Меир Узиэль

Демоны Хазарии и девушка Деби

Вступление

Место действия: Галиция. Холодно. Чтобы было понятно нынешнему читателю, не больше семи градусов тепла. В сумерках ветер пронесся по бесконечному пространству холмов, как единственное живое в безжизненной пустыне. Ветер брызнул каплями молока в мордочку теленка бизона и умчался, вороша оставшуюся листву насыщенных свежестью лесов. Ветер коснулся стоящей на коленях девушки. Дрогнули ее обнаженные плечи, подобно зыби на глубокой воде.

Дикарь стоял на обочине пустынной дороги, напротив начинающего розоветь неба. Это был дикарь без имени. Окликали его по названию оружия, которое в этот момент он держал в руках: Крыло Летучей Мыши.

Он терпеливо ждал, ибо собирался продать свою добычу одному из самых важных евнухов королевства, который должен был проехать по этой дороге.

Товаром на продажу и была девушка. Связанная цепями, грязная, с пятнами крови на лице и волосах. Дикарь держал в руках край цепи. Пленница сидела, подогнув ноги, как это обычно делают девушки. Голова ее была опущена. Волосы темные, какие не встречались в этих местах в те времена, опадали по двум сторонам лица, почти скрывая его. Она надеялась, что волосы скрывают и ее налитые груди.

Была она босой и голой. Так ее выставил на продажу дикарь Крыло Летучей Мыши.

Они ждали. Браслет колдуна, которым дикарь сжал ей запястье, пронизывал болью. Руки, заломленные за спину и скрепленные оковами из серебряных монет, совсем заныли, но она дала себе слово молчать и не двигаться, чтобы не получить еще оплеуху, хотя прежние были терпимы, и не оставляли синяков под глазами.

Дикарь берег ее внешний вид. И, поверьте мне, в ней не было видно никакого изъяна. То, что внутри, человек не видит, а в тех странах в те времена раненая или разбитая душа, тоскующая по смерти и гибели, не считалась ущербной.

Дикарь все подумывал – не попробовать ли ему девушку еще раз перед продажей, но решил отказаться от этого.

Ладонь его ощущала тяжесть меча. Конфигурация в виде крыла летучей мыши придает тяжесть, сталь толста с одной стороны, так, что ею можно наносить удар мощнее молота. Это было нечто среднее между мечом и топором. С этим оружием дикарь шатался по долгим пустынным долинам, где не ступала нога человека, по местам, которые в будущем назовут Галицией. Но и тогда, тысячу лет назад, когда дикарь стоял под багряными небесами, были люди из малых болезненных племен, которые так и называли эти места.

Ожидание затягивалось.

Продавал он девственницу и потому надеялся на хорошую цену. Когда он захватил ее, рассчитывая продажей покрыть долг за новый меч, с удивлением увидел, что она подает известный знак руками, мол, я невинна. Он замер, затем сделал ей больно, налегая на нее всей своей мужской звериной жадностью, но не вторгся в нее и выпустил семя ей на живот. Встал, тяжело дыша, и задумался.

Что ж, раз она девица, продам ее королевскому двору подороже.

Королевство это, по сути, было ничтожным, и король с трудом содержал свой жалкий дворец. Дни его правления были сочтены из-за огромного долга соседней Иудейской державе, по ту сторону реки. Он был должен уйму редких шкур тамошнему царю, но из-за отсутствия достаточного числа охотников, не мог доставить в сто раз более мощному соседу то, что задолжал, и наказание уже назревало со всей неотразимостью.

Но все же покупательная способность короля была выше любого другого в Галиции. А дикарь размечтался, что полученными деньгами покроет не только долг за меч, но и за кожаные сапоги с подметками из волчьей шерсти, пояс из бронзы и бронзовые браслеты, защищающие руки.

Все это, включая широкую рукоятку к мечу, дикарь взял в долг, обещавшись его вернуть, хотя не всегда был верен своему слову.

И вот, он стоял на обочине дороги, ожидая евнуха в красивых кожаных сапогах, посверкивая начищенным золотым браслетом в розовом свете уходящего дня. Кроме кожаных коротких штанов и металлического пояса, на нем ничего не было, чтобы все видели мощь грудных и ножных мышц, ибо, по сути, он и себя выставлял на продажу.

Меч он держал оголенным, так как ножны отсутствовали.

В северных этих местах свет продолжает далеко за полночь освещать сумеречное небо, которое золотело мягкими сладостными красками.

Но вот появилась небольшая процессия. Посреди нее, в паланкине, на спине гигантского хищного зверя, который водился в Галиции в те времена и от которого не только костей, но воспоминаний не осталось, восседал евнух.

Всадники остановились. Дикарь выпрямился во весь рост, напряг грудные мышцы, так, что тень от них легла на загрубелый живот.

Гигантский зверь, разинув пасть, и тяжко дыша, косился на оголенный меч. Зубы зверя были огромны и остры, язык ужасающе болтался колоколом.

Евнух, по-птичьи склонив набок голову, разглядывал девушку, и жирное его лицо было полно вожделения. Масленая улыбка блуждала на его исходящих слюной губах. Девушка была прекрасна. Зрелость женщины исходила от ее тела, некоторая полнота которого казалась волшебной.

«Сколько ты хочешь?» – спросил дикаря евнух, и руки его скользнули по толстому брюху. Ничего я не могу сделать против факта, что он выглядел и вел себя как стереотип евнуха. Таким он был. Я мог бы, конечно, этот стереотип изменить, но буду фиксировать лишь то, что видел. И так ведь мало кто знает, что там происходило на самом деле.

Евнух отдернул занавес паланкина, но не сошел, а откинулся на спинку сиденья, расписанного изображением большого цветного павлина, улыбка сошла с его лица, глаза стали пытливыми.

«Я продам ее тебе. Она девственница», – сказал дикарь. – «Видишь, какая она красивая. Двенадцать серебряных монет».

Наиболее надежными деньгами в обороте стран того района и тех времен были арабские монеты из чистого серебра. Учитывая средний заработок и расход на душу населения двенадцать серебряных монет равны сегодняшним двенадцати тысячам долларов.

«Много», – сказал евнух, – «в настоящее время мы не можем заплатить такую сумму. Кроме того, король устал от девственниц. Ему ведь шестьдесят. Так что, нет у тебя слишком горячего покупателя».

Дикарь пал духом. Он мог справиться с любыми проблемами, но торговля с авторитетной властью была вне его способностей.

«Сколько же ты дашь?» – спросил он явно погасшим голосом.

«Ничего. Нечего мне с ней делать. Дам тебе медяки на сумму в половину серебряной монеты, если ты зарежешь ее на моих глазах. Наслажусь ее содроганиями и окуну руки в ее кровь. Какие еще у меня, евнуха, есть удовольствия. Девственница, говоришь? Ладно, добавлю тебе еще немного денег, ибо есть у меня, что с ней делать в те минуты, когда от нее отлетит душа. Ну, режь». И в голосе его слышался трепет предвкушаемого сладострастия.

Дикарь поднял меч и приблизил его к горлу опустившей голову девушки. Лишь в этот момент, увидев взгляды дикаря и евнуха, девушка поняла, что ее ждет. Вмиг свет прихлынул к ее глазам, свет давних дней в отчем доме, она увидела себя, прядущую голубыми и золотыми нитями, прислушивающуюся к шепоту звезд и хрусту раковин под ногами возвращающегося домой отца.

«Слушай, Израиль…», – начала она взывать к небу.

«Не трогай ее, не трогай ее», – евнух резво, несмотря на брюхо, выскочил из паланкина в испуге.

Дикарь, сбитый с толку, опустил меч.

«Ты иудейка?» – спросил евнух девушку на незнакомом дикарю языке.

Языка этого она не знала.

«Иудейка? Хазарка? Еврейка?»

«Да, Израиль, еврейка», – ответила на иврите.

«Не беспокойся», – сказал евнух спокойным и уравновешенным голосом, – «приведем тебя к евреям в Хазарию. Не бойся. Я возьму тебя с собой».

Она смотрела на него, не веря ему, как и остерегаясь гигантского зверя. Казалось ей, он может ее в любой миг укусить.

«Кто эти хазары? – спросила она. – Слышала о таких, но где они?»

«Есть такие», – сказал евнух, – «мы недалеко от них. На расстоянии четырех дней верховой езды отсюда находится граница с Хазарией. Как же это ты, иудейского вероисповедания, не слыхала о них? Откуда ты?»

«Мы пришли из Италии».

Стало тихо. Евнух погрузился в размышления. Душа его удалялась от прежних сладострастных желаний. Эта еврейка даст ему определенную выгоду в некоторых весьма тонких переговорах с властями Хазарии.

«Как она к тебе попала?» – спросил евнух дикаря.

«Их было несколько. Семья, думаю. В большой повозке, похожей на вагон, они двигались с запада. Продавали в селах отрезы тканей. Я вел за ними слежку несколько дней. Странные какие-то: каждое утро покрывали себя тканью и повязывали руки кожаными ремешками, как хазары. Так вот. В одно утро я набросился на них и взял эту девицу в плен. Они не умели дать отпор, даже не знали, как сбежать или криком звать на помощь. Такие вот люди. Сказали мне, что они повернули обратно по дороге, которой пришли», – торопился выложить все дикарь, считая, что любая подробность важна евнуху.

Но, в общем-то, все это не было столь важно. Евнух вовсе не собирался вернуть девицу к семье кочующих евреев, которые слишком далеко забрались. Она нужна была ему как доказательство, насколько верно его королевство Хазарской державе.

«Сколько же я дам тебе?» – вслух размышлял евнух. Многое можно высказать против него, но в денежных делах он был справедлив. – «Девять серебряных монет».

По расчетам наших дней меч стоил ему шесть тысяч долларов, роскошная рукоять – еще две тысячи. Но сапоги, пояс и браслеты на руках не стоили более одной тысячи долларов, так что цена был для него даже отличной.

Девушка взобралась на зверя, как была, голая, в цепях, и зверь подал голос, странно похожий на голос, издаваемый гадюкой.

По дороге евнух обдумывал ряд идей:

Идея первая: лучше всего, чтобы он сам привел ее в Хазарию, в столицу ее Итиль. Идея была отличной, но:

Идея вторая: Повелитель реки, который много лет был пассивен, снова начал задерживать евреев, не давая им войти в Хазарию. Евнух не сможет его побороть и перейти реку с пленной. Слишком много опасностей подстерегало при встрече с этим повелителем реки, тем более евнух был ему слишком много должен.

Поэтому: Идея третья: Он передаст девицу одному графу, во владениях которого есть представитель Хазарии. Да, это наилучший выход. И этот представитель Хазарии, врач по профессии, не знает того, что знает евнух: даже он не сумеет перевести девушку в Хазарию. Но важно лишь то, что вот, я, евнух королевства восточной Галиции, действую в пользу иудеев, и это зачтется нам при обсуждении отношений между восточной Галицией и великой державой Хазарией.

Глава первая

Земля была влажной. В пятнадцатый день месяца Адар воздух был голубоват и свеж. Утренний туман уже рассеялся. Двадцать восемь дней оставалось до праздника Пейсах в четыре тысячи шестьсот двадцать первом году по еврейскому летоисчислению, со дня сотворения мира.

Ноги увязали в высоких и влажных травах. Сапоги вымокли до основания. Резкий запах трав ударял в ноздри, поднимаясь от земли. Влажная густая растительность, ни одной тропы, – все это затрудняло движение. Но вопреки всему этому, группа продвигалась со скоростью шесть километров в час на восток-юго-восток. Солнце било в глаза.

Их было одиннадцать. Шесть парней, одетых в дорогие шкуры и опоясанных десятью ремнями. Они несли огромные носилки. Две высокие черноволосые женщины шли за ними, иногда догоняли бегом носилки, чтобы вытереть носы двум детям, сидящим на носилках. Там же лежала молодая женщина, покрытая шкурой, крайне ослабевшая, бледная. Каштановые волосы слиплись колтуном, лицо было белым, как и язык. Пятый день у нее не прекращались рвоты, сотрясающие носилки. Одна из женщин бежала рядом с носилками, спрашивая, как больная себя чувствует, пыталась покормить ее кашей. Больная ничего не ела, не говорила. Лишь иногда глубоко вздыхала, оглядывала саму себя и снова тяжко вздыхала.

Двое детей сидели, выпрямившись, как могут лишь дети, глядя на дорогу, которая утомляла их своим однообразием. Сколько раз можно было развлекать их окликом: «Вон, зайчиха».

Один из носильщиков нашел положение, богатое возможностями. Девушка, бегущая рядом с носилками, время от времени прикасалась к нему, опиралась на него во время бега и, при этом, занималась больной.

Он изгибал тело так, что одно плечо поддерживало носилки, а сам старался, как можно больше, соприкасаться с девушкой. Естественно, ожидал отпора, которого не было.

Он был красив тонкими чертами лица, черным волосом, стыдливой наивностью, которая вовсе не вязалась с его действиями.

Девушка, конечно же, ощущала близость тела юноши. Но он, как все мужчины, думал, что она, быть может, не чувствует того, что происходит. Она решила продолжать эту отличную идею – следить за больной на носилках. «Бедная моя», – говорила она ей по-итальянски.

Все эти прикосновения – не прикосновения, рвота, заросли не мешали всей группе двигаться довольно быстро без остановок. Душевные и сердечные бури не препятствовали продвижению этих людей.

В один угол огромных носилок был воткнут тонкий шест из удивительно крепкого сухого дерева, на верху которого развевались два флага. На белом нарисован хлебный колос. На черном – тускло-белая шестиконечная Звезда Давида, и некое подобие раскрытого цветка анемона, что произрастает в стране Израиля.

Ветер ерошил верхушки трав и тополей, и флаги, хоть и были коротки, развевались на ветру.

Вот уже час мужчины несли носилки без отдыха по низменности, покрытой почти в рост человека зелеными сырыми травами, в сторону вздымающихся вдали холмов. К ним они и направлялись. Но теперь они вынуждены были остановиться, ибо путь им преграждал довольно широкий ручей голубеющих вод, по тихим берегам которого росла роща молодого орешника, чьи листья светлели по-весеннему.

Две коровы паслись на траве под огромной плакучей ивой. Люди опустили носилки. Кто-то из них сказал: «Останавливаемся здесь». Говорили на смешанном хазарско-ивритском языке или, скорее, на иврите с примесью хазарских слов. Целые области говорили только на иврите. В других же областях мешали этот язык с языком готтов. Во всяком случае, «ништ гут» и «мейделе» («нехорошо» и «девочка» на языке идиш. Примечание переводчика – в эллиптическом стиле автора) – знали все. Даже те, кто обитал далеко от мест проживания готтов. Служанки – арабки, шведки или болгарки – учили детей родным языкам. Были и такие, которые, в стиле тех лет, брали рабов для обучения детей греческому языку. Но писали, все же, главным образом, на иврите. На других же языках писали слова ивритскими буквами.

Один из носильщиков тяжко вздохнул, потер плечо, затем размял прыжками напряжение в ногах, ударяя ими по травам. Женщины собрались вокруг больной, лежащей под шкурами, мерили ей жар.

Ханан, тот самый красавчик, пытался уловить взгляд молодой итальянки, прикосновения которой лишили его покоя. Но она, как бы скромно уклоняясь от его взгляда, не поднимала глаз от дел. Натан сам над собой разочарованно посмеивался. Глупышка, вероятно, и вправду думала, что, не торопясь, установит новую связь. Не торопясь? Нет времени. Но она этого не знала. Они приближались к великой и мощной иудейской державе Хазарии, и она думала, что теперь-то все будет отлично.

«Можно попить?» – спросил один из мужчин.

И одна из молодых женщин сказала рыжему мальчику тем самым сладостным и смешным итальянским акцентом: «Принеси термос, который за твоей спиной». Естественно, на хазарском слово это звучало по-иному, но означало то же.

Мальчик принес кожаный, зеленого цвета, бурдюк.

«Минуточку», – сказал она мужчинам, и извлекла шесть чашек. Они налили себе оранжевый чай и с удовольствием стали пить.

«Ну, что будем делать?» – спросил один из них, тоном давая понять, что знает ответ на свой вопрос. Он встал, направился к ручью, держа чашу в руке и пытливо вглядываясь в воды. Вернулся, допил чай, выдернул шест с флагами, вернулся к ручью, оперся о шест, вошел в ручей до верхнего уровня голенищ сапог и попытался шестом прощупать дальше глубину. Воды были глубоки, и течение было сильным. «Здесь глубоко», – сказал и в сердцах выругался, естественно, по-арабски.

Коровы продолжали щипать траву, и только подняли головы, услышав ругательство, прекратив на миг жевать, но затем опять уперли взгляд вдаль, работая челюстями.

«Напились?» – спросил мужчина, который спускался с шестом к воде. Имя его было – Ахав, кличка – «Белое поле». – «Следует пойти вдоль ручья, чтоб найти брод. День на исходе. Каждая минута дорога».

Шестеро парней, вооруженных луками и стрелами, пошли вверх по течению, оправляя за пазухами короткие ножи. Шли, примерно, пятнадцать минут, но ручей был все тем же глубоким и бурным. Был уже поздний час весеннего месяца Адара. Сумерки сгущались. Становилось облачно, прохватывал холод.

Женщины тщательно закутали больную шкурами и дали салат с яйцом под майонезом детям, которые прибежали по траве и уселись на край носилок поесть. Попросили хлеба. Женщину, которая прикасалась к Ханаану, звали Гила, вторую женщину – Мира. Имя больной – Елени. Гила, та самая, которую евнух спас из рук дикаря. Но все это не имеет значения, ибо, я думаю, женщины ненадолго останутся в этом повествовании.

Старшего мальчика, одиннадцати лет, звали Йосеф. Он был рыж. Младшего, черноволосого, шести лет, звали Иаков. Оба были принцами, сыновьями обедневшего хазарского графа. Вся группа двигалась к усадьбе этого графа, малой пяди земли на берегу лагуны Хазарского моря. Там мальчики должны были начать обучаться владению оружием и заняться изучением Торы, после того, как всю зиму изучали латынь, рисование и играли в бадминтон в каменном дворце королевства, где их мать была послом, а отец, граф, советником по медицине.

Прошло уже более часа, как мужчины растворились в сумерках.

«Что ж», – сказала Гила, – «заночуем здесь. Я начинаю готовиться к ночевке». Она извлекла шесты, на которых держались носилки, соорудила некое подобие шалаша и обтянула его шкурами, прося прощения у больной.

У входа в шалаш горел костер, на котором варилась фасоль с костями. В течение еще одного часа установилось безмолвие. «Где же мужчины?» – слегка забеспокоилась Гила.

Мальчик пошли пописать в ручей. «Что это за голос из глуби вод?» – спросил один другого, и они заторопились обратно. Тьма уже была настолько плотной, что они не заметили, как воды в ручье забурлили, взлетели в воздух небольшие камни и удивленные рыбы и опять упали в ручей.

Через несколько мгновений после того, как мальчики отдалились от ручья, вознеслась из вод влажная голова, покрытая черным покрывалом с огненно-багровыми полосами. Голова вперилась во тьму, видя все, и взгляд ее был устремлен на коров. Затем голова опять исчезла в глубине вод, которые перестали бурлить, и рыбы снова поплыли спокойно по течению.

Коровы, увидевшие черного монстра из вод, встали на дыбы, глаза их потемнели и расширились древним страхом, опустошившим их взгляд. Внезапно они превратились в двух мужчин с толстыми бровями, и лишь заплаты на их бородах напоминали, что они были коровами. Они неслышно, подобно движению луны в небе, приблизились к костру и вгляделись в женщин и детей.

Сварилась фасоль, и запах дразнил ноздри всех, сидящих вокруг костра. «Отличная еда», – сказали женщины, и добавили соли, и с осторожностью – перца.

«Где же мужчины?» – уже всерьез обеспокоилась Гила, которая не любила оставаться ночью в этих сомнительных местах вне Хазарии. Тут есть всякая нечисть, черти и зеленые вурдалаки, навевающие опасные грезы. Она почти ощутила на охватывающие ее шею когти, собирающиеся ее душить. Тут обитают змеи в черепах, совершающие черные дела по указке магических сатанинских сил, замышляющих колдовство и сглаз. Эй, где вы, мужчины, куда исчезли?

Ей особенно не нравилось то, что рассказали ей дети о странных шорохах из вод. Она-то знала, что означает этот голос из глуби. Это звуки, издаваемые дьяволом Самбатионом, родившимся в этих проклятых местах. Тут, на границе Хазарии, он живет и действует, заваривает дела с местными проклятыми бандами, приходит им на помощь в совершении их темных делишек после переговоров о величине оплаты, главным образом, подушно, то есть рассчитывается их душами. Тут он издает свой омерзительный, ужасный крик, от которого стынет в жилах кровь.

Каждый, кто заключает с ним сделку, обречен. Но омерзительные эти бандиты до такой степени жадны до алкоголя, что продаются ему с потрохами.

Глава вторая

Мужчины вернулись. Потрясенные, ковыляющие, лишившиеся одного топора в столкновении со странными речными черепахами, которые набросились на них по ситалу с наступлением темноты и перекрыли дорогу назад.

Они шли в этой пронизывающей холодом тьме, в злости ударяя ногами по травам, обескураженные, молчаливые, Именно сейчас, побежденные, униженные, они ощущали, насколько молоды и неопытны.

Ручей виделся им неодолимым по всей своей длине, во всяком случае, на протяжении пяти километров, которые они прошли с места, где оставили носилки, женщин и детей, принцев Йоселе и Янкалэ.

По дороге они довольно долго задерживались, измеряя глубину ручья в попытках найти место перехода и удивляясь отсутствию такового. Везде воды были глубоки и бурны, и сама река была неодолимо широка.

Это явно было противоестественно и необычно. Ведь, по сути, это был ручей. Не река. Черепахи хлынули неожиданно, поражая угрожающим дыханием в тот миг, когда парни решили вернуться, ибо густая тьма внезапно упала с высот. Черепахи были огромны, вышли из вод и напали на шесть мужчин, быстрые и увертливые, что вообще не характерно для черепах. Две из них были расколоты боевыми топорами с двумя лезвиями. Стрелы же вовсе не помогли. Но когда черепахи опять и опять были опрокинуты на спины, и в мягкие их брюха вонзились металлические острия копий, издали они хриплые крики, и новые полчища черепах выползли из глуби вод, так, что образовалась стена из них, преграждающая мужчинам путь назад.

Тьма становилась все более плотной, небеса сгустились, как гороховый суп. Мужчины попытались обогнуть стену из черепах, стоящих на задних лапах, и пена текла из их глаз. Но черепахи двигались стеной, и им на помощь шли новые полчища. Когда же парни приблизились, работая боевыми топориками, черепахи прижали панцири одна к другой и толстыми тупо выставленными лапами и с удивительной успешностью отражали эти удары. Сплошное завывание слышалось из среды черепах, завывание бесконечной тоски и печали, которое обычно издает существа, терпящие поражение. Но они продолжали сопротивляться и даже подбросили двух парней одной задней лапой, ударяя их силой панциря, и мужчина весом в семьдесят килограмм мышц был сбит с ног.

И вдруг, в этой катавасии криков, ударов, звуков раскалываемых панцирей внезапно возникла тишина из глуби вод. Услышав эту тишину, черепахи опустились на все четыре лапы, обрели обычные формы, вперевалку уползая и уносясь течением.

Свет ранней ночи вернулся в пространство. Поле было усеяно черепахами, намного меньшими обычной своей величины, которые обычно являются добычей ястребов. Они беспомощно ковыляли в сторону ручья и шлепались в воду, брызгая вокруг.

Мужчины еще продолжали с прежней горячностью убивать черепах, разбивая им головы, которые те вынуждены были высовывать, чтобы передвигаться, но вскоре поняли, что сражение кончилось.

Поле обернулось травами, усеянными размозженными черепахами. Умиротворяющее стрекотание сверчков распространилось в ночной тишине. Черепахи исчезли на дне ручья, который вернулся в состояние мирного течения, тускло посверкивая в слабом ночном свете.

«Что?» – сказали мужчины. – «Кто? Что здесь случилось? Недобрая земля эта для перехода, какая-то люблинская топь, говорили они шепотом про себя, ощупывая синяки от ударов.

Теперь напал на них страх за судьбу женщин и детей, которые остались за стеной черепах, обернувшихся огромными и нападающими, превратившими панцири в оружие защиты и нападения. Они быстро собрали вещи, оружие, рюкзаки, и двинулись в обратный путь Последний из них, Ахав, кричал: «Подождите меня, подождите!», бежал за ними, роняя вещи, даже портрет матери.

Глава третья

Они ощутили запах и теплоту сваренной фасоли. Тлели уголья костра.

Шутки, смех, разгоревшийся аппетит юношей сменились ужасом. Безмолвие царило кругом, безмолвие, полное страха. «Гила!» – кричали парни, приближаясь к месту. – «Мира! Можно перейти ручей!»

«В любом месте. Сейчас это легко!»

«Гила!» – кричали. – «Мира! Йоселе, Янкалэ!»

Ответа не было. Они начали бежать, не обращая внимания раны, и быстро оказались около носилок, костра, шалаша из шкур, казана, висящего на шесте от флагов, покачивающемся слабо и покойно.

Три мертвых женских тела лежали вокруг шалаша. В грудь каждой был воткнут длинный штык. На каждом из них развевались шелковые красные нити. В грязи виднелись следы коровьих копыт. Детей же не было видно.

Мужчины окликали их по именам, свистели в два пальца, переворачивали шкуры на носилках, заглядывали под сундуки отпрысков, забыв, что следует разбить на сундуках замки. Разобрали шалаш. Бледность и желудочные спазмы у парней усиливались с минуты на минуту.

Дети исчезли. В бессилии парни били кулаками землю, бегали во всех направлениях, выкрикивая имена детей.

«Иаков, Яаков, Яки, Йоселе, где вы?» Ответа не было.

Вбирались на деревья, освещали фонариками заросли и кроны. Ничего не было, кроме разбуженных ворон, сердито галдящих.

Коровы тоже исчезли. Но это парни вспомнили намного позднее. Ты, любимый читатель, и ты, любимая читательница, не относитесь ко мне заносчиво и высокомерно лишь потому, что я то тут, то там рассказываю заранее то, что должно случиться позже.

Они собрались, примерно, после часа поисков, охваченные душевной болью, беспомощные, в страхе, идущем от беспокойства и любви.

Дети исчезли.

Пытались нащупать пульс у женщин, содрогание падающей руки, признаки дыхания. Ничего. Смерть. Женщины превратились в безнадежную мертвую плоть, без обновления и продолжения.

Один из парней, не сдерживаясь, горько рыдал, уронив голову на тело Гилы. Самым красивым был он среди парней, с нежным лицом и мягкими прядями волос. Он все еще пытался вобрать в себя тепло, уходящее из ее тела, мягкость ее кожи. Он поднял на руки сжимающееся, словно еще проявляющее признаки жизни тело, и так стоял на виду у остальных, чьи взгляды были опустошены.

Он пошел с ней непонятно куда. Удалился, вернулся. Сел на перила носилок, и вдруг вздрогнул от испуга, закрыл глаза, снова открыл, затрясся, вновь закрыл глаза и приник головой к телу девушки.

Остальные тоже присели на перила носилок в смятых одеждах, затянули снова пояса. Сидели по двое, молчали в тоске и заброшенности.

Холод усиливался, костер продолжал тлеть. Все еще ощущался запах разваренных костей, фасоли и лука.

Так они молчали, вымещая всю злость и боль на ветках, зачищая их ножами и обламывая.

«Надо быстро пересечь ручей» – сказал один из них, и все покачали головами в знак согласия.

Ручей явно обмелел, течение ослабело, видны были камни дна. Кто-то из парней разлил по тарелкам варево, и все его с аппетитом съели, удивляясь, что вообще можно есть в такие ужасные минуты.

Тут они решительно встали, вырыли три мотлы. Земля была напитана водой. И тела скользнули в это месиво. Парни чувствовали полный провал в этом влажном погребении, но провал этот, как ни странно, немного укрепил их дух. Но как пережить исчезновение детей? Что скажут по ту сторону ручья?

Они отметили место их пребывания на дорожной карте, воткнули колья на могилы. Собрали и упаковали все, что осталось. Затем подняли на плечи огромные носилки и вошли в воды ручья в своих крепких сапогах. Перешли ручей с легкостью и почти мгновенно, не слыша слабый смех, исходящий из глуби вод.

На другом берегу решили поспать перед продолжением своего пути, о котором никто из них в эти минуты не хотел думать. Что они скажут родителям детей. Итальянцам, которые захотят услышать о судьбе девушек. Мужу больной женщины, который так ее ждал с лекарствами, которые наконец-то привез с древнего берега Хазарского моря. Что они скажут бабке детей, двоюродной сестре самого Кагана?

Глава четвертая

Они проснулись. Стоящий на страже в половине седьмого утра растолкал их. Рассвет был ясный, прозрачный, без единой капли тумана. Покрыв себя талесами и надев тфилин, они благословили утро, разрозненно, без особого желания и без особой точности.

Скорбь ощущалась в их молитвах. Были бы они в своих домах и селах, в Хазарии, собрали бы белых и чистых голубей и надели бы им на шеи черные ленточки. Но здесь, во время странствия, в пустыне, не было никаких церемоний траура. Да и захоронение было не по религиозным законам, без песнопений и величаний – из страха перед Богом – смерти.

Березовая роща в двухстах метрах от них дала им ветви – соорудить с помощью частей разобранных огромных носилок легкие тачки, которые можно было волочь по земле. Ведь носилки им уже больше не были нужны: дети и больная женщина исчезли.

Господи, больше их нет.

Они оглянулись на ручей, прежде, чем двинуться дальше, пытаясь разгадать случившееся. Он спокойно струился, чуть шелестя. Они положили на носилки все вещи и двинулись к березовой роще, извлекли топоры и пустили их в работу.

Разобрали носилки, часть хороших бревен прислонили к деревьям. Может, увидит кто, и возьмет их в свою пользу. Жаль их бросать в траве, оставить гнить под снегом.

Груз был быстро распределен между ними, и шест от флага торчал за спиной одного из парней, и флаги с изображением зерновых колосьев и белой звезды весело развевались вопреки скорбному настроению.

«Пошли», – сказал один из мужчин, более молодых, и слова его звучали в ритме мелодии, – «быстрей, уже утро проходит, а нам еще путь в сто верст. Быстрота продвиженья и натиск…»

«Десять!» – откликнулись громко все остальные боевым кличем хазарского войска, и начали быстрое движение, почти бег.

Зима была влажной, покрытой густыми сорняками и зарослями, иногда почти болотом, местами лиственными деревьями, без единой тропы. Но даже между деревьями они почти летели, подбадривая себя, четкими движениями, пробиваясь сквозь заслоняющие дорогу ветви, распугивая оленей и зайцев, поднимая в небо кукушек и ворон.

В обед сделали привал под высокими прямыми соснами. Поели сухую и холодную пищу, а не варенную, которая расслабляет. Жевали сушеную рыбу и соленые огурцы, огорченные, что нет ни пива, ни кофе, ни хотя бы чаю, и в желудках изжога, которую никакой напиток не успокоит, как и боль от потери детей и гибели женщин.

Исчезло чувство успеха, который сопутствовал им в начале странствия месяц назад, когда они легко добрались до цели и вышли в обратный путь с детьми и обмененными пленницами. Все потеряно и нет выхода. В голове одного из них, Давида, вертелась песенка, которую напевал его отец: «Мудрец, пред тем, как встать над краем бездны, готов к тому, чтоб выход отыскать». Но чего стоят эти слова сейчас, эта отеческая мудрость? Каким образом выбраться из бездны? Нет выхода. Насколько чудесным было чувство до сих пор, и вот же, исчезло. Успехов становится все меньше. Так вот постареют и обнаружат, что часть из них проживают в отчаянии, в ощущении неудач, провалов, которые не желают исчезнуть, забыться, затушевать неотступное чувство горечи и боли.

Встали, двинулись дальше по земле Хазарии, перешли мостами еще три ручья, и грубо сбитые мосты вели через пограничные ручьи, которые тоже становились все полноводней, но вовсе не были похожи на тот кипящий ручей.

К вечеру, до того, как начало смеркаться, увидели дым, тянущийся из трубы хижины, и поспешили, помогая друг другу в ходьбе. Лучше постучаться в какую-нибудь дверь, чем спать в лесу. Лучше поговорить с кем-нибудь из местных жителей. Лучше встретить, в конце концов, хазара, рассказать ему о черепахах и ручье, спросить его, может, он что-то знает о детях, знает, где их искать, кто их захватил. Может, он даст совет, что делать и что здесь происходит?

Глава пятая

Они приблизились к более высокой хижине. Как все дома в Хазарии, она была сделана из кожи. Каменные дома в Хазарии были запрещены. Не строили прочные сооружения, ибо иудеи в диаспоре должны были быть готовыми в любой миг двинуться в землю Израиля. Дома же в Хазарии не сооружались для оседлой жизни. Любой чужеземец или купеческий караван видели временность этого жилья, понимая жителей, которым не было смысла прилагать слишком много сил для строительства, ибо еще неделя, еще месяц или год, и все двинутся в страну Сионскую, в Иерусалим.

Но в таких отдаленных и обособленных районах разрешалось обшивать кожу извне досками из дуба для защиты от диких собак и волков, которые в голодные зимы приходили и грызли кожу стен. Доски эти побурели от снега, и солнца, и годовые кольца замысловатыми рисунками выделялись на стыках досок, по углам хижин.

За досками была кожа, обильно смазанная жиром. В помещениях лежали матрасы из кожи, набитые морской травой, с покрывалами из нежной и тонкой кожи, цветной и наиболее дорогой из кож, сшитой из треугольников и восьмиугольников, полос и полукружий, подходящей по декоративности стенам.

Даже в самой заброшенной хижине внутренние стены были сделаны из мягкой и дорогой кожи. Конечно, это не шло в сравнение с модными ее формами в городах, домах графов или во владениях Кагана, но вся кожа была мастерски обработана, издавала приятный запах лаванды.

Приблизившись к избушке, мужчины были немного разочарованы, увидев пасущихся свиней. Но разочарование было недолгим, ибо жильцы были евреями, а свиней растили для проезжавших мимо чужестранцев, не прикасаясь к свинине. Но мало кто там проезжал, и свиньи сильно расплодились. Если кто и появлялся, ему просто дарили свиней.

Там было поле зеленой высокой пшеницы, обработанной и взращенной двумя мужиками, что говорило о двух братьях, живущих в избе, или отце и сыне. Последнее оказалось вернее.

Были кони, конюшня, овцы в поле и козы, привязанные к колышкам у избы. Фруктовые деревья тянулись рядами, главным образом, яблоневые, грушевые и сливовые. Был и орешник, и виноградник, только начинающий пускать лозы, и цитрусовые деревья, не покрытые мешками, пытавшиеся все же расти, борясь с непривычными для них холодами.

Цвело вишневое дерево. Были еще какие-то незнакомые нам ягодные растения, из которых, скорее всего, изготовлялись ублажающие вкус вина. Кусты их поддерживались столбиками, стволы был окрашены известью.

Между деревьями были растянуты для сушки кожи. На огороде виднелись саженцы летних овощей, – зеленые точки на черноземе, и уже созревшие кочаны капусты, петрушка, укроп и шпинат. Повсюду крутились куры.

Но выделялись из всего этого, главным образом, пасеки. Пчелиные улья были круглой формы, из красной кожи, с угловатыми зазубренными крышками, на которых копошилось множество пчел.

За избой петлял ручей в неглубокой долине, и там, в небольших и мелких прудах гоготали и плавали гуси. Последние пчелы торопились в улья в то время, как мужчины приблизились к избе, обогнули ее, и лай собак вывел из избы ее хозяев. Высокий, худой мужчина с кривыми ногами, наследием верховой скачки в детстве, выделялся также рыжей бородой и пейсами.

Он увидел в руках пришедших флаги с изображением анемонов и колосьев, просиял улыбкой и бросился к ним навстречу, выкрикивая слова благословения, разбросав в стороны руки и громко смеясь, но остановился перед их опущенными лицами и сжатыми губами, и стер с лица улыбку, с беспокойством спрашивая – «Что случилось?»

Мужчины тяжело дышали и были покрыты потом, несмотря на холодный вечер. Они падали с ног от усталости после тяжкого дня.

Ведь прошли девяносто километров за одиннадцать часов.

«Случилась катастрофа», – сказал один из мужчин, – «Убили у нас трех женщин, исчезли двое детей графа».

Рыжебородый опустил голубые глаза в скорби. Затем поднял их и сказал – «Заходите в дом. Вас много, будет тесновато, но мы рассядемся вдоль стен. Я знаю, кто это сделал».

Один за другим, поцеловали они мезузу на боковине двери, вошли в дом, здороваясь в явном смущении, обычном для гостей.

В доме была женщина с черной косой, крупный крепкий юноша лет восемнадцати, мягкий пушок у которого пробивался над его ртом, и две девушки, унаследовавшие голубые глаза от отца Горячий чай был немедленно подан путникам, которые сбросили поклажу, негромко извиняясь, расслабили ремни. Они были абсолютно вымотаны, оттирали платками лица и шеи, источая довольно сильный запах пота, заставивший хозяйку открыть окно и вежливо предложить горячую ванну.

«Чуть позже», – сказали они и попросили хозяина поговорить и прекратить суетиться с угощением, хотя соленые пирожки и притягивали их взгляд. Они жаждали узнать, что происходит.

Он перестал отлучаться в кухню, и начал свой рассказ в то время, как они пили чай и ели пирожки, начиненные овечьим сыром и молотыми орехами.

Глава шестая

«Сразу же скажу, кто похитил детей», – сказал хозяин, – это властитель Самбатиона, мрачное чудовище, которое живет в реке Самбатион, и ему подчинены все ручьи в окрестности. Я удивлен, что вы это не знали, и не проявили осторожность, взяв на себя ответственность за детей графа. Тут проходит граница владений этого чудовища, и он совершает ужасные вещи в этих ручьях, что текут по западным границам нашей Хазарии. Даже на миг не следовало оставлять женщин и детей. Боюсь, что вам придется предстать перед судом верховного дворца.

Он приводит в действие ручьи, подчиняющиеся его голосу, может довести воды до кипения, может углубить и усилить течение. Он командует жабами и превращает людей в морских черепах, и они становятся его воинством. Угри в болотистых прудах закованы в кандалы его власти и бездумно выполняют любой его злодейский каприз. И это лишь часть его злобных замыслов. Лучше всего переходить эти ручьи в пятницу, до наступления субботы. В субботу он не опасен, этот змей. До наступления субботы он занят выпечкой хал, и потому не обращает внимания на тех, кто переходит ручьи. Вас к этому не подготовили?»

«Нет», – сказали пришедшие мужчины почти хором, – «ни о чем нас не предупреждали».

«Но и пятница не всегда безопасна. Если ему необходима жертва, он сделает это и за счет нарушения субботы. С ним договорено – не пускать евреев в Хазарию. Дети, которых он похищает, всегда сыновья принцев, и он продает их вожакам славянских грабительских банд, обитающих в девственных лесах и у болот, за их души, которые он потом превращает в коров. Они продают маленьких принцев властителям южных гор. Горцы немного обучают их и затем продают работорговцам Византии. Там, в дворцах над водами, любят рабов из аристократической касты, но они не осмеливаются держать в рабстве хазарских принцев, и торопятся переправить их в Италию за большие деньги или драгоценности высшей пробы».

«Значит, дети живы», – воскликнул один из мужчин.

«Живы, живы», – закивали остальные.

«Да, они живы, но трудно поверить, что вы сможете их найти».

«Ну, это мы еще посмотрим», – сказал один из пришедших, имя которого пока не стоит называть, чтобы не сбить читателя таким числом имен, тем, более, также думали все остальные из пришедших мужчин.

Хозяин продолжал:

«Когда-то здесь было много демонов. Я жил с отцом. Когда я был совсем маленьким, отец пришел сюда, поставил избу и первые пчелиные улья. Тогда демоны было здесь несть числа, – лесных, болотных, живущих в табунах диких лошадей. Всех демонов этих или пленил или уничтожил мой отец. Он был великим бойцом. Иногда ему помогала кавалерия, присланная Каганом из Итиля, чтобы изгнать демонов из империи. И в течение времени мы их одолели, остался лишь этот бес – змеиное отродье, властитель Самбатиона. От него не так легко избавиться. Прошло уже тридцать лет с тех пор, как отец мой истребил последнего из демонов. Это был дьявол огня, живущий в кострах путников на дорогах. Из-за него была выжжена и возникла Уманская пустыня, которая была абсолютно безлюдной поколение назад. Все, кто зажигал костер у дороги и засыпал рядом с ним, уже не вставал, и обнаруживал себя в преисподней спустя несколько часов и видел, как дьявол огня получает оплату в золоте от самого Самаэля. Отец мой заманил этого изворотливого дьявола в пещере, соблазнив его небольшим костерком, издающим запах хвойных шишек и ароматного воска. Несколько рыцарей Кагана перекрыли тотчас вход в пещеру после того, как туда вошел дьявол огня. Отец же выбрался из пещеры по петляющей расщелине, в то время как дьявол визжал, изрыгал огонь, пытаясь убить отца, который вылез на поверхность, жуя мятную жвачку, чтобы не свалиться в мертвом сне. Сразу же рыцари завалили расщелину большими обломками скал и влажным скалистым щебнем, приготовленным заранее, таким образом, закупорив любые выходы из пещеры. Дьявол огня сидит в ней и никому не опасен. Он все еще подвывает, но вой его слабеет, прерывается, иногда слышно какое-то бормотание. После пятисот лет заключения он превратится в песок. Я завидую будущим поколениям, они будут жить без демонов, без угроз со стороны демонов и страха перед ними. Даже верить не будут, что вся эта нечисть существовала, как не верят в то, что был всемирный потоп, и он может еще возвратиться, и смыть нас с земли, и мы благословляем радугу в облаках благословением без веры, ибо так нас учили наши учителя, и так учили их. Люди хотят слышать правду, но когда им ее рассказывают, они говорят: да это же все придумано, или вообще смеются: ловко ты умеешь сочинять. Читал я об этом в каком-то месте, в сочинении человека, жившего в этих краях. Так или иначе, не осталось почти демонов и скорлупы их, но дьявола этого, Самбатиона, так и не сумели убить. И он победил моего отца тридцать лет назад, в один из жарких дней в месяце Ав, обрушив на него водопад посреди равнины в то время, когда отец готовил этому дьяволу ловушку. Этот дьявол набирал силы из проклятий и ругательств, которые слышал, и есть у него сегодня невероятная мощь от проклятий, произносимых в его адрес на дорогах.

Много лет мы не могли определить, где был промах отца в войне с этим дьяволом. А ведь отец мой были истинным героем, который ничего и никого не боялся, будь то зверь или человек. И вот, десять лет назад прислали мне книгу из Итиля, я покажу вам ее позже, и там записали величайшие знатоки демоны из института стратегических исследований, все, что можно узнать о Самбатионе. Главный материал был собран из допросов демонов, которые были закованы в цепи из чистого серебра в хрустальных пещерах в утесах над нашим южным темным морем. Пытками, угрозами, но и умиротворением добились того, что они раскололись. Существует ключ, благодаря которому можно добраться до дьявола и убить его. Записали все в книгу. Оказывается, убить его можно, как любого беса, если знать, что на него действует смертельно. Не создают беса без того, чтобы не знать, чем его можно умертвить.

Но для этого нужен девятнадцатилетний юноша из села, соседствующего с Иерусалимом, опытный боец. Если он поразит дьявола стрелой, кремневый наконечник которой стёсан из двух утесов – одного в Негеве, другого – в Галилее, скукожится и высохнет этот повелитель тьмы и черных бездн, и умрет. И тогда откроются все реки и ручьи, которые не дают проходу евреям с запада прийти сюда и жить с нами в великой иудейской империи. Но нет у нашего Кагана достаточно денег и истинных бойцов для защиты империи, да и нет времени, чтобы отправить делегацию в страну Иудею на поиски этого села в Иерусалимских горах. И там отыскать юношу девятнадцати лет, который еще не забыл искусство войны и отлично стреляет из лука, чтобы попасть в дьявола, бесящегося среди сильных струй воды, и прикончить его одной стрелой, раз и навсегда».

Мужчины с большим вниманием слушали рассказчика, не прерывая его. Много предыдущих планов было изменено после этого рассказа.

* * *

Тем временем, девушки объявили, что купальня готова. В течение часа все помылись, и выстиранные их одежды после стирки сушились снаружи.

Домашняя атмосфера, усталость после тяжкого похода, не говоря уже о горячей воде, заставили всех провалиться в сон. В доме не было места всем шестерым, потому мужчины спали на свежем воздухе, без охраны, полагаясь лишь на собак, на покой страны Хазарии и на уверения хозяина, что псы не дадут чужаку приблизиться, войдут в бешенство до того, что перегрызут ремни.

Мужчина спали на земле, закутавшись в меховые шубы, и утренний холод их не пробрал.

Лишь с восходом солнца многие проснулись, и увидели над головами полотняный навес, закрепленный колышками в земле, так, что солнце не слепило в глаза, и не могло их уморить жаром в их шубах. Они выползли из шуб, из-под навеса, взъерошенные, сидели, протирая глаза. И смеющиеся девушки, менее стыдливые, чем вчера, говорили им: «Доброе утро, сейчас принесем вам медовые пироги и кофе.

«Нет, спасибо», – отвечали мужчины, – мы не хотим вас беспокоить и загружать лишними заботами, у нас есть своя еда».

«Какие могут быть беспокойства и заботы? – отвечали девушки. – Знаете ли вы, сколько у нас медовых пирогов? Горы».

«Мы должны продолжать наш путь», – бормотали мужчины, вспомнив, что все еще не решили, когда выходить.

«Оставайтесь еще немного», – говорили девушки голосами, в которых чувствовалась ласковость, искусно скрываемая. Тяжело было встать и вот так, сразу, покинуть гостеприимное место.

«Подождите, пока вернется наш отец и братья», – продолжали девушки, уже чувствуя, что их желания побеждают и добавляя доводы, – они вам должны еще кое-что рассказать, что важно для вас. Мы живем в этой пограничной полосе много лет, и вам следует еще услышать несколько советов».

Ну, конечно, не это было главным поводом, заставляющим их не торопиться в путь, но это давало истинным доводам верное направление, так, что причина их задержки открылась им самим.

Глава седьмая

Одну из девушек звали Дебора, а другую – Эстер. Деби и Эсти. Деби было восемнадцать лет, Эсти – шестнадцать с половиной.

«В кого ты влюбилась?» – спросила вечером Дебора Эстер деловым голосом, как бы говоря, вперед – за дело. Они сидели во дворе, в ночном мгле, после того, как мужчины ушли спать.

«Скажи ты первой, – сказала Эсти, сорвала горсть травы, и, смеясь, швырнула ее в Деби.

Деби, словно бы сама удивляясь тому, что собирается сказать, почти зашептала голосом, парящим от скрытого наслаждения: «Я влюбилась в этого, который сидел около отца, с черными глазами, кучерявого. Не так уж он красив, но есть в нем что-то, шрам на щеке («Ихс», – сказала Эсти). Он так смотрел на меня. Он думал, что я не чувствую этого. Зовут его Давид».

«Он? – удивилась Эсти. – Да, я заметила, что он без всякого стыда смотрел на тебя. Я думаю, он вообще ничего не слышал из того, что рассказывал ему отец».

И обе смеялись.

«Теперь твоя очередь», – сказала старшая. Они говорили, почти прижавшись головами, почти неслышными голосами, скорее, шевелением губ. Некоторые из слова обозначали знаками, это был древний способ девушек обмениваться словами, которые никто не должен слышать в домах с тонкими стенами, в которых проживали большие семьи, в домах, скорее похожих на общежития в дни средневековья во всем мире, особенно в Хазарии, где стены были из кожи и дерева. Это, пожалуй, были не дома в истинном смысле этого слова, а, скорее, шатры.

«Ладно, – протянула Эсти, – есть там парень по имени Ахав. У него такие гладкие щеки, золотистые волосы. Сладкий такой».

«Кто это? Я не заметила».

И они стали искать другие признаки, чтобы определить, о ком идет речь.

«Этот, который первым искупался?»

«Нет, нет, не он».

Обе задумались.

«Он спросил о чем-то отца посреди рассказа».

«Да? Не заметила», – сказала Деби.

Наконец пришли к решению.

«Я тебе покажу его утром», – сказала Эсти, что и сделала легким прикосновением к руке сестры, когда парни, слегка опухшие от сна, выползли из шуб на свет божий, раздраженные собственным видом в глазах смеющихся девушек.

Девушки уже скатывали навес, обнажая тень ночи перед рассветом над головами гостей которые все еще подремывали под укрытием шуб, влажных от росы, выглядящих горой медвежьих шкур, так, что нельзя было различить, кто под ними.

Вид Ахава в этот час не был весьма впечатляющим. Но затем явно улучшился.

Эсти Элисар, высокая, тонкая, с нежным лицом, голубыми глазами. Сестра ее более светла, во взгляде некий неуловимый блеск. Может быть, я это говорю, потому что люблю ее, гладкокожую, золотоволосую, зеленоглазую, словно зрачки ее улавливают озонные блестки зелени дальних пространств. В общем-то, я зря сказал раньше, что у той и другой голубые глаза, когда еще не пригляделся к Деби. Она не столь тонка, как ее сестра. У нее большая полная грудь, но небесно легки, словно бабочка, присевшая отдохнуть, внезапно разворачивает крылья перед глазами ошеломленного мира.

И у той и другой со всей их потрясающей красотой в хрупком и львином вариантах, нет ни помолвленного, ни жениха. Нет вообще мужчин в округе на расстоянии двухдневной скачки в сторону ближайшего еврейского поселения. В других же направлениях вообще не было ни поселений, ни единого человека, даже если будешь скакать и скакать в бесконечность.

Лежа в постелях, девушки продолжали мечтать о своих избранниках, все более в них влюбляясь.

Сколько раз сидели они всей семьей за долгим ужином вокруг стола, после того, как завершали рассказ об охоте в тот день, об извлечении меда из сот, о цветах, о сушке персиков, о высоте пшеницы в поле, об уборке и готовке, о починке крыши и конюшен. После того, как спели веселую песню о пении стрел и ржании коней, песню, которую поют юноши Хазарии у костра, после боев, когда они поражали стрелами плечи и спины врагов, как бы косвенно, всегда после укоров дочерей родителям, мол, «Что с вами?», возникал вопрос о женихах.

«Что тут говорить, – вздыхал отец, – надо переезжать жить в Кохоли. Имя отца было – Гад. Все его звали – Гади. Он любил громким голосом формулировать правильные выводы.

Всегда его упрекали за эту глупую идею – переехать в город. Но, по правде говоря, это была единственно верная идея. В том месте, где они жили, в том невероятном одиночестве, не было никакого шанса девушке обрести жениха, как и парню – найти подругу жизни. Ведь и сам Гади, будучи юношей, поехал однажды с отцом в Керчь с крупной партией заказанного меда, два месяца загорал и купался в море, там же, на берегу узнал Малку, будущую свою жену, которая сверкнула перед ним, как редкая цветная птица, внезапно возникшая из гущи деревьев.

Не будем говорить о том, что мать Малки не знала, об этом собирателе меда, который любил ее дочь в летние вечера в одном из врезанных в берег заливов, и она забеременела. Умолчим о том, что они должны были втроем, он, Малка и отец, бежать одним ранним утром, до восхода и открытия таможни и поднятия шлагбаума, за что еще Гади придется расплачиваться, исчезнуть, как монета, которая закатывается в какую-нибудь щель среди пчелиных ульев. Это он никогда не рассказывал детям. Да и вообще никому. Это необходимо было скрывать. «Ага, – скажет слушатель и читатель, – а где же пояс скромности Малки?» Поэтому лучше – ни звука об этом.

С момента ее появления в усадьбе, они не ездили никуда. Первенец их Ашер был зачат рядом с раковинами на берегу, в ворованных сумерках, и родился в их маленьком хуторке пчелиных ульев. Затем население хуторка увеличилось до четырех, с рождением нового ребенка. А позже родились и две дочери. Как говорится, Всевышний создает форму, а она, в свою очередь, творит множество форм, ведь сказано «плодитесь и размножайтесь». Отец Гади ушел из жизни, так и не увидев третью внучку, а Малка перестала рожать.

Никто из родившихся детей не умер. И так они растили детей среди зелени и цветов, среди бобовых плодов и груш, на молоке и меде. И урожаи злаков и плодов обеспечивали семью с избытком.

Купцы скупали мед и воск, трижды в год приезжая с востока, с мест человеческого проживания. Жили неделю в палатках, привезенных ими с собой. Привозили Гади и Малке вещи, которые создавались в империи, платили за товар, брали бочки с медом и воском, горы шкур, и уезжали к себе домой.

Это были недели, когда на девушек не обращали особенного внимания, за исключением новых тканей, которые они получали, медных колокольчиков или новых филактерий для молитвы. Большинство купцов были людьми пожилыми. А молодые, сопровождающие их, были рабами-турками, поляками, болгарами.

Безопасные дороги, покой, изобилие и порядок в Хазарской империи давали возможность пожилым купцам совершать такие дальние переходы на двадцати мулах, загруженных дорогим товаром, золотыми монетами, шариками бирюзы, без боязни нападения разбойников и грабежа.

Глава восьмая

В десять утра, в весьма ранний час для завершения рабочего дня, вернулись Гади с сыном на двуколке, распевая в два голоса песни.

За их спинами была поклажа, кузнечные меха, детали центрифут, которую необходимо было срочно починить. С раннего утра они совершили различные приготовления в мастерской по изготовлению инвентаря для ульев, находящейся у плотины, перекрывающий ручей, воды которого крутили колесо, отделяющее мед от воска сот. Эта же сила воды использовалась для помола, благодаря ряду машин, соединенных приводными ремнями.

«Эгей», – обрадовались они тому, увидев на хуторе молодых людей, – как хорошо, что вы еще не отправились в путь».

Гади шумно соскочил с телеги, пригладил свою рыжую бороду и приблизившимся к нему гостям сказал: «Оставайтесь до воскресенья. Сегодня четверг, завтра пятница, вы не успеете далеко уйти, как вас застанет суббота. Останьтесь, мы хотя бы сможем вместе с моей семьей составить миньян».

«Мы очень торопимся, и так потеряли здесь много времени. Не можем мы сидеть и наслаждаться в таком прекрасном месте в то время, когда граф ждет нас и своих сыновей. А муж больной женщины ждет лекарства, из дальних краев для китайского врача, у которого в сундучке редкая пыль скал. Ничто не может оправдать нашу задержку с сообщением о смерти дорогих им людей и исчезновении их сыновей».

«Но вы не сократите дорогу, если уйдете сейчас, – усевшись на толстый сруб дерева. Он понимал справедливость слов путников и продолжал говорить тихо, как бы размышляя: «Если вы останетесь здесь до воскресенья, я дам вам четырех быстрых коней. Вы сможете добраться до города вашего графа за три с половиной недели вместо восьми, так что, даже задержавшись здесь, вы доберетесь гораздо быстрей».

«Коней? – удивились мужчины. – Дай нам их сейчас. Пожалуйста».

Им надо было одолеть тысячу пятьсот километров, пересечь всю Хазарскую империю до берегов Хазарского моря, до города на самом выступе континента – Лопатина.

«Сейчас нет», – сказал хозяин, и если это выглядело как шантаж, то это именно и был шантаж. Когда живут в таком одиночестве, то шантажируют также с целью задержать людей. И еще быть может, это заставили его сделать дочери, чьи груди так вызывающе выделялись под платьями.

Он не задумывался и не собирался делать этот разговор более приятным: «Сейчас я вам коней не дам, ибо вот уже шесть месяцев я не исполнял утреннюю субботнюю молитву в обществе евреев. Я хочу видеть вокруг себя людей, закутанных в талесы. Да, я жажду исполнить эту заповедь».

И это была правда. И даже если она была неполной, довод был ясен и уважителен. Одиночество в таком хуторке на окраине Хазарской империи было воистину ужасным. И свиней они выращивали скорее, чтобы развлекаться с ними, или занимались явно ненужными для хазар вещами, которые оставляли им проходящие чужестранцы, как, например, вазы для цветов или уродливые диваны для салонов, которые они собирали для хуторян.

Мужчины сделали быстрый расчет, в котором фигурировали доводы, которые мы можем здесь привести, ибо знакомы с их мыслями, не высказанными ими вслух: «Да, субботние молитвы, когда не хватает двух до десяти участников, проблематичны. Мы должны излить чувства наших сердец перед Создателем, исповедаться Святому, Творцу мира. Кони, конечно же, гораздо скорее приблизят нас к тем, которые с нетерпением нас ждут, и нам и вправду необходимо услышать от хозяина еще данные, чтобы знать, как вернуть детей и как уничтожить это чудовище – черного Самбатиона». Доводы нагромождаются быстро.

Двое из парней кинули быстрые взгляды на двух девушек, а те вернули им взгляды и улыбки, и Дебора ловко выхватила дорожную сумку из руки приглянувшегося ей парня и крикнула: «Все, все, вы остаетесь здесь. Сумку свою ты не получишь». И убежала, громко смеясь.

«Отдай мою сумку, – рассердился молодой человек и побежал за ней, – сейчас отдай сумку».

Но она вбежала в глубину конюшни, а он – за нею. Нам хорошо знакомы эти глупости: ими отлично пользовались в те дни, как и сейчас.

Глава девятая

Конюшня была длинной. В воздухе ее стоял смешанный запах соломы, скошенных колосьев и конского помета. Шесть коней, по трое с каждой стороны, переступали копытами в стойлах. Два стойла были пустыми. Кони ели из корыт жито, смешанное с медом, что портило им зубы, но делало их жизнь сладкой и чудесной в этом небольшом местечке, затерянном на окраине Хазарской империи.

Когда Дебора исчезла в глубине конюшни с сумкой, Эстер подумала, что в чем-то прогадала: «И я должна была сделать так с приглянувшимся мне парнем», – подумала она про себя, но понимала, что сейчас, после поступка Деборы, это будет плохо выглядеть и не принесет ей никакой выгоды.

Ахав же вошел в конюшню вслед за Деборой с глупой улыбкой на лице, говоря с угрозой, звучащей уж совсем нелепо: «Отдай мне сумку, она моя».

«Она моя, она моя», – перекривляла его Деби. Удивительно, как все эти игры не меняются со временем, поколениями, расами, модами на полноту или худобу, народами и верами, переходя от всадников к морякам, от бойцов, несущих легкое оружие за плечами, до борцов за права человека, несущих записанные на бумаги декларации в своих карманах. И так же сила зеленых глаз с карими блестками не изменяется.

Она спряталась за крупом серой в крапинку лошади. Он прыгнул внутрь стойла, пытаясь протянуть руку через спину лошади, затем под ее животом, чтобы дотянуться до сумки. Но ничего не добился, вызывая еще более сильный смех Деби.

«Ага, – сказал он, – сейчас увидишь». И закрыл дверцу в стойло.

«Что ты делаешь? – испугалась Деби, глаза её заблестели. – Ты с ума сошел, дай мне выйти. Лошадь начнет беситься и побьет нас. Ты же не знаешь ее нрава. Это сумасшедшая лошадка. Спокойно, Лилит, спокойно».

«А мне все равно», – сказал он и рванулся вперед.

Она замешкалась, не успев отпрянуть, он сумел схватить ее, потянуть к себе, заломить ей руку и забрать сумку. Она закричала: «Ой, ай, оставь меня, оставь, болит же, болит».

Она потерла руку: «Уф, мог бы быть поосторожней».

«Научись не хватать мою сумку».

Она облокотилась о Пилит и погладила ее. «Как тебя зовут? Меня зовут – Дебора».

«Я знаю. Я – Ахав».

«Ахав», – протянула она, словно бы пробуя это имя на вкус.

«Можешь меня звать – Ахи. Меня все так зовут».

«Ахи», – повторила она. Это действительно звучало лучше, но ей не понравилось.

«Так вы разводите пчел?» – спросил он.

«Да. Отец мой и брат Довалэ этим занимаются. И еще пашут. Они выполняют всю тяжелую работу. У нас же, женщин, жизнь здесь весьма приятна. Не то, чтобы я была в других местах, но слышала о том, что дома переносят с места на места, и женщины должны это делать все время. Не хотела бы я жить в доме, который все время переводят, как это происходит в городе».

«У вас прекрасные кони, – сказал он, поглаживая лошадь, – и у меня должен был быть конь. Если бы это путешествие с целью привести домой детей графа завершилось удачно, я бы за это получил лошадь. Таков был договор. И с этим обещанием мы вышли в дорогу, шестеро парней, мобилизованных в городке графа. Добрались мы до чужого государя, увидели каменные дома, и не спрашивай, насколько потрясают эти строения, каменные башни, стены. Забрали мы детей, с ними еще больную женщину из нашего народа и двух итальянских евреек, которые были служанками, отпущенными на свободу. Построили мы носилки, и вышли в путь до того места, где этот дьявол прибил нас».

Деби сосредоточенно слушала. Спросила: «Сколько тебе лет?»

«Двадцать два».

«А мне восемнадцать».

«Давай, выйдем отсюда», – сказал и ухмыльнулся. – Еще подумают, что здесь что-то делаем неповадное. Родители твои, наверно, уже с ума сходят».

Легкий анализ этих слов показывает, что Ахав немного смущен и немного по-заячьи труслив.

«Пусть думают, что хотят, – сказала Дебора, – я уже не маленькая».

Несомненно, он понял намек, и следует использовать подвернувшуюся возможность ее поцеловать. Но все же он думал, что это слишком рано, и он может ее испугать, и такие мысли в этот момент ее вообще не посетили. И потому решил отложить поцелуй до другого раза. И это было плохое решение.

«Ну, давай, выйдем», – сказала она после нескольких секунд, во время которых ничего не произошло, и она поняла, что ничего и не произойдет.

«Давай, выйдем из конюшни, посидим так, чтобы нас видели, поговорим, хорошо?»

«Хорошо», – согласилась она, но без особого энтузиазма. Думала же она, примерно, так: «Почему никто меня не понимает? Что, ему требуется особое приглашение? Уверена, он просто меня не хочет. Я, вероятно, не красива в его глазах. Вот же дурак, и кому он вообще нужен. С ума сойти, какая тоска. Если в этот раз я не смогу соблазнить мужчину, когда еще представится случай, и появятся здесь такие симпатичные парни. Не должна я рассиживаться и беседовать с ним. Надо было мне выбрать кого-либо другого из них, который более расторопен в этом деле. Ведь я вначале выбрала Давида. Как я оказалась с этим здесь?»

Он окинул в последний раз взглядом коней, открыл дверь из конюшни, тут же замер и пощупал стену, разделяющую стойки. Стена был окрашена в зеленый цвет. «Что это? – спросил Ахав. – Камни?»

«Да, каменная стенка».

«Но это же запрещено».

«Глупости, кто проверит».

«Но мы же хазары, – сказал слегка сбитый с толку Ахав, – нам запрещено строить из камня».

«Ну, запрещено. Но это же только стена, разделяющая стойки в конюшне. Это не жилой дом».

«Не важно. Никакой разницы. Хазары не строят из камня».

«Если ты хочешь знать, отец, брат и мы, сестры, построили каменный дом в лесу. Я тебе его покажу. Если захочешь, можешь пойти туда жить со мной».

«Шутка», – добавила она через пару секунд.

«Ты действительно этого хочешь?»

«Я знаю? Жить там приятно, ты увидишь. Но ты, верно, хочешь вернуться в свой город. Что тебе искать в этот уединенном месте с пчелами и рыбами?»

Ахав приблизился к ней. Они еще не вышли из конюшни, лишь собираясь это сделать. Он выглянул через окно, но увидел, что они вдвоем надежно укрыты от взгляда снаружи. Сердце его лихорадочно билось от страха, что он потерпит позорный провал. И он спросил (она ясно чувствовала дрожь в его голосе): «Можно тебя поцеловать?»

«Попытайся». Шепот слышал в этом слове тот, кто умеет слушать.

Между нами, он уже собирался отказаться от затеи, и все же, слава Богу, не отказался. Нагнулся над нею, и она чуточку отступила, рискуя испортить все. Но он подался вперед, и, наконец, свершилось то, чего мы с нетерпением ожидали: они поцеловались. Обнялись и еще раз поцеловались. И еще. До тех пор, пока она, повинуясь женскому инстинкту, чувствуя грань, которую опасно переступить, ибо не будет возврата, сказала: «Ахав, хватит!»

Какое хватит! Надо было еще, и еще. Он не мог насытиться. После последнего поцелуя они вышли из конюшни, и присели на обрубок ствола, напротив корыта. Деби помахала матери, которая подумала про себя: «Что-то из этого выйдет. Уверена, что-то выйдет».

Она уже развивала в мыслях мечту матери о женихе для дочери, который будет всегда под рукой, будет вставать утром с приветствием – «Доброе утро, мама, прекрасный кофе вы сварили для меня, мама», будет молиться, благословляя и хваля утреннюю глазунью. Утром он будет объезжать дикого коня, днем начищать меч и оттачивать лук, вечером пошлет стрелы в стрижей.

После нескольких минут их беседы, возник шум у дома. Деби и Ахав пошли туда. По пути Деби обернулась к нему умопомрачительным движением всего тела и сказала: «Ну, пока, я ухожу».

«Я увижу тебя позже?» – в голосе Ахава хозяйственные нотки мешались с явным беспокойством.

«Да», – сказала она, все же не одарив его своей обворожительной улыбкой, делающей это «да» более интимным. Она поспешила войти в дом, а за ней вбежала ее сестра.

«Ну, что?» – спросила она Деби.

«Есть!» – подняла она руки в знак победы.

По сути, слово это употребляемо в настоящее время. Этот фокус используют некоторые писатели, чтобы приблизить мысли и чувства далекого прошлого, что и вправду не слишком изменились, несмотря на иное правописание и состав слов. Удивительно то, что девушки именно использовали это слово, да и парни Хазарии, имея в виду небольшие, но для них весьма важные достижения. И этот смысл сохранился до наших дней. Ну, пожалуй, в этом пункте для рассказчика этой истории была определенная легкость. Но совсем не так в отношении других бесед, дел, событий, домов, ульев, носилок, лошадей. В отношении книг, мечей, тканей, эха долин, принцев, синагог, шалунов, прокрадывающихся в конюшню, чтобы дать пинка в брюхо лошади, так, что она теряет дыхание от боли. В отношении не возведенных башен, мостов, деревянных стен, кочующих городов, фанеры, разных популярных предметов и тридцати двух образцов форм Хазарской империи, гигантского иудейского государства. И время, описываемое в этой книге – конец девятого столетия, примерно, сто лет с момента принятия Хазарией иудаизма, и почти за триста лет до ее падения.

Но почему, почему это случилось? Как эта империя пала и исчезла, и ничего от нее не осталось, за исключением конских следов на песке и следов саней на запад-северо-запад, которые покрылись травой спустя два месяца начала двадцатых годов тринадцатого столетия, и все. И ничего, кроме этого, не осталось. Не найдено и не раскопано.

Глава десятая

Деби была среднего роста. Тело сродни формам богини Астарты, ни один взгляд не оставляло равнодушным, кожа бела и чиста, как небо месяца Элул. Она захватывала сердца, вздымая их на эшафот для отсечения. Такова она была – Деби. Глаза – как два прозрачных озера. Но светлые глаза – вовсе не редкость в Хазарии. Светлые волосы спускались длинными прямыми прядями по обе стороны жизнерадостного лица. Носила она штаны из кожи. Ахав глядел ей вслед: девственность и распутство сливались в ней, обнимались и смеялись, одно на плечах другого, как две тайные подруги. Он смотрел, млея и теряя ясность взгляда от ее ослепляющей красоты, чмокая губами, словно высасывая сладкую мякоть из виноградины. Невидимая ее сторона очаровывала с той же разрушительной силой, как и видимая.

На девушке были штаны из светлой, естественной и красиво сшитой густыми стильными стежками мягкой кожи, обрамленные мехом и рубашка, белая, с воротничком и пуговицами, внушающими надежду мужскому взгляду, и вышивкой желтыми крестиками по белому фону, образующими неожиданные сочетания. На плечи был наброшен кожаный жакет, в руках она держала большой шарф, размером с одеяло из легкого пуха. Было жарко, потому она несла его в руках. Но в этих краях в это время года жарко, а через мгновении – холодно, и потому нужен был этот шарф, купленный у проезжих сарацинов.

Вид ее был ошеломляющ для того, кто поцеловал ее всего лишь миг назад. И Ахав ликовал, расчувствовался, сбросил обувь и погрузил ноги по колени в священное море. Что ж. Пока он тут и останется. Она явно отнеслась к нему серьезно. Такую девушку он никогда не найдет в другом месте. Тут он преуспел, ибо нет других мужчин рядом. Тут он царь. Ибо тут он представляет то, что есть. И как это хорошо, что он пришел сюда, в это заброшенное место, – один дом, и несколько складов, и конюшен, и коровник, и куры, место обитания которых он еще не определил. Да, и еще эти пчелы, и улья. Жалят ли они, нет? Бояться нечего. Семейка знает, как с ними обращаться. Научат и его.

Семья ее – золото. Какой отец, да и мать в порядке, и юноша-сын. Примет его, как мужа сестры, свояка. Последнее слово он произнес впервые. Видно, здесь богатство немалое. Особенно от меда. Будет и его доля приличной. Пришло время везения, очерчивающее птицами круги над ним. Осталось лишь завершить их странствие, которое пока неудачно оборвалось. От этой мысли в животе оборвалось, холодно стало ему и горько от ужаса воспоминания. Выходило, что это все же не лучший день в его жизни, каким бы он мог быть.

Глава одиннадцатая

Эсти тоже повезло. Рыжая добилась своего. Шум, который заставил Деби встать с места, где она сидела с Ахавом, и уйти в дом, по сути, был спором по поводу обеда. Давид, из мужчин-гостей, требовал прекратить лишние заботы, ибо им достаточно пары сухарей и квашеной капусты, еды, которую они носят с собой. Хозяйка возмутилась, и тут вмешался сын Довалэ и спросил: «Который час? Всего лишь одиннадцать? Я сейчас поохочусь на гусей, принесу восемь-десять, зарежем их и поедим».

«Я иду с тобой», – сказал Давид.

«И я, – сказала малышка, – иду с вами».

«Ну, так и я присоединяюсь к вам», – сказал один из гостей, лысеющий мужчина.

«Ах…» – сказала Эсти сердитым или, скорее, взволнованным голосом.

Брат сразу понял намек и сказал мужчине: «Нет, нет. Оставайся здесь. Это лишь помешает. Мы идем на очень крутой берег с глубокими ущельями. Как тебе объяснить, не будет места всем, гуси просто улетят, пока мы будем скользить в грязи».

Позже Эсти поблагодарила его за такую быструю и изящную ложь. И так они вышли с ловушками и сетями, макетами гусей и квакающими свистками. Это весьма нелегкий и не очень успешный способ охоты за гусями, ибо гораздо проще сбивать их стрелами. Но, дорогие читатели, вы ведь евреи, как и те хазары, и отлично знаете, что гусь, убитый стрелой, не кошерен. Его надо поймать живым, зарезать, а затем, пожалуйста, ешьте сколько вам угодно.

И не было лучше ловцов в капканы во всем тогдашнем мире, чем хазары, мастеров по уловкам в охоте на гусей. И, вероятно, не будет преувеличением сказать, что они по сей день являются лучшими специалистами во всем мире по изобретению самых изощренных ловушек.

В Итиле, столице Хазарии даже был исследовательский центр по изобретению ловушек, и каждое новое усовершенствование сразу же распространялось среди мэров городов, графов, деревенских аксакалов, и раввины рассказывали об этом в синагогах в специальные дни показа образцов, которые внедрялись немедленно после изобретения.

Хорошая охота это заработок, и мясо всегда было в избытке, не говоря уже о кроликах, миллионы которых развелись на землях Хазарии, но охотились за ними лишь для получения меха для домашних туфель и женских перчаток или для корма собак и кошек. Это была легкая охота при помощи стрел, ибо кроликов едят лишь псы и кошки.

Итак, вышли на охоту Эсти, ее брат и Давид. На обратном пути впереди шел брат, неся мешок с гусями, не менее двенадцать килограммов, а Давид и Эсти шли за ним, не переставая разговаривать друг с другом, словно пребывая во сне, душа в душу. Но Давид сумел еще, преодолев волнение, добиться реального успеха, спросив равнодушным голосом, сможет ли она с ним встретиться вечером?

И она ответила согласием, и голос вовсе не был равнодушным.

Он спросил, где они могут встретиться.

И она сказала: на пасеке. В темноте она зажжет факел, чтобы он не заблудился.

Но сначала была трапеза с гусиным мясом. Благословили еду, произнесли вечернюю праздничную молитву почти в составе десяти мужчин, чего давно не было в этом доме и заброшенном месте, окруженном степными звуками, голосами зверьков и кудахтаньем кур, на границе между царством дьявола Самбатиона и гигантской империей буйных степных всадников-евреев, тоскующих по горе Мория, служащих Кагану и Всевышнему.

Глава двенадцатая

Ночью, в мягкой постели, сестры делились впечатлениями до самой мельчайшей подробности. После всех разговоров, смешков, вскакивания и восклицаний типа «Не поверишь» и «С ума сойти», Деби сказала младшей сестре: «Самое смешное, что мы обменялись парнями. Ты с тем, кого я хотела, а я с тем, кого хотела ты».

«Так, в конце концов, получилось, и это вправду смешно, – ответила рыжая, и обе снова рассмеялись, и каждая заснула со своим парнем в сердце.

Следующий день был пятничным, легкий утренний туман стлался по земле. В такое утро раковины на берегу моря знают, что их собирать не будут. Мужчины встали рано и потребовали работу на хуторе, хотя бы до обеда. И было решено, что они починят забор вокруг пасеки. Мед начал накапливаться, и пчелы должны прилететь. Работали в поте лица, и когда солнце достигло зенита, послышался удар о медную трубу у дома, и все пошли есть салаты и сыры. Болгарская брынза была очень вкусной и жаль, что в те времена не было рынков.

Перед десертом – яблоком в меду, которое немного надоело обитателям дома – сказал хозяин дома Гади по наущению жены Малки: «У меня шесть коней. Два должны остаться. Четырех берите. Но вас шестеро. Двое из вас должны остаться. И я с радостью приглашаю остаться с нами Ахава и Давида».

Намек был настолько прозрачен, что кто-то ухмыльнулся, кто-то покраснел. Но после того, как это было столь ясно сказано, всем полегчало. Чудесная суббота началась зажиганием свечей и небольшим утренним походом по окрестностям. После обеда все легли поспать, наслаждаясь тихим и чистым воздухом. Вечером, на исходе субботы, ждало всех небольшое празднество – венчание Деби с Ахавом и Эсти с Давидом.

С наступлением темноты пары разошлись – одни в конюшню, другие – на пасеку. Остальные готовились к завтрашнему отъезду, пополняя запасы корма и воду для коней, соорудили седла, ибо у Гади не было достаточно седел, и легли поспать.

Рано утром они уже мчались на восток, и ритм быстрой скачки сливался в них с ритмом крови в их жилах, поглощая километр за километром зеленые пространства империи.

В первый день они лишь встретили одинокого ковбоя, который гнал огромное стадо бизонов к бойне, где с них сдирали шкуры.

Остановились на ночь, дали коням зерно, приправленное сладкими кусками сухого теста, напитанного сахаром, а сами же влезли в спальные мешки из волчьих шкур, и спали до первых лучей рассвета.

И на второй день пространство было пусто. Сто пятьдесят километров проскакали они на восток, в сторону Хазарского моря. По дороге встречались редкие хутора, главным образом, тех, кто выращивал ястребов. Иногда возникали деревеньки в четыре-пять домов, и среди них – синагога, над которой развевались флаги, и белый столб дыма поднимался над этой деревенькой, что радовало немного сердце посреди бесконечного скучного зеленого пространства, простирающегося, насколько хватало глаз.

К вечеру, готовя привал, увидели огни на холме – огни нескольких крупных сел и первого города на пути – Кохоли. Наутро, после двух часов пути, они добрались до города.

Глава тринадцатая

В Кохоли они не задержались. Городок был в стадии разборки и переноса на летнее место, и они проскакали по центральной улице, между кожаными разрисованными домами. Кохоли был знаменит своими расцветками, и рисунки на кожаных стенах отличались богатством редких оттенков синего ляписа и лазурита.

Дом кагана Кохоли уже был разобран и упакован в пронумерованные ящики, которые должны были быть погружены на колонну телег, перевозящих их из зимнего Кохоли в летний. Сам каган уже был в летнем городке. Это их спасало от необходимости посетить его и рассказать ему о своей неудаче. В этих пограничных городках каждый проезжий обязан дать отчет о своем странствии.

Помахав бегущим за ними детям и раздав мешочки с жареными каштанами, они поскакали дальше. От Кохоли уже шли ясно означенные дороги через бескрайние равнинные пространства империи с дорожными знаками на перекрестках и мостами через реки, паромами, перевозящими через озера, гостиницами с примыкающими к ним большими стоянками, синагот с тысячами молящихся, дорожными ресторанами и пивными барами. Проносились порты, верфи, посольства, судебные здания, школы, ешивы, подпольные публичные дома, городки и города. И все было построено из толстой кожи, дерева и шелка. Все можно было разобрать и снова собрать. Во всей гигантской иудейской империи не было ни одного дома из камня.

Глава четырнадцатая

Они преодолели триста пятьдесят километров вглубь империи. Оставалось еще тысяча сто пятьдесят километров до места их назначения – небольшого полуострова, выдающегося в Хазарское море, на краю которого находился город их графа – Лопатин. На тысячу пятьсот километров с запада на восток простиралась держава иудеев. И они пересекли ее, двигаясь днем и отдыхая ночами в селах.

Теперь дороги были полны караванами, отрядами всадников, сверкающих штыками и медными ярко начищенными шлемами, отражающими последние блестки лучей заходящего солнца. Школьные экскурсии обдавали внезапным шумом и хохотом. Раввины в черном шли группами. Перевозчики золота и перевозчики соли торопились по делам. Огромные площадки на колесах тянули быки, везя крупные глыбы зеленого мрамора с северных гор на юг, в Византию. Сотни длинноногих ослов, нагруженные связками шкур, также шли на юг, создавая пробки на перекрестках, через которые шел поток телег, перевозящих желтолицых рабов с востока на запад.

Везде слышались песни о козленке из Пасхальной агады, и жители домов выносили вещи на воздух, чтобы проветрить их после зимних месяцев.

Приближался праздник Пейсах. Гигантская Хазарская империя, самая большая из когда-либо существовавших в мире государств Израиля пекла мацу. В роскошных домах из шкур и кожи мужчины мечтали о курином супе и кнейдлех.

Глава пятнадцатая

Какой прекрасной была империя, какой огромной, богатой. Сколько в ней было духа, сколько мощи. Сколько духовных ценностей, сколько иврита, сколько воды, сколько зимних бурь, сколько книг. Сколько колыбелей, могил, сел, сортов белого сыра, городков и городов, мостов, бизонов, гусей, мяса, овощей, зерна. Сколько песка в мешочках с земли Израиля, сколько сортов рыб. Сколько роскоши в расшитых золотом занавесях, прикрывающих свитки Торы в синагогах. Сколько фабрик и мастерских, где ткали ковры, магазинов, где продавали шелк со скидкой женам солдат, сколько книг Торы и Талмуда в твердых переплетах, сколько масок на Пурим, хранимых в шкафах от праздника к празднику, сколько восьмисвечников к Хануке, меховых шуб и фабрик, шьющих эти шубы, сколько подсвечников. Сколько рыжих бород терлось о розовые соски и провозглашало «я люблю тебя, Эстер», Рахель, Бела, Лея, Сара, Рина, Ципора, Михаль, Плана, Хава, Рут, Ривка, о Рива моя, Рива. Сколько трав срезали, сколько фиников в подземных хранилищах, железной руды только в городе Керчи, луков, сделанных из сосны. Сколько годовых выставок изделий из соломы, нефти, географов, мусульман, христиан. Сколько бесовских голов, хранящихся в банках.

Мы говорим о девятом веке, ведь так? Семь поколений после принятия хазарами иудаизма, и семнадцать поколений до того, как поглотила их земля. Сотни лет текли потоки евреев в это чудо-страну, которая потрясала воображение иудеев в Вавилоне, Мидии, Малой Азии, земле Израиля, Египте, Болгарии, Греции, Риме, Карфагене, Галии, Испании и на берегах Французской Ривьеры.

Евреи семьями перебирались в Хазарию, женились и выходили замуж за хазар, учились есть блюда из карпа и старались отвыкнуть от некошерной икры, пока не вышло галахическое разрешение его есть. Смешение чернобородых евреев мира с рыжебородыми хазарами закончилось победой рыжих. Золотоволосые служанки, которые не сумели противостоять страсти господ, рожали детей, чьи волосы были льняного цвета, особенно у девочек. Дети проходили обряд перехода в еврейство и внесли в среду евреев много блондинов.

И ничего не помогало. Пока служанками были шведки, хозяева в любом темном углу распускали руки, несмотря на упреки жен и проповеди раввинов, которые тратили уйму времени на вопрос о запрещении вводить в беременность служанок-шведок и даже издали по этому поводу специальное галахическое постановление.

Самые красивые всадники Хазарии были блондинами. Они скакали бесконечными шеренгами, день за днем, месяц за месяцем и все не успевали обогнуть по границам всю империю, что обязан сделать хазарский всадник, чтобы получить офицерское звание. Дворцы офицеров были огромными, теплыми, высокими, прекрасно пахнущими, окрашенными в цвета, которых более в мире нет, и украшенными рисунками, несущими образцы мудрости.

Где они сейчас? Куда они исчезли? Как это случилось? Почему столь неожиданно? Почему? Так-то, исчезли. Нет их. Исчезли все. И неизвестно куда.

Глава шестнадцатая

Четыре всадника скакали вглубь страны. Дали все более разворачивались вширь. Реки, пересекаемые ими, становились все шире и шире. Попадались озера, по которым плавали легкие лодки. Все больше было земли, все больше воздуха, солнечного и лунного света. Больше неба, больше огромных туч, больше горизонтов, больше бесконечных троп.

У двух коней упали подковы, и пришлось искать кузнеца. Да и корм лошадям был дорог и съедал сберегаемые деньги, питье в дорожных кафе тоже стоило, как место в постоялых дворах для коней.

Но проблемы начались с приближением к городку Медитункира, известному производством сладостей и волчков для праздника Хануки, восьмью синагогами, зубными клиниками, пекарнями, выпекающими пончики, которые в эти дни бастовали, высоченной горой, с которой временами парили любители острых ощущение на шелковых крыльях. На подступах к городу их остановили полицейские на мулах, предупредив, что в городе свирепствует тяжелая лошадиная болезнь. На одном из поворотов дороги они наткнулись на шлагбаум.

«Сойти с коней», – приказали им люди, одетые в желтую форму служащих гражданской обороны.

«В чем дело?» – попытались поинтересоваться всадники, и, в общем-то, как-то возразить.

Но охранники у шлагбаума уже были научены опытом разговора с проезжими. Хазары были народом, не терпящим нарушений дисциплины. Потому ответ был короток, лошади были прощупаны буквально сантиметр за сантиметром, им проверили уши, зубы и даже раскатали катышки помета.

«Лошади в порядке. Остерегайтесь давать им корм, не завизированный печатью, и не давайте им пить из ручьев. Сто двадцать шекелей, пожалуйста»

«Что?» – завопили всадники. – «Это же грабеж!» – но вам понятно, что пришлось платить.

Они продолжали скакать по городу с омерзительным чувством. Деньги просто уплывали из их рук, а тут еще новые проблемы – корм и вода для лошадей с разрешения, и опять – деньги. Отчаяние и гнев слышались в их голосах. И тут в лесу, предваряющем въезд в город с таким витиеватым названием, которые не хочется повторять, они встретили Ибн-Калшана.

Около самого входа в город останавливали всех проезжих, чтобы образовать колонну. Причина этого в глубине леса была понятна. Тьма и холод, демоны, которые были когда-то, и неизвестно было, вернутся ли они. Ангел смерти, который может появиться с предложением поиграть с ним в шашки или в шеш-беш. Но в лесу, около городка Медитункира, была еще одна причина: банды русских грабителей. Город был близок к широкой реке, текущей с севера, со стороны шведов и диких русских. Пару раз корабли их тонули, и рабы разбежались по лесам, и существовали за счет грабежей проезжих. Граф, властитель города, пытался не раз их поймать, но они бежали в болота, а Каган, со всеми своими заботами, не мог освободиться, чтобы покончить с этими преступниками.

Так, что всех проезжающих собирали внутри белой ограды, у леса, и там, под листвой, все сидели и ждали, пока соберется достаточно вооруженного народа. Лишь тогда проезжали этот лес.

Когда четыре всадника приблизились к домику охраны, люди сидящие под навесами, встали и среди них один сарацин.

«Отлично, – послышались голоса, – можно двигаться». Люди взяли рюкзаки и мечи, которые висели на деревянной стене. Четверка вооруженных всадников была главным подкреплением.

«Здравствуйте, я Ибн-Калшан, – сказал сарацин, – я географ, совершаю путешествие по Хазарской империи и буду рад, если вы позволите, присоединиться к вам».

«Географ? – сказали всадники. – Все, что ты видишь, – это завершения дорог Святого, благословен Он, и если человек тебе скажет, «Я могу познать порядок мира», скажи ему «Перед человеком во плоти и крови ты можешь выстоять, но перед Царем Царей, Святым, благословенно имя Его, ты тоже можешь выстоять?»

Ответил им Ибн-Калшан мудрыми словами из великого Комментария ко второй книге Моисеевой «Вот имена…» (Исход), доказав, что кое-что познал из своих путешествий: «Три вещи предшествовали Сотворению мира: вода, ветер-дух, огонь. Вода разродилась тьмой, огонь разродился светом, и ветер-дух разродился мудростью».

«Араб? – удивленно зашептались всадники. – Что он тут делает?» Из-за долгого отсутствия они не знали, что был подписан очередной мир между иудеями и арабами в результате ужасного восстания негров-рабов, несчастных болотных рабочих, которые вырвались на волю и приближались с юга к Багдаду. Потом война на границе с Хазарией прекратилась. Арабы отступили с некоторых оккупированных территорий, вернули тысячу иудеев, которых заставили принять ислам.

И в рамках мира арабы послали географа к Кагану, описать ему землю Израиля.

Глава семнадцатая

Ибн-Калшан был невысокого роста, черноволос, усат, как предполагалось, и лыс. Голова его, круглая, как мяч, была покрыта красным покрывалом, из которого торчало два пера из петушиного хвоста. Был он, примерно, сорока пяти лет, но ему уже трудно было читать. Седой клок волос торчал на голове, в главном в профессии географа – ходьбе – он был весьма слаб, и начинал задыхаться на любом подъеме.

Был он родом с Ливанских гор, маронитской веры, но принял ислам, чтобы иметь возможность путешествовать по империи халифа. Он побывал в таком количестве стран, что если бы начал рассказывать легенды этих мест, не замолкал бы три дня и три ночи.

Вот и привезли его с гор между Амальфи и Сорренто в огромные дворцы Багдада, где он развлекал халифа популярной научной программой, за что получал приличную оплату и немало женщин, и при этом проклинал запрет, не дающий ему продолжать путешествовать. Как премию, он получил это путешествие в Хазарию.

Но перед этим вызвали в одно учреждение, приказали и попросили его представить отчет о положении мусульман в иудейской империи после своего путешествия, и он обещал это сделать. Но главной его темой было строение Хазарии, ее пресмыкающиеся и пернатые в пустынях и сорта овец, ее размеры, богатства и властители, обитающие в ней демоны, леса, реки, и вообще, вся ее история. И, конечно же, форма ее городов, специфическая архитектура ее сооружений из кожи. Он написал толстенную книгу, наполненную данными, схемами, диаграммами, книгу, от которой не осталось даже воспоминания, а, быть может, ее и не искали с достаточным упорством или же вообще намеренно припрятали. Ведь написали же современные историки в «Ивритской энциклопедии»: «Предположение, что действительно существовала независимая иудейская империя в Европе в течение двухсот лет, вызывало большое неудовольствие в христианском мире, и до начала двадцатого века многие христианские исследователи просто старались не признавать различные свидетельства этого как историческую реальность».

Вместе с тем, существовала версия в христианском мире и порой в мусульманском, по которой знали несомненно, что хазары предполагали дойти до земли Израиль и захватить ее вновь.

Глава восемнадцатая

Показал Ибн-Калшан четверке всадников документы и попросил разрешения присоединиться к ним.

«Мы очень торопимся, извини нас, лес ты сможешь перейти с нами, но мы не можем охранять путешественников».

Но Ибн-Калшан продолжал упрямиться. Ему они нужны всего лишь на два-три дня, чтобы поднять его снаряжение на гору, которая возвышается над городом. Он хочет оттуда произвести наблюдение за страной Хазарией, раскинувшейся в пространстве, и очень хорошо заплатит.

«Нет, – сказали они.

«Человек видит прекрасный столп и говорит: «Благословен прекрасный минерал, что извлечен из него». Видит прекрасный мир и говорит: «Прекрасно место, которое сотворено, – сказал Ибн-Калшан, – так что, если вы мне поможете, вы тем самым поможете Царю царей, борющемуся с бесами. И если я опишу в книге еврейское государство и его ландшафты, все будут знать, и это сохранится для будущих поколений, и за это наградит вас Господь, не говоря об оплате, которую я дам, естественно».

«Погодите, почему бы и нет, – сказал один из всадников, советуясь с остальными, – у нас туго с деньгами. И если так это будет продолжаться, мы потеряем коней или доведем их до истощения. Мы только выиграем, если потеряем с ним два или даже три дня, но сможем кормить и поить, как надо, коней всю остальную дорогу, подковать, укрепить ремни, поддерживающие их, которые от частой затяжки ранят животных. К трем вещам приводит дорога: треплет одежду, ослабляет тело и уменьшает запас денег».

«Давайте поговорим», – обратились они к географу по ходу движения каравана в темном лесу.

Он приблизился к ним вместе с юношей, высоким здоровяком, евреем из молодого поколения хазар, родом из Кастилии, что можно было определить по взгляду. Он тащил легкую телегу на высоких колесах, загруженную чемоданами, бидонами с водой, складным столом и стулом, телескопом и спальными мешками. Так они продолжали двигаться, географ-араб запрыгивал на коня, перья его тюрбана щекотали ноги всадников.

Договорились о неплохой цене и попросили половину авансом. И вот уже деньги позванивали в красном мешочке, прикрепленном к груди одного из четырех всадников, под широким поясом, пересекающим грудь.

Один из всадников дал коня географу. И они продолжали углубляться в темноту леса, образуемую высокими деревьями., между зеленью и мхом, покрывающим ветви и пни. Пугающий холод и влажность лес охватывал их печальными мыслями.

Ничего не случилось в этом походе по лесным тропам. Их было много, и они были отлично вооружены. Быть может, разбойники были пресыщены, или спали. После четырех часов движения, шестнадцати километров, деревья начали редеть, стало светлее, возникали вырубки, белели пни, и вот, лес кончился. Лишь саженцы молодых деревьев и редкие дома виделись вдалеке. И тут они увидели воды, невероятную по ширине водную поверхность между невысокими берегами.

Ибн-Калшан остановил коня и потрясенно вздохнул. «Никогда я еще не видел такой огромной реки». Вокруг алела ежевика, желтели полевые цветы.

Это был Днепр. Хазары называли его – Дан Дахзар.

Глава девятнадцатая

Они въехали в город, стоящий на берегу реки. Теперь у них были деньги, и они устроили лошадей в конюшне муниципалитета, где дали им проверенный корм и напоили, ибо они после долгого пути, страдали от жажды. Тяжелое оружие, длинные копья, луки и колчаны они оставили у стражи, охраняющей конюшни, взяв с собой лишь мечи и ножи, скорее из желания покрасоваться, чем использовать. Приближалась ночь, замолкли птицы. Ибн-Калшан обещал рассказать им об Иерусалиме, стене Плача, о реке Иордан и озере Кинерет, и вообще о многом, пока они смогут слушать. Поселились они в лучшем отеле города, приняли душ, и вышли на веранду. Комары, к сожалению, есть и в Хазарии. Цветы цвели в вазонах. Оркестр негромко играл грустные мелодии, которые сегодня мы бы назвали греческими, официанты для начала подали салаты – смесь пшена, петрушки, первых весенних овощей и раскрошенного твердого овечьего сыра. Салат этот почему-то называли весьма неприятно – «ветряная оспа», но он был вкусен.

Ибн-Калшан рассказывал многое об Иерусалиме, о могилах царей, о Храмовой горе, о Цфате, о горах Тавор и Кармель, обо всем том, что хорошо известно израильскому читателю, и не стоит о них распространяться, ибо есть весьма серьезное подозрение, что они этого вообще читать не будут. Во всяком случае, четверо хазар жадно глотали все эти рассказы. Это для них было самое интересное место в мире – земля Израиля.

Ибн-Калшан описал им историю попыток хазар захватить землю Израиля: первый поход был организован в 802 году. Землей Израиля владели мусульмане, примерно, сто пятьдесят лет, и осталось там весьма мало жителей. Каждого еврея заставили принять ислам. В противном случае заливали ему глотку горячим свинцом. Тридцать тысяч хазар собралось под командованием молодого блестящего офицера по имени Шимон, который переходил от города к городу и от села к селу, призывая каждого неженатого мужчину присоединиться к походу через перевалы Армении и Малой Азии и вдоль моря до Тира, что уже – на земле Израиля. Этот дерзкий план стоил жизни десяти тысячам иудеев. Двадцать тысяч вернулось с середины пути. Они поторопились жениться и отсиживаться тихо, не упоминая о поражении.

Лишь время от времени они цитировали из книги Бен-Сиры – «Непостижимое тебе не комментируй, скрытое от тебя не исследуй. Вглядывайся лишь в то, что тобою наследовано и не занимайся тайным». И все же, через двадцать лет, когда был организован второй поход, все двадцать тысяч присоединились к нему. На этот раз они учли опыт первого похода, провалившегося в пустынных заснеженных горах, полных хищных зверей и вообще всяких неожиданностей. На этот раз советовались и с византийцами и римлянами, которые в тот год взяли в жены цезарю девушку из хазар, и глаза всех до того вдохновенно сверкали при упоминании имени – Иерусалим, что Каган всерьез был обеспокоен, не захотят ли все они тут же перейти в иудейство.

Поход начался из порта Татан, города, который расцвел в течение двух лет, время, когда войско готовилось к походу, и построено было более тысячи кораблей. На каждом располагалось сто воинов и двадцать лошадей, много моряков и офицеров. Вышли они в Азовское море, затем пересекли Черное море до проливов у Константинополя. Длинной шеренгой кораблей прошли проливы между зелеными холмами, вышли в Мраморное море и там подняли паруса. Красивы были длинными корпусами, летящие под парусами корабли, на вздутых полотнищах которых парил нанесенный красками огромный семисвечник. И море казалось долиной, полной бабочек, на крыльях которых – символ Израиля. Жаль, что не было тогда ни вертолетов, и видеокамер, какая незабываемая картина осталась бы в памяти мира.

Флотилия остановилась в Галиполи, и римские мореходы дали наилучшие в то время карты рельефа морского дна Средиземного моря, которое римляне называли Римским, а хазары – Великим, игнорируя собственные легенды о более великом море и научные знания того времени о бесконечном море не на западе.

На корабли поднялось несколько капитанов, завезли много овощей, сухарей и свежей воды.

Это было необходимо. Редкие белые облака стояли над Родосом. Там они ели нафаршированные виноградные листья в белом соусе, сидя под масличными деревьями, чья листва была мягка, как атлас. На кораблях совершали прогулки в Линдос, заполнив порт парусами со семисвечниками, плыли по легендарному морю, прозрачному до дна, Губернатор Родоса приветствовал их и принес извинения, что не может угостить их вином, согласно еврейским традициям. И флот вышел в открытое море.

В середине пути грянула буря. Отлично выстроенные корабли, каждое из которых состояло шестисот пригнанных одно к другому дубовых досок, боролись с волнами, Но валы увеличивались. Бойцы были смыты в море, все мачты были сломаны. Когда солнце взошло вновь после трех дней бури, выяснилось, что половина кораблей пошла дно, а другая половина едва держалась на поверхности, уносимая по воле волн.

Ибн-Калшан был весьма горд этим рассказом, ибо это был апогей его географических исследований и служил прекрасным поводом для его больших расходов. Весь этот морской поход и его провал не был известен мусульманам, сидящим на земле Израиля, ни о чем не подозревающим, и спасшимся благодаря сильным последним суховеям того лета от вторжения огромного флота, планировавшего высадку в пяти местах – в Акко, Шикмоне, Кейсарии, Яффо и Ашдоде.

Нет сомнения, сказал Ибн-Калшан, впервые открыв архивы этого морского похода, что мусульмане на земле Израиля со всем войском, готовым беззаветно умереть и убивать, не устояли бы перед этим вторжением, и земля Израиля была бы захвачена иудеями.

Глава двадцатая

Не открывая глаз, проснулась Деби, чувствуя какое-то неудобство. Что-то вызывало зуд внизу живота. Она поняла, еще пребывая в тяжелом сне, что это «пояс верности».

Свет проник через окно, прорезанное в мягкой коже стены, слабо пробиваясь через занавеску.

«Уф», – сказала Деби, и попыталась передвинуть пряжку пояса верности, чтобы замок хотя бы сильно не давил. Большого облегчения это не принесло, но она продолжала спать, в ожидании, пока ее разбудят. В этом возрасте нет ничего лучше долгого сна до поздних часов дня. Эсти, лежащая рядом, спала без задних ног.

«Эта сучка может спать в любом положении», – подумала Деби, и тут же сама заснула.

Много поясов верности есть в мире. Я видел их на выставке древних инструментов пытки в Венеции. Сделаны они были из толстого железа, и формы у них были разные, начиная от грубо кованого пояса, протягивающегося между ног, до целых трусов, представляющих истинную броню. В железе были пробиты круглые отверстия для естественных надобностей, и острия вокруг этих отверстий торчали наружу. Сквозь эти отверстия невозможно проникнуть внутрь.

Что же чувствует девушка в этом поясе, и на сколько времени его замыкают? Ответов я не получил, и мое потрясение изобретательностью человека не проходило. Но это не было самое мое большое потрясение на этой выставке на водах Венеции.

Один из поясов верности был внутри обшит тонким алым бархатом, слабой своей щетиной греющим тело. Это был несколько неожиданно. Я не мог себе представить это некоторое облегчение для женщины среди всей жестокости поясов верности. Интересно, гордились ли женщины различными модами поясов верности. Интересно, показывали ли они их одна другой.

Поэтому я радовался тому, что в Хазарии не было поясов верности, сделанных из железа и их даже нельзя сравнивать с поясами верности рыцарского периода в разных местах Европы.

У хазар пояса верности делались из толстой ткани, иногда кожи. Хазары любили делать вещи из кожи, как вы уже убедились раньше. Много кожи было в Хазарии. Она была дешевой, легко достижимой и хорошего качества. Инструменты для обработки кожи были всегда под рукой у каждого. Умельцами в этом деле были каждый хазар и хазарка с детства. Делали пояса верности из кожи, но более удобными были пояса из тканей, некие подобия поясов для живота сегодняшних женщин. Трусы были несколько длинными, обтягивающими бедра, охраняя желаемое во влажном и влекущем состоянии. Сверху широкий пояс на бедрах связывал все, что ниже, и замыкал на замок шнуровку, идущую через крепкие ушка снизу вверх вдоль пояса.

«Смотри», – сказала Эсти, обращаясь к сестре, когда они получили пояса верности, и Деби подняла юбку из лоскутов кожи и покрутилась в разные стороны. Эсти спустила штаны, подняла рубаху и тоже продемонстрировала свой пояс с замком. Обе рассмеялись и с женским любопытством изучили ткань, форму поясов и поиграли замками.

Это были отличные и удобные пояса, которые мать купила им несколько лет назад. Как-то пришел караван купцов меда. Девочкам было десять и тринадцать лет. «У тебя уже большие дочери», – сказал купец, и девочки странно, победно заулыбались. «Им уже нужны пояса, госпожа Малка», – продолжил он, чуя небольшое выгодное дельце, и действительно обслужил по всем правилам. Малка заплатила ему аванс, попросив привезти два-три образца, и, конечно же, резервные ключи.

Он вернулся через год, привез пояса. Девочки был взволнованы, раскраснелись, мерили. Пояса были несколько велики на них.

В ночь, когда они обвенчались, перед сном сказала им Малка на ухо: «Пойдемте, надену на вас пояса». Девушки были смущены, это ведь был знаменательный день в жизни девушки в Хазарии. Да еще двух сестер в один день.

У Эсти был узкий таз и небольшой зад. Пояса же были шиты на более зрелых женщин, примерно, сорок шестого размера. На Деби пояс чуть не сходился. Но Малка взяла иголку и крепкие нитки, Ушила или расширила, где надо, Кончики нитей связала и закрасила швы, чтобы если кто-нибудь распорет нить, ее можно будет поймать.

Некоторые раввины и мудрецы протестовали против этой традиции использования поясов верности. Они, в основном, были из еврейских общин, пришедших в Хазарию из Египта, Италии, Греции, беженцы с земли Израиля, из Ливана, из Византии, евреи из Испании и Португалии и масса евреев из Вавилона, осевших на землях Хазарии. Другими словами, все те евреи, которые бежали в Хазарию и сумели одолеть границу, охраняемую дьяволом Самбатионом, заграждающим все входы в иудейскую империю.

«Традиция поясов верности, по сути, традиция хазарских колен с языческих времен», – говорили эти евреи, вспоминая «обычаи Аморреев».

Знатоки пользовались древней уважаемой всеми формулой, которая служила началом перехода в еврейство. Но некоторые обычаи были приятны хазарам и приемлемы ими, как, например, правила охоты и молитв, связанных с охотой, свадебные церемонии, ермолка для жениха, и покрытие головы невесты, шляпа с полями из меха у мужчин в праздничные дни. Икра. Ну, и пояса верности для обвенчавшихся девушек, от чего хазары не хотели отказаться.

Кстати, пояса верности весьма понравились девушкам по всей империи, так, что даже девушки-еврейки из общин, не родившиеся в Хазарии, просили матерей купить им эти пояса. Они носили их как знак венчания, как знак того, что у них есть кто-то, кого они любят, как знак страсти и умения воздержания. Попробуй воевать с желанием девушек и их матерей показать, что у них есть друг.

Глава двадцать первая

Весьма некрасиво сидеть, сложа руки, и даром есть свой хлеб. Ферма управлялась со всеми делами наличествующей рабочей силой: мужчиной и юношей при дополнительной помощи женщин. Малка была неутомимой в работе. Кроме тяжелых поездок и возни со всевозможными железками, она управлялась со всем. А дочери помогали ей во всем с восемнадцати лет. Сбор яиц, ощипывание перьев, чистка кожи, отлично выполнялись ими.

Раньше было у них два раба, но когда девушки выросли, рабов продали. Существуют правила, которых надо придерживаться в таких отдаленных и отделенных от городов местах девушкам, достигшим зрелости. На равных работали все члены семьи.

И все же, несмотря на то, что не было особой работы, оба жениха встали рано утром, вместе со всей семьей. Помолились, умылись и вышли в поле. Четверо собирали орехи в корзину, и весь урожай был собран в течение четверти часа. Четверо рубили дерево в лесу одним топором поочередно. Когда работали на улье, новых двух работников не покрывали сетками, и они должны были стоять поодаль, чтобы пчелы их не жалили, но это не помогало. Когда глаза их запухли от пчелиных укусов, Гади позволил себе довольно грубую шутку насчет тех, кто дает рукам волю с девушками, распространенный между пчеловодами рассказ о мужчинах, приходящих в пятницу к ним с просьбой, чтобы пчела укусила их детородный орган, который увеличивался до устрашающих размеров.

Но после двух-трех дней все обрело порядок, частично само собой, частично организационными действиями Малки, частично по инициативе Ахава и Давида. Дом был несколько запущен. Из-за того, что не было мастера по окраске кожи, к примеру, не были нарисованы, по хазарской традиции, цветы вокруг дверей. То, что было нарисовано по краям крыши, стерлось и потрескалось. Однажды утром Ахав сказал: «Если нет ничего более важного, возьмусь за покраску дома».

Это было отличное предложение, требовавшее в первую очередь изготовление кистей. Купили краски – зеленые, красные, коричневые, белые и черные. Для клея при разведении красок использовался яичный белок, его также извлекали из рыбьих костей и деревьев в лесу. О голубом цвете нечего было говорить, как и о золотой и серебряных красках. Во всяком случае, в течение двух недель все части дома, нуждающиеся в окраске и обновлении, были отделаны. Белые анемоны, традиционно рисуемые на притолоках дверей в Хазарии, розовые цикламены над окнами с сердечками по сторонам, а на притолоках окон – цепочки черных прямоугольников – все это сверкало свежей краской. Вокруг дымохода Ахав нарисовал нечто, придуманное им самим – красные и желтые треугольники, обведенные черной линией. Все это выглядело несколько грубовато. Но Ахав разбавил это зелеными прерывающимися полосками, между которыми нарисовал расцвеченные кружки горчичного цвета, этим же разрисовав все перегородки и ширмы. Он также соорудил новые перегородки, в чем помог ему Гади, распилив древесные стволы на доски и обстругав их, а затем, скрепив так, чтобы они стояли твердо и разбирались легко по необходимости.

Когда работа была завершена, отмыли пятна краски на полу, Малка при всех расцеловала Ахава и сказала «Как все красиво, никогда еще наш дом не был таким красивым в преддверии Пейсаха».

И Деби вся светилась радостью.

Он смотрел на ее улыбку, которая действовала на него, как удар, и сказал про себя: «Вечером, вечером. Все удовольствия – вечером».

Глава двадцать вторая

Пояса верности не вели к слишком большому целомудрию до свадьбы, как может подумать читатель. Даже наоборот. Из-за поясов верности, хранящих все, что внутри, делать все, что снаружи, было разрешено. Обвенчанным парам разрешено было уединяться вдвоем, даже на целую ночь.

Хотя речь не идет о совершенно вольном сексуальном поведении, разрешающем любые формы наслаждения, как до появления СПИДа в наши дни, но по сравнению с поведением людей свободных и достойных, нет сомнения, что речь идет о чем-то абсолютно ином. Поэтому никто не перебросился гневным или угрожающим взглядом, когда Деби и Ахав и Эсти и Давид поторопились покончить с яблоками в меду и положить посуду в корыто с водой, подогретой раскаленными камнями. Малка сказала: «Ладно, ладно, я все закончу». Тут же дочери поцеловали мать в щеки и исчезли в последнем свете дня, который и сам почти исчез.

Эсти и Дуди направились к ульям, чуть светящимся красными крышами, в то место, где они уединились еще в первый день их знакомства. Там лежал ствол дерева, полый внутри, куда они еще тогда спрятали одеяло. Там он поцеловал ее в первый раз и был удивлен, что она открыла рот и коснулась его языка своим языком. Он не знал, что она очень боялась того, что он подумает об этом поцелуе, что он не разочаруется в том, что она совсем ребенок и ничего не знает о поцелуях.

Несмотря на провинциальность, она все же сумела услышать несколько советов из тайно улыбающихся уст румяных славянок-служанок, проезжающих с караванами. Она также с большим вниманием выслушала пару уроков от старшей сестры после пребывания той в течение месяца в городе Кохоли. Это было в Хануку, отмечали день рождения – шестнадцать лет. Все незамужние девушки встречались в лагере, где изучали, как следует помогать старикам, как содержать кошерную кухню и постель, слушая советы жены раввина, ну, и встречались молодыми евреями. Такие встречи происходили обычно один раз в два года. Это был отличный проект, реализуемый организацией Д.С.М.О (Дружба и сближение молодежных организаций), собирающей молодежь со всей империи, созданной королевой Хазарии Сарой с целью познакомить и сблизить молодых хазар, живущих в отдаленных местах.

Это было необходимое предприятие, особенно лагеря, несмотря на то, что юноши и девушки чувствовали тоску по родному дому, порой до истерики, особенно по ночам, в палатках. Огромные дали этой страны рождали ностальгию по родным, по семье, которая незнакома нам, живущим в тесноте и близости.

В другой книге я, быть может, опишу этот лагерь: этих молодых людей, которые не переставали говорить с момента встречи и знакомства, да и спали не более двух часов, изголодавшись по обществу и не в силах насытиться. Другие же, наоборот, боялись любого контакта с теми, кто им не знаком, не знавшими их поведения во сне и до сна, их раздевания и одевания, не понимает их шуток и смеется над тем, как они, к примеру, ковыряются в носу. Третьи боялись, что если сейчас познакомятся с кем-либо, а он их покинет, они умрут от горечи.

Но я ведь сказал, что не будем говорить об этом, лишь упомянул такой лагерь. Вернемся к нашим делам и расскажем, что именно в таком лагере получила Деби некоторые понятия о теории поцелуя и раздвигания ног, и, вернувшись домой, просветила сестричку, которой повезло, что у нее есть старшая сестра. Старший брат, вернувшись из лагеря, ничего не рассказал Деборе. От нее Эсти узнала, что при поцелуе высовывают язык, при всем при том, что, кажется, в это невозможно поверить. Это она и сделала. Может, не очень ловко, не очень технично, но влажность губ, сладость языка… ой, причем тут – технично? Какое – технично?

Дуди страстно прижал ее, положив руку ей на бедро. Он был высоким, метр восемьдесят, она же, может, метр шестьдесят. Худа, как страдающая анорексией, хотя аппетит у нее был отменный. Может, это было связано с ее возрастом и строением ее тела. Он же словно бы пил через ладонь ее хрупкое, подобно бабочке, тело, ее кожу, нежную, как лепестки лютика, ее бедро и то, что округлялось и расширялось ниже, и думал, что готов отдать жизнь за одно проникновение внутрь этого тела. Он бы все отдал за это, даже не в силах думать логично, опасно ли это или нет, только если бы это было возможно. Это будет возможно, он знал, через месяц или два.

Им лишь надо найти врем, освободить неделю от работы, оседлать коней и поехать в ближайший город Кохоли, чтобы пригласить раввина, купить для венчания миндаль, покрытый корочкой соли, и другие вещи, блюда для жениха и невесты, и будет церемония венчания-хупа. Будет большая свадьба. Половина жителей Кохоли приедет караваном. Построят огромный шатер и будут в нем плясать. После праздника исчисления снопов урожая, будет свадьба.

Он скользил руками по ее бедрам, вниз – вверх, сомневаясь и удивляясь, чувствует ли она что-либо, собирал ее волосы в горсть, пытаясь убедить себя, что она все же чувствует, что он делает, касался разных мест ее тела. Он не переставал касаться ее, пока они не пришли на заветное для них место, обнялись и поцеловались. Рубашка ее развязалась, распустилась шнуровка, и вместе с нижней майкой была сброшена через голову.

Теперь в его руках было ее тонкое, податливое, мягкое тело, маленькие вытянутые, длинные груди, и соски, явно еще не созревшие, и они высились, как два небольших пончика на вершинах сводящих с ума холмиков.

Он утонул в них, в этих подушках, в этом вечном чуде, ощущая, что есть вкус в жизни, в существовании на этой земле, в смысле, который пробивает все семь небес и четырех ангелов, стоящих с погасшими факелами по четырем угла небесного города. Смысл и важность этих мгновений проносились перед Высшим Престолом и взмывали поверх него без всякой задержки. Намного выше Него.

«Минутку, минутку» – воспротивилась она, как и все девушки слишком большому напору мужчину, который невозможно умерить. «Минутку», – и она отодвинулась назад, пытаясь задержать его хотя бы на короткий миг. Отодвинуть и направить. И удивилась, увидев в его руке одеяло. «Как ты ухитрился уже взять одеяло, хитрец?» Это было умопомрачительно.

Но он с трудом улыбался, боясь испортить вечер своим слишком большим напором. Одним движением он расстелил одеяло на траве, подняв в воздух несколько листьев и катышков пчелиного помета.

Эсти обняла свое нагое тело руками. «Холодно», – сказала.

Он сбросил кожаную куртку, перевернул кверху подкладкой и тоже расстелил на одеяле. «Иди ко мне» – сказал, и потянул ее вниз, на одеяло, именно так, как миллиарды раз во все времена, и лег на нее, и она обняла его беззвучно. Им стало жарко, и кожаная куртка, используемая, как прикрытие, была отброшена.

Он кончил, истек, жалея, что не разделся полностью, жалея, что не продолжал гладить кожу девушки, чтобы продлить наслаждение, жалея, что попросил ее коснуться руками его столь победительно торчащего члена. Он удивлялся собственной глупости, почему отказался от прикосновения ее губ к нему: она ведь вчера сказала: «Только не это. Никогда».

Он опрокинулся на спину. Эсти легла сверху, вовсе не сердясь, чем удивила Давида. Он просунул руку под ее штаны, пытаясь проникнуть под пояс верности, и снова удивился крепости этого приспособления.

Она приподнялась на миг, груди ее сверкали всей своей красотой и великолепием, без всякого прикрытия, и посмотрела на его штаны, где виднелось маленькое пятно. С беспокойством сказала ему тихим голосом: «Посмотрите, это оставляет пятно на коже».

Он тоже посмотрел туда. Это были замшевые штаны, и он надеялся, что когда это высохнет, он сотрет пятью влажной щеткой. Они снова обнялись.

«Теперь мне холодно», – сказала она, потянула куртку из-под них и накрылась ею. Это был удивительный, прекрасный, незабываемый миг для обоих в тот год, в том маленьком месте, в государстве Хазарии, точно в этот сегодняшний день тысячу лет назад.

«Я люблю ее», – думал Дуди про себя и чувствовал невероятную полноту чувств. Жаль, что не сказал ей этого вслух, ибо малышка Эсти, счастливая до смешного, лежала, словно бы в сладком плену, на его плоской груди, на его поясах, которые кололи ее минуту назад, оставив синяки, и спрашивала себя, любит ли он ее. Он этого не сказал, ибо сказал вчера, но ей это нужно было сегодня. Жаль, что не сказал этого.

Ничего не случилось. Он сказал ей это назавтра, и потом много раз в течение многих лет, но почему этот идиот не сказал ей это в тот вечер. Жаль каждого случая, когда можно сказать – «Я люблю тебя», и, вот же, экономят на этом.

Она решила не спрашивать его об этом, а спросила о его братьях и сестрах. Чем занимается его отец? Чем – мать? Откуда они? Надо же рассказать своей матери, чтобы не кричала на нее: «Что? Три дня и три ночи вы вместе, и ты еще не знаешь, кто он?»

Холод становился невыносимым, и ветер усилился, неся шум древесных крон леса. Эсти оделась. И Дуди накрыл себя курткой, луна в небе была почти полной, и ярко светила. Шорохи слышались со сторона дощатого забора, но это не был медведь, а тысячи кроликов в полях, и шум усиливался время от времени, слышался визг и трепыхание, когда одна из десятков лисиц хватала кролика, лисиц, размножающихся с быстротой на кроличьей пище и жирных гусей, которых было несть числа в полях. Эти лисицы попадали в ловушки, расставленные Гади, во множестве. И он вместе с Малкой снимали с них шкуры с большой осторожностью, сушили их, растянув на досках. Вместо глаз вставляли полированные шарики черного камня, хвосты же расчесывали и хранили от любого ущерба. Ловушки были полны лисиц каждый день, и за это Гади и Малка благодарили Бога молитвой-песнопением охотников-хазар на арамейском языке, где одна строка была особенно любима и в переводе звучит так: «Даже легкую птичку без тебя, Господь, мы не поймаем».

Дважды в году, когда приходили караваны купцов за медом и воском, извлекались из склада также шкуры и продавались весьма дешево, почти даром, ибо купцы должны были заработать свою часть, продавая шкуры крупнейшим продавцам шкур.

Во всяком случае, Гади и Малка не жаловались на низкую цену, ибо и так накапливалась немалая сумма в золотых монетах и хранилась в жестком кожаном мешочке, прикрепленном внутри одного из ульев, – деньги за лисьи шкуры.

И капает мед, и цветочная пыльца сыплется на отяжелевший мешок.

Глава двадцать третья

Дуди удивил Эсти, сказав, что он из Итиля.

«Из Итиля?» – изумилась малышка. Голубые глаза ее засверкали, Губы вдохнули воздух преклонения. Уши внимают, сердце размышляет. В единый миг она поднялась в собственных глазах.

«Вот, услышит Дебора, – ликовала она в своем сердце. – И мать будет очень довольна. И отец обрадуется. Будет о чем поговорить Дудику и Дову. Ой, конечно же, мы туда поедем хотя бы раз? Ведь если я попала в семью из Итиля, я обязательно буду в Итиле».

Она была околдована столицей, дела которой вершились с мудростью, доходящей степени изумления. Итиль со всеми ее потрясающими развлечениями, спектаклями и балами. «Расскажи мне об Итиле», – попросила Эсти.

«Что бы ты хотела услышать?» – спросил Дуди. – «Особенно много не о чем рассказывать. Большой город, много мостов. Верно, каждый вечер можно встретиться с друзьями, слушать песни на площадях, не как здесь, где так тихо. Но я не очень-то любил все это там. Очень редко покидал наш квартал. Итиль хорош для того, у кого много денег и есть у него карета. Трудно жить в огромном городе. У нас кареты не было, а добираться в любое место пешком просто сумасшествие».

«Ты видел дворец Кагана?»

«Да, – ответил Дуди, – даже был в нем».

«Ты был внутри дворца?»

«Да. Это не проблема. В дни праздника Кущей – Суккот – мы встречали всю семью Кагана. Они очень симпатичны. Надо бы тебе видеть, в каких мундирах они ходят».

«Красивые мундиры?» – глаза Эсти просто излучали свет, вкушая невероятное удовольствие все это видеть.

«Никогда не видела мундиры, – пожаловалась она тонким несчастным голосом, – только на рисованных картах».

Ответ Дуди был полон удивления, этакий выдох из легких через сжатые губы при покачивании головы, примерно так: «Ого!»

Он ей рассказывал еще о регулярных войсках, о тех легко передвигающихся подразделениях, совершающих невероятно дерзкие операции, мощных знатоках и умельцах войны, умеющих пользоваться непобедимым оружием. Свободное от войны время они используют для охоты и упражнений саблями, занимаются укреплением границ страны и великими походами по захвату огромных пространств вокруг. Великим стыдом для них, для хазар, – умереть в постели, дома, а великой честью и гордостью – пасть на поле брани. Это та самая мужественная иудейская пехота и кавалерия, которая раз за разом смешивала все планы лучших из лучших шведских полководцев Последние пытались пробудить и побудить славян в их селениях кличем – «Не повышать налоги хазарам!» В руках хазарских пехотинцев-лучников оружие по дальности и силе превышает всех врагов. И эти лучники в использовании мощнейших луков достигли силы и умения, с которыми никто не может сравниться.

С детства, с двенадцатилетнего возраста, обнаруживают этих легендарных лучников, упражняясь в школах и отбирая лучших из лучших.

Когда мусульмане попытались выйти в атаку с юга, направили эти лучники свои стрелы на лошадей противника. Тучи стрел останавливали атаку еще до того, как приходило главное мусульманское войско, прочесавшего и не оставившего камня на камне тех стран, которые были на пути хазарской кавалерии, готовой рвануться в бой – всадник против всадника. И вот, все мусульмане свалились с падающих под стрелами коней, частью раненые от стрел, пришедших с неба, часть ищущие свои мечи, мечущиеся в надежде сбежать с поля боя.

Все эти воинские описания подходят беседе юношей, и, конечно же, навели скуку на малышку.

«Чем занимается твой отец?» – напрямую спросила Эсти.

«Отец преподает Тору, Пророков и Писания», – сказал Дуди, и стало ясно откуда у него это имя, и еще Эсти поняла, что семья его не из больших богачей. И сам по себе возник ответ на вопрос, который ее удивлял: почему у него нет коня.

Есть вещи, которые Эсти, сельчанка, не знала. Цена лошади невысока. Но содержание его в больших городах было дорогим, где особенно дорого стоили конюшни, да и цена ржи и овса была немалой. Конь, как и машина, требует пищи, едут на нем или не едут, так, что молодые люди в городах только из богатых семей могут себе позволить иметь коня.

В этом причина, что Дуди присоединился к этому походу из Лопатина в дальний дворец, за пределами границ Хазарии, цель которого была простой: вернуть двух детей графа семье. При возвращении граф обещал, что каждый получит коня, а также место в конюшнях Лопатина на берегу моря, Хазарского моря, корм для коней на три года, лечение, слежение за копытами и расходы на небольшие каждодневные поездки, выдаваемые конюхами графа.

Обо всем этом Дуди рассказал ей простым и сухим языком в тот холодный вечер. О Лопатине сказал только, что это «красивый город», не упомянув насколько он прекрасен на холме в сердцевине Хазарского моря. Стоит он в конце узкого полуострова, подобно пальцу, протянутому вглубь вод, полному солнца и тишины, на вершине холма, в конце этого пальца земли.

Это город многих дворцов. Шеренги флагов развеваются над крепостью, обращенной в сторону моря. Ухоженная улица ведет к дворцу графа, вокруг которого множество грядок нарциссов. Они огромны и расцветают именно в эти дни – дни Песаха.

Глава двадцать четвертая

Ахав проснулся. Ему было жарко под шкурой. Сильное ощущение продолжения сна захватила его. Это был физически ощутимый сон, казавшийся истинной реальностью. Запоминать сон Ахава учил отец: сначала запомнить его с закрытыми глазами, а потом вторично, открыв глаза. И так закреплялся сон при свете дня.

Позднее, вечером, он сел за стол и записал сон, и все же не сумел закрепить его во всех подробностях.

Сон. Ночь в медовом доме Деборы. 13 апреля 862 года.

Я и еще она, незнакомка, на берегу очень широкой реки. Второго ее берега не видно. Дугой вспрыгивает над водой рыба, за ней – другая. «Смотри», – говорю я, указывая на прыгающих рыб. Воды темны в верхней своей части, да и рыбы прыгают странным образом. Очень медленно, замирая в высоте, и столь же неестественно медленно падают обратно в воды, словно совершая кульбиты.

Хорошо видна темная красивая рыба и воды подобны маслу. Я оглядываю реку. Высокий берег разрушается, а я на кромке вод, и незнакомка – в длинной вязаной юбке – рядом со мной.

Я не знаю кто она. Она не имеет никакого значения. Она – мимолетная гостья, беда мне, когда пишу о ком-то на бумаге, ибо во сне она была как ничто, но записанная, она обозначится более ощутимо для того, кто найдет эту бумагу. Она была ничто, только рядом на миг. Слышишь, Деби, только тебя я вижу во сне физически ощутимо, лишь ты не мимолетна.

Я гляжу на воды, и они становятся прозрачными на глазах, и ясно видны снующие рыбы совсем близко от моего лица. Карпы выглядят несколько более изящными, чем в реальности, но очень вялы, ибо они под водой, и угол зрения сверху, на уровне поверхности, не дает возможности видеть рыб. Этому мешают еще и мутные воды, и вообще вокруг сумрачно. Но воды уходят в пучину, и вся река падает наискось, или это я спускаюсь как-то очень размыто на место, ниже уровня реки, и вот, вижу вглубь. Огромные рыбы снуют, уплывают, исчезают в дальних водах, то возвращается к моему лицу, и головы их круглы, подобны голове щенка. Они бесцветны, черно-белы.

Еще предметы плавают в воде, и ясно, что это рыбы, похожие на предметы.

А воды становятся все прозрачней и просвечиваются, и видно вглубь, до самого дна, которое не в середине реки, а ближе к берегу, и там стоят черная овца и смотрит на меня. Она черна и курчава. И она настоящая, но кажется на миг подобной муляжу овцы. Чернота ее подобна углю. И шерсть ее окрашена словно индийскими чернилами. И глаза овцы черны. И она смотрит на меня из глубины вод. А воды стоят напротив меня стеной, а я на одном уровне с дном реки, и черная овца там, и у меня ощущение тайны. Вокруг овцы снуют рыбы формами, схожими с домашней посудой.

Река стоит перед моим лицом почти вертикально, давая ощущение неудобства, и я поднимаюсь по берегу. И незнакомка в длинной своей юбке поднимается со мной, рискуя измазаться в грязи берега. Стена берега отвесна и разрушается на глазах. Земля его неприятна и корни торчат из нее. Бежит пес, и ремень от ошейника тянется за ним.

Мы поднялись наверх, сидели на краю тропы, и сон кончился.

Глава двадцать пятая

«Что ты пишешь, Ахав? – спросила его Дебора и зажгла сразу несколько свечей. С воском никто не считался. – Почему ты пишешь в темноте?»

«Я записываю сон», – сказал Ахав и рассказал ей его.

Деби слушала, широко раскрыв глаза. Попросила еще раз описать овцу в глубине вод. Ахав запутался в описании. Слова не подходили к виденному, исчез ритм и певучесть видения во сне. Но он сказал несколько обрывочных предложений: «У женщины было несколько привлекательное, нежное, заостренное в чертах лицо, тоже черное. Ноги тонкие, как черные палочки книзу. И она смотрела на меня, она была целиком как один взгляд».

«И она что-то просила, ты думаешь?» – спросила Дебора.

«Да, это так выглядело. Это был, вероятно, просительный взгляд или, быть может, удивленный. А честно, я не верю в сны».

«Не надо слишком верить, и тут ничего нет, что можно расшифровать. Ясно, что исчезнувшие дети не дают тебе покоя, это отчетливо выступает во сне. Овца в глубине вод».

«Нет, – протянул Ахав, – н-е-е-т. Какое это имеет к отношение увиденному. Обычный сон».

Дебора замолкла, несколько уязвленная, приблизилась к нему, поцеловала его в щеку, уткнулась в нее лицом. И так они замерли, он – на стуле, она, прижавшись к нему, даже, когда вошла Малка со свечой из соседней комнаты, увидела их и вышла.

Так или иначе, они разжали объятия, и Дебора взяла лист с записанным на нем сном, прочла. Ахав усмехался про себя, ожидая, когда она дойдет фрагмента, где она упоминается. Улыбка появилась у нее на лице, когда она дошла до этих строк, посмотрела на него, хлопнула по плечу:

«Что ты обо мне написал?» – в голосе ее были нотки ликования и счастья.

Она вернулась к тексту, спрашивая: «Еще что-нибудь обо мне написано?»

«Нет».

Она дочитала до конца, отложила лист и сказала: «Прекрасно написано».

Снова вошла, и более уверенно, Малка, затем вышла, взяла медный таз из ящика, где хранилась посуда, вернулась. Руки ее были в тесте, на ладонях два яйца. Сказала Деборе: «Принеси мне, пожалуйста, маленькую сковородку, но не опрокинь ее».

Дебора открыла крышку сундука, в котором разложена была в аккуратном порядке кухонная посуда – кастрюля в кастрюле, покрытые лоскутами кожи. Маленькая сковородка лежала в большой сковороде, ручки – отдельно, чтобы сэкономить место. Отдельно – формы для пирогов, взбиватель пены, кофеварка.

Она взяла маленькую сковородку, злясь на мать. Какое еще замечание та может сделать, если сковорода наверху? Она привернула к сковороде ручку, закрыла крышку сундука, которая, слава Богу, легла точно, куда надо. Сколько раз она немного застревала, и тогда не проходило секунды, как должна была сказать: «Ты нехорошо уложила вещи внутри».

Дебора понесла матери то, что та просила.

«Ты должна видеть, как он прекрасно написал», – сказала матери в кухне, где все раскалилось от плиты, – он описал приснившийся ему сон и обо мне там тоже написал».

Дебора вернулась к Ахаву, и они начали говорить о чем-то незначительном, но тут вошла любопытствующая Малка и спросила: «Можно прочесть то, что ты написал, Ахав. Дебора говорит, что это очень красиво».

«Мама!» – сердито сверкнула глазами Дебора в стороны матери.

Но Ахав сказал: «Да, все в порядке, вы можете это прочесть, мама Дебори».

«Дебори? – подумали одновременно Дебора и Малка. – Он решил звать меня Дебори. Что вдруг?»

Малка прочла и сказала: «Да, прекрасно написано». Замолкла. Потом добавила: «Когда ты собираешься поехать, чтобы вернуть похищенных детей? Мы должны это знать до свадьбы».

«Детей? – изумленно спросил Ахав. – Я не знаю».

«Разберись поскорее, – сказала Малка, взъерошила ему волосы и добавила, – я сегодня делаю пирог со сливами и персиками, это последний пирог перед Пейсахом. Знайте это».

«Прекрасно!» – крикнул ей вдогонку Ахав, а когда та исчезла за дверью, тихо спросил Дебору:

«Что она хочет от меня?»

Дебора накручивала на палец волосы и смотрела на пламя свечей. Была определенная опасность в этом вопросе, словно он спрашивал ее, кто друг и кто враг, и надо было выбрать между матерью и ним. Она не ожидала такой ситуации, вкусив в этот миг вкус неизвестности и непонятности. Снаружи снова подул сильный ветер, дом из кожи и дерева заскрипел всеми частями. Деби не ответила на вопрос. Во всяком случае, не прямо.

«Я надеюсь, что ты быстро вернешься», – сказала она и посмотрела на него сквозь волосы, поблескивающие в слабом пламени свечей.

Ахав не был уверен, что понял сказанное матерью и дочерью. Что они имеют в виду. Чтобы они с Давидом поехали возвратить детей? Никогда так не думал и ничего такого не говорил. Я лишь жду, чтобы четверо добрались до Лопатина, рассказал графу, и тогда пошлют воинское подразделение бойцов под командой офицеров, и они сделают всю работу. Если попросят, чтобы я присоединился к ним, естественно, возражать не буду, но в одиночку против дьявола Самбатиона?

«Четыре ветра есть в мире, – размышлял про себя Ахав, – ветер с восточного угла, ветер с северного, южного и западного углов. С восточной стороны возникает свет, и приходят кони. С юга приходят благословения из Иерусалима. С севера приходит снег и рабы. Западный угол Всевышний не достроил до конца, сказав: каждый, кто считает себя существом Божественным, пусть явится туда на запад, где всяческая бесовская нечисть, облачившаяся в облики культурных и красивых людей. Там – место привидений, демоны, крестов, и оттуда все дурное выходит в мир».

Ответила ему Дебора, знакомая с этим определением, родившимся из страха перед Западом и связанным с ним запустением, и все же удивившаяся тому, с каким изяществом и даже вдохновением выразил Ахав, причем спонтанно:

«Если ты уедешь, я буду в тревоге, и если останешься, буду тоже в тревоге. Другими словами, нет у тебя другого пути, кроме дороги на Запад».

«Не тревожься», – сказал Ахав. Но в воздухе, несмотря на шум ветра, можно было услышать его словно надтреснутый голос, который бывает, когда словами пытаются скрыть истинное ощущение, некую фальшь в любящей душе, и в первый раз отдаляют ее и строят, в общем-то, из ничего – стену.

Деби снимала ногтем натеки воска с подсвечников и бросала их специально предназначенную для этого посуду, про себя повторяя к каком-то сонном парении: да, да. Да, да.

Глава двадцать шестая

Пять сундуков одного размера было в каждой семье среднего достатка в Хазарии. Надо сказать, семей такого статуса в Хазарии было больше в те времена, чем в Англии, Испании, Италии и даже в Константинополе. Только, быть может, в Багдаде было больше богатства у жителей, но зато намного меньше свободы.

Каждый из пяти сундуков весил, примерно, тридцать килограмм. У каждого было две ручки по сторонам. Сундуки были деревянными, украшенными неглубокой и незамысловатой резьбой. По верхнему и нижнему краям сундука проходил также резной рельефный карниз.

Один сундук был предназначен для кухонной утвари: кастрюль, сковород, форм выпечки. Все это было разложено по постоянным местам. Всего предметов было пятьдесят восемь, включая ручки утвари.

Во втором сундуке хранилась столовая посуда – тридцать жестяных тарелок, две вилки, стаканы, подносы, множество ножей, кубков, молочница и кофеварка. Все, что необходимо для трапезы, за исключением скатерти, которую хранили отдельно, не в сундуке.

Третий сундук был поделен в ширину тремя перегородками. В одном отделении находился жесткий кожаный бурдюк, извлекаемый за ручку. Во втором – инструменты для шитья и вязки, набор шил, пуговицы, гибкие жилы, употребляемые вместо современной резины, нитки, ткани и закрепки.

В следующем отделении – рабочие инструменты: молоток, сверло и топор, небольшая пила, клещи и скальпель, гвозди в нумерованных коробках. Каждая вещь имела свое место, и даже рисунок. Также здесь находились приспособления для обработки кожи, чистки, скребки, резки и сшивания, в общем, в всего того, что знают лишь кожевники, занимавшиеся шкурами белок и медведей.

В четвертом сундуке были книги. Тора, Пророки и Писания, книги с образцами вязки, книги сказок для детей, и книги о жизни и похождениях великих королей Хазарии, их войнах, народах, которых они покорили, письменные принадлежности и кисти для живописи.

В пятом – предметы для Пейсаха, которые извлекались один раз в год, после того, как весь дом перевозили в другое место – летнее. В сундуке Гади и Малки было много серебряных вещей, подносов, среди которых был главный пасхальный поднос для всего, необходимого в праздник.

За неделю до Пейсаха дома разбирались – на столбы, перегородки, части крыш, трубы, окна и двери, – и все это переносилось на новое место, иногда на расстояние езды в четыре-пять дней. Здесь все собиралось заново, чистилось, исправлялось, красилось и промасливалось.

Так переносили дома, лавки, конюшни, овчарни, улицы, деревни, целые города, и все по «руководству из Итиля».

У каждого поселения было зимнее и летнее место, и в Пасхальный вечер – седер – вся семья сидела за праздничным столом в новом – летнем месте Застилали стол белой скатертью. Зажигали свечи, лампы, фонари. Приносили горькую зелень, пропеченный кусок мяса с косточкой – «зроа», крутое яйцо, смесь тертых яблок, орехов и корицы – «харосет». Читали пасхальную Агаду, преломляли мацу, сидя в доме, абсолютно очищенном от всего квасного. В столице Итиле оставались на службе полицейские, дежурные из правления города, работники срочной помощи, больниц. Полиция следила за иностранцами, наплыв которых наблюдался во всех городах Хазарии. Мусульмане, викинги, китайцы и славяне, дикие печенеги, римляне и греки. Следили за тем, чтобы часть как бы исчезнувшего на лето города не была приманкой для чужестранных правительств, и чтобы не оскорблялась святость Всевышнего.

В Итиле речные станции оставались на местах, чтобы следить за мостами над семьюдесятью устьями, впадающими в Хазарское море. Это было семьдесят рек, петляющих, окружающих и пересекающих Итиль, тридцать с востока, тридцать с запада, и десять проходящих через сады и парки, окружающие Итиль, который и вырос на десятках островов между этими реками. И вся эта, в общем-то, хрупкая и сложная система требовала постоянного надзора тех, кто знал нравы этих рек, их течение и внезапные подъемы уровня вод. В первые дни, пока не упорядочили эти станции надзора, было много наводнений и заторов.

Также требовалось дежурство в ключевых местах сети каналов и арыков, орошающих поля риса вокруг Итиля. И гневались люди, хранящие традиции Хазарии, правила кочевья, их порядочность и красоту, на этот огромный, блистающий изобилием и богатством город, развращающий и лишающий души чистоты. И не говорите, что нет ничего в этом особенного, сердились мудрецы Хазарии, все это в глубокой степени непорядочно, и вы еще за все это дорого заплатите.

Есть еще места поселений, отличных по своему характеру – пограничные города на востоке, стоящие против кровожадных, любителей убивать, степных племен. Также и на юге, в высоких неприступных горах, в крепостях на утесах, в ловушках перевалов против мусульман, которые невозможно оставить без охраны, даже если сейчас повсюду спокойствие и мир.

Но во всех остальных местах разбирают дома, выбрасывают все ненужное, что собралось за шесть месяцев лета или шесть месяцев зимы. Размягчают в печи окаменевшую грязь, извлекают из нее все железное – трубу, двери, решетки. Все это загружают на телеги с высокими колесами, включая части дома, пять сундуков, постельное белье, подушки, пару игрушек, с которыми дети не могут расстаться, пищу в дорогу, и отправляются в путь.

Дети в венках цветов идут впереди и разбрасывают литья мяты и лимонные корки по сторонам, за ними идет ансамбль девушек, на головах которых короны из перьев и цветов тростника, танцуя в ритме барабана и шофара и выкрикивая «эй, эй» и «го-го-го», воздымают руки и подпрыгивают в знак почета идущей впереди них и возглавляющей этот пестрый хоровод всегда – жены воинского командира этого поселения или другого военачальника.

На военной базе девушки тренируются целый месяц до выхода в дорогу, иногда до трех часов ночи. Родители беспокоятся, приходят узнать, почему их дитя не вернулось домой до трех утра, да еще из военного лагеря, и находят дочерей на сцене столовой, измотанных, потных, и руководительница ансамбля заставляет их вновь и вновь повторять одновременное поднятие и всплеск рук.

Вслед за ансамблем девиц Хазарии несут в паланкинах уважаемых людей страны широкоплечие рабы, в основном, шведы, или болгары и поляки, венгры, и печенеги, и турки. Иногда несущие паланкины устраивали пляски перед очередной остановкой или новым выходом в путь. И это приводило к тому, уважаемые хазары со слабой печенью страдали от рвоты.

Но не было возможности возразить громким крикам народной массы, окружавшей паланкины известного раввина, старосты села или главы полиции и требовавшей: «Пляску! Пляску!»

Малыши, идущие во главе каравана, обычно уставали до первой остановки, и у них не оставалось не листьев мяты ни лимонных корок.

На остановке их ожидал небольшой лагерь, шатер штаба и множество лотков, продающих горячие напитки, молоко с медом и пироги, булочки с сыром и зеленым салатом.

Покупали все, пили и ели. Матери забирали детей, часто жалуясь, ибо дети Хазарии клялись перед таким походом, что будут идти во главе каравана до нового места. Но каждый раз, и так во всех переходах тысяч поселений, в течение всех четырехсот лет существования империи, они выдыхались до первой остановки, и все возражения и протесты были впустую. Матери, которые видели своих детей уставшими, проявили упрямство и победили. И дети после первой остановки сидели тихо на телегах, сердясь, что им не дали возможности продолжать, но ножки их действительно устали после восьмикилометровой двухчасовой интенсивной ходьбы.

И теперь девушки вели караван, но на второй остановке и им было дано указание разойтись по семьям, отдохнуть, умыться и ждать поздних часов после полудня, когда их снова вызывали четырьмя звуками шофара. И они снова утраивали шум и представления на восьмикилометровом отрезке, который предстояло пройти в этот день и войти с песнями в ночной лагерь.

Все оставляли телеги, расстилали спальные мешки. Мужчины в талесах собирались на вечернюю молитву, а вокруг стояли женщины, смотрели и немного сплетничали.

Затем разжигали костры. Продавцы передвижных лотков драли три шкуры, отлично прокручивая свои дела, соблазняя вкусными изделиями из квасного теста накануне Пейсаха.

Становилось поздно. Молодые, одолевали естественную усталость, оставаясь вокруг костров, пили пиво, загипнотизированные языками пламени, но, в конце концов, и они оставляли костры, и это происходило обычно на второй-третий день похода, ибо дорога сильно утомляет. Засыпали на бизоньих шкурах, перебирая пальцами шерсть и взволнованно поглядывая на красивых девушек перед погружением в сон. Тишина и мгла накрывали всех, и звезды с высоты с любовью поглядывали на них. Если начинался дождь, быстро разворачивали легкие временные крыши и вычищали грязь, попавшую между пальцами ног.

Глава двадцать седьмая

Такой переезд из зимнего города в летний длился от двух до шести дней. В конце похода их ожидали дома в новом поселке, которые в большинстве своем были возведенные на том же обозначенном месте, как в предыдущие годы. И так в течение дня возникал поселок с теми улицами и номерами домов и теми же перекрестками, и он существовал полгода, а в увеличенный лунный год – семь месяцев.

Всегда были небольшие изменения. Семья, которая прибавилась, и значит возникал еще один дом на околице, или разбогатевшая семья купила у кого-нибудь более почетное место, и там возводила дом, расцвеченный с большим вкусом, более крупный загон для коз и более крупную конюшню, более изящно отделанные двери, больше флагштоков для стягов из большего количества шелка.

Или кто-то умер, кто-то развелся. Обо всем этом многое можно было найти в написанных семейных хрониках. Летний и зимний город были абсолютно одинаковы, как близнецы. Сам переход давал возможность хазарам избавиться от всего ненужного хлама, который накапливается без всякой нужды, так боролись с грехом накопления.

Самым прекрасным периодом был месяц Нисан, в котором до тринадцатого числа завершали возведение города и или села. Весна ликовала, заваливая мир цветами, сладким ароматом, птицами, и приближающийся пасхальный вечер придавал особую праздничность новому началу жизни. Это особое чувство, по которому скучали хазары, находящиеся далеко от дома по торговым и дипломатическим делам или будучи военными советниками в далекой Византии, Багдадской империи, Швеции. Или позже, когда уже не было их домов, и все было стерто водопадами забвения, они тосковали и плакали, когда ветер приносил знакомые запахи, но они уже не помнили, что это, почему и зачем.

Стерлись из памяти месяцы Ав и Элул, как говорится в знакомой песне. Кстати, строка хазарского поэта докатилась через неизвестных путешественников до Испании. Там услышал ее рабби Шмуэль Анагид, внес ее в свое стихотворение, затем это сделал поэт Натан Йонатан, а музыку написал композитор и певец Цвика Пик.

Тогда, в месяце Тишрей, за два дня до Судного дня, выходили в осенний путь к строительству зимнего города. Обычно, это была дорога на юг, но не всегда, порой спускались с горы в долину или уходили с берегов замерзшего озера в глубину страны, на восток и на запад и даже на север. Если эти переезды были в дни Суккот, то, конечно же, строили шалаши. И были такие города, местечки, села, возникшие в последние пятьдесят лет, которые планировали переезд именно в неделю Суккот, и заповедь сидения в шалашах, покрытых еловыми ветвями, благодаря этому выполнялась с большей прилежностью, согласно постановлениям мудрецов, блаженной памяти.

Каким великолепным было это странствие в Суккот, сколько пелось песен, сколько праздничных трапез под еловыми крышами, сколько танцев по кругу, парами, плясок с саблями, сколько соревнований по бегу с охотой на кролика, которого надо было поймать голыми руками, сколько упражнений с кинжалами, с луком и стрелами, по вечерам, в темноте. Сколько чудесного исчезло, и не было зафиксировано, и никто даже не верит мне, что это было, считая, что я все это выдумал. Они уверены, что ничего такого не произошло, и ничего такого не делали миллионы евреев в гигантской империи в течение четырехсот лет.

Глава двадцать восьмая

Напротив дома пчеловодов Гади и Малки расцвело вишневое дерево. И это было ясным знаком для каждого, что Малка и Гади не переносят свой дом в другое место.

Были и такие среди хазар, что не совершали это кочевье и оставались на месте летом и зимой. Есть ли в этом некое равнодушие к традициям? Нет. Это было определено заранее: пчеловодам оставаться на месте. Потому дом этот стоял на месте уже два поколения. И все же нельзя было обойтись вовсе без чего-то, связанного с кочевьем. Дом разбирался, все доски обстругивались заново, матрацы наполнялись свежим мягким сеном, снова выверялись размеры матрацев – восемьдесят на метр восемьдесят сантиметров – и этим решалась величина дома. Все было сдвинуто с мест, стены разобраны, кожа вычищена, каждая деталь пронумерована и перенесена на расстояние десяти метров.

Все это время жили под открытым небом. На третий день дом был вновь собран, каждая деталь была чиста от крошек квасного, и много накопившихся вещей было выброшено за ненужностью. Конечно, это не шло в сравнение с числом таких вещей, от которых избавлялись, перевозя дом на расстояние в шесть дней пути – на лошадях, ослах и верблюдах.

Домохозяйка в Хазарии предпочитала использовать лишь необходимые вещи. В доме у Гади и Малки скопилась уйма ненужных вещей по сравнению с другими домами, да и пчелиное хозяйство обросло множеством таких предметов. Потому Дуди сказал: «Давайте построим склад».

Вооружился топором и пилой, начертил план, и перед приходом Пейсаха рядом с домом уже стоял склад величиной с дом.

Рыжая Эсти не отходила от Давида все время, пока он сооружал склад, подавала ему инструменты и обтачивала зубцы досок, входящие в зазоры при скреплении стен, все более влюбляясь в его сноровку, в движение его руки, орудующей молотком, в умение ловко вгонять одну доску в пазы другой, и даже в жест, которым он отирал пот. Каждый раз, когда он отрывал глаза от работы и встречался с ее глазами, она молила про себя, чтобы он встал, оставил работу, клещами раскрыл бы пояс верности и сделал бы ей тут же, на месте, маленького Дудика.

Работа была завершена, пояс верности остался нераскрытым. И тогда Эсти сказала ему, после того, как все присвистнули от восхищения, увидев постройку: «Почему бы нам не перейти сюда жить, любимый?» Так она называла его – «любимый» «Куки». Эти клички доставляли ей удовольствие.

Дуди улыбался широкой улыбкой: «Да, перейдем сюда, когда поженимся».

«Глупости, – сказала Эсти, – пока поженимся, пройдет много времени. Ведь это будет после вашего возвращения».

«После возвращения?» – удивился Давид. Он чувствовал, что есть нечто, чего он не понимает.

«Да, любимый». – И он понял до того, как она завершила фразу. – После того, как вы вернете детей».

«Я…я не думаю, что мы едем, чтобы привезти детей», – забормотал Дуди.

«Нет?» – пришла очередь Эсти удивляться. Неожиданная радость окатила ее с ног до головы.

«Нет, – сказал Дуди, – это не в наших силах. Мы не те шесть храбрецов. Вся идея в том, чтобы добраться до графа в Лопатин, и он решит, что делать».

«А… – разочарованно протянула Эсти. – Он, несомненно, прикажет вам вернуться искать детей. Он вас накажет за то, что не сразу вернулись. И сердиться будет, главным образом, на тебя за то, что ты остался здесь. Ты попадешь в тюрьму на острове среди Хазарского моря».

«Я так не думаю, – сказал Дуди и мороз прошел по всему его телу только от мысли, что он попадет в тюремные подвалы, вырубленные в скалах острова в Хазарском море, пронизываемом сильнейшими ветрами. – Я думаю, что пошлют войска. То, что произошло, не относится к делам, за которые отвечают душой, кровью, головой. Мы не солдаты и это не военный приказ».

«Кто же вы?» – спросила Эсти, радоваться ли тому, что мужчина ее не боец и потому целиком принадлежит ей, или быть этим разочарованной.

«Граф собрал нас в Лопатине» – сказал Дуди. – Мы были просто парнями, которые разгуливали в городе, не кавалеристы, не следопыты, не бойцы-профессионалы. Он дал нам оружие. В общем-то, кое-что мы знаем. Каждый из нас отслужил в армию положенный год, и мы все – хазары, и со дня совершеннолетия – бармицвы – проходили учения. Но вместе мы просто компания юношей, которые хотели выполнить не такое трудное задание, получить оплату и купить коней. Мы не боимся грабителей и шведов, этих мы одолеем. Но с воинством демонов мы справиться не можем. И никто не может это от нас требовать. Мы сделали все, что смогли. Нельзя нас обвинить в том, что мы не попытались освободить детей из рук этого чудовища, от этих созданий мрачных глубин, этой массы бледной немочи в гнилых провалах, далеко от стран нормальной жизни. Достаточно было боя, который мы вели с войском черепах этого дьявола, неестественно и пугающе огромных, болотных черепах, исходящих слюной. Я думаю, что нас лишь похвалят за все, что мы сделали».

«Надеюсь», – сказала Эсти. Они зашли в склад. Вокруг была тьма. Свет едва пробивался в щели окон, и в отверстие трубы виднелась листва деревьев. Он прижал ее тонкое тело к себе, сосредоточился на ее бедрах, приподнял над полом, и через десять минут объятий, кончил, неожиданно, не в силах сдержаться. Тело ее пылало. Что сказать, большое свинство – эти пояса верности. Она попросила его лечь на нее, извиваясь под ним непонятными ему движениями, и вдруг затихла. «Мне было хо-рошо-о» – сказала.

Он был изумлен.

«Сколько женщин – столько колдовства». Затертое это выражение в Хазарии обрело новый смысл. Впервые он понял, что девушка может сделать что-то для собственного удовлетворения, без мужчины. Впервые этот секрет открылся ему.

Дуди не знал, как отнестись к этому. Он попытался вытеснить из сознания то, что отдалило его от Эсти, а, может быть, наоборот, приблизило. Он обнял ее крепко и думал о ней только хорошее.

Глава двадцать девятая

«Скажи мне, что они себе думают?» – сказал Гади жене Малке перед отходом ко сну, лежащей рядом на их супружеском матраце.

Малка едва дышала от усталости после всех этих приготовлений к Пейсаху, нервы сдавали, и потому следует простить ей резкость ответа:

«Не вмешивайся».

«Не вмешивайся, не вмешивайся. Это плохо кончится. Они не могут здесь сидеть, жениться, в то время как дети находятся в руках этого дьявола, и он их тащит – Бог знает куда».

«Перестань произносить имя Господа всуе», – рассердилась Малка, пытаясь унять дрожь, прошедшую по всему ее телу. Вопрос был снят с повестки ночи. Малка вернулась к требованию завтра с утра исправить печь для выпечки мацы, обвинив Гади в лени и безответственности. Гади сказал: «Ладно, ладно» и поцеловал ее в затылок, так, что исчезло желание спать, и она повернулась на спину.

Перегородки в доме удивительно проглатывали все звуки. Гади и Малка возбудились, вспоминая двух маленьких служанок потаскушек, которые были у Гади полгода назад, в Кохоли, и каждая стоила ему кувшина меда.

Деби быстро заснула, считая в уме узлы вязки своего свадебного платья.

Ахав ворочался на своем матраце, наконец-то лег на живот и заснул. Перед сном он с удовольствием вспоминал то, что сказал Деби в этот вечер: «Я и минуты не могу дышать, чтобы не восхищаться тобой. Поэтому каждый вздох – это ты, ты, ты, Деби, Деби, Деби.

Она не ответила. Он просто еще не знала, как отвечать на такие страстно повторяемые слова.

Эсти и Дуди лежали на складе, в обнимку, голые, за исключением пояса невинности на ней, прикрывшись мягкой стороной мехового одеяла, и все обсуждали стадо оленей, встреченных ими, ветвистые их рога, ссоры и перемирия между влюбленными, их смех и сердитые пререкания. Эсти любила рассказывать о днях детства, проведенных вместе с сестрой и братом, о деде, который тогда еще жил и будил их рано утром громким и грозным голосом. Ой, как они его боялись, ой, как смеялись. Это ведь был дед-герой, убивающий всех демонов.

Наконец, они оделись, опять обнялись и заснули.

Только брат девиц Довелэ лежал в одиночестве, без жены, без девушки, без уважения, ощущая бессмысленность своего существования.

Утром встал, с гневом подступил к отцу и, наверчивая пейсы на пальцы, сказал: «Что здесь происходит? Если они не собираются вернуть детей, я их верну». Но и этот кризис постепенно утихомирился, как и все прежние кризисы, и вновь было отложено то, что должно быть сделано. «После Пейсаха, – сказал отец Гади, – поедем в Кохоли. Следует привезти масло, соль, гвозди, нанять мастеров, приобрести два ТАНАХа и два Талмуда для обоих домов, купить ткани для свадебных платьев твоих сестер. После пасхальных дней отловим коней, и затем ты поедешь. И если останешься там три недели, ничего не случится. Сейчас нет особых дел. Пчелы летают в поисках нектара, мед накапливается в сотах, так что, все в порядке. Если же появится новый рой, так я уже научил Дуди ловить рой в мешок. Учиться он быстро, есть у него странный талант к пчелам. Такого еще не встречал. Езжай, Довела, развлекись немного. Ты молод, и Кохоли предлагает многое для таких парней, как ты».

Но отец не поделился с ним информацией о тех двух потаскушках в соседнем городке, которых можно купить за кувшин меда. Гади не верил в такие беседы с сыном и дочерьми. Каждый из них сам должен обрести опыт в этом деле.

Начал Довела мечтать о длительной поездке в Кохоли, думая лишь о приятном.

Услышала Деби, что брат собирается в Кохоли, – расстроилась. Вовсе не полагается ему такое везение, как ей, которая обрела жениха.

После утомительного дня работы по выпечке мацы и ужина сказал ей жених Ахав: «Пойдем, прогуляемся».

«Только не сейчас, нет у меня желания», – сказала Дебора.

«Случилось что-то?» – спросил Ахав сварливым голосом, уничтожив самый малый шанс на то, что она согласится.

«Ничего не случилось» – сказала Дебора. Он коснулся ее рукой, что было еще одной ошибкой с его стороны. Она отбросила его руку. Он сжал губы, и лицо его выглядело обозленным.

«Извини», – сказала Дебора очень тихим и сладким голосом.

И Ахав подумал, что такое извинение снимает всяческое непонимание между ними. Он обнял ее и она не воспротивилась. «Пойдем, – сказал он, – на наше место».

Откуда он мог знать, что это слово «наше» до крайности ее рассердит?

«Не говори мне о «нашем» месте. Ну, правда, Ахави, я устала. Я просто убита этой выпечкой мацы, хочу спать».

И ушла от него, но вовсе не спать. Пришла к матери и сказала: «Почему только Довеле едет в Кохоли, да еще на три недели? Я тоже хочу».

«Ты выходишь замуж, Дебора, Господи Боже мой, ты что, сошла с ума?»

«А-а? Ты еще ругаешь отца, что он произносит имя Бога всуе? Так-то, все вокруг лицемеры. Весь этот мир насквозь фальшив», – подумала про себя Дебора, вслух сказала «Да», кипя от злости.

Теперь она и вправду пошла спать, но не могла заснуть в полном расстройстве мыслей, пытаясь себя успокоить. Мысли-то явно двигались в нехорошем направлении: она не хотела ни свадьбы, ни этого Ахава.

Глава тридцатая

Прекрасен был пасхальный ужин пять тысяч шестьсот двадцать первого года. Вокруг стола, покрытого белоснежной скатертью, собрались все. Давно такого числа людей не было в этом одиноко стоящем доме. Великолепно получились «кнейдлэх», которые приготовила Дебора из перемолотой в муку свежей мацы.

В этом пустынном месте, далеком от любого поселения, все надо было делать своими руками, даже муку для мацы, которую каждый в просторах империи покупал на рынках, забитых народом в преддверье Песаха. Но в этом было свое преимущество: множество баек возникало во время перемалывания мацы.

Всего было четыре книги пасхальной Агады, и до того, как их начали читать, умывая руки, причесываясь и ожидая, когда Малка выйдет из ванной, сказал Гади сыну Довелэ: «Привези из Кохоли также еще две книт Агады для двух твоих сестер, которые сейчас основывают свои дома, и обязательно с цветными картинками, чтобы понравились внукам», и рассмеялся.

Лицо Эсти просветлело, а Дебора не отреагировала. Но про себя рассердилась, и не знала, что делать с этой злостью. Это было какое-то темное не отстающее ощущение.

Читали Агаду. В этот час, при свечах, читали это миллионы евреев в миллионах домов, в сотнях тысяч мест поселения, малых, больших и очень больших, по всей Хазарии, но ни в одном из них так не сверкал серебряный поднос, как у пчеловодов Гади и Малки.

Каган сидел за пасхальным столом в своем дворце, в столице Итиль, и с ним сидели послы Византии, империи Багдадского халифа, Швеции и Каролингов, представители племен, подчиненных Хазарии, союзники болгары, турки, и даже, впервые, представители агрессивных печенегов, кровожадность которых наводила страх на всех. Острые зубы их сверкали в улыбке, обескураживая сидящих за этим чистым столом.

Но впереди всех послов наций, народов и племен сидели, в порядке важности, раввин из Испании, раввин из Кордовы, глава ешивы из Вавилона с женой.

Военачальник всех войск восседал за пасхальным столом со своими подчиненными в крепости на вершине скалы, на восточном берегу Хазарского моря, одного из самых больших морей в мире, которое простиралось под скалой, и солнце погружалось в него в огромном красном облаке.

Он бросал последний бдительный взгляд на военный лагерь. Слабые волны колыхались в бухте, где укрывались в дымке корабли Хазарии и Швеции. Шведы оставили все работы, избавились от квасного, уважая обычаи властителей Хазарии. При последнем проблеске солнца, он совершил традиционный ритуал хазарского полководца в Песах и подписал свиток об освобождении тысячи пленных, которые выйдут на свободу и не будут проданы в рабство. Радостные клики неслись из заднего двора, когда он поднял свиток и обвел им вокруг себя.

Затем встал и ушел в свои комнаты. Он очень устал, и даже душ не придал ему сил. Одел огромный церемониальный головной убор из меха. Быстрыми шагами пошел в гигантский зал, где вдоль столов сидели тысячи бойцов крепостного гарнизона. С ними солдаты – отличники службы из разных подразделений, которые были выбраны для читки фрагментов Агады. Среди них впервые был солдат из Йемена. Военный ансамбль Хазарии запел знаменитую песню «Расцветали яблони и груши» в тот момент, когда военачальник вошел в зал. Все солдаты встали по стойке смирно, пока он не сел и не раскрыл книгу, не поднял бокал и не прочел первые слова. Тогда все сели с большим шумом, перебрасываясь словами, которые мгновенно были прекращены под взглядами офицеров.

Рядом с военачальником сидела вторая его жена, тонкие волосы которой стекали по плечам как сухой песок. И атмосфера этого чудесного праздника навеяла ему тоску по первой его жене, и он все время не переставал спрашивать себя: «Где она сейчас, и за каким пасхальным столом встречает праздник?»

Глава тридцать первая

Пели пасхальные песнопения, стучали по столу ножами и ложками, распевая «Один – кто знает? – Это Всевышний, что на небе и на земле. Два – кто знает? – Это скрижали Завета…»

Ахав не отрывал взгляда от Деборы, одетой во все белое, поющей и смеющейся, радостной. Казалось, злой дух покинул ее. И такой она была красивой в белом, так нежна кожей.

Дом сиял множеством толстых темного воска свечей. Еда была вкусной, хрен – острым. После того, как отмолились и спели, собрана посуда и скатерти, вылили остатки вина из бокалов, все пересели на диваны вдоль стен. Гади явно переел. Фаршированная рыба в этот год была отличной, и он съел три порции. Очень любил он куриный бульон с мучными шариками и съел две тарелки, затем еще немного риса, немного салата, немного гороха, и все это с мацой, которая так вкусна в первый день праздника. К этому следует прибавить главное блюдо – куриное и говяжье мясо и на десерт – лесные ягоды в медовом сиропе, свежую морковь. Еще немного, и Гади почувствовал, что живот его лопнет.

Только Ахав ел и не чувствовал никакого вкуса от еды. Есть такая сентенция – «Даже у лучших яств мира привкус праха». Слова эти, которые еще в школе Ахав начертал для украшения библиотеки – вернулись к нему сейчас печальной мелодией в часы праздничного застолья.

Девицы встали, смеясь над поясами невинности, которые после столь обильной еды давили им на животы, но смех Деби не был столь ликующим, как во время пения. Она лишь повторяла, что очень устала, словно бы это должно было всех интересовать.

Ахав ощущал одиночество и обиду. Он решил не просить ее при всех – выйти на ночную прогулку. Сидел в удобном углу, на цветных подушках, лишь говоря про себя «Идем со мной, Деби, возьми меня к звездам».

Она не пришла, не присела рядом. Лишь сказала: «Ладно, я иду спать», и вышла.

Малка оглядывалась по сторонам, как человек, увидевший вора, крадущего шампунь в супермаркете, и не в силах понять то, что видит. Наконец-то сообразила, и лицо ее напряглось. Вышла вслед за дочерью.

«Что происходит, Деби? – спросила, зайдя к ней в комнату.

Та стояла спиной к двери. Она уже сняла рубаху, готовясь лечь в постель, и не ответила.

«Не хочешь говорить – не говори», – сказала Малка, не скрывая, что это ей неприятно, и она хочет знать причины такого поведения дочери.

– Случилось что-то? Ты заставляешь Ахава страдать. И это, в общем-то, не очень красиво, я думаю».

Деби села на кровать. Мать села рядом. Кровать не была поднята от пола, и надо было сидеть на ней, скрестив ноги. Малка отодвинулась и нечаянно села на незаконченное вязанье. «Не скомкай это» – закричала Деби. Стало тихо.

«Мама, я хочу поехать в Довалэ в Кохоли». Опять пауза.

«Мама, я не хочу замуж за Ахава… И сними ты с меня этот пояс невинности. Я больше в нем не нуждаюсь».

Малка рассмеялась от изумления. Это уже было слишком. Деби разрыдалась: «Ты смеешься? Ты еще смеешься?» Бросилась на постель, спиной к матери, лицом – к стене.

Малка встала, оперлась о деревянный столб, подпирающий крышу в середине комнаты. Столб был гладким, ибо об него опиралось уже два поколения семьи. Малка была в смятении, она не знала, как говорить с плачущей дочерью, о чем ей и сказала. И Деби попросила мать покинуть ее комнату и объяснила, насколько ей неприятно, что мать всегда хочет знать каждую мелочь ее жизни и требует отчета о каждом чувстве в душе дочери, о том, что творится в ее сердце, в котором она сама, Деби, не в силах разобраться.

Деби смахнула слезы. Она не была плаксой, хотя знала, какое это наслаждение выплакаться. Наоборот, она была активной, сильной девушкой, четко знающей, что позволено ей, и что нет, каковы запреты и каковы обязательства, и она гордилась своим характером, но всегда была недовольна собой. Долг свой явно запаздывала выполнять, небрежна была к запретам, проявляя легкомыслие, но услышав о ком-либо другом, ведущем себя таким образом, бывала шокирована и бурно выражала недовольство, осуждая его.

«Так ты портишь пасхальный вечер?» – решила Малка сыграть именно на этом свойстве характера дочки. Снова присела на кровать, заставив Деби повернуться к ней.

«Мама, я сдерживалась до этого пасхального вечера, чтобы все было нормально, как полагается быть, чтобы не нарушить ваш с отцом надуманный покой и умиротворение, чтобы вы были счастливы, что у дочери есть жених. В общем, чтобы все было как надо, – выпалила Деби и снова залилась слезами, – вот видишь, что ты сделала? Видишь?» – обвиняла она мать сквозь слезы.

«Не будет у тебя много таких возможностей. Ахав отличный парень. Он тебя очень любит, это можно видеть», – сказала Малка. Она считала, что это ее долг уравновешенного человека объяснить дочери то, что молодые не видят. И все же как-то немного боялась этого. Почему? Что, она не имеет права?

«Я знала, что именно это ты мне скажешь, я знала», – сказала Деби, перестала плакать, смотрела в потолок, на котором плясали тени от пламени свечей. Она вздохнула глубоким вздохом. Так вздыхают только иудеи.

«Ты вздыхаешь, как столетняя старуха», – попыталась рассмешить ее мать, но ничего из этого не получилось. Не страшно. Деби обрадовалась попытке матери помириться. Она не выйдет замуж за Ахава. Она не может больше терпеть его прикосновения. Что будет? Будет хорошо. Она поедет в Кохоли с братом. Почему это только он должен ехать? И, может быть, там найдет себе кого-то другого. И не следует так о ней беспокоиться и заботиться, она не останется старой девой (Именно это, в конце концов, и случилось). Чего это они хотят от нее так быстро избавиться. Можно подумать, что она им мешает.

Деби чувствовала себя несчастной и отторгнутой. Она понимала, что должна расстаться с тем, кто ее любит, и это ее ужасно печалило. Она чувствовала себя угнетенной и удрученной, и в то же время потрясена была тем, насколько приятны эти чувства. И еще интересное открытие: удивительно, какая сила заключена в этой печали, влияющей на все вокруг.

Потому нахмурила лицо, сжала губы, уставилась в дальнюю стену и сказала:

«Сними с меня этот пояс, мама. Я в нем больше не нуждаюсь. Он ужасно давит после каждой трапезы, и нет у меня для кого и для чего так страдать».

«Но что будет с Ахавом?» – спросила мать, пропустив мимо ушей просьбу дочери.

«Не знаю, действительно не знаю. Он не виноват, бедный. А, может, и виноват. Ты знаешь, он ведь не собирается обзаводиться детьми? Я не могу любить такого мужчину. Когда я услышала о его долгах, я почувствовала, что это кто-то другой, не знакомый мне человек, которого я больше не люблю». Про себя она думала: Ахав слишком любит меня, а я не в силах любить того, кто так меня любит. Это ненормально, я знаю. Уф.

Трудно было ответить на претензии дочери. Они были слишком справедливы. Но других мужчин не найдешь в этой части страны. Потому Малка ласкающими слух эпитетами описывала поведение Ахава, философски оправдывая все его действия и промахи. Но это не убеждало маленькую Дебору, и надо сказать, что именно поэтому мать весьма была горда дочерью.

И все же она просила по поводу пояса невинности повременить с решением.

«Думай до утра», – сказала она Деборе и вышла из комнаты.

Малка нашла Ахава пьющим вино прямо из кувшинов, нос его был красен.

«Доброй ночи, – сказала ему, – Деби устала и не очень хорошо себя чувствует. Поговорите утром».

Эсти и Дуди не были там, и она догадывалась, где они, эти два разгоряченных голубка. «У Эсти с этим никаких проблем», – думала про себя Малка и поторопила мужа идти спать. В постели рассказала ему о Деби. Он не дал никаких советов или указаний. Он понимал, что это не в их силах заставить дочь изменить решение. Но он начал искать выход из этой запутанной ситуации и с этим заснул на вздутом от праздничного обжорства животе.

Утром спали поздно, проснулись при закрытых окнах.

«Малка», – прошептал Гади, раскрыв глаза.

«Что?» – сказала Малка.

«Ты не спишь?

«Я не могу спать».

«Что тебя беспокоит сейчас?»

«Деби».

«Все образуется. Нечего тут делать. Не хочет она Ахава, тому и быть».

Малка боялась рассказать мужу о желании дочери поехать в город с братом. Гади после вчерашнего праздничного ужина был совсем размягчен. Она просто удивилась, что он вообще не возражает.

«Тебя совсем не волнует, что она поедет одна?»

«Нет. Она уже достаточно взрослая. И после опыта с Ахавом, я верю, она будет знать, как вести себя с мужчинами».

«Ну, и она все же с братом», – подбодрила себя Малка.

«Верно, – сказал Гади, – я с ней поговорю. Все будет в порядке. В любом случае, это то, что она хочет, так удовлетворим ее желание, и она оценит нас, и поверит нам».

«Дай мне поговорить с ней, – сказала Малка, – со мной она разговаривает. Мне она все рассказывает». Она ощущала все же особую связь с дочерью, и не хотела её доверить никому.

Гади вздохнул и согласился: он не заберет у нее этот клад эмоций в отношениях с дочерью, которым она не хочет ни с кем делиться. Пусть получат обоюдное удовольствие. У него и так много своих дел.

«Ладно, – сказала Малка, – если она уже проснулась, я сниму с нее этот пояс. Дай мне ключи, они в твоем ящике. Надо подготовить ей вещи для поездки. Господи, сколько у меня работы. Надо еще приготовить мясо с овощами».

«Только не начинай безумствовать, – сказал ей Гади, – самое простое дело подготовить ее к дороге. Дай ей мешочек с тремя золотыми монетами и двадцатью серебряными, и она купит все, что ей надо».

Но эта идея для Малки была слишком суха и скучна. Что это за подготовка дочери к поездке, если нельзя расчувствоваться, заполнить чемоданы всякой необходимой мелочью, в которых таится материнская любовь, приготовить пару вязаных носков и меховую шапку.

Глава тридцать вторая

Когда наводили порядок к празднику Пейсах, извлек Гади из одного улья четыре небольшие стеклянные баночки и все думал: выкинуть или нет.

Баночки были из тонкого стекла, немного задымленные, заткнутые пробками из мягкого дерева, и вокруг горлышка облитые воском для полной герметичности. Сверху они были еще покрыты льняной тканью, перевязанной ниткой. Внутри них хранились порошки.

«Устраняют боль», – сказал ему купец, выделяющийся тонким носом, который продал эти порошки Гади.

В один из дней приехал с караваном, появляющимся раз в полгода, и, беседуя с Гади вечером, сказал: «У тебя достаточно денег, чтобы купить это чудодейственное лекарство, устраняющее боль. Я бы в этом отдаленном от всех месте не нуждался бы в соседях и товарищах, будь у меня это лекарство». О нем-то, совсем недавно привезенном в аптеки центральных городов Итиля и Басаркиля, и рассказал купец. Один из порошков добывается из растения белладонны, другой – из толстых стеблей другого растения. Первый привозят из пустыни, второй – со снежных гор. И столько об этом рассказывал купец, что Гади сказал:

«Ладно, покупаю».

Цена была просто немыслимой. Услышав ее, Малка сказала: «Зачем нам вообще это нужно?» Спорила, и, не поверите, уступила.

Так что, между Новым годом и Суккот, когда все тыквы пожелтели, вспаханные поля посерели, последние цветы лета раскрылись на стеблях высоких растений, чей рост прекратился, вновь пришел караван. С ним явился и знакомый купец, извлек эти баночки, завернутые вместе, и все были поражены малой величиной баночек.

«Ты хочешь сказать нам, что за это вот мы заплатили уйму денег? – воскликнул Гади.

Дочери смотрели и молчали.

Маленькие баночки весьма их привлекали именно своей величиной. Страсть к коллекционированию в них была редкой в Хазарии.

«Порошки эти очень дорогие, – сказал купец, – я вас предупреждал об этом. И если бы я заранее не получил от вас денег, вообще бы не приехал. Когда я пришел в Итиле за этими порошками, их не было, ибо один из компонентов, необходимых для лекарства, кончился. Ждали, когда его привезут долгой дорогой через степи длинноусых печенегов. И цены, естественно, подскочили. Большая часть прибыли, которую я предполагал получить, исчезла, но долг и честь трех купеческих поколении моей семьи требовали выполнить обещанное».

Когда купец говорит о потери прибыли, все склонны ему не верить. Так нас воспитали: не любить купцов, хотя без них жизнь наша бы выродилась и превратилась в сплошную скуку. Всегда купцы ловили подозрительные, враждебные, брезгливые взгляды покупателей. Если купцы богатели, всегда наступал день, когда на них набрасывались и грабили эти богатства, которые, конечно же, были ими же награблены у вдов с семью детьми, из которых один был дебилом. Всегда купцов изображали как ненавистников доброго и любителей зла, сдирающих шкуры с людей, затем и мясо, а кости складывали в горшки для варева. Поэтому можно назвать чудом, что купцы сумели уцелеть и не взбунтоваться, хотя всегда, во все времена, преследовались.

Но тот купец говорил правду. Ничего не заработал на этой сделке. И если еще посчитать страховку на все товары, и на обратный путь, то купец даже потерял.

Взял Гади эти баночки, а Малка позаботилась лишний раз скривить рот. У покупателей тоже есть всякие фокусы. Но, по сути, она была довольна покупкой. Странное удовольствие, которое связано с тратой денег на всякие глупости, овладело ею, так, что она не могла дать себе отчет, насколько это опасно, и как они могут превратиться в страсть транжирить.

После того, как все полюбовались баночками, встряхнули желтоватые порошки в них, купец извлек сопроводительную бумагу.

«Это, – объяснил он, – условия покупки этих порошков. Главные раввины Кагана, аптекари и ученые обязывают каждого, кто покупает эти порошки, получить и беречь этот свиток. Подпиши мне, что ты его получил».

Взглянул Гади на строки свитка, поскреб рыжую свою бороду, подписал, подул на чернила и взял свиток, который тут же свернулся в его ладонях.

«Прочти свиток», – настаивал купец.

«Ладно, ладно,» – сказал Гади, и так потерявший время из-за этого человека, который заставил его раскошелиться на такую сумму за явно ненужную Гади вещь, и еще требовал что-то после сделки.

Так и не прочел указания, оставив это на более позднее время.

Вечером, после того, как весь караван покинул усадьбу, раскрыл Гади свиток. В нем были начертаны невероятные предостережения при пользовании снадобьем. Пользоваться им следовало лишь в случаях невыносимой и продолжительной боли, когда уже не помогает закусить губу или вгрызаться зубами в деревянную палку.

Ни в коем случае – при родах.

Ни в коем случае – при головной боли.

Ни при какой зубной боли, когда лезешь на стены.

Только при тяжелом ранении, которое может привести к смерти. Разрыве живота, к примеру. Или при ампутации ноги или руки. «По правде, – сказал Гади Малке, – насколько я понимаю, это лекарство может помочь только мертвому».

Об опасностях легкомысленного пользования снадобьем предупреждали при помощи стихов из Торы, написанных красными буквами. Гади не понял многих слов, и словесных связок, и всяческих свободных идей, но затем шло объяснение при помощи примеров о людях, которые воспользовались этим лекарством лишь один раз, и потому могут им пользоваться и дальше, и даже пристраститься к нему, и это во сто раз страшнее, чем пристрастие алкоголика к спиртным напиткам.

Малка испугалась. Что ты купил? Выбрось это немедленно.

Но Гади упрятал их в улье, и каждый Песах извлекал и спрашивал себя: выбросить или оставить? Оставлял до следующего Пейсаха, твердо зная, что пользоваться этими порошками никогда не будет.

На этот раз разглядывая баночки на свет, он заметил, что пчелы обглодали весь воск.

«Гляди, – сказал он Малке, – пчелы оголили воск с пробок».

«Покажи, – сказала Малка и быстрым движением схватила баночки, – не только обглодали воск, пробки почти полностью разрушились».

Она нажала на одну из пробок, и та рассыпалась древесным прахом.

«Не прикасайся, – сказал Гади, отобрал у нее баночки и внимательно их исследовал. Пчелы забрали воск для строительства ячеек. И вправду, кто вкладывает воск в улья? Такой просчет был просто удивителен для Гади, знающего все тонкости поведения пчел.

Но что-то привело к гниению древесных пробок. Одна из них просто рассыпалась, и кусочки упали в порошок.

«Эту баночку надо выкинуть. Пчелы вторглись внутрь. Удивительно, как они проникают в любое место». Хотя, что в этом удивительного? Тот, кто выжимает мед из сот и затем покрываем сосуд плотной крышкой, не удивляется, видя пчелу, проникшую в этот мед неизвестно как.

Начались обсуждения и взаимные обвинения: как можно было, по сути, наркотик хранить в улье. Но Гади все дорогие вещи хранил там.

В улье, где хранилось снадобье, в ячейках появились зародыши пчел, Часть из них так и не смогла пробить покрытие ячейки. Они умрут, ибо пища, питавшая их до закупоривания ячейки, имела в себе неизвестный яд, который возбуждает бешенство в мозгу, даже если он лишь находится в стадии зарождения, и яд этот, в конце концов, умерщвляет.

Часть из них все вышла из ячеек, но поведение их с первого мига было странным. Они летали слепо, как бы не находя дороги в воздухе. Часть из них упала на землю и осталась там. Часть из них не знала, что делают, находясь в сердцевине цветка. Часть не могла взлететь, а лишь ползла и ползла по улью, вызывая раздражение остальных. Странной формы насекомые выползали из ячеек, и быстро умирали.

Но в одной из ячеек вылупилась молодая матка. Она тут же разрушила ячейки всех остальных маток в улье, затем направилась к месту старой матки. И когда та попыталась уничтожить молодую, эта с невероятной быстротой накинулась на старую и уничтожила ее.

Тут же взлетела, и в короткое время совокупилась с семнадцатью пчелами-самцами. Остальные остались разочарованными, ибо ожидали своей очереди, трепыхаясь крылышками. Матка же стала откладывать в ячейках яйца.

Ячейки закрылись, и после периода цветения вышли из яиц пчелы. Все, кто разбирается в поведении пчел, мог тут же сказать: что-то странное есть в поведении этих пчел, но трудно определить эту странность.

Глава тридцать третья

Утром, после сна ничком, на животе, отяжеленном яствами праздничного вечера, встала Малка с постели, распахнула окно, и в комнату ворвался ослепительный свет. Она сбросила ночную рубаху, и Гади лежал, наслаждаясь зрелищем. Глаза его расширились, как у голодного лиса.

«Перестань», – сказала она ему и отвернулась, чтобы скрыть прекрасные белые полные груди с большими темными сосками.

«Не перестану, – сказал он, – не перестану и ничего не потеряю».

Она покачала головой, как бы глубоко уязвленная его словами, думая про себя: ну, что поделаешь с ним?

На копье, воткнутое в стену, она повесила после вчерашнего праздника замшевую праздничную рубаху, которую вчера выгладила. Теперь она любовалась ею, тонкими швами и выделкой, облачилась в нее и покрутилась перед зеркалом, которое было слишком малым, чтобы отразить ее всю.

Она испытывала какое-то особое удовольствие в это свободное от забот утро, только маца несколько портила радость, а булочки из мацы Малка не успела приготовить к этому утру.

Снаружи кот совершил прыжок поверх груды древесных обрубков и поймал мышь, за которой охотился с самого рассвета. Идиот этот кот, что вложил столько энергии в поимку мыши на завтрак, когда в кухне ждали его роскошные остатки еды, почти пол-туловища молодого оленя.

В окно проснувшейся пары пчеловодов было видно цветущее вишневое дерево, а на холме вокруг – корни посаженных цветов. Пчелы из всех ульев уже во всю работали в чашечках цветов, часть из них облетала поля, в поисках цветочной пыльцы. Одна пчела открыла новую пищу – цветущую гречиху. Это был цветок, который ни одна пчела не вкусила по сию пору. Но, погрузив хоботок в него, пчела убедилась, что он достоин внимания. Она взмыла высоко, и фасеточные ее глаза отметили множество цветов гречихи, раскрывшихся в то утро. Она взглянула на солнце, определила направление полета, и полетела назад, в пчельник – рассказать остальным пчелам об открытом ею чудном кладе. Четверть часа спустя рой наконец-то внял и пробудился, и полетел, ведомый пчелкой к полю гречихи. Это была первая посадка новой культуры в Хазарии.

Со временем цветы гречихи дадут темный мед, далеко не из лучших, но достаточно вкусный и дающий воск – прополис, используемый, как снадобье. И Гади добавлял и добавлял все новые улья, зарабатывая неплохие деньги. Затем гречневая крупа стала постоянной частью меню.

Но тогда Гади не знал, что в гречихе есть нечто, от чего заболевают свиньи и умирают, поев гречку. В Хазарии мало свиней, но и они исчезнут, если будут есть гречиху.

Но Гади от нее не отказался, и вовсе не из-за свиней. Легко подняться на сцену и трудно с нее сойти. В будущем гречиха станет важной частью питания еврейского народа как дополнение к супам и традиционным субботним чолнтам. И насколько из этого растения получается чудесный мед, евреи не очень занимались медом до Хазарии и после нее, до того, как приехали на землю Израиля. Но тут уже ждали еврейских пчел, намного более спокойных, массы цветов цитрусовых растений, эвкалиптов. Евреи кормили пчел сахаром, обманывая природу и потребителей, создавая огромные запасы меда.

Что для нас мед, что для нас молоко, на земле, текущей ими. Но и в Хазарии все было в избытке. Проблема в промежутке времени, мерзкая тьма, нищета и унижения, боль и смерть – в промежутке между Хазарией, существовавшей тысячу лет назад, и сегодняшним временем. Только бы этой черной дыре в тысячу лет не вернуться, и чтобы пчелы продолжали нести евреям мед, и было бы у нас вдоволь круп и зерен, и различных «корнфлексов» на все времена.

Глава тридцать четвертая

Встала Малка, вышла из дома, подобрала полотенце, брошенное кем-то из домашних нерях, и два подобия ковшам с яблоками, чудные создания природы, вырисовались под ее рубахой. Снаружи ждал ее яркий и ясный утренний свет, пение птиц, пространства, покрытые зеленью и светлые вымытые листья леса.

Неделю назад еще стояли лужи и болота. Теперь все покрылось травами, быстро идущими в рост. В степях они поднимутся выше человеческого роста, особенно пахучие, доводящие бродяг до слез, старающихся эти травы обойти. Начнется окот, и стада овец размножатся по всей бескрайней степи.

Одной из проблем в Хазарии была необходимость не давать стадам этим увеличиваться сверх надобности, но сколько не ели мяса, сколько не занимались убоем ягнят и телят, стада увеличивались с быстротой именно благодаря этим вкусным травам. И в Хазарии пресытились мясом.

Малка не собиралась стучать в дверь склада, ибо знала, кто там находится. Он помыла лицо, почистила зубы и причесалась.

«Надо разбудить старшую, – подумала она, попивая сладкий чай. – Надо, чтобы она поговорила с Ахавом. Нельзя себя так вести».

Она не могла ни минуты сидеть, сложа руки, и должна была все вокруг организовать надлежащим образом, но в этот удивительный ранний час ей было приятно и легко наслаждаться бездельем, пока еще никто не начал действовать ей на нервы. Примерно, через час созерцания потолка, кажущихся вечностью, появился еще не совсем проснувшийся Гади. Борода и пейсы были взлохмачены. Сказал Малке доброе утро, присел рядом на скамью под березой. Все это выглядело как на пасторальной картинке, кроме пейс, которые Малка заплела в косички, и кипы, которые, казалось, не принадлежали к этому месту.

«Огурцы хорошо поднялись», – сказал он хриплым со сна голосом.

«Давно это заметила».

Он прислонился к ней всей тяжестью тела.

«Иди, налей себе чаю», – сказала она. Надо было лишь плеснуть в чашку из чайника с заваркой и затем долить горячую воду сосуда, укутанного ватой и кожей, который сохранял тепло всю ночь.

«Сейчас», – сказал он, все еще наслаждаясь чудесным бездельем. Потянулся, протер глаза и глубоко вздохнул.

«Что ты так вздыхаешь?» – спросила она.

«Я ведь еврей, да? – сказал. – Так дай мне хотя бы немного получить от этого удовольствие».

Расхохоталась Малка, так, что чуть не захлебнулась.

Довольный собой, заразившись смехом от жены, которая поперхнулась чаем, Гади с трудом прекратил смех. Снова воцарилась тишина. Мысли Гади обратились к евреям, которые приехали из разных стран, из городов, где у евреев отдельные кварталы проживания, да и не так уж их там много. Вот они изучили все виды вздохов, исходящих из груди и облегчающих дыхание. Задумавшись над этим, он еще немного посмеялся.

«Что тебя еще рассмешило?»

«Да ничего. Просто так. Вспомнил этих евреев, которые вздыхают».

И вправду было удивительно хорошо. Летали красные искры от костра, зелень сверкала теплом весны.

Гади пошел в конюшню, набросал сено, разбросал немного овса в ясли, освободил перегородки между стойками, Кони повернули голову, увидев упавшие перегородки, и продолжили жевать.

Он пошел в дом налить себе чаю.

Но Малка уже вышла оттуда с чашкой горячего чая.

«Вот, принесла тебе», – сказала она, решила проверить, встали ли они. Все еще спят. Пусть еще поспят. Тише будет».

Снова сели на скамью, и Гади попил свой чай. Вдруг выпрямился. «Ты видела, что творится с гречихой?» Издалека было видно, как над нею роятся пчелы. «Видишь, как они буйствуют над нею, а ты еще сказал, что жаль пытаться сажать новые растения».

«Да, – удивилась Малка, – им это нравится». И снова рассмеялась, но это не был смех над шуткой, а смех, возвещающий о небольшом, но существенном счастье от успеха, примыкающего к другим успехам.

И тут раздался страшный крик из дома.

«Но я люблю тебя» – послышалось нечто членораздельное из этих воплей. И еще: «Что ты от меня хочешь?» И еще: «Иди отсюда и не возвращайся».

Услышали эти крики псы и завыли. Закудахтали куры и бросились в бегство. Завопили противно режущими голосами свиньи. Взлетели все голуби с крыши конюшни, лягушки плюхнулись в воды пруда.

Теперь родителям не было никакой необходимости будить кого-либо. Тишина улетучилась и с нею – наслаждение праздником.

С последним глотком чая Гади, выскочил из дому Ахав, возбужденный, ошеломленный, в сторону родителей.

«Доброе утро, Малка, доброе утро, Гади, с праздником вас, извините меня, но вы должны поговорить с вашей дочерью. Не знаю, что с ней произошло, она сообщила мне, что едет в Кохоли, и я спрашиваю, что вы намереваетесь с этим делать? Я не могу с ней говорить».

«Я все знаю», – сказал Гади.

«Вы все знаете?» – дрогнул голос Ахава. Он понял, что уже обо всем было переговорено без того, чтобы и его поставить в известность. Все здесь против него. Он не знал, как продолжать, когда тон его требований и властности был у него взят.

Но Гади ощутил жалость к юноше, видя, как тот оскорблен.

«Ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь, – сказал он, – мы тебя любим. Нечего делать. Так она решила, и нет смысла с ней разговаривать. Мы надеемся, что она не пожалеет об этом в будущем».

«Приготовить тебе чай» – встала Малка со своего места, – садись рядом с Гади. Поговори с ним».

Она почти побежала в дом. «Какой несчастный», – думала она про себя. Вместо того, чтобы приготовить Ахаву чай, ворвалась в комнату дочери:

«Что случилось?»

«Было ужасно. Я кричала на него».

«Слышали только его крики, – сказала мать. – Погоди, я принесу ему чай, пусть немного успокоится, Потом вернусь. Не поверишь, отец согласился, чтобы ты поехала в Кохоли с братом».

«Он согласился?» – обрадовалась Деби.

«Я-то не очень рада», – сказала с беспокойством Малка.

«Ой, мама», – сказала Деби, чувствуя, как ее охватывает чувство вины.

«Ой, мама, ой, мама», – передразнила ее Малка, – на секунду выйду. Он ждет меня с чаем».

В единый миг приготовила чашку чая, долив в него молока, положила на поднос немного мацы, немного масла и нож, и все это со скоростью, на которую способна лишь Малка, вышла к мужчинам, которые, как она уже догадалась, сидели и молчали.

Но не все время. До ее прихода Гади сказал Ахаву: «Это пройдет. Любовь выглядит так, что, кажется, весь мир от нее зависит. Боль невыносима. Но это проходит. Только нужно время, и это пройдет».

«У меня это никогда не пройдет», – сказал Ахав, уязвленный от такой легковесности в отношении силы его чувств.

«Ты молод, слушай меня, это проходит».

«Или нет».

«Или нет», – повторил Гади и замолк. Он не мог поделиться опытом более старшего с парнем. Он не мог рассказать, как разрывался от тоски по маленькой служанке из Кохоли, как он лез на стены и выкрикивал ее имя в шуме мельничного колеса, когда был один.

«Ты считаешь, что я должен вызволить захваченных детей», – спросил Ахав Малку, словно бы она была высшим авторитетом в этом месте.

«Не знаю», – сказала Малка, испытывая явную неловкость и напряжение, которое отразилось в ее глазах. Она помнила слова отца, сказанные после того, как она бежала с Гади. «Три вещи отрицают ум человека: страх, дорога и грех». Здесь присутствовали все три.

«Вы что, думаете, захваченные дети мучают мою совесть меньше, чем у любого другого? Я их знал. Они были симпатичными, и мне не менее больно за женщин. Но что хотят от восемнадцатилетнего парня? Чтобы я победил весь этот мир, преисподнюю, бездну и ад? Я не могу сражаться с бесами. Я не был послан с ними сражаться. Жалею вообще, что согласился участвовать в этом деле. Оно выглядело нетрудным, развлечением да еще с заработком».

Он замолчал, ибо надеялся, что кто-нибудь продолжит его предложение, что кто-нибудь скажет ему: да, ты прав. Что кто-нибудь скажет любимой им Деби, не отказываться от него, ибо она – его.

«Я приготовлю тебе еще чай, – сказала Малка, – чай с мятой. Это успокаивает».

Ахав пнул ногой камень и больше не произнес ни звука. Гади пошел проведать козлиное стадо.

Глава тридцать пятая

С тех прошло пятнадцать лет. Ахав сидит за столом ресторана напротив моста Мильвио в Риме. Иосиф и даже Иаков рядом с ним.

Но Ахав не забыл то утро после праздничного пасхального ужина в дальнем хуторке, в Хазарии.

Текли коричневые воды Тибра. Как всегда, с криком сновали ласточки над развалинами. Длинный мост на каменных арочных столбах, погруженных в воду, был как бы напряженно вытянут, телеги и кареты везли женщин по нему на рынок по ту сторону реки. Колеса стучали по булыжникам, глаза женщин сверкали в предвкушении покупок, видя приближающиеся рыночные ряды.

Меч Ахава лежал рядом с ним, на стуле, под высокими платанами с огромными ветвями, нижняя часть стволов и корней которых омывалась водами Тибра.

На столе дымился в тарелках суп из семи сортов овощей, продающихся на рынке. Старухи мешали нарубленные кабачки, свежую фасоль, несколько сортов трав, капусту, и еще какие-то овощи, названия которых Ахав не знал.

Эту готовую смесь можно было купить из корзин торговок и затем варить в воде. В столовой вместе с вином подавали уже сваренный суп с белыми твердыми булочками.

Где сейчас Деби? Должна бы она нас видеть. Сколько странствий я совершил, сколько раз мог из них не вернуться, сколько раз не знал в каком направлении двигаться и кого спросить. Сколько раз мы голодали, я и мое войско слепцов, питались одними грибами, насыщаясь с трудом.

Теперь, вот, добрались до маленького Иакова и освободили его силой меча из лап жестокого и сердитого человек в деревянной обуви, который купил мальца несколько лет назад.

Завтра мы выедем из Рима на север боковыми проселочными путями, петляющими параллельно широкому тракту Виа-Кассия, пока не обнаружат тело одного из рода Орсини, которое мы швырнули в камыши.

Уведу я солдат из потайных нор в огромных круглых развалинах мавзолея императора Августа. Иосиф тяжело кашляет, Иаков тоже со мной, и следует быстро отсюда убраться. Ведь ждет нас долгая дорога назад, в нашу Хазарию, и надо еще снова одолеть границу, охраняемую главою демонов дьяволом Самбатионом, и пусть он только посмеет на этот раз, мы постараемся заставить его встретиться нами лицом к лицу.

Привезу его в Хазарию в бутылке от уксуса. Пусть оттуда проклинает нас бесполезными проклятиями. Деби услышит и увидит. Скажу ей то, что хранил в себе все эти годы: почему она была такой жестокой. Фанатизм просто непристоен в свете любви и мира.

Глава тридцать шестая

Кроме пяти сундуков в каждом доме в Хазарии я не опишу читателю ничего, ибо он с трудом переносит все эти детали в избытке, которые автор обрушивает ему на голову. Итак, сундук для пасхальных принадлежностей, сундук для кухонной утвари, сундук с посудой для трапезы, треугольный сундук с рабочими инструментами для обработки кожи и шитья, сундук с книгами. Еще был сундучок для личных вещей каждого, весом до десяти килограмм. Иногда это была кожаная сумка с множеством отделений и карманов, иногда просто кожаный мешок, которым обычно пользовались подростки от десяти до четырнадцати лет.

Заглянем в сундуки пчеловодов – Гади, Малки, их детей. У гостивших у них парней, один из которых должен стать женихом, а другой, очевидно, нет, сундучков не было. Они остались в их отчих домах. Один – в доме учителя ТАНАХа в одном из кварталов столицы Итиль, другой – в богатом доме с башней, самом большом в селе, доме семьи Белопольских, владеющей обширными плантациями риса в районе, называемом Водными воротами, недалеко от купеческого города Саркиль.

Сундук Гади был заполнен лишь наполовину. Там была почетная медаль, которую он получил во время недолгой воинской службы далеко от дома за атаку кавалерии на крепость, ранее захваченную противником южнее великого Хазарского моря. Этот важный пункт следовало вернуть, чтобы показать мусульманам, кто властвует над этими землями. Хранился также венгерский кинжал без рукоятки, и деревянные ножны, некогда покрытые бархатом, который стерся. Сами ножны раскололись надвое. Гади не выбрасывал этот кинжал, несмотря на то, что стальное лезвие его было изъедено ржавчиной. «Когда-нибудь исправлю его», – говорил Гади, заглядывая в очередной раз в сундучок.

Был там также византийский длинный нож, несколько искривленный и с трудом втиснутый в сундучок. Его надо было класть под особым углом, так, чтобы ручка не мешала закрыть крышку сундучка. Это был копеечный нож ужасного качества, которое распространилось среди римских производителей оружия в связи с их нравственным падением. Такой нож подходил, вероятно, анатолийскому мелкому грабителю, врывающемуся в лавку собственного нищего села. Но не хазару. И все же Гади хранил этот нож. Никому не открывал истинную причину, храня тайну той ночи, когда дала ему на память этот нож маленькая дочь мельника, на византийской границе. Звали ее Фаринада, в смысле – дочь клубники. Это была первая в жизни Гади девушка, с которой он переспал, и по сей день помнит мельчайшие детали тех четырех дней и ночей, которые провел с ней. Где она сейчас, что с ней? Сумела ли она оставить мельницу и научиться прясть, о чем она так мечтала?

Был в сундучке и мешочек с землей Израиля, который он носил на шее все дни воинской службы, как и каждый хазарский солдат. Хранились там также шнурки, аксельбанты, воинские знаки отличия, несколько потемневших медных пуговиц в форме полукружия, на которых были оттиснуты семисвечник, пальмовая ветвь-лулав и рог-шофар. Всем этим когда-то была украшена его воинская форма. В коробке хранился свиток с описанием боя, в котором Гади участвовал. Он сам и описал это и прочел перед своей воинской частью на торжественном построении, после того, как они одолели врагов, и офицеры подготовили отчет о том, как велось сражение. Офицер возложил на Гади задание – дать итоговое описание боя и расцветить мелкими деталями, именами, упоминанием спонтанных действий – сухие цифры, показать еврейскую самоотверженность и мужество, найти пару песенок, сочиненных солдатами, чем и украсить описание. Офицер сделал несколько небольших поправок. Вычеркнул историю с лошадьми, оставшимися в оборонительных траншеях. Сказал: «Это была ошибка, которая не повлияла на ход сражения. Не следует о ней вспоминать. Тут ведь не до шуток». Затем велел Гади прочесть все описание перед своим батальоном.

Оригинал свитка хранился в архиве юго-восточного военного округа. Гади же сделал три копии, одну для себя, другую для офицера, третью – для командира батальона.

Была там поломанная стрела, связанная со старым ранением в снежных горах. Хранил он также несколько рисунков, сделанных им в возрасте восьми лет вместе с ошейником любимого пса его юности, которых умер от старости. Вот и все содержимое сундучка Гади, наполовину пустого, как у человека, который не очень любит собирать воспоминания.

Не таким был сундучок жены его Малки, в котором хранились многочисленные вещицы ее детства, сухие цветы, ожерелья из алых кораллов, слоновой кости, из косточек клещевины, маслин, рожкового дерева. Это – от отца, это от деда, это принес тот, это подарил этот. И все это было сложено в круглую, цветную, плетеную корзину с разукрашенной крышкой. И эту корзину ей тоже привез кто-то из тех, кто побывал в дальних краях. Различные выкройки были аккуратно сложены рядом с фатой. Были духи, отрез ткани, пачка писем от отца и матери, посланных ей в первые годы пребывания в этом отдаленном месте, круглые камни, привезенные ею из города, где она родилась, на которых она нарисовала кошек. Этим занимались на море. Были небольшие посвящения, которые писали ей друзья до того, как она оставила родные места. Многих подружек она уже забыла. Была там кисточка без единого волоска, но она не выбросила ее, ибо верила, что она приносит ей счастье. Хранился дневник первого года замужества, в котором описывалась поездка по морскому равнинному побережью, вдоль засеянных полей и нив, через прекрасно возведенные города и села, по землям, покрытым лесами, озерами и болотами, встреча с каким-то племенем, говорящим по-славянски и поклоняющимся деревянным божкам и каменному главному богу – Триглаву.

Славяне эти платили подати Гади, который получил их как подарок от отца Малки, одним из дел которого было посещать этих славян раз в год для сбора податей. Каждая семья должна была отдать шкуру из тех дорогих шкур, добываемых ими охотой на зверей. Когда число зверей в лесах резко сократилось, нелегко было брать с них подати, а в случае отказа подвергать неплательщиков жестким наказаниям, потому с рождением детей Малка прекратила ездить с мужем на сбор податей.

В сундуке, грубо сколоченном из дерева каким-то славянским племенем поляков, хранились самые главные из ценностей Малки: подарки Гади к ее дням рождения, кХануке, к дням рождения детей, ко дню свадьбы. Самым дорогим для нее было ожерелье из зубов медведя, которого он застрелил на охоте, и подарил ей к двадцатипятилетнему юбилею их свадьбы. Он чуть не погиб на этой охоте на медведей, дважды был ранен. Шрамы от когтей медведя еще до сих пор видны на его правой ноге. Но он поклялся подарить ей это ожерелье и выполнил клятву.

Она также хранила книгу – руководство войны с бесами и, главным образом, с Самаэлем, их предводителем. Несмотря на то, что все демоны были в этом краю изведены, она не отдала книгу в библиотеку ближайшего города – Кохоли. Была там также флейта, собранная из шести камышовых трубок, рисунки на игральных картах, размеры погребальных одеяний, банка с бисером, которые надо было особым образом прикладывать ко лбу от головной боли.

В сундуках дочерей было много игрушек, главным образом, кукол, тряпиц, обрезков кожи. Там они также хранили тайные дневники, перья для письма, краски, первые лифчики.

Довелэ хранил в своем сундуке детали для арфы, которую вот уже несколько лет пытался собрать, куски меди, куски дерева, толстые и тонкие струны, причем настолько спутанные, что вряд ли можно было их вообще распутать. Это были клубки, коробки, в которых хранились смазки и порошки. Сюда же он вложил гаечные ключи, взяв их из главного сундука с инструментами. Также он хранил там клещи, шила, пуговицы, пробки, чертежи и рисунки различных видов арф. Лежала там также флейта из шести камышовых трубок, несколько длиннее флейты, хранящейся у матери, и совсем небольшие по величине ударники, из которых можно было извлекать слабый звук, а также большой барабан с набором колокольчиков.

Также Довела хранил листы с записями своих мыслей: если к одной семье приходит в гости другая, благословляют ли их над свечами дважды? Зажигает ли каждая женщина свечи или только хозяйка? Должна ли она зажигать свечи в своей комнате или в кухне?

Это было действительно важно знать, но Довэле так не разу и не завершил эти размышления. Тяжело ему было завершить сборку арфы и ответить на эти вопросы в том заброшенном, отдаленном, малом месте, где они жили.

Глава тридцать седьмая

Пасхальная неделя проходила медленно. Ахав бросал на Деби долгие, открытые, печальные взгляды, а она старалась от них уклониться. Не хотела она больше неприятных разговоров, приносящих лишь неловкость и боль.

Вообще никто ничем не занимался. Работы в усадьбе было немного.

Все улья хорошо выдержали зиму. Два-три дня посвятили ловле диких лошадей. Сначала построили новые и исправили старые загородки у загонов. Затем в одно утро верхом начали гонку за стадом, направляя диких лошадей системой заграждений в загон. Там выбрали из восьми молодых кобылиц, одну черную, на которую указывала Эсти, крича: «Её, её!» для своего любимого. Остальных, с глазами, полными испуга, отвели в конюшни. Их следовало дрессировать, для чего требовалось терпение, но в этом было и немалое удовольствие.

К концу праздника внезапно напал на Деби страх, который тал ее уборную. «Это не от мацы», – сказала она обеспокоенной матери, которая сварила ей белый рис, – я чувствую напряжение в животе. Я хочу ехать, но я все же боюсь». И она боролась с собой, подобно нам и нашим женам накануне полета.

Эсти и Дуди все время куда-то исчезали. Повела она его в лес – показать каменное строение, которое они возвели среди тонкоствольных деревьев.

Глава тридцать восьмая

«Давно мы здесь не были», – сказала Эсти любимому, и они шли между деревьев леса, названного обитателями усадьбы – долиной Бейт-Шеан, в память семейного пикника в дни, когда дети были еще малыми, и трехлетняя Эсти напевала «Бейт-Шеан, Бейт-Шеан». Это все, что она запомнила из какой-то сказки, рассказанной ей матерью под сенью деревьев.

Лес был тих. Листья молоды светлой зеленью, весело шелестящие и еще не знающие, сколько пыли и обжигающего солнца обрушится на них летом.

Дуди обнимал Эсти за талию, и она закрывала глаза, испытывая слабость в его руках. Не было никакой тропы, но деревья были редки, и растительность еще не загустела. Эсти помнила направление, шла уверенно.

«Где это? Что это вообще? – спрашивал Дуди.

Следовало набраться терпения. И вот, неожиданно, они вышли на светлую поляну, на которой высилось незавершенное каменное строение, сложенное из серых и белых камней, и на некоторых из них еще видны были следы тески.

Дуди был ошеломлен. Первое слово, которое он сумел выдавить, было: «Вы сошли с ума?» Но Эсти не обратила на это внимание, освободилась от его объятий, побежала вприпрыжку к дому и вошла в него через раскрытую дверь, притолока которой была из обрубка коричневого ствола, отесанного сверху топором.

Дуди стоял в изумлении и страхе. Это было прямое нарушение законов царей Каганата. Хазары не строят каменные дома в диаспоре, а лишь тогда, когда все вернутся на постоянное место жительства в стране Израиля. Потому запрещено строить дома из камня или из кирпичей. Вид хазарского дома должен показывать, что он не построен для долгого проживания.

Строят его из кожи, иногда прибавляя немного дерева. Строят из глины. Но тут стоял домик, явно не для детских игр, построенный не из песка и камешков, а настоящий дом, правда, незавершенный. Крыша была небрежно сколочена, свет проникал между досками и камышом, но это был каменный дом, который нельзя было увидеть ни в каком другом месте Хазарии.

За исключением дворца царя в Итиле, построенного из кирпичей, и крепости, которую построили византийские инженеры на стечении рек на севере, не было ни одного каменного дома во всей империи. И даже самому царю запрещено категорически построить еще один дом из кирпичей или камня.

Дуди стоял и не знал, что делать. Ведь это стояние и лицезрение делало его сообщником, а Эсти выглядывала в окно и смеялась: «Иди сюда».

Он вошел и стал щупать стены. Прикосновение было настолько приятным, что это его еще больше испугало. Пол был также выложен камнем, и Дуди нагнулся, чтобы пощупать его. «Зачем вы это построили?» – спросил он.

Эсти не ответила, она действительно не знала зачем, но помнила, что в десятилетнем возрасте подавала камни, помнила ватагу демонов-гномов, которые приносили эти камни на рассвете в обмен на мед, который они очень любили.

Строительство завершено не было. Внезапно Гади надоела эта игра и эта мечта.

«Не пугайся так, – сказала Эсти любимому, – об этом доме знают. Однажды его посетил губернатор Кохоли вместе с учеными и элитой, осмотрели дом и инструменты, которыми его строили. Запретили завершить его и потребовали разрушить. Затем сказали, ладно, пусть стоит. Но жить в нем нельзя. Пусть живут в нем летучие мыши, кладут яйца, из которых вылупятся их птенцы и через семь лет превратятся в вампиров. Тогда мы вернемся, сказали они. Это были чудные дни. Они гостили у нас неделю. И все радовались, ели мясо козлят и много сухих слив. Привезли нам в подарок множество клыков морских котиков. Отец пробудился к жизни, вел долгие беседы об истории Хазарии и об обете, взятом хазарами на себя – не строить каменных домов».

Эти беседы, полные мудрости, просто околдовали Гади. Говорили они о природе и об истории.

Они присели у стены, и он не сводил глаз с ее ног, выглядывающих из-под мягкой юбки. В доме царил сумрак. Через прорехи крыши и одну из стен, достроенных до половины, проникал мягкий лесной свет. Разбитый столик завален был камнями и листьями. Груду камней покрыл мох, и они гладили этот зеленый бархат.

Рассказывала Эсти о тех исключительных высоких гостях. Особенно занимались вопросами демонов. Потому и хотели, чтобы в доме росли летучие мыши. Гиена мужского пола превращается в летучую мышь. Летучая мышь через семь лет превращается в вампира, который через семь лет оборачивается репейником. Еще через семь лет репейник превращается в чертополох, а уже из него через семь лет выходит бес.

Они полагали, что если будут выращивать в каменном доме летучих мышей, то изучат образ жизни и возникновение демонов, чтобы их одолеть.

Эсти тогда была совсем малой и теперь, рассказывая о них, больше вспоминала, как они держали ее на коленях и играли ее косичками.

Но главной была тема запрета строить каменные дома, исходящего из традиций древней Хазарии, с тех времен, когда они были кочевниками до того, как стать иудеями.

Начал моросить мелкий весенний дождик. Они прижались к стене под небольшим куском крыши. Стена была твердой, холодной, колющей. Издалека послышалось пение флейты.

«Это мама играет», – сказала Эсти, и в голосе ее скрыта была глубочайшая тишина.

«Мама играет», повторил Дуди и привлек Эсти к себе.

Оставим эту парочку влюбленных и всю семью на маленьком хуторе, и посмотрим, что произошло с четырьмя парнями, которые выехали в Лопатин. Оставим влюбленных в каменном доме, в котором, вероятно, похоронены демоны, о которых Дуди не знал, но это похоронило в нем идею жить в этом доме. Оставим Деби, которая почти не выходит из уборной. У нее все время рвота все время от страха перед отъездом из дома. Оставим Довелэ, собирающегося ехать на встречи музыкантов в Кохоли. Оставим Ахава, который с такой силой переживает боль разрыва с Деби, ибо, по ее мнению, он не собирается выполнять своего долга, а также избавиться от своих долгов.

Оставим Ахава, который, впав в депрессию от неразделенной любви, решил обнести всю усадьбу лентами, на которых будет написано: не исчезай, Деби. Почему ты отталкиваешь меня? Не исчезай».

Оставим из всех на их маленьком хуторе. Если сфотографировать его сверху, он будет незаметной точкой пространствах степей, пустынь и бескрайних лесов. Обратимся к четверке, которые ехали сообщить пославшему их графу Лопатину, что произошло с его двумя сыновьями.

Глава тридцать девятая

Но прежде познакомим читателя с Лолитой, которая была полна любовью, болью и удивлением этой болью. До прихода праздника Песах один из четырех, выехавших в Лопатин, взял ее с собой, чтобы показать ей места в мире, где господствует лишь одна любовь, и нет никакой боли, и не надо искать убежище от смерти. И Ахав учил ее, что не каждый умирает в молодости, но можно жить в тихом ожидании Ангела смерти, который явится вместе со старостью, и ты будешь во главе дома, семьи беспокоящихся о тебе, любящих тебя, друзей.

Лолита или как ее еще звали – Тита, родилась в землянке, покрытой травяным настилом.

«Дочь!» – закричали мужчины села, стоящие снаружи, и ушли по своим делам.

Мать умерла, когда Тите исполнился годик, и это еще была удача, так как она перестала сосать грудь. Отец ее вообще не был известен. Но мужчина, к которому мать пришла с того момента, как у нее прекратились месячные, продолжал держать ребенка в землянке и кормил всем, что попадалось под руки: гусиным яйцом, птичьим мясом, фруктами, капустой, хлебом, молоком с кровью от их коровы, пасущейся с сельским стадом.

Но в одну из зим он был зарублен топором шведов, которые примчались на конях в село, требуя жареных кур. Когда им, показалось, что дали недостаточно, пришло страшное наказание. Крыши домом были сожжены, окопы наполнились прахом разрушенных хат. Женщины и мужчины были зарублены.

Когда шведы ускакали в снежную даль, остался лишь шорох пламени. Лолита выбралась из поленицы дров, которую забыли поджечь, и огляделась вокруг. Одно из тел проявляло признаки жизни. Она приблизилась к нему. Это был пожилой мужчина, сосед, хромавший на правую некогда сломанную ногу. Она перевернула его. Он открыл голубые глаза и взглянул на нее. Она притащила сожженные наполовину шкуры и одеяло из горящей развалины. Оба прикрылись ими.

Еще полумертвый, он стал гладить под одеялом ее совсем еще детское тело. Она пыталась отдалиться, но он держал ее железной хваткой.

После трех дней смутного состояния он внезапно сел. Она была страшно голодна и сказала ему об этом. Около часа заняло у него подняться на ноги, она помогала ему, и он, опираясь на нее, сначала почти на четвереньках дополз до своей землянки, порылся в пыли, нашел сыр, покрытый сухой зеленой коркой, хлеб, изъеденный мышами и несколько селедок.

Он построил новый шалаш, зажег огонь, приносил пищу каждый день. Ночью, а иногда и днем он толкал ее голову себе между ног, требуя, чтобы она возбудила его ртом, затем ложился на нее и исходил семенем на ее маленькое тело.

Несколько раз пытался проникнуть в нее, но не получалось. Зима была свирепой, и не было у него иного занятия. Лолите же было тогда восемь лет, и она продолжала расти и становиться все красивей. Отросли у нее длинные цвета золотисто-белого волосы. Голубые глаза увеличились, и, казалось, покрыли все лицо. Щеки зарумянились цветом роз, и кожа их была мягкой и белой. Когда ей было двенадцать, переспал с ней грязный неопрятный мужчина, в шалаше которого она обитала. Иногда он приводил других мужчина и давал ее им как оплату за ковш какого-то вонючего крепкого напитка. Дважды она пыталась от сожителя сбежать. Дважды была поймана, и к пяткам ее приложили каленое железо.

Днем она увидела гусиное стадо своего хозяина. Село стало приходить в себя. Несколько славянских крестьянских семей из племени полян, которые бежали из горящих сел, пришли в это село, вычистили норы землянок, покрыли их ветками, а поверх их соломой. Стали собирать клубнику, смородину, грибы. Ловили рыбу, добыли зерно, семена капусты, моркови, репы и все это посеяли.

Лолита любила уединяться со стадом гусей у ручья. Она не умела ни читать, ни писать, и мечты ее были весьма ограничены. Главным образом, мечты ее основывались на том, что ей рассказывали. К примеру, она слышала о бесах, живущих в глубине ручьев, и надеялась, что такой вот бес явится к ней и возьмет ее в жёны, сделает ей больно своим кривым холодным членом, но благодаря этому она станет женой страшного дьявола, и будет командовать его воинством и теми, кто подвержен ее колдовству. Никто к ней не прикоснется, кроме мужа-дьявола, и она постепенно построит себе комнаты-убежища в глубине ручьев, и там будет жить в покое, не страшась никого.

И так она сидела в обнимку с запятнанным грязью гусем, вглядываясь в ручей, когда внезапно возник швед на коне, спрыгнул, повалил ее на землю, задрал тряпье, называемое юбкой и тут же ее изнасиловал. Завершив это дело, он вскочил и закричал на своем языке викингов. Тотчас явились еще шестеро его дружков и все сделали с ней то же самое.

В городе – грабеж, избиение, убийство, нивы подожжены, скот в полном смятении. Все это высокие светловолосые, ширококостные парни с голубыми глазами и диким смехом приносили в любое место. В прошлом, рассказывали, было прекрасное время под защитой евреев. Но с тех пор, как викинги подняли головы и начали нападать на хозяев этой земли – евреев, пришли жестокие дни.

Она села. Жгло между ног. Плакала. Смотрела на первого, кто ей это сделал, покорным взглядом, какой бывает у лошади. Может, он и есть ее дьявол?

Звали его Олег. Банальное это имя было распространено среди викингов, но ей оно казалось сладкозвучным, ибо Олег неожиданно обнял ее, после того, как излил в нее семя, и ей показалось, что она сейчас взорвется. Объятие было сильным. Он поцеловал ее в упругие девичьи щеки и начал покрывать лицо ее мелкими поцелуями. Встал и проскользнул пальцами в ее волосы, и это прикосновение было успокаивающим и усыпляющим.

Никогда так хорошо не было у нее с мужчинами. Старый толстяк платил за нее ее хозяину огромными мясистыми рыбами, хозяин коптил их, посыпая дорогой солью, и она гордилась такой оплатой и питала особое чувство к тому толстяку.

Олег ничего не заплатил. Он брал все силой, как принято у шведов. Все, что он видел, он брал, ибо сила его меча и жажда сражения уничтожали все, что стояло на его пути. Но в Олеге кроме силы таилась и нежность, и он гладил её и давал ей почувствовать, что она для него что-то особенное.

Олег и его дружина тут же отрубили головы пяти гусям, хотели и у Титы отобрать гуся, он она крепко его обняла и сказала: «Нет».

Они приказали ей общипать гусей. Но тут же, не дожидаясь, выпотрошили их. Затем сами помылись в ручье, развели костер и начали жарить гусиное мясо. Они жадно глотали жареное мясо, и она приблизилась к Олегу, и смотрела на него голубыми глазами, и он оторвал большой кусок гусиного мяса и дал ей. И она тоже начала жадно есть.

«Меня зовут Лолита», – сказала она Олегу, стараясь подражать славянскому говору, чтобы он понял, и он тоже назвал свое имя – Олег.

Завершили еду, вскочили на коней и исчезли в далях. Глядела она с печалью вслед Олегу. Впервые в жизни она испытывала это чувство, как человек, что есть у него что-то дорогое, которое у него отобрали. До того момента Лолите не было знакомо чувство, что ей что-то принадлежит, кроме этого гуся, у которого коричневые перья проросли между белыми, и она любила его.

Шведы промчались через село, и через час там не осталось ничего живого. Лолита видел дым пожарищ, встающий над село, и убегающих людей, и шведы, которых поляне называли «русскими», скачут за убегающими и убивают их.

Она видела своего хозяина, пытающегося убежать в лес, но его догнал всадник, быть может, даже Олег. Вернулся швед, размахивая отрубленной головой ее хозяина и, хохоча, швырнул ею в своих товарищей. Один из них поднял большой нож и поймал летящую голову на острие. «Ура» – закричали все остальные в знак восхищения его ловкостью. Он же совершил на коне круг почета, раскрутил штык и зашвырнул голову в травы.

Лолита закричала, упала на землю со смешанным чувством страха и радости. Сейчас она одна во всем мире. Что с ней будет?

Прошла студеная ночь. Вокруг сновали волки, и она лежала в обнимку с гусями. Но волки не нападали ни на нее, ни на гусей, ибо в ту ночь у них было вдоволь трупов, и животы их были полны до того, что одного из них вырвало.

Утром Лолита встала и пошла в сторону большой реки, подгоняя гусей, там, у реки, она найдет этих русских. Там они останавливаются и торгуют. Знающий читатель в курсе, что диких славянских племен, живущих в морозных степях, морские пираты и купцы из Скандинавии, называли всех, которых мы сегодня называем викингами, норманнами или шведами, по имени – рус, русский.

Лолита двигалась медленно. Земля здесь была абсолютно плоской, и ряды деревьев росли, словно кто-то их выстроил в шеренгу. Но, по сути, они обозначали лишь берега ручьев, которые впадали в великую реку.

Легкий туман стлался над землей, и видимость была слабой. Но она знала направление к реке и тонким посохом подгоняла гогочущих гусей. Уже был почти вечер, когда она увидела корабли, возникшие словно бы посреди степи. Великая река, которую дикари называли Днепром, а иудеи – хазарским Даном, катила свои воды. У берега стояли на причале три вытянувшиеся легкими стрелами корабля с высокими мачтами.

Лолита облегченно вздохнула и обратилась в душе своей к богине ночи сна Йокатине:

«Прошу тебя, сделай так, чтобы Олег меня захотел, я тебя так прошу, чтобы он увидел меня и вспомнил. Как я хочу, чтобы он взял меня в свои сильные руки и поцеловал меня около ушей, как это сделал раньше. Как я хочу, чтобы он снова расшевелил пальцами мои волосы, какое это наслаждение. Пусть возьмет меня как одну из своих прислужниц, почему бы нет?»

Глава сороковая

Она прошла с гусиным стадом еще немного, приблизилась к берегу ближайшего ручья, вдоль которого зеленели кусты малины. Гуси торопились к этим кустам в сумеречном сете, лакомились зеленью и искали место для ночлега. Тита влезла вместе с ними в незнакомый куст, цветы которого остро и неприятно пахли, и под прикрытием куста сидела и поглядывала в сторону кораблей, моряки которых начали разжигать на берегу костры.

Солнце закатилось, и внезапно её охватил резкий холод. Гуси прижались один к другому, легли друг на друга, да и Тита сжалась, обняла своего гуся и заснула. Спала до восхода. Гуси разбудили ее. Все они были налицо, ни один не пропал. Этот небольшой успех, что она проспала всю ночь, одна в открытой степи, и сохранила стадо, внушил ей большую радость. Подошла к ручью, увидела свое лицо отраженным в воде. Боже, какое оно грязное.

Гуси были голодны, и она дала им попастись вдоль берега. Нервозность в ней усиливалась. Она видела суетящееся множество людей у кораблей. Что будет, если они уплывут, а она так и не доберется до Олега? Вместе с восходом солнца Лолита встала, расчесала пальцами свои светлые волосы, помыла лицо в ручье, так, что щеки раскраснелись от студеной воды, отковыряла грязные пятна с платья, взяла подмышку своего гуся, и посохом погнала все стадо вниз, по широкому зеленому склону, к реке.

Шведы привстали и следили за ней. Ждали ее приближения, не проронив ни слова. Она тут же приблизилась к Олегу, глядя на него в упор. Сердце ее трепетало: что он сейчас с ней сделает.

Олег сказал: «Это маленькая пастушка гусей из села».

Лолита молчала.

«Чего ты хочешь? – спросил Олег.

И тут она почувствовала, что все будет хорошо. Но так и не ответила, лишь не отрывала от него взгляда.

«Что ты хочешь?» – заорал он.

И она четко заметила, что он не ухватился за меч. В испуге от его крика, она не могла открыть рта. Гуси же гоготали и прыгали в воду.

«Что она хочет?» – спросил Олег на своих соратников.

И одна из молодых служанок в порванном платье поспешила к ней, бросая испуганные взгляды во все стороны, на руки мужчин. «Что ты хочешь» – спросила Титу.

«Хочу остаться с Олегом», – наконец выдавила Тита почти шёпотом, отвечая служанке.

«Что она сказала?» – гневался Олег, явно растерянный ситуацией, но ощущая в себе желание снова повалить Титу на землю. Она это почувствовала.

«Она хочет остаться с тобой» – сказала облаченная в тряпье служанка, и громкий гадкий хохот послышался по всей дружине головорезов, наблюдающих за этой сценой.

Олег смотрел на нее в упор. Гуси сбились в кучу. Олег чувствовал какое-то ранее незнакомое ему приятное чувство, пожал плечами, пошел прочь, и после нескольких шагов, не оборачиваясь, указал рукой на корабль.

«Быстро, – сказала служанка, – поднимайся на корабль».

Тита оглядела стадо, затем крепко обняла любимого гуся и пошла по длинной доске, соединяющей берег с бортом черного шведского корабля. Поднялась внутрь этой качающейся посудины, и лишь сказала по себя «ура», когда миновала перила и вошла в место, наводящее страх на жителей всех сел, на корабль викингов. Покачивание судна околдовало ее с первого мгновения, как она ступила на палубу.

Она оглянулась вокруг, ступая тонкими ногами по прогибающемуся дощатому настилу между тюками товаров. Олег чувствовал сильнейшую тягу к этой девочке. Несмотря на то, что через полчаса все корабли должны были двинуться в путь, он поднялся на корабль, забыв обо всем.

«Идем», – сказал он мягким голосом, склонившись над ней и глядя в ее вопрошающие глаза. Повел ее в свой шатер, держа ее маленькую руку в огромной своей ладони. Тело ее дрожало, горячая волна прошла по нему, она шла за ним. В шатре он обнял ее тонкое тело, и только тогда она оставила грязного своего гуся, который убежал в какой-то угол.

Олег гладил её лицо. Она улыбалась, голубые, ослепляющие светом ее глаза были полны благодарности. Войдя в нее, он бормотал – «сладкая», «прекрасная», «ой», и вдруг спросил ее: «Как тебя зовут?»

«Что?» – спросила она, не расслышав его из-за тяжкого его сопения.

«Как тебя зовут?» – проговорил он ей прямо в ухо, на минуту прекратив движения.

«Лолита», – скала она, ничуть не удивившись, что он забыл ее имя.

«Ой, Лолита, ой, Лолита, Лолита», – он снова возобновил свои любовные движения, млея от остроты наслаждения, от сладости, которой раньше не знал, и, наконец, излился с криком «Лолита!», разнесшимся по всей степи.

Это был первый раз в его жизни, когда девочка пришла к нему по собственному желанию и сказала, «Я хочу Олега», не требуя оплаты, и никто ее не насиловал и не брал в плен. Его испугало незнакомое ему желание быть добрым и милосердным.

Четырнадцати лет была Лолита, когда обрела свое счастье, не веря, что оно вообще существует в мире. Обняла она ногу Олега и не давала ему уйти, пока он не оттолкнул её другой ногой, и она отлетела с воем в угол.

Опять пришло к нему это чувство милосердия, и он вышел из шатра, порылся в тюках, пока не сказал: «О, вот оно». Извлек из тюка черное шелковое платье, на котором были вышиты черной нитью головы змей. «Иди сюда, погладь это», – пролаял он одной из служанок, она подбежала, и согнувшись в поклоне, взяла платье. И через пять-десять минут, пока Олег смотрел на воды, текущие вдоль борта, принесла выглаженное платье, перекинутое через руку, и осторожно передала ему.

Он раздвинул полог шатра, увидел малышку и сказал ей:

«Надень это».

Она встала, обнаженная, какой он ее оставил, тело и соски вновь ударили его своей мощной невероятной красотой, которой одарили ее боги. Она взяла платье и только произнесла «Йо», и тут же облачилась в него, тут же обернувшись царицей корабля, царицей Олега.

Корабль шел на север. Всю дорога Тита сидела на носу корабля, глядя на бегущие воды, на широкий разлив реки, на деревья по обоим берегам, на шумящие на ветру кронами тополя, на небо, полное белых облаков, на зеленые равнины и невысокие холмы. На стада несущихся бизонов, на водяных птиц и рыб. И все размышляла над событиями последних дней в ее жизни.

Гусь сидел возле неё. Три раза пытались изжарить его на ужин, и три раза Тита обнаружила, что стоит ей сказать «нет», как все тут же исполнят ее желание.

Глава сорок первая

Сидела и размышляла Тита, гусь ее гоготал во главе нового стада, сидела она на ступеньках дома Олега, в Швеции, после завершения их путешествия: Олег меня любит. Он действительно любит меня. Как мне хорошо с тех пор, как я пришла к нему, вся дрожа и не зная, убьют ли меня, превратят ли в подстилку на неделю, а затем выбросят в какое-нибудь заброшенное село. Да, в общем-то, мне было все равно, что со мной будет. Я всего лишь хотела быть возле Олега, и пусть он делает со мной, что хочет. И вдруг он дал мне черное шелковое платье, Взял его из тюка трофеев, которые вез жене.

Шесть месяцев мы плыли на север. Останавливаемся около какого-нибудь села, грабим его. Олег там был тяжело ранен. Я боялась, что он умрет, и надо будет мне вернуться к той мечте о дьяволе с кривым членом, который спасет меня. Но для Олега эта рана оказалась легкой, и он смеялся, когда ее ему зашивали, смотрел на меня и сказал: «Тита, дай мне руку». Я дала ему руку, и он гладил ее от ладони до локтя, затем опять вниз, до ладони, и смотрел мне в глаза, и ни один мускул не дрогнул у него, пока его резали и затем зашивали. «Ты должна научиться сама – зашивать мне раны, Тита», – говорил он.

И я ответила: «Да, я научусь», ибо все, что он скажет мне, я сделаю.

И так мы отплыли. Я учусь зашивать рубленные от меча раны у рабов, которых захватили, чтобы они были мне пособием для учебы. Дважды доходил меня до рвоты запах крови, но Олег сказал мне: «Царице корабля викингов нельзя пугаться запаха крови», И я очень старалась.

Дважды мы пересекали сушу, от реки к реке, волокли корабли по земле, встречая других шведов. Понемногу я учу их язык и довольно сносно разговариваю. Там, на остановках, Олег пил какой-то желтый пенистый напиток, возвращался в нашу постель пьяным и тут же засыпал. Там, на остановках, все корабелы принимали ванны, и меня тоже втащили туда.

Олег ни разу не бил меня. Добрались мы до моря, и его пересекли в бурю и сильный ветер. Всю дорогу по морю у меня была рвота, но Олег не сердился. Он смеялся, когда я во время рвоты я перегибалась через борт. Теперь мне не болит, когда он любит меня. Пришло время к этому привыкнуть, разве не так? Причалили мы к берегам Швеции, и все мужчины сошли с кораблей, поцеловали землю и каждый принес служанку в жертву богам, и среди них болгарку Софи Розано, которая никогда не поднимала глаз от кастрюль на кухне.

Ждали мы почти две недели, пока не пришли нас встретить какие-то царедворцы, принц, и сам король, они сидели с Олегом, и Одином, и другими, и говорили о хазарах. Один дал им карты и списки сел. Затем закатили великий пир. Съели горы мяса, шуты, фокусники, танцовщицы развлекали всех, и была потрясающая музыка. Никогда еще не видела такого оркестра. Никогда еще не видела короля. Но несмотря на всех этих полуобнаженных танцовщиц с оголенными животами и огромной грудью, Олег смотрел только на меня, сидя за королевским столом. Почему он так сильно меня любит? Никогда меня так не любили. Будет ли он всегда меня любить? Что будет, когда я постарею и разжирею? Только не это, только чтобы не сделал со мной то, что сделал со своей женой. Но он все время говорит, что не сделает этого, что я другая, что нечего сравнивать, что мной околдован и должен выдать из себя все доброе, что в нем есть. Он говорит, что не может устоять перед желанием быть со мной добрым. И он действительно очень добр ко мне.

После того, как нас покинул король, принцы и министры двора, весьма довольные переданными им Одином картами, все мы встали и взобрались на большие телеги, покрытые пологами, и покатили дни и ночи на север. Четыре жирных коня были запряжены в каждую телегу. И шведы пели песни каждому дереву, каждой скале, каждому озеру. На обочине пути стояли мелкие демоны, толстые, с как бы напухшими носами, махали нам и делали сальто в воздухе. Эти северные демоны участвовали в войнах. Некоторые из них знакомы были с Олегом и его дружиной, вспоминали минувшие дни и битвы. Говорили о мужестве, духе героизма, и вдруг все, как один, затянули песню.

Солнечный свет почти не угасал, ночи были коротки, и Олег сказал, что он любит долгие ночи со мной. Можно подумать, что он должен дожидаться ночи. Он это делает в полдень, и после полудня, вечером и ночью. И мне хорошо. Я ведь так его люблю. Сегодня зарежу своего гуся и зажарю для Олега, чтобы он увидел, как я его люблю.

В первую ночь на корабле он спросил меня: «Болит?»

Ответила: «Нет, нет, хорошо, хорошо».

Затем спросил: «Тебе было хорошо?»

Я сказала: «Нормально».

«Но ведь ты сказала: «Хорошо, хорошо».

Я ему не ответила, только хмыкнула, но он продолжал меня дотошно расспрашивать, а я все хмыкала, пока не поняла, что могу ему сказать:

«Ну, хватит, замолчи».

Так и сказала.

Он рассмеялся. Он не сердился, не ударил и не вышвырнул меня, только обнял и со смехом сказал: «Ладно, молчу».

Было это нормально, но вдруг стало и вправду хорошо. И тогда вспомнила, что он спрашивал, и в одну из ночей сказала ему: «Помнишь, ты меня спрашивал, хорошо ли мне?

«Помню», – сказал он.

«Так это просто невероятно хорошо».

«Да?» – он вскочил на четвереньки на шкуре и все расспрашивал и расспрашивал, что я чувствую? С каких пор я чувствую? Он может быть иногда невыносимо нудным. Но он любит меня, и я его очень люблю. Лишь иногда он меня пугает. Например, сегодня, он обварил кипятком свою жену в сауне.

Тита вложила два пальца в рот и свистнула. Тут же к ней подбежала старая жирная служанка и стала бить поклоны, вытирая руки о фартук.

«Возьми моего гуся, – приказала Тита, – зарежь, приготовим его с яблоками для Олега»

«Что?» – услышал гусь, вытянул вверх свою длинную пятнистую шею, глядел, не веря своим глазам, на Титу. Но она отвернулась от него. Он начал убегать, взлетая и хлопая крыльями, короткими перебежками, но перья его были подрезаны. Поймали его, и он визжал, призывая: «Тита, Тита!» Ответа не было.

В тот же вечер она подала Олегу гусиную печенку, испеченную на углях.

«Я никого не обязана любить, – сказала ему Тита, глядя, как он глотает печенку, – я люблю только тебя».

Глава сорок вторая

Прибыли Олег и Тита к концу своего путешествия, приближаясь к дому Олега.

В тот момент, как замок Олега возник на утесе, раздался его свист.

Лошади остановились, телеги замерли. Вся дружина в месте с Олегом сошла на землю и начала молиться. Тита начала дрожать, плакать. У нее начались рвоты.

«Что случилось?» – подбежал к ней Олег.

Она пыталась что-то бестолково объяснить, но он лишь понял, что она боится его жены, боится того, что с ней произойдет теперь, когда они прибыли на место, где все чужое. Где она принадлежит другим.

Олег успокоил ее. Она и только она его любимая. Ей нечего бояться. «Всем объявлю, кто ты и кем являешься, как только приедем», – сказал он. Так и было.

Но все прошло не так гладко. Жена кипела от злости, обвиняя его в подлости и никчемности. Она бросала на Титу такие взгляды, что та почти совсем не выходила из своей комнаты, и лишь смотрела через окно на снег, который стал обильно падать в эти дни, на белые дали, замерзшие, туманные, сумрачные, и лишь ждала, когда ее посетит Олег. Так прошли долгие месяцы. Только иногда, когда Олег одевал ее, брал за руку и вел с собой в трапезный зал, где восседала масса народа, она сидела рядом с ним, прижавшись к нему и не проронив ни звука.

В один из весенних дней пришла к ней жена Олега со сладкой улыбкой и букетом желтых цветов. Она предложила Тите немного украсить комнату к приближающемуся празднику шведов. Она рассыпала цветы по комнате и с явным интересом разглядывала простыни.

«Ты должна побеспокоиться об их стирке», – и голос ее тоже был сладок, – Олег не должен тебе на это указывать. Это некрасиво».

И Тита вся сжалась внутри, словно ее избивали ногами наглые мужики ее села.

«Пойдем, – сказала жена Олега, зажигая пучки травы на подносе, – покатается на лодке по озеру».

Трава, горящая медленным почти невидимым огнем, неприятно пахла, и жена поставила поднос около кровати.

«Пойдем, сейчас так чудно на озере. Погребем. Ты увидишь, насколько прозрачны воды, так, что ясно видно дно», – легкий смешок сорвался с губ жены Олега, и было что-то неприятное в этом смешке.

Она тащила за руку Титу, и обе вышли из дворца и спустились по тропе и зеленеющей травами земле. Тита все спрашивала себя, чего она ее так боится.

Сели в лодку, жена Олега затянула какую-то печальную песню на каком-то старинном диалекте и начала грести на середину озера. Сидела Тита и думала об этом странном сближении и о том, что прав Олег: бояться ей нечего. Она сердилась на себя за этот упадок духа.

Озеро было прозрачным, и горы дышали мощным покоем. Травы и листья виднелись сквозь воды, ни одной льдины не осталось на поверхности озера. Жена Олега перестала грести и предложила малышке сесть за весла.

Тита встала.

«Что? думаешь, ты красивее всех?» – спросил жена Олега.

«Нет, госпожа», – сказала и про себя успела отметить, что сейчас она вернется в кухню, в шалаш служанок. Но эта молниеносная мысль не завершилась, лишь повисла в воздухе.

Тут жена Олега столкнула ее в воду, и быстро погнала лодку к берегу.

Тита закричала, холодные воды сдавили ей грудь, и словно острый кол вонзился ей в сердце. Она еще успела увидеть жену Олега, рассыпающую с подноса пепел, следя, как он колышется на воде, затем забросила в воду и поднос.

Лишь спустя несколько дней, вспомнив эту картину, Тита поняла, что то был пепел от сожженных женой Олега трав. Стесненность и напряжение выступили на лице жены Олега, когда внезапный порыв ветра швырнул пепел на ее одежды. И она сбежала оттуда с испуганным выражением лица.

Но Тита не утонула, несмотря на студеную воду и тяжесть одежды. Она боролась с замерзанием, благодарная Олегу, который научил ее плавать. Она сбросила с себя одежды, и они ушли на дно, и так доплыла до берега. Благодаря плавательным движениям она согрелась, но на берегу тепло это стало уходить. Выкарабкавшись на отмель, она не смогла подняться, держалась за деревянный столб. Не помнила, как выбралась на берег. Но так случилось, что рыбак, пришедший на берег спустя час, нашел Титу, голую, лежащую на солнце, тяжело дышащую, смутным взглядом смотрящую на солнечные блестки, пляшущие в воде.

Он закутал ее и вернул к любимому. Дворец сотрясался от криков. Тита лежала в своей комнате. Ее согревали тлеющим углем. К вечеру зашел к ней Олег. Он был одет по всей форме, цепи вокруг шеи, меч на праздничной перевязи. Он спросил, как она себя чувствует.

Чувствовала она себя хорошо, но никто ей не верил, и ее все укутывали до подбородка.

Он рассеянно прислушивался к ее просьбе перевести ее в кухню, затем исчез. Она подошла к окну, слыша шум расставания внизу, увидела его, уносящегося верхом по тропе, ведущей вглубь страны. Белый конь его был покрыт шелковой попоной, выделанной в Багдаде, спадающей из-под седла. Эту попону она помогла ему выбрать. Вернее, просто сказала: «Это красиво», когда он перебирал ткани на одном из рынков по пути. Сказал: «Ты говоришь – красиво, значит – красиво. Сколько стоит?» Последние два слова он сказал с ноткой угрозы, так, что продавец быстро назвал цену и протянул Тите пакет, перевязанный лентой: «Для вас, госпожа».

Она вопросительно посмотрела на Олега, но он не понял ее, лишь улыбнулся и потрепал ей волосы. «Отправь это в мои тюки на корабле», – попросил он и тут же обратился к другим делам. Это был первый раз, когда ее назвали «госпожой», и Олег не поправил продавца.

Теперь она глядела на него через толстое стекло окна, видя, как он галопом удаляется и исчезает. Весь вечер она ждала, свет дня тянулся долго, в ночь. Но затем солнце снова взошло. Было позднее утро. Олега не было видно на тропе, ведущей в горы. Оборвалось у нее в животе, и она постанывала про себя.

Прошел день, и с каждым часом сон усиливался в душе. Пришел вечер, а Олега все не было, и Тита заползла за шкаф и там свернулась.

Спустя несколько часов послышался стук в дверь, но Тита не открыла двери и не сдвинулась с места, а еще более уткнулась в круглые ножки шкафа.

Это была служанка. Она чуть открыла дверь и заглянула внутрь. На лице ее стыло выражение страха и беспокойства. В руках она держала поднос с едой и питьем. Не увидев Титы, она еще больше испугалась, вышла с подносом и прикрыла дверь за собой.

Тита все ждала, засыпала, просыпалась, все ждала голоса Олега. Ночью выползла из комнаты и добралась до подвала, где хранились продукты. Там спряталась.

Утром ее обнаружили поварихи, пришедшие за продуктами для завтрака.

«Что ты тут делаешь?» – спросили они испуганно.

«Я маленькая новая служанка», – завыла Тита.

«О, нет», – затряслись поварихи.

Но Тита тупо повторяла эти слова, и глаза ее глядели по-собачьи, как у всех служанок. Привели ее в кухню и дали ей натирать до блеска оловянные стаканы, заставив ее поклясться, что она сама заставила их это сделать. И она, присев в углу, натирала и натирала.

Олег вернулся спустя четыре дня, за которые Тита стала выглядеть тусклой и грязной, словно покрытой плесенью. Она не бросилась к нему, а спряталась за бочку с селедкой, обнимая ее влажные, пропахшие рыбой, бока.

От поварих она узнала, что произошло. Олег отправился к королю и там получил разрешение казнить жену за ее преступление. Казнили, обливая кипятком. За то, что она хотела утопить Титу в ледяном озере, отдаст она Богу душу в кипящей сауне. Тита лишь представила эту казнь, и у нее от ужаса подкосились ноги. Она не в силах была издать звук.

На следующий день силой ее потащили купаться, и она болталась в руках служанок как кукла, грудь ее, начинающая расти, покраснела от горячей воды и мочалки, волосы промыты, высушены и расчесаны. В шесть вечера ее вывели из дворца к сауне, над которой вставал пар. Там Тита стояла со всеми обитателями дворца.

Олег, чей подбородок дрожал от гнева, посмотрел на нее с легкой нервной улыбкой, несмотря на мгновенную к ней приязнь. Он был одет по полной форме, со всеми знаками отличия. На голове его была каска «смерти» с позолоченными рогами.

И тут, из тумана, который внезапно опустился и скрыл все вокруг, вывели из дворца жену Олега, простоволосую и вопящую. Ее рвало. Она пыталась вырваться из рук стражей.

Олег приказал сжать ей руки. Она обнажила зубы и плюнула: тьфу.

Увидев Титу, повелительно крикнула: «Минуту!», и стражи остановились.

Тита была белее мела.

Жена Олега рычала негромко, подобно зверю, и внезапно, это рычание превратилось в рёв.

Тита еле держалась на ногах: «Что вы хотите от меня, госпожа?»

«Она тебе не госпожа, – вскипел Олег и закричал стражникам, – хватит, чего вы дали ей остановиться?»

Но стражники продолжали стоять.

«Лолита! – кричала жена Олега, – Тита! Ты не будешь здесь спокойно жить, Лолита. «Что вы хотите от меня, госпожа», – зло передразнила она Титу, все еще демонстрируя повелительную силу, – Только послушайте, – и она повысила голос, который раскатился по всем берегам и долинам, – Я иду на смерть, а Олег остается со своей Титой. Так. Но Олег умрет, он умрет, потому что болен. Жена Олега знает вещи, которые неизвестны маленьким, плененным, глупым и несчастным Титам. Даже если румянец красит их гладкие щеки. В тот момент, когда Олег умрет, я заклинаю моего брата и моих двоюродных братьев, дядю и тебя, отец: убейте эту девку, ибо я её ненавижу».

Олег подскочил и начал бить плеткой стражников и свою уже бывшую жену. «Быстрей, – кричал он, – уведите ее отсюда. Преступница еще открывает рот? Быстро, в сауну!»

Жену Олега волокли. Больше она не сопротивлялась. Только зубы ее стучали от страха. «Нет, нет», – вырывалось из ее рта.

Тита плакала, сидя на земле, внутри у нее стоял сплошной вой: «Что она хочет от меня?»

Олег был во гневе, ибо все эти задержки, перепалки портили церемонию казни.

К Тите приблизилась одна из служанок, похожая на мышь, из тех, которые никогда не открывают рта, особенно, в присутствии госпожи. Но Тите, с тех пор, как она была затиснута позади кастрюль и очищала мясо от лишней требухи, эта мышь осмелилась сказать:

«Йо, как он тебя любит. Хоть бы кто казнил свою жену из-за меня».

Тита слышала это, и слова эти вторглись в нечто, называемое сердцем. Но мы-то знаем, согласно анатомии и биологии, что сердце – просто насос. И всё же, местом, куда скользнули эти слова, является душа. И не поможет нам то, что мы знаем: нет в человеческом теле, исходя из знания анатомии и медицины, места, называемого душой.

Слова скользнули в сжавшуюся и сморщившуюся душу Титы, и душа ее внезапно распрямилась, как сухие меха, куда вливают воду.

Кончилось безразличие, распрямилась и возвысилась душа ее, и Тита вытерла слезы, подняла голову и одарила благодарным взглядом свою служанку, украденную и привезенную из дальней страны.

Глава сорок третья

Ахаву снился сон. Проститутка писала ему письмо. Мне восемнадцать с половиной, начала она это письмо на иврите словами, полными сексуального соблазна, длинное, на простой расползающейся бумаге, из листьев, но написанное красиво.

Ахав показал это письмо окружающим его людям, пожимая плечами, но и, в общем-то, с некой долей хвастовства. Внезапно он оказался с ней в одной комнате, холодной, с огромной кроватью, покрытой тонкими простынями. Это было в гостином доме, невероятно простом и запущенном, в самой низкопробной части города, до того, что он стеснялся, что привел ее сюда.

Мы здесь, вместе в комнате, сказала она победительным тоном. Два часа ему было отпущено с ней, он это знал, и они разговаривали.

Разговаривали.

Сколько ты болтаешь, Ахав? Ты не пришел сюда болтать, сказала она ему без голоса, как бы всем своим женским существом проститутки, и добавила – Ну!

Он в конце концов выполнил мужские функции. Во сне не осталось памяти того, что он сделал, но было ясно, что нечто сделано.

Затем у них была еще встреча, подобная первой, в той же комнате.

И вот, третья встреча. Всего полчаса, непонятно, по какой причине. Вероятно, у Ахава не было достаточно времени, или он не хотел продлевать встречу. И она сказала ему: все же приходи, я хочу с тобой поговорить.

И тут Ахав ей говорит: ладно, приду, но я хочу чтобы ты мне показала твое желание меня увидеть: отказалась взять у меня деньги.

Она по-девичьи не открывает рта, и оставляет его в незнании – потребует ли оплаты или отдастся ему бесплатно.

Почти ясно, что если он переспит с ней, вопрос оплаты будет ясен сам собой. Надо платить, Ахав. Потому он не хочет с ней спать, или да хочет, но при условии, что это будет по ее желанию и без оплаты.

Но желание ее неизвестно. Она намекает ему о своем желании: давай, переспим, Ахав. Но, может, она хочет его лишь проверить. Может это, по ее мнению, то, чего желают мужчины, и она хочет уже снять с себя эту нагрузку. Может, она хочет убедиться, что он такой же, как все мужчины, стремится к тому, к чему стремятся все они, но лишь делает вид, что заинтересован в ней более, чем обычно.

Это сердит его.

У нее тонкие ноги, тонкое тело и лицо, она красива и приятна, никогда бы не поверил, что она проститутка. И беседа с ней необычна, весьма необычна.

Они лежат в постели и разговаривают, на той кровати с тонкими, явно использованными простынями. Она передвигает по-девичьи ноги, несколько шаловливо, то раздвигая их, то сжимая.

Я хочу, говорит или не говорит она, но это ясно.

Он чувствует влагу, текущую у нее между ног.

Ты, что, мокрая? – спрашивает.

Она улыбается. Это масло, я умащаю им себя.

Снова кажется, она побеждает кого-то, или что-то, или его. Я мокрая? Я думала, что это от тебя. Это масло, которым пользуются проститутки, чтобы мужчинам было легче проникнуть в них.

И тут, или чуть позже, сон исчезает, превращаясь в дрёму.

Глава сорок четвертая

Казнена была в кипятке жена Олега по традиции викингов, поступающих так с врагами и преступниками, казнена в длинном ряду сожженных, повешенных, распятых в прошлом. Крики ее и проклятья еще долго звучали в ушах у всех.

И одна, девица из низших диких племен, у которых нет еще ни повелителя, ни царя, племен, находящихся в рабстве у иудеев, слышит эти вопли и ожидает, когда же вернется ее любимый, Олег, ее защитник в этом мире.

Чего она вопила перед смертью, что Тите, отомстят. Чего она ее вогнала в страх? гневался Олег. Почему она открыла Тите, что я болен?

Но Тита, слыша каждое слово проклятья, действительно испытывала страх, но не обращала внимания на ту служанку, которая окажется весьма важной в ее судьбе.

Именно она, а не грозные проклятия и клятвы жены Олега, полностью изменит жизнь Титы, и через полгода Тита перейдет из-под власти Олега под власть этой служанки.

Из дворца и кораблей Тита попадет в конюшни державы Хазарии. Из жизни рядом с Олегом, моряком и купцом, любителем битв, – в иную жизнь, став супругой иудея Ахава, который был посланцем графа, должен был привезти детей домой, был побежден дьяволом, стал любимым Деби, которая затем его бросила. В тяжкой депрессии, кочевал он по дорогам Хазарии. После долгого пребывания в Болгарии, вернулся с воинством слепцов. Титу он встретил в одной из конюшен, гладящей и омывающей лоб его друга Песаха, вместе с ним перевозившего детей, друга по несчастью, который был наказан судом – заниматься до скончания своих дней чисткой тысяч жестких лошадей и таскать им несметное число ведер еды и воды.

И умер Песах среди конского навоза, агонизируя от столбняка.

Остались Ахав и Тита. И из навоза и сена конюшни возникла любовь, вернулась честь, вернулась необходимость отыскать свой путь, и Ахав из неудачника превратился в героя.

Героям никогда не дают забыть, что они были неудачниками, но не это было важно Ахаву. Важно то, что он сумел вернуть детей отцу и матери из Лопатина, и отрубить лапу дьяволу, хотя это стоило ему и верным его бойцам, пошедшим с ним, тяжких ран.

В других войнах, которые он вел во имя Кагана, стоя во главе легендарной когорты бойцов, он был ранен в живот, и пришлось укоротить ему кишечник, и потерял правую руку до плеча.

Сейчас ему пятьдесят, и он сидит с Титой и семью сыновьями на холме, над проливом, ведущим в Константинополь, проливом Босфор.

Он должен есть каждые два часа, по указанию врачей. И он ест в небольших тарелках зеленого цвета, в основном, петрушку.

Сидит Ахав в это утро месяца Хешван. Солнце освещает воды. Под ним синий пролив катит невысокие волны.

Он собирается встать и насладиться содержимым сундука, который был ему привезен из родительского дома несколько лет назад, когда он получил командование над проливом Босфор.

В сундуке было большое собрание вещей его детства, раковины с берегов моря, Хазарского моря. И каждая раковина несла ему свою повесть. И вот, несколько из них – от раковин, изображенных на картинке, на этой странице нашего повествования.

Из этой широкой золотистой раковины мать кормила хазарскими сладостями перед сном и рассказывала о море, рыбах и их царе, и говорила: «А сейчас открой пошире рот». Давала ему подслащенное молоко, она хранила эту раковину, как и раковину для засыпания ребенка, которую хранили все матери Хазарии на память своим детям, чтобы, когда они вырастут и отрастят бороды, и откроются им волшебства мира, вспомнили себя малышами, которых укачивали перед сном.

Черную, слегка надтреснутую раковину Ахав получил, когда был принят в группу улицы Виноградной лозы. Он был самым маленьким, девяти лет, в то время, когда старший его брат, одиннадцати с половиной лет, сумел убедить главу группы Цвику принять малыша. После того, как он прошел испытание – принес восемь гвоздей от кузнеца, его приняли. Самая низкая степень и отмечалась черной треснувшей раковиной. Ее зашили в мешочек. И он носил его на плече, на нитяной цепочке. Чудесные дни детства, когда они всей группой рассаживались на огромном криво растущем дереве, быстро промелькнули. Шумели на ветру иглы дерева, и стояла тишина угрозой нападения враждебных групп. А вот две черные раковины, знаки отличия Ахава, когда он стал главой группы. На короткий период. Группа распалась сразу же после одного или двух действий, и Ахав остался главой группы без группы. Но миг этот был ему дорог. Это был первый раз, когда он говорил, и все группой его окружили, слушая, и сопровождая его слова общим кличем: «Да! Да! Сделаем, йалла».

И еще раковины со своими историями.

Кроме раковин в сундуке хранилась деревянная ложка, которую он привез из Италии. Несколько болгарских ожерелий из ляпис-лазури.

Фрагмент сети, вместе с несколькими перьями ястреба, забранный в деревянную рамку, как некий священный предмет, или, как мы сегодня называем, камея от сглаза, сделанная из оливкового дерева, и вручаемая командиром, завершающим службу в армии.

Давно он не заглядывал в сундук. Какой в этом сундуке смысл, и, вообще, какой был смысл в том, что его везли из такой дали. Какой смысл во всех этих камеях, если он не открывал крышку сундука. В этот вечер он будет показывать и рассказывать Тите о разных хранимых вещах, снова покажет обрывок той кожаной ленты, на которой написал Деби – не исчезай, и так на протяжении тысячи восемьсот метров этой ленты.

Холмы по ту сторону пролива тихи. Там стоит, по соглашению с Хазарией, византийская крепость, построенная из белого камня. Солдат Ахава завершил обмен сигналами флажками с римской стороной. Он передал разрешение хазар на проход двух кораблей, одного, плывущего на север, в сторону Хазарского моря, другого, плывущего на юг, в порт византийской столицы. Корабли уже остановились у входа в пролив, у причала, и оплатили право прохода через земли иудеев. Запах рыбы, которую пекут на углях, дошел до ноздрей Ахава. Так, уже начали готовить обед. Нет у них, вероятно, чем заняться. Надо увеличить воинские занятия. Может, подготовить воинскую церемонию. Праздник Хануки отлично этому подходит. Нельзя разрешать им погружаться в лень и ничегонеделанье.

Скучно Ахаву. Он обдумывает несколько планов, которые так и не были реализованы. Первое, все же – научиться метко стрелять из специально сделанного для него небольшого лука для стрельбы одной рукой. Ею он держит и лук и головку стрелы, а тетива и хвост стрелы закреплены на крючке, вделанном в его куртку, так что стрелок и его лук превращаются в единое целое. Тетива протянута между зубцами стрелы, и, освобожденная, посылает стрелу в цель.

Ахав сумел научиться стрелять из этого лука, и даже, после усилий и концентрации, неплохо попадать в цель.

Он прикован взглядом к воде. Как приятно смотреть на воды. Скучно, но приятно.

Вот они двинулись, корабли. На юг с благоприятным попутным ветром корабль легко и быстро скользил по водам. На север же корабль двигали гребцы-викинги.

Тита принесла еду. Ахав сильно растолстел, несмотря на укороченный кишечник. Рукой он отрезал хлеб, ломти намазал маслом, налил чаю и погрузил ложечку в мёд. Вкус мёда напомнил ему Деби. Тогда этот вкус приносил ужасное страдание любви. Теперь же эта сладость давала успокоение.

Стяг с белым маген-давидом на черном фоне спокойно развевался над водами. Ему отвечал стяг с рисунком колоса, стяг дома Ахава и его отца – над крышей и деревянными стенами крепости на вершине горы.

На толстой большой доске, прибитой над главным входом крепость, ведущим через двор в жилище Ахава, было выгравировано на иврите: иной выдает себя за богатого, а у него ничего нет; другой выдает себя за бедного, а у него богатства много.

Ахав одной своей рукой выгравировал это изречение в форме латинской буквы V.

Этим он выполнил просьбу Титы, которая полюбила это изречение, услышав его в синагоге, когда читали Притчи Соломоновы, главу тринадцатую, стих седьмой.

Глава сорок пятая

После того, как была казнена жена Олега и погребена на дне озера, пришли дни долгого солнечного лета. Все вокруг было зелено до боли в глазах от красоты, и Тита сделалась хозяйкой дворца. Почти совсем забыла угрозы и клятвы жены Олега, но, несмотря на требование Олега, не входила в комнаты казненной, и не касалась ее пряжи.

В первые дни она не видела брата и двоюродных братьев жены Олега. Может, она просто знала, какие коридоры выбирать, чтоб с ними не сталкиваться, или они выбирали окольные пути. Но все же в один прекрасный день они столкнулись. Однажды утром Тита бежала вниз по ступеням, на завтрак, и в трапезной встретила брата казненной. От неожиданности замерла, и кровь отлила от ее и так белого лица.

Но брат жены Олега улыбнулся ей широкой улыбкой, подбежал к ней. «Лолита, Тита, как ваше здоровье? Давно уже приготовлены говяжьи сосиски, идемте, садитесь, я вам их сейчас подам, со сметаной и солью».

Тита не любила эту еду, но пошла, уселась, с успокоившимся и слегка изумленным лицом. В другой руке он держал сосуд с корицей: «Вы желаете?»

Это уже было слишком. И Тита выжала из себя с трудом: «Нет, нет. Не надо».

Она ела сосиски с овсяной приправой, и все время брат казненной жены Олега, не переставая жевать, рассказывал ей о боевых конях и строительстве новой башни. Эти дела были у всех на устах. Стараясь ее развлечь, описывал повадки белок, черепах, оленят. Тита отвечала лишь тогда, когда вопрос обращен был к ней впрямую, и то короткими репликами. В ответ на некоторые явно сближающие вопросы, начинала астматически кашлять, словно попала в склад, забитый мешками муки. Ей и так было нелегко с местным сленгом, непривычным для нее.

Она вся сжалась внутри, но голова ее была гордо поднята. Ложку и нож она подносила ко рту, не склоняясь, чтоб проглотить еду, как это делала еще вчера.

Спустя несколько дней обратился к ней другой приближенный жены Олега, широкоплечий, громадного роста, рыцарь. Тита сидела в саду, щурясь от солнца, и вздрогнула от неожиданности. Но он всего лишь просил у нее совета. Она не верила своим ушам: он просил у нее разрешения построить крышу над стоянкой карет у дворца.

«Спросите Олега», – с трудом выдавила из себя, сожалея, что не закашлялась.

«Я спрашиваю разрешения у вас, госпожа. Я думаю, что Олег подтвердит ваше разрешение».

«Не знаю, что вам ответить. Стройте. Идея правильная, ибо кареты трескаются под снегом, под солнцем. И все же спросите Олега».

Вечером Олег сказал ей:

«Правильно сделала, что разрешила ему строительство крыши. Он это делает для нас, и он должен выполнять желания госпожи. Это обет, данный рыцарями, моя симпатичная глупышка. В следующий раз не посылай его ко мне, сама решай, что можно, а что нельзя».

«Но я не знаю, что сказать. Откуда мне знать, что можно, а что нельзя. Я могу ошибиться, Олег».

«Никаких ошибок ты не сделаешь, Тита. Никогда тебе не зададут вопрос, на который ты не сможешь ответить».

Жизнь во дворце была приятной, тишина и покой все более окутывали Титу. Она вся светилась белизной и чистотой кожи, синевой глаз.

Служанка ее, похожая на мышь, тоже поднялась по службе, и теперь жила по соседству с Титой, в маленькой комнате, открывающейся в новые хоромы госпожи. Она все склоняла Титу продолжить вязанье, оставшееся от казненной жены Олега. Но Тита не желала этого.

Она очень обрадовалась, когда Олег объявил ей, что отправляется в новое плаванье в Хазарию.

«Мы выйдем на легких кораблях к югу, и будем плыть по рекам иудейской империи до их великого Хазарского моря, а оттуда поплывем к дальним берегам, не принадлежавшим Хазарии, и все, что там награбим, поделимся наполовину с хазарами. Уже договорено с их израильским Каганом и получено разрешение – плыть по его рекам и двигаться по его землям. Осталось лишь набрать достаточно бойцов, причем наиболее дерзких и бесстрашных».

Он поднял Титу на руки и сказал:

«Поцелуй меня. И если поцелуй будет хорош, привезу тебе золотые цепи на шею». Он рассмеялся, она покраснела.

«Ну, где поцелуй?»

«Ты не поплывешь один, – наконец-то она сказала то, чего желала, – ты никуда не двинешься в одиночку. Я буду с тобой, как была, когда мы плыли сюда».

«Нет, Тита, нет. Ты была со мной, ибо я взял тебя домой. Теперь, когда ты дома, сиди спокойно и жди. Золотоволосые красавицы, которые ждут нас дома, дают нам, воинам-викингам, которых вы на своем трудном языке называете русскими, силу и мужество нападать на те места, где другие мужчины боятся обнажить свой меч».

Но Тита начала плакать, вырвалась из объятий и убежала в свою комнату, крикнула служанке «Иди сюда!», заперлась, опустила занавеси на окнах, упала на постель и спрятала голову под одеяло, кстати, связанное еще женой Олега в юности.

Спустя несколько часов раздался стук в дверь. «Открой, Тита, открой!» – кричал Олег.

Служанка с мышиной проворностью побежала открывать. Солнечный свет ворвался в комнату, как взвод солдат, и начал скакать по комнате с криком, желая знать, что здесь происходит.

«Что с ней?» – спросил Олег служанку.

«Ничего, господин, она будет послушной. Она исполнит все ваши указания». Тита слышит эти слова. Она должна быть послушной, плакать и тосковать.

Но тут Олег наваливается на нее, обнимает огромными руками ее тонкое податливое тело и говорит: «Хочешь ехать со мной? Так и будет».

Она оборачивается и крепко его обнимает. И растрепанные ее светлые волосы рассыпаются по ним обоим. Прекрасно. Не оставит господин ее Олег в этом месте, где нет у нее ни одного близкого человека.

«Возьму и тебя», – сказала Тита служанке.

«Нет, нет, пожалуйста, госпожа, я боюсь кораблей, кипящих морских вод, ледохода на реках. Пожалуйста, не надо».

«Кипящие морские воды? – переспросил Олег и задумался. – Кипящие морские воды ничто по сравнению с реками огня и крови сгорающих сел и резни их обитателей, там, где мы будем грабить богатства. Ты не обязана ехать с нами, служанка». А Тите сказал: «Не бери ее, это тебе не к добру».

«Но я еду с тобой?» – переспросила Тита.

«Я же сказал. Едешь».

* * *

Они вышли в путь на шести кораблях. В конце концов, служанка-мышь преодолела свои страхи и присоединилась к госпоже.

Северное серое море было неспокойно. Но все корабли добрались до устья одной из рек и вошли в нее. Плыли против течения до места, где стояло несколько пустых бараков. Совершая невероятные усилия, переволокли по суше корабли до другой реки, по которой поплыли на юг. Плаванье было легким и приятным, ибо они скользили вниз по течению.

Через много дней доплыли до торговой стоянки шведов. Там бараки были полны русскими, такими же, как они, высокими, в двурогих шлемах, из-под которых спадали на плечи косы светлых волос, обернутые в медвежьи шкуры. Все сошли и снесли Олега на носилках.

Он внезапно упал в бессилии, когда они вошли в реку, текущую на юг. Упал, и больше не мог подняться.

Глава сорок шестая

После того, как четверо всадников выслушали рассказы Ибн-Калшана, доели последние крошки пирога с тарелок, допили сливовый сок, они пошли спать.

«Завтра, на заре, мы поднимаемся вверх по течению», – приказал Ибн-Калшан, который купил у них три следующих дня. Приказ и долг явно облегчили им на это время необходимость выполнения взятых ранее на себя обязательств. Они крепко и спокойно уснули, не обращая внимания на сны, которые были ими тут же забыты с восходом солнца.

Они скакали на север, трое на своих конях, Ибн-Калшан – на четвертом, коне Песаха, который остался в городе и продолжал наслаждаться сном и приятной ленью в гостиничной комнате.

Скакали в высоких травах. Кони были более высокими и крепкими, чем боевые кони хазар, стада которых паслись на окраине города в бездействии и поднимали головы в удивлении на скачку проносящихся мимо них четырех коней.

Еще ощущали во рту вкус съеденной утром каши, когда поднялись на холм над рекой. Все вокруг было зелено и ясно утренней прозрачностью воздуха.

Рощицы диких яблонь шелестели новой листвой, каменные надгробья вставали из глубины трав.

Ибн-Калшан соскочил с коня, раскрыл одну из соломенных корзин, извлек оттуда телескоп и какие-то приборы, кое-что записал в свой блокнот, кое-что запомнил. И если затем в его книгах отсутствовала часть имен и измерений, это было только из-за этой его привычки не все записывать и полагаться на свою память.

Несколько больших белых птиц пролетело над ними и село неподалеку.

Ибн-Калшан полюбил лошадь Песаха с первого момента, когда взобрался на нее и сказал: «О, какая удобная посадка, какой конь…» Затем захотел его купить и дал Песаху деньги на покупку нового коня, более молодого и быстрого, если он захочет.

Песах согласился. Потому и остался в гостинице, ленясь подняться с постели. Но все же вскочил, вспомнив, что ему надо купить коня. Наскоро помолился, стараясь молитвой успокоить внезапно проснувшуюся прыть, возникшую от желания скорее купить коня, но успокоиться не смог.

В миг, когда он вошел на рынок, Песах сразу же увидел высокого с тонким очертанием коня, из породы коней, мгновенно реагирующей на свист хозяина и нетерпеливо перебирающего ногами в жажде рвануться вперед. Такого коня трудно было найти в местах, отдаленных от столицы. И вот он, стоял, блестя крупом на утреннем солнце, светлым коричневым цветом кожи, какой может быть лишь у коней.

«Сколько?» – спросил Песах.

Цена была приемлемой. В более крупном городе цена была бы намного выше. Здесь же не было много богатых, желающих купить такого коня. Остальные лошади были рабочими, грузными. Ими пользовались жители этой пограничной области, которым не очень нравились люди, разбрасывающиеся деньгами.

Песах, как молодой покупатель, испытывал нетерпение – поскорее купить этого коня, боясь упустить такую возможность, тут же пересчитал деньги, тем более, что ни были не его, легко дались, и потому еще легче было от них освободиться.

Счастьем светилось его лицо, вообще не способное что-либо скрывать. В подарок он получил седло, вожжи, уздечку красного цвета. Он вскочил на коня, медленно, осваиваясь, выбрался из переулков рынка, спустился к ручью, переехал мост и поднялся на противоположный, более высокий берег. И тут перед ним открылась прямая пустынная дорога на север. Он попытался пуститься вскачь, и конь, мгновенно повинующийся руке человека, легко полетел вперед. Песах остановил его, сошел, оглядел и погладил.

Не было, кому показать и похвастаться успехом, кому возвестить о такой успешной покупке. Поэтому он снова вскочил в седло и понесся в направлении, куда уехали его товарищи и географ часа два до него.

Он старался не очень напрягать коня, тем более, широкий путь сузился, превратившись в тропу, которая вскоре тоже исчезла, уступив высоким травам, раскачивающимся на ветру, поднимающимся и спускающимся по холмам. Река была справа, солнце приятно грело затылок, и он приближался к холму, на котором находились его товарищи.

* * *

На вершине холма дул легкий, но довольно холодный ветер. Кони хлестали себя хвостами, да и всадники теряли терпение. Они взирали на травы, ходящие волнами и шумящие под ветром, на серые облака в небе, на пейзаж реки. Бескрайняя холмистая страна простиралась на север. Зеленая пустыня, на которой с трудом можно увидеть хуторок здесь, домик там. Они переговаривались, вспоминая древние сказы о хазарской великой степи. Ожидание становилось скучным.

«За кем ты наблюдаешь?» – спросили они географа, погруженного в размышления.

«За теми кораблями, там, около нескольких бараков».

«Это купцы-викинги, которые едут по торговым делам в Хазарию, а это их торговая стоянка», – сказали всадники.

Что можно тут увидеть? Викингов, плывущих по реке, платящих пошлину хазарам, предъявляет документы в тех местах, где их требуют, и плывут себе спокойно дальше. Дети любят иногда бежать за их длинными кораблями, ибо нет у них ничего интересного в их тихих селах вдоль реки. Но когда человек становится взрослым, для него нет ничего интересного в шеренге кораблей шведов, плывущих по реке.

«Как вы их назвали? Шведы или викинги?» – спросил географ с профессиональной заинтересованностью.

«Ну, викинги или шведы, так мы их называем, а их принцы называют их варягами. Их еще называют русскими, россами в этих местах, близких к славянским племенам.

«Россы, да, – сказала географ-мусульманин, – русскими мы называем их в наших книгах об этих местах, а географы Средиземноморья называют их норманнами».

Он задумался немного. Солнце вышло из-за туч, и все пространство вокруг засветилось радостью. Те огромные белые вороны снова опустились стаей недалеко от них и, приподняв головы, глядели на них.

Географ что-то записывал, затем сказал: «Я хочу спуститься, навестить этих шведских купцов».

Всадники злились, но день лишь только начинался, а они обещали ему поездку на целый день, а торговая стоянка викингов была совсем близко.

Не торопясь, они извлекли свой завтрак – крутые яйца, селедку, соленые огурцы, густую простоквашу.

Благословили хлеб, и географ вместе с ними произнес «Аминь!», зная, как иудей, где это следует сказать, но рук не омыл. Всему есть предел. Тем более, вода была холодной.

Они едят и пьют, и вдруг видят странное движение на стоянке викингов. Люди носятся, суетятся, входят и выходят из бараков. Что-то выносят. Это человек, лежит, словно спит, или мертв. Расстилают на берегу огромный парус и кладут на него тело. Географ неотрывно смотрит в свой телескоп.

Из второго паруса собирают шатер. Что это? Светловолосая девушка убегает, останавливается, возвращается. Бежит к водам, бросается ничком на землю, вскакивает, носится кругами, словно сошла с ума.

«Пошли, пошли», – подгоняет всадников географ, – доедите по дороге, быстрей, я хочу быть там и ничего не упустить».

«Что ты можешь там упустить?»

«У этих викингов кто-то умер», – говорит географ, – быстрее. Когда у них кто-то умирает, есть на что посмотреть. Я хочу все увидеть и записать».

«Минуту, – закричал один из товарищей, – всадник приближается к нам с юга».

Географ направил туда телескоп. «Это Песах», – сказал он, – складывайте всё. В момент, когда он прискачет, мы двигаемся. Этого еще мне не хватало сейчас: упустить всё из-за какого-то юноши с его планами». – Гнев и нетерпение послышались в голосе Ибн-Калшана. – И если мы все сложим, а он еще не доскачет до нас, мы немедленно уходим. Меня ничего не интересует».

Хорошо, что Песах успел доскакать до того, как Ибн-Калшан покинул место. Так спасла свою жизнь Тита.

Глава сорок седьмая

Он был прав, много знающий Ибн-Калшан, на тюрбане которого колыхалось перо. Олег умер.

В то утро, светлое, как граненый алмаз, когда Тита проснулась, Олег лежал около нее, холодный. Окаменевший.

Она смотрела на него с ужасом, сдерживая вопль. Кровь отлила от ее лица.

Она толкала его мертвое тело, взывая: «Олег! Олег!», пытаясь исправить неисправимое. Олег был лишен теплоты и цвета, раскачивался на шкуре под ее толчками, но не мог воскреснуть.

Тита пыталась своим телом согреть его. Так и лежала на нем, пытаясь о чем-то думать и не зная, о чем.

Раздался стук в дверь барака: «Эй, Тита, вставай, выводи Олега. Отплываем. Что ты там делаешь?» Слышался мужской смех.

«Минуточку», – сказала Тита, и ту пришла ей идея. Она не скажет, что Олег мертв, вынесет его на носилках, и они продолжат плаванье. Все то время, что Олег с ней, живой или мертвый, она будет с ним. Только чтобы не забрали его от нее.

Она положила Олега на носилки, покрыла его, и вышла позвать рабов, чтобы они внесли носилки на корабль.

Она шла рядом с носилками, держа Олега за руку и говоря: «Олег, Олег, не оставляй меня одну. Без тебя мне некуда идти. Братья твоей жены предадут меня смерти из мести. Олег, Олег».

Она беззвучно плакала, ощущая дыхание смерти, мщения близких жены Олега.

Шли по болотистой тропинке, и почти приблизились к трапу корабля. Но тут капитан приблизился и сказал: «Дай мне взглянуть на Олега. Как ты себя чувствуешь?»

В мгновение ока стало ясно, что Олег мертв.

«Он умер, Лолита», – сказал капитан корабля, старясь спокойным голосом возвестить ей о трагедии, не понимая еще, что она это знает и не хочет, чтобы это знал кто-либо другой, и пытается бороться с непоправимостью и скрыть смерть своего господина.

Капитан извлек из кармана свисток, сделанный из кости кита, и просвистел сигнал смерти, который разнесся по всей степи, и все, окружающие его и находящиеся на кораблях, подняли головы.

«Олег умер», – сказали все.

Тело его положили на парус, который расстелили на траве, и Тита начала вопить и бегать кругами, желая куда-то сбежать, и не зная – куда, тоскуя по пятнистому своему гусю. Какой была дурой, что отдала его зарезать. Теперь она снова одна-одинешенька на свете.

Взяли Титу и усадили на стуле напротив тела Олега, и начали петь тяжкие и печальные песнопения. Это были тягучие длительные звуки, сопровождающие смерть, тонкие, сверлящие звуки духовых инструментов, призывающие шведских богов прийти и увидеть похороны воина и корабельщика.

Мужчины знали, что должно произойти, согласно традициям шведов, уходящих в дальнее плаванье. Церемония погребения была сложной и не всегда огорчающей.

С корабля сняли товары, сняли все паруса и веревки, приборы, украшения, так, что он остался голым, покачиваясь на водах как в первый день, когда завершили его сборку на верфи.

Объяснили Тите, что будут делать:

«Тело Олега, богатыря и героя, вознесут на корабль, и сожгут его вместе с кораблем, его мечом и кинжалом, веслом и кошельком, двурогим шлемом, шкурой его и сапогами, ремнем и топором. Есть ли что-то еще, Тита, что он должен взять вместе с собой на небо?»

Тита не отвечала, сжавшись от страха.

«Есть еще что-то, что он любил, и этого ему будет не хватать на небе?»

«Есть, – бормотала Тита, – он любил яблочные пироги».

«Яблочные пироги? Положим и их на корабль. Но кроме этих пирогов, что он еще любил, Тита? Подумай хорошенько».

Но прежде, чем Тита ответила, раздался крик: «Приближаются хазары».

С юга скакали пятеро всадников. Четверо молодых хазар и один толстый низкорослый усатый мусульманин со смешным пером на тюрбане. С невеликим приятием обернулись к ним шведы и поклонились.

«Добро пожаловать, хазары», – сказали шведы. Сказали на иврите, как мы, положим, говорим итальянцам в Италии «чао» и «ариведерчи».

«Доброго здоровья, русские» – ответили всадники шведам, ибо в этой области, согласно славянам, их называли русскими, употребляя множественное число.

Установилась тишина, ибо шведы не знали, чего хотят хазары, а хазары не сказали, чего они хотят, ибо не знали, чего хочет Ибн-Калшан по указанию которого они столь поторопились к шведам. Ибн-Калшан также не сказал, чего он хочет, ибо всего то хотел понаблюдать, а как наблюдатель не хотел мешать тому, что происходит.

Молчание стало пугать шведов, и они стояли в растерянности. Наконец-то один из них приблизился к всадникам, поклонился и сказал: «Мы хороним умершего по нашим обычаям. Разрешите нам продолжить церемонию, если вам от нас ничего не нужно».

Только после этого Ибн-Калшан качнул утвердительно головой, и все четверо всадников сказали: «Продолжайте».

Ибн-Калшан сделал всадникам знак – приблизиться и прошептал: «Не мешайте им, я хочу увидеть церемонию такой, как она есть. Скажите им, что мы будем наблюдать со стороны».

Хазары повторили это шведам. Легкое удивление прошло по лицам шведов, но они дали знак – продолжать церемонию. Обступили тело умершего, распевая какие-то свои песни. Вначале еще поглядывали краешком глаза, какое впечатление это производит на хазар, и на мусульманина, который что-то записывал в свою тетрадку, но достаточно быстро перестали хазар замечать.

Присели хазары у стены барака, пытаясь понять, что же так заинтересовало мусульманина. Они видели много церемоний шведов в праздничные дни, при погребениях и свадьбах, но никогда не интересовались деталями. Да и что тут может заинтересовать? Пусть делают, что хотят. Солнце взошло до половины неба. Стоял чудесный день. Ибн-Калшан записал и этот свет дня тысячу лет назад.

В общем-то, не так-то много сохранилось из этих записей в его книге, ибо это событие было мелким в его путешествиях. Остался лишь фрагмент, описывающий русско-норманских купцов в Хазарии:

У них большие деревянные дома на берегу реки, около пруда, в котором останавливаются их корабли с товарами. И в каждом таком торговом доме – десять-двадцать человек. Рядом с домами стоят их языческие идолы, которым они поклоняются. Это столбы, на которых вырезаны человеческие лица. На одной из таких станций я присутствовал при церемонии похорон одного из шведских купцов, которых местные племена славян называют русскими. Одна из его девушек согласилась сопровождать его в мир иной. Церемония праздничного погребения включала в себя половой контакт всех его товарищей с этой девушкой, как бы замещающих функцию мертвого. После этого, по их обычаям, полагается девушку убить и сжечь ее вместе с умершим купцом и его кораблем. Но в тот день хазары не позволили убийство девушки, и больше всех мужественно сражался с шведами хазарский всадник по имени Песах.

Глава сорок восьмая

Об этом происшествии подробно рассказал Песах Ахаву после нескольких лет.

После стольких лет они встретились. Оба были взволнованы, делились добрыми воспоминаниями. Ахав рассказал о хуторке и двух девицах:

«Представь себе небольшой сад, который продувается мягким ветерком. Яблоневые деревья недвижны, и повсюду – жужжание пчел с утра до вечера».

Пришел черед Песаха рассказывать. А встретил он друга своего Ахава в одной из огромных конюшен, где Ахав проходил наказание.

«Сидели мы вдоль толстых бревен стены большого барака, и я изучал его строение. Висящие гроздья рыб сушились на солнце, и псы пытались до них допрыгнуть. Географ все записывал в свою тетрадку и просил нас проявить сдержанность. Сидел я в тени, как мышь, да и дыхание мое было медленным. Викинги пели свои песни, пили любимые свои напитки и вовсе забыли о нашем существовании. Тита сидела в кресле напротив умершего, а они толпились вокруг нее. До этого, я ее не замечал». (И Тита, сидящая с ними в той конюшне и слушающая эту историю в тысячный раз, смеялась и грозила пальчиком Песаху: ну-ну-ну, нехороший мальчик).

«Начался интересный диалог между Титой и шведами, – продолжил Песах, – они сказали ей: «Итак, Тита, в чем еще нуждается Олег, готовясь подняться в мир иной?» «Не знаю, – отвечала Тита, – может, нуждается в вине?» Беседа становилась интересной». («Тита тебя заинтересовала», – засмеялась Тита).

«Верно, ему там нужно вино, – сказали, – и крепкие напитки, и много пива. Чего же ты ждешь, Тита, неси ему это все на корабль»

«Я?» – в полной растерянности спросила Тита.

«Не важно, – сказали мужчины, – мы об этом побеспокоимся. За тебя». Они позвали рабов, те вынесли из склада кувшины, бутылки и все занесли на корабль. Одного из рабов остановили: «Давай, поможем тебе раскупорить посуду, Олег с радостью угощает друзей на своих похоронах». Открывали кувшины и бутылки, заливая вино в глотки.

«Глядите, как они любят пить», – шептал нам Ибн-Калшан, в изумлении записывая, сколько ковшей и бутылок было опорожнено.

«Теперь, Лолита, – обратились они к ней, – у него есть вино и пиво. Что еще ему необходимо на небе?»

«Не знаю, – сказала Тита.

«Собака?» – подсказали ей купцы.

«Да, собака».

«Какую собаку любил Олег?» – спросили Титу.

Позвала она служанку, этакую мышь, и та привела веселого волосатого пса, который прыгнул к Тите и стал ее облизывать.

Повела служанка пса на корабль. Его привязали, и он не переставал выть, ибо понимал, что его ждет.

И мы, и Тита тоже начинали понимать, что произойдет. «Они, что, собираются его сжечь?» – спросили мы географа.

Он утвердительно кивнул головой и сделал нам знак замолчать.

«Что еще ему необходимо, Тита?» – спросили северяне, кто смеясь, кто с ухмылкой.

«Не знаю», – отвечала Тита, и вид у нее был несчастный.

«Не думаешь, что ему нужен конь на небе?»

«Ему нужен конь?» – спросила Тита, вовсе сбитая с толку. Служанка с лицом мыши наклонилась над нею и что прошептала ей на ухо. Тита с ужасом взглянула на нее. «Не может быть», – сказала в смятении. Служанка замолкла, сказав Тите, что еще нужно Олегу, и что она должна перестать слушать его товарищей, а начать сама давать указания.

«Да, верно, ему нужен конь», – сказала Тита, стараясь отогнать от себя то. что было ей сказано служанкой.

«Что еще ему нужно, кроме коня?» – повис вопрос в воздухе. И тут показались из реки полчища раков. Они выстроились рядами на травянистом берегу, взирая на происходящее, толкая друг друга.

Привели двух коней – серого и коричневого. «Какого?» – спросили Титу.

Она указала на серого.

Принесли меч, начищенный до блеска, и отточенный до рези в глазах.

«Что вы собираетесь делать с конем?» – спросила Тита.

Служанка снова наклонилась над Титой и прошептала: «Они собираются его зарезать».

«Зачем его надо зарезать?» – с трудом выдавила Тита, задыхаясь от волнения».

«Конь взбесится на корабле, если мы поднимем на корабль и подожжем его. Мы прирежем его тут, чтобы он сопроводил Олега спокойно», – объяснили ей шведы.

И они зарезали коня на наших глазах, это была страшная картина. Струи крови хлынули на землю, от чего она вскипела, кровь докатила до места, где мы сидели, и мы вскочили в испуге. Показалось мне, что раки сильно увеличились, и вроде бы я увидел черную голову, выглядывающую из воды, и красные глаза ее внимательно следили за тем, что происходит. Географ тоже впал в ужас. Тяжело видеть, как режут коня, да еще такого красивого.

Когда схлынула кровь, и копыта коня перестали биться в воздухе, они подняли его труп на корабль вместе со сбруей и седлом, и вышитой попоной, положив его рядом с умершим Олегом, и снова пели какую-то печальную песню, и рыдали пьяными слезами на плечах друг друга. Затем вернулись к Тите.

«Что еще ему нужно, Тита?» – спросили ее эти русские.

«Хватит, – сказала Тита, – у него есть все, что необходимо на небе. Он доволен. Ему будет хорошо на небе».

Тут они захохотали, давясь от смеха и повторяя: «У него есть все, что необходимо на небе?»

«Да, да, – сказала Тита, – все в порядке. Вы провели прекрасную церемонию. Вы настоящие его друзья. Олег благодарен вам. Теперь сожгите корабль, согласно традиции»

«Нет, нет, – сказали шведы, – Олег не будет доволен. Олегу требуется еще что-то на небе. Ну, скажи, Тита, что еще ему нужно на небе?»

Тита знала, что ему нужно. А если не знала, служанка нашептала ей на ухо. Ему нужна женщина.

Что они собираются сделать? – задохнулась от страха Тита. – Убить для него женщину? Сжечь ее с ним? Боже, нет границ злу и жестокости.

«Мы ждем, Тита. Нет времени. Олег ждет. Небеса хотят душу Олега. Душа героя должна прийти к месту, достойному ее. Что ему нужно, Тита, чтобы ему было хорошо на небе, как и другим героям. Чтобы он не смотрел на них и видел, что у них есть всё, и сердце его исходило бы болью, ибо нет у него всего.

«Ему нужна женщина», – пробормотала Тита, и сердце ее выскочило из груди и исчезло в травах.

«Ур-р-ра-а-а! – закричали мужчины и подняли кубки. – Сейчас мы дадим ему женщину, и Олег вознесется в небо. Всё будет у него, и он не будет являться по ночам, мучить нас во сне.

Все мужчины эти привыкли к ночным кошмарам, в которых им являлись их товарищи по оружию, убитые в походах, где они занимались грабежом и насилием, или в дуэлях, где защищали оскорбленную честь.

«Ну, кого ты ему дашь, Тита? – орали мужчины, и дрожь похоти прорывалась из них сквозь алкоголь.

Служанка сжалась от страха, ибо знала, что и она кандидат на жертву.

«Я не знаю», – снова начала Тита.

«Кого-то красивого… Подумай об Олеге», – сказали мужчины, по сути, думая о себе.

«Не ее», – указали они на служанку. И та вся сжалась от оскорбления и от радости.

Тита думала про себя: кого я дам ему?..»

«Минуточку, минуточку, – прервала Тита рассказ Песаха, – послушай лучше, что расскажет сама Лолита об этих мгновениях. Сидела я, онемев от всех этих смертей, что вокруг, от новых и новых требований. Олега, которого я любила, я уже больше не увижу. И одно осталось – дать ему женщину, с которой он бы мог спать на небе».

(Раздался смущенный смех мужчин, и восклицания «Ого, ого» от такой откровенной формулировки).

«Я перебрала в памяти четырех девиц, плывущих с нами на кораблях. Одну из них, служанку с личиком мыши они отвергли, да и Олег бы не захотел ее, с ранами на лице, костлявыми бедрами и руками, поросшими черной щетиной. Была еще одна, некрасивая, с тонкими губами. Две остальные были красивыми, с белой кожей, большой грудью, шведки, которые были отданы их отцом Олегу в счет долга. В тот миг я даже позавидовала той, кто пойдет с Олегом. Я даже подумала, почему бы мне не уйти с моим Олегом, единственным в мире, который меня любил? И все глубже погружалась в размышления, пока мужчины, стоящие вокруг меня, не почувствовали, что я не отвечаю, и отошли в сторону.

Я сейчас абсолютно одинока в мире, думала я. Олега нет. Кто-то должен добровольно согласиться сопровождать его в последний путь. Почему мне этого не сделать? Ведь без Олега нет мне смысла жить. И тут вошел в меня страх, когда я вдруг вспомнила слова жены Олега перед ее казнью. Я поняла, что мне некуда возвращаться, ибо меня тоже обварят кипятком в сауне, как я это сделала жене Олега. Ведь только я ступлю ногой во дворец, возьмут меня ее братья, которые сладко и унижено мне улыбались, когда Олег был жив, и умертвят. И не только из мести за сестру, а для того, чтоб захватить дворец. Даже такая дура, как я, могла это понять. Нет, думала я. Лучше мне уйти с Олегом в любое место, куда он уходит. Олег, который хранил меня здесь, будет защищать меня на небе или в преисподней. Позову я друзей Олега и скажу им: я – любимая женщина Олега, и я иду с ним туда, куда уходят герои. Смотрите, кто такая Тита, и как она ведет себя, подобно истинной госпоже. Успокоение и в то же время конвульсия страха вместе сошли в сердце в миг, когда я приняла решение. Но я еще не знала, что ждет меня перед смертью. Какими злодеями и мерзавцами могут быть эти рослые светловолосые мужчины».

«Теперь я продолжу, – сказал Песах. – Тита позвала мужчин и сказала, что готова следовать за Олегом в мир иной. Я не понимал, что происходит до тех пор, как они взяли ее, положили на разостланный парус и сняли с нее одежду».

«Хватит, – сказала Тита, – перестань, Песах. Я не хочу об этом говорить».

Глава сорок девятая

Они подняли Титу с кресла. Она вся дрожала. «Пойдем с нами», – сказали ей и положили ее рядом с мертвым Олегом на парус. Один из них сказал: «Я, я, дайте мне», и задрал ей платье.

«Ты что делаешь?» – завизжала Тита и быстро покрыла ноги.

«Тита, – сказали ей мужчины, – праздник начинается сейчас. Мы представляем здесь умершего, но он уже не может с тобой переспать в последний раз перед вознесением на небо. Потому это сделаем мы вместо него».

«Не-е-т!!!» – закричала Тита и попыталась встать и сбежать, но получила удар, который свалил ее на землю.

«Не делай проблем, Тита, – предупредили ее жесткие голоса. – Не нарушай древнюю традицию погребения викингов».

Она потрясенно смотрела на служанку, которая приблизилась к ней, держа веревку, и пробормотала на мышином своем языке: «Извини, Тита».

«Привяжи ее к колышкам», – сказали мужчины служанке.

«Что здесь происходит?» – рассердились всадники, и один из них, Песах, вскочил с места, несмотря на протесты географа, и ворвался в круг:

«Что вы собираетесь ей сделать?» – рука его подрагивала на эфесе меча.

«Не вмешивайся, – сказали ему, – таковы у нас правила погребения».

«Вы на еврейской земле, – сказал Песах, – и вы должны подчиняться мне, норманны».

«Только не в вопросах нашей религии, – сказали ему шведы. – Уходите отсюда. Что вы смотрите на нас, как будто мы медведи в клетке? Соглашения дают нам право отправлять наши церемонии на земле евреев, в Хазарии».

Таковы и вправду были правила, и выражения лиц норманнов были агрессивны и готовы ввязаться в драку. Такой взгляд, на который раньше викинги не решались в отношении еврея, удивил Песаха и заставил его отступить. Никогда еще шведские купцы так не разговаривали с хазарами, даже если были правы и точны в своих словах. Отступая, Песах запутался в перевязи собственного меча, и упал в грязь. Это вызывает смех во все времена и в любом месте в истории юмора, и шведы, и хазары, начали хохотать. Песах кипел от злости. Раки приблизились, и Песаху показалось, что они невероятно увеличились.

«Н надо меня привязывать, – сказала Тита, – я сама разденусь. Не касайтесь меня». И служанка помогла ей сложить одежду.

Боже, какой прекрасной была Тита в своей наготе. Гладкие ее ноги, грудь, живот, узкие плечи. Песах всю жизнь будет помнить это.

Они стали ложиться на нее, один за другим, ликуя, стоная, быстро кончая. Их было десятеро, и после четвертого Тита начала беззвучно плакать.

«Хватит, – заорал Песах, – хватит, оставьте ее».

Но географ оттаскивал его за рукав: «Не мешай, я записываю их обычаи, ты что, не видишь? Что ты мне мешаешь?»

Раки еще больше увеличились и приблизились на своих, затвердевающих на глазах, ногах, приподымаясь, чтобы лучше увидеть поверх голов стоящих кругом. Из реки всплыл и поднялся в свете полудня высокий черный дьявол. Он был в черном покрывале со светящимися красными полосами.

Он медленно приблизился к толпе.

«Ты кто?» – спросили его хазары.

«Я – дьявол Самбатион», – ответил он, и голос его был влажен и полон водянистых трав.

«Дьявол Самбатион?! Где дети, которых ты выкрал у нас, детей графа из Лопатина?» – подскочили все со своих мест, забыв о приковывающем всех зрелище массового совокупления с Титой.

Он задумался, вспомнил: «А, так это вы? Не собираюсь говорить вам, где находятся дети».

Они обнажили мечи, но раки уже окружили его плотной стеной, и все быстро отступили в воды реки и исчезли.

Хазары выхватили луки из седел и бросились к реке, куда нырнул дьявол вместе со своими раками. Они пустили в них стрелы, и только услышали оттуда смешок. Волны посверкивали, стрелы исчезли. Руки их опустились, и они лишь продолжали кричать «Выходи оттуда, выходи! Где дети?» И они приблизились к кромке вод, пугая лягушек, которые плюхались в реку.

Чувство беспомощности от слишком быстро меняющихся событий заполнила сердца четырех хазар, а Песах еще ощущал оскорбление от поведения викингов, особенно, после того, как он упал в грязь, и злость заставляла напрячься все его мышцы.

Когда он вернулся, на Тите лежал последний из шведов. Он был самый старый из них, и возился долго. Песах не мог видеть этого, хотел подскочить и поднять эту скотину и вонзить в него меч, так, чтобы вышел со спины. Но соблюдение закона сдержало его.

Когда швед встал с Титы, тяжело дыша и отдуваясь, и сказал «Было хорошо», свернулась Тита в клубок и сжалась.

«Кончили?» – спросила, – покройте меня». Служанка накрыла ее, и она натянула поверх головы покрывало.

Теперь викинги отошли от нее. «Убирайтесь», – сказали они хазарам, – надоели, Что вам еще надо?»

«Вы будете нам диктовать, что делать? – потрясенно спросили иудеи. – Как вы с нами разговариваете?»

Викинги молчали.

Но тон и слова, ими сказанные, уже нельзя было изменить, и они повисли в воздухе.

Географ всем еще записывал что-то в свою тетрадь. Шведы спешно раздавали команды на своем языке. Служанки разбрелись по полям и вернулись с охапками белых, желтых и алых цветов.

«Идем, Тита, – мягко обратились к ней, – идем». Облачили в синее одеяние, и положили на маленький подиум, сложенный из ящиков и покрытый тканью.

Тита лежала рядом с мертвым Олегом. Тита смотрела в небо, пытаясь представить, как там и что там, и когда она уже туда вознесется. Десять купцов в дорожном одеянии и рогатых касках приблизились к ней, напевая что-то печальное.

В руках у них были цветы, и они рассыпали их вокруг Титы и Олега.

Потом замолкли. Один из них дал знак остальным, и они взяли Титу за руки, за ноги и за голову. И тот швед извлек кинжал, украшенный голубой керамикой, и поднял его над Титой.

До того, что должно было что-то случиться, в воздухе пролетел другой кинжал и вонзился в шведа, бросив его на руки стоящих сзади товарищей, истекающего кровью.

Все вскочили со своих мест.

Песах швырнул кинжал и убил шведа.

Тита закричала, приподнялась и впервые увидела Песаха.

Глава пятидесятая

Свидетельство Песаха: «Мы тут же встали рядом – лагерь против лагеря. Было ясно – это война. Но я все еще был потрясен поведением викингов. С каких это пор? Это был первый раз, насколько мне было известно, что викинги решились встать против нас с оружием в руках, так вот, против Израиля. Ведь они все же всего гости в нашей империи, всегда подчинявшиеся нам. Они платили нам налоги и подати. Я сдерживался, все еще думая, что они наглеют, потому что пьяны. Ну, и действительно думал, что таковы у них традиции, какими жестокими и дикими они не были. Но я должен был понять, когда потребовал от них оставить Лолиту, что они против хазар, причем делают это открыто, с присущей им дикостью.

Тогда я еще не знал, что в лесных областях, прилегающих к северной границе, начался захват наших земель, что вот уже два года скачет их князь и провоцирует славянские села: «Не платите налоги хазарам!», и что он захватил оставленное хазарское село Куйяба, дав ему название – Киев, превратив его в город и поселил там славян.

Это были те самые несчастные славяне, села которых наказала армия хазар за неуплату налогов по приказу шведского князя.

Не знал я всего этого. Сообщения движутся медленно в нашей империи. Правда в том, что географ знал намного больше, но ничего не рассказывал до того мига.

Мы встали друг против друга, после того, как я сразил того наглого шведа, географ закричал: «Ты что сделал? Ты что, не знаешь, что эти викинги уже не рабы иудеев, как было раньше? Ты не знаешь, что они стали опасными?» Он побежал к ним и начал ныть: «Я не принадлежу к ним, я мусульманин, я посланец халифа из Багдада, они лишь сопровождают меня. Я оплатил им несколько дней»

Но никто не обратил внимания на его причитания, шведы оттеснили его назад, за их спины, и один из них поднял с его головы тюрбан и осмотрел перо.

«Бери себе это, бери, пожалуйста», – дрожал мусульманин, вызывая во мне отвращение.

Они стояли против нас, около десяти человек. К ним набежали рабы, повара, и каждый держал что-то в руке. Так, что против нас выстроилась стена числом в пятьдесят дикарей. Если говорить о безвыходном положении, таким оно и было. И я привел к этому положению.

Я не испытывал страха. Я был воспитан с детства, что эти норманны послушны нам. Мы – господа. И они явно чего-то побаивались, словно говорили себе: «В какую ловушку попали мы». Просили от своих богов совета. Несмотря на огромное преимущество, они не трогались с места.

Мы тоже не трогались с места. Обычно мы прорывались через толпу врагов с криком: «Немедленно разойтись!» И это было достаточно. Но что-то указывало на то, что здесь все по-другому.

«Мы хотим только его», – закричал кто-то из них и указал на меня. Вы можете идти, а он заплатит нам. Мы его прикончим».

Такой стиль разговора настолько достал нас, унижая нашу честь, что больно было его даже слушать.

Товарищи мои обнажили мечи. Шведы отступили при виде этой картины. Традиция поколений, подчинявшихся евреям, сделала свое. Вообще-то их предложение не лишено было логики, но принять его нельзя было ни за что. Я потерял терпение, хотел лишь ворваться в их толпу и все быстро закончить, не думая о результатах и соотношении сил.

«Убирайтесь отсюда, – закричал я, – еще одно слово, и мы сожжем всю вашу стоянку и все товары на складах. И больше нога ваша не ступит сюда».

Некоторые из них заколебались и потянули за рукава стоящих впереди.

«Нет, иудей, – закричал один из шведов, – кончились дни, когда мы выполняли каждую вашу прихоть. Наш князь создает нашу империю в ваших границах, и наши торговые стоянки на реках Хазарии отныне мы сами будем защищать. Да здравствует варяжский князь!»

Редкие крики поддержки раздались из толпы.

Я чувствовал, что дух боя убавился, и можно будет найти выход. Достаточно было, чтобы кто-либо из нас сказал грозным тоном: «Мы уходим, но вернемся» или что-либо иное, говорящее о почетном отступлении. Крикнули бы они нам вслед несколько ругательств, выказывая свое мужество после того, как мы отдалимся.

Но я знал, нельзя отступать перед этим бунтом. Не только мы четверо, вся Хазария была бы унижена. И ни за что я не мог дать им убить девушку.

Мне не надо было быть первым, все три моих товарища ринулись на них. Часть из шведов тут же отступила, но десять, примерно, стояли твердо, а трое бросились ко мне, пытаясь завести мне руку за спину.

Викинги отличные воины, это мы все знали. Но никогда они не решались применить силу против иудеев.

Но и мы умеем неплохо воевать, и наши воинские занятия были не зря. Я убил сразу же одного, затем еще двоих. И неожиданно, уже собираясь напасть на четвертого, увидел, что остался один в поле боя.

Трое моих товарищей лежали на земле ранеными, на одном из них верхом сидит швед, и топор его направлен на горло. Из реки снова поднялся дьявол Самбатион, глядя на нас и на бой между нами и викингами. Какая-то неожиданная сила вошла в мою руку, поднялась к кончику меча, и взгляд беса вперился в мои глаза. Я поднял меч, и он потянул мою руку с невероятной мощью и отсек голову шведу, стоящему передо мной.

Именно, сам меч снес ему голову, как бы без моего вмешательства. Голова его в рогатой каске покатилась по земле, а меч потянул меня к двум испуганным шведам. Те подняли стулья, чтобы защититься, отшвырнули свое оружие и бросились наутек.

Теперь мы стояли – я и мой меч, а вокруг меня шведы, тяжело дышащие, и взгляд мой пронзал их насквозь. Трое моих товарищей все еще лежали у моих ног, и над ними шведы, не отрывающие от меня взгляда. Они что-то забормотали на своем языке и тоже убежали.

«Идем, Тита», – приказал я.

Я видел, что она встала, удивленная, и села на коня за моей спиной, опустив голову, как проданная рабыня. Лишь тут я услышал воющие голоса преисподней. Голоса ныряли, всплывали, беззвучно звучали в моей голове, и я понял, кто дал силу моему мечу.

«Не-е-ет!» – закричал я до того, как меня схватит дьявол Самбатион и его подручные, и бросился к реке, швыряя в них камни.

Дьявол Самбатион посмотрел на меня и сказал: «Я защищаю Хазарию». Голос его был подобен шуму водопада. После чего он нырнул в реку и исчез. Вместе с ним исчезла и сила меча.

Но бой кончился, шведы снова стали смирными, как раньше. Вернулась к ним вера, что хазары – это Ангелы-повелители, и нет возможности их победить.

Только я знал с ужасом, что не Ангел помог нам на этот раз, а дьявол преисподней. Напала на меня усталость, с трудом держал глаза открытыми, упал и заснул.

Когда я открыл глаза, увидел вокруг всех моих товарищей и географа. Тюрбан был снова на его голове, вывалянный в грязи, с рыбьей чешуей. Около меня опустилась на колени Тита в позе рабыни.

«Спасибо, Господи, – были первые слова, которые я услышал, – у него снова карие глаза». Только тогда мне сказали, что глаза мои были желтыми, как глаза ящерицы, цвета фосфорического, светящегося в темноте, и цвет этот заполнял целиком все глаза. Я знал, кто сделал мои глаза желтыми и дал силу моему мечу.

Я встал, вскочили мы на коней и вернулись в город. Тита прижималась ко мне, сидя сзади, стараясь пристроиться к скачке коня».

Глава пятьдесят первая

«Ой, ну, хватит», – сказала Тита, слушая этот рассказ Песаха, до того подробный, что напоминал мягкое порно, и ударила его кулаком в плечо.

Мэр города рассмеялся, и все смеялись вместе с ним.

Во время дачи свидетельских показаний мэру и его совету, сидели Тита, Песах, географ, Гдалияу, Тувияу и Ханаан в праздничном кожаном шатре. Мэр сидел напротив, как бы полулежа в кресле. Прошла неделя после их возвращения в город.

Подразделение воинов уже сожгло два торговых склада викингов. Ребята торопились покинуть город. Но были задержаны властями до возвращения мэра.

«Он сам, – говорили главы полиции в ответ на их разъяснения, что они торопятся, – он сам должен услышать от вас все разъяснения».

Между тем Тита превратилась из схваченной рабыни-служанки в любимую женщину, расцвела в объятиях, снова слышала «Я тебя люблю» в жарких объятиях мужчины, который гладил ей голову после любовного экстаза.

Город на реке был провинциален. Властвовали в нем кондовые правила поведения. Цветы, посаженные много лет назад, расцветали по всем его закоулкам в полную силу. Пылал мак, остро пахла гвоздика, весенний ветер носился над полями.

Город был расположен на холме. Холм покрывали травы, яблони, грушевые и ореховые деревья. Дикие сливы тянулись вдоль дорог. Из голубых вод возвышались зарослью зеленых копий тростники, гуси и утки покачивались на волнах, поднимаемых ветром. Тишина стояла в городе и на его башнях. Коровы паслись на склонах холма, за задними дворами домов.

На околице города, на вершине утеса, обрывающегося над рекой, высилась высокая деревянная крепость с тремя башнями, глядящими на северные леса и на петляющую внизу в зеленой полной безмятежности реку.

Комендант крепости, офицер в чине подполковника, мог быть доволен. В течение поколений эта должность считалась приятной и несложной. Утреннее построение, наведение порядка тут и там, иногда – прием делегаций, еженедельное заседание по поводу сбора налогов, хорошая еда и ночи с лишением девиц девственности, – все это было уделом коменданта это пограничной крепости среди других, ей подобных, господствующих над огромными пространствами, славянскими селами, жители которых испокон веков платили налоги иудеям.

Но в последние пять-шесть лет начали происходить странные события на этих северных границах, которых в помине не было в прошлых поколениях.

Викинги, которые всегда были прилежными купцами, и вели себя смирно при вхождении в Хазарию, начали выдвигать из своей среды князей, властвующих в этих холодных лесных краях. Князья накапливали оружие, лодки, войска, так, что однажды один из этих князей перестал платить хазарам налоги, нагло используя тот факт, что на дальнем юге возник небольшой конфликт между иудеями и арабами. Касалось это города на берегу Хазарского (Каспийского) моря, который был отобран иудеями у арабов, и те пытались его себе вернуть.

Это был один из нескончаемых конфликтов, которые нарушали торжественно заключаемые договора о мире, но на этот раз конфликт осложнился и немного вышел за привычные рамки. Северный князь викингов знал, что и так небольшие войска хазар были посланы на юг – помочь братьям. Собрал он викингов в строящемся в северных снегах и мраке городе – Новгороде, зажег их воображение успехами других викингов – норвежцев, датчан, которые захватили власть в Ирландии, на берегах Европы, на острове Британия, в Сицилии, в Италии, и спросил: «Что ж, только мы останемся без своего государства и без захватов? Только мы – из племени шведов, носящие имя – россы? И лишь потому, что нашими противниками являются иудеи? А я говорю вам, что дух наших предков и наших богов сильнее империи иудеев. Хватит быть их рабами. Иудеи вовсе не более сильны, чем христиане в Испании и Италии, и нет правды во всем этом суеверии, говорящем об их непобедимости. Но даже если это и так, – поспешил он добавить, чувствуя сомнение собравшихся, – это наша судьба, и мы будем с ними сражаться».

Страх, копившийся в поколениях шведов перед иудеями, стал слабеть. Князь этот, после трех лет властвования в своем небольшом княжестве, полный великодержавных иллюзий, был схвачен иудеями, привязан к четырем коням и разорван на четыре части, а войско его разгромлено и повержено в прах. Славянские села, оставшиеся верными иудеям и после его угроз, разбогатели и получили трофеи из дворца побежденного князя. Но это было недостаточно, чтобы восполнить потери старост сел. Ведь села лишились почти всех мужчин.

Эти мужчины из семей старост четырех сел превратились в стаю белых ворон.

Мятежный шведский князь привел с собой колдунью. Когда главы этих сел гордо заявили: «Мы будем верны иудеям даже ценой смерти», колдунья превратила их в белых ворон. Имена их изменились после того восстания буйного князя и его подавления.

Но дух мятежа и вкус власти, которые стали распространяться среди воинственных шведов, не прекратились.

Вопрос остается открытым: почему сыны северных ледяных земель, племена викингов, двигавшихся в разных направлениях, сумели совершить захваты и создать государства, и только шведы остались подчиненными иудейской империи, платили налоги и подати.

Из Новгорода перестали присылать дары и подати, но Каган не атаковал этот далекий город, погруженный почти круглый год в снега и болота. Купцы-викинги продолжали заниматься торговлей вдоль хазарских рек, и хазары в пограничных городках сердились на Кагана, дающего такое право шведам. Но Каган был по горло занят внутренними делами империи, казной, строительством новых зданий в столице, заседая в своей каменной крепости, построенной ему в откуп византийским царем, и не обращал внимания на этих, умеющими на своих суднах преодолеть любую бурю на море или замерзшую реку, любой водопад или водоворот.

Что может случиться, если они будут продолжать плавать по рекам и торговать? Что в этом такого, что они возводят свои города в лесах, за пределами северной забытой всеми границы?

Более того, Каган подписал договор с одним из их властителей, которому разрешил пройти в Хазарское море с семьюдесятью пятью кораблями, и на каждом – по сто воинов, через столицу Итиль, на восток, совершить грабеж городов на южных берегах моря, чтобы по возвращению разделить поровну трофеи с Хазарией. Викинги должны были сами построить корабли, отправиться в плавание, воевать и нести потери. А Кагану всего-то лишь надо было подписать договор, разрешающий им пройти через Хазарию.

Потому он слушал лишь своих ближайших советников двора и не прислушивался к командирам на дальних северных рубежах, не интересовался тем, что делают братья тех же викингов на севере. Или следует возложить за их действия вину на викинга, находящегося в Итиле? Какая тут связь?

Так были выброшены за пределы архивов все описания того пограничного города, в котором находились наших четыре героя, из которых один – Песах, и с ним новая прислужница, ставшая его любовницей и избранницей его сердца, – Лолита.

Глава пятьдесят вторая

Итак, на чем мы остановились. Песах и трое его товарищей допрашиваются мэром северного пограничного города. И это после того, как их задержал на неделю глава полиции. На все их объяснения, что они торопятся, он отвечал – «у меня есть указания». Разговаривать с ним было все равно, как говорить с человеком, голова которого погружена под поверхность шумного водопада. Затем они втроем, без Ханана, продолжили свой путь в Итиль, где были осуждены на работу в конюшне.

Ахав все еще пребывает на заброшенном хуторке семьи пчеловодов, продолжая свое романтическое действие – ходит вокруг дома, натягивая ленту, на которой повторяется «не исчезай».

Оставим эту часть Ахаву, его бедам, его любви, и не продолжим рассказ о нем, который выяснится позднее. Это ведь знает любой читатель романов. Вернемся в шатер мэра города, который беседует с Песахом и его товарищами, расследуя убийство викинга. И не расскажем о том, что говорил мэр во время следствия, ибо он любил рассказывать не менее, чем слушать.

«Расскажите вы, барышня Лолита», – попросил мэр, когда понял кто она, эта Лолита.

Пройдут дни, и мэр города будет рассказывать о Лолите кухаркам в то время как они будут общипывать перья с гусей, прибавляя от себя душераздирающие детали, от которых горели глаза слушательниц и волосы становились дыбом, светясь в ореоле летающих перьев, и брови лезли на лоб.

Лолита не знала, что от нее требуется рассказать, и урывками описала свою жизнь, перепрыгивая с вопроса на вопрос, задаваемый мэром.

Она описала свое детство в славянском селе. Убийство родителей. Изнасилование. Не скрыла, что насильником был Олег, и она влюбилась в него, «ибо он озарил меня светлыми глазами на своем лице такого черного кота». Она лишь остерегалась сильно хвалить Олега в присутствии Песаха, который сейчас был хозяином ее сердца и тела.

Когда она дошла до казавшейся ей не столь важной детали – передачи географических карт корабелами тем, кто их встретил, мэр весьма заинтересовался, и требовал подробностей, но даже если бы она захотела это сделать, не смогла бы, ибо ничего не знала.

И все же было видно, что мэр доволен ее рассказом. Во всяком случае, эмоции ее были достаточно остры, чтобы извлечь из дремотной своей памяти сцену передачи карт. Он чувствовал важность этого сообщения, некий взгляд на то, что происходит втайне на участке границы, вверенной ему.

Сам он рассказал о разных столкновениях, больших и малых, которые множились на границе. «Не знаю, что происходит, – говорил он почти плаксивым голосом, – они были в прошлом настолько в порядке, эти викинги, всегда относились к нам, иудеям, с уважением, благодарны нам за разрешение – проходить через наши земли, по нашим рекам – на своих кораблях. И вдруг начали бунтовать, убивать старост и глав городков, которые не хотели предать заветы отцов, превращать колдовством их в белых ворон. Изучили наши имена, так, что они стали их именами. Не знаю, куда идет этот мир?»

Он опять попросил описать столкновение Песаха и его товарищей с шведскими купцами. «Записывай, – сказал он мусульманскому ученому, – запиши все о диких нравах этих норманнов. Опиши церемонию похорон и то, что они делают с девушками. Вот, я тебе даю описания наших хазарских географов здесь в городе о делах этих людей».

Тут же принесли ему свиток. Мэр приказал читать его вслух. Появился чтец и начал хорошо поставленным голосом, от звучания которого трудно было оторваться:

Когда кто-то из главарей русских норманнов умирает, сжигание его тела лишь небольшая часть церемонии погребения. Однажды, когда нам стало известно, что один из их главарей убит, мы пошли туда и записали всё, что увидели. Он был положен в мотлу на полотно паруса. Сверху положили дрова, а на них насыпали землю, и так он лежал десять дней, пока одежда на нем не начала расползаться. Если покойный был бедным или если купцы торопились продолжить путь, они строили небольшое судно или использовали существующее, клали на него тело покойного. После выполнения ряда важных для них обетов, которые мы опишем ниже, тело сжигали. Если же покойный был богатым, и было достаточно времени для выполнения обрядов, совершалось следующее: имущество его делилось на три части. Одна часть для семьи, другая – на покрытие расходов на погребальные одежды, которые специально шились, на цветы и травы для похорон и саму церемонию. Третья часть шла на особое пиво, которое пили на поминках, называлось оно на их славянском наречии – «пойло». Его пили в день, когда сопровождавшая покойного девица сжигалась вместе с ним.

Когда кто-либо из вождей викингов умирал, его семья и товарищи, сопровождавшие его, обращались к служанкам умершего: кто из них желает умереть вместе с ним?

Тогда одна из них говорила: «Я!» Теперь она обязана была это выполнить. Отступиться не могла. Если все же пыталась это сделать, ее заставляли силой.

Так и было в этом случае, при котором мы присутствовали. Одна из служанок сказала – «я». И тут же ее взяли под стражу двое служек, заботящиеся обо всех ее надобностях, вплоть до мытья ее ног. Одевали покойного, готовя его к празднеству, а в это время девица выпивала крепкие напитки, и распевала веселые песни, словно бы готовясь к радостному событию.

В день, когда умерший викинг и его прислужница должны были быть сожжены, мы вернулись на берег реки, на место, где стояли корабли викингов, в том числе судно покойника, которое было извлечено на сушу, и под него были подложены дрова и сухая солома разных сортов, которую везли с их дальних земель. Говорили они на незнакомом нам языке. Это был не славянский, не хазарский, не древнееврейский, не язык готов. Это был их древний язык, на котором они говорили при такой церемонии. Они принесли кровать умершего, водрузили ее на его корабль, покрыли ее коврами, подушками и византийскими шелками. Затем привели старуху, которую называли «ангелом смерти». У нее были большие голубые ледяные глаза, словно бы она долго смотрела на ледники. Старуха долго возилась, укладывая ковры, подушки, ткани. Затем построила шатер вокруг кровати на палубе судна.

С этого момента она распоряжалась всей церемонией – обряжая покойника, затем сжигая его вместе со служанкой. Старуха выглядела крепкой женщиной, полной силы, с суровым пугающим всех выражением лица. С могилы была сброшена земля и тело извлекли из ямы. Сняли с него одежды, в которых он скончался. Мы обратили внимание, что тело изменило цвет, стало черным от длительного лежания на холоде.

Вместе с телом в могилу были положены фрукты, изюм, пироги, струнные инструменты. Всё это было извлечено оттуда. Мы удивились тому, что тело не изменилось за исключением цвета. Считалось особой честью обряжать покойника – в нижнее белье, длинную рубаху, штаны, сапоги и шелковую рясу желтого цвета, на которой были вывязаны цветы и листья, и она застегивалась на золотые пуговицы. Затем надели ему на голову меховую шапку с шелковой подкладкой. После всех этих долгих приготовлений они вознесли тело на корабль и положили в шатер. Дорогие цветные сверкающие вышивки, фрукты и пахучие травы были возложены вокруг тела. Принесли также хлеб, котлеты, луковицы и положили у ног покойного.

Затем взяли пса, рассекли его на две части и швырнули на корабль.

Всё оружие покойного положили рядом с ним. Затем взяли двух коней, загнали их до седьмого пота, разрубили их мечами, и тоже швырнули части их тел на судно. То же самое сделали с двумя коровами. В это время служанка, которая вызвалась быть сожженной вместе с покойником, переходила из шатра в шатер, и каждый владелец шатра совокуплялся с ней, говоря при этом: «Скажи, пожалуйста, своему господину, что я делаю это как его представитель, из любви к нему».

В пятницу, в полдень, с приближением субботы, они думали, что иудеи не будут им мешать и следить за их делами, и продолжали ими заниматься. Мы же, составляющие этот отчет, остались там. Они повели девицу в некое сооруженное ими строение, напоминающее ворота или двери. Девица взошла на ладони людей и они ее подняли, так, что она могла видеть поверх этих ворот. Когда они ее опустили, она что-то сказала на их языке. Они снова ее подняли, и она снова сказала то же, что в первый раз. так они ее опускали и поднимали, и она все говорила что-то непонятное, они дали ей курицу, которой она оторвала голову и тоже швырнула на корабль.

Я спросил нашего переводчика с шведского языка, что она сказала. Он встал и, опорожняя мочевой пузырь после того, как выпил уйму пива, сказал: «После первого раза, когда ее подняли, она сказала: «Слушайте, я вижу моего отца и мою мать». Во второй раз она сказала: «Обратите внимание, я вижу всех моих умерших близких, пирующих». В третий же раз она сказала: «Я вижу своего господина, сидящего в раю. Райский сад зелен и прекрасен на вид. О, все здесь огромнее, зеленее, синее. Кто-то говорит мне, что и ночь здесь чернее. С ним здесь мужчины, юноши и дети. Он зовет меня. Дайте мне пойти к нему!»

И тогда возвели ее на корабль. Она сняла с руки два браслета и отдала старухе, ангелу смерти, которая и должна была ее убить. И затем девица сняла с пальцев кольца и вручила их дочерям старухи.

Пока ей еще не давали войти в шатер покойного. Множество мужчин взошло на корабль с деревянными цветными щитами. Девице дали огромный ковш со смертельным пойлом. Она пела и пила, и переводчик сказал: «Она прощается и благословляет всех своих друзей».

Старуха подала ей второй стакан с напитком. Девица продолжала петь, и старуха приказала ей поторопиться, выпить и войти в шатер, там она встретит своего господина. Она виделась мне абсолютно сбитой с толку. Она хотела войти в шатер, но сунула лицо между шатром и бортом корабля. Старуха взяла ее за голову и направила в шатер, затем зашла за нею.

Тут мужчины начали бить в щиты, чтобы заглушить крики девицы. Это могло испугать других служанок, и они бы не согласились умереть во имя своего господина.

Шестеро мужчин вошли в шатер, и все совокупились с девицей. После чего положили ее рядом с покойным. Двое держали ее за руки, двое – за ноги, и «ангел смерти» обвила ей шею черной веревкой, концы которой дала двум мужчинам и приказала им силой тянуть веревку.

Сама же извлекала острый нож, который втыкала много раз между ребрами девицы. Так она и умерла.

Тогда подошел к судну самый близкий родич умершего, и начал факелом поджигать дрова и солому. Затем к нему присоединились и остальные. Каждый швырял свой факел в груды дров, которыми обложили корабль, на котором лежал шведский господин, и рядом с ним – его служанка. Огонь охватил судно и все, что было на нем.

Чтец завершил чтение текста с большим эмоциональным подъемом, и слушатели, словно отряхнувшись от дождя, не проронили ни слова. Лишь Тита воскликнула «Вау», остальные же произнесли это про себя. Это ее восклицание было как знак – всем начать говорить. Но мэр опередил всех, обратился к арабу-географу, и сказал: «Я вручаю вам этот свиток. Я хочу, чтобы вы передали его вашему халифу в Багдаде, и хочу, чтобы вы его опубликовали».

«Благодарю, – сказал географ, радуясь, – но, если позволите, господин, почему этот свиток не опубликуют сами ваши географы?»

«Опубликовали, – сказал мэр, – но в нашей столице столько публикуется. И каждому мнению публикуется противоположное, так, что трудно понять, что в действительности происходит и где истинная правда. Я уверен, что если это будет опубликовано в библиотеках Багдада, найдутся те, кто прочтет это с большим интересом. Так уж созданы люди – они ничего не могут понять, когда видят это перед глазами. На все мои отчеты об усилении и дерзкой агрессивности викингов, отвечают в столице щедрыми торговыми соглашениями с ними, и не менее щедрая оплата с их стороны приходит в казну дворца нашего правителя. И есть бесчисленные героические деяния, которые викинги совершают во имя Кагана, ведя боевые действия на юге, подавляют колена длинноусых варваров на востоке, высаживаясь с кораблей на опасные для нас дальние берега Хазарского моря. И человек, желающий понять, где прорастают для нас великие опасности, так и не может в это вникнуть».

В этих словах мэра чувствовалось почти открытое недовольство верховным властителем. Но понятно было, что мэр не боится выражать это вслух.

«Берите», – сказал он и передал географу свиток, написанный на трех скрепленных кусках кожи и вложенный в специальный деревянный футляр с серебряными застежками, выпрямляющий как по линейке весь свиток.

Очевидно, мэр приготовил свиток заранее как подарок халифу Багдада, подумал географ-араб про себя, и это было правдой.

«Теперь послушаем, что вы хотите? – обратился мэр к четырем молодым хазарам. – Сейчас узнаем, почему вы кричали на начальника полиции, который требовал от вас дождаться моего возвращения. Что случилось? Почему такая спешка? Куда вы торопитесь? Тот, кто взбирается на холмы, чтобы следить за обычаями викингов в нашем провинциальном месте, не должен так торопиться. Или, быть может, вам не нравится наш город? Вы еще не слышали, каких невест я могу предложить таким четырем парням. Только перестаньте так суетиться по всей нашей империи, и сидите тихо в одном месте».

Тита забеспокоилась, услышав о четырех невестах. И все четверо парней чувствовали себя неловко, слушая речь мэра. Они отлично знали, насколько нуждаются далекие пограничные города в молодых мужчинах.

Именно это заставляло общественность этих городов улыбаться и проявлять заботу о молодых людях, намекая на то, что следует заселять земли государства.

«Очень приятно и заманчиво ваше предложение, – сказали парни, – мы бы остались. Но нам следует как можно быстрее принести важное сообщение в место, куда нам предстоит скакать не менее двух недель по дорогам Хазарии.

Глава пятьдесят третья

Стараясь, насколько возможно, быть краткими, парни рассказали о том, что произошло с того момента, когда они вышли в дорогу – перевезти детей, и до того, как оказались в этом городе.

Когда они кончили свой рассказ, обхватил мэр руками свою голову, бормоча: «Господи, Боже мой, как дают таким детям, как вы, такие задания. Наши графы, живущие в городах, на побережье Хазарского моря, просто сумасшедшие. Даже не рассказали вам о бесе Самбатионе? Ни к чему вас не подготовили. Таким же образом они и ведут себя с русскими. После этих слов парни выглядели удрученными. Тита не совсем поняла, чем они удручены, но почувствовала какую-то угрожающую им путаницу. Впервые она услышала по порядку все, что с ними случилось, глядя на Песаха и думая о том, что ей здорово повезло, что он не оказался среди тех двоих, которые остались с девицами на хуторе пчеловодов на дальнем западе страны. Он разглядывала его короткие вихры, и решила при первой возможности помыть ему голову.

Мэр поднял голову и смотрел на них, о чем-то размышляя. Он сказал: «Когда доберетесь до графа, сообщите ему обо всем, и вас пошлют в Итиль».

Слова эти вызвали у них тревогу. «В Итиль?» – спросил Песах, и выражение его лица, и так, надо сказать, довольно глупое, выглядело в этот момент совсем отупевшим. Растерянная улыбка растеклась по его лицу.

«Конечно. Вас будут судить. Такие вещи не проходят без наказания, вне зависимости, виноваты вы или те, кто вас послал».

Тита удивилась. Суд? Еще одна казнь. Она не знала еще, что у иудеев нет смертной казни. И тем более не окунают в кипяток живого человека.

«Что вдруг суд?» – воскликнули все четверо юношей, и тут же привели множество доказательств, доказывая, что мэр явно преувеличивает и ошибается.

Он не опроверг их доказательств, лишь покачал головой и сказал: «Будет суд. Поверьте мне, есть у меня немного опыта в наших законах, особенно судебных. Может, легко отделаетесь, а, может, и нет. В любом случае это не кончится без того, чтобы вас взяли в столицу. И любой суд, в котором замешаны черти, проходит во дворце. Каган обязан быть в курсе таких дел».

Они помолчали.

Мэр продолжил: «А теперь слушайте, до того, как вы покинете наш город, я хочу дать вам материал о нашем положении на границах с викингами. Когда вы будете на суде в столице, и внимание всех будет обращено на вас, попросите разрешения и скажите то, что я вам сейчас скажу: если викинги не отступятся и не подчинятся нам теперь, они усилятся до такой степени, что мы с ними не справимся. Они нападут на нашу Хазарию и уничтожат ее».

«То, что вы говорите, выглядит слишком безумно, – сказали юноши, – только этого нам не хватает на суде, сказать такие глупости».

Но мэр серьезно требовал от них сказать это, чтобы в столице услышали его опасения, чтобы и там, в далеком и беспечном центре, поняли то, что иудеи никогда не могли понять. И тут белые вороны влетели через раскрытые двери и посмотрели на юношей с мольбой. Без того, чтобы выразить согласие, все поняли, что юноши согласились. Быть может, это деяние во имя Хазарии облегчит приговор суда по их делу.

«Ладно, – сказал мэр, – сейчас нет никакого смысла пускаться в путь, канун субботы, мы и так засиделись. Приглашаю вас к себе, в мой дом. Увидите хоть раз, что такое молочная суббота».

Мэр был родом из Халеба в Араме-Цова. Дед его покинул Сирию, древний этот город под властью мусульман, и ушел вместе с другими иудеями в империю Хазарию.

Юноши отпраздновали субботу. На исходе ее вскочили на коней. Дали им еще коня для Титы. Пять всадников поклялись, что не остановятся ни в каком месте и ни по какому поводу, пока не доберутся до усадьбы графа с печальной для него вестью.

А затем пусть будет то, что должно быть.

Глава пятьдесят четвертая

В ту ночь в теплой постели хуторка пчеловодов снился Ахаву сон о двух его котах и какой-то редкой карте, которую он запачкал пальцами в библиотеке. Всё это мешалось с другими картинами, обрывками видений, но мы выделим лишь то, что, проснувшись, Ахав мог вспомнить.

Он видел двух симпатичных котов в доме детства. Один был рыжим, другой, поменьше, черно-белым. Игрались коты и веселили всех окружающих своими играми. Все говорили: «Какие симпатяги», гладили их по шерстке, утыкали носы в их животики, в общем, очень их любили.

Но вот, Ахав видит, что рыжий вгрызается в шею черно-белого. Это уже не игра, подумал Ахав: он рвет шею черно-белого, глотает куски мяса, и не понятно, – тот уже мертв или еще дышит. Трудно различить, ибо они играются в кустах, шея черно-белого кота скрыта, и лишь видна голова рыжего, нависающая над ней. Но кажется Ахаву, что он даже различает разорванные жилы и отверстие гортани. Да что же это, кричит или пытается кричать Ахав, он же разрывает его на части.

И весь сон пронизан омерзительной атмосферой. Поднял рыжий кот голову, и пасть его в крови, и разверзнута, не как у нормального кота, чтобы можно было прихватить более приличный кусок. Но все исчезли, говоря, что это обычная игра котов, и ничего особенного предпринимать не следует.

Кот с окровавленной мордой ластится ко всем, и его гладят и щекочут. А черно-белый кот как бы исчез, вероятно, помер. Рыжий опять стал вести себя нормально, но Ахав не может освободиться от ужасного ощущения, что этот симпатичный рыжик, разорвавший черно-белого, разорвет еще кого-нибудь. Может, даже кого-то из семьи. И не понятно Ахаву, почему все относятся столь равнодушно к делам этого рыжего животного.

И вот, рыжий снова рвет шею черно-белого, и, значит, раньше совершил нечто ужасное. И что будет?

И опять пасть кота полна крови, и сон повторяется.

Но вот Ахав как бы в другом сновидении, в какой-то большой публичной библиотеке. Множество народа, и библиотекарша представляет старинные книги, прибывшие из другого книгохранилища, заново переплетенные.

В книгах вставлены страницы более плотной блестящей бумаги с цветными рисунками. Царит праздничная атмосфера. Ахав в это время ест бутерброд с огурцом, и капли сока стекают на руку. Ахаву хочется более близко увидеть книгу. Коснуться ее. Перевернуть страницу, почувствовать книгу. Книга эта огромна. Таких книг вокруг немало, и люди вглядываются в них. Ахав также переворачивает картинку, и палец, увлажненный огуречным соком, оставляет пятно на странице. Ахав осторожно закрывает книгу, надеясь, что никто не заметит пятна. В конце концов, это просто вода. И Ахав ждет, пока пятно высохнет. Он простить себе не может, что своим поступком походит на развязных хулиганов, обутых в сапоги хазарских воинов, которые надеются после боя поживиться грабежом. Они напевают себе под нос, ходят с молотами и палками.

Но пятно не высыхает, еще более выделяясь. Библиотекарша, до сих пор стоявшая спиной к книге, вновь оборачивается к ней, и сразу же замечает пятно. Она никак не реагирует, дружелюбный тон ее голоса не меняется, она лишь поднимает книгу, чтобы рассмотреть поближе пятно. Но делает вид, что ничего не увидела, хотя ей ясно, что это сделал Ахав.

Она продолжает свои объяснения, и, вероятно, считает, что пятно не так уж страшно, успокаивает себя Ахав. Но понятно само собой, что лучше было бы, если бы люди не совершали такие глупости.

Почему я рассказал этот второй сон? Что он может добавить образу Ахава? И вообще, цель этой книги – не сотворять подлинные образы или четко отработанные сюжетные конфликты, а лишь рассказать то, что известно о Хазарии. Ведь всё сгинуло с лица земли. Что мы знаем? Почти ничего. Юноши эти должны проделать путь, длина которого равна расстоянию от Рима до Стокгольма или от Вены до Мадрида. А они лишь одолели треть пути. Примерно, как от Рима до Женевы, и они часто задерживаются, интересуются окружением.

Глава пятьдесят пятая

Они пересекали верхом сверкающий солнцем зеленый мир. После получаса скачки утром первого дня, они замедлили движение, сменив галоп на рысцу, а затем и вовсе на шаг. Это было логично, ибо следовало хранить силу коней. Ориентировались они по картам, на которых был отмечен наиболее короткий путь к усадьбе графа.

Белые вороны сопровождали их достаточно долго. Теперь шагом они взбирались на верх высокого берега, у подножья которого текла река, полная синевы и спокойствия. Мир был окрашен в живые краски. Кусты были обсыпаны цветами и молодыми листьями. Различные сорта лука выбрасывали свои стрелы. Деревья покрывались листвой. Птицы распевали и рыбы грелись под солнцем в верхних струях реки.

Короче, это был обычный банальный весенний день, красочный, полный синевы. Беседа между ними была менее веселой: они винили друг друга и каждый самого себя, весь мир и собственное невезение в той неожиданной необъяснимой задержке в пути своего продвижения, и пытались себя успокоить тем, что эта задержка в считанные дни. После полдневного привала в тени деревьев, когда прохлада в течение получаса сменилась холодом, и они прекратили бессмысленные пререкания, сменив их привычными, для юношей всего мира, шутками.

Когда надо будет преодолевать ожидающие их препятствия, они достойно их преодолеют, а пока привал был приятным, и еда взятая ими в дорогу, вкусной.

По пути, здесь и там, были разбросаны дома, лодки сновали в обе стороны реки, ведомые лодочниками, озабоченными своими делами. Кладбища и отдельные надгробия виделись на всем протяжении их пути, ибо в тех местах жители любили быть погребенными в местах с видом на реку. На некоторых надгробиях, к их удивлению, сидели белые вороны, ожидая их, и с их проходом взмывали, как бы их сопровождая.

Иногда возникали небольшие скопления домов, село, еще село. К вечеру, когда солнце начало склоняться к закату, они снова пустили коней в галоп, чтобы преодолеть как можно больше расстояния в этот день.

Это был, в общем-то, неплохой день: они проскакали девяносто километров, согласно нашему сегодняшнему счету, и не утомили коней. Свет угасал, и они оглядывались, подыскивая место для ночлега. Не было проблемы заночевать в поле, но если попадется дом или город, почему бы нет? Прошло десять минут, и они увидели дорожную гостиницу, рядом с которой высилась симпатичная конюшня. Из дымохода гостиницы вился столбик дыма, явно пахнущий куриным супом.

Это был двухэтажный дом из дерева и кожи. Видно было, что недавно он был разобран, очищен и собран заново к близящемуся празднику Песах. Рядом с гостиницей, кроме конюшни, видны были несколько круглых шатров. Всё это было обнесено дощатым забором, который, видно, тоже недавно был разобран и собран. На заборе сидели те же знакомые им белые вороны, которые при появлении юношей приветствовали их дружным карканьем.

«Стоп!» – крикнули они коням и друг другу, привязали за поводья коней напротив гостиницы, и вошли в нее.

Огонь горел посреди огромного зала, и вокруг него стояли деревянные столы. Гостям подавались овощные оладьи и мясо. В больших деревянных бадейках подавалось вино, сидр и более крепкие напитки. Тут же подскочил к ним хозяин гостиницы, молодой круглый человек с плоско растянутым лицом и напряженным взглядом, указывающим на то, что он родом из бесконечных плоских степей к востоку от Хазарского моря. Он поправил вязаную ермолку на голове, обтер руки о передник и сказал: «Добро пожаловать, есть еще немного супа. Только, во имя Всевышнего, прошу вас оставить ваши рюкзаки снаружи и не заносить сюда квасного. Все уже здесь чисто и подготовлено к празднику. Пива нет».

«Есть у вас места для ночлега?» – спросили все четверо. Тита стояла поодаль и оглядывала место.

«Есть, есть, все есть, и точильный станок для мечей и кинжалов, и шорник, и ветеринар. Есть также блондинки к услугам путников, Есть также комнаты для пар. Опытный взгляд хозяина рассчитал, что если с путниками есть девушка, значит, кому-то понадобится двуспальная кровать.

«Да, – быстро сказал Песах, – одну комнату на двоих. И есть у нас пять коней. Что с ними сделать?»

«Есть, благодаренье Всевышнему, конюшня. Отведите туда коней и возвращайтесь. Оставьте мне мечи. Я их заточу. Кинжалы оставьте у себя, и садитесь есть суп. Такого супа вы еще не пробовали».

Это действительно был чудесный по вкусу суп с клецками иЗ муки, предназначенной для мацы и небольшими яйцами. Они также заказали кашу из моркови и капусты, но без хлеба досыта не наелись.

«Ну, как с девицами, ребята? Желаете? = спросил хозяин голосом, полным вожделения.

Они промямли «не-е-ет», и, к удивлению Титы, Ханаан, самый красивый из четырех, светлый волос которого делал его похожим на девицу, даже покраснел.

Она с любопытством смотрела на девиц, которые хихикали, выглядывая из-за портьеры. Они виделись отданными на выкуп. В их длинные светлые волосы были воткнуты цветы. Тут же она решила тоже воткнуть себе в волосы цветок.

У других столов проявили больший интерес к предложению хозяина, и некоторые из мужчин встали и ушли за портьеру. Один из них, толстый и лысый, ругался: «Чего стоит такая ночь без пива? Недостаточно, что ли. пасхальной недели, когда запрещено пить пиво, и ты должен добавить еще десять дней?»

Тита не поняла, что происходит, почему запрещено то, что запрещено. Следовало все это изучить, думала она про себя. Она прекрасно себя чувствовала среди иудеев. До такой степени было ей хорошо, что ночью, после купанья, в постели, в объятиях любимого, когда тот возбудился, она неожиданно оттолкнула его.

«Что случилось?» спросил он, но не получил ответа. Тита повернулась лицом к стене. Он протянул руку, чтобы погладить ее по лицу, и почувствовал, как она вся дрожит. Лицо ее было мокрым от слез.

«Не плачь, – сказал он, – с этих пор все у тебя будет хорошо». Выдавил он эти слова хриплым голосом, с трудом, словно тянул телегу по глубокому песку. Песах вообще не был человеком разговорчивым. Но простые эти слова были именно теми, которые должны были быть произнесены.

Она кивнула головой, и затем крепко его обняла, продолжая плакать. Что-то в ее беспокойном, сбитом с толку, сердце говорило, что отныне ей будет хорошо в этом большом, широком и безопасном мире иудеев. И она вытерла слезы, и от сердца отлегли все накопившиеся за эти годы страхи.

Глава пятьдесят шестая

Рано утром хозяин гостиницы постучал в дверь Лолиты Песаха: «Вставайте, ваши товарищи уже ждут вас внизу».

Это было не совсем так. Просто ребят он разбудил чуть раньше, они протирали глаза от сна, позевывая в постели, вставали, собираясь в путь.

«Что это?» – в испуге вскрикнула Лолита, испугавшись белого ворона, который стоял в окне.

Ворон вскочил в комнату и поковырялся клювом в мешочке, стоящем на шкафчике, и извлек оттуда знакомый Тите кожаный ремешок.

«Видишь, – сказал Песах, – он подает мне филактерии для молитвы. Семьдесят четыре слова надо было произнести в Хазарии, чтобы назвать молитвенные принадлежности – «филактерии», и семьдесят пять слов, чтобы сказать «стыд и позор».

Они рассмеялись, но ворон хотел, чтобы они не смеялись, а торопились.

Внизу, в зале кипела вода в чане, горел огонь.

Те же служанки, что ночью удовлетворяли похоть гостей, встали раньше всех, примерно, на полтора часа, зажгли огонь и нагрели воду для утреннего чая. Они отлично справляются со своим делом, эти служанки, при условии, что ты не служанка, думала Тита, но те не жаловались, если бы спросили их об этом. Они считали свою судьбу счастливой, и одна из них была открыто, без стыда, влюблена в хозяина гостиницы и его жену.

В зале было шумно. Мужчина стояли в утренней молитве, повязанные филактериями, другие из них входили и выходили. Молочник привез на телеге молоко и сыры. Двое исправляли двери, открывали люк в подвал. Кухарка косила глаз на молодого барашка, подумывая сварить его в большой кастрюле с супом. Вошел точильщик, неся четыре сабли и кинжалы юношей. Лезвия кинжалов сверкали как живая ртуть.

Закончив молитву, юноши подошли к точильщику, извлекли сабли из ножен и удивились остроте лезвия. Сабли были слегка изогнуты и утолщены в середине, из стали высокого качества. Точильщик продемонстрировал им остроту сабель, положив на край стола полено. Оно было гладко перерублено, не проявив даже малого сопротивления острому стальному лезвию.

Юноши с радостью оплатили за работу. Тита исчезла на несколько минут и вернулась с цветком в волосах. Она стояла, стыдливо опираясь на плечо Песаха под взглядами окружающих.

«Я слышал, что ты своей саблей убил человека, – сказал точильщик, – именно этой саблей. Потому имеешь право прикрепить к ее эфесу красный камень. Есть у меня отличный камень, дешево продам. После обеда сможешь получить саблю».

«Нет, – сказал Песах, – мы не ждем и не останавливаемся ни в каком месте. Мы немедленно выезжаем». Вороны радостно закаркали.

Они на ходу выпили приготовленное для них горячее молоко. Из комнат сходили еще и еще постояльцы, рассаживаясь за столом, на котором готова была еда. Те, кто оплатил завтрак, получали также яйцо, или рыбу, или сыр. Все жаловались на то, что нет хлеба.

Явился лысый толстяк, оказавшийся продавцом рогов для луков. Он нес с собой охапку рогов и тянул за руку проведшую с ним ночь девицу.

«За сколько ты мне ее продашь, за любовь моей жизни?» – спросил он хозяина гостиница, и она не скрывала улыбки.

«Она пока не на продажу, – сказал хозяин, – может через год – полтора?»

«Год-полтора, – вскипел толстяк, – скажи, сколько ты хочешь?»

«Оставь, я сейчас не продаю, она – из лучших у меня, нужна мне в деле».

«Ты готов одолжить мне ее за оплату месяца на два-три? Я еду в северные леса. Верну ее тебе».

«Нет, – сказал хозяин гостиницы. Он не был из тех людей, которые любят сложные и необычные сделки.

Юноши поблагодарили хозяина, и пошли в конюшню, затянули подпруги и седла у коней. Спустя полчаса они уже были готовы в путь. Заплатили конюхам. Вороны подпрыгивали от нетерпения.

Хозяин гостиницы вышел попрощаться. «Успеха», – сказал он и замолк на минуту, как бы пытаясь что-то вспомнить, – не тревожьтесь. Увидите, все будет в порядке». Шлепнул каждого коня сзади, благословляя в дорогу.

Весь день они скакали на юг. Остановились лишь – купить хлеба, Пообедали у начинающихся на реке небольших водопадов, заполняющих воздух свежестью и шумом. Цветок в волосах Титы немного завял, и она нарвала свежие желтые цветы, украсила волосы, стеснительно улыбаясь Песаху.

«Это красиво», – сказал он, и трое товарищей ухмылялись и умилялись, похлопывая его по плечу.

«Извиняюсь за то, что ночью расплакалась, – сказала Тита, – у меня ведь, в общем-то, веселый характер. Не меньше, чем у девиц в гостинице».

«Хватит, – сказал Песах, – сколько раз можно извиняться за этот плач ночью? И чего вообще ты извиняешься? Это я должен извиниться за то, что сделал тебе после того, как успокоил».

Тита приникла к его плечу, подняла голубые глаза:

«Ты не продашь меня, верно?»

Глава пятьдесят седьмая

Конечно же, он ее не продаст. Он твердо знал, что влюблен в нее.

И это не только потому, что ей шестнадцать лет, и она в самом расцвете, повергающем всех вокруг в изумление, но потому, что он ее спас. Это божественное ощущение себя героем, породило в душе его неведомое раньше чувство.

Песах слыл обычным тугодумом среди своих товарищей. Лицо его не выражало большого ума и особенной хитрости. Нечто наподобие футболиста.

Ни разу он не пялил на девиц глаза, а тут Тита смотрит на него так откровенно. Поглядите на нее, гладкокожую голубоглазую блондинку, груди которой он уже целовал, и видел ее розовые раскинутые ноги. Поглядите, как она на него смотрит, как зависит от него, только от него. До какой степени она его, без всякой возможности искать себе другого мужчину. Это до того прекрасное чувство, что трудно было простаку Песаху поверить в то, что он удостоился этого чуда.

«До чего на полна любви, – думал так же Ахав все дни, видя ее образ перед собой. Во всех уголках его сознания и сердце жила она, только она, Деби.

Юноши отдохнули на траве под деревьями, слушая шум воды, с большим трудом продолжили путь.

Через несколько часов они добрались до городка с одной широкой центральной улицей, по сторонам которой располагались дома в тени изборожденных царапинами, как фартук сапожника деревьев. В центре городка дом, отличающихся от всех остальных величиной, с множеством окон. Стены дома были разукрашены рисунками плодов граната. На обширной площадке вокруг дома росли нарциссы.

Крашенный забор окружал дом. Над ним красовалась надпись «Мидраша мудрецов Мурма». Так, оказывается, назывался городок. Не успели юноши спешиться, как их окружили пожилые женщины, вытирающие мокрые руки о фартуки и спрашивающие всадников, кто они, откуда явились, зачем. Парни отшучивались, оглядываясь в поисках самих ешиботников, юношей их возраста, с которыми поговорить, послушать, посмеяться.

Но никого не было видно во дворе, лишь из окон доносились голоса читающих или молящихся учеников. Юношей интересовало, где ученики ночуют. Может, и им найдется место.

И они продолжали ожидать у ворот школы, и вот уже приблизились сумерки. Запахи варящегося супа начали доноситься из домов. Кто-то нес еду в школу.

И тут внезапно вырвались ватагой ученики из дверей школы, многие из которых, одолеваемые любопытством, бросились к забору, разглядывая всадников и их коней, один из которых был удивительно статен: такого не часто увидишь.

«Сколько вас тут, учеников?» – спросил самый стройный и красивый из юношей Ханан.

«С четырнадцати до девятнадцати лет, – отвечали ученики, – только лучшие принимаются в ешиву, только отличники, – с охотой отвечали ученики, – все учителя из Александрии, что в Египте, сыновья александрийских раввинов, которые оставили там огромную и знаменитую семинарию, и решили создать религиозную школу – ешиву – здесь, в Хазарской империи. Ведь городок Мурма находится в самом центре страны. Отсюда семьсот парсот (каждая – 4.5 километров. Примечание переводчика) на восток, до границы, столько же – на запад. Триста пятьдесят до северной границы и столько же – до южной».

«Что вы говорите?» – удивились пришельцы, начиная с уважением относится к городку.

«Именно поэтому решено было создать здесь школу, в которую в равной степени могут приходить евреи со всех концов империи. И учатся здесь – хазары, итальянцы, из Сирии и Вавилона».

Смуглые и светлые лица хазар, египетских евреев, вавилонских с особой формой носа и острыми очертаниями лиц, африканских евреев, из славянских краёв – евреев с голубыми глазами – смотрели на всадников. Среди учеников были и такие, что даже опытный глаз не смог бы разобрать кто они и откуда их родители.

Много этнических групп проживало в Хазарии, множество синагог, религиозных школ, в которых каждый учил иудаизм согласно своей традиции. Выходцы из Греции учились по-гречески, выходцы из Византии, Сирии, Месопотамии – на вавилонском и арамейском языках. Выходцы из Израиля учились на иврите, но этот язык изучали все остальные также, ибо вся мудрость раввинов из Византии и Греции тоже проистекала из иврита – святого языка.

После четырех-пяти поколений принявших иудейство и живущих здесь после создания иудейской империи, которая как бы втянула в себя всех рожденных иудеями, не сохранялась обособленность той или иной группы.

«Но в этой школе впервые введена новая система обучения, – рассказывали ученики, – которая должна выработать единую программу изучения иудаизма».

До сих молчавший Ханан, повел беседу, попросил разрешения войти в школу.

«Конечно же, пожалуйста, – сказали ученики, – заходите, сейчас будет трапеза, садитесь и вы за стол вместе с нами».

С какой-то торжественной приподнятостью, окруженные учениками, они взошли по ступеням в здание, вошли в огромный зал с множеством колонн, где группами сидели ученики, уткнувшись в книги, и бормотали, заучивая тексты. Ханан расчувствовался, подбежал к одному из столов, погладил страницу раскрытой книги.

Тита вошла вместе со всеми, не понимая, важно ли, неважно место, но чувствуя, что здесь ей не место. Она не вошла в учебный зал, а лишь остановилась у входа в него. Некоторые из учеников подняли глаза, взглянули на нее, и сладкий вкус греха возник в их душах и как бы запятнал чистоту дня.

Да, Тита была не к месту.

Они пересекли зал, и вышли с противоположной его стороны. Прошли несколько коридоров с рядами дверей по сторонам, и дошли до широкого двора, посреди которого был колодец, около которого на каменных полках стояло множество жестяных кружек. Ученики мыли руки в ведре перед тем, как подняться по ступеням.

«Идемте с нами ужинать», – сказали ученики. За юношами пошла и Тита.

«Не надо, Тита, – шепнул ей Песах.

«Ты должен мне объяснить правила этой страны, – шепнула в ответ Тита, я вдь ничего не понимаю».

«Да, – сказал, вздохнув, Песах, – это будет долгое объяснение».

Они вошли в трапезную, где почти все места были заняты, К радости Титы, за одним из столов сидели женщины и девушки. Значит, она не одна.

Подали суп. Встал мужчина с белой бородой и серьезным лицом и поблагодарил Всевышнего, «взращивающего хлеб из земли». Все произнесли «Аминь» и взяли по ломтю хлеба.

Затем принесли жареного гуся с шариками риса, и к нему – квашеную капусту. На десерт был компот из консервированных вишен и свежая морковь. Было много еды, как бывает в общественных столовых с их особенным вкусом, естественно, на любителя. Это вкус еды общественных кухонь, как, к примеру, ныне, в наших кибуцах.

После еды стали петь.

Ханан весь сиял. «Я остаюсь здесь» – сказал, когда все начали вставать из-за столов.

Трое его товарищей рассмеялись, качая головой в знак того, что невозможно. «Почему бы и нет?» – сказали они.

При выходе обратились к ним пригласившие их на трапезу ученики, и сказали: «Глава ешивы хочет с вами встретиться. Идемте к его столу».

Все юноши и Тита вернулись в трапезную. Вероятно, можно будет здесь заночевать, подумал Песах, но как быть с Титой, за которую он несет ответственность. Здесь нельзя будет быть с ней в одной комнате. И так их встретили, как гостей, и делали вид, что не обращают внимания на Титу, свободно гуляющую среди ешиботников, которые готовились посвятить свою жизнь заповедям чистоты и соблюдению всех правил религиозной жизни.

«Исполнили ли вы вечернюю молитву?» – первым делом спросил глава ешивы, и глаза его впились в Титу: кто это?

Конечно же, они исполнили вечернюю молитву, специально спешившись на четверть часа.

Я не описал вам, дорогие читатели, эту остановку и молитву перед полем клевера, полным безмолвия в сиянии нежаркого солнца, в четыре часа после полудня. С ними молился крестьянин, который весь день работал в поле, разбрасывая удобрения с широкой четырехколесной телет. Не описал я вам пару белых бабочек, которые доверчиво вились вокруг них во время молитвы, уверенные, что люди, закутанные в белые шелковые одеяния с голубыми каймами, не опасны. Это лишь один аспект всех событий того дня. И нет смысла описывать обычные дела, как разбивание яиц о край сковороды, чаепитие, умывание рук перед каждой едой, каждый переход Титы из кресла на кровать и обратно, каждое перекатывание с живота на спину. Не стоит повторять каждый раз ее повторяющийся рассказ о том, как она посмотрела на себя в зеркало, ужаснулась своему виду и впала в депрессию, о том, как Песах клал голову ей на живот, вслушиваясь в его бурчание, о не дающих спать комарах, о сновидениях, которые они рассказывали друг другу.

Быть может, мы ошибаемся, и следовало описать все молитвы, размышления, тоску молодых душ, прокрадывающуюся в слова молитв. Описать частое вглядывание в карты, чтобы не сбиться с пути, каждое ласковое прикосновение руки к шее коня. Представить весь страх того мгновения, когда они предстанут очам графа из Лопатина и расскажут о том, что двое его сыновей, за которыми он их послал, были украдены в пути, те самые Иаков и Иосиф, которых, я надеюсь, вы не забыли. И где они сейчас? Что с ними случилось после того, как их захватил этот злой Дьявол?

Да и невозможно все это описать на каких-то трехстах с лишним страницах этой книги, и, значит, она является лишь кратким и весьма печальным вступлением к тому, что должно быть узнано, откопано и написано.

«Ну, – сказал глава ешивы, – вам нравится у нас?»

Ханан, естественно, вскочил первым: «Здесь просто прекрасно. Ученики уже успели рассказать о ваших идеях, святой и праведный Учитель Священного Писания».

«Довольно, довольно» – прервал Ханана раввин с его явно преувеличенной лестью. Взгляд его потеплел. Это был, надо сказать, профессиональный взгляд учителя, занимающегося подрастающим поколением. И все же теплота взгляда была искренней.

«Довольно, – повторил он, – еще одно из правил нашей школы состоит в том, что учителя и ученики уравнены, и мы не терпим никакой лести или заносчивости. Вы и представить не может, сколько я почерпнул от своих учеников, так, что не следует ко мне относиться с преувеличенным уважением».

Такой подход (высшей степени скромности) покажется слишком необычным в глазах нашего высокомерного поколения, которое считает, что все существующее изобретено ими. Но такой подход возник раньше, во многих местах, и надо сказать, не всегда осуществлялся успешно.

Но все говорим вокруг да около, и глава ешивы, и наши герои-всадники, ибо главное надо было решить:

1. где будет спать Тита?

2. как останется Ханан в ешиве. Если останется?

3. что с белыми воронами, о которых раввин, естественно знал, кто они. Ведь еще ни разу они так далеко не отдалялись от северных границ, никогда еще не появлялись в этом городе.

И если так, то что в дальнейшем случится?

Глава пятьдесят восьмая

Вот, что рассказал глава ешивы главе области, друг со времен их ранения во время проливных дождей, известных под именем потопа в Заливе.

«Слушал я их, четырех симпатичных парней, воспитанных, сдержанных. Сидели они глотали подслащенные лимонные корки, лежащие горкой на столе. Видно, что они неспокойны, и даже сами не знают почему. Но некоторое пребывание у нас, кажется, им пошло на пользу. Была с ними девушка. Меня рассердило, что они даже не сподобились объяснить, кто она.

«Лолита», – ответила она шепотом, когда я спросил, как ее зовут. С трудом расслышал ее имя, явно не еврейское. Надо было мне все же выяснить, кто она: служанка? Наложница? Любовница? Жена одного из парней? Что у нее за статус? Еврейка ли она? Гостья?

«Ну, кто же она, в конце концов?»

«Оказалась любовницей одного из них. Вольная чужестранка. Статус ее неясен. Особенно смешон был один из парней по имени Песах. Они вообще были сбиты с толку. Они просто не понимали. Если она гостья под их защитой, ее надо записать и дать ей имя того, кто взял над нею покровительство. После каких-то заиканий вместо объяснений, мы с Песахом решили сформулировать ее положение, как «Временно находящаяся под его покровительством любовница по дороге в область их патрона, где и будет записана».

«Нет такого понятия – «записана». Может быть, по дороге к принятию иудейства – гиюру. И кто вообще запишет ее как «любовницу под покровительством»? Это – служанка. И если она еще вольная, у нее нет защиты, и она должна платить налоги, которые, как тебе известно, более высоки, чем налоги со служанки. Чего ты занимаешься тем, чем не должен заниматься?»

«Прекрасно, теперь, значит, и я не в порядке. Сейчас ты скажешь, что я должен был послать ее к тебе, в центр области перед тем, как она продолжит путь? Не преувеличивай, прошу тебя, не будь столь строгим Так не будет она записана две-три недели. Она же с Песахом вместе, и он всегда сможет объяснить.

Я устроил ее на ночлег у одной из жительниц городка, которая живет напротив школы, но Лолита эта была до того испугана самой идеей, что она окажется на какое-то время без Песаха, что не было у меня выхода, и я решил уложить ее на ночь с моими дочерьми в нашем доме. Девушка просто впала в истерику.

Парни рассказали мне ее историю, и я тебе изложу ее на бумаге. Этот речной дьявол давно не давал мне покоя, и во всех моих молитвах я прошу у Создателя совета, как с этим дьяволом бороться. Сколько можно разводить руками и говорить – «Ну, что можно с этим поделать?» Мои ученики, которые верят мне намного больше, чем полагается мне, видя мою стесненность в этом деле, предложили долгий пост и интенсивную учебу, пока мы не найдем в священных книгах заклинания, которые изведут эту нечисть. Я пытался отговорить их, но часть из них собралась в группу, и они просто поглощают тексты книг, едят лишь плоды рожкового дерева с Кипра, пьют воду из ручья и все ищут, и ищут заклинания. Вторгаются в среду ангелов, животных, серафимов. Один такой серафим – сараф (сжигающий) может сжечь весь мир. Это запутанная, сложная история, и четыре этих молодых всадника еще не поняли до конца, во что они ввязались.

По-моему, они должны добраться до своего графа, который их послал на это дело, изложить ему всю правду и, быть может, попросить прощения. Не поверишь, один из этих юношей, Ханаан хотел даже остаться в ешиве. «А что? – сказал он. Троих достаточно, чтобы сообщить графу. Если же я понадоблюсь, они будут знать, где меня найти». Не хотел я им портить настроение, вселить в них беспокойство, сказав, что их еще ожидает».

«Я знаю? Быть может, он действительно может остаться. Это ведь ничего не меняет».

«Ну, вот, совсем прекрасно. Теперь ты пытаешься облегчить ситуацию. Поверь мне, ты не изменился с тех пор, как был десятилетним мальчиком. Ты должен всегда возразить тому, что я полагаю. Ты ведь отлично знаешь, когда он предстанет перед судом, каждая деталь его поведения может быть ему в пользу или во вред. Совсем плохо будет выглядеть то, что он не поторопился выполнить свой первый долг – рассказать о случившемся.

«Ты прав».

«Он испытывал настоящий голод по книгам. Он жаждал учиться. Я проверил его, как говорится, вдоль и поперек, и он произвел на меня хорошее впечатление. Ты ведь знаешь, что в мою ешиву принимают лучших».

«Ты не должен мне напоминать, что не принял моего двоюродного брата. Иногда я думаю, что не должен был тебя вытаскивать тогда из болота».

«Ну, не подошел. Кстати, что с ним?»

«О нем не беспокойся. Он строит новые расширенные высокие здания из кожи. У него бригада рабочих. Только на этой неделе они купили много дерева для костяков зданий. Зарабатывает он уйму денег. Но у него была огромная жажда учиться. Жаль».

«Вовсе не жаль. Нужны строители. Может быть, даже более, чем ученики ешив. Хазария пуста. Огромные ее пространства пустынны, как гроздь малины под густыми зарослями. Кто эти пространства освоит, если не строители, которые будут строить еще и еще города?»

«Ну, так что с этими парнями?»

«Ханаан бодрствовал всю ночь, учил вместе ешиботниками, у которых это была ночь бдения. Тита ушла спать в комнату моих дочерей, и ночью кричала со сна и будила всех. Другие тоже ушли спать. Мы позаботились об их лошадях, а я в полночь поднялся в свою комнатку на третьем этаже, с запрещенными книгами, и позвал ворон».

«Бедные создания».

«Они тут же слетелись ко мне беззвучной стаей. Я вглядывался в них при свете свечей, и они вглядывались в меня, делая вокруг меня круги. Вблизи видно, что они не совсем белые, скорее розовые».

«Бедные создания».

«Я гладил их по перьям, угостил кубиками сыра и печеньем, размоченным в молоке. Это разрывало сердце, как вид миндального дерева, срубленного для красоты. Я сидел до утра, молился, соединял буквы и цифры, искал в книгах намеки и подсказки. Закрыв глаза, пытался сосредоточиться, просил милосердия. Открывал глаза, но вороны оставались воронами. Мало у меня сил их расколдовать. С рассветом петух прокричал второй раз, и я понял, что прошло время, в котором я мог просить силы тьмы прийти на помощь. И ничего я не смогу сделать».

«Бедные создания», – снова повторил глава области, и вовсе не из-за отсутствия оригинальности, а просто и вправду ему не было чего сказать. Ведь он ничего не мог сделать во имя спасения верных людей, к которым иудеи не пришли во время на помощь, и вот, люди эти превращены колдуньей в ворон. И все же они пока с нами, и мы не можем их спасти.

Мы не задержимся на образе главы области, мелких его грехах, добрых его делах, вообще на его личности, ибо в книге есть много ограничений, и даже те, кто нарушают своей дикостью законы, должны тоже придерживаться множества принятых правил. Глава области остается в этой книге лишь на эти мгновения, когда беседовал с главой ешивы, который тоже является проходящей, мимолетной фигурой. Возник на мгновенье и исчез в тысячелетиях Истории. Не говоря уже о державе, которая существовала до тех пор, пока Всевышний не решил рассеять нас по всем землям от края до края завершим рассказ о главе области тем, что до конца своих дней на праздник Шавуот он ездил в верные иудеям славянские села, к семьям тех ворон, привозя телегу, нагруженную подарками и деньги – хиджазское чистое, отличное серебро, не успокаивающее сердца тех, кто потерял своих близких.

Глава пятьдесят девятая

Был третий час ночи, ветер пустынь и айсбергов дул за окнами. Свет лучился из окон небольшой башни над ешивой, где в своей комнатке ее глава боролся с темным колдовством. Отблески того света мерцали в зале, где четверо учеников и Ханан были погружены в книги.

Ученики поднимали головы от страниц и с великим почтением следили за светом, мерцающим в окнах Учителя. «Идем с нами», – сказали Ханану.

Они вышли во двор, в резкий холод, и посмотрели вверх. Три окна комнатки раввина смотрели в три разных направления, и свет из них смешивался дымным сиянием. Отсветы взмывали в небо, обретая форму крыльев, и звуки хоров, и стенания тысяч слепых взлетали вместе с этими отсветами из окон комнатки.

«Это наш Учитель, ведет беседы с высшими силами, недоступными нам», – прошептали в богобоязненном замирании ученики Ханану.

Так они стояли долгое время, затем вернулись в учебный зал, чтобы еще с большим прилежанием погрузиться в учебу, в надежде, что в один из дней достичь той же великой степени святости, как их Учитель, чтобы вести беседы с высшими силами. Время от времени они прекращали занятия, переворачивали песочные часы и пели давние прекрасные слова: «Владыка мира, Владыка мира, царствовавший до того, как все в мире было сотворено…»

Всю ту ночь Ханан не сомкнул глаз. Он с жадностью глотал священные строки, красоту словесных сцеплений и отенность букв, комментарии ко всему этому, пил и пил эту мудрость, не в силах утолить жажду, о которой даже раньше не подозревал в себе. Сухость, до сих пор дремавшая в нем, открылась с прикосновением к Гемаре и ее комментированием учениками ешивы.

Утром, когда петух прокричал второй раз, ученики закрыли книги произнесли благословение новой заре. Петух этот был огромным, он потрясал размерами своего гребня и бороды, длинными перьями бледно-золотого цвета.

Ханан разбудил товарищей. Проснулась и Тита от голоса ворона, стучащего клювом стекло окна. Поцеловали они сухие руки главы ешивы.

Он выглядел усталым и печальным, и с трудом реагировал на горячую благодарность молодых пришельцев. Неожиданно он встряхнулся, глаза ее заблестели, и он сказал: «Когда вы приедете в столицу Итиль, возьмите с собой этих ворон в синагогу Александрони. Найдите там моего отца. Скажите ему, что я пытался бороться с колдовством, но оно сильнее всего, что я знаю. Скажите, что я зову его на помощь»

Ханан приблизился к нему и сказал: «Да, господин», жаждая склонить перед раввином голову, что запрещено. Раввин был недоволен.

На улице стоял густой туман.

«Плохо», – сказал главный конюх, с беспокойством вглядываясь на восток, словно стараясь разглядеть, что таится за этой белой стеной.

Они расстелили карту. Было понятно, почему плохо. Им предстояло отдалиться от реки, которая могла как-то определять направление, двигаться наугад по пространству, трудно подающемуся рекогносцировке.

«Пытайтесь двигаться на восток без отклонений, – сказал главный конюший, – на восток, примерно пять-шесть парсов. При такой погоде вам придется двигаться осторожно и медленно. Но это не очень далеко. Двигайтесь, пока не доберетесь до еще одной реки. Легко говорить. Но вам трудно будет отличить реку от ручьев, которые текут в небольшое озеро. Увидите там человека, попытайтесь у него разузнать дорогу. Если никого не встретите, старайтесь пересечь первый поток и затем придерживаться второго или третьего потока, на который наткнетесь. Если ошибетесь, то вернетесь к тому же озеру, скорее, пруд, посреди которого островок. На островке увидите избушку. В ней живет старуха, которая окликнет вас и попросит к ней приплыть на зеленой лодке, причаленной к берегу, чтобы перевезти старуху с острова на сушу. Не делайте этого ни в коем случае, ибо заразитесь страшной болезнью. Не сделаете, вас будет преследовать проклятие старухи. Поэтому остерегайтесь двигаться вдоль потока, только – вдоль реки».

Прилетели белые вороны и вскочили на седла, выражая нетерпение. Всадники затянули пояса, оглядели вновь столь отлично заточенные лезвия своих сабель, и вскочили на коней.

Часть учеников ешивы пришли с ними попрощаться. Серого коня Ханана окружили те, кто с ним просидел ночь за священными книгами. Ханан жевал кислое яблоко. Капельки пота собрались над верхней его губой: была у него такая смешная генетическая чувствительность.

«Я вернусь сюда учиться», – сказал он, и голос его зазвенел от волнения.

«Возвращайся», – сказали ученики.

Не было больше смысла задерживаться. Туман не рассеивался. Они вглядывались в невидимое небо, искали солнце, восток. Вышли пешком, ведя коней под уздцы, и исчезли в глубине тумана.

Глава шестидесятая

Ахаву снился еще один сон. Утром он решил его записать. За долгие годы накопились у него записи снов на небольшую книжку, и он хранил их в своем сундуке. Но они потерялись, и сундука нет: сгорел, очевидно, при нашествии жестоких монголов, которые прошли на двести лет позже. Быть может, сгнил во влажном воздухе и прахе тех мест или, всё же, еще где-то еще существует со всем своим содержимым и, главное, записанными снами, и какой-нибудь университетский исследователь с Украины или Дагестана найдет в своей научной экспедиции.

Ведь сундук находится там, где его оставил Ахав в последний раз, в хазарской крепости над проливом Босфор, где он умер и был погребен после долгих лет жизни. Но, вероятнее всего, турецкие власти не разрешат производить там раскопки. И все израильтяне, которые проплывают на кораблях по наводящему на них скуку проливу Босфор, редко выглядывают в иллюминаторы: они ведь ничего не знают о своем предке, который властвовал над этими водами.

И вот, что снилось Ахаву. Возник сын его брата, который выглядел огромным, высоким, раздавшимся вширь до такой степени, что с трудом вошел в дом, согнувшись и скорчившись. Но больше всего беспокоили его ноги, ставшие тонкими, как две палочки, хрупкие на вид, подобные костылям. И так он передвигался на этих ногах, и Ахав в страхе думал про себя, что надо сказать брату и его жене, чтобы взяли ребенка к врачу.

Таков, примерно, был сон, и так он был записан, с орфографическими ошибками, ибо Ахав был недостаточно искушен в письме, но мы ведь не для этого пишем книгу, чтобы посмеяться над ним и стилем его письма.

По сути, сон был явно символическим. Но так ведь думают о любом сне, И так было бы, если все в этом сне виделось наоборот, и у сына брата были короткие и толстые ноги. Потому оставим символы, и описывать будем сны как реальность, и, конечно же, саму реальность.

Там, за тридевять морей, где вечно дует Гиперборей, не в лесной дремучей мгле, жил великан на скале.

У великана была жена, и с ней – шестеро сыновей.

На скале над северным морем, такой же огромной, как они, было место их проживания. Среди скал, разбросанных, как крохи печенья, есть вход, известный лишь им. И в пещере, стены которой покрыты влажной солью, собирающейся в сталактиты, толстые и тоньше волоса, они жили. Иногда они начинали бегать вдоль пещеры, и, добежав до ее края, не прекращали бега. Когда великаны бегут под поверхностью, волосы их колышутся над землей. Люди видят иногда на бесконечных нивах Украины волны, пробегающие по верхушкам колосьев и уносящиеся вдаль. Это великаны бегут под землей, и волосы их колышутся в пшенице.

Сотни лет они не говорят, даже между собой.

Однажды появились в офисе Еврейского Агентства – Сохнута – в Риме, на улице Корсо Витторио Эммануэле, 173, четыре великана. Сказали, что хотят репатриироваться в Израиль.

Посланец Агентства, преподаватель Тель-Авивского университета на кафедре кино, пытался их понять. Они знали лишь несколько слов на иврите, которые выучили, приехав в Рим, из учебников для начинающих учить этот язык.

Знали только русский язык, а, может, это и не был русский. Специалист по кино не знал славянских языков.

Они прибыли не под эгидой Джойнта, а при поддержке христианской организации «Каритас», оказываемой эмигрантам, которую нельзя сравнить с финансовым уровнем и условиями, оказываемыми народом Израиля всем скитающимся по миру евреям или репатриантам. Великаны ожидали в лагере «Каритаса» визы в Соединенные Штаты Америки, и уже должны были вот-вот их получить вместе с семьями. Всего четырнадцать человек. Но они сказали, что хотят в Израиль.

Мы ведь евреи, сказали они.

Никакого документа, подтверждавшего их еврейство, у них не было. Они лишь показали письмо раввина из Батуми, подтверждающее, что они регулярно ходят в синагогу, несмотря на то, что их рост не позволяет войти в дверь, и они должны входить ползком, на четвереньках. Раввин подтверждал их еврейство.

Фикслер, ответственный в Агентстве за репатриацию, отвечал из Израиля, что этого недостаточно и обвинил посланца в наивности. Посланец был абсолютно сбит с толку. Тут, у него четырнадцать человек, доказывающих со слезами на глазах (да, именно, со слезами), что они евреи, и хотят в Израиль, и у них на руках виза в США, билеты на самолет, и они отказываются от всего этого, а им не дают репатриироваться.

Не я, человек искусства, сдамся бюрократическому педантизму, сказал себе посланец, я сажаю их в самолет, и чтобы все там, в Израиле, лопнули от злости.

«Ты добрый человек, – сказали великаны, вздыхая у его стола, – что им надо, чтобы доказать, что мы евреи? Вы хотите, чтобы мы разорвали наши сердца и показали вам, что в них есть?» – и они взялись за воротники рубах.

«Не надо, не надо», – поднял руки посланец.

Из Израиля прислали бумагу, в которой появилось впервые новое слово – субботники. Они, эти люди, – субботники.

«Что это такое – субботники? – спросили великаны. – Мы впервые слышим это слово. Мы лишь знаем то, что нам говорила мать: мы евреи и останемся евреями».

Шли дни, и спор посланца с Израилем дошел до высших инстанций, начальников отделов, бюро связи. Все сказали, что он прав и пусть посылает их в Израиль.

Великаны привели мать в Агентство. У нее было круглое лицо и нос, подобный пуговке на мяче. Она была похожа на кукол, которых делают из нейлоновых чулок.

«Это еврейка?» – смеялись в Израиле, увидев их анкеты с фотографиями. Хорошо еще, что посланец не вписал в анкеты рост ее сыновей.

Посланец позвонил в дирекцию «Каритаса». «Есть у нас общая с вами проблема», – сказал он. Все остерегали его, что сотрудники «Каритаса» не будут с ним сотрудничать, но они оказались в порядке. В высшей степени.

Решено было: вы, в Агентстве, продолжайте заниматься их репатриацией в Израиль, а мы не лишим их прав эмиграции в США. Если же вы не сумеете отослать их в Израиль, мы будем содержать их в нашем лагере за наш счет.

Так шло время. И однажды, примерно, через месяц, стало известно, что все процедуры в американском консульстве завершились, пришла виза для всей семьи и билеты в США. И христианская община уже ожидала их в северном штате Вермонт.

Великаны сообщили об этом посланцу. Спросили, что делать?

«Что делать?» – позвонили тут же сотрудники «Каритаса». И посланец, и сотрудники «Каритаса» знали, что с американской визой не шутят.

«Меня ничего интересует, – кричал посланец в офисе, – я заказываю четырнадцать мест в самолете «Эль-Апь» и посылаю их в Израиль». И секретарша Ариэль работала с легендарной скоростью, и четырнадцать билетов прибыли назавтра.

Посланец сообщил великанам. У них уже были и билеты в США. «Каритас» отменил их.

Великаны ехал полтора часа в Рим, чтобы получить билеты на рейс «Эль-Аль». Они были счастливы, двигаясь в медлительном итальянском автобусе.

Но пока они добирались до Агентства, пришло предупреждение из Израиля: «В аэропорту Бен-Гурион им не дадут разрешение на въезд. Не делайте нам проблемы».

Великаны вошли, и им сообщили об этом.

«Что ж, полетим в США, и оттуда приедем в Израиль» – вздохнули великаны и вернулись в лагерь. Билеты на рейс в «Эль-Апь» отменили. Трудно представить, какие там были крики. Билет на американский рейс были восстановлены. На следующий день все четырнадцать великанов исчезли в маленьком северном городке США.

Ну, и каков конец? Посланец позвонил один раз раввину еврейской общины в том американском городке.

«Да, они были у меня один раз, – ответил раввин, – я так и не сумел понять их историю. Православные им устроили здесь торжественную встречу, празднично украсили весь город к их приезду. Что говорить, одни сложности. Если они захотят принять еврейство, посмотрим, чем сможем им помочь».

Таков конец этой истории. Посланец таки не знает, что с ними дальше случилось.

Глава шестьдесят первая

Четыре всадника и Тита с трудом передвигались в густом тумане, смутно различая уши своих коней. Они боялись потерять друг друга, и все время окрикивали один другого. Тита, которая не была великой всадницей, прилипла к бокам своей лошади.

Вороны не рисковали взлетать, сидя на краях седел. Ханан все еще пребывал под впечатлением ночи бдения и учения. Впервые в жизни он знал, что должен делать и где должен жить.

Так они двигались мелкими шажками, примерно, час, пока не поняли, что туман не собирается рассеяться, и кони понимали, что еще немного, копыта их застрянут в каком-нибудь пне или провалятся в яму.

Всадники сошли с коней и вели их на поводу. Так можно было хотя бы чувствовать землю под ногами. С высоты коня твердь смутно видна, и глаза напрягаются, чтобы увидеть что-то надежное впереди и под собой.

«Надо было нам остаться там еще один день», – сказал Ханан, что и следовало от него ожидать, – все равно мы совсем не продвинулись».

Вороны карканьем выражали недовольство его словами. Как легко найти причину, чтобы не продвигаться дальше.

«Слышишь ворон, – сказал Ханану Песах, – есть такие, которые считают, что нет у нас права решать идти ли дальше».

«Видно, все так думают, – сказал Ханан, – осторожно, здесь кусты, да? Все абсолютно уверены, что есть у нас долг, который мы обязаны исполнить. Мы оказались в ловушке у судьбы, не принадлежащей нам. Я чувствую себя, как человек, которого взгромоздили на телегу, покрытую сверху, которая движется не в то место, куда я стремлюсь добраться».

Этот нарисованный Ханааном образ произвел на остальных глубокое впечатление. Депрессивное состояние охватило их в этом слепом, неизвестно куда, движении. Думаю, если бы в наше время все это Ханаан бы пропел, получился бы грустный шлягер, выражающий тоску молодости.

Они продолжали свой путь, мокрые от тумана.

«Так мы никуда не доберемся. Мы ведь почти не отдалились от ешивы, – сказал Ханан, – давайте вернемся».

«Вы уверены, что мы знаем, где восток?» – сказал один из всадников.

Все остановились при этом возгласе и стали вглядываться вверх, в надежде увидеть хотя бы бледный оттиск солнца.

«Ничего не видно», – сказал тот же всадник, парень молчаливый, которого только серьезная причина могла заставить раскрыть рот.

«Может, стоит остановиться и ждать, пока туман рассеется? – сказал другой всадник, – если продолжим двигаться, мы совсем собьемся с пути».

«Холодно», – еле слышно пролепетала Тита, но все услышали.

Холодно означало, что при остановке можно совсем замерзнуть.

«Лучше двигаться, ничего мы не выиграем от остановки. Мы же совсем промокли и дрожим. Если мы и так страдаем, лучше все же двигаться», – сказал Песах, потянул поводья и двинулся с места. Остальные сделали то же самое, не столько из поддержки, а от боязни потерять Пе-саха в этом густом, как молоко, тумане.

«Так или иначе, нет особой важности в точном направлении. Это большая страна, и ее надо пересечь, пока мы не доберемся до реки. В этом трудно ошибиться», – поддержал Песах остальных голосом, в который прокралась какая-то даже странная шутливость, вовсе не соответствующая создавшейся ситуации.

Тита приблизилась к нему, возникла перед его лицом из тумана и поцеловала его в щеку. Ее прикосновение, свежесть ее щеки и губ были, как награда в поддержку его мнения – не останавливаться в этот холод.

Остальные не очень-то расчувствовались от этого мига радости, возникшего в туманне утра. Не было чему радоваться в этом слепом безмолвии. И они продолжали двигаться в густой траве, сапоги их иногда ступали в лужу или болото.

«Некоторые удивительные строки ночного чтения все еще звучат в моей голове», – сказал Ханан, который двигался, как во сне, пытаясь руками развеять пары тумана, охватывающие всех, – «Окружите и овейте Сион, возвысьте дворцы его». Разве не удивительно выражение «возвысьте дворцы его»?

Никто не ответил. Каждый был погружен в размышления.

«Не будьте столь печальными. Еще несколько часов, и солнце развеет туман, и мы увидим дорогу», – сказал Ханан.

«Солнце-то взойдет, – сказал Товияу, – но дорогу мы не увидим. И не вспомним дорогу, которую мы сейчас прошли. Знал бы я, во что ввязываюсь, никакая авантюра, и никакая оплата за это получением коня не заставила меня идти дорогами демонов».

«Я надеюсь, мы скоро услышим, что дети живы, найдены и возвращены, – сказал Песах, – и тогда весь этот туман, в котором мы блуждаем, рассеется, и опять станем четверо юношей, лишенных забот и свободных от всяческого долга. Или, вернее, шестеро юношей, если вспомнить Дуди и Ахава, которые остались на хуторе Они тоже в той же ловушке судьбы, что и мы, не так ли?»

«Радостными мы вышли в этот путь по Хазарии, радостными возвращались до того ручья, в котором обитает дьявол Самбатион. Но я думаю, что никогда уже мы не будем такими веселыми, какими были до того дня, когда были схвачены дети. Даже если их найдут и вернут домой, кто вернет Элени, Гилу, Миру?» – сказал Гедалияу, пригладил начинающуюся лысину и протер глаза, чтобы лучше вглядеться в туман, но, по правде, он отер слезу.

Все замолчали на какое-то мгновение.

«Великий раввин почитается учениками, – сказал Ханан, – для меня он источник изумления и притяжения» Он не объяснил, кого имеет в виду, но все понимали, о ком идет речь, ибо все еще были под впечатлением расставания с раввином.

«Если бы мы остались еще там, около него, он бы сказал нам, что делать. Он бы разъяснил бы нам все и дал бы ответы на вопросы, которые мы не умеем задавать», – добавил Ханан.

«Вопросы, которые мы не умеем задавать? – Удивился Тувияу. – Может, лучше начать их задавать, ибо тот удивительный раввин сказал нам, что делать. Он сказал то, что говорят все, чтобы мы как можно скорее двигались дальше и не останавливались, пока не доберемся до графа Лопатина и сообщим ему горькую весть. Так мы сбросим с себя позор греха, говорят все, и граф повезет нас на суд в Итиль. Кто-то из вас слышал что-либо иное от кого-либо в нашем пути?»

«Желудок мой даже подпрыгнул», – сказал Песах.

«Что они хотят от нас? – Заныл Гедалияу. Это так не подходило молодому человеку, вооруженному до зубов, или даже очень подходило парню двадцати лет, оказавшемуся в столь большом затруднении и не имеющему сил из него выбраться.

«Первым делом, – сказал Ханан, поглаживая пейсы, – мы должны выполнить заповедь – сообщить горькую весть. Если нет, это будет нарушением закона, как будто мы пытались это утаить. Как запрещено еврею утаить оплату рабочему, трудившемуся до утра, так запрещено утаить сообщение хотя бы один лишний час. Сообщение – это пропажа, которую надо вернуть ее владельцу».

Слова Торы хоть и были жесткими, неожиданно успокоили мучавшиеся души четверых. Был какой-то чудесный отсвет в этих словах, какая-то логичность, какой-то долг, который обязаны были исполнить, долг небольшой, который не рушит основы, долг, простой в исполнении, понятный и не приносящий душе боль.

Ханан, ощущая поддержку товарищей, продолжал: «Я не испытываю страха перед судом в Итиле. Кто может решить, что мы совершили преступление? Что можно требовать от шее™ юношей, что вышли в путь и наткнулись на нечистую силу, которую не могут осмыслить даже великие мудрецы?»

«В древние времена за это осуждали на смертную казнь без суда и следствия», – сказал Гедалияу. А Товияу покачал головой и добавил: «Четыре коня, к которым бы нас привязали, рванули бы и разорвали нас на части».

Оба, Гедалияу и Товияу, принадлежали к одной большой семье-семье Каплан. Это была хазарская семья, в которой детям перед сном родители еще рассказывали истории давних времен, когда хазары еще не были иудеями. И в былях этих вставал темный всадник на черном коне, который по завершению победного боя вздымал свое копье, и на нем был начертан магендавид.

«Но древние времена прошли, – сказал Ханан, – теперь мы иудеи. Иудеи не казнят, и все это дело насчет того, каков наш долг – в противостоянии князю тьмы с его воинством, не ясен. Это те дела, которые подобны горам, висящим на волоске. Редкий случай, и повеления тут противоречат друг другу. Понятно, что иудеи не быстры на казнь, как язычники. Без следствия, обсуждения, защиты. Объясним, что случилось и нас, несомненно, поймут. Может быть, даже похвалят нас, и мы возвысимся вместо того, чтобы быть наказанными. Пусть вас зря не пугают».

Все молчали, задумавшись над его словами, которые вселяли каплю надежды.

«Туман все еще не ослабел», – сказал Ханан после продолжительной ходьбы.

«Объясните, – сказала неожиданно Тита громким голосом, так, что все ее услышали, – что же это такое – евреи или иудеи?»

Глава шестьдесят вторая

«Хороший вопрос», – рассмеялись все, – ну, объясни ей, Ханан».

«Я объясню тебе, – сказал Песах, – иудеи верят в единого небесного Бога, мы его народ и выполняем Его волю».

«Ну, это не точно», – сказал Ханан, жаждущий взять на себя ведущую роль в этой беседе, но слова его были прерваны, и вопрос о том, кто объяснит это сбитой с толку чужеземке, остался нерешенным, ибо звуки музыки донеслись из тумана, звуки трехствольной флейты.

Они остановились, прислушиваясь. Музыка была слышна издалека, но тонкий звук флейты доходил до всех ясно и отчетливо.

Все, без всякой команды, стали двигаться в сторону этих звуков.

Мелодия не прекращалась, пастушья мелодия, знакомая всем, связанная с весной. Как только она закончилась, ее подхватили все четверо, насвистывая мотив. И даже Тита подхватила его через пару минут. Мотив был прост и легко запоминался.

«Я тебе позже объясню, что такое – иудеи», – сказал ей Песах и коснулся ее плеча.

Она улыбнулась ему и кивнула головой. Удивительно – каким влиянием на него обладал такой простой ее кивок. Он весь словно засветился, и это видно было по его лицу и движению плеч. «Что-то мучает ее», – думал Песах, – она ищет изменений в жизни. Хорошо бы ей не торопиться». Но я не рекомендую никому быть уверенным в том, что Тита не будет торопиться.

Мелодия флейты усиливалась, но туман оставался таким же плотным, как и раньше. Из его глубины возникли аисты, стоящие на одной ноге и пытающиеся что-то проглотить с явным трудом. Нельзя было различить, что они едят. Возникли они лишь на миг размытыми из густого тумана, и тут же удалились и исчезли. Товияу мнилось, что он видит тонкую женскую руку. Двоюродному же брату его это виделось двуглавым змеем.

Они продолжали двигаться в сторону мелодии, и когда звуки уже были достаточно близкими, один из парней закричал «Эгей». Крик этот известен во все времена – «Эге-гей».

Мелодия смолкла.

«Я здесь», – раздался голос паренька, – кто вы?»

«Четыре парня и одна служанка!» – закричал в ответ Ханан. Все обрадовались, услышав голос парня, а не старухи.

Что это такое? Служанка? – возмутилась про себя Тита, ожидая, что Песах отреагирует на это. Но он даже не обратил на это внимание, считая, что это не время – реагировать, и промолчал. Дорого ему обойдется позднее его молчание. Будь осторожной, Тита. Вообще Титы – большие специалисты по разрушению. Будь осторожней, Тита, чтобы не сжечь на костре любовь. Что может быть мудрого в этом?

«Ничего не видно», – закричали они в слепоту тумана, – продолжай играть».

«Ты знаешь песню «Владыка мира»? – с большим воодушевлением закричал Ханан, и рассмеялся, услышав собственный голос.

В ответ пришла из тумана иная мелодия, знакомая рыбацкая песня.

Флейтисты нашли в этой песне прекрасную возможность продемонстрировать виртуозность игры, быстроту движения пальцев по клавиатуре при исполнении песни о водах и рыбах.

Из тумана смутно возникли коровы, опустившие потухший взгляд долу. Но парни не смотрели в глаза коров и не замечали их странно изогнутые рога, похожие на взметенные руки утопающего. Они торопились к пастуху, игра на флейте которого теперь слышна была совсем близко, и он тут же возник перед ними, окруженный стадом. Он сидел на невысокой горке, на пастушьем складном сиденье на одной ножке.

«Ай, – он смущенно улыбался, вкладывая свисток и флейту в кожаную сумку, помахал рукой, – привет».

«Почему ты не сыграл «Владыка мира», – спросил его Ханан, и Тите показалось, что лицо пастуха скривилось, и улыбка исчезла. Он облизал языком губы.

«Погляди на его язык, – шепнула Тита Песаху, – он очень тонок и чёрен».

«Чёрен? Тонок? – Переспросил Песах. – Не думаю. Как ты вообще можешь что-то видеть? Ведь все размыто».

«Тебе не кажется?»

«Нет. Обычный язык. Ты сильно напряжена. Не бойся, никто здесь тебе не сделает ничего плохого».

Между тем приблизились остальные, не занимавшиеся цветом и тонкостью языка пастуха.

«Хотите молока? – Спросил пастух. – Хотите вина?»

«Нет. Хотим, чтобы ты сыграл нам «Владыку мира», – не унимался Ханан, и все закричали: «Ну, хватит уже с глупой твоей шуткой».

Ханан засмеялся.

«Ну, просто так, про-о-сто», сказал он бесу, который обернулся пастухом. Не знал Ханан, что именно из-за этой глупости с троекратным повторением слов «Владыка мира», совершенно случайно, бес не смог сделать того, что собирался сделать – превратить четырех парней в коров.

Таким образом, книгу эту можно продолжать.

«Ладно», – сказал пастух. Краем глаза он со страхом заметил, что кончик его черного талеса с красными полосами виден из-под куртки, быстро заправил его движением рук за пояс. – Ладно, кто вы такие?»

Он, в общем-то, знал, кто они, но, встречаясь с людьми, следует с ними затеять разговор.

Кратко, но по делу, рассказали ему о себе, о своих планах уничтожить князя тьмы Самбатиона. Они пытались изобразить из себя героев, ибо им надоело слышать от всех и всякого, что они не в порядке. Поэтому, дойдя до плана уничтожения Самбатиона, они явно перестарались в хвастовстве, как будто уже решили и как будто делали что-то в этом направлении раньше. И пастух, мы уже знаем, кто он, усмехался про себя. Но ужасный гнев таился в этой затаенной усмешке. Они победят князя тьмы, эти клоуны? Эти импотенты?

Он знал об истинном желании Ханана – вернуться в ешиву, и он знал, что Ханан вернется туда еще вечером этого дня, и будет всю ночь идти во тьме. Он знал всё. Ну, в общем-то, не всё, но достаточно много. И он знал, что никто из этих, рассказывающих байки, его не победит. Быть может, не было никакой причины его уничтожить, но кто любит слышать, как они, с издевкой и насмешкой, говорят о том, как его убьют?

«Нам надо добраться до реки Клилы, которая приведет нас к реке Саркил», – сказал Товияу. Он не был из тех, которые склонны брать на себя командование, но видел, что ничего не сдвинется, если он не начнет:

«Сказали нам, чтобы мы остерегались какой-то старухи и всё время справлялись о дороге. Мы вообще не знаем, куда пришли в этом тумане». Это было слишком много слов для Тувияу, и он замолк.

«Ну, это несложно, – сказал пастух, – когда вы доберетесь до ручьев, текущих на север, то есть левее от вас, и ведущих к малому озеру и островку, на котором обитает старуха, не идите вдоль ручьев, а пересеките их. Увидите поток, текущий вправо, идите вдоль него и придете к реке».

«Правее, правее», – бормотал про себя Тувияу, пытаясь сосредоточиться и точно определить, где это – правее.

Остальные это знали также, как вы, дорогие читатели и читательницы, где влево, где вправо, где вверх, где вперед и где назад.

«Ну, пошли», – торопила Тита, думая про себя, что Олег бы уже не ждал. От мысли об Олеге ёкнуло сердце.

Двинулись в путь, и Ханан всё напевал «Владыку мира», и это приводило к сильной изжоге пастуха, и потому он поспешно поднялся и сказал: «И мне надо идти». Торопливо, не попрощавшись, он исчез в тумане. Ханану показалось, что он увидел край черного талита с красными полосами за миг до исчезновения пастуха в молоке тумана.

«Что это?» – спросил он себя и сам себе попытался ответить: ничего. Жаль, что многие торопятся ответить себе «ничего», услышав шорохи в ночи, заметив подозрительные предметы или подозрительных людей. Эти, что не говорят себе «ничего», вскакивают при любом подозрении, хотя это и кажется глупым – бежать за исчезающим в тумане пастухом ли, бесом, потребовать от него немедленно остановиться. Именно они не дают бесам реализовать свои гнусные замыслы.

Всадники двигались в ритме песни Ханана. Они также присоединились к пению. И Тита. Ей понравилась удивительная мелодия этой песни.

Глава шестьдесят третья

Вот, уже почти семидесятая глава, а они, эти простаки, с трудом одолели половину пути. Не собираюсь, конечно же, подробно описывать каждый день их путешествия, и всего, что приходило им на ум, и тех моментов, когда у Песаха или Ханана возникало желание овладеть Титой, когда они размышляли об ее бедрах.

Держали они поводья, приблизив головы к головам коней, и шли.

Думали кони: уф, ужасно раздражает эта ходьба. Так медленно. И так влажно в воздухе. Где эта пустыня, где эти дали, где эта скачка, когда хазары орут на наших спинах, и запах битвы и победы – перед нами. Что для нас эти степи и холмы в скачке от одного края Хазарии до другого ее края, как в те времена, когда еще не было здесь Израиля, и мы были свободны, носясь табунами, видя своих матерей под покровительством их повелителей – отцов, геройских коней, которые овладевали кобылицами.

Думал Гедалияу, и челюсти его сжимались в ожидании решения в создавшейся ситуации: сегодня нам ужасно не везет. Сможем ли найти место привала до наступления ночи. Что это все пугают ожидающим нас судом? Надо сообщить моему дяде, отцу Тувияу, он вытащит нас из этого дела. Есть еще влияние семьи Каплан в этой империи.

Утром выскочил прыщик, и я так хочу выжать из него гной. Нельзя это делать, нельзя. Но даже если его не сорву, появятся и другие. Это все от беспорядочного питания в этом бесконечном путешествии. Кончим это дело, вернусь домой, и начну нормально питаться. Кто захочет меня таким, какой я сейчас? Придется, в конце концов, идти к проституткам. Поймают меня, и я человек конченный, ибо что я скажу семье нареченной мне Лили?

Думал Тувияу: я объясню им, что никто не предупредил нас об опасностях, ожидающих нас в пути. Это не наша вина. Нас вообще не подготовили. Если бы они описали нам все опасности и трудности пути, эти высокомерные графы и их этот хвастливый агент, который соблазнял нас походом, если бы мы все знали наперед, мы бы сказали, во всяком случае, я бы сказал, что извиняюсь, не могу брать на себя участие в таком деле. Я действительно глубоко сожалею, что дети были украдены и женщины убиты, и я хочу за этот заплатить, И, конечно же, я не прошу коня, которого граф мне обещал. Я отказываюсь от него.

Так Тувияу готовился к защите на суде, оттачивая ответы и справедливые убеждающие доводы. Сработает ли это, думал Тувияу Каплан. Если нет, мой отец придет и объяснит всё. Что поделаешь, иногда они не хотят слушать молодого парня, но лишь придет кто-то известный, обладающий влиянием, и они ведут себя по-иному. Такова гнусная подоплека жизни. Все-лицемеры.

И он стал напевать тихим голосом печальную чудесную песенку тех времен, слова которых по силе превышали всё, написанное о депрессии когда-либо, ибо написаны были не человеком, а высшими ангелами, и слова почти сжигали бумагу, на которой были начертаны:

Ночь эта обложит меня мраком глубоким Всего года, каждого дня. В эту ночь я буду бобылем одиноким. Не являйтесь успокаивать меня.

Думал Песах: Тита, Тита, Тита. Какая ночь позавчера была в гостинице. Какое наслаждение. Господи, какая была у нее слабая улыбка, когда я положил ее на спину. Что означала эта улыбка? Победная, когда она отдается всей своей сутью? Какая влажная кожа ее лица. Уф, когда мы снова окажемся вдвоем наедине? Только не добраться ночью до еще одной ешивы, еще до одного раввина, и снова нас разделят на ночь.

Ни какие это такие особенные размышления, но разве это книга размышлений или основана на интересных человеческих образах?

Нет. Это книга, которая пытается описать, насколько это возможно, то, что произошло в Хазарии. И это – невозможное дело, ибо кто знает, что случилось? Потому и то, что думал Песах, не входит в понятие «размышления». Записали это. И это то, что есть у нас. Это то, что было в его мозгу.

Думала Тита: какой будет смех, когда расскажу ему, что у меня начались месячные.

Думал Ханан: жизнь моя не что иное, как время, которое проходит, когда я планирую другие дела.

Последняя мысль неплохо выглядит, чтобы быть использованной для колонки в газете. Кстати, я не виноват, что она появляется в фильме, название которого я забыл и вообще не видел. Он шел по кабельному телевидению. Я сидел в салоне, стараясь прожигать время, из которого нельзя извлечь никакой пользы. Это – время которое еще более потеряно, чем то, которое теряешь при ожидании автобуса. В случае с автобусом можно еще извлечь из окружения то, что не извлечешь ни в каком другом месте. Я был просто околдован внутренней пустотой. В нашем доме телевизор не стоит в салоне, слава Богу. Но я лишь на миг заглянул в комнату, где стоит телевизор, только заглянул. Жена моя чудесная, Рути, сидела там с сыном Ийяром, которому через две недели исполнится тринадцать лет. Это была пятница, и я еще находился во взвешенном состоянии после возвращения из США, нагруженный всеми биологическими несоответствиями, которые рождает пересечение половины земного шара и потеря семи часов в пространствах.

Заглянул и это то, что увидел – лишь эту строку из песни популярного ансамбля, написанную на экране, скорее начертанную на стене, подобно плакату, на английском языке, перевод которой на язык иврит шел по низу кадра.

Что значит, удивился? Ведь это было именно то, что думал Ханан тысячу лет назад в какой-то дыре между двумя реками, в середине Хазарии.

Думала Тита (мы действительно прервали ее размышления, перепрыгнув к мыслям Ханана): какой будет смех, когда расскажу ему, что у меня начались месячные. Он странный такой, сказал, что иудеям запрещено это дело, когда месячные. Что это такое – эти иудеи? Первый раз, когда он сгорал от желания, спросил: «У тебя идет кровь?»

«Нет», – сказал я.

«В следующий раз до того, как мы начнем, сообщи мне, нет ли у тебя кровотечения. А то ведь начну и не смогу остановиться».

«Да ничего страшного. Я могу и при кровотечении».

«Это не ты. Это мы – иудеи. Нам запрещено».

Я с ними уже достаточно времени, и никак не пойму, что они представляют собой – эти иудеи. Вовсе они не выглядит такими, какими меня пугала покойная мать, рассказывая ужасы об иудеях-великанах, живущих на юге, которые, взимая налоги с деревень, забирают даже маленьких девочек. А кто сопротивляется оплате налогов, исчезает ночью, а, встав утром, не знает, где он, и никто найти его не может. Нет, мать не любила иудеев и боялась их больше, чем шведов. Я считаю, что шведы более страшны. Да и славяне мои во много раз ужасней. Они более тонки и сдержанны, эти иудеи, и вообще симпатичны.

Как Песах, мой господин и спаситель, любит меня. Так, что иногда я забываю Олега. Где ты, Олег? Куда ты исчез? Я так бы хотела рассказать тебе о стольких вещах. Почти пришла к тебе. Хотела умереть, вправду хотела умереть. Какое дерьмо – твои товарищи. Вообще не огорчились, когда ты умер. Поняла это, когда они насиловали меня. Только это их интересовало: Олег умрет и можно будет переспать с Титой. Почему бы нет? Товарищи. Всегда я видела, с каким вожделением они смотрели на меня.

Ну, иудеи тоже смотрят. Как, например, Ханан. Не сводит взгляда с моей груди. Он думает, что я этого не вижу, и отводит взгляд, когда смотрю на него. Не понимаю, неужели Песах не чувствует этого. Не понимала, как Олег не чувствовал, чего хотят его добрые друзья, и как поведут себя братья его жены, которые были так льстивы, пока он был жив, и тут же бросят меня в кипяток, лишь он умрет. Ой, как мне повезло, что я еще жива. И отныне буду жить, и никто меня не убьет, ибо Песах меня любит. Есть во мне что-то, что все в меня влюбляются. Песах не Олег, нет у него замка, нет ничего, но я думаю, что не умру, если останусь с ним. Только хотела бы побольше знать, кто они – эти иудеи. Ибо, кажется мне, они мне нравятся. Может, и я буду – иудейкой.

Глава шестьдесят четвертая

Туман еще более сгустился, они шли словно бы дыму. И со всеми размышлениями они почти совсем не продвинулись в пути.

Думал Ханан: предположим, что Тита пришла ко мне ночью, когда я дежурю, и шепчет мне – «Ханан, я никак не могу уснуть. Я хочу с тобой переспать. Подними мне юбку». Я кладу ей под юбку руки, касаюсь гладких ее ног, и говорю – «Ну, а что с Песахом?» А она – «Не беспокойся, он крепко спит и не проснется, только не шуми и быстро делай свое дело» О, какое наслаждение будет – положить тонкое ее тело на траву и лечь на нее. В тумане не видно, как оттопырены у меня штаны. Что это вдруг возникла и смешала всё Элени с ее тяжелой грудью. Господи, это нельзя, она ведь мертва. Хватит, надо прекратить думать об этих вещах. Лучше думать об ешиве. Намного здоровее.

Как прекрасно было в ешиве. Какие ребята. Как это чудесно было учиться вместе. Как они вслушивались в мои слова, и оценивали мои ответы. там я хочу быть. Загляну-ка я сейчас в маленькую книжечку «Псалмов», которую они мне подарили. Я просто жажду прочесть главу… Ой, где книжка? Ой, забыл ее.

«Стоп! – закричал Ханан, обернулся и стал рыться в карманах и сумке. Точно. Книжки нет. Это был маленький бархатный мешок, который он держал в руке, выезжая в путь. Когда сидели рядом с пастухом, он отложил мешок в сторону, помня, что надо его взять.

Разве не говорил отец миллион раз, что «сейчас же это никогда?» Но кто слушает эти нудные указания.

«Я забыл молитвенник, талес, филактерии, книгу «Псалмов», которые получил в ешиве», – сказал Ханан упавшим голосом. Подождите меня, я возвращаюсь за всем этим».

«Куда ты возвращаешься? – спросил вечно мрачный Тувияу. – Что ты найдешь в этом тумане? Как ты вообще узнаешь, где мы были?»

«Поехали со мной, – попросил Ханан, – поищем по следам коровьего помёта».

«По запаху, что ли?» – захохотали эти взрослые детки собственной вульгарной шутке.

Они повернули, не успели пройти четыре шага и замерли в изумлении. Туман исчез.

Все вокруг было ясно и сверкало солнцем, что они, не веря этому, ослепленные, зажмурили глаза. Зеленый пасторальный ландшафт был полон тишины, тепла и света. Горка, на которой сидел пастух, была отчетливо видна, на ней – сумка. Явно было видно, что они отклонились и шли наискось. Это, как бывает, заплываешь в море напротив вышки спасателей, намереваясь обратно плыть прямо к ней, но оказывается, вышка намного ушла вправо.

«Что это?» – гнев слышался в голосе Тувияу.

«Здесь нет тумана», – отметил Ханан, как простак, подтверждающий то, что само собой ясно.

«Бери-ка свою сумку, пока туман не вернулся», – сказал Тувияу, и они быстро дошли до горки. Ханан поднял сумку, и они двинулись к ожидающим их ребятам. Сделал один шаг вперед, в сторону остальных, как туман тут же их окутал.

«Ну, что это? – крикнул Тувияу. – Что здесь происходит?»

Кого ты спрашиваешь, Тувияу? Ханана? Ханан пытался объяснить. Всегда у человека есть склонность разъяснять вещи, которые необъяснимы.

«Туман сдвинулся на восток, и мы стоим на границе облака».

«А?» – Тувияу попытался понять, и они сделали еще десять-двад-цать шагов, и тут Тувияу снова остановился, весь в беспокойстве. Он был человек действия и любил простоту.

«Я пытаюсь снова вернуться назад», – сказал Тувияу, – а ты стой здесь»

Прошел обратно пять шагов и закричал: «Здесь нет тумана. Стой, жди и не двигайся».

«Я не двигаюсь», – сказал Ханан, не понимая, почему нельзя двигаться. Тувияу же хотел застолбить на миг мгновение, неустойчивое, как шарик летящего мыла. Он должен был остановиться и подумать.

«Ну, что происходит?» – закричал Ханан после пяти минут ожидания.

«Не знаю, – медленно произнес Тувияу, – кажется мне, что это так – когда идем вперед по нашему пути, туман застит нам дорогу. Когда мы движемся назад – все вокруг ясно и светло».

Это была слишком неправдоподобная теория без достаточных доказательств. Похоже, именно это имел в виду Ханан, говоря, что туман движется вместе с ними на восток. Так-то, да не все так. Ведь все время, пока Тувияу стоял в десяти шагах от Ханана, туман от последнего не сдвигался.

«Давай, вернемся к ребятам побыстрее, и расскажем обо всем этом, – сказал Тувияу после нескольких минут размышления, – надо проделать несколько опытов – шагать немного вперед, затем назад, и посмотрим – прав ли я».

Но Ханан понял, что нет нужды ни в каких опытах, и Тувияу действительно понял, что происходит. Туман сдерживает их от движения вперед. Ханану стало не по себе. «Нет смысла продвигаться дальше», – прошептал он. Тувияу услышал это.

Они быстро двигались, насвистывая в тумане, который объял их обоих.

Наконец добрались до остальных всадников, и Тувияу объяснил свое естественное исследование о неестественном явлении.

Они пытались снова все это проверить, ходили вперед и назад, разбились на цепочку, отметили на веревке место, где заканчивался туман. Все подтверждало то, что туман двигался с ними вперед, а путь назад был ясен и светел, легок в преодолении и дружествен к путнику.

«Что делать?» – спрашивали они друг друга.

«Если уже мы остановились, – сказала Тита, – давайте сделаем несколько шагов назад, чтобы обдумать положение на свету».

Песах был очень оскорблен этим предложением Титы, ибо в тумане, скрыто от взглядов других он мог прижать ее к себе, ощутить мягкость голубой ее рубахи да и всю ее. Но ведь она вовсе не сделала это, чтобы избавиться от его объятий, она почти не ощущала их, и они были подобны прикосновению ветра. Что-то начало ее беспокоить. Парни эти не знают, что делать. Это казалось ей странным. Впервые она почувствовала, что, быть может, именно она скажет, что делать. И они сделают то, что она скажет. Неожиданно испытала тоску по своей служанке с лицом мыши, которая говорила ей, что делать.

И они вправду сделали то, что она предложила, несколько шагов назад.

Свет ударил им в лица, и зеленое пространство распростерлось, насколько хватает взгляд. Только на востоке высилась стена тумана, плотная и неодолимая, как бы говорящая: зачем вам идти вперед. Нужны вам беды? Зачем?

Глава шестьдесят пятая

Да. Вот он, туман. Стоит. Даже не скрывает наглого своего поведения. Есть ли у кого-либо сила бороться с хитроумными туманами.

«Слушайте, это невыносимо для меня, – негромко ныл Ханан. – Я просто не могу больше, Что это? И воевать с бесами, и сам поход ужасно тяжел, убийство, кровь. Элени. Внезапная болезнь коней. Эти шведы на пути. А теперь еще этот туман. Слишком большие силы действуют против нас. Пытался, насколько возможно, все это преодолевать. Хватит. Достаточно».

«Что достаточно?» – рассердился Гедалияу Каплан. – Да если мы не будем выполнять наш долг, все законы и условия, которые были на нас возложены, то на нас падут все проклятия».

«Это меня больше не интересует», – сказал Ханан.

«И что ты можешь сделать?» – спросил Гедалияу.

«Вернуться в ешиву и там остаться».

Тита навострила уши. Ага, ешива для него важнее, чем я. Поглядывает на нее, поглядывает, и ничего не сделает.

«Ты никуда не пойдешь, пока не объяснишь мне, кто такие – иудеи», – сказала она, растопив камень на его сердце, как уксус растворяет камни, образовавшиеся в чайнике.

«Не сейчас, – сказал Песах, – не сейчас, Тита. Мы должны двигаться. Ну, туман. Ну, и что? Это нас остановит? Продолжим путь до ручья и найдем тот путь, который нам указал пастух. Кстати, как это мы не спросили, как его зовут?»

«Я спросил, – сказал Тувияу Каплан, удивляясь самому себе, ибо что-то стало смутным в его памяти.

«Спросил? Не слышал я от тебя никакого вопроса», – сказал двоюродный его брат Гедалияу. И другие сказали, что не слышали этого. И сам Тувияу, став неожиданно косноязычным, согласился, к собственному удивлению, что не слышал произносимый им же вопрос, и, вероятно, поэтому и пастух не слышал, и, естественно, не ответил:

«Мы прокляты, и еще придет на нас более страшное проклятье, если мы будем продолжать наш путь-лихорадка, воспаление, гангрена, разруха, сумасшествие, слепота и обалдение, от которого нет никакого лечения».

«Плохой знак», – промямлил Ханан. Он чувствовал, что теряет Титу, и чувство этой потери вызывала неприятное чувство пустоты в животе. Но он сказал себе, что все, больше не может. Никаких соблазнов, никаких угроз и бедствий. Все правы. Ну и пусть будут правы, а он возвращается в ешиву. Может только проводит их до ручья и убедится, что они на правильном пути, и затем вернется по собственным следам в школу и предастся сладости обсуждений, дискуссий, исследований, раскрытию тайн.

Вот, и красавчик Ханан удаляется из нашего повествования, и больше мы о нем ничего не услышим. Так он решил, и нет у нас возможности это решение изменить. И может быть, это его решение – правильное.

Ведь те, кто выполнил все заповеди и свой долг, кто отдал жизнь всем событиям в Хазарии, те, кто победил все огромные нападавшие на них армии, уничтожили целые нации, пронесли еврейские имена, имена иудейских царей по всему миру людей, исчезли начисто, и памяти о них не осталось. И знаем ли мы о них нечто большее, чем знаем о Ханане?

Если посмотрим в список десяти хазар, найдем там имена, как Шломо Авлули, министр финансов, что совершил чудеса с экономикой Хазарии, он привел к тому, что природные богатства вокруг Хазарии, по всему Востоку, были использованы до предела.

Найдем в списке имя Ривки Бина, вязавшей погребальные полотна и создавшей предприятия по вязке. Специалистки по спицам, которые никогда не возвращались и распускали нити во всей истории пряжи, на которой птицы насвистывали перед красавицей.

Встретим героя Йеледела, веселого принца, который топил мусульманские корабли, ныряя под их днища.

И все они исчезли. И Ханан, который, конечно же, ничего не стоит рядом с этими людьми, тоже исчез, и мы ничего о нем не знаем. И не знали бы о нем ровным счетом ничего, даже если бы он победил дьявола Самбатиона, последнего из отчаявшихся демонов Хазарии. Так что, иди, Ханан, иди, красавчик, иди туда, куда влечет тебя сердце, это уже ничего не меняет.

Кстати, через несколько месяцев ты откроешь, что и за школьными столами и в книгах есть свои разочарования и явно нечестные препятствия, которые тебе не под силу преодолеть. Ну, иди, Ханан, сгинь с наших глаз, ибо мы должны продолжать свой путь, чтобы сообщить страшную весть графу Лопатину.

Глава шестьдесят шестая

Восемь дней назад Деби оставила Ахава. Все ночи и дни Ахав думал только о ней. Каждую минуту, каждую секунду, и даже долю секунды. Он вставал с мыслями о ней утром и засыпал с нею ночью. Даже если она ему не снилась, именно она и снилась. Только раз она возникла с кудрями и в ином одеянии. Днем его не отпускала боль. Однажды, когда он пытался с ней поговорить, она тактично сократила эту возможность, сведя ее до нуля. И он сидел в отдалении от нее, и кровь в его жилах текла наоборот, чем ей полагается течь. Да, именно так это было. Как может любовь к девушке, в которой нет ничего выдающегося, и каждый может заметить ее недостатки, привести к тому, что кровь будет течь в жилах в обратном направлении? Может ли такое быть? Да, может, и это еще ничего, ибо ощущение в теле вообще нельзя описать словами. От этого белело лицо, и пылал мозг, это сжигало и леденило. Целый день он беседовал с ней про себя. Почему ты это делаешь? Он обращался к ее чувствам, к логике, и знал, что ничего не поможет: она сказала – нет, и так думает – нет.

Что делать? Есть в мире кто-либо, кто может сказать Ахаву, что делать? Простыми словами: сделай то-то и то-то, и будет то-то и то-то. Кто знает, пусть скажет, ибо жизнь Ахава разорвана на части. И он не может понять, что сделал плохого. Только не советуйте ему убивать беса, укравшего детей и добрался до Рима, чтоб их найти, и тогда душа Деби снова расположится к нему, и тело ее, и грудь, и губы ее раскроются для поцелуя, а не будут сжаты как в тех поцелуях, которые он еще успел у нее вырвать. Только это не говорите, ибо это не совет, и это не то, что он не в силах сделать.

Почему, Деби, ты перестала любить меня, как раньше? Ведь и раньше я знал, что не способен на такие большие дела, и все же ты любила меня. Говорила – «как я по тебе соскучилась», и таким голосом, что все у меня обрывалось внутри, Почему же ты перестала так говорить, перестала разрешать мне касаться тебя? Почему я чувствую, что ничего в тебе не захватил, и даже то, что было между нами, начисто стерлось? Как это я, который покорил стольких девушек, ощущаю, что ты, девственница, знаешь больше меня то, что неверно сделал. И что не сделал такого, что ты хотела? Дай мне еще хотя бы один шанс, Деби, чтобы убедиться, насколько нам хорошо вдвоем. Ох, Деби, да иди ты ко всем чертям, кому ты вообще нужна, Деби, мне ты нужна. Ты даже не представляешь, что сделала со мной. Влюбилась в меня, и вдруг-хватит. Нет, я не могу, Деби, я знаю, что чем больше буду показывать, насколько тебя люблю, тем скорее ты отдалишься от меня. Так это всегда.

Так почему я не могу хотя бы молчать Держаться подальше. Не говорить тебе о моей любви.

Хуже всего, что разговариваешь со мной с нежностью, как это было вчера, противно даже вспомнить. Я пришел во время, когда ты стирала, стоял за твоей спиной и говорил о своей любви к тебе, что я схожу с ума, и видел, как ты продолжаешь стирку, сосредоточившись на пятнах рубахи твоего брата И я сказал: «Ужасно, ты не со мной».

«Да, – сказала ты, – это должно быть ужасно, когда говоришь такое в уши, которые тебя не слышат», – и ты даже не повернула голову, не подняла ее от лохани. Но ты слышала боль моего молчания, и ты добавила: – «Мои слышат».

Твои уши слышат? Это верно? Или ты просто жалеешь меня, и хочешь еще лишний час облегчить мне страдание, хотя у тебя уже созрело окончательное решение. Но ты хочешь, чтобы я успокоился, наконец.

Почему мне никто не сказал, что это так больно? Почему говорят, что это пройдет? Это никогда у меня не пройдет. Даже если прекратится боль, исчезнет жжение в груди, одышка. О чем это говорит? Чувство потери останется – Деби не моя, это факт. Факты остаются, даже если жалобы не слышны.

Как ты сказала мне: «Чем я заслужила?» Как ты говорила: «Ты никогда мне не надоешь. Я бы на твоем месте не беспокоилась». И еще: «Я так сильно тебя люблю». Где это всё? Из-за этого и я совсем растаял, даже слишком. Быть может, именно поэтому в твоем сердце чувство погасло. Так это у женщин Нельзя их слишком любить, или любить все более, чтобы и они любили все более. Именно, это я хотел, Деби, и все время рвался говорить, как я тебя люблю. Что, это преступление? Я должен быть за это наказан? Ты же сама была удивлена и сказала: «Ты хочешь мне сказать, что мог не говорить, что ты меня любишь? Это вначале, когда произносил эти слова с осторожностью. Ну, так вот, для тебя я снова произношу эти слова: я тебя люблю. Помогает мне это? Поэтому ты перестаешь меня любить? И что мне с того, что я пытаюсь сейчас доказать тебе, что это из-за тебя? Это еще хуже, ибо ты будешь чувствовать, что я делаю всё по твоей указке, и это не добавит мне уважения в твоих глазах Хватит, Деби. Будь снова моей. Будь моей хотя бы на миг, и я буду в нем жить вечно.

Так это все случилось, и я лишь описал немного из того, что случилось, три, четыре, восемь, десять дней, две-три недели на утро после пасхальной трапезы, когда Деби оставила Ахава.

В эти мгновения четыре товарища Ахава находятся в тумане. И впереди всего неделя до праздника Песах. Если мы бы попытались описать все, что думал Ахав о Деби, не хватило бы всей этой книги. И если мы будет ожидать в будущем момента описания этой боли и беспомощности, примерно, через несколько глав, это будет зря, ибо боль эта доходит до нас, до меня, автора, через время в тысячу лет.

Глава шестьдесят седьмая

«Городской стражник, пожалуйста, защити меня на этом дереве. Не руби этой ветки, моей юности, и он защитил меня и мою любовь, мы были детьми девяти лет. Теперь я защищу его». Так пела Тита про себя песенку, которую помнила из своей деревни, на славянском языке, почти совсем ею забытом. Но песню не забывают.

Она уже совсем отчаялась, объяснит ли ей кто-либо, что такое и кто такие – иудеи, и смирилась с тем, что это так и не случится.

Они сидели на солнце, недалеко от стены тумана, и почти ничего не делали. Время шло, кони с хрустом и удовольствием жевали свежую зеленую траву этих плодородных земель, которые могли отлично прокормить живущих на ней людей, конечно, при условии, что они не отдадут их людям со злыми намерениями, к примеру, монголам, или людям с добрыми намерениями, к примеру, коммунистам.

Тита продолжала про себя напевать, и тут встал один из Капланов и сказал: «Ничего из этого не выйдет. Надо продолжать путь. В тумане, жаль времени».

Он посмотрел на Песаха, а тот – на Титу, и она утвердительно кивнула головой. Все встали, взяли поводья в руки, и вошли в туман. Он тихо и милосердно объял их. И видели они снова лишь на несколько шагов вперед.

Они шли и шли, зная, что туман не рассеется, и потому та пружина напряженного ожидания в их душах того, что все же туман исчезнет, ослабела.

Прошло несколько часов, наступил полдень, и тут Песах воскликнул: «Эй, есть тут ручей».

Перед ними в густом тумане раскрылось скалистое пространство, множество пней, заросли кустов и корней, зрелище, характерное для берегов ручьев, больших и малых. Куда он течет?

Ручей тек на юг, вправо. Поэтому решили идти вдоль него, по совету пастуха. Только кони вдруг стали сопротивляться и их надо тянуть за поводья. Они словно бы говорили: не туда, не туда.

Пройдя, примерно, полчаса, более километра, услышали совсем близко женский голос, говорящий: «Мне нужны пеленки для моего ребенка».

Голос был тих, но в нем чувствовалось дрожание губ и попытка сдержать себя от крика.

«Кто ты?» – спросил Песах, и голос его тоже слегка дрожал, ибо он знал, да и все знали, может, кроме Титы, которая еще не понимала, кто это.

«Он ловко нас обманул, этот пастух», – сказал Ханан.

Они только не уловили, каким образом он их обманул. Не тем, что неправильно указал направление ручья, а тем, что изменил это направление. Дьявол Самбатион был тут как тут, и вы, читатели, поняли это раньше.

С этого момента и Тита поймет, и будет смотреть на мир совсем по-другому. Это был урок для Титы, а Тита, вы еще это увидите, усваивает уроки быстро.

«Сейчас туман исчезнет», – сказала Тита. И вправду, с неестественной быстротой туман отступил и поредел, и они увидел все вокруг. Стояли они на берегу широкого ручья, в котором текли спокойные зеленые воды, образуя некое подобие небольшого озера. Теперь воды вернулись течь в правильном направлении, вливаясь в это озеро и огибая небольшой островок, на котором росли вербы, и стояла соломенная избушка.

«Хорошо, что вы пришли, – с улыбкой сказала женщина, волосы которой свисали белыми прядями. Она стояла у входа в избушку. – Пожалуйста, если вам не трудно, толкните ко мне лодку, которая на вашей стороне. Мне нужны пеленки для моего ребенка».

Они стояли молча. Отлично знали, кто эта старуха. Ведь именно это было им сказано, что случится, если они не будут осторожны.

«Ну, – сказала старуха, – небольшой толчок ногой, и лодка дойдет до острова. Давайте, я ведь не могу добраться до лодки своими силами, ее утягивает течение, а ребенок мой уже сто тридцать лет без пеленок».

Берег острова был очень близок к противоположному берегу, на котором они стояли. Примерно, пятнадцать-шестнадцать шагов. Старуха не должна говорить громко, чтобы говорить с ними, и они не должны были кричать., если бы было что ответить. Лодка была рядом с ними. Один толчок ногой, и лодка пересечет воды, и уткнется в остров.

«Ну, чего вы тянете? – закричала старуха, – сдвинься, парень. Она смотрела на Гедалияу Каплана.

Гедалияу опустил глаза.

«Она вовсе не выглядит больной», – шепнул он товарищам.

«Даже не думай это сделать, – шепнул ему Песах в ответ, – ты что, не слышал о матерях, у которых дети умерли при родах, и они выходят по ночам искать пеленки для младенцев? Она мертва, эта женщина, она умерла от страшной болезни».

Они развернулись и отошли на несколько шагов.

«Не смейте уходить», – закричал женщина, и сила ярости в ее голосе была такова, что они не сразу удалились. И тут она стала выть: «Оставляют меня тут есть корки корней из озера».

«Она не хочет, чтобы мы ее увезли с острова, – сказал Ханаан, – она только просит, чтобы толкнули ей лодку. Как мы можем заразиться, если только толкнем лодку и удалимся?»

«Что уже рассказали вам обо мне?» – кричала старух. – Что уже налгали обо мне? Не верьте людям, злым людям, которые забрали у меня трех первых детей, ну, только небольшой толчок. Что вы хотите, чтобы я сделала. Перепрыгнуть воды я не могу».

Она взяла длинную клюку, пытаясь ею дотянуться до лодки, но только могла вытянуть клюку на полпути к лодке, прикрыла лицо и начала рыдать: «Пеленки ему нужны, пеленки. У него там жжет, а я не могу добраться до него с пеленками».

«Мы уходим отсюда, – сказал Гедалияу, – привет тебе, госпожа. Мы не можем тебе помочь. Запрещено нам». Но сам не сдвигался с места, а все смотрел туда, куда направлены были взгляды всех – на старуху, которая сейчас плевала в их сторону.

«Тьфу, пусть будет вам стыдно! Не хотите помочь женщине, тьфу на вас!» Если быть более пристальным, можно было заметить, что слюна ее голубого цвета и сверкает в воздухе. Каждый в те дни, когда была Хазария, и были демоны, и еще много такого, во что сейчас не верят, знал, что голубая слюна цвета утренних небес – это слюна мертвых. Слюна эта продавалась в баночках рядом с другими красками. Из нее изготовляли лазурь, голубую краску. И если ею пользовались дети в своих рисунках, рисунки эти оборачивались реальностью, в которой можно было двигаться.

«Двинулись», – сказал Гедалияу на этот раз всерьез.

И все оторвались от лодки и умоляющей старухи, и пошли. Ноги были тяжелы, словно бы привязали камни к бедрам. Так они давили прибрежную траву вдоль ручья, прошли несколько шагов, пока обрели смелость вскочить на коней.

Воздух был чист, земля отлично видна, и так они продвигались вдоль ручья, пока Песах сказал: «Чего это мы просто движемся вдоль ручья? Пересечем его и дойдем до нужного нам ручья, который действительно течет на юг».

Собрались перейти ручей, и тогда Ханан сказал: «Теперь я возвращаюсь».

«Ну, ну, надоел, – сказал Гедалияу, – хочешь вернуться – возвращайся».

И этими словами, которые явно не были словами прощания с тем, кто почти два месяца был с ними, завершились их с ним разговоры. Ханан повернул коня, пришпорил его и ускакал. И не в ешиву он поскакал, а вверх вдоль ручья. И четверо оставшихся, Гедалияу и Тувияу Каплан, Лолита и Песах, перешли ручей без всякого труда и сопротивления коней, и двинулись дальше.

И только Тита была удивлена в душе: как это он так вот все отрезал и оставил их. Ведь она чувствовала, как он хотел ее, до потери сознания. Ощущение потери, что разбивает сердца, слабо коснулось и ее. А ведь он мог добиться ее вопреки всем правилам ухаживания и логики.

Но его не было, и он не использовал момента, и это уже не вернется.

Перед ними была ясно видна река. А Ханан галопом вернулся к старухе и лодке.

Увидела его старуха, страшно обрадовалась, двинулась к ручью, держа в руках рубашку младенца и маленького слонёнка, сделанного из цветных тряпок.

«Слушай, добрый мальчик, только толкни лодку. И все. Ничего больше не прошу».

Ханан спустился с коня, толкнул лодку, быстро вскочил опять на коня, успев увидеть, что нос лодки доходит до острова, и старуха впрыгивает в нее с победной улыбкой после столетних неудачных попыток убеждения.

Ханан скакал обратно, по уже знакомой дороге, и серая его лошадка давила весенние желтые цветы.

К его удивлению, никакая болезнь не прилепилась к нему. Он щупал все время лоб и не чувствовал жара. Щупал кожу, но признаков проказы не было. А проклятье? От какого проклятья он спасся, и какое проклятье обрушилось на ребят? Может, и на Лолиту? Он не знал, не думал, не интересовался, и другие тоже. Жаль, это было интересное проклятье, при котором у проклятого запутывалось имя.

Никто не помнил его имени, и все окликали его «алло» или «эй» из боязни перепутать его имя, или обращались к нему, хлопая по плечу.

Так имя Тувияу стало – Цувияу, а Гедалияу – Гдадияу. У Песаха имя стало – Псаах.

Обратный путь был короток, ибо в тумане они очень мало продвинулись. Преодолев полдневную весеннюю грозу, скача в мягком свежем весеннем воздухе месяца Сиван, Ханан спрыгнул с коня у входа в ешиву, оставил седло и поводья, и зашел прямо в кабинет раввина.

Кабинет был открыт, и раввин поднял голову.

«Ты не сможешь здесь остаться, – сказал раввин, – я же сказал, тебе надо продолжить путь и сделать все то, что я тебе сказал».

Ханан замер в потрясении. Внезапно, без всякой ясной причины, его охватила сильная дрожь. Он упал, корчась в судорогах. Вирус болезни, который предрекали ему, если он вернется к старухе, сработал немедленно, чтобы люди не говорили, что проклятье не сбывается.

Счастье Ханана было в том, что вирус не атаковал его через несколько дней или неделю, и он все же оказался в ешиве.

Положили его в постель. Через две недели исчез жар, но обнаружилось, что ноги Ханана парализованы.

Так остался он в ешиве. Ученики переносили его в учебный зал на утреннюю молитву и занятия. Так он и жил там, и так ушел из нашего повествования.

Жаль, юноша с нежной кожей, еще ни разу не брившийся, Ханан покинул нашу книгу.

Он еще будет связан с историей похищения детей, и на суде будут обсуждать и его участие в этом деле, и его обвинят, а потом помилуют. Но все это будет по обочинам повествования, ибо парализованный Ханан уже не вернется на эти страницы, и мы будем заниматься теми, кто продолжит странствие, и описаниями тех мест Хазарии, которые они пересекут.

Глава шестьдесят восьмая

Три парня и Тита пересекли ручей и доскакали до реки. Ошибиться было невозможно: это была река по широте и коричневому цвету вод. Даже бес не в силах изменить направление течения такой реки.

Они двигались три-четыре часа вдоль берега по узким тропам, встречая множество мужчин и женщин. Поначалу спрашивали каждого встречного, правильна ли дорога. После того, как они получили ответ от группы рыбаков, которые беспомощно смотрели на груды наловленной рыбы, не зная, какую из них вернуть в реку, всадники поняли, что нет нужды еще спрашивать и дорога верна.

По пути попадались тут и там дома, иногда соединялись в хуторки, и всадники поняли, что им найдется ночлег на ночь.

Они въехали на центральную улицу села, и стук лошадиных копыт возвестил о новых гостях. Мальчики и девочки бежали за ними. Белые вороны сердито посматривали на птиц села, которые слетелись и чирикали, облетая их. Долгие годы еще птицы рассказывали о странности, удивлявшей и пугающей, которая объявилась в их местах.

Всадники уперлись в тупик, тропа оборвалась между плантациями. Пришлось вернуться назад.

«Эй, малыш, – крикнули одному из детишек, – где все?»

«Все пошли провожать Конана, – ответил малыш, – вернутся завтра».

«Кого? Конана? – спросил один из всадников, подумав, что ослышался.

«Конана, Конана, – закричали дети, образовали круг и начали танцевать.

Они остановили коней. И Тита поняла, что чего-то недопонимает. Это стало ее раздражать. «Что происходит?» – сердито спросила Песаха.

«Минуточку, – сказал ей Песах. – я и сам еще не понимаю. Может, дети просто играют. Иди-ка сюда, малыш», – позвал он первого встреченного кудрявого рыжего ребенка с озорным и несколько нагловатым выражением лица, – прыгай на коня».

Малыш весьма обрадовался, взобрался на коня лицом к Песаху.

«О чем ты говоришь? – спросил Басах. – И не крути мне мозги, а то я сейчас же спущу тебя с коня».

«Ничего я не выдумываю. Конан был у нас в селе три недели, а сейчас уплыл по реке в сторону торгового города Шаркил. Все жители села, и мои родители, сопровождают его. Завтра они вернутся с подарками. Мне привезут счёты».

«Что за Конан» – с явным подозрением спросил Лесах.

«Имя его – Конан-варвар. Учитель говорит, что назвать его надо – Конан-иностранец».

Тут на улицы вышло несколько стариков и старух, зовущих осевшими голосами детей. Имя рыжего малыша было Шауль. «Меня зовут», – сказал он и Песбах сошел с коня и спустил ребенка. Гувияу и Гдадиясу тоже соскочили с коней.

Завязалась беседа между пришельцами и местными жителями. Выяснилось, что дети говорили правду. Все село ушло в плавание. Остались лишь старики и, главное, старухи, с материнской гордостью согласившиеся следить за малыми детьми.

Всадники расположились на ночь в пустых домах. Тита и Песах в одной комнате. Ночью он понял, какие мелкие ошибки были им допущены в течение дня. Он уже был уверен, что она просто не желает с ним иметь дело, и просил у нее прощения. Наконец она подчинилась ему, помылась, Чувство долга или победы смешило ее. Нежная ее кожа и детски чистое ее дыхание, прерываемое его натиском, усладили весь мир и всё мироздание пробудили «Большой взрыв» Сотворения и «тьмы над поверхностью вод», как вспышка во время фотографирования.

Хорошо, что не сказала ему о месячных, думала про себя Тита, чувствуя, что он этого не обнаружил.

«Ты даже не знаешь, насколько я твой», – сказал он ей.

Я знаю, я знаю, думала Тита, уже некоторое время она знала, что всё изменилось. Она не принадлежит никому, а все принадлежат ей, и она думала с удивлением, как ей распорядиться с таким огромным приобретением, которое свалилось ей в руки в возрасте пятнадцати лет.

Где ты, служанка-мышь, которая всё знает? – словно бы призывала про себя Тита свою прежнюю служанку, но призыв о помощи был как вздох перед тем, как встать с постели, ибо Тита не нуждалась ни в каком совете. Та, которую дважды так любили, не нуждается еще в каких-то доказательствах, чтобы знать, что делать. Это просто. Всё, что она делает, верно. Поцеловала Тита Пенаха в грубый лоб, благодаря за ночь любви, обдав его силой своего затаенного света.

Прощай, любимый мой, про себя рассталась Тита с Песахом в ту ночь, и стала самой собой навсегда.

Утром, когда все встали, Песах обнаружил при свете дня то, что следовало обнаружить, и попросил Титу напомнить ему.

«Извини, – сказала Тита, – забыла напрочь». Поцеловала его, и он, естественно, поблагодарил ее, а, может, и Бога, за ее пламенную любовь к нему.

Это было раннее ясное утро в среду восьмого Нисана, ровно неделя до кануна праздника Песах. Они расстались с жителями села, проглотив по ложке каши с сухариками и соленой брынзой, запив горячим молоком.

С полными желудками вскочили с места, когда в кухню вбежал рыжий Шауль и закричал: «Корабль приближается к причалу».

Они этого ждали и потому торопились. Крепкий на вид старик ожидал их снаружи, держа их коней, сытых и отдохнувших.

Они спустились, держа коней за поводья, к реке. Огромное речное судно приближалось к берегу, ведомое семью шведами. Всё село сошло с корабля, а всадники поднялись на палубу.

«Куда?» – спросили моряки.

«До Шаркила».

«Викинги, – дрожала Тита, глядя расширенными от страха глазами на Песаха, – давай сбежим».

«Нечего тебе бояться, Тита, – сказал ей Песах, – ты в средине иудейской империи, и эти викинги, эти варяги – наши гости, работают по разрешению и платят налоги, и они благодарны нам и полны уважения к нам. То, что делали викинги там, за границей, на их торговой станции, было неожиданным и наглым. Здесь же викинг не выступит против еврея. Тем более, моряки и их капитан. Это простые люди, которые хотят заработать от перевозки людей и товаров, используют опыт и таланты к корабельному делу, унаследованные от их отцов. Он работают здесь с разрешения областного начальства, и никогда никого не обижали. Идем, Тита, не гляди на них, обращай на них внимание не более, чем на поручни корабля. У нас есть сабли. Им запрещено их иметь».

Тита погладила ножны сабли, извлекла ее из ножен, и оглядела изогнутое ее лезвие. Оно не сверкало на солнце, как должно было бы сверкать, если бы его снимали сейчас для фильма. Они ведь стояли в тени деревьев и складов. Оно не сверкало, но было невероятно острым.

«Хватит, перестань играть с этим», – сказал Мувияу, нервничая при виде того, как тонкая девичья рука вращает тяжелую саблю. Тита бросила на него взгляд зеленых глаз, и он опустил глаза, стыдясь своей лысины. Но она вернула саблю в ножны одним движением, так, что на миг у Песаха застыла кровь в жилах. Движение ее было быстрым, как в цирке. Его неловкое движение или ее промах, и бедро его было бы рассечено.

«Так почему я не еврейка? – спросила Тита, – сделайте меня еврейкой».

«Этому надо долго учиться, Тита. Сначала надо научиться читать и писать. И надо искренне верить в Отца нашего на небе».

«Так учи меня, – сказала Тита, – учи меня читать и писать, научи меня понимать Отца вашего на небе. После этого я буду знать, во что я верю».

«Во что ты сейчас веришь, Тита?» – спросил он.

«Сейчас? Только в тебя и в себя», – рассмеялась высокая красавица Лолита, умеющая с особой мягкостью опираться на мужское плечо. И Кесаху хотелось поцеловать этот утренний воздух, стелющийся над рекой, чтобы утишить этим поцелуем то, что может взорвать его грудь.

Они поднялись на корабль и сели рядом на два сиденья, погружаясь в тишину скольжения по водам. До Шаркила только и оставалось сидеть на солнце, над водами, следить за берегом, есть, кормить лебедей и гусей, качающихся на невысоких коричневых волнах, и наблюдать за прозрачной полосой вод вдоль берега.

Селения по оба берега реки становились все гуще и шире, умножались веревки, на которых развевалось белье. И к вечеру они уже плыли вдоль берегов, на которых полоскался длинный ряд талесов, развешанных для просушки.

Сюда дьявол Самбатион пробраться не мог. Часть дороги он пытался плыть под днищем корабля, но это было бесполезно. Боль в костях и мышцах была невыносимой. Тут, в самом сердце Израиля, он был абсолютно беспомощен. И он вернулся на свои места, на скучную западную границу.

Они плыли всю среду и весь четверг, в пятницу викинги забеспокоились – приближался канун субботы, но в пятом часу после полудня они пришвартовались в порту Шаркил. Последний корабль в тот день перед тем, как порт был закрыт.

В течение этих трех дней учил Сефсах Титу тому, что можно вкратце узнать об иудаизме. О стране Сиона, об Иерусалиме, о праотцах наших, о судьях наших, о Самсоне, о рабстве нашем в Египте, о Моисее, о маце. О праздниках Суккот, Шавуот и Пуриме, о синагогах, о царях наших, о Вирсавии, о пророках, о Рут, о том, что то, что тебе ненавистно, не делай товарищу. Об Иове, о душевной депрессии и о зле. О разрушении и рассеянии народа по миру. О кошерной пище, запрете есть мясное и молочное вместе. О субботе, о языке иврит, о днях Йом Акипурим и Рош Ашана, о месяцах года, о месячных – времени запрета половых сношений. Об алфавите и пером стихе Устной Торы. Об освящении, зажигании свечей в канун субботы. О правилах погребения. О запрете есть раков и креветок, моллюсков и улиток. О Хевроне, Шило и Бейт-Эле. О Иосифе Флавии и Маккавеях. О Талмуде, созданном в Вавилоне. Об Иисусе и окружавших его учениках-евреях, создавших другую религию, настолько похожую и настолько отличную. О наших особых страстях. О религиях и язычестве, которое ей знакомо и которое незнакомо. О десяти заповедях. Об историях великой любви в священном Писании. О том, как хазарский Каган пригласил еврея, мусульманина и христианина, и в результате их дискуссии понял – и принял иудаизм. О Бар-Кохбе, его льве, его храбрости и милосердии. О молитвенных принадлежностях, мезузах и талесах. О рабби Акиве и рабби Шимоне Бар-Йохае. Об Ироде Великом. О притчах, пытающихся понять хазарскую душу. О Мессии.

Тита всё слушала и слушала, и когда они с закатом солнца сошли на берег, спросила, можно ли встретить субботу в каком-нибудь еврейском доме, а не только в столовой гостиницы.

Тувяуу и Гдадлияу искали каких-либо родственников в Шаркиле. И, конечно же, нашли. Все умылись, и Тита в том числе. Причесались и приоделись.

Когда зажгли свечи, она воспламенилась вместе с ними, и два язычка пламени светились в ее глазах, когда они сидели за столом, и когда хозяин дома Реувен Каплан произнес – «И были сотворены небо и земля, и все их воинства», – она заплакала и засмеялась. Попробовала халу и упала в обморок. Упала на ковры, покрывающие пол комнаты. Рассыпались ее волосы, побелело лицо, остекленели зрачки, в которых еще полыхало пламя свечей. Крошки мака на губах.

Песхах подскочил к ней, пытаясь отряхнуть крошки от ее глаз, но Реувен Каплан сказал: «Отойди от нее, это опасно».

Тита лежала без движения, и все ждали. Суп становился холодным. Все ждали. Постепенно все смутное в ее глазах, стало проясняться, в белом пространстве начало все колебаться, затем вещи обрели розовато-желтоватый оттенок. Внезапно она очнулась и стала бормотать «Хала, хала». И голос ее был странным, словно бы приходящим издалека, голосом существа, в котором разрушились все чувства, источились все формы любви и страдания. Голос безумия, голос великой болезни, великого проклятия, высшего знания, коснувшегося самой сути непознанного.

«Ты хочешь халу?» – спросил Песах.

«Нет», – сказала и вдруг встала. Наивный, вопросительный взгляд стоял в ее глазах, но ощущение было, что она все поняла без объяснений.

«Я увидела нечто», – сказала она, – дай мне что-то, чем можно писать».

«Она чужеземка, гойя», – объяснил родственнику Тувияцу, и Реувен Каплан намекнул мальчику из рабов, обслуживающих их, принести бумагу и карандаш.

«Я видела буквы, сказала Тита. – Вот это что?» – и она начертала, с трудом выводя линии, печатные ивритские буквы, которые расшифровали с трудом – Nb miNi bwvy – «Преисподняя и Ничто не…»

«Что это? – спросила Тита. – Есть в этом какой-то смысл?»

«Да, – сказал хозяин дома, – это слова на иврите, но я не понимаю их связь. Надо позвать раввина. Нет, лучше я пойду сам к главному раввину города».

Хозяин взял листок и вышел. Праздничный ужин был испорчен. Зато собакам досталась роскошная добыча, а женщины тихо проклинали происшедшее.

Довольно поздно явился раввин, вгляделся в Титу, спросил: «Что ты видела?»

Но Тита, увидев раввина, начала дрожать. Когда раввин спросил ее, дрожь перешла в сильный трепет и плач. Голос ее с трудом был слышен. Вдруг она вскочила, бросилась на колени и обняла ноги раввина.

«Это запрещено», – мягко сказал раввин и осторожно разнял ее объятия.

«Но она же гайка, – сказал Песах, защищая ее поведение.

«Она – праведница, – сказал раввин, – она будет еврейкой».

И он тут же покинул дом, дав указания женщинам, как привести Титу в чувство.

Реувен Каплан поднял Титу с пола:

«Знаешь, что ты видела?»

«Не знаю. Буквы. Пенсах, ой, простите, Пасиах, извините, не учил меня ивритским буквам, потому я не знаю, что увидела. Буквы были в небе».

«Ты видела стих из Книги Священного Писания – Книги притчей Соломоновых. Раввин тут же узнал этот стих двадцатый из главы двадцать седьмой – minwm к^1: ||-пк1 ^-«Преисподняя и Аваддон (Ничто, Бездна) ненасытимы…» (перевод по каноническому тексту Библии. Прим. переводчика).

«Но у нее написано – «Преисподняя и Ничто не…» – сказал Гедалияу.

«Именно это невероятно потрясло раввина. Он сказал, что она не могла это слышать, ибо написано, как у нее, а при чтении в голос произносится не «Авэда», а «Авадон». В тексте Книги в Священном Писании есть такая ремарка.

Но Тита не поняла смысла слов даже после того, как ей перевели их с языка Священного Писания на обыденный разговорный язык. Слова эти были за пределом ее понимания. Что это за слова? Можно ли перевести их Божественную суть на другие языки? Грубые, замешанные на разных наречиях, торговые языки. Невозможно. Только одно запомнила Тита из сказанного раввином: она будет еврейкой. И в сознание ее вошло нечто смутное, что, вот, придут дни, и любовь ее к Олегу, мужчине, который ее изнасиловал, маленькую несчастную пастушку козлиного стада, первый из череды его товарищей, растаяла и исчезла, как молоко выплеснутое по водам.

Пошли спать. Она и Песах – в разные комнаты. Сам он попросил этого, глядя на Титу совершенно другими глазами, еще более полными любви, оставляя ее наедине, не зная, правильно ли поступает.

Глава шестьдесят девятая

Город Шаркил раскинулся по обоим берегам реки Шаркил. Река делала огромный полукруг. Множество причалов было выстроено вдоль берегов, и к ним привязаны были тонкими веревками корабли, лодки, плоты всех форм и форштевней, на которых развивались флаги всевозможных цветов и рисунков. Город был забит чужестранцами – греками, болгарами, итальянцами, византийцами, мусульманами, туркменами и другими идолопоклонниками, и уймой викингов. В мусульманском квартале города было двенадцать мечетей, в квартале викингов – статуи их идолов, фимиам и воскурения отличали византийский квартал. В небольшом квартале проживали китайцы и представители странных народов, которые торговали странными товарами и занимались различными странными ремёслами, к примеру, изготовлением сувениров, памяток, сонников.

Вне этих закрытых кварталов, на широких улицах проживали евреи – городское большинство. Три площади были в городе. На каждой – свои синагоги. Площади кольцами окружали улицы. Улица банков, – улица чистого серебра. Улица бриллиантов и золота, которую посещали любители чужих жен, – смотреться в зеркала витрин магазинов и видеть изделия глазами своих возлюбленных. Улица рабов и проституток, где любовь была дешевой, простой, быстрой, преуспевающей во все сезоны, и всегда недостаточной. Улица мехов и улица сладостей, где продавали печенья и пирот, обильно обсыпанные сахарной пудрой: никогда не понимал, что хорошего в них находят люди. Улица талесов, ниток для вязанья ермолок, бархата для шляп мужчин, чтобы смягчить тяжкий тошнотворный камень в их животах, возникающий от вспышек ревности к делам их любовниц. Тех, чистых и красивых, от которых никогда не слышишь что-либо, похожее на истинную правду. Они никогда не вдаются именно в те подробности, которые необходимо знать.

В Шаркиле семьдесят одна синагога, и все были возведены почти в небе. Это завершило спор в первом поколении перешедших в иудаизм – надо ли строить башню к синагоге или нет? Решено было не строить (и жаль!). Но принять идею одного из архитекторов – строить синагоги высотой с башню. Так, чтобы входящий в город человек первым делом видел синагоги перед тем, как увидеть лачуги.

Синагоги были построены на высоких скульптурно украшенных столбах, высотой до двадцати метров, которых называли столпами Торы. За окнами видны были крыши домов и небеса, и, казалось, ощущался Некто, восседающий на высотах, говорящий о силе и бессилии молитв. Между этими столпами, под зданиями синагог была площадь, дающая тень летом и крышу от дождей зимой. Там стояли скамейки, а земля была покрыта плитками или гравием или даже деревянным настилом. Ящики с песком, растения, растущие в тени, бассейны с золотыми рыбками, рядом с которыми дети слушали сказки и легенды, к примеру, о Маккавеях.

Жители Шаркила были неутомимыми, не успокаивающимися транжирами. Жители Шаркила были красивыми, и это притягивало туда многих.

Я давно оспариваю Милорада Павича в вопросе организационной структуры Хазарии. На 123 странице его книг «Хазарский словарь», являющейся единственной в своем роде энциклопедией всех воображаемых фактов о Хазарии, он описывает слабость хазар, источником которой является их терпимость. Верно, это было главным элементом их слабости, даже дряблости, и, может, именно это привело к их падению от этого гнусного Святослава. И все же, при всем уважении, а порой, и восхищении формулировками воображаемых фактов, невозможно во всем согласиться с Милорадом.

Он описывает Хазарию, как государство, разделенное на области. В части из них большинством были евреи, в других – большинством были греки, арабы, готы, которые, по мнению Павича, по сути, были славянами. Готы были хазарами в своем большинстве, и если вы прочтете Полака («Хазария, история еврейской империи в Европе»), вы увидите, какое важное место он отдает хазарским готам в создании языка идиш.

Милорад сочиняет интересный факт: хазары из-за избытка терпимости не властвовали в своей империи. Именно, хазары были наиболее поражены в своих правах среди жителей империи. До такой степени, что были хазары, которые представляли себя чужеземцами, греками или арабами, чтобы получить в жизни больше шансов на успех.

Соотношение между коренными хазарами, и эмигрантами – греками и евреями – в Хазарии, согласно «Хазарскому словарю», было, примерно, восемьдесят на двадцать процентов, и треть из этих двадцати процентов составляли евреи. Ну? Но ведь хазары тоже евреи, и после стольких поколений они породнились и смешались с евреями, которые пришли извне, и это дает 86.666 процентов евреев в Хазарии. А на остальных – мусульман, христиан, идолопоклонников, верующих в религии Дальнего Востока, с гор Вьетнама, единственных, кто умеет толковать сны и восстанавливать то, что забыто во сне, – приходится всего тринадцать процентов.

При расчетах я пользовался простым вычислителем в ручных моих часах («Касио», к которым уже трижды менял ремешок в течение лет, и работал с вычислителем без очков до определенной поры). Все эти расчеты не меняют главную мысль Павича в том, что соотношения сил не исчисляются количеством населения, а по представительству областей. Существует весьма сложная и недостаточно ясная система вычисления, по которой в большинстве областей евреи не превалировали, и даже там, где они были в большинстве, область считалась заселенной греками или арабами, так, что, в правящем дворце всегда находилось больше представителей некоренных хазар, и бюджеты, и всяческие разрешения давались не хазарам. Этакая была слепая сдача позиций.

Мирослав Павич – югослав и не встречал так уж много евреев. В любом случае он придумал достаточно характерную структуру еврейской империи со всеми нашими болезнями и недостатками. Я уверен, что это не было его намерением, но отдаю дань уважения этой сатире. Так же как другие не евреи, к примеру компания «Монти Файтон», тоже сочинили «Брайян – верховная звезда» – сатиру на лишенную всяких границ еврейскую терпимость.

Все это достойно внимания. Но – неверно. Это можно видеть здесь, в Шаркиле, евреи – большинство, и они распространяют власть на всю Хазарию, нормальную, а вовсе не сатирическую. Я сожалею об этом споре, в котором сталкиваются друг с другом воображаемые факты, но думаю, что мои воображаемые факты более верны, и, может быть, сам Павич заражен тем же изъяном, не дающим всему миру ни в коем случае смириться с правдой, а вовсе не с фантазией.

Гигантская еврейская империя существовала в сердце Европы двести или даже четыреста лет.

Существовала.

И мы сейчас в одном из больших городов этой империи, и настало субботнее утро.

Последняя суббота перед праздником Пейсах. Европейская весна, европейское цветение. Для нас это ландшафт наших путешествий заграницей. Ландшафт, вызывающий удивление и восхищение. Для них это ландшафт места их рождения. Свет над деревьями, домами, пекарнями. Шесть утра. В отдельной комнате, в обширном доме хазара Реувена Каплана, дремлет Тита, и продолжают ей сниться ивритские буквы, чаще всего возвращается реющая в пространстве буква «шин». Она спит под мягким одеялом из перьев, укрывшись с головой, что, в общем-то, жаль, ибо спит она нагишом. Мы можем сидеть сбоку и ждать, пока она проснется, сбросит с себя одеяло и, кто знает, может, потянется. Стоит подождать.

В других комнатах спят другие. Госпожа Каплан, женщина сорока пяти лет, которой предстоит вместе с дочерьми готовить массу посуды к празднику и которая не задумывается над сложными вопросами бытия, поверит в гороскопы. Около нее спит Реувен Каплан.

Половина седьмого. Петух уже несколько раз прокричал, пока в мозгу Каплана не означилось, что по времени пора вставать в субботнее утро. Он открыл глаза и первым делом подумал о Тите. Как поет Авиу Медина – «Ты весь мой мир с зарей». Ничего не вышло из этих размышлений. Никогда господин Каплан не добьется Титы. Это одна из недостижимостей жизни. Каплан поторопился отогнать эти мысли, встал и подготовился идти в синагогу. Положение его обязывает, привычка и воспитание обязывают. Сегодня у него есть еще желание прочесть древнюю молитву перед ковчегом Торы после того, что он увидел вчера вечером – праведность, которая поселилась в теле чужеземки, глупой красавицы. Память этого взволновавшего его события пробудила в нем сильную любовь к Богу, к вере, которая основана праотцами. Обернувшись в талес, он вышел в тихое утро на улицы, где не было шумных телег и молочников, только свет субботы. И среди таких же мужчин, обернутых в талесы, поднялся к своему месту в синагоге, высоко-высоко в небе.

Глава семидесятая

Когда глава семьи Реувен Каплан вернулся домой в половине одиннадцатого, все уж встали, оделись, пробовали миндаль, пироги, ожидая хозяина к завтраку. Как и ожидали, он сказал «Я поел в синагоге. Была там бармицва и был также жених».

Сели завтракать, и один из братьев, то ли Гедалияу, то ли Тувияу, вспомнив о том, что его просили ребята, сказал: «Дядя, мы слышали, что Конан-варвар находится в Шаркиле?»

«Да, – сказал Реувен Каплан, – я видел его на неделе в моем магазине. Я продал ему тридцать стрел с наконечниками из испанской стали и тростниковые стволы, твердые и гибкие, с земли Катай».

«Ты не сказал мне об этом», – вскочила с места госпожа Каплан, имея в виду удачную сделку, а не беспокоящий факт, что человек как Конан-варвар, вошёл в магазин оружия и обратился в отдел боеприпасов.

«Не успел», – извинился Каплан.

Встали после завтрака, и пошли к дому, где расположился Конан, проходя мимо стоянки верблюдов в мусульманском квартале.

«Ты не живешь в квартале викингов?» – удивились парни.

«Нет. Не терплю викингов, – сказал Конан, – с тех пор, как один из главарей их банд убил моего отца, сжег село, отрезал голову моей матери в момент, когда я держался за ее руку. Затем они привязали меня к колесу, вращать его, подобно лошади, и это с девяти до девятнадцати лет. Это немного объясняет, почему я не ищу близости с шведами».

Тита рассмеялась, вспомнив нечто из своего прошлого, и вся комната наполнилась радостью ее смеха. Конан выглядел, как на своих портретах, только волос его был немыт и полон узелками. Глаза его слезились, ибо у него была аллергия на верблюжью шерсть. Когда смотрят на человека вблизи, он и выглядит, как человек, а не рисунок Франка Празетты.

«Чего вы пришли ко мне с вашей историей? – спросил Конан. – Ведь известно, что у вас предостаточно бойцов вашей веры, совершающих не менее великие дела, чем я. Может, и более великие».

Он был прав. Но реклама сделала его человеком, знающим все ответы. Быть может, его чуждость, его одиночество сделали его более приемлемым к созданию такого образа. Может, он скромничал. Человек мужественный и ловкий как тигр, который достойно прославился своими вечными победами.

Он подумал прежде, чем ответил, но вывод его был таким же, как у всех:

«Вам придется вернуть детей. Это выглядит невозможным, но это возможно. Это реально. Вероятно, вам придется вступить в бой с дьяволом Самбатионом. Полагаю, что он не так легко откажется от своей добычи. Это дело их бесовской чести и бесовских заповедей. Я думаю, что он уже воюет с вами без того, чтобы вы даже знали об этом».

Они попросили советов, которые смогут им помочь в войне с бесами и в слежке за ними, и он дал им несколько полезных советов. Трудно сказать, насколько они были полезны. Советы, одним словом.

Помогают ли советы, как можно дальше забросить копье? Кого можно спросить обо всем, что происходит по дорогам с запада до границы Хазарии, если только один из его советов требовал подготовки не менее полугода.

«Вы должны научиться секретам боя на текучих водах, – сказал Конан. – Вам придется научиться переплывать водопады, нырять не менее, чем на две минуты, уворачиваться от трупов утопленников в глубинах рек, видеть в мутных водах, учиться грести, сидя на плывущих обломках деревьев, прыгать с плывущих плотов и выходить из воды в другой стране».

Перед расставанием он бросил мимолетный взгляд на фигуру Титы, словно глотая ее, чем испугал ее.

«В Итиле есть те, кто научит вас всем этим приемам, там достаточно воспитанников спецподразделений, которые только тратят время, вертясь вокруг дворца в поисках бизнеса и посредничества. Думаю, через несколько недель вы доберетесь до Итиля. Летом я там буду. Кто знает, может, увидимся».

Они пожелали ему всего доброго, и он ответил тем же, только в глаза Титы посмотрел прямо. Ничего у него из этого не вышло, но даже эти печальные мгновения не говорили, что он проиграл.

Остаток субботы они провели в прогулках по городу. Настроение было хорошим, ребята чувствовали себя, как дома, подобно огурцам, которые уже достаточно отстоялись в рассоле. Все в Шаркиле было помыто и покрашено. Песах начинался во вторник. Тита все восхищалась рисунками цикламенов и анемонов на дверях и карнизах, в которых ху-дожники давали волю воображению. Теперь они обновляли рисунки после того, как дома были разобраны и собраны заново.

Оставались еще некоторые незавершенные работы. Стояли ведра, полные известки, распиленные доски, молотки и коробки с гвоздями. Всё это ожидало дня после праздника.

Обедали и снова легли поспать. Песах все еще не прикоснулся к Тите, и она решила сделать что-то еще в эту ночь, чтобы доказать ему, что она не святая и еще не превратилась в ангела.

Ей было неловко с этой любовью и преклонением, которое реяло вокруг нее. Она чувствовала, что это отдалит ее мужчину от нее. Ей трудно было вспоминать его имя, которое менялось каждый раз. Даже так, без отдаления, трудно было любить Песаха со всеми его взглядами и силой обожания всех мужчин вокруг. И она решила не давать этим разделяющим их силам собраться, чтобы она не смогла им сопротивляться. Песах это тот, кто у нее есть, и с ним ей хорошо. Он спас ее. И то, что ему положено, он получит.

Так, что в тот вечер на исходе субботы Тита прошептала ему на ухо: «Хватит. Идем со мной, я боюсь спать одна».

«Запрещено», – сказал он ей отеческим тоном.

«Оставь запрет, – ответила ему Тита явно не материнским тоном. Голосом, которому, не знаю, можно ли вообще сопротивляться. Не завидую страданиям того, кто отказался бы, не подозревая, какая его ожидает боль.

Пошли Мепсах и Тита в постель. И Песах получил то, что ему причитается по полной программе.

Глава семьдесят первая

На следующий день они были вызваны к начальнику полиции. Пошли туда весьма встревоженными. Тита осталась дома.

Их сопровождал полицейский в пятнистой форме. Улицы были полны народа, готовящегося к празднику, заполняющего магазины. Лотки с мацой и хреном были выставлены во всех возможных местах. Зашли во двор, окруженный плетнём, за которым были кусты малины. Прошли мимо стоек с копьями и направились к начальнику полиции.

Говорил он коротко: «Слышал о вас и знаю, кто вы. Мне прислали данные три дня назад. И я все колеблюсь, передать ли это горькое сообщение герцогу Лопатину. Но, быть может, всё это лишь нагромождение слухов».

Он все же передал факты начальнику полиции лагеря Самандар с просьбой не передавать пока это семье до уточнения всех деталей. Но сейчас, оказавшись здесь, они должны ему передать подробности.

Он рассказали. Начальник полиции сам подробно записал все ими сказанное. Задавал вопросы. Потребовал объяснений, почему они так долго добирались до Шаркила. Объяснения его не удовлетворили, и он сердито качал головой, записывая их слова. Попросил рассказать всё, до мельчайших деталей, о Давиде и Ахаве, которые остались на хуторке пчеловодов, на крайнем западе. Раскрыл карты и пытался найти этот хуторок. Так и не нашел, устал от объяснений юношей и сказал: «Ладно. Попытаюсь узнать у начальника пограничной полиции. Найдем их». Записал ешиву Мурма, куда по их словам должен был направиться Ханан. Это место известно всем. Записал рассказ о встрече со старухой на острове, затем на отдельных листках записал имена всех троих, и что-то еще писал и писал на отдельных листках и обклеивал ими более обширные записи.

Он также выслушал уже известный ему рассказ о бое с викингами. «Где вороны?» – спросил неожиданно, и белые вороны с шумом влетели в кабинет и сели на стол. Он гладил их с большой любовью и с какой-то бесконечной болью, которой страдают лишь главы полиции. Все было записано, и после часа работы, когда рука начальника полиции уже устала от письма, и немного чернила осталось на дне чернильницы, сказал: «Вам достаточно пяти дней, чтобы добраться до дома графа. Но в эти дни – праздник, затем суббота, значит, всё это займет семь дней. Да, еще канун Песаха и канун субботы. В общем, восемь или девять дней. Плохо. Надо сообщить графу раньше, что нет его двух сыновей, и мужу Елени, что она убита».

Ребята молчали, да и что они могли еще сказать. И кто просто так говорит в кабинете начальника полиции.

«Я могу передать туда сообщение в течение двух дней с помощью десяти сменяющих друг друга верховых», – сказал он и крикнул – «Мириам!» В кабинет вошла молодая женщина. «Как у нас там с гонцами?» – спросил.

«Все вышли в путь рано утром, – ответила она, – двое вернутся до обеда. Одна лошадь беременна, на последнем месяце. Ее нельзя запрягать в дорогу»

«Ели они начнут путь в обед, – размышлял начальник полиции вслух, – они принесут известие графу в канун Песаха».

«Ладно, – решил он, – вы выходите в путь немедленно. Нигде не останавливайтесь. Гонец доберется туда раньше вас. Итак, в путь. Я посылаю с вами полицейского. Вам необходимо еще что-нибудь. Как с лошадьми?»

Ничего нам не нужно. Лошади в порядке. Мы выходим.

Глава семьдесят вторая

И так это было. В канун праздника Пейсах вошел посланец к графу Лопатину. Лицо посланца было без тени улыбки. Он склонил голову, извлек бумагу из кармана и прочел: «То, что к смерти – к смерти. То, что к плену – к плену. То, что к сабле – к сабле». И замолк.

Такова была обычная предпосылка в Хазарии к плохим вестям, Сердце графа чуть не выскочило из груди, лицо побелело, но он решил все услышать до конца. И тогда было ему сообщено о захвате двух его сыновей и убийстве трех женщин, и о юношах, которые должны были сопровождать его сыновей, но потерпели полный крах и сейчас они – по дороге сюда.

Весть потрясла весь дворец. Мать кричала: одним махом исчезли ее два сына. Бабушка застыла и старалась не мешать горю дочери. Надо что-то делать! Делать! – безмолвно рвалось из души графа. Он жаждал действий более, чем когда-либо жаждал тела женщины. Но что делать? Когда? Как? Мчаться в столицу Итиль. Нет. Бесполезная трата времени. Лучше взять с собой половину своих людей, тридцать-пятьдесят всадников, и во главе их выехать на запад – искать сыновей.

Он обнимал жену, сестру ее, скрипел зубами. Ужасные мысли одолевали его. Чтобы как-то успокоиться, он вышел на балкон маяка, долгое время смотрел на море, поигрывая колодой карт, – рассыпая их и собирая.

Солнце закатывалось за холмы, за его спиной. Перед ним распростерлось бесконечное Хазарское море. Севрюги делали сальто в воде, взбалтывая пену. В конце суши, подобно длинному и тонкому языку вдающейся в море, стоял дворец.

Вокруг подножья дворца распростерлось село Лопатино.

Оно было полно полевых цветов, собранных к празднику. Все жители села были рыбаками и корабелами. Был один органист. Многие занимались вязаньем скатертей. И все село растягивалось по этой долгой тонкой косе, вдающейся в море.

* * *

Три всадника, Тита со своей золотистой лошадкой, и полицейский, ужасно недовольный заданием, которое отдаляло его от дома в праздник, расположились в каком-то неустойчивом шатре в воинском лагере, в трех днях езды до графского дворца.

Три дня они двигались с обычной быстротой, ибо ни они, ни их лошади не могут скакать столько времени на такие расстояния. Пасхальный вечер они провели там же, в воинском лагере, что в каждом пробудило ностальгию к родному дому.

Тита впитывала все окружающее, как береговой песок впитывает воду. Учила. Напевала под нос куплеты пасхальной Агады на иврите – «Один – кто знает…»смешным акцентом, и всё просила Песгаха объяснений. Уже научилась неплохо добираться до куплета «Пятикнижие Торы…».

Три дня растянулись до пяти из-за короткого пятничного дня и затем – субботы. С приближением к дворцу все горше становилось на душе. Кончается дорога, и тяжкое мгновение встречи усиливается, застилая весь мир. Еще вечер, еще утро, и они всё более понимают весь ужас их провала. Хорошо хотя бы, что кто-то уже известил графа до них. Страшнее мига не было бы, если бы они известили его и стояли в страхе и бессилии. Это было бы страшнее взрыва, страшнее столкновения миров.

Они продвигались довольно быстро по ландшафту, который был им достаточно знаком. С продвижением на восток земля становилась тверже, и растительность была менее зелена, чем на западе. Солнце обжигало головы и шеи.

В субботу они снова остановились в другом лагере на пути. Он был окружен выложенными в ряд и покрытыми известью камнями. Внутри площади стояли полотняные палатки. Посредине высился склад оружия – деревянное сооружение с жестяной крышей. В лагере было всего тридцать солдат, повар и командир роты. Большинство солдат было ветеранами. Не евреи, а мадьяры, которых сложным обменом брали по контракту на службу хазары. Все были на подбор высокими. Гарнизон следил за дорогами, идущими с юга, из-за скалистых гор.

В течение субботы объяснял Песах Тите стих из «Притчей Соломоновых» – «Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов» (Глава 31, стих 10), переводя эти древние слова на обыденный язык, на котором терялось девяносто процентов их волшебства, но внимала ему Тита с потрясающим вниманием.

«Никогда не слыхала чего-то, более прекрасного», – сказала Тита, впервые слыша их, в отличие от нашего огрубевшего от частого повторения этих стихов внимания.

Воскресным утром они продолжили путь, даже не помывшись, ибо в лагере не было достаточно воды. В обед остановились у ручья, текущего на восток, в Хазарское море, умылись и почистились.

Вороны поднялись и прокаркали нечто, что, как потом выяснилось, было прощанием, и исчезли. Они поднялись высоко в небо, пока не обернулись пылью. Затем понеслись по течению ветра на восток.

С высоты небес вороны видели огромное Хазарское море издалека, в стороне солнца. Быть может, мы слишком рано вышли в путь, думали вороны. Может, следовало подождать еще час-два, чтобы солнце не било нам в глаза. Но они продолжали лететь в сторону моря.

С высоты ясно видна была страна и все ее пути-дороги. Окрашена она была в зеленый цвет в этот весенний месяц Нисан, но угрозы лета ощущались в горячих камнях и начинающей медленно высыхать земле. Жесткие кусты напоминали, что будет, когда земля раскалится.

На юге высились огромные горы. Небольшие, еле различимые села лепились к их расселинам. Вершины гор были пустынны. Лишь иногда виделись на них крепости. В стороне, не видной даже воронам, начинался мир, которым владели арабы.

К половине седьмого мышцы их крыльев начали болеть, их охватила жажда, и вороны начали снижаться в сторону Лопатина.

Тонкая коса, уходящая далеко в Хазарское море, была видна с высоты, и на краю ее – дворец со всеми своими лестницами, башнями и маяком. Залив походил на цветной лист, длинный и извилистый. В северо-западном его углу стояло село Лопатин.

Воды залива были настолько защищены со всех сторон, что не видно было волн. Воды были гладкими и прозрачными, как воды плавательного бассейна утром, до того, как в него кто-то вошел.

В заливе находилось несколько военных судов Хазарии. Некоторые из них стояли под открытым небом, другие, разобранные, – под навесами.

Вороны ныряли по течению ветра, вдыхая соленый запах идущих навстречу потоков ветра. Несколько минут спустя, с последними лучами заходящего солнца и первым светом в окнах дворца, они приземлились на плитки вымощенного двора.

«Смотрите, смотрите, странные белые вороны!» – закричали двое детей сестры графа.

«Белые вороны?» – вскочил граф. Он знал, кто они и понял, что неудачники, которых он послал, уже близко. Что ж, надо их подождать, выслушать и лишь после этого ехать в Итиль.

Он приказал дать воронам еду и питье. «Немедленно!» – крикнул ленивым служанкам-болгаркам, не понимающим этого странного приказа и не видящим ворон.

Трое парней, Тита и полицейский добрались до косы в полдень следующего дня. Они проехали трое ворот. Осталось им еще шесть километров – час-полтора езды до дворца.

Завершалось их путешествие. Они преодолели 1480 километров, в среднем, 49.9 километра в день. Таким образом, путешествие длилось 29 дней. Но со всеми праздниками и объездами это взяло еще восемь дней, то есть всего тридцать семь дней.

Чемпион мира по бегу на дальние дистанции сделал на коне по имени «Чемпион Курбет» 482 километра за 52.5 часов, то есть 8.6 километра в час или 86 километров за десять часов светового дня. Но это всего лишь треть описываемого нами пути.

Рекорд на каретах на расстоянии 173 километра (Лондон-Брайтон и обратно) с восьмью парами лошадей и четырнадцатью сменами их в пути был достигнут, в среднем, со скоростью 22 километра в час.

Все это показывает нам, что наши парни пересекли всю Хазарию с запада на восток с весьма неплохим результатом, и зря мы на них набрасываемся, по-моему.

Глава семьдесят третья

Пока они двигались по улице села, весть об их приезде, передаваемая из уст в уста, опередила их. Граф с женой, сестра графа с мужем ученым, стояли на балконе дворца, вглядываясь со скалы на дорогу, ведущую к ним из села. Единственную дорогу. Свет в глазах женщин словно бы искал нечто в сомнительных далях. Глаза их вглядывались в бездны тоски.

Вороны с криками кружились над предстоящей встречей. Гедалияу или Товияу Каплан первыми увидели тех, кто стоял на балконе.

«Ой, вон они, на балконе, глядят на нас».

В животах бурчало, словно там прыгали ящерицы. Кончики нервов, казалось, искрились. Но надо было продвигаться дальше. Они проехали через распахнутые ворота дворца, и копыта коней застучали по мостовой двора.

Их встречали офицер флота и два моряка. Полицейского оттеснили в сторону, как высыпают песок из упавшего сосуда. Не разрешили им ничего брать с собой и увели за зарешеченные ворота в стене со стороны моря.

По крутой тропинке спустили их и бросили в камеру тюрьмы, вырубленной в скале. Волны моря били снизу по железной двери, верхняя часть которой была затянута ремнями, утыканными гвоздями.

Это случилось так быстро и так неожиданно, пока они успели понять и начали кричать и сопротивляться, лишь оказавшись в камере. Офицер глядел на них тяжелым взглядом, явно говорящим о подступающей тошноте. Казалось, еще миг, и он отвесит каждому пощечину. Но он только сжал зубы и с грохотом захлопнул дверь.

После этого грохота и замирающих шагов уходящих тюремщиков, воцарилась тишина. Звук небольших волн снизу и крики чаек сверху был едва слышен.

Тите было все равно. Она даже ожидала этого. Слишком много хорошего произошло с ней в течение последнего времени. Она собрала тряпье одежд моряков, сидевших, вероятно, прежде в этой камере, и уселась на них. Вернулась в прежний мир зла и насилия, думала она.

Капланы были вне себя от гнева. Они привыкли к иному отношению к их семье. Песах был в шоке, близком к полной депрессии. Нечего делать, вертелась мысль в его сознании, соединяясь с вовсе глупой: кто будет кормить лошадей и разнуздает их, что случится с пастой гусиной печенки, которую он купил утром, чтобы мазать на мацу, и которая была долго на солнце.

Прошел, быть может, час, и снова послышались шаги на ступенях, вырубленных в скале. Дверь открылась, и вошел граф. Короткая плетка была прикреплена к его поясу. Он похлестывал ею по голенищам сапог. Все стояли, вытянувшись перед ним.

«Мы глубоко огорчены», – негромко сказал Гедадияу, и плетка хлестнула его по руке, закрывшей лицо.

«Ты что делаешь?» – крикнул Цувияу. – Ты что его бьешь? Так ты отмечаешь праздник?» – и тут же получил удар плеткой, но не в лицо, а по бедру.

Тита подняла глаза и почти благословила эти удары. Если так, чем же иудеи отличаются от других. Она опять потеряла под собой почву. Они, оказываются, такие же, как все, люди, а не птенцы лебедей. Что ж, прекрасно, все так, как было ей знакомо. Ей знакома атмосфера страха и угроз.

Граф начал кричать: «Что вы сделали? Что вы сделали? Как я мог послать таких жалких неудачников, как вы. Где дети? Где Йосеф и где Иаков? Где они? Что вы с ними сделали? О чем я просил вас? Сопровождать и следить за ними, сволочи, преступники!»

Слуги графа рассказывали потом, что никогда не слышали от него такого крика. Он бесился, спрашивал, буквально лаял им в лица. Особенно в лицо Тувияу, который осмелился открыть рот. Но больше не бил, не извлекал из ножен саблю или кинжал, чего даже с жадностью ожидала Тита. Она смотрела на этого кричащего человека и всё больше в него влюблялась, желая, чтобы он схватил ее и сказал: «Хотя бы одно дело хорошее сделали, идиоты, привезли мне отличную любовницу», и увлек бы, и переспал бы с ней, и успокоился.

Мозг Титы учуял нечто, таящееся в мозгу графа, но это, в общем-то, пустые мысли, вырванный лист из размышлений, возникающих и тут же исчезающих, вспыхивающих и гаснущих.

Наконец граф перестал кричать. Успокоился. И сдержанным опасным тоном сказал им: «Сидите, сидите».

Сам он остался стоять в окружении своих людей. Начал задавать вопросы, и парни отвечали, рассказывая все, что мы описали. «Где этот хутор, я не понимаю?» – он требовал тут же точных разъяснений. Он был нетерпелив, и, после долгих объяснений, понял, что это где-то западней Кохоли, глубоко провинциального города, о котором рассказывают быль.

Один сумасшедший умер, ибо хотел кусать за носы людей. Захоронили его далеко, на западном краю Хазарии, в пустынном месте. Гиена извлекла его труп. Но и ее обманул мертвый. Гиена хотела съесть бедро сумасшедшего, но он протянул ей лишь сердце. Оно было настолько горьким, что из гиены вышла душа вон. Это историю в Хазарии знал каждый, и тут же она возникала в памяти с упоминанием Кохоли. По сути, это было единственное, что возникало в воображении большинства жителей Хазарии при упоминании имени – Кохоли.

История эта забылась и хранилась лишь у венгров, которые тогда были под властью хазар и делали все, что хазары им приказывали. Один из их поэтов написал ее, и это одно из единственных упоминаний, не столь, может быть, важных, о той гигантской еврейской империи, которая начисто исчезла из мира.

«Так, – сказал граф своим людям, вернув плетку на место, – ничего больше мы от них не узнаем. Итак, мы немедленно скачем в Кохоли. Поспрашиваем там. Они, несомненно, знают. Схватим одного из двоих, оставшихся на хуторке пчеловодов. Какая наглость. Найдем это место, где были похищены дети. Выясним всё досконально. Найдем Йосефа и Иакова».

Назавтра граф немного успокоился, а так как был праздник, послал в камеру горячую еду. Начальнику караула сказал: «Не выпускай их оттуда, пока я не вернусь. Наказание, которое я дал им во гневе, не изменю. Но дай им все, что необходимо, чтобы они вовсе с ума не сошли. Они просто ничтожества, но не преступники, и по правде, я не знаю, что с ними делать. Я не определю им наказание, пока они не предстанут перед судом в Итиле.

Закатилось солнце за холмы на западе. Кончился праздник. Пекарни в селе напекли первые булочки. Большая корзина с булками была послана во дворец. Восемь булок в мешке были посланы в камеру. Один из солдат спускался по крутой тропе, сильный ветер с моря почти сталкивал его со ступенек. Стояла тьма, и фонарь с трудом освещал ступени. Вообще хазары не очень умели управляться с конструированием фонарей.

Солдат постучал в железную дверь и осветил фонарем пятерых, спящих по углам камеры. «Булки, – крикнул он им, – праздник Песах кончился».

Глава семьдесят четвертая

Граф отменил немедленный выход в дорогу. Выяснилось, что расставание его всадников с семьями и рыбацкими суднами, подготовка оружия и провианта займут день-два. И надо было потратить время на поиски материала о дьяволе Самбатионе.

Прошли среда и четверг. Но это деталь малозначительная. В воскресенье утром граф выехал во главе отряда из тридцати всадников и тридцати четырех лошадей на восток. В Шаркиле он остановился на два дня, посоветоваться и скопировать некоторые документы. Он с большой быстротой двигался на восток, от зари до первых сумерек, по двенадцать-тринадцать часов в день, и побил все рекорды, о которых мы писали раньше. В течение восемнадцати дней он преодолел 1300 километров до Кохоли, покрывая, в среднем, по 72 километра в день. Включая две субботы, два дня остановки в Шаркиле и один день проливных дождей, бьющих впрямую в лица графа и его отряда.

Но дьявол Самбатион отказался от их преследовать. Весь его гнев, который он вложил в свои колдовства, стоил ему в эти ливни огромных сил. Он чувствовал себя усталым, почти обессилевшим. Все дела забросил, вплоть до опасной черты. Какое мне дело до того, что случится, думал он про себя, вернусь в ручей на западной границе, и буду там устраивать засады евреям, которые хотят пробраться в Хазарию. Буду похищать самых перспективных из них, но слабых и бестолковых. Достаточно легко, по прежнему моему опыту ловить их, лишенных осторожности и нужной информации, совершающих ошибки по своей бестолковости и незнанию.

К тому же, он был уверен, что граф не найдет своих детей. Он знал, где они находятся. Их перепродавали и передавали из рук в руки, и они находятся сейчас в небольшом селе на берегу озера, в отличном и тихом месте.

Там все говорят на древнем итальянском языке. Дети здоровы, но настроение у них отвратительное. Человек, который их держит на старой водяной мельнице, ждет июня, и тогда с маленькой кавалькадой вооруженных всадников перейдет с детьми Альпы. Он продаст их итальянцам, и никакой хазар в жизни не сумеет найти их, упрятанных в огромных дворцах Сиены, Генуи, Вольтеры, Луки, Арреццо, Перруджи, Амальфи, Орвието, Витербо, Брачиано, и, конечно, не в Риме. Нет шансов. Каждый приехавший туда хазар, будет стоять, остолбенев, перед этими каменными дворцами, не зная языка.

Хазары не говорят на латыни. А латиняне не говорят на иврите или на идиш. И у тридцати всадников нет никаких шансов туда войти, а отдельному человеку невозможно там продвигаться свободно. Захочет он воспользоваться помощью живущих там евреев, только этого ему не хватает. Узнают, что он еврей, дела его кончены в Италии.

Сильно похудевший дьявол Самбатион устроился в верховьях ручья.

Он окутал себя влажностью глубин в одной из пещер, в которой бил из земли источник кристально чистых подземных вод, и затих.

Граф продолжал свои скачки, и терпел провал за провалом. После месяцев поисков, допросов, лишних и ужасных схваток с дикими шайками в оставленных на их произвол лесах, он вернулся в конце месяца Элул без детей, чуть не прозевал еврейский Новый год у себя во дворце. В начале своего пути, полный надежд и энергии, он остановился в Кохоли. Пытался разузнать, где находится усадьба пчеловодов, и купить все необходимое перед переходом через пустыни.

«Где усадьба? – удивились в Кохоли. – тут по случаю находятся сын и дочь хозяина усадьбы».

Довелэ не хотел возвращаться, но Деби сказала графу: «Я поеду с вами», – и вернулась на эту пядь земли, домой, место с пчелами на самом краю Хазарии. Всадники графа разбили лагерь рядом с хутором, и находились там три дня. Ахава не было. После того, как Деби уехала, он вышел однажды утром и исчез.

Раннее, после Песаха, Деби и Довэле выехали в Кохоли. По дороге она увидела полосы кожи, окаймляющие усадьбу, на которых было написано «Не пропадай». Она остановилась, погладила полосы и сказала: «Сумасшедший», – то, что говорят все девушки во все времена. Но тут же впала ярость. «Да, оставь ты меня в покое», – кипятилась она, цедя эти слова сквозь зубы.

Внезапно возник Ахав с улыбкой побежденного: «Видела?»

«Да», – сказала она голосом, который не допускал никакого сближения.

«Деби…» – начал он.

Она подняла палец: «Не проси и не жалуйся». И он замолк. Ко всему, как ему казалось, он приготовился, только не к такому отпору. Приказ ее был подобен ловушке: если ты просишь и жалуешься, ты не мужчина, и ты меня потерял.

Деби и ее брат удалялись, идя за телегой, нагруженной доверху. Ахав еще успел увидеть ее взбирающейся на телегу, когда они перешли на удобренную равнину. Деби не оглядывалась, хотя чувствовала, что он не спускает с нее глаз. Теперь она сама не знала, почему не могла терпеть это существо. Может быть, потому, что он отталкивал ее своей беспомощностью, неисполнением своего долга, или своей сильной сжигающей его любовью к ней?

Знаю ли я вообще о том, что мной управляет? удивленно думала про себя Деби, пытаясь самой себе ответить, понять себя. Может быть, если она это поймет, то сможет овладеть теми неощутимыми, но управляющими ею вещами, захватившими ее душу.

Внезапно ее окатила волна страха и одиночества.

Отец ее Гади тоже пребывал в удивлении: когда она успела превратиться в такую красавицу? Когда стала такой решительной? Как это все возникло вокруг него? Эта женственность и мягкость, разбивающая сердца, удивительный свет ее души, чудная твердая грудь. Опущенный взгляд, мягкий и нежный голос, податливый свет зеленых глаз. И такая твердость решений, такая воля? Откуда это?

Вернулись они домой, Деби и Довэле, из Кохоли в канун субботы.

Тоска по дому после недели отсутствия просто съедала ее.

Городские парни, которые, она надеялась в тайне сердца, обратят на нее внимание, не стоили этого. Были и такие, которые ее интересовали, но она была абсолютно лишена умения общаться с людьми, и понимала, что их интересует лишь переспать с ней, заставить ее потерять голову, а затем плакать над собственной глупостью.

Ахав ожидал на усадьбе еще день-два, и на утро в пятницу принял решение. Он попрощался с Дуди и Эти, которые выглядели накрепко связанными друг с другом и с трудом соображали, что происходит вокруг. Он поблагодарил Малку и Гади. Сказал Малке, что счастьем было бы для него удостоиться такой женщины, как она.

«Удостоишься, удостоишься», – сказала Малка, уговаривая остаться, ибо он желанен здесь, в усадьбе, извинялась за поведение дочери. Но все это, сказанное искренне, и это было заранее ясно, не могло иметь успеха.

Ахав, не выполнивший огромного своего долга, упавшего на его плечи в этом странствии, хорошо знал небольшие свои долги, и потому не мог остаться там.

Он не ответил на вопрос: куда ты собираешься идти? Даже не пожал плечами. Приготовила ему Малка еду и питье на дорогу. Гади заточил ему, неудачнику, саблю, кинжал до остроты бритвы, дал ему три золотые монеты, восемь серебряных. Это была огромная сумма для молодого парня. Две тысячи долларов в пересчете на наше время. Ахав был потрясен. У него были деньги на мелкие расходы, зачем ему столько? Но Гади заупрямился. Забросил Ахав за спину рюкзак, затянул все ремни и натянул сапоги. И так как Деби уехала на северо-восток, он пошел на юго-восток.

Глава семьдесят пятая

Всю весну и лето, пять долгих месяцев, до двадцать первого дня в месяце Элул были Песах, Шедалияу, Мувияу и Тита заключены в ту тюремную камеру в скалах. Свет и воздух проникали в камеру через решетку двери. Иногда слишком много солнца, а иногда, когда был по ночам сильный холод, слишком много воздуха.

С высоты их камеры видно было море, огромное, бескрайнее, чаще всего спокойное. Напротив скалы, вдали, высился небольшой остров среди вод. Парусные корабли проплывали группами и в одиночку, но никогда не шли между скалой и островом. И когда их особенно хорошо было видно, исчезали за островом. Между скалой и островом проплывали лишь рыбачьи судна, тяжелые, грубо сколоченные, лишенные изящества. Остров состоял из крутых скал и становился голубым к вечеру, когда солнце закатывалось за ним.

После первых дней заключения, когда арестованные чувствовали, что о них заботятся, Песах попросил у офицера несколько досок – соорудить в камере закрытый угол для Титы.

Офицер обещал достать все это, и в тот же день пришел плотник с помощником, грузчики привезли доски, и в течение нескольких часов был сооружен закрытый угол в глубине камеры. Вначале там спала только Тита, но, спустя несколько дней, туда перебрался и Песах.

«Сколько мы будем здесь сидеть?» – спрашивали заключенные.

«Пока не вернется граф», – был ответ. И они перестали спрашивать.

Песах рассказывал Тите еще и еще об еврейских праздниках. Постепенно она научилась читать и писать. Им приносили книги. Ей продолжали сниться буквы, и теперь она могла, проснувшись, их записывать. Дважды это были слова, но не было в них никакого смысла, как, например, הו אה מה קרה или вообще какая-то бессмыслица אגשוצ מננד. Или ימדיע ערכט. Что это?

С приближением праздника Шавуот, влюбилась Тита в Рут – героиню «Свитка Рут» в Священном Писании. Рут стала великой героиней Титы.

В канун Шавуот ее ожидал сюрприз. Пришел раввин из села, и долго с ней беседовал.

«Что будет? Когда вы обратите ее в еврейство?» – прошептал ему Песах через решетку, когда раввин вышел из камеры и стоял наружу.

«Ну, это не так просто. Она была проституткой, и душа ее испорчена страхом», – сказал раввин.

«Вы не слышали? Главный раввин в Шаркиле сказал, что она праведница».

«Конечно, слышал. Потому и пришел посмотреть на нее».

«И что пока делать? Она хочет быть еврейкой».

«Пусть продолжает учиться. Я пришлю ей книги и мою жену-рабба-нит», – сказал раввин.

Песах понял, что все эти «не так просто» означают всего лишь, что раввин хочет придать особую важность собственному решению, ибо всё уже решено, и никто не может это решение отменить.

Настал месяц Таммуз. Днем было жарко, ночью – холодно. К концу месяца выпустили Титу из камеры и перевели в село, в дом раввина. Через два месяца, в начале месяца Элул она пришла, вся белом одеянии, с цветами в волосах, вместе с раввином и его женой и стояла у решетки дверей камеры.

«Йогоо» – позвала она того, чье меняющееся имя забывалось ею каждый раз, – благослови меня!»

Песах бросился к решетке, он смотрел на нее и на раввина вопросительным взглядом.

Раввин улыбался и качал головой: да, да.

Но до Песаха все доходило с трудом, и он хотел ясности: «Она уже еврейка, или скоро ею станет?»

«Я уже еврейка, Пасал», – сказала Тита, решив называть его Пасал, что означало – отменить проклятье, меняющее его имя.

Он тут же спросил: «Выйдешь за меня замуж?»

«Да, конечно», – сказала Тита.

Только раввин подумал про себя: что это означает – «выйдешь за меня замуж». Что это за счастье? Ты что не знаешь, Пасал, что тебя еще ждет суд в столице, и, быть может, ты останешься за решеткой еще много лет? Потому сказал то, что надо было сказать, чтобы защитить Титу: «Нет, нет, подождите до окончания суда».

Двадцать первого числа в месяце Элул вернулся граф с опущенной головой, убитый горем, без детей. Пустота и горечь пала на всех его людей, потерявших своих товарищей в дальних горах Тьмы в схватках с бандами.

Граф вошел в спальню к жене, и вместе они плакали до утра.

Наступили праздники – Рош Ашана и Йом Акипурим. Тита молилась и постилась. Тита с волнением слушала звуки шофара, прося за душу Пасала, ее любимого, и за потерянное им имя.

После Йом а-Кипурим заключенные были выведены из камеры с кандалами и цепями на руках и ногах, уведены на корабль. Тита была с ними. И все уплыли в Итиль.

Не поверите, кто еще прибыл в Итиль в то же время. Ахав.

Глава семьдесят шестая

Следует сразу же предупредить читателей, ожидающих встречи Ахава со своими товарищами, что встреча не произойдет в этой главе. Факт, что Ахав пришел в Йтиль в дни Нового 5622 года со дня Сотворения Мира, и не имеет никакой связи с судом над тремя всадниками – его друзьями. Он даже не знал об том суде.

Итиль – огромный город, а Ахав перекати-поле, песчинка, которая видна глазу, когда луч света мельком коснется ее. Она прозрачна и призрачна до того, что чаще всего вообще не видна глазу.

Он был там – в дни Нового года. Деньги кончались после того, как он их тратил, не считая, в течение этих четырех месяцев скитания. Тоска, скребущая душу, по Деби, и боль от беспричинного ее охлаждения, не ослабели ни на гран. «Я люблю ее!» кричал он громко или про себя в каких-нибудь пустынных углах, ударяя кулаком в ладонь, чтобы на миг успокоить эту изматывающую его тоску по ней. Ой, Деби, обращался он к ней все время, еще хотя бы один раз. Быть может, я поторопился, я знаю, Деби. Но ты не можешь одним разом уничтожить все, что было между нами, только потому, что я оказался бесчувственным, нетерпеливым. Я изменился. Все сдерживающие порывы в душе исчезли. Будет так, как было у меня с другими. Он думал, что это поможет, что она это услышит и вернется в его объятия, отдастся ему, и он на этот раз не закончит быстро. Он вообще не закончит, он все будет делать медленно-медленно, так, что все, что она хочет, и то, что она еще не знает, чего хочет, свершится.

О, где вы, ангелы-служители, сидящие стаями и вяжущие одежды спасения, спасите меня, облачив в такие одежды и верните мне Деби, и будет нам хорошо хотя бы еще один раз.

Испытывая боль, он пытался ее анализировать. Галлюцинируя, он был уверен, что может на нее повлиять этими обращениями про себя или вслух: знаешь ли ты, почему мне особенно болит, Деби? Знаешь ли ты, почему я не могу от тебя освободиться, мечтал он сказать ей при встрече в понимающие его широко раскрытые ее глаза, болит мне, что мы расстались с чувством огромного упущения. Болит мне потому, что ты знаешь лучше меня, чего ты хочешь. Я, со всем своим опытом, со всеми девицами, которые были у меня, чувствую, что ничего не знаю, а ты знаешь всё.

Он знал, что это объяснение ему ни в чем не поможет, а еще глубже погрузит в мусорную яму, как вещь, которую вышвырнули за ненадобностью, ибо уже испорчена и загрязнена. Но он также знал, что обязан сказать ей всё это.

Он чувствовал, что против его фразы «со всем своим опытом» лицо ее будет спокойным, красивым, понимающим. Каков мой опыт по сравнению с ее опытом? И вообще, какой у нее опыт? Что она знает? Что она уже успела сделать? С кем она сейчас? С сестрой? С братом? С отцом? С купцом, который посещал их раз в году? Они даже не знают, чего удостоились. Кого удостоились. Кто знает, что она знает? Где предел съедающего душу потрясения?

Затем он мечтал о другом плане действий. Он вовсе не дебил, Ахав. Он отлично знает, что его великая пугающая любовь отогнала ее, и она пытается спастись от его, Ахава, осады. Было бы у меня еще немного времени быть близко к ней, я был бы жестким и холодным. Она бы бегала за мной. Пару недель я бы мог так держаться. Может, необходимо больше, месяц-два полного равнодушия, пока она не сломается. Если ты уже знаешь, что кто-то твой, необходимо гораздо больше времени, чтобы ты изменила отношение к рабу своему. Без того, чтобы почувствовать, что ты ее раб, она не почувствует, что ты ей не хватаешь.

После всех этих разговоров, тошноты и рвот, он понял, что необходимо больше времени для игры в исчезновение. И никакого гнева на лице, вот, что нужно. Он сумеет это сделать. Он знает, что сумеет, и опять он завоюет ее. Только, чтобы она дала ему шанс. Где она? О чем думает? Думает ли о нем? Быть может, пишет ему письмо, и не знает, куда его послать? Может, пишет ему: «Ахав, только тебя я люблю, только сейчас понимаю, насколько мне тебя не хватает».

Может, она напишет ему такое письмо, когда узнает, что вышел в путь, чтобы освободить похищенных детей? Может, после того, как он вернет детей родителям, и этот его мужественный поступок станет известен по всей стране, она напишет ему это письмо, а потом начнет его искать по всей Хазарии, из города в город, и везде спрашивать, где Ахав? Никто не будет знать, ибо так же, как он исчез сейчас, он исчезнет после того, как вернет детей их родителям, графу и его жене. А Деби будет всё искать и искать его, и не найдет.

Говорят, что купленные в рабство турки, которых обучили быть солдатами, восстают потихоньку против центральной власти халифа в Багдаде, и уже превратили несколько своих лагерей в самостоятельные наполовину. Такова область Харазон, близкая к границе еврейской империи. Следует попытаться добраться до страны Израиля. Сейчас границы слабы, и нет серьезных попыток мусульман расширить свои владения на север. Потому нет столкновений в областях, где встречается Хазария со странами ислама. И никто не мешает проходить караванам, более того, их даже поддерживают солдаты-мамлюки, создавшие собственную недолгую власть в местах их присутствия, и каждый их глава хочет кусочек пирога от богатства, скрытого в этих переходах. Богатства не от земли, разочаровывающей всегда, как Бог, и не от грабежа с кровопролитием, а богатства от обслуживания торговых путей, финансов, перевозок и безопасности. Богатства спокойного и избыточного.

Еще придет его день, он соберет все силы и не даст даже минуты отдыху, узнает все, что необходимо узнать, разработает план и будет его осуществлять день за днем до того, как вызволит детей. Но откуда начать? Когда? Говорят, Конан-варвар в городе. Может, начать с того, чтобы обратиться к нему с просьбой – учить его, Ахава, воинскому искусству хотя бы год, не менее, искусству воина-одиночки? Да, в один из дней он это сделает.

А пока Ахав пробовал всякие способы забыть Деби. В течение месяца скитания он ухаживал за девицами. Они были легко достижимы в городах, которые он посещал. Он знал, как обращаться к ним и с ними. Как смешить их. Когда поцеловать, обнять, сунуть руку под юбку. Но никто из них не смог выжать из его сознания Деби. То грудь была мягкой, то слишком маленькой, то слишком скучной. Идиот, пытался Ахав убедить себя, кто может поверить, что тоска по женщине зависит от величины и формы груди единственной и незаменимой?

Он проживал в одной из гостиниц в западной части этого огромного города. Из окна его комнаты виден был остров и дворец, и он по ночам смеялся с мимолетными товарищами за кружкой пива. Решение созрело: после Йом Акипурим он едет с друзьями-болгарами в их страну. Там, в стране людей, живущих в северных лесах, он попытается найти покой в объятиях девушек, которых поставят ему его новые друзья по немыслимо дешевым ценам. Они отведут от него колдовство приворожившей к себе Деби. Так обещали ему друзья-болгары. Так он и сделает. Пусть лишь пройдет день отпущения грехов – Йом Акипурим, и он отправится к этим девицам. Сердце его билось с новой силой, когда он предвкушал будущие наслаждения. Когда сердце билось так сильно, временами Деби исчезала. Но ненадолго. Вернее, на миг. Ой, Деби, Деби! – кричал громко Ахав в голос, который не слышен был наружу, но гремел в стенах его комнаты.

Глава семьдесят седьмая

Новый год – Рош а-Шана.

Деби шла по влажной тропинке, которую проторили в траве коровы и козы. Дошла до небольшой долины, по которой, поблескивая, тёк ручей. Там был небольшой серый утес, на котором она любила сидеть и смотреть на текущие воды, медленно движущиеся в гуще растительности, обозначающей берега.

Гуси усиленно жевали все, что для них было съедобно, плавно плывя по водам между кустами и листьями на поверхности ручья. Погружали головы глубоко под поверхность и извлекали их удивительно сухими. Маленькие едва видимые среди перьев их глазки выражали радость тому, что оказывалось в их клювах.

Были там белые и серые гуси с полосой на верхней части шеи и на голове. И был там один гусь, абсолютно белый. Только на голове его и на крыльях были едва заметные серые пятна.

Как было принято считать в тех местах проживания, это был любимец, необычный гусь.

Деби с удивлением следила за ним, как он ест, плывет по воде между растительностью, а затем появляется там, где течение ясно видно и уже не обозначено кустами растений. Она огорчилась, когда он стал удаляться вверх по течению, исчез из поля ее зрения.

Она спустилась в лодку, скрытую между травами берега. Воды проникли внутрь лодки, ибо давным-давно ею не пользовались. Уселась, но тут же вскочила, ибо не было видно петляющего течения ручья, столь приятного ее взгляду.

Тут она увидела, что к рубахе и штанам ее прицепилось множество маленьких семян с кустов. Стала она их счищать. Безмятежность ее испарилась. Лодку надо потянуть на более сухое место. Тут она еще заметила, что репейники пристали к шнуркам ее обуви.

Она заставила себя не думать об этих мелких неприятностях, и вообще ни о чем не думать, а лишь следить за течением ручья, извивающегося по-зме-иному среди земли. Смотреть на вербы и старый тополь, растущий на берегу.

Заросли красного колючего кустарника топорщились в месте, где были стоячие воды, и большое скопление листьев водяных растений, серых и длинных, покачивалось на поверхности вод. В том месте, где плавали гуси, посреди ручья был небольшой островок, на котором, подобно вазону, вздымался фонтан тех же длинных и серых листьев.

Деби растянулась на спине, наблюдая небо и облака, то заслоняющие, то освобождающие солнце. Она расколола орех и съела свежую ореховую мякоть.

Солнце приятно грело, и Деби пожалела, что не оделась более легко. Поверьте мне, я бы тоже был огорчен, если был бы с нею рядом. Чуть выше, на берегу был виден их дом. Куры клевали отбросы, выброшенные за дом. Надо убрать эти отбросы, выпрямить забор. Она сорвала увядший желтый цветок, растерла его, пока не почувствовала запах. Рядом с нею рос белый цветок, тоже издающий острый запах. Гуси вернулись. За спиной Деби стояла большая плакучая ива, выросшая на берегу обширного пруда, с одной стороны которого высилась стена серых скал, с другой стороны – высокие травы. Длинный утес вдавался в воды. Около него любили купаться летом. Воды там были глубокими. Теперь было холодно, и там лишь окунались.

Деби вздохнула, встала и потащила лодку, чтобы вычерпать из нее воду.

Слышались голоса гусей. Кружился огромный цветастый петухе перьями на лапах, курица прыгнула в кусты малины. Мелкий кислый виноград висел на лозах. Зеленая пленка покрывала стоячие воды. Множество жужжащих пчел летало вокруг.

Приближается Йом а-Кипурим, и нет у нее ответа, правильно ли она поступила, отказав Ахаву. Согрешил ли он, и должен покаяться перед нею. И где он сейчас?

Вот глупец, теперь она нуждается в нем. Именно, в эти минуты она могла бы говорить с ним, но его нет.

Эти и Дуди счастливы, как пара цдиотов. Покрасили свой дом в зеленый цвет, тот самый грубый зеленый, что Караваджо предпочел откусить себе правую руку, но не пользоваться им. Эти ждет ребенка, животик у нее округлился.

Это что, не сердит? Не щемит у нее сердце?

Когда явился граф со своими людьми, Эти испугалась: заберут у меня Дуди.

Но Дуди показал графу место, где погребли женщин, место, где похитили детей, сопровождал графа во всем его походе, схватках и поисках, через четыре месяца вернулся к своей Эти и нашел ее с большим животом.

И еще показал Дуди графу нечто интересное в одном из ульев, изумившее графа.

Так получилось, что граф оставил Дуди, и не повез его в Итиль на суд. Главным образом, за его храбрость в схватках и поисках, и, конечно, учитывая просьбы Гади и Малки, цитировавших из Священного Писания о женихе, говорящих об исполнении заповеди проживания на границе и обещающих сделать все, что будет решено на суде в отношении Дуди.

Но многое было связано с теми медовыми халами, испеченными в форме маген-давида, которые сделал Дуди к удивлению самого Гади. Граф взял эти медовые халы, чтобы поднести Кагану в Итиле.

Ну, где же ты, Ахав? думала Деби. Он остался в ее памяти, как жесткая складка в шелку. И она временами тосковала по нему по-настоящему.

Да, Ахав.

Глава семьдесят восьмая

В это время Ахав был в Итиле. Шлялся по далеким от центра улицам, посещал столовые у второстепенных мостов. Слушал уличных музыкантов, завывающий оркестр флейтистов. Часами играл в игральных залах. Кричал в закоулках: «Не могу, не могу!» Продал нож с украшенной гвоздями рукояткой. Но сабля и кинжал были при нём.

Итак, Ахав в Итиле, Ханаан – в ешиве, в инвалидной коляске. Мы знаем, где Дуди: наслаждается жизнью. В Итиле также Гедалияу, Тувияу, Пасал и Тита.

Суд назначен на начало месяца Хешван, после праздников. Граф вернулся в свой дворец, к жене, а парни переданы в полицию. Их предупредили, что они должны каждый вечер являться на ночевку в лагерь, находящийся в центре города, но в течение дня могут гулять и знакомиться со столицей.

Путеводитель по Итилю

Итиль – один из самых больших, богатых, красивых и культурных городов в мире тех времен.

Так описывает этот город в «Истории мира» атлас «Тайме»:

На северо-западном краю европейско-азиатской степи расположена была империя Хазария. Это была самая высококультурная империя, которую знали эти края после падения скифского царства в третьем веке до новой эры. Хазары, которые обратились в иудаизм, примерно, в 740 году новой эры, владели огромным пространством, доходившим на западе до Самбата(позже – Киева), на юге – до Херсона и полуострова Крым. Итиль, столица империи, с большим населением и культурой, была одним из самых больших центров торговли в тот период».

Этот красивый город утопает в прудах водяных индийских ирисов. В этих водах снуют золотые рыбки. Более сорока видов. Город окружен рисовыми полями и ухоженными каналами, и располагается в дельте реки Итиль, впадающей в Хазарское море.

Река течёт с севера и разделяется на подходе к Итилю. На семидесяти одном разветвлении реки раскинулся город, и следует это помнить, гуляя по Итилю. Формой город представляет равносторонний треугольник. Основанием треугольника является берег Хазарского моря. Вершиной, на севере, – невероятная по широте, полноводная река, потрясающая любое воображение (ныне эта река называется – Волга). Кроме разветвленной дельты, от вершины и до моря, по середине города проходит главное течение, и в центре этого русла – остров. На нем – дворец, построенный из камня и кирпичей, царский дворец. Множество флагов с изображением анемонов и маген-давидов развивается над его стенами и башнями, над десятками пристроек и шатров, над кораблями, садами и виноградниками.

Этот рисунок, по сути, простая и точная карта города. Упрощенная схема этой карты является символом города. Граф Итиля носил его как эмблему на щите, в перевернутом виде, так что юг находился наверху, явно еврейский взгляд на мир. Эмблему города сверху украшал маген-давид, как мы видим на рисунке.

Эта же эмблема была на форме полицейских Итиля и на их меховых шапках.

Иногда окрашивали правую половину треугольника в синий цвет, как символ лета, а левую половину – в красный цвет. Иногда точку – остров – окрашивали в желтый – цвет иудеев.

Зимой цвета менялись.

Восточная правая половина обретала синий цвет. Здесь жили не евреи. Поэтому евреям был туда вход запрещен.

В зимнем квартале города, который считался чисто еврейским, находилось большинство важных зданий. Во дворце Книги проверяли – соответствует ли каждое произведение трем правилам: язык должен быть простым и в то же время возвышенным; рифмы должны быть взвешенными, легко произносимыми; описание зла и страдания должно быть уравновешено сдержанностью. Книга не утверждалась, если нарушалась уравновешенность в описаниях, и автора посылали на работу конюхом в огромных общественных конюшнях города.

Там же находился центр по изучению демонов. Туда должны еще зайти наши парни. Там собраны были все сообщения о бесах, их жизни, способах, которыми побеждали, и путях, которыми следует бороться с теми из них, кто еще остался.

Главная ешива, Центральный Дом правосудия, Институт истории войн, оружейный склад, где хранилось парадное и боевое, трофейное и детское оружие, – всё это находилось в этой еврейской части города.

Чтобы пройти в любую часть города, надо было пересечь тридцать пять речек, ручьев и каналов. Для этого построено было множество мостов. Деревянные мосты были разрисованы и разукрашены цветами, главным образом, цикламенами и анемонами, но и виноградными лозами.

В западной, левой части жили не евреи Там они находились летом, с праздника Пейсах до праздника Хануки, затем они переходили на правую сторону. Было и там множество евреев, но те, кто не был евреем, могли находиться только там. Тридцать небольших мечетей находились в этой части города, также языческие храмы с пугающими идолами викингов, македонские церкви с крестами.

Совершим несколько туристических прогулок по городу. Началом нашей экскурсии будет Лодочный мост восточнее Дворцового острова. Отсюда идут экскурсии евреев. Для чужестранцев экскурсии начинаются от причала на западном берегу реки, напротив Дворцового острова.

Первый маршрут: Дворец

Если мы стоим у Лодочного моста, нам виден, по ту сторону реки, по прямой линии, Дворец со всеми своими башнями и флагами, единственный в Хазарии построенный из камня, и даже царю запрещено строить еще один каменный Дворец. Даже отражение его в воде запрещено.

Строительство Дворца завершено было тридцать лет назад до событий этой книги, и связано было с особой историей. Царь Хазарии Аарон Второй должен был обвенчаться с дочерью кесаря Византии Дориа. Это после того, как дочь Кагана стала женой кесаря.

Когда прогуливались царь Хазарии и кесарь Византии по Константинополю по огромному дворцу, высящемуся на мраморных колоннах, и церкви Айя-София непомерной величины, предложил кесарь Аарону построить каменный дворец для молодой пары.

Аарон ответил ему: «Ты ведь знаешь наши законы. Запрещено евреям в диаспоре жить в постоянных строениях. Как же я буду жить в каменном дворце? Это всё равно, что я утратил веру в то, что в следующем году буду царствовать, под призрением Всевышнего, в Иерусалиме. Это как любящий изменяет возлюбленной».

«Ладно», – сказал ему кесарь Византии и не добавил ни слова. Но желание построить такой дворец внедрилось в сознание Аарона. Сошли они вдвоем к морю, и поплыли на лодке от Золотого Рога до Босфора, и все время вставали перед ними на холмах каменные дворцы кесаря.

И тогда сказал кесарь Византии царю Хазарии, ударив позолоченным веслом по переливающимся искрами водам: «А если я построю такой дворец и подарю своей дочери-принцессе, ты не придешь ночевать туда?»

Эти шутки нам знакомы, как были знакомы и царю Хазарии, и он сказал: «Я не смогу принять такой подарок».

«Я сдам его в тебе внаём. Он не будет принадлежать тебе»

«Нет, – сказал иудейский царь, – не может царь гигантской иудейской империи жить в съемном дворце кесаря Македонии»?

Молчал кесарь Византии, про себя согласившись с тем, что дочь его будет жить во дворце из дерева и шелка, который, следует сказать, тоже был чудом – самым большим дворцом в мире из шелка. И жаль, что тайна строительства дворцов из шелка исчезла из мира, настолько они были прекрасны.

Но тяга к каменному дворцу была сильной, и даже возникла во сне царя Хазарии. Утром он вошел к христианскому кесарю и сказал: «Есть у меня ответ. Ты построишь дворец, но в конце строительства нарушишь твой союз со мной, нападешь на народы и царей, находящихся под нашей властью. Возьмешь города, в которых живут туркмены, подчиняющиеся Хазарии. А я в ответ захвачу дворец, и буду держать его, как залог на случай, если ты пожелаешь захватить еще какой-нибудь находящийся под нашей властью народец».

Трудно было кесарю согласиться с таким предложением, но он очень любил свою дочь, да и Аарона Второго обожал с юношеских их лет, когда они прогуливались по стенам Константинополя, и потому согласился. Так и было. Погибло триста турецких бойцов из народов, входящих в южный союз с Хазарией, и сорок восемь византийских солдат, охранявших на смерть дворец во имя своего кесаря и разжеванных внезапной свирепой атакой хазар. Все охранники дворца были убиты, ибо не хотели сдаваться в плен.

И в захваченном дворце обосновались Каганы. И вернулся мир между иудейским царем и римским кесарем навечно.

Проходя через Лодочный мост, мы минуем почетный караул в парадных формах с длинными штыками, и кажется чудом, как солдаты держат их ровно. Широкие и сверкающие лезвия штыков, покрытые серебром, похожи на крылья летучей мыши. На кончиках штыков выгравирован знак маген-давида. Известно явление: заходящее солнце зеркально отражается в плоскости штыков, и все думают, что на кончиках штыков висят маленькие фонарики. Детям рассказывают, что это фабрика, на которой производят лучи звезд. Если с вами дети, расскажите им об этом, и вы услышите их счастливый смех.

Вы проходите мимо солдат, лица которых недвижны, как лица чучел, и входите через белокаменные ворота. Обратите внимание на надпись на иврите поверх ворот: «Спросите меня о здоровье воспитательницы». Намек на сказание мудрецов благословенной памяти о царе, его сыновьях и их воспитательнице. Каждый раз, спрашивая о здоровье сыновей, царь говорил: «Спросите меня о здоровье воспитательницы». Так, говорится во дворе царей Хазарии, они выращивают сыновей Всевышнего, сыновей Израиля. И Всевышний спрашивает о здравии сыновей и здравии царя.

Сейчас мы входим в сады, окружающие дворец. Сад водяных растений наиболее обширен. В нем – водопады, бьющие из земли источники, ручьи, озерца и болотца. Различного вида лягушки проживают в скрытых пещерах и водоворотах. Здесь самая крупная в мире коллекция водяной растительности.

После прогулки по саду, мы входим во дворец, вернее, в обширные входные апартаменты, ибо большая часть дворца закрыта для посетителей, но можно подняться по 212 ступеням на южную башню, откуда открывается широкая удивительная панорама Хазарского моря. С верхней площадки видна река, сторожевые башни, легкие корабли из царской флотилии, гуси и лебеди на водах, и четыре черных военных корабля при полном вооружении. Панорама меняется с погодой, но не отказывайтесь подняться на башню даже в дождь. Лично, я люблю наблюдать за выводками гусей, плывущими по водам в дождь.

С башни хорошо видны обе половины города, большие синагоги, кажущиеся парящими над крышами. Особая форма у хазарских синагог, с множеством крыш, напоминает пагоды. Отсюда возникает образ бабочки, когда смотришь на ландшафт крыш города, как поётся в песне «В бурю по дороге в Итиль».

Спустимся с башни и пойдем налево, обогнем дворец с западной его стороны. Увидим толстые стены, за которыми находятся здания государственной казны, и в них хранятся золотые слитки, захваченные у царей и тех, кто нападал на Хазарию и был побежден. Там же хранятся подарки и дары из Индии и Китая, подношения поверженных из Швеции и Готланда, подносы, как знаки союзов, из Византии и Рима, от властителей Багдада и Сирии. Слух о золотом семисвечнике из Иерусалимского Храма, хранящемся здесь, быть может, и красив, но неверен, и Каганы каждый раз снова это подчеркивают. Многое бы дали цари Хазарии, чтобы обрести этот семисвечник, но до сих пор им это так и не удалось. Тут хранится также большая коллекция серебряных монет Бар-Кохбы в огромном сундуке, который был привезен в Хазарию перед самим обращением в иудаизм, в 774 году новой эры. С тех пор каждый Каган в детстве приводится сюда девятого Авва, в день разрушения Храма, сидит целый день в одном из холодных помещении казны, где хранится сундук, учится различать монеты и рисунок Храма, вычеканенный на них.

Затем мы проходим мимо обезьяньего питомника. Кто приходит с детьми, может купить лепешки, чтобы покормить животных. Приходим к ровной, покрытой травой и низкими кустами площадке. Между кустами можно увидеть следы траншей и каналов, остатки фундамента здания, которое здесь стояло в прошлом. Это место дворца Кагана до того, как он стал иудеем.

Как известно, у Кагана, по традиции хазар, было 25 жен, все принцессы-дочери соседних царей, и несколько наложниц, отобранных среди самых красивых служанок. Когда Каган решил принять иудаизм, это была первая его проблема. Как он откажется от всех этих наслаждений? От любви, близости, постельных бесед? По иудейским законам разрешено иметь четырехжен и столько же наложниц, но в скрижалях говорится – «Не желай жены ближнего твоего», «Не прелюбодействуй». А у одного из властителей викингов было три тысячи наложниц. Но хазарам было ясно еще тогда, когда идолы были укоренены в их душах, что так больше нельзя, что нечто беспутное, некая порча во всем этом, хотя трудно это выразить.

С началом обращения в иудейство стало еще более ясно, что еврейский царь должен проявлять больше сдержанности – и в кровопролитии, и в пьянстве, и в овладении женщинами в бессознательном состоянии от пития.

И царь колебался, зная, что не в силах отказаться от пристрастия к девушкам. Однажды он гулял по полям. Это было летом, в лагере Ашерандар, вне столицы. Он остановился поесть в какой-то харчевне. И тут внезапно подошла к нему вся сияющая, улыбающаяся, быстрая, как гроза, девушка. Светлые ее волосы цвета червонного золота, казалось, лучились изнутри. И она сказала: «Уважаемый повелитель, царь наш, я хотела только сказать вам, что я ваша поклонница. Дома я вычеканила на медной доске ваш портрет, и староста деревни повесил его в шалаше нашего сельского оркестра».

Такие девушки обращались к царю во всех местах. Глупости. Приходили и исчезали. Улыбка, благодарность, и всё. Но тут было по-иному. Он не мог понять почему. Может, потому, что в первый миг, когда он увидел ее, она была похожа до изумления на девушку, которую он желал до боли, но не мог этого сделать, ибо она была дочерью одного из его офицеров. Садись, сказал он. Она присела напротив него, на обломке скалы, и они болтали о чем-то незначительном. Не поверите, она торопилась. Кто-то ее ожидал.

«Приходи ко мне в лагерь», – сказал ей царь, прощаясь.

Она явилась через неделю.

Вошел охранник и сказал: «У ворот стоит девушка. Говорит, что вы пригласили ее. Зовут ее Бина».

«Пусть зайдет после обеда, в половине пятого. Дам ей час на встречу».

Бина опечалилась. В назначенное время зашла к нему. Сидели они друг напротив друга и беседовали. Как получилось, что беседа их длилась столько времени? Три часа. Он попытался в какой-то миг ее поцеловать. Встал и сказал: «Я поцелую тебя на память».

Она приняла поцелуй со спокойной улыбкой.

«Это поцелуй на память?» – спросила она и попросила не продолжать, ибо она не сможет снова прийти.

Он продолжил, и она снова пришла. Прежде, чем он понял, что произошло, влюбился в нее Каган так, что ему опостылели все остальные девушки. Это было чувство, незнакомое Кагану, имевшему стольких женщин, влюблявшемуся и любимому.

Она работала на семейном предприятии по выделке фанеры, а Каган только и ждал очередной с ней встречи. Ни разу с ней не переспал, ибо она была девственницей. Но что-то в том, как они получали наслаждение, было для него загадкой: оказывается, он ничего не понимал в любовных делах.

И она, можно сказать, еще почти девочка, знает об этом намного больше, и хочет намного больше, а он не знает, как ей все это дать. И чем больше углублялась загадка, тем сильнее становилась любовь, заполняя каждый миг дня и ночи. Так, что сократить число наложниц и жен до минимума не было для него проблемой. Новые каганы после него, родившиеся иудеями, уже ни от чего не должны были отказываться.

В дни, описываемые в книге, цари Хазарии имеют двух-трех жен. Но среди них лишь одна является царицей, и сыновья ее являются наследниками царского трона. Живет она во дворце, и величают ее – Катун. Этот титул, равный Кагану, – существует с древних времен, когда хазары еще не были иудеями, и она была первой женой из двадцати пяти.

Другие жены Кагана выходят за него замуж по политическим причинам. Они более пожилые по возрасту, живут в отдельных дворцах – в Самандаре, Шаркиле или на Крымском полуострове, в знаменитом дворце с аллеями пальм и субтропическим садом. Если видят душевного друга, когда царь далеко, они вовсе не воздерживаются. И даже если это просто друг, а не душевный, тоже не воздерживаются. Мудрая Катун умеет беспокоиться об этих друзьях жён.

Ну, а сам царь? Не случается, что и он кого-нибудь встречает? Как тогда встретил Каган Бину? Бывает, но и с этим справляются. То, что скрыто, – скрыто, то, что известно, – известно. Всё зависит от характера, тонкости души, любви к жене каждого Кагана.

Дворца уже нет, только сохранилось место, но атмосфера здесь насыщена тайнами, воспламеняющими воображение о тех девушках, принадлежавших своим господам, и это привлекает каждого посетителя города.

И так пишет Якут, один из мусульманских географов:

«У царя Хазарии по закону двадцать пять жён, и каждая из них дочь царя соседней с Хазарией страны. И он берет их, желают ли они или сопротивляются. Есть у него еще шестьдесят наложниц из служанок, и все – красавицы. И каждая из жен и наложниц живет в особом дворце, представляющем круглый шатер, перекрытый еще более большим плоским шатром. У каждой из них евнух из племени печенегов. Он охраняет ее. Когда царь желает очередную из жён, он звонит в колокольчик, на котором написано имя той, кого он вызывает. У каждого колокольчика свой звук и, услышав его, евнух в мгновение ока приводит ее к царю в постель. И ждет евнух у входа круглого шатра царя, и после его посещения, евнух с той же быстротой уводит жену или наложницу, и они исчезают до того, как царь откроет глаза ото сна».

Здесь, у этих развалин завершается посещение дворца. Время после полудня, и если вы посетили достаточно мест, можете войти помолиться в синагогу для посетителей города и солдат, по ту сторону реки. Пообедать вы можете в одной из харчевен над рекой, где подают рис и рыбу.

Можно взять с собой книгу о царях Хазарии до их обращения в иудаизм, о темных днях, когда царь считался живым богом, и солдаты верили в то, что его божественная сила принесет им победу. Удовольствие читать эту книгу, глядя на царский дворец.

«Посланное царем в бой воинство, не имеет права отступать ни по какой причине, ибо каждый отступивший будет казнен. Полководцев и командиров, приведших к поражению, вместе с их женами и детьми, царь дарит в рабство людям толпы, включая все имущество, скот, мебель, оружие и жилье. Иногда он рассекает мечом кого-либо из них пополам, а то и на четыре части, иногда смягчается, и посылает их конюшими».

Хорошо ныне вспоминать эти жестокие дни, когда иудаизм запрещает такие страшные наказания. Как известно, смертная казнь стала редким явлением в Хазарии с тех пор, как царь Хазарии Овадия собрал мудрецов Израиля, дал им золота и серебра и попросил их прокомментировать двадцать четыре священных книги, и Мишну, и Талмуд, и все обновления молитв хазанами».

Достаточно почитали? Идите в гостиницу на прохладном ветру вечернего Итиля, и, может быть, побалуете себя стаканом сливовицы или сладостями, пахнущими розой, которые продаются в лавочках, освещаемых покачивающимися над входом бумажными фонариками.

День второй: от дворца в международный квартал

Мы ознакомились с центром город и Дворцом Кагана. Чтобы посетить многонациональный или, как здесь говорят, «международный» квартал, просто пересеките мосты на восток и идите вдоль реки на север или на юг, в зависимости от места вашего нахождения, пока не окажетесь напротив Дворца. Если вы приходите со стороны еврейского квартала, вам придется пересечь реку на пароме.

Идем от Дворца на восток. Перейдя по мосту ручей, мы окажемся на возвышении, в саду, где гуляют пятнистые олени редкой индусской породы.

После сада мост ведет через красную реку – результат наносов. Знак по цвету вод сопровождает все мосты над этим притоком, а число означает расстояние места от главного Дворца. «Международный» квартал делится на части, и в каждой живет другое национальное меньшинство – мусульмане, византийцы. Район проживания византийцев еще называют «Македонским», или «Римским», или «Красным».

Конечно, в каждом квартале население смешанное, и евреи живут и там. Есть там 30 мечетей, но сами кварталы невелики. Посетим лишь одну самую большую мечеть, известную, как «мечеть без башни».

С этим связана знаменитая история: в дни царя Элияу мусульмане нанесли ущерб синагоге в Багдаде. Услышав об этом, царь Элияу разгневался и потребовал от халифа Багдада наказать преступников. Но в суде из их уст слышны были лишь оскорбления в адрес евреев, и судья их освободил, почти с похвалой. Муэдзины мечети в Итиле возвестили о результатах суда всем жителям города, как пример силы ислама.

Тогда царь Элияу велел снести башню с мечети, а муэдзинов казнить.

Процитируем снова Якута: «Когда царю Хазарии в 210 году стало известно, что мусульмане разрушили синагогу в Дер Аль-Бабунаж, он приказал снести башню мечети в Итиле, что и было сделано. Вестники – муэдзины были казнены. И царь сказал: «Если бы я не полагал и не боялся, что разрушат все синагоги в стране ислама, я бы полностью разрушил мечеть».

Возникшая вражда между халифатом и иудейской империей была быстро погашена, но башня не восстановлена до сих пор. «Пусть это будет показательным уроком», – говорил Каган во дворце своим подчиненным каждый раз, когда подавалось прощение о восстановлении башни.

В мечети стены расписаны стайками рыбок. Стоит посмотреть.

Пойдем дальше по городу. В квартале викингов осмотрим гигантские столбы из дерева, олицетворяющие идолов. В лавках индусов и китайцев полюбуемся удивительными по раскраске тканями. На рынке рабов увидим красавиц женщин и сильнейших из мужчин. На этих улицах мы также увидим обладателей как бы мертвых и узких глаз, прибывших сюда из далеких восточных краёв, которые могут продать вам заговорные знаки от дурных снов.

Район проживания печенегов самый дикий в Итиле. Там можно выпить невероятно крепкие напитки, сидя в таких темных комнатах, что зажженная свеча лишь немного придает желтизну этой тьме. Можно наблюдать бои между бабуинами и тиграми, между женщинами, убивающими медведей деревянными ладонями, которые после многих лет тренировки превратились в смертельное оружие, за мужчинами, спокойно погружающими руку в огонь и при этом рассказывающими анекдоты. И еще есть представления людей с крепкими желудками или испорченным вкусом.

Еще привлекает «Гостиница хазара». Это, по сути, восемь комнат из дерева, скрепленных друг с другом. Часть их предназначена для ночевок приезжих, кровать для каждого. Но есть и роскошно обставленные комнаты, в которых можно увидеть всякие памятки, оставленные знаменитыми путешественниками. Гарун-Аль-Рашид и Шехеразада гостили здесь инкогнито, под маской продавцов клея, Конан-варвар оставил на память знак змея, который висел на груди убитого им великого колдуна. Есть и другие имена, которые ничего не могут сказать ни читателям этой книги, ни ее автору.

Около этой гостиницы стоят стулья и столы. Можно посидеть и отдохнуть. Вы достаточно посмотрели в этот день. Пора и отведать что-нибудь необычное. Только намекните официанту, и он мгновенно вас обслужит.

Блюда здесь намного дешевле, чем в других местах, и при этом намного вкуснее. Конечно, здесь еда некошерная. Придется есть вегетарианскую пищу. Еда подается в хлебных тарелках. Когда соус и приправы впитываются в них, они становятся очень вкусными, и их можно есть, закончив само блюдо. Я ел там капусту трех цветов – белую, зеленую и желтую. И милая супруга моя, которая, обычно отказывается заказывать еду, съела порцию грибов, сваренных в яйце и в редком сорте жира. Сжевал я также и тарелки. Такой еды я больше нигде не встречал.

День третий: парки, аллеи, библиотека и Оружейная палата

Третий день следует начать экскурсией в карете, ибо нужно ехать далеко, до окраины города.

Заранее договоритесь о цене и отметьте, что она включает и проезд через Царские аллеи и парки, а возвращение – через библиотеку и Оружейную палату.

Есть и более короткие пути к Царским паркам без посещения аллей. Извозчики в частном порядке обслужат вас без посещения аллей или покажут лишь начало аллеи с шестьюдесятью шестью сортами цитрусовых деревьев.

Итак, вы взобрались с женой в карету, кучер натягивает вожжи и ударяет палкой по жирному заду лошади. Чем больше вы удаляетесь от реки и дворца, тем меньше становится теснота строений, высокие деревья растут между домами, уменьшается число мостов. С каждой стороны города тридцать пять разветвлений реки текут в море. На первых десяти площадях между потоками строительство очень плотное и земля дорога. За этими потоками строительство резко уменьшается, и дома выглядят намного менее роскошными. Почти нет учреждений, тем более – важных. «Шатры письма» – так называют учебные заведения, здесь весьма скромны, дворы их запущены.

На семи самых отдаленных от центра протоках видно, что небрежно следят за берегами и водами, нет стен и насыпей по берегам, нет причалов, весь ландшафт здесь более близок к природе. Может, чересчур дик или чересчур запущен. Зависит от взгляда. Здесь бывают небольшие наводнения весной.

Между тридцать пятым и тридцать шестым потоком находятся великолепные Царские сады.

(Извините, ремарка автора. Точное описание аллей и всех их чудес, особых сортов деревьев, называемых «стеклянными», исчезло. Потеряно описание мрамора, украшавшего парки, но известно, что были целые парки мрамора, и были целые разделы четырех сортов растений к празднику Суккот – лулавов – нераскрывшихся пальмовых ветвей, шестидесяти шести сортов этрогов – особо выращиваемых лимонов, и у каждого свое благословение. Был и отдельных парк плакучих верб. Восемьсот сортов роз и мирта посажены были вдоль берегов. Пытались, и надо сказать, весьма успешно создать Райский сад. Все это прекрасно, но не этим, вернее, не только этим были знамениты парки и аллеи. И не для этого мы послали вас туда вкарете. Но что делать? Сколько я не искал, так и не мог найти того, что стерто, ушло в разруху и забвение.

Все же осталось, благодаренье Богу, последнее описание, некое приложение к этому путеводителю по паркам и аллеям.

И это – кладбище клеток.

Опишем его, пока и оно не исчезло с лица земли.

Кладбище клеток

После обеда, когда воздух пропитан запахами нарциссов, анемонов и цикламенов, которые цветут круглый год, поедем в обратный путь. Но прежде разрешите вам предложить менее знакомый для туристов угол в Царских садах и аллеях. Это кладбище, огражденное невысокими яблонями с большими плодами. Нет ворот. Через этот низкий забор, на уровне колен, можно перешагнуть, и там люди хоронят клетки, в которых проживали дорогие им животные и птицы.

Кладбище возникло случайно с погребением клетки соловья одной из принцесс дворца, дочери Кагана по имени Сара, у которой есть еще второе имя, как принято в царской семье. (В этом – семейном имени – буквы читаются в обратном порядке).

Умерший соловей был погребен во дворе круглого шатра. Но Сара все тосковала по птице, и всё поглядывала на пустую клетку, привезенную из Китая, в которой обитал соловей. Однажды утром она встала и поехала в Царские сады и аллеи с клеткой руках.

Погуляв, она остановилась, вырыла в земле яму своими руками принцессы, положила туда эту клетку с тонкими прутьями, засыпала землей, и на душе ее отлегло.

Каждую неделю она посещала могилку. Постепенно и другие люди начали хоронить там клетки любимых птиц, обезьян, тигров и белок. Один похоронил там футляр от флейты. Другой – клетку, в которой держал наложницу. Он любил эту буйную девицу, а она все время сбегала, пока он не построил для нее клетку. Оказавшись в ней, она успокоилась и сильно любила его. Забеременела и умерла при родах вместе с ребенком.

Рыдая, он приехал на это кладбище, вырыл огромную яму и захоронил там клетку. Люди ставили надгробья в память животных, даже если не было у них клеток. Хоронили и клетки, которые вышли из строя, а любимые животные были живы.

Если и вас есть клетка, по которой вы тоскуете, и сердце ваше сжимается при воспоминании о ней, вышедшей из строя, приходите сюда и хороните ее здесь, а затем посещайте ее могилу, горюйте, спрашивайте Бога, почему клетка так рано разрушилась.

Глава семьдесят девятая

Ахав оставил Итиль и уехал с друзьями болгарами в их страну. Они плыли на север, вверх по течению великой реки, насколько это было возможно. Затем, когда плавание стало весьма дорогим из-за малого количества пассажиров, пошли пешком.

Там, в лесах, у болгар, в землянках, сверху заваленных снегом, он прожил зиму. Пять девушек, одну за другой, приводили ему, но ни одна не сумела утолить его голод по Деби. Он продолжал кричать в ладони, я люблю ее!..

Первой была девушка, имя которой можно перевести на иврит как Сапир. Как все служанки-проститутки, она предложила приносить ему деньги от всех мужчин, с которыми спала в поле, на плантациях, в коровниках и свинарниках.

Красивые служанки получали свободу через год-два. Умелые – через три-четыре года. А потом могли спать допоздна.

Сапир было двадцать лет. Она была небольшого роста, поэтому ей можно было дать от силы двенадцать лет. Она не давала целовать себя в губы из боязни заразиться какой-нибудь болезнью, но в сексе была изощренна.

Он пытался пристроиться к ней сзади. Она стала на коленки, но ничего не получалось.

«Ты слишком высокий», – сказала она с дружеской усмешкой, и это было правдой.

«А как ты больше всего любишь?» – спросил он.

«Так», – сказала она и легла на спину, расставив ноги.

Он лег на нее. Она стонала, но мог ли Ахав знать, истинная ли это страсть или работа профессионалки?

Потом наступило расслабление. Они лежали в постели и просто беседовали. Откуда ты? Есть у тебя кто-то, кого ты любишь?

Она из южного села, из мадьяр, есть у нее любимый человек.

«Главное, что ты меня трахнул», – неожиданно с игривой грубостью сказала она, когда они уже прощались. Больше он с ней не никогда не встретился.

Может, она думала, что Ахав ее купит для себя? Может, стоило вернуть ее? Может, нет? Но хотел-то он Деби, даже если нельзя с ней переспать, только Деби.

Болгары рассказали ему об Этелик, длинноногой красотке. Он пошел к ней. Заплатил заранее. Она вышла к нему из избы, и вернулась к нему после того, как отдала деньги своему сутенеру. Она красива, сказал он про себя, увидев платье, которое, несомненно, казалось ей эротичным. У нее была гладкая кожа, волосы немного суховаты. Она разрешала целовать себя в губы. Он пытался с ней делать то, что не позволял себе с другими, и, конечно же, с Деби. Она ложилась на живот, и, кажется, ей нравилось то, что он делал. Но ему как-то быстро наскучило то, что он всегда мечтал сделать.

Зад у нее был упругим, но грудь мягкая, соски не возбуждали. Она с удовольствием брала в рот, и все же Ахаву казалось, что она где-то далеко, и делает всё автоматически. Кожа ее шеи была удивительна. Наслаждайся, наслаждайся, приказывал себе Ахав. И тут вырвалось у него: «Сейчас».

Она поняла, но все же была удивлена: ведь это был пик наслаждения. «Как? – спросила она. – Я или ты?» Готова была его оседлать.

Но он хотел не этого, он хотел быть активной стороной. Она легла. Мгновение сладко, думал он про себя, или пытался себя в этом убедить. Между нами, есть ли в этом что-то плохое? «Не болит?» – спросил он в самый разгар их слияния.

«Нет, нет. Хорошо» – сказала Этелик. Он старался поверить. Она обняла его длинными ногами. Это было подобно тому, как ребенок лежит в объятиях матери, и это было настоящее.

Закончив, он внезапно ощутил себя в глупом положении, и продолжил болтовню, стараясь еще что-либо взять у девицы. При всем при том, что он получил от нее всё, что хотел, ощущение было, что не получил ничего. И все же, она была умелой в высшей степени. Привет, Этелик. Спасибо тебе, я полюбил тебя, я скучаю по тебе, ты вообще помнишь меня, еврея Ахава? Согласись, необычного клиента?

Ничего не помогло в отношении Деби. Вздохи вырывались из глубин легких. Он стал специалистом по разговору со стенами: до чего я люблю тебя, Деби?

Ладно, сказали ему друзья-болгары у замерзшей реки, в тоскливых северных лесах, иди в это село. С бьющимся сердцем вошел в село, где должен был встретиться с одной особой. Он радовался этому сердцебиению: прекрасно, может, я забуду сейчас Деби.

В избушке ждали его две девицы. Он тут же удивился виду Ирис. У нее было нежное лицо, вид невинный и умный. Она улыбалась ему как давняя подруга. Он даже на миг подумал, что она еврейка, но она ею не была. Он был предельно вежлив, попросив вторую девицу покинуть их. Ирис вскочила со смехом. Она была необычной, нечего говорить. Другой, как говорится, уровень. Высший класс. Она целовала его в губы, впуская острый язычок ему в рот. И он делал все, чего она желала, но Деби не исчезла из его сердца, и ничего не изменилось. Где ты, Деби, до чего ты мне нужна-а-а-а, Деби.

Глава восьмидесятая

Ладно, оставим Ахава с его проститутками, идиотскими попытками решить свои проблемы и долгами. С его стихами в пятьдесят строк, которые он пишет на коже и украшает рисунками. С вздохами его и удивлением его друзей, говорящих сентенциями, как нужны двое, чтобы преодолеть боль любви, или: любовь нельзя делить, потому есть такие, которые ее умножают.

В то время, как Ахав спал с девицами в Болгарии, в Итиле начался суд над его товарищами.

Напоследок Ахав взял двух девиц. Но это было еще хуже, еще скучнее. Девицы разговаривали между собой. Пару раз даже смеялись, перешептывались, явно о нем, когда она заставил их лечь так, чтобы одна была на другой.

Когда он завершил с одной, она охватила его ногами, да так, что нельзя было вздохнуть. Может, и вправду она дошла до пика блаженства, но объятье это ногами подобно было клещам, составленным из мышц. Это было странно. Это было по-другому. Ведь каждая женщина – это другое. В этом было что-то особенное, и Ахав долго помнил это.

Суд в Итиле начался после праздников. В воскресенье, первое после праздника Симхат-Тора. Дело действительно длилось бесконечно, и надо было положить этому конец. Граф перестал гневаться на юношей. Ведь он и сам пытался бороться с бесом и столь огромными пространствами, но ничего не помогло. Но суд необходимо было провести. И судьей должен был быть сам Каган, ибо в обвинении фигурировал дьявол Самбатион.

Снова надели наручники Пасалу, Здалияу и Тувияу. Их провели через Лодочный мост в один из роскошных залов суда во Дворце.

Это огромное здание из белого камня заставило их застыть. С трепетом и страхом вошли они в зал заседания суда. И все оправдания, которые подготовили себе Шегдаяу и Тувияу, и всё их недовольство, и вся ирония мгновенно улетучились. Только некоторые вещи они старались не забыть и цедили сквозь зубы: вороны… викинги.

Вошел Каган, и у них затряслись коленки. Перед ними стоял, на расстоянии взгляда, великий властитель, царь. Йосеф. И в это с трудом верилось. Словно воздух в помещении наполнился светом. Лицо его выглядело строгим, крепким, одежда на нем была высшего класса. Он сел.

Говорил обвинитель. Он обвинял подсудимых в пренебрежении долгом, в том, что они оставили детей на произвол судьбы. Защитник начал свое выступление. В то утро он надел новый костюм, повязал любимый свой галстук, и окончательно решил то, что скажет. Он не говорил о преодолении подсудимыми всех трудностей дороги, а остановился, главным образом, на мощи беса, и косвенно напомнил царю, сколько делалось попыток избавиться от этого беса, и насколько запущена была проблема границы на западе. И затем сказал: «С Вашего разрешения, попрошу подсудимого под номером 1 описать бой, который он вёл с дикими викингами на северной границе».

Царь покачал головой в знак согласия. Пасал встал, не зная, как начать, но только защитник задал первый вопрос, и Пасал начал рассказывать о викингах, об их безобразно диком поведении: «С Вашего разрешения, Ваше величество, расскажу Вам, что мне поведал мэр города». И Пасал передал требование мэра укротить шведов, не дать им набраться сил. Настали там плохие времена, голод крестьян на песчаных землях, дождевой червь завелся в человеческой пище.

Царь разгневался на миг и прервал Пасала. Он, царь, знает положение, и нечего ему напоминать, и то, что видит мэр городка на границе, еще не полная картина сложных отношений с викингами.

«Вы правы, Ваше высочество, но я еще должен рассказать об одном, даже если это мне дорого обойдется». И Пасал рассказал ему о белых воронах, и о том, что с ними сделали здесь, в Итиле, до этого суда.

К удивлению Пасала, царь выслушал это с большим вниманием, глядя прямо в глаза рассказчика, время от времени кивая головой, – подтверждая, что это весьма для него важно.

«Было у нас немного времени между Йом а-Кипурим и этим судом, и мы вместе с воронами решили найти отца главы ешивы мудрецов городка Мурма. Когда мы были в Мурме, глава ешивы пытался всеми силами и мудростью снять проклятие с ворон, но безрезультатно. Ужасен был вид раввина, беседующего с высшими силами. Вороны не изменились и не вернулись в человеческий облик. Напутствуя нас, раввин сказал: «Когда придете в Итиль, идти с воронами в синагогу александрийцев. Найдите там отца моего, скажите, что я пытался бороться с колдовскими чарами, но они сильнее всего, что я знаю. Скажите ему, попросил нас глава ешивы из городка Мурма, и голос его дрожал, скажите ему, что сын его взывает к нему о помощи.

Мы вошли синагогу евреев Египта. Её сейчас ремонтируют, меняют часть досок, на которых рисунки поистерлись. Мы боялись, что не найдем отца главы ешивы, что он куда-то уехал на праздники. Но он был там, в учебном классе. Борода его бела, и на лысеющей голове – цветная ермолка. Он давно нас ожидал и выразил удивление, что мы так долго не являлись. Он открыл небольшой шкаф, где хранил книги и записи, камеи и разные сорта песка, чтобы преодолеть чары колдунов-викингов.

Вороны влетели к нему в открытое окно и сели перед ним. Они были очень усталыми и очень скучали по своим семьям. Он приготовил тесто из муки и яиц, раскатал его и разрезал на тонкие полосы.

Затем написал строки из Священного Писания на части этих макарон и покормил ими голубей, а затем их зарезал, и мясо их дал есть воронам, гладя их с большой любовью. Он посыпал их расправленные крылья священным песком из Иерусалима, Хеврона, Бейт-Эля, с горы Гаризим, горы Юваль, горы Кармель, горы Мерон, Газы, и начал молиться, в страхе перед Отцом на небесах. Слышались голоса, хоры, что-то странное было в их голосах, словно бы все певцы были слепы. Большой свет стоял в комнате, крики протеста на слабо различаемом шведском языке, хриплом, отчаявшемся.

Но все это не помогло. Вороны тряслись, головы их качались, хвосты искривились, но всё осталось по-старому. Старый раввин весь покрылся потом, и был почти на грани потери сознания. Затем сказал нам:

«Мне понадобится намного больше. Мне понадобится сам царь. Мне понадобятся десятки тысяч светил, миллионы свечей, факелов и телег, загруженных очищенным свинцом, который при зажигании пылает ослепительным светом. Для того, чтобы вороны опять превратились в людей и освободились от колдовства идолопоклонников, необходимо освещать в течение суток каждый уголок Хазарии. Каждый колодец до дна, каждая расселина или трещина в скале, каждая пещера в горах, каждая нора крота, шахта, подвал должны быть промыты этим светом. Только после того, как всё это в Хазарии будет освещено двадцать четыре часа, от восхода до заката, исчезнут колдовские силы идолопоклонников на севере, поклоняющихся тьме и зиме. Лишь тогда их одолеет сила слов Священного Писания и вороны станут теми, кем были раньше».

Мы обещали ему, Ваше высочество, что всё это передадим вам. Сможете ли вы осветить всю Хазарию и таким образом расколдовать ворон, которые пострадали из-за своей верности Хазарии, заплатив за это столь высокую цену?»

Рассказ этот потряс царя. Он был явно удручен.

Этим воспользовался защитник. Он, в общем-то, не сказал этого вслух, но царь понял, что не только эти юноши, лишенные опыта, не выполняют своего долга. Он – царь? Другими словами, есть еще кто-то, кто потерпел поражение в борьбе с малыми или великими силами.

Защитник лишь встал, запахнул свою зеленую мантию и попросил свидетелей – почтенных членов семьи Каплан, слуг царя и империи с первых ее дней, еще до того, как она приняла иудаизм. Они были среди первых, принявших иудаизм и способствовавших массовому обращению жителей империи в иудаизм.

«Да, да», – сказал царь, прервав защитника. Он хорошо знал семью Каплан и не нуждался в дополнительных объяснениях.

«Где еще трое?»

Этот вопрос висел всё время в судебном зале.

Главный следователь по этому делу встал, три раза поклонившись, сказал:

«Ваше высочество, один из них, по имени Ханан из семьи Леви, живущей в городе в восточных горах, остался в ешиве Мурма. Мы послали за ним, но у него парализованы обе ноги той же колдовской силой беса. Он сейчас занят учебой в ешиве, и раввин попросил оставить его до тех, пока не будет принято решение в отношении всей группы. Любому наказанию он подчинится».

«Да, да», – коротко сказал царь. У кого есть терпение ко всем этим осложнениям? Вот, одного парализовало, Господи, Боже мой.

«Еще один, по имени Дуди…»

«Не важно. Что с ним? Где он?»

«Он остался на хуторе пчеловодов в западной пустыне, Ваше высочество» – сказал главный следователь и снова отвесил поклон.

«Что значит, остался? Почему он не здесь?»

«С Вашего позволения, Ваше высочество, – сказал граф, встав с места и приблизившись к царю уверенными шагами, прикоснулся к его плечу. Он открыл голубую фарфоровую шкатулку, показав царю то, что внутри.

Тот взглянул и был поражен.

В шкатулке лежал маленький медовый пряник, состоящий как бы из двадцати четырех пчелиных клеток, но клетки были в форме шестиконечных маген-давидов. По бокам пряника они искривлялись, постепенно переходя в шестиугольники, но в центре ясно была видна шестиконечная форма клетки.

«Это потрясающе красиво», – сказал царь Йосеф. – Что это?»

И все раввины, все мудрецы, все советники, находившиеся в зале, приблизились и посмотрели на то, что так поразило царя могущественной империи, которого, как им было известно, не так легко было чем-то поразить. Даже писарь, ведущий запись судебного заседания, не выдержал и тоже подошел взглянуть. Передал ему царь шкатулку – осмотреть и приобщить к делу.

«Ваше высочество, – сказал граф царю, – этот парень по имени Дуди сумел вырастить пчелиный рой, который создал эти клетки в форме маген-давида. Как видите, есть еще много, что можно развить и благословить. Эти шестиконечные клетки создают там, где медовый пряник соединяется с клетками пчелиных маток. Это участок беспорядочного слияния клеток пряника. Хозяин пчельника Гади уверен, что в течение шести лет сможет вырастить пчелиный рой, который все клетки пряника или калача создаст в виде шестиконечных звезд. Он просил оставить Дуди. Я взвесил, обдумал и решил оставить. Можно отложить судебное решение на эти шесть лет. И если я совершил ошибку, Ваше высочество, готов понести любое наказание, которое вы мне назначите. Мы тут же привезем сюда Дуди».

«Нет, вы правильно решили, граф. Ну, а третий где?»

«Мы не знаем, – сказал начальник полиции, – Ахав исчез в дни праздника Пейсах 5621 года, и следы его пропали».

Глава восемьдесят первая

Какого наказания они заслуживают? – думал про себя царь Хазарии, ощущая себя подобно усику растения, который не нашел, за что зацепиться, и обвился вокруг самого себя. Что, в сущности, можно сделать? Понятно, что парни должны были исполнить свой долг, но что они смогли бы сделать против этого всесильного беса? Молоды. Не подготовлены. Без достаточных знаний. В этом отношении вина графа весьма тяжка. И даже если бы они были подготовлены, все равно были бы бессильны против этого дьявола.

Постановление суда и мера наказания, в общем-то, оформились у царя в тот же вечер. Но даже после того, как они забылись, в тот вечер настроение его было отвратительным. Он не спал всю ночь из-за истории с воронами. Он знал, что никто в мире не может противостоять бесовскому колдовству. Господи, сколько трудностей возникает в этом простом деле управления империей. Откуда они возникает, бесконечные эти трудности, и невозможно остановить их злокачественный рост?

Против большинства колдовских затей есть достаточно быстрые противоядия. К примеру, против потери имени, или колдовства старухи. Благословенной свадьбой или рождением ребенка отменяют проклятия такого рода. Но кто спасет ворон и вернет этим чудесным существам человеческое обличье. Царь вздыхал, так, что позванивал колокольчик, и евнухи вскакивали в тревоге, думая, что это царь зовет к себе женщину. Но уже не одно поколение прошло с тех пор, как звонки и их смысл были забыты, но их слабый отзвук остался в сознании евнухов, и они пытались истолковать неуловимые исчезающие звуки, и тоже не спали в ту ночь.

Утром царь встал с ощущением, какое бывает после того, как съешь капусту, политую испорченным уксусом. Одеваясь, он передал указание прислуге.

Он не вернется в судебный зал. Только один из царедворцев, молодой человек с гладким лицом, прочел с листа решение и наказание.

Виновата вся группа. Все будут наказаны. Трудиться им конюхами в общественных конюшнях всю их оставшуюся жизнь.

Ханан, у которого парализованы ноги, освобожден от наказания. Но если он чудом выздоровеет, понесет то же наказание. А пока пусть остается в ешиве и продолжает занятия.

Давид, выращивающий пчел, создающих клетки в виде шестиконечных звезд, получает отсрочку на шесть лет. И если он преуспеет и вырастит пчелиный рой, который сотворит калачи, полностью покрытые такими клетками, этим будет помилован.

Остальные, имена которых были преданы проклятию, получат новые имена: Пасал, Каплан и лысый Каплан. Они будут выполнять в конюшнях самые тяжкие работы до их последнего дня. Ахава следует поймать и совершить над ним правосудие.

Каждый из осужденных понимает, что наказание его будет отменено, если он отыщет детей, и будет бороться с бесом.

Речь властителя, с Божьей помощью, за исключением формулировок и подписи под судебным решением и мерой наказания, не были написаны на языке, который мы сегодня понимаем, а на языке хазарского правосудия, сложном с оборотами древнего хазарского языка. В таком документе каждая вторая строка должна была быть цитатой из Священного Писания. Цитаты эти должны соединяться в цепочку и быть связанными с разбираемым делом, ибо без такой связи цитаты эти тотчас же выделяются из текста, как подозрительный взгляд. Всю ночь работали специалисты по формулировкам и знатоки священного текста, чтобы выстроить судебное решение, и потому обвиняемые многого не поняли, только – главную суть. Наказание – это общественные работы на конюшнях. Но тем, которые продолжат борьбу с бесом и освободят детей, наказание будет отменено.

Тита этого не поняла, и вообще не поняла ничего. Она лишь потрясенно оглядывала окружающее ее великолепие. Влюбилась в царя и оставила прежнюю любовь к графу. Но не понимайте это превратно: она по-прежнему очень любила Пасала. Она удивлялась рассеянной его улыбке, обращенной к ней, и тому, как он прячет взгляд при произнесении приговора. На осужденных лились потоки милосердия членов семьи Каплан, размышляющих над тем, как найти для двух Капланов конюшню полегче. Можно при помощи связей сделать наказание более терпимым.

Всё это слышал Пасал, видя, как родственники обнимают Каплана и лысого Каплана, сострадают им и пожимают им руки.

Он обошел всю эту компанию, вообще не обращающую на него никакого внимания и подошел к Тите.

«Ну», – спросила Тита, и голос ее дрожал. Он была убеждена, что потеряла своего Песаха.

«Наказали нас работами в общественных конюшнях», – объяснил он ей.

Она все еще не поняла, но ясно было, что это не смертный приговор. Она уже знала, что у евреев нет смертной казни, но облегчение было огромным. Это чувство подобно тому, которое испытываешь, держа в руках визу в Соединенные Штаты, но уже после проверки паспортов, таможни, и негра, который спрашивает тебя, везешь ли ты какие-либо продукты.

«Ты едешь со мной? – спросил Титу Пасал, – мы сможем жить вместе. Теперь я возьму тебя в жены». Этим он дал ответ на давно мучающий ее вопрос и добавил: «Это не будет особенно прекрасная жизнь, будет недоставать многого, но мы управимся»

Будет недоставать, рассмешил он ее. Эти хазары не знают, как им хорошо, но Тита, вся Тита, знает насколько хорошо ей. И она крепко-крепко обняла Песаха, внезапно вспомнив его имя. Кошмар кончился.

Глава восемьдесят вторая

Ахав пробыл всю зиму в Болгарии. Добирался по снегу из села в село, и конь его иногда погружалась в сугробы по колено. Он проезжал между темными елями, слыша завывание волков, беспокоясь, что явно преувеличил это преодоление в одиночку таких расстояний. Однажды даже взобрался на громадный дуб, половина ствола которого и ветви были покрыты толстым зеленым слоем мха. Но волчья стая к нему не приблизилась, и он успел добраться до очередного села.

Пил Ахав горькие, щиплющие горло, напитки болгар и сходил с ума по Деби. Не переставал о ней думать даже на миг в бодрствовании. Удивлялся тому, как можно столько времени думать о ней. И особенно его сердило то, что он пытался отогнать мысли о ней попытками вспомнить мгновения, когда он целовал губы и ласкал грудь очередной женщины, отдававшейся ему, и ничего припомнить не мог. Так, собственно, чем он обладал, если даже не владел собственной памятью? Медленно-медленно он даже стал забывать лицо Деби, но тоска по ней его не оставляла.

Он ничего не знал о том, что происходило в Итиле. Ни о суде, ни о приговоре. Оба Каплана стараниями их двоюродных братьев были направлены в конюшни Крымского полуострова, около моря, между пальмами, которые произрастают там, в теплом климате. Это была обособленная, вблизи порта и города, маленькая конюшня, в которой было небольшое число лошадей, ослов и мулов. Ее построили на глинистом основании, и в ее фундаменте на счастье была заложен перевод одной из книг Священного Писания. Работа не была трудной – выгрести навоз и дать животным сена. Там оба Каплана познакомились с женщиной, традицией которой было прибирать к рукам всё, что вокруг есть, и она получала деньги от тех, которые платили, и разнообразила их еду не только жареными блюдами, но и изделиями из теста. Песах женился на Тите еще в Итиле, до отъезда. Отец главы ешивы в Мурме сам провел церемонию женитьбы. Ворон пока не спасли, и они остались во дворце по указанию царя, чтобы еще и еще делать попытки снять с них колдовство силами раввинов при царском дворе. Были привезены во дворец колдуны из дворца Багдадского халифа.

«Трудитесь неустанно», – сказал царь колдунам, раввинам, звездочетам, которые слетелись мгновение ока во дворец, услышав о том, какие деньги выделены царем на это дело. «Прислушивайтесь к вашим снам и все время ищите способ вернуть этих ворон на места их проживания, и в человеческом облике». Царь тяжело вздохнул и ушел в глубокой скорби, запахиваясь в свою мантию.

Песаха послали в небольшой город-порт на берегу Азовского моря. Это была огромная конюшня, в которой содержались битюги-тяжеловесы, и работа с ними забирала все силы. Недалеко от конюшни он построил из обрезков кожи и потрескавшихся досок шатер, где они жили с Титой, и к вечеру, после тяжкого рабочего дня, Песах возвращался в бессилии.

«Лучше иди искать детей», – сказала ему Тита в один из дней.

Он посмотрел на нее с большим удивлением. Что с тобой? Ведь ясно: если я пойду, то уж не вернусь. Ты останешься одна, дура. О чем ты говоришь? Что ты понимаешь? Все вокруг большие умники и великие герои. Для того ли я взял себе жену, бывшую служанкой и проституткой, извлек из груды дерьма и отчаяния, чтобы она начала меня учить – что делать и что не делать? Рука его так и чесалась дать ей затрещину. Она ожидала этого, но удар не последовал.

В конце концов, они обнялись в ту ночь, и он получил наслаждение и попытался забыть сказанное ею. Порции еды в ту неделю были совсем небольшими, ибо Песах был наказан за неряшливую чистку коней. Вдобавок он получил сильный ожог на левой руке от раскаленной подковы в кузнице. Ожог превратился в гнойную рану.

И Песах пытался найти успокоение в воспоминаниях о далеких чудных днях детства на песчаном берегу Хазарского моря, в припоминании рассказов на сон грядущий матери, особенно одного – о трех сестрах. В окошко их дома тайком подглядывал царь и услышал их беседу, сопровождаемую смехом. Каждая делилась своей мечтой. Одна сказала, что хотела бы выйти замуж за военачальника и странствовать с ним по крепостям, где много красивых всадников. Вторая сказала, что хотела бы выйти замуж за министра финансов и разъезжать с ним, занимаясь сбором налогов, и так удостоится большого богатства. Самая же молодая сказала:

«Зачем мне военачальник или министр финансов, почему бы мне не выбрать в мужья самого царя?»

И тогда все три сестры были препровождены во дворец. Старшую сестру царь отдал в жены военачальнику, среднюю – министру финансов, а младшей, красавице, сказал: «А ты, очаровывающая всех красавица, просила себе в мужья царя, вот я и прошу тебя стать моей женой и соучастницей в управлении страной».

С каким наслаждением вспоминал Песах голос матери, рассказывающей ему эту историю по вечерам.

Иди, иди на поиск детей, – говорила Тита про себя, – иди, иди, это твой шанс – жить. Даже если ты умрешь, ты останешься в моей памяти, и я буду ее хранить. Если останешься в этой конюшне, так или иначе умрешь через еще пару лет, ибо сердце твое окаменеет или разорвется. Мало еды, бессонница, лягание лошадей, солнце и колючки, зубная боль вконец изведут тебя. Особенно, укусы злого мула, которого как ни корми и не пои, и проявляй к нему доброту, он тебя все равно укусит в тот момент, когда ты зазеваешься, мстя тебе за свою мерзкую судьбу и за невозможность наслаждаться тем минимумом, который дал Бог каждой твари за её труд.

Но Песах уже не слышал этого. Сколько раз мы проигрываем, не слыша того, что произносится про себя. Сколько раз хочется биться головой о стену из-за того, что не слышал сказанного про себя. Жаль, что Песах не слышал того, что думала про себя Тита, какую тягу она испытывала к жизни общины, что удивляло ее саму, быть активной в еврейской жизни, совершать нечто великое, проявить мужество, и все это указывало ей направление пути в ее жизни.

Склоняется Тита в своем доме над бумагами, и ткет в своем воображении грандиозные планы. Сладким голосом приказывает несметным воинствам «Вперед и да осенит вас успех!». И они, лишь услышав ее голос, откликаются эхом и пускаются вскачь, несут грабеж и смерть всем врагам, и возвращаются к ней с головами врагов на остриях копий И она распределяет урожай каштанов с каждого дерева – по тридцать пять килограмм – с плантаций в сорок, нет, четыреста дунамов – героям и рыцарям.

А пока она выползла из-под Песаха, смыла с себя все, что надо было смыть, и попыталась накрыться ветхим рваным одеялом. Клопы и кончики соломы из ветхого матраца кололи и кусали ее. Свернувшись в калачик, она бормотала заученный ею наизусть сто десятый Псалом Давида, состоявший всего из семи строк, ставший самым ее любимым. Строки вливали в нее непонятную силу:

«…господствуй среди врагов Твоих…» И еще: «Совершит суд над народами, наполнит землю трупами, сокрушит голову в земле обширной».

Но особенно гипнотизировали ее непонятные ей слова: «Из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое».

И когда Тита произнесла эти слова «Из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое», сердце охватила тоска и словно бы оборвалось что-то в животе, ибо до сих пор Тита не понесла, хотя ей было уже почти семнадцать лет.

Глава восемьдесят третья

Обращаюсь к своим читателям.

Эта книга вовсе не о вечных неудачниках и пустозвонах.

Эта книга о гигантской Хазарской империи, самой большой империи, которая когда-либо была у евреев. И в центре – ее столица Итиль, цветущая и полная изобилия, вечная столица имперского иудаизма, которая исчезла вчистую в урагане забвения. Эта книга о деяниях и событиях, свалившихся на шестеро юношей, которые должны совершить большие дела, но еще до сих пор не совершают их, замыкаются, падают и проигрывают. Но не об этом я намеревался писать, и не так будет продолжаться книга. Этого просто не будет.

Итак, год 863 год новой эры по исчислению Римской империи. Рим погружен в грязь и гниль застоявшихся вод и отбросов. Влажные скользкие проселочные дороги тянутся между огромными зданиями.

Хазарская империя – в апогее своей силы – обширна, богата, уважаема. Сто лет, примерно прошло со времени обращения ее жителей в иудаизм. Она зиждется на евреях, родившихся евреями от родителей евреев. И они, как младенец, знают, к груди какого мрака припасть и питаться. От всех окружающих стран они отняли территорию и присоединили к своей империи, дающей жителям широкие возможности процветания и изобилия.

Одиннадцать миллионов евреев было в Хазарии, колоссальное число для империи тех лет, тысячу сто лет назад, когда мир, в общем-то, был мало заселен. В Константинополе тогда было всего полмиллиона жителей, а речь идет о столице Византийской империи, наследнице Рима и продолжательнице его неохватной и необъяснимой мощи.

Благодаря Хазарской империи, безопасность и уверенность в своем будущем евреев была безграничной. Даже в далекой Испании евреи были в безопасности, идущей от Хазарии. Когда спрашивали их: «Ничтожные евреи, есть у вас царство?» – Они пересказывали слухи, идущие из Хазарии.

Песах был сильным и мужественным мужчиной. Не был большим интеллектуалом. Всегда предпочитал игру в футбол чтению книг Разговор его был прост и наивен. Но он был нормальным человеком. И вовсе не был виновен в том, что внезапно свалились на него силы ада и встали на его пути. И не надо его обвинять в том, что у него опустились руки, что ужасное бессилие овладело его душой, что он считает минуты каждый день, а они не проходят. Он работает от зари до ночной тьмы, и работа не кончается и не закончится, и начальство набрасывается на него с криками.

В Хазарии запрещено бить, но есть другие наказания, наносящие боль телу и душе, уничтожая их, и такие наказания он вынужден выдерживать. И никогда он не преуспеет. Просто невозможно преуспеть, выполняя невыносимые требования управляющего конюшни. Он связывает руки Песаху, отбирает у него все самоуважение.

И ничего нельзя было изменить, ибо на управляющего тоже оказывали давление, и он с трудом их выдерживал.

Но следует сказать, что управляющий был негодяем. Это частично шло от его характера, а частично из прошлого опыта, который научил его, что послабление работникам конюшни может ему дорого обойтись.

Только по субботам Песах мог немного отдохнуть. И он мылся горячей водой, любезной предоставляемой ему врачом конюшни, получал немного вина и калач, и мог спокойно поужинать со своей молодой женой.

Но скотину надо кормить и в субботу, и он шел поздно в конюшню вместе с Титой, старающейся ему помочь. Они открывали склад с кормом, видели разбегающихся по норам мышей, брали ведра, наполняли их зерном из мешков, и высыпали в корыта для корма животным.

Дыхание Песаха становилось тяжелым от пыли и крох, забирающихся в легкие. Затем они приносили воду, чтобы напоить животных. И так до до пятнадцати вёдер сжирали битюги и крупных размеров мулы. Примерно, к полудню завершался корм и водопой, и они возвращались в свой шатер, обедали, отдыхали, молились Воздух и покой субботы облегчал дыхание. И если бы еще было немного больше еды, суббота могла бы быть чудным днем.

И тут, в один из дней, на конюшне появился Ахав.

Глава восемьдесят четвертая

Пришел не один.

И вовсе не с бессильной, поникшей головой.

Он пришел во главе воинства. Их было девяносто слепых воинов, ведомых полуслепыми.

Они шли за ним шестью змеящимися шеренгами. И в каждой шеренге – четырнадцать слепых, возглавляемых командиром, слепым на один глаз.

Они остановились в поле, напротив конюшни. Сбросили рюкзаки, и поставили небольшие палатки, и Ахав вошел в конюшню и обнял Песаха.

«Ай», – вскрикнул Песах, когда Ахав сжал его раненую руку.

«Господи, Боже мой, что с тобой случилось?» – сказал Ахав, увидев его опавшее лицо.

«Ерунда, я просто неважно себя чувствую, – сказал Песах, – это пройдет. Познакомься с моей женой Рут».

«Зовут тебя – Тита, верно? – сказал Ахав. – Слышал о тебе в Итиле, знаю обо всём».

Ввалился управляющий и сердце Песаха ушло в пятки. «Я должен закончить работу», – сказал он, оборвав разговор с Ахавом, схватил вилы и демонстративно стал разбрасывать сено. Тита обменялась многозначительным взглядом с Ахавом, мол, ты, конечно же, все понимаешь.

«Когда он кончает работу?» – спросил Ахав.

«С последним лучом заката, – ответила Тита. – Что же ты слышал о нас? Я тоже слышала о тебе, а теперь, в конце концов, вижу тебя. Как это случилось, что тебя не судили? Не смогли поймать?»

«Я иду освободить детей, – сказал Ахав негромко, но с убежденностью, от которой веяло силой. Чудные голубые глаза Титы засверкали. Ахав был потрясен. Это было мгновение, когда он забыл Деби.

«Я возвращаюсь к моим людям, к слепцам, – сказал Ахав, – вечером приду к вам. Ничего не готовые, я принесу ужин. Не поверишь, как эти слепцы умеют резать салат и делать тосты. Попробуешь кашкавал – это вкуснейшая болгарская брынза. Будут еще разные блюда».

Вечером он пришел с четырьмя слепцами, которые несли большие тут же на месте сработанные подносы с едой, и запах варёного риса и лука шел от салатов. На трех деревянных тарелках лежали морские рыбы трех сортов, зажаренные на углях, и в них были воткнуты жесткие листья приправ.

«Разрешите мне хотя бы подать хлеб», – сказала Тита и принесла сухие ломти, которые при пережевывании скрипели от песка.

Слепцы ушли. Тита и Песах ели, и казалось им, что вернулись давние чудесные дни. Ахав рассказывал о Деби, о том, как оставил хуторок пчеловодов, в общем, обо всём, что мы уже знаем.

Звуки, издаваемые музыкальными инструментами, ритм ударника и слова песни донеслись из лагеря слепцов.

Извозчики и грузчики, лоцманы из порта, таможенники, овощеводы и зеленщики, те, кто выращивал кормовые травы, художники-ремесленники, рисующие на фарфоровых чашках голых девиц, в общем, все, живущие вблизи конюшни, бежали на звуки музыки. Пришли ухоженные нарядные женщины, в облике которых было что-то такое, в чем нельзя ошибиться, и что связывало их с делом сбора пожертвований. И поле, освещаемое пламенем костров, собрало у каждого костра круг слушателей-хазар, изумленных тайной притягательностью болгарских голосов.

Не удивительно, что на следующий день слепцы в обед ели до отвала телятину. Ахав рассказывал о них.

Позвал к себе царь Хазарии царя болгарского, чьи владения простирались у большой реки, и приказал ему помочь хазарам в сражениях с варварами-печенегами, соседствующими с ними на востоке. Болгарский царь Узия послал своего брата Омри в бой. Князь Омри был испытанным в битвах бойцом и владел большой коллекцией кубков для вина. Вы, конечно, знаете, что я имею в виду, говоря о такой выставке кубков, напоминающих головы и говорящих о тех, кого князь победил.

Один из таких кубков византийского Кесаря находился в собрании кубков хазарского Кагана в Итиле. Это был подарок Омри, и оба из этого кубка напились до бесчувствия. Но тогда печенеги его одолели. Омри погиб. Царь печенегов велел ослепить двенадцать тысяч пленных болгар и под командой полуслепых отослал царю Узии.

Узия умер через три дня после возвращения пленных, которые тянулись через степь змеевидной шеренгой. Каждый последующий держался за предыдущего слепца, а первый – за командира, ослепленного на один глаз.

Много было сложено песен в Приволжской Болгарии о том мгновении, когда дети первых к границе сел увидели на полосах заснеженных полей, похожих на их пеленки, шеренги пленных слепцов, которые возвращались домой.

«Целую зиму я жил среди моих друзей-болгар, – рассказывал Ахав, – переходил из села в село. Давали мне небольшие должности в знак уважения ко мне, как хазару. Однажды попросили меня повести небольшое войско слепцов на лагерь взбунтовавшихся охотников, расположенный в лесах. Охотники начали варить самогон, отказывались платить дань лисьими и медвежьими шкурами и головами кукушек, ради чего они и были посланы в лес. Обо всем этом стало мне известно в ночь перед выступлением. Не все из них стали ночными бойцами, о которых потом слагали легенды. Только четыреста из них. Остальные рассеяны по сей день по селам, вяжут корзины, ткут ковры, которые очаровывают зрителя сочетанием красок. И если он всмотрится более внимательно в ковер, то увидит целые, встающие перед его взором, изумительные миры. Совсем немного слепцов было настроено воинственно, не сидело по кухням и не судачило о том, кто из женщин забеременел, а кто нет, кто гомосексуалист, а кто нет. И эти слепцы, не утратившие боевой дух, создали небольшие отряды воинов, которыми командовали полуслепые, которые тогда выводили их из плена. Я и по сей день не понимаю их умения ночного боя, но они обладают колоссальным преимуществом во тьме, в тумане, в буре, когда нормальный человек ничего не видит, а они видят мир, как и видели всегда. Они обладают умением пробраться в любое место, и никто этого даже не почувствует.

Вышел я с двумя отделениями слепцов в лес. Мне надо было четко и ясно объяснить, что я вижу и чего я хочу. Слепцы явно увиливали в ответах. Отвечали небрежно: «Да, да», и часто даже не оборачивались ко мне, когда я с ними разговаривал, словно бы не знали, где я нахожусь, хотя я уверен, что они это отлично знали. Днем они дремали. Ночью же проникли во все места, как летучие мыши, унюхавшие, где созрели финики на пальмах. Через неделю они попросили меня отдать последние приказания и дать благословение. По правде говоря, я не знал, какие еще дать им приказания. Они сами разработали планы, исходя из потрясающих возможностей. Но, все же, приказал им поймать и привести всех охотников. В общем, намеренно дал несколько туманный приказ и благословил их именем империи сынов Израиля, властвующей над степями, лесами, реками и морями».

Ахав не рассказал о чувстве ответственности командира, дающего приказы людям, окружающим его и беспрекословно выполняющим эти приказы, о том, как сделал умело и быстро всё то, что раньше терпело провалы, отступая перед катастрофами, бегством, болью, когда никто не знает, как этому воспрепятствовать.

Слепцы растворились в ту ночь, тьма которой была – хоть глаза выколи. Моросил дождь. Наутро Ахав нашел у своей палатки всех взбунтовавшихся охотников, связанных по рукам и ногам, и на лицах их было выражение внезапно свалившейся на них неизвестно откуда катастрофы.

«Командир!» – склонили перед ним голову слепцы, вытянувшиеся строем на утренней поверке, когда он вышел из своей палатки, и глядя прямо на него, меряющего перед ними шаги вдоль их рядов, выстроившихся в виде буквы «п» точно, как по линейке. А в середине буквы «п» лежали все связанные охотники. Ахав понимал, что от него ожидают хвалы, и произнес краткую речь, видя, как изливает, подобно бальзаму, масло и молоко в души слепцов. Их улыбки на кончиках губ, их выражение вслушивающихся в его голос, как в самих себя, придали ему еще больше сил. А ведь он уже думал, что внутренне мертв. Это были удивительные силы, возникшие от ощущения, что он может привести к душевному подъему этих людей. С того дня эти слепцы накрепко вошли ему душу. Он совершил с ними еще несколько операций по поимке заложников, и всегда возвращался победителем.

От разговору к разговору, постепенно, услышали слепцы от него о дьяволе Самбатионе и захваченных им детях, и начали намекать на то, что готовы участвовать в этой явно необычной операции. Предлагали планы, затем отметали их, но не давали ему прохода до того, что дело дошло до прямых требований. Это была ватага слепцов, жаждущая боя, и ничего в их жизни не виделось им более заманчивым, чем воинская слава, заранее обреченная на неудачу.

Но Ахаву не нужно это подталкивание его солдат. В течение той зимы созрело решение, превратившееся в некоторую реальную и весьма ощутимую мощную силу в его сознании. Он займется сбором необходимой информации, подготовит необходимое оружие, документы для перехода границы, достанет книги о бесе, карты дорог до самого Рима. Всё это даст ему еще большие силы. Кое-что из этого рассказал слепцам, и они сказали ему, чтобы он даже не мечтал выйти в путь без них.

«Но как я смогу сдержать вас на этом пути?» – задавал вопрос Ахав, свидетельствовавший о том, что он все же сомневался в твердости духа и силе веры.

Сто восемьдесят слепцов соревновались за право выйти в путь вместе с Ахавом. «Возьму только пятьдесят, и ни одним больше», – сказал Ахав.

Но ему не давали покоя раздирающие душу просьбы слепцов, мольбы их матерей, просящих дать их ослепленным сыновьям хотя бы еще шанс в их жизни выйти в бой. Болгарский царь оказывал давление, гарантируя Ахаву драгоценные камни лазурита и бирюзы в любом требуемом количестве для содержания воинства на дорогах и на долгое время. И Ахав согласился взять еще девяносто воинов.

«Мы вышли в путь в месяце Таммуз, – продолжал Ахав, – церемонии расставания были долгими, их окружали девушки в юбках из цветных лент, их кормили самыми изысканными блюдами и поили самым лучшим вином, не говоря уже о лучших девицах легкого поведения. Мы плыли на юг до Итиля. Удивителен путь к Итилю по Волге с севера. Внезапно река разделяется на целый ряд русел, многие из которых покрыты большими листьями ирисов. Сторожевые башни и военные гарнизоны охраняют этот путь к столице. И кроме того, это было прекрасно снова быть среди своих, евреев, после столь долгого отсутствия. Я уже не был неоперившимся и еще бескрылым птенцом, пытающимся взлететь.

Новости о войске слепцов были не из тех, которые можно скрыть, но я был удивлен, открыв для себя, что в Итиле никто не знал, кто я. Только здесь, из разговоров в харчевнях по берегам дальних каналов, в тех кварталах, где я проживал до отъезда в страну болгар, мне стало известно о суде, и сказано о том, что я нахожусь в поиске. Поверьте мне, у нас большой бардак, если я сумел войти в Итиль да еще с таким шумом, и никто не проверил, кто я, мое имя и удостоверение личности. Не знаю почему, но до сих пор я не тороплюсь в Судебную палату на Дворцовом острове. Вообще-то, я знаю почему. Хотел еще немного покоя перед тем, как отдать свой долг, хотел знать побольше о деле.

Рассказали мне о вашем наказании, о том куда послали Гдадияу и Тутияу. Черт возьми, невозможно запомнить их имена, не странно ли? И твое имя, Песах, забыл и лишь недавно вспомнил. Что бы не случилось, эти ловкачи из семьи Каплан, всегда умели устраиваться. Сказали мне, куда вас послали. И я решил перед тем, как принять окончательное решение, поговорить с тобой, Песах. Я хочу знать всё, что случилось с вами, перед тем, как я вернусь в Итиль, а затем возьму на себя операцию по освобождению детей. Воины мои хотели убить меня, «Что ты продолжаешь крутиться вокруг самого себя», – сердятся они на меня, – решай, выходи, хватит», но я не знаю, я еще не знаю».

Многого он еще не знал. Он не знал, что если бы задержался еще на три дня в Итиле, он бы ничего не услышал от Песаха, ибо Песах умер через три дня после их встречи от столбняка. Он случайно упал на вилы, которыми разбрасывал коням корм. Через некоторые время начались у него судороги, сгибавшие его в дугу. Такая вот жестокая бессмысленная смерть. Такой глупый, лишенный всякой логики и цели конец, завершивший жизнь, начавшуюся так прекрасно, чудным детством, удивительными играми на везение в подбрасывании монет, когда мальчиком Песах побеждал ребят, которые были намного старше его.

Похоронили Песаха как-то незаметно и тихо. Сопровождало его только несколько работников конюшни, управляющий, хорошо знающий свои полномочия, и Тита, оплакивающая навзрыд второго в ее жизни мужчину, который оставил ее и уплыл в дальние миры. Первый мужчина вознесся в небеса идолопоклонников, которых она никогда не видела, а второй возносится в иудейские миры, которые никто не видел и ничего о них не знает.

Она ушла в их осиротевший шатер, не зная, что делать, и глаза ее были сухи.

«Я, наверно, поеду искать родителей Песаха, – сказала она назавтра Ахаву, – у него есть брат. Надо решить, как быть с браком, когда брат замещает мужа. Да я и не знаю никого другого в Хазарии».

И Ахав, борющийся с самим собой, чтобы не показать чувство, усиливающееся при виде овдовевшей одинокой Титы, только сказал: «Отсижу с тобой семь дней траура, до того, как ты уедешь».

Еще до отхода ко сну, укрепилась в душе Титы уверенность, что Ахав ее не оставит. И потому, что мужчины выглядят потерянными в моменты опасностей для жизни, Ахав отныне будет делать то, что она скажет, и не будет больше питаться от сосцов горечи и яда неразделенной любви.

С этим твердым решением она заснула. Ее вскрикивания со сна всю ночь мешали паре ослов, и они с утра с красными от бессонницы глазами поволокли телегу с отбросами из детских яслей.

Ничего, ослы. Недолго еще будет Тита в этой конюшне. Она встанет и отправится с Ахавом в землю Израиля.

Глава восемьдесят пятая

Песах умер. Тело его окаменело. Душа взлетает в небо, витает и изумляется, что же она теперь собой представляет? Нет у нее личности, нет размеров и никакой физической ощутимости, нет мозга, но она всё понимает. Нет у нее глаз, и потому она ничего не видит, но всё перед ней открыто, показывают ей нечто из будущего, и, вероятно, даже нас, мальчишек, сидящих на траве у бассейна в Рамат-Авиве «Гимель». Пальмы шевелят листьями над нами, легкий самолетик, взлетев с аэродрома Сдэ-Дов, тарахтит в небе, трава подстрижена, и клумбы цветов ухожены вокруг оснований пальм. Вчера некто получил пять ран ножом от рук араба, у Гистадрута, всех волнует, будет или не будет в коалиции Эстер Саламович, и все ждут визита Арафата в Газу и Иерихон.

Вознеслась душа в рай и там смешалась с другими душами, существовала и не существовала. Настоящее и будущее, то, что было и то, что будет, слилось в единое целое. Свет смешался с мраком, скукой и большим любопытством. Душа была, как документ, подшита в очередную папку и вложена в колоссальных размеров шкафы, в которых слой за слоем хранились миллиарды других душ. Но, несмотря на этот жесткий порядок, душа могла разгуливать по всем углам рая. Песах умер и он в небесах. Он встречает там убитых и слышит от них о заколдованных коровах, которые пробили им рогами сердца. Он слышит от Елени о том, как она тоскует по Ханану, но будущее показывает ему их встречу и соединение в небесах. Он видит Титу и Ахава стареющими вместе в большой любви – в крепости на берегу Босфора, и Ахав пользуется большим почетом, а Тита пребывает в счастье, и в памяти их много историй из их жизни.

И Песаху хорошо, но он видит то, что будет: душа Титы сольется с душой Ахава, как два листа теста, но душа ее будет еще соединена с насильником, который лишил ее девственности в тринадцать лет, взяв ее затем к себе в жены. Много соединившихся душ он видит, иногда до тридцати-сорока слияний одной души с другими. Иногда душа вырывается из подшивки, слетает вниз и входит в чью-то плоть, и затем присоединяет встреченные внизу души к тем – в раю. Иногда она не может слиться с душами внизу. Иногда умирает со страшным криком, от которого все слившиеся с ней души исчезают, стираются, и все времена смешиваются.

Иногда души не стираются. Лишь кажется, что они исчезли. Так один человек в Венгрии захотел стереть свою душу, поменял свое имя с еврейского – Шлайфер – на венгерское – Йораши. Сын его Матеуш, член венгерского парламента, вспоминает, как отец его на последних стадиях болезни Альцхаймера плакал и говорил «Я – еврей». «Это был единственный факт, который сохранился в разрушенном мозгу моего отца», – сказал Матеуш Йораши. Ну, что скажете на это? История была опубликована в журнале «Тайм».

До такой степени дерзки – эти души. К примеру, душа Деби. А что будет с душой Песаха, что сойдет на землю и войдет в какую-либо из девиц в синем купальнике на краю бассейна в Рамат-Авиве? Может, эта девица учится в средней школе и должна выиграть в лото, отметив номера-1, 2, 9, 13,15, 22? Если вы спросите ее или кого-либо из сидящих рядом с ней, что они знают о хазарах, они будут сбиты с толку и промямлят что-то насчет «Книги «Кузари» Иегуды Апеви», и больше не добавят ни слова. И даже если в друга ее или мужа вселилась душа Песаха, а в нее – душа Титы, они ничего об этом не знают. Ничего.

Многие вещи возникли, раскрылись и стали понятны при этом раскрытии. Необходимы «сыновья пламени» – искры. Нужно читать Священное Писание, чтобы бороться с бесом, и дойти до стиха «…Но человек рождается на страдание, как искры, чтоб устремляться вверх». Должны быть найдены такие искры, или есть такие искры, или, быть может, лишь «устремятся вверх».

Но душа Песаха не может это передать.

Тита сидит в трауре семь дней и не знает, что после этого делать. Поехать к родителям Песаха или к Ханану. Может быть, податься в Кипнисам или на хутор пчеловодов, где живет Дуди? А может стоит идти с Ахавом во все места, куда он собирается со своим войском?

Она советуется с ним, он советуется с ней. Ощущение успеха окрыляет его, и он подумывает плыть в страну Израиля со всем своим воинством слепцов, и привести оттуда молодого воина, лучшего стрелка из лука, живущего недалеко от Иерусалима. Да, так Ахав и сделает. Он привезет этого воина, у которого наконечники стрел необычные, состоящие из двух сортов кремней – кремня с Галилеи и кремня из Негева. Привезет он его в Итиль и разработает план войны против Самбатиона.

После окончания семи дней траура, которые Ахав просидел с Титой, он сказал: «Ладно, я иду в порт – искать корабль, который возьмет меня до Босфора и Константинополя. Оттуда доберусь до Сидона, до Акко или Яффо, короче до одного из морских портов в стране Израиля».

Тита взглянула на него светлыми глазами и откинула волосы со лба, и на миг Ахав ощутил, что не может никуда двинуться отсюда. Но он встал и пошел в порт.

Городок Азов расположен был на холме у небольшого залива. Симпатичные домики выстраивались по пути в тени множества деревьев. У берега были видны деревянные причалы, длинные мостовые, много складов, в которых сложены товары в мешках, в соломенных плетенках, сундуках и грудах свертков. В порту стояли восемь или девять больших красного цвета тяжелых кораблей, сновала уйма рыбачьих лодок и пассажирских суден на небольшие расстояния. Сбоку был военный причал, у которого замерли остроносые длинные судна викингов, на палубах которых расхаживали солдаты. Было ясное утро с чистым небом, и Ахав, насвистывая и подпрыгивая, в отличном расположении духа, шел к берегу.

Он дошел до края деревянного причала и стал всматриваться на юг, в морскую даль. Солнце немного слепило, но ветерок с моря смягчал жар. Не было волн, и синева моря соблазняла прыгнуть в воду.

Ахав никуда не торопился. Знал, что тотчас к нему кто-нибудь подойдет. Так и было.

«Что ты ищешь? Чего желаешь? – спрашивали его симпатичные физиономии, и мгновенно предлагали ему вещи не очень симпатичные.

Он был смущен и начал хохотать. Не поверите, гладкие щеки Ахава зарделись.

«Нет, нет, спасибо, – сказал он, – я хочу добраться морем до Константинополя вместе с девяноста болгарскими воинами-слепцами».

Мгновенно несколько симпатичных физиономий исчезло. Они бросились к одному из домов, постучали в дверь, что-то сказали вышедшему оттуда толстяку. Ахав не слышал их разговора, но не удивился выражению недоверия на лице и даже загорелой лысине приближающегося к нему толстяка.

«Ты хочешь отплыть в Византию вместе с этими твоими слепцами?» – спросил его толстяк. На нем были дорогие одежды, мягкие сапоги, усыпанные небольшими серебряными зеркальцами, серьги с жемчугами в ушах. На кончиках шнурков из золотых нитей, свисающих по сторонам бедер, покачивались золотые колокольчики.

«Да», – сказал Ахав.

«У тебя есть возможность за это заплатить, мальчик? – спросил толстяк. – Нужны для этого два корабля, не менее. Ты же не думаешь, что мы поплывем в обмен на песни твоих слепцов, хотя поют они великолепно».

Симпатичные физиономии вокруг поторопились подобострастно рассмеяться, что доставило удовольствие толстяку.

Ахав отстегнул от пояса небольшую стеклянную банку с отверчивающейся, не удивляйтесь, крышкой. Крышка была из твердой кожи. Он открыл банку и дал толстяку посмотреть в нее.

«А-а», – сказал толстяк, и взгляд его стал весьма уважительным. В банке была мазь густого синего цвета.

«Можно посмотреть?» – спросил толстяк.

«Пожалуйста, – сказал Ахав, – смотри». И дал ему в руки банку.

Толстяк осторожно погрузил палец в мазь, так, что капля прилипла к нему.

Он протер другой рукой ствол стоящего рядом с ними дерева и нанес эту каплю.

«Эй, – закричал Ахав, дир-балак, черт возьми!»

Но толстяк только проверил цвет, вернул банку Ахаву, сказав: «Неплохо».

«Неплохо?» – рассмеялся Ахав.

«Сколько есть у тебя?» – спросил толстяк.

«Сколько мне будет стоить?» – спросил Ахав.

Толстяк погрузился в расчеты, и затем сказал: «Десять баночек, и я довезу твоих слепцов до цепи».

«До Константинополя, да? И о какой цепи идет речь?»

«Нельзя войти в город с моря, – сказал толстяк, – там железная цепь преграждает пролив во всю его ширину. Но можно там сойти и перейти по другую сторону цепи, и затем уже поплыть на византийских суднах. Это уже недалеко и недорого. Если тебе нужны серебряные монеты для этого, я куплю у тебя еще одну баночку».

«Сколько времени длится плавание до тех мест?»

Тут в толстяке проснулось чувство вежливости, и он сказал: «Давай сядем и поговорим». Он тут же вошел в рядом стоящую чайную и сел под тенью крыши.

Хозяин чайной был у стола раньше, чем толстяк уселся, расстелил дамасскую белую скатерть и поставил стакан лимонада.

«Что будешь пить?» – спросил загорелый толстяк Ахава.

«Мне все равно,» – сказал Ахав.

«Принеси ему много «не важно что», – сказал толстяк.

Хозяин чайной, Абулафия, рассмеялся вместе с симпатичными физиономиями, тут же столпившимися у входа в чайную. Рассмеялся и Ахав.

Пока толстяк благословил еду и питье, пришло много «не важно что» – в виде еще лимонада, поднос с миндалем, печенья, китайский расписной чайник и две небольших чашечки. Толстяк разглядывал синие рисунки на фарфоре, и даже постучал по ним пальцем. Затем разлил из чайника в чашечки чай.

«Как это получается, что синяя краска на фарфоре дешева, – сказал он задумчиво, – а синяя краска для этих рисунков так дорога?»

«Откуда мне знать? – сказал Ахав, сам удивляясь этому, – вероятно, это разные вещи».

«Наносят на фарфор что-то, становящееся синим при обжиге, – продолжал размышлять толстяк, – но чтобы сделать синее для рисунка, необходимо перемолоть ляпис-лазурь».

Ахав молчаливо согласился.

Хозяин чайной вернулся с еще одним подносом и снял с него изделия выпечки, яблоки и абрикосы, масло, баночки со сметаной, рыбу, обложенную луком. Зубочистка в форме слоновьей головы была воткнута в каждую долю рыбы.

«Немедленно убери рыбу, – сказал толстяк, – запрещено есть рыбу в среду утром». – По тону все поняли, что после этих слов не до смеха.

«Ты разъезжаешь по всему миру слишком много и встречаешь чересчур много странных людей» – сказал Абулафия, убирая рыбу. – Кто тебе такое говорил?»

«Моряк-цыган, работающий у меня», – сказал толстяк.

«Глупости, – сказал хозяин чайной, – дед мой ест эту рыбу каждое утро, включая среду, и ему уже восемьдесят лет. Поверь мне, то, что приготовила моя бабка – самая здоровая пища».

Толстяк снова стал изучать синие рисунки на фарфоре. «Ешь, ешь, – сказал он Ахаву, – булочки его бабки действительно хороши. Почему нельзя перемолоть голубой фарфор и приготовить из этого краску? Почему нельзя смолоть синее стекло и приготовить из него краску?» Если бы это было возможно, кто-либо бы уже сделал это. Он понимал, что перемолотое стекло становится прозрачным. Ляпис-лазурь же становится синей при помоле.

«Слышишь, я мог бы сильно разбогатеть, если бы знал, как изготовлять синюю краску», – сказал толстяк.

«Я думал, что ты уже богач, – сказал Ахав, – и если мир готов платить любую цену за синюю краску, я дам тебе только пять баночек за плавание. Спасибо, что ты научил меня этому».

Толстяк задумался на миг над этими двумя ловкими ходами Ахава. «Валла», – сказал он и разразился хохотом, трясясь всем телом.

«Хорошо, хорошо, ты – молодец», – сказал он, перестав смеяться, и разрезал булочку пополам.

И тут в душе Ахава внезапно, как всегда, возникла Деби. Снаружи ничего не отразилось на его гладком молодом лице, красных щеках и лбу, на который спадали рыжие волосы. Но внезапное возникновение Деби потрясло его от головы до пят. И он понял, насколько душа его тяжела без Деби, насколько изныла тоской к ней. Если бы только ты могла видеть, как я рассмешил этого человека, Деби. Была бы ты со мной здесь, увидела бы до чего красив этот порт и вся округа, площадь на берегу моря, окрашенные в цвета дома, и такое тихое море, и эта чайная. Он глубоко вздохнул, как обычно, и дал Деби погрузиться в забвение, но со всей тоской и болью. В общем-то, это явление Деби не было столь сильным, как раньше. И это было одновременно приятно и неприятно Ахаву.

Толстяк ничего не знал и не почувствовал того, что здесь побывала Деби. Он продолжал предаваться мечтам, связанным с торговлей синей краской.

«Я все продавал. Сделал много денег от торговли мехами. Ты представить себе не можешь, сколько делают денег в этом городе только от продажи мехов, привозимых морем. Видишь там, склады. Они полны мехами. Я продавал рабов, желтоволосых с желтыми усами, широколицых и широкоплечих. Продавал железное сырье. Продавал вина, масло, уксус и рис, мед и воск, слоновую кость. Зубы морских львов, браслеты, пергамент, вату, рыбу, сухую как древесная кора, бочки соленой рыбы. Бумагу, ого, сколько я заработал на бумаге в первые дни, когда пленные китайцы научили меня тайне возделывания бумаги. Спустя несколько лет, когда я был единственным в этом деле, послал ко мне Каган из Итиля своих представителей, и не было у меня выхода: пришлось передать им все секреты производства бумаги. Но и сейчас еще можно много заработать на бумаге, я просто потерял желание этим заниматься. Даже какой-либо почетный знак не получил от властей.

Шелк, бредни для ловли рыбы, сплетенные из веток особого дерева, мебель, блоки мрамора, сухие нарциссы. Что я только не перевозил на моих кораблях. Но нет ничего, что можно сравнить с синей краской. Для баночек не нужны грузчики, не нужен флот, не нужен даже большой корабль. Если бы я сумел создать синюю краску, не было бы границ моему богатству».

Про себя он думал: на этот раз не буду глупцом, Никому не открою секрет. И уже продумывал какой-то ловкий ход. Когда производитель синей краски будет за пределами Хазарии, в Византии, он и купит у него этот секрет. Этот маневр занял все его мысли, но в них уже прощупывались слабые звенья, осложнения и ловушки.

Он снова предложил Ахаву чая. Мозг человека способен обдумывать семь тем одновременно, и потому нельзя их описывать все вместе, если человек не пишет партитуру мысленных завихрений.

«Откуда у тебя столько синей краски?» – спросил толстяк Ахава напрямую. Этот парень наивен и мягок характером, думал толстяк, он откроется мне за этот горячий стакан чая, ослепительное утро и смех моих людей.

Ахав действительно открыл ему, чего бы нет? Но это не намного продвинуло толстяка в его планах. «Царь Болгарии дал мне их», – сказал Ахав.

«Ну, так давай займемся бизнесом, – возбудился толстяк. – Если у тебя хорошие связи с царем Болгарии, пусть даст тебе синюю краску, и мы вместе сможем ее продать в Византии. Можно и там наладить связи через знакомых мне людей с итальянскими торговцами. Откроем линию синей краски. Ты представить себе не можешь, сколько можно заработать».

Ахав ощутил неловкость.

«Ладно, – сказал ему толстяк, – захочешь, есть о чем поговорить». Он весь горел желанием убедить, направить, руководить идиотами, лишенными инициативы, сулящей невероятные перспективы на верном пути.

«Это твои корабли?» – Ахав указал на судна, которые вблизи от них дремали в спокойных водах.

«Эти?» – гневно возмутился и тяжело задышал толстяк, и люди его засмеялись, – ты погляди туда, видишь три больших корабля, стоящие поодаль на якоре? Видишь рога северного оленя на носу каждого из них? Ты видишь, как они сверкают? Это – мои корабли. И есть еще один корабль, который плывет сейчас к южному берегу за большой партией ковров».

Корабли действительно были большими, высокими, благородных форм, отлично ухоженными. На носу одного из них стоял мужчина, и волосы его были заплетены в две косы по сторонам лица, доходя до середины груди. Это произвело особенное впечатление на Ахава, и тут же у него возникло решение отрастить также волосы и сплести их в косы. Это очень подойдет его мягким, светлым, как лён, даже светящимся волосам. «Прекрасные корабли, – сказал он, – когда мы сможем отплыть?»

«Так, всё же, как ты относишься к бизнесу с синей краской?» – ответил ему толстяк, ибо это дело захватило целиком его мысли.

«Я хочу скорее в путь, – сказал Ахав, – голова моя не расположена к бизнесу».

«Ну, голова его не расположена к бизнесу, – сказал толстяк, – а как же наша Хазария стала богатой и мощной? Только благодаря людям, головы которых расположены к бизнесу. Что с вами происходит, молодежь?»

«Мне надо в дорогу», – сказал Ахав. Он до оскомины знал эти речи о важности бизнеса в Хазарии. Это, в общем-то, было верно. Торговля превратила эту страну в кладезь денег, а людей бизнеса в обладателей огромной силы. Каждый ребенок в Хазарии знал о богатствах, приносимых торговлей. Толстяк чувствовал явную стесненность от этого бескомпромиссного пренебрежения к такой широкой возможности легко и уверенно разбогатеть.

«С какой целью ты плывешь в Византию?», – спросил толстяк.

«Какое тебе до этого дело, ты хочешь нас взять или нет? – сказал Ахав и тут же подумал, да ведь это не тайна, и не сохранится в тайне, а все равно дойдет до ушей толстяка. – Я плыву в бухту Золотого Рога, чтобы затем доплыть до страны Израиля».

«Страна Израиля? – воскликнул толстяк. – Ты не можешь плыть туда, мальчик».

«Почему?» – удивился Ахав.

«Почему? Потому что мусульмане топят все корабли, идущие с Запада. Ты что, не знаешь? Идет война между Византией и Халифатом? Ты думаешь, что сможешь так вот просто доплыть на корабле, и они дадут тебе бросить якорь? Ты сможешь дойти лишь до Кипра. Ни один корабль оттуда не двинется дальше, ибо мусульманские корабли тут же ограбят его и пустят на дно.

«Что, да?» – упал духом Ахав.

«Да, да. Оставь эти глупости, давай поедем в Болгарию, купим ляпис-лазурь в помоле, купим эту синюю мазь и продадим ее в Византии. Все эти авантюры и осложнения, в которые попадают евреи, пытающиеся добраться до страны Израиля, слишком дорого нам обошлись».

Ахав не знал о морской блокаде, о которой говорил толстяк. «Если ты не везешь меня в Византию, – сказал Ахав, – ты теряешь эти десять баночек с синей краской».

«Ну, что я могу поделать? – сказал толстяк. – Я могу взять тебя в Константинополь, как ты просишь, это для меня не проблема. Но знай, что ты не сможешь оттуда добраться до страны Израиля. Просто жаль твоих затрат. Я не разбогатею от такого обмана и, тем более, от десяти баночек. Я говорю с тобой о партии в тысячи таких баночек, о поисках месторождений этого дорогого сырья».

«Я должен добраться до страны Израиля, найти там юношу-отличного лучника, который умеет делать стрелы с двуглавым кремневым острием».

«Дьявол Самбатион, а? – сказал толстяк. – Ты идешь сложить свою голову в войне на уничтожение Самбатиона. Вы совсем сошли с ума. Вы не прекратите эту войну, пока не разрушите ваши жизни. Ты не первый, который пытается уничтожить этого дьявола. Но никто еще не сумел этого сделать. Послушай меня парень, как тебя зовут?»

«Ахав-Белое-Поле».

«Ахав, оставь эти свои безумия. Только что я говорил с тобой о невероятных торговых возможностях. У тебя есть связи с источником сырья, который нужен во всем мире. И у тебя есть я, умеющий это перевозить и знающий, кому это нужно. Хазария нуждается в таких делах более, чем в уничтожении беса, закрывающего западные границы. Мне не нужны все четыре корабля. По правде говоря, что в тот момент, когда наша сделка будет успешно претворена, я вообще избавлюсь от кораблей. Это колоссальный труд, и все время возникают проблемы с этими огромными кораблями. Итак, вот, перед твоими глазами открывается то, что тебе нужно, то, что мне нужно и что нужно еврейскому государству. Мы не обязаны атаковать беса, но обязаны разбогатеть от нашей торговли. Ни один народ в мире не достиг таких успехов в торговле. Прошли времена, когда хазары вели войны. Оставили кровопролития печенегам, жестоким и невежественным. Ахав, Ахав, не разрушай своей жизни и жизни других в этих войнах с бесами. Действуй в пользу нашей Хазарии».

«Что с тобой? Бес перекрывает западную границу Хазарии. Именно его уничтожение – на пользу Хазарии».

«Перекрывает границу? Ну и что? Я не говорю, что это хорошо. Лучше было бы, если бы все евреи могли войти в нашу страну. Лучше было бы нам наладить связи с евреями, живущими на западном краю континента. Но ведь невозможно всего достичь. Это мудрость, которая приходит со зрелостью, не только отдельного человека, но и всей нации. Вот уже сто лет мы живем, как евреи, без связи с нашими братьями на дальнем Западе. Это прекрасная мечта соединиться с ними, если они вообще существует, а это не красивая легенда, и желают воссоединиться с нами. Но мечты остаются мечтами, и Хазария расцветает, чем дальше мы отходим от борьбы во имя мечты. Очень жаль, что нельзя осуществить все мечты, но это невозможно».

Тем временем началось усиленное движение на площади у моря. Появились стучащие по камням мостовой телеги. С них сгружали свертки, тюки, пакеты, нагромождая их у мола. Медленно из моря приблизился корабль с надутыми ветром парусами, которые постепенно свертывались с приближением к молу.

Толстяк поднял голову, напряг шею, чтобы определить – чей это корабль. «Это Шмуэля Шапиро, – сказал он с явным выражением, которое бывает, когда в рот попадает испорченная семечка. – Повезло тебе, что ты не обратился к нему. Он бы взял с тебя оплату и вышвырнул бы в Константинополе, а там хоть бейся головой о стену. Никогда бы он рта не раскрыл, чтобы сказать тебе то, чего ты не спрашиваешь, он вообще не готов кого-либо выслушать. Есть у него целый флот, у этого Шмуэля, и он снижает цены, ибо не может задействовать все свои корабли. У меня же всегда полно клиентов, желающих зафрахтовать мои корабли. Качество корабля и профессионализм капитана стоят, чтобы за них заплатили чуть дороже».

Ахав понял, что толстяк взял с него явно дорогую цену.

«Почему викинги не плывут в Константинополь? – спросил Ахав. – Уверен, что они бы взяли меня без вопросов и советов, и, конечно же, цены у них дешевле, чем на любом еврейском корабле», «Византийцы не дают викингам проходить через пролив Босфор. Они задерживают их сразу же при входе в пролив, примерно, в двух часах плавания до города, и там викинги обязаны сгрузить товары. На восточном берегу. К западному берегу им не дают приблизиться даже на этом коротком участке пролива. Им вообще не доверяют в Византии, этим викингам».

Ахаву очень понравилось печенье. Миндаль на подносе закончился. О чем говорит этот человек? Я иду сражаться с бесом не потому, что жажду больших битв, как жестокие печенеги или кровожадные викинги. Я обязан. Есть решение суда, видели, что случилось с Песахом.

Он рассказал об этом толстяку, к которому начал относиться с явной симпатией.

«Что ты говоришь? – вздохнул толстяк. – Это же безумие. Взять таких, как вы, молодых парней, и обязать выполнить дела, которые им явно были не по плечу. Даже невозможно такое описать. Так и разрушится наша империя. Лучше бы каждый занимался своим делом. Мощь заключена именно в малых делах. От больших успехов в нашей торговле, исчерпаны до дна деньги и драгоценности на Востоке. А они всё продолжают с высокомерием, честью, долгом, эти графы. Этот Каган. Ладно, неси уже свою рыбу!» – крикнул он хозяину.

Хотел Ахав сказать, чтобы принесли еще печенье, но сдержался, все еще не зная, кто оплатит завтрак.

Мгновенно принесли рыбу.

«Так что, вообще невозможно добраться до страны Израиля?» – спросил, совсем отчаявшись, Ахав.

«Возможно, – сказал ему толстяк. – Восточная дорога сейчас открыта. Ведь ныне царит мир между Хазарией и мусульманскими странами. Караваны приходят в Итиль из Багдада. С караваном всегда приходит купец из Иерусалима с грузом песка Святой земли. Три-четыре верблюда и несколько мулов. Ты можешь его встретить в Итиле. Он туда приходит каждый месяц. Я уверен, что ты сможешь с ним и с его верблюдами, свободными от груза, и с его карманами, полными денег, дойти до страны Израиля.

«Правда? – сказал Ахав. – Спасибо тебе».

«На здоровье, – сказал толстяк, – Будь осторожен. Я тоже вскоре буду в Итиле. Может, еще встречу тебя и спасу и от других катастроф, в которые ты предполагаешь ввязаться».

«Как тебя зовут?» – спросил Ахав.

«Орех, – сказал толстяк, – все меня так зовут, ибо считают, что я похож на орех. Другие говорят, что я вкусен, как орех, и что моя лысина напоминает орех, который следует расколоть. По правде же зовут меня так, ибо в молодости я был продавцом орехов. Первые свои деньги я заработал, посылая партии орехов в малые города на берегу Босфора. В ящике моих памяток я все еще храню один орех из первой проданной партии. Настоящее мое имя Йоэль. Йоэль из семейства Леви».

Что-то привлекательное и даже захватывающее было в рыжем парне с открытым и смелым взглядом и гладкими щеками.

Ахав съел рыбу с булочкой, благодаря Бога, что на столе был хлеб. Без хлеба он вообще ничего не мог съесть.

Он хотел заплатить, но толстяк возмутился: «Деньги твои здесь ничего не стоят. Попробуй заплатить и увидишь, что деньги твои не возьмут. Скажут, что они фальшивые».

Люди его, которые сопровождали все его слова смехом, ушли, так что трудно сказать, была ли это хорошая или плохая шутка.

Глава восемьдесят шестая

В полдень Ахав вернулся к Тите, и рассказал о новом маршруте в страну Израиля.

Она была ему благодарна, что он не уплыл после первой утренней молитвы.

Он рассказал об изменениях планов слепцам. Разочарование в едином вздохе девяноста слепцов слышно было хорошо. Они так надеялись плыть на корабле, прислушиваться к напряженно надувающимся парусам, побывать в Византии, вдохнуть запах ладана, отведать свиного мяса, коснуться стен зданий, скульптур, ощупать декоративные полосы римских времен с элементами полураскрытого яйца и копья, украшающие все дворцы Византии. Они готовы были бороться со штормами по дороге в страну Израиля. А сражение с мусульманскими боевыми кораблями просто вдохновило их. Они вскочили с мест и воображаемыми движениями сабель кололи воздух, изображая битву на палубе.

Потом все ощупью вернулись на свои места и продолжили плести се™.

Много метров сетей они связали за эту неделю безделья, в связи с трауром по Песаху. Тонкие сети из шелковых нитей, и толстые рыбацкие сети, которые они продали горожанам за рыбу локус, обжаренную в хлебных крошках.

Он вязали еще другие сети, а также кольчуги. Тонкая металлическая нить была вплетена в них. Кольчуги они плели для себя. Длина вязанья достигла ста двадцати метров. Потом это надо было делить на части. Невозможно одному человеку нести на себе такой груз.

«Погодите распускать, – сказал им одноглазый командир, – мы еще не знаем, что будем делать, и как доберемся до Итиля. Погодите».

Слепцы ждали. Тренировались в стрельбе из лука на дальние расстояния, в метании бумерангов, в забрасывании сетей, в концентрированных ударах обнаженной рукой, молниеносно разбивающих кости человека. Надоело им безделье. Слишком много дней со времени их поражения они пытаются скрыть это, которое для них, как черный зуб во рту улыбающейся девицы. Надоело им тренироваться. Надоело заниматься мелкими делами и получать мелкие знаки отличия, даваемые слабакам. Смогут ли они, наконец, участвовать в настоящем бою? Что это за бесконечные сомнения и колебания. Кому нужна вся эта подготовка? Почему прямо не выйти на западную границу и вступить в бой с бесом, и будь что будет, а что не будет – тоже отлично будет. Лишь так можно победить в сражениях, если их жаждут.

Тита беседовала с Ахавом за ужином, когда они ели вкусный чечевичный суп. Она торопила его с решением: выйти из бездействия, прислушаться тому, что сказал ему толстяк, ехать в Итиль, а затем в страну Израиля. «Ты думаешь? – говорил он. – Это следует сделать? А? Нет, ничего не получится». И так сотни раз.

Но Тита не отступала, пока в один из дней он сказал: «Едем со мной в Итиль». Именно этого она ожидала.

«Нет, – сказала она, – я думаю, что это нехорошо. Что скажут?» Но он требовал и убеждал, без того, чтобы умолять, и она, в конце концов, сказала: «Да!»

Но надо было обратиться к раввину по поводу брака. Не странно ли? Они вообще не говорили о свадьбе, и вовсе забыли о браке. Раввин предупредил Титу, чтобы она не спала в одном шатре с Ахавом всю дорогу, и вообще бы надела пояс скромности.

Ахав обещал ей легкую телегу на четырех колесах, что в ней она сможет и ночевать.

В отношении брака раввин постановил: он сам пошлет человека в семью Песаха и сообщит его младшему брату о том, что тот должен направиться в Итиль, встретиться с Титой и завершить то, что необходимо завершить. Раввин не говорил о свадьбе Титы и Ахава, только напомнил обязанности вдовы – ждать три месяца до свадьбы с другим мужчиной, чтобы отличить семя первого мужа от семени второго.

Ой, семя первого, второго, третьего… Как ей хочется сына и вообще маленького ребенка. Забеременеть. Она была уверена, что после изнасилований, после всех сношений по согласию и без согласия, по страсти или по принуждению, ей не на что надеяться. Это виделось ей как справедливое наказание за все ее преступные грехи, совершённые ею по незнанию.

Предложения раввина снимали эти мысли и заботы, устраняли проблемы и преграды. Он их сформулировал в четком порядке. Ахав оставил на столе раввина приличную сумму, и пусть не очень красиво то, что я здесь говорю, но раввин хорошо оценил эту встречу. Ахав оставил ему много денег. Раввин этого ожидал, и потому предложил свои услуги и также все расходы по привозу брата Песаха в Итиль.

Тита посетила вновь могилу Песаха, оплакивая его, ее спасителя, любимого, обратившего ее в иудаизм, и первого ее истинного мужа. Она оплакивала его оборвавшуюся молодость, его судьбу, поставившую перед ним задачи, которые были ему не под силу, и наказавшую за невыполнение долга. Он не был создан для того, чтобы его выполнить.

Прошло еще три дня, и вся рать слепцов вышла в сторону Итиля. Кроме телеги Титы, были куплены еще две телеги и четыре лошади, на которых была взгромождена нелегкая ноша. Все это было сделано по совету толстяка, который день за днем посещал Ахава и обучал его людей, как в высшей степени профессионально паковать грузы.

Травы с белыми верхушками, разбрасывающими семена на ветру, треплющем эти верхушки, простирались перед идущими, за пределами города. Пространство текло широкими склонами, проявляясь вдали все новыми холмами, и склоны ложились мягкими тенями на идущих. Посверкивали воды, разбивая ковры трав. На воинах были кожаные кольчуги, шапки с красным цветком на макушке. И все это двигалось, пересекая страну.

Лошади шли рядом с людьми, и ветер развевал чёлки над их лбами. Погода была приятной, дороги сухи. Пики воинов возносились в небо над длинными шеренгами.

Вы уже знаете, я надеюсь, насколько велика Хазария, и сколько надо шагать и шагать. Расстояние, преодоленное ими до Итиля, было, примерно, как от Рима до Мюнхена, от Парижа до Барселоны, от Варшавы до Копенгагена. Это взяло у них сто двадцать дней. И в каждый из этих дней Ахав говорил про себя, как я люблю ее, как я тоскую по ней.

На середине пути, примерно, вдень, когда сделали привал, и ястреб висел в воздухе над низменностью, и небо было серым и плотным, и слабых расцветок радуга стыла в небе, Тите исполнилось восемнадцать лет. С большим шумом и радостью отпраздновали ее день рождения.

Глава восемьдесят седьмая

Ахав был обнаружен властями в рисовых полях, при подходе к Итилю. Это было в субботу, когда они отдыхали на привале у реки. Воздух был полон насекомыми, которые не давали спать всю ночь. Утром из ближайшей синагоги вышли люди после молитвы, говорили с ним и со слепцами. Один из них был офицером полиции. Он внезапно вспомнил: «Ахав-Белое-Поле? Тебя ищут».

Раввины потом долго спорили: был ли этот поступок офицера полиции нарушением субботы, когда запрещена всяческая деятельность, и его свидетельство нельзя использовать? Или это не нарушение субботы? Вопрос интересный, непростой, приносящий удовольствие дискутирующим раввинам, и у него много аспектов. К примеру, каково нарушение простого гражданина, не полицейского, который обнаруживает разыскиваемого человека и передает его властям в субботу? Должен ли он сказать полицейскому – «Я сообщу тебе нечто важное после окончания субботы»? Дискуссия сама по себе весьма интересна, но этой книги не касается, ибо с этой областью автор недостаточно знаком.

Когда офицер полиции узнал Ахава, Тита растолкала людей, собравшихся вокруг них, и сказала офицеру, который выглядел напряженным: «Не беспокойся. Ты же видишь, мы идем в Итиль, чтоб предстать в суде. Ахав делает то, чего желает Каган. Он собирается вызволить и привести детей».

Офицер смотрел на нее, явно сбитый с толку. Кто она? Было что-то в том, как она говорила, во взгляде ее глаз, главным образом, одного ее глаза, что убедило его.

Да и вообще в ее словах была логика.

«Ладно, – сказал офицер полиции, – продолжайте ваш путь, но Ахаву придется надеть наручники и цепь. Стража его будет сопровождать».

«Цепь?.. Но он же здесь во главе войска слепцов-болгар, наших союзников. Не унижай его перед лицом воинов и хазар», – сказала Тита и добавила «Пожалуйста»

Офицер посмотрел на воинов, ослепленных на войне во имя сынов Израиля, и сердце его смягчилось. Он был прямодушным человеком, которому не раз было стыдно за то, как относятся к людям, связавшим свою судьбу с судьбой Хазарии. Тита знала, с удивительной интуицией, которая в ней проснулась, точно – что сказать и кому сказать. Офицер полиции прокашлялся и сказал: «Так. Без цепи. Но полицейский будет его сопровождать».

В воскресенье они вышли из сельского пригорода столицы в сопровождении полицейского, который обнаружил себя идущим за всем воинством, рядом с Титой, сидящей на телеге, а не рядом с арестованным, которого он должен охранять.

Перед входом в город, где стояла стража, Тита намекнула ему, что следует поторопиться и идти рядом с Ахавом.

Страже было сообщено, что Ахав идет во дворец Кагана – получить официальное разрешение на освобождение детей, и полицейский сопровождает его.

Позднее, в тот же вечер они дошли до международного квартала, до улиц и домов, в которых проживали болгары. Слепцы были встречены с большим волнением в культовом доме болгар, покрыли пол соломой, которая была предназначена для покрытия крыши. И слепцы расположились там на ночь.

Утром в понедельник было решено, что посланец пойдет во дворец и сообщит Кагану о приходе Ахава.

«Мы все расскажем сами, – сказали слепцы, – не нужен никакой посланец.

Так и сделали.

Они шли, ведомые командирами на площадь. Площадь эта, на берегу реки, напротив одного из балконов дворца на Дворцовом острове, была красиво вымощена. Представители разных народов там выступали с песнями и танцами. Публика собиралась внизу, а с балкона любил наблюдать царь.

День за днем слепцы пели песню, состоящую из шести строк:

Ахав здесь, Ахав пришел

Он взял на себя ношу, которой все пренебрегли

Песах умер в одной из далеких конюшен

Судьба его страшна, дьявол Самбатион привел к этому

Слепцы Болгарии поют тебе великий Каган

Слепцы Болгарии идут за тебя насмерть.

В воскресенье Каган не был во дворце. В понедельник он был занят с новой шестнадцатилетнем девственницей с пылающими щеками и прекрасной грудью, по имени Ранэ. Никто не мог его найти, и все важные встречи велись без него. В среду, после трех ней болгарских песнопений, он вышел, наконец, на балкон.

«Сходи и узнай, в чем дело, – сказал он одному из министров, – слепцы эти разбивают мне сердце. Я не в силах их встретить. Иди, узнай всё, и реши, как я бы это решил»

«Ты бы решил облегчить или усилить наказание?»

«Облегчить, облегчить».

«Насколько?»

«Намного».

Выслушал министр Ахава и так сказал ему: «Иди освобождать похищенных детей. Выбери хитроумный путь со всяческими уловками. Только не останавливайся из-за того, что чего-то тебе будет недоставать. Всё, что тебе будет необходимо – ты получишь, любую помощь. Только сообщи мне».

На следующий день Ахав получил документы для перехода границ, в которых писалось, что Ахав и все его сопровождающие действуют именем Кагана Хазарии. Удостоверение было написано на иврите. На обратной его стороне надпись была в переводе на арабский язык, каллиграфия которого ныне забыта. Ахав объяснил, куда ему необходимо дойти.

Успокоились Тита и Ахав, а полицейский вернулся на место своей службы.

Ахаву необходимо было решить, что сделать раньше, двинуться в страну Израиля или заняться материалами в институте по изучению демонов.

Второе виделось более логичным перед тем, как пуститься в путь. Чем больше он будет знать о бесе, тем легче ему будет его найти. Но слепцы уже дышали ему в затылок, и были заведены, как мотор перед соревнованием в гонках. Конечно, этот образ будущего, и Ахав бы использовал сравнение «как топчущийся конь» или «как бык, жаждущий напасть», но что мне эти кони и быки.

Пошел Ахав в еврейский квартал – разыскивать купца из страны Израиля.

Во всех лавках были мешочки с песком Святой земли. И продавцы сказали, что израильтянин должен приехать через четыре дня. В воскресенье.

В этот день Тита и Ахав, обещав слепцам великие события, вышли по дороге на запад, вдоль Хазарского моря. Волны накатывали на плоский берег, раковины скрипели под ногами. На горизонте видна была желтая пустыня.

В полдень, когда солнце стояло в зените, вскочили десятки грузчиков, ожидавших их на дороге, всякие таможенники, полицейские, агенты, купцы. И все закричали, примерно, одно и то же: «Вот он!»

Глава восемьдесят восьмая

Они добрались до Иерусалима через Багдад. Это единственная дорога, объяснил им иерусалимский купец.

Он привез груз – темный краснозём с обломками камней и костей, который добывали из каменоломни в двух шагах от восточных стен города, то есть в двух шагах от Храма.

Конечно, надо было больше остановиться на описаниях Иерусалима, но так как солдатка из военно-полевой школы Идит Шехтер попросила меня в письме, чтобы следующую мою книгу я написал об Иерусалиме, то я не буду сейчас его описывать, ибо эта книга о Хазарии, только о Хазарии.

Может, и вправду стоит написать об Иерусалиме, каким он был тысячу сто лет тому назад. Но это будет другая книга. И может, эту главу восемьдесят восьмую припомнят в истории национального уклонения, как великую главу автора, который увильнул от описания Иерусалима. Но я не в силах этим заняться.

Почему бы не писать о том, что я вижу сейчас перед глазами? О враче, у которого мы поселились, бородатом брюнете с кожей песчаного цвета, обо всех его огромных коллекциях? О том, как его жена очищает кожуру яблока с последней яблони в Иерусалиме, и кожура падает тонкими лентами разной формы. Почему бы не рассказать о ящерицах, миллионах ящериц, приползавших в Иерусалим в течение последних поколений, покрывших все дома, крыши, скалы? Почему не описать все разрушенные стены, неряшливо исправленные при восстановлении? Почему не рассказать о проститутках, которые зимой еще как-то терпели мужчин и горькую свою жизнь, но летом, в жаре и поту не могли выдержать существования и готовы были переспать с любым, кто обещает прикончить их? И всё же, почему не написать об Иерусалиме? Сколько случается такое, что хазар, еврей гигантской империи, посещает этот город, защищаемый воинством, и не дай Бог кому-нибудь попасться под их копья. Его защищают также письма халифа и мусульманская стража на верблюдах.

Сколько есть у нас возможностей описать ощущения души, когда он, в конце концов, видит Святую землю, святой город? Сколько случаев представляется нам описать эту древнюю жестокую страну под немилосердным пеклом глазами девушки северных земель, которая всю свою жизнь видела солнце, как через фильтр?

Сколько раз еще есть возможность рассказать о голосах, схлестывающихся в горьком споре в бурные ночи, доносящихся из погребенных под Храмовой горой погребов?

Вот, слепцы могли бы нам рассказать многое об Иерусалиме. Об его особом на вкус воздухе, полном видений, мягких поцелуев в щеки, полном небольших порывов ветра, полном богатств, полном голосов, вовсе не спорящих.

Они хотели здесь остаться, говорили, что через этот воздух они видят почти всё. Если бы не их жажда сражений, остались бы они здесь. Пока они поднимали выколотые глаза к солнцу и пытались найти слова на своем языке, чтобы описать то, что несли их сильные лучи солнца Иерусалима. Они создали новые слова, понятные лишь им. Обо всём этом следует написать, но я не дам Иерусалиму украсть у меня книгу. Идит знает, что я пишу сейчас о Хазарии, и она понимает, что нельзя всё смешать вместе.

С иерусалимским купцом они сначала пришли в Багдад, ибо оттуда выходит караван в Итиль, и туда возвращается. Халиф узнал о воинстве слепцов и пригласил их во дворец. Багдад был тогда огромным городом, одним из самых больших городов в те времена, и сияние имени Гарун-Аль-Рашида реяло над ним. Тысячи Шехеразад в нем рассказывали свои чудные сказки, и можно было нанять в нескольких местах такую Шехеразаду, чтобы она рассказывала сказки всю ночь, и так могла продолжать еще и еще, сколько ты сможешь оплатить.

Слепцы произвели на халифа большое впечатление, показав ему боевые приемы – к примеру, умение взобраться на стены в полной ночной тьме, и халиф предложил им остаться. Денег не обещал, лишь – большие сражения.

Но Ахав сказал: «Нет, спасибо», и приказал им сопровождать его в пути. Новый караван вышел в направлении города Халеб, и они шли за ним, пересекая пустынные долины, слушали голоса хамелеонов, ели финики. Из Арама-Цова в Двуречье через Ливан они дошли до Иерусалима, войдя в глубину страны, малочисленное население которой болело лихорадкой, распухшей селезенкой и животом.

Чуть западнее Иерусалима были долины между горами, и там несколько евреев еще пытались что-то выращивать на скальных террасах, которые все более и более усыхали. Воды, которые в прошлом лились в избытке с небес и из земли, отступили и прекратились.

Ответственный за них, восседающий на Престоле небесном, так решил, и скалы сгорали в пекле и рушились от лета к лету. В небольшом селе люди внедрялись в землю, высекали ниши и тоннели, чтобы вернуть источники, столь обильно вытекавшие из скал при их праотцах, и провалившиеся сквозь землю.

В село это и пришли Ахав и Тита, и несколько мусульманских всадников, посланных их сопровождать. Шляпа Ахава казалась странной местным жителям. Они никогда не видели хазарской шляпы, похожей на поднос, края которого приподняты вверх, а посреди некое подобие башни. К удивлению я видел такую шляпу по пятому каналу итальянского кабельного телевидения, «канале чинкве», на большом показе итальянских мод. Такой показ происходит каждый год на площади Испании – пьяцца ди Спанья – в Риме.

Там, в селе этом, нашли Тита и Ахав разыскиваемого ими парня. Девятнадцати лет, как и предполагалось. Дали ему в руки лук, и, натянув тетиву, он попал в цель прямым попаданием, и запустил стрелу по кривой на дальнее расстояние.

И все они вернулись в Хазарию, в Итиль, и с ними врач, у которого они остановились, вместе со всей своей семьей.

Многое еще не рассказано об этом путешествии из столицы Хазарской империи в Иерусалим и обратно. Всё село провожало юношу «Необходимо целое село, чтобы вырастить ребенка» говорили женщины, нагруженные корзинами, идущие с базара. Следовало бы еще рассказать о виде Храмовой горы и великолепной мечети Омара, потрясающей своей цельностью, а так же о развалинах Храма, что видны были окрест.

Можно еще рассказать о свете, который поразил красноватую кожу Ахава, голубые глаза и светлые волосы Титы, о дороге через Шомрон и Галилею, о реке Иордан и озере Кинерет. Для меня особое впечатление произвела встреча с одной из Шехеразад.

Есть, есть, о чем рассказывать. И это без описания характера и тонких психологических наблюдений. Только описания. Только то, что мы видим. Есть, о чем писать. Но не в этой книге.

Глава восемьдесят девятая

Юношу звали Миха. Банальное имя? Что поделаешь. Не Яннай, не Акива, не Авиноам, не Барак, не Иосафат, не Нехемия, не Авин. Все эти имена перебирали его родители и остановились на имени – Миха.

Жил Миха первый год, и мать радовалась этому, хранила его, как молоко в казанке, ибо многие до него умерли у нее при родах, или не дожив до одного года. Девяти лет он пробивал нишу в скале в поисках исчезнувших вод. Я был на этом месте. Проезжал на машине с чудной моей и только моей Рути, Йяром и Рухой. Мы ехали проведать нашего кузена Дедана, который охранял фестиваль старинной музыки в Эйн-Кереме, в Иерусалиме. Оад не приехал. Я увидел там машину с будкой продавца, обычно возникающего там, где много народа, особенно у военных лагерей. Солдаты дали ему кличку «грабитель» – «газлен». Увидев его, я понял: здесь будет, что посмотреть и услышать. Мы спустились на машине вниз, до надписей, выжженных на дереве, увидел прорубленный в скалах древний тоннель, куда время от времени, начинают изливаться воды источников Я потом написал об этом в газете.

Так вот, Миха был один из тех каменотесов, которые прорубили этот тоннель. Единственный из жителей того маленького села, он оказался теперь в Итиле, смотрит вокруг и не верит. Вот же, есть у иудеев империя, города и области, и царь. Несет Миха за спиной в колчане двадцать стрел с двойными кремневыми наконечниками. Один из галилейского кремня, другой – из пустыни Негев.

В Итиле пошли к мастеру по изготовлению стрел, лучшему специалисту по оружию во всей Хазарии. Единственный его сын тоже был великим мастером по изготовлению оружия и полировке стали в свое время. Он воспитывал сына в строгости, и с момента, как тот повзрослел, и вошел в оружейную мастерскую, запретил ему всяческие юношеские развлечения, которые были подобны наркотикам. Поглядел с жалостью тот мастер на стрелы из страны Израиля, покачал головой и выбросил их, кроме двойных наконечников. Осторожно собрал заново, как следовало, стрелы. Длинные, легкие, гибкие, с опереньем на концах, подобными винту. Наконечники были обмотаны и накрепко прилажены к стрелам. К колчану в форме полудужья Миха прикрепил еще один лук большой мощности, полученный им от оружейника, сделанный из двадцати древесных пластов, кости и кожи. Это был секрет оружейника – создавать такие луки.

Миха кружил по городу, запоминал слова на языке идиш, тренировался в стрельбе, и не было у него особых дел.

Ахав готовил его к решительному бою со страшным бесом, а сам сидел уже три месяца в библиотеке, день за днем. Он выходил утром в институт по изучению демонов, и погружался в книги и рукописи.

Глава девяностая

Он переписывал фрагменты, которые находил ему пожилой, улыбчивый библиотекарь.

На этот раз фрагменты были из синей книги (страница 161). Это была беседа между бесом и молодой девственницей по фамилии Шохат. Сидели они на крыше, обнесенной невысоким бортом, после того, как бес совокупился с ней сзади, не нарушив ее девственности. «Существует бессмертие, дорогая, – сказал бес девственнице. – Если бы мне удалось направить нож как следует, и затем броситься на него, ты бы сразу увидела, кто бессмертен, а кто нет».

«Что это? – спросила девственница Шохат. – Ты хочешь умереть, бес?»

«Это болезнь, дорогая, поражающая только демонов, обреченных бессмертию. Ты просто не можешь больше оставаться бесом. В этом причина того, что только демоны страдают этой болезнью, понимаешь?»

«Понимаю».

«В последней стадии болезни ты просто лежишь на земле. Через некоторое время из твоей головы начинает расти дерево, и это – конец. Ты возвращаешься в землю, проскальзываешь в ее нутро, течешь по ее жилам, и, в конце концов, превращаешься в сильный источник горячих серных вод, бьющих из земли».

Ахав переписал этот фрагмент на лист простой кожи, используемой под черновик, и просушил салфеткой кончик пера. Движение было неосознанным. Он полагал, что все, написанное в этой книга, посвященной бесам Скандинавии, подходит и к еврейским бесам. Речь шла о тяге демонов к самоубийству.

Занятие это втягивает, подобно наркотику – искать материал, переписывать, подшивать, собирать и усваивать. Ахав занимался этим три месяца, достаточно много времени. Следовало все это обработать и выработать план действий.

Но Ахав всё откладывал и откладывал. Переписывал длинные тексты клятв звезд и ангелов, которыми никогда не воспользуется. Страница из его записей с ошибками при переписывании через четыреста лет была опубликована Ибн Апи-Апь-Бони.

Ахав не только занимался переписыванием фрагментов из книг. Он встречался со специалистами, с таможенниками, имевшими дело с бесами в Итиле, записывая их свидетельства. Иногда только выслушивал, ибо не все необходимо записывать. Во всяком случае, папка с записями, которую профессионально собрал библиотекарь, так, что легко было найти любой материал, была весьма толстой.

Библиотекарь, улыбающийся в седую свою бороду, всё время удивлял Ахава, доставая ему старинные книги, показывая банки с глазами и зубами демонов, кончиками хвостов и рожками. Показывал Ахаву свиток, извлеченный из-за полок. Вдруг что-то вспоминал, убегал и приносил какой-нибудь том Талмуда или другую книгу. «Есть у меня что-то!» – говорил он, без устали листая туда и обратно страницы.

Последний текст о беседе беса с девственницей странно откликнулся в другом месте:

Шесть элементов у демонов, три, как у ангелов и три как у людей. Есть у них крылья, как у ангелов, и они могут летать с одного конца света до другого, как ангелы, и слушать за любой завесой, как ангелы. Три качества у них, как у людей: они пьют и едят, как люди, размножаются и умирают, как люди.

Люди умирают. Их можно убивать. Но там не написано, как умерщвляют демонов.

В одном месте нашелся рассказ о том, как умерщвляют ведьм. Ведьмы и демоны похожи друг на друга, потому Ахав переписал и это: восемьдесят ведьм обитало в пещере у Ашкелона, и когда Шимон Бен-Шетах был избран вождем, ему сообщили об этом. Он тут же занялся этим. В один из пасмурных дней взял с собой восемьдесят высоких парней, ростом в метр восемьдесят. Дал он каждому кувшин, и в каждом лежал талес. Кувшины они поставили на головы обмотали лентой головы и глаза так, чтобы и так, чтобы ничего не видели. Не объяснялось, почему они ничего не видели, и почему был выбран пасмурный день. Это характерно для рассказов о бесах и вообще для увлекательных рассказов: не всё объясняется. И тогда сказал им вождь Шимон: «Когда я свистну первый раз – надевайте талесы; свистну второй раз – заходите все в пещеру. Каждый обнимает одну ведьму и отрывает ее от земли, ибо совершать колдовство оторванной от земли она не может».

Стал он у входа в пещеру и сказал: «Авием, авием, отворите мне, я посыльный. Сказали ему: «Как ты явился таким сухим во время дождя?» (здесь объяснение тому, что день был пасмурным).

«Я шел между капель», – сказал он им.

«С какой целью ты пришел?» – спросили его.

«Учиться и учить. Хотел бы узнать, что каждая из вас умеет делать».

Сказала одна что-то и принесла булочки; пошептала другая – принесла вареное мясо с пшеничной крупой; шепнула третья – появились всякие кушанья и холодный суп; прошептала следующая – и хоп, появилось вино.

Сказали они: «Ну, что ты умеешь делать?»

Он сказал: «Я могу свистнуть дважды, и зайдут сюда восемьдесят красавцев, облаченных в совершенно сухие талесы, несмотря на дождь. Они будут вам радоваться и вас радовать».

Эта последняя фраза мне особенно полюбилась: «Они будут вам радоваться и вас радовать».

Свистнул он первый раз. Парни закутались в талесы. Свистнул второй раз – зашли в пещеру все вместе, сказали: «Каждая путь выберет себе парня». Ведьмы хихикали и перешептывались, явно взволнованные. Подняли их, вынесли из пещеры и повесили.

Значит, если беса отрывают от земли, он не может принести вреда. Но как поднимешь беса, живущего в воде, мерзкого и жестокого беса Самбатиона?

Бес этот весьма подозрителен, и трудно поверить, что после стольких попыток его уничтожить, из которых он всегда выходил победителем, поверит таким трюкам, которыми пользовался вождь Шимон Бен-Шетах в случае с ведьмами. Тут это не пройдет.

Во всяком случае, Ахав пришел к выводу: оторвав беса от земли, не опускай его. Убивай его поднятым над землей.

В исследованиях о водяных бесах он нашел различные косвенные приемы, и особенное удовольствие доставила информация о тех, кто ищет там, где не нужно искать. Ахав записал: Бесу-властителю моря имя Раав. Когда воды его покрывают, ни одно существо не может устоять от его запаха.

Эта фраза произвела на него колоссальное впечатление. Он жаждал узнать этот запах.

Однажды он нашел и переписал старинную историю о раввинах Элиэзере и Йошуа, что плыли по морю, и, как написано, несколько непонятно, добрались до места, где нет текучих вод. Набрали там полную бочку воды и привезли ее в Рим. Спросил их император Адриан: «Что это – воды океана?» Этот самый император Адриан, который весьма любопытствовал по поводу состава океанских вод и даже однажды, так написано в одном из источников, соорудил ковчеги из стекла, посадил в них людей и пустил в океан, чтобы они рассказали ему об этих водах.

Об этом он и спросил двух иудеев – «Что это – воды океана?» И они ответили: «Это воды, заглатывающие воды». Показали ему ковш воды, взятой из привезенной ими бочки, и влили в него еще воду, и ковш поглотил их.

* * *

Много фрагментов скопировал Ахав. Затем переписал эти черновики набело на бумагу. Китайцы научили хазар выделывать бумагу из дерева. На бумаге было легче рисовать тонким пером рисунки, которые должны были все время быть перед глазами, к примеру, внутренности беса, карты миграций демонов, места, где демоны были истреблены.

Один из черновиков не был выброшен, остался таким, как был переписан в библиотеке, огромной библиотеке, где полы были выстланы деревом, и тишина, висящая над ее столами, соблазняла переписывать фрагмент за фрагментом. В этот черновик Ахав переписал нечто общее о волшебных источниках:

Есть источник, выращивающий героев, и есть выращивающий слабосильных.

Есть – выращивающий приятных людей, а есть – безобразных. Есть источник, выращивающий скромных людей, а есть – погрязающих в разврате. Источник разврата орошал Содомскую страну. Порча пришла из этого источника, «И жил Израиль в Ситтиме, и начал народ блудодействовать с дочерями Моава», и в будущем Святой, благословенно имя Его, должен был иссушить Содом.

Мне кажется, что для вящего наказания Он осушил все источники страны Израиля, но это не относится к делу. Ахав переписал и эти строки, хотя вряд ли ему предстояло ими воспользоваться. Но с другой стороны чистовика была написана строка, частично стертая, но можно было все же прочесть: «…Человек рождается на страдания, как искры, чтоб устремляться вверх».

В небесах, в райском саду, сидел Песах, как небольшая и тихая волна в ночи, и смотрел вниз, на Ахава, сидящего в институте по изучению демонов на улице Итиля, обсаженной ореховыми деревьями. «Переверни, переверни свиток, – кричал Песах Ахаву, – переверни, читай!»

Но Ахав, естественно, не мог слышать Песаха, как мы не можем слышать облака, когда они смешиваются друг с другом.

Глава девяносто первая

Войско слепцов все чаще возвращалось с требованиями: пора выходить, Что можно столько изучать? Хватит. Вошел в институт, хорошо. Собирал материал, неделю, две, хватит. Сколько можно копаться в книгах, сколько можно ковыряться в ящиках? Сколько таких пресных невкусных завтраков мы можем еще съесть, зная, что ожидает нас еще день безделья.

Тита их успокаивала. Их поселили в хорошей гостинице, стали более разнообразно кормить, и часть из них, особенно те, кто постарше, стали поправляться.

Несмотря на уговоры, а порой и упреки Титы: «В чем вы упрекаете Ахава, он знает, что делает», – они ворчали, сердились, вели себя, как человек, в сандалии которого попал тлеющий уголёк. В один из дней они даже сказали: «Не хотят нас тут вести на войну? Ну, и не надо. Вернемся в Багдад. Халиф обещал нам дать возможность сражаться. Даже если нет битвы – он сотворит войну специально для нас».

«Сколько еще можно ждать? – сказал Тите один из темноволосых слепцов. – Мы хотим уже умереть в страшном бою и заработать славу».

«Умереть? – удивилась Тита, – я думала, вы хотите победить».

«Ну, да, – сказал слепец, – и победить неплохо».

Тита сумела организовать несколько процессий в городе, и даже поехала с ними в лагерь Самандар. Там устроили им официальный прием с фанфарами. Они показали солдатам Хазарии всё свое умение боевых действий, затем прошагали своеобразным парадом под командованием своих командиров, лишенных одного глаза.

Это подняло их дух, но ненадолго.

Тут и с Михой начались проблемы. В первые дни он был хорошим мальчиком, все его вокруг потрясало и восхищало. Но затем пришла скука. Он проводил время среди уроженцев Иерусалима, живущих в Итиле.

Однажды Тита увидела нечто, что ее обеспокоило. Девица из Хеврона, шестнадцати лет, вертела хвостом вокруг Михи, слишком много расточала улыбок.

Нельзя было допустить, чтобы в голову Михе пришли разные идеи до их выхода в путь. Такие связи только осложнят их и так непростую жизнь. Тита знала законы, которые могут позволить Михе уклониться от войны с бесом, если он только этого захочет. Или кто-то захочет, чтобы он увильнул.

Понадейтесь на Титу. Она не допустит, чтобы поездка в Иерусалим оказалась бесполезной. Намекнула тут и там по поводу той девицы, у которой низким зад, неприятныи голос, да и характер, не говоря уже о «странной» прическе. Кто-кто, но польская мама гордилась бы Титой. Вообще-то, о чем я говорю, какие глупости роняю, ведь Тита, быть может, мать всех польских матерей.

Ну, теперь я не могу освободиться от мысли, что бы сказали польские матери, открыв, что они игрушки в руках писюхи, которую насиловали с шести лет все, кто мог двигаться, безграмотной идолопоклонницы, принявшей иудаизм.

Прошу прощения у читателей за то, что понесло меня не туда, и насмешки над польскими матерями явно неуместны. Не знаю, что со мной произошло. Я люблю польских матерей. Ну, посмотрите, насколько легко, насколько соблазнительно скатиться к описанию знакомых и устоявшихся тем. И случилось это со мной, перед глазами которого фраза: «Никогда не пиши о том, что ты можешь прочесть».

Время работы библиотеки было ужасным: с шести утра до половины первого ночи в воскресенье, вторник и среду. В понедельник – выходной; в четверг – открыто после полудня, с четырех до половины шестого – зимой, и до половины восьмого – летом; в пятницу, как свидетельствует одиннадцатилетний читатель, только с разрешения по заранее поданной просьбе ответственной за библиотеку.

Ахаву разрешено было оставаться после закрытия, и работать также в понедельник, но нельзя было оставлять его одного в библиотеке. Он использовал это время для встречи с кем-либо из знатоков. Так что время не пропадало даром.

Продолжение этой истории не будет точным, если не рассказать об одном важном событии, во всяком случае, для Ахава в отношении Титы. В первые дни, после возвращения в Итиль, когда Миха со своим оружием был приведен к одному из представителей Кагана во дворец, и все дела по нахождению жилья были завершены, посетила Тита дом, где ждал ее брат Песаха.

Он жил в доме круглой формы, окруженный козами. Глиняный забор возвышался вокруг небольшого зеленого огорода, где стояло несколько соломенных кресел. Это был дом его дяди и дядиных братьев, которые впервые увидели Титу, вдову Песаха. Они заставили ее сесть за стол и попробовать фруктовый салат. Они хотели знать то, что обычно интересует родственников. Вечером следующего дня, после изводящего душу скукой семейного собрания, она встретилась с братом своего покойного мужа у раввина из Египта, отца главы ешивы в Мурме. И левиратский брак со всеми деталями, был осуществлен. Был дан документ, скрепленный подписями и восковой печатью.

Она попрощалась с братом Песаха. «Больше я его не видела, – сказала она Ахаву в один из вечеров, после двух месяцев, – и, думаю – больше его не увижу, и, знаешь, мне от этого грустно. Это ведь первая моя семья в Хазарии. Я любила Песаха, я принадлежала ему по всем законам суда и справедливости. Он спас меня, он, можно сказать, создал меня заново. Ты удивишься, Ахав, но иногда мне бы хотелось посетить его родных».

«Мне казалось, что тебе там не было особенно приятно».

«Я тоже так думала, но семья это нечто, в котором нет особой логики, и это не связано развлечением или уровнем беседы. Ахав, я бы хотела познакомиться с твоим отцом и матерью, с твоим братьями, сестрами и дядями».

«Погоди. Когда познакомишься с моим отцом и дедом с бабкой, ты не будешь так радоваться, – сказал Ахав, и вдруг его тоже окатила волна любви к семье, и он сказал, – может действительно ты должна увидеть прекрасные рисунки моей бабушки на подоконниках и стенах. Никогда я не видел более красивых рисунков, выполненных в цвете».

Тита улыбалась. Ей было приятно слышать что-то о его семье. Её семье.

Через неделю после посещения раввина, они поженились. Только после этого Ахав удостоился получить в свои руки это нежное тело, и, трудно поверить, более похожее на краски и звуки, чем на что-то плотское. Он обнял его тяжелыми руками. Он ощутил истинное наслаждение от податливости ее тела, дающего себя обнять.

Это были зимние холодные дни. Миха был удивлен тем, насколько холодно ночью, с изумлением глядя на кромку льда по краям небольших озер, образовавшихся на обочинах каналов, по которым воды текли в море.

Но Ахав посреди всего этого не забыл Деби, и не было дня, чтобы он о ней не думал. Деби, ты нужна мне, ты так мне нужна, думал про себя Ахав с момента пробуждения до момента ухода ко сну, так темно без тебя, Деби. И даже во время венчания он думал о Деби, и страдал от желания увидеть ее, узнать, что скрывается за поясом невинности, и лишить ее девственности.

Тита была счастлива. Венчание было коротким и простым, но сильно ее взволновало. Ночью она оттолкнула страстные объятия Ахава. «Минуточку», – она рассмеялась и сбросила с себя одежду. Ахав не верил, что ему так повезло, глядя на ее тонкую талию, тяжелую грудь, согнутые ноги, когда она присела на постель.

Он осторожно прикоснулся к ней и подтолкнул в постель. После трех минут один сперматозоид, быстрый, как молния, и самый честолюбивый из всей массы собратьев, добрался до яйцеклетки и прорвался в неё.

Тита забеременела, соединив в тайне своего чрева гены рыжего, светлокожего и дерзкого взглядом Ахава с генами ширококостной блондинки с высокими щеками, полученными ею от своих предков-славян.

Это всё.

Это, по сути, и есть завершение книги.

Остались лишь главы эпилога.

Это не детектив с разгадкой сюжетных лабиринтов в конце. И все же я не оставлю читателей без результатов сражения с Самбатионом, который заставил вскипеть воды вкруг себя, его потерь и, вообще, итогов этой битвы. Но это не только для того, чтобы завершение книги воспринималось, как бегство от работы, от ответственности.

Этот сюжет не вводит в напряжение. Он скорее похож на сухой чертополох, который распластан и ощипан дождем, и конец его известен, ибо молодые зеленый ростки радостно прорастают вокруг него.

Это, в конце концов, не книга приключений и героических поступков.

Это книга о Хазарии.

Тита еще не знала о своей беременности. И не ожидала её. После стольких изнасилований и соитий с мужчинами, от которых она не понесла, это могло показаться чудом, что с первого раза почти девственного контакта она забеременела, если довести понятие «девственности» до самого его простого смысла.

Красивый ребенок образовался в чреве Титы. Семя попало в благодатную почву невероятной силой, таящейся в этой крохе – сперматозоиде. Симпатичный ребенок будет жить спокойной жизнью. Ни один бес не попадется ему на всем пути его жизни. Большие события развернутся в Хазарии, но его они особенно не коснутся. Он женится, будет заниматься торговлей золотом, главным образом, изготовлением блестящих цепочек, особого модного образца, которые будут экспортироваться в Византию. И у него будут дети. И они будут жить в Хазарской империи, территория которой сократится после вторжений с севера. Ну, и что?

В те дни, когда только отделялись клетки в чреве Титы, еще до прекращения месячных, всё это было далеко. По вечерам, когда холод все усиливался, согревались Тита и Ахав огнем, горящим в доме, а еще более в объятиях друг друга. Наслаждения, которых удостаивался Ахав, были явно сверх того, что ему полагалось. Не я это говорю, он сказал это. «Я недостоин этого, – говорил он Тите после очередной любовной горячки, – недостоин».

Она улыбалась от счастья. Она была действительно счастлива. Ей везло в жизни.

Да и Ахав был везуч. Сексуальные способности Титы в роли женщины и жены, ее умение в постели, страсть, скрытая под девственной внешностью, давали третьему рыцарю ее юности неповторимые возможности.

В один из дней она с нетерпением ждала возвращения Ахава из библиотеки, чтобы сообщить ему: «Ахав, Конан в Итиле».

«Конан?» – повторил Ахав, как ребенок, впервые осваивающий произношение этого имени. Он, конечно же, знал, кто это Конан, самый знаменитый в тех краях и странах наемный воин. Тита напомнила ему о короткой встрече троих парней с ним, в пути. Она уже была у него здесь, в Итиле. Он жил, по ее словам, «в какой-то развалине из дерева и грязи, словно ее сооружение было прервано без вразумительных объяснений, и она держалась на курьих ножках, грозящих в любой момент рухнуть, но это его не очень беспокоило». «Мужчины», – добавила она, и нельзя было понять, что слышалось в этом слове – пренебрежение или преклонение.

Ахав не отвечал, только ронял «Ага». И тогда Тита добавила: «Я пригласила его к нам».

«Когда он придет? – спросил Ахав, слегка удивившись.

«Сегодня вечером. Придет на ужин. Я купила колбасу и приготовила суп».

Итак, еще до заката, сгибаясь в три погибели в дверях, вошел мускулистый гигант к Тите и Ахаву. В дом, который вовсе не собирался разваливаться, чистый и полный приятных запахов. На столе были выставлены всяческие предметы посуды, которые, согласно традиции, следовало ставить молодой супруге.

Конан похвалил поданный Титой суп и рассказал об ужасных поварах и ужасных супах, которые ел в войсках Западной Европы. От этого супа склеивались кишки, супа для бедных, который варят с тыквой, перловкой и горохом, в говяжьем жире, с хлебом и темным пивом, пока он не становится до того густым, что не может стекать с ложки в рот.

Все смеялись, но Тита не пригласила Конана для того, чтобы он рассказывал о супах и смешил всех. Она достаточно быстро обратилась прямо к цели. «Конан будет тебя учить и тренировать к готовящейся нами операции. Верно, Конан?» Она светилась ему своей улыбкой, налила еще супа, стараясь, чтобы суп был жидок и прозрачен.

Тита уже поняла, что есть в ее голосе и глазах нечто, что не позволяет никому ей возражать.

Глава девяносто вторая

«Я никого не собираюсь учить тому, чего не знаю, – сказал Конан, – или учить тому, что ученик хочет, чтобы его научили. Но, главное, не буду учить тому, в чем нет необходимости. Вы во мне не нуждаетесь, госпожа и господин Белое-Поле Я все знаю о твоих планах и целях. Мы, одинокие бойцы, обмениваемся информацией, сидя в седлах, по пути, или у костров. Все наемные воины в Итиле и его окрестностях знают о походе, который ты планируешь, знают о твоих слепцах и знают о странах синего цвета.

Тита и Ахав изумленно слушали. Так оно, все говорят о нем, об Ахаве, а он об этом не знает.

«Что говорят?» – спросил Ахав.

«Говорят, что ты поступаешь правильно. Собираешь материал о бесах. Но все удивляются тому, что ты еще не встретился с графом, отцом захваченных детей».

Тита сама себя похвалила за то, что пригласила Конана в этот вечер. На миг ей показалось, что она сама себя сбила с толку, ибо Конан не собирался, очевидно, делать то, что она полагала – выйти вместе с Ахавом на это сражение. Но вот уже один его совет стоил этой встречи.

Ахав не нуждался в этом совете. Он и сам знал, что необходимо встретиться с графом, услышать от него рассказ о том, как он искал детей, выяснить некоторые детали. Но не надо быть большим специалистом по человеческим душам, чтобы понять, почему Ахав стер из сознания идею встретиться с графом. Он вздыхал: «Читал я его отчет о походе, находящийся в институте по изучению демонов, и переписал большую его часть».

«Этого недостаточно, – сказал Конан.

Насколько сложна окружающая нас жизнь. Прекрасна вселенная, чудны и сладостны ее поля, но тому, кто собирается совершить действие, не до этих восторгов и сладостей. Уф. Сколько материала было собрано в голове. Сколько верных и не верных путей в каждом действии. Сколько этих действий следует сделать. Сколько границ прорвать. Сколько строк переписать и прочитать, и вновь вернуться к ним, чтобы отобрать самое нужное и выбрать лишь один верный план из многих. И даже неверный, но, всё же, план. Прекратить поток вопросов, сомнений, поток материала, страниц, свидетельств, встреч за чашкой кофе или – еще лучше – за тарелкой супа.

Конан удивлял количеством съеденного и больше не говорил о войне, собственно, его профессии. Она похвалил тарелку, украшающую стену, тарелку, покрытую серебром и цветными рисунками девиц. Он продемонстрировал знание строк на иврите из Священного Писания, вывязанных на краях салфеток.

После еды, выпив стакан густого вина, сказал Конан, как бы в оплату за угощение, то, что ожидали от него: «Я думаю, что ты должен тоже тренироваться, Ахав. Есть способы войны, которыми ты должен овладеть. Каждый мускул в теле должен быть настроен на ожидание опасности, которая неизвестна, и на быстроте реакции – до размышления».

Он говорил отеческим, авторитетным тоном, и Тита ощущала приятное покалывание в спине, и смотрела на него взглядом, который он не понял, и хорошо, что не понял. Так женщины хранят свои секреты, которые мы никогда не в силах раскрыть.

«Ты потренируешь его? – спросила Тита, и повторила эти слова тоном просьбы. – Потренируешь его?»

«Нет, – сказал Конан, – я не могу, но я дам вам имя одного еврея из Итиля, он, быть может, еще лучше меня».

«Правда?» – удивился явно разочарованный Ахав.

«Да, – сказал Конан, – он боец высшего класса, в совершенстве владеет топором и кинжалом. Никто с ним не может сравниться в этом деле во всей империи и всех пространствах на Востоке. Он лучший из воинов Хазарии, бороды которых подобны меди и золоту. Лучше его нет в знании тайн войны на водах. Я уже говорил твоим товарищам при встрече в Шаркиле, что следует изучать тайны боя на водах. Я не знаю его настоящего имени, но кличка у него – «Дикарь. Я много раз встречался с ними в авантюрных походах. Колоссальные трофеи нам доставались, и мы честно делили их, вторгаясь в племена ненавистников света и приносящих человека в жертву. Однажды мы спасли дочь королевы, которую звали Фарисда, что означает – «волшебная девочка».

«И что? – спросила Тита. – Он согласился?»

«Согласился. Но вы должны будете ему заплатить, – сказал Конан, – он сейчас в Итиле, отдыхает после похода на тех, кто на юге выращивает скорпионов. Он согласится. Если же нет, надо от него это потребовать. Он ведь из твоего народа, Ахав, и детей надо освободить и вернуть. Я видел его на полях войны, в дальних замках, утром перед боем, повязывающим на руки и лоб молитвенные филактерии, и обматывающим ремешок – раз, два, пять, семь раз, и шнур ремешка врезался ему в тело. Он предан своему народу и его бедам».

«Почему бы ему не заплатить, чтобы он сам пошел вызволить детей?» – спросила Тита.

Конан смотрел на Ахава. «Я думаю, – сказал он, – что это должен сделать сам Ахав. Он научится, потренируется, и будет способен сам это сделать, как лучшие из одиноких воинов. Я думаю». И после небольшой паузы, добавил: «Думаю, что Ахав жаждет это сделать сам».

Ночь приближалась к утру. Было морозно, и паутина превратилась в белые лесенки в свете луны. Пришел месяц Хешван после лета, лучше которого люди не помнили в течение многих лет.

В слабом сиянии свечей, смотрела Тита на двух мужчин, сидящих перед нею у стола. Один великан, гора мускулов, черноволосый. Другой – ее муж – стройный, хорошо сложенный, но молодой и выглядящий даже хрупким, волосы его рыжи, щеки гладки и розовы, глаза дерзки и сияют сейчас сильнее, чем когда-либо раньше.

Он улыбался какой-то новой улыбкой, красивый, как прищур девицы, разглядывающей собственное вязанье, и чуть-чуть кивал головой.

Суп стоил всех моих усилий, подумала про себя Тита.

* * *

Сразу же после этого Тита нашла Дикаря. Она полагала увидеть мускулистого великана, подобного Конану. Это то, что предполагают видеть, идя на встречу с человеком, чья профессия – убийство, а статус – наёмник-одиночка. Но Дикарь был худ, низок, имел длинное лицо и криво улыбался. Пейсы и борода его были коротки. Он пил концентрированный спирт, который гнали из винограда, запах которого ударил в нос Тите, как только она вошла к нему в дом.

Это вредно для здоровья, мелькнуло в голове Титы, это плохая привычка – давать голове погружаться в алкогольное облако, но что я знаю о жизни этих героев, об их играх в рамках их сил, об их неутолимой жажде преодолевать препятствия?

Она рассказала Дикарю, который пребывал в пьяной расслабленности. Но тотчас, как понял серьезность дела, стал внимательно ее слушать.

Детали главной проблемы, к ее удивлению, он отлично знал. Воины много говорили между собой об этом действии. Всё знали о воронах, которых привели в Итиль. «Знай, Песах ничего не мог сделать, – сказал ей Дикарь. – С того момента, когда он поднял саблю, чтобы убить шведа, он был привязан к Самбатиону, и сила, вселившая в саблю, пришла от беса».

Тита потрясённо молчала. Значит, чтобы спасти ее, сабля Песаха стала заложницей преисподней, и он даже не знал об этом. Чувство любви к покойному вновь проснулось в сердце Титы.

После этой беседы, финансового соглашения и оплаты в виде двухсот грамм синего порошка, Дикарь пришел поесть супа в дом Титы и Ахава.

На следующий день Ахав начал занятия с Дикарем. Он не был окаменевшим книжником, прикованным к стулу, но эти тренировки с первых же минут начали его изводить до предела. Мышцы болели, легкие разрывались от бесконечных ныряний с длительной задержкой дыхания, глаза были воспалены, боль в носу и ушах не проходила.

Он получал удары в живот, в голову. Дикарь ломал на нем палки, он терял сознание. Бури нежных чувств, мягкотелость – всё это ушло в прошлое. Деби, Деби, приходил он в себя и продолжал бить и получать удары.

«Ты должен научиться получать удары и продолжать сражаться, – сказал ему Дикарь в позднее время ночи, время снов и душевной тоски.

– Одна из наших бед, сыновей Иакова, в том, что мы не умеем получать удары, и если кто-либо бьет нас с истинной ненавистью без всяких, как говорится, примесей, звезды сыплются из наших глаз, и мы думаем, что нам пришел конец. Хотим хотя бы на миг перевести дыхание, утишить боль и потрясение. Но для всего этого в бою одинокого воина нет времени. Если замрешь на лишнюю секунду из-за удара кулаком в живот или дубиной по спине, ты замрешь навсегда. Есть у нас «мезузы», прибитые к косяку двери, синагоги, талесы и филактерии, магазины и мастерские, священные книги, священные свитки, музыкальные инструменты и гениальные тексты, сдержанная радость и дети, у которых безгрешность светится в сияющих глазах. Есть у нас шелк и бархат, серебряные субботы, армия, подобная блестящему, устремленному на врага копью, но бить противника, когда он наносит нам удары, и мы избиты и разбиты, мы не умеем».

Ахав научился принимать удары сверх того, что мог себе представить. Научился нырять в водовороты, быть втянутым в глубины, вместо того, чтобы в страхе бороться с воронкой, и, погрузившись до дна, быть выброшенным. Научился держаться под водой, когда воздух в легких уже кончился и страх проник в каждую клетку тела.

Дикарь взял его на несколько дней – тренироваться в лесу. Там они в течение дня сражались всеми видами оружия. Бизоны в изумлении следили за сражающимися людьми. Ведь не было рядом с ними никакой самки. Бизоны рыли копытами землю и бросались друг на друга. Холки их тряслись, когда они упирались головой в голову, рогами в рога, но цель их схваток была перед их глазами, пробуждающая в них страсть, во имя которой можно и умереть. Гладкие мышцы под кожей сзади, двигались и напрягались, бросая вперед эти огромные буйные туши. Те, кто проиграл схватку, или те, у которых не хватало духа сражаться и они отказались от самок в пользу победителей, убегали в глубь леса. Боль от поражения более мучительна, чем смерть. Потому были и такие, что бились до крови, которая текла из ран. Опасность умереть от ран знакома каждому бизону из историй любви, которые бизоны слушали с детства. Так что? Так можно умереть. Это лучше, чем страшные рвоты, сотрясающие тело после поражения и презрительного взгляда самки, говорящего: нет, не ты.

Один из раненых бизонов вертелся все дни вокруг Дикаря и Ахава, пока они вели между собой бои, и гниение от раны распространялось по всему его телу. Он тяжело дышал, расширяя огромные ноздри, и взгляд его был печален и страшен. Да, пошла она ко всем чертям, думал он про себя о той самке, чей взгляд милосердия и пренебрежения был обращен тогда к нему, когда он проиграл схватку. И это после того, что он отдал ей всего себя. Под кожей ели его черви, которые завелись в открытых гниющих ранах. Пока в одно из утр не нашли его мертвым среди свежих весенних цветов, покрытых росой.

Скука однообразных тренировок и трудностей первых недель исчезла, как только появились успехи. «Смотри», – показывал Ахав Тите свои прыжки, чудеса быстроты, когда выскакиваешь из засады. И не было ветви дерева или косяка двери, чтобы, проходя мимо, он не подпрыгивал и не повисал на них, отжимаясь по десять-двадцать раз.

Он сильно продвинулся, этот, по сути, мальчик. После шести месяцев занятий мышцы его стали каменными, ужесточился взгляд, и пара царапин на подбородке добавляла силу к его виду.

Даже щетина его бороды стала более густой и жесткой.

Глава девяносто третья

Все. Хватит. Кончились отговорки. Весь материал собран. Исчерпаны вопросы. В месяце Ийяр, мае 866 года новой эры, решил Ахав, наконец, выйти на войну с бесом, о чем и сообщил слепцам.

Он сказал им фразу, которая будоражила в ту весну всю Хазарию: «Все время, пока сандалии на твоих ногах, топчи колючки». Слепцы любили это выражение, шли, и все время его повторяли. И расставание с ними, отмечаемое в болгарских кварталах Итиля, вспоминалось позднее многие годы.

Во время своих исследований Ахав встретился с графом, чтобы, разобрав ошибки его похода, их не повторять. Ахав все еще не знал, где находятся дети, но ясно ему было, что они не на севере страны, не у лесных грабителей, и ни одна из банд их не держит в неволе. Они стоили много денег, дети графа, но только, если их продали богатым людям по ту сторону Альп. Потому неизвестно, прибыли ли они туда. Такова цель торговой сделки, начинающейся продажей душ грабителей и глав самых жестоких банд бесу-дьяволу.

Всё. Кончились отговорки. Почти. Ибо живот Титы вырос сверх всех пределов природы.

Ахав смотрел на нее, удивляясь, как она еще не лопнула. А в постели она еще открывает ему приятные тайны, одну за другой, что-то сильно влекущее, приятное и неприятное, превращаясь в праведницу и оставаясь ею даже на четвереньках. Может, он бы и прекратил это, но внутренний голос остерегал его, что этим он Титу оскорбит. Ей покажется, что он остыл к ней.

В одну из ночей ему снился сон, который он торопливо записал. Сон был короток. Снилось ему, что он плывет по морю к далекому лесу, идет к месту скачек, и там удивляется судьбе, красоте и древности зрителей. Затем ему снилось, что у него есть медведь. И он ведёт с ним игры. Медведь кусает его за руку, но Ахав верит, что эти укусы не опасны, и рука его не пострадает. Потом все затуманилось. И было там еще одно животное, тоже доброе и тоже его.

Остался еще месяц до родов. Останется ли Ахав еще месяц, только месяц, чтобы быть при родах? Узнать, кто у него родится – сын или дочь?

«Ни за что», – выговаривала ему Тита, когда они, обнявшись, лежали в постели, и он выражал свои сомнения. Она села в постели и сказала: «Ахав, это, конечно, важная причина отложить операцию и битву с бесом, но причины будут всегда, может не такие уважительные, а может, еще более уважительные. Хорошо будет, если ты будешь присутствовать при родах и позаботишься о лучшей из акушерок. Хорошо, если ты будешь здесь вместе со всем войском, если возникнут осложнения при родах. Хорошо, что ты будешь знать как прошли роды, и я останусь жива или умру от родов».

«Хватит, замолчи, – сказал Ахав, – не говори такие вещи».

«Я ужасно боюсь, – сказала Тита, – я слышу уйму историй о женщинах, умерших от родов. Только на этой неделе умерла Сара, с которой мы столько болтали и выпили столько чашек чая, и она себя отлично чувствовала все время беременности, и так ожидала родов».

«Господи, Боже мой, – разгневался Ахав, – я сказал тебе: молчи!»

«И хорошо, что ты будешь знать, кто у тебя, сын или дочь, или, может, близнецы, – продолжала Тита, явно подчиняясь приказу мужа – молчать, – и если это сын, ты думаешь, что я не хочу, чтобы ты это знал? И я не хочу, чтобы ты присутствовал на церемонии обрезания? Конечно же, я хочу, Ахав, но надо смотреть правде в глаза, – нельзя уже отодвигать решение по разным причинам, большим или малым, столько времени. Нельзя, Ахав, если всё уже готово к походу, а ты не выходишь…». И она не нашла, чем завершить эту фразу.

«Да, – сказал Ахав, – да».

В любом случае, это было отложено на два с половиной дня, ибо был четверг. И беседа состоялась в три часа холодной ночи. В пятницу и субботу, естественно, не вышли. Но в воскресенье утром слепцы выстроились рядами, и каждый следующий держался за плечо предыдущего, сжимая пальцами его плащ-палатку. Ахав на боевом коне, и другие его помощники на мулах, и позади всех – телега с большими высокими колесами, нагруженная бочками с продуктами, и поверх них все огромные сети, связанные слепцами. Миха ехал на своем коне из хазарской военной породы, который по свисту готов преодолеть степи и города врага. К седлу Миха прикрепил свой лук и обшитый колчан с обоймой дорогих стрел.

Они вышли в путь и пересекали большой мир день за днем. По пути они прошли одно село, над которым кружились соколы и ястребы. Множество хищных птиц покрывали небо.

Всегда мне казалось странным, что когда впервые мы слышим о евреях Польши, речь идет о селе, где выращивают соколов. И это речь о польских евреях, которых нам описывали, как жалких, испуганных, угнетаемых, подчиненных. Кто же эти первые, описываемые в хрониках? Лавочники? Сборщики налогов для хозяина? Шорники? Портные? Купцы? Нет. Те, кто выращивает соколов. Запомните это. Запомните это мастерство в выращивании соколов, которое не родилось неожиданно в двенадцатом веке. Не за одно поколение неожиданно евреи стали мастерами по выращиванию соколов, и не просто так возникло село этих мастеров по выращиванию соколов, под властью евреев на тоскливом и скучном Востоке зеленой Европы.

Запомните это. Ибо это ключ к пути, по которому Ахав вернулся в Хазарию после того, как нашел детей и перешел границу, где в водах кипятился Самбатион. Вернулся после семи лет похода по Италии, с детьми.

Глава девяносто четвертая

В один из дней прозвучал телефонный звонок в студии сети «Бет» радиостанции «Голос Израиля». Было без четверти двенадцать ночи, почти двенадцатого августа 1994 года. Это было время больших ожиданий и надежд. Речь идет о передаче, в которой радиослушатели рассказывают о своих душевных проблемах. Консультирует их группа психологов, к удовольствию любителей таких бесед. Одна из радиослушательниц долго говорила, рассказала почти всё. Только не сказала одного, чего ни один психолог не спросил, что умерла она тысячу лет назад.

«Здравствуйте, – начала она, – меня зовут Деби.

«Здравствуйте, Деби, – сказал ведущий.

«Насколько я поняла, тема вашей беседы на этот раз о том, как один оставляет другого, близкого ему человека. Я хочу рассказать о том, которого я покинула».

«Так, – сказала одна из психологов, – я понимаю, что именно ты кого-то оставила».

«Да, – сказала Деби, – был парень, что очень любил меня, и в начале я тоже его очень любила. Все между нами было прекрасно, но однажды я внезапно почувствовала, что не могу больше с ним быть. Это произошло в один миг, и я не сумела пересилить себя, хотя пыталась, и потому оставила его. Прошло с тех пор много лет. Но я все еще время от времени впадаю в нервное состояние, я все еще не знаю, правильно я поступила или нет. Я думаю, что сильно его оскорбила и унизила, и это не дает мне покоя. Тяжело мне перестать об этом думать»

«Скажи мне, – вмешался голос психолога, – ты сейчас одна, то есть, с момента, как ты его оставила. Или ты нашла кого-то другого?»

«Нет, – сказала Деби, – я живу в маленьком поселении, далеко от любого другого поселения или города, и нет у меня возможности встретить кого-либо. Ничего здесь нет. Кроме пчел».

«Пчел?»

«Да, родители мои – пчеловоды. Мы производим мед. Я знала, что тот парень, имя его – Ахав, единственный мой шанс для супружеской жизни, ибо трудно мне будет найти кого-нибудь другого вместо него. Я это знала, прежде, чем оставила его. Ведь он любил меня, целовал мне руки, плечи, родинку на руке. И все же я оставила его. Решение пришло внезапно, и я не могла этого чувства преодолеть. По сей день не знаю, правильно ли я поступила».

«И как он к этому отнесся?»

«Он почти сошел с ума. Он просил и молил, чтобы мы остались вместе. Он говорил, что любит меня. Он совершал разные действия, чтобы доказать мне это. Он писал мне на ленте, которой обвел весь наш хуторок, не исчезай, когда я поехала в город, большой и красивый, и бабочки сопровождали меня в этой первой поездке из родного дома. Он говорил с моими родителями, с младшей моей сестрой, со всеми. И все были на его стороне. Даже бабочки. Все и всё говорило, что я не права. Но я никого не слушала, ничего не слышала. А теперь думаю, что, наверно, должна была их слушать и остаться с ним».

«Что это за бабочки?» – послышалось бормотание ведущего.

«Оставь бабочек, – прервал его один из психологов и обратился к ней профессиональным голосом. – Что тебе мешает сейчас? Какая помощь тебе нужна от нас?»

«Хорошо. Две вещи. Первая это чувство боли оттого, что я принесла ему такой ущерб, и он и вправду не был виноват ни в чем. Он хотел взять меня в жены. Мы были накануне нашей свадьбы. Каждый раз, когда я вспоминаю об этом, я чувствую себя ужасно. Вторая вещь, которая, вероятно, особенно меня пугает: я не могу выдержать мысль, что не владею собой, и что-то может явиться и диктовать мне, что делать и кого любить. Иногда я думаю, что мне следует саму себя высечь»

«Ага», – сказала психолог, и понятно, что это «ага» означало да, я слушаю, мы коснулись чего-то важного, продолжай в этом направлении, я не буду теперь тебя о чем-то спрашивать, ибо всякий вопрос сам по себе направляет.

Буквально через долю секунду явно напрягся ведущий: «Он все еще тебя ждет?»

«Не знаю, – сказала Деби, – думаю, что да, но это не имеет большого значения, я не хочу его, я не думаю, что хочу его. Кроме того, он сейчас женат».

«Ты его не хочешь или он женат?» – спросила психолог.

«Я не знаю. Я не уверена. Иногда он… иногда я сожалею. Одна из причин того, что я его оставила, или думала, что это причина того, что я его покинула, это то, что он казался мне чёрствым к людям. Он, казалось мне, некрасиво уклонялся от выполнения возложенного на него долга. Это было тяжелое, даже невыполнимое обязательство. Но я была тогда слишком молода, и не могла этого понять и принять».

«Думаешь, сегодня ты бы могла любить мужчину, который в твоих глазах чёрств?»

«Думаю, что нет».

«Ага».

«Я думаю, что нет, но, в конце концов, он исполнил свой долг».

«И потому ты огорчена, что оставила его тогда?»

«Может быть».

«Сколько тебе тогда было лет?»

«Семнадцать».

«А сколько тебе сейчас?»

«Сейчас?»

«Да».

«А-а-а…»

«Она не хочет сказать. Все в порядке. Женщина не должна открывать свой возраст», – сказала психолог.

«Мне тысяча лет, и еще сто, и еще десять, и еще один год.

Смех в студии. «И еще месяц, и еще неделя…» – продолжает ведущий программы, радуясь тому, что и ему удается вставить слово в общее веселье.

«Это прекрасное определение, – говорит психолог, – и так ты себя чувствуешь?»

«Не знаю, что вам ответить на это».

«Ладно, – говорит психолог, – перейдем к другой теме, только согласимся, что прошло много времени с тех пор, как ты его оставила. И, несмотря на это, ты его не забываешь, и это тебя всё еще мучает».

«Да, верно».

«Когда вы еще любили друг друга, вернее, когда ты любила его, кто, по-твоему, любил сильнее, ты его или он тебя? У кого из вас двух был страх быть оставленным?»

«Это началось с того, что я любила его и желала его. Но очень скоро его любовь ко мне стала сильней и сильней, так, что в какие-то мгновения я думала, что теряю власть над тем, что происходит. Это меня немного пугало и стало от него отталкивать».

«Что? – спросил ведущий программы, и боль ощущалась в его голосе, почти крик. – Что? Потому что он слишком тебя любил?»

Эта агрессивность породила с ее стороны молчание.

«Не знаю», – забормотала она.

«Так оно, – сказал ведущий. Деби согласилась с ним: так оно. Психологи пытались вмешаться, видя, как диалог принимает непрофессиональное и напряженное направление.

Хотел бы я видеть вас, пытающихся прервать беседу в прямом эфире, когда ее ведет опытный ведущий, владеющий микрофоном и студией.

«Что это у тебя за игры?» – спросил он Деби. Психологи глубоко вздохнули, и вздох этот был хорошо слышен в микрофон.

«Это не игры, – сказала Деби слабым голосом. Стало тихо. «Я не забыла его, и не забуду». Деби продолжала спокойно, задумчиво: «Я думаю, что именно потому, что он так любил меня, он остался во мне, даже если я его не любила. Может, он хорошо сделал, что так любил меня. Не знаю».

«Ты говоришь о себе так, словно ты управляема его чувствами», – сказала психолог, – какие у тебя ощущения?»

«Я не знаю. Я бы так хотела полюбить кого-то».

«Ни разу не любила?»

«Я не уверена. Были случаи, когда мне казалось, что любила, но я не уверена. Может, я любила его, тогда, в начале. Начало было иным».

В голосе ведущего слышался гнев: «Не думаешь ли ты, что немного переборщила? Да, нет, да, нет. Что ты хотела с ним сделать? Убить его? Растоптать?»

Два психолога вскочили одновременно, и голоса всех смешались. Главное в этом месиве было: Господи, Боже. Сиди спокойно, если ты не в силах вести такую тонкую беседу.

«Да, все в порядке, – сказала Деби, – знаете, что? Я помню один день, когда мы сидели по обе стороны стола, друг против друга, и он заставлял меня таять в потоке и патоке слов любви. Приятных, надо признаться. Говорить он умеет. Он умеет заставить себя слушать, ибо попадания его точны и неотразимы. И вот однажды, когда он говорил больше, чем надо, он сам сказал: «Хватит, я говорил чересчур много». Я сказала: «Верно». И тогда он сказал: «Но ведь моя роль – создать близость любой ценой и в любой форме. Такие слова нельзя говорить каждой». Он имел в виду, что тем, что я слушаю его, он добивается близости».

«И что ты ему ответила?»

«Только кивнула головой. Он был прав. Он добился успеха. Он остался во мне навсегда. Может, это благодаря неестественной, невероятной любви, ибо нормальной любви он не мог достичь».

«А любить его, как любят нормального мужчину, ты больше так и не сумела?» – спросил ведущий, пытаясь вернуть себе голос.

«Нет».

«Могла бы ты не любить, а принадлежать кому-либо, который тебя не любит?»

«Это не то, чтобы принадлежать ему. Ты не понимаешь. Но да, смогла бы».

«Скажи мне, – сумела, в конце концов, пробиться психолог, – видела ли ты Ахава когда-либо после того, как оставила ваш хутор?»

«Да, – сказала Деби, – в один из дней он появился на хуторке, почти через два года после того, как ушел оттуда. Явился внезапно. Без жены.

Он оставил ее дома с ребенком, то ли сыном, то ли дочкой. Нельзя было даже знать, кто родился. И знаешь, что меня рассердило? Что я первая начала с ним говорить, и голос мой дрожал. Но как только он мне ответил, я поняла, что всё еще меня любит. Не перестал меня любить даже на миг. И я мгновенно замкнулась. И тут же начала говорить, что наши отношения перешли в новый этап, и еще несла какие-то ужасные вещи».

Глава девяносто пятая

Сердце Ахава чуть не выскочило из груди, когда он увидел издалека маленький хуторок пчеловодов. Уже в Кохоли, когда весь город возбужденно шумел вокруг их небольшого своеобразного войска, волны счастья и тошноты атаковали его одна за другой при мысли, что через три дня он увидит Деби. Может быть. Ибо Ахав не был уверен, что Деби находится там.

В Кохоли ему тут же стало известно, что в городе ее нет. Единственно, что могли ему рассказать: два-три года назад она была здесь вместе с ее братом Довеле. После нескольких месяцев одинокой и замкнутой жизни явился граф из Лопатина. С ним вместе она вернулась на хутор. «Когда же они покинули место, – добавила приятная на вид старуха, – ворон привел к ее исчезновению. Это птица ужаса из детских снов». Там ли Деби или нет, невозможно знать. Брат ее Довеле, который в первые месяцы еще знал, где она, тоже оставил Кохоли и увез с собой шестнадцатилетнюю, самую красивую девушку города по имени Михаль, как Михаль дочь Шауля. Имя это новое во всем городе, а, быть может, во всей стране. Это имя дали ей родители – поэт и поэтесса.

Ахав со своей небольшой странной армией пришел в Кохоли в солнечный полдень. Крикливо яркие цветы в вазонах вокруг домов не могли скрыть подозрительность на лицах жителей. Чувствовалось, что все следят за ними, как животные, полные изумления и страха.

Ахав уже привык к этим взглядам людей, замкнувшихся в стенах домов в городках, усадьбах, селах, которые они проходили. В одном доме две девушки, в другом – три, в третьем – одна, и ни одной симпатичной, и все они толпятся у окон и во все глаза смотрят на войско и Миху, И всё это выглядит для них странно. Мужчина с пронзительным взглядом и высокими скулами вызывает у них уважение. Он едет на коне, сабля на ремне за его спиной, кинжалы и топор приторочены к его поясу. Рядом с ним тоже на коне – юноша с тонкой фигурой и ясным прямым взглядом, и во всей его осанке нельзя ошибиться: он из страны Израиля. А за ними – ряды слепцов, держащихся друг за друга, и каждый ряд выглядит как многоножка, а не как воинское подразделение.

Добавьте к этому множество болгарских флагов с какими-то дикими знаками, и длинные пики, звенящие при движении тысячами звуков, ибо на каждой пике колокольчик, и вы поймете, что выглядит пугающим в глазах жителей, что вызывает любопытство и преклонение в этой процессии.

Они не теряли времени в Кохоли, пообедали жареной курятиной, и на следующее утро вышли, на ходу набивая рты хлебом с майонезом. Ахав заставлял их набирать еды, как можно больше, ибо это был последний город на их пути. С этого момента никто не будет им готовить еду, а лишь они сами, ибо дальше есть лишь тот хуторок пчеловодов, к которому они направляются. А перед ним и за ним – одна пустыня. Вышли в путь. Была одна остановка, ибо надо было починить телегу. К вечеру сделали привал в поле. Проснулись с зарей. После часа обычной утренней лености, Ахав прокричал про себя, Деби! Деби! Деби! И вышел на последний отрезок дороги.

В полдень вдалеке возник хуторок. Над ним небольшой холм, и все погружено в зелень. Деревья вокруг дома. Конюшня. Улья резко выделяются на фоне зелени ярким красным цветом, но из-за слабого тумана не особенно различимы дальтониками, путающими красный и зеленый цвет. Но Ахав отлично различал цвета, и он тут же увидел улья в поле, и все показывал их Михе, который никак не мог понять, о чем Ахав говорит. Даже анемоны в поле он с трудом различал издалека в детстве в горах страны Израиля.

Вся эта бесконечная болтовня Ахава, льющаяся в уши Михи и слепцов, – о том хуторке, о тех ульях, все попытки Ахава указывать на улья, которые, естественно, слепцы не могли видеть, но двое из тех, у которых был один глаз, видели эти улья, утомляла. Миха стал нервничать, напрягать зрение, и Ахав указывал ему и говорил: «Вон, вон, ты что, не видишь? Присмотрись хорошо», и Миха старался изо всех сил, и ничего не видел.

Все это ничего не означает, просто Ахав пытался каким-то образом заполнить время, которое сгущалось, становилось тяжким, давило болью.

Время вдавливалось в живот, в голову, в грудь, и, сокращаясь, становилось более сильным к моменту, когда он увидит Деби.

Деби, Деби, Деби, как я тебя люблю.

Но я не подам вида. Нет. Я упрячу это в моей душе. Ибо вся моя жизнь зависит от этого. Дом моей жизни, гнездо моих надежд, дом крови моей и золота моего. На этот раз ты не отдалишься от меня и не сбежишь, как стая испуганных куриц из курятника, потому что я люблю тебя сильней, чем ты можешь выдержать. Сильней, чем вообще кто-либо может осилить. Сильней, чем я сам способен осилить.

Ахав лишь боялся, что взорвется и рассыплется на куски от этой силы, рвущейся из его груди, и не сможет освободить и привести детей еще до того, что вышел на их поиски, чтобы возвратить в Хазарию и дать последний бой бесу, если тот попробует их остановить на обратном пути.

* * *

Снился Ахаву сон. Это было за день до прихода на хутор, и было столько переключений во сне, пока он не проснулся посреди ночи, когда в сковороде кипело масло. Сразу же попытался вернуться в полудрему, стараясь не забыть сон, чтобы затем записать его, этот самый невероятный и необычный из его снов, в свой дневник. Но утром, когда вскочил и выпил большой стакан крепкого чая, он уже понял, что ничего не запишет. Всё стерлось.

Это был сон с сильным чувством предостережения. Это не был сон о чем-то, что произошло извне. Это был сон о том, что происходит внутри, в глубине души. И там суетились демоны и ведьмы, и их размножение, их дела очень напугали Ахава, показав, что он властвует над своей душой, но насколько тонка нить этого властвования, и насколько он близок к тому, чтобы быть разорванным ужасным звуком, после которого наступит тишина смерти, не известная ни одному человеку.

Остерегайся демонов, кричал сон и нашептывали демоны, ты играешь силами, которые не может выдержать твоя душа. Остерегайся. Лежа в полудреме, он попытался протянуть руку к миндалю, который обычно держал у постели, чтобы, пожевав, унять изжогу, беспокоившую его вот уже год. Рука показалась ему намного длиннее, чем обычно, тонкой, и с множеством суставов, необычных для человеческой руки. Словно бы рука плыла к миндалю. Остерегайся превратиться в беса, намекало ему это ощущение, и оно было не во сне, а в дремоте. Он свернулся в постели, стараясь снова заснуть и вернуться в сон, уверенный, что галлюцинацию можно будет утром записать. Ощущение в ногах было, что это конечности животного, длинные, тонкие кости в нижней части ног. Он заснул.

Утром он все же сумел записать в дневник несколько затуманенные чувства ужаса от сне, а не сам сон, в котором этот ужас возник. Он только помнил, что нечто в атмосфере сна, нечто в глубинном состоянии души в тот миг, напоминает ему сны, которые снились ему в возрасте пяти лет.

Сны, в которых он теряет контроль над тем, что с ним происходит, оказавшись в своре чудовищ. Он ясно помнил черного кота. Тот разевает пасть на одно из чудовищ, чтобы укусить его или проглотить, но чудовище разевает на него пасть, которая еще огромней, и кусает. Он помнил, что во сне нашел этих чудовищ в свом доме, самом безопасном для него месте.

Остерегайся Деби, сказал ему ускользающий от него сон, не продолжай погружаться глубже, ибо не только ты погружаешься, душе твоя погружается в тебе. И если ты будешь слишком мудрить, мы, демоны, можем взять твою душу. И тогда никакое мужество тебе не поможет. Остановись сейчас.

Но утром, после того, как он выпил стакан крепкого чая, предостережение исчезло. Во всяком случае, такое предостережение не могло его остановить. Еще ночью, во время угрожающего сна, сказал себе Ахав: «Хорошо, буду остерегаться вдвойне. Я все еще сильнее своей души. Я все еще могу властвовать над нею, чтобы она не нырнула в мир демонов, я все еще держу ее в узде, и так буду продолжать».

В любом случае, не было времени для долгих размышлений, ибо началась утренняя суматоха – чистка зубов, напоминающая слепцам давние чудные дни, когда они чистили зубы и губы о соски своих любимых. Завершение всех дел, краткие объяснения, как производят мед, тех слепых, которые до ослепления были пчеловодами, и сейчас их знание могло быть поучительным для хозяев хутора – все это отодвинуло сны на задний план.

Темные облака стояли в небе, но день не был холодным. И так в этот день Ахав встал и прошел последнюю часть дороги, Деби, Деби, Деби, только Деби.

В полдень навстречу им выехал всадник. Это был Дуди. «Привет, Ахав» – «Привет, Дуди». Похлопали друг друга по плечам.

«Ты изменился», – сказал Дуди, видя жесткость Ахава и его загар.

«Ты не изменился», – сказал Ахав, ибо действительно Дуди выглядел таким, как был раньше.

«Я теперь отец», – сказал Дуди.

«И я теперь отец, я думаю, – сказал Ахав, и без особых церемоний, не беспокоясь о том, что он соединяет любимую с со своей семьей, спросил, – Деби на хуторе?»

«Да, – сказал Дуди, удивляясь секрету, который открыл ему Ахав, – Деби здесь».

«Замужем?» – спросил Ахав, стараясь не выдать все внутреннее напряжение в голосе, но явно безуспешно.

«Нет, – сказал Дуди, – не замужем и вообще ничего», – и какое-то беспокойство закралось в душу Дуди по поводу своей золовки, за которую, как члена их семьи, он несет ответственность. Еще разрушит ей жизнь этот Ахав, который уже женат.

Они шли рысцой рядом, и Ахав, который понял, что слишком много сказал, слишком приблизился к опасной теме, поторопился гладкостью своей речи сменить ее: «Ну, что с тобой? Рассказывай».

«Нечего рассказывать, – сказал Дуди, – трудимся».

«Как это нечего рассказывать» – засмеялся Ахав, удивляясь покою, который царил вокруг Дуди, разливался вокруг по всей окрестности, пчелам, которые высасывали цветы, пчелам-трудягам с усадьбы, залетающим так далеко. Зависть к этому покою закралась в душу Ахава. «Что значит, нечего рассказывать? С тебя ведь, кажется мне, еще не сняли обвинение. Поверь мне, это ужасно, быть конюхом».

«Да. Песах», – опустил Дуди голову и понизил голос.

«Песах. Это ужасно», – сказал Ахав. Кони продолжали идти еще пару минут, жар поднимался от их крупов и, смешиваясь с жаром дня, вызывал легкий пот по всей длине ног.

И тут Дуди сказал: «Я не беспокоюсь».

«Ты должен сделать что-то странное. Я не понял, что. Чтобы пчелы сделали медовые калачи в форме маген-давида, или клетки калача должны обрести такую форму?»

«Нет, глупец, – рассмеялся Дуди, – именно клетки в такой форме. Разве трудно испечь целый калач в форме шестиконечной звезды? Речь идет о клетках. Но я сумею это сделать. Я уже работаю над этим второй год».

«Ты добьешься успеха? Отлично. Посмотрим, добьюсь ли я успеха, – сказал Ахав, молясь про себя: хватит, прекрати немедленно болтовню. Не следует портить абсолютную сосредоточенность, которая так мне необходима. Ведь, через несколько минут мы доезжаем до усадьбы. Уже видны люди. Я вижу Деби.

Всадники и строй слепцов приблизились. Деби увидела Ахава на коне. «Он внешне изменился, – отметила она про себя – Лучше бы внутренне изменился. Нет! Лучше бы не изменился».

Он сошел с коня на небольшом расстоянии от своего войска и дал знак всем остановиться. Пошел к Деби, а она – навстречу ему.

«Привет, Ахав,» – сказала она. Ахав отметил, что голос ее дрожит. Голос ее дрожит! – радовалось в нем что-то, что было мощью, которую он потерял перед этой девочкой.

«Привет, – сказал он, – наконец я тебя вижу». Это еще была фраза, которую ему можно было произнести, даже по законам равнодушия. Фраза приветствия. Фраза радости, которую выражают при встрече с кем-то, с которым было что-то в прошлом.

«Да, в конце концов, после стольких лет», – сказала Деби.

«Ты мне говоришь о том, сколько времени прошло?» – сказал Ахав. Идиот! Идиот! – кричало всё в нём, и он заставил себя молчать. Я лишь пытаюсь увидеть, может в ней что-то откроется, и она скажет, что соскучилась по мне?

«Здравствуй, Малка, – крикнул он матери Деби, вспомнив о долге приличия, подбежал к ней, пожал ей руку, сказал отцу Деби, – здравствуй, Гади».

Гади почесал рыжую свою бороду и сухо поздоровался, как бы говоря, – «Я непричастен к драмам, слезам и осложнениям любви, разбирайтесь сами».

Но у Малки светились глаза. Она была готова возможности прожить свою жизнь через жизнь своей дочери.

Ахав вернулся к Деби, которая ждала поодаль. «Соскучился по тебе», – сказал он.

«Это очень плохо» – сказала она. Удар был прямо в челюсть, в уста, которые говорили эти глупости, эти ненужные излияния. Удар мягкий, затыкающий рот. Что «очень плохо?» Что она обращается ко мне, как к больному?

Он сказал: «Я много думал перед тем, как сказать тебе это».

«Ну, ты из людей сомневающихся», – сказала Деби. Жестокость, которой она уже не владела, вошла ей в кровь. Хоть бы остановил меня, молилась она про себя, готовая съесть себя за это поведение, но остановиться не могла.

«Я не колеблюсь, – сказал он, – я решил».

«Но ты сомневаешься в правильности этого решения». Ой, Деби. Закрой рот, Деби.

Разговор этот ужасен. Не так ведут беседу после стольких лет тяжкой тоски, когда ты снова видишь свою любимую, которую невозможно не любить, и начинает проясняться, что не ненавидеть ее тоже невозможно. И чарующая возможность ненавидеть ее, начинает усиливаться. Как здорово будет ненавидеть ее. Насколько это легче. Можно ненавидеть и без привлечения противоположного чувства. Невозможно любить без привлечения противоположного чувства. Эта противоположная сторона недостаточно верно проработана. Вот, я собираюсь привезти детей.

Дура. Ты, что не понимаешь? Ведь я, делаю это для тебя, Деби? Этого недостаточно? Чтоб ты сдохла, Деби.

Чтоб ты сдохла, Деби, шептал бес Самбатион в своем влажном логове среди скал, рыб и слепых раков, в глубине горы, где били источники, да, чтоб сдохла, Ахав ее ненавидит, как Иван ненавидит Марью, хоть и соединены они в цветке иван-да-марья. Иван любим мною. А ненавидел Марью после того, как любил ее. Тех, кого любят, еще сильней ненавидят. Как иудеи любят свое рассеяние и ненавидят его. Как иудеи любят страну Израиля, но ей этого недостаточно. Она требует намного больше. А они не в силах это сделать. И они начинают ненавидеть ее, и любить ее, и ненавидеть ее, и их начинает тошнить от их любви и ненависти, от невозможности оторваться от них – от любви, ненависти, тошноты. Так. Ненавидьте. Ненависть в мою пользу, ненависть приносит в этот мир ужасные черные проклятья, и именно они дают мне больше сил.

* * *

Они вошли в глубину усадьбы. Слепцы возвели палатки, приготовили еду. Малка дала им небольшой кувшин меда с носиками для питья каждому слепцу. Вы спросите, откуда у нее был кувшин, у которого девяносто носиков. Убейте меня, не знаю. Но таков характер Малки: у нее должна быть возможность принимать в гости девяносто слепцов, неожиданно приземлившихся на ее усадьбе, и при этом она будет также свежа, как чистый зеленый свет лесного ручья.

Явилась Эсти, излучающая во все стороны улыбки. С ребенком на руках. Про себя она сердилась на сестру и ее капризы, из-за которых они потеряли еще одну молодую пару в усадьбе, и за сердечную боль, которую сестра ухитрялась принести всем. Всегда так получается, что говорят лишь о Деби. Но Эсти бы никогда не поменялась с ней местами. И не нужна ей великая и отчаянная любовь, которой сестра притягивает к себе, ибо однажды Эсти слышала Деби, говорящей Довелэ: «Как я завидую Эсти. Есть у нее Дуби и маленький ребенок». И это слышалось намного естественней и правдивей, чем все ее сумасшествия.

Довелэ был тоже рад увидеть Ахава. Рада была и Михаль. Красота ее могла вытеснить из сердца Ахава любовь к Деби. Но Михаль, со всей своей красотой, не принадлежала ему, и не будет принадлежать. И запрещено ему даже подумать на миг, что она может быть его. Ахав знал, что если даже случится такое. Не случится. Но если случится, что Михаль придет к нему ночью и скажет – «Пошли», он скажет ей – «Нет».

Обедали в доме за большим столом. Гади очень расчувствовался от встречи с Михой, юношей из страны Израиля, снова и снова проверял и ощупывал наконечники его стрел. Он пошел и принес книгу о войнах с бесами, прочитал главу, уже давно переписанную Ахавом, и знакомую всем – о попытках убить стрелами беса.

С-с-с-стрелы он привез из страны Израиля, шептал в своей пещере бес, – с-с-с-стрелы. Почему они хотят меня убить, скажите мне, угри мои, почему? Ведь я делаю то, что велел делать. Что им надо, этим евреям? Они что, не знают, что существование их империи должно оставаться неизвестным другим евреям в мире, потому не надо давать ни одному еврею и, главным образом, евреям с Запада, проникать в Хазарию? Потому я велел охранять границу, чтобы евреи Испании и евреи Хазарии никогда не узнали бы друг о друге. Ведь если эти два больших еврейских центра объединятся, мир этот не сумеет, даже при вмешательстве небес, извести евреев и лишить их силы. С-с-с-стрелы он принес, чтобы убить меня. И бес свернулся в клубок, и тихонько подвывал вместе с угрями, которые извивались вокруг него к вящему его удовольствию.

Мы будем играть тебе на смертельных стрелах, мог весьма чувствительный бес слышать их шёпот.

Глава девяносто шестая

«Очень плохо», – сказала Деби. Положение ухудшалось. Ахав просыпался с именем Деби, дышал им каждую секунду, и не было ему покоя ночью. Он понимал, как чувствует себя хвост ящерицы, отброшенный ею. Господи, прекрати это, просил он, пугаясь того, что с ним творится. Не верил, что это может быть таким сосредоточением мучающего его чувства. Это мешало, ибо все, что совершалось, не делалось без Деби в его голове. Невозможно так. Каждая капля пота была Деби, вся память – Деби, от чего все обрывалось, становилось пусто и больно в желудке. Застегивает он, к примеру, ремешки на сапогах и думает, что об этом думает Деби. Деби любит носки. Деби любит галстуки. Что с тобой, Ахав?

Так он жил вдалеке от нее. Всю жизнь в ореоле Деби. Дни он считал по дням Деби. Праздники праздновал по датам Деби. Месяц в небе уменьшался и добавлял серьгу в виде серпа, чтобы отметить время Деби. Молясь, он направлял свою душу в сторону Деби, сочиняя особые молитвы Деби. Деби, приди. Хватит, Деби.

Каждый раз, когда он слышал слово «Любовь» в каком-либо месте, он слышал Деби. Каждую строку песни о влюбленном он пел в сердце Деби. Вкус Деби он пытался ощутить в еде, и отдаленность от нее, даже если он был с ней рядом, была ощущением его существования.

Иногда они прогуливались ночью в те давние дни, разговаривали. Деби всегда старалась его убедить, что не надо прикасаться друг к другу. Почему, Деби, что плохого я сделал? Но была в ней какая-то гордость оттого, что нечто необычное должно произойти в будущем и это будет во имя нее, Деби.

Так случилось, что в один из вечеров, в конюшне она разрешила Ахаву себя целовать, соскользнуть со щеки на шею. Она не отталкивала его, не говорила: «Довольно. Сядь, остынь». Раньше так она говорила всегда.

Ахав неожиданно обнаружил, что и губы ее не сжаты жестко и сухо, когда он их целует. И руки ее не отталкивают его движением мягким, но решительным. Он встал, подбежал к дверям.

Ахав, настало время. Немедленно. Сейчас. Кто знает, когда еще будет такая возможность. Вопреки ее слабым протестам, он запер изнутри двери конюшни, расстелил свой плащ на земле, и сумел, удивляясь легкости, положить ее на плащ.

Быстро расстегнул ей кофточку, высвободив тяжелые груди.

Их твердость и, вместе с тем, мягкость, на миг ударили в его ладонь, скользнувшую по ним, растекаясь от ладони по спинному мозгу до последней жилки во всем его теле.

До чего тверды, до чего мягки, до чего далеки, до чего близки, до чего запретны, до чего достижимы. Все эти противоположности слились воедино при этом прикосновении, которое невозможно описать, как, положим, ангельское песнопение.

Эти две вершины были в его рту, давая сладостное чувство властвования над нею, и небесная родинка, таившаяся между ними, манила на коже, напрягшейся от слишком большой нагрузки и слишком большой красоты. О, эту родинку он облизывал и целовал снова и снова.

Он лег на нее, а она шептала – «Нет, нет». Внезапно он почувствовал нечто невероятное: на ней не было пояса невинности.

Что? Можно? Что можно? Замкнутая дверь не давала ему покоя. Кто-то может войти, увидеть, что дверь замкнута, крутить ручку, стучать, и это уже будет не очень хорошо, это вызовет подозрение еще до того, как дверь откроется.

«Ты чувствуешь меня?» – спросил Ахав, прижимая свой восставший член к низу ее живота.

«Да», – прошептала она. Это «да», этот шепот, таящий в себе столько оттенков, исчезающих и звучащих в нем, лаская его немыслимым наслаждением, он замкнет в своем сердце и всегда, всегда будет к нему возвращаться. Он целовал ее в губы. Рот ее был раскрыт и, казалось, губы ее звучали колокольчиком.

Он крепко обнял ее. Кончить! Кончить! приказывал он своему двигающемуся телу. Руки ее упали по сторонам. Но он не знал, и не чувствовал, и не осмысливал, что это означало. Сколько можно заниматься толкованиями? Как он может знать, что означает ее «нет», или «ни за что», или «никогда». А сейчас – «да». Ладно, ладно, дебил. Ты что, не понимаешь, не будь фраером.

Как он мог знать, что она хочет, чтобы он разделся. Как он мог знать, что она готова взять его «копье» в рот. Как он мог знать, что она готова дать ему целовать ее между ног в ее «губы любви», до тех пор, как он почувствует влажность. После этого кто кого остановит.

Дверь по-прежнему была заперта, и никто в нее не ломился. Благословен Сидящий на небесах, любящий такие грехи. Но сколько еще времени дано тебе, Ахав? Бери всё, что дано тебе взять и чего ты взять не сможешь через минуту.

Он растаял в последних сильных движениях, и рука, сжимающая её в объятиях, стала слабеть. Оба одеты. Она до пояса, он полностью.

«Какая сила в твоей красоте», – шептал он Деби, веря, что говорит что-то такое, что восполнит ее внезапную потерю власти над собой. Он же это использовал, ощутив ее милосердие и то, что она на миг подалась охватившей ее страсти. И она, несомненно, уже жалеет об этом.

Он лежал рядом с ней, считая до ста и затем двадцать пять раз погладил ей затылок, лицо и плечи. Так его учила однажды мудрая женщина, намного старше его, в детстве, служанка и повариха в их доме, когда ему было двенадцать лет, и мать уехала рожать в большой город, к своей сестре, ибо роды предполагались трудными, с участием врача. «Когда ты спишь с женщиной, никогда сразу не вставай с нее и не прекращай ее обнимать, пока не сосчитаешь до ста».

Двадцать пять прикосновений он добавил от себя. Досчитал до ста, еще поцеловал краешек ее губ, как бы говоря: «Я знаю, что должен вести себя с тобой нежно, нет у меня еще права на тебя». И еще поцелуй. Как трудно оставить Деби. Но нужно. И он начал надевать ей нижнюю юбку, поддерживающую грудь, завязал тесемки на спине, чувствуя, как она вся трепещет.

«Почему?» – сказала она. И всё изумление, боль, гнев, злость, – были в этом «Почему».

Хорошо ли, плохо ли было услышать это «Почему», но он встал и открыл двери конюшни. «Боялся, что зайдут», – сказал он ужасным голосом человека, который проиграл.

«Но ты же запер дверь», – сказала она.

* * *

Четыре дня и одну субботу пробыли Ахав и его войско на хуторе. Вокруг все росло и цвело. «Настанет день, и я смогу дать своему боевому коню пастись с удовольствием», – произнес Ахав известную каждому хазару фразу. Но день этот еще не пришел.

Утром, в воскресенье, укреплены были на плечах все ранцы, затянуты все пояса, ремни седел, проверено оружие, и один из слепцов был наказан за ржавчину на лезвии своего топора. Сети были упакованы в соломенные корзины, обшитые шелком, и погружены на телегу.

Все, в том числе и Деби, вышли посмотреть на четко выстроившиеся ряды и на Ахава, оглядывающего придирчивым взглядом свое войско, отвечающего на его приказы громко и дружно.

Он повернул своего коня на запад, еще миг постоял, бросил украдкой взгляд назад, на Деби, думая, что никто этого не видит, и двинулся в путь.

За ним все войско. Зачем я это делаю? сказал он себе, не испытывая никакого желания выйти в бой, который должен принести ему славу. Зачем это мне? Что это мне даст? Если Деби недостижима для меня, то все, что я не сделаю, не купит ее восхищения. Слишком много чудес я ей показал, и все же она не моя. Ну, мы же сказали, что Деби все время в его мыслях.

Ветер начал дуть поверх синеющей степи. Ахав и его войско продолжали двигаться вдаль. Я делаю это лишь потому, что надо завершить то, что начал. Только потому, что слепцы мне так верят. Потому, что буду наказан за невыполнение возложенного на меня дела. Самым глупым в этом наказании будет, если я не пойду. Испытывая тошноту, он продолжал вести людей.

Жалость охватила Деби, провожающую взглядом строй. Ногти на ее пальцах были обкусаны до основания. Ей было жаль Ахава, но спасти его она не могла. Это не было в ее силах.

Войско шло по степи, среди влажных зеленых трав. После полутора дней они пришли к тому тихому ручью, небольшому, синему, полному вод, выглядящему удивительно спокойным и пасторальным.

«Это здесь», – сказал Ахав, поглядывая с беспокойством вправо и влево, вернее, на север и на юг, желая, чтобы Тита была рядом с ним, чтобы Дикарь был рядом.

Тишина стояла над землей. Только одинокая корова, мыча, паслась в траве под вербой, и боязнь светилась в ее глазах. На западном берегу ручья было безлюдно. Там никто не жил. Но поля там были зелены и приятны взгляду. Невидимый бес лежал в глубине вод.

Переходи, переходи ручей, сказал бес про себя, переходи, и ты не вернешься.

Но Ахав это отлично знал. Не зря потратил столько времени на переписывание материала в библиотеке Итиля. Он нагнулся над ручьем и коснулся воды. «Здесь это, – сказал он, – этот ручей и есть Самбатион. Граница еврейской империи, которую евреи не могут пересечь в сторону Хазарии. Бес, выходи!» – закричал громким голосом.

Но бес молчал.

Ахав лизнул палец, который окунал в эти воды, и тут же выплюнул. У этих вод был мерзкий вкус, несмотря на то, что они были прозрачны, как и весь ручей. Внезапно его охватило омерзение, и сердце ослабело, словно на него навалилась тяжесть собственного мужества. Он почувствовал эту тяжесть и горечь, согнувшую его спину, но тут же представил перед собой Дикаря. «Бес! – крикнул он, – вставай, иди сюда. Иначе я иссушу весь твой ручей!»

Войско приблизилось. Слепцы паучьими движениями расположились вдоль берега ручья, сосредоточенно замерев. И тут послышался шорох над водами, шорох тысяч угрей, бьющих хвостами, заостренными, как перочинные ножи, по поверхности вод.

Миха выхватил лук и натянул стрелу, вглядываясь в воды, оглядывая окрестность, немного дрожа, как муха перед исчезновением, глядя на небо.

И тут его увидели. Бес поднялся и вышел, несколько отдаленно от этого места, где они стояли. Черный. Ряса его сверкала красными полосами Открыл пасть и закричал тонким отчаявшимся старческим голосом: «Уходи отсюда, Ахав! Уходи! Не пытайся выйти из твоей страны!»

«Быстро», – шепотом отдал приказ Ахав, но в этом не было необходимости. Миха выпустил стрелу. Бес был в шестидесяти пяти метрах оттуда. Мышцы Михи были натренированы стрелять на расстояние до восьмидесяти метров. Направление было точным, выстрел отличным, но в миг, когда стрела должна была пронзить беса, он мерзко свистнул, и сотни угрей прилепились к нему, образовав щит. Стрела пронзила двух-трех угрей и застряла в этом клубке.

Пока Миха навел вторую стрелу, бес сбросил длинными пальцами своей руки прилепившихся к нему угрей вместе со стрелой, и нырнул в глубину ручья.

Снова стало тихо.

Миха побежал к тому месту, где бес нырнул, и снова натянул тетиву, направляя стрелу влево, вправо, но бес не был виден. Только воды кипели угрями. Беззвучно продвинулось воинство водяных тварей, выстраиваясь в непонятные ряды, не замирая ни на миг.

Командиры рот, имеющие один глаз, произнесли перед своими воинами: «Ваш час пришел, сыны Болгарии, ослепленные нашими врагами воины. Воды и злой враг перед вами и вашими далекими домами, но на вас слава, которую вы пожнете, и для вас – плененные девицы, которые будут даны самым смелым и мужественным. Мы дали обет сражаться во имя господина нашего, царя иудеев, нашего союзника, кормящего рисом наш народ в зимнее время, верховного командующего болгарскими царями, дающего им имена при рождении. Исполните то, на что вы поклялись ему».

Слепцы почти полетели к ручью и набросили тонкие и крепкие сети на то место, где скрылся бес. Они умело потянули сети, наполненные визжащими угрями. Но слепцы, ищущие беса среди угрей, ничего не нашли. Бес оттуда исчез.

Несколько слепцов выхватили ножи и прыгнули в воды, которые не были глубоки и не бушевали. Лишь в середине ручья внезапно дно исчезло под ногами. Там ныряли слепцы, и через минуту головы их показались над поверхностью, ловя воздух и отряхивая волосы, кроме одного, который не выплыл.

Поняв, что одного из товарищей нет, слепцы закричали: «Это здесь! Он здесь! Бес здесь! Быстро, сети, пики!» И тут же метнулось в воду еще четырнадцать слепцов, жаждущих убивать. Четверо волокли с собой самую большую сеть и мгновенно исчезли в потоке. Ахав тоже нырнул.

«Это был бой, как в жерле вулкана», – рассказывал потом один из слепцов в шелковом, выстланном коврами дворцовом зале, – воды не были быстрыми, но достаточно сильно тянули. Мы нырнули в бездну. Я щупал руками вокруг. Наткнулся на камни, которые ударили меня, потом наткнулся на угрей, потом на товарищей моих – и мы пожали руки там, в глубине и во всей суматохе. Потом я наткнулся на сеть. Пока не почувствовал под собой бушевание пены, и нырнул туда. Это было месиво угрей, облепивших своего господина. Почти что крикнул «Ура!» Но знал, что и другие воины за мной. Я выхватил свой нож, лезвие которого имело четыре конца на четыре стороны света, и ждал в этом месиве, сколько хватало сил. Угри разбежались. Но те, кто находился сзади меня, набросились, кусая меня мелкими зубами ртами. Я не чувствовал боли, пусть едят меня. Потом разберусь с укусами. Потом буду ощущать боль. Я колол во все стороны. Но почувствовал сбоку, что опускается сеть. Я всплыл, чувствуя, что мне ужасно не хватает воздуха, но, главным образом, потому, что боялся попасть в сеть».

К большому огорчению, и бес не попался в сеть. В этом бою погибло шестеро слепцов, но бес потерял ладонь одной руки. Ахав, который находился в клубке угрей и заколдованных вод, рванулся на поверхность с последней каплей воздуха в легких, и в горячке боя, закричал.

Эхо славы этого крика, будет звучать в следующих поколениях.

И он поднял черную влажную часть руки, из которой текла белая густая кровь, ужасно пахнущая серой.

Так пахнут глубины преисподней.

Ахав плыл к берегу и кричал: «Есть! Есть!» Слепцы тоже кричали, вздымая руки. Ахав еще успел увидеть беса, выбрасывающегося из воды на воздух до пояса, его странную черноту, из которой исходит темный свет. Бес дико кричал от потрясения, боли, унижения, и держал одной рукой другую руку, вернее культю.

«Стрелу!» – крикнул Ахав. И Миха мгновенно выстрелил. Но еще остались угри, и еще осталась в них сила. Стена угрей большой толщины вознеслась над водой, и снова стрела застряла среди угрей, и вместе с падающей стеной упала в воды.

Поздно был посылать еще стрелу. Бес нырнул и снова исчез.

«Тащите сюда бочку», – приказал Ахав голосом полководца. И на берег выкатили бочку, охваченную железными обручами. Он снял с нее деревянную крышку и приказал: «Плотину!»

Командиры рот знали этот план. Извлекли инструменты, и ручей бел перекрыт, и ушел в почву дна. Стена преградили путь водам. Быстро прорыли канал, в конце которого была яма. Два воина трудились в ней и при помощи веревок извлекли оттуда бочку без крышки.

В ней были заколдованные воды. Воды океана с того места, где нет текучих вод. После долгих поисков, нашел библиотекарь в Итиле книгу Атенайоса Минократиса о рыбе «трата». В книге объяснялось, что это за стоячие воды океана, от которых предостерегал раввин, и писал, как их найти. Это были воды, проглатывающие воды. И так получилось, что ручей с шумом влился в бочку, и воды в бочке поглотили те колдовские воды.

По другую сторону плотины воды мелели, и уже показывалось дно, на котором в болоте видны были черепа, и скелеты, и оружие, разбитое, старинное. Не было предела этому ужасу.

«Нет!» – послышался отчаянный крик беса, и тут возникли ряды черепах, огромных болотных черепах. Они набросились на плотину, разрушая ее сильными лапами.

Короткий приказ послал против них воинов-слепцов. Они били черепах и получали удары. Бой был сильным и шумным. На них набросили сеть, рубили топорами, кололи короткими, заточенными острее бритвы, пиками, и горы трупов становились все выше.

Слепцы мужественно сражались, но черепахи все же добрались до стены плотины, и как ее не защищали и не чинили, она рухнула.

В полдень, когда жар становился нестерпимым, одна из черепах пробила отверстие в нижней части плотины, воды вырвались, и нельзя было их остановить.

Слепцы вернулись на берег, залечивая раны и проверяя оружие.

Снова воцарилась тишина. Но это была более глубокая тишина. Ручей замер. Воды остановились и стали еще более прозрачными.

Те, кто мог видеть, приблизились к ручью. Воды говорили. Вначале казалось, что там нет беса вообще. Был виден лишь клубок змей на дне, и под ними, защищенный их телами от смертельных стрел с двойными наконечниками, лежал бес.

«Ахав, – сказал он, – предупреждаю тебя, не продолжай эту войну. Ты все равно не добьешься успеха. Что тебе? Почему ты пытаешься сделать то, что никто в прошлом не сумел сделать – победить меня?»

«Бес, – сказал Ахав, – я уже добился успеха. Никто в прошлом не сумел тебя ранить и отсечь часть твоей руки с ладонью».

Бес взвыл и плюнул: «Переходи ручей и ступай отсюда, тебе все равно не удастся меня убить».

«Выходи ко мне, и мы спокойно поговорим», – сказал Ахав голосом, который не мог скрыть тон продавца некачественным товаром.

«Почему ты думаешь, что сумеешь меня обмануть? – сказал бес. – Я ведь, как ты, знаю, что победы над бесами были результатом обмана. Так загнали гигантского беса обратно в бутылку. Такого дурака. Так одолели восемьдесят ведьм в пещере у Ашкелона. Меня вы не сумеете обмануть. Ишь ты, «выходи ко мне, и мы спокойно поговорим». Прямо так. Разбежался».

«Почему же ты думаешь, что сможешь меня обмануть? – спросил Ахав. – Что означают твои слова «Переходи ручей, и ступай отсюда?» А ведь я знаю, что, перейдя ручей, не смогу вернуться. Поэтому прежде я тебя убью».

«Не серди меня, – сказал бес, – не угрожай мне».

«Я угрожаю тебе», – сказал Ахав, надеясь, что бес рванется из воды, и тут стрела его подсечёт.

Но воды были тихи и недвижны, как мрамор. План оттока части вод ручья был пока отложен, но очень беспокоил беса.

«Страшное дело, добрые мои друзья, – шепнул он угрям и черепахам, – часть руки моей они отсекли, и ручей они могут осушить. Не было у меня еще такого противника, как Ахав. Ничего, сейчас опустится ночь, и во тьме мы совершим свое дело. Мы, исчадия ада. Выходите ночью, черепахи и угри мои, раки и водяные блохи. Подберитесь под покровом тьмы к Ахаву и принесите мне его голову».

Но в ночи слепцы еще более усилили бои с бесами. Всю ночь шли сражения на темных травах. Утром, когда воинство преисподней отступило и исчезли все эти порождения тьмы со своими угрозами, выражаемыми гнусными криками, Ахав был цел, голова его на месте.

Сотни исчадий ада валялись на земле. Некоторые еще трепетали, проявляя признаки жизни. Воины-слепцы потеряли лишь одного товарища.

* * *

«Что будет, если ты построишь большой и крепкий каменный мост через этот никчемный ручей?» – спросил Миха Ахава, когда они ждали повара, который привезет на телеге завтрак. С новым днем не виделось Михе, что так легко будет одолеть беса, если это вообще возможно. Победные крики во время тренировок, когда стрелы попадали одна за другой в разные дальние цели, сейчас виделись лишенными всякого смысла.

«Я не смогу вернуться в Хазарию через мост, – сказал Ахав, – пытались это делать. Бес заставляет воды кипеть и швыряет камни. По мнению инженеров, он подкапывается под столбы моста. Даже самый высокий мост рухнет».

Если бы только можно было летать, сказал себе повар, и подал всем завтрак, чтобы подкрепить перед новым сражением.

* * *

В тот день произошло несколько событий. Бес – повелитель мелких речушек, послал свои воинства захватить бочку всепоглощающих океанических вод, но не преуспел в этом деле.

Тогда он попытался залить водой низину, на которой расположились войска Ахава, но для этого он должен был высунуть голову на поверхность, и две смертоносные стрелы почти коснулись его, просвистев с западного берега. Это было слишком опасно. Покрывающие беса угри не могли больше защищать его отстрел. Бес нырнул в безопасные глубины, ворча тонким омерзительным голосом.

Теперь он и вправду испытывал страх. Он перебрал в памяти все способы, которые испробовал, чтобы изменить направление речного потока на случай, если снова попытаются его втянуть в те океанические воды. Это его немного успокоило, но ведь и это было ненадолго. Тут необходима была не просто бесовская, а дьявольская мощь, и он с тревогой размышлял над тем, что еще может прийти в голову Ахаву, который был весьма искусен в изобретении разных ловушек. Неопределенность будущего вызывала боль в животе.

Был одиннадцатый час утра, жар становился невыносимым. Ахав со своими ратниками-слепцами поминал погибших бойцов.

Ощущение счастья охватило этих ратников-болгар, ибо бой был настоящим, и погибшие были истинными героями, и плач над их могилами был из самых глубин души.

После такого сражения, они могли спокойно стариться в своих селах, быть там старостами, вести свои дружины на войну по всему миру, за исключением иудейского. Есть еще и другие страны вокруг, южные, жаркие, только и ждущие сильных властителей, жестокости их и стремления к созданию царства, чтобы явились, и вторглись, и подчинили себе долы и горы.

«Сколько стрел осталось?» – спросил Ахав Миху.

«Одиннадцать».

Ахав вздохнул.

Этот вздох услышал бес, обладавший острейшим слухом, о котором мало кто догадывался.

«Ахав» – окликнул его бес из глубины речушки, и голос его отозвался эхом.

«Бес» – Ахав и приблизился к водам.

«Есть у меня к тебе предложение» – сказал Бес.

«Ты не в том положении, чтобы предлагать мне что-либо, – сказал Ахав, – но во избежание излишней войны я предлагаю тебе вот что. Дай мне честное обещание, что я смогу вернуться с детьми, и ты не задержишь меня. В таком случае мы тебя не прикончим».

«Ахав, – сказал бес, – смешны мне твои предложения, но я все же приближусь к тебе и присяду на краешек берега, чтобы поговорить с тобой. Только и ты честно обещай мне, как ты говоришь, что ни одна стрела не будет пущена в меня. Нам следует поговорить спокойно, а не только криками».

«Обещаю» – сказал Ахав, сам удивившись тому, сумеет ли он сдержать такое обещание. Но у беса было весьма развито чувство безопасности. И подняв свою омерзительную голову над водой, он сказал:

«Пусть тот юноша с луком и стрелами приблизится сюда, держа их над головой, войдет в воду и будет окружен моими воинами-угрями, пока я не дам им сигнал его отпустить, как только ты отпустишь меня.

«Обещаю, что так и будет, если ты выберешься на землю» – сказал Ахав, соображая, что легко попасть стрелой бесу в сердце, пока еще Миха не стал заложником.

Выбрался бес на берег, окутал себя ершистым плащом, сотув голову в ожидании стрелы. Сердце его трепетало, ибо никогда ранее он себя так не обнажал, и не знал, нарушает ли этим законы неба и преисподней, но и никогда не был в таком опасном положении перед противником-человеком.

«Ладно, – сказал Ахав, – и я окутаю себя талесом, надену тфилин. Миха, ступай в воду. Ну, теперь что ты хочешь, бес?»

Ахав уселся рядом, вдыхая сырой неприятный запах глубин, идущий от беса.

«Сиди спокойно, человек, – сказал бес. – И прошу тебя не улыбаться мне. Я предпочитаю грозно насупленные брови».

У ног их текла речушка, голубая, спокойная, играющая сама с собой изгибами. Пейзаж, полный покоя и цветения, широко располагался вокруг них, и человек, проходящий эти места сегодня, и представить себе не может, что здесь происходили беседы демонов с людьми.

«Ты же знаешь, что я не могу позволить тебе вернуться. Это не в моих полномочиях».

Бес явно походил на чиновника бюро национального страхования, излучающего море симпатии к сидящему напротив должнику, но, хоть убей, не могущего отменить долг в 22 тысячи шекелей, согласно какому-то сумасшедшему закону, несмотря на то, что несправедливость и откровенный грабеж ясно проступают в строках документа, лежащего перед ними на столе. Ладно, чего там, идиотское сравнение. Случаются более страшные катастрофы, чем 22 тысячи, которые воруют у тебя.

«Не в моих полномочиях» – передразнил беса Ахав, и зло швырнул камень в воду.

Тут бес решил пожалеть себя. Так можно тянуть время.

«Назначили меня охранять границу Хазарии. Не спрашивал я – почему, да мне бы и не ответили. Обязали. И я не могу это преступить. Не раз воевал я с хазарами, которые хотят открыть границы своей тайной древней империи иудеям со всего мира, тоскующим по этому месту, где иудеи не являются рабами. Вообще-то, все это дело выглядит странным, ибо иудеи могут прийти в Хазарию со стороны восточных стран, там граница открыта. Я знаю, что иудей, для того, чтобы достичь с запада восточной границы Хазарии, должен прежде пересечь землю Обетованную, страну Израиля. Вообще всё это весьма запутано и полно странных попыток, которые Отец ваш небесный возложил на вас. Но кто я такой, чтобы это понять? Нет у меня сил. Я бы с радостью и немедленно бы отдал полномочия, вернулся бы в преисподнюю к своим дьяволятам, к семье.

«В чем же дело, тебе трудно покончить собой?» – сказал Ахав и снова швырнул камень в воду.

К великому его удивлению бес не посчитал это предложение диким. Он поднял глаза ввысь, и желтизна блеснула в их глубине.

«Безотрадна судьба – быть сатанинским бесом, но судьба других демонов еще более горька. На твоей родине, земле Израиля, живет семейная бесовская пара, обязанность которых – преследовать людей под землей. О, как бы я хотел покончить собой, испариться, но я не могу. Мы ведь бессмертны, знаешь ли, и возложено на нас – вечно совершать наши мерзкие дела, и, при этом, испытывать невероятные муки совести. Но умереть мы не можем, ибо для того, чтобы убить бессмертное существо, необходимы великие дела».

«Я могу совершить эти великие дела. Только скажи «да», и по моему приказу тебя поразят в голову особой освященной стрелой, – сказал Ахав, и в голосе его слышны были надежда и даже соблазн.

«Нет, – застонал бес, – эта стрела. Она меня умертвит, верно. Но с великими страданиями. Ой, нет, нет, уходи отсюда».

«Дай мне вернуться домой и найти детей. И никакая стрела тебя не поразит, паразит ты этакий».

Голос Ахав был полон умоляющих ноток:

«Всего-то я хочу вернуть детей. Вернуть схваченных тобой детей родителям.

«Нет, я не могу тебе это позволить, – сказал бес, – но предлагаю тебе другое. Прекрати сражение, убери отсюда твои стрелы и эти океанические воды, и я дам тебе за это несколько советов, благодаря которым ты найдешь детей. Сказать, где они сейчас, я не могу, ибо не знаю, но скажу, где они были перед переходом в последнее место их нахождения. Не трудно будет проследить за их движением».

«Ага», – сказал Ахав и задумался, глядя в воды. Было ясно, что без информации, которую даст ему бес, даже если он убьет его и сможет тысячу раз свободно войти в Хазарию, и переходить Самбатион, так, что голова закружится, какая польза от всего этого? Ведь вот и граф искал и искал, и ничего не нашел, и вернулся, и перешел пограничную реку, и все его усилия с конями и колдунами, не помогли ему.

«Как же я вернусь после того, как найду детей?» – спросил Ахав и тут же пожалел, что спросил. Демон не может быть сообщником в его деле. Это весьма опасно. Он всего лишь побежденный враг. И предлагает самую малость.

Но демон, мгновенно ощутив зависимость, сквозящую в этом вопросе, ответил:

«Вернешься, посмотрим. Кто знает, что произойдет до твоего возвращения. Ты ведь знаешь, что не каждый день, и не каждого я задерживаю. Тебя я обязан задержать. Но, быть может, когда вернешься, все будет по-иному».

Естественно, это были пустые слова, единственная цель которых была – сбить с толку грозно настроенного Ахава. Потому не принял он их близко к сердцу, как и отверг любую любовь, кроме любви к Деби. И к Тите. Да, у любви есть разные формы. Кроме одной все остальные лишь для того, чтобы сбить человека с толку.

Сказал Ахав бесу:

«Я понял. Все мои надежды развеялись, но и в твоих надеждах участвовать не собираюсь. Возвращаемся к войне. Дай Михе выйти из воды, и я тебя отпущу».

«На этот раз я первый» – сказал Змей.

Но Миха первым вырвался из кольца угрей, и только затем демон нырнул.

Ахав про себя принял предложение демона. Даже если он сумеет привести захваченных детей к реке Самбатион, перейти в Хазарию он не сможет. Больше судьбой ему не дано.

На следующее утро он вызвал демона и записал весь путь в похищенных детей.

Глава девяносто седьмая

Семь лет спустя Ахав вернулся с двумя детьми – юношами, почти взрослыми мужчинами, с погасшим взором, забывшими язык и пристрастившимися к алкоголю.

Одного Ахав нашел в городе Калката, недалеко от Рима, на вершине горы застывшей желтоватой лавы, возвышающейся над разбросанными во все стороны холмами. У подножия горы текла речушка с небольшим водопадом. Юноша был выкуплен за синюю краску до того легко и быстро, что слепые ратники-болгары, сопровождавшие Ахава, решили немного усложнить это событие в рассказах внукам в Болгарии.

Второго нашли в каменном замке-крепости семьи Орсини, чьи стены и башни возвышались над озером Брачано, в половину дня ходьбы от Рима. Озеро чудесно, воды его прозрачны, так, что видны водяные растения, и ветер витает над поверхностью вод.

Никаких обсуждений о купле-продаже даже быть не могло. Герцоги дома Орсини были предупреждены главой церкви и главами монастырей: ни в коем случае не отпускать принца-иудея. Он – заложник христианства. Рабская привязанность его к горькой и есть доказательство срама и низости иудеев, наказанных этим за то, что не верили в сына Божьего, который и есть Бог. Он и уничтожил их мозаики, потолки их дворцов, выложенные слитками золота, все их мощное и влиятельное еврейское государство в сердце мира. Запрещено даже упоминать имя их государства, деяния его царей, роскошь его городов и даже финансовые его расчеты.

Но слепцы пришли ночью, вскарабкались, подобно паукам, на стены и башню. Слепота неимоверно усиливает другие органы чувств. Ветер, касающийся лба, указывал, что они приближаются к стенам, сердцебиение давало знать о возможностях человека, слабые голоса камней повествовали о дурных намерениях. Воздух озвучивал в их ушах напевы их же гнева и верности, и в этих напевах было начало и конец всего.

В темноте тело принца Орсини было опущено на густые колючие кусты у берега озера, в небольшом его труднопроходимом заливе.

Ахав еще рассчитался за информацию, весьма точную, с человеком в ресторане Понте-Милвио. Оплата синим камнем была достойной.

* * *

Семь лет слепцы ждали на берегу реки Самбатион Ахава, который шел холмами и долинами, расщелинами между светом и тенью. Шел под маской слепца, одного из мучеников-пилигримов, скитающихся в одиночестве – в поисках святых плачущих мощей. Ладонь его сжимала меч предков из поколения Давида-псалмопевца с магендавидом в конце острия. Семь лет неустанно шагал, пока не завершил дела свои во всех артериях, пронизывающих вдоль и поперек христианский мир.

В течение семи этих лет не раз припадал Ахав лицом к земле, и умолял: «Кто даст мне милость вернуться в Хазарию». Затем вставал, отбрасывал страх, одолевал ностальгию, стирал память о Деби – и продолжал свой путь.

Все эти годы, лишенные своего предводителя, ратники-слепцы расположились станом в небольшом уголке земли с пчелами. С ними находился и граф с небольшим войском, женой и старухой-матерью. Там же обитала Тита с сыном, рожденным от Ахава, ожидающим отца, чтобы тот дал ему имя. Там были также дрессировщики соколов, которых было восемьдесят сильнейших, взлетающих с рук и возвращающихся в руки.

Тита с сыном приехала в стан на зеленого цвета арбе с высоченными колесами. Тита и Деби оглядели друг друга.

«Какие глаза», – сказала потом Деби сестре, как бы гордясь выбором Ахава. Защемило сердце, но лишь на миг. Тита была воистину красавицей, с высокими скулами, чудесными глазами и царской походкой.

«Так вот она, Деби. подумала про себя Тита, на миг даже разочарованная выбором мужа, явно лишенным вкуса. Мужчины, что с них взять. Глупы невероятно.

И взгляд ее сверкнул, как у тигра, который схватил жертву, и уволок в кусты. Не знаю, что он в ней нашел. Симпатична. Большая грудь. Но, в общем-то, весьма обычная девица.

Ладно, чего уж там: что нашли другие люди в тех вещах, во имя которых шли на смерть? Что нашли мы, целый народ, вот уже две тысячи лет, в стране Израиля? Кто-то может вправду это понять?

Шли годы. Ратники-слепцы приводили пленных женщин, безобразных для зрячего, но прекрасных для слепцов. И они беззаветно влюблялись в них через прикосновения, ощущая чудную женскую податливость кончиками пальцев. И рождались у них сыны и дочери.

Угол земли с пчелами уже не был, по сути, углом.

«Я даже не знаком со многими» – сердито говорил Гади жене своей, королеве, но не было у него причин гневаться. Казна наполнялась золотыми монетами и слитками чистого золота. И в драгоценных камнях не было недостатка. Все это хранилось в улье наиболее жалящих пчел.

С момента, как население края стало множиться, Гади начал выращивать рой остро жалящих и гневающихся пчел. «Только в пику ворам и корыстолюбцам Бог сказал: «Да будет жало!» – Смеялся Гади, веселя королеву, когда обозленные пчелы гневно жужжали вокруг его головы.

«Хватит, успокойтесь, я ведь пришел вас покормить» – показывал им Гади кувшин с сахарной водой. Но и его жалили каждый раз, когда он открывал крышку улья.

Думаю, это единственный в мире случай выращивания сторожевых пчел, и не говорите мне, что это плохая идея.

Тита следила за всем этим, но не могла сидеть, сложа руки, в то время как муж ее где-то воюет и прокладывает свой путь в неизвестное. Она листала бумаги о встречах с бесами, которые оставил Ахав, пытаясь обнаружить в них какой-либо намек на тайну. Переворачивая один из черновиков, который Ахав не посчитал даже нужным перебелить, она обнаружила на обратной стороне полустертую надпись и была поражена красотой строки: «Человек рождается на страдания, как искры, чтоб устремляться вверх».

Она повторяла эти слова и так и этак, словно пробовала на зуб золото строки из ТАНАХа. Она вспоминала ворон, о которых часто думала, ворон, которых расстрелял Каган в те дни, когда они еще жили в столице Хазарии Итиль.

– Эй, Тита моя, – радовался Песах, глядя на нее с высот рая небесного, – да, да, пасук этот, повеление это и есть верный совет, как преодолеть реку Самбатион.

Но он был бессилен. Руки его были коротки прийти и помочь.

* * *

Граф Йудан из дома Лопатиных покинул свое графство на берегу моря тотчас же с появлением слухов о том, что Ахава с его ратниками-слепцами видели живым на севере Италии, на берегу мощной реки. Об этом сообщили корабелы-викинги.

Граф сказал жене:

– Как человек военный, я уверен: тот, кто в течение четырех лет существует и продвигается к своей цели, набрался огромного опыта и своего добьется. Этот парень стоит намного больше, чем я представлял. И мы двинемся к берегу реки, границе Хазарии, чтобы там его ждать.

– Да, любимый, – сказала графиня, – немедленно покинем это место, ибо никаких душевных сил нет сидеть здесь и ожидать вестей о пропавших наших детях.

Придя в тот пчелиный угол земли, он раскинул свой лагерь – матерчатые и кожаные шатры для себя и своих людей.

Кончилось время одиночества в этом в прошлом заброшенном уголке земли. Стало там весьма тесно и шумно.

Однажды вечером сидел граф с женой и Титой с ее сыном за субботним ужином. Все разговоры вертелись вокруг одного: как вернуться в Хазарию после того, как Ахав отыщет детей.

«Он их непременно найдет, он одолеет все трудности, природные и человеческие. Я в этом абсолютно не сомневаюсь, – сказала Тита, – но Самбатион не даст ему перейти».

«Настал бы только этот миг» – сказала седеющая графиня, давшая обет не красить волос до тех пор, пока сыновья не вернутся из плена, – увидеть их, и я побегу босиком через ручей, чтобы только их обнять, дорогих моих Йоселе и Янкеле». Все навострили уши.

«Пересечь ручей, графиня? – спросила Тита. – Но вы же не сможете вернуться».

«Даже бес не сможет помешать матери обнять детей и вернуться, – сказала повивальная бабка детей графини. Ведь бес останавливает не всех, возвращающихся в Хазарию.

«Не вернемся, так не вернемся, – сказала графиня, – обниму детей, и мы вместе пойдем в места, где проживают иудеи во множестве, к примеру, в Испании. Там правят мусульманские цари, но я буду среди иудеев. А мусульманским властителям расскажу об элитарном государстве иудеев – Хазарии. Они-то знают об этой империи иудеев, властвующей над народами и нациями».

Вокруг стола царило молчание.

«Если бы только можно было летать» – раздался голос повара из армии Ахава, подающего на десерт медовый торт, усыпанный лесными ягодами.

«Что? – рванулась к нему Тита, опрокинув стакан красного вина на скатерть. – Что ты сказал, повар?»

И не ожидая ответа, пробормотала:

«Человек рождается на страдания, как искры, чтоб устремляться вверх».

Повар смущенно спрятал руки под фартук и, заикаясь, заговорил:

«Большой путь проскакал я верхом весь затянутый в ремни, пока сегодня утром добрался сюда. Яблоки оказались сморщенными, но съедобными. Но кто прислушается к повару? Вот я и скакал два часа в одну сторону и два часа обратно, чтобы привести хорошие яблоки».

Он словно бы не слышал, что сказала Тита, боясь, что его снова обвинят в каких-то неосуществимых планах и мечтах о полете.

Но Тита, вся светясь, сказала ему:

– Спасибо, Омри.

Да, назвала меня моим именем, вспоминал потом повар, повторяя слова:

«Человек рождается на страдания, как искры, чтоб устремляться вверх».

«О, госпожа, и ваше сиятельство, граф, как удивительно прекрасна эта строка, – лепетал повар. – Я, конечно, все время провожу среди кастрюль, господа, мой граф, и стараюсь готовить разные блюда с медом. Готовлю гречневую кашу, что умертвила, с Божьей помощью, всех свиней, но никто не хочет есть блюда, приготовленные мной из гречки. Я беспокоюсь обо всем, чтобы было достаточно соли и крутых яиц в субботу. Всё это нелегко, но очень редко я удостаиваюсь благодарности, как и эти вороны, которых расстрелял Каган и пустил в себя стрелу».

Вообще-то, повар не тот человек, которым следует заняться в конце книги, и мы не будем здесь описывать его личность и то, что он держит в своем сундуке. И все же я очень его уважаю за то, что он был первопроходцем в изготовлении блюд из гречки.

Позднее он говорил, что идея привести Ахава обратно в Хазарию по воздуху с помощью соколов, держащих в клювах сеть, было целиком его. Плод его предвидения и реализации. Это абсолютно неверно. Но в той вечерней беседе, соединились искры трех мозгов, и один из трех был повар.

«Я думал, – сказал он, – что надо учиться летать. Так мы сможем преодолеть ручей. И пусть он кипит, сколько хочет. Тому, кто летит в небе, бес не может нанести вреда. Я видел этого беса. У него нет крыльев».

«Разрешите, Ваше сиятельство, – начал он в тот вечер, боясь, что граф его прервёт, но тот с интересом продолжал его слушать. «Если разрешите, я покажу вам план этого полета».

План казался мечтой. Повар начертал на коже точные рисунки и детали летательных аппаратов, и людей, которым дадут крылья. Даже клювы чаек нарисовал повар Омри в чертежах.

Все понимали, что ничто из этого не взлетит. Такие идеи в немалом количестве, как и другие дебильные патенты, хранились в архиве странных вещей в библиотеках Хазарии.

И все же граф поблагодарил его за то, что он вложил столько сил в эту идею, и похвалил запеканку с луком, которую тот приготовил в один из осенних праздников. Граф это запомнил.

В тот день повар вернулся к кастрюлям и выпечке, вспоминая, что даже назвал ту запеканку с луком – лопатинской запеканкой в честь графа.

Этот рецепт не был потерян во времени, а был взят в Польшу, затем появился в поваренных книгах и рецептах, публикуемых газетами. Сари Ански внесла его в выставку еврейских блюд в башне Давида, в Иерусалиме, но увольте меня и не заставляйте здесь писать о хазарских источниках еврейских яств.

Я очень уважаю повара Омри (и вовсе это не Омри из «Библиотеки» – буфета Дома писателей в Тель-Авиве, который закрылся. От этого проиграли журналисты. Омри – брат Идит и Шмуэля, сына брата моего Йосефа. Господи! Только сейчас я понял связь между этими именами).

Я очень его уважаю этого толстяка, умеющего готовить каши, супы и блюда из гречки, уважаю за его фантазии и упрямство. В Хазарии не было нехватки в еде, не было голода. Но когда однажды такое случилось, вспомнили о гречке, но это было через много лет после его смерти, после того, как Хазария ослабела от лживых союзов с соседями и нападений банд, что только кровопролитие может их успокоить.

И все же, как бы мы не уменьшали его вклад в идею полета, свое он внес. И Ахав вернулся полетом, который Деби никогда не забудет. Ох, какой крик она издала, увидев его летящим над Самбатионом! И крик долетел до него и наполнил его счастьем.

* * *

Да, Деби, это верно: человечество испокон веков жаждало летать в небе. А иудеи стремились уйти под землю. Каждый ребенок читал в энциклопедии с цветными картинками историю авиации. Книга эта была очень популярна в мое время, сначала черно-белая, потом цветная, потом возникла учебная телевизионная программа, но с теми же повторяющимися рассказами о тяге в небо, о Дедале и Икаре, о летающих аппаратах Леонардо да Винчи, о первых опытах с воздушными шарами, о летчике-еврее Отто Лилиентале и братьях Райт.

Мы, сыны Израиля, Деби, всегда жаждали исчезнуть, и лучше всего, под землей. Страсть эта и по сей день не развита и не реализована, и выглядит, как мечта безумцев, которые знают, но не умеют склонить голову перед законами природы. То, что возможно – возможно, а о невозможном вредно человеку даже думать.

Даже царь Шломо, – ты все еще со мной, Деби? – когда Бог спросил какова его просьба, не попросил у Него летающее воинство, и не проходы вглубь земли до двадцати одного и более километров, и не каналов для слияния вод реки Евфрат и реки Иордан, а лишь – сердце, умеющее судить Твой народ, ибо кто же может судить этот жестоковыйный Твой народ?

Много было неудач, Деби, пока сумели осуществить план полета, и Ахав с детьми сумел преодолеть реку. Накинули на них сеть, к которой были привязаны семьдесят ломтиков мяса. Ахав с детьми легли на сеть. И тогда освободили соколов. И каждый из них вцепился свой ломтик мяса, и все вместе они подняли сеть в воздух и перенесли ее через речушку. Бес пускал разгневанной своей пастью фонтаны, чтобы сбить сеть, но ничего у него не получилось.

Сам Ахав был собой недоволен: «Беса не убил, ручей Самбатион не иссушил, Хазарию не освободил, но все мне пели хвалу»

Да, да, Деби. Над этим много думали – и граф, и Тита, и ученые, и знаменитые полководцы, и великие раввины хазарского Каганата, и, конечно же, дрессировщики соколов, о том как перелетит Ахав в Хазарию над ручьем Самбатион, подобно запаху нарцисса. Не думали о длительном полете, а только о гигантском прыжке по воздуху. Необязательно, чтобы этот прыжок внесли в «Энциклопедию пионеров авиации». Скорее, в «Энциклопедию пионеров прыжка».

Что сказать, мы, иудеи, которые со времен Хазарии отказались на сотни лет от своего войска, пришли к господству в воздухе вопреки собственному мнению.

Редкие картины могут сравниться с вертолетом «Кобра» Военно-воздушных сил Израиля, замершего над эвкалиптами, словно бы задумавшегося, перед тем, как выпустить ракету. Насколько это чудесно, Деби, уроженка уголка земли, текущего медом и жужжащего пчелиным роем. Разве есть в мире что-то более совершенное, чем еврейский танк, и я говорю о совершенстве в чистом виде, как совершенство твоей и фигуры и груди, Деби, в рубахе с расстегнутой для меня верхней пуговицей. Даже если собрать все оружие высотой с Мон-Блан, еврейский танк останется тем, перед красотой которого не устоит никто.

Таковы были дела, Деби. Ахав вернулся через семь лет, и ты бежала посмотреть на него. Вот он, стоит, не поверишь, живой, по эту сторону речушки Самбатион, высокий, мощный, с мечом предков в руке. Взгляд его ужесточился за эти годы. За спиной его тридцать соратников-слепцов, прошедших с ним все преграды, и дети – Иоселе и Янкеле.

Ты стояла там, надеясь, что отныне вы сможете быть вместе без необходимости отбивать его попытки в прошлом искать наслаждения на стороне, его грубость по отношению к ее чувствам. Но зачем тебе беспокоиться, прошли у него все эти глупости.

Достаточно было одного взгляда, брошенного им тебе, долгого, прямого, властного. Взгляд этот говорил тебе о том, что ты можешь сказать, что хочешь, но решать за него не можешь.

Что прошло? Для тебя всё прошло. Для него же ничего не прошло и не проходит, Деби.

Затем Ахав, Тита и их сын, и все ратники-слепцы, и весь графский род покинули этот пчелиный уголок. Ахав совершил еще много подвигов, и завершил свою жизнь комендантом крепости на Босфоре, и с ним – Тита и множество детей и внуков, рассеявшихся по земле.

Лишь ты осталась здесь, в этом уголке земли с памятью давних объятий и страстей.

«Пядь земли Деби» – назвал это место Ахав.

Время от времени он посылал тебе с одним из солдат письмо, в котором писал, что любит тебя. В девятьсот семидесяти девяти формах он объяснялся тебе в любви в течение этих лет.

Отец твой умер, а мать живет с тобой, и ты охраняешь ее и пчел, или, вернее, пчелы охраняют вас. И с тобой, Деби, все сокровища в улье, и все боли и потери, и все девятьсот семьдесят девять форм признаний в любви.

И так все было после того, как и ты ушла отсюда.

А род Ахава, во главе с Титой, ставшей воительницей, о чем она всегда мечтала, стал готовиться прорыву в исчезающую иудейскую империю.

Ратники-слепцы рванулись по ее приказу за бесом, били его и его угрей. Миха слал точные стрелы, каждая из которых почти приводила к уничтожению демона, но тот в последний миг выкручивался.

Залили реку горючими маслами, вырывающимися из земли около береговых укреплений Хазарии. Багровое пламя, прорывающееся сквозь клубы черного дыма, пылало по всему Самбатиону, чтобы высушить воду, в которой только и была сила беса. И Ахав перешел реку по пламени, а не по водам.

В какой-то миг казалось, что нет у демона и его воинств выхода, но он опять и опять приходил в себя, посылал струи вод, которые гасили огонь и смывали липкое масло с поверхности.

Затем, Деби, ратники-слепцы стали по обе стороны грозно бушующего Самбатиона, и запели песню, чьи колдовские звуки очаровывали сердце, захватывали воздух.

И песня ткала поверх реки нити покоя и прелести, пока не образовался переход некой волшебной прозрачной тайны. Отступили угри с трепещущей надеждой, дремлющей в их сердцах сотни лет служения бесу. Черепахи свернулись в панцирях и исчезли. Затуманились глаза беса, и в обмороке он ушел на дно, как промокшая ткань занавеса, и там содрогался, пытаясь вырваться из колдовских звуков песни.

Воды были прозрачны, и мягкий их шорох словно бы поглаживал. Ясно был виден бес, черный и гладкий, дрожащий в глубине.

Миха натянул лук, пытаясь на этот раз не промахнуться. Но тут бес оживился, и, как рыба, живущая в скальных трещинах и внезапно обнаруженная, рванул в глубину потока, с невероятной быстротой скользнул по течению, пока не исчез.

Ручей начал бурлить, выбрасывая вверх камни, показывая Ахаву, уже собирающемуся его перейти, что он в этом деле не преуспеет. И не помогла сила песни слепцов-болгар и даже нить…

* * *

До сих пор описано все, что мы знали и узнали.

О дальнейшем нам ничего не известно, Деби.

Всё стерлось.

Content

Меир Узиэль
Демоны Хазарии и девушка Деби

Вступление

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Глава шестьдесят пятая

Глава шестьдесят шестая

Глава шестьдесят седьмая

Глава шестьдесят восьмая

Глава шестьдесят девятая

Глава семидесятая

Глава семьдесят первая

Глава семьдесят вторая

Глава семьдесят третья

Глава семьдесят четвертая

Глава семьдесят пятая

Глава семьдесят шестая

Глава семьдесят седьмая

Глава семьдесят восьмая

Глава семьдесят девятая

Глава восьмидесятая

Глава восемьдесят первая

Глава восемьдесят вторая

Глава восемьдесят третья

Глава восемьдесят четвертая

Глава восемьдесят пятая

Глава восемьдесят шестая

Глава восемьдесят седьмая

Глава восемьдесят восьмая

Глава восемьдесят девятая

Глава девяностая

Глава девяносто первая

Глава девяносто вторая

Глава девяносто третья

Глава девяносто четвертая

Глава девяносто пятая

Глава девяносто шестая

Глава девяносто седьмая