тут же позвал отца, он тоже восхитился увиденным. Потом мы были на приеме у мэра Жарко Становчича (кстати, его предок при Петре Первом участвовал в Гангутском сражении со шведами); нас снимало местное телевидение; возили в древний монастырь Савина, где покоятся Джордже и Йован Войновичи, жившие в ХIХ веке, – я возложил букет красных роз на их могилу.

Вечером в ресторанчике собралось местное общество: Жарко Становчич с супругой; наши многочисленные дальние родственники Вуйновичи; супруги Джордже и Лидия Будечи, ставшие нашими большими друзьями; замечательный художник Войя Станич с супругой и др. Мы были глубоко тронуты оказанным нам теплым приемом. Среди общего разговора госпожа Будеч спросила, что я знаю о российских Войновичах. Если честно, знал я не так уж много. Поэтому напрягся и сказал первое, что пришло на память: «Дед рассказывал, что был такой донда Владо…» Вдруг вокруг раздались аплодисменты и разразился смех. Что такое? Оказывается, это слово «донда» (дядя) используется только в Херцег-Нови, и нигде больше! Вот так практически единственное слово из языка предков, которое я тогда знал, «сыграло» на приеме и послужило подтверждением, что мы происходим именно оттуда.

Но еще днем мы сходили в Старый город Херцег-Нови, на узкую, всего метра два с небольшим, улицу Марка Войновича, спускающуюся от маленькой мощеной площади с церковью Михаила Архангела, мерцающим фонтанчиком и пышными, уставшими от зноя пальмами к старинной венецианской крепости на морском берегу. Посмотрели дом адмирала, вернее, то, что осталось от него после землетрясения 1979 года: большая груда камней и среди них роскошная пальма, окруженные глухой оградой со входом, украшенным торжественным белокаменным порталом и кованой решеткой. На уцелевшей стене висела (висит и сейчас) мемориальная каменная плита с выбитой надписью:

Спомен Заслужном Домородцу

МАРКУ ВОJИНОВИЋУ

1752–1812

ОСНИВАЧУ РУСКЕ ЦРНОМОРСКЕ ФЛОТЕ И ПОБJЕДИКУ НАД ТУРЦИМА

П

1952 u

«В память заслуженному местному уроженцу Марку Войновичу (1752–1812), основателю Черноморского флота и победителю турок» (сербск.).

К сожалению, из-за финансовых условий затея с домом не получила развития, но мы потом много раз ездили в Херцег-Нови и встречались с друзьями: Жарко Становчичем и супругами Будечами.

В заключение нашей повести скажем, что постепенно отношение к адмиралу Марко Войновичу в российской печати меняется к лучшему: в последних изданиях энциклопедий уже сняты негативные формулировки, и его заслуги – все больше и больше – стали вновь получать признание.

С самого начала служба Марко Ивановича Войновича в Российском флоте была связана с понятием «слава». Он командовал фрегатом «Слава», линейным кораблем «Слава Екатерины» и своими делами снискал долгую славу в глазах современников и потомков.

Память о нем сохранилась в названиях центральной улицы черногорского города Херцег-Нови и главной пристани Севастополя. Он был выдающимся флотоводцем, одним из создателей и первых командующих Черноморским флотом и, командуя разными кораблями и эскадрами, выиграл множество сражений – зачастую с превосходящими силами противника. Марко Войнович до конца своих дней верой и правдой служил России и таким остался в Истории.

Примечания

1. Первое упоминание о пребывании нашего героя в России мы находим в газете «Санкт-Петербургские ведомости»: в 14-м номере за 1766 год в списке покидающих Петербург упомянут «прапорщик Марко Войнович, живущий подле Казанской церкви в Милутиновом доме». Имеются в виду «Милютинские ряды» купца и промышленника И.А. Милютина на Невском проспекте.

2. Эти события сохранились в истории под названием Великое переселение сербов. В 1690 году, победив австрийцев и восставших сербов, турки обрушили на сербские города и села удары карательных отрядов. В сопредельные страны бежало до 200 тысяч сербов.

3. Иван Николаевич Арф (Harf) – контр-адмирал; в 1770 г. был приглашен в нашу службу из датского флота императрицей Екатериной II «по отличному его искусству и практике в военно-морской службе», для командования третьей Архипелагской эскадрой. Одновременно с ним для командования судами той же эскадры из датского флота было призвано несколько офицеров и некоторое число матросов.

4. Фрегат – военный трехмачтовый корабль с полным парусным вооружением с одной или двумя (открытой и закрытой) орудийными палубами. Будучи более устойчивыми, чем корабли, поскольку имели меньший надводный борт, фрегаты способны были нести большую парусность и, следовательно, имели большую скорость. При этом фрегаты отличались от парусных линейных кораблей меньшими размерами и артиллерийским вооружением и предназначались для дальней разведки и крейсерской службы, то есть как действий в интересах линейного флота, так и самостоятельных боевых действий на морских коммуникациях с целью захвата или уничтожения торговых судов противника.

5. Шебека – парусно-гребное трехмачтовое судно с косыми парусами. Узкий длинный корпус с развалом бортов и сильно выдвинутым форштевнем обеспечивал шебеке хорошую мореходность. Длина шебеки составляла 25–35 метров. В задней части судна строилась палуба, сильно выступающая на корму. Наибольшая ширина верхней палубы составляла около трети ее длины, форма подводной части была исключительно острой. Вооружение шебеки включало в себя достаточно много пушек: от 16 до 24 штук.

6. Соколевы, употребляемые для малых и прибрежных плаваний, сохранили наружность древних судов; они имеют нос и корму высокие, украшенные резьбою и привесками. Вернетова картина, изображающая корабль, на котором Спаситель с Апостолами застигнут был бурей, есть близкое изображение сих cоколев.

7. Совместно с командиром тартаны Герасимом Калиго – греческим волонтером: в войну 1768–1774 гг. в Архипелаге он дослужился до капитанского чина. В 1790 году, вновь воюя в Архипелаге во флотилии Ламброса Качиони (см. о нем ниже), попал к туркам в плен и был казнен в Константинополе.

8. Морской сборник, ХХVII (1855, № 7), IV, в статье «История русских призов» и «Записки Гидрографического Департамента Морского Министерства», т. VII (1849).

9. Первая часть, под кейзер-флагом, состояла из кораблей: «Три Иерарха», «Всеволод», «Три Святителя», «Надежда Благополучия», бомбардирского корабля «Гром», фрегата «Северный орел» и рагузинских судов: «Архипелаг», «Санторин» и «Минерва». Другая часть флота, под флагом адмирала, состояла из кораблей: «Европа», «Георгий Победоносец», «Азия», бомбардирского «Молния», фрегатов: «Слава», «Почталион» и «Рафаил», и трекатры с албанцами.

10. За сожжение фрегатов, шебек и мелких судов при Патрасе было назначено призового вознаграждения 35 633 р. 331/2 к.

11. Эскадра капитана Михаила Кожухова состояла из 2 фрегатов: 42-пушечного «Надежда» – под своей командой и 26-пушечного «Св. Павел» – капитан П. Алексиано, с пятью полаками: 12-пушечная «Стикс» – Паликути, 20-пушечная «Св. Алексей» – Вальзамати, 18-пушечная «Св. Екатерина» – Куппа, 20-пушечная «Св. Анна» – Паламида и 12-пушечная «Лондра-Доезда» – Ан. Алексиано и с двумя полугалерами.

12. Тотт, Франц (барон Tott, 1733–1797) – французский инженер и писатель. В 1769 г. он отправился в Константинополь, где оказал Порте важные услуги по улучшению турецкой артиллерии и вообще турецких войск. В 1770 г., когда русский флот угрожал из Архипелага Константинополю, барон Тотт принял деятельные меры к усилению укреплений при Дарданелльском проливе и береговых батарей.

13. Джезайирли Гази Гассан-паша (1713–1790) – османский визирь и адмирал (капудан-паша). Служил в Алжире (прозвище Джезайирли – Алжирский). Участник Чесменского сражения, в котором фактически (вместо сошедшего на берег Ибрагима Хосамеддина) командовал турецким флотом. В последние годы жизни руководил обороной Очакова от русских войск. В 1790 г. покончил с собой, не выдержав обвинений в ряде неудач первых лет войны. В Чесме Гассану-паше установлен памятник.

14. Чауш – страж, пристав; в обязанности чаушей входило выполнение поручений султана, в частности дипломатического характера. Чауш-паша – начальник чаушей, один из главных помощников великого визиря.

15. Симптоматично появление в Петербурге примерно за год до начала экспедиции индийского царевича Визапура.

16. Хвалынское море – т. е. Каспийское – древнерусское название, происходящее от названия жителей Хорезма, торговавших на Каспии, – хвалисы.

17. Мерлушка – шкурка ягненка грубошерстной породы в возрасте до 2 недель.

18. Считалось, что непосредственно на отряд самого Бековича напали туркмены из племени йомутов. Когда в 1873 г. генерал-губернатор Туркестанского края К.П. фон Кауфман отдал приказ войскам совершить карательный рейд на не выплативших контрибуцию йомутов и уничтожить их кочевья, многие современники восприняли это событие и как месть за Бековича.

19. Фрегаты Персидской экспедиции 1781–1782 гг. (названы по номерам).

№ 1

Заложен в 1778 г., спущен в 1779 г., вошел в состав Каспийской флотилии.

В 1779-м перешел из Казани в Астрахань. В 1781–1783 гг. в составе отряда капитана 2-го ранга графа М.И. Войновича совершал плавания по Каспийскому морю, производя съемку берегов Апшеронского полуострова, Бакинской, Красноводской бухт и Астрабадского залива. В 1782 г. и 1783 г. зимовал в Астрабадском заливе. 20.10.1783 г. вернулся в Астрахань. Разобран в 1789 г. в Астрахани.

Командиры: Н.И. Баскаков (1779), А.И. Денисов (1781–1782), О.И. Лялин (1783).

№ 2

Заложен в 1778 г., спущен в 1779 г., вошел в состав Кфл.

В 1779-м перешел из Казани в Астрахань. В 1781–1783 гг. в составе отрядов совершал плавания по Каспийскому морю, производя съемку Бакинского и Красноводского заливов и восточного берега моря. В 1782-м зимовал в Астрабадском заливе. Разобран в 1786 г. в Астрахани.

Командиры: Г.Д. Келенин (1779–1782), И.И. Арсеньев (1783).

№ 3

Заложен в 1779 г., спущен в 1780 г., вошел в состав Кфл.

В 1780 г. перешел из Казани в Астрахань. В 1781–1784 гг. в составе отрядов совершал плавания по Каспийскому морю, производя съемку Бакинского и Красноводского заливов и восточного берега моря. В 1782 г. зимовал в Астрабадском заливе. В 1784 г. зимовал в Баку. Разобран в 1787 г. в Астрахани.

Командиры: Н.И. Баскаков (1781–1783), О.И. Лялин (1784–1785).

Также в походе были: бомбардирский корабль (без имени) с 10 пушками, 2 двухпудовыми мортирами и 2 однопудовыми гаубицами. Боты имели по 12 трехфунтовых пушек.

20. Корсарство – это участие частных судов в военных действиях на основании полномочий, полученных от воюющего государства в форме каперской грамоты или свидетельства. В зависимости от условий заключенного соглашения корсар, полностью или частично, получал в награду захваченное им на неприятельском судне имущество и груз. После окончания войны команды корсарских кораблей расформировались.

21. Иоаннис Варвакис (по-русски Иван Андреевич Варваций) (1732–1825) – старый боевой товарищ Марко Войновича по Архипелагу. Главные вехи его судьбы таковы: в 35 лет – знаменитый капер, за его голову турецкий султан обещал тысячу пиастров; затем – герой Чесменского сражения; крупный астраханский торговец и промышленник; российский дворянин – кавалер орденов Святого Владимира и Святой Анны, прославленный огромной и разносторонней благотворительностью; в возрасте 90 лет – активный участник греческой национально-освободительной революции.

После кампании в Архипелаге в 1778 г. Варвакис владеет кораблем на Каспии, ходит на нем в Персию и даже выкупает там русского пленного («Макара Романова сына Лаптева из Вятской провинции Орловского оброчного стана»).

В 1779 г. Варвакис на своем галиоте вывозит в Астрахань имущество и личный состав русского консульства после учиненного персиянами в Реште погрома.

Новый консул в 1780 г. привлекает Варвакиса к работам по обмеру персидского берега и к выполнению дипломатических поручений к гилянскому владетелю Гедает-хану, а затем отправляет его в Петербург с докладом к Потемкину.

22. Ламброс Качиони (Кацонис) (1752–1805) – воевал в Архипелаге и на Пелопоннесе в 1770–1774 гг. После окончания войны переселился в Россию, где служил офицером в греческом пехотном полку. Во время турецкой войны 1787–1791 гг. командовал добровольческой греческой флотилией в Эгейском море, созданной в 1788 г. в Триесте, нанес поражение нескольким турецким эскадрам. Победы флотилии Качиони вызвали подъем освободительного движения в Греции. В мае 1792 г. Качиони издал воззвание, где заявил, что Ясский мир 1791 г. заключен без учета интересов греков и что борьба против турок будет продолжаться, «пока греки не добьются своих прав». В Тенароне (Южный Пелопоннес) флотилия Качиони вела борьбу против турецкого флота, поддерживаемого французскими кораблями. В неравной борьбе Качиони потерпел поражение и укрылся в венецианских владениях, а затем возвратился в Россию, где стал командиром Балаклавского греческого батальона. Национальный герой Греции.

23. Габлиц Карл Иванович (Карл Людвиг) (1752–1821) – естествоиспытатель, ботаник, путешественник, член-корреспондент Петербургской АН (1776), почетный член (1796). Родился в Пруссии, с 1758 г. в России. Участник также экспедиций немецкого натуралиста академика С.Г. Гмелина (умершего в плену у одного прикаспийского хана) во время путешествий его в Персию и по восточному берегу Каспийского моря. Описал ряд новых для науки видов растений и животных.

Веденный им во время экспедиции Войновича исторический журнал путешествия князь Потемкин представил на усмотрение императрицы.

24. Фальшкиль – тяжелый свинцовый или чугунный балластный киль на килевых судах, препятствующий их крену и опрокидыванию.

25. Адмиралтейств-коллегия – высший орган управления морским ведомством в России, учрежденный Петром Первым 12 декабря 1718 г. Функции Адмиралтейств-коллегии менялись: она руководила строительством главным образом военных кораблей, их вооружением, сооружением портов, гаваней и каналов, подготовкой морских офицеров и т. д.

26. Пилад – в греческой мифологии верный друг и спутник Ореста. Символ верного и разумного советчика.

27. Ага-Мохаммед-хан (1741–1797) – шах с 1796 г. Предводитель тюркского племени каджаров. Его отец некоторое время был придворным племянника Надир-шаха, но вскоре попал в опалу и бежал, а шестилетний Ага-Мохаммед был по приказу шаха оскоплен. Физическое увечье, служившее к тому же предметом насмешек окружающих (его за глаза прозвали Ахта-хан, то есть Скопец-хан), нанесло жестокую психологическую травму и, видимо, объясняет многие черты его характера, злобного и безжалостного.

В 1785 г. он берет Исфахан, причем, по словам современника, подвергает его такому разгрому, что «никогда прежде, даже при нашествии афганцев, город не испытывал таких ужасов. Войска в варварстве и жестокостях доходили до крайности». Далее в борьбе с другими ханами он занимает Кум, Тегеран, Шираз и, наконец, Керман: большинство горожан перебито, 20 тыс. мужчин ослеплено, 8 тыс. женщин отдано на потеху воинам, оставшиеся обращены в рабство. Из 600 отрубленных голов пленных была сложена пирамида. Ага-Мохаммед вторгается в Грузию, выставив предлогом ее союз с Россией, и разбивает армию царя Ираклия II. Жители Тифлиса подверглись ужасным жестокостям. Целых шесть дней персияне предавались в городе всевозможным неистовствам: насиловали женщин, резали пленных и убивали грудных младенцев, перерубая их пополам с одного размаха для того только, чтобы испытать остроту своих сабель. Около 23 тыс. человек было уведено в рабство.

После того Ага-Мохаммед-хан предпринял поход на Хорасан, где приказал разрушить гробницу Надир-шаха, окованную изнутри чистым золотом. Все найденные в ней богатства он взял в казну, а кости самого Надир-шаха приказал зарыть под крыльцом своего дворца в Тегеране. «Когда я попираю этот прах моими ногами, – говорил он, – раны моего сердца заметно облегчаются».

Весной 1796 г. Ага-Мохаммед-хан провозглашается шахом Ирана. На следующий год выступает против русских, собирается вновь напасть на Грузию, но под Шушой убит в палатке собственными слугами. Легенда гласит, что его отравили дыней.

28. Киржим – плоскодонная лодка.

29. «План Астрабадского залива, снятый в период пребывания в этом заливе русской эскадры под командой капитана Войновича в 1781 г.» (1782) и «Карта Каспийского моря, сочиненная по прежним описаниям и исправленная разными вновь дополнениями в бытность на оном море в 1781 и 1782 годах Российской эскадры» (1809).

30. Князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический (1739–1791) – фаворит Екатерины Второй, в течение 17 лет являлся главным советником императрицы и активно участвовал в государственных делах. В 1774 г. получил звание генерал-адъютанта и подполковника лейб-гвардии Преображенского полка, назначен вице-президентом Военной коллегии и членом Государственного совета. По случаю заключения Кючук-Кайнарджийского мира с Османской империей возведен в графское достоинство и награжден орденом Св. Георгия II степени (1775). В 1776 г. получил от австрийского императора Иосифа II титул князя Священной Римской империи. В том же году назначен генерал-губернатором Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний. Активно поощрял их колонизацию, прежде всего за счет православных славян-переселенцев из Центральной России и с Балкан. Участвовал в разработке «греческого проекта» по освобождению Юго-Восточной Европы от турецкого владычества и по воссозданию Византийской империи. Был инициатором присоединения к России Крыма (1783).

В 1784 г. удостоен звания генерал-фельдмаршала, назначен президентом Военной коллегии и генерал-губернатором новосозданных Таврической и Екатеринославской губерний.

13 августа 1785 г. вступил в управление всем Черноморским флотом с его адмиралтействами и портами в Черном, Азовском морях, на Днепре и Дону.

31. Вначале предполагалось ежегодно строить в Херсоне по 4 линейных корабля, но лишь в 1783 г. был налажен выпуск по одному кораблю в год, а с 1787 г. по два.

32. Предположительно проект корабля разработал корабельный мастер А.С. Катасонов. Корабль заложил командир Херсонской крепости генерал-цейхмейстер И.А. Ганнибал (сын «арапа Петра Великого» и дядя матери А.С. Пушкина). Длина корабля составила 49 метров, ширина – 13, осадка – 5,8.

33. Фома Фомич Мекензи (англ. Thomas MacKenzie) (17??–1786) – контр-адмирал, основатель Севастополя. Шотландец по происхождению, сын русского контр-адмирала Фомы Калиновича, Мекензи поступил на службу в 1765 г. мичманом. В чине капитан-лейтенанта воевал в Архипелаге, где участвовал в ряде морских сражений, в том числе у Наполи-ди-Романья; в Чесменском бою командовал брандером, зажег неприятельский корабль, но при атаке корабля был ранен.

9 июля 1771 г. был награжден орденом Св. Георгия IV степени и произведен в капитаны 2-го ранга. Геройски проявил себя в Патрасском сражении.

Произведенный в 1782 г. в капитаны генерал-майорского ранга, Мекензи 1 января 1783 г. переименован в контр-адмиралы и направлен в Черноморский флот. Приняв эскадру из 9 фрегатов и нескольких мелких судов, с которыми ему предстояло перезимовать в почти необитаемой Ахтиарской бухте, Мекензи с помощью судовых команд начал расчистку берегов от леса и 3 июня 1783 г. положил начало новому городу – Севастополю. По инициативе Фомы Фомича приступили к постройке адмиралтейства, магазинов, госпиталя и церкви, а также казарм и жилых домов для офицеров; его заботами устроены были каменоломни и печи для выжигания извести. Хорошо налаженное хозяйство на отведенных морскому ведомству землях давало большую часть предметов, необходимых для снабжения флота и питания команд. Будучи начальником эскадры, Мекензи держал свой флаг на фрегате «Крым». Памятью о его трудах осталось название Мекензиевых гор около Севастополя, где находился хутор, данный ему Потемкиным в награду за службу.

34. Остатки монастыря феодоритской крепости Каламита (VIII–IХ вв.): сохранились пещерные храмы в обрыве скалы (базилика, крещальня и др.) и многочисленные кельи, расположенные в несколько ярусов.

35. Эту землю Марко Войнович завещал «всем православным Войновичам». Интересно, что в 1890-е г. два Войновича из Дубровника, отец и брат известного драматурга Иво, Константин и Луйо через русское посольство в Вене предъявили претензии на это наследство. Им было отказано по одной простой причине: оба были католики.

36. Яков Иванович Булгаков (1743–1809) – дипломат, писатель, переводчик; почетный член Петербургской Академии наук (1795); посол в Турции (1781–1789).

В мае 1781 г. Екатерина II назначила Булгакова на весьма трудный дипломатический пост чрезвычайного посланника и полномочного министра при Оттоманской Порте. Несмотря на неблагоприятные условия, ему удалось добиться подписания с Турцией торгового трактата (1783), а также признания султаном присоединения к России Крыма, Тамани и земель по реке Кубань. Летом того же года крымский хан Шагин-Гирей передал свои владения императрице Екатерине II.

Летом 1787 г. в Крыму Булгаков получил от Екатерины II и князя Потемкина инструкции относительно будущего образа действий его в Константинополе.

По возвращении Булгакова в Константинополь Порта отказалась признать окончательное присоединение Крыма к Российской империи и стала требовать пересмотра всех трактатов с Россией. Булгаков решительно отказался принять эти предложения и в тот же день был заключен в Семибашенный замок, где провел 26 месяцев. Хотя надзор за Булгаковым был строгий, он сумел достать секретный план турецких военных операций на море и сообщить его русскому правительству.

В октябре 1789 г., уже при султане Селиме III, Булгаков был отпущен из Константинополя. Екатерина II наградила его деньгами и поместьями в Белоруссии и назначила посланником в Варшаву.

37. Николай Семенович Мордвинов (1754–1845). Во время Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. в чине контр-адмирала командовал Лиманской флотилией: 3 корабля, 3 фрегата, 1 бот, 7 галер, 2 плавучие батареи и несколько мелких судов. При большой поспешности снаряжения и неизбежных при этом материальных недостатках Лиманский флот крайне нуждался в людях, и особенно в опытных офицерах и матросах. Артиллерия его в начале войны также была в весьма неудовлетворительном состоянии: некоторые из судов имели половинное число орудий, на многих галерах было по одной 6-фунтовой пушке, а остальные 3-фунтовые, и лишь впоследствии на них и на ботах могли поставить по одному пудовому единорогу. В состав флотилии вошла даже и та эскадра, на которой императрица плыла по Днепру. Суда ее, построенные для помещения прислуги, кухни, конюшни и т. п., были наскоро вооружены и приспособлены к действиям против неприятеля.

Участвуя 18, 28, 29 июня и 12 июля 1788 г. в боевых столкновениях, Лиманская флотилия под общим командованием Мордвинова нанесла туркам в Днепровском лимане значительный урон, уничтожив 4 линейных корабля, 7 фрегатов, 12 вспомогательных и гребных судов и захватив 1 линейный корабль и 5 гребных судов. Н.С. Мордвинов был награжден орденом Св. Анны I степени.

В 1793 году Н.С. Мордвинов награждается орденом Святого Владимира I степени «за храбрые подвиги в начале последней войны с турками». При императоре Павле был назначен членом Адмиралтейской коллегии и произведен в чин адмирала.

Мордвинов принадлежал к числу наиболее видных деятелей высшей администрации времен Александра I. Одаренный от природы недюжинным умом, получив хорошее образование и обладая литературными дарованиями, он явился одним из наиболее даровитых и энергичных поборников идей политического либерализма в высших сферах. Мнения Мордвинова, подаваемые им по различным делам в Государственный совет, в десятках и сотнях копий расходились по рукам в Петербурге и даже в провинции и доставили ему громкую славу среди современников. Между прочим, Николай Семенович Мордвинов был единственный из членов Верховного уголовного суда в 1826 г., отказавшийся подписать смертный приговор декабристам.

38. Пестрядь – грубая домотканая льняная или хлопчатобумажная ткань пестрой окраски или в полоску, чаще синюю.

39. Корабль «Иосиф II»:

Размеры: длина – 54,9 м, ширина – 15,1 м, осадка – 6,1 м.

Вооружение: 80 орудий (30 36-фн, 30 18-фн, 20 8-фн).

Экипаж: 560/754 чел. Корабль был заложен 08.1786 г. Строитель С.И. Афанасьев.

В июне 1788 г. перешел из Херсона в Днепровский лиман, где присоединился к парусной эскадре Поля Джонса. 17.06 участвовал в сражении с турецкой эскадрой. Осенью ушел в Херсон. С 26.06 по 22.09.1789 г. с эскадрой под флагом контр-адмирала М.И. Войновича находился на Очаковском рейде. 29.09 с эскадрой пришел в Севастополь. С 08.10 по 04.11 во главе эскадры выходил в крейсерство к устью Дуная.

40. Юйс – военно-морской флаг.

41. Алексиано Панаиоти был родом из греков. На русскую службу поступил из корсаров в самом начале Архипелагской экспедиции, вместе со своими пятью братьями. Отличился при Чесме, затем захватывал турецкие транспорты, прослыв одним из самых удачливых приватиров. Овладел турецкой крепостью Яффа (1772), участвовал во взятии Бейрута (1773). Награжден Георгием IV степени. По заключении мира Алексиано перебрался со всей родней в Россию, которая стала отныне ему вторым отечеством. Многочисленные греческие семейства, начавшие к тому времени обживать российское Черноморское побережье, заслуженно почитали Алексиано своим вождем.

Заслуги второго из младших флагманов Севастопольской эскадры Федора Ушакова к тому времени были значительно скромнее. Первую турецкую войну в лейтенантском чине он провел в Азовской флотилии, но в сражениях так и не участвовал.

42. Корабли: «Слава Екатерины» (Войнович), «Св. Павел» (Ушаков), «Мария Магдалина» (Тиздель); 50-пушечные фрегаты: «Св. Андрей» (Алексиано), «Св. Георгий» (Кусаков); 40-пушечные: «Легкий» (Вильсон), «Победа» (Заостровский), «Крым» (Селиверстов), «Стрела» (Поскочин), «Перун» (Ознобишин).

43. Бушприт – наклонный брус на носу корабля, служил для вынесения вперед носовых парусов.

44. Бенджамин Фомич Тиздель (1733–1799) – англичанин, происходил из семьи потомственных моряков. Был образованным офицером, с детства изучал математику, навигацию, мореходную астрономию и другие науки. Служил на торговых судах, в британском военном флоте (1757–1771). На службу в Россию с чином лейтенанта его пригласил в 1771 г. русский посол в Лондоне А.С. Мусин-Пушкин. Участвовал в Архипелагской экспедиции. Проходил службу на Балтийском и Черном морях. С 1785 г. – капитан 1-го ранга. После турецкого плена уволен со службы с приказом покинуть пределы Российской империи. Находясь в плену, Тиздель сообщался письмами не только с Войновичем, но и с Потемкиным, Екатериной II, с наследником престола генерал-адмиралом Павлом; кроме того, он написал мемуары, отрывки из них были напечатаны в «Морском сборнике» за 1863 г., аутентичный перевод этих интереснейших сведений о русском флоте не сделан до сих пор.

45. Были переименованы фрегаты: «Скорый» – в «Федот Мученик», «Борисфен» – в «Григорий Богослов», «Таганрог» – в «Иоанн Златоуст», «Пчела» – в «Григорий Великия Армении», «Кинбурн» – в «Покров Богородицы», «Берислав» – в «Лука Евангелист», «Фанагория» – в «Преподобный Нестор», «Почталион» – в «Никита Мученик», «Херсон» – в «Василий Великий», катер № 2 – в «Сергей Чудотворец», «Стрела» – в «Иоанн Воинственник». Переименовали также 8 бомбардирских кораблей.

46. Галс – курс судна относительно ветра. Правый галс – ветер дует с правой стороны.

47. Румелия (тур. Rumeli – «страна (el) румов (rum), ромеев») – историческое название Балкан. Этимология слова происходит от арабского названия Византии – Рум (Рим), то есть Восточная Римская империя. Первоначально Румелией называли европейские владения Османской империи, включавшие в себя древнюю Фракию и часть Македонии, в отличие от азиатских владений – Анатолии.

48. Эллинг (голл. helling) – сооружение на берегу моря или реки, оборудованное для строительства судов. Эллинг является основной частью судостроительной верфи. В эллинге размещаются наклонные к воде дорожки – стапели, на которых производится закладка и сборка корпусов, а также спуск судов.

49. Отец Марко, Йован Войнович, еще в 1753 году переселился из Херцег-Нови в Триест.

50. Не желая отстать от творца «греческого проекта» Потемкина, фаворит Платон Зубов представил в 1795 году императрице свой план – овладеть Персией и всем Востоком до Тибета, а затем оттуда действовать против турок и подойти к Константинополю.

Библиография:

1. «Экспедиция графа Войновича к восточному берегу Каспия». – Морской сборник, издаваемый от Морскаго ученаго комитета. Том четвертый. За вторую половину 1850 г… Санкт-Петербург, 1850. С. 227–236.

2. Вуйнович Видак. История семьи Войновичей, Войновичей, Вуиновичей, Вуйновичей.

3. Буторац Павао. Бока Которска након пада Млетачке Републике. Рад ЈА, књ. 264. Загреб, 1938.

4. Веселый Ф. Очерк истории Морскаго кадетскаго корпуса с приложением Списка воспитанников. Санкт-Петербург, 1852.

5. Висковић Берислав. Војновић Марко (1750–1807). Војна енциклопедија. Друго издање, 10. Београд, 1975. С. 588.

6. Войнович (Марко Иванович, граф). Сборникь императорскаго русскаго историческаго общества. Т. 60. Санкт-Петербург, 1887. С. 109.

7. Войнович (Марко Иванович, граф). Энциклопедический словарь, томъ ВИ А. Санкт-Петербург, 1892. С. 939.

8. Войнович, гр. Марк Иванович. Энциклопедия военных и морских наук под редакцией Г. А. Леера. Санкт-Петербург, 1885, том 2. С. 284.

9. Войнович Марко Иванович (1750–1807). Большая советская энциклопедия. Третье издание. Москва, 1975. С. 289.

10. Войнович Марк Иванович (1750–1807). Советская военная энциклопедия. Москва, 1976. С. 315.

11. Войнович (Марко Иванович, граф). Энциклопедический словарь Брокгауз-Ефрон. Биографии. Москва, 1993. С. 236.

12. Войнович, гр. Марк Иванович. Полководцы, военачальники и военные деятели России в «Военной энциклопедии» И. Д. Сытина. С.-Петербург, 1995. С. 279.

13. Вукчевић Гојко. Допринос бокељских помораца развоју руске ратне и трговачке флоте у XVIII и XIX вијеку, Подгорица, 1996. О адмиралу М. Војновићу / стр. 26–35.

14. Гидрографические изследования восточного берега Каспийского моря. Записки Гидрографического Департамента, 1843, Но 18. С. 239–260.

15. Голомбек Ј[осип]. Породица југословенских Војновића. Записи, Цетиње, 1932, књ. X, св. 4. С. [200] – 205; св. 5. С. [257] – 262.

16. Доценко В.Д. Войнович Марко Иванович 1750–1807. Морской биографический словарь. Санкт-Петербург, 1995. С. 102.

17. Пажи за 185 лет: биографии и портреты бывших пажей с 1711 по 1896 г. / собрал и издал О. фон Фрейман.

18. Злоковић Игњатије. Адмирал Марко Војновић. Годишњак Поморског музеја у Котору, II, 1953. С. 15.

19. Злоковић Игњатије. Адмирал Марко Војновић. Годишњак Поморског музеја у Котору, IV, 1956. С. 81–93.

20. К. В-о: Войнович (Марко Иванович, граф). Энциклопедический словаръ, том VI а. Санкт-Петербург, 1892. С. 932.

23. Мамышев В.Н. Адмирал граф Марко Иванович Войнович. Кавказцы или Подвиги и жизнь замечательных людей, действовавших на Кавказе. [Санкт-Петербург, 1858]. С. 1–26.

24. Мартиновић Душан. Црногорци на челу руске војске. Побједа, ЛVIII/1997.

25. Мартиновић Ђорђе. Наши земљаци руски адмирали. Борба, Београд, XX/1995.

26. Материалы для истории русского флота. Санкт-Петербург, 1867. Ч. 4. С. 617.

27. Миљанић Н[овак]. Руски адмирали из Боке Которске. Годишњак Поморског музеја у Котору, 1972. С. 145–159.

28. Накићеновић Савва. О херцегновским Војновићима. Дубровник, 1910. С. 105.

29. Накићеновић Савва. Бока, антропогеографска студија. Београд, 1918. С. 435–436.

30. «Одесский Вестник»: «Двухдневное пребывание Императрицы Екатерины в городе Севастополе, в 1787 году».

31. Общий морской список. Часть 3. Санкт-Петербург, 1890. О адмиралу М. Војновићу / стр. 315–317.

32. Первые сражения русскаго черноморскаго корабельного флота. (Под начальством графа Войновича с турецким флотом 3 июля 1788 г., у косы Тендры). Морской сборник, 1855, № 4. С. 150–152.

33. Перић Јелка. Војновићи. У: Поморска енциклопедија, 8. Загреб, MCMLXIV. С. 150.

34. Пленча Душан. Обезвријеђене заслуге адмирала Војновића од стране совјетских историчара. Југословенски морнар, 1952, бр. 4 и 5.

35. Прелог Милан. Војновић Марко, гроф. У: Народна енциклопедија Срба, Хрвата и Словенаца. Загреб. С. 403–404.

36. Соколов А. Заметки о Каспийском море. Записки Гидрографического Департамента. 1847, № 5. С. 168–189.

37. Соколов А. Изменение уровня Каспийского моря. Записки Гидрографического Департамента, 1848, № 6. С. 1–54.

38. Соколов А. История Архипелагской кампании 1769–1774 гг. Записки Гидрографического Департамента, 1849, № 7. С. 230–401.

39. Тарле Евгений Викторович. Адмирал Ушаков. У: Сочинения. Москва, Академия наук СССР, 1958, том X. С. 93–229.

40. Шеровић Петар. Подаци о учешћу Војновића у бици код Чесме 1770. Годишњак Поморском музеја у Котору, IX/1960. С. 233–235.

41. Штејн Сергеј. Родбинске везе Пушкин с Југословенима. Политика. Београд, XXIX/1932, 17. VIII. С. 7–8.

42. Шторм Георгиј. Адмирал Ушаков / с руског Љубомир Јесих. Загреб, 1948.

43. Петар Д. Шеровић. Неколико података о поморству Општине херцегновске Годишњак Поморског музеја у Котору, II, 1953. С. 49 и 51.

44. Уп. Н. Р. Миљанић. Руски адмирали из Боке Которске – Годишњак Поморског музеја ју Котору, XX, Котор, 1972. С. 150–158.

45. Сочинения, том X. Москва, Академия наук СССР. 1958. С. 101.

46. «Отрывки из записок севастопольского сторожила». Морской сборник, 1852. Т. 7. № 1. С. 33–47.

47. Рапорты М.И. Войновича вице-президенту Адмиралтейств-коллегий И.Г. Чернышеву и инструкция, составленная Войновичем для командиров судов Каспийской эскадры. ЦГАВМФ, ф. 172, д. 89, лл. 6–7, 11, 13–14, 15–17 об, 42–43; ф. 212, д. 44, лл. 461–461 об., 605–606 и т. д.

48. К.И. Габлиц. «Исторический журнал, бывшей в 1781 и 1782 гг. на Каспийском море Российской эскадры под командой флота капитана 2-го ранга графа Войновича» М., 1809.

49. Статья «О происшествиях, случившихся при основании, на берегу Астрабадского Залива, Русского селения в 1781 году» в Журнале Министерства Внутренних Дел, 1839 г., № 7, где помещена «Выписка из журнала флота капитан-лейтенанта Радинга, составленная в июне 1787 года».

50. «Записки князя Юрия Владимировича Долгорукова». 1740–1830 / Сообщ. В. Безносов // Русская старина, 1889. Т. 63. № 9. С. 481–517.

51. «Журнальная записка происшествиям во время экспедиции его сиятельства князь Юрья Володимировича Долгорукова, от армии генерал-мaиopa и лейб-гвардии Преображенского полку майора, в Черную Гору, для учинения оттуда в Албании и Боснии неприятелю диверзии». // Русский архив, № 4. М., 1886.

52. «План, поданный Графом Суворовым на утверждение Ее Величеству Русской Императрице в 1795 году» // Русский архив, № 6–7, 1914. С. 159–190.

53. Брикнер А. История Екатерины Второй. В 2 т. М.: Воениздат, 1958.

54. Веселаго Ф.Ф. Краткая история русского флота (с начала развития мореплавания до 1825 г.). М.-Л.: Военмориздат, 1939.

55. Веселаго Ф.Ф. Список военных судов с 1668 по 1860 г. СПб., 1872.

56. Овчинников В.Д. Федор Ушаков. М.: Новатор, 1998.

57. Под Андреевским флагом: Век ХVIII / Сост. В.В. Шигин. М.: Патриот, 1994.

58. Широкорад А.Б. Адмиралы и корсары Екатерины Великой. М.: Вече, 2006.

59. Ганичев В.Н. Флотовождь. М.: Патриот, 1994.

60. Ганичев В.Н. Адмирал Ушаков. М.: ИТРК, 2001.

61. Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791). / Сост. В.С. Лопатин. М.: Наука, 1997.

62. Материалы для истории Русского флота. СПб. Ч. ХV. 1895.

63. Сборник военно-исторических материалов. Вып. VI. СПб. 1893–1895.

64. Duљan J. Martinović. Admirali i generali Vojnovići u ruskoj vojsci.

65. Брикнер А.Г. Потемкин. СПб., Изд. К.Л. Риккера, 1891.

Примечания

1

«Наш флот много пострадал от шторма во время равноденствия и даже лишился одного судна и одного фрегата; турецкий флот, говоря умеренно, пострадал более чем вдвое, но, впрочем, мы не потеряли ни одной пяди земли», – писала Екатерина доктору И.Г. Циммерману.

2

Братишка (сербск.).

3

Марко Иванович получил звезду 21 апреля.

Content

Павел Войнович
Воин под Андреевским флагом

Вступление

Узелки на удачу

Побеги древа

Человек в середине корабля

Война в Архипелаге

Кампания 1771 года: штурм крепости Митилена

Кампания 1772 года: операция в заливе Лагос, Патрасское сражение

Кампания 1773 года: взятие Бейрута

Кампания 1774 года: десант в Хиосском проливе

Путешествие в Константинополь

Однофамильцы и самозванцы

Императорская яхта

Секретная миссия

Фактория в Астрабаде

Основание Черноморского флота

Севастопольские гости

Высочайший визит

Графская пристань

«Бог бьет, а не Турки»

Сражение у Фидониси

Взятие Очакова

Соединение Черноморского флота

Еще одна потемкинская деревня

Командор Мальтийского ордена

Важнейшее искусство

Родина слонов

Двести лет спустя

Примечания

Библиография:

Примечания