Татьяна Веденская

Зеленый подъезд

Памяти моего погибшего мужа Сергея

Посвящается моим родителям с благодарностью за подаренную мне жизнь

Несколько тетрадных листков

День Y

Он утонул как раз в тот день, когда я узнала, что беременна. Вернее, не узнала, конечно, а только почувствовала. Заимела такое дурное предчувствие, глядя на непочатую уже непонятно сколько времени пачку с крылышками. После того как он утонул, я не могла спать несколько недель, мне все снилось, как он летит, потеряв равновесие, в черные густые воды Невы. Непонятно, зачем сделаны на набережной эти странные портики, с которых и не захочешь, а грохнешься. Тем более, зимой, когда кругом лед и слякоть. В ночь на шестое января, когда он утонул, на термометре высвечивалось плюс три. Если бы были морозы, если бы только были морозы, он остался бы жив. Но Нева не заледенела полностью, у берега ее вода только еще больше почернела, загустела наподобие подсолнечного масла и плескалась на ветру, заливая гранит портика. Если бы ее сковало льдом, Эдисону некуда было бы падать, бестолково размахивая руками. Если бы, если бы, если бы... Их так много, настолько много, что можно до бесконечности крутить их в голове, нагнетая иллюзии, что от этого что-то изменится. Ничего подобного. Он уже утонул. Конец. Его смерть останется только в памяти, моей и Лекса, и все же, на тот случай, если я когда-нибудь рискну забыть этот день и решить, что все у меня прекрасно, я оставлю себе это напоминание. Тоненькая тетрадка, собрание моей боли. Хранилище моей смерти, пусть несет память на бумаге, если моя исчезнет в сумерках пропащей жизни. Итак... День Y. День второй. Мы гуляли. Мы подошли к Неве, как-то совершенно случайно наткнувшись на набережную, которая развернулась перед нами лентой после очередного поворота. До этого мы бродили по ночному Питеру уже несколько часов, периодически уничтожая очередной косяк. Осматривали достопримечательности. Лекс таскал с нами Эдисона, хотя именно у нас с Лексом была настоящая любовь. При чем здесь Эдисон, я не понимала, но перечить моему новоявленному супругу не хотела.

– Какая красота! – закричала я, вылетев к Неве из грязной подворотни. Впервые в жизни я видела такую красивую и просторную реку. У меня захватило дух.

– Нравится? – удовлетворенно и покровительственно притянул меня к себе Лекс.

– Элис, ты что, никогда не была в Питере? – удивился Эдисон. Он вытаращил глаза и принялся строить дикие рожи. Что ж, целый день в компании Лекса с полными карманами травы уже сказывался на нем. Он был бледен, глаза светились нездоровым возбуждением. Он бурно жестикулировал и на мои вопросы отвечал не всегда с первого раза.

– Никогда! – радостно кричала я и кружилась, размазывая по толстенному граниту поручней вязкий снег.

– Ты такая смешная!

– Лекс, как хорошо!

* * *

Мы хохотали и шли, полируя дорогу под ногами. Нам было все равно, куда идти. Около двенадцати ночи, на набережной – ни одного человека. Редкие машины тревожили наше уединение посреди ночного города. На самом деле даже странно, как теперь кажется, насколько пустынной оказалась набережная в тот момент. Все-таки центр культурной столицы, новогодние праздники, должны же были оказаться там какие-нибудь другие бесцельно шатающиеся люди, кроме нас. Но эта мысль тоже из разряда «если», которых я перебрала массу, только чтобы как-то успокоить воспаленный мозг.

«Если бы кто-то проходил мимо, если бы мы гуляли по оживленной Дворцовой набережной, если бы портик был закрыт, ничего бы не случилось...» – как заклинание повторяла я, глядя перед собой и трясясь от холода всю следующую неделю. По иронии судьбы, именно я первая заметила ступеньки, ведущие к воде. Спуски к Неве имеются по всему периметру реки, они сделаны таким образом, что спустившийся оказывается прямо у плещущейся кромки. Вода облизывает ботинки, притягивает к себе, чернеет и пугает. С тропинки, тянущейся вдоль набережной, человека не видно, и получается такой укромный уголок.

– Смотри, вода.

– Первый раз воду увидела?

– Лекс, прекрати. Просто она так близко. Почему она не заледенела вся?

– Тепло.

– Да, тепло. – Кромка льда отступала от границы набережной метров на десять. И сам лед был каким-то странно-уродливым, изломанным, наваленным грязными кучами по телу реки.

– Как будто тут прошел ледокол.

А может, и прошел. А куски потом сбились обратно и слиплись.

– Послушай, Эдисон. Ты как, не считаешь, что этот уголок Вселенной нам подходит больше всего? – таинственно и одновременно игриво спросил мой Лекс.

– Ага... – промычал тот и принялся рыться в карманах. Я была в курсе, хотя в тот момент весь мой опыт употребления наркотических веществ сводился к траве. Меня пробивало на «ха-ха», и все. Собственно, откуда взяться большому жизненному опыту в восемнадцать лет?

– Элис, ты уже большая девочка? – спросил меня Лекс.

– Я же вышла за тебя замуж, – усмехнулась я. Лексу было двадцать пять, и он казался мне воплощением вселенского знания и опыта. Гуру, вуду и моя первая учительница в одном флаконе. К тяжелым наркотикам я отнеслась положительно, они давно вызывали мой интерес. Но никто не предлагал. В Москве, откуда я три дня назад уехала навсегда, как-то не было принято употреблять на улицах ничего тяжелее травы. И вообще, у нас народ как-то больше традиционно пил, в крайнем случае курил анашу и кололся кетамином. Ненаказуемо.

– Тогда отойди от воды и не отсвечивай.

– А что будет?

– Тсс. Увидишь.

– Тебе понравится, – уверенно добавил Эдисон, вытащив из-за пазухи какой-то флакон.

– А что это? – я не могла уняться. Мне так много рассказывали, что мой Лекс – парень с большим и обширным опытом, но все то время, что я его знала, он ни разу не достал шприц. Может, только при мне, я не знаю.

– Винт. Это винтик, отлили мне раствора добрые люди, – успокоил меня добрый-добрый Эдисон.

– А на всех хватит? – заглянул через плечо Лекс.

– Надо аккуратно раздербанить. Ей децл выберешь – и хватит.

– Почему? – возмутилась я.

– По кочану. Мала еще.

– Вот так всегда. Мне же интересно! Сделайте сколько надо.

– Да тебе и правда много не надо в первый раз. Расколбасит по-любому. – Эдисон начал греть пузырек горящей зажигалкой. У него была бензиновая «Зиппо», жирненькая серебряная бляха.

– Ты специально такую зажигалку носишь? – восхищенно присвистнула я.

– А как же! – Эдисон вынул маленькую упаковку со шприцами. – Тебе расчехлить? – предложил он Лексу.

– У меня портативный набор, – ответил тот и достал из рюкзака черный кожаный пенал. Это была его фишка, своеобразная визитная карточка, добавлявшая ему колорит. В пенале лежали жгут, пара шприцев, флакончик со спиртом и жвачка. Я еще в Москве много раз рассматривала содержимое пенала и думала, что все-таки выхожу замуж за удивительного человека. За того, кто не боясь следует своему «Пути». И который не побоится взять меня с собой.

– Элис, иди сюда, – охрипшим голосом произнес он. Я задрожала от предвкушения чего-то неизвестного. Говорят, что наркоманом можно стать с первого укола. А про меня говорили: Элис пропадет в любом случае, рано или поздно. От наркоты, от водки или сама собой. Такие оторванные не живут долго. От этих разговоров мне становилось не по себе. Но и странным образом они меня радовали. С некоторых пор я и представить себе не могла, что проживу долгую обывательскую жизнь, рожая детей и мечтая о постройке дачи. Нет уж. Только не я. У меня с этим миром нет ничего общего. Уж лучше рано или поздно умереть от передозировки, выброситься из окна, оставив на асфальте кровавую отметину. Улететь в небо и стать наконец свободной от всего.

– Чего вылупилась? Волнуешься? Руку давай, – не напрягая себя тактичностью, выдал Эдисон. Он явно нервничал, оглядываясь на ступеньки.

– Давай-давай. Быстрее. В этом городишке еще не перевелись строгие дядьки в форме.

– Что ты так дергаешься? – спросил Лекс. – У тебя вон руки дрожат.

– Холодно.

– А как же ты ставиться-то будешь?

– Уж как-нибудь попаду. Опыт не пропьешь.

– Элис, давай.

– Почему я первая? – не поняла я.

– Потому что сама ты не уколешься. А мы потом можем и не смочь.

– А... – Я протянула руку, накинув куртку на плечо. Свитер мешался, и жгут наложили прямо на него. Мои глаза расширились, все внутри запротестовало в природном нетерпении боли и чуждого проникновения. Каждый раз потом эти чувства охватывали меня, но к ним привыкаешь. А вот к боли, которая жгла изнутри, я так и не смогла привыкнуть никогда.

– Ну как ты? – заботливо поинтересовался муж. Как я? Кто?.. Ах да, а как я, кстати? АХ!

– Вставило! – удовлетворенно произнес Эдисон, глядя на меня.

– Ну, поскакали?

– Ага, – Эдисон склонился над пузырьком. Я из-под ресниц наблюдала за ними, и мне хотелось пуститься в пляс. Взрыв сознания, который заполнил меня всю, нельзя было сравнить ни с чем, что я переживала ранее. Да, однозначно, я пошла правильным путем. «Правильной дорогой идете, товарищи».

– А где раствор?

– Да тут.

– Тут нет ни черта. Ты все себе засадил.

– Как нет? Не может быть.

– Да иди ты к черту, ублюдок! Ты все засосал себе.

– Я оставил половину.

– Нет, ты ни хрена не оставил!

– Оставил, – уверенно отбрехивался Эдисон. Ему было уже все равно, поток эйфории уже накрыл его. Я хотела гулять, хотела петь, плясать. Меня напрягали звуки нарастающего скандала.

– Сколько там было? Ты помнишь?

– Много.

– Идиот. Сволочь, – зверел обездоленный Лекс. Никогда раньше я не видела, что от ярости он готов рычать и скалиться. Как ужасно он похож на волка.

– Ты не гони, Лекс. Ты сам небось все пролил. Не сваливай на меня.

– Я и в руках твой дерьмовый пузырь не держал.

– Ну, хочешь, поехали за эфедрином.

– Ты скотина.

– Сам скотина, – решил защитить свою честь Эдисон.

Я стояла, вжавшись в гранит набережной. Холод вдруг протек волной по моему телу. Воздух над Невой сгустился и почернел. Словно исчезла граница между водой и небом, и все вокруг превратилось в вязкое масло. Я смотрела сквозь орущих друг на друга на черную воду, и она превратилась в живое существо, лижущее языками своих двадцати голов ноги Эдисона. Водяной дракон шевелил пальцами, пытаясь зацепиться за его шнурки.

– Ты мне будешь говорить, что я говно? – орал, брызгая слюной, Лекс.

– Да ты достал меня. Убирайся, а то хуже будет.

– Ты мне угрожаешь? Ты меня испугать, что ли, хочешь? – изумился Лекс и толкнул в плечо Эдисона.

Тот в ответ с размаху шлепнул кулаком по Лексову лицу. Муж пошатнулся. Из губы потекла кровь, а из глаз – бешенство и слепая ярость. Я завизжала, но было уже поздно.

– Чтоб ты сдох, – плюнул на Лексову куртку Эдисон.

И тут мой муженек бросился вперед. С разворота он по инерции всем корпусом упал на Эдисона. По сути, они должны были упасть оба. Но Черная Питерская Река, это живое существо с аппетитом беженцев Эфиопии, утянула за ноги Эдисона, отвергнув Лекса. Нелепо размахивая руками, Эдисон заскользил на портике, корпус отклонился от вертикали, и с громким всплеском он опустился в воду. Течение тут же понесло его в сторону искрящегося красивого моста. Его затягивало под лед. Воронки раскручивали руки, которые он тянул, безнадежно пытаясь нащупать опору. Его крик захлебывался в ледяном холоде. Нева заливалась ему в рот, спутывала его руки, утяжеляя одежду. Через несколько минут он ушел под лед, но мое сознание само дорисовывало картину того, как он перебирает ладонями по льду, пытаясь его пробить. Как остатками лишенного кислорода разума он ищет направление берега. Как жутко холодно и темно под этим грязным изломанным льдом.

– НЕ ВИЗЖИ! ЗАТКНИСЬ! – раздался голос над моим ухом, и тут же наступил воздушный вакуум.

Я не сразу поняла, что мне заткнули рот и нос, но с яростью начала вырываться. Наркотический кайф добавил мне силы, но Лекс был сильнее, намного сильнее меня. Он повалил меня на портик и накрыл собой. Он дал мне дышать, но рот по-прежнему держал, больно обхватив окостеневшими пальцами подбородок. Я билась всем телом и рыдала. Все, что я видела, – это кусок его груди, его подбородок и еле различимые глаза. Его глаза впились в реку и смотрели, не отрываясь, на то место, где вода скрыла последний раз выплывшего обдолбанного эфедриновым винтом Эдисона.

– Ты что, хочешь за ним? – спокойно и безмятежно спросил он.

– Нет, – замотала я головой. Когда-нибудь я наверняка выброшусь из окна. Но сегодня я не могу умереть. Не могу опуститься в грязную ледяную воду вслед за человеком, о котором знаю только то, что он Эдисон из Волгограда, старый знакомый Лекса, моего новоиспеченного мужа.

– Так-то. – Он убрал руку с моего рта. Но ничего, кроме щенячьего повизгивания, из меня не вылезло.

– Ты его убил.

– Я его не убивал, что ты плетешь. Он сам упал.

– Ты его толкнул.

– Так, ну-ка, вставай.

– Нет! – я страшно испугалась его разъяренного вида. Он был убийцей, он, не задумываясь, убил бы и меня, если бы счел это необходимым.

– Да не бойся. Нам надо отсюда убраться по-быстрому.

– А вдруг нас кто-то видел?!

– Час ночи, это же пролетарский район, одни заводы. Никто никого не видел. И мы никого не видели.

– Ага, – всхлипывала я. Передо мной неотрывно стояло лицо Эдисона.

– Иди сама, я не могу тебя все время волочь.

Я оглянулась и поняла, что мы с Лексом уже некоторое время тащимся в обнимку по набережной и уже подходим к тому самому мосту, на фоне сияющих огней которого течение утащило Эдисона под лед.

– Почему в Неве течение такое сильное?

– Не знаю. Это же все-таки морская река.

– А может, чего-то сбрасывают.

– Может, – согласился Лекс так, словно мы вели светскую беседу.

Я снова впала в истерику.

– Что мы делаем? Ты с ума сошел? А вдруг он еще жив?

– Кто?

– Эдисон.

– Это кто такой? Ты его знаешь? – спокойно и страшно глядя мне в глаза, спросил Лекс.

– Что?

– Не чтокай! – Что-то горячее обожгло мне щеку. Я с изумлением проследила за его ладонью, которая только что залепила мне пощечину.

– Ты меня ударил, – вылупилась я. Никто и никогда не бил меня по лицу.

– Дура, я пытаюсь привести тебя в чувство.

– Эдисона никто никогда не приведет в чувство.

– Ты хочешь, чтобы меня посадили? Ты этого хочешь, моя женушка?!

– Нет. – Я и правда не хотела. На место ужаса потихоньку вползала пустота.

– Эдисон утонул. Но я тут ни при чем. Это был несчастный случай. Ты поняла?

– Да. Несчастный, – как обезьяна, повторяла я.

По правую руку мимо нас текли роскошные и невероятно эстетичные особняки, но Лекс не давал мне возможности осмотреться. Он тащил меня и тащил вперед, тащил даже тогда, когда я со слезами просила остановиться.

– Ты же под винтом. Вообще не должна уставать, детка. Пошли, нам надо уйти как можно дальше.

– А куда мы идем? Мы же собирались ночевать у... – Мы собирались ночевать у Эдисона.

– Да уж. Хорошо, что никто не знает, что мы с ним виделись.

Действительно, никто. Я вспомнила, как утром мы вышли из дома, пошлялись по городу и на Невском подобрали совершенно никакого Эдисона, подпиравшего колонну собора Казанской Божьей Матери. Он спал, у него в кармане грелся пузырь с винтом. А у нас было немного денег и остатки травы. Мы совместили наши ресурсы и пошли в маленькое питерское кафе подкрепить общие силы. А потом мы угостили Эдисона нашей травой и пошли гулять.

– А в «Молоке»?

– А кто будет спрашивать в «Молоке»? И вообще, о чем ты?

– О «Молоке». – Это был клуб, около которого мы тусовались чуть ли не весь вечер. Там-то нас кто только не видел. Но никто не смог бы точно сказать, вместе мы или так, косяк забили и разбежались.

– Ты хоть знаешь, кто такой Эдисон?

– Ну...

– Эдисон – парень, живущий по вписке у Барышни. А там живут все, кому не лень.

– И что? – мои мозги отказывались мне служить.

Была глубокая ночь, холодная, несмотря на плюс три. Мы дошлепали до Марсова поля и зависли у полыхающего газового огня. Он горел в честь не то партизан, не то пионеров-революционеров. А может, в память о баррикаде. Но горел он очень в тему, согревая своим не офлажкованным милицией и прочими людьми в форме огнем бомжей и наркоманов вроде нас. Тех, кто не нашел, куда вписаться на ночь. Но в эту ночь тут никого, кроме нас, не оказалось.

– Кто он такой? Откуда? Что написано в его несуществующем паспорте? А?

– Он из Волгограда.

– Может, и так. Это он так говорил. А может, он из Сыктывкара. Или Ашхабада.

– Почему нет? – вяло согласилась я.

– И кто его тут станет искать?

– Барышня.

– Да Барышня круглыми сутками только эфедрин ищет. И вряд ли она сама знает, кто такой Эдисон. Так что расслабься. Его, скорее всего, никто и никогда не хватится.

– Но его же найдут!

– И что? Найдут весной очередного утопленника.

– Их называют подснежниками, – некстати вспомнила я какую-то дурную передачку какого-то патруля.

– Дура. Его даже не опознают к тому времени.

– И что? Все? Мы можем его забыть?

– Именно. И не просто можем, а должны. Мы же молодожены. Мы будем наслаждаться семейным счастьем. А сейчас тебе надо успокоиться. У тебя небось отходняк.

Точно. То, что я чувствовала, иначе, как отходняк, не назовешь. Причем вовсе не от винта. Не только от винта, первого в моей жизни укола, после которого я навсегда перестала переносить вид питерских рек и мостов, стараясь избегать взглядом плещущуюся там, внизу, воду. Мои мозги пытались найти ответ на вопросы: как я оказалась здесь, на этом Марсовом поле, с этим мужчиной? Как и когда исчезла с лица земли девочка Алиса Новацкая, которую любили папа с мамой и не очень любил братец Павлик? Откуда взялась эта Элис, которая греется около странного заброшенного газового костра неподалеку от пресловутого Зимнего дворца и курит анашу вместе с мужем, убийцей и наркоманом по кличке Лекс? Элис, которая, скорее всего, беременна? И которая все время крутит в голове различные «если».

Если бы я не захотела вместе с ними колоться...

Если бы я не увидела этих проклятых ступенек к портику...

Если бы я не потеряла Артема...

Нет, только не это. Если я стану думать об этом «если», то сойду с ума. Нет. Не было в моей жизни никогда никакого Артема. И меня не было. Всегда есть и будет только Элис. И никаких «если». Все они остаются здесь, на этих листках, похожих на абсурдное школьное сочинение. А больше нигде.

Из разговора с психоаналитиком

– Скажите, а почему вы решили, что сможете ей помочь?

– А что, не смогу?

– Я не могу ничего гарантировать, поскольку не имею возможности даже увидеть пациента. Вполне вероятно, вы просто выбросите деньги на ветер, – флегматично бросил ему в лицо лысоватый пятидесятилетний мужчина в белом халате.

– Доктор, это моя жена!

– Да уж. Любовь зла. А других записей вы не находили? – потер лоб в задумчивости врач.

– Нет. Я и эти листы, в общем-то, не находил. Они сами мне в руки попались.

– А кстати, расскажите об этом. Ведь информация на них довольно личная. Вряд ли она их оставила на виду.

– Не на виду. Она не очень-то аккуратна, понимаете, – с видимым напряжением выдавал семейные тайны румяный и толстощекий молодой человек. Он был явно взволнован.

– Наркоманы не умеют концентрироваться. Уборка, регулярные операции типа чистки зубов и ботинок для них так же сложны, как для вас, например, постройка дома своими руками.

– Мне кажется, доктор, что вы заранее ополчились против нее. Мы же пытаемся ей помочь. Она раньше была таким чудесным человеком. И сейчас – сейчас в ней еще осталось так много хорошего. Одно то, что она со мной!

– Не обольщайтесь. Не терзайте себя излишними надеждами, а то потом мне придется лечить еще и вас. Знаете, что делают иногда близкие, если понимают, что их жену, сестру, дочь, любимого не излечить?

– Что?

– Идут вслед за ними. И в итоге мы имеем двух наркоманов вместо одного.

– Нет, это не наш случай, – отрицательно замахал головой толстощекий. Он встал и подошел к окну. Его высокую фигуру серьезно портила какая-то женская стать. Большая круглая попа, рыхлые бедра. И этот невозможный румянец, неравномерно растекавшийся по его не слишком и без того красивому лицу, чуть только он начинал нервничать.

– Почему же не ваш? Откуда такая уверенность?

– Я ее вытащу.

– Это утопия.

– Если вы не возьметесь, я найду другого.

– Да уж, на свете есть масса шарлатанов, которые за деньги с удовольствием исцелят все, что угодно. Хоть прямо по фотографии.

– Поэтому я и обратился к вам. И мне вас очень хорошо рекомендовали, – многозначительно добавил он. – Как душевного человека.

– Спасибо, что не как душевнобольного.

– Зачем вы так?

– Да поймите, я не имею права потворствовать вашим утопиям. Это непрофессионально, – горячился врач.

– Но я же не прошу ее лечить. Я просто прошу вас помочь мне понять, как она стала такой. Что с нею произошло. Это же вы можете.

– Это могу, – расслабившись, произнес лысый. По первому впечатлению он был добрым, хорошим человеком. Наверняка после работы его ждал теплый и уютный дом с кучей внуков и детей. И конечно, жена, чуть постаревшая, подернутая морщинами, но до сих пор красивая ухоженная женщина, ласково целующая по ночам его лысину. Жена, которая готовит ужин, а не та, что возвращается глубоко за полночь, заполняя маленькую комнатку запахом анаши.

– Вот и хорошо.

– Значится, что мы тут имеем? Описание смерти некоего Эдисона. Так как вы его обнаружили?

– Она оставляет на полках полный бардак.

– В шкафах?

– Да. В нашем шкафу. Кладет грязные вещи с чистыми. Детские со взрослыми и так далее.

– Ужасно, – поморщился врач.

– Я по природе довольно брезглив, но не хочу доставать ее замечаниями. Она и так мучается от этого всего. Я сам разбирался на полках. И там лежали несколько пакетов с какими-то ее вещами.

– А когда она приехала из Петербурга?

– С месяц назад.

– А когда вы поженились?

– Мы пока только подали заявление. – Это не было правдой, и молодой человек отвел глаза, заинтересовавшись рисунком на обоях.

– Понятно... – многозначительно протянул эскулап.

– Так вот, я разложил пакеты на полке, а из-под ее белья выпали листы.

– Эти? – ткнул пальцем в кучку тетрадных листочков в клеточку доктор.

– Ну да. Я машинально поднял и почитал начало. Я был так потрясен, я вообще не понял, о чем они.

– Но вы узнали почерк? Или просто предположили, что это писала она?

– Нет, я точно узнал ее почерк. Все-таки я ее уже очень давно знаю. Она и раньше любила иногда делать описания чего-то, особенно ей запомнившегося. Только устно. – Румянец залил уже практически все его лицо, он мечтательно задумался и уставился в окно. За окном зеленел просторный московский двор. Начало лета наполняло радостью все вокруг, но это лето было отравлено для него. Отравлено этими ее необъяснимыми прогулками. Она могла часами ходить по улицам, не говоря ни слова, не замечая, что он устало семенит рядом. Но потом она останавливалась и говорила: «Миша, езжай домой. Я хочу побыть одна» – и тогда он ехал в свою квартиру, смотрел на болтающий в пустоту телевизор и думал об одном. Каждый раз об одном. Вернется ли?

– Значит, это писала она. А как вы думаете, события не могут быть просто ею придуманы?

– Не знаю, – опустил голову он. Кто может что сказать точно про Алису Новацкую? Тем более что и раньше он ничего точно в отношении ее сказать не мог.

– Хорошо. Лекс – это реальный человек?

– Да. Это ее муж.

– Муж? – удивленно приподнял лысые брови доктор.

– Бывший.

– А что с ним? Умер?

– Сидит. Его посадили за убийство.

– За это?

– Может быть. Я не знаю. Она не говорит ничего. Не хочет разговаривать на эту тему. Скорее всего – да.

– Ну ладно, поехали дальше.

– А что, это не важно?

– Я понятия не имею, что важно, а что нет. Надо еще очень много чего узнать, чтобы составить полную картину. Пока я могу сказать, что она, очевидно, пережила сильнейший стресс, который не нашел выхода. На стресс наложился страх расправы и физическая боль. Сложно сказать, как именно эти события деформировали ее личность. Но проблемы у нее все же начались раньше. Это событие, может, и усугубило ее неадекватное состояние, но не оно положило начало в изменениях психоповеденческих стандартов и моделей.

– Мне не очень понятно, доктор.

– Во-первых, раз мы видим день Y, значит, где-то есть и день Z, и тем более день X. И вполне возможно, что только в голове, а не на бумаге. Это будет хуже, ведь к себе в голову она не пускает, как я понял.

– Надо поискать? – с надеждой взвился Миша.

– Конечно. Это бы нам очень помогло. И еще, вы не знаете, кто такой Артем?

– Артем?

– Да, она в конце пишет, что все «если», касающиеся некоего Артема, ей вспоминать невыносимо. То есть она сама проводит невидимую черту между Алисой и Элис через этого самого Артема. И что именно после него она перестала быть «обычной». Это, должно быть, очень для нее важный человек.

– Нет. Я не знаю. – Он снова уперся в обои и задергался.

– Точно?

– Да.

– Странно. А говорили, что знаете ее уже много лет. Вполне вероятно, что это ее первая любовь.

– Да, конечно, все возможно. Но она общалась со мной очень обрывочно. В основном когда ей совсем не было куда деться. А в какие-то периоды не общалась совсем, сколько я ни просил. Помню, правда, она ушла с одним мужиком, но мне не кажется, что он был ее первым. Скорее всего, это все же кто-то другой.

– Не факт, – усомнился эскулап. – Значит, об Артеме она вам не рассказывала?

– Нет. Она никогда ни о чем не рассказывала, что связано с ее жизнью. Вот о других, о жизни, о любви...

– Это очень интересно. Обязательно будем разбираться, раз вы желаете иметь точный психологический портрет супруги.

– Да-да, очень желаю, – подтвердил Миша.

– Тогда так. На сегодня наше время закончилось. С вас тридцать долларов.

– Конечно, вот, – Миша суетливо выкопал из карманов смятые и замусоленные деньги.

– Положите на стол, – любезно и прохладно улыбнулся психоаналитик.

– Вот. А что мне пока делать?

– Ничего. Наблюдайте, следите. Зафиксируйте для меня ее перемещения, любимые занятия. Попробуйте вызвать на откровенный разговор, но не напирайте. И поищите еще какие-нибудь ее записи. Любые. Особенно то, что касается этого Артема. Ладушки? – Врач давал уже активно понять, что прием окончен.

Миша дергано и как-то неуклюже напялил ветровку и вышел. Затем вернулся – забыл барсетку и ключи от машины. И снова, не переставая кивать, пятился по-рачьи к выходу. Он был таким смешным в этой своей нелепой заботе о наркоманке. Но деньги есть деньги. А доктор привык выполнять свою работу хорошо. Всегда.

Часть I

Артем

Глава 1

Путевка в жизнь

Словосочетание «родительский авторитет» утратило для меня фактический смысл где-то в тринадцать лет. Не могу сказать с уверенностью, что до этого он сильно для меня был важен, но... С тринадцати лет я не считала, что мои родичи могут мне сообщить что-либо, заслуживающее прослушивания. Наверное, такое отношение образовалось под воздействием криков окружающих:

– Какая у вас умная девочка!

– Наверное, она далеко пойдет!

– Надо же, такие взрослые рассуждения! Прямо на удивление!

Все восхищались, когда я с серьезностью разглагольствовала над своим будущим и смыслом жизни.

– Я хочу стать врачом. Я понимаю, это нелегкий труд, но мне кажется, что очень подходит моей натуре. Мне бы хотелось делать что-то полезное для общества. И для людей. Ведь жизнь окажется бессмысленна, если я только и буду думать о деньгах и личном счастье. – Вот такие опусы, бред собачий. Мне удавалось тонко чувствовать настроение окружающих и мастерски под него подделываться. Например, моя мамуля мечтала о дочери-враче. Отсюда и результат. Как в ресторане – поем то, что заказывает щедрая публика. А сейчас для нашего дорогого друга Горы из солнечного Азербайджана звучит эта песня! А поскольку я выдавала эти розовые мечты лет с двенадцати, изменяя иногда только направление моих жизненных устремлений (учителем, юристом, журналистом и далее по списку учебных заведений) в соответствии с потребностями публики, все вокруг твердили мне и родителям, что их детку непременно ждет блестящее будущее. Я не сопротивлялась, но вот только к началу переходного возраста понимание термина «блестящее будущее» у меня радикально изменилось.

– Ты хочешь быть врачом?

– Да-да, точно, – отвечала я, но про себя думала: конечно-конечно. Вот только разбегусь и всех вылечу. На самом деле я не сомневалась, что меня ждет удивительное будущее, но связывала его с чем-то неуловимым, как дуновение ветра. Ни понять, ни сформулировать я не могла. Как можно описать радость от бьющего в лицо свежего ветра или мокрого дождя? Что можно прочитать в шорохе листьев? Какие обещания любви и счастья можно передать словами?

– Какая-то она у нас ранняя. Надо быть с ней теперь повнимательнее! Как бы чего не вышло! – закудахтали мои предки, когда увидели, что у меня выросла грудь. Я сама еще ничего не понимала и не знала, но они уже все решили и перестали мне доверять. Переходный возраст, мать его.

– Алиса, будь, пожалуйста, дома в восемь часов, – строго и холодно выдала мама как-то. Это мне-то, которая уже так привыкла к свободе и доверию. Да я с десяти лет сама решала, во сколько мне приходить домой. Восемь часов – это бред!

– Но почему?

– По кочану! – рявкнул папа. Не мог же он и в самом деле сказать мне, что боится стать дедушкой.

Поскольку они так и не объяснили своих мотивов, свалив все на общую экологическую обстановку в столице после восьми вечера, мое понимание родительского авторитета сильно пошатнулось. Я перестроила свой график и принялась слушать ветер сразу после школы, а уроки делала по вечерам. Или не делала вообще. А чего напрягаться, если я и не напрягаясь учусь на четверки-пятерки? Если нужный параграф по географии я выучиваю за пять минут до урока?

– Чем ты занимаешься? Где тебя носит?

– Какое тебе дело? Я же являюсь к восьми.

– Я тебя вообще никуда не пущу, если не объяснишь, где ты ходишь и чем занимаешься!

– Да ничем я не занимаюсь!

– Ну конечно. От тебя можно ожидать чего угодно!

– Я просто гуляю.

– Но почему ты не гуляешь с подружками? Почему к тебе никто не заходит?

– Мне с ними скучно. С ними не о чем говорить.

– Да о чем ты хочешь говорить? Что у тебя вообще в голове происходит? – не переставали меня бомбардировать родители. Но они не заслужили звание «достойных доверия», и я молчала.

Наверное, я их этим сильно пугала, так как принято считать, что замалчивают плохое. Но я просто не желала никого пускать внутрь себя. Никого, не только их. Наверное, я его стеснялась – внутреннего мира своего, странного и нелепого. Мои одноклассницы и одноклассники были тайной за семью печатями. Они хотели новый костюм, американские джинсы, новую косметику «Пупа». Хотели всего, что может дать перестройка. Для меня ветер горбачевских перемен был духом свободы. Всем вокруг разрешали все. Все пути вдруг оказались открыты, что меня потрясло после пионерских рамок. Я просто тащилась от собственного права ходить в школу в драных штанах, мешковатых свитерах и ботинках на шнуровке. После отвратительных коричневых платьиц, выпячивающих мою слишком большую для подростка грудь, я хотела носить только самую мешковатую из возможных вариантов одежду. После платьиц и после того, как какой-то незнакомый старшеклассник зажал меня в углу за туалетом и принялся больно и противно хватать за грудь, приговаривая: «Какая большая девочка», – после этого я несколько дней шарахалась от старшеклассников и старалась не выходить на перемену из класса. Но вот права снять это нелепое платьице у меня не было. Как и права прийти на физкультуру в закрытом спортивном костюме. Нет, положено ходить в черных шортах-трусах с белой футболкой – ходи! Подумаешь, что трясется грудь. А нехрен было такую отращивать. Надо было меньше капусты есть. В общем, из-за моего раннего полового созревания я наслушалась много, будь оно неладно. Так что, когда нам сообщили, что школьную форму отменили, я первая приперлась в наряде городского отребья. Уж в нем было невозможно определить, есть ли у меня грудь.

– Алиса, если ты еще хоть раз явишься в школу в таком виде, я поставлю вопрос об исключении тебя из пионеров! – брызгала слюной завуч. Как напугала! На всех углах города шептались о Солженицыне с его ГУЛАГом, о преступлениях коммунистов. И даже о самом Сталине, в том смысле, что он таки не был ангелом на земле.

– Если вам нужно мое заявление о выходе из пионеров, оно ляжет к вам на стол ровно через три минуты! – заявила я и перестала носить в школу сменку. Вид грязных замусоленных мешков с ботами меня давно бесил.

– Мы перестанем пускать тебя в школу! – пугали меня. Но пускать не перестали. И вообще, как-то через пару месяцев попривыкли и оставили в покое.

Училась я хорошо, не скандалила. Только по истории отечества получила трояк, так как имела наглость выдавать в эфир новый взгляд на эту самую историю.

– Что ты можешь знать об истории! Ты глупая, невоспитанная хамка! – проорал мне в ухо старый сморщенный коммунист-историк после моего заявления о репрессиях.

Я обозлилась и на следующий урок приволокла доклад на тему «Страшные последствия октябрьского переворота».

– Не сметь порочить Великую Октябрьскую социалистическую революцию! – озверел учитель.

Наверное, то, что я делала, можно назвать жестоким. Но я была так молода, мне так нравилось все новое, что окружило меня со всех сторон.

– Поставьте мне «три» и избавьте себя от необходимости видеть мое хамское лицо, – предложила я ему.

Он согласился на свою голову, так как вслед за мной на его устаревшие уроки перестал ходить весь класс. Получился страшный скандал, в котором закономерно обвинили меня.

– Да наплевать, – отмахнулась я от записей в дневнике. Мнение родителей относительно происходящего в школе интересовало меня меньше всего. Больше всего мне нравилось гулять. Не просто шляться по окрестностям родного района, выискивая компании, и, замирая от страха, докуривать бычки. Я хотела слушать, о чем мне расскажет старая Москва, что я почувствую, заглядывая в окна особнячков в центре города. Я могла часами смотреть, как падает снег на дворик какого-то непереводимого посольства неподалеку от Плющихи. Я рассказывала себе сказки о мире и любви, тысячи сказок о тысяче миров. Тысяча мужчин любила меня. Сотни преград я переступала, одерживала сотни побед... Каждый день я разыгрывала новый спектакль. Я жила в этих особняках, я писала картины, глядя на арбатский вернисаж. Я влюблялась, и влюблялись в меня.

– Алиса, почему ты постоянно получаешь такие жуткие замечания? – расстраивалась мама. Она как-то привыкла, что учеба дочери течет сама собой, не напрягая никого вокруг.

– Они ко мне придираются.

– Еще бы, если ты позволяешь себе ходить в школу в таком виде.

– В каком?

– Как побирушка с помойки.

– Сама ты с помойки. Не трогай меня. Оставь меня в покое! – Вообще, в то время слова «отстаньте от меня» я адресовала всем. Лучше всего мне было абсолютно одной. В кармане – проездной, в рюкзачке – хлеб и бутылка с холодным чаем, и полная свобода передвижения. Я выбирала на карте метро станцию – каждый день разную – и ехала туда. Зачем?

– Где ты сегодня была?

– На Измайловской.

– Почему там?

– Там красиво. Все новое. – Именно это и было самым захватывающим. Бродить по неизвестным улицам, смотреть на новые дома, заглядывать в окна. Всматриваться в лица людей. Где-то там среди них так же ходит ОН. Ходит и смотрит, нет ли в толпе меня.

– Сколько можно мечтать? Алиса, у меня есть знакомая, она может организовать тебе выбор профессии с помощью ЭВМ. – Это что-то новое. Мама обеспокоилась моим будущим.

– А зачем мне это?

– Ты что, так хорошо уверена, кем хочешь стать? Только не говори, что врачом. Ты совершенно ничего не желаешь делать.

– А что надо делать, по-твоему?

– Ходить на курсы, хорошо учиться, интересоваться.

– Я интересуюсь.

– Да чем?

– Всем. – Разве она может понять, что у меня другие, гораздо более важные дела? Они все – разве они могут хоть что-то про меня понимать?

– А что, ты считаешь, что тебе все выложат на блюдечке?

– Почему нет?

– Но только не мы с отцом. Пока ты живешь на наши деньги, ты обязана нас слушаться.

– Да ничего я вам не обязана, – возмущалась я. – Как я могу жить, думая только о том, что я всем обязана?

– Да как ты смеешь, противная девка! – переходила на ультразвук мамаша. Они с отцом теряли связь друг с другом по мере потери связи со мной. Оказалось, что ничего общего, кроме меня, у них нет. Еще был брат, но он уже не мог ничем поспособствовать трещащему по швам родительскому браку. Мой зловредный братец оттарабанивал срок во флоте, чему я немало радовалась. Я же не желала иметь близких сношений с родителями. Так между ними поселились скандалы.

– Это ты виновата, что она выросла такой!

– Да девочка просто страдает из-за твоего отцовского невнимания!

– Ага, а ты как мать ей много внимания уделяешь?

– Ну уж не оскорбляю, как ты!

Дальше они переходили на личности друг друга и потом неделями разговаривали через меня.

– Скажи матери, что в воскресенье придет сантехник.

– Передай отцу, что нужно заплатить за электричество.

– Спроси у матери, будет ли в этом доме ужин.

Или так:

– Ты вся в мать, такая же свинья! Ты посмотри, что у тебя в комнате делается. Ты когда последний раз пыль протирала? В прошлом году? Пока не наведешь здесь идеальный порядок, никуда не пойдешь.

– Ты вся в отца! Как ты смеешь мне хамить! Быстро убери за собой посуду! Только жрать все способны, а помыть тарелку – никто!

Крики, крики, крики.

– Почему ты задержалась?

– Уже девять часов!

– Шляешься!

– Почему ты вся в грязи?

Конечно, все это не усугубляло моей жажды родительского внимания. Скорее наоборот, я уже подумывала, что без них моя жизнь была бы куда проще.

– Ты живешь на мои деньги и будешь делать то, что я скажу. – Это был аргумент, странным образом возымевший прямо противоположный от желаемого результат.

Стоял август, мое желание находиться дома сводилось к минимуму. Я забрала из школы документы и устроилась на работу. Перестройка давала удивительные возможности людям, не желающим ничего, кроме денег. Количество рабочих мест, не требующих даже подобия квалификации, множилось с каждым днем. Я искала работу, дающую максимум свободного времени. Мне не нужны были миллионы. Вполне хватило зарплаты продавца в коммерческом ларьке. Работала я сутками через трое, а в остальные дни получила возможность под завывания родителей о погубленной судьбе молча приходить и уходить из дома, когда только захочу. И так же молча готовить ужин и нести его (стандартная сковорода с жареной картошкой и луком) к себе в комнату, где, задвинув щеколду на двери, я забывала о присутствии в моей жизни этих неадекватных неандертальцев.

– Ты же оказалась без аттестата, глупенькая. Тебе же оставался всего один год!

– А меньше меня надо было попрекать! – рыкала я и уходила к себе. Или даже в себя, что будет вернее. Я на самом деле совсем не думала о каком-то там аттестате. Что за глупость, когда вокруг такой большой и удивительный мир, полный чудес и сюрпризов. И столько всего в нем непознанного. Например, сигареты. Когда-то в пионерском лагере я пробовала курить, но это кончилось только позорным кашлем. Впоследствии я немало сил и времени потратила на то, чтобы научиться курить правильно, по-взрослому. То есть глубоко затягиваясь и выпуская дым ровной густой струей прямо из недр себя. К пятнадцати годам я не только умела курить как заправский матрос, но и даже огребла какую-никакую привычку, вследствие чего колбасилась по утрам без сигарет и без возможности выкурить спокойно дома утреннюю сигарету с кофе, как я это делала в магазине после смены.

– Деточка, это же ужасная привычка – курение!

– Да что в ней ужасного?

– Ты же будешь выглядеть как старуха!

– Не буду, – уверенно бубнила я. Это она выглядит как старуха, а я выгляжу, как...

– Ты просто вульгарна! Как проститутка смотришься с сигаретой.

– А папа как смотрится с сигаретой?

– Он – мужчина. Ему это не так важно. И потом – тебе рожать!

Вот смысл слова «рожать» я не понимала вообще. То есть смысл слов «любовь», «секс» я понимала, но как младший ребенок в семье, который видел грудных детей только на картинке, не связывала одно с другим. И перспектива выглядеть как проститутка меня совсем не пугала. Может, хоть так на меня кто-нибудь обратит внимание. Я прогуляла по улицам Москвы уже почти два года, а со мной так никто и не познакомился. Я не знала, красива я или нет, привлекательна или не очень. Парни моего возраста интересовались исключительно журналами с голыми бабами и Жанкой Смагиной – местной голубоглазой красавицей с пухлыми губками. Я для них не была объектом мечтаний. По крайней мере на тот момент, когда так безвременно покинула стены родного учебного заведения. Да и не очень-то хотелось. Я, конечно, считала себя влюбленной в одного неизвестного красивого старшеклассника, но после ухода из школы как-то подозрительно быстро его забыла. Так, просто сердечная разминка, как я теперь понимаю. А сердце мое трепетало, мир вокруг казался просто сияющим, хотелось настоящей, большой любви с шекспировскими страстями. Так что каждое, даже самое малюсенькое знакомство я тестировала на предмет его потенциальной любви. А вдруг это ОН? Откуда такая тяга поскорее сгореть в огне страсти, я не знаю. Наверное, это гормональное.

– О чем ты думаешь, когда я с тобой разговариваю? Ты вся провоняла сигаретами. Позор!

– Мама, я взрослый человек и сама буду решать, что мне делать.

– Ах ты дрянь, да как у тебя только язык не отсохнет!

Да уж, на эпитеты мать не скупилась. А после того как она, случайно застав меня дома с сигаретой (а кто ее просил приходить с работы на полдня раньше?), попыталась в порыве чувств побить меня веником, я поняла, что трудовой порыв вовсе не избавил меня от проблем с родителями. Я как получала по скандалу в сутки, так и получаю. Ситуация тупиковая. Но однажды она усложнилась тем, что из армии приплыл мой драгоценный братец, Константин Новацкий. Я и до трехлетнего плавания в рядах нашей доблестной армии его не жаловала из-за патологического презрения к моей персоне, а тут и вовсе впала в шок, когда в нашем молчаливо-скандальном доме поселился взрослый грубый мужик, осматривающий меня, как пришедший в негодность товар.

– Ты что, Алиска, думаешь, что с сигаретой кому-нибудь будешь нужна? Да девчонка типа тебя должна целыми днями делать прически и гладить юбки.

– Зачем? – упиралась я.

– Затем, чтобы выйти замуж.

– Зачем?

– Вот ты дуреха. А как же иначе. Ты, в принципе, девка неплохая, ноги, грудь на месте. И может, даже кто тебя и захочет взять, если ты постараешься. Но пока ты красишься и куришь, шанса нет. Ты похожа на вокзальную шлюху. И штаны эти грязные выкинь.

После таких разговоров мне становилось совсем плохо дома. Если бы появился хоть минимальный шанс уехать, я бы, конечно, уехала. Но ехать было некуда, и я свела свое пребывание в квартире к минимуму. Слава богу, у меня имелась своя комната. Если я приходила к двенадцати и уходила в семь-восемь утра, то могла никого вообще не встретить. Так я и передвигалась. Прислушаюсь, нет ли кого в коридоре, и только тогда иду на кухню. Быстро наплюхаю себе еды – и бегом в комнату. Все сигареты, и утренние, и дневные, я выкуривала вне квартиры. На лестнице, в другом подъезде, на другой улице... И на всякий случай зажевывала конфетами. Может, если бы домашние спокойнее отнеслись к моему курению, я бы не была вынуждена тратить столько времени на конспирацию. Может, тогда я больше бывала бы дома. А может, и нет.

Целыми днями я болталась по улицам, не желая видеть родню, и большую часть времени скучала. Никто из принцев со мной не знакомился, тяга к одиночеству начала ослабевать, мне страшно хотелось завести друзей. Вариант дружбы с местными компаниями я не рассматривала. Однажды, когда я бродила по району, пытаясь стрельнуть сигаретку, меня зазвали в одну разношерстную компанию, из которой я знала только Жанку Смагину. Она подошла ко мне и сообщила радостную новость: один их парень страстно мечтает со мной познакомиться. Я, конечно, не слишком-то воодушевилась, представляя себе общий уровень наших мальчишек, но на всякий случай решила пойти (а вдруг это ОН?).

– Ян, познакомься, это Алиса.

– Приветик, – оглядел меня с ног до головы смазливый и высокий Ян. Я видела его раньше, но не знала лично, так как он был почти взрослым – учился в ПТУ и на таких малолеток, как я, не смотрел.

– Здорово, – промямлила я. Ян – это круто. Я бы не возражала, чтобы он был ИМ. Это мечта – пройтись с ним в обнимку, называя его своим парнем.

– Чем занимаетесь? Закурить есть?

Сигареты выполняли среди нас – подростков – коммуникативную функцию. Спросив через плечо: «Курить будешь?» – мы узнавали, свой ли ты, не примешься ли, как все, нудно учить нас жить.

– На, держи. А ты не слишком маленькая, чтобы курить? – спросил Ян, задержав взгляд на моей груди.

– Я совсем не маленькая. Я уже работаю.

– Ого! – присвистнул он.

– Вот тебе и ОГО, – подтвердила я, как бы говоря, что я вполне достаточно взрослая для его внимания. Мы молча докурили, и Ян предложил пройтись.

– Пройдемся?

– Легко! – И мы пошли. Пока шли, его рука заползла змеей на мою талию. Я не возражала, он был слишком красив, чтобы в моей набитой гормонами голове осталась хоть одна мысль.

– Ты мне нравишься, – бросил он, и мы попятились в сторону лавочки в кустах. Там мы обнимались и целовались до вечера. Я была в восторге. Я была в восторге и всю следующую неделю, когда мы ходили в эту самую обнимку по району.

– Надо же, Алиска, как это ты Яна заполучила? – шипели школьные подружки, которых у меня отродясь не было.

– Как-то так. Легко. Дай сигаретку.

– А у нас есть пиво. Будешь?

– Конечно!

Какое-то странное меня охватило чувство. Я никогда не стремилась участвовать в этой бесполезной дворовой светской жизни, и никто особенно меня туда не зазывал, но стоило начать тискаться по кустам с Яном, как я тут же стала своей в этой бессмысленной тусовке. Я как-то не привыкла к такому тупому образу жизни. А через пару недель оказалось, что и в Яне нет ничего интересного, кроме его красивой рожи и страстного интереса к моим девичьим изгибам и округлостям. И вскоре сидение на лавочке в обнимку перестало меня возбуждать. Я подумала-подумала и свела наши контакты к минимуму. Что говорить, я хотела познать жизнь во всей ее полноте. Слетать к звездам, дотянуться до луны. Узнать, что такое настоящая любовь. И слава богу, теперь я поняла, что Ян – это не она. Я возобновила свои гульбища по Москве, пока не произошло одно знаменательное для меня событие. На все знаменательные события моей жизни я просто набредала. В принципе и на Яна тоже, но он не в счет, так как таких ошибок у меня было еще немало. Прогулки по ночным паркам с Колей – администратором в овощном магазине. Он слюняво целовался и рассказывал, что у нас будет наверняка двое детей.

– Понимаешь, я очень хочу детей. У нас с тобой их наверняка будет двое. Ты хочешь детей?

– А как же! – подтверждала я. Вообще-то я всегда подтверждала то, что мне предлагалось подтвердить. Мне было страшно сказать: «Нет, милый, у нас не будет детей, так как я не собираюсь проводить свою жизнь рядом с администратором овощного магазина, который за полгода интимных встреч так и не смог от страха лишить меня девственности. Хотя и пытался».

Еще – смешной, румяный и толстый Миша, который умел водить машину и был гораздо старше меня. Мы познакомились на реке. Целоваться с ним у меня не было никакого желания, но вот поговорить о жизни и о мечтах, сидя в его белоснежной машине, – другое дело. Но когда он пытался меня обнять, я не всегда вырывалась. Мне опять-таки казалось, что если совсем-совсем ничего ему не предложить, то он прекратит звонить, катать на красивом автомобиле, и мне станет очень одиноко.

Так, потом еще Павлик, который кормил меня шоколадом и предлагал пожениться, как только он вернется из армии. Хороший мальчик, но какой-то очень домашний.

– Ты будешь меня ждать? Я буду тебе писать каждый день!

Я, конечно же, пообещала ждать, но выбросила его из головы, как только оттрубили гудки его призывного поезда. И не потому, что я такая жестокая. Просто не было у меня сил огорчить его ответом: «Нет, милый, как только ты отчалишь, я выброшу тебя из головы и пойду искать других впечатлений и радостей».

Он уехал, от него только и остались воспоминания о его сальных обжиманиях на последних рядах кинотеатра, после которых у меня чуть не отваливалась грудь. Все они были не ОН. Не ОН, и поэтому я чувствовала себя ужасно одинокой и несчастной, хотя и находилась постоянно в чьих-то объятиях. Может быть, правильно папа кричал, я действительно вела себя довольно распущенно. Но это оттого, что где-то в глубине души я не считала себя такой уж большой ценностью. И еще боялась, что при лишних капризах пропущу ЕГО, единственного, глядя на которого вся моя душа будет трепетать и петь, как в мечтах. И потом, к шестнадцати годам я оставалась девственницей. На всех углах кричали, что молоденькие девушки должны очень сильно опасаться за свою девичью честь. Но я, сколько ни старалась, так и не могла пристроить эту честь в хорошие руки. И к шестнадцати годам уже была готова плюнуть на это дурацкое дело.

Так однажды в начале осени, гуляя по Тверскому бульвару и рассуждая о смысле жизни и о любви, в которой меня никто не поддерживает, я свернула на какую-то невероятно красивую и старинную улицу. Она выходила на Манежную площадь, на этой улице была Консерватория, которая эхом и отголосками труб, фортепьяно и звенящих тарелок наполняла воздух. Такая красота, такая жизнь, такой полет мысли – я шла, завороженная, по тротуару, пока не уперлась в афишу.

«Единственный спектакль «Шаги Командора». Только 25-го числа и только в Студенческом театре».

Мне вдруг так захотелось попасть внутрь этого роскошного особняка, что я решила сделать вид, будто я страстный театрал, и зайти. Хотя, если откровенно, любовь к театрам была во мне похоронена под грудой превентивно-воспитательных походов на оперы и балеты, которые с неистовством маньяка все детство организовывал мой интеллигентный папаша. Так я впервые переступила порог моего театра.

Глава 2

Восторги Мельпомены

Трудно было бы назвать мою буйную страсть к жизни полезной, особенно если бы об этом спросили стороннего человека. Чем должна интересоваться девушка средних внешних данных в шестнадцать лет?

Учиться, учиться и учиться. Гениальные слова воскового мертвеца в мраморном гробу. Почему бы действительно его не закопать? Всем стало бы проще. А то поливают его из газеты в газету, купая в помоях. Стражей – эротичных в своей неподвижности юношей – сняли, поставив кого-то в простой форме и со скучающим выражением лица. Но в качестве достопримечательности оставили тело. Нормальная такая достопримечательность – покойник в натуральную величину. Так вот, его слова на все лады перебирали мои родичи. И другие слова они находили, конечно, тоже.

– Ты будущая мать. Должна себя блюсти. Перестань шляться.

– Лучше бы дома посидела, матери помогла убираться и готовить.

Как же они меня задолбали, эти тупые, ничего не понимающие люди.

– Ты с кем-нибудь уже встречаешься?

– А что?

– Ты можешь нормально ответить на мой вопрос?

– Не могу. Никак, – грубо отмахивалась я. А что вы хотели, чтобы я вам честно сказала, что у меня никого нет? Что те, кто мне звонят и сопят в трубку, если слышат ваши голоса, – всего лишь приятели? Друзья, с которыми я треплюсь часами ни о чем? Вернее, конечно, о глобальных проблемах, об устройстве мира, о судьбе и удаче. О театре. Я заболела театром. Вовсе не потому, что полюбила этот вид искусства. Нет. Просто наконец-то я нашла место, сконцентрировавшее кучу интересных молодых (и не очень) людей. Таких, каких никогда раньше не видела.

В тот день я долго стояла в холле, ошарашенно глядя на улетающие ввысь колонны по периметру парадной лестницы.

«Ваше сиятельство, прошу, – шепнул кто-то невидимый мне на ухо, – вас давно ждут».

«Благодарю», – гордо кивнула я и, приподняв полы несуществующего платья, прошла по центру мраморного великолепия.

– Женщина, вы куды? Туды нельзя.

– Ась? – развернулась я. Мои мечты и грезы были разбиты бабусей-вахтершей. Она бдила на благо общественности.

– Вам чаво надоть? – Господи, какой колорит, какая речь, откуда только она взялась в самом центре снобистской столицы, эта старорусская старушка?

– Мне? – А действительно, чего?

– Ну ни мне жа?

– Билет. – Точно, это ж театр.

– А билеты у нас в администраторской.

– Это где?

– Тама, – махнула рукой в сторону боковой двери бабуся и села опять на стульчик у входа. Наверное, она сейчас примется вязать какой-то бесконечно длинный полосатый носок. Такие обычно можно надеть только на хобот слона.

– А там мне кого спросить? – вдогонку ей уточнила я, но вопрос эхом растаял под старинными сводами. Я отправилась внутрь, за дверь. Прошла мимо буфета, где меня недоверчивым взглядом проводила худенькая прыщавая буфетчица. Видать, не сильно я была похожа на театрала, жаждущего билетов. За дверью оказался темный коридор, обложенный дверями, как в «Алисе» Кэрролла.

– Где тут у вас администратор?

– Кто?

– Администратор, – спросила я у неопределенного вида человека, длинного и пахнущего сигаретами и еще чем-то химическим.

– А вам зачем?

Ничего себе допрос. Как-то странно у них организована продажа билетов.

– Купить билет.

– А, это вам к Сереге. Вон та дверь. Давайте я вас провожу.

– Не стоит беспокоиться, – улыбнулась я на всякий случай. Голос у него был молодой, но тень полностью скрывала лицо, не давая его разглядеть. А определить, ОН это или не ОН, я могла только после визуализации.

– Никакого беспокойства. Тут такая темень, что вы переломаете ноги, пока дойдете. Вот, поворот, и вон в ту дверь. Теперь я за вас спокоен, – сказал голос и исчез. Только я и видела, что спину. Такую обычную мужскую спину. Фиг бы с ним, я открыла дверь и поняла, что здесь сидят прямо-таки наши люди. Один наш людь. Он оказался молод, лыс, одет в мешковатый свитер и курил, не переставая, отчего в комнате можно было топор от дыма вешать.

– Вы Сергей?

– Ну? – буркнул он, не повернув в мою сторону головы.

– А можно узнать, сколько у вас стоит билет на «Шаги Командора»?

– Конечно. Пятьдесят рублей.

– Спасибо, – сбавила обороты я. Дурацкая идея, все равно я не готова выложить такие деньги за непонятный билет. Не то чтобы это были большие деньги, но и их мне стало жаль, так как зарабатывала я немного.

– Будете брать?

– Нет, – печально пробормотала я и пошла к выходу. Но от расстройства решила хоть по крайней мере покурить.

– Сигаретки не найдется?

– Конечно, вот. Возьмите, – пододвинул он мне пачку.

– Спасибо, – все так же печально поблагодарила я. В таких странных местах, как это, я была впервые, и уходить отсюда мне совсем не хотелось. – Какие у вас интересные афиши.

– Это наши авторские разработки, – приосанился администратор Сергей. Тему я выбрала верную. – Мы с ребятами сами делали.

– Как это сами? А выглядит так профессионально, – восхищенно причмокивала я, глядя на рисованную абракадабру с едва уловимой надписью «Шаги Командора». Действительно, такой афиши я никогда не видела. И слава богу. Честно говоря, я немного потеряла, но политика моего общения с лицами мужского пола сводилась к полному одобрению и обожанию всего, что они мне преподносили. Так что меня прорвало. Как-то на автомате.

– У вас такая удивительная атмосфера, никогда не была в таких местах.

– Действительно, таких театров больше нет, – проникся ко мне интересом он.

– Да, и мне столько рассказывали про этот спектакль, что я ужасно хочу сходить.

– А чего не берете билет?

– Денег нет. Вот я узнала, сколько он стоит, теперь буду искать деньги. Но я обязательно вернусь, – улыбнулась я. – А скажите, вы сами реально общаетесь с актерами, бываете на репетициях? Это, наверное, так интересно.

– Очень, – кивнул он, – дело в том, что я сам некоторым образом актер. Администратор я для вида, только пока надо продавать билеты. Все равно я тут целыми днями.

– Серега, что ты тут устроил? Опять куришь какое-то дерьмо! – влетел в комнату несуразный паренек – худой, с кривыми ногами и конопатым лицом.

– Пойдемте, девушка, покурим? А то тут не дадут поговорить, – предложил мне Сергей.

– С удовольствием, – одобрила я, боясь спугнуть этот случайный контакт. Поговорить – очень хорошая идея. Можно просто стоять и слушать, впоследствии гарантированы приятельские отношения. Почему-то девушек, умеющих правильно и с выражением слушать, не сыщешь днем с огнем. Этот прием (захват собеседника в тиски его красноречия) меня еще никогда не подводил.

– Как вас зовут?

– Алиса. А вы правда самый настоящий артист? – хлопала я детскими восхищенными глазами.

Он еще резче принялся таять и растекаться в лужу у моих ног. Нет, не как мужчина. Тем более что его лысый контур меня не сильно возбудил. То есть это тоже был точно не ОН. Но мое признание его Личности не могло остаться незамеченным. На самом деле я давно заметила, что гораздо лучше люди начинают на меня реагировать, если демонстрировать дикий интерес к тому, чем они занимаются. Заметила и с тех пор неплохо научилась интересоваться живо и непосредственно даже тем, что меня совершенно не радовало. Ну, рассказы о хоккее, воспоминание о первых успехах в фотографии и тому подобное.

– Игрушечный, – усмехнулся Сергей и принялся рассказывать что-то из истории создания их театра.

Я слушала и в тех местах, где примерно понимала, о чем речь, задавала вопросы.

– У вас большая труппа?

– Очень, и какая редкостная. Если бы ты знала, какие у нас ребята играют. Из них многие еще станут большими звездами.

– А из звезд у вас кто-то играет?

– А как же. Из наших залов вышла одна очень известная рок-группа. Может, ты знаешь. Они и сейчас у нас во многих спектаклях играют.

– Здорово. Как интересно, – причитала я, – как бы я хотела хоть одним глазком взглянуть на это все.

– А ты знаешь, – мы уже были на «ты», – это не так сложно устроить.

– Правда? Ты сможешь? На самом деле? – Мое восхищение перед ним стихийно перетекло в поклонение.

– Постараюсь. Когда ты хочешь прийти?

– Да когда скажешь. Хоть прямо сегодня. Хоть сейчас.

– Отлично, подожди меня тут. – Он унесся, полыхая от восторга, которым я его завалила.

А я стояла и думала, зачем мне все это было нужно.

– Вот и все. Очень просто. Вот пропуск, репетиция начнется в восемь часов. А если хочешь, то можешь просто подождать.

Я подождала. Я сидела в администраторской и обалдевала от того, что могу попасть на самую настоящую репетицию. Вот что называется – вовремя зашел. Вечером я сидела на маленькой табуретке в комнате с изогнутым куполом потолка. Комнатка была старинной, в свое время, наверное, в таких делали светлицы царевен. Или боярынь на худой конец. Но в наше время стайка очень и не очень молодых людей окружила тут нервного дерганого мужчину лет пятидесяти, длинноногого, нескладного, в вельветовых штанах и шерстяной кофте на пуговицах. У него были красивые, но немного резковатые, немецкие черты лица.

– Наш режиссер, – почтительно пояснил Сергей, усаживая меня на табурет. Потом он что-то сказал на ухо этому режиссеру. Тот пристально посмотрел на меня пару секунд и кивнул. Я поняла, что мне позволено остаться. Вот чудо. Репетировали что-то невообразимое, по Кафке. Я Кафку никогда не могла дочитать до конца, не удавалось как-то продраться сквозь многообразие его шизофренических образов. Пара первых листов – это мой максимум, хотя многотомные опусы Гюго и замороченные рассуждения Достоевского у меня шли неплохо. Наверное, я не умею наслаждаться отсутствием простого сермяжного смысла. Мое примитивное сознание нуждается в формулах типа: Раскольников – плохой, но не совсем, Соня – хорошая, но проститутка. Раскаяние искупает все. А повороты типа «папа приказал мне прыгнуть с моста, и я прыгнул» я не понимаю, особенно если вообще непонятно, откуда взялся этот папа. Вкратце – именно это и ставил вельветовый гений режиссуры. Мой Сергей (мой – потому что он был единственным, кого я тут знала) сидел в первом ряду круга и что-то вычитывал в толстенном потрепанном талмуде.

– Ты кто? – зашипело у меня над ухом.

– Я Алиска, – отрапортовала я от неожиданности.

– А я Катя. Ты новенькая?

– Что-то вроде того, – подтвердила я, хотя совсем не была в этом уверена. И не вопрос – захочу ли я здесь остаться. Захочу однозначно, когда у меня еще появится шанс потусоваться в таком дурдоме. Вопрос – позволят ли. И как вообще здесь появились все эти актеры и актрисы, так похожие на обычных людей?

– Перестаньте болтать, все! – заорал режиссер и принялся нервно прикуривать.

– А нам можно закурить? – полюбопытствовала я.

– Ты что! Это только режиссеру. Еще иногда Парфенин курит, но если уже к ночи. И те, кто в основных ролях, – она кивнула в сторону моего лысого знакомца.

– А он в основных?

– Еще бы. Почти во всех постановках, – завистливо присвистнула или скорее прошипела Катерина и замолчала.

Я посмотрела на Парфенина совсем другими глазами. Лысый не лысый, а артист первых ролей. Это вам не хрен собачий. А в центре круга меж тем что-то уже происходило. Вытащили из угла пыльный стол. Серега встал рядом и принялся, закрыв глаза, входить в образ. Наверное, будь он слюнявым красавчиком, его прикрытые веки и одухотворенно-отрешенное лицо смотрелись бы неплохо, но поскольку он более всего походил на лысую обезьяну, то его духовные потуги выглядели забавно.

– Здесь же невыносимо темно! – вдруг громко и неестественно вскричал он и вскочил с ногами на стол.

Я обалдела и уставилась на него. Надо же, как интересно можно играть эту бредятину. Только бы никому не проговориться, что я считаю это бредятиной.

– Темно здесь и вправду! – закричал в ответ изображавший дряхлого старика мальчик и тоже запрыгнул на стол. Они замерли и принялись сверлить друг друга взглядом. Режиссер при этом с восторгом закатывал глаза и шипел:

– Тяни, тяни паузу. От так! Молодца, – и дал отмашку рукой. После этого тот, что изображал старика, молниеносно запрыгнул к Сергею на руки и, приняв позу зародыша, дурным петушиным голосом прокукарекал:

– Мне так лучше.

Я ошалело смотрела на происходящее. Даже если оставить в стороне сомнительную художественную ценность этого диалога, то их слаженные, непостижимые прыжки уже стоили аплодисментов. Серега немного поукачивал этого старика-прыгунчика, они еще поговорили о всякой бессмыслице, после чего решили поругаться.

– Знаю, укрыть меня хочешь, яблочко мое, но я еще пока не укрыт! – вскричал старик, и Серега бросил его на пол. Старик (который мальчишка) весьма достоверно упал, ударившись головой о край стола. Я бы даже сказала, что он не очень-то и разыгрывал сцену. Натурально грохнулся. Серж захохотал, а ушибленный, вытянув вперед длинный кривой палец, громогласно объявил:

– Ты был невинным ребенком, но в самой своей сущности был ты исчадием ада! А потому знай: я приговариваю тебя к казни водой! – сказал и принялся отползать. Серега же начал демонстрировать чудеса пластики и танца. А все присутствующие на репетиции похватали с пола какие-то звенелки, трещалки, гармошки и бубны и давай в это все дудеть, бить и тыкать. Я не смогла удержаться и тоже вцепилась в бутылку из-под пива. Я прекрасно умела выдувать из пивных бутылок заунывные тягучие звуки, чем и занялась, добавив общей какофонии элемент трагичности. Серега неистовствовал под сопровождение звукового идиотизма некоторое время, после чего рухнул со стола с криком:

– Милые родители, я ведь вас всегда любил!

Режиссер дирижерским жестом (примерно так, словно он рывком поймал муху в кулак) велел нам свернуться, и мы заткнулись. Оказалось, что это конец. Что-то в этом всем было, так как я вся тряслась и дрожала от перевозбуждения.

– Кто тут дудел? – спросил режиссер.

– Да тут все дудели.

– Нет, в бутылку. Из галерки. – Это что, обо мне? Черт, зачем я полезла!

– Это новенькая. – Кто-то «добрый» ткнул в меня пальцем. Я поднялась и принялась извиняться.

– Я не знаю, что на меня нашло. Так просто. Я не буду больше мешать, – бубнила я.

– Да прекратите. Отличные звуки. Очень подчеркнули трагизм сцены утопления.

– Утопления? – удивилась я. Никогда бы не подумала, что тут кто-то утонул.

– Конечно. Всегда в этом месте дудите. И пересядьте к музыкальному сопровождению.

– Но я... Я не в труппе.

– Почему? – не понял он.

– Меня Сергей пригласил.

– Очень хорошо. Значит, теперь в труппе, – бросил он мне и вышел, оставив после себя клубы сигаретного дыма.

Я стояла потрясенная. Я в труппе! Неужели он это всерьез?

– Ну как? Понравилось? – подскочил ко мне Сергей Парфенин, явно ожидая восторгов.

– О, непередаваемо. Какая глубина мысли, сколько подлинных чувств, – я вспоминала все, что обычно из себя извергал папаша, чтобы подчеркнуть мою нечувствительность к прекрасному.

– Хороший сценарий?

– Лучше не бывает. Но ты его несказанно оживил. Столько настоящего. Просто забываешь обо всем и не можешь оторваться. – Черт, как он не чувствует фальши в моем голосе?

– А как сцена в финале?

– Ты понимаешь, конфликт отцов и детей – такая емкая тема! Так трудно ее охватить. И то, как вы это делали всего за несколько минут, – я вижу впервые.

– Кажется, сегодня я был в ударе, – подвел итог Парфенин. Он был доволен. Откуда в моей льстивой голове набралось такое количество умных слов – не поняла и я сама. Но смотрелась я очень неплохо.

– Тебя, кажется, приняли в труппу.

– Да, чтобы дудеть на бутылке.

– Ерунда! Все с этого начинали!

– Правда? – удивилась я.

– А как же? Тебя ждет большое актерское будущее, это определенно, – решил он вернуть мне часть комплиментов. На секунду показалось, что мы уподобились собакам, вылизывающим друг другу зады ради счастья слышать и видеть друг друга.

– Спасибо. Но я не знаю, что мне теперь делать.

– Во-первых, пойдем, я выбью тебе постоянный пропуск, пока все не позабыли, кто ты такая.

– Это правильно.

– Во-вторых, каждый день после пяти часов – репетиция. Но и днем происходят интересные мероприятия. Расписание – здесь, – ткнул он пальцем в доску на стене. Там мелким шрифтом было выбито: мастерство – 13 часов, реж. тренинг – 15 часов.

– Это на завтра? Что такое – мастерство?

– Основы актерского мастерства. Очень классные занятия. Придешь?

Еще бы, он еще спрашивает. Да я тут буду теперь дневать и ночевать, так все тут интересно. Вдруг повезет, и я еще где-нибудь буду дудеть в бутылку?

– Конечно.

Я получила пропуск и понеслась домой, так как оказалось, что уже первый час ночи. Нормально так мы порепетировали. Теперь бы успеть на метро, чтобы не ночевать на улице. Интересно, а как остальные попадают домой, если репетиции заканчиваются черт-те когда? В итоге оказалось, что в этом странном театре все происходит через одно место, что отнюдь не умаляет его ценности. Репетиции здесь не только кончались за полночь, но и начинались в самые непредсказуемые моменты. Иначе говоря, тогда, когда захочет режиссер. Все у нас было подчинено его деспотической воле. Гений и тиран, он невероятным образом приковывал нас к своему детищу, заставляя без оглядки влюбиться во все, что он только ни задумывал. Кафка оказался самым невинным из его развлечений. Он ставил матерные пьесы по сценариям советских диссидентов, от которых на первых прогонах у меня уши вяли. Он брал «Лира» Шекспира и переносил в настоящее время, заставляя его дочерей бегать голыми по сцене, а самого старика-короля одевал в джинсы и увешивал цепями. Трагедия превращалась в черт-те что, но зрители неистовствовали. Чтобы заставить всю имеющуюся в его руках бестолковую молодежь слаженно и достоверно разыгрывать все это безобразие, он проводил бесконечные занятия по поиску единого духа труппы, на которых мы то хлопали хором, то с завязанными глазами пытались повторить движения партнера с такими же завязанными глазами. Все это было бы полным идиотизмом, если бы я не видела, как два актера основной труппы после нескольких часов репетиции двигались в плавном синхронном танце, разделенные черным покрывалом и повязками на глазах. Они вместе начинали движение в полной тишине, словно бы кто-то невидимый отдавал им команду. И он же на ушко им подсказывал, куда и как повернуть, под каким углом поднимать и опускать руки. И, наконец, когда остановиться.

– Невозможно! Немыслимо! – совершенно искренне, без подхалимажа выкрикнула я, когда это увидела. На следующий день мы сыграли спектакль, от которого зал просто обезумел. И ни матерщина, ни голые задницы никого не смущали. Даже, возможно, радовали. Я играла роль ветерка.

– Давай, давай! Как там тебя? Алиска! Маши!

– Пора? – с замиранием сердца спрашивала я и начинала из-за кулисы размахивать здоровенным куском картона.

– Стихай! – жестами (неприличными по большей части) показывал мне режиссер. Я начинала махать медленно. Со сцены меня не было видно совершенно. Только в импровизированном окне, нарисованном на ватмане и подсвеченном лампочкой софита, от моих усилий очень красиво колыхалась занавеска. Причем именно тогда, когда к окну подходил кто-то из главных ролей.

Вообще спектакли у нас случались нечасто. Примерно два раза в месяц. Остальное время мы их готовили. В отличие от сухих и безжизненных театров моего детства, где актеры играли «Репку», раздумывая о зарплате и буферах практиканток, в нашем театре ни один спектакль не был похож на другой. Даже на самих себя. Каждый раз – словно премьера. И при этом мы имели счастье быть тем, что называется модой. В Москве десятки полупрофессиональных студий и сотни доморощенных трупп пытаются донести до мира свое видение не пойми чего. А вот наш вельветовый гений прочно и уже довольно давно находился на волне успеха и популярности. Про наше заведение регулярно писали в газетах. К нам приезжали дяденьки с телевидения, тетеньки из журналов. Я уже была вполне готова рассмотреть вариант того, что именно режиссер – ОН в моей жизни, но оказалось, что у него есть красивая и очень цепкая жена и именно в ее наманикюренных ручках сконцентрировались нити профессионального успеха нашего непрофессионального театра. Я решила не влюбляться, дабы не оказаться крайней в деле гибели дела жизни Режа. Театр, мое право являться туда ежедневно, право махать картонкой в Шекспире, бить в медные тарелки аж четыре раза в третьем акте «Шагов Командора» и дудеть в Кафке – стало для меня всем. Как же я была там счастлива! Меня учили танцевать, владеть телом. Учили чувствовать скрытые ритмы спектакля, распоряжаться пространством сцены. А кроме того, поскольку весьма часто репетиции заканчивались все-таки после закрытия метро, у меня появились чудесные ночи в театре. Ночи среди пыльных портьер, кофров с костюмами и папье-маше, чтение Булгакова при свечах, бесконечные чашки кофе с сигаретами. Деньги в этом мире не значили ровным счетом ничего, поэтому я уволилась из своего магазина и принялась днем помогать в театре. Мне платили малюсенькую зарплату, давали проездной и бесплатно кормили бутербродами.

«Это счастье», – каждый божий день говорила себе я.

– Это безобразие. На что это похоже? Ты наверняка врешь, что ходишь в театр!

– Почему?

– Потому что ты ни на один из спектаклей не пригласила нас с отцом. Ты просто шляешься или у мужиков ночуешь. Смотри, доиграешься!

– До чего?

– До того, – краснела мать. Вполне очевидно, что она имела в виду, но я так далеко была от ее мыслеформ, что отмахивалась.

Мне дали роль привидения в новом сюрреалистическом спектакле «Старый замок» по кому-то из непризнанных гениев, умерших в страшной нищете. Я появлялась в полупрозрачном балахоне практически в каждом акте, а под занавес даже участвовала в диких плясках ведьм и привидений. Ну и что, что призраков около десяти. Все равно это куда круче, чем дудеть и махать картонкой. Но разве могла это понять моя мать? Или мой отец? Или мой самовлюбленный братец-садист, что вообще невозможно по определению? И что, они бы хотели, чтобы я их туда пригласила?

– Да я никогда вас туда не позову. Не хватало мне, чтобы вы меня опозорили.

– Ах ты дрянь! Это кто кого позорит! Шалава! – Под эту какофонию я по-тихому выскальзывала из дома и старалась любой ценой так задержаться на репетициях, чтобы домой ехать было совсем незачем.

Глава 3

Большое и светлое чувство

Странно, что мы с ним снова столкнулись только через полгода после первой встречи. Именно снова. Я его не узнала, да и не могла узнать, так как в тот раз он был скрыт тенью темного коридора. Но его голос я все же узнала.

– Алло, девушка, куда бежите? Опять за билетами?

Я обернулась на его смешливый басок.

– Вы кто?

– А вы кто? Очень приятно поговорить с вежливыми девчонками.

– Вы показали мне дорогу в дежурку! – вспомнила я.

– Ага, но похоже, что вы решили перебиться без билета. Так что вы теперь тут делаете? – улыбался он.

– Я? Привидение играю. А вы?

– А я рисую башни нашего триллерообразного замка. Так что мы с вами в некотором роде коллеги.

– Вы рисуете декорации к «Старому замку»? – поразилась я.

– А что вас так удивляет?

– Ну, вы слишком... – я решила от греха подальше заткнуться, чтобы не наболтать ерунды, уже готовой сорваться с языка. Я хотела сказать, что для художника он слишком обычный. Среднего роста, коренастый, с некоторым количеством мышц на руках. Джинсы, ботинки, байковая рубашка в клетку. Ничем не напоминает богемного театрального художника.

– А, нет пятен краски и идиотического взгляда!

– Что-то вроде того, – опустила я глаза.

– А вы мне нравитесь. Определенно. Хотите кофе?

– Если только с сигаретой, – ответила я. Кофе без сигареты для меня было примерно как ежик без иголок. То есть нереально.

– Нет проблем. И почему вы, девчонки, курите, как паровозики?

– Это не ваше дело. Идемте! – скомандовала я.

– Ого! – порадовался он. – Слушаюсь!

– Не смешно. – Я доскакала до буфета. Он купил мне сигарет и кофе.

– А вы не курите? – удивилась я. После дурного примера режиссера не курить у нас считалось чуть ли не дурным тоном.

– Нет. Я и так нахожу чем травиться.

– В смысле? – не поняла я.

– Ну, краски очень токсичны. Мне хватает запахов растворителя и ацетона. Да и в машине тоже масса ароматов. Выхлопные газы, бензин, тосол. Мечта токсикомана.

– Да уж, – я с уважением на него посмотрела. На самом деле, передо мной впервые в жизни сидел человек, державшийся так естественно и уверенно за рулем. И сам решающий, курить ему или не курить.

– Послушайте, милая девушка. Как вас зовут?

– Алиса.

– Чудесное имя. А меня Артем. Будем знакомы. Пока спектакль не выйдет, я часто у вас тут буду. Многое придется переделывать. С нашим гением всегда так. До последнего не понимает, чего же хочет. А я – страдай.

– Тяжело, – кивнула я, впрочем, без особенного сочувствия.

Мы посидели еще. Был день, до занятий еще оставалась пара часов. Дело было вечером, делать было нечего. В смысле, мы сидели и неторопливо поглощали симбиоз хлеба и докторской колбасы и болтали. Как получилось, что я легко и приятно провела несколько часов с совершенно чужим человеком, я сама не поняла и не заметила. Оказалось, что он прекрасно умеет слушать. Обычно эту почетную функцию оставляли мне, но он словно провоцировал меня болтать, болтать и болтать.

– У тебя есть брат? Сколько ему лет?

– Я не хочу о нем.

– Вы не ладите, – с пониманием и проникновенно произносил он.

– Он просто тупой чурбан. Ест, спит, пьет и гуляет по девкам. Пустая и бессмысленная жизнь.

– А родители, как они относятся к театру?

– Ужасно. Ты не представляешь, как они меня порой достают.

– Понятно. А парень у тебя есть?

– Да полно, – застеснялась я. Но он так как-то просто и душевно разговаривал, что из меня выпадали все новые и новые подробности моей жизни.

– Еще кофе?

– Ты знаешь, у нас к Кафке просто уникальные декорации сделаны. Это твоя работа?

– А как же. Моя. Даже взяла каких-то призов за самобытность. Но это просто случайность. Никогда не знаешь, что сработает. Может, и Кафка, а может, и акварельный набросок, который ты навалял за пять минут перед сном, чтобы просто передать радость от встречи с любимой девушкой.

– У тебя есть девушка?

– А тебя это удивляет? Я так невероятно страшен, что девушки меня должны обходить десятой дорогой? – рассмеялся он.

– Нет, ну что ты. Ты очень даже красивый. И такой интересный, – залепетала я. И кстати, совершенно искренне. Что-то в нем такое было, что делало его невыносимо привлекательным. Именно по-мужски привлекательным. Шершавые ладони, постоянно смеющиеся карие глаза, широкая мужская грудь.

– Как много эпитетов! Прямо-таки примусь сейчас краснеть.

– Ерунда.

– Алиска, ты чего тут торчишь? На пластику не пойдешь?

– Почему? – уставилась я на Костика-Щепку. Он был моим ровесником, мечтал о славе и прочих лаврах, мы порой с ним вместе разыгрывали разные глупые сценки и бодрили друг друга заверениями в обоюдной гениальности.

– А она уже началась! – с укоризной произнес он.

– Иди, Алиса, иди. Плохо прогуливать уроки, – ехидно напутствовал меня Артем и ушел. Я почувствовала необъяснимое раздражение.

– Что ты лезешь? Я тебя просила меня дергать? Ведь я же с человеком разговаривала.

– Это с Темкой, что ли?

– А что, вы с ним так близко знакомы? И давно? – навалилась я на него.

– Да нет, просто сталкивались на репах. – Репы – это у нас репетиции сокращенно.

– Ну и зови его Артемом. А еще лучше, по отчеству.

– Пошли уже, все с тобой ясно, – примирительно буркнул Костик.

Мы отправились в зал и там, на сцене, в черных трико гнулись и крутились, смешно и нелепо подражая гуттаперчевым гимнастам. Режиссер не оставлял надежды сотворить из нашего студентообразного стада сонмы акробатов и балерин. Пластику я не любила совсем, а с этого дня перестала ее переносить вовсе. Артем на глаза мне не попадался. Этот факт расстраивал меня более ожидаемого. Гораздо более. Я, по правде говоря, постоянно высматривала его среди блуждающего по театру народа. Не попадался он еще неделю, пока однажды не проехал мимо на своей машине. В машинах я не разбиралась, поняла только, что это какая-то советская модель. Но моим, например, предкам не светила и такая. Когда-то папа пытался извернуться и отложить из своей инженерной зарплаты сумму, достаточную для приобретения «Запорожца». Но мы с братишкой наперебой требовали то брюк, то курток, то ботинок. И в парке мы не могли гулять просто так. Только при мороженом и на карусели. В общем, планы пересесть на колеса приказали долго жить. Я до сих пор помню, как сложно было завести даже такого уродца, как «запор». Но у Артема имелся вполне приличный агрегат. Нестарый, с мягкими сиденьями, очень уютный. Все это я смогла выяснить, когда он повез меня домой на этом волшебном коне. Было около десяти часов вечера. Я стояла у театра и пыталась прикинуть, сколько воды начерпаю, пока добегу до метро. Сквозь темень центра столицы лили ведра дождя, создавая невидимую завесу. Зонтик не котировался. Дождь лил и сверху, и сбоку, и даже как будто снизу, отпрыгивая от земли.

– Грустно, девушки. Что вы здесь делаете в такой час, милая девочка Алиса? – сквозь приоткрытое окно машины спросил он.

– Стою. Думаю, может, и не ездить домой.

– Промокнуть боитесь?

– Ага, аж вся от страха посерела.

Что он, издевается? Сидит в сухой тачке и беседует. А я, между прочим, продолжаю мокнуть.

– Ну-ка, садись в машину. Ты уже домоклась до того, что начала бредить.

– Это уж точно, – сказала я, продолжая стоять.

– Что ты не садишься? – не понял он.

– Мне и тут хорошо. Тепло, сыро. Как в родном болоте, – пробормотала я. Какой смысл сидеть в тачке, если я не желаю попадать домой.

– Что ты несешь?

– Да я и правда думаю, что останусь в театре. Мне от метро до дома еще полчаса пешкарусом плестись. Здесь ты до метро добросишь, а там я превращусь в водоросль. Лучше пойду чайку попью. – Я развернулась и пошла к двери театра.

– Постой, – выскочил он из авто. Его свитерок тут же намок, волосы от воды прилипли ко лбу. Он задрожал и стал ужасно смешным. Эдакий цуцик.

– Что ты смеешься? – возмутился он.

– Ты на цуцика похож, – не сдержалась я.

– Вот как. Может, все-таки я могу подвезти тебя до дома?

– До самого дома? – удивилась я. – А тебе это зачем?

– Отлично. Хочешь порадовать понравившуюся девушку, а она спрашивает – зачем это мне.

– Я тебе... – запнулась я. И хотя до этого уже на полном серьезе решила остаться и переночевать на костюмах, теперь поняла вдруг, что меня неудержимо тянет домой.

– Именно. А ты меня обзываешь цуциком.

– Поехали, – согласилась я и попыталась открыть дверцу машины. Она была против. Только после убедительного внушения от Артема и пинка его сильной ногой в нижнюю левую ее часть я смогла попасть внутрь. Артем к тому моменту уже окончательно вымок и разозлился. Он резко встряхнул мокрыми волосами, завел машину и понесся по Тверской.

– Вот ты скажи мне, объясни... Вот как ты себе представляешь цуцика?

– Чего? – оторопела я.

– Цуцика. Ты сказала, что я похож на цуцика. Вот я и пытаюсь выяснить, как выглядит обычный рядовой цуцик. Среднестатистический.

– Примерно как ты, – ляпнула я и покатилась со смеху. Он посмотрел на меня, покрутил пальцем у виска и тоже расхохотался. Мы смеялись и перешучивались всю дорогу до дома, тем более оказалось, что живем мы в одном районе, около Речного вокзала. Только он у одного выхода из метро, а я – в получасе ходьбы от другого.

– Интересно, что познакомились мы с тобой в стенах культового молодежного театра.

– Эк ты сказанул!

– А то. И ведь живем в этих местах кучи лет. А не сталкивались.

– Не судьба, – кивнула я.

– А теперь, значит, судьба? – то ли спросил, то ли, наоборот, заявил он. Мы стояли в проулке недалеко от гостиницы «Союз» и вели долгие романтические беседы. Его откровенно забавляло сочетание моего нежного (с его точки зрения) возраста и недетского жизненного опыта.

– Так ты и правда уже где-то работала?

– Я и сейчас работаю. Администратором в театре. На полставки.

– Обалдеть. А школу-то ты закончила?

– Некоторое количество классов закончила, – улыбалась я.

– Уточнять не будем?

– Нет! – гордо поворотила я от него нос.

Он брал меня за руку, нежно гладил пальцы и продолжал свои бесконечные вопросы.

– А как это мама тебя так поздно отпускает?

– А что ей за дело?

– Ну, вдруг ты попадешь в лапы развратному взрослому дядьке.

– И что?

– А он тебя плохому научит! – улыбался он. Если бы он только знал, как давно я пытаюсь научиться плохому. Пока что я смогла научиться только поцелуям взасос и тому, что табачный запах отбивается лучше всего мятными пастилками «Холодок».

– Да прям. И чему же?

– Целоваться в машине, например, – сказал он и принялся меня целовать. Я замерла и от неожиданности чуть не прикусила губу. Так, пожалуй, со мной еще никто не целовался. Вежливый поцелуй незнакомца, с некоторой долей авансов на будущее. Легкое волнение и удовольствие, как от десерта. Уверенно и по-деловому он обнял меня за плечи, развернул к себе, чтобы ему было удобнее. Меня бросило в жар. Так по-взрослому и так уверенно со мной еще никто себя не вел.

– Так, стоп. А то мы доиграемся, в самом деле.

– Почему? – расстроилась я. Почему бы нам и не доиграться, в самом деле?

– Потому что я еще не готов сесть в тюрьму за совращение малолетних.

– Я уже большая.

– Это я заметил.

– Мне шестнадцать, – гордо сказала я.

– Ага, прямо старуха. Считаешь, то, что тебе шестнадцать, должно меня сильно успокоить.

– Не поняла?

– Если бы тебе было двадцать, я повез бы тебя к себе на квартиру и мы бы провели вместе прекрасную ночь. Но тебе шестнадцать, ты наверняка девственница. Я не готов и не хочу такой ответственности. Я довезу тебя до дома, и мы все забудем, о’кей? – Он был такой красивый, такой мужественный. То есть теперь он казался мне ужасно красивым и мужественным. И именно потому, что все сказал так откровенно и мягко. А еще потому, что с каждым словом становился все более недоступным. А мне так вдруг невыносимо захотелось этой ночи, проведенной вместе. Прекрасной ночи.

– Я живу вон в том доме, – заставила я себя махнуть рукой в сторону выезда. Он молча поехал.

Было уже около двух часов ночи. Я устала, но не могла уснуть. В квартире стояла тишина, я перебирала в памяти каждое его слово, вспоминала каждый жест. Больше всего меня радовало, что после того, как он высадил меня у подъезда, еще долго стоял и смотрел куда-то вдаль. По крайней мере, оставалась надежда, что он тоже сожалел, что эта возможная ночь не сложилась.

* * *

Он не стал избегать меня. Не стал, хотя я этого очень боялась. Обычно, если у моих знакомых особей мужского пола что-то не склеивалось, они начинали ходить мимо с таким видом, будто я размером с моль. И замечать меня им по рангу не положено. Артем не стал делать вид, что видит меня впервые, да и то плохо.

– Приветики привидениям. Как творческие успехи?

– Отлично, – улыбнулась я.

– Кофейку попьем? – предложил он, и мы продолжили наше знакомство, снова часами болтая обо мне, о моих делах, моих ролях, моих родственниках.

– Что тебе во мне? Почему тебе это все так интересно? – спрашивала его я.

– Ты необычна. Ты даже для привидения необычна. Очень интересно, что происходит в твоей юной головке.

– В моей юной головке вопрос – чего бы пожрать? И покурить.

– Как банально. А ты правда так любишь курить? Это же невкусно.

– Почем ты знаешь? – презрительно бросала я, но на самом деле подумывала: может, и вправду бросить, раз ему не нравится? Спектакль, к которому он целыми днями рисовал декорации, был уже почти готов. Премьера намечалась на октябрь. И вот где-то в начале октября он предложил мне посмотреть его картины. Я со свойственным мне юношеским максимализмом решила, что вот оно! Пришло! Ан нет. Мы поехали на его машине куда-то в тмутаракань. В Беляево. И там, в общежитии Университета дружбы непонятно каких народов, он завел меня в зал, где размещалась его выставка. Совершить в его стенах грехопадение исключалось, там бродили унылые личности голодного вида. Что они хотели увидеть там, я не поняла, но и расслабиться не получалось. Словом, пришлось мне пропитываться прекрасным. Раз уж не сам Артем, так хоть его картины.

– А вот это – эскиз к вашим декорациям. Похоже? – сиял от удовольствия он. Видно было, что в своих картинах он находил смысл всего. И жизни в том числе.

– Очень, – присвистнула от восторга я. Его картины были действительно очень хороши. Правда, допускаю, что все, к чему прикасалась рука Артема Быстрова, казалось мне гениальным. А может, так и было. Я бродила между больших и маленьких картин. То пейзажи с летними реками, то портреты неизвестных мне людей, то сказочные дома и таинственные лики на фоне фантасмагории красок.

– Ты дико талантлив, – шептала я, хотя до того дня не представляла, что могу получать удовольствие от живописи. Я любила книги, слушала музыку, мечтала научиться играть на гитаре. Но создание картины казалось чем-то не то чтобы бессмысленным, но все же и не имеющим особого смысла. Жажда запечатлеть мир на полотне грубого льна обошла меня стороной. Но тут впервые я поняла – есть люди, для которых в этом вся жизнь. И раз уж так получается, что я этого человека люблю, то надо срочно заделаться ценителем живописи. Идеальной подругой гениального художника.

– О чем ты грезишь? У тебя лицо, словно ты миску сливок вылакала!

– А? Что? – пришла я в себя. Как это так, я его люблю? О чем это я? Мы же с ним просто приятели. Но слово прозвучало в моей голове. И это нельзя было игнорировать. Я его люблю. Когда же я успела? И он не давал мне поводов.

– Да что с тобой? – раздосадованно тряс он меня за плечо.

– Я под впечатлением твоих картин. Они завораживают. Словно уносят по широкой реке, – понесла я какую-то чушь.

Он посмотрел на меня очень тепло и спросил:

– Тебе правда понравилось?

– Не передать.

Он отвез меня обратно в театр. Но после этого дня я поняла, что он точно не сможет справиться с собой. Не сможет петь мне сказки про мои младые года. Остается только подождать. Причем совсем немного, как оказалось. Буквально на следующий день он пригласил меня посмотреть на его декорации в их последней, так сказать, редакции. Только-только кончилась репетиция, народ потянулся домой. Мы с Артемом вернулись к сцене. Вот уж не думала, что все может произойти именно так. Так удивительно и так прекрасно. Только я и он, и темные провалы пустого зрительного зала. Мягкий свет падал на таинственный замок, плод его фантазии и его труда. Мы заперли двери, я сидела в первом ряду, а он рассказывал, как рисовал тот или иной стенд. Болтал без умолку, как будто пытаясь удержать меня этой болтовней.

– А если в правый угол направить свет с синим фильтром – будет эффект многовековой пыли. Ты не представляешь, как трудно добиться такого.

– Это удивительно. Какая красота. Я столько раз их видела, но, оказывается, ни разу не смотрела!

– Выпьешь вина? – спросил вдруг он. Мы ни разу не пили с ним ничего крепче кофе.

– Конечно.

– Тогда иди ко мне, – протянул он мне руку.

Я вскочила на сцену и взяла у него бог весть откуда взявшийся поблескивающий бокал на тонкой ножке. Сцена. Какое-то магическое место. И чудотворное, и убийственное. Многие душу готовы продать за право покривляться здесь три часа на глазах у сотни зрителей. Многие, и я тоже.

– Ты так хороша. Ты уверена, что хочешь этого? – спросил, глядя мне пристально в глаза, он.

– Чего – этого? – притворилась валенком я.

– Меня. И этой ночи. Сегодня, здесь.

– Лаконично, – растерялась я.

– Именно. Если не хочешь, давай выпьем немного вина, и я отвезу тебя домой.

– Я хочу, – тихонько шепнула я и отошла в дальний конец сцены, к портьерам. Он напряженно смотрел мне вслед.

– Игра началась?

– О да! – засмеялась я. Мне хотелось выглядеть взрослой. Хотелось дразнить его и мучить. И мне вполне это удавалось.

Он залпом допил вино и нагнал меня.

– Сегодня мы будем не только целоваться.

– Конечно же, нет.

И мы принялись целоваться. Он прижал меня к себе. Бережно, сильно. Все, что только можно представить.

– Как же так получилось, что ты еще девочка?

– Ждала тебя, наверное, – вздохнула я.

– Ну конечно, – прищелкнул он языком и расстегнул блузку. Я не знаю, где мои эрогенные зоны, но мне казалось, что они в тот день были везде.

– Красиво! – восхитился он, накрывая ладонями грудь. Все мои мальчишки сжимали ее так, что мне становилось больно. Я терпела, не находя в себе сил сказать: «Что ты творишь, баклан? Это ж не эспандер!» – но про себя твердилось именно это, отчего весь романтизм исчезал, практически не начавшись. Артем же ласково и осторожно касался груди, гладил ее, целовал. У меня кружилась голова, тряслись руки. Я то краснела, то бледнела, отчего Артем только смеялся и заводился еще больше.

– Ты стесняешься? Потрясающе, что ты еще стесняешься. Дай-ка на тебя посмотреть!

– Прекрати! – прикрывалась я руками, а он расцеплял их и смотрел, отчего я становилась пунцовой. И постепенно мы стали не говорить, а шептать. Стих его смех, кончилось вино. Я лежала голая на крышке рояля. Он стоял надо мной, точно коршун. С расстегнутой рубашкой, с потемневшими глазами. С огромными шершавыми ладонями.

– Здесь где-то есть матрасы, – осипшим голосом сообщил он мне.

– Кажется, в кофрах около лестницы.

– Подождешь?

– Да, – я чуть не плакала от наплывших чувств. Итак, сейчас все случится.

– Пойдем! – как-то спокойно и немного отрешенно сказал он. Но идти мне не дал, поднял на руки и донес до импровизированного ложа страсти. Пара матрасов, тряпье, старые костюмы. Несколько колючих клетчатых одеял. На всем отблески прожектора – единственного источника света в зале. Луч света в темной загадочной пустоте и наши переплетенные тела.

– Ты прекрасна. Я буду рисовать тебя всю оставшуюся жизнь, – сказал он, раздеваясь.

Я молча смотрела на него и ждала. В этом было что-то невыразимо чувственное. Настолько, что когда он взял меня, мне практически не было больно. Только желание стать его частью, стать раз и навсегда. Я мечтала о большой любви и теперь знала – это она. Я не сказала об этом ему. Кому нужны глупые слова, когда все читается в наших сплетенных руках, в том, что он не может от меня оторваться. Отдаваясь его жадной жажде, я поняла, что столь неизвестное раньше счастье пришло. Час за часом были полны любви. Потом он уснул, прижав меня к себе. А я лежала и смотрела вверх, куда-то туда, где, по моим представлениям, мог быть Бог. Смотрела и думала: «Он самый лучший. Как же мне повезло». А он спал, уткнувшись мне в грудь. Мы лежали на старых театральных матах, укрывшись тряпьем, и наполняли друг друга счастьем. Тогда мне показалось, что так будет всегда.

Глава 4

Стихи и проза

Премьера спектакля «Старый замок» прошла на ура. Впрочем, у нас все всегда проходило на ура. Полный зал, журналисты с мигающими вспышками фото– и видеокамер. Мечтательно-потерянный, растрепанно-важный, гениально-непостижимый Режиссер бродил по холлам и коридорам, заглядывая всем в глаза.

«Великолепно! Все идет просто прекрасно!» – все поголовно сообщали ему каждую минуту, но ему все равно было мало. Его жена носилась помелом, решая текущие проблемы и сложности. Почему у нас ни один спектакль не обходился без текущих сложностей, я не понимала. Всегда или костюм главного героя порвут, или фильтры света потеряют. Вот и сейчас все скопом искали исчезнувшие бесследно бамбуковые дудки. А ведь они немаленькие. Скрученные между собой бамбуковые палки разного диаметра, то высокие, то коротенькие. Сооружение в полметра шириной и в метр длиной. Вот и пойми, как такую хреновину умудрились потерять. Спектакль уже шел, а дуделок все не было. Я, как самое активное привидение, искала их в интервалах между выбеганиями на сцену. Босая, в балахоне, с взбитыми в какое-то суфле волосами, я пугала зрителей, вышедших в туалет, и буфетчицу.

– Ну что, нашла? – чуть не со слезами бросалась ко мне жена Самого.

– Нет.

До антракта осталось пятнадцать минут. Что же делать! Второй акт должны были открывать этими дудками. Такая экспрессия, накал таинственности и силы. Дудка, колокола и привидения в большом количестве пляшут на сцене и между рядов дикий запредельный танец. Слет ведьм и вурдалаков. И как, интересно, мы это замутим без дудок?

– Посмотри под лестницей!

– А что, там не смотрели? – удивилась я и понеслась. Мимо буфета, в боковую дверь, под вопли ребеночка:

– Мама, это кто? Я боюсь!

– Это, деточка, артисты.

Интересно, почему это артисты. Нас что, много? По-моему, я бегу одна. Так, поворот, лестница к сцене. Вот он, кофр с реквизитами.

– Тебе чего тут надо, Алис?

– Не видели дудки?

– Бамбук?

– Ага.

– Не-а. А что, так и не нашли? – тупо поинтересовался Костик.

– Щепка, ты совсем идиот. Ты считаешь, я так просто тут голышом ношусь?

– А... – протянул он.

– Что акаешь? Ты во всех кофрах смотрел?

– Зачем во всех? В нашем, к «Замку».

– Ну тупизм. – Я принялась отковыривать задвижки к кофрам с реквизитом к Шекспиру и к Кафке. Из четвертого кофра мы наконец выудили потерянные свистульки.

– Как они туда попали? – чесал за ухом Костик.

– Через жопу! – выступила я. От возмущения меня перекосило.

– Чего делать-то?

– Как чего? Тащи быстрее к духам.

– Так антракт-то уже закончился. Там народ сидит. Меня Сам убьет, – рыдал Костик. Мы с ним безнадежно опоздали.

– Так он не знает, что дудки потеряли? – ситуация становилась критической. Из-за сцены глухо раздавались звуки колокола. Дудкам необратимо пора было уже издавать свои запредельные звуки. Я знала, что вот прямо сейчас на наш замок светят теми самыми синими фильтрами, от которых появляется ощущение многовековой пыли. Сцену «Таинственный и ужасный дом» надо было спасать. Я перекрестилась, в охапку собрала эти палки и, молясь, чтобы получилось что-то подходящее, понеслась на сцену. Народ расступался, так и не понимая, что это я вытворяю. Я вспомнила, как мы шалили и дудели, когда эти штуки к нам только привезли. Надо дуть примерно так же, как в пивную бутылку.

– Да уж, гармонии не обещаю, но нечто потустороннее попытаюсь изобразить, – пробормотала я и, выдувая занудную тягомотину из трубок, притопывая и кружась, понеслась на сцену. Балахон развевался, волосы попадали в рот. В зале стояла нереальная тишина. Синие фильтры осветили меня, и я стала похожа на слетевшую с катушек старуху-смерть. Под замершее дыхание зрителей я доплясала до ступенек в зал. Синхронно с сильными ударами колокола, приплясывая, соскочила со сцены и докружилась, наконец, до духов.

– Спасибо, – прошипел мне кто-то из них на ухо. Я передала им дудки, они принялись в них дуть. Тут подключили фонограмму, и под уже настоящее безумие звуков я докружилась через весь зал до своего законного привиденческого места. Режиссер меня убьет, не сомневалась я. Однако по необъяснимым причинам зал вдруг разразился аплодисментами.

Потом, после спектакля, как раз в то время, когда я пряталась по темным углам, надеясь не встретиться ни с режиссером, ни с его женой, журналисты наперебой кричали, что находка с пляшущей ведьмой во втором акте гениальна. Просто-таки непередаваемый колорит, дрожь пробирала, когда они смотрели в мои мертвые глаза.

– Феерично!

– Только ВЫ с вашим глубоким видением могли найти такое решение этой сцены.

– Образ мечущегося духа в синем свете луны – гениально!

Короче, сказано было многое. И все по адресу режиссуры. То есть я своей выходкой не затмила его. Наверное, из-за этого было решено не жрать меня поедом, а даже наоборот, похвалить. Похвалить и позволить и в следующих спектаклях выскакивать в начале второго акта. И даже в паре мест первого. Короче, я получила эпизодическую роль, совершив таким образом качественный скачок из массовки в труппу. Прав был Парфенин. Неважно, с чего начинаешь, важно только то, что потом.

– Ты молодец. Смотрелась интересно! – подошел ко мне Артем. Артем! Он нечасто баловал меня своим вниманием. Не так часто, как я рассчитывала, когда он в темноте шептал мне на ухо всякие глупости типа:

– Ты прекрасна, таких больше нет. – Может, больше и нет, но с той ночи он в нашей лавочке появляться перестал. Декорации были закончены, дел у него здесь не осталось. Я тосковала, но молча, как будто боясь даже самой себе признаться в том, что тоскую.

«Он взрослый занятой человек, у него мало времени!» – утешала я себя.

«Он не звонит. Мог бы уж номер набрать!» – парировала моя истеричная часть.

«Тебя никогда нет дома. Куда ему звонить?»

«А в театр? Я же все время тут, и он это отлично знает».

«Ага, чтобы все и вся узнали о том, что между вами происходит».

«Да в том-то все и дело, что между нами ничего не происходит!» – плакала я дома тихонько. Подушка, моя преданная подруга, обнимала и утешала меня. Я закрывала глаза и представляла, что она – это он. Вот он лежит рядом и обнимает меня. Под эти сказки я засыпала, чтобы утром снова смотреть в сторону телефона. Но до самой премьеры он позвонил всего пару раз. Мы поболтали ни о чем, он спросил:

– Ну как ты, малыш? – и я растаяла. В его голосе было чуть больше теплоты, чем может быть в голосе равнодушного мужчины.

– Почему ты не заезжаешь? – спросила я.

– Да как-то не складывается, – ответил он и попрощался. Вот и все. Этими несколькими фразами я себя и питала, чтобы не засохнуть, как кувшинка без воды. Но вот наметился мой триумф, и я вновь видела его перед собой. Он заинтересованно осматривал мою еще недоотмытую от грима физиономию и улыбался.

– А что, если я тебя нарисую? Вот такой, как ты была на сцене.

– Конечно, – прошептала я. Для него я готова хоть голой по улице бегать. А что говорить о долгих часах в его мастерской.

– Тогда я за тобой завтра после репетиции заеду.

– Но будет уже поздно! – с надеждой напомнила ему я.

– А что, ты так мечтаешь пораньше вернуться в твой семейный рай? – усмехнулся он.

Ну уж нет. Мой семейный рай был столь невыносим, что я с удовольствием покинула бы его навсегда. Например, в качестве жены Артема. Мадам Быстрова, нежно любящая мужа. Сердце дрожало и пело, когда я примеривала его несложную фамилию. Если я сделаюсь когда-нибудь Быстровой, я стану самой счастливой женщиной на земле. Я буду смешивать ему краски, приносить в студию чай. Я постараюсь ему не слишком надоедать, женщина не должна стать для мужа обузой. Я буду рожать ему красивых детей, готовить фантастические ужины при свечах. Так, как я, никто никогда не сможет его любить. Только моя любовь, мое озеро нежности и восторга способны сделать его счастливым.

«Ты уверена?» – ехидничало мое эго.

«Конечно!»

«А до тебя его все презирали?»

«Это было до меня. Значит, считай, не было». – Я правда так думала. Ведь для меня с тех пор, как появился он, все изменилось. Необратимо и невероятно. Я уже и не помнила, чем жила раньше. Теперь для меня был только Он. Только Артем. Только его голос и его руки. И все, что он захочет, только бы оставаться с ним рядом. А потом и он полюбит меня. Я была в этом абсолютно уверена. Почему? Непонятно.

* * *

Мастерская у него была дома. Слава богу, он не повез меня на какую-нибудь тусовочную выставку. Возможность побывать у него дома – это же мечта. Посмотреть на него вблизи, узнать, какие книги стоят на его полках, что лежит в его холодильнике. Какого цвета обои, есть ли коврик в ванной. С кем он живет?

– Проходи, не стой на пороге.

– Почему?

– Соседи увидят.

– Ты что, стесняешься? – обиделась я. Вот так прием.

– А как же. Что они подумают, когда увидят, что я сюда привез ребенка?

– Я не ребенок! – Сколько же можно. Я понимаю – раньше, но теперь?

– Хорошо, ты не ребенок. И мне это известно лучше всех. Но все равно, не стоит оповещать об этом весь дом.

– Что мне делать? Переодеваться? – попыталась я отгородиться от него.

– Раздеваться, – многозначительно сказал он. Значит, все-таки он не просто рисовать меня привез. Вот и ладненько, расслабилась я. Значит, любит. Забавно, что все свои дни я проводила в бесконечном гадании «любит – не любит». Не звонит – не любит, позвал нарисовать – любит. Улыбается, треплет волосы – любит. Смотрит сквозь меня – не любит. Какие-то американские горки, на которых и страшно, и восхитительно. Самым большим подтверждением его чувств было мое довольно частое посещение его квартиры. Он рисовал меня то на фоне «Старого замка», то среди цветов, то просто голую на его кровати. Мне не это было важно. Я могла смотреть на него, долго, не стесняясь, не боясь показаться навязчивой. А потом он ложился рядом со мной и неторопливо разговаривал. С ним было интересно. Очень интересно. Его дом – логово холостяка – сочетание буйных красок, его фантазии и стандартных клеток-комнат. Коридор, декорированный под тоннель, кухня – разрисованные цветами и пальмами стены, а на этом фоне – шкафчики и плита, похожие на иностранцев. А в спальне он устроил палубу корабля. На стене спасательный круг, натянуты канаты. В качестве тумбочки – маленький бочонок. Он надевал на меня тельняшку и смеялся, глядя, как я разыгрываю сценки моряцкой жизни, сверкая голыми ногами.

– Товарищ капитан, ваше приказание исполнено!

– Матрос, почему вы голый? Как вам не стыдно являться на судно в таком виде?

– Совершенно не стыдно, товарищ капитан.

Мы дурачились, целовались, и я готова была продолжать это вечно. Я уже знала, где у него заварка, а где сахар, и мне это казалось хорошим признаком. Мне было известно, что в ванной чуть-чуть подтекает труба, а на кухне водятся тараканы.

– Что я с ними только не делал, не исчезают. Может, что посоветуешь?

От таких слов я загоралась энтузиазмом и придумывала, что еще может повергнуть в страх и ужас этих откормленных монстров с усами. Но иногда его телефон звенел и тревожил меня. Иногда, взяв трубку, он менялся в лице и, прикрывая дверь на кухне, шепотом говорил:

– Нюта? Что ты хочешь? Мы же уже все решили.

Часто после этого он ссылался на какие-то неотложные дела и отвозил меня домой. Однажды попросил меня доехать до дому самой.

– Тут ведь недалеко. Сядешь на троллейбус и доедешь, ладно, малыш?

– Кто такая Нюта? – спросила я тогда. Почему он так меняется, если между ними все решено?

– Это не так важно, но, если хочешь, это моя бывшая девушка.

– А что ей от тебя нужно?

– Вот когда я надумаю жениться на тебе, будешь задавать мне такие вопросы. А пока я сам решу, что тебе рассказать, а что нет, о’кей? – вытолкал он меня к лифту.

Я добралась до дома и проревела весь вечер. Вдруг показалось, что он никогда мне больше не позвонит. Он выдержал паузу в две недели. Долгие две недели, за которые я успела десять раз переночевать в театре, так как оставаться одной было невыносимо. Но через две недели он позвонил и спросил, не хочу ли я к нему заехать.

– Привет, ты как? Не желаешь заехать ко мне вечером?

– Да, конечно! – легко и непринужденно сказала я, а у самой отлегло от сердца. Я его увижу, я буду его целовать. Ну уж нет, я не хочу больше прожить две недели без него. Если для этого надо помолчать, то я больше никогда не раскрою рот.

– Здравствуй, малыш. Проходи, – как ни в чем не бывало сказал он.

– Привет.

– Скучала? – посмотрел он на меня.

– Немножко, – постаралась не выдать себя я. Но не очень-то успешно. – Конечно, скучала. Очень.

– И напрасно. Не стоит скучать по всяким мужикам. Мало ли козлов, – зачем-то понес он. Что он говорит, он же не «всякие мужики». Конечно, по нему стоило скучать. Он же лучше всех. – Не смотри на меня так.

– Как? – не поняла я.

– Как влюбленный подросток. Я не стою того.

– Стоишь, – уверенно сказала я.

– Я не могу ответить тебе тем же. Ты хорошая девочка и очень мне нравишься. Я не хотел бы сделать тебе больно.

«Конечно, – подумала я. – Только за эти две недели мне именно из-за тебя было больно».

– Мне не больно. Мне с тобой хорошо, но не больше, – сказала я. Сказала только потому, что он явно хотел услышать что-то подобное. Я столько сил тратила, чтобы стать для него идеалом. Если ему нужна сильная женщина, способная держать эмоции при себе, то я готова.

– Послушай, я думаю, что ты должна это знать. Нюта – моя бывшая девушка.

– Ты говорил, не повторяй. Мне неинтересно.

– Подожди. Понимаешь, мы собирались пожениться. У нас все было очень хорошо. Но у нее родители – евреи.

– И что? Ты расист? – оторопела я.

– Да ты что? – расхохотался он. – Нет, конечно. Просто им пришел вызов от родни в Израиле. Появилась реальная возможность эмигрировать.

– Она уехала?

– Пока нет. Уже год они оформляют документы. Но она уезжает. Это совершенно точно.

– А тебя с собой не берут? – Вот странные. Такой зять, да я бы бегом...

– Я что, бандероль? Не берут... Я сам не еду. Не желаю я жить в стране, полной евреев. Особенно если понимать, что я не еврей. Она пыталась меня уговорить, мы даже вместе ходили на курсы иврита. Но не могу я. Я художник. Что я должен там делать?

– Бедный. Как это, наверное, тяжело, – погладила я его по голове. Тяжело, не то слово. Скорее бы она уже отбыла.

– Она живет в соседнем подъезде. Мы продолжаем общаться, хотя и по-дружески. Но вот так просто забыть ее я не могу. Я с ней встречался пять лет, это большой срок, – выдохнул он.

Я поцеловала его волосы и подумала, что всенепременно залечу его раны. Вот прямо сейчас и начну.

– Прости, я сам не знаю, зачем тебе все это рассказал.

– Правильно сделал. Я все понимаю. Зато теперь тебе не надо будет переживать это в одиночку, – заявила я. Наверное, это была глупость. Он как-то странно на меня посмотрел и сказал:

– Я это не к тому, что тебе придется меня утешать в душевном горе. Как-нибудь сам справлюсь. Поехали, я отвезу тебя.

– Почему? Что не так? – чуть не разрыдалась я. Неужели же он опять перестанет появляться?

– У меня встреча через час. Если мы не поедем сейчас, то я не смогу тебя потом отвезти.

– Не надо меня никуда везти. Я потом доеду сама, – заверила я его, и мы отправились на наш корабль. Правда, весь этот час я почему-то думала, что эта Нюта, наверное, тоже лежала на этих простынях.

Было ли ей так же хорошо, как и мне, хотелось мне узнать. Но уж на этот вопрос он мне вряд ли бы ответил.

– Ты знаешь, мне кажется, что я отношусь к тебе вполне серьезно, – сказал он на прощание.

Я уехала абсолютно счастливая, но потом он не звонил целую неделю. Я сходила с ума, а он, вероятно, ходил выгуливать собачку Нюты. Я знала, что они действительно часто видятся. Вместе гуляют по вечерам, иногда пьют чай у него дома. Кто бы дал гарантии, что только пьют чай. Иногда начинало казаться, что Артем Быстров звонит мне только тогда, когда его еврейская подружка чем-то его задевает. Рассказав мне о Нюте, он перестал стесняться и говорил о ней все больше и больше.

– Она такая красивая, так уверена в себе!

– Ты представляешь, Нюта выучила иврит за полгода. Болтает как заведенная.

– Нюта сказала, что я неплохо написал твой портрет. – Это меня убило. Мой портрет на постели, такой бесстыдный и такой личный.

– Зачем ты ей показал?

– А что тут такого? – удивился он и исчез на месяц.

Как я могу так жить? Как я буду все это выносить? На дворе весна, мне скоро исполнится семнадцать лет. Я встречаюсь с этим образцом самобытности уже полгода, но все, что слышу от него, – это Нюта. Нюта то, Нюта се. Гениальная Нюта, распрекрасная Нюта. А когда я злюсь, он удивляется:

– Ты что, ревнуешь? Малыш, но ведь она уезжает! Между нами уже давно ничего нет. – Как будто это может меня сильно порадовать. Да похоже, что даже если она все-таки уедет в этот пресловутый Израиль, то и тогда он ежедневно будет полоскать мне мозги, рассказывая о громадах ее достоинств. Я молчала, я терпела все. Любовь оказалась довольно болезненной, но когда я могла провести с ним два-три дня подряд, когда могла в его рубашке ставить на плиту чайник и резать салат – я была счастлива. Новая форма извращения, новый способ садомазохистской любви.

– Ты стала совсем взрослой, – сказала мне мама. И не потому, что ее это порадовало. – Завела себе мужика! Сколько хоть лет-то ему?

– Не ваше дело! – огрызалась я. Что они могли понять про мои отношения с таким непостижимым человеком? Действительно, что? Что, если они сами уже старые, огрубевшие, черствые люди? Чем они могут мне помочь?

– Не трахайся без презерватива! Столько сейчас заразы на улице. Зацепишь! – вот и все их советы. Может, они в душе и волновались за меня, но на поверхность из них выходило только презрение и брезгливость. Словно бы вот был котенок, пушистый и игривый. Был-был да и превратился в тощую, облезлую помойную кошку, к тому же брюхатую.

– Невыносимо, я не желаю даже говорить с вами, – отвечала я им взаимностью.

Самым ужасным во всем этом было то, что я и сама начала догадываться: Артем меня не слишком-то любит. Я подумала: как бы я провела эту весну, если бы в моей жизни не было его? Я подумала: не попробовать ли мне? Все равно, вот уже месяц, как Быстров не звонит. Что, если оглядеться и постараться прожить весну без него?

Глава 5

Не оставить камня на камне

Моя большая любовь – большая сказка – закончилась. Сошла на нет, оставив после себя только горечь и разочарование. И одиночество. Такое сильное, что каждый раз я закрывала глаза – и до боли ясно передо мной стоял образ Быстрова. Растрепанного Быстрова, усталого Быстрова, хохочущего Быстрова. Его поцелуи, его блестящие в темноте глаза, его картины, его мечты. Его непостоянство и непостижимость. Он, он, везде он. Почему же он не понял, что я его люблю? Почему не стало для него важным черпать силы в моем океане, где каждая капля принадлежала ему? Я корчилась на кровати, тоскуя по несбывшемуся, родители молча порицали любое мое действие или бездействие. Театр стал пресным. Не то чтобы он сам по себе таким стал, но для меня, в моем мире ничто не приобретало ни вкуса, ни цвета. Но поскольку Быстров там бывал, мог бы быть, я ходила туда по-прежнему, заполняя пустоту внутри себя пустотой вокруг. Каждый новый день проползал в унылом понимании его отсутствия. Нет и не будет. Да и не очень понятно, был ли. Кого я так сильно и щедро полюбила? И насколько я плоха? Вопросы не находили ответов, дни сменяли дни. Я потихоньку забывалась, выползала из паузы бытия, убеждая себя – он ничего не обещал, он никогда ничего не обещал. Чего ты ждала, на что надеялась? Как там говорил братец?

«Скорее всего, ты кому-то и понравишься, если очень постараешься. Но с запросами надо поосторожнее. Ты не королева красоты, это уж точно. Бери умом». Я пыталась брать и умом, и терпением. А еще – пониманием, сочувствием, уважением, всепрощением. Но не помогло. Видно, и вправду надо было что-то менять в запросах. Артем – птица высокого полета, художник, независимая личность. Любит нестандартную девушку, еврейку небесной красоты. Что же удивляться, что я оказалась не у дел. Не выдержала конкуренции.

Однако есть и для меня на этой земле хоть что-то. Кто-то, кто всегда положительно реагировал на любое внимание с моей стороны. Он, конечно, не так красив, не так хорош, как Быстров, но... Быстров – это небожитель. Миша Потапов – щелкнуло у меня в голове. Мишка Потапов всегда под рукой, когда нужен. Всегда смотрит как на чудо. Я не чувствую ажиотажа, когда вижу его, но и больно мне не бывает. Клин вышибают клином. Позвоню Мише, почему нет. Одной оставаться мне не хочется совсем, тем более теперь, когда я уже имею такой потрясающий сексуальный опыт. И никакой девственности.

– Алиса, ты? – недоверчиво спрашивал он, когда я набрала его номер по телефону. Он всегда смотрел на меня с некоторым недоверием, словно бы я мираж, который вот-вот исчезнет. Это льстило. Все-таки, как ни крути, пусть и не слишком симпатичный, пусть и с толстыми, вечно по-дурацки румяными щеками, но все же большой взрослый мужчина, который тащится от общения со мной.

– Привет. Чем занимаешься? – легко, словно мы прервали разговор всего пять минут назад, спросила я.

– Да так, собираю радиоприемник.

– Опять? – усмехнулась я. Он вечно собирал и разбирал какую-то муру. Ковырялся в пыльных деталях не пойми зачем.

– Угу. А ты?

– Я вот тут подумала, что давно тебя не видела.

– За тобой приехать? – встрепенулся Мишка. Мой Мишка, мягкий и удобный. И почему я раньше не хотела видеть его рядом?

– Приезжай. Прямо сейчас.

– Прямо сейчас? – переспросил он. – Почему ты все всегда делаешь прямо сейчас?

– Что все?

– Если ты когда-нибудь решишь броситься со скалы в море, ты тоже сделаешь это прямо сейчас.

– Не плети. Что за чушь? – смеялась я. Я смеялась все время, когда была с ним. В его присутствии я ощущала себя так легко, как бывает только с теми, кто не представляет для нас никакой ценности. Никакого страха выглядеть не так или не то сморозить. Никакой ответственности или угрызений совести.

– Что случилось? Ты не вспоминала обо мне почти год. А, девочка Алиса? – смотрел он на меня, мельком отрывая взгляд от руля.

Он хорошо ведет машину, ничуть не хуже Артема, мелькнула мысль. А ведь именно он был первым человеком с машиной, встретившимся мне в жизни. Но почему-то я про него совсем забыла тогда. Тогда, когда увидела Артема, сидящего в теплой машине, такого сильного и красивого, посреди дождя. Больно... Как же все это до сих пор больно. И все-таки хорошо, что у Потапова тоже есть машина. Вдруг... Я быстро начинаю мечтать. Всегда очень быстро улетаю в параллельный мир, стоит только найти повод.

– Алло, Алиса? Ты тут?

– Конечно, – рассеянно отвечала я.

Вот бы было здорово, если бы Быстров увидел меня с Потаповым. Я в красивом платье выхожу из машины, небрежно поправляю челку. Мишка помогает мне выйти из нее, протягивает руку. На моем пальчике блестит колечко. Простое, без камней. Тонкое золотое кольцо. Я замужем. Он понимает, что я замужем, что я больше не могу и никогда не смогу принадлежать ему, как у Пушкина. «Но я другому отдана и буду век ему верна».

– Алиса, о чем ты думаешь? – тряс меня за плечо Мишка. Я посмотрела на него. Конечно, над его имиджем придется поработать. Серьезно. Эти разношенные джинсы не подходят. Только чистые левайсы, и без пятен от машинного масла. А еще лучше – деловой костюм. Отутюженные черные брюки, благородно-коричневого цвета английский твидовый пиджак, рубашка с галстуком. Придется похудеть на десять килограммов. И конечно, не афишировать любовь к радиоприемникам.

– Что? – пробормотала я. – Я думаю, что выпила бы чаю.

– Ты останешься? – с надеждой и глядя куда-то вбок.

– Думаю, да, – обнадежила я. Почему нет. Клин клином.

– Ничего себе, – шептал он, когда мы сидели в его комнате.

Он жил с родителями. Мама, невероятно толстая и такая же румяная тетка, отец – молчаливый пожилой мужик с пузырями на трико и с масляными пятнами везде, где только можно. От них пахло пережаренным тестом и чем-то кислым. Может, капустой. Они жили в панельной пятиэтажке на Водном стадионе. Далеко от метро, далеко от меня. Далеко от Артема, что радовало больше всего. У Мишки была своя комната, двенадцать метров, разделенных с миром щеколдой-задвижкой. Маленький барьер, слишком маленький.

– Дверь закрыта? – переспросила я.

Мне нравились барьеры. В моей комнате не было такой вот штучки, и в нее вламывались все, кому не лень. Мама, вечно несущая чушь про то, что я должна безмолвно подчиняться ее «святой родительской воле». Отец, брезгливо оглядывающий мой творческий бардак и вообще брезгливый во всем, что касается меня. Брат, бесцеремонный, кричащий: «Хватит трепаться по телефону! Сделай потише свою дурацкую музыку! Прекрати умничать!» Надо бы как-нибудь поставить щеколду, но сама я не умела, а просить об этом папу или брата и в голову не приходило. Я затыкала уши, я закрывала глаза. Иногда начинала визжать: «Уходите, я не хочу вас видеть!»

– А как же, – улыбнулся Мишка. – Можешь не волноваться. Мои не войдут.

– Отлично. Чем займемся? – полюбопытствовала я, делая вид, что читаю обложки, расставленные в стареньком желтовато-коричневом шкафу.

– А чем ты хочешь?

– Не знаю. Не смотри на меня так.

– Как? – покраснел Мишка. Вот блин. Если б он только не краснел.

– Я подумала, что с тобой мне лучше, чем без тебя, – спокойно и равнодушно бросила я. Мне нравилось видеть растерянность на его лице. Растерянность и страх меня потерять снова. Хоть кто-то боится меня потерять.

– Можно, я тебя поцелую?

– Обычно у меня не спрашивают разрешения.

– И часто обычно тебя целуют? – помрачнел он. Я почувствовала себя настоящей сердцеедкой. Роковой женщиной.

– Бывает, – и пожала плечами. Пусть помучается.

Поцелуи с Мишей не приносили ничего. Ни трепета, ни напряжения внутри, шаром растекавшегося от прикосновений Артема. Пружинный диван, колючий плед, страх, что услышат его родители. Подозрение, что не услышать нашу суетливую возню невозможно. Запах Мишкиного возбуждения, резкий и кислый, как мамина капуста. Снова и снова на моей груди шарили пропахшие машинным маслом руки. Пальцы в заусенцах, от напряжения закушена нижняя губа. И моя боль от пятиминутного полового акта, которую сменяла радость от его окончания, удивление оттого, что это так важно для жизни. Казалось, предложите альтернативу – и я никогда не стану снова заниматься этим. Но у мужчин нет альтернатив.

– Тебе хорошо?

– Да. – Ведь нельзя отвечать по-другому. Надо беречь мужскую самооценку. Если ты не королева бала, то полюбят тебя только за редкие душевные качества. И хотя в любви Потапова я не слишком нуждалась, никого другого не было. И я говорила: – Да. Хорошо. – Шла в ванную, крадучись, чтобы не наткнуться на его родителей, а там долго рассматривала себя в мутном зеркале. Взрослая женщина. Женщина, которую любят.

«Не так уж и плохо. Но надо придумать что-то еще», – подумала я. Миша Потапов и что-то еще вполне сможет заменить мне Быстрова. Что-то еще только для меня. Я решила научиться играть на гитаре. Нельзя сказать, что только сейчас. Давно, еще в то время, когда только и делала, что гуляла по неисхоженным улицам мегаполиса, я иногда натыкалась на людей с гитарами. В переходах, с шапками перед собой. В парках, сбившись в стайки и подпевающих. Просто идущих куда-то со спеленатыми в чехлы громоздкими инструментами. Я смотрела на них и очень хотела тоже заиметь такой талант, такую удивительную способность сбивать вокруг себя кучки людей, напевая разные там «Группы крови на рукаве». Но дальше каких-то диких фантазий дело не шло – во-первых, за неимением инструмента как такового, во-вторых, из-за того факта, что практически весь последний год я сбивалась в кучку сама, и все больше вокруг Артема Быстрова. Так что времени на музыкальное развитие у меня не было, но идея осталась.

– Это твоя гитара? – спросила я у Миши.

– Моя. Я немного играю, – покраснел он. Невыносимо. Хотя потихоньку я привыкала и к румянцу, и к прочим радостям моего статуса. Изо всего этого мне нравился только сам этот статус – девушка при молодом человеке. Смешно – если бы мои родители познакомились с Потаповым, они бы однозначно успокоились и принялись радоваться моей судьбе. Как же, ведь Миша – простой нормальный парень. Женится, начнет тащить домой свой трудовой кусок, пока я в поте лица буду утирать сопли нашим многочисленным страшненьким румяным детям. Я брошу мечтать и займу достойное меня место в обществе.

– Научишь?

– Легко! – обрадовался он. И мы с ним стали тратить уйму времени на то, чтобы установить мои негнущиеся пальцы в позиции трех блатных аккордов, а затем блямкнуть по струнам.

– Не прижимай локоть к грифу, – пыхтел надо мной Мишка.

– Я не прижимаю!

– А тут что? – тыкал он в мою сведенную судорогой руку, и мы смеялись.

– Это рефлекс. – Я отводила локоть. Пальцы покрылись болезненными следами от металлических струн, но Мишка заверил меня, что это норма.

– Через неделю на пальцах появятся подушечки. Будет легче, не больно.

И я ждала. Гитара захватила меня гораздо сильнее, чем я могла бы предположить, хотя ничего серьезнее «Калинки-малинки» и «Яблочка» сыграть не могла. Но и их я играла со скоростью реквиема. Я напевала:

– Э-э-э-х-х-х я-я-я-ябло-ч-ч-ч-ко-о-о, – пытаясь приладить голос к своим ватным неуклюжим пальцам. Но все равно сочетание моего голоса с моими руками меня потрясало, заставляя стараться больше и больше. В театре тоже были свободные гитары, не очень хорошо «строящие», но для тренировок вполне подходящие. А уж у Миши сам бог велел учиться. Чем больше мы с ним проводили времени, склоняясь над грифом, тем меньше оставалось на интимные контакты. Раз-два – и свободна. Можно слушать Мишкины шуточки, перебирать аккорды, смотреть, как он раскурочивает очередной приемник. Он был совсем не плох. Даже хорош, если бы не этот слюнявый секс. Хороший учитель, терпеливый, спокойный. Хороший друг, внимательный и душевный. Нам было хорошо. Может, нам в любом случае не суждено было оставаться вместе долго. А может, я бы и вышла за него замуж через пару лет этого совместного сидения у него в комнатке. Вышла бы только потому, что в его комнате несколько лучше, нежели в моей. Но этого не произошло. Случилось то, что случилось, и это было не хорошо и не плохо. Это было. Совесть моя молчит, так как сердце никогда не руководствуется ее советами.

В конце мая в театре на меня наткнулся Артем. Совершенно случайно. Я забилась в костюмерную, чтобы потрендеть на гитаре. Я стеснялась трендеть на людях, стеснялась сразу всего – и голоса, и неуклюжего медленного бряцания. А костюмерная была идеальным местом уединения – маленькая, набитая тряпками и декорациями комнатка, расположенная в тупике коридора. Я сидела на высоком кофре, смотрела в окно, перебирала ля, соль, до, ре. Минор, мажор. Бряк – бряк. «А не спеши ты нас хоронить». Еле выучила слова, но на всякий случай держала перед собой тетрадку. И вот тут вошел он. Наверное, он уже слышал мои завывания из коридора, так как никакого удивления не выразил.

– Привет, малыш, – сказал он, а я запаниковала. У меня есть Мишка, мне незачем новые аттракционы от Быстрова. Вот же занес его черт.

– Что, даже не хочешь поздороваться? Обиделась?

– Вовсе нет. Просто я тут занята.

– Ты мило поешь. Не знал, что ты играешь.

– Я только учусь.

– И давно? – поинтересовался он. Незнакомец, вежливый и участливый. Прекрасный и недоступный. Плохо, все плохо!

– Уже больше месяца.

– И кто тебя так хорошо учит? – как-то не к месту ревниво спросил он.

– Один знакомый, – сказала я и предательски покраснела. Наверное, Мишкин румянчик – штука заразная. Но не рассказывать же Артему про Потапова.

– Быстро ты обзавелась знакомыми, – бросил он и вышел. Я сидела как оплеванная. Интересно, а что он хотел? Чтобы я навсегда себя похоронила? Он же мне не звонил!

– Вот блин, – пробормотала я. Мысли вдруг меня предали и принялись струиться в другом направлении. А вдруг он на самом деле просто выжидал? Он же серьезный человек, что он подумает, если девушка не может его подождать какой-то месяц. Это для меня месяц – как вечность. А в его ритме, при его насыщенной событиями жизни месяц – это крошечный шажок. А вдруг я поторопилась оборвать все нити?

Что же делать? – запаниковала я. Но Мишка, серьезный и уютный, встретил меня у театра, принялся болтать о том, что кто-то сегодня ему на работе сказал, будто им дадут премию. Отвлек меня, и я успокоилась немного.

Через неделю мы с ним сидели у меня дома. У меня потому, что мои предки вместе с долбаным братцем свинтили на дачу выяснять, не опала ли наша избушка на курьих ножках под тяжестью снежного покрова. Такой ритуал у нас в моде давно. Обычно на Первомай, но в этом году почему-то торжественное открытие дачного сезона было переложено на первые выходные июня. Они уехали, а мы с Мишкой восторженно валялись голые в моей кровати и предавались разврату. Вернее, восторгался, естественно, он, а я тем временем спокойно курила, стряхивая пепел в блюдце, и потягивала вино, которое притащил вместе с конфетами мой бойфренд. А впереди нас ждала ночь, настоящая взрослая ночь. Одни в пустой квартире, твори, что хочешь. И вот тут, примерно в девять часов вечера, раздался звонок. У меня ухнуло куда-то вниз сердце. Не знаю, как так получается, но важные или тяжелые события я вижу заранее. Незадолго, порой всего за пару секунд до их воплощения – но чувствую. Не бери трубку, ухнуло внутри меня, но поскольку это была глупая нерациональная реакция, трубку я взяла.

– Привет, малыш. Ты еще помнишь меня? – спросил он так, словно это был простой звонок простого старого знакомого.

– Почему нет? – спросила я, слыша себя как будто со стороны.

– Что ты думаешь, если я сейчас приеду и заберу тебя к себе?

Я замолчала. Минуту я просто не могла выдавить из себя ни слова. Потом перевела взгляд на дверь и прошептала:

– Это плохая идея.

– Почему? – поинтересовался он, а я задрожала, к горлу подступил комок. Если бы я только знала, что ты позвонишь, что ты можешь позвонить...

– Я не одна, – произнесла я и замерла.

Артем тоже замолчал. Мы молчали, было слышно, как работает телевизор в моей комнате. Миша. Миша смотрит телевизор в моей комнате, в моей постели. Голый и румяный. А в трубке молчит Артем Быстров. Нереально, словно в фильме Тарковского.

– У тебя кто-то есть? – спросил он охрипшим голосом.

– Да.

– Я так и понял. Когда я увидел тебя там, на кофре, такую довольную девочку, я понял – у нее кто-то уже есть. Стоило оставить тебя ненадолго, и кто-то тут же нарисовался! – возмущенно шептал Артем.

– Ты не звонил, – отрешенно пробормотала я. Я не оправдывалась, только сожалела, что в моей комнате лежит голый мужчина.

– Я такой дурак. Я полный дурак!

– Вовсе нет.

– Вовсе да. Я совсем не готов тебя потерять. Ты мне нужна. Я не представляю, как жил весь этот месяц.

– Два, – почти неслышно шепнула я, но он услышал.

– Два? Вот я скотина. Прости, пожалуйста. Я хочу, чтоб ты была счастлива и все такое, но...

– Но?

– Нет. Я не хочу, чтобы ты была счастлива с кем-то там. Она не одна! Представьте себе! Ты моя же ведь девочка, совсем моя. Ты ждала звонка, да?

– Да, очень. А теперь это неважно.

– Важно, – воодушевленно щебетал Быстров. Я, как дура, слушала его и таяла.

– Ты меня любишь?

– Это не имеет значения.

– Я люблю тебя. Не теряй этот шанс! Мы всегда понимали друг друга. Мы были счастливы. Ведь были?

– Да, – разрыдалась я.

– Что с тобой? – раздался голос за моей спиной. Я развернулась. В проеме кухонной двери стоял высокий, перепуганный и как-то нереально бледный Мишка. Никогда в жизни он не был так бледен. Через секунду я повесила трубку, и он вновь покрылся румянцем.

– Ничего, – ответила я и села на табуретку. Слезы непроизвольно лились из моих глаз.

– Кто звонил?

– Неважно, – бубнила я и отворачивалась. Видеть Потапова, заявляющего на меня свои права, я не могла.

– Ты ведь плачешь. Расскажи!

Я замотала головой.

– Не спрашивай ни о чем.

– Выпей воды, – принялся он кудахтать вокруг меня.

Через полчаса, когда я немного начала успокаиваться, раздался звонок в дверь. Звонок в дверь в подобной ситуации равносилен катастрофе. Это могли быть родители, а они не поняли бы никогда ни меня, ни моих слез, ни сигаретных окурков. И Мишу они бы поняли меньше всего. Мы замерли и постарались раствориться, но звонки не смолкали, разрывая страхом скандала мое нутро. Мишка быстро оделся, открыл окно, выкинул окурки и сел пить чай. Я пошла открывать, трясясь от страха. На пороге стоял Артем.

– Поехали! – сказал он и схватил меня за руку.

– Нет, я не могу, – уперлась я, но уже понимала, что природе не противятся. Один его взгляд, нежный и твердый, переворачивал мое сердце.

– Кто это, Алиса? – возник в прихожей Мишка.

Они принялись буравить друг друга взглядами, а я, задыхаясь от счастья и ужаса, смотрела на них. На то, как Артем отбивает меня, добивается меня, любит меня.

– Алиса, скажи ему, кто я.

Интересно, что я должна сказать? Я запаниковала.

– Алиса, если позволишь, я выставлю его, – набычился Миша.

Я вдохнула поглубже и решила расставить все точки над этими ужасными «i».

– Миша, ты его не выставишь.

– Почему? – посмотрел на меня красными глазами он.

– Потому что я его люблю.

– Ты любишь меня.

– Нет.

– Ты же говорила, – растерялся он.

– Я думала, что мы с ним расстались, – принялась оправдываться я.

И тут, чтобы уже совсем мало не показалось, на пороге нарисовалось мое семейство.

– Что здесь происходит? – менторским тоном вопрошала мать. – Ты что вытворяешь? Курила? Почему куревом воняет?

– Она тут натащила не пойми кого! – внес свою лепту братишка.

– Смотри, мать, тут вино. Вот дрянь, – подвел итог отец.

И понеслось. Скандал заполонил весь дом, полетел над нами, уничтожая остатки человеческого достоинства участников. Растерянный и убитый Мишка пытался хоть что-то объяснить моим предкам. Но все, кто имел глупость общаться со мной, причислялись родными к категории «всякая шваль», так что объяснения Миши никто не принял.

– Как вам не стыдно! Взрослый мужик приперся к девочке, да еще с вином. Что вы с ней вытворяли? – впился в Потапова папа.

– Да она ведет себя, как блядь вокзальная! Что ты от нее хочешь? – наслаждался брат.

– Вон из моего дома! Научилась с мужиками спать, научись сама и кормиться! – орала мать.

– Алиса, пойдем отсюда! – произнес спокойно и твердо Артем.

– Что?! Выметайся из моего дома, мерзавец! – ошалел от такой наглости папаша.

– Сейчас милицию вызову! – завизжала мать. – Алиска, марш в комнату!

– Устроила публичный дом!

Из дверей начали подтягиваться соседи. Я поняла, что либо сейчас я уйду, либо они все меня уничтожат.

– Я с тобой! – крикнула я Артему. Тот плечом оттеснил бьющуюся в истерике мать и схватил меня за руку.

– Вот и умница, – шепнул он мне.

Мы побежали к холлу, подгоняемые криками и угрозами семейки. Я поняла, что больше никогда туда не вернусь. Хватит. Воистину, поиздевались и будет. Теперь, когда рядом со мной Артем... Я видела, как за нами вылетел из подъезда и Мишка. Я окликнула его:

– Послушай, я хочу объяснить.

– Не надо, – зло прервал он меня.

– Почему?

– А что ты хочешь объяснить? Что любишь этого пижона? Я не желаю знать даже его имя.

– Я не хочу расставаться так.

– Алиса, ты выбирала и выбрала. Мне очень больно. Но это ничего. – Он говорил с видимым усилием. Румянец покрыл все лицо. Руки нервно дергались, пальцы перебирали пуговицы на рубашке.

– Я ничего не могу с собой поделать.

– Я понял. И вот что я тебе скажу. Я всегда знал, что люблю тебя больше, чем ты меня. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Если этот шкет и есть твое счастье – пожалуйста. И не думай, что я разобиделся.

– Правда? – удивилась я. После такого было бы вполне естественно обидеться.

– Да. Мне больно, и все. Но если тебе когда-нибудь осточертеет жизнь с ним и понадобится моя помощь – позвони. Возможно, я еще буду там и смогу тебе помочь.

– Почему ты решил, что мне может потребоваться твоя помощь? – разозлилась я.

– Ты знаешь, я как-то уверен, что большое счастье с таких сцен не начинается. Очень может быть, что через пару недель тебе перестанет казаться, что он – твоя судьба. На этот случай я и говорю – вернись. Я буду ждать. – Он повернулся и ушел.

Артем нетерпеливо переминался. Мы сели в машины, каждый в свою. В окно смотрела, пылая гневом, мать. Брат выскочил из подъезда и орал в стекло автомобиля:

– Ну-ка вернись, дрянь! Ты что же с матерью делаешь? Я тебе голову сверну! Если с нею что-то случится из-за твоего бреда!

Я не понимала, что он имеет в виду. Что я делаю с матерью? Я смотрела сквозь заднее стекло на удаляющийся двор и думала: у меня такая сложная любовь. У меня так много разных чувств, которые я держу в себе, чтобы они не вылили на них ведро грязи. Что же я такое делаю с матерью? На мой взгляд, именно она все делает со мной. Они что, волнуются за меня? Я позвонила из квартиры Артема и сказала, что жива-здорова.

– Не падайте с инфарктом, – сказала я. – Нет повода. Не происходит ровным счетом ничего страшного. Просто я полюбила и больше не хочу вас видеть. А в остальном – все хорошо.

Я сказала это и повесила трубку. Повесила вместе с трубкой всю свою прошлую жизнь и обернулась к Артему.

– Я люблю тебя! – сказала я ему.

– Я знаю, малыш, – ответил он. И это был не тот ответ, который я ожидала услышать. Три дня, три долгих дня моя жизнь висела между небом и землей. Мы сидели в квартире, разговаривали о ерунде, готовили еду и занимались любовью. Я была счастлива каким-то отчаянным счастьем приговоренного к расстрелу. Артем ничем не дал понять, что понимает и ценит то, что я сделала для него. А спросить его напрямую я не решалась. Уже догадываясь, что снова упрусь в его слепую стену, в его тупик. В тупик, ради которого я оставила семью. И бог бы с ней. Но ради него я оставила Мишу. Что бы он ни говорил, а после того, что было, я к нему не вернусь. Я не такая уж дрянь, как меня расписывала родня, и так погано обойтись с хорошим в общем-то парнем не готова.

– Как мне жить? – решилась я и спросила у Артема, когда третья ночь подняла третью луну на небе.

– В смысле? – рассеянно переспросил он.

– Я хочу быть с тобой. Всегда.

– Но, малыш, это же невозможно, – с испугом посмотрел он на меня.

– Почему? Я люблю тебя, ты любишь меня. Ты сказал мне это там, у меня дома. При Мише.

– Где ты только взяла этого Мишу. Он же страшненький.

– Перестань, – передернуло меня, – не трогай его. Он тут вообще ни при чем.

– Понятное дело.

– Так что нам мешает? – вернулась к теме я.

– Да ничего! – как-то зло бросил мне Артем.

– То есть? Я могу остаться с тобой? – шальная надежда опьянила мозг, как доза адреналина.

– Со мной? – тупо переспросил он.

– С тобой.

– Почему бы и нет? – переспросил он и нервно закурил. Нет, не выглядит эта истерика намерением. И не похож он на человека, который меня бы любил. Или хотя бы был готов принять в дар мою любовь. Из последних сил я сдерживала слезы. Пусть не сейчас. Пусть завтра. Еще день, еще два. Сколько выдержу. Только не сейчас.

– Мне надо пройтись, – бросил он и молниеносно вышел за дверь, оставив меня сидеть в пустой квартире.

– Артем, подожди! – бросилась я за ним. Но он уже сбегал по лестнице вниз. Я все-таки разрыдалась.

Его не было уже три часа, когда мое терпение стало превращаться в раскаленные угли внутри меня. Я поминутно прислушивалась к звукам за дверью. Я бы пошла его искать, если бы не боялась, что потом не смогу уже вновь войти в эту дверь. К концу четвертого часа я нашла в серванте бутылку водки. В целях анестезии выпила первую рюмку. В тех же целях приняла и вторую. Через час я плакала пьяными слезами. Оплакивая свою горемычную судьбу, выпила еще. Ближе к утру я отрубилась. Последнее, о чем я могла вспомнить, – это об интимном контакте с унитазом. Мне было так плохо, как еще никогда в жизни. Душа рыдала от невыносимой жестокости мира, глаза не разбирали – где стены, где потолок или пол. Меня кружило, раскручивало и било о шкафы. Все вокруг раскачивалось и сливалось в размытую слезами точку. Мои воспоминания примерно на этом заканчивались. Когда пришел Артем, что он увидел, в каком я находилась состоянии, а в каком он – не знаю. Мне хотелось забыться, и я забылась. Не знаю, был ли вообще в ту ночь Артем, или это какой-то жестокий бес вместо него решил разрушить весь мой мир.

Когда поздним утром я со стоном продрала глаза, то рядом с собой на тумбочке обнаружила таблетку аспирина, стакан воды и записку. Сознание, отравленное бронебойной дозой крепкого спиртного, которого до того дня я и вовсе не пила, отказывалось принять и понять то, что было написано в ней. Много раз я прочитала ее прежде, чем поняла – конец. Буквы плясали, руки дрожали, тошнота подкатывала к горлу. «Алиса, так дальше продолжаться не может. Наша встреча была ошибкой. Я тебя не люблю и жить с тобой не собираюсь. Никогда мне больше не звони, а лучше совсем выкинь все мои телефоны. Надеюсь, что вечером тебя в квартире уже не будет. И не пей так больше. Артем».

Господи, как больно, подумала я. Больно прямо физически, больно везде. В каждой клетке тела, в каждом закоулке души. Я сжалась в комочек, превратилась в маленькую стеклянную колючку и впилась ее шипами сама в себя. С трудом выбравшись из кровати, доползла до прихожей и начала обуваться. Все было ясно, и от каждой минуты пребывания в этом потерпевшем крушение корабле мне становилось все хуже и хуже. Записка жгла руки, буквы хохотали надо мной. «Не звони больше». Зачем он написал это, ведь и так я никогда не звонила. Ну конечно, ведь все эти три дня я была так навязчива. Говорила о любви, требовала обещаний. А вдобавок еще и отвратительно напилась. Но ведь я для него... Неважно. Я без сил рухнула на пол в прихожей и разрыдалась. Бумажка выпала из пальцев, и больше я к ней никогда не прикасалась, хотя каждое слово впивалось в меня и я знала совершенно точно – мне никогда не забыть ни одного слова.

Я собрала волю в кулак и вышла прочь, аккуратно захлопнув за собой дверь. Улица встретила меня ясным солнечным днем, веселыми лужами и мягким шелестом зеленых листьев. Я бродила по улицам, окруженная своим персональным облаком пыли, крупинки которого загораживали от меня и свет, и зелень, и людей. Горе, как черная дыра, засасывало меня в себя, отнимая все эмоции, все чувства и убивая меня. Я ходила, ходила, ходила, не зная, что теперь делать с собой. А потом случилось то, что случилось. И после того, что случилось, я умерла совсем. И вот тогда, когда я умерла совсем, я написала первые мои листки. Сама не знала зачем. Мне не с кем было поговорить, а сохранять в себе все события тех дней оказалось выше моих сил. Я села, схватила тетрадь и написала нечто под названием «День Х». И после этого дня Артем исчез из моей жизни, как призрак. И Алиса Новацкая тоже. Она умерла, оставив после себя только Элис. Только Элис.

Из разговора с психоаналитиком

– Не стоит принимать все ее слова за чистую монету. Она попала в тяжелую ситуацию...

– Тяжелую? Вы называете это просто – тяжелая ситуация? – Миша аж захлебнулся возмущением.

– Почему бы это не назвать так? – отрешенно и холодно продолжил врач. Эта ситуация начинала его раздражать. Одно дело – беседовать с готовым к работе человеком, класть его на кушетку, предлагать варианты, давать советы. И совсем другое – вот так окунуться в драму, которая уже давно закончилась и оставила все максимально возможные тяжелые последствия. Окунуться – и при этом еще чего-то обещать человеку, надеющемуся все эти последствия убрать. Наркоманы неизлечимы. Это является непреложным фактом в девяноста девяти процентах. Очень удобно измерять все в процентах, когда надо отгородиться от живого искалеченного человека. Что может поменяться оттого, что он влезет по шею в эту историю? Что может значить то обстоятельство, что со всей очевидностью можно выстроить ту цепь, тот путь, по которому провел рок эту девочку? Ну и что? Да, я знаю, почему она стала такой. Почему она теперь бесцельно шляется по городу, курит анашу и рыдает по ночам. Почему она решила тогда, что ее жизнь окончена. И что?

– Это же кошмар. Неужели можно просто пройти мимо и ничего не попробовать сделать? – Миша от бессилия ударил кулаком по столу.

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Верните ее, – умолял он.

– Я не могу, – устало опустил плечи врач. – Она не хочет, вряд ли когда-то захочет вернуться.

– Почему?

– Потому что вернуть ее еще можно было тогда. Тогда, когда ей было шестнадцать лет. А теперь...

– Что теперь? Ей всего девятнадцать! Она прекрасная молодая женщина, у нее прелестная дочь, которую она даже не замечает. Она... – Миша тяжело сел на край стула и опустил глаза.

– Что?

– Она смотреть не хочет на мужчин, ей наверняка до сих пор больно.

– Без сомнения. Только проблема-то в том, что все процессы происходят исключительно на бессознательном уровне. И там же формировалось ее отношение к себе.

– Какое отношение?

– Она свято верит в то, что ее место – на самой грязной помойке этого мира.

– Не понимаю, – вытаращился Миша. – Как это на помойке? Она так хороша, поет, играет на гитаре. С ней интересно, она обаятельна...

– Это вы так ее воспринимаете. Возможно, что в реальности есть еще немало людей, которые воспримут ее так же, как и вы. Но мы говорим о ее внутреннем пространстве. Вот в нем ее место – на помойке. И это не имеет никакого отношения к ее подлинным душевным качествам и иным характеристикам. Вот в чем проблема.

– Бред какой-то. Но почему? – Миша принялся с яростью расчерчивать лист бумаги. Психоаналитик с пониманием посмотрел на жирные линии. Вот анализировать такие художества – его профиль. А бороться с косностью и непроходимой тупостью этого социума он не подписывался. Достаточно того, что его собственные дети не соприкоснулись с такой родительской слепотой. Можно надеяться, и внуки тоже получат максимум понимания и поддержки в переходном возрасте. Но вокруг огромное количество детей, переломанных так же, как и эта Алиса. И ничего с этим он поделать не может. И не хочет.

– Как бы вам объяснить. Давайте пойдем сначала. Уже можно делать некоторые первичные выводы. Только не думайте, что, разобравшись, вы сразу же побежите и все вернете на свои места. Такого не бывает.

– Я понимаю.

– Тогда слушайте. Помните, вы рассказывали мне о безобразной сцене у нее дома?

– Когда приперся тот придурок, который ее увез?

– Да. Кстати, я все-таки допускаю, что именно он, судя по ее записям, вышвырнул ее из своей жизни.

– Ужас. Невозможно поверить...

– Во что? Что иные особи мужского полу способны нанести болезненный удар, даже не заметив? Это вас удивляет? А по статистике, такие травмы переносят практически все девочки. И, между прочим, мальчики тоже. Никакой особенной разницы. И не в этом, собственно, дело. Вернее, не только в этом.

– А в чем?

– Если судить по вашим воспоминаниям, ее родители устроили тогда ей безобразную сцену.

– Очень. Обзывали чуть ли не проституткой. И ведь мы не в постели валялись, а чай пили.

– Именно. То есть она не давала им реального повода предполагать, что пошла по так называемой наклонной?

– Никакого. Мы же тогда очень близко общались. Она просто играла в театре, училась петь, проводила много времени со мной. Мы встречались, как обычная пара.

– Я вам поясню. По-видимому, ее родители не смогли правильно перестроить отношения с дочкой, когда та выросла. Не смогли принять ее как взрослую женщину.

– Это уж точно, – фыркнул Миша. – Какая там женщина! Грязь из-под ногтей – не больше!

– И надо думать, что подобное отношение ей демонстрировалось в течение довольно долгого времени.

– Она немного рассказывала, но упоминала. И о брате, и о родителях, которые как ополоумели и бросаются на нее постоянно. Прямо хоть домой не ходи.

– На самом деле такая реакция вызвана страхом потерять ребенка, страхом, что с ним что-то случится. И иногда – страхом потерять семью, если отношения между родителями реально связаны только детьми.

– Она говорила, что, когда она уехала в Питер, родители развелись.

– Тогда тем более. Однако выразить подобные чувства и страхи честно способны единицы. Остальная огромная масса только немотивированно орет, скандалит и сыплет оскорбления и угрозы. Как в нашем случае.

– Как у нас, – повторил Миша, глубоко задумавшись. – Но ведь она-то и не подозревала, что ее боялись потерять!

– Именно, – воскликнул врач и вытер лоб. Он почему-то вспотел. – Мы с вами, конечно, только теоретизируем, это надо помнить. Но если предполагать – то конечно... Алиса принимала все упреки и оскорбления за чистую монету. То есть – была-жила девочка, мамина радость, папино счастье, а вдруг стала монстром. И если подобные вещи длятся достаточно долго, то ребенок начинает в это верить.

– И что? Что он будет делать?

– Нормальная реакция на такое систематическое унижение личного достоинства – попытаться получить высокую оценку у других. Часто – через любовь.

– То есть если меня кто-то любит, то, значит, я не так уж плоха, как уверяют папа с мамой? – неуверенно произнес Миша.

– В целом верно, хотя мотивация может отличаться.

– А ее этот Артем...

– Если это был Артем. Да. Он тоже, как и родители, дал ей понять, что она – дерьмо на палочке в стеклянной баночке.

– Кошмар!

– Судьба, – поднял руки доктор. – Если б вы только знали, сколько людей проходит этим путем. Теряя поддержку тыла, то есть семьи, бросаются в объятия первого встречного, чтобы потом получить от него тоже некую отрицательную неосознанную реакцию. Иногда в поисках одобрения и признания мы ходим по кругу всю жизнь. Кидаемся из романа в роман, даже не задумываясь – а надо ли это нам. Нам лично, нам – любимым.

– Нам? – не понял Михаил.

– Ну, не нам с вами. Я так, вообще, – одернул себя аналитик. – Просто когда через ваш кабинет проходит по десять человек в день с подобной проблемой, то начинаешь звереть. Почему мы так не любим себя, почему так не любим своих детей? Почему ни за что на свете не рискнем открыто показать свою любовь и потребность в любви? Все загораживаемся, все защищаемся. А потом вот появляются такие Алисы, и мы спокойно говорим – трудный случай.

– Но ведь не все становятся наркоманами! – воскликнул Потапов.

– Это верно. Кстати, то, что она пошла именно этим путем, – случайность. Она могла бы с таким же успехом стать проституткой, воровкой или просто опустившимся бомжем.

– Но стала тем, чем стала.

– Ну, – протянул доктор, – еще не вечер.

– Не надо так. Не дай бог, – тучей помрачнел Михаил.

– Вы ее сильно любите?

– Очень. Я готов на все для нее. Невыносимо думать, что ее жизнь уже кончена. Сейчас, когда у нее все впереди.

– Да, я понимаю. Не будем загадывать, что там впереди. А вот позади у нее тяжелейшая шоковая травма. И тоже, к сожалению, не такая уж и редкая. Хотя все же и не из разряда обычных.

– Изнасилование? Оно – корень всех этих бед?

– В общем – да. Только поймите правильно. Оно лишь довершило то, что начали родители, а продолжил этот Артем. Девочка уже на тот момент чувствовала себя некрасивой, не нужной никому неудачницей, паршивой овцой. Мама с папой разлюбили, брат вытирает об нее ноги, любимый мужчина – и заметьте, нормальный мужчина – ее бросил, причем жестоко. Она пишет – выкинул из жизни, как ненужный мусор. И тут еще находятся четверо мерзавцев, которые спокойно и без напряга ее увозят за город и там насилуют по кругу, пока она не отключается практически. Потом выбрасывают, опять, заметьте, как тот же самый мусор, и все. Она одна. Она маленький уничтоженный человечек, чувствующий себя грязным, использованным дерьмом. Никому не нужным, бесполезным куском мяса, с которым этот «нормальный» мир делает все, что пожелает.

– Жутко это все как-то.

– Не то слово. И я вас уверяю, что мы с вами даже представить не можем, до какой степени ей в тот момент было жутко. Настолько жутко, что потребовалось раздвоить свою личность на «до» и «после». Смотрите – вот! Я прежняя умерла, осталась только Элис.

– Она так спокойно об этом пишет.

– Она ведет себя как парализованный человек. Духовно парализованный. Ну да ладно, поехали дальше.

– У меня кружится голова, – вдруг простонал Миша.

Доктор осмотрел его, встал, налил воды из стерильно чистого стеклянного кувшина и протянул стакан. Миша жадно припал к воде.

– Может, на сегодня хватит?

– Нет, ни за что, – прохрипел он, – я только попью, и все. Продолжайте, пожалуйста.

– Ну смотрите, – с сомнением оглядел его врач, – я не обещал, что будет легко.

– Я переживу. Раз она это пережила.

– О’кей. Итак, далее. А далее у нас такой есть вывод. Если бы случилось что-то одно – изнасилование, конфликт с родителями или расставание с Артемом, то она бы выжила. Поплакалась бы маме, уткнулась бы в плечо Артема и пережила. Пара еле заметных фобий, и все. Она бы продолжала театральный слалом, вышла бы замуж. Или вообще пошла в театральное училище. В общем, все могло бы окончиться неплохо, только надо было, чтобы рядом оказался хоть кто-то, кто, по ее оценкам, любил бы ее и понимал. Но рядом с ней не оказалось никого. Родители ее бы только добили. Опять же, по ее оценкам. Так ли это было бы или нет, кто знает.

– Мать могла бы отвести ее в какой-нибудь кризисный центр для жертв насилия.

– Вы основательно подготовились к теме. Однако из записей мы видим, что родители совершенно не заметили или не пожелали заметить, что с их дочерью произошло что-то страшное. А ведь Алиса давала поводы поинтересоваться.

– Траур, и все такое?

– Конечно! – кивнул доктор. Он вошел в профессиональный раж, глаза блестели, а пальцы непонятно почему дрожали, теребя шариковую ручку.

– Они ничего не хотели видеть!

– А зачем? Проще же говорить себе – это доченька моя опять с ума сходит, непутевая. А у меня все в порядке.

– И что потом? При чем тут наркотики?

– А ни при чем. Я не думаю, что наркотики появились вот так сразу. Скорее всего, до них еще прошло какое-то время, возможно долгое. А вот окружение свое она полностью сменила уже через неделю. Она ушла из дома?

– Да, я тогда ей часто звонил. Ее сначала просто не было, а месяца через два они стали отвечать, что она там больше не живет. Потом уже я узнал, что она в Питере. Но как она туда попала, я не знаю до сих пор. Сказала – вышла замуж. И все.

– Неважно. Она была отвергнута – родителями, мужчиной и обществом в лице этих скотов. Она сама решила, что та Алиса, что была, – умерла. Появилась новая. Та, которая согласилась с общим мнением. Да, я дерьмо. Вы так считаете, так оно и есть. И потом после этого она отправилась искать людей своего круга. Такие же отбросы.

– Найти самое дно! – вдруг сказал, думая о чем-то своем, Миша.

– Что?

– Она как-то сказала, что пыталась найти самое дно.

– Очень образно. Все-таки какая яркая, интересная женщина. Действительно жаль, что жизнь ее так поломала.

– Но мы все поправим.

– Не обольщайтесь. Все исправить не удастся точно. Если мы в принципе переломим ход событий, будет уже чудо. Не больше. Ее юность прошла так, как прошла. И ничего заново уже не перепишешь. Она нашла это свое самое дно. И того мужчину, что ее полюбил там, на дне.

– Ее муж? Наркоман и убийца?

– Он самый. Он женился на ней и сделал ей ребенка. Может быть, она только поэтому до сих пор жива, а не выбросилась из окна, как мечтала.

– Ничего себе мечта, – охнул Миша Потапов. Как же все сложно! – А если бы не он, она бы пошла дальше?

– Наверняка. В ней до сих пор сильны суицидальные стремления. Исчезнуть, уйти, пропасть. Раз я никому не нужна – я не хочу жить. Все просто, не правда ли? И страшно в простоте. Она не понимала, что происходит. Она не хотела пойти, лечь в ванну и резануть себя по венам, но подсознательно ждала, что кто-то или что-то сделает это за нее.

– Как же быть? – спросил Миша, не в силах больше слушать об ужасах психологии. «На сегодня все, – решил он про себя. – Иначе сам свихнусь».

– Хороший вопрос. Давайте не будем форсировать события. Пока просто постараемся потихонечку вернуть ей веру в себя. Купите побольше модных женских журналов и постарайтесь подсунуть ей их под нос. Если не станет читать – читайте сами, вслух. Словно бы вы хотите с ней поделиться понравившейся мыслью и фразой.

– Женские журналы? – изумленно вылупился Миша.

– Да! Тоже просто. Там легко и доступно написаны очень правильные вещи. Ты неповторима. Ты должна себя любить. Ты ни в чем не виновата. Мужики – козлы. Простые и целебные в нашем случае мысли.

– Ну, не знаю, – с сомнением протянул Потапов. Он ожидал чего-то серьезнее.

– А вы хотели таблетку от всех хворей? Так у меня ее нет.

– Я не имел в виду...

– Послушайте, она долго и трудно покидала мир нашего социума. Мир так называемых «нормальных» людей. Она не сможет взять и впрыгнуть обратно за пять минут. На сегодня будет достаточно приучить ее читать обычные человеческие журналы. Раз уж у нее нет нормальной подруги. О’кей?

– Ладно, – буркнул Миша.

– С вас тридцать долларов. И еще. Я могу оставить эти листки у себя? Хочу их более тщательно изучить. – Доктор кивнул в сторону лежащих на столе нескольких тетрадных листков.

– Конечно. Это копии. Оригиналы я вернул на место. Чтоб она не хватилась.

Миша вышел из комнаты, в которой сегодня ему было так тяжело. Мысли роем бродили в его голове. Он подошел к метро и купил букет цветов. Уверенность в собственной личности? Что ж, будем работать.

А пожилой психоаналитик еще долго сидел за своим красивым столом в тишине кабинета и вчитывался в измятые листы, исписанные крупным, порывистым почерком, и пытался проникнуть за завесу из чувств и эмоций, чтобы найти ответ на вопрос, у которого почти и не было ответа. Что же с тобой случилось, девочка Алиса?

Несколько тетрадных листов

День Х

Неделю назад я умерла. Всю эту неделю я наблюдала за собой, несколько отстраненно, сверху. Пыталась понять, каково это – быть мертвой. Руки-ноги на месте, в голове бродят какие-то сумбурные мысли типа: пить чай или не пить? Зачем пить чай? Слова застряли в горле комом. Воздух через этот ком идет плохо, сочится через пластилиновую бесформенную массу, с трудом перебирается через грудь к легким и оседает, не давая ни насыщения, ни удовольствия. Дышишь, а надышаться не можешь, словно бы часть легких просто исчезла. Нормально для умершего. Глаза равнодушно смотрят на стены привычной комнаты, но в ней нет больше ничего, что бы радовало или раздражало. Словно та туча, что сгустилась вокруг меня в день, когда Артем вышвырнул меня из своего дома и из своей жизни, так никуда и не делась. Осталась, нависая пеленой, сквозь которую никакие чувства не доходят до меня. Родители, брат, телефонные звонки. Умыться, почистить зубы, застелить кровать. Лечь на нее и пролежать весь день. Подняться, расстелить постель, почистить зубы и лечь обратно. Зачем чистить зубы? Зачем застилать кровать? Я носила траур всю неделю. Нашла черную водолазку, черные джинсы и черные носки. В черном как-то спокойно. Словно бы сама себя отпеваешь. Что же делать? Что делать? Нужно ли что-то делать? Где взять воздуха?

В тот день я бродила по городу, не в силах собрать себя по распавшимся частям. Куда идти? С кем поговорить? Кто согласится разделить со мной мою боль? Кто поверит, что вокруг меня зависло это поганое черное облако?

– Явилась? Глаза твои бесстыжие! Видеть тебя не могу!

– Что, нагулялась? Шалава!

– Дрянь, дрянь, дрянь! – отдавалось у меня в ушах. При мысли о подобной встрече домой идти мне хотелось меньше всего. Только не сейчас, не сию минуту. Если бы у меня оставался Мишка, если бы он все еще оставался! И почему Артем разбил все, что у меня было? Чем я так уж плоха, что можно выкинуть на помойку меня и все, что у меня есть?

«Ты навязывалась! Напилась! Тебя тошнило! – отвечал мне изнутри кто-то гадкий и жестокий. – Кому ты такая нужна?»

«Никому», – отвечала я себе и отправлялась бродить дальше. Может быть, если бы я в тот день дошла хоть до Таньки, одноклассницы, живущей в соседней пятиэтажке, может, тогда все и сложилось бы иначе. Может, я не умерла бы. Но Таньки не было дома, она уехала на дачу на все лето. Я осталась совершенно одна, шла, не понимая, что же теперь делать. Пустоты, черные дыры, провалы, разрывы. Больно, больно, больно... К вечеру я уже совсем не понимала ничего. Если бы мне сказали сейчас прыгнуть с моста, пообещав, что от этого точно, гарантированно станет легче, – я бы прыгнула.

Мне предложили прогуляться в хорошей компании. Никогда раньше я не думала, что меня могут изнасиловать. Чего меня насиловать, когда я так нуждаюсь в сильной мужской руке? Скажи мне, что я тебе нужна, – и я пойду так. Теперь, после того как Артем показал мне место, которого я заслуживаю, я бы уж точно не отказала. Он подошел и спросил:

– Девушка, не подскажете, который час? – несколько несуразный из-за слишком крупных плеч при небольшом росте. Кожаная куртка, спортивный костюм под ней. Помятое, какое-то непропорциональное лицо. В целом – обычный парень, веселый, улыбающийся.

– Не знаю, – пробормотала я. Мысли в голове отсутствовали, интуиция молчала, закрытая черной тучей, равномерно расположившейся вокруг меня.

– Почему такая девушка гуляет совсем одна? – чем-то он мне напомнил братца. Самоуверенный молодой кабан, даже со своего небольшого роста смотрящий на женщин свысока.

– Не знаю. – Я и правда не знала, что отвечать. Он быстро, молниеносно развивал события. Так, что я не успела даже подумать, хочу я знакомиться с ним или нет. Не оставил мне выбора, по сути.

– Поехали с нами.

– Куда?

– У нас тут вечеринка, день рождения друга. Ну так как?

– Не знаю, – протянула я, но он уже взял меня под локоть и твердо повел к машине. У меня зашевелились некоторые сомнения, однако из-за парализованной воли я только слепо подчинялась, не понимая, что происходит. Наверное, со стороны это выглядело как обычное уличное знакомство.

– А куда мы поедем? – спросила я, с сомнением глядя на набитую людьми темную иномарку, в которую меня подталкивал этот улыбчивый коротышка.

– Там увидишь.

– Иди к нам, – раздался женский голос из машины. Я вдохнула и села к ним. Двери закрылись, машина тронулась с места, и я тут же пожалела о том, что села в нее.

– Прости, – прошептала щупленькая девушка.

– За что? – не поняла я.

– Они заставили тебя позвать.

– Замолчите, девчонки. Шампанского налить?

– Куда мы едем? – снова спросила я, но про себя уже все понимала. Я была большой девочкой, теперь уже от меня ничего не будет зависеть до тех пор, пока эти мужчины не сочтут возможным выпустить меня из машины. Господи, если бы не это проклятое черное облако, не эта беда, разорвавшая мое «я» на части, – никогда бы не было меня в этой машине.

«Ты там, где тебе самое место», – раздался голос в моей голове. Я с ним не согласилась, но это ничего не меняло. Я была там, где была.

– Выпей! – скорее скомандовал, чем предложил, толстый амбал, сидящий около окна рядом с девушкой. Девушка выглядела очень плохо. Какого-то серого цвета, усталая, под глазами круги.

– Давай, – согласилась я. Мы катили по улицам, я теряла ориентацию.

– Ну что, девчонки, отдохнем? – повернулся с переднего сиденья к нам красивый молодой человек. Тонкий профиль, изящные черты. Эстет.

– Давай еще одну возьмем, – сказал, не поворачиваясь, шофер.

– Зачем? Нам и посадить некуда.

– Посадишь к себе на коленки, – хохотнул сидящий рядом со мной коротышка. Он противно брызгал слюной и ощупывал мои колени. Я сцепила зубы и вливала в себя шампанское. Наверное, я заметно нервничала, но это только веселило его.

– Смотри, смотри, какая краля идет! Останови! – закричал толстый. Машина тормознула, коротышка выскочил. Из машины было плохо видно, но девушка, по-видимому, его послала подальше.

– Можно покурить? – спросила я.

– Только из машины выйди, – бросил шофер, – здесь и так дышать нечем.

Такой заботливый. Мы с девушкой вышли и закурили. Рядом с нами стоял толстяк, но смотрел он на коротышку. А в какой-то момент даже и вовсе от нас отошел.

– Бежим? – спросила я.

– Я боюсь, – прошептала она.

– Я тоже, – сказала я. Странно, мне надо было бежать без оглядки. В двадцати шагах от меня сиял огнями вход в метро. Китай-город. Центр. Полно людей. Но мы тянули и медлили. Страх парализовывал.

– Ну-ка, девочки, в машину, – крикнул шоферюга. И тут я понеслась. Девушка с серым лицом бросилась за мной, но нас обеих перехватили толстяк с коротышкой. Не глядя на людей, не слушая наших криков «помогите!», они затолкали нас внутрь. Я сжалась в комок и инстинктивно принялась бормотать:

– Простите, я не буду больше, простите. – Коротышка замахнулся, но не ударил.

– Поехали отсюда, – сказал он шоферу.

Сквозь стекло я видела, как небольшая толпа людей стояла и молча глядела на нас. Один пожилой дядька пристально смотрел в салон машины и что-то возбужденно кричал. Я встретилась взглядом с другим, стоящим с краю. Мы уже отъезжали, он словно споткнулся о мой умоляющий взгляд. Отвел глаза и быстро пошел в сторону метро. Никто, ни один человек не помешал затолкать нас в машину, хотя рядом было полно людей. Я оглянулась на девушку. Она всхлипывала, вытирая кровь в углу губы. Ей досталось сильнее, чем мне. Ее затолкали первой и в превентивных целях профессионально избили. Быстро, практически без следов, только нечаянно локтем задели челюсть. И конечно, после этого мы с ней перестали проявлять признаки малейшего сопротивления. Спокойно пили шампанское, поддерживали разговор. Все защитные механизмы моего тела говорили – терпи. Только бы не били, только бы выбраться живой. Только бы выжить. Не знала, что я так хочу жить. Не знаю, зачем так хотеть жить, когда жить больше незачем.

– Раздевайтесь, – спокойно и холодно бросил нам шофер, когда нас привезли на какую-то подмосковную спортивную базу. Огромный дом, бассейн, баня, столы с водкой и колбасой.

– Что стоишь? Раздевайся! – одернул меня лично коротышка. В зале бродило еще около десяти человек. Они с интересом смотрели на нас, но во взглядах еще читалась некая брезгливость. Я задавила свои чувства, заставила себя так же спокойно и холодно стащить одежду. Зажмурилась и... Следующие несколько часов были настоящим кошмаром. Я старалась не замечать, не понимать ничего того, что делали со мной. Не помнить, не знать. Это не я, это не со мной. Я умерла, а это не я.

– У меня жена и двое детей, – вдруг вклинилась в мой мозг дикая фраза. Толстяк, голый и удовлетворенный, пил со мной водку и изливал душу. Господи, какая дикость! Я, по-видимому, выгляжу так спокойно, что он считает, будто мне даже можно доверить свои поганые чувства.

– Дочери есть? – спросила я.

– Младшая. Такая хорошенькая, – пьяно умилялся он.

– Я желаю тебе, чтобы ее тоже изнасиловал такой же скот, как и ты. Много таких же скотов, – как-то буднично и отстраненно выдала я. Он дернулся и уставился на меня. Сейчас будут бить, мелькнула мысль. Но теперь уже она не напугала меня. Ничего хуже того, что есть, уже и быть не может. Пусть бьют. Я не хочу больше жить. Я умерла.

– Зачем ты так? – нелепо и смешно оскорбился он. – Я же тебя не обижал!

– Нет? – расхохоталась я.

– Ну... Ты и не сопротивлялась.

– А что бы это изменило? – спросила я так, как спрашивают, понравился ли спектакль. Он отошел и больше не подходил, подавленный моими пожеланиями. Но и без него на мою душу хватило. Через четыре часа все устали и перепились. Все, кроме шофера. Я уже ни о чем не думала, мне было просто до жути больно. Я скулила и умоляла больше не трогать меня.

– Говорил, нужно было брать еще одну. Та тоже уже в отрубе.

Я посмотрела на девушку. Катя, так она сказала, ее зовут. Она лежала на скамейке, закрыв глаза. Цвет лица – покойник натуральный, свежий. Ей уже все равно было, что она голая. Как и мне, впрочем.

– Дайте чаю, – попросила я.

– Можете одеваться, – бросил шофер, – дома у мамы чаю напьетесь.

– Кать, помочь тебе? – спросила я. Все-таки мне было легче, непонятно почему, но я держалась на ногах. А она почти проваливалась в бесчувствие. Меня выбросили на Ленинградском шоссе, ее увезли дальше. Думаю, что тоже выкинули где-то по дороге. Просто не хотели, чтобы мы встретились с ней.

– Про милицию даже не думай. Радуйся, что жива! – бросил мне на прощанье шофер.

– Будь ты проклят, – бросила я ему и побежала в глубь дворов. Страх перемешался с ненавистью. Ненависть переросла в отчаяние. Я умерла. Уже ничего не будет прежним. И то, что случилось, вполне справедливо случилось именно со мной.

– Сама виновата, – как сказала бы мать.

– Дошлялась. Ходишь, как проститутка, в штанах своих, еле на жопу налазящих. Вот и нарвалась, – сказал бы отец.

– Так тебе и надо. Поделом, – порадовался бы брат. Порадовались бы они, что оказались так правы, если бы я им сказала хоть слово. Если бы я хоть кому-то сказала хоть слово. Но я не сказала. Мне было трудно дышать, воздух не проходил внутрь. Часами я сидела неподвижно в ванной, подставив ладони под струи теплой воды. Я носила траур и смотрела сухими глазами на лица родителей. У меня совсем не было слез. А они так и не спросили, что со мной случилось. Они поняли, что случилось нечто, но никто ни разу не спросил:

– Что с тобой, дочка?

Они старательно делали вид, что ничего не происходит. С того дня в нашем доме поселилась тишина. Никто больше не спрашивал меня, куда я иду и что делаю. То короткое время, которое я еще жила дома, все старательно делали вид, что меня там уже нет. В милицию я не пошла. Мне даже в голову не пришло, что там могут чем-то помочь. Такие же скоты, только в погонах. Будут смотреть своими сальными высокомерными глазками, выспрашивать подробности. А в душе тоже не сомневаться: виновата сама. Раз нет на тебе и царапинки, значит, не сопротивлялась. Шалава. Если бы только Танька была в Москве. Если бы была, я бы ей рассказала, как болит у меня все внутри. Что на белье появились странные коричневые пятна – не кровь, а не пойми что. Рассказала бы, как мне страшно, что они меня заразили чем-то ужасным. Рассказала бы, как мне хочется найти их и убить. Каждого. Но Таньки не было, и я написала это все на бумаге. На этих самых листках. Чтобы хоть как-то выкинуть это из себя. Написала, но теперь чувствую, что ничего ровным счетом не изменилось. И вряд ли изменится когда-либо. Уж точно мне нет больше места среди живых.

Часть II

Лекс

Глава 1

Нечто новое

Чтобы научиться играть на гитаре, достаточно, в принципе, очень немногого. Во-первых, сама гитара, конечно. Гитара должна быть неплохой. Можно играть на «Ленинградке», она хорошо смотрится, строит, и если вам досталась двенадцатиструнка, то еще и дополнит любой аккорд объемным красивым звучанием. Но от «Ленинградок» сильно болят пальцы, несмотря даже на подушечки мозолей. И еще на них тяжело играть перебором, особенно начинающему. Правда, она достаточно громкая, что для игры на публике – очевидный плюс. Мечтой для женских рук является «Кремона», бархатная камерная шестиструнка с мягкими нейлоновыми струнами. Никакого риска порезаться и маленькое расстояние между ладами грифа и струнами. Можно без проблем взять даже баррэ[1] где-то до пятого лада. А чего еще нужно? Конечно, цена на «Кремону» сразу же оставляет ее в разряде недоступных, да и таскать по городу такую роскошь просто жаль. С нею надо сидеть в консерватории и разучивать партии испанцев, танго и классику. Красиво, но представляет интерес только для посвященных. Не про меня, однозначно. В театре я тренькала на «Шеховской» гитаре и только от полного незнания вопроса терпела ее фанерно-картонный звук, невозможность гармонии, сантиметра полтора между струнами и грифом. Дикая какофония. Цена – три копейки в базарный день.

Я лично в итоге остановилась на некоем подобии «Кремоны», с отличием только в цене. «Болгарка» неизвестной фирмы, небольшая, лакированная, с мягким звуком. Не роскошь, но вполне. Для ее приобретения пришлось выкрасть у отца практически всю зарплату из кошелька, но я в тот день уходила из дома, и муки совести меня так и не посетили. Жить среди этих уже окончательно ставших чужими людей я не могла. А некоторая компенсация за пережитое мне требовалась. Я ее просто взяла. Подошла, открыла его кошелек в то время, как он пил вечерний чай, и вынула из него все имевшиеся средства. Вернее, не так. Я его открыла, посмотрела для начала, насколько имеющаяся наличность может представлять для меня интерес, поняла, что интерес есть, и большой. Только тогда я вынула все, зная, что до завтра папаша в кошелек не полезет, а до завтра здесь уже не будет меня.

Меня уже давно тут нет, только завтра об этом узнают все. Не желаю больше жить жизнью фантома, притворяющегося нормальной девушкой. Я монстр, это ясно. Так и будем вести себя соответственно. Мое место давно определено с точностью. Вокзальная проститутка, шалава, дрянь. Отлично, так я не возражаю. Только не думайте, что в этом случае я стану спокойно жить среди вас и слушать ваши комментарии. И как нормальная дрянь, я собрала все свои вещи (лохмотья, тряпки, мусор и всякую гадость), положила в рюкзак все кассеты, плеер и записную книжку. Обула тяжелые армейские ботинки на шнурках, не забыла паспорт. И все папочкины деньги. Их хватило как раз на гитару и на неделю сытого болтания по улицам летнего города. Искали меня? Может быть. Но если и искали, то наверняка без милиции. Как же, навлечь на себя такой позор! Обзвонили подруг, тех нелепых маленьких девочек, с которыми я в свое время случайно ходила в одну и ту же школу, предупредили родню, выплакали все глаза, гипнотизируя телефон. Не знаю, что было на самом деле, но не думаю, будто что-то серьезное.

Я ушла в шесть часов утра. В квартире стояла тишина, все дрыхли. Я тихо-тихо, крадучись проскользнула в прихожую, накинула куртку поверх свитера и уже начала открывать дверь, когда из соседней комнаты выполз заспанный братец в трусах.

– Ты чего тут шаришься? – зевая, выдохнул на меня он. Я задрожала, испугалась, что этот бегемот мне сейчас помешает.

– Не твое дело, – отчаянно наглея, отмахнулась я и выскользнула в коридор. Братик проводил меня долгим недобрым взглядом, потом пожал плечами и буркнул:

– Ну-ну. Смотри у меня. – И пошел в свой туалет.

Я слетела по лестнице вниз буквально за несколько секунд и расхохоталась. Впервые за долгое время я радовалась свободе и ощущению полета. Я ничья, я никто, я нигде. Впереди – пелена, позади – пепел. Ветер, город и свобода. Ноги не уставали, рюкзак не тянул, душа не болела. Впервые после встречи с Артемом Быстровым. Впервые за последнюю неделю. Впервые за всю жизнь я чувствовала – я права. Я права как никогда, унося ноги подальше от этого дома. Больше никогда не увижу никого из тех, кто причинил мне так много боли. Никогда не увижу Быстрова. Никогда, потому что больше никогда не переступлю порога театра, в котором осталось так много моего. Жаль, но оно навсегда переплелось с тем, что принадлежит ЕМУ. А для него, для них, для театра и всего того мира я умерла. Я легко шла вперед, перепрыгивая через искрящиеся в теплом солнечном свете лужи.

– Будете брать? – спросил меня продавец в музыкальном магазине на Неглинной.

– Да, выписывайте, – улыбнулась я, поглаживая лаковые бока моей «болгарки». Продавец с пониманием кивнул. Не я, видать, первая ранним утром покупала гитару. Много нас таких бродит по миру, перекати-поле. Много нас, только не знала раньше, что я из них.

* * *

В Москве есть масса мест, где можно без проблем провести время, нежась на солнышке и перебирая аккорды. Я написала в дешевой простой тетрадке тексты нескольких любимых песен и аккорды к ним и теперь разучивала наизусть, сидя с гитарой на парковой траве. Цой, Никольский, Шевчук, Лоза. «Таганка» (за простоту игры, всего три аккорда), «Чайф», «Крематорий». «Безобразная Эльза» радовала меня невероятно – казалось, что я просто пою про себя саму. «Мусорный ветер»[2]. Пожалуй, все, для начала. Пока еще не кончились папочкины денежки, надо было набить руку и создать хоть некоторое подобие репертуара, чтобы было чего бряцать в московских переходах, когда станет нечего есть. Я уже видела таких ребят, когда шлялась по городу после школы. Чехол от гитары на пол, поешь, ни на кого не глядя, и все. Удовольствие и какие-никакие деньги.

Ночевала я на крыше одного дома на Измайловской. Я неплохо знала те места раньше, поэтому после некоторых поисков нашла открытый чердак. То есть замок на нем был, но являлся он чистой фикцией, так как дужка на двери прогнила. С третьего удара ботинком замок с дужки слетел, и дверь открылась. Не могу сказать, что подобные ночи отличаются комфортом, но я комфорта и не искала. Разломанные картонные коробки с местной помойки, все свитера, куртка. Сигареты, пиво. На моей крыше шахты лифтов и чердачные выступы образовывали некоторые закоулки, среди которых я и окопалась. Я лежала, курила и смотрела на звезды. Теплые летние ночи, бездонное и все понимающее небо, одиночество и спокойствие – все это было прекрасно.

Я совсем не вспоминала о доме. «Не ищите меня. Я не теряюсь, а ухожу. Навсегда. Элис». Эту записку из чистой любезности я оставила на столе в своей комнате, наверное, они ее нашли. В любом случае это их проблемы.

Иногда на крыше шел дождь, и тогда приходилось спать на чердаке. Он был грязным, вонючим. После подобных ночей я подолгу отмывалась водой из газировочных аппаратов. Один такой стоял в пяти минутах от моей крыши. В жару я ехала в Серебряный Бор и купалась. У меня было мыло, так что кое-как я стирала вещи и мыла голову. Слава богу, подобные жертвы от меня требовались недолго. В своей бродячей жизни я довольно быстро обросла знакомыми, у некоторых иногда можно было натурально помыться и постирать. Порой перепадала возможность и переночевать в человеческих условиях. При наличии гитары и голоса, позволяющего громко и не очень фальшиво петь, я не испытывала особого жизненного дискомфорта.

– Что такое осень? Это небо! Плачущее небо под ногами! – старательно выводила я, перекрикивая гитару, на которой еще не очень хорошо тренькала.

– Еще раз! – частенько подходили ко мне дяденьки потрепанной пьяненькой наружности и клали в чехол десятирублевки.

– На маленьком плоту, сквозь бури, дождь и грозы! Взяв только сны и грезы, я тихо уплыву! – заверяла я окружающих, и за это мне порой набрасывали денег на три-четыре дня сытости вперед. Я в основном профессионально реализовывалась в переходах на Китай-городе. Их там много, они длинные и ветвящиеся. Милиционеры ходили редко, и их всегда можно было заметить заранее. Впрочем, они не слишком доставали музыкантов. По принципу: что с них, с блаженных, взять. На второй день новой жизни я пришла на то место, где недавно толпа растерянных людей наблюдала, как меня увозят в грязной иномарке. Я долго сидела на парапете у входа в метро и смотрела на текущих мимо людей. Ничего, абсолютно ничего не говорило о том, насколько ужасным для меня оказалось это место. Но я часами сидела, не желая менять его. Именно в небольшом парке между двумя выходами из метро «Китай-город» я и учила свои песенки. И переходы Китай-города стали местом моей работы. Моего попрошайничества. Моей тусовки. С того дня я считала Китай-город местом, принадлежащим мне лично.

– Привет. Ты чего поешь такую пургу? – спросил как-то вечером щупленький субтильный паренек с некрасивым подвижным лицом.

– Могу еще «Таганку». Желаете? – работала я.

– «Таганку» совсем не хочу, – испугался он. – Пива хочешь?

– Давай, – не запротивилась я. – И сигаретку, если ты добренький.

– Держи. Ты хоть кто?

– Элис. А тебе чего? – полюбопытствовала я.

– Поешь хорошо. Правда, всякую муть, но красиво. Я тоже музыкант.

– Да что ты? – потеплела я. Паренек-то свой.

– Я Крыс, – вздохнул он. А что, есть что-то справедливое в кличках. Они больше отражают суть человека. Паренек и вправду был похож на крыса. Беленький, практически белесый, как альбинос. С темными глазами и тоненькими губами. Было в нем что-то жалкое, что-то такое же жалкое, как и во мне.

– Я Элис, – повторила я. – Ты на чем играешь?

– На бас-гитаре. Но только не эту попсу.

– А что?

– Летова. «Наутилус». «Комитет охраны тепла». Мало ли. И свое играю с ребятами. У нас точка в МАДИ.

– Ух ты. А можно посмотреть? – заинтересовалась я.

– Да легко. Я туда еду. Хочешь со мной? Скажем, что ты можешь бэк-вокалом пойти.

– Еще бы, – подтвердила я. За месяц пения в переходе я глотку разработала так, что могла не только бэк-, но и просто вокалом пойти. Голос и вправду оказался хорош, что меня очень радовало.

– Траву курить будешь? – вдруг спросил Крыс. Я растерялась. Никто еще не предлагал мне траву.

– Почему нет? – выпалила я. В конце концов, я отребье или нет. Мне теперь все можно.

– Тут около памятника на верхнем выходе наша тусовка. Пошли, перекумаримся, – скомандовал он. Оказалось, действительно, около верхнего перехода Китай-города тусовалась некоторая компания молодых людей, скажем так, моего круга. При моей способности легко и просто встраиваться в любую компанию я быстро перезнакомилась со всеми. Крыс, Тимка, Рок, Барышня, Маленький, Ястреб, Половец, Ширик, Длинный, Котенок (девочка), Марта, Линн, Серый, Перевал. И я – Элис.

Так прошло это лето. Лето – хорошее время. Время, когда не надо решать вопрос с ночевкой. Время, когда я болталась между разными пустыми флетами, подвальной комнаткой МАДИ, где мы с Крысом, Тимкой и Мартой делали вид, что репетируем, а сами в основном пили, курили и «просто» курили. Иногда трахались. Я с Тимкой, а Марта со всеми подряд. Системная женщина, она уважала кислоту, «марь иванну» и парней с тем и другим. Я не очень стремилась переспать со всем светом. Я и от Тимки бы воздержалась, но так получилось.

В середине июня мы все были приглашены к Крысу домой на день рождения. Он жил в Царицыне. Желтенькая кирпичная пятиэтажка, маленькая двухкомнатная квартира из тех, где вторая комната является естественным продолжением первой. А к этому всему еще и твердое обещание предков точно и железно не вернуться домой все выходные. Началось все чинно.

Дзинь-дзинь! – звонили мы в дверь, а Крыс радушно нас принимал:

– Проходите, гости дорогие. Располагайтесь.

– А что наливают? – балагурил Тимка.

– Аперитив – клюковка, – щебетала Барышня.

– Заигрываешь? – улыбался он.

– И все идет по плану! – завывал хор.

– Выпьешь? – спросил Крыс.

– Боюсь перебрать прямо с самого начала, – пожаловалась я, но от рюмки не отказалась. Компания подобралась – мама не горюй. Просто шампунь и кондиционер в одном флаконе. Крысовы друзья с Китай-города (включая меня) тесно переплелись с его же школьно-институтскими (из МАДИ) друзьями. Мы были одного возраста, одного уровня развития, но смотрели друг на друга, как инопланетяне.

– Привет, я Паша. А ты?

– Я Линн.

– Кто?

– Линн. С двумя «эн». Как у Брэдбери.

– А... – тянул студент и шарахался от нашей Линн, невысокой девчушки в подранных джинсах и с фенечками по всему периметру.

– Э... Вас как? Э-э-э...

– Элис.

– Алиса?

– Ни в коем разе. Элис!

– А... – Так, буквально через пару часов употребив весь имевшийся аперитив, мы разделились на две неравномерные кучки. Наши, переходные, локализировались на шестиметровой кухне, а золотая молодежь, сильно поредев, осела на табуретках вокруг оскудевшего праздничного стола. Мы же расселись на полу, достали все имеющиеся запасы водки, пива и анаши и принялись поочередно употреблять все это, чередуя один допинг другим.

– Как тебе эта шмаль?

– Чудно. Просто какой-то особый вкус.

– Какая палитра! – стебались мы, наблюдая, как последние остатки приличных деток исчезают за дверью, рассыпаясь в объяснениях и извинениях.

– Не обессудьте, водочки употребить. Обидите!

– Ну что вы, что вы. Как можно-с. Только разве с вами на брудершафт.

– И пивком залакируйте!

– Всенепременно!

Наконец за последним не нашим закрылась дверь, и праздник потек своим чередом.

– Ты понимаешь, что у Янки Дягилевой[3] не было ни одного шанса? – вопрошала я, требуя ответа не то у Перевала, не то у Господа Бога. Мы уже приняли слишком много, чтобы помнить повод. Всех нас объединяла музыка, подвалы, переходы и неприятие общества. А Янка Дягилева, невесть как утопшая звезда андеграунда, была для нас и кумиром, и эталоном. Егор Летов и Янка Дягилева forever[4].

– Что ты имеешь в виду? – пьяно кивал Тимка и тянул руки за сигаретами.

– А то! С ее душой, она и не могла бы выжить.

– Без варианта, – согласился он.

– Она и такие, как она, умирают молодыми.

– Таких больше нет.

– Я не об этом. Она была честной. Честной до жути. И раздала себя по частям. И поэтому она и ушла.

– А мне кажется, ей помогли. Как-то странно она утонула.

– Она была ангел! Я хотела бы прожить жизнь так, как она! И уйти так же! Молодой! Просто сгореть! – чуть не кричала я.

– Тише, Элис. Что с тобой? – подошел Крыс.

– Дайте гитару.

– Дайте ей гитару.

Мне дали мою «болгарку». Дальнейшее я помню с трудом, так как много пела, пила и курила. Из пьяной депрессии меня быстро вывели, мы хором спели:

Ах, куда подевался Кондратий?

Минуту назад ведь он был с нами.

В черном кафтане, в розовых джинсах,

С белым кайфом в кармане.

После чего все весело упились до бесчувствия. Утро встретило нас небывалой картиной. Мы с Тимкой и Крысом, а также с кем-то еще, от кого я видела только ноги и куски торса, лежали вповалку в дальней, маленькой комнате.

– Пить... – прошептал Тимка. Его ладонь поразительно вольготно лежала на моей груди

– Не пойду, – категорически отказалась я.

– А-а-а... – ответил он, но стонать я и сама могла не хуже.

– Пить... – присоединился к нам Крыс.

– Кто-то должен стать героем, – сказала я через четверть часа.

– И это буду не я, – отрезал Тимка.

Героический Ярик, вынырнувший из недр дивана (до этого от него были видны только руки и немного спины), произнес:

– Заткнитесь, нелюди. Сейчас я встану и принесу чайник.

– Круто, – хором восхитились мы. Через долгие, томительные десять минут, когда мы уже совсем было решили, что Ярик погиб где-то в пути, сраженный похмельем, он вошел и остановился на пороге.

– Не ходите туда! – сделав страшные глаза, произнес он. – Особенно ты, Крыс.

– Почему? – не поняли мы.

– Ну, это все-таки твоя квартира. Была.

После этой эпитафии мы резвенько вскочили и понеслись в комнату. И онемели. В квартире наступила зима. Выпал снег.

– Элис, – простонал Тимка, – откуда тут снег? У нас зима?

– Нет, – выдавила я и оглянулась на Крыса.

– Не холодно, – прошептал он и прикоснулся к снегу. Я очарованно смотрела на побелевшие и как-то похорошевшие от этого шкафы и ковер. Снег был даже на столе. Он осыпал горы бутылок, припорошил засохшие бутерброды.

– Это мука, – выдавил из себя Крыс, побледнев. – Везде.

– А на кухне, на полу – тесто. Кто-то взбил его на полу! – крикнул веселый Ярик и припал к чайнику. На родительской кровати вповалку спали припорошенные мукой остальные участники бездника, числом рук и ног около десяти. Все они оказались заметены равномерно, так что нельзя было выяснить, кто именно устроил такое бесчинство.

– Уже два часа дня, – вдруг остекленел Крыс, увидев часы на стене.

Я сорвалась с места и побежала за веником.

– Сметай муку в пакет.

– А как с диваном быть? На народе муки полно.

– Подметай по ним! – бесился Крыс, рисуя себе картины возвращения предков в это снежное безмолвие.

– Пошли вон! – вытолкал он из туалета пару не пойми кого.

– Кто это был? – спросила я.

– Не знаю. Наверно, позже прибились.

– Проверь ценности, – посоветовал Тимка.

– Да брось. Они никакие.

– Унитаз сломали! – вдруг прослезился Крыс. – Этого мы не уберем точно.

– Что тут произошло? – в туалет пролезла мятая морда Перевала.

– Перевал, это что? – грозно вопрошал Крыс.

– Это? – оглянулся тот вокруг.

– Да!

– А... Котенок Серому не давала, дразнилась. Он ее мукой закидал, – проявил недюжинную осведомленность Перевал.

– И че, дала? – спросил заинтересовавшийся Тимка.

– Хрен разберет. Может, и дала.

– Выметайтесь все, – бился в истерике Крыс, – только пусть Барышня останется и Линн. Убирать помогут.

– Не вопрос, – согласились мы. А чего напрашиваться на неприятности. Мы с Тимкой поехали к нему домой. Он не мог забыть ощущения руки на моей груди. Видимо, решил повторить.

– Тебе есть где ночевать?

– Нет, – решила я дать ему новый шанс.

– Тогда я могу тебя вписать у себя на пару дней, если хочешь.

– Давай.

И мы поехали. Пара дней у красивого парня в хорошей квартире недалеко от Китай-города. Пара дней на крыше. Пара дней на портике галер около Красной площади[5]. Такая жизнь по мне. Надо сказать, что это лето оказалось для меня вполне прекрасным. Я почти не вспоминала театр – единственное, чего мне было жаль. Свобода имела привкус грязи и похмелья, но в остальном мне все нравилось. Я пела, бегала от милиции, расширяла свои познания в области психотропных средств. Иногда затевала романы, редко длившиеся больше недели, и все было неплохо, пока не начало холодать по ночам. Однажды в сентябре, когда на крыше стало жуть как холодно, я напилась водки только ради сугреву.

«Нет, так я сопьюсь», – подумала я. Янка Дягилева погибла молодой, но вовсе не была спившимся бомжем. Я тоже хочу ярко гореть, а не тускло квасить. Поэтому я потратила некоторое время на поиск зимовки.

– Знаешь, в паре остановок от Белорусского вокзала живет один правильный кадр. Данила зовут. У него свой флэт. Если доболтаешься, даст перебиться, – посоветовал мне один залетный кислотник из Питера.

– А как мне с ним объясниться? – спросила я.

– Скажи, что ты системная. Тебе нужно только на ночь вписаться. Предложи что-нибудь.

– Что?

– Еду, помощь. Уборку. Или травы ему привези.

– И пустит?

– Наверняка. Ты тихая приятная мадам, отчего не пустить. Не пропадать же тебе зимой, в самом деле. Ты ж из наших.

– Из наших? – переспросила я, а на сердце у меня потеплело. Вот она я, одетая в изрисованные и рваные джинсы, с гитарой и сигаретой в зубах. Ничего приличного, одно непотребство. Но есть кто-то, кто говорит – ты из наших, Элис. Вот тебе адрес. Живи, там тебя примут.

Так я поехала на платформу Тестовскую, к Даниле. И прожила у него до конца октября. До той поры, пока к нему из Питера не приехал его старый знакомый. Известный в определенных кругах деятель, загадочный и отвязный. Лекс.

Глава 2

Вертеп как место тепла

Не так часто можно встретить квартиры, в которых нет дополнительных обстоятельств. Имеются в виду мамаши, папаши, тетки, свекры, сватья, братья или еще какая-нибудь нечисть. Те, кто однозначно не позволит обитать там куче непонятного, странного вида народу. Всячески воспрепятствует подобного вида гостям. Соответственно, такие хатки – большая редкость. И еще, хозяин так называемой системной квартиры должен быть человеком терпимым, неприхотливым в быту и нетребовательным к тем, кто забредет в его жилье, получив адрес и что-то типа паролей у тех, кто когда-то сам ночевал или знал того, кто когда-то сам ночевал, или слышал, что там ночевал кто-то, когда-то, и предполагает, что там можно переночевать до сих пор. Хозяин системной квартиры вовсе не обязан пускать к себе всех, кто только заявится, однако бывают случаи, когда он никак не сможет воспрепятствовать их вселению. Cкажем, из Новгорода ночью, на собаках или автостопом до Москвы приплетаются усталые бородатые люди с рюкзаками, полными шмоток и шмали. Они еле дотаскивают себя до двери и видят ее запертой, а из системной квартиры не доносится ни звука. Вполне возможно, хозяин просто спит. А может, он в это время сам добирается автостопом до Новгорода, чтобы навестить этих самых (или других) людей. Но что же делать тем, кто уже дошел и очень хочет выспаться и сбросить эти набитые незаконным товаром рюкзаки? Ответ прост и очевиден – они выбивают дверь, стараясь ее не повредить сильно, затем отдыхают и ложатся спать. Это если они трезвые. Достаточно редкий случай. В других случаях они выбивают дверь, не думая о том, чтобы она по возможности осталась цела. Зачем? Поэтому хозяину системной квартиры однозначно следует обладать долготерпением и некоторым философским взглядом на жизнь. Он должен понимать, что вход в систему стоит рубль, а вот выход – нескольких сотен баксов и кучи проблем. Если единожды он распахнул свои двери для антисоциальных гостей со всех концов света, то закрыть их просто так не получится. Долгие годы вереницы гостей разной степени адекватности будут теребить его покой, то выбивая двери, то влезая в окна, то посреди ночи разрывая звоном и стуком барабанные перепонки и будя всех соседей. Еще хозяину не должны быть присущи алчность и стремление к комфорту, так как любые предметы роскоши – такие, как диван, коврик, ваза или радиоприемник, у него наверняка сопрут. Не по злобе душевной, а исключительно из-за крайних жизненных обстоятельств. Потому только, что людей в этих самых крайних жизненных обстоятельствах там обретается по три на дню минимум. Любовь к порядку, чистоте, уюту, равно как и тяга к уединению, одиночеству не приветствуются, так как создают посетителям системной квартиры дополнительные проблемы. Единственное, что исключительно одобряется всеми, – так это тяга к уходу в параллельную реальность. Возможностей и ресурсов для ежедневного перехода хозяину системной площади создадут массу. Поощряется также полигамная наркоориентация. То есть, чтобы хозяин с одинаковым энтузиазмом приветствовал и траву любого пошиба (гашиш, шишки, анаша, ганжубас, «марь иванна» и т.д.), и кислоту как питерского (ПиСиПи), так и любого другого разлива, и эфедриновые стимуляторы типа винта, перветина и прочих отбивающихся на бензине, сложно варящихся с использованием фосфора, йода и соляной кислоты допингов. Ну и чтобы эйфоричных производных мака тоже не избегал. Героин, опий, маковая солома, молоко, смола, черняшка. В идеале хозяин флэта не должен быть слишком уж адекватным. Вполне сойдет и полусумасшедший от постоянного приема допингов, нездорового вида призрак. Но это – хозяин системной квартиры в идеале. На практике, конечно, не все так красиво и прекрасно. Когда я впервые села в электричку на Белорусском вокзале и под песенку Цоя «Электричка везет меня туда, туда, куда я не хочу» приехала на платформу под смешным названием «Тестовская», то была совершенно не готова к зрелищу, ожидающему меня. Интересное дело, я ехала всего пятнадцать минут – и как-то умудрилась попасть в глухую деревню или поселок. Выходишь из электрички, перебираешься на противоположную сторону и идешь по селу. На лавочках в драных тапках загорают мужики пьяно-расслабленного содержания. Из распахнутых окон щербатых стареньких пятиэтажек разлапистые бабы в цветастых халатах орут:

– Сенька, гад! Быстро домой! Пьянь.

В глубине дворов виднеется облупленный стол, на котором группа товарищей напряженно режется в домино. Слышны возгласы:

– Рыба! Рыбочка, мать твою!

Пивной ларек визуально отцентровывает этот пятачок, словно являя собой столицу маленькой пивной республики. Правда, термин «Пивная республика Тестовская» я узнала позже – так именовал этот район сам Данила Тестовский. А в тот ясный и теплый сентябрьский денек я шла и не могла понять, почему же тут так тихо и безмятежно. Может, из-за отсутствия даже намека на дорожное движение, так как Тестовская была отграничена от суетливого московского пространства практически со всех сторон. Железная дорога с одной стороны, Москва-река – с другой, заборы промзоны и трамвайное депо с третьей и, наконец, заброшенная ветка железной дороги с четвертой. Нет, дороги под автомобили там, конечно, имелись, как и в деревнях, я думаю. Просто по ним ездили только те редкие местные мужики, которым было куда ездить и на чем. А поскольку решающее мужское большинство Пивной республики не работало или работало на этом самом трамвайном депо и в промзонах, то в квартале стояла тишина. Если бы там прошлась по улице лошадь или, скажем, корова, я бы ничуть не удивилась. И главное, ритм жизни был совершенно не московским. Люди никуда не спешили, ни к чему особенному не стремились. Жили, играли в домино, варили борщи и пили пиво. А ведь между тем это был практически центр Москвы. Географически, так сказать.

Когда я немного освоилась у Данилы, он повел меня гулять по району. Мы забрались по откосу к старой ветке железки. Там стояли ржавые вагоны, пустые и манящие. Когда я по ним бежала, они каждый мой шаг озвучивали гулкими железными завываниями. Мы пошли по путям, заросшим травой, и вышли на старый заброшенный мост. Москва-река плескалась далеко внизу, сквозь ограждения виднелись ее волны. Было страшно и захватывающе, а когда мы перебрались-таки на другой берег, то я обнаружила, что стою на Кутузовском проспекте, вокруг несутся невесть куда страшные черные тонированные машины. По тротуарам бегут, опустив глаза, измученные люди с лицами серого цвета. Я в Москве. Долго еще меня потрясал этот переход от тишины и покоя деревни к суете столицы.

Но это все было потом, а в тот день я подошла к облупленной кирпичной пятиэтажке, поднялась на третий этаж и позвонила. Я сразу же поняла, в какую мне квартиру. Она не нуждалась в дополнительных опознавательных признаках типа номера. Изломанная, с дыркой вместо звонка, запертая, по-видимому, изнутри на щеколду или еще на что-то непонятное, расписанная шедеврами человеческой мысли и творческого порыва. Изнутри был слышен приглушенный разговор. Значит, кто-то там есть, слава богу.

– Привет! – улыбнулась я темному пятну с длинными волосами.

– Ты кто? – спросило оно.

– Я Элис. Ты меня не знаешь. Я от...

– Мне параллельно. Чего надо?

– Ты Данила?

– Допустим. И что?

Я испугалась. Он не был настроен благодушно, а я уже собралась ночевать в приличных условиях.

– Ничего. Вроде ты можешь выручить человека на пару дней.

– Могу, – неожиданно легко кивнул он и распахнул дверь, давая мне пройти. Конечно, по поводу приличных условий я сильно ошиблась. Легкий шок и реальное желание убежать вдаль. Но поскольку бежать некуда – я прошла внутрь и присела. На пол, так как больше было не на что.

– И что ты, Элис, хочешь сказать?

– Мне негде жить, – честно призналась я. Хотя уверенность в том, что я смогу жить тут, таяла на глазах. Однокомнатная квартира, где с комфортом расположилось где-то пятнадцать человек, была меблирована одним диваном, на котором поместилось около пяти-шести из них. По книжным полкам ползали тараканы, на обоях запечатлелись разномастные художественные произведения в стиле творчества Дали, этюды из серии «Пауки, шприцы и небеса», надписи разного размера (от простых записей шариковой ручкой до серьезных наскальных стихов, где каждая буква размером с книгу).

«Меня тянет к луне» – маленькая заметка на стене около входа. Рядом автор попытался изобразить свой полет к луне. Стиль – граффити с использованием элементов сюрреализма. «Всего отрадней прыгнуть из окна, отринув тьму...» Романтично. Исполнено в цвете, буквы переплетены между собой наподобие арабской вязи. Старательно рисовали, явно долго. Эти характерно красивые заметки я нашла и в туалете, и около балкона. Их автор явно бывал у Данилы неоднократно. Интересно, кто написал это. Думаю, нам есть о чем поговорить. «У меня болят вены» – тоненький росчерк, то ли ручкой, то ли карандашом. Реальный крик души. Рядом, по-моему, можно даже идентифицировать капли крови.

И крупным планом прямо над диваном нанесено чье-то сильное переживание. Черная тушь стекает с краев букв, ряды неровные, ломаные. Восклицательные знаки отражают яростный порыв души.

Проснулся – а в ванне

Блюет чувак голый!

Вокруг одни глюки!

Во всех углах – мыши!

Вот такой белый стих. Ни рифмы, ни смысла. Там было много чего еще, того, что я рассматривала в те дни и недели, которые провела в доме Данилы. Но в первый день я просто сидела на полу среди кучи людей и понимала, что здесь я – своя.

– Курить будешь? – спросил меня кто-то бородатый.

– Конечно, – кивнула я.

– Держи. Тебе лет сколько?

– Семнадцать.

– Пожрать у тебя ничего нет? – спросил меня длинноволосый Данила. При свете дня он смотрелся не так пугающе, как в темноте коридора. Хотя... Ему было лет двадцать пять на вид. Вполне взрослый чувак. Длинные волосы выглядели так, словно последний раз их мыли в прошлом году. Бледный цвет лица пугающе дополнялся нездоровыми кругами под глазами. Он был худощав, гнулся во все стороны, как кукла из резины. Неестественно долго мог сидеть в позе лотоса, переплетя ноги так, как мне никогда бы не удалось.

– ПОЖРАТЬ? – переспросил он, трясанув меня за плечо.

Я дернулась и открыла рюкзак. Оттуда достала тушенку, макароны и хлеб.

– Другое дело, – довольный Данила оглядел провизию. – Готовь.

– Я?

– А кто? У нас самообслуживание.

Я пошла на кухню – маленькое шестиметровое помещение с тараканами, уже не боящимися света дня. Из крана все время текла струйка горячей воды, отчего было жарко и влажно. Горела конфорка, газовый синий цветок. В двух шкафчиках я нашла две алюминиевые кастрюли, алюминиевые ложки, явно украденные из какой-то столовой, сковородку возрастом старше меня и несколько кружек без ручек. На этом все. Я поставила вариться макароны, перемешала их с тушенкой. Наломала хлеб.

– Народ, пошли есть! – скомандовал Данила.

Орава из пятнадцати человек налетела на кастрюлю и смела ее в секунду. Слава богу, я напробовалась, пока готовила, так как в конкурсе на самую быструю ложку заняла последнее место. Пятнадцать голодных ртов на одну мою несчастную банку явно не насытились, и был собран круг.

– У кого есть деньги? – спросил Даня.

– У меня, – сказала я и отдала все те рубли, что еще оставались. Их оказалось мало, но не время было жадничать. Я напою в переходе еще. Должна же быть от меня хоть какая-то польза.

– Тогда я добавлю еще десятку Мышки, и хватит на овсянку и пачку сахара.

– Отличный вариант, – согласилось общество, и где-то через час мы употребили варенную на воде овсянку с сахаром. Было неплохо, а уж после того как мы распили чаю и принялись беседовать о смысле творчества регги-чернушного коллектива «Комитет охраны тепла» (сокращенно – о КОТе), стало хорошо совсем. Я развалилась на каких-то тряпках в углу и отключилась.

Уже через неделю меня совершенно не напрягали условия жизни. Лишь бы вокруг были люди хорошие. Наркоту тут варили редко, но мне не давали. Как-то не было принято подсаживать молодняк на иглу. А сама я не нарывалась еще. Я не собиралась беречься, просто знала – ничего от меня не уйдет. Всему свое время. А в основном коллектив нашей тусовочной квартиры с сорванными кранами и никогда не работающим унитазом пел под гитары, курил траву и (изредка) искал денег на еду. На пачку овса, на макароны. Иногда – на сгущенку и хлеб. Потребности у всех были нулевые, амбиции тоже. Спокойно жить, спать, есть, курить. Иногда колоться. Ждать событий. События происходили. Иногда хорошие. Например, когда приезжал Белый из Питера и привозил всем грибов – пселоциббинов. Иногда плохие – Данилу опять избили местные менты. Так, для острастки и от скуки. Бывало, что хозяина начинал раздражать колхоз, который обитал в его жилище, и тогда он выбрасывал на улицу всех неугодных. Меня эта участь миновала пока, так как я жила тихо, приносила еду и убирала мусор. Даже однажды намазала стены карандашом от тараканов с нежнейшим названием «Машенька». Но тараканов истребить было нельзя. Скорее это они могли победить нас. И на самом деле они были истинными хозяевами дома. Мне долго пришлось привыкать к тому, что ночью они по мне вольготно ползают, а утром приходится их с себя сгонять чуть ли не матюгами. Но ничего, привыкла. Как и к тому, что либо ты спишь на диване, но впятером, либо на полу, но одна. Но на полу. Холодном и жестком. А в остальном все было неплохо. Неплохо для той, которая не хочет жить. Которая умерла. Как выяснилось, не так уж нас и мало, умерших. И среди нас даже много людей интересных. Людей, видящих свое будущее в определенном свете. «Выхода нет» – надпись на стене и наш своеобразный девиз. А еще нас часто посещала ЛЮБОВЬ. Сначала – людей вокруг меня, тогда я окончательно переселялась на пол и иногда слушала, как с дивана раздавалось определенное пыхтение и придыхание.

– Вы уже закончили? Я спать хочу, – бухтел Даня, но терпел. Любовь он считал чувством правильным и достойным уважения. Он радовался, когда пришедшие порознь люди в его доме понимали, что вместе им лучше, чем порознь. Когда-то и у него была девушка. Давно.

Через пару недель моего тихого и ненапряжного обитания в доме Тестовского мы с ним сильно сблизились. Не в том смысле, чтобы я стала чем-то вроде герлфренд. Ни в коем разе. Он не был в моем вкусе, так же как и я не была в его. В этом вопросе мы нашли полное понимание. И когда окончательно выяснили, что порывы души не будут никем восприняты в качестве закодированного признания в любви и приглашения в кровать, вернее, на диван с тараканами, оба расслабились и сочли возможным пообщаться поближе.

– Элис, скажи, зачем ты, маленькая московская девочка без проблем, живешь здесь, у меня?

– Я просто не могу видеть свою родню.

– Это понятно. Я встречал таких не раз. Но ты не слишком-то похожа на них. Избалованные дети, желающие угоститься свободой. Они улетают к родным гнездам, лишь только повеет ледяным северным ветром. Или их бросит парень.

– Это не про меня, – улыбалась я, наливая ему чай. Единственным местом, где можно поговорить, была кухня. Пусть в пару и влаге, но наедине.

– Я знаю. Вот и спрашиваю. Почему ты здесь, а не дома? Ведь тебя же не бросал парень.

– Не бросал. У меня не было никого, кого я в принципе могла бы назвать своим парнем. Не знаю, почему я здесь.

– А если бы тебе не дали мой адрес? Ты так и жила бы на крыше?

– Переселилась бы на вокзал. Чего пристал? – отмахивалась я.

– Странная ты. Непонятно, чего хочешь.

– Ага, а с тобой все понятно. «Всего приятней прыгнуть из окна, отринув тьму...» Однажды такое случится и со мной. Тогда все будет кончено, а пока смысл моей жизни заключен в том, чтобы сделать тебе чаю. Это правда.

– Ты молода. Семнадцать лет. Уже хочешь в окно?

– А ты не хочешь?

– Нет. Зачем? Когда-то я так и так помру. А пока можно еще поколбаситься.

– А что случилось с тобой?

– В каком смысле? – не понял Данька. – Ничего не случилось. Сижу вот, примус починяю.

– Ты мог бы, как мой братец, трахать баб. Зашибать свой трудовой кусок и мечтать о покупке стереосистемы.

– И что?

– И мог бы считать всех нас отребьем и отбросами общества. А между тем мы все тут сидим, я делаю тебе чай. Вечером сюда могут приехать менты и посадить тебя за содержание притона. Зачем тебе это?

– Я не боюсь замкнутых пространств, – произнес он и принялся молча пить чай. Мы пили его долго, я смотрела на него, он смотрел в окно. Не имелось ответов на наши вопросы, были только сами вопросы и то, как мы живем, умудряемся жить, без ответов на них.

– Я мог бы быть, конечно, но мне кажется, что ты ошибаешься. Мы – то, что мы есть.

– Просто интересно, почему. Я знаю, почему я. Хотя, может, и не знаю. Может, я просто физически не могу вынести рядом с собой всю эту бесчувственную массу людей, которая всегда только и делает, что смотрит. Смотрит, смотрит... Как отъезжает машина, как умирает человек. Как мои родители из недели в неделю твердят, что я просто сошла с ума, в то время как они сами взбесились. Но вот понять, почему ты, я совершенно не могу.

– Я? – задумался Данила.

– Ты.

– Мне двадцать восемь лет.

– Сколько? – немного удивилась я.

– Именно. Но когда-то я жил с родителями. Я был неплохим сыном, немного романтичным, немного мечтательным, не больше. Любил маму, ездил в гости к теткам, ел пироги. Я и сейчас ем.

– И что? Что из этого? При чем здесь пироги? – теребила я. Зачем мы говорили об этом? Не знаю, может, в каждом из нас жила неведомая нам самим боль, которую мы все время искали и не находили? Наверно...

– Ничего. Однажды мама погибла. Уже после того, как от нас ушел папа. Хорошо, что я уже был большой.

– Жертва развода?! – рассмеялась я и откинулась на стуле.

– Ха-ха. Я не претендую на оригинальность. Я никчемный бессмысленный аморальный тип, и если ты спрашиваешь, почему я не стал великим, – то это не ко мне. Я по-любому не стал бы никем. Но суть течения жизни такова, что всегда происходит только то, что происходит. Хорошо ли, плохо ли? Хрен его знает. Вот ты пишешь песни. Их никто не слушает, но ты упорно продолжаешь их писать. Я же вижу, как ты тренькаешь по ночам на гитаре. Зачем?

– Ни за чем. Просто пишу.

– А у меня просто погибла мама. Мне сказали, что я должен мужественно перенести утрату, что рано или поздно это происходит со всеми. Я не мог понять, что может быть нормального в смерти моей матери. Но все говорили, что пройдет время, и я приду в себя. А потом меня посадили в поезд и отправили в армию. И там долго и со знанием дела делали из меня настоящего мужчину.

– Армия. Я никогда не задумывалась о ней. Мой брат тоже был в армии. Такой скотиной вернулся.

– А это неизбежно. Там ты либо учишься выживать в мире свиней, где любой урод может тебя оскорбить, избить или вообще убить, только потому, что у него на плече болтается на пару медных лычек больше. Либо...

– И что? – слушала я, раскрыв рот. Вот что происходило с другими. Оказывается, на свете есть не только моя история. И другие тоже несут в себе свою историю.

– Ничего. Я убежал. Недалеко. Поймали к вечеру. Держали в карцере, кормили дерьмом, били. Но больше всего достали полосканием мозгов. Через две недели я снова убежал.

– Поймали? – ахнула я.

– А как же. Через три дня, в лесу. Но в часть не вернули, отправили в дурдом. А там кормили таблетками и делали уколы до тех пор, пока не вынесли диагноз – нервный стресс на почве службы. Хронические расстройства психики.

– Круто.

– А то! В армию меня больше не приглашали, поставили на учет в психдиспансер и отпустили на волю.

– И что?

– А то, что в дурдоме я сильно задружил с соседями по палате. Реальных психов у нас был один из десяти. А остальные, ты не поверишь, на мой взгляд, совершенно нормальные люди. И мы с ними там чудно жили. Режим, питание, разговоры. Прокопан, ноотропил и пармидол на халяву. Я и сейчас при случае от хороших колес не откажусь.

– Круто.

– Я вышел и приехал сюда. Потом из дурки вернулся мой кореш и пожил у меня. Потом еще несколько корешей. И в один прекрасный день ко мне приехала некая Элис и спросила: «Можно у тебя переночевать, Даня?»

– И ты? – улыбнулась я.

– И я сказал себе, что у нее явно много проблем, раз она ко мне пришла. Значит, надо пустить.

– Отлично. То есть армия.

– Это ты как хочешь назови, – философски пожал плечами Даня, потянулся и встал. – Ну что, эта Мышка там дотрахалась или нет?

– Погляжу, – кивнула я и пошла в комнату.

Так мы и жили. С утра или днем, смотря как проснемся, я занималась уборкой и готовкой. В рамках имеющихся у нас средств и провизии, конечно. Людей было то много, то мало. Случалось даже и такое, что мы с Даней несколько раз ночевали одни. Я тогда старалась устроить все поуютней, приготовить еды. Я делала все, чтобы ему не пришло в голову выгнать меня. Начинался ноябрь, на улицах и днем было холодно, а о ночи я и думать боялась. Даже в переходах становилось все хуже. Я чувствовала, как воздушные потоки разделились на противоположные части и с периодичностью дули на меня. То это был теплый, пахнущий машинным маслом и железом воздух из вентиляторов метрополитена, то резкие ледяные порывы ветра, летящего по ступеням с улицы. От него коченели пальцы. Люди почти не останавливались, чтобы послушать меня. Не заказывали песенок, не бросали крупные бумажки в чехол от гитары. Чтобы хоть как-то взбодриться, я брала с собой бутылку чего-нибудь горячительного, обычно водки, а в лучшие дни – бутылку какого-то ликера. Недорогого, но зато сладкого и легко пьющегося. На прилавках было полно таких штук, от абрикосового пойла до кокосового деликатеса под названием «Малибу». На такие я, конечно, только заглядывалась. Родители и все мое прошлое существование отходили в небытие, а та жизнь, что я вела, меня устраивала. Спокойно, ничего не нужно, никаких потрясений. Жить на самом дне было не очень комфортно, но совершенно ровно и гладко.

Иногда, когда к Дане привозили колепсол или кетамин, мы сидели, обколотые, на скамейках Александровского сада, неподвижно глядя перед собой. Кетамин не считался в наших кругах тяжелым наркотиком. Это был препарат анестезии для беременных женщин или для животных, но это в больших дозах и по вене. А если делать, как мы, то есть колоть в мышцу половинную дозу, то через полчаса мир преображался, искажался, и восприятие на несколько часов изменялось. Как будто какой-то шутник останавливал время и принимался баловаться, растягивая или сужая пространство, как в кривом зеркале. Трава и кетамин, переходы, алкоголь и изредка сгущенка. В моей жизни не было понятия «вчера» и «завтра». Когда-нибудь мы все умрем. И тогда посмотрим, кто и в чем был неправ. А пока... Пока, слава богу, есть на свете Данила Тестовский, и мне, скорее всего, удастся пережить эту зиму.

Глава 3

Вершитель судеб

Он появился в середине ноября. Не могу сказать, что я сильно обрадовалась ему. Скорее приняла это как данность. Он появился, а у меня внутри вдруг надломилась стена изо льда, которую я возвела с того времени, что умерла. Оказалось, лед – не такой уж хороший строительный материал. В один прекрасный день он может растаять и стечь грязным потоком, оставив охраняемый объект беззащитным. Мое сердце.

– Привет. Ты кто?

– Я Элис, – ответила я невысокому, плотно сбитому пареньку с привлекательным лицом. Джинсы, ботинки типа моих, огромные, драные, на шнурках. Мешковатый свитер. За плечами болтаются потертый рюкзак и гитара. Что-то в этом парне было такое, что я сразу и окончательно признала в нем своего. И не просто своего, а того, кто свой именно по отношению ко мне, лично ко мне. Гитарист, красивое лицо, красивое в основном из-за глубоких, нежно-голубого оттенка глаз. Даже несколько иконописных. Какой-то мужской ореол, притягательный, уже почти мною забытый. Он был из тех, кому сразу, с первой минуты мне бы захотелось понравиться. Сам же он явно плевал на то, нравится он или нет.

– Ага. А где Данила?

– Данила гуляет. У него променад.

– Ну конечно. Старый перец продолжает наслаждаться жизнью. Не работает?

– Ну что вы? Как можно? – улыбнулась я. Данила на работе – это и в самом деле было бы извращение.

– Действительно.

– А вы кто? – спросила я наконец. Он стоял в прихожей, с рюкзаком и с гитарой на плече. Странник. Вольный, как ветер, неуловимый, как ветер. Все эти эпитеты я начала использовать позже, когда уже знала его. Тогда я уже могла бы сказать про него – жестокий, как ураган. А пока... Пока он стоял передо мной совершенно незнакомый.

– Лекс. Не слышала?

– Нет. А что, могла? Вы так известны?

– Можно на «ты», – скривил он рот. Видать, его покоробило мое обращение.

– Спасибочки. Ты по какому вопросу? – я наседала, так как уже чувствовала здесь себя чуть ли не хозяйкой. Мы с Даней только что избавились от делегации кислотников из Питера – и вот снова гонец.

– Я по вопросу общения с Данилой. Только не говори, что ты тут теперь распоряжаешься. Это, кажется, все еще Тестовская? – обозлился он, сбросил гитару, снял ботинки и завалился на диван. И через пару мгновений захрапел. Я отползла на кухню и опасливо прислушивалась к храпу этого Лекса.

– Элис, ты кого пустила? – спросил Даня, уставившись на калачик под одеялом. Променад его освежал и бодрил. Он стоял в прихожей, порозовевший, и от него веяло осенью.

– Это Лекс. Наглый. Ввалился и улегся спать. Трезвый, – оправдывалась я.

– Лекс, – вдруг заулыбался Даня. – Ну конечно. Кто же еще может так нагло занять весь диван и храпеть. А ну вставай, подлец. Ты откуда?

– Отвянь, Данька. Я спать хочу, – пробормотал гость и еще плотнее упаковался под одеялом. Самое удивительное, что Данька как шелковый ушел на кухню и принялся ждать, когда же наконец его величество Лекс соизволит проснуться.

– Он что, «великий» человек? Выглядит обычным придурком, – не унималась я.

– Это же Лекс. Ты ничего не слышала?

– Нет. Он мне тоже намекал, что популярен. Выпендривался, по-моему.

– Он пишет обалденные песни. По-настоящему классные.

– Это редкость, – согласилась я.

– Его даже приглашали играть по клубам, но он совершенно оторванный. Делает что хочет, – восторженно поглядывая в сторону дивана, принялся заливаться соловьем Тестовский.

– Он вообще кто?

– Он играет регги. Вот вечером послушаешь. Там даже КОТ отдыхает. А еще он варит винт.

– Что?

– Винт, это тебе еще рано. Вообще Лекс – очень отвязный кадр. Скучно с ним не бывает. И он меня однажды от ментов отбил.

– Что значит отбил?

– А то и значит. Не дал меня избить. Полез драться. Нас с ним вместе забрали, я уж думал, обоих отдубасят, но он с ними как-то добазарился. Отпустили. Я был в шоке. До сих пор интересуюсь, что ж он им такое сказал.

– Данька, прекрати петь мне дифирамбы, а то девушка совсем в меня влюбится. Что мне делать с еще одной влюбленной девушкой? – продрал глаза Лекс.

– Тебя разбудил мой познавательный рассказ? – ухмыльнулся Данила.

– Куда уж. Послушать тебя, я получаюсь спасителем мира. А на самом деле я сам бы был счастлив, чтобы кто-то спас меня. Бутылочка пива меня бы просто подняла на ноги.

– Похмелье? – поинтересовалась я. – Я думала, ты не по этой части. Мне сказали, что ты по другой...

– Дитя! Ты полагаешь, что наркотики могут сделать этот мир прекрасным?

– Ничто не может сделать этот чокнутый мир прекрасным, – произнесла я.

– Ты думаешь? – вдруг серьезно и пристально взглянул на меня Лекс.

– Уверена, – кивнула я и пошла собираться на гитарный сейшн в переходе.

– Когда вернешься? – спросил Даня.

– Сегодня-завтра. А что? Вам и без меня будет хорошо. – Я почему-то злилась. Непонятно чем, но Лекс меня тревожил. Все в нем казалось неправильным. Все люди, окружавшие меня у Дани, были какими-то жалкими, надломленными, как и я. А вот в Лексе этого нет совсем. Если бы он захотел, то мог бы стать нормальным востребованным специалистом. Киллер, на мой взгляд, из него получился бы первоклассный.

– Детка, я, пожалуй, не прочь прошвырнуться с тобой, – поднялся вдруг с дивана Лекс.

– Зачем? – опешила я.

– Попою. С тобой познакомлюсь поближе. – Он смотрел мне прямо в глаза. Ни стыда, ни вопроса, ни обычной для незнакомых людей опаски в его взгляде не было. Скорее опаска появилась в моих глазах. Все с ним было не так.

– Я пою одна, – уперлась я.

– Да чего ты? Чем тебе Лекс помешает? Ведь послушаешь его! – вмешался Данька.

– Да пожалуйста, пусть едет, – с неохотой пожала плечами я. Совершенно непонятно, почему мне так плохо.

– Ну что, детка? Готова? – улыбнулся Лекс.

– Не зови никогда меня деткой, – взбеленилась я.

– Почему? – удивился он.

– Меня все зовут Элис. Ты будешь звать меня тоже только так.

Он кивнул, натянул свитер, взял гитару и пошел вслед за мной. Мы молчали всю дорогу. Я не хотела его ни о чем спрашивать, хотя нельзя сказать, что мне было неинтересно, кто он, чем занимается. Откуда приехал, куда собирается дальше. Просто говорить я в тот момент не хотела совсем.

– Почему ты молчишь? Ты и петь будешь тоже молча?

– А ты как поешь? Может, ты первый? Данька говорил, что ты гениально делаешь регги.

– Хочешь послушать? – улыбнулся он. Его глаза блестели недобрым огнем. Азарт охотника, вот что это было.

– Можно. Отчего нет, – согласилась я.

Мы добрались до Китая, и он запел. И это действительно того стоило. В целом Лекс был совершенно прав, говоря, что в него влюбляются на всех углах. Его песни – пронзительно верные, красивые минорные регги-баллады – удивительно точно открывали мою душу. И такое, наверное, чувствовал каждый. Они с одинаковой точностью открывали и душу Даньки, и бомжа с вокзала, и душонку подвыпившего клерка, забредшего в наш переход после своей работы. Такие бросали в чехол Лекса крупные купюры и просили повторить. Была у него одна песня, «Любовь в комендантский час». Когда я ее слушала, казалось, что именно так я жила все это время. «Любовь в комендантский час...» Такой и была вся моя любовь. Он пел, и я не могла бы сказать точно – хорошо это или плохо. Эти песни было невозможно забыть. Хотелось, чтобы они никогда не заканчивались. А может, мне это только казалось. Даже наверняка. Но в тот момент, в тот момент. Тогда я подумала, что человек, написавший подобное чудо, просто не может быть мерзавцем. Вернее, он может быть только ангелом.

– Алло, Элис! Чего замерла? Может, теперь ты попоешь? А то я охрип.

– Без проблем, – кивнула я и запела свои жалкие «Осень» и «Музыканта». То есть песни были прекрасными и очень мне нравились поначалу, но со временем так осточертели, что я бы с легкостью выкинула их на помойку.

– Спой «Осень»! – говорили мне по пять раз за вечер, всовывая очередной чирик в чехол. И я пела, уже не находя в этих песнях ничего. Но народу нравилась «Осень», народ ее знал. А вот мои жалкие потуги не воодушевляли даже меня. Я была слишком начинающим музыкантом, чтобы написать стоящую песню. То есть это я считала, что ничего стоящего не могу написать. У меня было песен десять собственного ночного сочинения, но вот так смело и уверенно спеть их, как это проделывал на моих глазах Лекс, я бы не смогла никогда. Моей веры в себя хватало только на то, чтобы изредка на Тестовской подойти к Дане и спросить тихонько:

– Хочешь, я спою тебе новую?.. Ночью написала.

– Давай, – обреченно вздыхал он, а потом долго подбирал слова, чтобы описать свои мироощущения от моего «шедевра».

– Ты знаешь, что-то есть в ней заунывное. Так и хочется пойти и повеситься, – сказал он однажды, а я даже обрадовалась. Это было хоть что-то.

– По крайней мере, цепляет? – с надеждой спрашивала я.

– Однозначно, – с удовольствием кивал Даня, и я отступала от него на время, пока не извергала из себя снова что-нибудь.

Холодные зимы

Не хуже, чем лето,

Вот только я раньше

Не знала про это,

Ждала, как чуда,

Солнечный свет.

Могильный холод —

На все ответ.

И все в таком духе. Не гениально, но рифмы вяжутся. И на том спасибо.

– Алло, подруга! Мы с тобой уже однозначно на ужин напели. Или ты собираешься заделаться стахановцем?

– А? Что? – пришла я в себя. Да, глубоко я задумалась. А Лексу не понравилось, видать, как я пою.

– Что-что, – передразнил меня он. – Кончай концерт. Пошли-ка прогуляемся.

– Ладно, – согласилась я. – Куда пойдем?

– Я тебе город покажу.

– Ха, о чем ты говоришь? Я тут выросла или ты?

– Да какая, на фиг, разница, кто где вырос? Я все города знаю лучше, чем ты.

– Это еще почему?

– Потому что ты знаешь только дорогу из школы домой.

– Да что ты говоришь! – фыркнула я, но на деле оказалось, что с определенных сторон он действительно знает город лучше. Обнаружилось, что недалеко от Красной площади, на Никольской улице, прямо под бдительными взорами ментов продаются и кетамин, и анаша, и кое-что покруче.

– Кое-что, о чем маленьким девочкам по имени Элис лучше пока не знать, – кривлялся Лекс.

Интересно, эти менты выглядели настолько людьми «в курсе происходящего», что казалось, они просто охраняют аккуратненьких бабусь с ридикюлями из кожзаменителя. Те были в линялых серых пальто с оторочкой из драного кота, а в их сумочках таились горы травы, прокопана, феназепама, кетамина и, соответственно, ингредиенты под коктейль «винт». Все в изобилии и по сходной цене.

– Купим травы? – спросил Лекс так, словно мы были молодой семьей, вышедшей в магазин за продуктами.

– Конечно, дорогой, – ухмыльнулась я, и мы продолжили экскурсию, укурившись в ближайшем же подъезде.

– Стало веселее, – одобрил происходящее Лекс, обнял меня за талию и двинулся дальше. Он как-то свободно и легко приобнял меня, словно бы не было в этом ничего особенного. Но меня пробил электрический ток. Физическое, ярко ощутимое удовольствие от того, что красивый, интересный и мне и окружающим парень обнимает меня за талию. И вообще, всячески дает понять, что я ему интересна.

«Только бы это не кончалось. Только бы это не оказалось случайностью. Случайным днем, где я была с ним вдвоем, за которым последует множество дней, когда я опять буду одна. Элис-одиночка».

– Ты как? – заботливо спросил он меня.

– Отлично! – улыбнулась я, и он меня поцеловал. Все было договорено между нами, ни в чем не было сомнения. Мы целовались и хохотали.

– Хорошая девочка Элис. Тебе понравились мои песни?

– Да, – кивала я.

Мы гуляли по Арбату, где, к моему удивлению, оказались целые толпы «наших». Они кучковались вокруг гитаристов, а некоторые узнавали Лекса и просили спеть. В тот день он был добрым, и я могла слушать его сколько влезет. Это потом я узнала, что в его жизни песни и веселый смех встречаются крайне редко. Что в основном она состоит из совсем другого материала. Но тогда я уже слишком сильно была к нему привязана. Я бы даже сказала, прикована. Слишком для того, чтобы понимать, что в его жизни песен практически и нет. А в тот день мы истоптали все ботинки, истерзали пальцы, играя снова и снова, и к вечеру вернулись в гостеприимный дом Данилы вдвоем. Мы были вместе. Как-то сразу и насовсем вместе. Лекс не был связан условностями «того» мира, поэтому не испытывал страха ответственности, не кричал после каждого поцелуя:

«Это еще не значит, что я тебя люблю! Мало ли, поцелуй. Может, я еще и передумаю. Не дави на меня!» Ночь, проведенная на Данином диване, показала, что наши переплетенные тела дрожат и вибрируют на одной волне. Не было лишних слов или каких-то нелепых вопросов типа «кончила ты или нет?». Не было робости или страха выглядеть хуже, чем ты есть.

– Мы же на дне! Что тут может быть плохо, если мы и так хуже всех? Один диван на четверых? Но мы же не занимаемся групповухой. Мышка любит Старка, а мне нравится Элис. Наши помыслы чисты. – Так говорил Лекс, когда я, счастливая, еле прикрытая грязным шерстяным одеялом, лежала, уткнувшись в его плечо.

Даня ради рождения нашей с Лексом любви решил перебиться несколько ночей на полу – невиданный шаг. Вообще, Лекс всегда умел выбить для себя наилучшие условия существования, но я, помня о крышах и о водке, которая не согревает, сколько ее ни пей, была кардинально против создания неудобств для Данилы.

– Дань, ты же любишь спать на диване. Я лягу на полу, – запричитала я.

– Да брось ты, Элис, я так рад за вас с Лексом.

– Чему рад? Он классный парень, но сегодня он здесь, а завтра улетит.

– Как только переменится ветер, – кивнул Лекс, – но это не должно беспокоить тебя. Ложись спать.

– Как это не должно беспокоить? У меня нет дома, мне некуда пойти. Я лягу спать на полу, а Даня – на диване. И я буду убирать, готовить и забивать косяки. Все, что угодно, только бы он был доволен, – я разволновалась. Мужчины всегда вносят разлад в мои планы. Так или иначе. Лекс же потому и не боится ответственности, что для него ее и нет вовсе.

– Элис, Элис, Элис... Ты что? Мы только сегодня встретились, а ты уже устраиваешь истерику! – усмехнулся Лекс. Конечно, он был прекрасен, но я не верила, что он может как-то переменить мою жизнь. И еще боялась, что вдруг он все-таки сможет ее переменить.

– Прости. Я сама не знаю, что со мной. Мне почему-то страшно.

– Во-первых, Данька не монстр какой-нибудь, чтобы выгнать тебя на зиму глядя. А во-вторых...

– Что? Что во-вторых?

– Во-вторых, если ты захочешь, то, как только переменится ветер, мы отправимся отсюда вместе. Хочешь? – его глаза ласково и спокойно смотрели на меня.

– Правда? Возьмешь с собой?

– Даже и не сомневайся. Такую девочку я никуда не отпущу.

– Ну, конечно, – отвернулась я. Мне показалось, что он надо мной издевается.

– Я абсолютно серьезно. Дань, скажи ей, что я такие предложения никому не делал. – Он выжидающе повернулся к Даньке. И я тоже.

– А? Ну, на моей памяти – никогда. Я вообще не понимаю, что происходит, – растерянно бормотал Данька.

– Ну, убедилась?

– Да в чем? – не унималась я.

– В том, что ты мне очень-очень нужна. А хочешь, я на тебе вообще женюсь?

– Да что ты? – оторопела я. – Мне еще нет восемнадцати.

– Ерунда. У меня знакомая есть. Она нас и так распишет. Ну как, согласна?

– Даже не знаю. Ты и правда хочешь на мне жениться?

– Именно! – взмахнул руками он. – Очень хочу. И ты будешь мне уступать кровать, убирать и готовить.

– Смеешься? – не поняла я.

– Почти нет. Ну что, едем?

– Куда? – я чувствовала, что попала в какой-то полубредовый сон, но не могла проснуться.

– К знакомой.

– Сейчас?

– Ах да, уже ночь. Ну, завтра с утра. О’кей?

– О’кей, – кивнула я, сама не понимая зачем. Лекс был очень классным, но сказать вот так сразу, что навсегда его люблю, я не могла. Но, в конце концов, мне впервые делали серьезное предложение руки и чего-то там еще. Так что отказаться я не могла в любом случае. А что, круто получится. Я выйду замуж еще до восемнадцати лет. Первая из всей толпы одноклассниц. Знал бы Артем... Впрочем, нет. Об этом я думать не буду. Не могу.

– О чем задумалась, детка? – тряхнул меня за плечо Лекс.

– Если уж мы с тобой поженимся, ты должен пообещать никогда не называть меня деткой.

– Почему? – заинтересовался он.

– Не важно.

– То есть ты споришь с женихом? У тебя будут от меня тайны?

– Не юродствуй. Конечно же, будут, – кивнула я. А что он хотел? Чтобы я ему раскрыла душу? С чего бы? Только разве из-за его красивых песенок.

– Нет уж. Я гарантирую, что скоро у тебя от меня не останется ни одной тайны. – Лекс бросил на меня ледяной, оценивающий взгляд. Как следователь на допросе. Когда только начали вскрывать язвы советского строя, я много слышала о пытках в застенках лубянского здания КГБ. Не то чтобы меня эти истории сильно цепляли, у меня в жизни были свои, совсем другие застенки, но когда я случайно набрела на Лубянскую площадь, то долго-долго стояла и смотрела в огромные мрачные окна этого дворца. Тяжелый серый камень, перемежающийся вроде бы украшающим рыжим, который реально придавал зданию отталкивающий кровавый вид. На некоторых окнах отчетливо видны решетки. Никаких торговых палаток по периметру, даже прохожие стараются пройти мимо громоздких стен побыстрее.

«Говори, что ты знаешь. Не вздумай ничего скрывать. Имей в виду, что у нас есть достаточно способов развязать тебе язык!» – кричал в лицо измученного окровавленного человека брезгливый тонкокостный следователь. Как Меньшиков в фильме «Утомленные солнцем». Все происходило в моем воображении, конечно, в то время как я стояла около метро, опираясь на стену, и смотрела на дом.

«Что вам надо?»

«Говори, как предал свою великую Родину!»

«Я не предавал», – выдыхает тот, и самое ужасное, это так и есть. Но это совершенно ничего не значит. Его уже определили в предатели Родины. Все бумаги составлены и подписаны. Так что осталось только получить его подпись.

«Думаешь вывернуться. Так я напомню, что и ты ж на свете не одинок! И у тебя на земле наберется пара-тройка родственников. Я прав?» – приближает следователь свое страшное лицо к арестованному. Тот дергается всем телом.

«Нет. У меня никого нет».

«А дочь? А жена? Врать нехорошо».

«Они давно не живут со мной!» – впадает в истерику несчастный.

«А ну и что? Нам это не помеха».

После этого я начинала фантазировать о том, как героически спасается сам арестованный, как он из-под носа КГБ вытаскивает свою семью и уезжает в Америку (например). Хотя, конечно, в жизни все заканчивалось прозаичнее. Показания давались, подписи ставились, и семья воссоединялась где-нибудь в Сибири. Ненадолго, пока от невыносимых условий и тяжелой работы они не загибались. Нет, не жалела я нисколько о потере стабильности советского времени. Так вот, Лекс смотрел на меня, как тот следователь из моей сказки.

– У тебя не будет от меня тайн.

– Это почему? – спросила я. Я не понимала до конца, что вот мы завтра с ним встанем, наденем наши драные джинсы, исписанные куртки, мешковатые свитера и пойдем к какой-то знакомой, которая нас с ним непонятно зачем распишет.

– Потому что между любящими людьми не может быть тайн, – выдал очередной шаблон Лекс. – И потому что мне страшно интересно вытаскивать на свет божий все тайны.

– В моих нет ничего интересного, – успокоила его я.

– А это уж буду решать я. Иди ко мне. – Он жадно притянул меня к себе и накрыл одеялом. Мы целовались и обнимались, и мне нравилось это. И это, и то, что было после. Ночью, когда, как нам показалось, все уснули, он поглощал меня, заполнял все мои пустоты. И души, и тела – и это оказалось тем, без чего мне было так плохо. Ради чего я готова пойти за этим Лексом на край света. Он не делал меня счастливой, так как я не хотела быть счастливой. Но он стал кем-то вроде хозяина, как становится хозяином потерявшегося кошелька тот, кто его нашел. Лекс меня нашел и взял к себе, и теперь я больше всего боялась – вдруг он решит, что найденное ему не нужно. И выбросит обратно на тротуар. Но этого не произошло. Мы с ним доехали до его развеселой знакомой из ЗАГСа, правда, не на следующий день, а только через неделю. Но факт оказался фактом. Знакомая действительно нашлась, она приписала мне несколько месяцев в какую-то свою отчетную книгу и назначила регистрацию через пару недель.

– Забавно, что Лекс решил на ком-то жениться. Когда-то я сказала ему, что если такой волк-одиночка решит окольцеваться, я ему это всенепременно устрою, – смеялась знакомая, записывая данные наших паспортов.

– И я решил воспользоваться твоей угрозой, – кивнул Лекс, смеясь.

Мы целовались, хотя уже в этот момент совместной жизни не только целовались. Еще я готовила ему еду, успела постирать его шмотки, что он очень одобрил. Мы уже начинали чувствовать себя парой, такой семьей со стажем лет в пять. Пели вместе в переходах, то есть он пел, а я подыгрывала и изображала бэк-вокал. Он не очень любил, как пою я.

– Извини, но твой бабий вой мне не нравится, – сказал он.

– Прости, – замолчала я и больше не навязывала ему свое исполнение. Данька при этом очень помрачнел, но ничего не сказал. Мол, сами разбирайтесь, но доволен он не был.

– Да брось ты, – махнул рукой Лекс, пристально глядя на Даню. – Ты же не планировала карьеру звезды рока.

– Нет, конечно, – согласилась я. Какая разница, что я там себе намечтала. Он прав, мне в реальности это не светит. Я на самом деле даже не очень расстроилась. У меня же есть ОН и его песни. Его жизнью я и буду жить. Если спросить, как мне не было противно так сильно отступать от себя, как я могла предать свою личность, свой возможный талант – да я в то время полагала, что личность – это кто угодно, но только не я. Спасибо, что для меня есть место на коврике в прихожей вашего дома и вашей жизни. Когда-нибудь я умру, а сейчас не все ли равно, чьими интересами жить. Моими или Лекса? «Любовь в комендантский час...»

– Согласны ли вы, Алиса Александровна, взять в свои законные мужья Александра Александровича?

– Да, согласна, – легко кивнула я.

Пятнадцатого декабря было холодно, так что выглядели мы не очень-то по-свадебному. Мы – это мы с Лексом, который оказался по паспорту Александром Александровичем Бобковым, Даня Тестовский и пара залетных хипарей с Китай-города, которые стали нашими свидетелями. На обычные свитера были натянуты еще и дополнительные. Но все равно мы замерзли, пока добирались.

– Согласны ли вы, Александр Александрович, взять в законные жены Алису Александровну?

– Не вопрос! – хохотнул он.

Кольцами нам обменяться не предложили из-за их отсутствия. Сообщили радостную новость, что я отныне вместо Новацкой стала Бобковой, что меня несколько расстроило, и мы всей компанией двинули ноги к Тестовскому.

– Горько! Горько! – негромко скандировали проавансированные нашей травой гости. Мы целовались, они укали, хлопали и забивали новый косяк. На горячее у нас был винт, который изготовил сам Лекс. Долго и нудно он что-то отбивал на бензине, который мы выпросили на местной бензоколонке. Потом какие-то кристаллы сушил на страницах символической книжки «Алиса в Стране чудес», намекая, что теперь у меня начнется волшебная жизнь.

– Ты же ведь у нас Алиса в Стране чудес.

– Я Элис. Зови меня только так, – в который раз сказала я Лексу, но со временем поняла, что он по-любому делает и говорит только то, что хочет. В общем, потом он кипятил какие-то флаконы, стучал по колену, что-то вытягивая, как он пояснил. И наконец достал из рюкзака симпатичный черный кожаный пенал, в котором жил его портативный набор, и стал раздавать народу шприцы. Мы, как молодожены, в фуршете не участвовали. Народ обдолбался и ушел, оставив нас наедине на всю ночь. Это был подарок Дани на свадьбу, хотя в ее необходимости он почему-то начал сомневаться.

– Элис, ты уверена, что этого хочешь? – тихонько спросил он меня накануне.

– А почему нет, – удивилась я.

– Он не такой уж принц, как кажется. Он может сделать тебе очень больно. Я уже жалею, что вас познакомил. Кто бы мог подумать, что все так сложится?

– Никто, – согласилась я. – Но весь вопрос в том, что на самом деле кто угодно может сделать мне больно. Почему бы не он?

– Может, и так, – вздохнул Даня и пообещал нам целые сутки наедине после свадьбы. Они ушли, а мы долго курили траву, трахались на Данином диване и разговаривали о том, как будем жить. Тогда-то я и узнала, что мы поедем в Питер.

Глава 4

Настоящее дно

Две недели – не очень-то большой срок для свежеобженившихся молодых людей. Молодожены, по логике, должны бы не разлепляя рук и не отрывая глаз провести первые полгода – год. И от счастья даже и не ощутить, как время прошло. Но для нас и пара недель тянулась достаточно долго. С того момента, когда Лекс отдал свое сердце в мои нежные руки, сделав меня мадам Бобковой, он успокоился и принялся заниматься привычными делами. То есть пропадать часами неизвестно где, возвращаться затемно в, мягко говоря, неадекватном состоянии и на попытки увязаться за ним вяло от меня отмахиваться. Медовый месяц был отменен как пережиток презренного мира обывателей.

– Лекс, я пойду с тобой?

– Зачем это? Холодно. Сиди дома. – Он называл Тестовскую домом, хотя и видел, что от подобной формулировки Данилу прямо перекашивает.

– Я пойду попою тогда в переходе.

– Вот еще глупости! Чего ты там напоешь? Слезы.

– Но мне тоскливо тут сидеть одной.

– А Даня?

– Она, кажется, не за меня замуж вышла, – вмешивался Даня.

– Но это же не значит, что я теперь за ней должен ходить, как долбаная тень, – злился Лекс.

И вроде бы он был прав. Следовало наладить отношения так, чтобы я могла жить и не дергаться каждый раз, как только Лекс выходит за порог. И вообще непонятно было, почему я дергалась. Еще каких-то две-три недели назад я жила и знать не знала какого-то там Лекса, а теперь сижу и покрываюсь испариной, когда его нет. Так страшно, словно моя жизнь закончится, если он не вернется в означенный час в нашу берлогу, временное пристанище для бродяг. Это могло бы показаться слишком слащавым, розово-сопливым, если бы не одно «но». Нет ничего особенного в том, что жена скучает по любимому мужу. Но я не была ничуть женой, влюбленной в мужа. Словно какая-то чужеродная сила против нашей воли соединила в одно двух непримиримых врагов. С ним было плохо. Он кололся, пел, раздирая мне душу, и наплевал на меня сразу, как только женился. Я вспоминала Артема, обижалась на Лексово высокомерное отношение к моему голосу и песням. С Даней было куда лучше, чем с ним. Но когда он уходил, я чувствовала странную пустоту, словно бы у меня отняли руку или ногу. Пусто и больно до одурения. Больно так, что хоть на стенку лезь, только чтобы это кончилось. Я не могла думать ни о чем другом, кроме того, что его нет. А когда он приходил, я вся сжималась от предчувствия того, что он опять уйдет. Или оттого, что он однажды уйдет совсем. И тогда-то я и сделаю этот шаг в вечность. «Всего приятней прыгнуть из окна, отринув тьму...»

– Почему? Что тебе в нем? Что ты плачешь? – спрашивал Даня.

Время, говорят, лечит, но у меня его не было. Хватало только на слезы, а потом он приходил. Лекс по непостижимым причинам каждый день возвращался ко мне. Мрачный и издерганный, он смотрел и не понимал, что делает здесь. Ведомый той же силой, что и я, он не мог пережить день без меня. Но от этого ему не становилось лучше. Он возвращался и сидел молча, перебирал струны. Или скандалил.

– Меня все достало!

– Что достало?

– Ваша винтовая Москва достала!

– И я? – замирала я каждый раз.

– Нет, детка. Ты – нет, – говорил он. Словно связанные магнитом, мы не понимали, что держит нас вместе. Обломки разных деталей, скрученные изолентой. Я даже начала смиряться с этой ненавистной «деткой».

– Поехали ко мне, в Питер. Не могу я здесь больше, невыносимо.

– Хорошо. Хоть завтра, – согласилась я.

Но уехали мы только второго января, после ужасного Нового года, который встречали у Дани, естественно. Где ж еще? А ужасно потому, что поскольку денег не было совсем, а праздника хотелось, Лекс вышел на Арбат, напел немного бабла и зазвал к Дане кучу отморозков и придурков, вся прелесть которых в том, что у них ингредиенты для винта и куча травы. Они принялись горланить, варить винт, пачкать квартиру. Даня бегал злой и пытался выставить из дома особо неадекватных особей. Лексу все было по барабану, он был в ауте и не выпускал меня из жарких объятий. Я злилась невероятно, так как винта мне никто не предложил, оставили в праздник трезвой как стекло.

– Лекс, но ведь Новый год – отличный повод для первого укола, – нудела я.

– Мала еще. И винта мало. Перебьешься, – отмахивался он при раздербанивании «фурика». Я бродила кругами и ругалась, но все без толку. Винт выбрали в три секунды, я осталась ни с чем и с никаким мужем. Любовная горячка в таких условиях превратилась в пытку. Лексу в его полубреду было все равно, смотрит на нас кто-то или нет, а меж тем об нас только что не спотыкались.

– Как у вас там все весело! – прокомментировал нас кто-то, после чего я истерично разоралась и наотрез покинула диван.

Даня курил на кухне и пытался сделать какой-то бессмысленный, но очень сложный в исполнении рисунок. Я села напротив, положила голову на стол и начала смотреть на его нервические взмахи, от которых на листке появлялись рваные ломаные линии. Лекс принялся играть на гитаре. Он вообще не особо понял, что я ушла. В общем, к вечеру первого января, первого дня Нового года, Даня сказал нам, с трудом придя в себя:

– Знаете что, ребята, я от вас устал. Пока Элис была одна, с ней было здорово. И пела она неплохо. Я тебя, Лекс, уважаю, ты знаешь. И буду рад снова тебя повидать. Как-нибудь.

– Как-нибудь в другой раз. Ты что, выгоняешь меня?

– Ты притащил сюда толпы отморозков. Я не разрешал тебе.

– Я делаю что хочу, – решил обидеться Лекс и закурил.

– Вот и делай. А я сам решаю, кто здесь живет. В общем, я хочу, чтобы ты уехал.

– Я? Ты хотел сказать, мы?

– Я сказал все. Если Элис захочет остаться – я возражать не буду.

Вот так. Я стояла в углу, стараясь не отсвечивать, но не получилось. Они оба уперлись в меня взглядами, и я задумалась. Лучше всего было остаться с Даней. Неизвестно, что мне еще устроит неуравновешенный муженек. Но я поняла, что просто не смогу пережить его отъезд. Физически не смогу остаться здесь одна, без него. К слову, даже если бы он принялся меня бить и унижать, я и тогда бы не передумала. Не в том дело, хорошо с ним или плохо. Пунктирная линия моих дней вся была соткана из слов «плохо» и «будет еще хуже». Но вот без него наступила бы пустота, которую мне уже нечем было бы заполнить.

– Я уеду с Лексом, – сказала я. Даня раздосадованно хлопнул ладонью по стене.

– Отлично. Только сейчас-то уже ночь на дворе. Можно хоть до завтра перебиться, или нам ехать ночевать на вокзал? – ехидничал Лекс. Он был явно доволен моим решением.

– Ночуйте. Ты уверена, что хочешь ехать? – внимательно осмотрел меня Данька.

– Не уверена, – шепнула я. – Но я все равно поеду.

– Ты сумасшедшая, – вздохнул он и больше нас не трогал.

А наутро мы с Лексом собрались и отчалили. Как на похоронах, я смотрела на родной город. Я прощалась с ним, проводя пальцами по мрамору переходов метро, я прижималась щекой к стеклам вагона с надписью «Не прислоняться». Лекс молчал и был как никогда сосредоточен. Сутолока Ленинградского вокзала подхватила нас и принялась бросать из стороны в сторону, как шары для пинг-понга. С платформы на платформу, от поезда к поезду, пока мы не нашли тот, что идет в Тверь. Беготня по тамбурам от контролеров, водка в теплой бутылке и ледяной ветер на маленьких станциях, куда нас высаживали, если все-таки ловили. Этот способ передвижения назывался остроумно – «на собаках». Что-то типа автостопа, только на электричках. От Москвы до Твери, от Твери с пересадкой до Бологого – и так далее. Бабка за дедку, дедка за репку. А между внучкой и Жучкой интервал в три часа на морозной станции без намека на вокзал или тем более туалет. Эка роскошь. К Питеру мы подъезжали совершенно измотанные и усталые. Если бы не трава, которую свистнули у новогодних отморозков, и запасы водки, – мы бы совсем пропали. А так – просто отрубились, заняв две лавки пригородной питерской электрички. Поезд все равно шел пустой. Кому бы пришло в голову второго января куда-то переть? Контролеры так и не появились, а может, просто не стали нас будить. Много нас таких греется в пустых электричках. Таких, кому больше негде погреться. Но вот нам как раз было где прислонить бока. Как оказалось.

– Где мы будем жить? – спросила я, пересекая площадь Восстания. Московский вокзал сиял грязью и рекламными огнями за моей спиной, передо мной растекся незнакомый и ледяной Невский проспект.

– Покамест перебьемся у меня дома. А там посмотрим.

– У тебя есть дом? – обалдела я. Как-то не вязался его образ странника с каким-то домом.

– И даже с мамочкой. Ты с ней познакомишься, раз уж ты моя жена. Она теперь, кажется, твоя теща.

– Свекровь, – поправила я. Проза жизни наваливалась на меня с катастрофической необратимостью.

– Ну, без разницы. Поехали.

– Подожди. Я совсем не готова знакомиться с твоими родителями, – испугалась вдруг я. – Не для того я бросила свою мамулю, чтобы теперь огрести твою.

– Да плюнь ты. Мы с ней и сами не ладим. Но у меня есть своя комната, и мы имеем полное право там перебиться, пока не придумаем что-то поинтереснее.

– А мы всю зиму будем в Питере? – уточнила я.

– Скорее всего. Куда в такой холод дергаться?

Мы пошли куда-то по Невскому. Я всю жизнь провела в Москве и о наличии в мире других городов догадывалась, только перелистывая учебник географии и лениво прислушиваясь к телевизионным научно-популярным передачкам (типа «Вокруг света»). Питерская генеральная линия потрясла меня своей неопрятностью и узостью. Неубранный снег затруднял движение, машины чуть ли не наезжали на людей, так были узки тротуары, по крайней мере в сравнении с московскими проспектами. Старинные красивые особняки уродовали облупленная штукатурка и наскальная живопись «наших». Как-то не смотрелась зарисовка «Алиса – Кинчев», «Панки – ХОЙ» или «Виктор Цой fARevar» на старинных стенах, несших отпечатки времен великих людей и влиятельных родов, богатства и старины.

– Хорош глазеть. Мы пришли. Вот парадная, – дернул меня за руку Лекс.

Я замерла, думая о том, стоит пытаться понравиться свекрови или не стоит. Потом решила, что в том виде, в котором я есть, понравиться более или менее нормальной свекрови нельзя. А далее вспомнила свою мамусю и подумала, что такое сокровище, как мой Лекс, не могло вырасти на здоровой почве. Так что шансов на адекватную свекровь у меня практически нет.

– Ты идешь? Я устал, – рявкнул Лекс, и я зашла в парадную.

Уж не знаю, кто придумал называть подъезды парадными. Наверное, дореволюционные аристократы. А прислуга, завладевшая путем преступлений и террора их особняками, решила поиграть в дворян. И с тех пор весь Питер заходит домой через парадные. Только они совсем не выглядят парадно. Отбитая плитка оголила старый серый кирпич, впитавший сырость и гниль. Из подвала оглушал запах плохой канализации. Перила в парадной обожжены и скручены в так называемый бараний рог энтузиастами, приложившими молодецкую силу куда попало. Наверх вели серые скошенные ступени, сколотые, а местами и вовсе разбитые. Потолки испещрены кружевами обвисшей штукатурки. И последние штрихи – желтые разводы протечек, черные пятна от факелов из селитры, которыми и в Москве балуются подростки.

– Что ты плетешься?

– Сейчас. Я немного волнуюсь.

– А это ты зря.

– Как ее хоть зовут?

– Ванесса Илларионовна.

– Как? – чуть не упала я. Это ж мне никогда не выговорить.

– Ванесса Илларионовна.

– Чудесно. И я должна с ней жить.

Мы позвонили в дверь. Ключей у Лекса не было, так как последний раз он навещал свою сложно именуемую мать год назад. Тогда они немного пожили вместе, потом душевно поругались, и на прощание любящая мать попыталась уничтожить сыночкин паспорт, но смогла лишь порвать лист с пропиской. Не до конца, надорвала только. И стибрила ключи.

– Чтоб ноги твоей не было в моем доме, сволочь! – кричала при этом она.

– Это я тебе сейчас ноги выверну! – не оставался в долгу Лекс, но до членовредительства дело не дошло, он только немного помахал перед ее лицом раскаленными щипцами для завивки волос, и все. Засим они мирно расстались на год. Лекс поведал мне об этой бытовой драме, пока мы стояли у закрытой двери. Время было позднее, практически ночь, и ждать пришлось прилично. Наконец недовольный женский голос идентифицировал нас, и сим-сим открылся.

– И что вам тут надо? – недовольно, с гордым видом вопрошала высокая и еще довольно красивая женщина. Надо же, какая конфета родила Лекса. Даже седина ее не портит. Понравиться такой даме захотелось со страшной силой.

– Мы приехали тут переночевать. Позволь тебе представить, это Алиса. Моя жена.

– Кто? – задохнулась и закашлялась мадам.

– Жена. Показать паспорт? Хотя ты ведь паспорта не переносишь.

– Хамишь?

– Ни в коем разе, – ерничал Лекс.

– Ну проходите, – решила вдруг проявить чудеса гостеприимства Ванесса Илларионовна.

– Элис, сваргань чайку, – бросил Лекс и быстренько юркнул в ванную, оставив нас с акулой наедине.

– Кухня там, – махнула в сторону двери с матовым стеклом она.

Я прошла на малюсенькую кухню, в которой идеальная чистота перемежалась явными признаками нищеты. Дешевая тюлька на окне желтела явно не первый десяток лет. Газовая плита была ее ровесницей. На подоконнике теснились пустые банки и луковицы, растущие из обрезанных пакетов молока. На маленьком столе лежала симпатичная, хоть и копеечная, скатерть. Я водрузила на газ громоздкий желтый чайник, перепачкавшись копотью.

– Вы не будете так добры одолжить нам немного чая? – нежно мурлыкнула я, и Ванесса с большим интересом посмотрела на меня.

– Вот, пожалуйста

– Спасибо, – потупила я глазки. Интересно, надолго ли меня хватит?

– Ну как вы тут, женщины? – высунул нос чистенький и какой-то обыденно-домашний Лекс. Прямо не Лекс, а Сашенька Бобков.

– Прекрасно, – ответила я.

Мы выпили чаю и завалились отсыпаться. Мы отсыпались и третьего, и четвертого, и пятого января, попеременно занимая ванну и таская из холодильника продукты. Продуктов было немного, и мы быстро перетаскали все. Ванесса сходила в магазин и обеспечила нас картошкой и макаронами. Но принеся стратегический запас, она все же разочаровалась во мне, и моя отточенная вежливость перестала ее запутывать.

– Вы что, собираетесь тут валяться и жрать мои продукты? У меня нет средств кормить двоих взрослых людей.

– Тебе жаль картошки? – с полпинка завелся Лекс, и я заимела возможность поприсутствовать на семейном скандале номер один. Я была зрителем, но, уже начиная со скандала номер два, меня приняли в основной состав труппы.

– А ты что, лярва, думаешь, я чем-то тебе обязана? Поставила штампик и сидит тут, как королева «Шантеклера».

– Заткнись. Что ты за мать?

– Это ты про меня? Ах ты, скотина неблагодарная. Притащил шалаву!

– Она моя жена.

– Она твоя подстилка, кобель паршивый! Чтоб я вас не видела и близко около холодильника!

– Да мы больше и куска не возьмем! – это уже я подавала реплики. В конце концов, попреки относительно еды я предупредила еще в девятом классе весьма средней школы. Нет, я не готова получить dabble-ring. Второй круг.

– Убирайтесь! – неслось с поразительной регулярностью в нашу сторону. Таким образом, к шестому января мы были готовы отбыть в любом направлении, только бы не слышать больше этого визга.

– Хочешь, я покажу тебе город? – спросил Лекс.

– Очень, – ответила я. И действительно, я же совершенно ничего не видела, кроме куска Невского проспекта и этого Перекупного переулка с обшарпанным Лексовым домом.

– Ты раньше в Питере была?

– Никогда. Я очень хочу посмотреть на Неву. Она широкая?

– Почти бескрайняя. Я написал кучу песен после того, как прогуливался по ее берегу. – Его лицо приобрело оттенок мечтательности. Когда он становился таким, мне было почти хорошо. И мы вышли из дома. У нас имелось немного денег и травы. Делать было особенно нечего, и мы прошли весь Невский до самого Казанского собора. И там... Там на парапете сидел Эдисон, старый приятель Лекса из Волгограда. Было шестое января.

– Как ты, приятель? – спросил у него Лекс.

– Ништяк, – ответил он.

Мы пошли гулять. Тот день был настолько страшным, что потом я не выдержала и записала все на листках мятой дешевой тетради. Эдисон, раскинувший руки, улетающий в вечность, мой первый укол. Первая пощечина мужа. Первый день на моем «настоящем дне», ибо все, что было раньше, вся моя жизнь у Дани Тестовского оказалась курортом по сравнению с этим Питером. Безвоздушное пространство, порождающее нелепую смерть. Маленькие островки гниющей земли, изрытой отвратительно плещущими злую воду каналами. Мосты, по которым каждый день я переходила над плещущейся бездной. Аквариум, похожий на газовую камеру, – таким я видела этот город. Говорят, он очень красив, похож на Амстердам. Величественные дворцы. Гармоничные ансамбли, парки и сады, героическая история. Я ничего не заметила. Может, проходя по этим улицам в другое время, в другой жизни, я тоже ахнула бы от восторга. Может, дело вовсе не в городе?

– Элис, куда нам поехать?

– Домой? – жалобно тряслась я около костра на Марсовом поле.

– Нет. Домой нельзя. Сначала надо разобраться, будет ли кто-то искать Эдисона.

– Ты же сказал...

– Что я сказал? Что нас никто не видел?

– Да, – из глаз текли слезы.

– Но на всякий пожарный надо заныкаться. Так, ради безопасности.

– А куда же нам деваться?

– Есть тут одно место. Гангутская улица.

– Где это? – спросила я. Мне было совершенно все равно, где эта дурацкая улица. Больше всего я бы хотела исчезнуть из этого ужасного города и никогда не видеть больше ни Лекса, ни этой страшной темной реки, ни каналов с этими выпендрежно-историческими мостами. Но мысль о том, что я останусь одна, меня парализовывала.

– Это совсем рядом. Около Михайловского замка. Там поселок художников, наверняка можно вписаться надолго.

– Как это – поселок? – не поняла я.

– А так. Там был аварийный дом. Его решили снести и выселили всех жильцов, кроме одной квартиры на первом этаже. Там жил один художник с семьей. Так он очень активно возражал против выселения, и ему разрешили пожить еще.

– Не понимаю!

– Ну, пожить до самого сноса. А потом в пустые хаты подтянулись другие такие же художники.

– И их не разогнали? Это же самый центр Питера!

– Хотели, конечно. Но дружный коллектив поселения расписал самым художественным образом стены и внутренности дома, позвал журналюг, поднял шум. В общем, признали их своеобразным культурным явлением и оставили в покое. Дом числится под сносом, но уже три года его никто не трогает.

– Круто! – восхитилась я. Вот это история.

– Бывают у нас такие истории. Условия жизни там, правда, не очень. Воды нет, свет только по одному кабелю и не во всех углах. Холодно, так что греются печками. Ну и туалет, конечно... Один на всех. Питаются там вместе, так как плита всего одна. Но зато там свободно можно откоцать себе целую комнату.

– Пошли? – спросила я. Как странно и дико, что Эдисон еще может где-то витать над нами, не имея покоя, а мы думаем о том, где и как жить. Воистину, жизнь не оглядывается.

* * *

Мы заселились в конуре подвала аварийного дома художников на Гангутской улице. По моим наблюдениям, наркоманов там уже было больше, чем художников. Правда, многие совмещали. И кстати, именно способность моего супруга сварганить отличный винт дала нам возможность быстро решить жилищную проблему. Так что уже вечером седьмого января я сидела на голом матраце в бетонной коробке и при свете керосиновой лампы выписывала строчки в тонкой тетради. «Он утонул как раз в тот день, когда я узнала, что беременна».

– Элис, ты будешь винт колоть?

– Конечно! Зачем спрашиваешь? – ответила я.

– А что ты пишешь?

– Мемуары.

– Да что ты. Зачем?

– Потом когда-нибудь опубликую, – отмахнулась я и подставила ему руку. Он ловко набросил на предплечье самодельный жгут из ремня.

– Расслабься, поработай кулачком.

– Так?

– Да. Вены у тебя плохие. Быстро запорются. О, есть контроль.

Он залил мне дозу воды забвения, и я принялась строчить в тетрадке с удвоенной силой и скоростью. Уж такая вещь – винт. От него хочется не останавливаясь что-либо делать. Кому-то – рисовать, кому-то – петь. Меня в тот раз прибило писать. А когда я закончила, то повернулась к Лексу и как-то очень обыденно сказала:

– Я беременна.

– Да что ты, – ответил он и продолжил бренькать какое-то скрипучее соло.

– По-моему, да.

– Интересное кино. И кого хочешь?

– Мао Цзэдуна. – Я расхохоталась и откинулась на матрасе.

Глава 5

Как странно! Жизнь выбрала нас

Большинству мужчин свойственно желание продолжиться. Непринципиально – кто этот мужчина. Деревянный лейтенант Буратино из нашей дубовой армии, инженер с пролысиной и начальными признаками геморроя, бизнесмен с тугой мошной и пузом, подмигивающим через разошедшуюся на пупке рубашку «от кутюр», или наркоман Лекс. Разницы нет. В большинстве своем мужики умиленно поглаживают сообщившую о беременности жену по еще совершенно плоскому животу и начинают думать о том, куда поставить кроватку, как об этом сказать маме. Некоторые начинают ахать и кричать:

– Дорогая, приляг, тебе вредно так много стоять! – хотя вроде бы очевидно, что нормальный человек не станет лежать в кровати девять месяцев. Ну и конечно:

– Милая, чего бы тебе хотелось скушать? Лапочка, ты теперь ешь за двоих. Так что ложечку за папу, ложечку за маму.

Почему-то считается, что женщина, заимевшая счастье стать матерью, обязана превратиться в некое жвачное животное и довести свои показатели хотя бы до центнера. Некоторые редкие особи сразу покупают новую квартиру с видом на Финский залив и с придомовой территорией, засаженной пушистыми пихтами и можжевельником, чтобы «дорогая» могла безопасно гулять. Они приводят толпу врачей и следят за каждым жестом супруги. Фотоальбомы, хроника событий, отношение к женщине как к божественной умалишенной. Лекс же только поинтересовался, кого я хочу, и этим ограничился.

– Мао Цзэдуна? Тогда не надо было залетать от русского, – произнес он и продолжил свои дела.

– Что мне делать? – спросила я его наутро.

Винт кончился, и нас всех колбасило. Может, я и неудачно выбрала момент для объяснений, но уж что выросло, то выросло. Никаких сведений о беременности, детях, счастье материнства у меня, как у младшего ребенка, не было. Не то чтобы я была против. Нет. Правда, за я тоже не была. Я не осознавала, что это такое со мной сотворилось. И как это понимать? И что будет дальше? Темный лес из вопросов. И ни одного ответа. Вот я и обратилась к молодому папаше:

– Что же мне делать теперь?

– Ну как. Дальше жить. Что за вопрос.

– Будем рожать? – удивилась я.

– Почему нет? Ты возражаешь?

– Да нет. И как это будет?

– Как пойдет. Да не напрягайся ты так. Ерунда, – успокоил меня он и упер куда-то прошвырнуться. Но эта его «ерунда» совсем меня не устроила. Растерянность и ошаление от новости как были, так и остались. Я встала и пошла в общехудожническую кухню испить чайку.

– Чего-то ты смурная сегодня, – проявили внимание девушки-красавицы из рисовальной общины. Длинные косы, «хайратники», «ксивники», расклешенные художественно изорванные джинсы и сочувствие ко всему, начиная от цветочков и кончая мной.

– Да вот, беременна, – выдохнула я.

– И какие планы? – поинтересовались они. Все-таки не такое уж рядовое явление – беременность.

– Никаких. Я так понимаю, от меня ничего не зависит, – пожала я плечиками.

– Это еще почему? Ты что, сильно мечтала родить в таком месте? Или у тебя муж страстно жаждет обзавестись потомством? – набросилась на меня вдруг Надюха – взрослая бабища неопределенной внешности.

– Да ни о чем я не мечтала. А Лексу, по-моему, по барабану.

– Нормально, а? И она собралась рожать. А куда ты дите-то денешь? – Она так возмущалась, что стало ясно – проблему знает не понаслышке.

– Но что ж поделать. У меня здесь ни прописки, ни знакомых. Аборт?

– Ну а почему нет? Ты ж и не представляешь, что тебя ждет.

– Да я и не знаю, с чего начать, – растерялась я. Интересно, Лекс будет рад, если я сделаю аборт? Или так же равнодушно воспримет и это?

– Стоп, девки, – вдруг высунулся кто-то из угла, – чего сразу огород городить? Может, народными средствами?

– Это как? – вылупилась я.

Рецепт женской свободы выглядел следующим образом. Берешь лавровый лист (пачки три) и луковую шелуху в пропорции один к одному, воды три стакана и кипятишь около сорока минут, периодически помешивая. Полученный отвар (жуткого сине-черно-коричневого оттенка) необходимо принять внутрь, находясь в погранично горячей ванне. Далее следует взять простое алюминиевое ведро, найти подходящую лестницу (от пяти до семи этажей) и приступать к игре «Водонос». Вверх, вниз. Вверх, вниз. До наступления эффекта. Возможно, что, встретив такой прием, ребеночек сам, добровольно передумает рождаться.

– Интересно задумано, – сказала я и приступила. Поскольку ванны в нашем захолустье не было изначально, а лестница доходила только до третьего этажа, мы замутили взвар погуще. Как я пила эту гадость – страшно вспомнить. Если б это не было кощунством, можно сказать, что это страшнее, чем полет Эдисона в Неву. Три стакана настойки из помойки.

– Давай-давай. Терпи, такая у нас долюшка, – вещала Надюха. Потом она лично следила, чтобы я не ленилась и ведра с водой таскала честно и без мухлежа.

– Я больше не могу.

– Главное, чтобы тебе на родах этого не пришлось кричать, – заражала меня бодростью и оптимизмом она.

– Что тут у вас происходит? – раздался из-за моей спины голос муженька. Сердце ухнуло куда-то вниз и замерло.

– А что? – тупо прохрипела я.

– Ты чего тут вытворяешь?

– Ничего.

– ТЫ ЧЕГО ТУТ С СОБОЙ ВЫТВОРЯЕШЬ? ЭТО ЧТО ЗА ВЕДРА? ТЫ ЧЕГО ДОБИВАЕШЬСЯ! – разорался он. Оказалось, что он то ли знал, то ли догадался о том, какие цели мы преследовали. Язык у меня онемел, я застыла, леденея от его взгляда. Он схватил меня за плечи и принялся трясти и раскачивать из стороны в сторону.

– Чего ты к девушке пристал? Самый умный? Она что, с ума сошла, в таких условиях рожать? – вмешалась вдруг энтузиастка Надюха.

– А ты не лезь. Это твоя идиотская идея – убить моего ребенка? Или она сама до этого додумалась? – обернулся он и обдал ее ядом. Я поразилась, насколько трепетно он отнесся к перспективе выкидыша. Зачем ему ребенок, я не поняла, но то, что меня теперь ждет какой-то кошмар, не сомневалась.

– Так. Ты уже все сделала, что хотела? – повернул он меня к себе.

– Ну...

– Что ты нукаешь, дрянь? Все?

– ...

– Значит, так, а теперь убирайся.

– Что? – оторопела я.

Он с такой силой оттолкнул меня, что я, долетев до стены, ударилась об нее. Группа поддержки улетучилась, словно ее никогда не было. Последней, с гримасой разочарования, в дверном проеме исчезла Надюха.

– А то. Ты мне больше не нужна. Свободна.

– Уходить? – пролепетала я. Глаза наполнились слезами.

– Вали. Что уставилась? Давай, выкатывайся. Ты что, не поняла?

– Лекс, я не могу так...

– Не можешь? НЕ МОЖЕШЬ? Ну так я помогу! – Он вдруг снова с силой вцепился в мои плечи и стал толкать меня к выходу.

Не имея ни сил, ни желания сопротивляться и впадая в полнейшую прострацию, я шла, передвигая с его подачи ноги. Он довел меня до середины Гангутской улицы и ушел. Не знаю, чего он хотел. Чего хотел на самом деле. Может, чтобы я пришла и бросилась ему в ноги. Мол, прости меня, любимый, дуру грешную и стерву старую. Или чтобы я поклялась забеременеть вновь в рекордные сроки. Но у меня началась неконтролируемая реакция урана в Чернобыле. Каждая моя клетка распадалась, выделяя массу энергии в слезно-воющем эквиваленте. Ощущение, что пора прыгать с моста, нарастало с небывалой силой. Я шла-шла, шла-шла, шла-шла...

– Эй, Элис. Ты чего тут делаешь? Как тут оказалась? – Кто-то подошел ко мне, и я подняла глаза. Оказалось, что я дошла до самого Казанского собора, где на портике расположилась группа скучающих хиппей из Краснодара. А меня тряс за рукав некто Скай, с которым мы познакомились еще в Москве, у Дани.

– Привет, Скай.

– Слушай, что это с тобой? Ты что, плакала? – озабоченно осматривал меня он.

– Да не то чтобы...

– Точно? Все в порядке?

– Да. В порядке, – попугаем повторила я. Что же мне теперь делать?

– Алло! Элис? Да что с тобой, в конце концов? Ну-ка, пошли с нами. – Он утянул меня в центр краснодарской тусовки. Я тряпичной куклой следовала за ним. Надо же, я не только Артему не нужна. Даже Лекс меня бросил, ни минуты не сожалея. Полный абсурд. Зачем я живу? Для кого? Пора, ой пора с моста!

– Рассказывай! – велел мне Скай.

– Меня выгнал Лекс.

– А вы что, с Лексом теперь вместе?

– А ты что, его знаешь?

– Да кто же Лекса не знает. Это ж такой кадр! И что? Поссорились?

– Да. Так что мы уже не вместе.

– И ты из-за этого распсиховалась? Тю! Другого найдешь.

– Ничего я не хочу, – отвернулась я. Скай обежал вокруг меня и заставил поднять на него глаза.

– Поехали с нами? Мы в Киев едем, будет сбор тамошних толкиенистов. Привезем им грибочков.

– А я вам зачем? – не поняла я.

– А чтоб не грустила.

– Но я не смогу без него жить! – вдруг пробормотала я и снова разрыдалась. И действительно, не знаю, зачем и почему, но я теперь не смогу больше и шагу сделать. Дурацкая необъяснимая зависимость. – Мне теперь только с моста.

– Да ты что несешь? С ума сошла?

– Да нет. Ладно, спасибо за все. – Я поднялась и уже было пошла, но меня усадили обратно. Я пожала плечами и принялась рыдать. Мне вручили косяк и предложили грибов.

– Давайте, – не стала спорить я, но кто-то опытный вставил веское слово:

– Да она от грибов тут у нас повесится. Ей бы сейчас отключиться безопасно на время. А потом мы бы ее с собой взяли.

– А что, вариант. Накормим ее прокопаном. Пусть придет в себя. А там и поговорим.

– Ага, а куда ее девать, когда она отрубится? – спросил кто-то из инициативной группы. Интересно, что они обсуждали меня так, словно меня тут и не было и, уж по крайней мере, я не имела никаких оснований принимать участие в обсуждении своей судьбы. В итоге решили следующее: кормить-таки таблетками, так как состояние мое становилось все хуже. Я уже не плакала, курила, уставившись в одну точку, и уходила в себя прямо на глазах.

– Так, а на ночь ее оттараним к Доктору Павлову. У тебя ведь родичей нет?

– Сегодня нет, – флегматично ответил толстенький бородатый мужичок лет тридцати. Из туристических, по-видимому. На том и порешили. Из недр чьих-то рюкзаков была изъята пачка прокопана, и некоторое время народ высчитывал рекомендуемую в моем суицидальном состоянии дозу.

– В пачке двадцать штук.

– Дайте всю, – сказал кто-то жизнерадостно.

– Всю нельзя, не выдержит. Откинется. Чего плетешь?

– Тогда по две таблетки с интервалом. И посмотрим, чего будет.

– С двух колес она и плакать не перестанет. Может даже хуже стать.

– Да уж, вы мне дайте столько, чтобы я отрубилась. А потом я, может, и вправду уеду с вами, – вставила я слово.

– Разумно. Дайте ей десять. Я сам в дурке столько как-то сожрал. Так я и не помню ничего. Но не смертельно. Даже желудок не промывали.

– Колеса-то слабенькие.

– Короче, десяток. А есть у кого вода?

– Вот, кока-кола.

Я выпила десяток маленьких желтеньких колесиков, похожих на витамины. Даже если мы и переборщили, то плакать все равно некому. Меня усадили на парапет и принялись ждать эффекта. Уж не знаю, чего мне хотелось. Наверное, я надеялась, что станет резко легче. Как при дозах тяжелых наркотиков. С ними все просто. Укололся – и свободен. Но тут поначалу ничего не произошло. Только хотелось курить, я стреляла сигареты до тех пор, пока меня не заглючило. Я страшно удивилась, когда сигарета упала, и склонилась, чтобы поднять, а ее там уже не было.

– Дайте еще покурить, – попросила я. Мне дали, но сигарета опять упала, и я снова не смогла ее найти. Я попросила снова, и Скай на меня странно посмотрел.

– Сигареты у тебя в кармане.

– Да? – обрадовалась я и действительно нашла их там. Они то появлялись, то исчезали, причем иногда прямо у меня в руках. Потом я вдруг увидела Лекса, стоящего почему-то посреди Невского проспекта, и рванула к нему. Кажется, меня пытались поймать. А может, это мне тоже приглючилось. Во всяком случае, больше я ничего не помнила. Как и обещали, забвение поглотило меня полностью.

* * *

– И что, что ты творишь? С ума сошла?

– Что? Где я?

– Ты? Со мной, – громыхал кто-то, кого я не могла разглядеть. Пелена и какая-то клочкастая дурь стояли перед глазами.

– Кто ты?

– Я? Обалдеть! Муж твой.

– Кто? – попыталась вскочить с места я. Но не смогла.

– Дед Пихто.

– Отстань от нее. Она еще не очухалась, – глухо, как из алюминиевого ведра, пророкотал еще один голос, в первом приближении – женский.

– Ладно, пусть спит. Потом будем разбирать полеты.

Голоса стихли. Я провалилась в очередную бездонную кроличью нору, но где-то на уровне поверхностного сознания четко отпечаталась мысль: а голос-то, похоже, Лексов.

– Подъем! – разодрал мой слух его крик. Казалось, что с прошлой побудки прошло не более минуты, но это, по всему, было не так.

– Не могу, – просипела я и попыталась отвернуться к стенке. И тогда мою щеку обжег отрезвительный хук справа. Я дернулась и села на матрасе.

– Как я сюда...

– Заткнись, идиотка.

– Лекс? – я тупила по полной программе. Мозги думать последовательно и рационально отказывались. Видимо, все-таки десять таблеток – перебор.

– Признала мужа родного. Слава тебе, господи. Не все еще проторчала.

– А как я сюда попала? – снова затянула я свое.

– Как-как. Волоком, – фыркнул благоверный и вышел из бункера.

Интересные факты скрытой от меня биографии открыла Надюха.

– Ты чего ж удумала? Травиться? – подсела она ко мне на матрас.

– Ни в коем разе, – заверила я ее. – А что?

– Да мы тебя нашли в таком виде... – задумчиво пояснила она.

– Как это – нашли? Искали?

– А то.

– Он же меня выгнал. Ушел, – простонала я. В голове маршировали виртуальные кирзовые сапоги.

– Ага. Он, может, и выгнал. Но только кто ж мог подумать, что ты вот так и исчезнешь.

– А что я должна была? – не поняла я.

– Ну как... Погулять да и вернуться. Ну да ладно. Что уж теперь.

– А получилось что? – мне все-таки было интересно.

– А... Ну если по порядку. Мы, как он тебя вывел, сначала решили не лезть. А потом смотрим, он и сам места себе не находит. Дергался до вечера. То есть до ночи. А потом выпил водки и поехал тебя искать.

– А, понятно.

– Что тебе понятно? Не нашел он тебя. Вернулся мрачнее тучи, ему тут герыча подогнали. Так он проставился и опять отчалил. Искать. К утру опять вернулся. Один.

– Как это? – Вот загадки природы. – А откуда ж я взялась тогда тута?

– Так это он позавчера тебя не нашел. А сегодня нашел. На Сайгоне. Ты там валялась на лавке около входа в кафешку. В полном отрубе.

– Постой, я не поняла. Как это – позавчера? Сегодня что?

– Сегодня вторник.

– А я ж ушла в воскресенье... – оторопела я.

– Именно.

– А где я... – надо ж, странное какое чувство. Как раздвоение личности.

– В том-то и дело, что история это до конца не установила. Скай сказал, что вечером в воскресенье ты активно пыталась броситься под машину. Тебя всей тусовкой ловили.

– Забавно, – помрачнела я.

– Ага. Ухохочешься. Потом ты отключилась, и тебя увезли к Доктору на вписку. А утром он тебя выпроводил, причем уверяет, что ушла ты сама. То есть ходила своими собственными ногами и даже адекватно отвечала на вопросы.

– Интересно все это. Ничего не помню.

– Тэк-с... Что ты делала потом – никто не знает. Как появилась на Сайгоне и где шлялась день с ночью – загадка.

– А что ОН?

– Лекс тебя обыскался. Прямо по пятам ходил. Ская нашел только поздно ночью. Пока выяснил адрес Доктора, уже был понедельник. То есть ты уже ушла. Он обегал весь Питер, пока не наткнулся на твое бездыханное тело на Сайгоне.

– А как же он меня...

– Доставил?

Я кивнула.

– А это он правильно отразил. Именно волоком. Так что его недовольство вполне понятно.

– Ну конечно. Его недовольство... – Мое возмущение было бы больше, будь у меня силы. – Интересно, зачем он меня выставил? Чтобы потом ловить по всем подворотням? А если бы я не встретила Ская?

– А что?

– Да я бы, пока он меня искал, уже куда-нибудь сбросилась бы.

Надюха вышла за чаем, а я снова уснула. Невероятно, как много может спать человек. Странное чувство охватило меня. Весь кошмар этих дней слился в какую-то кашу и отступил, а на передний план вышло спокойствие оттого, что Лекс рядом. Что бы ни случилось, он не выбросил меня на помойку. Хотя, конечно, его чувства ко мне были весьма спорными. И щека у меня разболелась. Интересно. Уже третий раз он поднимает на меня руку, но, кажется, я совсем не удивлена. Пройдет время, и все расположится по своим местам. Одна боль сменит другую. Порой спастись можно и с помощью полпачки прокопана. Этот странный недуг, болезненная страсть, была со мной снова. А остальное до поры не важно. Пока еще я могла жить.

Глава 6

Тупик

Шестого июля я родила девочку. Три килограмма пятьсот шестьдесят граммов. Пятьдесят один сантиметр.

– Сейчас к вам подойдет педиатр и расскажет о дочке. Хорошо? – спросила меня добрая вспотевшая акушерка. Я подумала, что даже те сведения, что она выдала, для меня лишние. Три с лишним кило чего? Полметра кого?

– У вас девочка.

– Кто? – я не понимала, что происходит. Совершенно ничего не понимала. Ужасно хотелось спать и курить. И от героина я бы совсем не отказалась. Но блага цивилизации были мне недоступны. Только больничная койка и кусочек дерева в окне. Как говорится, и на том спасибо, ведь предыдущие двенадцать часов по сравнению с этой койкой и этим деревом были сущим адом. Никогда бы не подумала, что моя так называемая беременность закончится таким мучительным и неизбежным актом. Если б знала – ни за что б не подписалась на это безумие. Да я бы настойки из любого дерьма хлебала, только бы избавиться от своей участи. Но, как говорится, что выросло, то выросло. Народные средства не помогли, так же как и мое двухдневное выпадение из реальности ничуть не повлияло на поток жизни. Меня заполонили, окончательно и бесповоротно. Маленькая жизнь поселилась, укоренилась, угнездилась и принялась на правах хозяина курочить мое тело так, как ей было удобно. Тихо, незаметно, исподволь она победила в этой войне. До шестого месяца я не замечала ничего. После неудачной попытки самоаборта я как-то расслабилась и постаралась выкинуть все мысли из головы. Все абсолютно, а не только плохие. Да, от маринованных кабачков меня тошнило, а вот сахар я могла бы есть ложками, если б мне его кто-нибудь дал. Но на этом все. И только на шестом месяце неожиданно я не смогла влезть в свои джинсы.

– Мать, а у тебя уже прям живот! – восхитился Лекс.

– Чему ты радуешься? Я же не смогу выйти из дому.

– А я тебе отдам свои штаны, – заржал он. Но веселого было мало. Еще три месяца я только и делала, что понимала, какую ошибку допустила. Штаны малы любые, голова кружится, от винта тошнит. Героин не дают, орут, что рожу урода. Все время хочется есть и курить. За всем этим я как-то не очень отчетливо понимала, что пинки внутри моего «я» – это новый человек со своим «я», который скоро и неизбежно выйдет наружу и заявит свои права на меня. Да что там, я совсем не понимала, что ношу человека. Лекс был доволен – мне оказалось этого достаточно. Жить одним днем, не думать о том, что случится завтра, – вот мой девиз. Ведь завтра мы все умрем. Разве может иметь значение какой-то там ребенок.

– Три килограмма пятьсот шестьдесят граммов, – сказали они и стали ждать, когда же я, наконец, начну радоваться. И это после всего того, что они со мной сотворили.

– Я очень есть хочу. Можете дать поесть?

– Вам дочку показать?

– Потом, – я отвернулась.

Разве хочется кому-нибудь смотреть на удаленный аппендицит? Или на вырванный зуб? Я не понимала разницы. Я спала на матрасе полуподвала Гангутского притона, когда у меня отошли воды. Стало мокро и страшно. Так страшно, что просто захотелось визжать и визжать без остановки. Заспанный Лекс, побледневший и неубедительный. «Скорая помощь», долго не желавшая везти меня – беспрописочную – в «приличный» роддом.

– Только инфекционку могу предложить, – бесстрастно рубил мужик в грязно-сером халате.

– Но там же одни бомжихи, – возмущалась Надюха.

– А она кто? – кивал он в мою сторону. Но в конце концов паспорт с московской пропиской и, главным образом, мятая десятка смягчили его сердце.

– На проспект Согласия повезем.

– А с ней можно? – спросил Лекс, и мне стало совсем плохо. Еще несколько минут – и я останусь одна. Я же не могу без него. Стальные клещи паники сцепили меня.

– Пусть он поедет с нами, а то я не поеду.

– И че ты делать будешь? Тут родишь? – заинтересовался медработник.

– Прекрати, я поеду, – оборвал меня муж, натягивая мятую кенгуруху.

Роды. Невозможно описать бурю эмоций, закрутившую меня. Глупо даже пытаться ее описать. Достаточно сказать, что я, как человек, не очень и понимавший, что был беременным, совершенно не сознавала, что рожаю. Только боль, грязь, страх и холодная, пахнущая формалином комната.

– Не вставайте. Вам ходить нельзя.

– Но я не могу больше лежать!

– Потерпишь.

Отвратительная физиологичность этого процесса потрясла меня. Я принялась рыдать и биться в конвульсиях.

– Тужься! – орали мне, но я не понимала смысла этого слова.

– Не тужься! – путали они меня. Потом что-то кололи, что-то перевязывали.

– Пятьдесят один сантиметр. У вас совершенно нормальная девочка. Даже странно.

– Время покажет, – добавила из коридора поломойка. Конечно, факт рождения доношенного полноценного ребенка от наркоманки с Гангутской удивил даже меня саму. Не зря мне героину не давали, видать.

– Борщ будешь? – отозвалась санитарка на мою просьбу дать поесть.

– Спасибо, – кивнула я. Это был чуть ли не первый борщ за всю мою беременность.

Меня отвезли в палату.

– У тебя кто? – впились в меня пять пар глаз. Все глаза располагались на лохматых измотанных лицах. Лица торчали из мешковатых байковых рубах с разрезами для выгрузки груди.

– Девочка, – буркнула я. Общаться с ними не было никакого желания. Отсутствие Лекса, полная невозможность его увидеть, убедиться в моей для него нужности – это оказалось настоящей пыткой.

– Сейчас принесут детей, – захлопали в ладоши мои сокамерницы через пару часов. Нам выдали по кульку и порекомендовали предложить им грудь. Я сидела как истукан и не могла заставить себя посмотреть на этого варвара, желавшего теперь меня съесть, – мою дочь.

– Ах ты, маленький! Рыбка! Зайка! Солнышко! – неслось со всех сторон, и я понимала, что со мной что-то не так.

Через неделю меня выписали.

– Привет, детка, я обо всем договорился, – чмокнул меня Лекс у выхода.

– С кем? – не поняла я.

– Как с кем? С мамой. Не везти же тебя с малышом на Гангутскую!

– Куда? – поразилась я и решила уточнить. – К твоей маме? К Ванессе Илларионовне?

– Ну да. Это ж ее внучка. Она рада до ужаса и ждет нас. Вот, дала денег на такси.

– Аттракцион невиданной щедрости, – съязвила я. Но кулек у меня в руках заорал, и я перестала ломаться.

– Как назовем?

– Мао Цзэдун, – пожала плечами я. – У тебя есть чего-нибудь?

– О чем ты?

– Да хоть о чем.

– Ты же кормящая мать! – ужаснулся он. Но ужаснулся фальшиво.

– И чего? Может, мне вступить в клуб счастливого материнства? Ты хотел ребенка, так вот он. Получите, распишитесь. А мне героину, пожалуйста.

– Обойдешься, – рявкнул он и дернул меня за плечо.

Мне было почему-то на все наплевать. Скоро все закончится, думала я. Но передо мной раскрылись двери уютной каморки папы Карло. Ванесса Илларионовна, противно щебеча, запустила нас в дом. В комнате обнаружилась кроватка для мини-монстра, куча б/у пеленок и несколько погремушек.

– Хочется повеситься.

– Ребенок плачет. Покорми. – Лекс лег на кровать и закрыл глаза. День выдался тяжелый, он быстро заснул. Дитятко честно орало практически без остановки и пачкало пеленки ударными темпами. К утру она перепортила их все, и мне пришлось начать трудовой подвиг.

– Пеленки надо обязательно гладить с двух сторон. Теперь, когда ты стала матерью, надо делать все только для малышки.

Это еще почему, хотелось мне спросить, но не было никаких сил. Свекровь любезно терпела нашествие саранчи на ее запасы, но за это желала увесить меня своими советами.

– Утюг в секретере. Я вернусь к пяти. – Я осталась наедине со своей «семьей».

– Черт возьми, я практически не спал. Что-то невыносимое.

– Это ребенок, чего ты хочешь?

– Да я понимаю, – кивнул он и исчез за порогом.

Так у нас дальше и повелось. Он появлялся раз в три-четыре дня.

– Чтобы не слишком раздражать мамулю.

Приносил с собой запах свежескошенной травы и свободы, съедал наличные пищезапасы, трахал меня и уходил. Я честно рыдала. Три месяца бессонных ночей, кругосветных пеленок, страшной процедуры под названием «сцеживание». И вопли, вопли, вопли. Иногда я разворачивала ее и смотрела, как она орет. Сморщенная, розовая, голодная и неуемная. Никому, по сути, не нужная. Здоровая, крепкая. С хорошим аппетитом.

– Почему у тебя ребенок плачет? – однажды с этим вопросом свекровь подошла ко мне в третьем часу ночи. Я спала прямо с орущим ребенком на руках. Сил не было никаких.

– Не знаю, – честно ответила я.

– Успокой.

– А может, вы попробуете?

– Я не обязана нянчить твою дочь. Справляйся сама. Я не просила тебя ее рожать, – отрезала она. После этого в доме поселились скандалы. Я категорически потребовала героина.

– Мне надо как-то держаться. Я скоро сойду с ума тут. Принесешь?

– Принесу, – кивнул Лекс.

Вечером я, зажмурившись, ждала проникновения суррогата счастья внутрь меня. Разрывая естественные границы, причиняя неизлечимые раны, шприц перекинул мост между мной и свободой. Так мне казалось. Я легла на кровать, закрыла глаза и полетела.

– Ребенок плачет. Подойди.

– Сам подойди, – еле слышно ответила я. Пошли они все к черту, я хочу уйти в себя. Я хочу уйти совсем и, в конце концов, всегда этого хотела. А вовсе не этого подвига непонятно ради чего.

– Подойди!

– ...

– ПОДОЙДИ!!!

– От...сь, – я развернулась к стене и попыталась заткнуть уши. Какое мне дело до его ребенка? Лекс развернул меня, ударил по лицу. Не сильно, как-то смазанно.

– Или подойди к ней, или убирайся.

Я встала, шатаясь, накинула на себя первое, что попалось под руку, и вышла из квартиры. Осень кружила, задувая под одежду пыльные листья. Свобода миражом мелькнула на горизонте и исчезла. Перед глазами встало сморщенное розовое лицо дочери, заходящейся в крике. Ее жалкое маленькое тело в мокрых пеленках. Равнодушно спящий рядом Лекс, безумная Ванесса.

– Доигрался? Допрыгался? Имей в виду, я сдам ее в детдом. Не собираюсь испоганить себе остаток дней.

Она так и поступит, но что мне за дело? Я не понимала. Я не чувствовала никакой любви. Скорее ненависть или неприятие. Но свобода больше не могла бы ко мне вернуться, сколько бы героина я ни вколола. Дочь звала меня к себе, я не могла оставить ее. Я вернулась к свекрови и осталась там, чтобы молча сносить ее попреки. Долгие ночи сменяли унылые, заполненные нищетой и нагрузками дни. Я шаталась по Питеру, волоча за собой тяжеленную старую коляску, и задыхалась. Аквариум этого города с его узкими, изъеденными трамвайными рельсами улицами пожирал меня. Лекс, уже ненужный, нежеланный. Низкое небо, беспросветная жизнь. И все ради нее. Маленькой захватчицы, решившей стать мне дочерью.

– Тоже мне, достойный выбор. Кого ты сделала своей матерью? Неужели у тебя не было других вариантов? – спрашивала я ее, когда мы в очередной раз коротали ночь, наматывая шаги из конца в конец вытянутой комнаты.

– Агу, – отвечала она.

Я плакала, прижимая ее к груди. Парадоксальным образом моя жизнь смешалась и перепуталась с ее появлением на свет. Она держала меня, не давала жизни оборваться. Теперь у меня даже не было права прыгнуть с моста. Все права на меня получила она. Олеся.

Из разговора с психоаналитиком

– Расскажите мне, как она относится к ребенку.

– Что рассказать? Она никак к нему не относится.

– То есть? – не понял доктор. – Они совсем не общаются? Девочка же еще совсем маленькая...

– Ну да. Всего год. Недавно исполнился. – Миша выглядел несколько спокойнее, чем в прошлый раз. По крайней мере, отметил про себя психолог, не дергается и не покрывается пятнами каждую минуту.

– Вот как? И вы это событие как-то праздновали?

– По правде говоря... Я узнал об этом только вечером. Алиса сидела на кухне и так невзначай бросила, что, мол, этой малолетней гадюке уже год.

– Гадюке? Она ее ненавидит?

– Да нет. Это типа шутки. Она с ней вообще не церемонится. А гадюкой зовет так просто, из вредности.

– Нормальное ласкательное прозвище. Значит, она не стала праздновать годовщину? Это все-таки первая дата.

– Я спросил: почему ты не сказала об этом раньше? А она только подняла на меня взгляд: а что в этом такого?

– Действительно, – фыркнул врач. Надо же, он из кожи вон лезет, выдумывая, чем порадовать свою малышню. А кто-то просто не считает день рождения достойным поводом... Наверное, это просто ее реакция.

– Мать закудахтала, сбегала за тортом и игрушкой. В общем, посидели...

– А Алиса что?

– Алиса... – помрачнел Михаил. – Она молча выпила водки и ушла спать. Ума не приложу, как наладить их отношения.

– Пока никак. Помните, я вам говорил, что процедура возврата Алисы в мир нормальных людей будет очень непростой. А возможно, что и вообще не удастся.

– Угу, – буркнул тот. Он, конечно, надеялся, что все окажется гораздо проще. Со времени последнего разговора прошел месяц, в течение которого Миша заваливал Алису цветами, подарками и мелкими знаками внимания, пытаясь поднять ее самооценку. Но Алиса молча оставляла цветы засыхать на подоконнике, отказывалась идти в театр и только еще больше мрачнела.

– Так, я могу вам пояснить еще кое-что. Нормализовать отношения с Олесей пока что практически невозможно. Но именно в Олесе и скрыт наш главный ресурс.

– Как это? – уставился Потапов.

– А так. Именно Олеся начала то, что мы с вами пытаемся продолжить. Смею предположить, что сама девочка любит мать.

– Очень. У меня иногда прям сердце останавливается, как я вижу это. Олеся, когда мама приходит откуда-нибудь, бежит к ней, кричит: мама, мама, ура! Она пока еще больше ничего не говорит. А та только скользит по ней равнодушно глазами и отсылает ее в комнату. Она вообще все время ее отсылает куда-нибудь.

– Это нормально. Мы с вами только в начале пути. Скажите, а Алиса, на ваш взгляд, принимает много наркотиков?

Миша задумался.

– Да не то чтобы. Она вообще-то не часто из дому отлучается, хотя с ребенком больше сидит моя мама. Так, иногда она уходит в город, бродит где-то сутками, а потом приходит. И от нее может пахнуть анашой.

– То есть не колется.

– Пожалуй, нет. Странно. Я как-то об этом не думал, но похоже, что она действительно не колется.

– А в Питере точно кололась?

– Так она рассказывала. Я думаю, да.

– Но до зависимости, видимо, не дошло. У нее не случалось ломок?

– Не знаю. Когда мы приехали, ей было очень плохо. Может, это были и ломки. Она почти все время плакала.

– Не думаю, на абстиненцию не похоже. Да бог с ней. Когда Элис родила Олесю, то получился такой мини-парадокс. Олеся нуждается в Алисе, любит ее по определению и всеми возможными способами показывает ей это. А Алиса была уверена, что она никому не нужна. Исчезнет, и никто не вспомнит. И даже стремилась поскорее исчезнуть. Умереть или хотя бы сторчаться, не существовать как личность. Женщину в ней полностью опустили, и она с этим уже смирилась. Полюбила никчемного наркомана и стала бегать за ним беспородной собачкой. Но вот она в качестве женщины дает жизнь другому человеку. У нее появляется настоящая семья, где ее любят, без нее и минуты не могут прожить. Она реализована, уважаема, любима этим маленьким существом. Это существо без нее пропадет, она за него отвечает. И Алиса принимает эту ответственность.

– А может, и нет.

– Если бы не приняла, то бросила бы Олесю. Оставила у свекрови и убежала бы опять к наркоманам. Или сдала бы в детдом. Я вас уверяю, что подавляющее число наркоманов именно так и делает. Она остается с Олесей. Но она не может так просто это пережить, она боится. Боится, что если вернется к миру «нормы», станет жить обычной жизнью, заботиться о ребенке, любить его, то настанет день, когда кто-нибудь придет и снова ее уничтожит. Этот самый ребенок. Вырастет и ее предаст. Алисе снова приходится раздваиваться.

– Точно. С Олесей она словно бы перестает быть собой. Все делает молча, не улыбается, не разговаривает. Или кричит.

– Рядом с Олесей мы имеем честь видеть Алису собственной персоной. Рядом с Олесей нет и не может быть Элис. Там только то, что осталось от нормальной девочки Алисы Новацкой.

– Очень сомнительный остаток, – поморщился Миша. Если бы не его сильная любовь, он бы возмутился, как Алиса обращается с невинной малюсенькой девочкой, отвешивая ей тумаки и оглушая окриками: иди спать, не приставай, вот и ходи мокрой и т.п.

– А что вы хотите? Она как бы спрашивает: ну когда же и ты, маленькое чудовище, откажешься от меня? Все вы – предатели, и ты наверняка не исключение. Да она за своими проблемами и не видит ребенка. Но ничего страшного в этом нет. Теперь, когда мы убедились, что Алиса не бежит без оглядки от реальности, можно делать новые шаги.

– Какие? – оживился Миша. От всех этих сложных рассуждений ему было не по себе. Пусть лучше скажут, что делать.

– Вы приносите ей журналы?

– Да-да, а как же! И вы знаете, доктор, она их действительно читает. Стоит только оставить ее одну, как она утыкается в них. По-моему, перечитывает от корки до корки. Но ведь там в основном полный бред!

– Это для нас с вами в них полный бред. Потому что мы – мужчины, да еще и нормальные. А для нее любая статья сейчас будет откровением. Знаете, каким тезисам в основном посвящен любой номер «Космополитена»?

– Мода, косметика, тряпки? – Миша пробовал продраться сквозь литры разлитой на страницах журнала рекламы, но так и не смог.

– А вот и нет. Первое: ты (дорогая и любимая читательница) прекрасна. Ты лучше всех, и плюнь в глаза тем, кто так не считает. Причем многие статьи посвящены именно тому, что плюнуть надо в глаза маме и папе с их комментариями о распущенности и бесстыдстве. А равно и тете с бабулей. Второе: мужики – это сволочи, которым наплевать на понятие «человеколюбие». Отдельно освещается тема их трусости при расставании. Алису бросил Артем, оставив записку на столе. А кого-то послали по телефону, отправив «смс». Кому-то о завершении романа стало известно только на свадьбе у любимого. На свадьбе с другой, соответственно. А кто-то на всякий случай, от греха подальше, рассказывал на каждом углу о том, что она (дорогая и любимая читательница) дура набитая, инфантильная фригидная стерва, не умеющая делать даже минет. И это после того, как она так старалась... И вот наша Элис понимает, что Артем с Алисой обошелся не хуже и не лучше, чем все эти козлы. Третье: тезис о силе и крутизне женщин как таковых. Мол, ты, дорогая и любимая сама знаешь кто, можешь все и всего, чего хочешь, достигнешь. Вот так-то. А вы говорите – реклама.

– Надо же! – восхитился Миша. Интересно, что он этого ничего не заметил, но, по-видимому, Алиса и правда это там нашла. Иначе зачем бы она употребляла глянцевую муру в таких количествах. Миша уже ползарплаты перевел на продукцию журнальной промышленности.

– Так. А дальше нам с вами надо потихоньку вводить Алису в ритм нормальной социальной жизни.

– То есть?

– Она у вас наверняка спит до полудня, читает до полуночи, гулять не ходит и не интересуется, откуда берется в холодильнике еда.

– Примерно, – восхитился точности профессионала Потапов.

– Нормальное поведение наркомана или алкоголика. С которым надо завязывать. Только не резко. А то будет отторжение. Что ей вообще по жизни интересно?

– Гитара? – предположил Миша.

– Исключено. Ставим табу на ее стандартный набор. Музыка, стихи, прогулки под дождем и пустые, ничем не заполненные дни.

– Тогда что?

– Ходите вместе по магазинам. Пусть выбирает занавески для ванной. Или отремонтирует вашу комнату. И попытайтесь ее увлечь чем-то. Может, кулинарией или шитьем.

– Может, устроить ее на работу? – предложил Михаил.

– Пока рано. Может и не выдержать. Вы еще подумайте. В конце концов, поговорите с ней. Может, она натолкнет вас на какую-нибудь путную мысль. И еще, это очень важно. Жизнь Алисы должна приобрести некую четкую систему. Ну, вроде: утром зарядка, умывание, прогулка с ребенком. В два – обед, сделанный ею или хотя бы с ее помощью. По вечерам вместе занимайтесь ее хобби. После десяти – в кровать. Обязательно следите, чтобы она высыпалась. От бессонницы происходит половина всех возможных срывов.

– Как же мне ее к этому приучить? – опешил он.

– Примером, не иначе. Делайте все для этого сами. Будем надеяться, она присоединится. Подсознательное желание занять свое место в семье у нее должно иметься. В любом случае, если что-то пойдет не так, приедете и подумаем. А пока – с вас тридцать долларов. И звоните, как только решите, что это нужно.

– Обязательно. А как мне понять, что именно нужно?

– Не знаю. Эта стадия – самая трудная. Имейте в виду, что выход из наркотического образа жизни равносилен переходу из космоса в плотные слои атмосферы Земли. Чуть не тот угол – вылетаешь обратно в вакуум. А если пережать, то сгоришь.

– Образно! – улыбнулся Миша.

– Да к черту образность. Алиса чувствует себя, как бутерброд под стальным колпаком. Темно, холодно и страшно, но если приподнять колпак – наверняка сожрут. Так что звоните, не стесняйтесь. Вот ваша сдача.

Миша вышел. Жизнь с Алисой не была подарком, но сегодня он впервые почувствовал, что надежда все-таки есть. Вернувшись домой, он подхватил Олесю на ручки и предложил ей на выбор прогулку, мороженое и аттракционы. Олеся выбрала все. Алиса смотрела на них через плечо, и нельзя было понять, нравится ей это или нет.

Ничего, всему свое время, решил Миша.

Часть III

Алиса

Глава 1

Почему не я?

Мне кажется, что дежавю – это не просто призраки знакомых из прошлой жизни. Еще это недосмотренные или недожитые фрагменты твоей собственной жизни, по недоразумению попавшие в параллельные измерения. Звучит как бред. Мои параллельные миры настигли меня, но не сумели поглотить. Видимо, в очередной Новый год что-то где-то перемкнуло или заклинило. Все пошло не так. Или так? Трудно сказать об этом определенно даже сейчас, по прошествии времени, лежа на обжигающем песке пляжа, ставшего мне новым домом. О чем же можно было говорить тогда? И все-таки именно в тот день я впервые почувствовала, что самое страшное позади. Странно...

– Что тебе здесь нужно? – набросилась на меня свекровь.

В то утро она должна была уйти на свои бессмысленные сутки. Работа, которая не приносит ни удовольствия, ни денег, была для меня загадкой. Сидеть в будке под землей и глядеть на бесконечную ленту эскалатора. Сидеть, представляя, что над тобой неизмеримая толща земли, сквозь которую не пройдет ни глоток воздуха, ни луч света. Каково? Тем паче когда за это тебе выдают мятых бумажек ровно на неделю сытой жизни или на две голодной.

– А вы почему не на работе? – спокойно спросила я. Не в первый раз она выуживала меня из недр своего секретера. А что она хотела? Если я знаю, что там лежат деньги, я что, должна их искать под бачком унитаза? По-моему, я действовала абсолютно логично.

– Я вернулась, – промямлила она и попыталась заглянуть через мое плечо. Составить, так сказать, первичное впечатление относительно размера потерь. Ибо то, что я уже захапала, отнять было невозможно.

– А я искала тут кое-что, – кивнула я и направилась к выходу.

– Как не стыдно красть у пенсионерки? – спросила она.

Как не стыдно? А почему, интересно, мне должно быть стыдно? Я же не могу работать и одновременно утрясать ее внучку.

– Как вам не стыдно совсем не оставить нам еды? Чем мне кормить Олеську?

– Спрашивай у Сашки. Он тебя обрюхатил.

– У Сашки можно спросить разве что героина.

– А мне плевать. Я не тяну, – гордо развернулась она.

Это, в общем-то, рядовое утро шло своим чередом. Я замотала полугодовалую дочь в пуховое одеяло и выперлась на прогулку. Класть мне было на эту прогулку, тем более в такой мороз, но еду меняли на деньги только в магазине, а он находился довольно далеко. Жаль, что мы не живем на окраине, где есть похожие на московские ярмарки и рынки. Что толку от этих немытых питерских красот, если вокруг только дорогущие супермаркеты. Я в них чувствовала себя по-дурацки, взвешивая две морковки и три картошки. Но какой, спрашивается, выбор? Мы перли через январскую пургу в сторону Московского вокзала. Бог с ним, со стыдом, он, как известно, глаз не колет. А вот стрелять сигареты на вокзале гораздо проще. Надо настрелять дня на три.

– Зверский холод.

– Да уж.

– Сигаретки не найдется? – спрашивала я.

– Держи. А разве можно курить с маленьким? – интересовался каждый второй.

– Пить нельзя, а курить разрешают. Для снятия стресса, – с умным видом заверяла их я и нагло выцарапывала из предложенной пачки не одну, а три-четыре сигареты. Иногда владельцы этого не одобряли. Тогда я округляла глаза в умоляющем ракурсе и произносила:

– Прямо пропадаю. Разрешите? – От этого, как правило, все обалдевали и кивали.

Был еще один вид спорта, в котором я сделалась профессионалом.

– Мелочи не найдется? Очень надо позвонить. – Но в январе слишком холодно, чтобы человек полез выуживать из кошелька монетки.

– Не найдется, – отвечали бы они, отводя глаза. Так что я и не пробовала, оставляя бизнес до весны. А ведь в лучшие дни набиралось на приличный обед. Можно было бы, махая ребенком, выпрашивать и большие суммы, просто так, без объяснения их целевого назначения. Но нищенствовать мне претило, мешало прошлое обывательское воспитание. Итак, восьмого января, истратив очередную Ванессину заначку на макароны, сморщенные овощи и овсянку, настреляв сигарет на полную пачку, я отправилась домой. С настроением у меня был полный порядок, я даже не слишком замерзла, переваливая через сугробы Олеськину таратайку.

– Где шлялась? – встретил меня вопросом нежданно нагрянувший Лекс.

Надо сказать, что видела его я все реже. Желание быть примерным отцом покинуло его через месяц после родов, но иногда он все-таки вспоминал о своем священном долге перед нами. Обычно когда заканчивался героин или просто негде было переночевать. В эти моменты мы с Ванессой удивительно дружно и слаженно действовали в сторону его скорейшей ликвидации, так что больше пары дней он не задерживался никогда. Странно, но я совсем не чувствовала больше извращенного страха остаться без его монаршего внимания.

– Вышла прогуляться. Развеяться. Тебе что за дело? – огрызнулась я. Его вид в шароварах, футболке и моих тапках меня прямо бесил.

– Чего тебе веяться? Сидела б дома. Холод собачий, – вымолвил он. Стало быть, негде ночевать, решила я про себя.

– Скука, – отмахнулась я.

– Матери нет?

– Ну?

– То есть мы одни? – зазывно покосился он и почесал промежность. Меня замутило. Только не это. Не хочу с ним спать.

– Мы с Олесей.

– Мелочь не в счет. Ну иди же. Иди ко мне, моя рыбка, – паясничал он, развалившись на кровати. Что же делать? Все же я живу в этом доме именно в качестве жены этого убожества с куцей бороденкой, непонятно зачем он ее отрастил.

– У меня много дел, – развернулась я в сторону кухни. Может, отсижусь?

– Ага. Голова болит, и дни не те. Угадал?

– Примерно, – посмотрела я на него с вызовом. Но он настолько чувствовал себя хозяином положения, что только рассмеялся.

– А у меня для тебя кое-что есть.

– Что?

– Кое-что. Тебе понравится, – подмигнул он и достал из рюкзака пакетик черняшки из мака.

С паршивой овцы хоть шерсти клок, решила я. Через час мы, вполне довольные друг другом, лежали на кровати. Олеськины завывания никого не напрягали, шевелиться не хотелось совсем. Я сунула ей морковку и дремала, пока в дверь не позвонили.

– Открой, – прошепелявил Лекс.

– С чего бы? Ванесса сама откроет.

– Это Снейк.

– А зачем? – полюбопытствовала я.

Снейк был самым непонятным из питерской наркобратии. Приличный высокий мальчик с голубыми глазами и кошельком, набитым папиными баксами. Он ходил в институт, думал о сессиях, трахал движущиеся объекты и, до кучи, колол, глотал и курил все, что только мог ему предложить дружественный наркосервис. С Лексом его не связывало ничего, кроме редких совместных вечеринок. Дома у нас он не появлялся до этого ни разу.

– Это его герыч. Я его сюда и зазвал. Мать-то все равно на работе.

– Арбайтен, арбайтен, – покачивала я свисающей с кровати стопой. Хорошо, что ни говори.

– Открывай, я не могу встать.

– О’кей.

Я прочапала в прихожую. Последний раз Лекс притаскивал мне наркотики с пару месяцев назад. Я жила гораздо спокойней и без него, и без уколов. Ревущая грязная девчонка, ползающая в мокрых ползунках среди обдолбанных тел, нарушала мое равновесие, так что расслабиться до конца все равно не получалось. Но раз уж подвернулся случай, чего отказываться?

– Привет, Элис. Ты, как я вижу, уже... – подмигнул мне Снейк. Его челюсти непрерывно разжевывали нескончаемую жвачку, а глаза ощупывали мое тело, словно бы на мне и вовсе не было халата.

– Здравствуй-здравствуй, – молвила я в ответ.

Лекс с трудом вынырнул из полусна и вяло приступил к вывариванию новой порции счастья. Снейк завороженно следил за его руками, как дитя смотрит на фокусника. Я бы даже не исключала, что процесс нравился ему больше, чем результат. Он был из тех, о ком говорят – без царя в голове.

– Хорошие у тебя вены, – одобрил Снейковы природные данные Лекс, и мы втроем залегли на кровать.

Надо сказать, у нас и шанса не имелось, что Ванесса все это одобрит. Но кто ж о ней думал? Нам было хорошо, Олеська то спала, то не спала, то опять засыпала. Свекровь вернулась на следующее утро и возмущенно фыркала, глядя на дрыхнущую композицию из шести рук и ног.

– Вот же скоты, ей-богу! – восклицала она каждые пять минут. – Сволочи! И ты, Алиска, дрянь! – заверещала она, когда выяснила, что все запасы еды, включая те, что хранились в шкафу на балконе, исчезли.

– Отвали, – устало махал на нее рукой муженек. Снейк спал и во сне жевал жвачку

– Ты как с матерью...

– Да пошла ты.

День обещал выдаться нервным. Ванесса устала и сегодня, соответственно, не работала. Она отличалась склонностью к скандалам и на дух не выносила наркоманов. Особенно чужих. До обеда героин еще как-то примирял Лекса с действительностью. Но к вечеру выяснилось, что за ту пару месяцев, что я его не видела, он заимел себе дозу. Причем немалую. Ночью его начало ломать не по-детски. Поскольку с таким синдромом я дел никогда не имела, то впала в ступор. Мне и самой было несладко, что ни говори, а отходняк есть отходняк. Но его вопли, стоны и активное участие в скандале с мамашей напрягали сверх меры. Олеська орала, Снейк жевал, пытался меня облапать по-тихому и иногда подло раздувал азарт в Лексе или его прародительнице.

– А вот приличные матери своих деток любят. Не морят голодом, не попрекают куском хлеба, – громко говорил он, и чета Бобковых, словно свора собак с костью, начинала лаяться с новой силой. Лексу было плохо. Весь потный, красный, с трясущимися руками, он раздражал меня, мешал, напрягал. Что с этим поделать, я не знала.

– Поеду-ка я за догоном, – родил наконец Снейк.

– Только посмей! В моем доме не позволю! – высказала неприятие предложения Ванесса Илларионовна. Ну и имечко, в самом деле.

– Кому ты не позволишь? Тля! Да я тебя сейчас запру до второго пришествия.

– Мразь! Милицию вызову!

– Без пальцев останешься! Все повырву! – орал Сашенька мамочке и даже попытался привести угрозу в исполнение. Они по-дурацки пыхтели, входя в раж.

– Пойду я... Ребенка уложу, – решила ретироваться я, пока они не втянули и меня. Все-таки был уже час ночи.

Снейк вернулся без героина. Может, было бы лучше, если бы он его нашел-таки. Но он его не нашел. С бутылкой пива в одной руке и с бутылкой водки в другой он вперся к нам.

– Азера уже разошлись. Говорят, облава была.

– Черт, черт, черт... – завертелся волчком Лексик.

– Так тебе и надо! Наркоман проклятый, – орала через щель в двери мать. Она заперлась на цепочку и от этого очень осмелела.

– Нет, я ее все-таки грохну! – взвился Лекс. Вместо дрожи в его глазах зазвенели бешенство и злоба. Если бы мне довелось когда-то увидеть глаза взбесившейся собаки, я уверена – они бы выглядели точно так же. Лексу для полноты картины не хватало только пены у рта. Я заперлась у себя и попыталась раствориться. Предчувствие беды охватило меня снова. Оно было таким сильным, что сводило с ума. Когда Эдисон улетал в вечность, меня так же трясло. Прошло какое-то время, я, кажется, уснула, положив голову к плечику Олеськи. Очнулась от криков.

– Ах ты, сволочь. Издеваться надумал! Убью! – услышала я. Разлепила глаза, с трудом собрав мысли, посмотрела на часы. Три пятнадцать.

– Караул! – взвизгнула вдруг Ванесса.

– А вы чего не спите? – высунулась я. И обомлела. Лекс на полу в кухне пинал ногами Снейка, который хрипел, отплевывался кровью и пытался ухватить Лексов ботинок.

– Да что ж такое, люди добрые! – кричала Ванесса, пробуя схватить сына за руку.

– Прекрати! – закричала я.

– Отвяньте, дуры! Убью! – рычал Лекс.

– Что случилось? – пыталась выяснить я у очумевшей Ванессы.

– Не знаю, боже! Он его убьет.

– Ах ты, гад! Зажал? Дозу зажал? – волком выл Лекс. Ситуация прояснилась. Итак, они подрались из-за героина. Но только мне от этого легче не стало. Не желая влететь в разборки, я бросилась в комнату.

– Вызывай милицию! – заорала Ванесса и кинулась к входной двери. Лекс недобро посмотрел на меня и прыгнул ей наперерез.

– Молчи, сука! Сына решила посадить?! Да я тебя сейчас саму порешу...

– Спасите, кто-нибудь! – махала неумело она кулачками и отступала к комнате.

Я поймала себя на том, что хохочу, вцепившись в Олеську. Театр абсурда, вход – рубль, выход – два. Или без выхода. Цыганочка без выхода. Лекс обернулся ко мне, и я приготовилась отлететь на небо вместе со всеми. В газетах напишут: «Сегодня ночью в Перекупном переулке совершено тройное убийство. В приступе бешенства наркоман забил ногами свою мать, жену и знакомого, молодого человека по кличке Снейк. И потом сам выбросился из окна. Из всей семьи выжил только полугодовалый ребенок». Так напишут или как-нибудь все переврут?

Лекс переступил через недвижимого Снейка и рванул ко мне. Я даже не стала сопротивляться. Разве не к этому я всегда стремилась? Вот и все. Его пальцы сомкнулись вокруг моей шеи. Сначала было очень больно, потом стало просто нечем дышать. Я уронила Леську и пальцами отдирала от своей шеи хомут его ладоней. И, наконец, инстинкт начал угасать. Я отключалась. Жить хотелось неимоверно, но сил не было никаких.

– Ах ты сволочь! – раздался чей-то голос, и моментально руки на моей шее разлетелись в стороны.

Люди мышиного цвета махали дубинками. Ритмично и слаженно, в такт друг другу. Раз – два, раз – два. Лекс дергался, как в танце, безумно ощупывая стены глазами. Потом наручники сцепили у него за спиной те самые руки, следы от которых еще оставались на моей шее. Олеська, до сих пор почему-то молчавшая, взвыла с невиданной силой. Я тоже на всякий случай зарыдала. Свекровь валялась в проходе к комнате. Сердце, сказали мне потом. Ничего страшного, покой и хороший уход. Не нужна даже госпитализация. До нее Лекс добраться не успел.

– Фамилия?

– Что? – не поняла я.

– Как вас зовут?

– Алиса Новацкая. Вот паспорт.

– Вы же поменяли фамилию. Вы его жена?

– Да, – кивнула я. – Я его жена.

В голове крутился только один вопрос. Почему я жива? По всему, я должна была сегодня умереть. Именно к этой ночи я шла столько времени. Именно для этого я неотвязно следовала за мужем-убийцей и терпела все от него. Я хотела бы навсегда покинуть этот мир. С того самого дня, когда Артем Быстров черкнул мне свою записку, я не хотела жить. Но все время что-то меня держало. То инстинкты, то трусость и страх, то десять таблеток прокопана. Потом накрепко привязала к себе Олеся. Вся-то надежда была на Лекса. Ведь знала я, что рано или поздно человек, утопивший Эдисона из-за дозы винта, разделается и со мной. Знала и терпеливо ждала момента. И что теперь? Жить? Мне – жить? И если жить, то как? Мне очень нужно было это узнать, ведь теперь я оказалась свободна. К утру в госпитале от черепно-мозговой травмы, осложненной аспирацией кровью, скончался Снейк, в миру – Павлик Чуйков. Почему-то не я.

* * *

Как выяснилось потом, милицию вызвали соседи. Почему они не спали, как услышали и поняли, что у нас происходит, и как, наконец, умудрились не опоздать люди с дубинками – вопросы без ответа. Мне в этом всем виделся промысел Божий. До утра нас истязали вопросами, делали анализы, фотографировали и прочее, прочее, прочее... Свекровь накормили валидолом, напоили валокордином и уложили стонать на кровать. Соседи поминутно входили-выходили в незапертые двери и впитывали подробности такого «вкусного» скандала. А уж когда выяснилось, что один из участников спектакля все-таки сподобился помереть, все пришли в полный экстаз. Олесю причислили к лику святых безвинных младенцев.

– Ах ты бедненькая. Что ж с тобой теперь будет, – причитали они так, что становилось понятно – ничего хорошего не будет. Причем никто не пояснил мне, что же это такое изменится для Леськи при отсутствии папаши. Особенно если вспомнить, что его участие в воспитании сводилось исключительно к просьбам «заткнуть эту дрянь» и «перестать к нему приставать уже».

– Ах, Алиса, как ты? – спрашивали меня и заботливо вставляли в зубы сигареты.

– Нормально, – отвечала я совершеннейшую правду.

Умерший Снейк тоже ангелом не был. Я не любила его. Он был для меня ничем, и не мое дело по нему плакать. А вот то, что я осталась жива, я посчитала чудом и поворотом судьбы. Потому что именно теперь со всей ясностью поняла, что жить я хочу. Невзирая на Артема и на прочие «обстоятельства».

– Что же теперь с Сашенькой будет? – простонала Ванесса, когда я зашла посмотреть, как она. А действительно, что? Одно ясно – в скором времени мы его не увидим. Его увезли куда-то в неведомое мне СИЗО. Никакого желания его проведать у меня не было. Вместо Лекса в душе образовалась пустота, некая черная дыра, от которой только немного веяло холодом, не больше. Впервые за все последнее время я спокойно засыпала и просыпалась. Спокойно читала книжки, подогревала чай, варила Леське кашку.

– Что же теперь с Сашенькой будет? – снова и снова приставала ко мне свекровь, полагая, что мне, как его жене, положено разделить с ней страхи и страдания.

– Не знаю. Наверно, посадят.

– Какой ужас, – начинала плакать она. Интересно, что Снейк, забитый насмерть Лексовыми ногами в тяжелых сапогах-казаках, не казался ей «таким ужасом». А вот то, что Лекса посадят в клетку, как обезьяну, ее пугало и приводило в состояние невменяемости.

– Зато в тюрьме он от наркотиков отучится, – старалась я хоть чем-то порадовать ее.

– Какая же ты черствая! – ужасалась она.

Весь следующий месяц мы с ней давали показания следователю, усталому мужичку с рязанским выговором. Наши показания разнились. Ванесса пыталась доказать, что Лекс совершенно случайно споткнулся о Снейка, я же честно говорила, что видела, как он его пинал.

– А по голове он его бил?

– Ну... Он его в основном именно по ней и бил. Снейк еще отплевывался кровью и хрипел.

– Скажите, а вы обвинение предъявлять будете? – интересовался он, и я понимала почему. В деле лежали документы о травмах, нанесенных мне. Снятие побоев, кажется, так.

– Не буду, – утешала я его. Что могут решить какие-то побои жены, раз есть труп. В любом случае у меня достаточно времени, чтобы понять, что делать дальше.

– Сколько ему могут дать?

– От пяти до пятнадцати лет.

– А кто это будет решать?

– Судья. Это будет решать судья на суде. – Он вздохнул и принялся что-то писать в листке.

Я расписалась и встала. Значит, у меня есть не меньше пяти лет. Не оправдают же его, в конце концов.

– А в чем его обвинят? В убийстве? – обернулась я на пороге.

– Зачем? Причинение тяжкого вреда здоровью, – «утешил» он меня.

– Как это? Снейк же умер.

– Но ваш муж не имел изначально таких намерений. Он же его просто хотел побить, – пояснил следователь.

Не понимаю, как можно так решить. Если он его бил сапогом по голове и кричал «убью», то как же он мог хотеть всего лишь подраться. Странная у нас система правосудия, мне ее не понять. Впрочем, мне многого в этом мире не понять. Например, Ванесса Илларионовна, осознав, что от меня ни поддержки, ни сочувствия не дождешься, принялась виться ужом, раздобывая деньги на адвоката. Она вывернулась наизнанку и завернулась обратно, но таки нашла одного юриста-энтузиаста, который принялся воевать не на жизнь, а на смерть со следствием. Эта борьба длилась четыре месяца, за которые свекровь попала в рабскую зависимость от этого адвоката. Она продала все, что только имелось в доме ценного, заняла у всех, кто еще что-то был готов ей дать, а на остальное написала расписки.

– Зачем вам это? – спрашивала я ее.

– Как же? Надо мальчика спасать, – поражала меня своей тупостью она.

– Какого мальчика? Это же наркоман, который вернется и превратит вашу жизнь в ад. И никогда уже ничего с этим не сделать! Чего вы добиваетесь? Чтобы он вернулся как можно быстрее?

– Ты не понимаешь, ничего не понимаешь, – плакала она в ответ. – Этот ж мой сын, у меня больше нет никого.

– А мы? А Леська?

– Но с вами же все в порядке.

– Да что вы? – поражалась я. Оказывается, с нами все в полном порядке. Если бы не моя уверенность, что все это – нереальная, исчезающая навсегда часть моей жизни, я бы реагировала на такие заявления более резко. А так я смотрела на все, как на ленту кино, когда развязка уже ясна и скоро потекут снизу вверх титры.

– Что ты знаешь? Ты так откровенно его ненавидишь, а ты хоть слышала, как он стал таким?

– Нет, – я на самом деле думала, что Лекс был таким всегда.

– А ведь был отличный ребенок. Маленький мальчик, ангел, которого мне послал Бог на старости лет.

– Правда? – заинтересовалась я. Честно говоря, вообще не представляла, что он был малышом. Хотя не мог же он родиться вместе с пеналом и шприцами. Уж наверное, он и в садик ходил, и в школе решал уравнения с несколькими неизвестными.

– Никогда себе не прощу, что подарила ему мотоцикл. Ему же было всего четырнадцать, он совсем не контролировал ситуацию.

– И что случилось?

– Он попал в аварию. На полной скорости врезался в «КамАЗ».

– Как же так?

– Не рассчитал траекторию поворота. Бедный мальчик. Его буквально по частям собирали. На асфальте крови было целое море.

– А как он выжил? – спросила я.

– Он лежал в больнице полтора года. Из них год – на наркотиках. Ему было очень больно, очень.

– Понятно, – протянула я. Как странно, что такую ужасную историю я узнаю только сейчас, когда больше не имею, по сути, к Лексу никакого отношения.

– Теперь ты понимаешь, что я не могу позволить отнять у него пятнадцать лет жизни?

– Теперь да, – кивнула я и ушла к себе.

Суд состоялся в начале мая, после праздников Труда и Победы. В ясный и теплый весенний день Лекс стоял в отвратительном зарешеченном закутке и слушал приговор.

– Бобкова Александра Александровича признать виновным по статье сто одиннадцать четвертой части УК РФ и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком пять лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима. Приговор может быть обжалован и опротестован в течение семи суток. Заседание объявляю закрытым.

* * *

Щелкнул молоток, бледный и похудевший Лекс, ни на кого не глядя, вышел из зала суда. Больше я его никогда не видела. Его мать постаралась на славу. Пять лет – ничтожный срок при таком преступлении, но все равно. Через пять лет я уже лежала на своем желтом пляже и смотрела, как смешно плещется в море Леська. Через пять лет она уже почти не говорила по-русски. И сама я ловила себя на том, что эта мысль звучит в моей голове на чужом языке.

А в том мае я вдруг открыла глаза и вспомнила телефон Миши Потапова. Проснулась на следующее утро после суда и увидела перед собой цифры. Которые, как я думала, давно забыла. Я встала, набрала их вместе с кодом Москвы и через минуту услышала сонный голос Мишки. Такого забытого, такого родного. Мишки, который по определению не мог сделать мне больно.

– Алиса, это ты? Неужели это и в самом деле ты?

– Это я.

Глава 2

Перемена мест и слагаемых

Впервые за многие месяцы, даже годы я вдруг поняла, что меня окружает весна. Не какая-то там начинающаяся, сопливая и мокрая мартовская оттепель, а самая настоящая, полыхающая невероятно сочной зеленью майская канонада. Солнце переливалось в лужах, стояло радугой в проулках, гляделось в молодые листья. Умытые дождями улицы светились чистотой и здоровьем. Я бродила по дорогам, катила перед собой улыбчивую Леську, выпускала ее пробежаться маленькими ножками по детским площадкам. Дышала новым воздухом, смотрела на все новыми глазами, читала жизнь, как новенькую книгу. Неужели я все это время жила здесь, считая, что кругом зима? Нескончаемая ядерная зима. Мое нежелание жить стало казаться невозможным, практически неприличным. Жизнь – прекрасный дар, который мне вручили при рождении, и я не могу сделать ее целью свой «красивый» уход. Что-то другое, не знаю что, но только не бестолковая и никому не нужная смерть. И вообще, все эти дурацкие игры наркоманов теперь показались мне детской забавой, когда маленькие ребятишки пугают родителей. Мол, вот, не любишь меня, не ценишь! Так я умру, и ты поплачешь. Тогда поймешь, кого потерял. Кажется, нечто подобное описано в книжке про Тома Сойера. Весь ужас в том, что наркоманы умирают взаправду, по-настоящему. Так и не разобравшись в том, что с ними происходит, для кого, ради кого они так стремятся уйти. Кто должен по ним заплакать.

– Ты поедешь к Саше?

– Что? – удивилась я, когда в коридоре меня поймала свекровь.

– Я собираюсь на свидание. Ты поедешь? Тебе разрешат, как жене.

– Куда?

– Как куда? В колонию.

– Вы что, считаете меня женой декабриста? Зачем это я туда поеду?

Лекс уже казался мне неким призраком, нереальным привидением или семейным преданием. Был или нет? Может, и был, но теперь это уже без разницы.

– Ты его совсем не любишь?

– Совершенно, – кивнула я. А чего врать?

– Да ты его и никогда не любила! – ахнула она.

– Очень может быть.

– Тебе нужна моя жилплощадь! – хлопнула себя по лбу Ванесса.

Роскошный вывод. И почему мне самой это не приходило в голову? А что, и правда, Леська официально прописана в этой конуре, так что я имею полное право тут квартировать сколько влезет.

– Она у меня уже есть, – порадовала я ее.

– Убирайся. Чтоб ноги твоей не было в доме.

– Да, ну конечно. Только валенки постираю. А то выйти не в чем.

– Ах ты, дрянь!

– Кто бы сомневался! – усмехнулась я. Мне столько лет твердили о моей безнадежной испорченности, но только теперь я поняла, что они были правы. Все они. Очень славненько. Чем плохо быть дрянью? Уж лучше, чем задавленной жизнью наркоманкой. Так, что бы поесть?

– Не смей брать мои продукты! Вот наглая. Убери руки!

– Сынка вашего я сплавила, дело за вами. По какой статье желаете идти? Угрозы, доведение до самоубийства? – Проводя долгие часы в приемной следователя, я развлекалась чтением Уголовного кодекса. И наткнулась на такую вот забавную статью – доведение до самоубийства. Прямо для Ванессы. Много по ней не дадут, так как я не готова ради этого реально коньки отбросить, но нервы попортить можно. Свекровь побелела и вышла, хлопнув дверью. Я заварила чаю, сотворила бутерброд, дала кусочек хлеба Олесе.

– Хорошо-то как без твоей бабули!

– Агу! – ответила она. – Гы. Н-да.

– Что ты лопочешь? А? Ты хоть понимаешь, что сегодня приедет Миша?

– Н-да! – с серьезным видом лепетала Леся.

– То-то и оно. Ты ведь не знаешь дядю Мишу? Я вас познакомлю. Очень, очень приятный товарищ, тебе понравится.

Если бы свекровь знала о моих планах, она бы несколько успокоилась. От Питера с его каменными львами, вонючей канализацией и нескончаемыми реками, речками и ручьями, которые я до сих пор не могу спокойно видеть, меня тошнило. Низкое небо не поднималось выше, даже если окрашивалось вдруг в голубое и сверкало золотом солнечных лучей. Мне хотелось вдохнуть воздуха Москвы, пройти по ее широким улицам. Почти два года... Девятнадцать месяцев непрекращающегося кошмара, криков, пеленок, токсикоза, наркотического бреда – и вот я стою на Московском вокзале, выискивая среди толпы знакомое круглое и до невозможности нелепое лицо.

– Алиса? Неужели я тебя вижу! Привет, как ты? Милая, как ты похудела, осунулась!

– А ты все так же цветешь, как и тогда, – проговорила я, глядя на старого друга, старого забытого любовника Мишку Потапова. С двух сторон нас обтекали пассажиропотоки, от которых пахло вареными яйцами, курицей и вагонным туалетом. Со всех сторон неслось:

– Ты все взял? Ничего не забыл?

– Марусечка, ну наконец! Дядя Саша будет так счастлив!

– Ах ты сволочь, Митька! Кто ж так в поезде набирается?

– Нализался? И как я его теперь потащу?

– Скорый поезд номер 48 Санкт-Петербург – Москва отбывает в двенадцать часов пятнадцать минут со второй платформы пятого пути, – заунывно вещала усталым голосом диспетчерша.

– Алиса, как ты?

– А? Что? – дернулась я. Мишка, такой косолапый, такой благополучный и незнакомый, смотрел на меня с нежностью и тревогой. Навернулись слезы.

– Как я рада, что ты приехал. Правда!

– Что с тобой стало?

– В смысле?

– Ничего. И в самом деле, что я к тебе пристаю, стоя на вокзале. Пойдем скорее отсюда, у нас еще будет время обо всем поговорить.

– А куда? – растерялась я. Не вести же его, в самом деле, ко мне домой. Его там искусает Ванесса. И он увидит, как я ужасно живу.

– В гостиницу. Ты не против? Я приглядел тут одну. Ты же не сказала, что сможешь меня принять у себя.

– Не смогу, – улыбнулась я. Гостиница – это хорошо.

Обычная квартира, расположенная в самом обычном старинном питерском особняке, была переделана для принятия туристов, жаждущих повысить свой культурный уровень путем осмотра красот града Петра. Я еще никогда в жизни не бывала в подобных местах, только и успевала озираться и захлопывать варежку.

– Какая красота, Миша.

– Да, неплохо. Я даже не ожидал, – кивал он.

Боже, какой он нормальный, простой. Толстенький и основательный. Чемодан с вещами, кошелек с деньгами, комната с широким подоконником и окном, выходящим на Невский проспект. Широкая кровать, импортный телевизор, восхитительные портьеры. Табличка «не курить» – единственный минус. Леська принялась валяться на кровати и верещать от удовольствия.

– Ну, маленькая барышня, давай познакомимся. Я – дядя Миша. А тебя как зовут?

– Н-да.

– Как-как? – засмеялся он.

– Она еще не говорит. Ей нет и года.

– Чудесная девочка. Очень симпатичная.

– Другую я бы не родила.

– Конечно. Так, я сейчас приму душ, переоденусь, и мы пойдем гулять. Зайдем куда-нибудь пообедать. Ты покажешь мне город. Идет?

– Идет, – кивнула я и задумалась. Что я могу ему показать? Гангутскую? Рынок, где азера торгуют героином? Сайгон? Тусовку у Казанской такой-то матери? Я живу здесь почти два года, и так ничего и не видела. Ладно, по крайней мере, прогуляемся по Невскому. Все-таки в нем есть своя прелесть. Главным образом из-за того, что там практически нет мостов и речек.

После всех прогулок, осмотра Дворцовой площади и моего категорического отказа прогуляться по набережной Миша повел нас в китайский ресторан. Он, конечно, спрашивал, куда я хочу. Но поскольку я никогда ни разу не была ни в одном ресторане, то ничего путного ответить не могла и ткнула в первую попавшуюся вывеску. «Красный дракон». Как выяснилось, китайский ресторан. Сложнее всего было понять, чем тут можно накормить десятимесячного ребенка, который даже не умеет говорить. В конце концов я запихнула в Леську блины с вареньем и суп. Для нас Миша заказал так называемую утку по-пекински. Самое сложное в китайской кухне – не всегда понимаешь, что ешь. Думаешь – это рыба, оказывается – кальмары. Морковь похожа на щупальца чудовищ, капусту маскируют под мясные обрезки и так далее. Но с уткой, которую я все время норовила назвать курицей, все было несколько проще. Хотя для меня происходящее напоминало сказку. Мясо, обернутое в блинчик, упакованное зеленью и, по-моему, огурцом, смазанное темным сладким соусом...

– Волшебно! Никогда в жизни не пробовала такой вкусноты!

– Кушай, кушай. Какая ты худющая, кошмар.

– Ерунда. Главное – жива, – успокоила его я.

– Это конечно. Но все-таки, что с тобой случилось? Я не видел тебя сто лет.

– Я уж и не помню, когда мы последний раз виделись, – пожала я плечами.

– Это было у тебя дома. Тогда приехал какой-то мужик и твои родители. И все устроили скандал. Что с тобой? Ты побледнела. Я что-то не то сказал?

– Нет-нет. Все нормально. Давай не будем вспоминать ничего. – Я вдруг поняла, что окунаться в то время, когда в непосредственном приближении ко мне находился человек по имени Артем Быстров, я совершенно не готова. В моей памяти все то время слилось в одну зеленую скомканную кашу, где лица смыты, звуки глухи и смазанны. И восстанавливать память, а тем более отвечать на вопросы Миши о том, кто это был и почему я потом исчезла, я не хотела.

– Хорошо, не проблема. Как скажешь. – Он замолчал, глядя куда-то между мной и салфетками на столе.

– Не напрягайся, хорошо? Просто моя жизнь не была историей сказочной принцессы. Этого достаточно.

– Давай ты сама расскажешь мне то, что сочтешь нужным.

– О’кей. Вот что я считаю нужным. Я вышла замуж. Это был непродуманный, необоснованный шаг, но, как видишь, я родила ребенка. Который, кстати, никому совершенно не нужен. Мой муж – наркоман и убийца. Сейчас он попал в тюрьму за убийство своего коллеги по наркоцеху и останется там на ближайшие пять лет. Но я видеть его больше не хочу. И никого из них видеть больше не хочу. Мне очень плохо в этом городе. Я устала и не знаю, что делать. Я очень рада, что ты приехал, хоть и не понимаю до конца, зачем тебя позвала. Вот и все. Что скажешь?

– Кошмар. Не знаю, что сказать. Я не знаю, как тебе помочь, но помочь тебе очень хочу. Поверь. Вопрос, как далеко ты готова меня пустить в свою жизнь.

– Как ты сам решишь. Захочешь – и мы с тобой потусуемся тут пару-тройку дней, посмотрим музеи. А потом я провожу тебя до поезда и помашу платочком.

– А если по-другому? – пристально посмотрел на меня Миша.

Я отвела взгляд. Сама не знала, чего хотела. В ту минуту мне казалось, что в Мишиных темных глазах, в его румянце и в его сильных руках сосредоточено все мое спасение. Но не могла же я, в самом деле, сказать ему: бери меня с потрохами и вези, куда посчитаешь нужным. Если ты уедешь, я пропаду. И я сказала:

– По-другому будет, конечно, интересней.

– Где ты живешь?

– У свекрови.

– И как там?

– У моей мамы было хуже. Но тоже не фонтан, – разъяснила я.

– Поехали ко мне в гостиницу. Тебе там понравилось?

– Очень, – кивнула я.

Поздно ночью я стояла под струями теплой, даже скорее горячей воды, которые лились из навороченного евродуша в гостинице. Миша поставил на полочке шампуни и прочие атрибуты здоровья и гигиены, включая зубную щетку для меня. Все это вкусно пахло, одурманивало, доставляло физическое удовольствие. После хозяйственного мыла, груды пеленок и мытья головы средством за три копейки под названием «Шампунь яичный» я чувствовала, что растворяюсь в этих потоках. И что если придется после этого вернуться в Перекупной переулок на срок, больший, чем требуется для сбора моих немногочисленных пожитков, я точно сойду с ума.

– Алиса, помоги мне. Я купил памперсы для Олеси. Все-таки тут казенное имущество, не надо рисковать.

– Памперсы? Интересно, как ими пользоваться? – уставилась я на приспособление для Леськиной задницы.

– Я думал, ты знаешь, – огорчился Миша, и мы принялись вместе надевать это чудо враждебной техники на глядящую с интересом дочь. Кстати, весьма символично, что девчонка, которая шарахалась буквально от всех особей мужского пола и после общения с папашкой цеплялась за мою юбку по любому ничтожному поводу, признала Потапова сразу и навсегда. И позволяла ему делать с собой все, что тому только вздумается.

– Ну вот. Теперь бай-бай, Олеся. Или ты хочешь еще посмотреть мультики?

– Н-да, – ответило чадо, но мы не приняли ее ответ в расчет, поскольку она так отвечала на любой вопрос. А мультиков она уже пересмотрела и от обалдения засыпала прямо на руках. В жажде остаться наедине мы с Мишкой выяснили, что можно посадить Лесю в холле нашей мини-гостиницы, где она под присмотром портье (крутое слово, мне понравилось) будет смотреть «Тома и Джерри». Так что несколько часов мы спокойно наставляли рога тюремному жителю Лексу.

– Послушай, Алиса, поехали со мной.

– Зачем? – сделала я вид, что удивлена.

– Я тебя никогда не забывал. Я искал тебя, но ты исчезла тогда бесследно. И потом, я думал, что у тебя есть другой – тот парень. Но я и по сей день тебя люблю.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Посмотри на меня, посмотри внимательно. Я уже далеко не та Алиса, которую ты когда-то знал. Я нездорова, у меня ребенок. Я много курю, могу выпить. Иногда могу уколоться, а уж от анаши никогда не отказывалась. И хоть я скажу тебе, что хотела бы завязать с этим беспросветным существованием, – не факт, что у меня получится. Говорят, наркоманы неизлечимы.

– Ерунда. Какая ты наркоманка?

– Самая обыкновенная. Просто у меня нет ломки, так как денег на героин, необходимый для получения дозы, у меня не было.

– Что ты говоришь?

– А что? Ты бы хотел, чтобы я сказала, что моя бледность, худоба, синяки под глазами и ребенок – это галлюцинация? Хочешь, чтобы я прямо сегодня начала врать?

– Нет, – поник Миша. Потом обнял меня и прижал к себе. – Но все равно, ты поедешь со мной в Москву, разведешься, придешь в себя, и мы будем жить долго и счастливо. Ты даже не представляешь, как все будет хорошо. Ты этого хочешь?

– Да, – прошептала я.

Миша посмотрел на Олесю. Она крепко спала.

– Я очень люблю тебя. Это главное. Ты всегда будешь для меня самой лучшей на свете. – Он неловко стянул с меня свитер и снова покраснел. Я улыбнулась. Слава богу, я еду в Москву. Остальное – ерунда, дым.

– Я тоже тебя люблю. Мишка, иди ко мне. Скорей.

– Алиса...

Я вспомнила, как мы спали с ним тогда, два с половиной года назад. Что-то в нем есть такое, что все его потуги быть желанным сводятся на нет. Все хорошо вроде бы, только я постоянно чувствую, что каждый мой поцелуй, каждое слово, каждый раз, когда я ему отдаюсь, словно бы делаю ему одолжение. И он об этом знает и благодарит, как нищий, которому сунули медный пятак. Думала, это пройдет. Ведь сейчас наши роли переменились. Он – настоящий мужчина, берущий меня с ребенком из нищеты под свою опеку. Но на самом деле – в постели все было не так.

«Молчи, дура. Чего ты хочешь?» – говорила я себе. Ничего, стерпится – слюбится. Не я первая, не я последняя.

С утра мы поехали к мадам Бобковой. Надежд на то, что ее не окажется дома, не было никаких. Но каждый лишний день, проведенный в этом городе, лишал меня жизненных сил. Вернуться бы поскорее.

– Это кто? Кого это ты притащила? Шалава!

– Ванесса Илларионовна, это Миша, мой старый друг. Пока Саши нет, он тут поживет, – не смогла удержаться я. Мишка изумленно посмотрел на меня и покраснел.

– Как ты смеешь? Муж за порог, а ты любовников в дом тащишь! Ноги его тут не будет! С милицией выкину!

– Что ни говори, свекровь из вас вышла хрестоматийная. Пожалуй, брошу я вас.

– Что? – не поняла она.

– Недобрая вы, уйду я от вас. А то и правда доведете меня до самоубийства требованиями любить вашего сына и в радости и в горе.

– Что ты несешь?

– Да так! Раз вам Миша не нравится, то мы уезжаем.

– Куда? – оторопело вылупилась свекровь.

– В Москву. Карету мне, карету! – несло меня.

Миша скидывал в большую сумку Леськины вещи. Я летала пчелой и швыряла туда же свои.

– И катись. Слава богу. Избавил Сашеньку от такой жены.

– Да уж. Не приведи господь кому такое счастье, как ваш сынок. Сами уж носите ему передачи.

– Какая же ты злая! – воскликнула она.

И я не возражала. Да, я очень зла. После этих лет, прожитых в опустошении, страхе и унижении, меня вдруг все стало злить. Справедливость – удел счастливых.

– Ванесса Илларионовна, вам бы надо тоже помолиться, чтобы Лекса не выпустили из тюрьмы раньше срока. А вы разыгрываете оскорбленное достоинство. Прощайте, я думаю, мы вряд ли увидимся.

– Ты мне хоть Олесины фотографии присылай! – крикнула вдруг она, когда мы стояли на лестнице.

– Ты все взяла? Возвращаться – плохая примета, – забеспокоился Потапов.

– Очень плохая, – согласилась я и, обернувшись, прокричала: – Простите, я вряд ли буду с вами переписываться! Лучше забудьте нас побыстрее. Главное, жилплощадь вашу можете оставить себе!

– Стерва! – пророкотала свекровь.

Раздался выразительный хлопок, дверь закрылась. Я повеселела.

– Зачем ты ей сказала, что я поселюсь в этом клоповнике? – поинтересовался Мишаня.

– Да так, для острастки.

И мы поехали на вокзал. Мишка денег не жалел, купил нам купе, так что мы провели полдня в атмосфере полного покоя и комфорта. Олеська исключительно дрыхла, видимо, ее баюкали мерно стучащие колеса или что там есть у поезда. Мы ее положили и не кантовали. А мне все время хотелось высунуться из окна и дышать, дышать, дышать...

– Алиса, ты будешь обедать?

– А что у нас есть?

– Я купил на вокзале курицу и из отеля забрал сыр с хлебом.

– Какой ты у меня хозяйственный! – восхитилась я.

– Иди сюда, поедим, – взял он меня за руку. Я присела и начала жевать жареную птичку. Интересную жизнь я теперь буду вести. Готовить обеды, стирать мужу носки и копить на новую машину.

– Кем ты работаешь?

– Я?

– Ты, – кивнула я. Интересно, чего он сейчас-то покраснел. Стесняется?

– Я... Я работаю на фирме мастером по технике.

– Как это?

– Ну, чиню все. Телевизоры, компьютеры, микроволновые печи.

– Надо же. А ты много зарабатываешь?

– Не волнуйся, в нищете жить не придется.

Это меня радовало, но, если честно, не очень-то я представляла нашу жизнь. Однако в тот день я решила только радоваться. Как и Скарлетт О’Хара, подумаю обо всем завтра.

Москва приняла меня в свои широкие бабские объятия поздним вечером. Вокзал смеялся, переливался огнями и торговал всякой ерундой. Развязные молодые люди плевали семечки и выжидали момент, чтобы «обуть» зазевавшегося растяпу на кошелек или мобильник, или на что придется. Молодые люди в форме, с каменными лицами, по большому блату поставленные махать автоматами Калашникова на этом хлебном месте, ходили с видом членов королевской семьи Великобритании на банкете по случаю коронации очередного отпрыска. С непривычки я обалдела от ширины тротуаров, количества людей и объемов площади трех вокзалов. Миша тащил меня за собой, а я вцепилась в Лесю, боясь, что где-нибудь ее всенепременно отнимут.

– Метро там, – дернул меня в сто тридцать пятый раз за рукав Мишка.

– Мы к тебе едем?

– Да, не останавливайся. Тут слишком много всякой швали.

– А с кем ты живешь? – запоздало поинтересовалась я.

– С родителями.

– С кем? – Вот это номер. Исхитриться отделаться от свекрови, чтобы потом огрести сразу же и свекровь, и свекра в придачу, – это в моем стиле. Не люблю, чтоб было легко.

– А как же мы им все объясним?

– Не волнуйся. Они все про тебя знают. И ждут.

– Серьезно? – посмотрела я в его простодушные глаза.

– Они очень, очень хорошие. И наверняка тебя полюбят, – заверил меня он.

Ага, как же. Полюбят они меня, все бросят и примутся любить неземною любовью. Спаси господи от такой любви, видали мы такое. Эх... Настроение мое упало.

Мишкин дом на Водном стадионе остался прежним. Если честно, меня прилично потрясывало от воспоминаний. Все-таки я ехала в знакомом метро, шла по знакомым переходам. Вот здесь я столько раз покупала мороженое, а там удобная лавочка. Водный стадион, магазин загадочного рыболова с охотником, автобус. Действительность наваливалась на меня слишком быстро, я не успевала за ней, у меня кружилась голова. Олеся сидела у Миши на руках. У нас не было коляски, Мишка наотрез отказался тащить в Москву гроб на колесиках, который перемещал Олеську с места на место.

– Купим новую. Девочка выросла, ей подойдет прогулочная.

– Ты прям заправский папаша.

– А мне теперь им и надо быть, – кивал он.

Так что Мишка пер практически все: вещи – свои, мои, Леськины, саму Леську, меня, так как я поминутно норовила потеряться и тормозила. На подходе к пятиэтажке, в недрах которой содержалась девятиметровая комната, где отныне мне предстояло проживать, заклинило совсем, и Мишке пришлось отпаивать меня пивом. Для храбрости, так сказать. После этого я несколько успокоилась, но стала волноваться из-за того, что от меня несет пивом. Мишке пришлось искать мятные конфеты и честно втягивать воздух около моего рта.

– Воняет?

– Совсем нет.

– Врешь ты все. Дай еще пастилку.

– Сколько можно? Ночь на дворе. Олесю пожалей.

– Мне страшно.

– Я тебя уверяю, что в обиду не дам. Да они вообще спят давно. Уже двенадцать часов!

Наконец мы пришли к компромиссу. Тихо пробрались в комнату, а родителям Мишка сказал, что мы с дочкой слишком устали после дороги и познакомимся с ними только завтра. И казнь была если не отменена, то, по крайней мере, отсрочена.

Глава 3

Соответствовать ожиданиям

– Как же ты, деточка, такое выдержала?

– Какое?

– Ну... Муж – убийца. Страшно же.

– В общем, да... – неуверенно промямлила я.

Мы сидели на диване в маленькой гостиной и вели светскую беседу. Мишина мама, Светлана Владимировна, женщина тактичная, старалась, как могла, не задеть мои чувства и от этого, наверное, делала только хуже.

– Ну, ничего. Теперь все наладится. Какие вы все-таки молодцы, что приехали.

– А давайте-ка рванем завтра в парк на аттракционы? – подал голос папаша. За весь день он еще не проронил ни словечка. Только пожирал меня взглядом, стараясь отыскать на теле и в выражении моего лица признаки прогрессирующей наркомании.

– Отличная идея, – одобрил Мишка.

– Можно. Почему нет? – вяло кивнула я. Семейный уик-энд – что может быть лучше?

– Ты как чувствуешь себя? Все в порядке? – склонился надо мной заботливый Потапов.

– Нормально. Устала что-то.

– Может, хочешь пройтись?

– Ага, – согласилась я.

Внезапно я и вправду почувствовала желание выйти на воздух. Все в Мишкиной квартире было маленьким. Шестиметровая кухонька, десятиметровая комната, где рядом с Олеськиной кроваткой (в оригинале – Мишкина облупленная старенькая кушетка) с трудом поместился наш с ним диванчик. На нем мы предавались страсти, стараясь не слишком ритмично стучать в стену, за которой спали его родители. Такие диванчики издевательски именуются полутораспальными. Именно мне и пришлось стать этим получеловеком, так как Мишка, при всех его великолепных дневных достоинствах, посреди ночи раскладывался поперек пространства и принимался оглушительно храпеть.

– Перевернись, – шипела я ему на ухо и пыталась зарыться в подушку. Но на каком бы боку ни отключался Мишаня, ситуация не менялась. Спать с ним оказалось невозможно. Однако, помня «все то добро», я не считала возможным быть стервой. Терпение и труд все перетрут. Меньше спишь – имеешь больше времени.

– Идите-идите, – защебетала мамуля. Новая свекровь отличалась от старой примерно как сахарная вата отличается от горчицы. И то и другое достаточно противно. И тем и другим можно заляпаться. Но только сахарная вата считает себя гораздо более приятной на вкус. Вот Светлана Владимировна и считала. Она варила жирные супы в огромных кастрюлях, набивала холодильник котлетами и искренне полагала, что я счастлива, раз попала в дом к таким чудесным людям.

– О чем ты думаешь? – спросил Михаил, когда мы вышли.

– Ни о чем.

– Ты так поспешно ушла. Олесю не взяла. Что с тобой?

– Ничего, – дернула я плечами. Не признаваться же ему, что мне душно среди его добродушной родни. И не потому, что они мне неприятны. Они мне приятны, в том-то все и дело. Это-то и плохо, что они – очень хорошие люди. По-настоящему. И действительно приняли меня как родную. Я живу в их малюсеньком доме уже два месяца, а они продолжают кормить и поить меня, сидят с Олесей, покупают мне одежду и боятся сказать лишнее слово. А все потому, что «Мишенька же ее любит!».

– Хочешь, пойдем в кино?

– Нет, – буркнула я.

– У тебя плохое настроение? Может, вернемся домой?

– Ты иди, я хочу погулять одна. Не возражаешь?

– Конечно, – согласился он.

Так заканчивались практически все наши прогулки. Интересно, что он думал? Я видела по его лицу, что он строит версии относительно моего поведения.

«Наверное, ей тяжело без общения с людьми ее круга».

«Возможно, ее тянет обратно».

«Не дай бог, она снова хочет этой дряни...» – и тому подобное.

Что ж, все может быть. Хотя нет. В Москве оказалось хорошо, мне практически ничего не было нужно. Вот только одно стесняло – необходимость во всем зависеть от этих милых людей, необходимость лгать им. От этого становилось тошно и противно. Живя с Лексом, я была гораздо честнее.

«Миша, я тебя не люблю. Прости. Но если ты не против, продолжай тратить на меня свои деньги, время и силы» – нет, такое я ему сказать не могла. Поэтому каждый вечер на вопрос «Ты меня любишь?» – я отвечала, отвернувшись к окну: «Ну конечно. А как же иначе». И снова, снова и снова заканчивала день в Мишиных объятиях.

* * *

Интересно, депрессия навсегда останется составляющей частью моей жизни? Основной ее частью? Этим вопросом я задавалась постоянно. В одну реку не войти дважды – старая истина, которая открылась мне теперь с новой стороны. Но что же делать? Как жить? Куда девать глаза, когда мой неуклюжий любовник выпрашивает для себя милости? Нежный, заботливый. Преданный и надежный. Можно ли это все оставить? Смогу ли я обойтись в жизни только этим? Имею ли я право оставить для него такой удел – жить нелюбимым с любимой, любящим с равнодушной? Терзания и муки. Как надоело! Я уходила гулять, забиралась все дальше и дальше, пытаясь заполнить свои дни еще чем-то, кроме созерцания собственной подлости. И наконец добралась-таки до Китай-города. Родное пристанище бродяг.

«А не пройти ли круги ада по второму кругу?» – усмехнулась я про себя, болтая ногами на тысячи раз истертом парапете. А что? Взять в руки гитару, поселиться где-нибудь у Тестовского. Или вообще на крыше, как раньше. Как раз сейчас лето. И будь что будет.

«Ты не можешь. У тебя растет Олеся», – ответил внутренний голос. Такое отродье, никак не заткнется. Да знаю я, знаю. Никуда мне не деться от этого треклятого чувства долга.

– Элис, ты? – окликнул меня кто-то с удивлением. Я обернулась и имела радость лицезреть перед собой старую подругу по безделью.

– Барышня, ты здесь откуда?

– Я все оттуда же. А вот тебя давно не было видно, – улыбнулась она.

Мы потрепались. Потом подошел еще народ. Потом этот народ ушел, подошел другой.

– Могу предложить дамам шмали, – сообщил долговязый парень в грязной бандане.

– Плывемте, – кивнула я.

Все произошло само собой, легко и не напрягая. Я укурилась в доску, порыдала на плече у Барышни, побродила одна по городу, когда Барышня отчалила, и поняла наконец, что вот это все – не вариант. Не стоило уезжать из Питера, оставляя позади красивую идею падения на социальное дно, чтобы теперь торчать по подъездам с новым поколением молодых придурков. И уж тем более – травиться травой в ожидании более серьезных допингов. Если учесть, что единственное, мешающее мне сегодня жить, – это неумелый и нежеланный любовник. Будем честными до конца: я не могу оставить Мишку прямо сейчас. Мне некуда пойти, у меня нет денег, я не умею их зарабатывать. Но не стоит, по крайней мере, рассказывать себе сказки на тему «стерпится – слюбится». Скажем лучше: поживем – увидим. Рано или поздно я от него уйду. Но для этого надо сильно постараться.

– Где ты была? – спросил он, когда под очень поздний вечер я попала домой.

– Гуляла, – исчерпывающе пояснила я.

– Тебе плохо?

– Хорошо.

Мне и правда было хорошо. И не от ведра выкуренной шмали, а оттого, что наконец я смогла договориться сама с собой. Но Мишка так ничего и не понял, кроме того факта, что от меня за версту разило чем-то оч-ч-чень подозрительным. Он потемнел лицом и удвоил заботу обо мне. Это, по-видимому, было их семейной забавой – вытягивание заблудшей души. Меня уложили спать и созвали семейный совет. То есть Миша отправился к мамочке шушукаться. С утра все стало еще слаще. Мишка ушел на работу, а вернулся с кипой журнальчиков, прямо скажем, совершенно не мужской тематики.

– Ты что, увлекся «Космополитенами»? – удивилась я.

– Решил полистать. Заинтересовала одна статья, – покраснел Мишка.

Я решила не вдаваться в происходящее, а просто пользоваться его плодами. Поскольку прелестно исполняющая функции бабушки Мишина мама почти всегда сидела дома, я занимала свободное время чтением статеек типа «Узнай все о своей сексуальности» или «Как заставить мужа помогать по хозяйству». Забавное чтиво и очень жизнеутверждающее. По крайней мере, много полезных мыслей я почерпнула именно там. Первый совет звучал просто и банально. «Если хочешь стать преуспевающей женщиной – составь план и следуй ему неуклонно, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год». Я составила план. Я поставила перед собой цели, постаравшись соотнести их с реальностью. Во-первых, я хотела никогда больше не употреблять наркотики. И в рамках этого же пункта решила на всякий случай перестать общаться с людьми, способными меня спровоцировать. То есть никогда не бывать в Китай-городе. Во-вторых, я хотела найти какую-нибудь интересную работу. Или пусть не очень интересную, но чтобы вокруг было много разных, по возможности нормальных людей. Любопытно до ужаса посмотреть, как они живут, чем дышат. В-третьих, очень было бы желательно в итоге все же как-то по-иному решить жилищный вопрос. Чтоб не мучила совесть, когда в очередной раз я несу чушь типа: «Прости, котик, у меня сегодня не тот день», – или еще: «Солнышко, у меня очень разболелась голова».

А когда и это не помогало, я демонстративно уходила прогуляться. Возвращалась в депрессии, дышала на всех мятными конфетами и с полным правом ложилась спать под испуганно-трагические взгляды семьи. Наркоманка, что возьмешь. Понятно, что мятные конфеты – неспроста. Стыдится собственной слабости. Такие выступления я выдавала нечасто, но после этого Миша оставлял меня в покое на неделю минимум. Правда, и его стремление во что бы то ни стало меня спасти принимало в такие моменты гипертрофированные формы. Он начинал ходить за мной, как за больной, доставая вопросами:

– Хочешь чаю?

– Бутербродик сделать?

– Давай я тебя выгуляю. – И обращался со мной, как с умалишенной.

А уж когда он начал мне предлагать отремонтировать квартиру, мотивируя это тем, что мне это будет полезно, и попытался заставить меня обедать строго в одно и то же время, я решила перестать спекулировать своим боевым прошлым и пугать его. А то и правда, положат в какую-нибудь клинику для безбашенных – и объясняй там, почему нигде нет ни следа от многочисленных уколов, даже застарелых, и кровь чиста, как у младенца. Тем более что к тому времени я уже придумала себе занятие по вкусу. Вычитала в журналах.

– Мишечка, можно я буду изучать английский? – спросила я его сразу, как только поняла, что это то, что мне нужно.

– Зачем? – не понял он.

– Ну ведь ты все время хочешь, чтобы я чем-нибудь занялась, чтобы делала что-то полезное.

– Ну да. Ты хочешь выучить иностранный язык?

– Я хочу попробовать. Можно?

– Да, конечно. А как ты будешь это делать? Тебе купить учебник?

– Нет, милый. Оплати мне курсы, – мурлыкнула я.

– Я даже не знаю, где эти курсы искать, – процедил Михаил с сомнением.

– А я уже нашла, – успокоила его я. Он страшно удивился, так как это было совсем не в моем стиле.

– И где же?

– В журнале. «ELLE» опубликовал рейтинги самых хороших курсов. Лучше всего, конечно, мидовские, но они очень дорогие. Ну их. Вот у нас есть на Динамо курсы при каком-то министерстве, не помню каком. У них и рейтинг высокий, и цена низкая. Всего триста долларов в год.

– В год? А сколько там учиться?

– Два года, – хлопала глазами я. Миша недоверчиво осмотрел меня с ног до головы.

– Котенок, это же очень тяжело, так много учиться. У тебя маленький ребенок, и все такое. Мама, конечно, помогает, но ты все равно будешь уставать. Тебе нельзя перенапрягаться.

– Да что ты причитаешь, как будто я инвалид какой-то, – разозлилась я.

– Ты и правда думаешь, что потянешь?

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – заскандировала я, осыпая его на всякий пожарный поцелуями.

– Ну раз ты так мечтаешь, то конечно.

Я зааплодировала. Что ни говори, Миша – редкой души человек. В сентябре я переступила порог курсов.

– What is your name?[6] – спросили меня.

– I want to study English language[7], – говорила я через месяц.

– My daughter will be to go into the kindergarden[8], – радостно щебетала я через полгода. В начале февраля мне удалось договориться с одним детским садиком, и Олеся, упираясь и рыдая, отбыла на свою детскую зону строгого режима. Не могу сказать, чтобы это был садик моей мечты. Ребенка младше двух лет практически никуда не брали, так что выбирать не приходилось. Однако заведение, которое гарантировало мне свободный рабочий день, переоценить было трудно.

– Тебе не жаль отдавать такую кроху на пятидневку? – ахала сердобольная свекровь.

– Очень жалко, – врала я. – А что делать?

– Может, как-то сами перебьемся?

– Я хочу найти работу. Для этого нужно располагать временем.

– Ты хочешь работать? – поразились все, словно я сообщила о желании стать пресноводной рыбой.

– Не сидеть же мне вечно на вашей шее? – сказала я.

– Но ты так устаешь на своих курсах. Целый день за учебниками, – вздыхали все.

Эх, если бы у меня была такая семья изначально, если бы Мишка приходился мне не любовником, а, скажем, братом... Многое в моей жизни пошло бы по-другому. В одном они были правы. Учеба увлекла меня. Я давно позабыла, как легко и без проблем залетают в мою голову знания. Времена, когда мне ставили пятерки за выученные на перемене параграфы, давно минули. И теперь я с восторгом наблюдала, как оскудевшая память наполняется незнакомыми словами и фразами.

– Мне бы еще с кем-то попрактиковаться, – сетовала я на отсутствие под рукой англоговорящей особи любого пола.

– С ума сойдешь с тобой, – скорбел Потапов. Думается, потому, что все чаще он засыпал раньше, чем я заканчивала бубнить очередной список глаголов и прочих частей речи. Стратегия – основа основ. Не можешь отвертеться от секса впрямую – бери мужика измором. В общем, я отводила Олесю в детское исправительное учреждение воспитательного типа, свекровь ее оттуда забирала, не обращая внимания на мои вопли. Жизнь налаживалась. Слава тем, кто придумал эти места для передержки цветов жизни. Ура, ура, ура!

Из разговора с психоаналитиком

– Значит, вы считаете, что есть прогресс?

– Огромный. Доктор, вы даже не представляете себе, как я счастлив!

– Серьезно? Даже так? Неожиданно.

– Почему же? Вы сами говорили, что надежда есть. Что надо только вернуть ей веру в себя.

– И что же? – доктор теребил в руках карандаш и смотрел в окно.

– Кажется, нам удалось.

– Что именно? Вы так радуетесь, что прямо пугаете меня.

– Да почему? – Миша не понимал, не мог объяснить этого скепсиса.

– Прошло еще слишком мало времени. Никакие процессы не могут быть стабильны.

– Но перелом есть. Теперь надо только еще подождать и...

– И что? – с любопытством оторвался от окна и посмотрел на оппонента Вячеслав Павлович Коробов, психиатр, психоаналитик, ведущий специалист Научного центра психического здоровья РАМН.

– Как что? А дальше она будет становиться все более собой. И сейчас она хорошеет на глазах. Бегает на курсы, ни одного занятия не пропускает. Болобочет чего-то каждый вечер.

– То есть она сильно увлечена, я правильно понял?

– Да-да. Я об этом и говорю. – Миша волновался.

– Так, а расскажите мне о ваших отношениях.

– О наших? А что? У нас все нормально.

– Никаких изменений нет? Все хорошо?

– Да, – кивнул тот.

– Сексуальная сторона? – осторожно нажал на болезненную точку психолог.

– Нормально, – поникшим голосом выдавил из себя Михаил.

– Ой ли?

– Ну... Все неплохо... когда это происходит. Просто это... ну, вы понимаете...

– Конечно.

– Оно бывает довольно редко, – Миша задумался.

– По чьей инициативе?

– Что?

– Обычно кто инициатор?

– Какая разница? Я же здесь вообще по другому поводу, – ушел от ответа он, хотя и так было ясно, что Алиса инициатором не выступает.

– Понимаете, Миша, если бы вы пришли ко мне и сказали: доктор, помогите моему близкому другу, не могу видеть, как он пропадает, – это было бы одно.

– Я так и сказал.

– Нет. Вы попросили сохранить вам семью. Вы видели будущее счастье семьи в возвращении психического здоровья вашей жены. Что ж. Мы имеем позитивные перемены в ее состоянии, хотя трудно с уверенностью сказать, чем именно они вызваны. И я теперь пытаюсь понять, как эти перемены повлияли на микроклимат в семье. Но если вы против, то давайте заниматься исключительно вашей женой.

– Давайте, – с видимым облегчением выдохнул Миша.

– Тогда расскажите мне о ней поподробнее. Чем еще, кроме занятий иностранным языком, она увлекается?

– Она нашла работу. Представляете, сама, без всякой моей помощи!

– Что за работа?

– Секретарем в туристической фирме.

– Неплохо, – присвистнул врач.

– Супер. Оклад – триста долларов.

– Очень славно. А разве там не требуется знание компьютера?

– Нет. Она не секретарь по работе с документами. Там какая-то система, Алиса работает только на телефоне. Она говорит, это пока. А потом осмотрится, попривыкнет и будет стараться расти.

– Я вижу, мы с вами не слишком верно характеризовали ее личность.

– Помните, Вячеслав Павлович, я говорил – стоит ей прийти в себя, и она станет чудеснейшим человеком. Она талантлива, умна, красива. Так быстро учится!

– Достойна всяческого восхищения, – улыбнулся он.

– А то, – довольно причмокнул Потапов. Что и говорить, Алиса была настолько интересна, каждый день рядом с ней становился счастьем для него.

– Я готов присоединиться. Она уже работает?

– Да. В прошлом месяце нашла садик для Олеси и теперь каждый день уезжает-приезжает. За все это время ни разу не вернулась в неадекватном состоянии. По-моему, она совсем завязала.

– Дай бог. У меня, откровенно, возникло ощущение, что завязала она еще в Питере.

– Но я же вам рассказывал...

– Это ерунда. Маленькое дежавю.

– Возможно. Так, что еще? А, вот. Она увлеклась географией. По работе ей приходится заниматься всякими техническими вопросами. Размещать людей, бронировать гостиницы, разрешать разные сложные ситуации, находить тех, кто может что-то сделать, помочь.

– Такой многофункциональный диспетчер.

– Угу. Вот. И она накупила путеводителей, карт. Приносит какие-то распечатки из Интернета.

– Что она там ищет?

– Ей нравится читать описания других стран, курортов. Она мне показывает фотографии, рассказывает, что есть в том или ином месте, отеле. Аквапарки, серфинг, суперпляжи. Какие где бывают экскурсии. И как только это все в ее голове помещается?

– Удивительная женщина. Действительно, при таких способностях было бы очень обидно развалить жизнь ни за что. И что же вы теперь от меня хотите? С ней все в полном порядке, семейной терапии вы не желаете, что далее? – Врач был обязан задать этот вопрос. Тянуть деньги с мужика не пойми за что, из месяца в месяц строя гипотезы относительно человека, которого ни разу не видел, он не желал. Раз мадам социально реабилитируется, да еще так успешно, надо сворачиваться.

– Скажите, насколько велик риск рецидива? – с придыханием и будто бы даже с надеждой спросил Миша.

– Не очень.

– А именно?

Черт, а ведь этому Мише действительно понравилось спасать жену, вытаскивать из пропасти. Вынь да положь ему хотя бы возможность рецидива.

– Совсем невелик. Скоро год, как вы увезли жену из Питера. Стало быть, почти год она стойко удерживается от приема допингов. Она ведет размеренный, нормальный образ жизни. В ней сильны те же самые ценности, что и в любой здоровой женщине. Красивые вещи, новые страны, внутренний рост. Кроме того, согласно статистике, подавляющее число наркоманов не выдерживают именно этого, годового срока. А уж через три года риск сводится к минимуму. Окончательно вы сможете расслабиться через десять лет. Но если ваша жизнь будет меняться, то и раньше.

– Как меняться?

– Ну, новые дети родятся, или вы переедете в отдельную квартиру. Что-то позитивное.

– Спасибо, доктор.

– Не за что. Если будут вопросы – звоните, – доброжелательно закивал Вячеслав Павлович. Дверь закрылась, но пожилой врач смотрел из окна, как Миша Потапов садится в автомобиль. «Э, брат, как ты прост. Десять лет тебя вполне устроили. Можно еще десять лет делано волноваться за ее психическое состояние и этим оправдывать ее холодность, равнодушие, фригидность. Не надо задумываться о том, почему и зачем на самом деле она с тобой живет. Можно чувствовать себя рыцарем, спасителем. Хотя... Что это я так на него набросился?» Вячеслав Павлович одернул себя. «В самом деле, что ему еще остается? Он любит ее, боится потерять. А подсознательно все равно чувствует, знает – не сможет удержать, если Алиса выздоровеет. Не любит она его и никогда не любила. Схватилась за него, как утопающий за спасательный круг. А теперь, на сухой твердой земле, круг больше не нужен. И только вопрос времени – когда она отбросит его и пойдет дальше, опираясь только на саму себя. Тем более что вряд ли она сможет в новой жизни, которую сейчас, по всей видимости, строит, видеть лица тех, кто знал ее раньше. Знал слабую, беспомощную, раздавленную обстоятельствами. В новой жизни место всему новому. Так что для Миши рецидив – единственный шанс...»

Глава 4

Вверх, к облакам

Шестого июля Светлана Владимировна с дурацким выражением лица прокралась к нам в комнату и принялась обкладывать Олеську кульками и свертками. Блестящие бумажки шуршали.

– Господи, ну зачем? – простонала я.

– Как же? Ведь день рождения сегодня.

– И что? – уперлась я. – Можно было и попозже подарки вручить. Мы же спим.

– Ну, ничего. Я тихонько.

– Мама, это мне? – уставилась на меня своими глазами-блюдечками Олеська. И конечно, сна ни в одном глазу. Не люблю я все-таки эти торжественные даты! Одни проблемы. Разве может хорошо пойти день, который так начался? Из-за чего весь сыр-бор? Стукнуло Олеське два года вместо одного, так она все равно пока разницы не понимает.

– Алиса, не порти ребенку праздник, – больно ткнул меня в бок Мишка.

– А я чего? Я ничего. И вообще, дайте поспать!

– Спи. Олеся, иди ко мне. Что, хочешь развернуть? – Свекровь оттащила ошалевшую дочь к себе.

Я попыталась отключиться, ибо отдохнуть мне совсем не мешало. Последнее время было много работы, очень много. Реализация жизненного плана – штука сложная, не терпящая отступлений и промедлений. Так что я проводила в офисе по восемнадцать часов в сутки. Если бы было можно, то оставшиеся жалкие сколько там – шесть – я провела бы там же. Атмосфера всеобщей суеты и постоянного праздника для тех, кто улетал, уезжал, уплывал в Турцию, Египет, Кипр, Испанию, Индию... Или еще куда-то, к черту на кулички, где их жизнь на пару недель окрасится в кричащие тона буйной природы. Или где сердце запоет давно забытую песню легкой скоротечной любви. Любви за бокалом ямайского рома, любви с тем, кто ни слова не понимает ни по-русски, ни, собственно, по-английски и имя которого так же сложно запомнить, как и произнести. Молодые, старые, с детьми и без, уже в офисе стаскивающие с пальца обручальное кольцо – это была моя реальность. Мой стул, мой стол, моя чашка в изящном офисном шкафу. Мои клиенты, моя новая жизнь. Ни один человек не скажет: ну как ты, перестала колоться? Потому что никому и в голову не придет такое. Там я дышала полной грудью, улыбалась всем наперебой и всех любила. Я цокала каблучками лодочек и на вопрос: «Ты сможешь сегодня задержаться и допечатать путевки экскурсионной группе?» – всегда отвечала: «Конечно, о чем ты говоришь! Пойдем перекурим, и ты мне объяснишь подробнее, что делать».

Еще в театре, когда я, босая, сопливая и восторженная малолетка, била в бубны и носилась по сцене, замотанная в простыню, я точно знала: чтобы тебя не забыли или, не дай бог, не выгнали – становись незаменимой. И это у меня неплохо получалось. Если бы не Артем Быстров, я и по сей день бегала бы по тем коридорам, решая все вопросы. А может, и нет. Теперь я бегала по этим коридорам, в три минуты могла объяснить желающим, куда лучше всего поехать в это время года и какие развлечения их там ждут. За то время, что я тут проработала, я узнала о мире больше, чем вся моя семья, вместе взятая, не исключая камнебетонного братца. И я бы в три секунды сменила кресло менеджера на кресло в самолете, тем более что у нас в фирме постоянно требовались люди, согласные превратить свою жизнь в череду взлетов и посадок. Но непреодолимая тяга к дочери заставляла меня возвращаться. Всегда. За те два года, что она со мной, я уже смирилась и привыкла. Наверное, поняла – не отпустит. Видимо, это и есть материнская любовь. Только мне забыли отвесить при раздаче умиления и наслаждения материнством. Выдали все запасы чувства долга и ответственности – и решили, что с меня хватит. Так что, как и всегда, в этот день я спала в рыхлой кровати на Водном стадионе. И просыпаться не желала.

– Алиса, как ты можешь?

– ... – перевернулась я на другой бок. Пытаясь представить, что же это такое – морской прибой? Я столько его описывала клиентам, что хотела бы хоть раз увидеть сама.

– Прямо больно смотреть. Что ты от нее хочешь? Она же ни в чем не повинный ребенок!

– Поменьше патетики, прошу, – промямлила я и с трудом подняла свое усталое тело. Шесть часов сна под аккомпанемент заливистого храпа для меня все же недостаточно, это факт.

Работа, хоть и выматывала, наполняла мои дни. Я говорила со службами отелей по телефону, и мягкие звуки английских слов в моем исполнении доставляли удовольствие похлеще хорошей песни. Кто бы мог подумать, что я так легко и быстро преодолею языковой барьер? Я знала, что коверкаю слова, не увязываю предложения и порой трачу драгоценные минуты международной связи на попытки окольными путями добраться до смысла, который, знай я больше нужных слов, свелся бы к: «Они хотят, чтобы их будили не в девять, а в семь сорок пять. И приносили кофе в номер». У меня еще были большие проблемы с цифрами, а хуже всего дело обстояло с пониманием ответной тарабарщины. Только, в отличие от моих коллег, все эти сложности почему-то не сковывали мне вербальный аппарат. Я наплевала и, как могла, изъяснялась, быстро усвоив, что у людей с той стороны провода точно такие же проблемы. Мы дружно издевались над правилами разговорного английского, но делали это весело и с удовольствием. И целей своих, как правило, достигали. То бишь клиентов будили-таки в эти их семь сорок пять. И тащили им coffee. А уж со стороны я и вовсе смотрелась роскошно со всеми этими: «O’kay, I understand. Yes, I thing so toо. No-no-no, not do it. Please before speak with me»[9].

В общем, мечтала я, мечтала о морях и прочих водоемах планеты. А тут... Проблемы и претензии, и у Миши такое смешное надутое лицо и дрожащие губы. Ой, хочу на работу!

– Не ерничай.

– Ты что, всерьез взываешь к моей совести? – я аж усмехнулась.

– Человеку два годика, а ты портишь с утра праздник.

– Да это вы мне портите выходной. А у меня всего один выходной!

– И это твоя беда.

– В каком это смысле? – опешила я. – Беда, что у меня много работы? Так ведь и много зарплаты я мимо тебя не проношу.

– Мне на твою зарплату плевать, – гордо отмахнулся Михайло.

– Интересно, – решила наконец завестись и я. Разомнемся, по крайней мере.

– Я в состоянии обеспечить свою семью. Я только надеялся, что на работе ты развеешься.

– В каком смысле? По ветру? – вытаращилась я. Опа, покраснел. Один – ноль.

– Язвишь? В смысле, просто к тебе вернется интерес к жизни.

– А куда он уходил? – Два – ноль. Даже настроение поднялось.

– Ну тебя. Ребенок тебя не видит. Во сне бредишь английским и какими-то отелями, зведочными или черт-те какими. Слова не скажи – раздражаешься.

– Твои предложения? – уточнила я.

– Может, тебе стоит посидеть какое-то время дома? – с деланым равнодушием бросил он. Однако это предложение, по-видимому, отражало его самые тайные, самые заветные устремления. Вот чего хочет мой спаситель.

– Забавно. И зачем, позволь спросить? Чем мне дома заниматься? Предаваться тоске? Гладить тебе трусы?

– Ну почему? Незачем все утрировать. Ведь ты так устаешь. – Он всплеснул руками и попытался по-отечески приобнять меня.

– И почему бы мне не уставать? Все на работах устают. – Я категорически вырвалась и вскочила.

– Ты – не все. И сама прекрасно это знаешь!

– Ну-ка, с этого места поподробнее. Что это за группа избранных, в которую ты меня вписал?

– Ну...

– Не тяни! Наркоманы? Убийцы? Алкоголики? Антисоциальные опущенные бомжи? Что-нибудь еще? – Я озверела. Как он смеет причислять меня к сонму ублюдков и идиотов! Что он обо мне знает?

– Алиса, ну зачем ты так? Ведь я же волнуюсь, – запричитал он.

– О чем? Думаешь, я не знаю, что ты во сне мне проверяешь руки? Что ты там ищешь? Следы уколов?

Мишка поник, свесил голову. Я поняла – именно их, родимых, он и искал. А ведь мог бы уже хоть немного мне доверять. В этом-то отношении – уж точно. До какой же степени он меня не знает! Я была потрясена.

– Алиса, деточка, не кричи так. Ты волнуешь ребенка, – просунула в дверь голову мамочка. И почему меня так бесит его положительная семейка?

– И что? Сама родила, сама и волную. Переживет. Вы мне лучше скажите – вы, например, тоже меня за наркоманку держите? Отвечать быстро, смотреть в глаза!

– Остановись, как ты разговариваешь с мамой!

– Мишечка, боже ж мой, у меня дежавю! Я этот упрек уже слышала. От своего папочки. Держите меня семеро! Снова я с мамочкой не так разговариваю! С такой-то матерью я не так разговариваю! – Я хохотала и быстро одевалась. Все-таки голой вести подобные дискуссии как-то не с руки. Свитер будет наподобие бронежилета, джинсы – окоп. Станем недоступны для огня противника.

– Перестань! Где бы ты была сейчас, если бы не мы с мамой! – закричал Миша и окончательно покрылся боевыми адреналиновыми пятнами. Надо же, у моего плюшевого зайца внутри запрятаны саблезубые тигры. Кто бы мог подумать!

– И где бы я была? Поясни мне. Так, для справки.

– Я не хочу об этом говорить, – сник он и как-то сразу сдулся, словно проколотый воздушный шарик.

Я спокойно вышла из комнаты, взяла на кухне стакан воды, влила его в себя, вернулась в свою десятиметровую камеру пыток и присела на край кровати.

– Давай-ка я сама попробую договорить. А если ошибусь – поправь. Ты и вправду считаешь, что вытащил меня со дна самой нижней пропасти? Протянул руку помощи оступившемуся товарищу? Не дал пропасть? Что молчишь?

– А чего говорить? Все так и было. Вспомни, в каком состоянии ты уезжала из Питера.

– Ага. В состоянии. А тебе не приходило в голову, что это мое так называемое состояние было вызвано только что произошедшим в доме убийством? Причем с покушением и на мою жизнь тоже. От этого любой впадет в так называемое «состояние». Или что я была измотана долгими тяжелыми месяцами беременности? Что я исхудала от голода, так как питалась тем, что украду у нищей пенсионерки Ванессы? А также и то, что за твою протянутую мне руку помощи я вот уже год живу с тобой, сплю с тобой, играю в счастливую семью? И если бы ты хоть словом, хоть жестом дал мне понять раньше, что тебе это в тягость, я давно бы убралась отсюда. Слава богу, теперь я уже справилась бы и сама.

– Что ты мелешь, как это – в тягость? Я же так люблю тебя! – закричал Миша и принялся противно и слюняво целовать меня куда придется.

– Прекрати! Ты только что сказал, что не оставлял меня из чистого сострадания. Что без тебя я бы в три секунды пропала! Твое благородство зашкаливает. Даже преподобные отцы перед тобой – толпа шаловливых школяров. Так?

– Я дурак. Прости. Только не уходи. Только не это. Давай все забудем.

Я металась по квартире, наскоро собирая вещи, а он семенил следом и хватал меня за руки. Мы побегали еще минут десять, и я выдохлась. В конце концов, он в чем-то прав, хотя претензии к моей работе совершенно дики. Но бросить его вот так, после скандала, я не хотела. Некрасиво это, да и у меня ничего не готово. Не желаю я по улицам болтаться с двухлетней малышкой, да еще в ее день рождения.

– Ты не уйдешь? – заискивал Миша.

– А как ты хочешь? – спросила я и посмотрела ему в глаза.

– Я больше всего боюсь, что ты уйдешь.

– Тогда я останусь, – сказала я. Все-таки нет в мире справедливости. Вот что бы мне не полюбить его? Ан нет.

На радость маме, мы все-таки собрались за семейным столом. Был торт с двумя толстенькими свечками, были колбаса, холодец, неизменная помесь овощей, майонеза и яиц. Бедняга Оливье переворачивался в гробу от наших совковых салатов, а мы – ничего, лопали. С детства и, по-видимому, навсегда вид этого крошева, жареной курицы и запах литовских шпрот создают для меня атмосферу большого-большого праздника. Леська устала от обилия игрушек и внимания, висела на руках и капризничала, отчего я раздражалась, Мишка волновался, а мама всех старалась успокоить. Золото, а не женщина. Эх, никогда мне не стать такой.

– Давайте выпьем за здоровье Олесеньки, – четко выполнял функцию тамады папа.

Мы выпили за ее здоровье по рюмочке клюквенной настойки собственного (маминого, естественно) приготовления. Потом еще по рюмочке за мое здоровье, за счастье семьи, за материальное благополучие. За мир во всем мире я пить уже отказалась. После всех похождений единственным допингом, от которого меня не шарахало в сторону, оставались сигареты. Однако Миша не был так категоричен. Счастливо вцепившись в мой бок одной рукой, другой он лихо опрокидывал в себя рюмку за рюмкой, отчего его мама стыдливо отводила глаза и вздыхала:

– Ах эти мужчины. Никогда не знают меры.

Я была с ней согласна, с той только разницей, что считала – и бабы тоже весьма нередко о мере забывают. Так что нечего тут делить всех по половому признаку.

Через некоторое, весьма непродолжительное время мужская составляющая семейства Потаповых прикончила остатки прошлогодних настоек и загрустила. Мама деловито гремела тарелками и так старательно не замечала их ипохондрии, что становилось ясно – не все в доме выпито, ох не все. Но, помня великий подвиг партизан-комсомольцев, мама решила стойко следовать их примеру и держаться до последнего.

– Мамуля, надо раскрываться! – уверял ее папа. Ему было хорошо. Так хорошо, что повод, по которому выдана индульгенция на спиртное, стал уже неважен. Он шикал на Олеську:

– Мелочам пора спать. Ну-ка, марш-марш левой...

Олеся возражала. Мама раскрываться и не собиралась. Тогда мужчины предприняли обходной маневр и налакались пива около ларька у подъезда. Чудеса. Вроде вышли покурить на минуточку, что особенно трогательно, потому что папа-то ведь не курит. Так вот, вышли, курили-курили минут так сорок – и наконец накурились. Папа, заведя свое тело в квартиру, как был, разместился на диване и позволил маме самостоятельно решать вопросы эстетики. Разувать, раздевать его и укрывать одеялкой. Миша же сначала долго сидел в прихожей, делая вид, что нашел на своих шнурках древние манускрипты и теперь старательно их читает. Подозреваю, что он, как и его родитель, просто спал. Но вот выяснять это я не стала. Зачем напрягать человека, когда он и сам через час-другой проснется. Спина затечет от неудобной позы, или еще чего. Так и случилось. Около двенадцати ночи он призраком зашел в нашу сонную берлогу и задал сакраментальный вопрос:

– Алисочка, как ты себя чувствуешь?

– Да уж получше, чем ты, – уверила его я.

– Ат-т-т-лиш...но.

– Ты у меня потенциальный алкоголик, – поразилась я, глядя, как мой агнец Потапов ползком забирается на кровать.

– Алиса, где ты? – позвал он, с трудом ворочая языком, и отрубился.

– Здесь я, здесь. Куда я денусь, – пробормотала я и улеглась рядом.

Посреди ночи проснулась от нехватки воздуха. Михаил навалился на меня всем телом и стаскивал нетвердыми руками белье.

Нет уж, чуть было не закричала я, но не тут-то было. Меня словно сплющило прессом, его тяжелое дыхание заполняло окрестности так, что меня чуть не стошнило.

– О, моя детка, – шипел он, пока я вырывалась. Вот уж только не хватало мне пьяного бытового насилия!

– Отпусти, – взвизгнула я и шарахнула его с размаху по голове тем, что попалось под единственную свободную (правую) руку. Этим чем-то оказалась бутылка из-под пива. Как она там оказалась и когда Потапов умудрился ее вылакать, я не поняла.

– А-а-а, – простонал он и откатился к стене. Не то чтобы мой слабенький замах мог его серьезно травмировать. Его-то крепкую мужскую голову! Но вот желание, так сказать, как рукой сняло. Он моментально продолжил спать.

Меня трясло, словно в ознобе. Я прилегла к Олесе, но так и не смогла заснуть. Все боялась новых чудес потенции. В общем, на работу я уходила в плачевном состоянии. Единственный выходной прошел удивительно конструктивно. Может быть, из-за этого, а может, и из-за чего-то еще, но именно в тот день я вдруг поняла, что кое-что не доделала. И пока это кое-что не сделать, ничего не изменится.

Я должна выяснить для себя кое-что важное, как бы это ни было тяжело и сложно. В жизни все непросто, так что от одного нелегкого шага хуже не станет. Весь день я металась по офису, переворачивала бумаги, проливала чашки с чаем и кофе, натыкалась на клиентов и, что хуже, на начальников. Приносила всем свои извинения и вела себя совершенно неадекватно. А в шесть часов вскочила и принялась краситься, как сумасшедшая, и приставать ко всем с вопросом:

– Как я выгляжу? У меня сегодня очень важное мероприятие.

После того как в пятнадцатый раз мне сообщили, что я очаровательна, если прикрыть лицо газеткой, я решила смыть все и пойти без всякой косметики. В самом деле, зачем? Перебьется. Я вовсе не собираюсь никому понравиться. Снова. Просто, как пишут в модных журналах, хочется показать, что он многое потерял... Так что буду-ка я выше.

* * *

Я собиралась к нему. Зачем? Кто бы знал. В тот момент я и сама не понимала, что мной движет. И как я могу на такое решиться. Знакомой дорогой – к родному метро. Станция, которая располагается в паутине рисованных линий следующей и на которой я за год ни разу не вышла. Речной вокзал, конечная. Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны.

«Может, не надо? Остановись! Вдруг тебе будет больно».

«Больнее уже не будет», – отвечала я себе.

«Зачем тебе это? Он ведь подумает, что ты пришла, чтобы снова навязываться!»

«Ну и пусть думает, что хочет. Зато я узнаю ответы на вопросы, которые мучают меня уже столько времени».

«Ты всегда была сумасшедшей. Иди, но потом не жалуйся», – обиженно замолчал мой внутренний голос.

Я освободила поезд, подгоняемая недовольным взглядом дежурной по станции. Ей надо было работать, отправлять поезд, а я нарушала ее график. Шаг, еще шаг. В знакомую сторону, по тысячу раз хоженному маршруту. На все тот же троллейбус, все к тому же дому. К той же двери. Может, его не окажется дома. Как было бы просто. Я постояла бы, послушала, как переливается за дверью музыка его мелодичного звонка, развернулась, проехала бы всего одну станцию и... Что «и»? В объятия к Мишке. Или куда?

– Привет...

– Привет...Черт, ты, что ль?

– Я.

– Алиска? Детка? Какими судьбами? Решила меня навестить?

– Вроде того, – кивнула я и судорожно сглотнула.

Он был дома. Он распахнул дверь, такой же, как и раньше. Кроме разве того, что стал курить. Растрепанный, перемазанный краской. В джинсах. Немножко больше морщин. Более желтый цвет лица. Наверное, много курил.

– Проходи, что же ты тут стоишь? – Он гостеприимно провел меня внутрь. И даже там ничего не изменилось.

– Надо же, все по-прежнему.

– А чему меняться? Прошло-то времени всего ничего.

– Ну, как сказать, – протянула я. С моей точки зрения, прошла чуть ли не вечность. Однако, действительно, у него может быть другой отсчет. Всего в нескольких выставках, например.

– Будешь чай?

– Нет.

– А кофе?

– Спасибо, ничего не надо.

– Ну, рассказывай. – Он смотрел на меня с интересом, словно действительно не было ничего «такого» между нами. Той записки, его бегства. Просто зашла в гости старая знакомая. Сейчас расскажет, как съездила в отпуск.

– Я нормально. А ты как?

– Да все так же. Слушай, ты прекрасно выглядишь. Повзрослела. Одна?

– Нет.

– Понятно, – нахмурился он и закурил.

– Что тебе понятно?

– Хочешь выпить? – он достал из серванта бутылку какого-то дорогого пойла и выжидающе посмотрел.

– Наливай, – кивнула я.

Мы выпили. Молча, в крайнем случае покрякивая, что, мол, хорошо пошла, выпили еще. И еще. Пока наконец я не смогла выдавить из себя то, зачем пришла:

– Скажи, Артем, ты меня любил?

– Да, детка. Ты, наверное, не поверишь, но я тебя любил, – кивнул он и умиленно посмотрел на мои коленки.

– Я не имею в виду твои эротические фантазии. Ты считал меня интересной? Я казалась тебе личностью?

– Э... Как странно ты себя ведешь, – растерялся он.

– Ничего. В моей жизни вообще много странного. Пожалуйста, ответь. Я ведь не затем пришла, чтобы выставить тебе счет. Мне просто нужно знать.

– Я смотрел на тебя, как на прекрасную картину. Настоящее творение Божье. Молодость, неопытность. Я не знаю, как тебе объяснить. Ни один мужчина от такого не откажется.

– Я понимаю. Но ты не считал меня прилипчивой дурочкой? Маленькой распущенной дрянью?

– Ну что ты... Я никогда такого и в мыслях не держал, – замахал руками Артем.

– Тогда зачем была та записка? Ты не мог со мною просто поговорить? Почему ты со мной так подло поступил?

От моего вопроса он весь скукожился и сжался. Верно пишут журналисты, не любят мужики, наотрез не любят выглядеть подлецами.

– Ну я... Подумал, что так нам будет легче.

– Тебе будет легче, ты хотел сказать.

– Э...

– Потому что мне не было легче. Мне было намного хуже. Если бы ты тогда нашел в себе мужество сказать мне в лицо, что не любишь, – я бы пережила.

– Но ты и так не померла, как я вижу, – перешел он в оборону.

Господи, на что это похоже?! Мы ругаемся, как старые болваны.

– Верно. Но только я знаю, какой ценой. Неважно, проехали. Мне все эти годы казалось, что я была тебе противна.

– Нет, ну что ты.

– Ты написал эту чертову записку, потому что я напилась?

– Не совсем.

– Не совсем? А как? Частично?

– В любом случае я не мог с тобой оставаться. Но это не связано с тобой. Просто у меня тогда был сложный период. Я тебе потом, кстати, звонил. Тебя не было.

– Много звонил? – впилась в него я.

– Ну...

– Сколько раз?

– Не помню, – отвел он взгляд, а я поняла – врет. Ни черта он не звонил.

– Налей мне еще. – Оказалось, что коньяк чем-то похож на героин. Тоже хорошо, не больно и нет никакого буйного опьянения.

– Алиса, прости. Если б ты знала, как я себя потом винил за это! Между прочим, я до сих пор считаю, что лучше тебя мне никто не подходит.

– Да что ты? – ощетинилась я. Проклятый донжуан, по определению не пропустит ни одной юбки. Как, интересно, я раньше этого не понимала? Ничего не видела.

– Да. И может, у нас еще есть шанс? Мы уже взрослые люди и не наделаем больше таких глупых ошибок.

– Это ты прав. Не наделаем. Слушай, я вот только сейчас подумала, первый раз в жизни: а ты-то мне подходишь?

– Не понял? – Артем смотрел на меня своими голубыми глазами, но я не видела больше недостижимого принца. Сквозь него пролез старый ловелас, не очень удачливый художник, холостяк. Трусливый и предсказуемый, как все, хотя и не лишенный обаяния Артем Быстров. Всего-то.

– Я не люблю тебя. Вот забавно!

– Ты говоришь это так, словно только что открыла Америку.

– А ты похож на взъерошенного попугайчика, – расхохоталась я. – Да не обижайся, я не хочу задеть твои чувства. Просто почему-то всю жизнь я только и думала, подойду ли я. Тебе, родителям, театру, Потапову, наконец. И так старалась стать для всех вас той единственной, без которой никак не обойтись, что не задумывалась, как сама к вам отношусь. Вот ты, например. Ты же мне совершенно, очевидно не подходишь!

– Почему? – оскорбился он.

– Ну как? Я мечтаю видеть рядом с собой успешного сильного мужчину, а ты не смог даже достойно расстаться с женщиной. Сбежал. Ты трус. Ты не очень хороший любовник.

– В каком...

– Нет, я не про член. Но ведь ты никогда не думал обо мне. Трахал и отправлял домой на троллейбусе. Что, кстати, еще говорит о том, что ты скуп. Совсем не мой идеал. С тобой скучно, так как ты разбираешься только в живописи. Если бы мы, не дай бог, поженились, мне пришлось бы стать твоей тенью. Жить твоими картинами, в то время как ты бы наставлял мне рога, клеясь к каждой юбке. И я потратила бы жизнь, гоняясь за тобой с супом и котлетами. Растила бы ненужных тебе детей и боялась, что в один прекрасный день ты все-таки сделаешь то же самое – исчезнешь, оставив мне записку.

– Слушай, а ты стала совсем другой, – удивился Артем.

– Слава богу, – обрадовалась я. – Если это заметно невооруженным глазом, значит, есть надежда.

– Надежда на что? – Он снова закурил, нервно теребя сигарету тонкими пальцами. Вот таким я его и запомню. Лохматого, привлекательного, но уже изрядно потрепанного жизнью, с сигаретой в руках, посреди грязной и тесной шестиметровой кухни. Перед полной окурков пепельницей и с совершенно растерянным лицом.

– А вдруг я и сама – личность? Вдруг я ничуть не меньше тебя?

– Меньше – больше? Кто это меряет?

– Как кто? Да хоть бы ты. Ведь тебе и в голову не приходило, что я, возможно, тоже в чем-то талантлива. И что было бы неплохо узнать меня не только с точки зрения анатомии.

– Ерунда какая-то. Давай лучше еще выпьем.

– Нет. Я пойду, мне пора, – я встала и пошла к выходу.

Артем скукожился и уменьшился до размера божьей коровки.

– Алиса, оставь телефон. Я тебе позвоню, поговорим еще, – его слова настигли меня в дверях.

– О чем? – Я обернулась и пристально посмотрела в его красивые глаза. Где-то внутри пронзительно защемило, но я не стала останавливать или заталкивать это ощущение вглубь. Пусть болит. Отболит и уйдет, останется пепел.

– О нас.

– Никогда не будет никаких нас. Сегодня я просто зашла посмотреть, стоило ли это все тех страданий. Извини, если я тебя потревожила.

– Постой.

– Что? – Я ждала лифта, он стоял босой и какой-то одинокий, потерявшийся..

– И как? Стоило оно того?

– Не знаю. Я так и не поняла. Наверное, стоило. Все в этой жизни имеет смысл. Буду иногда вспоминать о тебе. Все-таки, как ни крути, ты мой первый мужчина. Ну, прощай.

– Прощай, – угадала я его ответ за закрывшимися дверями лифта. На душе стало удивительно легко и спокойно. Я сделала шаг вперед и вышла из подъезда на залитую светом улицу. Над горизонтом склонился обжигающе-багровый закат. Впереди были лето, солнце, речка. Впереди была вся моя жизнь.

Глава 5

Пациент

Семейное счастье. Скромные радости, вечные ценности. Сотни и тысячи простых историй с плохим концом и одна на тысячу – с хорошим. Разводы со стопроцентным попаданием в статистику. Кто не был в разводе? Пожалуй, только тот, кто не женился. Мы ставим подписи, выслушиваем топорные и скучные напутствия от толстых сотрудниц ЗАГСа и идем домой, чтобы через некоторое время вернуться туда за свидетельством об одиночестве. Как будто одиночество требуется как-то протоколировать. Как будто, если его не занести в книгу актов гражданского состояния, придется отбиваться от претендентов на нарушение твоего покоя.

Всю сознательную жизнь мы бегаем за другими так, как всю бессознательную бегали за маминой юбкой. Только в два года мы делаем это честно и неприкрыто.

«Почему ты уходишь, мама? Мне страшно без тебя. Я хочу, чтобы ты брала меня с собой везде, даже в туалет. Ни на минуту не оставляй меня».

Но потом, когда проходит время и мы получаем рекомендуемую дозу облучения воспитанием, то начинаем тратить усилия на неуклюжие попытки скрыть свою потребность в любви. Сначала: «Деточка, никогда не говори мальчику, что он тебе нравится. Он будет тебя презирать». Потом: «Дорогая, все хотят дружить с теми, кто заслуживает того. Хорошо учись, будь аккуратной, не ссорься с родителями». Еще вот этот непревзойденный перл формирования личности со знаком качества: «Никогда не показывай, что тебе чего-то жаль. Будь щедрой и доброй. Жадных не любят». Я могу быть щедрой, когда того просит моя душа, но тетеньки в школах и садах заверяют, что щедрыми надо быть ВСЕГДА. Что, интересно, было бы, если бы им (тетенькам) предложили поделиться зарплатой? Или подарить свои игрушки – бусы, серьги или хрустальную вазу, единственную дорогую в доме вещь? Мы учим, после того как научили нас. Рожаем детей, чтобы потом читать им нотации и обвинять их в своей неудавшейся жизни. Из поколения в поколение передаем чувство вины и инстинкты, как доминантные признаки нашей породы. Если сегодня тебе хорошо, значит, будет новая беда. Как в песне поется. Кому можно верить? Кто покажет путь к настоящей любви? Кто им пройдет, если нам более свойственно останавливать на скаку коней и заходить в горящие избы, вместо того чтобы оставить эти почетные обязанности настоящим мужчинам? Погорелец на погорельце, но зато с полным правом обвиняем друг друга в потерянной молодости. Кто-то сказал: хочешь быть счастливым – будь. Только вот сложно это – захотеть.

Миша хотел Алису. Хотел меня. Он вовсе не хотел быть счастливым. Странно, непонятно, путано, но из года в год он принимал меня лишь для того, чтобы прочитать равнодушие в моих глазах, чтобы увидеть, как я отдерну руки, отвернусь, скажу: «Сегодня не могу, извини». Я не была для него источником счастья. Проблем – да. Страданий – конечно. Всегда. Сколько он меня знал. Сначала, когда я презрительно смотрела на него сквозь призму юной идеализированной натуры. Вариант про запас, мальчик, которым можно успокоить себя, если вдруг покажется, что я никому в мире не нужна. Мужчина, которым можно управлять, которого можно использовать.

«Увези меня из Питера».

«Оплати мне курсы».

«Устрой мне дочку в садик».

«Дай, дай, дай».

Почему он не протестовал? Почему его не смущал мой изможденный вид в Питере, но возмутило лицо, усталое от обычных рабочих проблем в турагентстве? Он не мог смириться с появлением в моем расписании пунктов, которые будут меня волновать больше, чем наша тоскливая жизнь с ним, но смог простить и ни словом не напомнил о том дне, когда я прогнала его в три минуты при виде какого-то дерганого мерзавца. Мерзавца, который чуть не поломал мне всю жизнь. Хорошо, что чуть-чуть не считается. И наконец, сейчас. В настоящее время. Больше года он обладал мною или только думал про себя, что обладает, больше года страдал и боялся, что я уйду. Каждый день наблюдал за моими уловками, с помощью которых я избегала секса. Смотрел на меня, когда я спала. Я чувствовала его взгляд, он обжигал и казался каким-то неправедным, грязным. Он играл с дочерью в мое отсутствие. Был готов принять все и заранее все простить. На все закрывал глаза. Ни на что не претендовал. И что в итоге? А ничего. Все то же самое, ничего не осталось, нечего больше беречь. В один прекрасный день я подошла к нему и сказала:

– Миша, нам нужно поговорить.

– О чем? – замер он. Не оборачиваясь, не шевелясь.

– Ты сядь. Разговор не из легких.

– Ты знаешь, мне очень нужно сейчас уйти. Давай поговорим вечерком. – Он попытался разыграть это легко, непринужденно, но не смог. Сфальшивил. Голос задрожал.

– Нет. Не убегай.

– Я очень спешу. – Миша заметался, надеясь успеть убежать прежде, чем ничего нельзя будет изменить.

– Нет. Я не могу позволить тебе так уйти. Если сейчас мы не поговорим, то через несколько часов ты вместо меня найдешь только пустую полку в шкафу и пару слов на бумаге. Такого я для тебя не хочу. Сейчас у тебя есть возможность спросить, почему я так поступаю.

– Что ты имеешь в виду? – уронил он руки.

Если я решила поговорить, то неизбежно добьюсь своего. Как и во всем.

– Я ухожу. Мне больно об этом говорить, но говорить придется.

– Почему ты уходишь? Тебе со мной плохо?

– Плохо, Миша. И я думаю, ты об этом знаешь.

– Что знаю?

– Что, если бы нам было хорошо, я никогда не оставила бы тебя. И тогда, когда приехал пижон Артем Быстров, я осталась бы с тобой.

– Не надо, – прошептал он. Маленький мир его квартиры сузился до предела. Мне показалось, что воздух загустел наподобие сметаны и мы с трудом дышим, приподнимая грудью его вязкую массу. Миша был бледен, почти сер. Меня напугала его реакция, я больше привыкла к тому, что он покрывается дурацким румянцем.

– Пойми, иначе нельзя. Дело не в тебе, не в наших отношениях. Я просто не могу любить тебя. Хотела бы, но...

– Ведь мы хорошо жили!

– Нет. Весь этот год я только и делаю, что убегаю из дома. Под любым предлогом. А тут у меня бывает только два вида настроения: либо мне очень плохо из-за того, что ты рядом, либо мне еще хуже, потому что я понимаю, что несправедливо и нечестно так к тебе относиться.

– Я никогда от тебя не требовал...

– Плохо. Плохо, что ты не требовал, потому что я, малодушная дрянь, пользовалась этим, решая свои проблемы за твой счет и ничего не отдавая взамен. Я говорила себе, что имею на это право. Жизнь обошлась со мной не слишком мягко, много не дала, так хоть это я возьму.

– Прекрати. Ты несправедлива к себе.

– К кому? Да, я несправедлива, но не к себе, а к тебе. Ты заслуживаешь лучшего.

– Но мне не надо никого лучше тебя.

– Неужели ты согласен жить с женщиной, которая ни в грош тебя не ставит? Которая в любой момент может уйти к другому или просто уйти? Или обмануть тебя, предать?

– Ты не такая! – Он поднял руку, словно пытаясь прикрыть глаза. Он не желал видеть очевидного.

– Да такая я, такая. Пойми, ты просто выдумал меня и все про меня. Но я не хочу больше играть в эту игру. Хватит меня спасать. Я ухожу. Ты меня понимаешь? – Я подошла близко-близко и тряхнула его за плечо. Он неловко развернулся и задел плечом шкаф. С него упала и разбилась маленькая ваза. Мы стояли и смотрели на осколки.

– Да, я понимаю. Но куда ты пойдешь? Ты же совершенно одна.

– Не важно. Пусть тебя это не волнует. Я не пропаду. И не на улицу я ухожу, как ты понимаешь.

– Неужели я такой отвратительный?

Миша отвернулся. Я подсела к нему, отчего он весь сжался и окаменел.

– Вовсе нет. Ты самый прекрасный человек из всех, кого я знаю. Я бы многое дала, чтобы полюбить тебя. И я специально осталась здесь сегодня, чтобы сказать тебе это. Хочу, чтобы ты понял. Ты – прекрасен. И тебя обязательно полюбят так, как ты того заслуживаешь.

– Но не ты.

– Не я.

Я замолчала. Ветер раскачивал занавеску из пожелтевшего старенького тюля. Выцветшие обои, маленький проход к двери, стол, заваленный бумагами. Запах ветхости, ощущение несчастья. О чем говорить? Может, прав был Артем, оставив мне записку? Так, действительно, гораздо проще.

– А куда ты...

– Не спрашивай. Не надо усложнять и без того тяжелый момент. Если ты захочешь, мы сможем через некоторое время поздравлять друг друга с Новым годом.

– Как дальние родственники?

– Как старые друзья. Но не сейчас. Сначала давай переживем наше расставание. Хорошо?

– У меня ведь нет выбора?

– Нет. Сейчас я встану, возьму вон те два чемодана и уеду. Ты скажешь маме, что Олесю больше не надо забирать из сада.

Я разговаривала с ним как с малышом. Но он, казалось, все равно ничего не понимал и сидел с отсутствующим видом. Еще пара минут молчания, я подняла с пола вещи и, стараясь не шуметь, пошла к выходу. В глазах защипало, и пришлось стиснуть зубы, чтобы не разрыдаться.

«Так будет лучше для всех. И для него. Он имеет право на настоящее счастье, а не на этот суррогат», – твердила я про себя. Хлопнула дверь, я как будто видела, как Миша все сидит и сидит не шевелясь. Потом, наверное, попытается встать, но не сможет. Рухнет обратно и уронит в ладони лицо. Вернется из магазина мама. Растерянно посмотрит на опустевшую комнату, на пустые полки в шкафу в прихожей.

– Они что, уехали?

– Да, мам. Не ходи в садик, – прорычит Миша и разрыдается. Впрочем, ненадолго. Мужские слезы – как случайная роса. Через час они будут пить чай на кухне.

Из разговора с психоаналитиком

Миша приехал к доктору на следующий день после отъезда Алисы. Если бы его спросили зачем, он вряд ли нашел бы, что ответить. Потянуло его туда, как будто неведомая сила потащила. Вроде и не о чем уже говорить, а поговорить хочется. Хочется снова оказаться в этом спокойном кабинете, на этом удобном кресле. Поговорить с человеком, который все поймет, все объяснит. Скажет, что теперь делать. Вячеслав Павлович не возражал. Он даже ожидал, что Потапов вернется к приемам. Хорошенько обдумав все, о чем они говорили в этом году, врач пришел к выводу, что не ради Алисы, а ради только себя самого Миша и ходил. И через нее решал свои вопросы, затыкал свои дыры.

– Как же так, доктор? Что же теперь будет?

Мишу трясло, изо рта долетала неприятная смесь утреннего перегара с ароматом пепельницы. Вячеслав Павлович с трудом удержался от того, чтобы не поморщиться и не отпрянуть. На раз-два-три он с максимальной естественностью подошел к Мише, взял его за плечи и помог сесть в кресло.

– Не надо нервничать, попробуем во всем разобраться.

– Да в чем разбираться? Она ушла, ее больше нет.

– Она есть, она просто приняла определенное решение.

– Как вы не понимаете, ведь она теперь натворит глупостей. Она себя погубит! Что, если она опять поехала в Питер?

– Стоп, стоп, стоп, – замотал головой врач, но Миша его не слышал.

– Наверняка ее поманил кто-то из старых знакомых. Бедная Олеся! Какая жизнь ее ждет?

– Прекратите! – резко рявкнул Коробов и, стянув с лица очки, принялся нервно их протирать. Как тяжело достучаться до сознания человека! Практически всегда мы ведем не диалог, а групповые монологи. Да-да, вот так, слушаем не друг друга, а только себя. Говорим, говорим, говорим...

– Что? – вытаращился на него Потапов.

– Послушайте, мы достаточно с вами играли в спасателей. Я не могу и не хочу больше заниматься ерундой, идя у вас на поводу. Очевидно, что ваша Алиса не нуждается в моей и, простите, в вашей помощи тоже. Так что, если желаете, мы будем заниматься вашими проблемами. Нет – в таком случае наши встречи лишены смысла.

Миша застыл. Казалось, что смысл сказанного не смог дойти до него, не пробился сквозь его румянец.

– Лично вы хотите со мной работать? Исследовать свою личность, изменять свою жизнь?

– Но у меня нет никаких проблем!

– Да что вы! – выдохнул Вячеслав Павлович. – Это прямо в глаза бросается.

– Что вы имеете в виду?

– Извольте, поясню. Да, вы не употребляете наркотиков и не стремитесь выброситься в окно, но мне почему-то кажется, что и у Алисы с этими категориями жизни уже давно все в порядке. И ее уход от вас только подтверждает это. Причем я сильно сомневаюсь, что она отбыла куда-то по старым, брошенным ею дорогам. Жаль, что я ни разу ее не видел, но все, что я о ней знаю, характеризует ее как сильного и не обремененного догматической моралью человека. Так что ее жизнь, вполне возможно, заблещет гораздо более яркими красками, нежели наша с вами.

– Она прекрасна, – вдруг побледнел Миша.

Пожилой доктор смотрел на него и понимал, что перед ним встает задача куда более сложная, нежели реабилитация наркомана.

– Не стану спорить. Но вернемся к вашим проблемам. Сколько вам лет?

– Тридцать два.

– Ага. Женаты не были?

– Нет.

– Вы уже много лет любите женщину, которая вами не интересуется. У вас нет детей, нет семьи, нет фактора счастья, то есть стабильного получения удовольствия от жизни. Вы недовольны той реальностью, что вас окружает, но изменять хотите не себя, а Алису. Смысл жизни видите только в поиске и спасении Алисы. Чем вы наполните свою жизнь, если вдруг узнаете, что она полюбила прекрасного принца, ездит на «Роллс-Ройсе», живет в Швейцарии и счастлива, как никто другой? Что дальше вы будете делать?

– Не знаю. Это же просто сказка.

– Почему? Вы не верите в это?

– Нет.

– Это наша первая проблема. Основа вашего миропонимания заложена на мифической уверенности в том, что некто Алиса Новацкая без вас пропадет. По определению. И никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет прожить одна, без вашей помощи и поддержки. Сегодня она исчерпывающе пояснила, что это не так. Как только этот миф развеялся, ваша структура начала разрушаться. Депрессии, безверие, уныние и невозможность вести нормальную полноценную жизнь. Между прочим, вы являетесь потенциальным алкоголиком. Часто через алкоголь происходит компенсация. Вы любите выпить?

– Нет, – отвернулся Миша. У него еще гудела голова от вчерашнего, но он совершенно не был готов к подобному разговору. Бред какой-то. Разве он алкоголик?

– Это радует. Но, как видите, проблемы у вас есть, и немалые. Ну хорошо, не буду вас больше пугать. Скажу только, что если вы решите попробовать изменить свою жизнь в лучшую сторону – свою, а не Алисину, – то я даю вам очень высокие шансы на успех. Это, конечно, будет не дешево, но дело того стоит. По крайней мере, вы не станете тратить годы на выяснение того, куда именно отбыла Алиса Новацкая и хорошо ли ей.

– Давайте попробуем, – пробормотал Потапов и наконец решился посмотреть в глаза доктору.

– Отлично. На сегодня ограничимся только тем, что попытаемся понять и принять поступок Алисы.

– Принять?

– Именно. Ложитесь. Расскажите мне, что вы почувствовали, когда она ушла. Расскажите, как это произошло.

– Она подошла и сказала, что уходит.

– Сама, лично?

– Да. Мы долго говорили. Она сказала, что не хочет исчезать без следа. Хочет, чтобы я понял.

– Хорошо, она не стала оставлять вам записку. Теперь вы знаете, что именно ею двигало.

– Она сказала, что не хотела, чтобы я подумал, что это из-за меня.

– Какая умница! – восхитился Коробов. – Не стала делать с вами то, что сделали с ней. Уверяю вас, что расстаться по-человечески не так просто. И это стоило ей усилий. Так что говорить о том, что она к вам плохо относилась, нельзя. Определенно уважала, определенно испытывала теплые чувства.

– Но не любила.

– И ничего. Это не страшно. Найдется та, что искала вас всю жизнь. Тем более что вы мужчина. Немного уверенности в себе, немного желания – и все. Мужчинам гораздо проще.

– Звучит интересно, но, честно говоря, я не думаю, что от каких-то там сеансов можно добиться таких результатов. Меня игнорировали всю жизнь, и я, честно говоря, не жду другого.

– Ну конечно. В этом все дело. Все мы верим, что можем спасти кого-то, но не хотим даже плюнуть, чтобы сделать что-то для себя.

– Простите, – смутился Миша.

Впрочем, весь следующий час он рассказывал про свои чувства и впервые за многие годы допустил, что действительно на свете есть что-то еще, кроме Алисы Новацкой. Нельзя сказать, что от этой мысли ему стало намного легче, но... У Вячеслава Павловича Коробова появился перспективный клиент. Из тех, что никогда не вылечиваются до конца и никогда не выставляют претензий. Ему действительно можно помочь, если приложить усилия и время. Но что-то всегда останется. Какой-нибудь внутренний комплекс, кризис или тяжелый момент. Всегда что-то выплывает из детства, юности, периода сексуального становления. Травмы, обиды, неправильные программы. Хватит на долгие годы.

Осенний вечер, теплый, бархатный, укутывал лучше шелкового платка. Вячеслав Павлович закрыл дверь за Мишей Потаповым, последним на сегодня клиентом.

«Тяжелый случай, – подумал он. – И все таки, какая интересная штука – жизнь. Фактически Алисе никогда не нужна была помощь. Пройдя своим путем, она не задержалась ни на одной остановке более положенного. И нигде не застряла, проявив силу и определенную жесткость. Да, ей достались травмы, но каждому дается по его способностям и по его возможностям. И теперь она пойдет своей дорогой, а я помогу Мише идти своей. Ее бывший муженек отсидит положенный срок, выйдет и превратит жизнь своей старой матери в ад. Та сделает все возможное для того, чтобы снова изолировать его от себя, и как можно быстрее. А когда он наконец украдет, покалечит или убьет кого-нибудь, она снова примется набирать деньги для его «спасения». Ведь спасать так приятно. И очень просто, гораздо проще, нежели спасаться. А самое сложное – просто жить, с радостью и благодарностью принимая любой день, что отпущен Богом. Нет, лучше сетовать на непутевого сына (дочь, брата, зятя, сноху) и утешать себя благородством приносимых жертв. Ну их. Пойду-ка я лучше домой. Как хорошо, что меня дома ждет самая простая и нормальная жена, замороченные собственными делами дети и их дети – внуки, проказливые шалуны, маленькие хитрецы. И хорошо, что Бог дал людям комплексы и проблемы. Пока этот мир устроен так, а не иначе – у меня всегда будет работа».

Письмо в мятом конверте. Несколько листов формата A4, исписанных неровным почерком

Здравствуй, дорогой Миша. Я не знаю, получишь ли ты это письмо, так как отправляю его на твой старый адрес в Москве. У вас там, говорят, сносят пятиэтажки. Вдруг и твою тоже снесли? Тогда, наверное, это письмо вернется ко мне. То-то будет радости. Но, с надеждой на то, что ты все там же и прочтешь эти строки, я высылаю его. Кстати говоря, я много лет провела с надеждой, что ты все там же, где я оставила тебя. Ты всегда был для меня своего рода якорем или опорой. Называй как хочешь, но в самые тяжелые и трагичные моменты моей жизни мне помогал ты. Единственно ты, и никто другой. Знаешь, что это значит? Ага, не знаешь! А то, что ты мой самый близкий и самый лучший друг. Я часто вспоминаю о тебе, думаю, что было страшной глупостью не влюбиться в тебя по уши. И я почему-то уверена, что ты давным-давно не один. Живешь с какой-нибудь женщиной, которая ревнует тебя к каждому столбу, и целуешь перед сном своих детей.

Ты знаешь, я тоже стала иногда целовать Олесю. Она такая большая, красивая. Прошло уже четыре года, в следующем году она пойдет в школу. Первый раз в первый класс. У нас здесь нет формы, но я решила попросить кого-нибудь привезти из России белый фартук и белые банты. Ей очень пойдет. Если ты ответишь на это письмо, то я вышлю тебе пару фотографий. Эй, ау! Ты ответишь? Подождем. Помнишь, я обещала, что мы сможем через какое-то время поздравлять друг друга с Новым годом? Скажу тебе, я таки уже готова, а ты?

Надеюсь, ты тогда не очень долго нервничал. Но в любом случае у меня не оказалось другого выбора. Не оставить тебе ни шанса найти меня – это был единственный способ заставить тебя искать себя. Если бы ты знал, куда я делась, то через пару месяцев я имела бы счастье уже тут объяснять, что у нас ничего не получится. А уехала я далеко. Прошло много времени, и теперь я с уверенностью могу сказать: да, действительно, все, что ни делается, к лучшему. Если бы я не попала в переплет со своим горе-мужем, то никогда не поехала бы с тобой в Москву. Если бы не поехала в Москву, никогда не стала бы изучать английский язык. А без английского и курсов я не встретила бы девочку, что помогла мне получить работу в турагентстве. А без турагентства и знания языка я никогда бы не попала в Египет – место моего проживания и работы. Видишь, сколько «если». И все же события сложились в тонкую цепочку, где я, пройдя по самой грани, вышла на финишную прямую.

Я – представитель нашей фирмы с той стороны. Принимаю туристов, размещаю, договариваюсь обо всем, решаю проблемы. А в остальном – валяюсь на пляже и смотрю на закаты. Рассветы проходят мимо, я все так же ленива, и встать в такую рань мне не под силу. Но закаты все мои. Живу в отеле, Олеська растет среди детей всех возможных стран. Интернациональное дитятко. Представляешь, она болтает только на английском. Я с ней по-русски, а она мне отвечает по-английски. Ей так удобнее, а я не возражаю. В школе ей придется именно на английском грызть гранит науки. С ума сойти, изучать дроби и равнобедренные треугольники по-английски.

Мы с ней в прошлом году приезжали в Москву на две недели. Надо было переоформить некоторые документы. И заодно наконец я познакомила моих многострадальных предков с их внучкой. Они были в шоке. Они ее спрашивают:

«Милая детка, чего бы ты хотела?» – а она им в ответ:

«I want a lot of toys. Please go into the shop. Come one, come on!»[10] Они ни слова не понимают, таращатся.

А мой братец повзрослел. Не могу сказать, что возмужал, скорее как-то омужиковел, если ты понимаешь, о чем я. Хотя что это я? Ты же всегда меня понимал! Так вот, он работает шофером у какого-то «крутея». Такая помесь safeguard[11] и водителя. Хорошо прикинут, уверен в себе. И чего мы с ним в детстве не поделили? Сейчас я вспоминаю события шестилетней давности и понимаю, что придавала огромное значение пустякам. Страдала из-за ерунды и совершала грандиозные ошибки. В общем, будет о чем рассказать внукам. Единственное, о чем жалею, так это что из-за болезненной любви к прелестям Артема Быстрова я рассталась с театром. Эх, надо было забить на все и топить горе в творчестве! Но – нам бы наши умы, да вовремя...

Интересно, как у тебя дела. Ответишь ли ты на мое послание? Завяжется ли у нас настоящая переписка, или ты выдашь вежливое:

«Рад был получить весточку, у меня тоже все прекрасно. Будешь в Москве, звякни». Пожалуй, в таком случае не трать марку. Пусть останется для кого-нибудь другого. Собственно, от тебя я ничего особенно и не хочу. Просто иногда бывает грустно. Хочется с кем-то поделиться наболевшим. А поскольку, как уже говорилось выше, ты для меня даже больше, чем друг, то делиться хочется с тобой. Так что я продолжу делиться.

Дела у меня не то чтобы пошли в гору, но в целом неплохи. Жизнь на берегу моря по определению имеет огромные плюсы. Говорят, время лечит. А время в сочетании с морем не просто лечит. Оно реставрирует. Деньги здесь неплохие. Хватает на безбедную жизнь и на маленький (очень маленький, но приятный) банковский счет. Обзавестись гардеробом тут проще пареной репы. Практически круглый год ходишь полуголой. Олеська от постоянного пребывания на солнце стала похожа на недоделанного негритенка. Такой метис-самоучка. А если серьезно, ты знаешь, я все чаще понимаю, что без нее я, скорее всего, пропала бы. Она – единственная родная душа, по-настоящему близкий мне человек. Иногда в безветренный теплый день мы с ней засыпаем в обнимку, лежа на пледе под навесом. Морской бриз и небо. Она прижимается ко мне, шепчет на ухо всякую ерунду, целуется и щекотится. И мы счастливы. Конечно, того, как прошло ее самое маленькое детство, уже не изменить, и я не смогу вернуть и возродить из пепла то, что мы никогда не имели или потеряли, едва получив. Я не сюсюкала с ней, не подбрасывала к небу и, впрочем, сейчас тоже не делаю этого. Но все-таки с течением времени мы становимся ближе. Как кометы, которые летят друг к другу тысячу лет. Процесс долгий, практически незаметный, но в итоге кометы неминуемо встретятся и станут одним целым. Надо только дождаться.

Так, что еще рассказать? Надо уже вывалить на тебя сразу все, чтобы не мучить и не писать по двести раз. Будем соблюдать очередность. Я – ты, ты – я. Как в шахматах. Нет-нет, в шахматы я играть не научилась, хотя у нас в отеле эту игру очень уважают. И туристы, и персонал из местных режется в нее часами, не отрываясь. В жару особенно здорово смотреть, как они неторопливо двигают своих слонов, коней и прочих животных по огромной доске. Я со многими здесь сдружилась. Правда, между понятиями «сдружиться» и «дружить» – огромная дистанция. Но все равно, одиноко я себя не чувствую. Всегда есть с кем поболтать и выкурить по паре сигарет. А что делать? Раз уж я не пью, не колюсь и не нюхаю клей – оставьте мне хоть никотин! А то крылышки скоро полезут из спины. На самом деле от любых видов допинга меня просто отбрасывает. Не готова впасть ни в какую зависимость. Потому что потерять это море, этот пляж, эти закаты ради некоего эликсира радости я совершенно не готова. Это я пишу для тебя, я ведь помню, как ты меня спасал от империалистской заразы. И как искал по ночам «дороги» у меня на руках. Какой же ты все-таки уникальный! Ни словом, ни жестом не попрекнул меня. Никого больше такого я не встречала. Может быть, поэтому я до сих пор одна. Не подумай, что это какая-то личная для меня трагедия. В принципе, я не одна. То есть не совсем. Здесь же курорт, и, как ты можешь догадаться, меня постоянно кто-то пытается спровоцировать на курортный роман. И ты знаешь, я не всегда говорю «нет». Иногда я отвечаю: «Может быть. Зайдите на недельке» – и они заходят, естественно. А что естественно, то не безобразно. Но каждый раз теперь я говорю себе: «Алиса, посмотри. Ты уверена, что это то, что тебе надо? Это его ты искала всю жизнь? Он сможет дать тебе столько тепла, сколько ты захочешь?» Ты понимаешь, до сих пор я ни разу не ответила утвердительно. Видимо, я впала из одной крайности в другую. Раньше не думала о себе вообще, а теперь только и делаю, что думаю, думаю, думаю...

А еще пишу картины. Хотя, конечно, я их всего лишь рисую, но мне приятнее думать, что я «ПИШУ». Как большой и настоящий художник. Шедевры пылятся у меня на шкафу, я понятия не имею, что с ними делать дальше. Сколько могу, раздариваю, но не каждому ведь впаришь результат моего сомнительного творчества. Кстати, хочешь, и тебе подгоню? Напиши, маленькую, большую или очень большую. Больших пылится больше всего, маленькие как-то легче пристроить. Но меня все время тянет на монументальное. Я шучу, но тем не менее, когда в руках кисти и краски, я улетаю. И парю. Ради этих моментов истины и живу. И ничего особенного мне больше не надо. Потому что таких эмоций я не испытывала ни с одним мужчиной. Вот было бы забавно, если бы тогда, в юности, я все же добилась благосклонности Быстрова. Живя рядом с художником, я бы очень быстро поняла, что краски и цвета – то, от чего мое сердце ухает вниз и перестает биться ритмично. Вот бы мы с ним тогда делили музу, как шакалы кость. Кто бы из нас кого оттенял? А кто бы сильнее ревновал? Это было бы незабываемое семейное счастье! Так что, можно сказать, меня Бог отвел.

А вообще, без мужчины, на самом деле, проще. Больше свободного времени, больше возможностей, меньше обязанностей. И дышишь ровней. Хотя от подходящего миллионера, по уши влюбленного и бросающего весь мир к моим ногам, я не откажусь. Миллионеров здесь как грязи, только вот даже за четыре года я так и не научилась различать, кто из них настоящий, а кто поддельный. Я же не ювелир. Это проблемс. Ладно, что-то я разболталась. По-моему, для первого письма после долгой разлуки объемчик подходящий. Так что засим кланяюсь тебе коленопреклоненно и жду вестей. Казнить нельзя помиловать? Где поставишь запятую? Решай! Навсегда твой друг, соратник и верный товарищ, Алиса Новацкая.

Best regards[12].

Москва, март – апрель 2005 года

Примечания

1

Баррэ – прием игры на гитаре (и некоторых других музыкальных инструментах), когда указательный (как правило) палец левой руки зажимает одновременно все или несколько струн.

2

«Чайф» (первоначально «Чай-Ф») и «Крематорий» – известные российские рок-группы. «Безобразная Эльза» и «Мусорный ветер» – песни из альбома «Кома» группы «Крематорий», записанного и выпущенного в 1988 году («Безобразная Эльза» звучала в комедийном сериале «Счастливы вместе»).

3

Яна (Янка) Дягилева (4 сентября 1966 года, Новосибирск – ок. 9 мая 1991 года) – рок-певица, поэтесса, автор песен, участница панк-рок-групп «Гражданская оборона», «Великие Октябри» и др. Одна из самых ярких представителей сибирского андеграунда конца 1980-х годов. Около 19 часов 9 мая 1991 года (этот день принят в качестве официальной даты ее смерти) ушла со своей дачи под Новосибирском и не вернулась. 17 мая ее тело было найдено рыбаком в реке Иня. Официальные органы приняли версию об утоплении в результате несчастного случая, существуют версии о самоубийстве и убийстве.

4

Навсегда (англ.).

5

Галеры – сленговое название дома с большой открытой галереей во внутреннем дворе, расположенного рядом с Красной площадью. В настоящее время там располагается элитный торговый комплекс, а в прошлом это было полуразрушенное здание, место встречи разных тусовщиков.

6

Как вас зовут? (англ.)

7

Я хочу изучать английский язык (англ.).

8

Моя дочь будет ходить в детский сад (англ.).

9

Да, понимаю. Да, я тоже так думаю. Нет-нет-нет, не делайте этого. Пожалуйста, сначала скажите мне (англ.).

10

Я хочу много игрушек. Пожалуйста, пойдем в магазин. Пойдем, пойдем! (англ.)

11

Охранник (англ.).

12

С наилучшими пожеланиями (англ.).

Content

Татьяна Веденская
Зеленый подъезд

Несколько тетрадных листков День Y

Из разговора с психоаналитиком

Часть I Артем

Глава 1 Путевка в жизнь

Глава 2 Восторги Мельпомены

Глава 3 Большое и светлое чувство

Глава 4 Стихи и проза

Глава 5 Не оставить камня на камне

Из разговора с психоаналитиком

Несколько тетрадных листов День Х

Часть II Лекс

Глава 1 Нечто новое

Глава 2 Вертеп как место тепла

Глава 3 Вершитель судеб

Глава 4 Настоящее дно

Глава 5 Как странно! Жизнь выбрала нас

Глава 6 Тупик

Из разговора с психоаналитиком

Часть III Алиса

Глава 1 Почему не я?

Глава 2 Перемена мест и слагаемых

Глава 3 Соответствовать ожиданиям

Из разговора с психоаналитиком

Глава 4 Вверх, к облакам

Глава 5 Пациент

Из разговора с психоаналитиком

Письмо в мятом конверте. Несколько листов формата A4, исписанных неровным почерком

Примечания