Руфь Уолкер

Викки

…Дочь цыганского барона сбежала из табора с проезжим матросом… Роман цыганки и ирландца оказался недолгим, и беглянка вернулась беременной, надеясь получить прощение и приют. Приют соплеменники ей дали, а вот прощение… Простить Персе связь с инородцем-гаджо цыгане семейства Калдареша так и не смогли, объявив ее марамай — нечистой. Эта печать отвержения легла и на рожденную ею дочь — рыжеволосую, зеленоглазую и белокожую Мару. Забыв ирландца, Перса охладела и к напоминавшей его дочери. Обделенная с детства материнской любовью, окруженная враждой родственников, полукровка Мара росла горделивой, умеющей постоять за себя и выдержать ежедневную битву за жизнь. Лишь однажды, не перенеся очередных побоев и издевательств соплеменников, маленькая Мара сбежала из табора в город, где, прячась от проливного дождя, заползла в шатер цирка-шапито. Девочку обнаружили и вернули в табор, но… Но было уже поздно: потрясенная зрелищем циркового представления, Мара неизлечимо заболела «цирковой лихорадкой». Цирк стал мечтой ее жизни, и когда ее, пятнадцатилетнюю красавицу, решили выдать за старого, жирного, но богатого цыганского барона другого племени, девушка взбунтовалась. Чтобы расстроить свадьбу, она накануне ее, обманув всех, теряет невинность с младшим сыном жениха, сластолюбивым красавцем Йоло, — и открывает в себе неизведанные глубины первобытной страсти. Табор не потерпел такого позора и оказался скор на расправу: жестоко избитую и раздетую догола Мару бросают в придорожной канаве. Здесь на обнаженную девушку натыкается владелец бродячего «Эликсир-шоу» Горас Перкинс. Он и его жена Берти стали первыми проводниками невежественной, безграмотной, но ослепительно прекрасной цыганки в цивилизованном мире белых людей гаджо.

Стремительно завертелось колесо судьбы Мары, и вскоре она уже покидает закабаливших ее благодетелей, чтобы на попутке уехать по данному ей адресу в цирк Сэма Брадфорда — осколок процветавшего некогда цирка Брадфорда и Лэски. Этот цирк стал ареной ее судьбы, ее жизни. Здесь она нашла настоящих, преданных ей до конца жизни друзей — гимнастку Кланки, клоуна-лилипута Лорда Джоко, немого великана Лобо. Здесь она прошла путь от «первомайской девчонки» — танцовщицы кордебалета — до непревзойденной воздушной гимнастки, легендарной Принцессы Мары. Здесь она встретила и трагически потеряла свою единственную настоящую любовь — неотразимого Джейма Сен-Клера, богатого наследника аристократической семьи, бросившего к ее ногам свою жизнь, пожертвовавшего ради нее карьерой и наследством… Но лучезарная колесница блистательной Мары сорвалась в пропасть, оставив ее одинокой калекой. Их с Джеймом дочь, всеобщую цирковую любимицу Викки, забирает на воспитание отец Джейма Эрл Сен-Клер и увозит в родовое поместье, где она вырастает совершенно далекой от цирковой богемы, холодноватой благовоспитанной красавицей, стремящейся, однако, хоть что-нибудь узнать о судьбе своей знаменитой матери-циркачки Принцессы Мары. Драматический поворот колеса судьбы замыкает и ее в круг арены Брадфорд-цирка. «На этой девушке знак беды», — говорит в самом начале их знакомства сын директора цирка Майкл Брадфорд…

1

Когда Викки хотелось побыть одной — над чем-то поразмыслить или просто отдохнуть от людей — она приказывала седлать свою любимицу Мисти [1] и по волнистым холмам поместья Сен-Клер скакала на фамильное кладбище. Сегодня же у нее был особенный повод, чтобы посетить могилу отца.

Расположенное в северо-западной части поместья кладбище было уголком покоя и тишины. Хотя никто из Сен-Клеров, кроме Викки, в течение года сюда не ездил, за зарослями декоративного кустарника, живыми изгородями и надгробными кленами садовники ухаживали не менее тщательно, чем за итальянским парком около дома. Трава, растущая вокруг, — и та была всегда коротко острижена во владениях Эрла Сен-Клера.

Кобыла принялась щипать сочную травку около узорной чугунной ограды, а Викки, скрестив ноги, уселась неподалеку. Сколько девушка себя помнила, сюда и только сюда приходила она со своими детскими горестями и обидами, сюда и только сюда несла свои мечты и грезы. По печальной иронии судьбы единственным местом, где можно было хоть не надолго почувствовать себя свободной, являлась эта обитель мертвецов. Только здесь она могла не бояться бесконечных допросов деда, его вечных нравоучительных тирад, несправедливых и обидных упреков. Приближаясь к своей восемнадцатой весне, Викки со все большим отчаянием осознавала, что целиком находится во власти деда и не видит способа избавиться от его придирчиво-мелочной опеки.

Фантазируя в детстве, что отец ее жив, а значит, может дать ей мудрый совет, утешить, приободрить, выслушать, Викки лепила его образ по своей прихоти и разумению, благо не представляла, как отец выглядел. И вот настал день, когда ей предстояло, наконец, увидеть его фотографию.

Деду, вероятно, и в голову не могло прийти, что внучка отправилась на кладбище, чтобы тайком изучить альбом с фотографиями отца, — в свое время Сен-Клер приказал уничтожить в доме все, что напоминало о непутевом сыне.

«Не то чтобы он ненавидел Джейма, — обронила как-то в разговоре с внучкой старая миссис Ада, — просто для него было ударом, когда Джейм не сдал на бакалавра и женился на твоей матери».

В маленькой хрупкой старушке с белыми прядками жидких волос, пергаментно-желтыми руками и морщинистым лицом при желании можно было разглядеть былую красавицу, но сколько себя помнила Викки, бабушка всегда оставалась прикованным к постели инвалидом. Правда, два раза в год — на Рождество и в День Благодарения — бабушку по требованию деда вывозили в коляске в столовую к празднично накрытому столу. Торжественно-угрюмые ужины эти больше напоминали поминки: дед властно командовал ритуалом, и Викки с напряжением ждала, когда он разразится в ее адрес градом упреков. Неудивительно, думала девочка, что миссис Сен-Клер всякий раз приходилось препровождать вниз чуть ли не силком.

Сейчас из головы Викки не выходил утренний разговор с бабушкой. Решив во что бы то ни стало узнать хоть что-то о родителях, девушка набралась духу и спросила:

— Отчего дедушка впадает в бешенство, стоит мне только спросить про папу или маму? Смешно сказать, я даже имени родной матери не знаю.

Миссис Ада церемонно поднесла к губам чашку с чаем.

— Ее звали Мара, — сообщила она чуть слышно.

Викки онемела.

— А фамилия? Девичья фамилия, я имею в виду, — выдавила она наконец из себя и покраснела.

— Может быть, у нее и была фамилия, но я ее не знаю. Мы ведь так ни разу и не увиделись. А вот фотографию ее — да, я держала в руках.

Викки подождала продолжения, но бабушка молчала, и девушка не вытерпела:

— Я похожа на нее?

— Да, с тем же огненным оттенком волосы… хотя нет, ты все-таки копия отца. Его глаза… у тебя они такие же синие и ясные, как у отца.

Рука миссис Ады беспокойно теребила кружева рубашки. Викки чувствовала, что старушка нервничает, но сдержать свое любопытство уже не могла: слишком долго ее держали в неведении.

«К чему все эти недомолвки и околичности? — мучительно размышляла девушка. — Кем же была моя мать, если отца из-за нее лишили наследства? Почему она не похоронена рядом с ним и почему на могиле отца лежит лишь серый плоский камень без надписи и украшений?»

Но спросила Викки совсем о другом:

— Как они познакомились? Она и вправду была актрисой? Помнишь, дедушка в разговоре с тобой назвал ее как-то задрипанной актеркой?

— Не смей подслушивать чужие разговоры, Виктория! Это очень дурной тон! — строго, но как-то отстраненно отчитала внучку старушка. Кинув боязливый взгляд на дверь, она пожевала губами, как делала обычно в минуты колебаний. — Надеюсь, ты уже достаточно большая и умеешь держать язык за зубами. Если дедушка узнает про нашу беседу, он страшно разгневается.

— Обещаю, что он ничего не узнает! — Викки почувствовала, как от волнения у нее пересохло во рту.

— Так вот, твоя мать и вправду была актрисой, цирковой актрисой, и, насколько я знаю, пользовалась известностью в определенных кругах.

Викки остолбенела. Она могла представить мать киноактрисой, певицей или даже танцовщицей — но циркачкой? Кричащая безвкусица и дешевого пошиба развлечения — вот чем был для Викки цирк.

— Ой-ей-ей, не надо мне было об этом заговаривать… — В певучий голос миссис Ады вкралась дребезжащая нотка. — Теперь ты замучаешь меня вопросами, а отвечать мне нельзя — если Эрл узнает…

— Он ничего не узнает! Ну пожалуйста, продолжайте, бабушка!

— Нет-нет, и не проси. Что-то мы с тобой заговорились. Устала я… Ты иди, я отдохну.

— Тогда расскажите мне про отца, бабушка. Почему даже его имя запрещено произносить?

Старушка вздохнула.

— Ну, Эрл не может простить себе, да и мне тоже, что мы не проявили должной твердости в отношении Джейма. Может быть, дедушка и прав, и я действительно испортила мальчика, но как можно было его не баловать? Джейм был такой хорошенький! Эрл сам на свой манер души в нем не чаял, но против характера не мог пойти. Ты же знаешь, какой он у нас суровый и нетерпимый. Я, например, имела несчастье его разочаровать, и он до сих пор не может мне этого простить. Ему хотелось иметь полный дом детей, но когда на свет появился Джейм, врачи заявили, что детей у меня больше не будет. Эрл понял, что женитьба оказалась ошибкой: следовало выбрать не меня, а здоровую крепкую женщину, которая пекла бы ему наследников как блины, — миссис Ада издала легкий смешок. — Иногда я думаю, что правы священники и поэты, и за всякое зло приходит расплата.

Викки сидела как на иголках, пока бабушка рассказывала о годах учебы в Кейботе, где сейчас училась и Викки, о выездных раутах, о дебюте на балу, о свадьбе и двенадцатинедельном путешествии в Европу — их с Эрлом медовом месяце. Про сына не было сказано больше ни слова, но Викки уже настроилась на то, что сегодня она обязательно должна получить ответы на вопросы, мучившие ее всю жизнь. В конце концов, ей скоро восемнадцать, на носу свой собственный дебют в свете и пора, давно пора узнать правду о родителях, какой бы неприятной она ни оказалась.

Улучив момент, она задала внешне безобидный вопрос:

— А что, мой… э-э-э, Джейм был болезненным малышом?

— Джейм? С чего это ты взяла? Более здорового ребенка свет не видел. Правда, у меня не было возможности заботиться о нем самой, но его няньки не знали с ним хлопот. Все его просто обожали. Он был всегда такой красивый, улыбчивый и добрый! Когда он подрос, Эрл в минуты раздражения называл его бабником, но это неправда. Разве Джейм был виноват в том, что женщины вокруг него так и вились?

— И тем не менее он женился на моей матери… — осторожно вставила Викки. — А кстати, они были вообще женаты?

— Ну конечно! Мы с Эрлом не поехали на свадьбу, ведь… ведь… в общем, мы чувствовали себя разочарованными и обманутыми в своих ожиданиях. Твоя мать была… в общем, не о такой жене для Джейма мы мечтали. Никто не знал, откуда она вообще взялась, да еще все эти байки о ее прошлом… Она пользовалась дурной славой еще до встречи с Джеймом. — Миссис Ада тяжело вздохнула и тряхнула головой. — Они были женаты два года, всего два года. Потом Джейма… потом он покинул этот мир. Что до твоей матери, то еще через года два она разбилась во время прыжка.

— Во время прыжка?

— Да, какой-то там номер в цирке. Так ты оказалась у нас. Как часто я потом жалела, что у меня не хватило характера пойти против Эрла и побывать на их бракосочетании…

Викки какое-то время переваривала услышанное, затем, встрепенувшись, спросила:

— Бабушка, у тебя нет их фотографии?

Старушка даже испугалась:

— Нет, нет! Эрл будет в ярости… Он хотел, чтобы ты нас и только нас считала своими родителями. Что было — то прошло, и не надо ворошить былое.

— Но неужели вам с дедушкой не приходило в голову, что вся эта таинственность лишь разжигает мое любопытство?

Миссис Ада пристально взглянула на девушку.

— Странно. Ты точь-в-точь повторяешь то, что я говорила Эрлу. Впрочем, он, разумеется, даже и слушать меня не стал. Он вообще никогда к моим словам не прислушивался. Иногда мне кажется, что я вообще для него не существую.

Викки промолчала. Ее и раньше поражало, что эти два человека, общение между которыми не выходило за рамки неизбежных формальностей, когда-то были так близки друг другу, что даже произвели на свет ребенка. Любили ли они хоть когда-нибудь друг друга? А если да, то что превратило их любовь в прах? Знакомо заныла грудь — это болело то ли сердце, то ли душа. Где-то в бесконечном далеке ее памяти смутно брезжило воспоминание о сверкающей улыбке, певучем ласковом голосе, нежных объятиях — о золотом веке, который был и канул в небытие. Неужели это воспоминание о матери?

— Бабушка, — настойчиво сказала Викки, — ведь не может быть, чтобы вы сожгли все фотографии! Ведь он был вашим единственным сыном!

Но старая миссис Ада уже ничего не слышала, и лицо ее приобрело обычное в последние недели выражение: бессмысленная улыбка, бесцельно блуждающие глаза, пустой взгляд… Викки уже знала, что такая перемена имеет прямое отношение к той коричневой жидкости, которую она попивала из чайной чашки.

Чего никак не могла понять Викки, так это откуда у бабушки такие богатые запасы хереса. Время военное, спиртного нигде не достать. Конечно, пронырливость слуг не знает границ, особенно если речь идет о миссис Райт, бабушкиной сиделке, но откуда у бабушки деньги? Никогда их у нее не было, а теперь тем более. Неужели драгоценности?..

Викки перевела взгляд на шкатулку красного дерева, стоявшую на изящном туалетном столике возле двери. Убедившись, что глаза бабушки закрыты, девушка тихо встала, подошла к столику и открыла шкатулку.

Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: здесь многого не хватает. Нет ожерелья из гранатов и бриллиантов, перстня с сапфиром, браслета из изумрудов и чего-то еще.

Так вот за какую плату миссис Райт взялась снабжать хозяйку хересом! Первым порывом Викки было пойти и поговорить с миссис Райт, пригрозить, что если она не прекратит обирать больную старушку, Викки пожалуется мистеру Сен-Клеру. Но тут же Викки поняла, что ничего этого она не сделает. Сказать деду, что бабушка обменивает драгоценности на херес, и тем самым превратить и без того безрадостную жизнь старушки в ад Викки не могла.

Миссис Ада беспокойно шевельнулась в своей огромной кровати, и Викки, не желая быть застигнутой за разглядыванием бабушкиной шкатулки, быстро ее захлопнула. Услышав, что бабушка успокоилась и ровно засопела, Викки хотела уйти, но тут ее взгляд упал на маленький медный ключик, сиротливо лежащий на гладкой поверхности стола. Викки взяла ключик в руки, и огляделась: от чего он, интересно? Шкатулка исключалась сразу — она вообще не запиралась.

Заинтригованная, девушка осмотрела ключ: старомодный, потускневший от времени, явно от какого-то антикварного комодика или бюро. Но от какого? Дом полон старинной мебели, а комната бабушки особенно. Почти во всех столах, комодах, бюро и тумбочках, составлявших убранство спальни, имелись ящички, запирающиеся на ключ, и у Викки прямо-таки глаза разбежались.

Помедлив, она выбрала для начала письменный стол, стоявший между окон. Выдвижной ящик под крышкой стола оказался заперт, и, обследовав медную скважину, Викки обнаружила, что она исцарапана и стерта, словно ящик открывался бесчисленное множество раз и ключ вставлялся нетвердой, дрожащей рукой. Быстро оглянувшись на бабушку и убедившись, что та по-прежнему спит, девушка вставила ключ, повернула его и выдвинула ящик.

Все, что она обнаружила, — это маленький альбом для фотографий в кожаном переплете. Не колеблясь ни секунды, девушка вытащила альбом, сунула его под мышку и, заперев ящик, осторожно положила ключ на прежнее место — рядом со шкатулкой. Только после этого она перевела дыхание и оглянулась: спит или не спит бабушка? Глаза закрыты, но обычного похрапывания не слышно.

Успокоив свою совесть тем, что берет альбом совсем ненадолго, Викки побежала к себе в комнату. Но и там она не решилась его открыть. Она быстренько переоделась в брюки для верховой езды, плотно облегающий жакет, нацепила жокейскую шапочку и выскочила из дома, держа в руках легкую кожаную сумку, куда обычно клала бутерброды для себя и яблоко для лошади. Сейчас в сумке лежал альбом.

Через пятнадцать минут Викки уже сидела у могилы отца, держала на коленях альбом в кожаном переплете и никак не могла решиться открыть его. Было так страшно разочароваться, обнаружив, что ее настоящий отец не имеет ничего общего с тем прекрасным образом, который она себе придумала!

Правда, школьная подружка Викки Дарси Вудроу находила романтичной ситуацию, когда правда о твоих родителях окутана тайной. Но Викки слишком хорошо знала, как мало романтики в сиротской доле, каково это — плыть по волнам жизни в одиночестве и не иметь возможности бросить якорь в тихой безопасной бухте. Иногда она казалась себе призраком, блуждающим по темным коридорам огромного дома Сен-Клеров с его шорохами в углах и немыслимыми сквозняками.

Внешне все в этом доме выглядело солидно и импозантно, но из разговоров слуг Викки знала, что ретроградство и самодурство деда всем стоят поперек горла. Слуга здесь не мог позволить себе даже малейшей небрежности или отступления от порядка, не рискуя тут же лишиться места. У самой Викки, например, сменилось множество нянек, и причины, по которым ни одна из них не задерживалась, были столь незначительными, что Викки их даже запомнить не могла. Просто с детства у нее вошло в привычку не привязываться к слугам и няням.

Она постоянно завидовала Дарси — та вела нормальную человеческую жизнь, жила в современном доме со светлыми комнатами, простой мебелью и яркими полотнами импрессионистов на стенах, не имевшими ничего общего с потемневшими масляными портретами, развешанными по коридорам особняка Сен-Клеров. Пусть этим портретам и не было цены, как не раз громогласно заявлял дед, но что до Викки, то на нее созерцание умерших предков нагоняло лишь тоску и уныние.

Временами ее охватывало ощущение удушья — она чувствовала себя пленницей в доме, в котором за каждым твоим шагом следят, выйти из которого без разрешения нельзя. В тех редких случаях, когда ей позволялось посетить школьный праздничный вечер, дед не ложился спать до тех пор, пока Джонсон, его личный шофер, не привозил внучку домой. И начиналось: во что играли? Были ли на вечере мальчики? Если были, то говорили они с ней или нет, и о чем говорили… и в том же духе.

Всем ее одноклассницам было известно, что за пределами школы Викки Сен-Клер ведет монашески суровую жизнь. Приходящие после выходных ученицы могли часами рассказывать о своих свиданиях; обитатели общежития и пансионов похвалялись вылазками к частной школе Сэнсана, где у обвитой плющом стены, разделявшей два учебных заведения, их ждали мальчики, но Викки, если бы даже и хотела, не смогла бы ничего сочинить — ей бы просто никто не поверил.

Когда девчонки мечтательно вспоминали о поцелуях в вечерних сумерках, Викки хранила молчание. С одной стороны, она им завидовала, с другой — ни один из мальчишек не казался ей привлекательным: они были какие-то глупые, и о чем она бы стала с ними говорить? И все же, несмотря ни на что, она мечтала о первом свидании, первом поцелуе, ей очень хотелось получить цветы или любовное письмо от какого-нибудь незнакомца.

Когда раз в месяц на танцевальный вечер в школе приглашались сэнсановские мальчики, она танцевала с ними до упаду, но ни один не предложил ей встретиться в городе или у знаменитой стены.

Викки знала, что одноклассницы за глаза зовут ее Принцессой, и прозвище это приводило ее в отчаяние. Родители многих девочек могли считать себя богатыми людьми; если на то пошло, в кейботской школе принципиально не держали стипендиатов.

То, что она все же обзавелась в школе хорошей подружкой, казалось Викки чудом. Какая уж тут дружба, если ты не можешь прийти к девочке в гости или пригласить ее к себе? Хотя девчонки шептались за спиной Дарси и называли ее «шлендрой», Викки было с ней весело. Отец Дарси, маклер, представлял на бирже интересы Сен-Клеров, именно поэтому время от времени Эрл, скрепя сердце, позволял внучке ездить в гости к школьной подружке. Более того, однажды он даже отпустил Викки на выходные — с ночевкой в чужом доме!..

Викки улыбнулась, вспомнив, как весело было делать какао в большой кухне далеко за полночь, как волнующе это было — шептаться до утра, доверяя Дарси все свои секреты, точнее некоторые из них. Решится ли она теперь рассказать подружке об альбоме, если, конечно, в нем и в самом деле окажется фотография отца?

Рукой она провела по переплету, а затем осторожно, словно промасленный пергамент мог разлететься вдребезги, как хрусталь, открыла первую страницу.

С раскрашенной фотографии, сделанной в какой-то студии, на нее смотрело улыбающееся мужское лицо. У Викки захватило дух. Это были ее улыбка, ее лицо! Те же поразительно синие глаза, тот же прямой нос, не говоря уж о полных губах. Разве что цвет волос отличался: у нее — рыжевато-каштановые, у него — пшеничные, но тоже густые и вьющиеся. На фотографии у отца они были почти до плеч, что придавало его облику старомодный вид.

Чем дольше Викки изучала фотографию, тем больше вопросов у нее возникало. Мужчина на снимке казался неправдоподобно красивым — даже после слов бабушки о его красоте, столь притягательной для женщин. А мать — какая же она была?

Красавица или заурядная милашка? И чем она пленила сердце Джейма Сен-Клера?

Викки перелистнула страницу, и ей показалось, что она видит свою детскую фотографию — со снимка ей улыбался младенец в кружевных пеленках, и только по дате внизу можно было понять, что это все-таки ее отец. Викки медленно перелистывала страницы, останавливаясь, чтобы хорошенько разглядеть каждую фотографию, и чем дальше — тем больше ей хотелось плакать. Перед ней проходила жизнь ее отца: вот он совсем маленький, а через несколько страниц — подросток, еще через пару страниц — молодой человек, а вот он уже выпускник колледжа в мантии и берете, многозначительно улыбается в глазок фотокамеры.

На обороте снимка дата — 1924. Так вот каким он был накануне встречи с ее матерью! Не приходится удивляться, что она в него влюбилась, он был поистине воплощением девичьей мечты о красавце-мужчине. Если, конечно, она была девушкой. При ее дурной репутации она могла быть просто расчетливой и искушенной совратительницей, сумевшей отхватить в этой жизни главный приз — красивого и богатого мужа.

Викки захлопнула альбом, чувствуя себя совершенно раздавленной. Вместо ясности — очередная еще более запутанная головоломка, вместо ответа на вопросы — целый ряд новых. Час от часу не легче! Но что же ей делать с фотографиями — рискнуть и взять хотя бы одну-две или лучше не связываться с бабушкой?

Она снова пролистала альбом, вглядываясь в фотографии, которые привлекли ее особое внимание: Джейм-подросток, взъерошенный и улыбающийся, верхом на толстом пони; Джейм-юноша, легкий и беззаботный, рядом с серым в яблоках жеребцом; Джейм за рулем гоночной машины; Джейм во фраке, весело смеющийся над чей-то острой шуткой.

Ей неудержимо хотелось оставить у себя все эти снимки, но, подумав, она выбрала снимок с церемонии окончания колледжа, потому что примерно в это время Джейм Сен-Клер стал ее отцом.

По-прежнему не понимая, как могли создать семью два человека, таких различных по происхождению и социальному положению, Викки закрыла альбом, поднялась и только тут заметила на траве у ног пожелтевшую от времени открытку. Девушка нагнулась, подняла открытку и увидела, что это фотография женщины — безвкусно-яркая, отпечатанная в какой-то дрянной типографии. Рыжеволосая женщина с потрясающей фигурой, гордо поднятой головой и сияющей улыбкой сидела на качелях… а впрочем, кажется, это называется трапецией. На ней был вызывающе короткий костюм из белой сетки и блесток, и вся она казалась феей, готовой в следующее мгновение взлететь с трапеции в воздух.

Еще не прочитав подпись на открытке, Викки поняла, что это ее мать. Она ждала, что сейчас ее захлестнет волна чувств — сожаление пополам с горечью, а может быть, и боль утраты — но ничего подобного не случилось. Странным образом казалось, что эта женщина не имеет никакого отношения к ней, нынешней Виктории Сен-Клер. Трудно было поверить, что эти руки баюкали ее в младенчестве, а эти подкрашенные губы напевали колыбельную песенку. Никаких, даже самых смутных дочерних чувств эта женщина с открытки не вызывала, хоть и была красива — удивительной, экзотической красотой, не имеющей ничего общего с тем миром, в котором жила Викки.

Еще одна загадка — как эта дешевая рекламная открытка оказалась у бабушки? Под картинкой крупными каллиграфическими буквами отпечатана типографским способом подпись «Принцесса Мара» — и все. Никаких надписей типа «Дорогой свекрови от невестки с любовью» или «С наилучшими пожеланиями. Мара». Может быть, отец выслал эту открытку матери или бабушка нашла ее в комнате Джейма после его изгнания? Получит ли Викки когда-нибудь ответ на этот вопрос? Кто знает…

Вечером, когда бабушка заснула, Викки прокралась к ней в спальню и спрятала альбом в ящик стола. Себе она оставила одну из фотографий отца и открытку с изображением матери.

2

На следующий день во время ленча, когда Викки и Дарси уминали под одним из громадных дубов, обрамлявших школьный двор, прихваченные из дома бутерброды, Викки показала подруге две фотографии.

— Это мои родители, — сообщила она.

Дарси носила свои светлые с медовым отливом волосы кокетливо уложенными на затылке, открывая обозрению живое личико и вздернутый носик; ростом намного уступая Викки, она отличалась округлостью форм, которым было уже явно тесно под школьным платьем. Широко распахнув янтарные глаза, Дарси внимательно изучила фотографию, а затем открытку.

— Так вот как они выглядели! — сказала она наконец. — Прямо мурашки по коже бегут. Такие красивые и так трагически умерли.

Викки ошеломленно посмотрела на подругу.

— Откуда ты знаешь, как они умерли? Я сама только вчера узнала о них.

Дарси обеими руками зажала рот.

— Вот влипла! Ты смотри, даже не заикайся своему деду о нашем разговоре. Если узнает мой отец — он на мне живого места не оставит.

— А ты расскажи, что знаешь, — тогда и я буду молчать, — опустилась до мелкого шантажа Викки.

— Ну-у… не так уж много я и знаю, по правде сказать. Не больше всех… Знаю, что была такая знаменитая воздушная гимнастка Принцесса Мара, цыганская принцесса, влюбившаяся в твоего отца. Его после женитьбы на ней вскоре лишили наследства, а затем один из бывших любовников Мары заколол его. Сама она тоже вскоре погибла, упала в прыжке с трапеции. Я знаю, что ты их дочь, но все это держится в страшном секрете!

В ушах Викки эхом отозвалась фраза: «Один из бывших любовников Мары заколол его». Неужели это правда? Уж не по этой ли причине дед хранит молчание о Принцессе Маре, хотя Викки скоро уже восемнадцать лет? И если мать — цыганка, то и сама Викки наполовину цыганка!..

Почувствовав приступ тошноты, Викки набрала в легкие побольше воздуха и чуть слышно спросила:

— Почему ты раньше ничего мне не говорила, Дарси?

— Не могла — я дала обещание отцу. И потом, вряд ли кто-то еще знает это… ну, что твоя мать цыганка. По крайней мере, в школе я не слышала таких разговоров.

Викки задумалась. Не очень-то она верит Дарси. Если никто ничего не знает, почему тогда за глаза все зовут ее Принцессой?

— Тогда как понять твои слова, что ты знаешь не больше всех? — спросила она, пытливо глядя на Дарси. — Я, например, до вчерашнего дня даже имени Мары не слышала, а ты говоришь, что все о ней знают.

Дарси досадливо тряхнула головой.

— Твой дед держит тебя взаперти в башне из слоновой кости — иначе бы ты читала не только классические романы из школьной программы. В прошлом году все как ненормальные зачитывались романом «Тени прошлого», содранным с жизни твоей матери. Конечно, в целом там все придумано, но в предисловии отмечается, что он основан на реальных фактах, или что-то в этом роде. По крайней мере, героиня там тоже цыганка благородных кровей, изгнанная из своего семейства за связь с чужаком. По поводу этого романа в журнале «Сплетница» была здоровенная статья, таким популярным он оказался. Но ты ведь не читаешь всю эту желтую прессу?

— Нет. Я надеюсь, ты никому не расскажешь о нашем разговоре? Мне бы не хотелось, чтобы моя личная жизнь стала предметом всеобщего обсуждения.

Глаза Дарси округлились от удивления.

— Тебе что, стыдно?! Боже, да если бы моя мать была Принцессой Марой, я бы похвалялась этим направо и налево! Сказать по правде, я иногда думаю, уж не чокнутая ли ты?

Викки лукаво улыбнулась.

— Чокнутая? А может быть, чокнутые те, кто убегает ночью из дома, чтобы разъезжать на автомобилях с парнями, рискуя тем, что однажды их поймают и будет скандал?

Дарси хихикнула и отмахнулась от Викки.

— Ты просто не понимаешь, как много теряешь — молодость ведь одна! Попробуй сама разок — и увидишь, как это здорово.

— Да? Может быть, ты еще посоветуешь, как мне выбраться из усадьбы? Перелезть через ограду — кстати, она сверху усыпана битым стеклом — или приставить лестницу к главным воротам — подумаешь, двенадцать футов высоты?

— Знаю-знаю, что ты хочешь сказать. Ты просто и в самом деле живешь как принцесса из какой-то там сказки. «Рапунцель, Рапунцель, спусти вниз свои золотые волосы!..»

— А что тут плохого? — попробовала защищаться Викки.

— А то плохо, что тебе скоро восемнадцать, а ты жизни и одним глазком не видела. Но не может же твой дед до скончания века держать тебя под замком? Кстати, я вообще не понимаю, как это он разрешает тебе ходить в школу?

— Все дело в традиции. Бабушка училась в Кейботе, и ее мать и тетушки тоже. Меня записали сюда, едва я появилась на свет. По крайней мере, так говорит бабушка.

— Боже! Мне, если честно, кажется, что репутация этого дряхлого заведения раздута до неприличия. А что в нем хорошего? «Наши ученицы все как одна — леди», — прогнусавила Дарси, подражая деканше. — Представляешь, какой это ужас — быть истинной леди? Впрочем, могло быть и хуже. К тебе, например, могли бы приставить гувернантку — и прости-прощай школа!

— И тогда мы бы никогда не познакомились, — продолжила Викки.

— «Абсолютно верно, мисс Сен-Клер, но все же попрошу вас держаться прямо и не кривить губы»! — Дарси довольно хихикнула, когда Викки засмеялась. — Признаться, и я не избалована подружками. При одном упоминании обо мне все эти пай-девочки шарахаются и крестятся. А что, разве мы не славная пара? Дуэт неприкасаемых, если выражаться красиво. У меня — своя репутация, у тебя… Ну, ты — Сен-Клер! С тебя не спускают глаз, копируют твою манеру речи и все такое прочее. Но если бы тебе хоть разочек вырваться на волю — ты бы поняла, как это здорово!

К счастью для Викки, прозвенел звонок на урок и она получила повод замять этот неприятный для нее разговор. Выбросив в мусорный контейнер бумажный стаканчик и остатки бутерброда, Викки направилась в сторону школы, тревожно размышляя о том, не зря ли она показала Дарси эти фотографии. А впрочем, если ты не можешь доверять лучшей подруге — кому тогда вообще доверять на этом свете?

Неделей позже Викки подслушала разговор, перевернувший ее жизнь.

Еще раньше, в канун семнадцатилетия, она почувствовала, что отношение к ней деда меняется.

Нет, он оставался таким же строгим, но с недавних пор вменил ей в обязанность присутствовать на званых обедах, в то время как раньше по приезде гостей ей не разрешалось выходить из своей комнаты, куда слуга на подносе приносил еду. Правда, теперь после ухода гостей следовал придирчивый разбор вечера, каждая оплошность ставилась Викки в вину, а в заключение следовала одна и та же сентенция о высоких обязанностях, которые налагает на нее фамилия Сен-Клер. Викки же старалась как могла, хотя и понимала, что в любом случае дед останется ею недоволен.

Спустя еще какое-то время в его разговорах с внучкой все чаще стало всплывать имя одного из начинающих адвокатов. Поскольку Эрл Сен-Клер ничего не делал просто так, Викки насторожилась.

Конечно, ей не надо было объяснять, кто такой Гэри Уисдом, — этот человек был частым гостем в их доме. Откровенно говоря, он ей не нравился. Сам получивший отсрочку от призыва в армию по причине некоей «травмы вследствие игры в регби», он тем не менее обожал клеймить «симулянтов», и «трусов», уклоняющихся от своего патриотического долга перед страной, ведущей великую войну. По мнению Викки, такая запальчивость со стороны человека, прекрасно сознающего, что ему не грозит отправка на Тихоокеанский фронт, была по меньшей мере неприличной.

Хлипкого сложения, с длинным узким носом и подслеповатыми глазками-букашками, он напоминал ей борзую из дедушкиной псарни: такой же противоестественно длинный и вечно что-то вынюхивающий. Еще она находила его занудным и скучным, но внешне держалась по отношению к Гэри любезно — ведь дед благоволил своему молодому коллеге, именуя его «восходящей звездой корпоративного права».

В этот день Викки беспокойно бродила по своей комнате, останавливаясь у шкафа, чтобы рассеянно взглянуть на обширную коллекцию кубков, полученных ею на различных конноспортивных состязаниях. Рядом, за стеклом, красовалось собрание старинных кукол; когда-то они принадлежали ее прабабушке, и маленькой Викки запрещалось даже прикасаться к ним до тех пор, пока она не повзрослеет и не станет достаточно «ответственной». Но когда такой момент настал, Викки уже успела утратить всякий интерес к куклам.

«Гэри Уисдом, Гэри Уисдом! — думала она. — Дело вовсе не в этом зануде — дело в деде и в моей полной зависимости от этого властного предка». Всякий раз к приезду Гэри ей надлежало привести себя в порядок: одеться должным образом — в длинную юбку и белую шелковую блузку, ее неизменный наряд для званых ужинов. Еще надо было как можно проще и аккуратнее причесать волосы, а при выходе из школы успеть стереть губную помаду, которой она подводила губы, как только шофер Джонсон ссаживал ее у старинных дверей Кейбота.

А затем она весь длинный вечер молча слушала напыщенные разговоры деда и Гэри, вертевшиеся вокруг двух тем — права и войны на Тихом океане, пока ей не разрешалось покинуть гостя и удалиться в свою комнату.

Почему же она не может отделаться от мыслей о Гэри Уисдоме, когда ей не дает покоя совсем другое — предложение Дарси организовать для нее свидание с одним из своих знакомых?

«Я тут какое-то время встречаюсь с одним классным парнем, и у него есть друг, который хотел бы встречаться с тобой. Они приглашают нас вечером в пятницу где-нибудь поужинать, а потом сходить в кино. Как тебе такая идея, Викки?»

«Ты же понимаешь, что ничего не выйдет. А кто все-таки этот твой парень? Мальчишка из сэнсановской школы?»

«Упаси Господь! Он уже лет сто как не ходит в школу. А познакомилась я с ним… в общем, через одну приятельницу. Ты пойми, если ты не пойдешь, то испортишь все дело. Отец до сих пор на меня злится после того, как я растратила деньги, которые мать дала мне на покупки. Я отныне, считай, под арестом. Никаких свиданий, никаких кино — на целый месяц, можешь себе представить? А если ты остановишься у нас на ночь и скажешь, что жить не можешь без какого-нибудь там кино, он меня не то что выпустит из дома — он сам предложит свою машину. Всем известно, какая ты пуританка и недотрога, а кроме того, отец не упустит случая подлизаться к твоему деду. Ну что, согласна?»

Викки, конечно, сказала, что ничего не получится, но ей пришлось преодолеть сильнейшее искушение. В конце концов, она была достаточно взрослой, чтобы поужинать в ресторане с мужчиной или сходить с ним в кино. В принципе, было бы здорово иметь хорошего друга на стороне — на всякий случай…

Спохватившись, Викки строго отчитала себя. Нет, не стоит и мечтать о чем-либо подобном. Если дед прознает, то его ярости не будет предела. За разбитый бокал или опоздание на одну минуту он мог сразу же уволить слугу, а если ему станет известно, что она солгала, он вообще замурует Викки в ее комнате до совершеннолетия.

Была еще одна причина, по которой Викки отвергла предложение Дарси. Свидание с неизвестным парнем… было в этом, как бы это сказать… косвенное признание неспособности самой найти себе друга…

Порыв сквозняка надул пузырем тонкие гардины, и Викки спохватилась, что уже поздно. Переодевшись для ужина, она решила, что еще успеет навестить щенков, которых принесла позавчера призовая борзая.

Проходя мимо спальни бабушки, она услышала, как голос деда произнес ее, Викки, имя. Тут уж Викки не могла не остановиться.

— Вы лучше кого бы то ни было должны понимать, почему я не могу позволить, чтобы Виктория уехала учиться в университет, — резко говорил дед. — Дурная кровь есть дурная кровь, даже если она приправлена облагораживающим влиянием Сен-Клеров. Она слишком похожа на мать, чтобы при первой же возможности не наделать глупостей.

Миссис Ада попыталась что-то возразить, но он тут же перебил ее.

— Самое мудрое в нашем положении — выдать ее замуж не откладывая, и притом за человека, который не только позаботится о ней, но и сумеет держать ее в ежовых рукавицах. Я остановил свой выбор на Гэри Уисдоме.

— Но Викки его не выносит. Она мне говорила, что он ей напоминает лошадь… или собаку?.. Ну, не помню точно… В любом случае такой брак будет для нее трагедией.

— Чушь! Она еще сама не знает, чего хочет. Придет время — и она поймет, что я поступил правильно. Я уже все обговорил с Гэри: он согласен сменить фамилию и стать Сен-Клером.

— Вы способны хоть немного учиться на своих ошибках? — с неожиданной иронией и горечью произнес голос миссис Ады. — Вы однажды уже попытались самолично определять жизнь своего сына. Помните, Джейм тоже не слышал от вас ни единого слова одобрения — сплошные разносы и…

— Моя ошибка, как вы изволите ее называть, заключалась в том, что я слишком рано дал ему возможность жить самостоятельно. Что ж, с Викторией я этой ошибки уже не повторю. Либо она сделает то, что я ей прикажу, либо лишится наследства.

— А что, на Джейма это подействовало? Наоборот, после ваших угроз он тут же и женился, и вы из-за своей злопамятности и непомерной гордости лишились единственного сына…

Наступило зловещее молчание. Когда Сен-Клер снова заговорил, голос его был холоден как лед:

— Он сам себя довел до гроба, и я тут ни при чем. Что касается Виктории, то в ней слишком много от них обоих. Ей нужна твердая рука, иначе она станет такой же искательницей приключений, как ее мать, или такой же малодушной тряпкой, как Джейм… или такой же пьяницей, как вы. Так что лучше вам не лезть в это дело. Вы меня хорошо поняли?

Не в силах слушать дальше, Викки зажала уши и стремглав побежала прочь. Сейчас ей хотелось умереть. Влетев к себе в спальню, она упала ничком на кровать и зарылась лицом в подушки. Боже, как у деда язык повернулся говорить такие ужасные вещи о самых близких своих людях?! Раньше она пыталась убедить себя, что придирчивость и холодность деда происходят от того, что он боится показаться слабым, но на самом деле он ее нежно любит и старается все делать ей во благо. Но теперь все эти надежды разлетелись в прах. Эрл Сен-Клер не способен любить, единственное, к чему он стремится, — это во всем настоять на своем. Но одно Викки твердо знала: никогда и ни при каких обстоятельствах она не позволит выдать себя замуж за человека, который вызывает у нее отвращение. На дворе сороковые годы, и нужно было уж совсем спятить, чтобы надеяться, будто с ней можно делать все, что заблагорассудится! От одной мысли о том, что этот плюгавый мизантроп с липкими руками и маслянистыми глазами рассчитывает стать ее мужем, у Викки подступала тошнота к горлу. Конечно, спорить с дедом на равных — задача не из легких, но иного выбора у нее нет. Викки стало очень стыдно, что она не попыталась утвердить свое «я» еще раньше. Он назвал ее тряпкой — но это неправда! И если ему нужны подтверждения этого, он их получит…

Интересно, что чувствовал отец, вступив в борьбу с дедом, — тоже испуг и лихорадочное возбуждение, как она сейчас? Странно, но отец, которого она никогда в жизни не видела, казался ей сейчас гораздо более близким, чем дед, — быть может, потому, что поступок отца был ей по-человечески понятен, а упрямое жестокосердие деда — нет…

Едва переведя дух, Викки схватилась за медную трубку телефона, стоявшего около ее кровати, и, едва телефонистка заговорила, быстро назвала номер домашнего телефона Дарси.

Через минуту в трубке прошелестел знакомый голос:

— Алло! Дарси слушает!

— Это Викки. Я передумала. Это отличная идея — насчет кино и твоих дружков.

3

Поначалу упоения собственной дерзостью, когда она убедила родителей Дарси, что они с Дарси умрут, если не посмотрят «Призрак оперы», хватило, чтобы приглушить в душе ощущение тревоги. Впервые она по-настоящему усомнилась в том, что поступает правильно, когда Дарси объявила:

— Кашемировый пиджачок и серая юбка из шотландки ну совершенно никуда не годятся! Ты в этом такая унылая и скучная! Да, я понимаю, что этот пиджак стоит целое состояние, — но мы же собираемся встречаться не с какими-то там школьниками, учти это, — Дарси, блеснув глазами, хихикнула, и Викки выражение ее лица очень не понравилось. — Погоди, скоро увидишь Мэтта, тогда все поймешь. Я от него просто без ума!

Подавив в себе растущее сомнение, Викки уступила Дарси и через полчаса, перемеряв несколько платьев подруги, облачилась в наряд из голубого, как лед, шелка. Но поскольку она была выше Дарси на несколько дюймов[2], юбка оказалась для нее слишком короткой; кроме того, Викки смущало большое декольте. Дарси, сама нарядившаяся в платье-тунику с оборками и огромными подкладными плечами, заверила, что Викки выглядит просто потрясно, и той пришлось проглотить свою неуверенность и ответить притворно-веселым комплиментом.

Дорога из фешенебельного пригорода Бостона до улочки, где Дарси остановила отцовский «кадиллак-седан», заняла каких-нибудь полчаса, но для Викки это стало перелетом на другую планету. По обе стороны улицы тянулись трехэтажные здания кинотеатров, какие-то мрачные склады и ночные клубы. Огни рекламы возвещали, что «здесь вы сможете найти девочек, девочек, девочек!» Отовсюду, в том числе из полуоткрытых дверей кафе, где, по словам Дарси, было назначено свидание, неслась музыка — грохочущая, хриплая, возбуждающая.

— Ты же говорила, что мы должны встретиться в кинотеатре, — напомнила перепуганная Викки.

— Боже, Викки, до чего же ты наивная! Разве мы в кино собирались? Все это дымовая завеса, чтобы сбить со следа предков. Ну же, не будь такой занудой! Тебе понравится приятель Мэтта, вот увидишь, он парень вполне приличный.

Слегка ошарашенная Викки проследовала за подругой в шум и гам ночного кафе. Там оказалось темно, накурено и пахло кислым несвежим пивом. Викки закашлялась, но Дарси уже тащила ее вдоль длинной стойки куда-то в угол. Сначала Викки показалось, что в зале сидят одни только мужчины, большей частью в военной форме, и все они обернулись, чтобы разглядеть вошедших девушек. Когда глаза привыкли к полутьме, Викки заметила нескольких женщин — все они сидели в обнимку с кавалерами.

Не спрашивая согласия Викки, Дарси заказала у пухлой официантки два пива. Викки, подчинившись, сделала вид, что пригубила напиток, хотя с большим удовольствием выпила бы коку. Дарси как заведенная молола какую-то чепуху, не отрывая глаз от двери, и через несколько минут ее лицо засияло радостной улыбкой. Викки подняла голову и увидела, что в зал вошли двое мужчин.

— Тот, что высокий, — мой, — шепотом предупредила Дарси.

Одного взгляда на второго мужчину хватило, чтобы понять: Викки совершила непростительную ошибку, поддавшись на уговоры подружки. Мало того, что он совершенно не соответствовал описанию Дарси, — он показался Викки чуть ли не пожилым. Даже Дарси скривила губы и вполголоса извинилась: Мэтт, по ее словам, взял с собой кого-то другого.

— Но внешность сама по себе еще ни о чем не говорит, — поспешила прошептать она и за отсутствием других аргументов пожала плечами.

Мэтт Викки тоже не понравился. Его можно было бы назвать даже красивым, несмотря на излишнюю угрюмость, но взгляд, которым он окинул Викки, показался ей просто бесстыдным. А когда он уселся и начал сыпать скабрезными шуточками, Викки захотелось немедленно, сейчас же оказаться дома в теплой постели. Ужин был под стать всему остальному и состоял из сероватого ростбифа с горкой водянистого пюре, политого подобием мясной подливы. Ко всему прочему пища была жирной и пересоленной, и Викки тут же ощутила во рту противный клейкий привкус.

Чем дальше, тем больше эта авантюра казалась ей просто катастрофой. Ее кавалер — Оуэн Самфинг — молчал не менее упорно, чем она сама, но при этом не сводил с Викки глаз, так что в конце концов она смотрела либо в тарелку, либо на подругу, не умолкавшую ни на минуту. Лицо Дарси стало пунцовым, и Викки поняла вдруг, что этот мерзкий Мэтт вовсю ласкает ее школьную подругу под столом. После этого Викки перестала даже притворяться, что ест, и, оцепенев, молилась про себя о том, чтобы этот ужасный вечер наконец закончился.

— Ну, чем займемся теперь? — спросил Мэтт, когда ужин был съеден. — Куда пойдем? Может быть, ко мне, в «Шэдоу бокс»? — Он ухмыльнулся, не сводя глаз с декольте Викки. — Дарси тебе рассказывала, как мы повстречались? Я работаю вышибалой в «Шэдоу бокс», одном из местных кинотеатров. У Дарси возникла небольшая проблема с парнем, который ее привел, я вмешался и вышвырнул этого типа. С тех пор мы с Дарси не разлей вода.

Дарси подтвердила это смешком. Викки смех подруги всегда казался заразительным; сейчас же он действовал ей на нервы.

— А у меня другое предложение! — объявила Дарси. — Поедем на ярмарку — там разные аттракционы, покатаемся на карусели или еще на чем-нибудь.

Мужчины обменялись взглядами: Оуэн пожал плечами и Мэтт согласился:

— Идет. Поехали!

Поскольку Викки никто ни о чем не спрашивал, она молча проглотила принятое остальными решение. По крайней мере, на ярмарке ей не придется танцевать с Оуэном; кроме того, там много людей, так что при случае можно позвать на помощь. А потом надо будет улучить момент и, сославшись на головную боль, заставить Дарси уехать домой пораньше.

Уже при подъезде к воротам с горящими буквами «Большое южное шоу» стало ясно, что веселье там в самом разгаре. Оглушительная музыка не затихала ни на минуту, пронзительно визжали пассажиры на американских горках, шипел выпускаемый воздух — и металлические кабинки другого аттракциона начинали бешено вертеться вверх и в стороны, ревели мотоциклы внутри большого шара с претенциозной надписью «Стена смерти», и все это смешивалось с радостными воплями тех, кто катался на каруселях, с выкриками лотошников, предлагавших наперебой свои нехитрые товары.

Всюду витали запахи черствых кукурузных палочек, горячего жира и жженого сахара, приторно сладкий аромат ирисок — Викки снова замутило. Она еще пыталась изображать из себя «своего парня», но ей уже начинало казаться, что она видит какой-то кошмарный сон и никак ни может проснуться.

— Ха, «туннель любви»! — воскликнул Мэтт, стиснув локоть Дарси. — Как тебе это, крошка? Прошвырнемся разочек?

— Я тоже «за», — подал голос Оуэн, пристально глядя в лицо Викки. — Полагаю, это веселая штука.

Викки передернуло от одной мысли, что ей придется сидеть в темноте рука об руку с этим омерзительным типом.

— Боюсь, не смогу составить вам компанию. У меня от аттракционов начинает кружиться голова, — солгала она. — И вообще, я себя чувствую неважно. Наверное, все дело в ростбифе. У него был такой странный вкус.

— Боже, Викки, неужели и здесь ты не можешь обойтись без своих аристократических штучек? — надувшись, сказала Дарси. — Ты хочешь все испортить, так что ли?

— Ничего, глоток воды — и все, я думаю, будет в порядке, — торопливо продолжила Викки. — Я по дороге видела фонтан. Может быть, сходишь со мной?

— Нет уж, я останусь здесь. И смотри, не задерживайся слишком долго, — тем же капризно-обиженным тоном произнесла Дарси.

Викки не стала спорить, а просто поспешила прочь, сразу почувствовав облегчение. Так или иначе, а час-другой нужно на что-то убить… хотя можно притвориться, что на нее нашел приступ тошноты. В конце концов, она действительно чувствует себя скверно. Отчасти в этом виноват Оуэн Самфинг, но главное — эта гадкая обстановка вокруг, а уж Дарси! Нет такого она не ожидала! Она думала, что знает Дарси, но иметь подружкой девушку, которая, хихикая, позволяет мужчине шарить у себя под юбкой, — это не для нее, не для Викки. Что касается дороги сюда, на ярмарку, когда Дарси весь путь просидела у Мэтта на коленях, хотя тот и вел машину, то об этом Викки вообще старалась не вспоминать.

Через несколько минут ей удалось отыскать дамский туалет — по счастью, он оказался пуст. На какой-то момент это еле освещенное грязное помещение показалось девушке истинным убежищем от безобразной и пошлой действительности, ликующей за стенами. Повернув кран, Викки над ржавой раковиной сполоснула лицо и вгляделась в тусклое зеркало напротив. Лицо было таким бледным, что действительно можно было подумать, что Викки мутит.

Что ж, пора и вправду ставить точку. Вернуться и потребовать от Дарси, чтобы они отправились домой, и плевать на ее обиды и капризы! Дарси ей больше никакая не подруга, а испорченная девчонка, воспользовавшаяся их дружбой в своих интересах. И как только Викки раньше этого не разглядела?

Вытерев лицо шершавым бумажным полотенцем, Викки решительно сжала губы, поправила волосы и почувствовала себя лучше. Какое-то время она потратила, отыскивая обратную дорогу к «туннелю любви». Троица поджидала ее, сидя на скамейке, и Викки, увидев их со спины, невольно замедлила шаг.

— Черт подери, Дарси, ты же говорила, что она девчонка что надо! — возмущенно обратился к Дарси Мэтт.

— Но мне казалось, что так оно и есть. Она никогда раньше не вела себя так в моем присутствии, — огрызнулась Дарси.

— Должен признать, однако, что она и вправду красотка, — задумчиво сказал Мэтт.

— Вообще-то мне не очень интересно, какая там у нее физиономия, — процедил сквозь зубы Оуэн, и в отсветах огней его лицо показалось Викки особенно зловещим. — Мне от нее, черт бы ее побрал, нужно только одно, а она шарахается от меня, будто я прокаженный.

— Может быть, ты не в ее вкусе? — захохотал Мэтт.

Оуэн прорычал что-то невнятное, и Мэтт снова рассмеялся.

— А спорим, я бы в два счета завел ее? — сказал он азартно.

— Ты что, забыл, чей ты парень? — Дарси вскочила и с визгом ухватила Мэтта за воротник рубашки.

— Ладно, ладно, крошка, я только пошутил. Ты же знаешь, что мы с тобой не разлей вода. И разве я тебя не предупреждал, что эта финтифлюшка не как все остальные, а, Оуэн? — Мэтт поймал Дарси за руки и крепко обнял за бедро. — Слушайте, отличная идея! Дарси, будь пай-девочкой и покажи моему закадычному дружку класс по части траханья! А то он, кажется, скорее умрет, чем снова свяжется с этой твоей холоднокровной лягушкой.

Дарси с ужимками захихикала.

— Наговоришь тоже, — сказала она, но щеки ее раскраснелись от возбуждения.

Викки почувствовала, как к горлу снова подкатывает тошнота, и, повернувшись, кинулась прочь не разбирая дороги. Ей хотелось как можно скорее избавиться от этой отвратительной компании, но главное — от подлой подружки, которую она всячески защищала от упреков и обвинений, а та оказалась тем, чем слыла, и даже еще хуже.

Аттракционы закрывались где-то ближе к полуночи, и в ожидании этого часа Викки, так и не решившаяся что-либо предпринять, укрылась от своих приятелей в павильоне, где шел сеанс гипноза. Сверкание огней, надсадные крики ведущего, зазывающего на сцену новых участников, шум подъезжающих и отъезжающих машин — все ее раздражало здесь.

Но гораздо больше она боялась натолкнуться на Дарси и двух ее спутников, и дело было не только в отвращении к этим людям — Викки боялась разбушеваться и «выйти из берегов».

Гнев был тем самым чувством, которому Викки никогда не позволяла вырваться наружу. Слишком долго в самые нежные годы ее беспощадно наказывали за малейшие проявления характера — за то, что она повысила голос или позволила себе запрыгать от радости, — и сейчас она безумно боялась взорваться и натворить что-нибудь ужасное и непоправимое.

А поскольку из книг по психологии она знала, что ярость — результат подавленности, невозможности открыто выразить свои чувства, она по возможности избегала ситуаций, при которых гнев мог затопить разум.

Поэтому, почувствовав еще у скамейки явные признаки подступающего бешенства — тошноту, горящие щеки, легкое удушье, — она умчалась прочь, чтобы не выкинуть какую-нибудь глупость — например, отхлестать по физиономии эту подлую, мерзкую лгунью Дарси.

Когда гнев прошел, осталось тупое оцепенение. Викки по инерции все еще стояла в конце павильона, наблюдая за сеансом гипнотизера. Но скоро сцену должны были закрыть, а потому Викки сквозь редеющую на глазах толпу проскользнула к другому выходу, подальше от центральных ворот, и мимо ларьков и киосков вышла к длинной узкой шатровой палатке, где днем было какое-то представление.

Здесь, вдали от ворот и шоссе, шум машин был почти не слышен, зато было очень темно. В отсветах фонарей у главных ворот Викки начала пробираться мимо деревянных ящиков и железных контейнеров с мусором, надеясь, что найдет какой-нибудь задний выход с ярмарки, а там уже можно будет поймать машину или попросить денег, чтобы позвонить домой.

Дарси перед отъездом в город почти силой заставила Викки надеть туфли на высоких каблуках, и ноги теперь отчаянно ныли. Очень хотелось присесть и отдохнуть, но было темно и поздно, а потому Викки боялась.

Еще ее мучила жажда, но если бы даже у нее хватило духу выйти к главному входу, у нее все равно не было ни цента, чтобы купить в палатке стакан лимонада или коки. Какая глупость с ее стороны — отправиться на свидание с незнакомым человеком и не взять с собой денег! А впрочем, у нее никогда не было карманных денег, и зря она себя обвиняет. Если ей и случалось посещать магазины, то она никогда не расплачивалась наличными — все записывалось на счет Сен-Клера. В магазины, как и в школу или на занятия конным спортом, ее возил Джонсон, так что о личных деньгах ей приходилось только мечтать.

И потом, ее же заверили, что денег не нужно: «Все заметано», — сказала Дарси, — и вот Викки без гроша в кармане бредет по этому жутковатому месту и в голове ее нет ни единой мысли о том, как же ей отсюда выбраться.

Поняла ли наконец эта идиотка Дарси, в какое положение она ее поставила? И вообще, что она делает в эту минуту? Развлекается в какой-нибудь из комнат мотеля с этими омерзительными самцами или вся в слезах мчится домой, на ходу сочиняя очередную ложь в свое оправдание, — с нее все станется. И ведь родители ей поверят! Чего доброго, и дед предпочтет поверить ей, а не Викки.

Впрочем, об этом она будет беспокоиться потом, а пока нужно побыстрее вернуться домой. Именно домой, потому что после этой «маленькой вылазки» ни Дарси, ни ее дома для Викки больше не существует.

Будь у нее хотя бы одна монета в десять центов, можно было бы позвонить деду и во всем признаться. Конечно, он ужасно разозлится, накричит, неделю будет прочищать ей мозги и читать нотации, — но все это будет дома, где она в безопасности…

Выйдя на темную аллею, Викки растерянно остановилась, не зная, в какую сторону идти. Мимо, громко и грязно ругаясь, прошла какая-то парочка, и Викки шарахнулась назад — меньше всего ей хотелось сейчас связываться с пьяными. «Может быть, — судорожно соображала она, — мне удастся найти сторожа или полицейского и он одолжит несколько монет для телефонного звонка». Наверняка Дарси и два ее приятеля уже уехали, так что нечего бояться встретить их у ворот.

Она вышла из-за дерева, сделала несколько шагов, и вдруг кто-то больно схватил ее за плечо. Викки взвизгнула и попыталась вывернуться, но большая ладонь зажала ей рот, а другая рука потянула назад. От резкого запаха виски, пота и чего-то еще, крайне неприятного, она на миг задохнулась, но уже в следующую секунду рванулась изо всех сил.

В отчаянном порыве Викки изловчилась и пнула неизвестного каблуком, тот грязно выругался, и Викки с ужасом узнала голос Оуэна.

— Нечего, нечего, красотка, — прошипел он, обдавая своим горячим дыханием ей затылок. — Ты уже поиздевалась надо мной, сучка. Теперь мой черед!

4

В такую ужасающую ситуацию Викки еще никогда не попадала. Как и всякой девушке, ей иногда снились кошмарные сны, будто ее насилуют, — наряду со сценами смерти, долгой и мучительной. Но все кошмары померкли перед дикой реальностью, когда потный грязный мужчина волок ее с аллеи в тень деревьев, сжимая горло так, что дыхание остановилось.

Но когда первое оцепенение прошло и легкие отчаянно запросили воздуха, она начала сражаться и даже сумела на короткий момент вырваться и, глотнув воздуха, издать крик о помощи. Но тут же насильник набросил ей на голову свою кожаную куртку.

— Постой-постой, побереги силенки, нам еще предстоит немного поразвлечься… И не рыпайся, иначе я тебя так отделаю, что мать родная не узнает.

Отчаяние придало Викки сил, и она вновь начала отбиваться — ногами, локтями, извиваясь всем телом в попытке высвободиться. Но почти тут же удар массивного кулака в висок свалил ее с ног; под ней что-то жалобно хрустнуло, и в следующую секунду тяжелое тело рухнуло на нее, придавив к земле. Викки попыталась закричать, но опять последовал удар — на этот раз в подбородок.

Боль оказалась такой жгучей, что Викки на какое-то время парализовало. Тело обдало холодным воздухом, и девушка поняла, что Оуэн задирает ее подол. Она дернулась изо всех сил, но мужчина был таким тяжелым, что она не смогла даже двинуться. Секундой позже он стащил ей через голову юбку, обнажая ее бедра, а затем послышался звук застежки-молнии — насильник расстегнул ширинку.

Потом… потом — о чудо! — присевший на корточки мужчина пошатнулся и, не удержавшись, шмякнулся на землю. В желтоватых отсветах фонарей Викки увидела, как над Оуэном выросли смутные очертания другой фигуры, и только теперь ей стало ясно, что кто-то все-таки пришел ей на помощь.

— Убью, гад!

Это опять был хриплый голос Оуэна. Пошатываясь, он поднялся на ноги и вгляделся в незнакомца. По смутному силуэту напротив можно было определить, что мужчина ростом поменьше Оуэна, но в его стойке, в легком покачивании тела ощущалась такая угроза, что Оуэн спасовал. Вытерев рот и выругавшись, он нырнул в темноту и растворился в ней, напоследок злобно взглянув на распростертую на земле жертву.

— С вами все в порядке, леди? — спросил незнакомец.

— Мне… я думаю, все в порядке. Слава Богу, что вы проходили мимо, — всхлипнув, сказала она.

— Проходил? Нет, просто у меня рядом, в двух шагах отсюда, небольшой аттракцион. Я его запирал и услышал, как вы кричите. Пошел посмотреть, что происходит. И как это вас угораздило залететь в такое милое местечко?

— Меня пригласила подружка — сказала, что познакомит с одним парнем, — честно ответила Викки и, поскольку мужчина не двигался с места, шатаясь, встала на ноги. — Он… в общем, он вел себя совершенно неприлично. Я спряталась от него в дамском туалете, но когда хотела уйти, он меня подстерег и…

Она осеклась и содрогнулась при мысли, что сейчас могло произойти.

— Н-да, — отозвался незнакомец, пристально ее рассматривая. Викки захотелось, чтобы он передвинулся ближе к свету фонаря — тогда она смогла бы разглядеть его лицо. Было в их нынешней беседе что-то двусмысленное.

— Вам не нужна помощь врача? — с явной не охотой спросил он после долгой паузы.

— Нет, он ничего… мне не нужно врача. Но я бы хотела немного умыться, перед тем как поехать домой. Я здесь плохо ориентируюсь и не очень представляю себе, где находится дамский туалет.

— К вашему сведению, их на ночь закрывают, чтобы там не околачивались всякие бродяги. Вот что, на заднем дворе у меня стоит фургон. — Он махнул рукой куда-то в сторону. — Если желаете, можете там умыться и привести себя в порядок. Там уж вас точно никто не тронет.

Сполоснуть лицо водой казалось сейчас для Викки верхом блаженства, но она колебалась, не решаясь поверить незнакомому мужчине. Не будет ли это заменой одного насильника на другого? Эта мысль смущала ее.

— Разумеется, делайте как хотите, — добавил незнакомец, и равнодушная нотка в его голосе успокоила Викки.

— Я буду вам очень благодарна, — промолвила она.

— Тогда можете сварганить там себе немного кофе, но будьте начеку, когда станете включать плиту. Она работает на бутане, а потому немного вонючая и с характером. — Мужчина помолчал, обдумывая что-то. — Вообще-то мне нужно бы закрываться, но, полагаю, смогу выкроить пару минут, чтобы показать вам дорогу.

— Я была бы вам очень признательна.

— Угу. Ладно, давайте-ка сниматься с якоря. А то у меня душа не на месте оттого, что я гуляю, а мой аттракцион открыт — входи и бери что хочешь.

В голосе его прозвучало нетерпение, и Викки молча двинулась за ним по аллее. Через минуту-другую они вышли к автостоянке, переполненной машинами всех марок. Незнакомец ткнул пальцем в сторону фургона, прицепленного к огромному грузовику.

— Дверь не заперта. Только не забудьте, как войдете, дернуть за шнурок, чтобы включить свет. Там найдете умывальник и воду в баке. Кран, как умоетесь, закройте поплотнее, чтобы не капал. С чистыми полотенцами напряженка, но можете воспользоваться тем, что висит на гвозде, — оно еще вполне…

Не дожидаясь ответа, незнакомец развернулся и пошел обратно. «Наверное, он уже жалеет, что ввязался в это дело», — подумала Викки. Слишком уж поспешно он оставил ее одну.

Дверь и в самом деле оказалась открытой, но она долго никак не могла найти выключатель. Когда голая лампочка в конце концов вспыхнула, Викки увидела, что находится в крохотной комнатушке, заваленной всевозможными вещами — от запчастей к грузовику до старых номеров дешевых ковбойских журнальчиков.

Почувствовав малоприятный запах, Викки поморщила нос, пытаясь определить его происхождение: то ли загнивающие фрукты, то ли машинное масло… Еще у стены стояла железная раскладушка, накрытая тощим матрасом и кое-как застеленная шерстяным одеялом. Судя по разбросанной там и сям одежде, ее спаситель не отличался аккуратностью.

Налив в ковшик воды из металлического бачка, Викки тщательно завернула кран, сполоснула лицо и утерлась несвежим полотенцем, висевшим, как и говорил хозяин фургона, тут же на гвозде. Увидев на полу английскую булавку, Викки обрадовалась, подняла ее и заколола оборвавшуюся бретельку платья. Вглядевшись в свое отражение в тусклом зеркале без рамы, висевшем над умывальником, Викки обнаружила под глазом здоровенный синяк и еще один такой же украшал подбородок. «Придется объясняться с дедом, — подумала она. — Скажу, что попала в аварию, — авось поверит».

Аккуратно отодвинув в сторону горку одежды, Викки присела на кровать. Ноги подкашивались, ссадины и синяки на лице ужасно ныли, но главное — отчаянно хотелось выпить горячего чаю с лимоном. От внезапного осознания чудовищности того, что могло произойти с ней каких-нибудь десять минут назад, Викки всю передернуло. «Надо зажмурить глаза и притвориться, будто ничего не было и нет», — подумала девушка. Всего на минуту, — а там уж она соберется с силами…

Чья-то рука тряхнула ее за плечо, и Викки с воплем очнулась. Сердце готово было выскочить из груди, и со сна она не сразу разглядела, что это вернулся ее спаситель. «Боже, какая же я дура! — с отчаянием подумала Викки, понемногу успокаиваясь. — После всего, что со мной было, прийти в дом к незнакомому мужчине и заснуть на его постели — кто еще, кроме меня, на такое способен?!»

Какое-то время она исподлобья рассматривала хозяина фургона. Он оказался моложе, чем показалось ей в темноте аллеи: загорелый, белозубый, с широким, красивой формы ртом. Глубоко посаженные глаза отливали в свете лампочки янтарно-желтым светом, а русые волосы густо курчавились. Викки невольно хихикнула: если бы Дарси видела, какой красавчик спас ее от этой омерзительной твари Оуэна, она бы локти себе искусала от зависти!

Мужчина насупился.

— Что это вы то кричите как резаная, то хихикаете? У вас что, истерика?

— Нет, я в полном порядке, — испуганно ответила Викки, мгновенно утратив веселое расположение духа. — Просто еще не совсем оправилась от испуга.

— Вообще-то нужно быть поразборчивей с парнями, когда встречаетесь с ними вдали от дома. — Спаситель пристально вгляделся в ее лицо. — Кстати, сколько вам лет?

— Девятнадцать, — не задумываясь солгала Викки и только секундой позже подумала, что после происшедшего ощущает себя внезапно повзрослевшей — если не постаревшей.

— Я бы дал больше, — промолвил незнакомец, и Викки снова чуть не рассмеялась.

— Спасибо, — сказала она и густо покраснела.

— Как насчет кофе? — спросил хозяин фургона, не обратив внимания на двусмысленность ее благодарности. — В кофейнике осталось немного. Подогреть?

Не дожидаясь ответа, он включил горелку под черным от копоти кофейником. Достал из тумбочки две чашки, сбросил с неструганой доски, заменявшей обеденный стол, носки и поставил чашки.

— Надеюсь, вы пьете без сливок? Я их не держу — нет холодильника.

Викки открыла рот и хотела было сказать, что не пьет кофе вообще, предпочитая чай, но так и не издала ни звука. Хозяин фургона подождал, не скажет ли она еще что-нибудь, а затем, пожав плечами, сбросил с себя куртку, под которой оказалась видавшая виды тельняшка. На кисти руки у него была татуировка — синий якорь, — и Викки, не видевшая ничего подобного, уставилась на рисунок.

Он поймал ее взгляд и криво усмехнулся.

— Память о службе в Перл-Харборе. Ребята взяли на пушку: мол, духу не хватит, тогда я накачался пивом — и вперед! Глупость, конечно, но теперь уж ничего не поделаешь.

— Так вы служили на флоте?

— Да, на минном тральщике. Очищал от японцев Гуам. Потом пару месяцев провалялся в Триплере — есть такой госпиталь в Гонолулу; меня подлечили, подзашили, чтобы опилки не сыпались, и сделали ручкой. Вот, мол, тебе, парень, документ о списании с действительной службы, спасибо за все и катись к себе домой. Не скажу, чтобы я очень переживал. Свою долю в общее дело, полагаю, я внес, а потому со спокойной душой приехал на материк и ухватился за эту работу. Но все это временное — сейчас я коплю деньги, чтобы купить в собственность другой, классный аттракцион.

— И что же это за аттракцион? — спросила Викки скорее из вежливости, чем из любопытства.

— Дрессированные собаки. Всех пород — от маленьких до больших. Их хозяин хочет продать номер, а я немного секу в этом деле — спасибо моему старику. Тот, если бы не закладывал за воротник, и сегодня выступал бы в Ринглингс-цирке.

— Хорошее, должно быть, место, — вежливо отозвалась Викки. — Вы тоже собираетесь там выступать?

— Издеваетесь? Ринглингс-цирк — это мечта любого циркача, венец его карьеры, а не какой-то там балаган для зеленых новичков. — Он наконец прекратил ее рассматривать, и что-то изменилось в его непроницаемом лице. — Вы, случаем, не ищете подходящую работу? Мне нужна будет ассистентка для номера.

— Большое спасибо за предложение, но я сейчас не ищу работу.

Мужчина пожал плечами.

— Было бы предложено. Конечно, первое время я не смогу платить много. Постель, стол, деньги на мелочи — это пока все.

Он плюнул на палец, прикоснулся к кофейнику, и, услышав шипение, немедленно налил кофе в чашки. Викки с опаской сделала глоток, а потом с усилием заставила себя выпить полчашки.

— А домой вы как думаете добираться? Автобусы после двух не ходят, а сейчас уже около того, — подал голос хозяин.

Викки выдавила из себя улыбку.

— Если вы одолжите мне десятицентовик, я позвоню… своей подруге и она меня подвезет.

— Как, у вас десяти центов — и тех нет?! Так этот парень вас еще и ограбил?

— Нет. Я не сообразила захватить с собой деньги.

Мужчина ошеломленно тряхнул головой.

— Извините, но вы, кажется, полная дура. А я-то думал, сегодня у девчонок, которые ходят на свиданки, денег куры не клюют.

— Куры не клюют?

— Ну, конечно, если они при этом не корчат из себя недотрог.

— Мне никогда бы не пришло в голову, что можнотак зарабатывать деньги. Мы шли на свидание с подругой… впрочем, после всего, что произошло, она мне больше не подруга.

— Что ж, и такое бывает. Ладно, с учетом позднего времени я сам отвезу вас домой — если только это не у черта на куличках! Если далеко — тогда подброшу до первой телефонной будки.

— Отсюда до моего дома пятнадцать минут, — торопливо сообщила Викки, сознательно уменьшая время более чем в два раза.

— Только придется показать дорогу. Я в Бостоне не особо ориентируюсь. — Он снова натянул куртку. — В любом случае я собирался покурить перед сном, а за рулем курится лучше всего. У вас ненароком нет с собой сигарет?

— К сожалению, нет. Я не курю.

— Оно и видно. Ладно, двинемся в путь. Только сперва отцеплю фургон. Приходится, понимаете ли, думать о расходе бензина и прочей ерунде.

Потянув за шнур, он вышел из помещения, погрузившегося во мрак. Викки пришлось выбираться наружу на ощупь и самой, без его помощи, спускаться со ступенек.

«Это уж разумеется…» — подумала Викки и вдруг почувствовала, что еще способна улыбаться.

Высоченные чугунные ворота усадьбы оказались распахнутыми настежь — это было настолько необычно для здешних нравов, что Викки не на шутку забеспокоилась. Дед ложился спать строго в одиннадцать — а сейчас было уже около трех ночи. Неужели Дарси позвонила ему и подняла панику по случаю пропажи подруги? Это было бы трогательно, хотя ничего не могло изменить в их отношениях.

Викки попросила водителя — имени его она по-прежнему не знала — остановиться у подъездной дорожки.

— Я, пожалуй, лучше дойду до дома пешком, — сказала она. — Вдруг да удастся проскользнуть незамеченной? Тогда не придется давать объяснений по поводу разорванного платья.

— Вам виднее! — пожал плечами мужчина и, притормозив, открыл дверцу кабины.

Викки чуть помедлила.

— Большое спасибо за все.

— Не стоит. Но в будущем аккуратнее отбирайте себе парней для свиданий.

Викки бросила взгляд на особняк. В двух окнах второго этажа горел огонь. Неужели это дед сидит и поджидает ее — как паук, раскинувший свою паутину?

— Вы что, здесь работаете?

Вопрос был задан добродушно-фамильярно, но Викки невольно вздрогнула от звука его голоса. «Ну конечно, — подумала она, — если я здесь не живу — значит, прислуживаю».

— Да, — откликнулась она.

— Помогаете по кухне?

— Нет, я горничная, — пряча улыбку, сказала она.

— Забавно! Я бы принял вас за гувернантку, на худой конец — за секретаршу.

— Для первой должности я не имею диплома об образовании, для второй — не умею печатать, — сказала она.

— Вы уверены, что мое предложение вам не подходит? Уж всяко лучше, чем мыть клозеты за богатыми дамочками. Кроме того, посмотрите мир, повидаетесь с кучей интересных людей.

— Боюсь, что не смогу принять ваше предложение. Но все равно, большое спасибо.

— Ладно, если не ровен час передумаете — приходите. Спросите, где здесь Джим Райли — меня сразу покажут. Мы здесь стоим еще два дня, а затем махнем в Филадельфию.

Почувствовав по нетерпению в голосе, что мысль о бесхозном прицепе-домике не дает мужчине покоя, Викки еще раз поблагодарила своего спасителя и выскользнула из кабины. У ворот она обернулась, помахала рукой, и машина, взревев, растаяла в облаке сизого дыма.

Викки шла к дому, размышляя о том, что Джим Райли, будучи представителем совсем иного мира, по-своему был очень добр к ней. Он даже не попытался приударить за своей нежданной гостьей, что можно было списать либо на природную деликатность, либо, что вероятнее, на отсутствие интереса к спасенной жертве.

Как бы там ни было, она живая и невредимая возвращается домой, и единственное, что ей остается пережить, — это объяснение с дедом. Конечно, от многочасовой лекции и суровых ограничений на будущее никуда не деться, но по сравнению с тем, что она сегодня претерпела, все это казалось милым и забавным.

Двойная парадная дверь из резного дуба оказалась незапертой и, распахнув ее, Викки увидела, что у подножья лестницы стоит, поджидая ее, дед. Прямой, словно окоченевший, с застылым лицом. Окинув ее взглядом с головы до ног и, видимо, не упустив ни одной мелочи: ни растрепанных волос, ни синяков на лице, ни кое-как скрепленного булавкой платья, — он отрывисто произнес, еле шевельнув губами:

— Дрянь! Копия своей матери.

Слова прозвучали холодно и сухо, но Викки стало ясно: дед в ярости, и любое ее слово будет работать против нее. Но все-таки она попыталась объясниться:

— У меня… В общем, я поссорилась с Дарси и решила, что лучше будет, если я вернусь домой, — Выпалила она слова, сто раз повторенные про себя в кабине грузовика. — Я хотела остановить такси, но какая-то машина выскочила из ряда и сбила меня. Кроме нескольких царапин ничего страшного, но платье разорвано и, кроме того…

— Лгунья! — и снова его губы еле шевельнулись.

— Но это правда, дедушка! Мы обе вышли из себя и наговорили друг другу кучу всего…

— Лучше отдышись и послушай. Твоя подруга позвонила и обо всем рассказала. Не скажу, чтобы меня это сильно удивило. Плохая кровь рано или поздно дает себя знать — это я никогда не уставал повторять.

— Не знаю, что вам там наболтала Дарси…

— Она сказала, что ты пошла в кино — вопреки моему строжайшему запрету. Ты сама его раззадорила — этого мужчину, который приставал к тебе, и, как Дарси ни пыталась тебя образумить, ты не желала ничего слушать и уехала с ним. Она мне сразу же после этого позвонила — вся в слезах, испугавшаяся за тебя.

— Но это же совершеннейшая ложь! Она просто себя выгораживает. Это же она организовала для нас все… — Викки прикусила язык, сообразив, что правда о случившемся в глазах ее деда окажется не менее предосудительной, чем ложь Дарси.

— Я знал, что ты в конце концов прибежишь домой как побитая собака, — словно не услышав ее, продолжал дед. — Откуда у тебя эти синяки? Неужели кавалер так быстро охладел к тебе? О, я чувствовал, я подозревал, но мне интересно одно — сколько раз тебе удавалось обвести всех нас вокруг пальца и выбираться ночью из дома никем не замеченной? Да-да, Дарси и про это мне рассказала, как только я пригрозил отказаться от сотрудничества с ее отцом: эта кошка, по крайней мере, понимает, чье мясо ест.

— Но она лжет! Почему вы не хотите понять, что она лжет? — тихо спросила Викки.

И снова он будто не слышал ее.

— Я мог бы выставить тебя за ворота в чем ты есть — в этом драном наряде проститутки, но я решил проявить великодушие — последний раз в жизни. У тебя есть десять минут, чтобы собраться. Можешь взять с собой столько вещей, сколько унесешь. А что касается остального — живи хоть на милостыню.

Викки потрясенно молчала, и дед, занервничав, дернул плечами.

— Джонсон отвезет тебя куда ты скажешь — конечно же, в пределах разумного. — Рот Эрла Сен-Клера судорожно перекосился. — Не сомневаюсь, что с голода ты не умрешь. Ты найдешь себе пропитание и на панели. Но на мою помощь и поддержку можешь не рассчитывать. Отныне я тебе не дед, а ты мне не внучка. И не пытайся искать помощи у бабушки. Она целиком разделяет мое мнение.

Жгучий гнев опалил душу Викки, ее дыхание перехватило, и перед глазами все поплыло — какие-то размытые огни в красном тумане. Она была совершенно беззащитна перед этим человеком, у нее не было ничего — кроме ее голоса. И Викки возвысила его, заглушая все попытки остановить себя:

— Хорошо, я уйду. Ты отверг меня — ладно, только знай, что и я тебя тоже отвергла. И запомни: настанет час, когда ты один останешься заживо погребенным в этом мавзолее и не будет на свете ни одной души, которой было бы интересно, жив ты или давно мертв!

Не медля больше ни секунды, она взбежала вверх по лестнице. Как ни хотелось ей хлопнуть дверью и уйти, не взяв ни единой вещицы из этого дома, здравый смысл одержал верх. Она выбрала только практичные в носке вещи: юбки, блузки, свитера, белье, пару лакированных туфель, ботинки. В самый последний момент после недолгого колебания она запихнула в чемодан костюм для верховой езды — вдруг да пригодится, когда она станет искать работу?

Закончив сборы, она содрала с себя платье Дарси, бросила его посреди комнаты, а сама переоделась в брюки и свитер, набросила на плечи демисезонное пальто и подхватила чемоданы.

Меньше чем через десять минут она вышла из своей комнаты, неся в руках два чемодана, набитых одеждой. Когда она спускалась по лестнице, дед все еще стоял внизу, и лицо его приобрело пепельно-серый оттенок. Он сделал движение к ней… Стараясь не глядеть на него, Викки, стуча по черно-белому кафельному полу, пробежала к парадному входу и оказалась на мраморном крыльце.

В «роллс-ройсе» ее уже ждал Джонсон, и смуглое его лицо ничего не выражало. При виде Викки он выскочил из машины и с обычным поклоном открыл боковую дверцу. Загрузив чемоданы в багажник, он захлопнул его и снова сел на водительское место.

— Куда едем, мисс Виктория? — лаконично спросил он.

Викки ответила не сразу. По милости деда она отправлялась в самостоятельную жизнь без цента в кармане. А если учесть, что ни родственников, ни друзей у нее тоже не было, выбор был предельно узок — если вообще можно было говорить о выборе.

— Вестчестерская ярмарка, пожалуйста, — сказала она.

Сквозь слезы она бросила прощальный взгляд на особняк деда, где прошла вся ее сознательная жизнь. Свет из окон дрожал, расплывался, и все же ей показалось, что в дверях она различает одинокий и застылый силуэт Сен-Клера. Но слезы уже текли рекой, и убедиться, права она или нет, не было никакой возможности. Только сейчас до нее дошло, что она уезжает отсюда навсегда — и даже не попрощалась с бабушкой.

5

Викки не подозревала, что темнота может быть разной. В спальне, где она проспала большую часть своей жизни, темнота была абсолютной, хоть глаз выколи, молчаливой, напоенной тонким ароматом льняного постельного белья и ее собственных духов. Совсем иной оказалась темнота в фургоне Джима Райли, где она сейчас лежала на полу на надувном матрасе. Прежде всего темнота не была полной. Через круглые окна внутрь просачивался призрачный свет фонарей, и каждые несколько минут по стене пробегала ослепительная полоса и шарахались гигантские тени — это подъезжала к стоянке очередная машина.

Второе — запах. Кислый запах гнилых фруктов она ощутила, как только впервые переступила порог этой комнатушки; сейчас она уже четко различала в общей гамме запахи сырости, плесени и пыли.

И, наконец, звуки. Иногда — голоса людей, которые, болтая, ссорясь и смеясь, проходили мимо фургона, или жуткое уханье какой-то птицы, похожей на филина. Иногда — грохот подъезжающего к стоянке грузовика, а ближе к утру еще и лязг разгружаемых контейнеров из-под мусора. А всю ночь на расстоянии протянутой руки — ровное и глубокое дыхание Джима Райли, спящего так беспечно, будто и не ночевала у него нежданная гостья.

Вместо того чтобы радоваться такому его равнодушию к ней, Викки странным образом ощущала себя не в своей тарелке.

…Когда ночью Джим вышел на ее стук к двери, на нем был заношенный полосатый халат с эмблемой ВМС — и, как она мгновенно определила, ничего больше.

— Ага, все-таки передумала, — нимало не удивившись, сказал он. — Учти, спать придется на полу. Сейчас надую матрас — и можешь устраиваться. — И он включил кофейник.

Кофе на этот раз был еще более скверным, но она выпила чашку до дна, молча наблюдая, как Джим автомобильным насосом накачивает резиновый, в брезентовом чехле матрас. Отпихнув ногой в сторону кучу грязного белья, он бросил матрас на пол.

— Советую все-таки немного поспать, — сказал он и кинул ей шерстяное одеяло. Уже засыпая на ходу, он машинально снял халат, и прежде чем он успел нырнуть под одеяло, Викки смогла разглядеть смуглое мускулистое тело мужчины. — Вырубишь свет, ладно? — пробормотал он и через секунду захрапел.

Прошло какое-то время, прежде чем она выполнила его просьбу. Уже в темноте Викки разделась до трусиков и лифчика и, вспомнив, что не вынула из чемодана пижаму, хотела было ее достать, но передумала, боясь разбудить Джима. Она лишь повесила одежду на спинку стула и легла на матрас. Брезент показался ей холодным и жестким, а потому пришлось закутаться в одеяло.

Она еще долго не могла заснуть: снова и снова перед глазами вставали события прошедшего дня. Ею владело чувство страшного одиночества, особенно сильное оттого, что гнев, поддерживавший ее в предыдущие часы, тихо сошел на нет. Конечно, следовало радоваться, что Джим Райли великодушно принял ее без всяких расспросов, но то, что он даже не поинтересовался, почему она здесь, задевало ее и ставило в тупик. Впрочем, начни он расспрашивать, Викки, пожалуй, расплакалась бы — и тем не менее не все в поведении хозяина фургона ее устраивало.

В конце концов она заснула, и утром ее пробудил запах все того же жуткого кофе. Открыв глаза, Викки увидела, что Джим бреется у умывальника. К счастью, он уже был одет в вельветовые брюки и рубашку защитного цвета. Поскольку он, казалось, забыл о ее присутствии, Викки, пользуясь моментом, решила его рассмотреть получше, пытаясь прикинуть, сколько же ему лет. Скорее всего, не больше двадцати двух, но почему же он сразу показался ей таким зрелым, без всякого налета мальчишества и легкомыслия? Уж не в том ли дело, что он служил в ВМС?

А еще он был красив — впрочем, в красоте ли дело? При ближайшем рассмотрении черты его лица показались Викки грубоватыми, челюсти — слишком широкими, нос — не в меру крупным; и все же в нем с первого взгляда чувствовался Мужчина. Словно удар тока пробежал по телу Викки, и горло у нее вдруг перехватило. Так что же, именно это, получается, и чувствуют девушки, увлекшиеся парнем или мужчиной? Но разве возможно такое, чтобы она увлеклась неотесанным мужланом, способным, как он сейчас, ковырять ногтем в зубах?

А впрочем, ей ли, целиком зависящей от его милости, корчить из себя существо высшего порядка?.. Милости?! Викки вздрогнула. Нет, только не милости! Она собирается честно отработать свое пребывание здесь. И какое ей дело до того, что подумал бы дед, узнав, что она спит на грязном полу в фургоне мужчины, которого она видит первый раз в жизни? Он бы, конечно, предположил самое худшее — и оказался неправ. У нее своя гордость, которая поможет ей продержаться, выстоять в этом странном чужом мире, куда она попала по воле судьбы. Что бы ни случилось, она сделает все, чтобы не стать такой, какой ее уже считает дед…

— Ты бы лучше вставала, — подал голос Джим, и Викки поняла, что он следит за ней, глядя в мутное зеркало над умывальником. — Я договорился с Такком — это старикан, который продает мне номер с собаками, — что приду утром пораньше и мы начнем репетировать, чтобы я смог войти в курс дела. А заодно надо осмотреть его фургон — если я покупаю номер, эту штуковину тоже придется возить с собой. Тебе приходилось водить грузовики?

Викки села на матрас, закутавшись в одеяло. «Он что, так и собирается стоять здесь и смотреть, как я буду одеваться?» — подумала она, а потом сказала:

— Меня учили вождению в школе. С грузовиками, правда, я до сих пор не имела дела, но не думаю, чтобы это была большая разница.

— Ладно, попозже посмотрим, чему тебя там научили. У Такка во Флориде есть какой-то угол, где он хотел бы провести остаток жизни. Ему хочется поскорее объяснить мне что к чему и смыться на свой чертов юг. Насколько я знаю, у него что-то неладное с легкими.

Поскольку ответа он явно не ждал, Викки молча кивнула, выжидая, когда он отвернется и она сможет одеться.

— Я сварил свежий кофе, — сообщил Джим. — Тут вот в бумажном пакете несколько булочек. Немного черствые, но можно макнуть в кофе и будет ничего.

Отвернувшись, он начал подтыкать одеяло на раскладушке под матрас, а когда снова выпрямился, Викки уже успела сорвать со стула одежду и натянуть ее на себя.

Джим окинул ее взглядом и нахмурился.

— Какое-то оно парадно-выходное, это твое тряпье. Неужели у тебя нет никакой рабочей одежды? — Когда Викки отрицательно мотнула головой, он пожал плечами: — Ладно, позже купишь себе пару «ливайсов».

Викки подождала, не нальет ли он и ей кофе, но поскольку этого не произошло, сама отыскала относительно чистую чашку и отлила из кофейника. На этот раз напиток действительно имел вкус кофе, хотя и переваренного.

— И сколько там собак, в этом номере? — спросила она скорее из вежливости, чем из интереса.

— Сейчас в аттракционе их десять, еще пять помоложе — в дрессировке.

— А почему ты выбрал именно этот номер?

— Я же говорил тебе, что папаша у меня был дрессировщиком. Когда-то он работал с обезьянами, но от тех было слишком много грязи. Дома их дрессировать не было никаких сил — весь пол в дерьме. А еще — больно уж они нежные: чуть что — простужаются и подыхают. С собаками хлопот куда меньше, да и содержать их гораздо дешевле.

— Ты, должно быть, любишь собак? — рискнула предположить Викки.

— Я?! Терпеть не могу этих тварей. Папаша держал собак, когда меня еще и в проекте не было, и любил их явно больше, чем меня. Так что я в этом деле худо-бедно разбираюсь… и потом, с таким номером всегда можно пристроиться в приличном месте, не то что с этим вонючим тиром.

Он швырнул ей бумажный пакет.

— Чем болтать, ешь быстрей. Старикан Такк не из тех, кто станет ждать.

Булочки оказались твердыми как камень и на вкус больше напоминали картон, но Викки их вмиг перемолола, поскольку проголодалась, а на что-то другое рассчитывать не приходилось.

«Старикан Такк» был не только вспыльчив и упрям, но вдобавок ко всему ни во что не ставил женщин.

— Никогда не подпускал женщин к своему ремеслу, — проворчал он. — Ты все хорошо обдумал, Джим, приводя ее с собой?

— Она добавит номеру шика, — отозвался Джим. — Ну, не начать ли нам?

Не прекращая ворчать, старик стал расставлять подставки.

— Кончай брюзжать! — сказал Джим. — Так или иначе, Викки придется работать с номером, так пусть она сама все и расставит, только объясни как.

В течение часа Викки узнала, как расставлять по арене снаряды, а попутно прослушала целую лекцию Такка, который объяснял Джиму команды и прочие дела. Что касается собак, то все они — от громадной немецкой овчарки до карликового терьера — показались ей на редкость симпатичными. По большому счету, их общество казалось ей предпочтительнее общества Такка.

Не обращая внимания на ноющую после ночи на полу спину, она в соответствии с указаниями расчесывала собак, и те в конце концов, кажется, оценили это. Карликовый терьер по кличке Виски даже заскулил, когда она выпустила его из рук, и попытался немедленно устроиться у нее на коленях. Викки в порыве ответных чувств обняла песика — и тут же схлопотала от старика выговор по поводу телячьих нежностей, которыми некоторые дамочки портят рабочих собак. Впрочем, при расставании Такк неохотно пробурчал, что, пожалуй, она сможет справиться с этой работой, но, разумеется, для этого ей придется спустить семь потов.

У дверей фургона Джим оставил ее.

— Мне нужно кое-что сделать перед открытием шоу, — сказал он. — Если проголодаешься, есть суп в банке. Кстати, как насчет того, чтобы привести в порядок жилье? Только экономнее с водой — ее в баке на самом дне.

И он исчез, прежде чем Викки успела спросить о половой тряпке и щетке.

В свете дня фургон казался еще грязнее, чем ночью. Викки перекусила теми же черствыми булочками, запила холодным кофе и невольно вспомнила завтраки, которыми ее потчевал повар Сен-Клеров: охлажденные фрукты на хрустальном блюде, ломтик ветчины и яйцо-пашот, слоеное печенье…

Открыв чемодан, она положила на полку свитера и белье, а оставшуюся одежду прямо в чемодане запихнула в уже переполненный чулан. Джим поручил ей прибраться в фургоне, вопрос теперь — чем это сделать?

Заглянув внутрь встроенного в стену шкафчика, Викки обнаружила там набор гаечных ключей и прочих слесарных инструментов, но ни веника, ни совка или щетки не нашла. Сзади открылась дверь; Викки обернулась, ожидая увидеть Джима, но перед ней стояла женщина.

— А ты кто такая, черт возьми? — требовательно спросила вошедшая. Молоденькая, но не по летам зрелая и полная, она была одета во что-то вроде мужских брюк для черной работы с ремнем и пряжкой, а из свитера так и лезли наружу большие груди.

— Я Викки, новая ассистентка Джима.

— Да ну? Теперь это так называется? И где же он тебя отыскал такую?

До Викки вдруг дошло, что она вовсе не обязана отвечать на вопросы.

— Джим скоро должен вернуться, — сухо сказала она.

— Как вам это нравится, а? Слушай внимательно: скажешь Джиму, что заходила Энни. Поняла? — И она удалилась, оставив в воздухе сильный запах духов «Вечер в Париже».

Викки вернулась к уборке. Собрав грязную одежду, она задумалась. Может быть, по мнению Джима, стирка белья — это тоже ее дело? Но если так, то где и как это сделать? Оставив белье, она все же нашла за дверями веник и вымела пол. Остаток дня заняло мытье посуды, чистка крохотного умывальника и стола, мытье пола, для чего пригодился кусок хозяйственного мыла и обрывок мешковины с самого дна чулана.

Окончив уборку, Викки критически осмотрела каморку. Результатом ее усилий, если не считать двух сломанных ногтей и покрасневших рук, стало лишь некоторое улучшение воздуха в помещении, но линолеум как был растрескавшимся и заляпанным краской и мазутом, так таким и остался.

Что ж, придется просить Джима, чтобы он купил более или менее приличные средства для уборки, а если хочет, чтобы она стирала его белье, ему сначала придется ей показать, как это делается. Она даже придумала объяснение-отговорку: мол, горничные в доме, где она работала прежде, никогда не имели дела со стиркой. Слава Богу, он не попросил ее что-нибудь сварить к его приходу — вот тут бы она точно опозорилась.

День кончался, а Джима все не было. Когда за окном совсем стемнело, Викки открыла банку с томатным супом и съела его холодным, поскольку боялась взорвать газовую плитку. Полистав засаленный ковбойский журнальчик, она отбросила его в сторону и включила маленький, видавший виды радиоприемник.

Джим вернулся поздно. Викки к тому времени уже успела забраться в постель и честно пыталась уснуть. Что-то насвистывая себе под нос, Джим поднялся по ступенькам, открыл дверь и громко выругался. Викки притворилась, что спит. По резкому аромату «Вечера в Париже» она поняла, что Джим пришел не один.

— Твоя новая подружка уже дрыхнет без задних ног, — саркастически произнес женский голос.

— Может, пойдем к тебе, Энни? — скучающе предложил Джим. — В любом случае я устал и хочу в постель.

— Нет уж, спи с этой своей заносчивой паразиткой. Раз ты завел дома «ассистентку» — пусть она тебя и ублажает, а с меня хватит. Морочь голову другим, а я найду себе парня получше. — Дверь с грохотом захлопнулась.

— Зря, — зевнув, пробормотал Джим, и Викки поняла, что он раздевается. Хотя Викки уже знала, что он спит нагишом, она не смогла удержаться и приоткрыла глаза. Он стоял к ней спиной, поправляя одеяло на кровати, и в слабых отсветах из окна Викки увидела длинный багровый шрам, начинавшийся у лопатки и заканчивавшийся у ягодиц. Другой шрам тянулся от левого бедра до икры.

Викки овладело чувство жалости — жалости, которой он все равно бы не оценил. Джим обернулся, и она быстро закрыла глаза. Задернув занавеску на окне, он улегся, а Викки продолжала молча лежать на матрасе, размышляя над своими проблемами.

В данный момент ей некуда было уйти. Но как только ей удастся накопить денег, она попытается найти какую-нибудь работу получше. Для этой жизни она, увы, не подходила — не нравилась ей эта жизнь и никогда не понравится. Но если рассматривать свое нынешнее положение как своеобразную учебную практику, некую стажировку — тогда, пожалуй, можно будет все это вынести. Да и выбора у нее все равно нет, разве не так?

В течение следующих дней Викки не раз задумывалась над тем, правильно ли она сделала, назвав Джонсону этот адрес, и всякий раз приходила к выводу, что ни о чем не жалеет. Тем не менее цирковая жизнь оказалась совершенно непохожей на ту, которую она вела прежде и которой так неожиданно лишилась. Те немногие люди, с которыми Джим познакомил ее, держались с ней настороженно, без малейшего намека на дружелюбие, и Викки заключила из этого, что они не доверяют любому, в ком чувствуют чужака. Пища в походной кухне Викки не нравилась: жирная, пережаренная или переваренная и не в меру острая. И еще ей не нравилось сидеть вечерами одной в пустом фургоне, не зная, чем заняться. Впрочем, все свое недовольство Викки поневоле держала при себе.

Единственным светлым пятком в ее жизни оказались собаки. Кто-кто, а они приняли ее безоговорочно. Более того, по большому счету они слушались ее лучше, чем Джима.

— Они держат тебя за главаря стаи, — сказал ей как-то Такк. — Вот уж никогда бы не подумал! Вроде бы Джим — мужчина, ему и быть хозяином, но у этих псов свой собственный норов, и они выбрали тебя. Так что смело можешь нанимать своего Джима в ассистенты!

Развеселившись от собственной шутки, он обратился к Джиму:

— Теперь хоть убейся, а эти псы не станут тебя слушаться так, как твою маленькую леди. Помнится, такой же фокус получился однажды с одним моим приятелем из цыган. Трецло-треплом, а собаки ему прямо-таки в рот смотрели. Надо думать, что-то похожее произошло и с этой маленькой леди. Собаки всегда от тебя млели, а, дочка?

— Я как-то не задумывалась над этим, — робко ответила Викки. — Хотя дед держал борзых, и мне всегда казалось, что они больше любят меня, чем его.

— Борзых, говоришь? — задумчиво поскреб щетинистый подбородок Такк, и его слезящиеся глаза сощурились. — Это псы из России — так, кажется? Чертовски редкая порода. Твой дед мог себе позволить сорить деньгами, а?

Только тут Викки поняла, что допустила оплошность.

— Вообще-то это были не его собаки, — торопливо поправилась она. — Он их разводил для продажи, а борзые были его коньком.

— Я предпочитаю дворняжек, — проворчал старик. — Голубая кровь — это хлопоты и больше ничего. Породистая собака — это ни ума, ни здоровья.

Викки начала было объяснять, что в ходе селекции можно передать все лучшие качества предков, но осеклась, вспомнив как дед сказал — не про борзых, а про нее: «Дурная кровь рано или поздно даст себя знать».

— Что с тобой, дочка? Такое впечатление, что ты увидела призрак.

Викки принужденно улыбнулась.

— Наверное, немного устала.

— Еще бы, целый день выкладываться! Но еще раз хочу сказать: беру назад свои слова о том, что Джимбо не стоило брать тебя в номер.

Джим, расчесывавший полупородистую рыжую колли, даже не взглянул на них.

Когда они вернулись в фургон, он сказал:

— Я проголодался, но от этой столовской отравы меня уже воротит. Что скажешь, если я куплю пару кусков говядины и картошки, а ты сварганишь для нас двоих приличный ужин?

Викки испуганно вскинула на него глаза. Она не только не представляла себе, как готовить ужин, — она даже не хотела этому учиться.

— Я не умею, — в конце концов призналась она.

— Ты не умеешь готовить? Черт возьми, где ты росла — в гостиничном номере, что ли?

— Ну… просто моя бабушка терпеть не могла, когда кто-то путался у нее под ногами на кухне, — на ходу сочинила она.

— Скажи лучше, что ты слишком хороша, чтобы готовить для таких, как я.

Викки изумленно взглянула на Джима: лицо у того побагровело, а желваки так и ходили. До нее вдруг дошло: Джим злится не потому, что она не умеет готовить, — все дело в словах, неосторожно сказанных Такком.

— Я вовсе не претендую на твой номер, Джим, — сказала она, глядя ему в глаза.

Джим выдержал ее взгляд, затем развернулся на сто восемьдесят и двинулся к двери.

— Куплю гамбургер в какой-нибудь забегаловке, — бросил он через плечо. — И все хорошенько закрепи, слышишь? Завтра чуть свет трогаемся в путь. До Филадельфии пилить и пилить.

Прежде чем Викки успела ответить, он вышел. Подогревая на горелке банку с томатным супом, Викки попутно изучила хитроумное устройство плиты. Она съела суп и несколько заплесневелых крекеров, найденных на полке, вымыла посуду и после этого начала прятать за сетки на полках все бьющиеся предметы. Вечером она поужинала все тем же супом и раньше времени легла спать.

Под утро она проснулась и почувствовала, что фургон покачивается и дрожит. Ей стало ясно, что они едут в Филадельфию. Она повернулась на другой бок и крепко уснула.

6

Утром Викки обнаружила, что Джим спит на своей раскладушке. Быстро одевшись, она открыла дверь и увидела все ту же беспорядочную вереницу из грузовиков и фургонов. Можно было подумать, что они и не уезжали из Бостона, настолько все было похоже. «Посмотришь мир, повидаешься с кучей интересных людей», — с иронией вспомнила она и пошла ставить кофе.

Вскоре Джим заворочался, громко зевнул и сбросил с себя одеяло. Викки торопливо отвела взгляд. Когда Джим оделся и вернулся из помещения, которое он называл «ватерклозетом», Викки поставила перед ним на самодельный стол чашку кофе. Ел он молча, следя за тем, как она отпивает из чашки и аккуратно откусывает от пончика.

— Знаешь, Викки, я насчет вчерашнего… Зря я на тебя набросился, — сказал он вдруг.

Викки спокойно кивнула:

— Все в порядке. Я вовсе не собираюсь… вторгаться в твои права. Я просто хочу иметь приличную работу и чувствовать себя здесь своей.

— Боюсь, это будет нелегко. Большинство циркачей всю свою жизнь вламывают по-черному и не видят света Божьего. Но при этом им гордости не занимать, и им не по нраву, если кто-то со стороны задирает нос. А я вчера окончательно убедился, что никакая ты не горничная.

Викки попыталась возразить, что никогда и ни перед кем она не задирала нос, но Джим остановил ее.

— Я понял, что твой дед действительно живет в том месте, куда я тебя подвозил. Не знаю, с чего это он вдруг решился вышвырнуть тебя на улицу, но если бы ты в ту ночь могла найти место получше, не видать бы мне тебя как своих ушей. Но ты оказалась здесь, а потому, если хочешь стать своей, больше думай о деле и не слоняйся с таким видом, будто мы волоска твоего не стоим.

Он помолчал, искоса глядя на нее.

— А начать можешь с того, что научишься стряпать. От всех этих забегаловок и передвижных кухонь я скоро язву заработаю. Да и ты тоже. Хотя я и не дока по части готовки, но как жарить яичницу и варить похлебку — это смогу показать.

И хотя Викки сомневалась, что когда-нибудь в состоянии будет освоить такие вершины кулинарии, мир и согласие были ей дороже всего, и она согласилась попробовать — разумеется, под руководством Джима.

В течение нескольких следующих дней Джим посвящал Викки в таинства цирковой жизни. Она стала называть палатку шатром, научилась не оскорбляться, когда ее называли «девицей» — обычным среди циркачей словом, и, наоборот, огрызаться на непотребное в их понимании слово «телка». Джим научил ее готовить — точнее, показал самые что ни на есть азы. По счастью, его собственные вкусы дальше яичницы, жареного мяса и картошки не заходили, а потому Викки более или менее управлялась с капризной и непредсказуемой плитой.

Одна из приятельниц Джима, багроволицая женщина, проверявшая билеты при входе на аттракцион «Стена смерти», показала ей, как пользоваться прачечными, работавшими практически при каждой из ярмарок и в местах цирковых стоянок. Викки обломала остатки ногтей, руки у нее потрескались, зато отныне ей удавалось постоянно снабжать себя и Джима чистым бельем. Более того, она сумела настоять, чтобы он купил несколько дешевых простыней и наволочек, а также щетку для уборки комнаты.

Казалось, ей следовало бы гордиться своими достижениями, но ее не оставляло ощущение униженности. Чтобы не начать жаловаться, приходилось напоминать себе, что такое положение — временное, скоро, как только они начнут выступать, она станет зарабатывать себе на жизнь и скопит деньги для бегства из этого мира. Единственным утешением оставались собаки — они давали ей то, в чем она нуждалась больше всего: бескорыстное внимание и любовь, — и она платила им ответной нежностью, хотя и чувствовала неодобрительное отношение Джима ко всем этим «телячьим сантиментам».

Когда Джим потребовал, чтобы она помогала ему в «тире» — как он называл аттракциончик с надписью «Испытай себя» и мячиками, которыми надо было сбить тот или иной приз, — Викки попробовала возразить, что она нанималась для другой работы. Впрочем, ей тут же пришлось прикусить язык, потому что Джим в довольно резкой форме обозначил круг ее обязанностей:

— Ты вполне в состоянии помочь мне открывать и закрывать аттракцион, расставлять по полкам призы и обслуживать клиентов. Кроме того, иногда тебе придется исполнять роль приманки.

— Приманки?

— Ага. Объясняю: ты разыгрываешь из себя посетительницу, а я даю тебе дополнительную возможность выиграть. Зрители-лопухи, привлеченные видом твоей красивой задницы, подойдут посмотреть, в чем дело, а увидев, как ты выигрываешь, загорятся и подумают, что если эта дамочка смогла, то почему же мы не сможем?

— Но… но это же нечестно! — возмутилась Викки.

— Нечестно?! Мать твою за ногу, неужели ты не понимаешь, что либо они нас, либо мы их? — Поколебавшись, он добавил: — В конце концов, это не навечно. Но я намерен держаться за аттракцион как можно дольше. Ведь лишние баксы всегда пригодятся в деле.

Викки без труда освоила профессию зазывалы, хотя испытывала отвращение к этому занятию Утром репетируя с собаками, днем заведуя «тиром», в перерывах успевая приготовить обед и ужин, а заодно постирать белье и навести порядок, она к вечеру падала с ног, а утром поднималась чуть живая, не выспавшаяся и по-прежнему усталая. Джим свалил на нее и работу, и обязанности по дому, и лишь когда Викки, не выдержав, восстала, он великодушно согласился ежедневно ухаживать за собаками.

Нередко после закрытия аттракциона он без всяких объяснений пропадал на всю ночь. Утром от него разило виски и дешевыми духами, и Викки понимала, что он был с одной из своих женщин. В том, что выбор по этой части у него неограниченный, Викки не сомневалась: вокруг аттракциона целыми днями крутились девицы; они хихикали, призывно строили глазки, и не воспользоваться такой дармовщинкой Джим просто не мог.

Куда больше волновали Викки бесконечные намеки циркачей на то, что она спит со своим работодателем. Однажды за едой кто-то из приятелей Джима в полный голос поздравил его с отличной летней женой. Викки чуть позже спросила у Такка, как это понимать. Старик ощерил свои пожелтевшие от табака зубы:

— А что, Джимбо до сих пор не предлагал тебе покататься с ним на карусели? — спросил он.

— Не понимаю…

— Так обычно дают понять другим парням, чтобы они держали руки подальше от твоей летней жены. А вот если сама девица хочет завязать со своим прежним мужчиной, она ему сообщает: «Я обратно на карусель» — и тому становится ясно, что всему конец, — Такк загоготал во весь голос. — А самое главное, выгода обоим: как сошлись, так и разошлись, ни тебе хлопот, ни затрат — поняла?

Что поддерживало Викки в эти дни, так это успехи в номере. Такк похвалил ее, сказав, что она держится с животными «чертовски непринужденно», а Джим, к ее удивлению, позволил даже взять ей на себя часть трюков. Поскольку открыто советоваться с ней ему что-то мешало, он внимательно прислушивался к ее рассуждениям вслух и нередко следовал им, но при этом никогда не находил нужным поблагодарить.

Любимцем Викки стал жесткошерстный крошка-терьер по кличке Виски. Безоговорочно признав ее хозяйкой, он почти не отзывался на команды и приказания Такка и Джима. Привязанность песика была бальзамом для израненной души Викки, и она с трудом удерживалась от искушения тайно пронести собаку в фургон и уложить ее спать под одеялом, чтобы хоть как-то развеять одиночество ночи, обостренное воспоминаниями о бабушке. Не то чтобы миссис Ада была особенно близка с внучкой, но она единственная во всем мире на свой манер проявляла к ней нежность. Было даже интересно знать, что наговорил старушке по поводу внезапного исчезновения внучки дед. А впрочем, что бы он там ей ни сказал, очевидным оставалось одно: связаться с бабушкой не стоило даже пытаться. Во-первых, ничего не получится, а во-вторых — зачем?

Вскоре после переезда на ярмарку в штате Огайо Такк объявил Джиму, что номер готов и с ним можно смело выходить на арену. Джим с Викки отправились в Дейтон, где в магазине артистического реквизита он выбрал себе костюм для сафари [3]. Надев его, Джим с напыщенным видом стал рассматривать себя в трехстворчатом зеркале.

Викки, впервые заметившая в Джиме столь явное проявление самолюбования, с трудом сдержала улыбку. Ее костюм представлял собой женскую версию того же охотничьего наряда: шорты до колен, куртка с начесом и пробковый шлем. Вообще-то ей это не очень шло: мешковатый покрой скрадывал стройную фигуру, а хаки никогда не был ее цветом. Мелькнула даже мысль о том, что выбор костюма — своего рода тайная месть Джима, камушек в ее огород, но тут же Викки отказалась от своих подозрений. Джима Райли можно было обвинить в чем угодно — в неуравновешенности, в черствости, в нелогичности поступков, — но только не в макиавеллизме [4].

Через несколько дней они демонстрировали свой номер мистеру Монтреллу, директору программы, в которой надеялись участвовать. И хотя первый блин, как обычно, вышел комом: на несколько минут не уложились в положенное время, а одна из собак, строптивая полупородистая афганская борзая, сцепилась с кобелем, — мистер Монтрелл, казалось, остался удовлетворен.

— Немного шероховато, но для первого исполнения вполне прилично, — подытожил он. — На следующей неделе ставим вас в программу дневного представления.

И хотя номер предполагалось поставить где-то в хвосте представления, Джим был донельзя доволен. Викки это озадачило. Непременная участница всех состязаний по конному спорту, она привыкла бороться исключительно за первое место, поскольку любой другой результат Эрлом Сен-Клером воспринимался как проигрыш. И лишь вернувшись домой с кубком в руках, она могла рассчитывать на сдержанную похвалу деда.

А вот Джим, похоже, готов был довольствоваться малым. Что ж, это его дело, а ее гордость требовала, чтобы номер был доведен до вершин совершенства, даже если выступать с ним придется в третьеразрядном шоу.

Следующую неделю она каждую свободную минуту тратила на репетиции с собаками. Джим проигнорировал все попытки привлечь его к делу — Джима явно устраивал тот уровень, которого они уже достигли.

Подошел день их первого выступления на арене. Публика, как всегда днем, галдела и не обращала особого внимания на арену, так что кордебалету из дюжины полуодетых танцовщиц, выбивавших чечетку, пришлось работать в атмосфере непрерывного шума. Последующий выход клоунов пару раз заставил публику захохотать, и Викки вдруг почувствовала, что страшно напряжена.

Но вот коротко прозвенели фанфары, возвещая их выход. Мистер Монтрелл, одетый в ковбойский костюм с огромной, не по размеру шляпой, объявил номер — как показалось Викки, довольно-таки скучно и заурядно:

— Леди и джентльмены! Милые дети! Я приглашаю на арену Джимбо и его четвероногих друзей!

И они выбежали из-за кулисы. Изнурительные часы дрессировок в конце концов оправдали себя: псы — от громадной колли Бастера до крохи Виски — прыгали, кувыркались, ходили на задних лапах с таким видом, будто были рождены для этого дела, и более того — они просто купались во всеобщем внимании. Викки пыталась держаться с ними на одной высоте, но слепящий свет прожекторов и внимание толпы смущали ее с непривычки. Но даже при некоторой скованности она была на голову выше Джима — тот вообще не смотрелся в роли дрессировщика.

Викки, во всяком случае, показалось, что он слишком подчеркивает свое мужское начало, что его бравада несколько смешна на фоне естественности собак, а вместо костюма, вызывающего ассоциации с охотой на крупных хищников, куда уместнее смотрелся бы строгий черный фрак.

Но все мысли куда-то улетучились, едва подошла ее очередь вести номер. Толпа притихла, с веселым любопытством наблюдая за выкрутасами, которые выделывал Виски, — крошка-терьер изображал из себя маленького шкоду, досаждающего большим псам, но как только те бросались за ним в погоню, он запрыгивал на руки Викки и нахально облаивал своих глупых собратьев, Трюк прошел как по маслу, а потому, казалось, слишком быстро. Зрители, вероятно, почувствовали то же самое и аплодировали столь неистово, что мистеру Монтреллу пришлось вызвать артистов на бис.

Викки в душе была уверена, что собаки хорошо выступят, а вот что застигло ее врасплох, так это волна удовольствия, захлестнувшая ее в ответ на громовые аплодисменты. При выходе на бис собаки, как их и учили, выстроились полукругом и поклонились, после чего две самые маленькие должны были запрыгнуть на руки к дрессировщикам. Тут и произошла первая и единственная осечка — оба пса заскочили на руки к Викки, а Джим так и остался стоять один с раскрытыми объятиями.

Как только они оказались за кулисами, мистер Монтрелл поздравил их с успехом и пообещал подумать о том, чтобы выделить им в программе место повыигрышнее. Джим весь вечер был неразговорчив, но когда сгоняли собак и вели их обратно к фургону, лицо у него было довольным и умиротворенным.

Вечером в баре неподалеку от ярмарочного городка они отпраздновали успешное начало выступлений. За столом с ними сидели Такк и некто Кларенс, судя по разговору, знавший Джима еще с пеленок. Викки иногда путалась в цирковом жаргоне, но в целом слушала их ностальгическую беседу с интересом. Как она смогла понять, в детстве с Джимом родители обращались из рук вон плохо. Сам Джим посмеивался над шутливым воспоминанием Кларенса о вечно печальном мальчугане, всегда просившем то чего-нибудь поесть, то спрятать его от гнева разбушевавшегося папаши, — но в смехе этом сквозила боль.

— Полагаю, вы с нетерпением ждете, когда сможете выйти на заслуженный отдых, мистер Таккер? — заговорила она, пытаясь сменить тему разговора. — Вы когда уезжаете во Флориду?

Такк, успевший уже опрокинуть несколько кружек пива, посмотрел на нее слезящимися глазами:

— Завтра и уезжаю. И почему-то не испытываю от этого удовольствия. Если пенсия позволит, я, пожалуй, снова заведу себе собак, — мрачно изрек он.

— Да ну, старик, уж нам-то можешь не забивать баки! — отмахнулся от него Кларенс. — Так уж прямо и скажи, что счастлив сбросить со своей шеи это ярмо!

— А ты у нас все за других знаешь! — огрызнулся Такк, и они начали громко, но добродушно переругиваться.

Воспользовавшись шумом, Джим дотронулся до локтя Викки.

— Пора сматываться отсюда.

Сквозь мягкую июньскую ночь они возвращались в ярмарочный городок. Посвежело, но Викки чувствовала себя тепло и уютно в своем пушистом свитере. У оживленного шоссе Джим взял ее под руку и не отпустил, пока они не перешли на другую сторону. Несмотря на высокий рост, Викки казалась себе рядом с Джимом совсем крошечной и впервые за все время почувствовала, что способна держаться с ним непринужденно.

У дверей фургона Джим, к ее изумлению, помог ей подняться по трем ступенькам лестницы. Внутри он дернул шнур-выключатель и, вопреки ее ожиданию, не стал немедленно варить кофе.

— Что случилось? — спросила Викки.

Джим заморгал, словно ее слова выбили его из колеи.

— Нужно поговорить кое о чем насчет твоей зарплаты, — вымолвил он наконец. — Как тебе покажется, если вместо еженедельной выплаты наличными я предложу тебе двадцать пять процентов от прибыли на момент окончательного расчета? Сейчас нам не на что особо рассчитывать. Правда, Монтрелл должен скоро заплатить, но торчать в его балагане и дальше было бы глупо. У меня есть агент, и он сейчас ищет новые варианты. Как только мы выйдем на что-то поприличнее, мы сразу же снимаемся с места. Что скажешь насчет этого?

Викки помедлила с ответом. Многое оставалось ей непонятным. Конечно, четверть от прибыли звучит по-царски, но что останется от этой самой прибыли после всех расходов? И почему он не может сказать точно, сколько собирается платить ему мистер Монтрелл? Что это — сознательная недомолвка или просто рассеянность? А с другой стороны, Джим ее впустил к себе, дал жилье, работу и чем-то она ему все же обязана?

— Спасибо, — сказала она в конце концов, но голос ее звучал чуть принужденно.

Джим, прищурив глаза, вгляделся в нее.

— Ох уж эти мне манеры истинной леди! «Большое спасибо», «очень признательна»! Только кажется мне почему-то, что под этой упаковкой ты такая же, как и все остальные бабы.

— Не понимаю, о чем ты…

— А вот о чем!

В следующий момент он обхватил ее, и Викки, ошеломленная и сбитая с толку, упустила мгновение, когда еще можно было вырваться. Джим поцеловал ее, и в следующие секунды любопытство, а не его руки, удерживало ее на месте. Поцелуй длился, и Викки пронзило вдруг странное волнение, а нижняя часть живота заныла, судорожно сжавшись. Неужели это и есть желание? Ни капельки не приятное и тем не менее абсолютно не страшное, чтобы вырываться и бежать. Так это и есть то, из-за чего столько женщин сдаются мужчинам, даже если не любят их?

Ее сознание, несмотря на ошеломленность, работало спокойно и четко, пока Джим не запустил руку под свитер, чтобы приласкать ее груди. Прикосновение это не было мягким или ласковым — шершавые мозолистые ладони, казалось, готовы были стереть ее нежную кожу в порошок, но возбуждение от этого страшным образом лишь возросло. Ей захотелось, чтобы это продолжалось и дальше, чтобы он ласкал ее и в других местах, чтобы он загасил пожар, вспыхнувший у нее между бедер. Викки неловко прижалась к Джиму, и ощущение близости твердого разгоряченного мужского тела отозвалось в ней такой всепоглощающей волной удовольствия, что последняя мысль о сопротивлении исчезла сама собой.

Не протестуя и не возмущаясь, она дала раздеть себя, а затем молча следила, как он сдирает с себя одежду. При виде его возбуждения, такого необузданного и такого по-мужски звериного, по спине пробежал холодок — или просто мурашки? — но он уже нес ее к кровати. Она позволила уложить себя головой на подушку, а когда он лег сверху и поцеловал ее, ответила, открыв губы его пробивающемуся вперед языку: тот, как копье, делал выпады, постигая мягкость ее рта, обещая нечто, что должно было произойти очень скоро, и в новом приступе возбуждения Викки почувствовала, как ее окатывает жаром, а кожа покрывается потом.

Лихорадочно дрожа, Джим протолкнул руку между ее бедер, развел их и опустился ниже. Затем он резко сдвинулся вперед, и она почувствоваластрашное давление, тут же сменившееся пронзительной болью, — и все исчезло как наваждение.

Возбуждение и страсть в мгновение ока пропали, оставив ей лишь ощущение холодного разочарования. Викки попыталась вывернуться, но было поздно. Он уже был внутри, неистово вколачивая в нее свое тело. Боль еще давала себя знать, но куда мучительнее было ощущение, что она, распятая и униженная, вынуждена, как жертва ритуального надругательства, лежать сейчас под ним ради его прихоти. В резких отсветах уличных фонарей его побагровевшее лицо и остекленелые, лихорадочно сверкающие глаза казались отвратительными, и единственное, чего ей сейчас хотелось, — чтобы все как можно скорее кончилось.

Когда он обессиленно рухнул на нее, она, извиваясь, попыталась выбраться из-под чужого потного тела, но Джим даже не шевельнулся, и Викки пришлось оставить всякие попытки освободиться. В конце концов, дело сделано, вот только спит он или нет?

Она всмотрелась в его сомкнутые глаза, расслабленные губы — и на мгновение ощутила всепожирающую ненависть. Но вот он вздохнул и, пробормотав ее имя, зарылся лицом в ее волосы. Викки вспомнила шрам на его спине, вспомнила другой — на ноге, — и злость ушла так же быстро, как подступила. Она его не любила и совершенно определенно не желала его, но он был, пусть по-своему, добр к ней. А раз так, ей следовало быть великодушной. И потом, она уже лишилась невинности, так стоило ли поднимать шум вокруг всего этого?

— Ты в порядке? — спросил Джим, и намека на участие в его голосе хватило, чтобы от обиды не осталось и следа.

— Все отлично, — сказала она.

— Так ты это в первый раз, да?

— Да.

— Так я и думал. — Он соскользнул чуть в сторону, задергивая занавеску от уличного света. — Нам сейчас лучше поспать. Завтра тяжелый день.

Викки ждала, что он поцелует ее, но он просто развалился на кровати и через несколько секунд уже спал.

Викки продолжала лежать, вжавшись между ним и стеной, и вслушивалась в его дыхание. Может быть, он считал, что ей следует вернуться на надувной матрас? Или все-таки она теперь имеет полное право разделить с ним постель? Викки еще раз обдумала все, что с ней произошло, не зная, смеяться или плакать. По большому счету, она чувствовала сильное раздражение — да, это слово было наиболее точным. А еще болезненное ощущение, естественное для первого случая… Но самое главное — разочарование. Ждать чего-то особенного и получить такой мизер — разве это не повод для разочарования? Неужели все это и есть секс?

Выходит, лгали старые викторианские романы, которые она откопала в тайнике библиотеки деда за рядом томов по праву? И все эти описания сексуальных схваток, где женщины сходят с ума от страсти, — выдумка? Впрочем, может быть, Джим плохой любовник или она сама фригидна? Одно безусловно — Джим долго выжидал, прежде чем уложить ее к себе в постель. А что, если и он тоже разочарован? Кто его знает, ведь он привык к женщинам вроде Энни и похотливым девчонкам, вьющимся вокруг его аттракциона… Может быть, он вообще не захочет больше иметь с ней дела?

А чего, в сущности, она от него ожидала? Что он поблагодарит за возможность лишить ее невинности? Но он, скорее всего, предпочитает таких женщин, как Энни, искушенных в искусстве дать мужчине наслаждение. А кто же тогда она — всего лишь очередная его подружка, последняя по счету летняя жена?

Одно ясно — любовью здесь и не пахнет. Викки не смогла бы с уверенностью сказать даже, нравится ли он ей. Если она для него не более чем одно из удобств жизни, часть повседневного быта — что ж, Викки ответит на это тем же, и когда у нее будет достаточно денег, чтобы уйти и начать жить самостоятельно, она повернется к нему спиной и уйдет, не испытав ни малейшего угрызения совести.

Но если все так просто, так понятно — почему, почему она с трудом сдерживается, чтобы не заплакать навзрыд?

7

Джим, сидя на табурете возле своего аттракциона, смотрел на Викки, шагавшую к нему по аллее. Даже сейчас, после всех этих недель жизни бок о бок с цирковым народом, она не растеряла изысканного очарования и по-прежнему двигалась на своих длинных, стройных ногах будто плыла.

И эта ее красота! Всякий раз, увидев ее, он словно получал удар в солнечное сплетение — такой красивой она была. Не умом она брала, не миловидностью и не всякими там украшениями Она была воплощением Красоты в первоначальном и единственно правильном смысле этого слова: со своими золотисто-каштановыми волосами, такими густыми и такими шелковистыми на ощупь, со своими спокойными синими глазами и пухлыми губами, с этой гармонией членов и ладностью всего тела…

Удивительно, но никогда прежде он и не стремился к этому классическому типу красоты. И вот она — единственная из всех женщин, мелькавших в его жизни; именно она, только она. Зачем, почему?

Подошел мужчина с двумя детьми — но только затем, чтобы спросить дорогу. Объяснив, как выйти к ларьку, торгующему ирисками, Джим снова уселся на табурет и вернулся к своим мыслям.

Женщины… Женщины появились в его жизни еще тогда, когда он был сопливым подростком тринадцати лет, с трудом соображавшим, как распорядиться прибором, доставшимся ему от природы. Вначале была замужняя циркачка с масляными глазами, затянувшая его в постель обещаниями купить ему маленький радиоприемник. Она и в самом деле расплатилась с ним, а дальше обещала купить наручные часы, но к этому моменту он уже дозрел до той простой истины, что путаться с женой ревнивого укротителя львов чревато серьезными последствиями.

Потом были другие, сперва старше его — танцовщица из кордебалета; похотливая, как кошка, жена дрессировщика морских котиков; татуированная леди из «Ноева ковчега». И они все как одна, не задумываясь, сами предлагали свои услуги. Это был обычный секс без каких-либо уз, без предъявления взаимных претензий и перетягивания каната в свою сторону.

По мере того как он взрослел, женщины становились все более юными — девчонки, слонявшиеся по ярмарке в поисках приключений, дочери циркачей. В армии, в учебке, он закрутил роман с женой лейтенанта — и тем самым лишил себя всяких шансов на дальнейшую военную карьеру.

Вернувшись на гражданку, он имел затяжную серию встреч на одну-две ночи с женщинами, ни имени, ни лица которых он сутки спустя уже не помнил. Он ложился с ними в постель, утром просыпался и уходил не оглянувшись. Однажды он даже обзавелся летней женой, но эта история быстро закончилась. Его утомила ее непрерывная болтовня, и когда она ушла, он был только рад этому.

Он уже решил было, что непрерывная смена женщин — то, что ему нужно, как вдруг в его жизни появилась Викки. И страх не дал ему затащить ее в постель в первую же ночь. Страх не физический — это было, скорее, тягостное предчувствие того, что, вступив с ней в связь, онне сможет так просто, как прежде, уйти.

По этой причине она и спала долгие ночи на надувном матрасе в нескольких футах от него. Зная примерный набор своих потребностей и прихотей, он уверил себя, что вполне разрешит свои проблемы при помощи других женщин. Но это не сработало. Влечение к новенькой оказалось сильнее, чем он рассчитывал. По сути, он с самого начала сидел у нее на крючке.

А теперь, после того как она проснулась-таки в его постели, все оказалось в сто раз хуже. Нет, конечно, он имел ее всякий раз, когда хотел, и даже старался, чтобы ей тоже было хорошо, что само по себе для него было новостью. До сих пор ему было глубоко наплевать, как там себя чувствуют женщины. Но до сих пор он и не знал этой головной боли — влечения к женщине, которая к нему равнодушна, которая молча подчиняется ему и ничего при этом не испытывает.

Он мог сколько угодно себя обманывать, но различить, зажег он женщину или нет, тоже всегда мог. Вроде бы все было как нельзя лучше и Викки ни разу не отказала ему, но она действительно не чувствоваланичего, то есть совершенно ничего. Иногда, когда он только-только начинал целовать Викки, тело ее откликалось, на него смотрели глаза с поволокой, но потом, ближе к середине действа, она замыкалась в себе и ускользала. Не то чтобы это его останавливало — нет, он всегда срывал свое удовольствие, — но ее холодность сводила его с ума, заставляла требовать от нее вещей, которых он потом стыдился. Господи, сколько у него было в прошлом женщин, которых он приводил в экстаз, заставлял извиваться как угрей на крючке, визжать, метаться, царапаться — и вот его угораздило влюбиться в ледышку, неспособную на малейшее проявление чувств!

Ночь за ночью, держа в руках покорное тело Викки и ощущая, что мысли ее где-то далеко, он изо всех сил пытался распалить ее, и при виде тщетности своих усилий гнев и злоба становились в нем все сильнее, и это пугало его — пугал демон, вселившийся в него, пугала собственная черная ревность. Ко всем.

Днем, стоило какому-нибудь парню взглянуть на Викки или же она сама вступала в разговор с кем-нибудь из посетителей, внутри Джима все будто обрывалось, и он стискивал зубы, боясь сорваться и разбить в лепешку их вонючие хари. И если бы только посетители! Еще было полно работников из других аттракционов. Джим не раз видел, какими жадными глазами они смотрели вслед Викки. Нет, она их к этому не подзуживала — этого только не хватало! Она просто ничего не замечала. Или не обращала внимания, потому что как можно такого не замечать? А вдруг однажды возьмет и обратит? И ей понравится совсем другой парень?

Странным образом эта ее холодность заставила Джима вспомнить мать. Сколько Джим себя помнил, отцовская неприязнь, граничившая с откровенной жестокостью, никогда всерьез не прошибала его, а вот полное равнодушие матери прямо-таки сводило с ума.

На какое-то время память перенесла Джима в его паршивый фургон, где он делил тощий матрас с парочкой сопящих обезьянок, а в спертом воздухе витал аромат скисшего молока, перезрелых бананов и звериных экскрементов, в животе же не смолкало бурчание, ибо нечем было утолить вечный голод, кроме как этими проклятыми гнилыми бананами.

— Извини, опоздала, — пугая его, прозвучал голос Викки. На ней были сейчас хлопчатобумажная кофточка в цветочек и длинная юбка. Рассыпавшиеся по плечам волосы насквозь пылали на солнце, и Джиму нестерпимо захотелось зарыться в них лицом, вдохнуть их тонкий аромат. Несмотря на нехватку воды, Викки держала себя безупречно чистой и одним только благоуханием уже выводила себя за рамки этого вшивого ярмарочного мира. Иногда именно эта опрятность сводила Джима с ума, напоминая, что девушка, которую он сделал женщиной, слишком хороша для этой его жизни и для него самого, а значит, осознав это, при случае уйдет отсюда. И тогда куда же деватьсяему? Оставаться одному, каким он, в сущности, был всю жизнь, несмотря на обилие необузданно горячих бабенок?..

Нет, он собирался удержать ее как можно дольше и именно поэтому разыгрывал из себя бедняка, не выдавая ей на руки даже десятицентовой монеты, именно поэтому притворялся, что его воротит от походной кухни — и они не ходили обедать в столовую, где было полно шустрых циркачей; именно поэтому заставлял ее сидеть под его надзором в будке, где располагался аттракцион. Черт возьми, он забросил даже свою вечернюю игру в покер с другими циркачами.

— Ничего страшного, — сказал он. — Чего ждешь? Расставляй призы.

Викки вытащила из-под полки сумку с призами. Она никогда не брюзжала по поводу этой своей работы, хотя давно уже могла бы спросить, почему бы ему самому не оторвать задницу от табуретки и не расставить новые призы взамен выбывших. А Джим вернулся к своим мыслям. И потом, почему его так раздражает ее безропотность? Что причиной этому? Чувство вины? Черта с два, с чего бы ему чувствовать себя виноватым? Он подобрал ее, когда она не имела гроша в кармане и не знала, где остановиться. А он дал ей работу, хорошо с ней обращается, разве не так? Хоть раз он поднял на нее руку? Да его собственная мать умерла бы от счастья, если бы имела возможность жить с мужчиной, который не бил бы ее смертным боем!

Подошел посетитель, и Джим начал краснобайствовать, подзуживая клиента испытать себя на меткость. Слова лились сами собой, отточенные долгой практикой, — такой же рабочий инструмент, как улыбка с намеком, адресованная молоденьким женщинам, или многозначительная серьезность при разговоре с пожилыми людьми. С парнями своего возраста он прибегал к снисходительно-вызывающему тону: дескать, ну-ка, покажи, на что ты способен. С нынешним посетителем он взял лениво-небрежный тон: брось, мол, где уж тебе в твои-то годы…

С кислым выражением на физиономии клиент заплатил за два мячика, попытал счастья, но не выбил ни одного приза, попросил еще два снаряда, выиграл пупсика стоимостью в семь центов и, не взяв приза, ушел, даже не оглянувшись. Викки, расставив призы на нижнюю полку, запихнула пустую коробку под стойку и, прикрыв глаза ладонью, стала смотреть на солдат с окрестной военной базы, околачивающихся возле «чертова колеса». Она вообще не любила разговоры, и Джим, сам не охотник до женской трескотни, ценил это ее качество, но сегодня по ряду причин ее молчание его раздражало.

— Дуешься? — спросил он недобро.

— И вовсе нет. Ты что, по себе судишь?

— Ты со мной не умничай, — огрызнулся он.

— Тогда не задавай глупых вопросов, — парировала она и повернулась спиной.

В глазах у Джима потемнело; схватив Викки за плечи, он резко развернул ее лицом к себе. Но руки его тут же опустились, потому что у стойки показался новый клиент — молоденький парнишка, который пропыхтел:

— Три мячика, мистер.

Когда парень ушел, оставив на стойке три десятицентовика, ярости Джима как не бывало, и он в порыве самых добрых чувств предложил:

— Как насчет того, чтобы вечером прогуляться, выпить пару кружечек пива и умять несколько гамбургеров?

Викки с удивлением взглянула на него, но кивнула в знак того, что согласна.

— Спасибо. Это было бы очень мило, — сказала она вежливо.

Джим мотнул головой.

— Ты когда-нибудь бросишь это свое манерничанье, а?

В глазах Викки сверкнула искра юмора.

— Если бы ты был знаком с моим дедом, ты бы не стал об этом спрашивать.

— Что, суровый тип?

— Не то слово!

— Бил без конца?

— Нет, что ты! Он… он иначе действовал. Он пользовался словом, и это во сто крат хуже.

Джим изумленно вытаращил на нее глаза.

— С чего ты так решила? Мой старик крыл меня и мамашу на чем свет стоит, и от этого нам было ни жарко ни холодно. А вот когда он меня оттягивая ремнем или подтяжками — вот тут жизнь становилась мне не мила.

Что-то похожее на сочувствие промелькнуло в глазах Викки.

— Извини. Наверное, это и в самом деле ужасно.

— Да уж, не подарок, — передернул плечами Джим. — Старик обожал выпить, а пьяный он был хуже зверя. Теперь понятно, о чем речь?

— Думаю, что да.

— Именно поэтому я и стараюсь ничего, кроме пива, не пить. Мне вовсе не улыбается в сорок пять сыграть в ящик, как мой старик.

— Он умер от пьянства?

— Можно и так сказать. В пьяном виде сошел с тротуара и угодил под грузовик. Так что, хочешь — назови это транспортным происшествием, а хочешь — спиши все на спиртное.

— Все это было до того, как ты пошел служить на флот?

— Нет. Я служил в Перл-Харборе, когда получил эту радостную весть. Что до мамаши, она к тому времени была уже покойницей. Обнаружила какую-то опухоль, а к врачу не пошла. Когда спохватилась — уже поздно… А как у тебя было с предками?

— У меня родители умерли, когда я была совсем маленькая. Я их даже не помню.

Джим посмотрел на нее с любопытством: какая-то здесь загадка… а впрочем, это не его ума дело. Разговор приобретал слишком доверительный характер, и когда к стойке подбежала молодая парочка, Джим был даже рад.

Прошла неделя, и демон злобы снова навестил его. Джим называл его демоном потому, что бешенство, овладевавшее им, приходило невесть откуда и, казалось, не имело отношения непосредственно к нему, Джиму Райли.

Произошло это как-то раз после выступления. Как всегда, львиная доля аплодисментов досталась Викки, и хотя он говорил себе, что с учетом ее внешности это неудивительно, ему вдруг стало до слез обидно. В конце концов, «дрессированные собаки Джимбо» — этоего номер! Этоон вкалывал в поте лица, экономил на последнем, чтобы выкупить у Такка собак со всем прочим инвентарем, он разучивал с четвероногими тварями трюки, запоминал команды, вникал в детали! А Викки — это так, придаток к собакам, и когда он видел, как она похищает его успех, он терял всякое равновесие. До поры до времени от отгонял от себя недобрые мысли — и, может быть, это и было ошибкой.

Когда с собаками на поводках они уже уходили с арены, один из клоунов вдруг подскочил к Викки, вручил ей букетик искусственных цветов и, приложив руку к сердцу, упал на опилки, словно бы в обмороке. Джим, потеряв над собой всякий контроль, налетел на малого и хотел его нокаутировать, но тот ловко увернулся и, сделав неприличный жест, растворился среди остальных клоунов. На трибунах раздался смех, и Джим, гордо поклонившись, прошествовал за кулисы.

Но даже после этого все могло бы быть в полном порядке, если бы она держала язык за зубами. Но вечером, отведя собак в загон, Викки вернулась в фургон и сдержанно-сухим тоном, всегда выводившим его из себя, заметила:

— Это был запланированный трюк, Джим. Он дарит цветы всем женщинам, уходящим с арены.

— Заткнись! — отрезал Джим и сделал еще один глоток из бутылки с пивом. Пиво было теплое, поскольку льда у них не было, и оставляло во рту металлический привкус. — Заткнись и прикуси язык. Ты мне до жути напоминаешь мою старуху — та тоже болтала без передышки — к месту и не к месту.

Она повернулась и впилась в Джима горящими глазами:

— А вот и не заткнусь! Если ты не прекратишь орать на меня, я от тебя уйду, и тогда…

И тогда он ее ударил.

Обычно Викки просыпалась легко и с хорошим настроением, но сегодня просыпаться не хотелось, и она изо всех сил удерживала себя в состоянии дремы. Когда в глаза начал бить солнечный свет, она перевернулась на другой бок и чуть не вскрикнула от острой боли. В одно мгновение вспомнилось все, и Викки содрогнулась — не от боли, а от ожившей картины вчерашнего дня: перекосившееся от бешенства лицо Джима, его пылающие глаза. Он ударил ее по лицу с размаха, она даже не смогла увернуться. Оглушенная, она первые несколько секунд была не в состоянии шевельнуться. Потом, медленно подняв руку, чтобы закрыть лицо от ударов, она увидела в его взгляде что-то похожее на страх. Яростно мотнув головой, словно вытряхивая из нее муть, Джим попытался обнять ее, но когда она отпрянула, в его глазах появились стыд и боль.

— Господи, Викки! Я чертовски виноват перед тобой! Я сам не понимаю, как это сделал!

Викки не проронила в ответ ни слова. Итак, Джим поднял на нееруку. Что же ей теперь делать? Первым стремлением было убежать. Но куда ей деваться без денег — ведь у нее нет за душой даже цента. Он все предусмотрел — наверняка все это делалось сознательно, чтобы держать ее в своих руках. И как только она раньше этого не поняла?

— Я поступил как последний болван, — севшим голосом пробормотал Джим. — Я чертовски раскаиваюсь, что так сделал.

Не могло быть ни малейшего сомнения в искренности его сожалений. Глаза Джима налились кровью от злобы к себе, правая щека его подергивалась и, казалось, еще секунда — и он зарыдает.

— Ты ведь меня не покинешь, а, Викки? — спросил он.

Покинешь? Уйти туда — не знаю куда, искать то — не знаю что?

— Нет. Но если ты меня еще хоть раз ударишь — уйду, — сказала она, отчетливо выговаривая каждое слово.

Она позволила себя обнять, а чуть позже — заняться с ней любовью: каждый раз она надеялась, что сегодня-то, наконец, все будет по-другому… но когда он зарычал в экстазе сладострастия, она по-прежнему оставалась ледяной. Он, должно быть, почувствовал это, потому что потом, вместо того чтобы по привычке перевернуться на другой бок и заснуть, долго не отпускал ее.

Впервые за все это время он ей приоткрылся: рассказал про отца, бившего его смертным боем, про мать, ни разу за него не заступившуюся, описал их фургон, провонявший тухлыми фруктами и экскрементами животных.

Голос его дрогнул, когда он сказал, что родителей гораздо больше волновала любая из обезьянок, чем собственный сын. Викки стало его ужасно жалко, и в порыве сочувствия она даже обняла Джима и пообещала никогда не покидать его, хотя и понимала, что говорит неправду.

Еще через несколько дней, когда Викки дремала на своем матрасе, Джим, сияющий как начищенный доллар, влетел в фургон и сообщил, что нанятый им агент договорился о выступлении до конца сезона в одном из больших цирков.

— Брадфорд-цирк — это, конечно, не Ринглингс, но тоже известная и солидная контора, — сказал он. — Им нужен номер с дрессированными животными взамен выбывшего, а это значит, у нас есть шанс закрепиться там надолго.

8

Мара сидела в центре палатки, слегка облокотившись на стол, покрытый бархатной скатертью, и, казалось, вся была поглощена созерцанием разложенных на нем карт. Обычно ее внимание было сосредоточено на клиенте — на выражении его лица, непроизвольных движениях, выдающих внимательному взгляду потаенные мысли и сокровенные переживания. Но иногда, как, например, сейчас, карты начинали говорить сами по себе, и тогда она вчитывалась в их мозаику, вполуха слушая посетителя и попутно обдумывая, что именно из открывшегося можно высказать вслух.

Сейчас карты возвещали об ухудшении здоровья, о душевной трагедии и о предательстве. Посетительница, женщина более чем средних лет, сидела неестественно прямо и с напряжением всматривалась в карты, словно бы чувствуя неладное. А впрочем, она, возможно, пришла сюда уже с грузом нерешенных проблем. Бывали и такие клиенты, которые сами умели гадать на картах, особенно если это карты «Дьявол» или «Башня». Тогда приходилось осторожно замечать, что, во-первых, эти карты — особенные, а во-вторых, очень многое зависит от способности правильно толковать значения карт.

— Я вижу знак предостережения, — в конце концов сказала Мара. — Именно предостережения, поскольку будущее не сбывается с фатальной неизбежностью.

— И чего же мне нужно опасаться? — испуганно спросила женщина. На ней было хлопчатобумажное платье, застиранное до невыразительно-серого цвета. Ни косметики на лице, ни украшений, ни наручных часов, а соломенной сумочке лет, наверное, больше, чем самой хозяйке. И несмотря на все это, она решилась раскошелиться, чтобы узнать от «мадам Розы» о своем будущем.

— Кто-то очень близкий вам… и ему ни в коем случае нельзя доверять, — после некоторого раздумья сообщила Мара. Этой можно было сказать правду — по крайней мере, часть ее. — Тот, о ком идет речь, молод и находится с вами в родственных отношениях.

Женщина судорожно сжала соломенную сумочку.

— Наверное, это Чарли, мой сын.

Мара ничем не показала своего удовлетворения. Конечно, сын — и карты то же самое говорят.

— Вы его обожаете, он вас тоже любит. Но он склонен к опрометчивым поступкам. Поэтому не подписывайте никаких бумаг и не передавайте ему ничего из имущества. Его доводы могут показаться очень убедительными, но ни в коем случае не поддавайтесь на них.

— Это ферма, — со вздохом сказала женщина, — все дело в ней.

Мара лишний раз подивилась простодушной болтливости клиентов, которые вместо того, чтобы молча сверять рассуждения предсказательницы с реальными фактами, сами облегчают ей работу. Что ж, она не возражает…

— Да, именно ферма, и она сейчас находится в опасности, — быстро сказала Мара. — Вам не следует ее продавать или оформлять закладную на нее. Ваш сын солгал вам. Он сказал, что ему нужны деньги для срочной операции, а на самом деле… Боюсь, что речь идет об азартных играх.

Женщина заморгала, непроизвольно закивала головой, и Мара продолжила:

— Да, это азартные игры. А потому нужно суметь самой защитить себя. Дарите ему свою заботу, поддерживайте морально, предложите свой кров. Ему все это потребуется — так говорят карты.

И театральным жестом она сгребла карты. Было еще кое-что, о чем она не сказала. Да и стоит ли предупреждать о грядущих проблемах со здоровьем — не ускорит ли это наступление болезни?

Женщина поднялась из-за стола.

— Спасибо вам, мадам Роза, — сказала она. — В общем-то, о том, что вы сказали, я знала и раньше, но взглянуть правде в глаза никак не решалась.

Она начала рыться в кошельке.

— Сколько я вам должна?

— Об оплате — с сестрой Кланки, которую вы видели при входе. А впрочем, постойте!.. Я вспомнила: утром, когда я раскладывала карты, они мне сказали, что сегодня мне следует давать свои советы бесплатно. Я привыкла во всем слушаться карт, так что не надо денег.

— Но я не нуждаюсь в милостыне! Я в состоянии заплатить…

— Это не милостыня, — успокоила ее «Роза», сама удивляясь своему великодушию. — Карты подсказали мне, что деньги, которые вы сегодня сбережете, пойдут на благое дело.

Лицо женщины просияло.

— Я опущу их в ящик для милостыни в ближайшую субботу!

«Вот это будет действительно чудо, если ты так сделаешь», — подумала Мара.

Женщина ушла, и в палатку заглянула Кланки.

— Интересно, как это ты собираешься платить мистеру Сэму двенадцать процентов из «ни шиша»? — саркастически поинтересовалась она.

Кланки поджала губы. Ее лицо, если не считать нескольких морщинок — следов времени, излучало все ту же неукротимую энергию и решительность, поразительные для женщины ее лет.

— А почему ты говоришь о депрессии в прошедшем времени? Неужели ты веришь, что с окончанием войны прекратится и эта напасть? Если, конечно, война вообще кончится…

— Ты не веришь, что президент Трумэн способен справиться хотя бы с одной из этих проблем?

— Я уважаю нашего президента, но разрешение вопросов мирового порядка исключительно в компетенции Господа Бога, — парировала Кланки. Она поправила стульчик, на котором только что сидела посетительница, затем притушила лучину сандалового дерева, дымок от которой призван был облагородить воздух в палатке. — Народу почти не видно. Самое время сделать перерыв на ленч.

— Нет, подождем. Должен прийти кто-то очень, важный, не зря же у меня кости ноют! — Мара рассмеялась при виде гримасы, которую скорчила Кланки. — Мы столько времени работаем вместе — и ты все еще не веришь в мудрость моих старых костей?

— Допускаю, что сама ты в нее веришь, но все равно половину из того, что вещаешь, ты считываешь с потолка.

— Иногда приходится… Карты, как и люди, временами тоже устают. Тогда я заставляю клиента разговориться, изучаю его лицо, его жестикуляцию, а затем уже выдаю надежный, солидный совет.

— А когда у тебя взгляд становится совсем чудным, как, например, в случае с этой женщиной, когда акцент у тебя становится совсем уж нестерпимым — это как прикажешь понимать?

— Все очень просто: я озвучиваю то, что говорят карты, и превращаюсь в их послушный рупор.

Кланки фыркнула.

— Нет уж, я правоверная христианка и не собираюсь верить во все эти цыганские штучки-дрючки. Зато готова признать, что ты в совершенстве владеешь чтением того, что написано у этих ротозеев на лицах. А что касается ценности твоих советов… Может быть, они стоят денег, которые за них платят, а может быть, и нет — и тогда ты не берешь с ротозеев ни цента, как сейчас. Верно? Ладно, сама присмотри за дверью, а я схожу за ленчем.

Выскочив из палатки, она понеслась к походной кухне. Мара лишь улыбнулась, прекрасно зная цену брюзжанию подруги. При всем своем сарказме и напускном скептицизме Кланки обожала свою длинную пеструю юбку, яркие кофты, золотые браслеты на руках и ногах и с нескрываемым удовольствием разыгрывала из себя загадочную и причастную к тайнам загробного мира цыганку. И все это вошло в ее жизнь благодаря цирку.

«Впрочем, как и в мою жизнь», — подумала Мара.

Придя внезапно в состояние крайнего возбуждения, она встала и прошлась по палатке, с которой свыклась как с родным домом. Она сама выбирала эту бархатную скатерть, эти стульчики и этот длинный библиотечный стол с выставленными на нем атрибутами ее профессии: хрустальным шаром, свечами из черного воска, Библией, колодой старых гадальных карт, доставшихся ей от матери и используемых ею только в самых важных и сложных случаях.

Палатка, снаружи красно-белая в тон куполу расположенного рядом цирка, изнутри была обтянута черным шелком с вышитыми на нем серебряными звездами. Единственным источником освещения была подвешенная к опорному столбу лампочка в матовом плафоне — она заливала палатку мягким ровным светом. Что касается наряда, то Мара была одета в пестрый восточный халат и маленькую чалму, сшитые по заказу в театральной костюмерной Тампы. Дело было не в одной экзотике — под чалму она убирала свои рыжие волосы. Других мер предосторожности она не принимала и даже косметикой не пользовалась — «благодаря» шрамам и пластической операции ее лицо изменилось настолько, что она уже не боялась быть однажды узнанной.

Впервые она почувствовала, что вынужденное уединение начинает ей надоедать, лет десять назад. А сначала — сначала она с головой ушла в обустройство жилища, которое, как ей хотелось верить, должно было стать ее постоянным домом. Она еще не знала, что и этот коттедж с верандой на зеленой улочке в калифорнийской Санта-Розе не станет для нее домом.

Это был веселый, сверкающий полировкой домик; в выборе и покупке мебели, ковров, обоев, картин и панелей самое деятельное участие приняла Кланки. Заботы обустройства настолько захватили Мару, что сомнения и угрызения совести в связи с судьбой дочери отошли на задний план — но не покинули ее совсем. Даже в эти счастливые дни бывали моменты, когда разлука с дочерью становилась почти невыносимой.

На помощь пришло другое увлечение: ее захватило стремление восполнить отсутствие образования. Почти за год она научилась беглому чтению, а когда освоила эту премудрость, с ненасытной жадностью ребенка набросилась на книги, глотая их одну за другой. Исступленная жажда открытия нового заставляла ее беспрерывно читать, ходить в музеи и картинные галереи, учиться всему подряд — от бухгалтерского дела до тонкостей кулинарии. Иногда на очередные курсы вместе с ней записывалась и Кланки, но раз от раза все с меньшим и меньшим энтузиазмом.

Нет, при ней подруга блистательно разыгрывала неподдельный интерес, и потребовалось время, прежде чем Мара поняла: Кланки всего лишь подыгрывает ей, составляет компанию, а в душе томится и тоскует по прошлому, которого так неожиданно лишилась.

С Лобо все обстояло иначе. Немой великан окунулся в новую жизнь с радостью бродячего пса, обретшего, наконец, кров. Особым успехом он пользовался у соседей, поскольку всегда был готов помочь вдове покрасить забор, починить подтекающий кран в доме одинокой матери — и при этом кротко сносил баловство виснувших на нем малышей, очарованных этим страшным гигантом с добрыми глазами и непонятными жестами вместо слов…

Он старел у них на глазах, потихоньку, незаметно для Мары, сдавая, пока буквально в один день из пышущего здоровьем и силой мужчины не превратился в дряхлую развалину. Кланки первая обратила внимание на то, что он просыпается все позже, ест все меньше и на глазах худеет. Когда позвали врача, тот сказал лишь, что «дело в сердце, перетруженном несоразмерным весом, и исход — вопрос времени»…

Лобо умер на шестой год их вынужденной ссылки, и единственным утешением для них было то, что кончину он встретил с улыбкой облегчения. Они похоронили его на солнечном кладбище, расположенном на одном из холмов возле Санта-Розы, а поскольку фамилии его они не знали, на надгробии было высечено «Другу Лобо», и лучшую памятную надпись для добродушного великана трудно было придумать.

Вскоре после смерти Лобо Мара однажды поняла, что Кланки не находит себе места. Да и сама она после нескольких лет жизни в уединении подошла к тому моменту, когда существование без цели и движения становится невыносимым. И ей стало ясно, что наступило время для новой решительной перемены.

Зимой 1935 года Мара отправилась на встречу с мистером Сэмом: поездом — до Тампы, а остаток пути — на взятом напрокат автомобиле. В свое время, решив имитировать смерть от несчастного случая, она все же поставила об этом в известность мистера Сэма, понимая, что содействие этого человека может оказаться крайне важным. Тот с готовностью поддержал ее идею — наверное, как она подозревала, в душе радуясь возможности расстаться с артисткой, не платя неустойку по контракту. «Интересно, — думала она, катя в машине в направлении Орландо, — узнает ли он меня даже после того, как я позвонила о своем приезде?»

Вдали показался рассыпанный по горизонту городишко — Орландо. Цирк, однако, размещался чуть дальше, на пустыре, чтобы не тревожить сельских жителей и не давать повода для жалоб на шум и грязь от животных. На сухом песчаном пустыре не росло ничего, кроме карликовых пальм и кустарника, но холмы вокруг заслоняли местечко от зимних ветров с залива, убийственно холодных и промозглых для тех, кто знаком с климатом Флориды не понаслышке.

Когда машина свернула с шоссе в сторону «зимних квартир», Мара пристально вгляделась в открывшуюся ее глазам картину, повсюду замечая признаки тяжелых времен. Конечно, когда вся страна корчится в муках «великой депрессии», трудно ожидать благосостояния у циркачей, но почему-то острейшее чувство вины пронзило ее. Что ни говори, благодаря деньгам Сен-Клера она не знала нужды…

Мистер Сэм, чуть поседевший за эти годы, вскочил, как только Мара вошла в Серебряный фургон, и лицо его просияло счастливой улыбкой. В Маре шевельнулось прежнее тщеславие. И вообще, она была рада, что за эти шесть лет они умудрились сохранить добрые отношения. Хотя шрамы на ее лице были разглажены во время пластической операции, а прекрасные зеленые глаза сверкали все тем же огнем, перемены были слишком значительными, чтобы мистер Сэм смог легко узнать ее. И все же он узнал, и Мара почему-то обрадовалась этому. Спрятав волосы под модной шляпой в виде чалмы, она считала, что стала совсем неузнаваемой. Конечно, старожилы цирка могли бы найти отдаленное сходство, но кому придет в голову, что погибшая Принцесса Мара ожила и вновь появилась в цирке?

— Как поживаете, мистер Сэм? — спросила Мара.

— По-всякому, — сказал он и выдвинул для нее стул. — Ты очаровательна как и прежде.

— Спасибо, и хотя на самом деле это не так, мне приятно слышать ваши слова. — Она окинула взглядом знакомое помещение: тот же облезлый дубовый письменный стол, миссионерские стулья, видавшие виды дубовые ящики для карточек. — Такое впечатление, что я заходила сюда только вчера. Ну а как идут дела?

— Плохо, если честно. Тяжелые времена для цирка, как, впрочем, и для всех. У людей нет лишних денег на развлечения. Они целый день толкутся на ярмарке, глазеют по сторонам, но ни в цирк, ни на аттракционы не идут. Изредка купят рожок с кремом или стрельнут в тире — и все. У нас сейчас одна забота, Мара: как не пойти ко дну. Я даже не знаю, долго ли мы протянем. Это чистая правда. Если бы прошлым летом мы не брали натурой: цыплятами, ветчиной, овощами, — то на одном рисе мы бы все уже загнулись. Я не могу платить артистам даже половину зарплаты. Часть труппы сейчас продолжает работать за пищу и жилье, остальные перебиваются пособиями по безработице и ждут начала сезона, чтобы присоединиться к нам.

— Если бы я предложила зимовку без платы за стоянку — это бы вам помогло?

Мистер Сэм впился в нее взглядом:

— Ты готова пойти на это, дочка?

— Считайте себя моими гостями — и на этот год, и на следующий, если дела не пойдут лучше. Что скажете?

— Я бы сказал… А что ты хочешь получить взамен?

— О, вы все такой же подозрительный, мистер Сэм!

— Просто я уже несколько раз садился в лужу, доверившись чужому великодушию. А кроме того, ты не хуже других умеешь считать доллары. Так чего ты добиваешься? Тебе нужна моя помощь?

Мара улыбнулась ему:

— Вы как всегда попали в точку, мистер Сэм. Я имею честь просить вас об услуге. Я знаю, что вы никогда не держали в труппе предсказательниц судьбы, но случилось так, что я в совершенстве освоила гадание на картах.

Мистер Сэм скептически оглядел собеседницу.

— Надеюсь, ты не станешь морочить голову испытанному другу, Мара? Боюсь, я уже стар для этого.

— Вам — никогда. Но я, к вашему сведению, цыганка. — Не обращая внимания на его презрительное фырканье, она продолжила: — Я научилась читать по картам еще ребенком, а сейчас нам с Кланки нужна «крыша» для работы. Заботы о палатке и прочем реквизите я беру на себя. Я уж не говорю о том, что вам не придется выделять мне место в пульмановском [5] вагоне, поскольку я намерена приобрести себе грузовик и фургон. Все, что я от вас прошу, — это приличное место рядом с главным шатром. За это вы получите солидный процент от нашей прибыли и бесплатную стоянку на зимнее время.

— Ты же знаешь, что мне не по душе прорицатели, а особенно рядом с моим цирком. Слишком уж отдает чертовщиной это занятие!

— Сатана не имеет ни малейшего отношения к моему будущему бизнесу. Все будет чисто, о мошенничестве не может быть и речи.

— Ты уверена, что справишься? — с сомнением спросил мистер Сэм. — Здесь нужен особый талант: не так-то просто предсказать будущее так, чтобы это понравилось клиенту.

— Справлюсь. — Мара сунула руку в сумку и достала новенькую колоду гадальных карт, купленную перед самым отъездом из Калифорнии. — И чтобы доказать это, я предскажу будущее вам — прямо сейчас и бесплатно. Сдвиньте колоду.

Мистер Сэм несколько раз сдвинул колоду. Мара три раза сняла карты, после чего выложила верхнюю — короля треф, затем другую — валета треф — наискосок к первой.

— Это отец и сын — вы и Майкл. Все, что у вас есть — ваш опыт, ваша мудрость, ваше мирское добро, — все должно перейти к нему.

— Сообщи что-нибудь поновее… — пробурчал мистер Сэм.

Совершенно не смущаясь от скептицизма мистера Сэма, Мара разложила карты, затем какое-то время молча изучала их. Когда, наконец, она постучала ногтем по десятке треф, мистер Сэм вдруг нервно передернулся, и Мара про себя улыбнулась: возможно, он и в самом деле не верит в гадание, да только зачем тогда сейчас пододвинулся к самому краю стола?..

— Эта карта говорит о перемене — может быть, неприятной, — и она связана с вашим сыном. Сама по себе перемена неизбежна, но насколько болезненной она окажется — зависит от вас. Грядут большие ссоры и раздоры — во многом из-за вашего нежелания выпускать из рук поводья. Но так или иначе, это предстоит. Майкл должен испытать себя — не будьте упрямым как осел, иначе рискуете потерять самое дорогое для вас в этой жизни.

— То же самое ты могла бы сказать о любом отце и любом сыне, — разочарованно проворчал мистер Сэм.

— И тем не менее это ваши карты, — заметила она.

— Что еще ты можешь сказать?

— Вы в конце концов сумели разрешить проблему, которая не давала вам покоя долгие годы. Она больше не будет вас мучить. И связана она… — Мара постучала ногтем по другой карте, — с этой женщиной, с дамой.

— Откуда ты это знаешь? — быстро спросил он.

— Я ничего не знаю. Знают карты.

— Что ж, они не ошиблись. Белль и я развелись прошлым летом. Нам надо было сделать это гораздо раньше, но она, как я понимаю, не хотела просто так отказываться от хорошей кормушки. Однако недавно она встретила отставного адвоката, достаточно богатого для того, чтобы окончательно отказаться от меня. Я для большей убедительности встал на дыбы, и она, побоявшись остаться вообще ни с чем, выбрала его — так что все обошлось малой кровью.

Он потер свой длинный подбородок, и глаза его задумчиво блеснули.

— Белль до сих пор удерживает Майкла в одном из фешенебельных местечек на Восточном побережье, все пытается сделать из него джентльмена. — Сэм лукаво улыбнулся. — Но он уже заразился цирковой лихорадкой. Скоро он кончает университет, и я надеюсь, что смогу взять его под свою опеку, чтобы было кому на старости лет передать дело. Сама понимаешь, я не вечен…

— Вы проживете еще долго, и все это время от вас другим житья не будет, — усмехнулась Мара.

Сэм остановил на ней недоуменный взгляд.

— Это тебе карты говорят? — спросил он с такой надеждой, что Мара поняла: этот уже на крючке.

— Нет, карты по этому поводу хранят молчание, но всем известно, что вы слишком вредный человек, чтобы доставить окружающим радость вашей преждевременной кончиной.

— Может быть, ты и права. Ладно. Полагаю, мы по-прежнему можем иметь дело друг с другом. Как насчет контракта? Мне кажется, всякое благодеяние лишь выигрывает от того, что оно юридически оформлено.

За четверть часа он набросал чуть измененный вариант обычного контракта. Взяв бумагу и перьевую ручку, Мара какое-то время изучала текст. По выражению лица мистера Сэма она поняла, что тот считает ее, как и раньше, неграмотной и в полном соответствии с этим составил текст.

— Меня не вполне устраивают изменения, внесенные вами в текст, — сообщила она. — Пятнадцать процентов — это честь по чести. Тридцать — это уже грабеж.

— Ба, неужели я написал тридцать? Я имел в виду двадцать пять.

— Пятнадцать, — сказала она твердо. — Не забывайте, что я сама оплачиваю палатку, проживание и транспорт.

— Двадцать, и я предоставляю в твое распоряжение грузчиков, когда нужно будет выполнить тяжелую работу.

— Да? А я считала такие услуги само собой разумеющимися…

Торгуясь с мистером Сэмом, Мара вдруг открыла для себя, что ей это очень нравится. Ей по душе была такая тяжба — часть повседневной жизни, от которой она давно была оторвана.

Немного погодя, когда контракт был подписан в двух экземплярах, мистер Сэм с воодушевлением воскликнул:

— Ну что ж, с возвращением, Мара!

— И вовсе не Мара, — поправила она. — Меня зовут Роза Смит. Запомните это хорошенько, мистер Сэм.

И он запомнил: с этого дня для всех в цирке, начиная с самого Сэма и кончая только-только взятым на работу униформистом, она была мадам Розой, и лишь Кланки, оставшись с ней наедине в закрытом изнутри фургоне, позволяла себе называть ее Марой.

А тогда, пакуя вещи для отъезда во Флориду, она объявила Кланки:

— Мы делаем единственно верный шаг, Кланки. Я просто счастлива, и хотела бы только верить, что все это… — Она осеклась.

— Что все это не из-за Викки? Я знаю, как ты по ней тоскуешь… Тебе никогда не приходило в голову приехать в Бостон и потребовать свидания с нею? Ей сейчас должно быть… лет девять, я думаю.

— В июне исполнится десять. Я уже не раз хотела повидаться с ней. Одному Богу известно, какие искушения мне пришлось преодолеть. Но она ведь считает меня мертвой! Если она узнает, что ее мать жива и в свое время бросила ее, она даже видеть меня не захочет…

Кланки хотела что-то сказать, но, подумав, сочла за лучшее продолжить сборы в дорогу.

9

Викки уже было известно, что «Большое южное шоу» среди передвижных цирков котируется как контора самого низкого пошиба, но она полагала, что все остальные цирки, даже если они, как уверял Джим, находятся под покровительством объединения воскресных школ, — одного поля ягоды. Поэтому первое же знакомство с Брадфорд-цирком оказалось для нее приятным сюрпризом.

— Никакой халтуры, никаких гимнастических выкрутас и прочей замшелой белиберды, никакого заведомого надувательства зрителей, — объяснял Джим, когда они подъезжали к цирку. — Солидные конторы сегодня не прибегают к мошенничеству. Не имеет смысла дурачить город, а то потом тебя к нему и на пушечный выстрел не подпустят.

С тех пор как они отметились у владельца цирка, сурового мужчины, которого все звали мистером Сэмом, в походке Джима прибавилось самодовольства. Заметив его приподнятое настроение, Викки удивилась: она никак не могла понять, почему приобщение к цирковой труппе так много значит для него. Что это: исполнение заветной мечты или просто возможность зарабатывать больше денег при двух, а не трех выступлениях в неделю?

Она вдруг почему-то вспомнила ту ночь, когда он ударил ее. Она тогда наступила себе на горло, чтобы помириться с ним. Не из страха, а потому, что он нуждался в ней, хоть и стыдился это показать, а Викки слишком ценила то, что она кому-то нужна…

Она проверила новые костюмы, которые им выдали в цирковой костюмерной. В соответствии с темой представления — «Народы мира» — они изображали на арене испанцев: она — в черной кружевной мантилье, он — в плаще тореадора. Плащ выглядел мятым, поэтому Викки разогрела на плите старый утюжок и через влажное полотенце начала его гладить.

Дебют в дневном представлении прошел без сучка и задоринки. Собаки не выкидывали никаких фортелей, а Джим в свете прожекторов выглядел даже импозантно. Разумеется, им выделили малую арену, в то время как на главной выступали акробаты.

— Ты меня слушаешь или спишь наяву? — спросил Джим. Он сидел на кровати и пил кофе.

— Извини. Я подумала, что номер и в самом деле неплохой, раз даже мистер Сэм нам кивнул, когда мы уходили с арены. Но может быть, нам следует попытаться сделать что-нибудь новое, Джим?

— И так все как нельзя лучше, — отмахнулся он.

— Но номер несколько старомоден, тебе не кажется?

Джим с грохотом поставил чашку — так, что даже стол закачался.

— Я не желаю, чтобы ты продолжала вмешиваться в мой номер! — И только сейчас, увидев его сжатые губы, Викки вспомнила, что подъем духа у него, как правило, мгновенно сменяется хандрой.

Ее молчание подействовало на Джима раздражающе.

— Ты что, оглохла? Я сказал, чтобы ты не совала нос не в свое дело! — прорычал он.

От его не терпящего возражений тона Викки возмутилась и забыла про осторожность:

— Я тебя слышу, но согласиться с тобой не могу. Конечно, номер твой, но ведь я…

Все произошло в одно мгновение: Джим взлетел с кровати, и его кулак обрушился на лицо Викки прежде, чем она успела что-нибудь понять или увернуться. На секунду она ослепла от боли, а когда пришла в себя, обнаружила, что лежит на полу, а он, разъяренный, стоит над ней, широко расставив ноги.

— Я сказал — не вякать!! — орал он. — Если еще хоть раз пикнешь, я из тебя душу вытрясу, поняла?!

Он вылетел из фургона, оглушительно хлопнув дверью. Запах паленой тряпки заставил Викки подняться и поставить утюг прямо. Ее переполняли смятение и страшное разочарование. Он обещал — и нарушил слово, стоило ей возразить. Пора было взглянуть правде в глаза: Джим не изменился… и никогда не изменится. Она вернулась к тому, от чего сбежала: к зависимости от самодура, только вот один выбросил ее на улицу, а другой… мог убить.

Через час Джим вернулся, и вид у него был очень виноватый.

— Это ты меня довела… Если бы у меня не было такого поганого настроения, я бы и пальцем к тебе не притронулся. Посуди сама, я пахал как лошадь, не пил не ел, чтобы выкупить этих чертовых собак у старика Таккера, а ты начинаешь при мне поливать номер грязью. Но мне, конечно, не следовало бить тебя. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Это все мой проклятый характер… Но клянусь тебе, это больше не повторится! Попробуй… попробуй начать все сначала, а Викки? Может, у нас еще получится?

В глазах его блеснули слезы, и Викки вдруг увидела перед собой несчастного мальчишку, которого каждый день лупил пьяный отец, лупил до тех пор, пока парень не подрос и не оказался в состоянии дать сдачи. А увидев это, она опять поддалась слабости и решила простить его снова — но в последний раз.

Потом Джим пошел копаться в моторе грузовика, а она, покончив с домашними делами, отправилась проверить собак. Возвращаться в тесноту фургона Викки не хотелось, и она решила прогуляться, благо до вечернего представления еще оставалось время.

Перед тем как выйти из фургона, она припудрила синяк на щеке, но правая половина лица вспухла, и этого не смогла бы скрыть никакая косметика. Дойдя до аттракционов, она собралась было повернуть назад, но любопытство взяло верх. Ей хотелось посмотреть, что предлагал этот хваленый цирк посетителям и что такого интересного можно было увидеть в палатках.

Красно-белые палатки под бездонным июльским небом смотрелись на удивление весело, а когда она заметила, как крохотный мальчуган заливается смехом при виде парящего над шатром оранжевого аэростата, настроение у нее и вовсе поднялось. «Будь у меня такие же радостные воспоминания о цирке или ярмарке, я бы, возможно, относилась к ним значительно лучше», — подумала она.

Викки подошла почти вплотную к большому шатру, как вдруг разглядела миниатюрную палатку, настолько похожую на своего исполинского собрата, что их можно было бы принять за слона и новорожденного слоненка. Такое сравнение позабавило ее, и она еще больше развеселилась, когда прочла объявление, что мадам Роза, единственная и неповторимая предсказательница судьбы, предлагает посетителям свои цыганские услуги. Увидев женщину в пестром вычурном одеянии, вышедшую навстречу из палатки, Викки чуть не прыснула.

— Прошу прощения, — спохватилась она, вежливо уступая ей дорогу.

Но женщина остановилась как вкопанная. Она была на несколько дюймов ниже Викки, маленькая и изящная, несмотря на намотанные на нее тряпки. Волосы женщины скрывала чалма из разноцветного шелка, в котором поблескивали серебряные и золотые нити, а на пальцах, руках и шее сверкали и звенели кольца и браслеты. Кожа незнакомки, цвета слоновой кости, казалась бледной даже в слепящем свете полудня, а у глаз и уголков губ собралось несколько морщинок. От лба через нос к подбородку шли еле заметные шрамы, но, как ни странно, они нисколько не портили ее лица. Скорее, прибавляли ему загадочности, ибо в целом это было лицо незаурядной красавицы.

До Викки, наконец, дошло, что они не отрываясь смотрят друг на друга, и хотя лицо женщины стало бесстрастным, Викки показалось, что та потрясена.

— Кто вы? — с нажимом спросила женщина, и Викки уловила в ее хрипловатом голосе акцент.

— Я ассистентка Джима Райли в номере с дрессированными собаками.

— Нет, не то. Как вас зовут?

— Викки… Виктория Сен-Клер.

На этот раз ошибки быть не могло: женщина пошатнулась, словно от удара, и Викки испуганно поймала ее за локоть.

— Вам плохо… э-э… мэм? — спросила она.

— Мадам Роза, девочка… У меня просто немного закружилась голова. Вы не поможете мне зайти обратно в палатку?

Опираясь на руку Викки, она прошла сквозь полог.

— Вон туда… к стулу, — сказала женщина, и Викки с облегчением увидела, что краска возвращается на белое как мел лицо. Из-за внутренней перегородки появилась другая женщина; при виде мадам Розы она слабо вскрикнула и поспешила помочь той сесть на стул. Только после этого она мельком взглянула на Викки и вдруг замерла с открытым ртом.

— Кто вы? — спросила она точь-в-точь как минутой раньше мадам Роза.

— Викки Сен-Клер, — нахмурившись, ответила Викки.

— Боже, точная копия…

— Ты не приготовишь нам чаю, Кланки? — оборвала ее мадам Роза. Переведя дух, она с улыбкой обратилась к Викки. — Вы были очень добры ко мне, и я просто требую, чтобы вы остались и выпили со мной чаю.

— Благодарю вас, — откликнулась Викки, удивляясь тому, с какой охотой принимает приглашение. Дед терпеть не мог цыганок, называя их отбросами общества, да и сама Викки, хотя и знала теперь, что ее мать была цыганкой, относилась к ним с предубеждением. Но мадам Роза так отличалась от всех людей, с кем Викки в этой жизни сталкивалась, что ее происхождение уже не имело значения.

Мадам Роза указала Викки на стул с бархатной красной обивкой, и Викки, присев, вежливо оглядела шатер изнутри. Черный шелк не пропускал в шатер дневного света. Стоящий на полу большой электрический вентилятор создавал в помещении приятный холодок. По брезентовому полу тут и там были разбросаны яркие коврики, освещенные сверху антикварной и, судя по всему, очень дорогой лампой. В общем, создавалось впечатление, что дела у этой прорицательницы идут весьма и весьма неплохо.

— Вы предсказываете будущее при помощи хрустального шара? — спросила она мадам Розу, поскольку пауза затянулась.

— Иногда. Но я предпочитаю карты.

И вновь Викки отметила хриплую нотку в ее голосе. Необычным показался ей и акцент — не то английский, не то по-южному тягучий, но в целом совершенно незнакомый.

— Вы действительно цыганка? — спросила Викки в порыве любопытства.

— Да. Хотя мы сами предпочитаем называть себярома.

Викки закивала, радуясь тому, что женщина не обиделась.

— Мне бы хотелось предсказать вам будущее, — сказала мадам Роза. — Просто так, не за деньги.

От ее пронзительного взгляда Викки почувствовала себя не в своей тарелке: ей вдруг вспомнилось, что щека у нее вспухла.

— Боюсь, я не верю в мистику, — ответила она.

— И не нужно верить. Будем считать все это игрой.

Мадам Роза поднялась, подошла к длинному столу и взяла в руки деревянную шкатулку. Оттуда она достала карты — судя по их виду, такие же старые, как и шкатулка.

— Эти гадальные карты принадлежали когда-то моей матери, — сказала она. — Как видите, тиснение на рубашке совсем стерлось. Обычно для клиентов я использую другую колоду.

Недоумевая, почему именно ей выпала такая особая честь, Викки смотрела, как мадам Роза, закрыв глаза и шевеля губами, тасовала колоду. Викки улавливала отдельные слова, но они были ей неизвестны. Специально изучавшая языки и свободно владевшая французским, немецким и испанским, Викки могла с уверенностью сказать, что слышит не европейскую речь. Неужели это по-цыгански?

— Когда будете сдвигать карты, — открыв глаза, заговорила гадалка, — сосредоточьтесь на самом заветном вашем желании. Не позволяйте дурным мыслям вмешиваться в ваши раздумья — и, может быть, мне удастся сказать, сбудутся ли ваши мечты.

Викки взяла в руки колоду и, медленно сдвинув карты, попыталась сузить круг своих желаний. А чего, собственно, хочет она от жизни? Денег — чтобы быть независимой, но не слишком много, чтобы они не стали бременем. Мира. Человека, который любил бы ее и заботился о ней. Детей. Она окружила бы их любовью, которой так не хватало ей самой…

Женщина взяла карты у нее из рук и начала раскладывать их на столе. Шевеля губами, она внимательно вглядывалась в каждую карту. Затем медленно подняла голову и взглянула на Викки. В ее глазах, сверкавших как два изумруда, читалось какое-то потаенное чувство. Может быть, печаль?

— Какая безрадостная жизнь… — так же медленно произнесла гадалка. — Как могло случиться, что за восемнадцать лет, прожитых на этом свете, вам перепало так мало радости и счастья?

Викки стало вдруг не по себе. Конечно, все это турусы на колесах, но все же почему слова женщины так пугают ее?

— Вообще-то у меня до сих пор была на редкость удачная жизнь, — сказала она и удивилась: зачем это вдруг она покривила душой?

Мадам Роза постучала ногтем по карте:

— А здесь говорится о другом. Карты никогда не врут. Прорицательница — та может солгать, но карты — никогда…

Викки заморгала, уловив упрек в голосе гадалки. Это что, часть ее игры? Но с другой стороны, зачем ей так уж беспокоиться о посетительнице, которая все равно ей не заплатит?

— Вы правы, — сказала она в порыве откровения. — Я выросла при бабушке и дедушке, но счастья в нашем доме не было. Дед… он был очень строгий. Он ни разу меня не приласкал, я не слышала от него ни одного доброго слова.

— А ваша бабушка?

— Сколько я ее помню, она была инвалидом и не поднималась с постели. Естественно, она не могла уделять мне много времени.

— Почему вы ушли из дома?

— Поссорилась с дедом. Пришлось пойти работать к циркачам — меня взял к себе владелец номера с дрессированными собаками.

Гадалка нагнулась поближе.

— И вы с ним счастливы?

Викки заколебалась, не понимая, зачем весь этот разговор.

— Мы друг друга устраиваем, — сказала она наконец.

— А ваши родители — они живы?

— Отца убили, когда я была еще младенцем. Мать умерла, когда мне исполнилось четыре года. Я их не помню.

— И ничего о них не знаете?

— Очень немногое. Знаю, что отец был лишен наследства, потому что женился вопреки воле деда. А мать… как я могу понять, она давала основания для такого решения деда. Во всяком случае, он запретил в стенах его дома даже упоминать о ком-нибудь из них.

Гадалка промолчала; выложила одну карту, другую, и постепенно на бархатной скатерти возник причудливый крест. Она долго на него смотрела, а потом заговорила снова:

— Впереди подстерегают неприятности — часть из них будет сотворена вашими же руками. Вам еще предстоит многое узнать о жизни, о людях, обо всем, включая саму себя. Но счастья можно достигнуть — были бы воля, трудолюбие и смелость. Карты говорят о вашей сильной воле: распоряжайтесь ею мудро и с оглядкой, иначе рискуете стать жертвой ложной гордыни.

Викки почувствовала легкую дрожь в руках. Она не верила ни единому слову, но женщина говорила так убежденно! Что касается ее предсказаний, то они приложимы почти к каждому… Вопрос в том, где взять необходимые для успеха трудолюбие, волю и… что там еще? Смелость?

— Благодарю вас, — сказала она, вспомнив о хороших манерах. — Все это было очень интересно.

Женщина пристально посмотрела на нее:

— Не верите? Что ж, этого следовало ожидать. И все же карты не врут: через какое-то время вы сами сможете убедиться в этом.

Викки не разделяла такой уверенности, но, не желая показаться невоспитанной, улыбнулась и кивнула.

Высокая худая женщина, которую мадам Роза называла Кланки, вернулась с чаем, и пока они пили чай, она буквально засыпала Викки советами о том, что в цирковую жизнь следует входить медленно, как в холодную воду, стиснув зубы, быть терпеливой — и тогда тебя почти наверняка примут. Поскольку Викки рассчитывала при первой же возможности завязать с нынешним образом жизни, она лишь вежливо слушала, обходясь без комментариев.

Когда чай был выпит, Кланки унесла чашки, и Викки снова осталась с глазу на глаз с прорицательницей. Они проговорили еще очень долго, и Викки с удивлением обнаружила, что у них есть общие интересы — книги, уход за домашними животными, а еще, к изумлению Викки, мадам Роза отлично говорила по-французски. К тому времени, когда девушка собралась уходить, они уже стали обращаться друг к другу только по именам. Роза отпускала свою новую знакомую с видимой неохотой. Она пригласила Викки заходить снова и снабдила ее романом Анаиса Нэна, который сама только что закончила читать. Вернувшись обратно в фургон и упав на надувной матрас, Викки вдруг обнаружила, что от подавленности, владевшей ею, не осталось и следа.

Мара, с трудом сдерживая слезы, стояла у входа и смотрела вслед уходящей дочери.

— Совершенная копия отца, — промолвила Кланки.

Мара отрицательно качнула головой.

— С виду — может быть, и да, а вот душой она, боюсь, истинная представительница нашего семейства, — сказала она со вздохом. — То же блуждание в потемках, то же самое непонимание самой себя. Заметила, что у нее улыбка Джейма?

— Заметила. Но что она здесь делает? И как понять ее намек, что у старого Сен-Клера были основания для плохого отношения к своей невестке?

— Боюсь, что Сен-Клер взял-таки реванш за поражение с сыном. Одному Богу известно, что о ней наговорил обо мне. А то, что она здесь, — просто совпадение, как ни трудно в это поверить.

— Может быть, она унаследовала от тебя цирковую лихорадку и на этой почве поссорилась с дедом?

Несмотря на боль и тоску в душе, Мара не могла не улыбнуться:

— Сомневаюсь. И потом, это ты больна цирком, а я, пожалуй, нет. Мною всегда руководило только тщеславие. Мне хотелось доказать всему свету, на что я способна, а вообще-то огни рампы для меня не стали родными…

— Почему же ты тогда вернулась в эту неродную обитель? — саркастически поинтересовалась Кланки. Гордячка Мара явно лукавила.

— Наверное, это ты меня доконала своей хандрой!

Кланки рассмеялась:

— Все наоборот, Мара! — и снова повернула разговор к Викки:

— Если нам с тобой сразу бросилось в глаза сходство Викки с отцом, то почему то же самое не придет в голову старожилам цирка, знавшим их обоих? Да еще и фамилия ее, как нарочно… Мистер Сэм, пожалуй, быстро догадается, кто она.

— Он будет держать рот на замке — как и прочие ветераны цирка. Они ко мне хорошо относятся.

И подруги понимающе переглянулись. Никто в цирке ни словом, ни взглядом не показал, что догадывается о ее секрете, но Мара не сомневалась, что кое-кто знал правду. Уже того обстоятельства что она работала с Кланки — старинной подругой Принцессы Мары, — было вполне достаточно, чтобы навести циркачей на размышления.

— Как я заметила, мистер Сэм всех любопытных, интересующихся Принцессой Марой, отсылает к тебе, — сказала Кланки.

— Я ведь все-таки «хранительница священного огня».

— А что, если и она… — Кланки кивнула в ту сторону, куда ушла Викки, — догадается?

— Никогда! — твердо заверила Мара.

Женщины замолчали, погруженные в свои мысли.

— Ты заметила, что правая половина лица у нее распухла? — спросила вдруг Мара.

— Да. Вероятно, дело рук того парня, хозяина номера с собаками. Смазливая скотина, ничего не скажешь, но…

— Ты его видела?

— Вчера вечером Кэппи познакомил нас в своей палатке для отдыха. Ты ведь знаешь, он всех новичков берет под свое крыло.

— А Викки там не было?

— Этот малый что-то наплел насчет больной собаки, а Кэппи по секрету сообщил мне, что парень жутко ревнует девушку.

— Есть основания?

— А кто его знает? Она ведь очень красива… Я всегда знала, что она будет красавицей. — Глаза Кланки неожиданно наполнились слезами. — Во мне все оборвалось, когда я поняла, что это она — и в таком виде… Почему ты не открылась ей, Мара?

— А как я могла это сделать? Я совершила непоправимую ошибку, доверив ее воспитание Сен-Клерам. Если она узнает правду о том, что ее дед дал мне денег, она решит, что я продала ее. Пусть лучше и дальше думает, что я умерла.

Кланки поглядела подруге прямо в глаза.

— Ты приняла единственно правильное решение в той ситуации, Мара. И хватит мучиться. Это дело прошлое.

— Ты права, — со вздохом сказала Мара. — Что ж, она теперь взрослая, и мне уже поздно подряжаться к ней в матери. Но, может быть, мне удастся стать ей подругой? Мне кажется, она очень нуждается в чьей-нибудь поддержке.

Кланки молча кивнула. Она понимала, как плохо сейчас Маре.

10

Мистер Сэм привык доверять своему природному чутью на талант. Он лучше других знал, что номера, блистательно отработанные на репетициях, могут с треском провалиться во время представления, и наоборот — те, которые на просмотре кажутся натужными и блеклыми, в присутствии зрителей подчас обретают второе дыхание и завораживают публику.

Но что касается самого мистера Сэма, то он интуитивно чувствовал, каков будет результат. С первого взгляда ему стало ясно, что номер с дрессированными собаками «Райли и Кo», как говорят артисты, «обречен на успех».

Нельзя сказать, чтобы номер отличался особой новизной — все те же давным-давно известные приемы и приемчики, — но существовало что-то такое, что и давало мистеру Сэму основание поверить в его успех. Сын мистера Сэма Майкл назвал бы это гармонией отношений между собаками и девушкой, и в этом-то и заключалась изюминка. Нет, этот малый, Джим Райли, был ничего. Но, как сказал Дэг Хеллер, отыскивающий по поручению босса молодые таланты и наткнувшийся на этот номер в каком-то занюханном шоу, блеск номеру придавала девушка.

Конечно, каждому свое. Ребятне — собачки, особенно самые маленькие. Мужчинам — классная, действительно классная девица, а зрительницам — сам дрессировщик, красивый, с малых лет приобщившийся к атмосфере цирковых представлений, что само по себе было плюсом.

Но и минусов тоже было достаточно, потому что буквально через пару дней после их прибытия к нему с жалобой пришел Конрад Баркер.

Мистер Сэм и Майкл за чашкой кофе подсчитывали расходы за месяц и не глядя уничтожали жареные пирожки с мясом, когда на пороге вырос заведующий номерами с дрессированными животными.

— У нас будут проблемы в связи с появлением этих собачников, — заявил он с ходу. Вместе с Куки Гордоном, Оли Джонсоном и доктором Макколлом Конрад Баркер принадлежал к числу тех, на ком многие годы держался цирк. Благодаря его усилиям машина представлений крутилась без сбоев, и про себя мистер Сэм величал его лучшим организатором номеров с животными во всей стране. Отсюда, правда, не следовало, что в любом другом цирке Конрада приняли бы с распростертыми объятиями: старик имел репутацию русского медведя, которому лучше не попадать под лапу. Но так или иначе, мистер Сэм считал своим долгом выслушать соображения помощника — как правило, в них содержалось много разумного.

— Неужели? Если это их семейные проблемы, то нас они не касаются, — проворчал Сэм. Краем глаза он заметил, как ухмыльнулся Майкл в предвкушении маленького скандала.

— Не касаются? Но если мне поручено заботиться о здоровье и благополучии артистов, то я должен решительно заявить, что с этим шальным парнем мы еще хлебнем горя. Конечно, он может ревновать к своей женщине кого угодно, но если он будет на каждом представлении убивать любого, кто свистнет в ее адрес, как сегодня произошло с этим бездельником Джеккелом — к счастью, его успели оттащить в сторону, — то мы с вами наживем нешуточные неприятности.

— Вот как? Может быть, Райли сегодня просто был не в духе? — спросил мистер Сэм, явно тяготясь разговором.

— Ладно, только не говорите потом, что я вас не предупреждал. На следующий день его женщина оказалась вся в синяках. Конечно, это их личное дело. Иные бабы и того не заслуживают. Но если он начнет посылать в нокаут каждого встречного-поперечного, то дело может плохо обернуться.

Мистер Сэм вынужден был признать правоту своего помощника.

— Эта женщина… забыл, как ее зовут…

— Викки.

— Эта самая Викки давала повод для ревности?

— Насколько я знаю, на нее уже заглядываются все наши козлы — те, что помоложе. Это и понятно: у нее не фигурка, а произведение искусства. А так я ее мало знаю: видел только на репетициях и на заднем дворе. Судя по всему, робкого характера. По-видимому, боится этого своего Джима. Черт ее знает! Но мне кажется, кому-то нужно поговорить с парнем и вправить ему мозги.

— Согласен. Поручаю эту почетную миссию тебе.

— Черта с два! Это работа администратора, пусть он ее и выполняет.

Конрад, полный негодования, покинул кабинет. Мистеру Сэму, казалось, можно было бы только порадоваться поспешному бегству упрямого помощника, но никакой радости он не испытывал. У Конрада был нюх на беду — в этом он был почти ровня своему боссу. Снова заметив на лице Майкла ухмылку, мистер Сэм просиял.

— Поскольку ты у нас начальник по кадрам — тебе и карты в руки. Давай-ка переговори с этим Райли и приведи его в чувство. Дай ему понять, что терпеть его буйство мы не намерены, нам и без него забот хватает.

Улыбка сошла с лица Майкла, и мистер Сэм при виде этого преисполнился самодовольства. Как и у матери, у Майкла были темные волосы и карие глаза, но мистер Сэм льстил себя надеждой, что от отца его чадо унаследовало живой ум и взвешенность решений. И хотя в душе он гордился Майклом, видя в нем лучшее свое творение, выпускать поводья из рук не спешил. Навык руководства вырабатывается не за один десяток лет, и сыну еще надо долго покрутиться в административной мясорубке, чтобы в нужный момент быть готовым взять на себя руководство цирком. Выполнение неприятных поручений было частью этой школы.

— Ты уверен, что так будет правильно, отец? Как бы нам второпях самим не наломать дров, — с сомнением произнес Майкл.

— Пресечь неприятности в зародыше — единственно правильная политика, запомни это. Если бы не девушка, я бы вышвырнул их за ворота не задумываясь. В конце концов, они еще не прошли испытательного срока.

Майкл нахмурился.

— Тебя задела за живое эта девица?

— Только не в том смысле, в каком ты понимаешь, идиот. Тут дело в том… в общем, ей удается заворожить и собак, и, что еще важнее, публику. Как-нибудь оторвись от стола и взгляни на их номер — тогда тебе станет понятно, что я имею в виду.

Майкл кивнул.

— Обязательно. А с Джимом Райли я переговорю. Надеюсь, он не поймет наше внимание к нему превратно. Я слышал, он участник войны, а потому ситуация может получиться щекотливой.

— Угу, конечно, — с притворно-равнодушным видом отозвался мистер Сэм. Он знал, как страдал Майкл, когда его, совершеннолетнего, полного сил и стремления выполнить свой долг перед родиной, завернули на медицинской комиссии только потому, что в семь лет он пережил ревматический приступ. И как ни радовался такому обороту событий сам мистер Сэм, особенно когда слышал сводки с фронтов, ему хватало ума и выдержки держать свою радость при себе.

Мистер Сэм нахлобучил на голову панаму, прихватил трость, которая, вопреки всеобщему мнению, не была данью франтовству — по крайней мере с тех пор, как он пережил последний приступ артрита, — и напоследок бросил:

— Я на ленче у Розы.

Майкл ухмыльнулся.

— Поцелуй ее от меня, — подмигнув отцу, сказал он. — Только не забудь сообщить ей, что ты сделал это от моего имени.

— Однажды твой язык доведет тебя до беды… — со вздохом пробормотал мистер Сэм и вышел. Но в душе он был польщен. Между ним и Марой никогда ничего не было и не могло быть, но что-то — вероятно, мужское самолюбие — трепетало и раздувалось в нем, когда его дразнили по поводу отношений с гадалкой. Видно, по этой же самой причине он долго поправлял костюм, прежде чем войти к Маре.

— Это не сын, а форменный нахал! — жаловался он Маре несколько минут спустя, жуя сандвич и запивая его свежим пивом. Здесь, внутри уютной палатки, звуки улицы — разговоры у павильона «Ноев ковчег», скрежет силомера, вопли торговцев пивом и попкорном — звучали приглушенно, сопровождаемые приятным жужжанием электровентилятора.

— Чудесный и очень приличный мальчик, — строго поправила его Мара. — Только не надо с ним перегибать палку.

Мистер Сэм, вспыхнув, хотел было сказать Маре, что это не ее дело, но вовремя остановился. Ибо Мара была совершенно права: Майкл действительно был чудесным и очень приличным молодым человеком. Упрямый как мул с Миссури, но работяга и ко всему прочему не представляет себе жизни без цирка. Последнее просто удивительно, ведь Белль делала все возможное, чтобы отвратить сына от цирковой жизни…

— В один прекрасный день он станет руководить нашим шоу, но это произойдет не сегодня и не завтра, — сказал мистер Сэм. — А пока, черт возьми, я и сам в расцвете сил!

Мара с улыбкой бросила в рот спелую маслину. Мистер Сэм, пользуясь ее молчанием, счел за лучшее сменить тему разговора.

— Судя по бухгалтерским сводкам, предсказание будущего пользуется небывалым спросом. Хотел бы я сказать то же самое обо всей нашей конторе… Финансы поют романсы, народ уже глядеть не может на эти чертовы хот-доги, а Куки прожужжал мне все уши, что мы питаемся не по средствам. А мы и без того позволяем себе бобы не чаще трех раз в неделю… Вернется ли когда-нибудь все на крути своя?

— Не знаю. А тут еще эти шахтерские забастовки! Они лишь накаляют страсти. У меня вчера за день побывало шесть шахтерских жен, так они все уже с ума сходят от того, что их мужья бастуют.

— С этим упрямым миссурийским лавочником Трумэном в Белом доме мы греха не оберемся, — кисло согласился мистер Сэм, истинный республиканец в душе. — Он сцепится рогами с самим дьяволом, если тот перейдет ему дорогу.

— Да? А не вы ли хвастались тем, что рождены на берегах Миссури, мистер Сэм? — невинным голоском спросила Мара.

Мистер Сэм пробормотал что-то неразборчивое, разглядывая сидящую напротив хозяйку шатра. На ней был неизменный пестрый наряд, а на шее красовалась нитка жемчуга. В том, что он настоящий, мистер Сэм не сомневался. К счастью, жемчужины все до одной были крупными и одного размера, так что кроме него едва ли кому-нибудь могло прийти в голову, что гадалка-цыганка из Брадфорд-цирка носит на шее целое состояние.

— Какие еще есть новости? — спросила Мара.

— У Конрада очередной заскок, — охотно поделился он. — Этот парень из собачьего номера, новичок, чуть не убил болвана Джеккеля, когда тот попробовал пофлиртовать с его женщиной. К сожалению, у Конрада нюх только на неладное.

Мара помедлила несколько секунд, лицо у нее при этом превратилось в неподвижную маску.

— Я вчера днем познакомилась с этой девушкой.

— И как она тебе показалась?

— Симпатичная. Моложе, чем можно предположить с первого взгляда. Броская. В чем-то очень наивная, в чем-то — не по возрасту зрелая.

Мистер Сэм пристально посмотрел на Мару, сбитый с толку ее необычно мягким тоном. С чего это вдруг столько нежности в адрес случайно встретившейся девчонки? Может быть, цыганке вспомнилась дочка: примерно тот же возраст и тоже рыженькая? Мистер Сэм крайне редко задавал Маре вопросы личного характера, вот и на этот раз он решил начать издалека.

— Говорят, она вся в синяках, — осторожно проговорил он.

Мара нервно шевельнулась.

— Да, могу подтвердить.

— Она, небось, сама дала парню повод для драки?

— Может быть — да, а может, и нет. Возможно, у нее просто нет выбора… Одна-одинешенька во всем мире, ни друзей, ни денег…

— Черт возьми, тебя-то такие проблемы не останавливали! Ты и без гроша в кармане будешь чувствовать себя королевой.

— Я и она — большая разница. У меня море гордости, я готова была одна сражаться против целого мира.

— А по-моему, у этой девицы не хватает смекалки, иначе она давно бы ушла от своего собачника. Положа руку на сердце, такой женщиной я бы не стал восхищаться.

— Не знаю, что вам и сказать… Бог свидетель — я не в состоянии ей помочь. Меня только утешает мысль, что нашим детям тоже нужно пройти свою дорогу ошибок и заблуждений.

Мистер Сэм несколько секунд переваривал сказанное.

— Господи! Так это твоя Викки?! Какого черта она делает здесь?!

— Я не знаю всех деталей. Она, конечно, думает, что меня давно нет на свете. И я бы хотела, чтобы она и дальше так считала. — Лицо Мары исказилось от муки, а в глазах блеснули слезы. — Меня мучит желание открыться ей, мистер Сэм. Но этот ублюдок Сен-Клер вырастил внучку в убеждении, что ее мать была шлюхой, — а то и кем похуже.

— А почему бы тебе не рассказать ей все как есть?

— Ради Бога, не надо! Меня уже и Кланки замучила этим. Я не собираюсь ничего менять. Что было — то прошло, и нечего ворошить былое… Я бы и вам ничего не стала говорить, если бы не понимала, что вы однажды сами догадаетесь.

Глядя в ее полные страдания глаза, мистер Сэм хранил молчание. Может быть, она и права, и ковырять зажившие болячки — бесполезное и опасное дело… Тем не менее для себя он решил, что не спустит с девушки глаз. Рядом с грузовиком Джима Райли стоял фургон Нэнси Паркер, и ему, пожалуй, стоит договориться с Нэнси, чтобы она приглядела за девушкой и вызнала, в конце концов, что же происходит между нею и тем парнем.

За неделю пребывания в цирке Викки ни с кем, кроме Розы и Кланки, так и не завела знакомства. Дело было не только в том, что Джим контролировал каждый ее шаг, — она просто не находила общей темы даже для самого незамысловатого разговора с представителями местной публики. Нельзя сказать, чтобы они говорили на разных языках, но они здесь были у себя дома, а она — нет. Ее по-прежнему угнетали грязь и неудобства, связанные с бесконечными переездами. Особенно же раздражало отсутствие воды — это казалось просто оскорбительным. Она уже устала накладывать на лицо толстый слой косметики перед выступлением, чтобы в свете прожекторов зрители не заметили ее заживающих синяков; ее выводила из себя низкопробность и кричащая мишура, заменявшая в этом мире вкус и благородство.

А больше всего она устала от постоянной необходимости подстраиваться под настроение Джима, от непрекращающейся стирки его белья, от стряпни, уборки фургона, от необходимости спать с ним. Она понимала, что должна во что бы то ни стало найти способ покинуть его, но в то же время чувствовала себя ответственной за этого человека, ведь он по-своему любил ее. Вообще-то большинству женщин он казался исключительно привлекательным, и Викки не могла понять, почему же ей так противно каждое его прикосновение.

Она сидела на ступеньках фургона и сушила на солнце только что вымытые волосы. Чистоплотность — вот еще одна боль ее жизни. В доме у деда она привыкла расходовать горячую воду не жалея, два раза в день принимала душ и каждое утро мыла голову. Она спала на белье, менявшемся ежедневно, и ни разу ей не пришлось надевать белье, которое она перед этим хотя бы один раз надевала. А теперь Джим требовал, чтобы она довольствовалась жалкой струйкой воды, потому что держать бак полным, видите ли, слишком хлопотно.

Кто-то окликнул ее, и Викки чуть не подскочила от неожиданности: к ней обращалась женщина из соседнего фургона, жена акробата.

— Такое впечатление, что здесь, в Айронтоне, дела у нас пойдут ничего, — сказала женщина. Она была молодая, лет двадцати пяти, не то чтобы красивая, но живая и симпатичная. Кроме того, она была беременна, и, видимо, очень скоро должна была родить.

— Мистер Сэм вчера на вечернем представлении улыбался, так что все, надо думать, не так уж и плохо, — продолжила женщина. — Говорят, он решил задержаться здесь еще на неделю.

Викки улыбнулась собеседнице.

— Я каждый раз, когда выхожу на арену, держу пальцы скрещенными, — сообщила она.

— Мне давно хотелось спросить вас, не нужна ли вам какая помощь. Ведь вы, судя по всему, новенькая в этом деле. Я-то прекрасно знаю, как тяжело делать первые шаги в цирке. Если вам нужен друг — я к вашим услугам.

Викки была очень тронута. В чем в чем, а в дружбе она нуждалась как в воздухе.

— Благодарю вас… Вы очень добры, — немного смущаясь, сказала она.

— Как насчет стаканчика чая со льдом? Вы на солнце, кажется, совсем изжарились?

Викки колебалась: распитие чая с соседкой вполне могло подпасть у Джима под статью «шашни с посторонней публикой».

— Меня зовут Викки, — сказала она, решившись. — Я бы и в самом деле не отказалась выпить чего-нибудь холодненького.

Это стало началом ее дружбы с Нэнси Паркер. В фургоне Паркеров они поболтали о том о сем: о ребенке, которого должна была вот-вот родить Нэнси, о нехватке нейлоновых чулок и сахара, о надувательстве клиентов и невероятных ценах в магазинах около ярмарки.

Нэнси показала пинетки, которые начала вязать, и, заметив интерес Викки, предложила научить ее нескольким простейшим петлям. Викки, соскучившаяся по женским посиделкам, чувствовала себя прекрасно в компании Нэнси и вскоре начала смеяться над ядовитыми шутками, которые Нэнси отпускала в адрес местных порядков и некоторых артистов. Ей нравилось, что Нэнси, как и большинство циркачей, не задавала лишних вопросов, хотя ее невинное замечание по поводу того, что они с Джимом «просто потрясно смотрятся вместе», чуть насторожило Викки. Когда она собралась уходить, Нэнси настояла, чтобы Викки взяла с собой моток ниток и спицы — попрактиковаться.

Джим вернулся домой поздно и сразу же увидел, как Викки, сидя на кровати, что-то вяжет.

Джим был пьян, и сердце Викки оборвалось, как только она заметила это.

— Ты когда-нибудь занимаешься собаками? — спросил он вместо приветствия.

— Они подготовлены к дневному представлению, — осторожно ответила девушка.

— Если так, почему Пикси скребся как ошалелый, когда я проходил мимо фургона?

— Я их вымыла и выгуляла. Может быть, Пикси нахватал блох в траве?

— «Может быть, Пикси нахватал блох в траве», — передразнил Джим ее бостонский выговор. — А может быть, ты просто вконец обленилась? Я нанимал тебя для ухода за собаками, изволь этим и заниматься. Так что брось ко всем чертям это… что это ты там, черт возьми, делаешь?

Викки подняла моток розовых ниток.

— Это будет башмачок для новорожденного…

Она не успела закончить, потому что Джим одним прыжком оказался рядом, схватил ее за воротник и тряхнул с такой силой, что голова Викки с хрустом дернулась. Лицо Джима налилось кровью, глаза остекленели от бешенства.

— С кем это ты путаешься?! — взревел он. — Ты, маленькая шлюшка, кому ты дала себя обрюхатить?!

Викки попыталась ответить, но горло у нее было перехвачено, так что не только говорить — дышать оказалось невозможным. Джим швырнул ее на кровать и, стиснув коленями, начал стаскивать с себя ремень.

— Башмачки для младенца Нэнси Паркер из синего фургона по соседству! — задыхаясь, зачастила Викки. — А я не беременная! Как я могу забеременеть, если ты постоянно пользуешься своими презервативами?

С лица Джима сошла злоба. Медленно, точнее — неохотно. У Викки даже возникло ощущение, что он разочарован, обнаружив, что для его подозрений нет оснований. Когда он тяжело сел на кровать, уронив голову на руки, Викки почувствовала только холодное облегчение, что на сей раз ей удалось избежать побоев.

«Хватит», — подсказал ей внутренний голос.

Викки встала, стараясь не соприкасаться с Джимом, и ровно, без намека на чувство сказала:

— Если ты еще хотя бы раз позволишь себе что-нибудь подобное, я уйду от тебя и вернусь в Бостон, даже если для этого мне придется ехать на попутных машинах.

Джим оторвал ладони от лица, и Викки увидела, что он страшно переживает за свой приступ ярости. Она молча выслушала его извинения, объяснения — дескать, он имел неприятную беседу с сыном мистера Сэма, после которой в него, Джима, какой-то бес вселился, — и заверения, что это не повторится впредь.

Она понимала, что на какое-то время Джим успокоится и не будет представлять для нее опасности, однако это лишь до следующего раза, потому что завтра или через неделю, но он снова выйдет из берегов, снова его ревность и злоба обрушатся на нее.

Она легла на надувной матрас и притворилась, что уснула. Джим подходил, легонько тряс ее и наконец отправился спать один. Через минуту он уже дрых без задних ног, а Викки пролежала, не сомкнув глаз, почти до утра, строя и вновь разрушая планы дальнейших действий.

Деньги… В них было все дело, а не в ее характере или подходящей возможности. Всеми наличными деньгами распоряжался Джим; он взял на себя и закупку продуктов, так что у нее на руках никогда не было ни цента. Его жалобы, что собаки съедают всю их зарплату, были сплошным враньем. За номер сейчас платили в два раза больше, чем на старом месте, а кроме того, у Джима всегда хватало денег на спиртное. Держа ее на коротком поводке, мешая ей завести друзей, к которым она могла бы обратиться за помощью, он отрезал для нее все пути к бегству. А чтобы оставить ей хоть какой-то стимул для работы, он кормил ее баснями о доле от прибыли, которую отдаст ей, как только они чуть-чуть подзаработают.

Но нет, она не собиралась покорно сидеть в этой западне! Она и без того слишком задержалась в обществе Джима. Викки решила, что надо попросить работу в каком-нибудь из торговых павильонов. Она готова была работать кассиром, контролером, продавцом попкорна — кем угодно, лишь бы заработать денег. Она готова была спать в пульмане, питаться в походной кухне, но ей необходимо было во что бы то ни стало собрать нужную сумму. А как только она ее соберет — прости-прощай цирк и вся эта убогая походная жизнь!

На следующее утро она подождала, пока Джим побреется и уйдет, и только после этого начала одеваться. Викки хотелось хорошо выглядеть, поскольку это придало бы ей уверенности в себе, хотя маловероятно, чтобы кто-то из здешней публики был в состоянии оценить, что юбка из шотландки — модельная, что блузка — из натурального шелка и что золотая цепочка на шее — самая что ни на есть настоящая.

Дойдя до Серебряного фургона, Викки потопталась у открытой двери, наблюдая, как мистер Сэм разговаривает внутри с двумя посетителями. Не желая вторгаться без приглашения, она уже готова была уйти, как вдруг сидевшая в кабинете за столом женщина заметила ее.

— Вам что-то надо, милочка?

— Вы не скажете, где мне найти заведующего кадрами?

— Вы ищете работу?

— Да.

— Тогда вам нужно поговорить с Майклом Брадфордом, но его сейчас нет. Придется подождать или, если хотите, можете прийти завтра.

И женщина начала стучать на пишущей машинке.

Викки в нерешительности стояла у двери, когда на пороге появился мистер Сэм.

— Если вы ищете Майкла, то он собирался зайти в зверинец к доктору Макколлу. Если хотите, поищите Майкла там.

Викки поразила странная нотка в голосе босса. Если бы это не выходило за рамки здравого смысла, она бы сказала, что мистер Сэм по-отечески ласков с ней. Вежливо поблагодарив за совет, она пошла к зверинцу, спиной чувствуя на себе пристальный взгляд мистера Сэма.

До сих пор ни разу не побывавшая в зверинце, Викки с интересом оглядела огромных слонов. Совсем рядом раздалось ржание, и глаза ее перебежали к импровизированному загону — вид стройных арабских скакунов и могучих приземистых першеронов [6] не мог не вызвать у нее неподдельного восхищения. Особенное внимание Викки привлек поджарый арабский жеребец, чем-то напоминавший ее любимицу Мисти. Теперь, без хозяйки, никто уже не будет выступать с Мисти на самых престижных соревнованиях, и дед, чего доброго, исполнит свою угрозу — усыпит лошадь, как только она выйдет из детородного периода и перестанет приносить призовых жеребят.

Мысль о Мисти, гордом и прелестном создании, лежащей мертвой на соломе конюшни, настолько перевернула душу Викки, что она непроизвольно мотнула головой, отгоняя от себя страшное видение.

— Испугались лошадок? — мягко спросил мужской голос.

Викки обернулась. Рядом с ней стоял мужчина лет тридцати, среднего роста, худощавый, отличного сложения. Рукава его рубашки были закатаны, и под загорелой кожей играли железные мускулы. Он не принадлежал к красавцам в классическом смысле этого слова, но был очень интересным и, судя по самодовольной улыбке, знал себе цену.

— Я выросла с лошадьми, — холодно ответила Викки.

Мужчина окинул взглядом Викки.

— Странно. Мне показалось, что вы сжались, когда Лоубой только что фыркнул.

— Я ищу заведующего кадрами — кажется, его зовут Майкл.

— Вы его и нашли. Чем могу служить?

— Я пришла просить работу.

Майкл удивленно приподнял бровь.

— Это что, утренняя шутка? Или вы поспорили с кем-то из ваших школьных подруг?

— Мне нужно зарабатывать себе на жизнь, — парировала Викки, раздосадованная его насмешливым тоном. — У меня уже есть опыт. Я работала при «Большом южном шоу». Я могу проверять билеты или сидеть в кассе.

Майкл насмешливо сощурил глаза.

— Вот как? И зачем же такой красивой девушке подряжаться на бросовую работу? Вы вполне могли бы работать манекенщицей…

— Я предпочитаю одеваться в свою собственную одежду. Так у вас есть что-нибудь или нет?

Против воли в голосе ее прорезались нетерпение и злость. К ее удивлению, Майкл широко улыбнулся.

— Прошу меня простить за неуместный тон. Спишем это на перегруженность работой. Пожалуй, я смогу вам помочь. Только что освободилось место кассирши в павильоне, торгующим ирисками. Как, справитесь?

— Не сомневаюсь, — ответила Викки.

— Вы сказали, что работали в «Южном шоу». В каком качестве, если не секрет?

— Я отчаянно нуждалась хоть в какой-нибудь работе, и один человек… у него номер с дрессированными собаками, предложил мне место ассистентки. Потом он перебрался к вам, и я с ним. Но мы не сработались, и вот…

Викки осеклась, увидев, как улыбка на лице Майкла сменилась хмуростью.

— Так вы — женщина Джима Райли? — Он покачал головой, а затем резко сказал: — Прошу прощения, леди. Ничего не выйдет. Я не намерен вмешиваться в ваши домашние разборки.

Викки сделалась пунцовой, но тем же ровным голосом заметила:

— Я всего лишь работаю у него. Мне нужен другой вариант.

— Это ваши проблемы, — в голосе Майкла звучало теперь раздражение. — Вам нужна работа, вы ее и ищите, а мы здесь ни при чем.

И он ушел, даже не обернувшись.

11

Роман Майкла Брадфорда с цирком начался в тот день, когда его, пятилетнего увальня, отец взял с собой в Джэксонвилл на первое в том сезоне представление Брадфорд-цирка. До этого мальчик даже не подозревал, что его отец — владелец цирка.

Конечно, он уже знал, что цирк — это место, где бегают клоуны и слоны, а леди в сверкающих костюмах делают на натянутой проволоке головокружительные пируэты. Его лучший друг Томми ездил с матерью в Сарасоту и побывал там в цирке «Барнум энд Бэйли». Томми привез с собой несколько ярких открыток: на одной был изображен чудной малый с огромным красным носом, на другой — свирепый тигр с оскаленной пастью. Когда Майкл спросил мать, нельзя ли им съездить в цирк, та накричала на него и поставила в угол…

И вот отец вез его в цирк. Всю дорогу он рассказывал сыну о клоунах, жонглерах, замечательных гимнастах. Но мальчику больше всего хотелось увидеть дрессированных львов. Он и сам бы хотел стать укротителем львов. Отец засмеялся и сказал, чтоукротить диких животных по-настоящему не может никто, «поэтому, сынок, эти люди и называются дрессировщиками».

Потом на горизонте показались красно-белые купола цирка и разных аттракционов, запахло попкорном и жженым сахаром, а еще через полчаса Майкл увидел клоунов и слонов, людей в трико, делающих в воздухе кувырки через голову (кульбиты, как он потом узнал), услышал мелодии, которые духовой оркестрик играл одну за другой, прокатился на карусели, поудил призы в «пруду удачи» — и вдруг понял, что когда станет взрослым, обязательно будет работать в цирке.

Позже он открыл, что и на этом солнце есть пятна, что блеск его часто обманчив, но первое детское решение осталось неизменным.

Став постарше, он пошел на скандал с матерью и в школьные каникулы отправился в цирк, где работал чернорабочим, выполняя любые поручения, которые ему давали. Он мыл посуду в походной кухне, помогал чинить брезент купола, мыл из шланга слонов, чистил конюшни. Не все ему нравилось, но он никогда не жаловался.

Когда ему исполнилось шестнадцать, он сам для себя смастерил комбинезон и в течение длинного, чудесного, счастливого лета исполнял на арене роль Простака Джо. Взрослые клоуны немало попортили ему крови — все-таки сын хозяина, — но он терпеливо сносил все придирки. Когда в конце концов они приняли его в свое братство, Майкл был горд гораздо больше, чем два года спустя, когда ему в Принстоне был торжественно вручен диплом магистра экономики и управления производством.

После получения диплома он заявил отцу, что собирается трудиться на поприще циркового шоу. Он не стал скрывать от сурового родителя своей конечной честолюбивой цели:

— Когда созрею для этого, — сказал он, глядя отцу прямо в глаза, — я бы хотел принять от тебя управление цирком. Но только учти — никаких отговорок в последний момент. Согласен? Если нет, я отправлюсь стажироваться в какое-нибудь другое место.

Мистер Сэм ответил согласием. Неохотно, но все же согласился, понимая, что в противном случае его дипломированный сын уйдет в другое шоу — и скорее всего, навсегда.

С тех пор Майкл работал по восемнадцать часов в сутки, а иногда и больше, вникая во все тонкости управления цирком. Это был его собственный выбор, сделанный после тщательного анализа всех обстоятельств, но основывался он на давней детской привязанности. Роза, старинная приятельница отца, шутя говорила, что он, как истинный Козерог, сто раз отмеривает, прежде чем отрезать, но придя к какому-то решению, идет вперед, невзирая ни на какие препятствия.

Так почему же он не может отделаться от угрызений совести по поводу того, что отказался предоставить рыжей девушке работу?

Но что еще ему оставалось делать, когда он узнал, кто она такая? Жизнь цирковой труппы подчинена жестким, хотя и неписаным законам, без соблюдения которых все давным-давно летело бы в тартарары. И одним из первых пунктов в этом уставе были невмешательство в домашние ссоры и строжайший запрет принимать сторону жены или мужа. То, что Райли и его девчонка не состояли в законном браке, ничего не меняло. Они жили вместе, а потому для остальной труппы были мужем и женой. И старая шутка, что циркачу следует быть вежливым с летней женой друга, потому что следующим летом она может стать его собственной женой, объясняла ситуацию лишь отчасти. Дав девушке работу, Майкл так или иначе вмешался бы в семейную ссору, и в цирке после этого навсегда перестали бы уважать его.

И почему старик послал эту девушку к нему?

Мистер Сэм лично нанимал номер с дрессированными собаками, а потому должен был знать, кто эта красотка. Что это, еще одна проверка? Когда, черт возьми, он начнет доверять родному сыну?!

Но зная все это, почему он сам так колебался, прежде чем сообщить девчонке, что ничего не получится? Не потому ли, что ее дорогая юбка из шотландки и белая шелковая блузка напомнили ему о девушках, с которыми он встречался в бытность свою в Принстоне? Если честно, то ни одна из них и в подметки не годилась этой красавице. Так может быть, именно под впечатлением ее красоты он чуть было не дал ей работу?

«Ну что ж, признайся себе, Майкл, что и ты попался на ее удочку!»

Да, эта хрустально-чистая красота, обрамленная рыже-каштановой копной волос, не говоря уж об изящных очертаниях стройного тела, могут ошеломить кого угодно. В первый момент ему даже захотелось провести пальцами по этим волосам, прикоснуться к ее губам: ни дать ни взять — влюбленный теленок! Цирк был полон хорошеньких женщин, большей частью не связанных какими-либо семейными узами и готовых по первому зову прыгнуть к нему в постель. Но Майкл не позволял себе воспользоваться преимуществами своего положения и откликнуться хотя бы на один из таких призывных взоров — не потому, что они ему не льстили, а просто из чувства самосохранения.

Истина заключалась в том, что будучи нормальным мужчиной с нормальным сексуальным влечением, он был в отношениях с женщинами осторожен так же, как и со всеми остальными. На ближайшую перспективу он вообще не помышлял о каких-либо серьезных отношениях. Потом, когда все уляжется и образуется, можно будет подумать и о жене, желательно циркачке, которая подарила бы ему детей и создала дом, куда бы он мог возвращаться в конце сезона.

Время от времени он позволял себе «оттянуться», но ни одна из женщин, с которыми он развлекался, не работала в цирке. Подобная связь была бы чревата кучей неприятностей в отношениях с труппой, не говоря уж об отце, который подмечал каждую оплошность, каждый просчет сына. Мысль естественным образом вернулась к мистеру Сэму. Так все-таки зачем он послал девушку к нему? Ведь не для того же, чтобы испытать, способен ли его сын отказать хорошенькой женщине?

Вернувшись в Серебряный фургон, Майкл заметил, что мистера Сэма так и подмывает спросить, чем закончилось дело. В отместку Майкл лениво усмехнулся, налил чашку кофе и начал поддразнивать Мейми, секретаршу отца. На той были юбочка наподобие балетной пачки и соответственные туфельки. Волосы Мейми закрутила на голове а ля мадам Помпадур, отчего поразительно напоминала французского пуделя, особенно когда вскидывала головку и задирала кверху носик. Мейми, жена заведующего технической частью, была проста как мыло, поэтому с ней можно было позволить себе разные шуточки.

Мистер Сэм наконец не выдержал.

— Ты говорил с девушкой, которая ищет работу?

— С которой? Ах с этой рыжей! Я ее прогнал. Есть на ней какой-то знак беды. А мы уже хлебнули горя с другими смазливыми бабенками. Хватит того, что парни целый день ошиваются возле твоего фургона и заигрывают с секретаршей.

— Ну, вы уж преувеличиваете, мистер Майкл! — хихикнув, проворковала донельзя довольная Мейми.

Майкл с удовлетворением отметил выражение досады на лице отца: поскольку мистер Сэм притворялся равнодушным, возразить ему было нечего. Майкл поулыбался-поулыбался — и вдруг почувствовал, что на душе у него погано. Что-то не то было во всей этой ситуации, но что — он понять не мог.

Вечером он стоял у заднего входа на арену и делал вид, что считает зрителей. Просмотрев номер с собаками, Майкл вынужден был признать правоту отца. Рыжеволосая девушка и вправду была хороша — она не только отменно командовала собаками, но и завладела вниманием публики. Когда она улыбалась, настроение на трибунах моментально взлетало вверх, и это казалось Майклу странным: за пределами арены она производила впечатление совершенной льдинки. Откуда у нее этот сценический талант? Неужели от природы? И надо же, чтобы именно ее, с ее талантом и воспитанием, угораздило связаться с этим неандертальцем Райли…

Майкл поймал себя на том, что вот-вот снова начнет ее жалеть, и разозлился. В конце концов, он давно уже не зеленый юнец из колледжа, а зрелый мужчина, способный держать себя в руках — по крайней мере, он в состоянии произвести такое впечатление!

К тому моменту, как цирк начал турне по центральной Пенсильвании, Викки ощутила, что живет как бы вне времени и пространства. Между ней и Джимом царил мир, но она не могла расстаться с внутренним напряжением и всякий раз ждала наихудшего. Иногда ей даже хотелось поссориться с Джимом, чтобы получить повод к окончательному разрыву, но он стремился всячески умиротворить ее и держался в рамках. Он не стал скандалить даже по поводу того, что она вернулась на надувной матрас. Заявив, что спать вдвоем слишком жарко, Викки посчитала вопрос исчерпанным и надеялась, что и Джим это понял. Проблемы отношений с Джимом вообще отошли для нее на задний план, поскольку ее захватило новое увлечение.

Увидев в цирке лошадей, она вскоре поняла, что не переживет, если не взглянет на них хотя бы еще раз. И она снова пришла к зверинцу и от ворот загона смотрела, как молоденький жеребенок резвится и скачет под солнцем. И тут к ней подошел маленький, щеголевато одетый человечек хрупкого сложения. Он представился как Маркус Варнэ и говорил с таким сильным акцентом, что Викки ничего не разобрала. Она наугад заговорила по-французски. Глаза человечка загорелись, и он затараторил на языке Бальзака и Гюго с такой скоростью, что Викки зажала уши и попросила снова перейти на английский.

— Разве это народ? — экспансивно зажестикулировал он. — Это сборище мужланов. Если бы не необходимость заработать хоть какой-то капитальчик, разве стал бы я работать в этой цивилизованной глуши! Когда я вернусь во Францию — а я намерен туда вернуться, мадемуазель! — я открою частную школу верховой езды и стану учить людей этому древнейшему и благороднейшему занятию.

Он перевел взгляд на Викки, и глаза его сверкнули неподдельным восхищением:

— А вы бы не хотели взять у меня несколько уроков верховой езды? Я и в самом деле отличный учитель.

— Я начала ездить верхом, когда мне было четыре года… — сказала Викки. — А эти лошади — они все ваши?

— О нет. Только арабские скакуны. У нас с женой номер — конные трюки. Кстати, мы имеем большой успех! А вы, вероятно, та самая рыжеволосая дрессировщица, которая так хороша в номере с собаками? Насколько я знаю, ваш партнер не дотягивает до вас, ведь правда?

— Вообще-то нет, — ответила Викки, сразу почувствовав себя неуютно. — Просто у меня немножко больше терпения. Мне бы хотелось кое-что изменить в номере, но… В конце концов последнее слово здесь всегда остается за Джимом.

— Дурацкое положение, вы не находите? А почему же вы с ним не расстанетесь?

Викки помедлила. Что это — обычное любопытство или допрос с пристрастием?

— У нас с ним договоренность, — сказала она.

— Такая договоренность хороша, когда обе стороны довольны. И она может быть в два счета аннулирована. Достаточно вам под предлогом болезни не выйти на арену, и… — Француз сделал красноречивый жест, будто разрывая бумагу.

Викки, все больше ощущая себя не в своей тарелке, перевела разговор на арабских скакунов. Ее внимание привлек жеребец, глаза которого горели слишком безумно для цирковой лошади.

— О, это дьявол во плоти, — пояснил Маркус. — Его зовут Лоубой [7] — странное имя для лошади, не правда ли? Чертовски упрям, но, Господи, до чего же красив!

Конь, будто поняв, что речь идет о нем, бочком-бочком приблизился к ограде. Взглянув на Викки, он поднял хвост и заржал.

— Он что, сахар выпрашивает? — спросила Викки, развеселившись от такого приветствия.

— Вы его заинтересовали. Может быть, дело в ваших рыжих волосах?

— Лошади не различают цвета — по крайней мере, я об этом читала.

— Может быть. Откуда нам знать? Но вы ему понравились.

Викки протянула вперед руку, и мужчина предостерегающе крикнул:

— Осторожнее! Он вас укусит!

Но лошадь лишь фыркнула, обнюхав маленькую ладошку Викки. Викки дала лошади ткнуться носом в свои пальцы, а затем почесала лошадь за ухом. Лоубой раздул ноздри, закатил глаза и застучал копытом о землю.

— Вы очаровали этого чертяку. Готов поклясться, что он предлагает вам прокатиться.

— Серьезно? Я бы с удовольствием…

— Нет-нет! Не поддавайтесь обманчивому впечатлению. Это очень опасно. Мне — и то не всегда удается совладать с ним.

Викки хотела было заметить, что всю жизнь ездила верхом на норовистых лошадях, но сочла за лучшее промолчать. Она осталась смотреть, как Маркус отрабатывает с лошадьми трюки, раздумывая над тем, стоит ли объявить во всеуслышание, что она победитель самых престижных соревнований по конным видам спорта. В конце концов, подумала она, никто не запрещает мне приходить сюда — взглянуть на лошадей, дать какой-нибудь из них яблоко (какой именно, она уже знала).

С этого времени она каждую свободную минуту прибегала к загону и нередко задерживалась надолго. Мальчишки с конюшни, в большинстве своем еще моложе, чем Викки, привыкли к ее беседам с красавцем-скакуном и часто оставляли ее наедине с лошадью. Разумеется, после каждого такого визита она хорошенько мыла руки и лицо из пожарного крана. Хотя Джим не спрашивал о причинах ее отсутствия, она предпочитала лишний раз перестраховаться. Джим вообще почти не говорил с ней. Он, казалось, впал в глухую апатию, часто пропадал на целую ночь и на заре являлся без всяких объяснений. Викки подозревала, что он проводил время с другими женщинами, и в душе надеялась, что такое положение сохранится до того момента, когда она сможет уйти отсюда.

К счастью, Джим не проявлял к ней прежнего сексуального интереса. Правда, иногда она ловила на себе его мрачный взгляд, но с тех пор, как она покинула его постель, он не приставал к ней с ухаживаниями. Впрочем, если бы и пристал, она бы ему отказала, а если бы он продолжал проявлять настойчивость — собрала бы вещи и ушла куда глаза глядят. Пока этого не происходило, она еще могла как-то мириться со своим положением.

Она продолжала свои посиделки у Нэнси, всякий раз получая от них большое удовольствие. Изредка приходили другие женщины, и Викки старалась держаться с ними по-дружески. Разговоры крутились преимущественно вокруг погоды, темы крайне важной для всякого, причастного к цирковому бизнесу, и окрестных магазинов — где да что можно купить подешевле. Еще одной нескончаемой темой было рождение детей, распад тех или иных пар, появление новых артистов и уход старых.

Того, что в мире за пределами их городка жизнь стремительно менялась: кончилась война в Европе, из нацистских концлагерей освобождались узники, которые рассказывали леденящие душу ужасы о зверствах палачей; в Китае бушевала гражданская война, а Филиппины провозгласили свою независимость — для них как бы не существовало. Значение имели лишь сокращение норм на сахар и бензин и инфляция, съедавшая их и без того скудные заработки. «А чему тут удивляться? — подумала Викки. — Взять хотя бы деда: разве хоть раз во время своих политических спичей за обеденным столом он помянул о горестях униженных и оскорбленных?»

В последние, особенно жаркие дни лета они двигались по Пенсильвании. Стенки фургона за день раскалялись, создавая внутри атмосферу парилки, но Викки ухитрялась поддерживать идеальный порядок, по первому требованию кормила Джима, не покладая рук ухаживала за собаками.

Они только что завершили четырехдневные гастроли в Харрисберге, народ валил валом, мистер Сэм сиял как начищенный доллар, и Викки, не устояв перед искушением, прокатилась на Лоубое.

День был нерабочий, вдвойне желанный после затяжной серии сплошных выступлений. Викки пробралась к загону чуть свет, еще до того, как Джим проснулся. Никого поблизости не оказалось, и она перелезла через ограду.

Лоубой покосился на нее, запрядал ушами, но когда она позвала его по имени, подошел и ткнулся носом в ладонь. Викки дала ему кусочек сахару и огляделась. Никого и ничего… но этого, впрочем, и следовало ожидать. Молодежь из обслуги вечером отметила перерыв в гастролях походом по местным барам и сейчас спала без задних ног, пользуясь преимуществом выходного дня.

Викки жадно поглядела на лоснящийся хребет лошади и, услышав ободряющее ржание Лоубоя, не выдержала — в мгновение ока очутилась на его спине.

Конь мотнул головой, и Викки, увидев сверкнувшие белки его глаз, решила, что сейчас он попытается ее сбросить, но Викки ждал сюрприз. Лоубой совсем как ее маленькая кобыла чинно загарцевал вдоль ограды, иногда приближаясь к ней так близко, что Викки стало ясно: Лоубой балуется.

— Эй ты, старый плут… — нежно сказала ему на ухо Викки. — Конечно, ты можешь повредить мне ногу, если подойдешь еще ближе к ограде, но если ты так сделаешь — не жди от меня ни яблок ни сахара. Понятно тебе?

Конь тряхнул гривой и перешел на галоп, как бы говоря: «Это я-то плут? Душечка — вот кто я!».

— Раз так — покажи мне, на что ты способен! — сказала Викки, подгоняя его пятками.

В течение нескольких минут она скакала вдоль ограды, и Лоубой демонстрировал ту же чуткость к командам, что и прежние призовые лошади Викки Сен-Клер. Маркус говорил ей, что купил жеребца в каком-то другом цирке, и это было очевидно — так отлично натренирована лошадь. «Может быть, — подумала Викки, — трудный характер лошади — всего лишь выдумка, просто гордый жеребец невзлюбил мужчин после того, как его избил прежний хозяин?»

Любопытство заставило ее пойти еще дальше. Уронив на траву косынку, она наклонилась, чтобы поднять ее, и конь встал на колени. Викки засмеялась от радости.

Сделав еще несколько трюков, она соскользнула со спины жеребца и повела его к загону. Итак, лошадка лукавила с Маркусом. Все, что нужно Лоубою, — чувствовать твердую хозяйскую руку.

Совсем как у людей: уступи иному на дюйм — он размахнется на целую милю. Прояви хоть малейшее колебание — и об тебя ноги будут вытирать: заставят вкалывать как рабыню и при этом не будут платить ни цента под тем смехотворным предлогом, что денег нет. Но теперь все будет по-другому. «Мне нужны мои деньги!» — скажет она Джиму.

Она чистила жеребца, когда в конюшне появился Маркус.

— А ведь я тебя просил не связываться с ним, — сказал он.

Викки скорчила виноватую рожицу.

— Мне, конечно, следовало бы спросить вас, прежде чем…

Маркус отмахнулся от ее извинений.

— Ты держалась даже лучше, чем я ожидал, а я ожидал многого. Но в следующий раз надень на него седло и уздечку и позаботься, чтобы рядом был кто-то, кто мог бы прийти на помощь. Тебе повезло: он сегодня, кажется, в хорошем настроении.

— А еще раз нельзя будет?

— А как насчет того, чтобы работать со мной? Кэтрин на пятом месяце, еще несколько недель — и ей придется уйти из номера. Мне нужна замена, пока она не вернется. — Он так и буравил ее глазами. — Разумеется, до начала представлений я не смогу ничего платить, но что касается тренировок и репетиций, то это бесплатно.

Викки хотела немедленно ответить согласием, но почти тут же сказала себе, что есть много «но». Поскольку она собиралась покинуть цирк, как только получит от Джима деньги, было бы нечестным принимать предложение Маркуса. Конечно, она бы с радостью работала с лошадьми, но только не здесь. Ей был ненавистен этот цирк… И потом, если она начнет репетиции с французом, как скрыть это от Джима?

В последние три дня он был таким странным, часами сидел на кровати с банкой пива в руке, не шевелясь и молча слушая по радио мелодии в стиле кантри… Если Викки скажет ему, что решила принять предложение Маркуса, он тут же вышвырнет ее за порог, и тогда плакали все ее денежки. А без денег как она сможет целый месяц тренироваться, репетировать, питаться, жить?

Нет, лучше пока держать свои планы при себе, но если дело повернется иначе — тогда, кто знает…

— Я подумаю, — ответила она Маркусу. — Есть ряд препятствий, а потому мне потребуется время, чтобы все взвесить.

— Подумай. Поговорим через несколько дней.

12

Одной из добровольных обязанностей, которую взяла на себя Мара, была раздача добрых советов сотоварищам-циркачам; впрочем, это были никакие не советы: просто люди заходили и просили погадать на картах, а попутно начинали изливать душу. Иногда она давала им совет, иногда, если видела бесполезность наставлений, просто выслушивала их, а затем заверяла, что, судя по картам, все будет как нельзя лучше. Совесть ее не мучила: в конце концов, она сама, зная о своем будущем, совершила все предсказанные ей ошибки — что уж говорить о непосвященных душах…

Сегодня у нее сидела шестнадцатилетняя девчонка из семьи эмигрантов Воровских. Она тайно бегала на свидания к одному из чернорабочих — студенту университета, решившему подработать летом денег. Парень отчалил, оставив ее с брюхом, совершенно отчаявшуюся и готовую наложить на себя руки.

Мара посоветовала девушке обо всем рассказать отцу, заверив, что он ее не вышвырнет за порог, как бы зол ни был, потому что на ней держится весь номер с дрессированными пони. Если не любовь, то элементарная корысть убережет Стефана Воровского от этого опрометчивого шага. Даст пощечину, отхлещет ремнем, но выгнать не выгонит — и пусть она держит это в уме, когда станет рассказывать отцу о случившемся с ней несчастье.

Девчонка прекратила реветь, а когда уходила, лицо у нее было почти веселым.

— Роза-мимоза по улице шла, Роза-мимоза подругу нашла, — продекламировала Кланки. — Тебя не смущает, что своим шарлатанством ты мешаешь людям жить своей собственной судьбой?

— Я просто сообщаю им о том, что говорят карты, — лукаво заметила Мара.

Кланки отмахнулась — мол, ладно врать-то!

— Если б меня спросили, — сказала она, — я бы посоветовала ей выйти замуж за мальчишку из семьи Мартини. Он давно по ней сохнет. Может быть, теперь, оставшись в дурах, она его оценит и выбросит из головы своего негодяя студента.

Мара пристально посмотрела на нее.

— Точно так же ты называла когда-то Джейма, — грустно проговорила она.

— Да, но он не сделал тебе ручкой после того, как затащил в постель.

— Может, я просто была в постели лучше, чем эта бедняжка?

Кланки рассеянно улыбнулась:

— Тебе все еще недостает его?

— Увы, да… Говорят, время лечит, но в моем случае этого не случилось.

Она произнесла эту банальную истину — и тут же перенеслась воспоминаниями в прошлое.

…В тот день она кормила Викки. Джейм забежал в вагон, а поскольку на улице шел дождь, в волосах его сверкали капельки воды. «Серебро на золоте…» — подумала она тогда.

Это было так замечательно: занавески задернуты, по металлической крыше пульмановского вагона барабанит дождь, а Джейм снимает с себя промокший костюм и переодевается в халат. Затем садится рядом и, вытирая волосы полотенцем, смотрит, как она кормит ребенка.

Она уловила выражение его взгляда и без всяких слов, как часто у них бывало, поняла, о чем он думает. Когда младенец сладко засопел в колыбельке, она снова обнажила грудь и, не говоря ни слова, придвинулась к Джейму.

Он приник к этой округлой мягкой чаше и начал сосать, и, чувствуя мягкое кольцо его губ, она попыталась понять, что ему сейчас представляется. Может быть, он видит себя младенцем, получающим живительную влагу из материнской груди? Вряд ли! Джейм говорил, что мать ни разу не кормила его, потому что тяжело заболела сразу после родов. Так может быть, он представлял себя Викки, своим собственным ребенком, жадно глотающим жидкое, голубоватое материнское молоко? Какое это имеет значение? Она утолила его потребность — и тем была довольна.

Потом он занимался с ней любовью, но как-то по-новому. Обычно буйный, горячий и необузданный в моменты близости, на этот раз он касался ее будто даже почтительно, и как ни была она тронута его нежностью, ей куда ближе был прежний Джейм-любовник. Она начала его поддразнивать, колко шутить, и в конце концов довела до неистовства, пробуждавшего самые потаенные глубины ее собственной сексуальности…

Воспоминание померкло, и Мара глубоко вздохнула. Боже, как ей недостает его! Долго ли еще ей ждать, пока она завершит свой жизненный путь и воссоединится с ним? А что, если его религия ошибается и он от нее ушел раз и навсегда, и это чувство, что он ждет ее где-то за чертой, — не более чем плод воображения?

Почувствовав, что щеки у нее стали мокрыми, Мара торопливо смахнула слезы: она ощутила на себе внимательный взгляд Кланки.

— Я проголодалась, — быстро сказала она. — Теперь мой черед готовить ленч; иначе говоря, тебе придется довольствоваться консервированным супом и сандвичами с сыром.

Открыв банку с супом, она поставила ее на электроплитку, поджарила сандвичи с сыром, затем положила серебряные вилки и ножи на скатерть, достала салфетки. Стол был почти накрыт, когда в дверь постучали.

— Кто это еще может быть? — проворчала Кланки и пошла к двери.

Оказалось, это Викки — в мужских джинсах и мужской голубой рубашке для черной работы, завязанной узлом под грудью. Мара отметила про себя, что даже в этой одежде девушка выглядела истинным воплощением элегантности.

— Можно мне поговорить с Розой? — спросила она у Кланки.

Кланки молча провела ее внутрь и скрылась, опустив за собой полог. «Теперь, — подумала Мара, — она будет стоять и, навострив уши, ловить каждое наше слово».

— Мне очень неудобно, что я побеспокоила вас, — сразу же извинилась Викки, — но… не могли бы вы найти время, чтобы погадать мне?

Мара с трудом скрыла удивление. Она прекрасно разбиралась в том, кто верит предсказаниям, а кто нет. Дочь принадлежала к закоренелым скептикам. Но если так — зачем она пришла?

— Присядь и выкладывай, что там у тебя на уме, — сказала она.

Викки упала на стул напротив Мары.

— Ну… если честно, то я сейчас ищу работу. Я просила Майкла Брадфорда найти мне место среди персонала, а он… он мне категорически отказал. Я думаю, может быть, мне стоит обратиться непосредственно к кому-то из торговцев в ларьках и павильонах? Часть из них не связана напрямую с цирком — кажется, так?

— Во всех этих вопросах все равно последнее слово останется за Майклом Брэдфордом. Таков порядок, и ничего тут не поделаешь.

Бледные щеки Викки вспыхнули, и Мара поняла, что девушку переполняет гнев.

— Майкл Брадфорд просто отвратителен, — выпалила она. — Он грубый и… и просто невозможный.

Мара про себя улыбнулась.

— В труппе Майкла считают исключительно вежливым и обходительным молодым человеком, — заметила она.

— Может быть, но со мной он разговаривал как с подзаборной девкой. Мне стоило большого усилия не сказать ему в глаза все, что я о нем думаю.

— Хорошо, что ты этого не сделала. Ведь он все-таки сын мистера Сэма, — сухо заметила Мара. — Ты не голодна? Могу предложить сандвич и чай со льдом.

— Спасибо, но есть я не хочу, а вот от чая не отказалась бы. На улице такая жара!

Пока Мара наливала чай, Викки оглядела фургон, и глаза ее наткнулись на полку, заставленную книгами. Названия их в полной мере отражали причудливые вкусы Мары.

— У вас тут очень мило, — сообщила она, и Мара вдруг поймала себя на ощущении, что уже слышала это однажды. Те же самые слова с той же самой интонацией произнес Джейм, впервые очутившись в гостиной ее пульмановского вагона.

— Здесь в уменьшенном виде воспроизведена обстановка гостиной одной знаменитой в прошлом цирковой артистки, — небрежно обронила она.

— Да? И какой же?

— В цирке ее звали Принцесса Мара.

Глаза Викки на миг потемнели, пальцы судорожно сжали чашку.

— Вы знали Принцессу Мару?

— Разумеется, мы были подругами.

— И ее… мужа вы тоже знали?

— Джейма? А то как же!

Викки припала к чашке, пересохшим ртом глотая чай.

— Так она выступала именно в этом цирке? А мне почему-то казалось, что в Ринглингс-цирке…

— Ничего подобного. Она была звездой Брадфорд-цирка до самой своей гибели, — голос Мары дрогнул. — И дочь ее я знала. Меняла ей пеленки, кормила с ложки, баюкала, пела колыбельные. Отец звал ее «Принцесса Солнышко» — и действительно, она казалась подарком из иного, более высокого и прекрасного мира.

Викки воззрилась на цыганку и долго-долго молчала.

— Так вы знаете, кто я такая? — спросила она наконец.

— С того самого момента, как мы столкнулись с тобой у входа в мою палатку. Ты — точная копия своего отца, девочка моя, хоть это и звучит немного странно: ведь он был воплощением мужественности, а тебя вполне можно назвать воплощением женственности.

Викки опять замолчала. Потом задумчиво произнесла:

— Я ведь до самого последнего времени не знала, как он выглядел. И вдруг нашла в письменном столе бабушки альбом с фотографиями.

— Старыми фотографиями?

— Да, с фотографиями отца: начиная с детства и до его учебы в университете.

— Ты ничего не стала брать оттуда, правда ведь? — осторожно спросила Мара, чувствуя, как забилось у нее сердце.

— Я взяла фотографию отца с выпускной церемонии. И открытку с изображением матери.

Мара подавила вздох, скрывая свое разочарование. Она отдала бы все на свете за детский снимок Джейма.

— Мистеру Сен-Клеру не стоило так безжалостно отрывать тебя от твоих корней, — высказалась она вслух.

— Дедушка жесток. Я до самого последнего времени не понимала этого. Когда он ругал или наказывал меня, мне казалось, что он делает это ради моего же блага. Но теперь я понимаю, что ему просто нравилось быть таким жестоким, и для этого он искал любой, даже самый пустяковый предлог. Как бы я ни старалась — его все не устраивало. Подозреваю, что таким способом он сводил счеты с моими покойными родителями.

— И поэтому ты убежала с первым же мужчиной, который попался на твоем пути?

— Нет-нет! Все было не так.

И Викки рассказала Маре обо всем, не упустив ни одной детали, а потом спросила чуть не плача:

— А куда еще мне было идти? Я не знаю. Но теперь мне начинает казаться, что я допустила ошибку. Джим меня иногда пугает — понимаете, о чем я говорю?

У Мары по спине пробежал холодок. Конечно же, она понимала, о чем говорит Викки, — какие тут могут быть вопросы? Неужели это правда, что все в мире движется по кругу? Она вспомнила собственный страх перед Лео, вспомнила, чем все это кончилось, — он лишил ее самого дорогого человека на свете. Так неужели дочке придется пережить что-то подобное?

— Ты боишься физического насилия? А разве он не бил тебя раньше?

— Бил. И я знаю, что это может повториться. Я его совершенно не понимаю. Такое впечатление, что я как живой человек для него не существую, я просто символизирую для него нечто, к чему он отчаянно стремится, но чего не может достичь.

Мара помолчала. Один к одному ее отношения с Лео: для того она тоже была чем-то недостижимым, и он от этого бесился. Просто поразительно, что эта не искушенная в жизни и в людях девочка с такой ясностью поставила диагноз — если, конечно, она и в самом деле искренна. По-видимому, этот парень, Райли, заурядный пьяница, а пьяницы отличаются непредсказуемостью — никогда не знаешь, чего от них ждать.

— Между прочим, некоторые мужчины просто уверены, что их женщины жить не могут без побоев, — сказала она. — Ты сама не провоцировала его на такого рода поведение?

Глаза Викки сверкнули.

— Нет. Я ему сказала, что если он еще хоть раз ударит меня, я уйду. С тех пор он меня пока не трогал.

Мара закивала, чувствуя, будто у нее с души свалился камень.

— Лучшее, что я могу тебе посоветовать, — это развязаться с Джимом как можно скорее.

— Согласна, поэтому я и пытаюсь найти себе другую работу. Я хотела поговорить с кем-нибудь из владельцев ларьков, но если последнее слово за Майклом Брадфордом, то у меня, как я понимаю, ничего не получится.

— У тебя нет денег?

— Джим ни разу не выплатил мне жалованья. У него всегда полно оправданий, но я подозреваю, что он таким способом просто пытается меня удержать. Но теперь я дам ему понять, что вечно так продолжаться не может. — Она поймала взгляд Мары, и лицо ее снова залилось краской. — Только вы не подумайте, что я пришла сюда, чтобы просить денег… Ну, я пойду…

Она поднялась со стула — молодая, гибкая, по-королевски независимая.

— Благодарю вас за чай, — сказала она и вышла.

Из-за полога показалась Кланки.

— Право, она какая-то ледышка! — негодовала Кланки. — Ничего не спросила про мать, один-единственный вопрос об отце… Просто удивительно, до чего могут быть непохожи друг на друга люди, даже если они родственники! Джейм был такой теплый и отзывчивый.

— Ну, Джейма ты поначалу тоже не жаловала! А потом, кто знает, может быть, она такая же под своей ледяной оболочкой? — отозвалась Мара.

— Возможно. А вдруг она пошла в своего деда? — Кланки критически взглянула на окаменевшее лицо Мары. — Оставь ее, Мара. Ей не пять лет. Она должна сама все решить, сама отвоевать себе место в жизни.

Не дождавшись ответа, Кланки начала убирать со стола.

— Давай-ка лучше приготовимся к работе.

— Ты права, — со вздохом сказала Мара. — В нынешней ситуации цирк не проживет без моих двенадцати процентов.

— А не предложить ли им двадцать пять? — усмехнулась Кланки.

— Черта с два! — возмутилась Мара, и только тут сообразила, что Кланки просто дразнит ее. Гордо вскинув голову, она двинулась в спальню, но на душе у нее уже посветлело. Что-что, а поднять настроение лучше Кланки не умеет никто. Славная компаньонка, бесценный друг! Если бы Мара могла такой же дружбой одарить свою дочь, пусть между ними с первого взгляда и нет почти ничего общего…

На лицо Мара наложила новый слой грима и припудрила шрамы пудрой разного тона. Полностью скрыть их было нельзя, но теперь они все же не так бросались в глаза. В свое время она погоревала по поводу своего жестокого жребия, но недолго. Она давно уже свыклась со шрамами, а иногда ей даже казалось, что они придают ей шарма.

Но зачем ей вдруг понадобилось говорить девочке, что она знала Принцессу Мару и Джейма? И что она в курсе, кто такая Викки? Удивительно, но Викки не воспользовалась возможностью побольше узнать о родителях… Тут что-то есть: Мара заметила настороженность в холодных синих глазах, какой-то непреодолимый барьер на пути к откровенности. Во-первых, Викки могло смущать, что она — дочь циркачки, во-вторых… во-вторых, она могла воздержаться от расспросов из боязни узнать, что ее мать — цыганка.

Как бы ни менялся окружающий мир, предрассудки никогда полностью не исчезают, особенно если речь идет о предубеждении против цыган — во многом обоснованном и прочно укоренившемся. Почему-то это обстоятельство угнетало Мару сейчас гораздо больше, чем после изгнания из племени. Наверное, потому, что она недавно узнала: наряду с евреями нацисты уничтожили в концлагерях целые таборы ее соплеменников…

Закончив одеваться, Мара открыла шкатулку, чтобы выбрать золотую цепочку. Забавно, но блеск золота был мил ей сейчас не меньше, чем в молодые годы. Говорят, что последняя радость старости — это страсть к накопительству, но в ее случае речь шла скорее о привязанности к своим украшениям. Она видела многих старух, на морщинистых шеях и запястьях которых мерцали драгоценные камни, и когда дело доходило до гадания, то на первом месте у них всегда были деньги, потом — здоровье и семья, и лишь в самом конце — мужчины.

Что ж, выходит она еще не очень старая? Она по-прежнему красивая женщина — не так ли назвал Мару журналист, написавший статью о ней в «Брунсвик геральд»?

— Ты еще в полном расцвете сил, Мара, — сказала она своему отражению в зеркале. — Ты еще полна жизни, так не стоит ли тебе ею как-нибудь распорядиться?

— Опять говоришь сама с собой? — подала голос Кланки.

— А почему бы и нет? По крайней мере, я могу не сомневаться в интеллигентности собеседника.

Кланки фыркнула, и Мара обнаружила, что снова улыбается, — и хандру как рукой сняло. Однажды она сказала Кланки, что держит ее ради смеха, и в этом была изрядная доля истины. Мара почувствовала легкое угрызение совести, подумав о том, что Кланки наверняка осудит подругу, если та снова заведет себе любовника. Впрочем, мнение Кланки уже ничего не могло изменить. Итак, новый ассистент доктора Макколла — молодой, смышленый и чуткий. Он на пятнадцать лет моложе ее, но разве это имеет значение? Выходить за него замуж она не собирается — Боже упаси! Она видела его без рубашки, когда он объезжал коня, — великолепное тело! Она всегда питала слабость к мужчинам с хорошим телосложением, — а он ко всему прочему дарит ей многозначительные взгляды с тех самых пор, как месяц назад появился в труппе.

Кланки напомнила о времени, и Мара, спрятав под чалму выбившуюся прядь волос, подхватила большую вещевую сумку и пошла вслед за подругой.

«Завтра, — заверила она себя. — Завтра увидим, что у меня получится с этим молодым ветеринаром».

13

В любимом баре Джима уже погасили свет. Салун располагался поблизости от железной дороги, и большинство его посетителей, работники с железной дороги, были одеты в холщовые комбинезоны и кепки в серую полоску. В пропитанной запахом спиртного темноте Джим ощущал себя безымянным и даже если кто-то из зала и глядел в его сторону, — невидимым.

Он пришел сюда, чтобы напиться. Поскольку день был выходной, дел никаких не было и никакого резона оставаться трезвым тоже. Об этих треклятых собаках позаботится Викки — в конце концов, это ее обязанность. Пускай себе отмывает фургон от кала и запаха мочи. Он отдал ей нужные распоряжения, а коль скоро она не возмутилась и не стала спрашивать, куда и к какой чертовой матери он собрался, ему и карты в руки. Правда, он поймал ее безмолвный взгляд, как бы говорящий: ты для меня не просто ничтожество, а некая отрицательная величина, и как только представится возможность, я сделаю тебе ручкой — и поминай как звали.

И что же он тогда будет делать?

Он уже потерял ее. Он читал это в ее взгляде всякий раз, когда она не успевала отвести глаза. Он видел это по тому, как она вздрагивала и жалась к стене, когда он приближался слишком близко, по тому, как сжимались в нитку ее губы, когда он врубал на полную мощность радио, чтобы послушать кантри-музыку или репортаж с бейсбольного матча. Он ненавидел ее. Он любил ее. Он ненавидел и любил ее.

А ведь он был счастлив — насколько можно быть счастливым в такие времена — до того, как она объявилась в его жизни. Он вламывал, зарабатывал на покупку нового аттракциона, как вламывал всю жизнь: ведь ему не довелось расти в таком доме, в каком росла она, — в большом доме, похожем на отель, в окружении слуг; он не участвовал в престижных соревнованиях, не посещал привилегированных частных школ…

Она думает, что ее дед был суров с ней. Да это просто курам на смех! Она никогда не голодала, ее не били ремнем до такого состояния, когда перестаешь понимать, жив ты или мертв, ее не поливали бранью, от которой закладывало уши…

Конечно, она с самого начала потеряла своих предков. У него были и тот, и другой — а что толку? Ни один из них не одарил его хотя бы проклятьем от души. Будь его воля, он бы с радостью сменял их обоих тогда на тарелку нормальной еды. Его вечно подташнивало от заплесневелых хот-догов и апельсинового сока, из которых состоял ежедневный рацион.

День, когда он перерос своего старика и накостылял ему по шее, стал лучшим днем его жизни. Он до сих пор не мог удержаться от смеха при воспоминании о том испуге, который был написан на роже старого хрена. А что до мамаши — она всегда брала сторону дражайшей половины. Хоть они и дрались между собой как кошка с собакой, против всего остального света они выступали единым фронтом, и сын не был здесь исключением.

Когда он ушел из дому, дела у него, разумеется, пошли куда лучше. Он работал как проклятый, зарабатывал приличные деньги, которые в основном ухлопал на покупку своего первого аттракциона. А потом он начал копить на новый, а потом появилась она… и вся жизнь пошла вверх дном. Вонючие псы — и те предпочитают якшаться с ней, а не со своим законным хозяином. Как же ему не пить? Это она заставляет его пить! Сюсю-мусю, а сама задирает нос, стоит ему подойти поближе. Однажды заявила даже, что ему надо вымыться — сама же все время чистит перышки, словно вынуждена жить в одном помещении с прокаженным.

Но, Господи, как же он хотел ее! Это было сущим адом — лежать рядом каждый вечер и смотреть, как она обтирается губкой, больше всего на свете желая стиснуть ее и швырнуть на кровать. Этот цветочный запах ее кожи, мягкость ее тела, ни с чем не сравнимое чувство, когда он погружается в нее… А затем сладостное освобождение, подобное умиранию и вознесению к небесам… Конечно, он хотел ее! И ведь он мог бы иметь ее, хочет она того или нет, — если бы не знал, что произойдет потом…

Ведь как у него это теперь происходит: возбуждение, кульминация — и все… Дальше ничего! Сила страсти гаснет, пушка опускает дуло и сморщивается в жалкого червячка, и он остается один на один с осознанием того, что он несчастнейший человек на свете, потому что потерял все еще до того, как толком сумел взять.

А что, если она рассмеется ему в лицо? И назовет его так, как он того заслуживает, — импотентом. Наверное, это и есть то самое слово, написанное огненными буквами [8], которое горело на стене тогда, в первый раз. А ведь она была так возбуждена тогда, в самом начале! Когда он запустил руку вниз, она казалась такой влажной, горячей, податливой… А потом он овладел ею — и она словно окаменела, превратилась в ледышку, и в какой-то короткий миг он понял, что все кончено и он ее потерял. И теперь, черт возьми, — теперь он боялся пытаться начать все сначала.

А может быть… что там ему сказала в Билокси одна блондинка? Что он груб и тороплив, что женщины совсем не то, что мужчины, и что мотор следует смазать, прежде чем пускать в ход. Он тогда решил, что девица умничает, но может быть, она была права — по крайней мере в том, что не все женщины одинаковы. Но что тогда сказать об этих дамочках, которые начинали визжать и царапаться, когда их разбирало? С Викки ничего подобного не происходило. Она просто лежала внизу и позволяла ему самому все сделать.

Вот почему он не выносил выходных. Он начинал сходить с ума — точнее, она сводила его с ума. Все было так просто до того, как он нанял ее!

Когда он видел бабенку и та ему нравилась, он подваливал к ней, и если та была не прочь — отлично, они уходили вместе и делали все, что полагается в таких случаях. И ни одна ни на что до сих пор не жаловалась. Нельзя сказать, чтобы Викки жаловалась: нет, она просто сжимала губы и чуть исподлобья смотрела на него. И ему начинало казаться, что его на морозе облили из шланга ледяной водой. Этот взгляд будто говорил, что он ничтожество и дерьмо, что она слишком хороша, чтобы опускаться до разговоров с ним. И еще: погоди, скоро ты меня еще узнаешь, очень скоро я возьму и уйду.

И тогда он ненавидел ее. И любил — если можно назвать любовью это наваждение, эту потребность быть с ней, эту испепеляющую ревность. И эту злобу, с которой он жил сейчас ежеминутно, которую ему удавалось до сих пор вытеснять из своего сознания — эту черную с красными отливами тучу, поглощающую его всего без остатка…

Выпив пиво, Джим двинулся обратно к фургону. Викки уже была там и обтиралась губкой, которую макала в эмалированный таз. Джим, не сказав ни слова, прошел мимо, достал еще банку пива, бросился на свою складную железную кровать и притворился, что впал в дрему.

Сквозь сомкнутые веки он наблюдал, как она обтирается, как блестит вода на гладких плечах и аккуратных маленьких ягодицах, и изнывал от желания дотронуться, провести рукой — взять. Вытеревшись насухо полотенцем, она повесила его сушиться. Та аккуратность, с которой она перебросила полотенце через спинку стула, словно напоминая Джиму о его привычке все разбрасывать, подействовала на него как пощечина.

Он встал, стараясь не шуметь, и оказался сзади прежде, чем она успела это заметить. Она резко обернулась, испуганная, и внезапное отвращение на ее лице оказалось последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Джим с размаху швырнул ее на кровать и сам оказался сверху, чувствуя, как пронзает его прежнее острое чувство сладострастия. Он вдруг уверился, что сейчас сможет сделать это, если только не будет слишком долго раздумывать. Ее попытки вырваться одновременно и возбуждали его и разжигали злобу. Она пыталась лишить его того, в чем он так отчаянно нуждался, и снова оставить в дураках! Он коротко ударил ее кулаком в лицо, затем ткнул головой в подушку и держал так до тех пор, пока она не прекратила извиваться и обмякла. Не снимая рубашки, он стащил с себя джинсы, ботинки, носки и плавки, силой раздвинул ее бедра и рухнул сверху.

Но похоть, жаркая и неукротимая, сошла на нет прежде, чем он успел войти в нее. Он упал, тяжело дыша и всхлипывая.

Ибо если он больше не мужчина — зачем он вообще нужен?

Викки снова начала вырываться. В Джиме закипела прежняя злоба; ухватив Викки за волосы, он стащил ее с кровати и нанес ей удар в челюсть, разбив верхнюю губу. Вид ее окровавленного лица вызвал в нем ощущение мрачного удовлетворения, он снова занес кулак — да так и застыл. Как и похоть, желание сделать ей больно улетучилось, сменившись черным всепоглощающим опустошением.

«Просто мне надо выпить», — сказал он себе. Не глядя на нее, он выхватил из-под умывальника бутылку, открыл и приложил ко рту.

Отдающее жженым деревом виски обожгло глотку, отвлекая его от душевных страданий. Бутылка виски — вот единственная в мире вещь, на которую он может положиться. Она его не осуждает, не глядит с испугом и отвращением на каждый его промах; это именно то, чего ему всегда не хватало. Это его друг, его единственный друг — и Джим сел за стол с другом напротив, чтобы надраться до чертиков.

Один раз Викки шевельнулась, словно собиралась встать на ноги, но он тут же угрожающе поднял кулак. Подбородок у нее был в крови, глаза потрясенно остекленели, будто она еще не до конца очнулась, но никакой жалости он не испытывал. Она всем раструбит о его банкротстве, а потому он должен наказать ее. Немного погодя, как только он приведет себя в форму, он ее хорошенько обработает. На этот раз он сделает так, что она никуда не уйдет от него, потому что когда он закончит, никакому другому мужчине не захочется иметь ее. Но сперва… сперва ему нужна поддержка друга. Он не может приступать к делу, не нагрузившись хорошенько.

Он вытащил перочинный нож, с которым никогда не расставался, щелкнул, высвобождая лезвие, а затем положил перед собой на стол. При виде ножа глаза Викки расширились. Чтобы расставить все точки над «i», он сообщил ей, что именно собирается сделать, как только расправится с бутылкой. Она может кричать — никто не придет на помощь, напомнил он, потому что это дело домашнее, а циркачи в дела чужого дома не вмешиваются. Теперь она это выучит на всю жизнь — на носу, так сказать, зарубит. А то она живет, ничего не соображая. Учила какие-то языки, танцы, верховую езду — а какого черта? Что толку в настоящей жизни от всей этой чепухи? Ничего, она враз поумнеет, когда он ее разочек полоснет ножичком. Как только он соберется с силами, он так ее разукрасит, что никому в мире не придет в голову даже взглянуть в ее сторону. Теперь до конца жизни все с отвращением будут от нее отворачиваться, как это происходит, когда появляется Барки Песья Морда.

И тогда ей придется навсегда остаться у него. Потому что кто еще в целом свете захочет ее?

В комнате царил полумрак, потому что солнце уже село, но Джим не удосужился даже дернуть шнур от выключателя. Осушив бутылку, он попытался приподняться, но что-то невидимое и тяжелое придавило его к стулу и глаза сомкнулись, словно налитые свинцом. Он упал вперед, уронив лицо на ладони. «Ладно, отдохнем минутку, а затем встанем и сделаем то, что должны сделать…»

Викки, замерев, лежала на кровати. Когда после визита к Розе она вернулась в фургон и, обрадовавшись отсутствию Джима, решила вымыться, она и предположить не могла, через какой кошмар ей придется пройти.

Джим бубнил и бубнил, разъясняя, что он собирается с ней сделать, и когда она приготовилась к самому страшному, ее мучитель вырубился. Перемена ситуации оказалась слишком внезапной, и Викки начала истерически хохотать, не в силах остановиться. Пришлось стукнуть себя кулаком по смеющемуся рту — острая боль привела ее в чувство. Итак, что ей делать? Сейчас она в безопасности, но как долго Джим будет в отключке? Ей нужно бежать — но она не может бежать, не взяв с собой свое. Джим застонал, бормоча какие-то несвязные слова:

— Мама… больно… мама…

Спит? Или вспомнил какую-то сцену из детства? Как бы трогательно это ни было, она больше не рискнет оставаться рядом с ним. Конечно, может быть, он просто хотел ее напугать… но может быть, и нет. В любом случае — она уходит. Навсегда.

Викки села на кровати. Прикоснувшись рукой к губам, она ощутила острую боль и разглядела кровь на ладони. Судя по всему, не лицо, а кровавое месиво. Соскользнув с кровати, она начала судорожно одеваться, хватая первое, что попадалось под руку. Она уже закрывала один из своих чемоданов, когда Джим застонал и попытался приподнять голову. Викки замерла и не дыша уставилась на него. Джим открыл глаза, но, казалось, смотрел как сквозь туман.

— Хочу… выпить… — заплетающимся языком пробормотал он.

Викки судорожно сглотнула.

— Ты уже выпил целую бутылку… А впрочем, я знаю, где есть еще одна, — вдруг придумала она.

Джим попытался встать на ноги, но не смог.

— Ноги, — сказал он хныкающим тоном. — Что-то не то с ногами…

— Я подглядела, как конюх прятал бутылку в одной из клеток. — Она шагнула поближе к двери. — Я схожу за ней.

Джим тяжело поднялся на ноги и, пошатываясь, поманил Викки к себе пальцем.

— Ты хочешь надуть меня… Я пойду… с тобой. Дай руку!..

Викки приблизилась на несколько шагов. Поскольку он не делал никаких попыток ударить ее, она подставила ему плечо, и Джим повис на нем всем своим весом. В ноздри Викки ударил нестерпимый запах перегара, но она не совершила прежней ошибки и не показала, как ей противно. Она хотела напомнить Джиму, что он без штанов, но побоялась пробудить в нем прежнюю ярость. Вдвоем они кое-как добрались до двери, спустились по ступенькам и заковыляли по дорожке, ведущей — к зверинцу.

В зверинце было темно, лишь перед входом горела тусклая лампочка. Напротив — в фургонах, вагонах и переоборудованных автобусах — свет в окнах почти не горел: циркачи, пользуясь выходным днем, ходили сейчас по магазинам, сидели в кинотеатрах или ресторанчиках. Никто не мог заметить, как Викки, взяв Джима за руку, повела его вверх по металлической лесенке внутрь пустой клетки.

Она сгребла в углу свежую солому, посадила на нее Джима, а затем, не спуская с него глаз, стала пятиться к выходу. Она ждала, что он станет требовать обещанную бутылку виски, но вместо этого Джим завалился на солому, бормоча, что хочет чуть-чуть вздремнуть. Когда Викки вышла из клетки и заперла за собой дверцу, он уже начал похрапывать.

Вернувшись в фургон, Викки быстро упаковалась, но думать по-прежнему ни о чем не могла. Разбитая губа давала о себе знать резкой пульсирующей болью. Спрятав в карман ключ от автоматического замка, она подошла к зеркалу и вгляделась в него. Правая половина лица опухла, как от флюса, и начала синеть, а губа напоминала оладью. Из ранки все еще сочилась кровь.

Промыв ранку, Викки наклеила на губу пластырь, чтобы остановить кровь, а потом, сообразив, что без денег она все равно никуда не сможет пойти, обыскала куртку Джима, затем его джинсы. В куртке нашлась мелочь, в джинсах — бумажник и несколько долларов.

Все.

Викки обессиленно села на кровать. До сих пор она считала само собой разумеющимся, что он держит деньги при себе. В конце концов, циркачи не тот народ, чтобы пользоваться банком. И вовсе не из подозрительности, а потому, что живут от получки до получки.

Что же, Джим — исключение? Мысль эта показалась Викки столь нелепой, что она бросилась заново обыскивать фургон. Если деньги где-то спрятаны, она обязательно их отыщет — не зря же ей приходилось вылизывать каждый квадратный дюйм этой комнатушки.

В конце концов ей пришлось отказаться от своих поисков: с минуты на минуту должны были начать возвращаться из города люди, и кто-нибудь из них — сторож или конюх — вполне может обнаружить спящего Джима. До того, как это произойдет, ей надо уйти, а уж с деньгами или нет — не имеет значения.

Она шла по дорожке, волоча за собой тяжелые чемоданы, и подходила уже к заднему двору, откуда рукой подать до шоссе, когда резкий приступ головокружения остановил ее. Сев на чемодан, Викки опустила голову, но это не помогло. Поняв, что из поездки на попутной машине в город ничего не получится, Викки попыталась собраться с мыслями и прикинуть, что же ей делать. Единственное, что остается, — пойти к Розе и попросить о помощи. Будь та просто цыганкой, Викки никогда бы к ней не обратилась, но Роза была подругой ее матери. Уж наверняка она одолжит ей несколько долларов, которых хватит на автобусный билет.

Она поднялась, ухватилась за чемоданы и, делая через каждые десять шагов передышку, добралась до фургона Розы. Тот стоял под деревом, листва защищала его днем от палящего солнца. Викки впервые задумалась: «Почему это, интересно, цыганка получила столь выигрышное место для стоянки? Ведь среди владельцев фургонов нашлось бы много желающих пристроиться под деревом».

Викки уже давно поняла: Розе не приходится перебиваться от зарплаты до зарплаты, как подавляющему большинству циркачей. Фургон у нее был самой последней модели, и украшения она носила настоящие. В свое время бабушка прожужжала Викки все уши, рассказывая длинную историю о своих фамильных драгоценностях, и научила внучку отличать подделку от подлинника. Викки не очень-то ее тогда слушала, но теперь благодаря бабушке она могла отличить фальшивый жемчуг от настоящего.

Но вот перед глазами снова поплыл туман, и Викки еле-еле доплелась до дверей фургона Розы. Она опять остановилась, чтобы перевести дух — и набраться смелости.

В окне вспыхнул свет, и Викки почувствовала себя увереннее. По крайней мере, там не спят и она не нарушит ничей покой. Викки постучала в дверь, подождала. Головокружение то накатывало, то уходило, и она уже с трудом держалась на ногах. Раздался скрип открываемой двери. За дверью показалась Кланки в белой хлопчатобумажной рубашке. Заметив настороженность в ее глазах, Викки попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался какой-то булькающий звук.

Лицо Кланки расплылось, земля ушла из-под ног, и Викки как тряпичная кукла осела и упала лицом в землю. Она слышала, как где-то далеко-далеко Кланки о чем-то спрашивает ее. Потом почувствовала, как чьи-то руки помогают ей подняться… Все кружилось, и единственное, что она видела, — это яркую карусель красок и теней, лишенную формы и смысла. Из горла вырвался неуместный и неудержимый смех.

— О Господи, вот это подарок! Она же пьяная в стельку, — проворчала Кланки, но сняла с Викки башмаки и помогла ей устроиться на диване.

— С ней что-то неладное? — донесся встревоженный голос Розы.

— Кто-то хорошенько разукрасил ее — полагаю, та скотина, с которой она живет, — откликнулась Кланки. — Я грешным делом подумала, что она набралась, но нет, перегаром не пахнет.

— Позови-ка лучше доктора Макколла, — скомандовала Роза. Прохладная ладонь легла на лоб Викки. — У нее жар — и взгляни-ка на ее лицо! Я его убью! Боже, я убью этого ублюдка!

— Ты поосторожнее… Она не в обмороке — просто закрыла глаза. Я сбегаю за доктором, а ты следи за тем, что говоришь.

Затем снова все смешалось. Викки показалось, что Кланки куда-то выходила, но открыв глаза и увидев над собой двух женщин, она в этом усомнилась. Потом кто-то положил влажную тряпку ей на лоб, чья-то рука отбросила волосы с лица.

Ее неудержимо клонило в сон, но она еще успела удивиться, что хотя Роза говорит на каком-то странном языке, ей, Викки, понятно, что она успокаивает и утешает ее, и самое главное — Викки чувствует себя в полной безопасности.

Наутро после выходного цирк проснулся, как всегда, спозаранку. В спальном шатре зашевелились в своих кроватях поварята: зевая и почесываясь, они побежали к походной кухне готовить кофе для прочих ранних пташек, расставлять столы, раскладывать приборы и салфетки.

Вскоре появился Куки с помощниками, чтобы раскатать тесто для бисквитов и замесить тесто для оладий, сделать овсяную кашу и пшеничные хлопья в молоке, яичницу-болтунью, поджарить ветчину и нарезать бекон для чернорабочих, технической бригады и конюхов, которые в свою очередь должны были накормить обитателей зверинца.

И только тогда один из людей, приставленных к хищникам, обнаружил Джима. Он отправился чистить клетки и, дойдя до последней, нашел спящего на соломе человека без штанов.

Узнав Джима Райли, давшего ему по уху в одной из потасовок в баре пару дней назад, парень ухмыльнулся. Конечно, с его стороны было не очень-то умно назвать Райли «кобельеро» только потому, что тот руководит номером с дрессированными собаками, но какой спрос с пьяного? Уж во всяком случае, это не основание для того, чтобы посылать его в нокаут, не так ли, сукин ты сын?..

Он все еще стоял, усмехаясь, когда Джим проснулся и, застонав, схватился за голову. Он поглядел вокруг мутными глазами, и вид у него был такой уморительный с этими его голыми ляжками под Спущенной рубашкой, что рабочий расхохотался. Джим обрушился на него с бранью, но чем больше он свирепел — тем оглушительнее заливался парень. На шум сбежался народ. При виде Джима всех тоже прорвало. А что еще было делать? Вид у пленного дрессировщика собак был жутко нелепый, когда, выставив на всеобщее обозрение все свои причиндалы, он стоял, вцепившись в прутья клетки и изрыгая брань.

Кошатник настолько исхохотался, что упустил момент, когда Джим Райли перестал браниться и застыл, свирепо глядя на него. Никто из присутствующих пока не заметил в этом взгляде безумия.

Начали кричать и искать ключ, но его нигде не было. Так продолжалось до тех пор, пока начальник зверинца, привлеченный шумом, не прибежал, чтобы узнать, о чем народ базарит, и не приказал взломать этот чертов замок и выпустить парня на волю.

Но было уже поздно. Джим успел перешагнуть за черту — туда, где начинается безумие.

14

Самым первым чувством было ощущение уюта оттого, что она укутана чем-то мягким и теплым. Затем пришла мысль о том, что такое невозможно, потому что все это безвозвратно кануло в прошлое, когда дед вышвырнул ее из дома. Выходит, она все еще спит? Но отчего тогда сон так похож на жизнь? Викки повернула голову, и острая боль в губе дала ей понять, что она все же не спит.

Она рискнула приоткрыть глаза и обнаружила, что лежит на узкой койке, застеленной мягким матрасом и белоснежной простыней. И только теперь она вспомнила все: как бил ее Джим, как он угрожал, вспомнила, что заперла его в клетке и попыталась убежать…

Натянув одеяло на голову, Викки лихорадочно напрягла память: чем же закончилась ее попытка к бегству? Сейчас, судя по всему, день, и Джим наверняка на свободе. Вопрос только в том, спит ли он после пьяной ночи или, переполненный жаждой мести, ищет ее?

Боже, ей давно следовало бы стоять на шоссе и ловить машину, которая увезла бы ее как можно дальше от Мэдисона и вообще из штата Висконсин! Долго ли она спала? И где Роза?.. Ах да, была ведь Роза!..

Внезапный шум вывел ее из оцепенения. Сдернув с головы одеяло, она напряглась, готовая к бегству. Но это была Роза, отодвигавшая дверь. В руке цыганка держала чашечку кофе, и, встретившись с ее взглядом, Викки смутно припомнила ласковую руку на пылающем лбу, нежный голос, убаюкивающее нашептывание. Что это было: сон или не сон?

Роза поставила чашечку на крохотный столик рядом с койкой и поинтересовалась:

— Как чувствуешь себя?

— Губа болит, а в остальном нормально, — сообщила Викки, усаживаясь на постели. Только теперь до нее дошло, что кто-то ее раздел — она была в одной только батистовой рубашке. Непроизвольно дотронувшись до разбитой губы, она вздрогнула от жгучей боли.

— Можешь не беспокоиться, заживет, — спокойно сказала девушке Роза и кивнула на узкую дверь: — Там, направо, туалет. Когда приведешь себя в порядок и выпьешь кофе, обо всем поговорим.

И тут же, не дожидаясь вопросов, она вышла. Викки забежала в туалет, поразивший ее чистотой, а вернувшись, быстро оделась. Посреди крохотной комнаты стояли ее чемоданы, на которых сверху лежала ее сумочка. Викки достала расческу, причесалась, но подвести губы не рискнула: во-первых, больно, во-вторых, как-то нелепо, учитывая пластырь.

Когда с чашкой кофе в руках Викки отодвинула дверь, она увидела, что Роза и Кланки сидят на мягком диванчике, поджидая ее. Ни та, ни другая даже не улыбнулись, когда она села на стул возле дивана. Почувствовав себя как-то неловко, Викки глотнула остывшего кофе. Желудок отозвался громким урчанием, словно напоминая, что она не ела целые сутки. Кланки немедленно подала ей пару поджаренных тостов, тут же поднялась и растворилась в малюсенькой кухне, а Роза заговорила:

— Мне нужно сказать тебе кое-что. — Она была одета для работы, но лицо цыганки показалось Викки бледнее обычного, а глаза — чуть покрасневшими, словно гадалка не спала всю ночь. — Но сперва я хотела бы знать, что случилось между тобой и Джимом Райли.

Викки насупилась и не сразу собралась с силами, чтобы рассказать о кошмаре предыдущего вечера. Когда она кончила, Роза кивнула.

— Так вот как он оказался в клетке!

Викки вскочила.

— Я лучше побегу, а то он узнает, где я, и тогда…

— Сядь. Он больше не опасен для тебя, — сказала Роза, скручивая жемчужную нитку на шее и не спуская глаз с лица Викки. — Ты любишь этого человека, Викки? Поэтому ты жила с ним?

Викки содрогнулась всем телом.

— Люблю? Я его ненавижу! Первое время он внушал мне жалость, но сейчас мне хочется уехать от него как можно дальше, не задерживаясь ни на минуту.

— В этом больше нет необходимости. Джим Райли не сможет теперь причинить тебе вреда. — Роза на мгновение замолчала, словно собираясь с духом: — Он мертв, он покончил с собой.

По телу Викки пробежала дрожь, а в голове зазвенело — будто в ухо залетела пчела.

— Покончил с собой?! Но у него не было никакого оружия!

— Он сделал это складным ножом.

— О Боже! Неужели дело во мне? Неужели я довела его до этого? — Викки обращалась к самой себе, к своей совести, но ответила Роза:

— Он оказался сумасшедшим, Викки. Перед тем как свести счеты с жизнью… — голос цыганки дрогнул, — он убил всех собак.

Звон в ушах стих, зато на смену ему пришла тошнота. Горло Викки судорожно сжалось… казалось, еще немного — и ее вырвет. Но странным образом решимость Викки лишь окрепла — страдания тела не шли ни в какое сравнение с мучениями души в предыдущие дни и недели. Когда девушка пришла в себя, она увидела, что Роза стоит рядом и, опустив голову, внимательно смотрит ей в лицо и держит ее за руку. От цыганки исходил запах сандалового дерева и чего-то еще — пряного и почему-то очень знакомого. «Хризантемы, — подумала Викки. — Это же запах хризантем!»

— Я понимаю, что это ужасный удар для тебя, — вымолвила Роза. — Но так или иначе, это уже произошло, и ты не в силах ничего изменить. Если бы ты не ушла из дому, он убил бы и тебя. Он оставил записку, адресованную мистеру Сэму: мол, что устал от жизни и собак забирает с собой. Про тебя не сказано ни слова. Так что не надо чувствовать себя виноватой — ты здесь ни при чем.

— Ни при чем? — недоверчиво спросила Викки. — Если бы я его любила, я бы могла так сказать. Но я его не любила. Если я кого-то и любила в своей жизни, так это моих лошадей и борзых собак моего деда, да еще этого несчастного дворняжку-терьера, задиравшего в номере других собак. Правда, деду и это не нравилось. Он говорил, что это во мне играет материнская кровь. Но кровь-то у меня ледяная, я знаю это лучше других. Мне становилось противно, стоило Джиму прикоснуться ко мне, — и это сводило его с ума. Из-за этого, думаю, он и свел счеты с жизнью.

Викки отчаянно зарыдала, но плакала она вовсе не из-за Джима. Она горевала по Виски, дворняжке, подобранной в приюте для бездомных животных и ни в чем не виноватой.

Роза дала ей стакан воды, сунула в руку две таблетки и велела выпить. Продолжая рыдать, Викки позволила уложить себя в постель, а перед тем, как снова впасть в забытье, благодарно, как лучшей подруге, пожала цыганке руку.

Когда она проснулась, солнце стояло в зените и в фургоне было тихо-тихо. Викки полежала в постели, размышляя о своем будущем. Она всем сердцем сожалела о случившемся, и если бы можно было вернуться назад и все изменить, она бы сделала все, чтобы Джим не покончил с собой. Но горя из-за его смерти она не ощущала — только облегчение. Подумав об этом, Викки покраснела — ей стало стыдно. Зато собак, невинных жертв безумия, ей было бесконечно жаль. Но и они были мертвы. А она все еще жива, и вместе с ней живы ее проблемы. У нее по-прежнему не было денег, а теперь вдобавок она осталась без работы и жилья.

Позже, сидя за ленчем с Розой и Кланки, она сказала:

— Неделю назад мне предложил работу Маркус Барнэ. У него жена ждет ребенка, а потому скоро ее придется заменить другой ассистенткой. Он вызвался бесплатно тренировать меня, и мне кажется, что с этим я вполне могла бы справиться. Я с шести лет выступала на соревнованиях по конному спорту. Но деньги пойдут в лучшем случае через месяц, и мне нужна какая-то работа, чтобы прожить этот месяц. Что, если я снова обращусь к Майклу Брадфорду? Теперь-то у него не должно быть никаких возражений. Ведь Джим… Джима уже нет, и если Майкл даст мне работу, то тем самым никак не вмешается в семейные дела.

Роза быстро взглянула на Кланки и отвела взгляд.

— Так ты хочешь остаться в цирке? — спросила она. — А у меня складывалось впечатление, что тебе ненавистна эта жизнь…

— Ненавистна. Но мне нужно на что-то существовать, а верховая езда — это то, что я умею делать.

— С мистером Майклом у тебя ничего не выйдет, — вмешалась Кланки. — Он такой же упрямый, как и его отец. А кроме того, циркачи — народ суеверный. Если кому-то из них взбредет в голову, что ты — источник несчастий, они тебя доведут до петли. Так что советую тебе сниматься отсюда и искать работу в каком-нибудь другом месте.

Роза окинула подругу холодным предупреждающим взглядом, потом обратилась к Викки:

— Фургон Майкла последний в ряду — серебряный с голубыми ставнями. Скорее всего, он сейчас там, поскольку имеет обыкновение вздремнуть после обеда. Если хочешь поймать его — беги прямо сейчас.

Майкл редко спал днем, хотя все циркачи считали, что именно этим он и занимается после обеда. На самом деле в течение этого часа он читал или слушал пластинки с любимым джазом, надеясь таким образом дать возможность отдохнуть голове, а заодно — и голосовым связкам. Сегодня, лежа на койке, он читал новый роман Теодора Драйзера «Стоик», а проигрыватель наяривал музыку в исполнении джазового оркестра из Нового Орлеана. Тем не менее отдыха не получалось. Только что он развязался с уголовным расследованием по факту самоубийства Джима Райли, а поскольку местные власти в таких случаях обожают прижать к ногтю цирковую, как они ее называют, «шпану», пришлось попотеть, прежде чем фараоны убрались.

К счастью для труппы, удалось выкрутиться, все было шито-крыто. Райли, спасибо ему, оставил записку, в которой написал, что устал от жизни, что убил собак, потому что ненавидит их запах, лай и скулеж, их поганую манеру вилять хвостом. О Викки в записке не было сказано ни слова, а поскольку ее нигде не удалось найти, факт ее существования в жизни Джима в полицейские протоколы даже не вошел. Цирк, как водится в таких случаях, плотно сомкнул ряды в противоборстве с извечным своим врагом — «серебряными бляхами», и не потому, что кто-то всерьез беспокоился о девчонке: просто чем меньше людей причастно к происшествию, тем быстрее дело будет похоронено.

Хотя игра в молчанку велась безупречно, представитель местной полиции, разыгрывая из себя Ната Пинкертона, глубокомысленно задавал массу всяких хитроумных вопросов, не имевших ни малейшего отношения к факту смерти. Раздувшись от сознания собственного величия — как-никак он мог одним движением пальца вышвырнуть цирк из города ко всем чертям, — он бушевал, патетически вздымал руки и обещал показать всем вместе и каждому в отдельности где раки зимуют. Мэдисон, штат Висконсин, был славным цирковым городишком, и отрезать себе пути сюда не хотелось. В конце концов несколько крупных купюр тихо-мирно перекочевали в карман грозного ревнителя порядка, и тот, успокоившись, объявил, что следствие окончено, дело закрыто — но, разумеется, не смог уйти, не оставив за собой последнего слова.

— Лучше всего вам собрать манатки и немедленно выместись, — сказал он. — А когда вы заявитесь сюда снова, я не желаю слышать ни о чем подобном, ясно?

Потом были похоронные хлопоты. Завтра цирк уезжает, и кого-то следовало оставить, чтобы более или менее прилично похоронить парня. Обычно все улаживали родственники покойного, но Джим, согласно протоколу, родственников не имел, и для того чтобы пристроить тело на местном кладбище для чужаков, необходимо было продать для покрытия похоронных расходов грузовик Джима и его фургон.

Старик, конечно, был просто взбешен. Он размахивал руками, кричал о подмоченной репутации, пенял на проклятую судьбу, а потом взял и свалил все проблемы на плечи его, Майкла.

— Займись этим делом и постарайся его побыстрее замять, — проскрежетал он. — Для тебя это будет отличной практикой!

И прежде чем Майкл успел что-либо возразить, мистер Сэм надвинул панаму поглубже и отчалил из Серебряного фургона, предоставив Майклу самому разбираться с властями и заниматься похоронами Райли.

Майкла очень удивило, что не нашлось ни одного человека, выразившего свое сожаление по поводу случившегося — пусть неловко, пусть хоть ради одного только приличия. Когда по дороге обратно к своему фургону Майкл заглянул в вагон к дежурным, где резались в карты в свободное время рабочие, один из собутыльников Джима, будучи под мухой, высказал то, что у других вертелось на языке:

— Это все девчонка! Он по ней с ума сходил, а она ему ни черта не давала. Когда она собрала вещи и ушла, тут-то он и спятил окончательно. Хотя собак убивать все равно незачем было. В конце концов, они чего-то да стоили. И с ними мог бы работать кто-то другой.

Остальные рабочие дружно закивали, и Майкл ушел с ощущением того, что последняя выходка Джима никого из них не удивила. Гасси Кутц, цирковой кузнец, добавил лишь, что давно замечал безумие во взгляде Джима и подозревал, что именно этим все и кончится.

К счастью, память циркача коротка, и к концу сезона о злосчастном Райли не вспомнит ни единая душа. Не найдется ему места и в путевом дневнике, который мистер Сэм с присущей ему аккуратностью ведет в назидание грядущим поколениям, — ибо потомкам следует знать лишь о том, о чем следует знать.

Удачные гастроли в дневнике были названы балаганом или халтурой; дешевые, с гнильцой, рассчитанные на «мистера Заплаткина», — весьма успешными, а вовсе провальные, как, например, турне два года назад по «немецкой» глубинке Пенсильвании, именовались «не вполне оправдавшими ожиданий». Что касается трагедий, которые могли отразиться на репутации цирка, то они не фигурировали вообще… Грядущему поколению предстояло получить в руки крайне искаженную историю известного в стране цирка — что вполне вписывалось в законы циркового жанра, построенного на выдумке и фантазии.

Так что память о Райли будет недолгой. Он не принадлежал к когорте личностей, «более живых, чем сама жизнь», чтобы о нем после смерти плодились легенды и заново перелицовывались затертые до дыр анекдоты. Ему предстояло кануть в Лету как камню… Цирк, возможно, и напоминает собой маленький провинциальный городок, но только не в том, что касается трепетного отношения к своей истории…

Майкл решительно отбросил все мысли о неприятном происшествии и приготовил себе виски пополам с водой, добавив кубик льда, взятого из морозильника. Это была больше чем слабость — это была привычка: слегка выпить в преддверии полного хлопот вечера.

Утром чуть свет первая группа циркачей выезжала в направлении Аштона, штат Висконсин, к месту следующей стоянки, и Майклу следовало выехать еще раньше, чтобы оказаться там до прибытия труппы. В его обязанности входил найм временных рабочих, без которых не обходится ни одна остановка. Поскольку много людей нахлынуло в страну из Европы и много демобилизованных солдат возвращалось с Тихого океана, найти рабочих не составляло труда, но нужны были по возможности наиболее квалифицированные и желательно за наименьшую плату.

Майкл снова углубился в книгу, и тут в дверь легонько постучали. Прошипев словечко из отнюдь не светского лексикона, он отложил книгу и поглядел на дверь. Нужно быть жутким нахалом, чтобы потревожить его во время послеобеденного «сна». Неужели опять что-то стряслось — как будто мало ему сегодня неприятностей?!

Не спеша он подошел к двери — и застыл, увидев стоящую на крыльце девушку. Лицо ее походило на сплошной синяк, а на верхней губе был налеплен пластырь. Сначала Майкл испугался, а затем прямо-таки затрясся от злости.

— Можно мне поговорить с вами? — спросила девушка.

Майкл распахнул дверь и пропустил ее.

— Слушаю вас, — сказал он.

— Я… надеюсь, вы в курсе того, что произошло?

— Смотря что вы имеете в виду.

— Самоубийство Джима. Еще, говорят, он убил всех наших собак.

— Правильно говорят. А что у вас с лицом? Это Райли вас так отделал?

Викки кивнула, и в глазах у нее сверкнули слезы.

— Я собрала вещи и ушла после этого…

— Но перед тем заперли несчастного парня в пустой клетке, и поутру весь цирк собрался там и потешался над ним?

Викки вспыхнула.

— Конечно, вас беспокоит только престиж вашего цирка, а что я поступила так из страха за свою жизнь — до этого вам дела нет!

Майкл не мог не чувствовать к ней жалости, но виду не подал.

— Что ж, теперь он не будет вам мешать.

— Вы, как я понимаю, обвиняете меня в том, что я подтолкнула Джима к самоубийству? Поверьте, мне очень жаль, что так случилось. Но только подумайте сами, неужели нормальный человек стал бы убивать… — голос у нее неожиданно дрогнул, — беззащитных собачек?..

— Да, я тоже склонен считать его сумасшедшим. Но почему вы не ушли, когда он избил вас в первый раз?

— Я попыталась, — тихо отозвалась она. — Я просила вас дать мне работу, но вы мне отказали. У меня нет ни денег, ни друзей, которые взяли бы меня к себе, пока я найду работу. Легко вам говорить! Ведь вам никогда не приходилось бывать в таком положении.

Майкл промолчал, ибо она была права. Но в конце концов, она могла бы проявить больше сочувствия, больше… а вообще-то чего еще, черт побери, ему от нее нужно? Раскаяния, пусть и притворного?

— Так о чем вы хотели поговорить со мной?

— Мне по-прежнему нужна работа…

— Но ведь кто-то же вас подобрал на эти две ночи, — прервал он ее. — Почему бы вам не попросить у этого парня взаймы?

Она чуть отпрянула назад, глаза ее округлились, а краешек рта судорожно задергался. «Сейчас взорвется», — подумал Майкл и приготовился к скандалу. Но он ошибся.

— То, прежнее место, еще свободно? — спросила она.

— Нет, — поколебавшись, он сунул руку в карман и вытащил бумажник: — Вот, возьмите.

В его протянутой руке было несколько мятых купюр.

— Этого хватит на автобус до Бостона. Там у вас, надо полагать, найдутся друзья?

Викки посмотрела на деньги, затем на Майкла и вспыхнула до корней волос. В следующее мгновение она оттолкнула его руку, и зеленые бумажки разлетелись по комнате.

— Спасибо, не надо! — крикнула она с резким бостонским акцентом и бросилась прочь из фургона. Майкл стоял на месте, твердо уверенный в правильности своего решения, но почему-то сожалеющий, что не может поступить иначе.

Викки шла к фургону Розы, чтобы забрать чемоданы, и по пути снова и снова проигрывала в уме стычку с Майклом Брадфордом. Одного взгляда в эти холодные расчетливые глаза хватило, чтобы понять, что все ее просьбы и надежды — пустая трата сил. Чего стоит хотя бы намек на то, что она может занять деньги у «парня», подобравшего ее! Ему даже в голову не пришло, что могла найтись женщина, протянувшая ей руку помощи. Ладно, к черту этого Брадфорда! Ей нужна работа.

Если предложение Маркуса Барнэ остается в силе, надо принять его. А пока она будет репетировать — можно перебиться на те доллары, которые она отыскала перед бегством в кошельке Джима. Что касается переездов, то она вполне сможет спать в стойле Лоубоя. Пусть поутру вид у нее будет помятый — наплевать! Лишь бы заработать денег и побыстрее уйти из этого проклятого цирка. А потом… потом она никогда и ни за что не забудет — и не простит! — того, как с ней здесь обращались. Никогда!

15

Несколько раз в течение сезона мистер Сэм устраивал общие собрания работников цирка. Особенная потребность в этом возникала в конце жаркого длинного лета, когда раздражение и обиды, накопившись, могли вылиться в стихийный протест, а потому собрание, где была возможность открыто высказать свои жалобы и претензии, являлось лучшим средством предотвращения неприятностей. Как правило, встречи проводились на арене, в большом шатре. Все, начиная с самого последнего сезонного рабочего и кончая администрацией, могли высказаться, обратиться с жалобой, излить обиды. Большей частью дело ограничивалось взаимными претензиями, и все тут же, на месте, улаживалось, но иногда собрание превращалось в сущий бедлам, и тогда мистеру Сэму требовались все его терпение и мастерство, чтобы руководить этим сборищем.

Сегодня наряду с необоснованной жалобой на плохое качество пищи в походной кухне, неразберихой в связи с распределением коек в пульмане для семейных пар и скандалом, разгоревшимся между свекровью и невесткой из семейного номера эквилибристов, двое торговцев затеяли спор из-за ларька, расположенного на самом людном месте. После обмена взаимными оскорблениями один пообещал вышибить из другого душу — и пошло-поехало!

Потеряв всякое терпение, мистер Сэм пригрозил разорвать контракт с обоими зачинщиками драки. Майкл, стоявший рядом, посматривал на все это сумасшествие с юмором, но не посочувствовать отцу не мог. Мистеру Сэму в конце концов удалось взять бразды правления в свои руки и решить вопрос — ни в чью пользу. «Потеряешь голову — потеряешь все», — вынес Майкл из увиденного и услышанного.

Когда они шли обратно к Серебряному фургону, Майкл хмуро спросил:

— Мне сказали, что Маркус, несмотря ни на что, готовит эту рыжую девицу для своего номера? Хотел бы я знать, чем она его купила?

— Маркус уверяет, что она замечательная наездница.

— Боюсь, от нее снова будут неприятности.

— Маркус любит, чтобы все было по высшему классу. Если бы она не тянула, он бы вообще не стал с ней связываться.

Спокойствие отца вывело Майкла из себя.

— А может, и стал бы! Он всегда питал слабость к девицам, а эта, видно, умеет закидывать удочки на мужчин…

— Ты сам что ли попался на крючок?

— Черта с два! — огрызнулся Майкл, и, как показалось мистеру Сэму, даже передернулся, — Так ты говорил с Маркусом на эту тему?

— Да, он сказал мне, что хочет взять девчонку на место Кэтрин.

— И когда же это было?

— Ну, неделю назад, наверное.

— И ты мне ничего не сказал?

— А что ты так волнуешься? Почему это я должен тебя оповещать обо всем? Вообще-то я даже как-то забыл об этом.

— Рассказывай другим про свою забывчивость! Ты прекрасно знаешь, что я не желаю видеть эту рыжую девицу в нашей труппе.

Мистер Сэм нахмурился.

— Она не виновна в том, что произошло с Райли. Он даже не упомянул ее в предсмертной записке. Должен тебе сказать, дружище, что в последние дни ты стал какой-то дурной.

— Моя обязанность — поддерживать в труппе порядок. И эта женщина, мне кажется, здесь лишняя.

— Почему ты не хочешь дать ей шанс? Она живет у Розы, Роза за ней присматривает, а если девушка сработается с Барнэ — тем лучше. Так что давай дадим этой маленькой леди последнюю возможность.

И он ушел, оставив Майкла в состоянии тихой ярости. «Дадим этой маленькой леди шанс, сказал кто-то однажды про Мату Хари [9], — и все стали смотреть, что из этого выйдет», — со злостью подумал Майкл.

Тут его окликнул шеф техников и так долго жаловался на двух чернорабочих, чуть не запоровших утреннее представление, что Майкл на время позабыл о Викки. Когда часом позже он остановился у фургона Джима Райли, чтобы проверить, хорошо ли его отмыли, то обнаружил в траве позади фургона беспомощно лежащую собачку. Оказалось, это «заводная» собачонка из номера Джима, карликовый терьер по кличке Виски — основательно покалеченный, но еще живой.

Викки прекрасно понимала, что Маркус в любой момент может все переиграть — и она лишится работы. Как заметила Кланки, циркачи, особенно участвующие в опасных трюках, крайне суеверны, и если они решат, что Викки приносит несчастье, работать ей здесь не дадут.

Когда на следующее утро Викки пришла к загону, Маркус был уже там.

— А мне сказали, что ты от нас уехала, — удивился он.

— Как видите, я здесь. Ваше предложение остается в силе?

— А почему бы и нет? — гордо вскинув голову, сказал он, и тут же приступил к занятиям. Для начала Маркус продемонстрировал Викки все достоинства и недостатки своих арабских скакунов. Поблизости никого не было, но Викки все равно чувствовала на себе любопытные и недоброжелательные взгляды.

В разгар их тренировки жена Маркуса, молоденькая блондинка, по которой уже было заметно, что она беременна, принесла им термос с кофе:

— Так это вы — Викки? — спросила она с отчетливым немецким акцентом, с любопытством разглядывая Викки.

— Я видела ваш номер на прошлой неделе, — сказала Викки. — Боюсь, я буду для вас плохой заменой.

— Маркус в вас очень верит. Кстати, он рассказал вам, какой он задумал номер?

— Я еще ничего не успел рассказать, Кэтрин. — Маркус отпил кофе из крышки термоса и промокнул губы безупречно чистым платком. — Идея родилась, когда я увидел тебя, Викки, гарцующей на Лоубое. Ты выглядела такой… как бы это сказать? Заносчивой?.. И я представил, как такая сверхэлегантная леди в модном наряде для верховой езды и черном котелке выезжает на арену — с задранным носом и такими неописуемо изысканными манерами. А потом на арене появляется уличный парень, этакий бродяга в большой кепке с козырьком и потрепанной одежонке. Он видит прекрасную леди и влюбляется в нее, что называется, с первого взгляда. Он всячески пытается привлечь ее внимание, но леди высокомерно игнорирует его. Парень не сдается и в конце концов вскакивает на лошадь и исполняет головокружительные трюки. Мало-помалу девушка проникается расположением к нему, и последние трюки они исполняют вместе на одной лошади. Что скажешь, мон ами [10]?

Викки внимательно слушала его. Выходит, он увидел ее именно такой — заносчивой леди с задранным кверху носом?

— По-моему, замысел просто великолепен, — дипломатично ответила она.

Всю первую половину дня они отрабатывали основные технические приемы. Маркус был из тех, кто все привык делать на высочайшем уровне, и Викки в этом смысле была ему достойной партнершей. Ее могли раздражать нетерпение и властный тон француза, но лошади — лошади того стоили! Когда Викки вернулась в фургон Розы, раскрасневшаяся и уставшая, она испытывала чувство глубокого удовлетворения. Кланки штопала, а Роза, изысканно томная в своем расшитом золотом халате и такой же чалме, читала книжку. Отложив ее, цыганка улыбнулась Викки:

— Как дела?

— По-моему, отлично.

— Иди-ка сюда, присядь, — сказала Роза и похлопала по дивану рядом с собой. — Расскажешь мне о репетиции?

В течение нескольких минут Викки с увлечением объясняла Розе суть номера, придуманного Маркусом. Роза слушала, не сводя с Викки глаз.

— Майкл Брадфорд в курсе того, что ты собираешься занять место Кэтрин? — спросила Кланки.

— Даже если нет, то скоро будет в курсе. Репетицию видели много людей, — поколебавшись, Викки спросила у Розы: — А что, Майклу это может прийтись не по вкусу?

— Не волнуйся, Маркус — звезда, — отозвалась Роза, — для него будет оскорблением, если кто-то, даже Майкл, станет ему диктовать, кого он должен включать в номер. Полагаю, ты уже успела заметить, какой у Маркуса крутой нрав?

— Заметила, конечно, — ответила Викки с таким унынием, что Роза расхохоталась. Кланки же даже не улыбнулась.

— А где же ты собираешься жить? — вдруг спросила она.

— Она будет спать здесь, на своем прежнем месте, — твердо сказала Роза, прежде чем Викки успела открыть рот.

Кланки поджала губы. Викки очень хотелось ответить, что у нее, дескать, есть место, где она может ночевать. Но поскольку такого места не существовало, пришлось промолчать. Роза тем временем со вздохом поднялась с дивана.

— Пора открывать лавочку. Ты идешь, Кланки?

— Мне нужно доштопать кофточку, — откликнулась Кланки, и в голосе ее звучало раздражение. — Я буду через пару минут.

Роза ушла, и в комнате воцарилось молчание. В стекло с сонным жужжанием билась муха. Стоянка располагалась недалеко от шоссе, и в окно, которое Роза оставила открытым, прорывался пропитанный выхлопными газами горячий воздух. Викки, безуспешно поискав тему для разговора, решила, что лучше будет молчать, и сидела нахохлившись.

— Может быть, хватит паразитировать на отзывчивости Розы? — спросила вдруг Кланки.

— Я не паразитирую. Как только я начну получать деньги…

— На! — Кланки запустила руку в карман и швырнула ей пригоршню зеленых бумажек. — Этого хватит, чтобы уехать отсюда.

Викки изумленно уставилась на разлетевшиеся купюры.

— Не нужно мне ваших денег. Как только меня возьмут в штат, я переберусь в женский пульман. А кроме того… — она набрала воздуху в легкие, чтобы не показать, как ей больно, — кроме того, это дело Розы, а не ваше.

— Ошибаешься! Я подруга Розы с незапамятных времен, и мне не нравится то, что здесь происходит. Ты ее губишь и причиняешь ей боль. И если на то пошло, я не побоюсь поговорить на эту тему с мистером Майклом. Он давно ищет повод избавиться от тебя.

Не дожидаясь ответа, Кланки порывисто встала и зашагала к двери. На пороге она обернулась:

— И не вздумай стащить у Розы драгоценности!

Кланки ушла, а Викки по-прежнему сидела на диване, сложив руки на коленях, и изо всех сил старалась не заплакать. Вот уже второй человек пытается избавиться от нее и предлагает деньги… Но за что Кланки так невзлюбила ее? Такое впечатление, что она чего-то боится. И всерьез ли она пугала Викки разговором с Майклом? Как бы то ни было, лучше самой попытаться еще раз переговорить с этим черствым, бессердечным администратором и убедить его, что она не такая, как все они думают, и никому не желает зла…

Из самостоятельных аттракционов, размещавшихся в палатках вокруг большой арены, больше всего Майкл не любил «Ноев ковчег», известный среди посетителей как «комната страшилищ». И дело здесь было не в том, что уродцы вызывали у него брезгливое чувство, — нет, по большей части это были порядочные и трудолюбивые ребята. Майкл ненавидел тех, кто готов был платить деньги, чтобы поглазеть на физические недостатки других людей. Он ненавидел ухмыляющиеся и самодовольные рожи этих посетителей, поэтому старался обходить аттракцион стороной. Но слухи о раздорах между Барки Песьей Мордой и мистером Вселенная, нынешним цирковым гигантом, заставили его изменить привычке.

Обычно гиганты были самыми добродушными из всех добряков, словно природа, в избытке наделив их ростом и силой, сочла за лучшее наградить их кротким нравом. К сожалению, мистер Вселенная оказался исключением из правила. Он отличался воинственным характером и самонадеянно полагал, что среди прочих уродов он, безусловно, идет под номером первым. Всеми правдами и неправдами он выбивал для себя самое выгодное место у входа и большую часть рабочего времени занимался тем, что бессовестно навязывал посетителям открытки, деньги от продажи которых составляли весомую прибавку к скромной зарплате урода. Но что хуже всего, он постоянно изводил Барки — робкого, покладистого малого, не умевшего заступиться за себя.

Барки, угрюмо шевеля заячьей губой, сидел на своей подставке, пересчитывая мелочь, вырученную от продажи открыток. Поскольку в школе он не учился вообще («Кому захочется сидеть в одном классе со мной, босс?» — заметил он однажды Майклу), пересчет денег был для него адским мучением.

— Привет, хозяин! — прошепелявил он при виде Майкла; верхняя губа у него была настолько раздвоена, что при улыбке обнажались десны и все зубы. — Я слышал, главная арена выдала вчера первоклассное представление. Каким ветром вас к нам занесло?

— Попутным, — ответил Майкл. — До меня дошли слухи, что мистер Вселенная тебя совсем заел?

Улыбка моментально слетела с лица Барки.

— Э-э, мы все уладим.

Майкл скептически посмотрел на парня. Боится великана или, как всякий циркач, не желает ввязываться в разборку?

— Ты вовсе не обязан терпеть его дерьмовые наезды, имей в виду.

— Он просто немного психует, хозяин. У него начались приступы головокружения, а кто-то из городских сдуру брякнул при нем, что великаны умирают молодыми. Вот и втемяшил себе в голову, что того… уже началось.

Майкл кивнул. Ему стало ясно, что от Барки он не дождется никаких жалоб. Уроды могли сколько угодно воевать и грызться между собой, но, как и клоуны, моментально объединялись, если кто-то вмешивался в их внутренние дела. Что ж, придется ограничиться беседой с самим мистером Вселенная. Не для того, чтобы предостеречь от дальнейших пакостей в отношении Барки, а для того, чтобы, немного покривив душой, заверить великана, что разговоры о ранней смерти гигантов — чушь, и он, Майкл, лично знаком с несколькими, дожившими до благородных седин.

Выходя из палатки, он буквально столкнулся с Викки. Девушка была в мужской рубашке, заправленной в плотно сидящие джинсы с широким ремнем вокруг тонкой талии. Бывшая напарница Джима улыбалась — но явно натянуто, исключительно из вежливости.

— Так вы еще здесь? — буркнул он.

— Меня приютила мадам Роза — пока я не приступлю к работе, — сказала она. — Сегодня утром я начала репетиции с Маркусом… я хотела бы с вами поговорить…

Только сейчас до Майкла дошло, что они не одни и трое рабочих рядом чинят подмостки этого проклятого «Ноева ковчега».

— Если вам угодно, мы можем пройти ко мне в фургон, — сухо сказал он.

Он быстро зашагал, и Викки поспешила за ним. Пару раз Майкл останавливался, чтобы выслушать чьи-то жалобы, и всякий раз девушка отходила в сторону — вежливость, лишь раздражавшая Майкла еще больше.

Фургон простоял запертым несколько часов, и Майкл распахнул окна, чтобы впустить свежего воздуха, после чего жестом предложил Викки сесть.

— Как вас угораздило познакомиться с Розой? — спросил он.

— Я подружилась с ней, еще когда была с Джимом. Она меня и приютила на эти две ночи.

— Ох уж эта ее привычка подбирать заблудших и страждущих! Не довела бы она ее до беды… — проворчал Майкл.

— Она очень добра ко мне, но как только я смогу платить за жилье, я, разумеется, переберусь в пульман. — На секунду замолчав, она добавила: — Вот увидите, все будет нормально, я со всеми уживусь и никаких неприятностей от меня не будет.

— Но вы же недолюбливаете циркачей, разве не так? Вы их считаете неотесанными мужланами, грубиянами. Что ж, вы правы — и в то же время неправы. По большей части это достойные люди, просто они живут такой жизнью, в которой человеку трудно рассчитывать на уважение. Некоторые из них — прирожденные артисты, и их единственное счастье — выйти на арену и увидеть восторг в глазах зрителей. Другие — неудачники, изгои нашего общества — к примеру, те же уроды. Где еще такие люди, как Барки, могли бы зарабатывать себе на жизнь? А третьи прячутся — от закона, от старых прегрешений, от самих себя. Но каждый из них не пытается изображать из себя нечто большее, чем он есть на самом деле. И к вам они относятся настороженно, потому что у них инстинкт — они не любят тех, кто смотрит на них сверху вниз. Именно поэтому они держат с вами дистанцию. А история с самоубийством вашего партнера — дело десятое.

— Я не смотрю на них сверху вниз! — возмутилась Викки. — И я не понимаю, что я такого сделала, что вы всеми силами стараетесь от меня избавиться?

В голосе ее сквозила искренняя боль, но Майкл не позволил себе пожалеть ее. Нет, конечно, она прекрасна, спору нет. Слово это настолько затерто, что потеряло свое первоначальное значение, но к Викки оно подходило в полной мере. Но не было в девушке никакой душевной теплоты — даже сейчас, когда она пыталась заручиться его расположением.

Вообще-то самое время было приказать ей покинуть цирк, даже если для этого придется потом вступить в открытый конфликт с Маркусом и стариком. И Майкл уже открыл было рот, чтобы сказать ей об этом, как вдруг послышались поскуливание и жалобное тявканье, и Майкла прямо-таки ошеломила перемена в выражении лица Викки.

— Но это же Виски!!! — ликующе закричала она. — А вы сказали, что он мертв!

Не дожидаясь ответа, она резко отодвинула Майкла и подбежала к занавеске, отделявшей рабочую комнату от спальни. Майкл с удивлением смотрел, как она встала на колени перед большой коробкой, на дне которой лежал, свернувшись клубочком, крохотный терьер. Викки погладила собачку, и та благодарно лизнула ей руку, снова заскулив.

Викки хотела взять собаку на руки, но Майкл остановил ее:

— Разве вы не видите, что ей больно? — чуть раздраженно спросил он.

Викки жалобно посмотрела на него:

— Он мой. Мистер Таккер подарил его лично мне. Почему вчера вечером вы мне не сказали, что он здесь?

— Потому что вчера вечером его здесь не было. Я нашел его возле фургона вашего партнера сегодня утром. Доктор Макколл уже осмотрел собаку. Он говорит, что все будет в порядке, но бегать она уже не сможет.

Викки села на пол.

— Тогда пусть пока останется у вас, а когда ей станет лучше, я приду за ней.

— Устраивает. Можете навещать ее, когда сочтете нужным, — добавил он, сам удивляясь своему великодушию.

— Нужно ли это понимать…

— Это нужно понимать так, что я даю вам шанс и койку в пульмане. Но первая же неприятность — и можете идти на все четыре стороны. Поболтайте со своей собачкой, я подожду вас в кабинете.

Отодвинув занавеску, он подошел к столу и налил себе виски. Просто поразительно, как эта молодая женщина умеет выбить его из колеи. Через занавеску доносился нежный звук ее голоса. Что она там говорит своей собачонке? Что все будет хорошо, потому что мамочка снова с нею? На первый взгляд, неподдельная нежность — но может быть, все дело в том, что просто срабатывает инстинкт: не выпускать из рук ничего, что принадлежит тебе?

Одно очевидно — мистер Сэм у нее на крючке. Если она, будучи в три раза его моложе, попытается развить успех, он, Майкл, обязан будет решительно положить конец этой авантюре. Одного она уже довела до самоубийства, и Майкл, как ответственное лицо и как сын, не намерен сидеть сложа руки и смотреть на ее попытки оседлать старика.

Пока у него не хватило решимости указать ей на дверь, но если она даст хоть малейший повод для нареканий — он выгонит ее в два счета. В конце концов, он тоже человек и имеет право на самооборону.

16

Майкл был поражен, когда увидел, сколько народу собралось на генеральный прогон нового номера Маркуса Барнэ. Учитывая, что сезон подходит к концу и нет смысла опасаться, что соперник вытеснит тебя из твоего места в программе, можно было предположить, что особого интереса к новинке не будет. И тем не менее манеж был переполнен зрителями — причем, не только артистами.

Несмотря на зарок, Майкл даже посочувствовал девушке. Более суровой и безжалостной аудитории Викки не могла бы себе найти, а вдобавок к этому циркачи с самого начала были настроены к ней предвзято. Понимал ли Маркус, на что шел, когда брал ее к себе в ассистентки?

С другой стороны, она пользуется негласной поддержкой старика. А впрочем, пользуется ли? Сейчас у мистера Сэма был такой вид, точно он поперхнулся. Рядом стояла Роза с загадочной улыбкой, а вот лицо ее подружки Кланки выражало явное неудовольствие.

Публика загудела, когда Маркус в комбинезоне, явно позаимствованном у кого-то из рабочих, вывел на манеж красивейшего из своих арабских скакунов. Он улыбался, польщенный всеобщим вниманием.

Следом за ним шла Викки и вела под уздцы другого арабского жеребца. На ней великолепно сидела традиционная амазонка — жаль только, что волосы были спрятаны под черным котелком, всегда казавшимся Майклу некрасивым и неуместным на женщине. Как Викки прореагировала на толпу любопытных, сказать было трудно. Хоть она и приветствовала кивком головы Розу, вид у нее был отрешенный. «Любопытно, — подумал Майкл, — чем она завоевала расположение цыганки, умеющей как никто разбираться в людях?»

Майкл увидел, как Викки вскочила в седло с грацией, делавшей честь ее выучке, и невольно улыбнулся. Было видно, что девушка отлично умеет обращаться с лошадью. Однако цирк предъявляет куда большие требования к наезднице, чем спортивные соревнования. Для цирка нужны умение выгодно себя подать, чувство меры и четкое понимание того, что зрители хотят увидеть за свои деньги. Ни один любитель, каким бы отличным наездником он ни был, не сможет выступать на арене должным образом, если он не прошел специальную подготовку. Майкл поймал себя на том, что с интересом ждет, что будет дальше: все три недели, пока Маркус работал с Викки, Майкл сознательно старался не подходить к загону, где шли репетиции.

Он очень удивился, когда на манеж выбежала, чтобы поздороваться с Викки, Нэнси Паркер — беременная акробатка. Викки ответила ей такой радостной улыбкой, что Майкл снова поразился. Так она все-таки может быть и другой? И не это ли раньше, чем он, заметили в ней Роза и его старик? И почему в нем, предпочитавшем душевных и отзывчивых женщин, все заныло при виде этой улыбки?

Невольно нахмурившись, он проследил, как Роза с грацией, скрадывавшей ее хромоту, проскользнула на манеж и присоединилась к Викки и Нэнси.

— Нервничаешь? — услышал ее вопрос Майкл.

— Боюсь до смерти, — призналась Викки.

— Да будет тебе, брось! Здесь все желают тебе только успеха. Чем лучше номер — тем лучше всему цирку. — Поколебавшись, Роза добавила: — На репетиции все нервничают. Помню, как впервые вышла на генеральный прогон Принцесса Мара: поджилки трясутся, ничего не видит от страха — совсем как ты. А в конечном счете все прошло без сучка и задоринки.

Женщины обменялись взглядом, смысла которого Майкл не уловил. Зато он готов был поклясться, что Роза появилась в цирке спустя много лет после смерти воздушной гимнастки. Очевидно, в его воспоминания вкралась ошибка, что вполне понятно: ведь до того, как мать отправила его учиться в частный пансион, он был в цирке всего пару раз. Закрыв глаза, он вызвал в памяти образ феи из волшебной сказки — огненно-рыжие волосы, изумрудно-зеленые глаза, роскошный белый костюм… Конечно же, это могла быть только Принцесса Мара. Странно, что Розу он не запомнил.

— Ну ладно, — нетерпеливо объявил мистер Сэм. — Пора и за дело. Вы готовы, Маркус?

Маркус, этот известный в цирке денди в наряде бродяги с улицы, кивнул мистеру Сэму и исчез с арены.

Викки улыбнулась и поклонилась. «Немного натянуто», — подумал Майкл. Затем она пустила своего жеребца в затейливый галоп. Майкл понимал, что, несмотря на внешнюю простоту, им сейчас демонстрируется высший класс езды, но пока что все это не было цирковым номером — скорее демонстрацией техники, — и его разбирало любопытство, что же будет дальше. Но вот Викки повела жеребца боком, и вид у наездницы по-прежнему был холодно-отрешенный и даже приобрел оттенок высокомерия.

И вдруг у края арены появился Маркус — выписывая кренделя, он нечленораздельно беседовал сам с собой. Достав из заднего кармана бутылку, он поднес ее к губам, но прежде чем успел глотнуть, заметил Викки. Казалось, бродяжка обалдел — глаза его сделались круглыми, бутылка выпала из рук на опилки, а ладони в красноречивом жесте сложились у сердца — сражен на месте!

«Стрелой Купидона?» — спросил себя Майкл, веселясь несмотря на то, что узнал вариацию старинного номера, в котором пьяненький клоун забирался на натянутый канат и после серии неуклюжих движений, когда он вот-вот должен был сорваться, заканчивал номер каскадом головокружительных трюков.

Но в номере Маркуса имелась своя изюминка — находка с образом высокомерной красавицы.

Сперва Маркус пытался забраться на лошадь к своей пассии, но самым позорным образом соскальзывал и шлепался на опилки. После нескольких падений он «случайно» заметил вторую лошадь и, совершив две неуклюжие попытки, кое-как вскарабкался на нее. Тем временем Викки демонстрировала совершенно поразительные трюки, по-прежнему словно бы не замечая присутствия постороннего, старающегося любым способом привлечь ее внимание.

А потом лошадь Викки взбунтовалась и понесла всадницу по арене, брыкаясь и пытаясь ее сбросить. Маркус пришел на помощь, и благодарностью за спасение был поцелуй. После этого влюбленный бродяжка и вовсе обезумел и начал выделывать невероятные трюки, мастером которых Маркус всегда слыл, и теперь настал черед Викки восхищенно сложить руки у сердца.

Это была сочная мелодраматическая мастерская шутка, и публика, пришедшая на просмотр с предубеждением, шумно и одобрительно зааплодировала, когда двое влюбленных всадников — теперь уже вдвоем на одной лошади — ускакали в сторону заходящего солнца — несомненно, чтобы заняться чем-то еще более волнующим. Затем они вернулись для поклона, и когда Викки, соскользнув с седла, улыбнулась зрителям, Майкл невольно восхитился, заметив в ней редкое даже для артистов экстра-класса качество.

«Чувство зрителя, — попытался он определить свое ощущение. — У этой рыжей красавицы врожденный сценический дар».

Майкл покинул манеж, погруженный в раздумье. Итак, он ошибся в своем первоначальном впечатлении. Девчонка — артистка от Бога, и интерес мистера Сэма к ней был чисто профессиональным. А его собственный интерес? Как определить его собственную реакцию, когда девушка, отработав номер, улыбнулась зрителям?

Ладно, будь что будет! Самое главное — не преувеличивать значения ее успеха, держаться в стороне и… и надеяться, что Кэтрин в самом скором времени сможет вернуться в номер.

Впечатления Викки от первого выступления на большой арене оказались удручающими. Хотя реакция публики была более чем благоприятной, сама она испытала что-то вроде разочарования. Прошло какое-то время, прежде чем она смогла проанализировать свои чувства и прийти к выводу, что все дело в Маркусе. Умело вписав ее в свой номер и использовав все ее внешние качества и мастерство наездницы, он сделал все, чтобы не дать ей возможности солировать и тем самым — не дай Бог! — отвлечь внимание зрителей от собственной персоны. Звездой был он, Маркус, а потому даже малая толика аплодисментов не должна была перепасть Викки. Более того, он до предела укоротил ее сольный выезд, появляясь теперь сразу после того, как она завершала свой первый объезд арены.

Викки поделилась своими соображениями с Розой, поскольку уже привыкла за эти дни доверять цыганке. Только что они закончили ленч с Розой и Кланки, во время которого Роза прочитала ей целую лекцию о сложных отношениях между циркачами, когда дружба густо замешана на вражде, а мимолетный альянс становится причиной многолетней ссоры.

Вики была благодарна Розе за участие, но слушала ее вполуха и встрепенулась лишь тогда, когда Роза, заметив, как рассеянна Викки, спросила:

— Ну, а как у тебя дела с Маркусом?

— Мне с ним работается отлично, если только я во всем следую его командам, — усмехнулась Викки. — Сегодня я настаивала на том, чтобы внести в номер кое-какие изменения, а он словно с цепи сорвался. После этого Кэтрин отвела меня в сторону и очень мило попросила не перечить ему, потому что он, видите ли, артист и очень-очень чувствителен. Такое впечатление, что она на него молится.

— Для Кэтрин он и вправду бог. Но учти, что в придачу ко всему он еще и волокита. Так что будь осторожна. Ведь тебе не захочется, чтобы из-за минутного увлечения у них жизнь пошла наперекосяк, ты ведь не такая?

Викки почувствовала, как ее захлестывает волна раздражения.

— Нет, я не такая, и никому не хочу причинять неприятности, и мне непонятно, почему все думают обо мне Бог знает что!

Кланки покачала головой.

— Все дело в твоей манере держаться, девочка. Не очень-то ты дружелюбна — по крайней мере, таково первое впечатление.

— Да, изливать душу перед посторонними — не в моем характере. Полагаю, я унаследовала это качество от своего отца, — отозвалась Викки, уязвленная куда больше, чем считала возможным показать.

— Ну уж нет! — резко ответила Кланки. — Твой отец обладал редким качеством — превращать в друзей всех, с кем ему приходилось сталкиваться.

— Значит, все дело в матери, — ожесточаясь, продолжала гнуть свое Викки. — Насколько я знаю, она была на редкость тщеславна.

— Уж это точно, — со вздохом проговорила Роза. — Тщеславна во всем, что касалось ее красоты, таланта, славы.

— Вы ее любили?

— Любила ли я ее? Право, не знаю. А вот восхищаться ею — восхищалась. Боюсь, сверх всякой меры.

Кланки со звоном поставила чашку на блюдце.

— Мара была чудесным человеком! — заявила она, метнув на Розу суровый взгляд. — Да, она любила настоять на своем, с этим я могу согласиться. Но при этом она была очень добра и умела стать настоящим другом. И твой отец в ней души не чаял. Если бы ты только могла видеть их вместе! Джейм, которого газетчики окрестили «золотым мальчиком», и Принцесса Мара — королева цирка.

Кланки пристально посмотрела на Викки и взгляд ее смягчился.

— Ты была его «Принцессой Солнышко». Он обожал посадить тебя на плечи и носиться по комнате, не обращая внимания на твои вопли протеста. Впрочем, ты ничего этого не помнишь. Тебе не было и двух лет, когда его… когда это произошло.

Кланки смолкла, а Викки беспомощно взглянула на Розу. Но Роза сосредоточенно изучала расположение чаинок на дне чашки, словно увидела в их узоре нечто необычайно важное.

— Да, — сказала она наконец, — он любил обеих своих принцесс. А как его любила твоя мать!

У Викки комок подкатил к горлу.

— Расскажите мне о матери, — порывисто сказала она.

И тогда, словно давно накопившаяся боль прорвалась наружу, Роза живо и страстно описала ей девочку-цыганку в возрасте еще более юном, чем Викки, которую соплеменники изгнали из табора. Как ее избили и совершенно раздетую швырнули в канаву у большой дороги. Викки узнала, как ее родители познакомились, услышала такое странное в устах цыганки слово «Гарвард», выслушала, как Джейм Сен-Клер пожертвовал наследством ради девушки, не умевшей написать даже собственное имя, девушки, с которой он обрел счастье. Роза рассказала Викки о том, как ее мать достигла вершин славы и как в одно роковое мгновение ее руки выпустили канат…

Когда она закончила, глаза Викки были полны слез. Боже, как ей было жаль своих родителей, погибших такими молодыми! И ужасно жаль себя, лишившуюся их так рано и ничего о них не знавшую.

— Ты стыдишься своей цыганской крови? — спросила вдруг Роза.

— Честно говоря, я не чувствую никакой связи с ними, — ответила Викки, немного озадаченная таким вопросом. — Если на то пошло, я всего лишь на четверть цыганка.

Если Розу и задел ее ответ, то она не подала виду, только засуетилась и начала собираться к себе в палатку. Викки поняла, что ей пора идти.

Викки шла к пульману, размышляя о том, что узнала от Розы. Кто же та женщина из ее детства, которую она смутно помнит — мать, английская няня или Роза собственной персоной? В любом случае она была рада, что такой разговор состоялся. На будущее ей стоит поучиться быть более приветливой и дружелюбной — не ради цирка, в котором она собиралась пробыть от силы несколько недель, а просто ради самой себя. Пусть даже она не успеет завести себе новых подруг и друзей среди циркачей — все равно интересно попробовать научиться общаться с окружающими с той же легкостью, с которой ей давалось общение с лошадьми или с Виски, ее любимой собачонкой.

17

Кончался октябрь, а вместе с ним и сезон. Викки стала замечать пусть сдержанное, но признание со стороны остальных членов труппы. Особого проявления дружеских чувств не было, но с ней уже многие здоровались, иногда останавливались, чтобы обсудить последние цирковые новости, и впервые за все это время, заходя в походную кухню и усаживаясь за длинный стол, она чувствовала себя непринужденно.

Ей выделили место в пульмановском вагоне для женщин, где она жила в пестрой компании незамужних артисток, и хотя она предпочитала оставаться скорее слушательницей, чем участницей их разговоров, отверженной она себя уже не ощущала. Кроме того, как она вскоре поняла, ее дружба с Розой сама по себе способствовала тому, что большая часть труппы достаточно быстро распростилась со своими предубеждениями в отношении новенькой. И лишь подчеркнутое нежелание Майкла замечать ее угнетало Викки.

Поведение Брадфорда-младшего казалось ей обидным. Даже когда она приходила повидаться с Виски, он разговаривал с ней сквозь зубы. Поскольку держать животных в пульмане не позволялось, Викки вынуждена была оставить собачонку у Майкла. После того как он небрежным тоном сообщил, что с десяти до двенадцати работает и очень рассчитывает на то, что она сама станет выгуливать Виски по утрам, Майкл и Викки встречались ежедневно, но это никак не улучшало их отношений.

Все долгие темные вечера, свободные от выступлений, Викки проводила с Нэнси. Как и у Розы, вся жизнь Нэнси была связана с цирком, и ее воспоминания о детстве с родителями-акробатами очаровывали и интриговали Викки.

— Ты никогда не чувствовала себя обманутой из-за того, что не имела нормального дома? — спросила однажды Викки. Они вязали очередные пинетки для будущего младенца, и лучи садящегося за горизонт солнца, брызжущие через окно фургона, выхватывали из полумрака чуть отекшее лицо и опухшие лодыжки Нэнси.

— Обманутой? — недоуменно переспросила Нэнси. — А с чего мне чувствовать себя обманутой, если я никогда ничего другого не знала?

— А вдруг случилось бы так, что ты… — Викни не договорила, но Нэнси ее поняла.

— Если бы я не смогла больше работать на арене? Что ж, я бы попросила мистера Сэма дать мне любую другую работу. Она бы мне, конечно, но нравилась, как ты понимаешь, но я бы не хотела жить где-то в ином мире. Я бы скорее стала проверять билеты или стряпать у Куки, даже помои выносить с кухни… — тут она хихикнула. — Как только у меня снова появится фигура, я всегда смогу найти работу и в кордебалете.

— Ты, должно быть, шутишь! — Викки была шокирована, вспомнив вульгарных полуголых девиц, которые отплясывали в начале и конце представления.

— Естественно, шучу. Не представляю, как можно зарабатывать на жизнь, крутя целый вечер задницей! Но это тоже честная работа, не хуже других. Мистер Сэм не допустит никакого разврата.

— Но по мне — так это безобразие, — вздрогнув сказала Викки.

— И тем не менее это тоже одна из сторон цирка. Конечно, если я узнаю, что Джонни ухаживает за кем-то из этих танцорок, я ему мясницким ножом отсеку все его причиндалы.

Викки расхохоталась, представив, как миниатюрная Нэнси с ножом в руке гоняется за своим мужем — горой мускулов. Нэнси принялась пересказывать последнюю сплетню о столкновении мистера Сэма с вороватым торговцем из ларька, а Викки слушала и думала о том, как ей повезло — иметь в этом фантастическом мире подругу-ровесницу.

Через месяц после того, как Викки начала выступать в одном номере с Маркусом, Нэнси родила мальчика весом в три с половиной килограмма, которого нарекли Александром. Это был живой, здоровый бутуз, совершенно очаровавший Викки — может быть, потому, что ей никогда до сих пор не приходилось иметь дело с малышами. Правда, смена пеленок вызывала у нее брезгливость, и едва пеленки намокали, она спешила вернуть ребенка матери, но тем не менее она обожала держать его на руках и пользовалась для этого каждой представляющейся возможностью.

Однажды, когда она присматривала за малышом, а Нэнси, улучив момент, отправилась за покупками, Викки пришла в голову странная мысль: большинство женщин мечтают о ребенке, а вот она не мечтала об этом никогда. Когда она начала спать с Джимом, тот вообще не давал ей повода беспокоиться о беременности. Правда, потом он запил и иногда забывал о мерах предосторожности. Тем не менее последствий это никаких не имело. Неужели она бесплодна? Или просто она так холодна, что младенцу в ее лоне нет теплого уютного местечка, где он мог бы укрыться на положенный срок?

Вообще-то это счастье, что она не забеременела от Джима! Она и без того старалась думать о нем и обо всем случившемся как можно меньше. Этот эпизод в ее жизни закончился, и она извлекла из него необходимые уроки, как и из своих взаимоотношений с дедом. Вывод предельно прост и непоколебим: ни одному мужчине на свете она не позволит командовать собой.

Ее не тревожила больше совесть из-за самоубийства Джима. А почему, собственно, должна была тревожить? Она вообще не испытывала никаких чувств к Джиму… А если посреди ночи она иногда просыпается вся в слезах, так это не имеет никакого отношения к Джиму. Мало ли от чего на женщин находят слезы?

Роза завершала беседу с очередным посетителем — прыщавым подростком, которого сюда силком притащили приятели; мальчишки стояли за дверьми, ржали и сдавленными голосами переругивались — типичные подростки середины сороковых. Она внушала парнишке быть разборчивым в выборе друзей, потому что некоторые из них могут, как сейчас, втянуть его в беду, а сами дать деру, и тут из-за полога показалась голова Майкла Брадфорда.

— Я хотел бы поговорить с вами, — сказал он.

Роза быстро закончила сеанс, выпроводила слегка обалдевшего парнишку на улицу, и тогда в палатку, широко улыбаясь, вошел Майкл.

— Как успехи? — спросил Майкл скорее из вежливости, чем из интереса.

— Так себе. Сейчас самая жара, и народ сидит по домам.

— Это точно. Жара прибавила хлопот, словно нам их не хватало! Даже шины грузовиков — и то все сплошь поизносились, и скоро нам не на чем будет передвигаться. Одна надежда, что заводы перейдут на выпуск нормальной, мирной продукции и жить наконец станет легче. Зато народ изголодался по развлечениям и готов платить. Если бы мне только удалось уговорить своего старика потратить немного денег на модернизацию оборудования! Тогда бы на следующий год мы гребли деньги лопатой.

— Какая такая модернизация? — нахмурилась Роза.

— Народ устает, когда все время повторяется одно и то же. Они уже избалованы фильмами, нагляделись там всяких эффектов, а потому ждут за свои деньги больше фееричности. Традиции — это прекрасно, но давно пора нам использовать новейшие достижения техники. Уж на что Джо Лэски консерватор, а и он уловил новые веяния. Говорят, он даже нанял себе помощника по сценическому оборудованию. В конце концов, наша задача — заманить зрителя, а затем оглушить его так, чтобы он еще долго в себя прийти не мог.

— Ну, если вам удастся сдвинуть с места мистера Сэма, вы — выдающийся человек. Ему, конечно, проще принять что-нибудь более традиционное, например новый номер Маркуса, — искоса глядя на Майкла, сказала Роза.

— Да, но новым его можно назвать только с натяжкой. Не более чем вариация на старый балаганный трюк канатоходцев.

— И все же Викки придает ему какую-то особую свежесть. И добавляет класса, вам не кажется?

Хотя вопрос был задан самым невинным тоном, Майкл насторожился. Он заметил уже, что Роза пристрастно следит за карьерой своей подопечной, но в чем причина такого ее интереса к девушке — понять не мог.

— Она хорошая наездница, — пошел на уступку Майкл, но тут же спросил напрямик: — Скажите, Роза, что вам за дело до нее? Чем она вам так приглянулась?

— Давайте переиграем вопрос: почему вам она так не нравится?

Майкл мрачно поглядел на нее. У него не было наготове вразумительного ответа. Почему она ему не нравится? Пожалуй, не вполне точное определение.

— А разве можно внятно объяснить, почему тебе нравится один человек и неприятен другой? — спросил он. — Вот что я скажу вам: как только я ее увидел, я сразу почувствовал, что она… как бы это сказать?.. вестница беды. Чутье мне подсказывает…

— Чутье — хорошее качество для гадалки, — перебила его Роза. — А вы деловой человек. Почему вы так упорно не желаете замечать ее успехи? Народ даже поговаривает о войне между вами.

Майкл хмуро пожал плечами и поспешил сменить тему:

— Вообще-то я здесь для того, чтобы сообщить о вашей новой палатке. Она уже прибыла на склад, и завтра, как только рабочие установят главный шатер в Перу, можно будет заняться сборкой вашего павильона.

Он уже собрался уходить, как вдруг Роза предложила ему погадать на картах. Она и раньше не раз приглашала Врадфорда-младшего воспользоваться ее услугами прорицательницы, но Майкл, закоренелый скептик, вежливо, но твердо всегда отвечал отказом. Сегодня, к ее удивлению, он после некоторого колебания согласился.

Майкл ожидал, что Роза раскинет перед ним яркие гадальные карты, которые он часто видел у нее на столе, но на этот раз она достала из большого вещевого мешка деревянную шкатулку, извлекла оттуда потрепанную колоду карт и предложила ему сдвинуть ее.

Сдерживая усмешку, Майкл выполнил все, что она велела, и вернул ей карты с саркастическим замечанием, что теперь-то он знает, какой подарок сделает ей к Рождеству, — новую колоду карт. Роза на его шутку даже не улыбнулась: сосредоточенно и серьезно она выкладывала карту за картой, пристально вглядываясь в каждую. Когда она наконец подняла глаза, Майклу и вовсе расхотелось смеяться.

Она постучала по карте, на которой был нарисован человек, стоящий у доски с изображением четырех предметов.

— Вот она, ваша карта — Чародей.

— А почему не Император? — пошутил он.

— Чародей символизирует начало далеко идущих планов и готовность воспринять изменения, продиктованные жизнью, — словно бы не слыша его, продолжала Роза. — Если бы карта лежала вверх ногами, это означало бы, что Чародей готов пожертвовать любовью и дружбой ради своих амбиций. А такой человек будет несчастлив, даже завоевав богатство и славу.

— Как хорошо, что карта легла вверх головой! — полушутя-полусерьезно отозвался Майкл.

И снова Роза проигнорировала его реплику. Указав на две крайние карты, она сказала:

— Сила — эта карта говорит о силе любви. Видите эту девушку с цветами в волосах? Восьмерка над ее головой — знак бесконечности. Возможно, это ваша судьба — и эта женщина станет вашей опорой и надеждой на всю оставшуюся жизнь. А вот карта Любовник — она предвещает взаимность любви. Мы, цыганки, верим, что эта карта — символ стремления сохранить чистоту любви. А еще это предостережение о том, что в одну реку дважды не входят и один пирог два раза не съешь.

«„Так вот что возвестил цыганки старой голос!“ — продекламировал про себя Майкл. Роза в роли свахи — это интересно! Кого же она имеет в виду? Не свою ли протеже Викки? Ну уж нет, этот номер у нее не пройдет!»

Роза постучала пальцем по яркой карте с изображением перевернутого вниз головой человека с длинной бородой.

— Отшельник — и карта, как видите, перевернута. Ждите семейных неурядиц, причем в стенах дома.

— И что тут нового? — со смехом спросил Майкл. — Я каждый день не на жизнь а на смерть сражаюсь со своим стариком.

— А эта карта — перевернутое Солнце — предвестник скорых туч в вашей судьбе. И это будут… это будут неприятности в самом цирке.

— Какого рода? — живо спросил Майкл, забыв весь свой скептицизм. С некоторых пор он заподозрил, что карты мудрой Розы всего лишь отражают наблюдательность и проницательность их хозяйки, тонко разбирающейся в особенностях человеческой натуры, а кроме того, располагающей собственными источниками информации. А если так, почему бы и ему не воспользоваться этими источниками?

— Пожар? Нет. Ураган? Нет. Ага, кажется, вижу… Неприятности с местными — скорее всего, так. Но это поправимо. Ничего особенно страшного. Скорее, повод для раздражения, чем для серьезных опасений. — Поколебавшись, она добавила: — Насколько могу понять, цирк братьев Лэски в конце этой недели гастролирует в Перу.

Всю веселость Майкла как ветром сдуло.

— Как такое может быть? Они же должны находиться в Индианаполисе!

— На прошлой неделе дожди размыли место снятой ими стоянки, и чтобы хоть как-то залатать финансовые дыры, они по-пиратски нагрянули в Перу.

— Откуда вам это известно?

— Один из тех парней, которые отвечают у них за обустройство цирка на новом месте, — мой давний приятель. Он заехал сказать мне «привет», а заодно, как я понимаю, хотел предостеречь меня. Он недолюбливает Джо Лэски, называет его поганым жмотом.

— Вам надо было работать в военной разведке, Роза. Глядишь, мы бы закончили войну года на три раньше.

— Важно везде иметь каналы информации, — заметила Роза.

— Интересно, на что Лэски рассчитывает? Ему-то должно быть известно, что мы еще зимой забронировали для себя место на окружной ярмарке — там тепло, сухо и до города рукой подать. Там есть еще одна стоянка, где они могут разместиться, — грязная низина у самой реки. Неужели он не понимает, что они окажутся в заведомом проигрыше?

Когда на следующее утро первые грузовики прибыли на место предполагаемой стоянки, Майкл понял, что это он сел в лужу. Цирк Лэски не только прибыл на день раньше, но уже вовсю обживал стоянку на ярмарке. Контракт Джо Лэски был подписан на две недели позже их собственного, зато не каким-нибудь управляющим, а лично мэром Перу, так что жаловаться в мэрию не имело смысла — особенно если цирк хотел на следующий год снова приехать сюда на гастроли.

— Вышла небольшая путаница, — развел руками управляющий центральным округом. — Чрезвычайно сожалею.

В конце концов не Лэски, а Брадфорд-цирку пришлось обустраиваться на берегу реки, кое-как застелив особо грязные дорожки снопами соломы. Стояла «пора индейца», как здесь именуют бабье лето, жара казалась просто тропической, и редкие посетители, добредшие до реки, слонялись вокруг да около, игнорируя не только представления на главной арене, но и традиционно популярные аттракционы в павильонах на территории городка.

Проблемы были не с одними только посетителями. Как и следовало ожидать, в самой труппе поднялся ропот, стали слышны намеки, что неплохо бы отплатить этим ублюдкам их же монетой.

— Вчера вечером в городе случилось неприятное происшествие, — сказал мистер Сэм, оторвавшись от своих знаменитых мемуаров, Майклу, когда тот пришел с утренним отчетом. — Несколько наших ребят столкнулись с этими наглецами из цирка Лэски. Не знаю, кто там начал, но наш буян Мерфи лежит с ножевым ранением в больнице. Говорит, что просто прогуливался по аллее неподалеку от салуна, когда три парня Лэски наехали на него. Что касается меня, то я склонен думать, что начал все-таки он — чертов выпивоха!

Майкл чертыхнулся.

— Он серьезно ранен?

— День-другой — и будет на ногах, он у нас везунчик — толстокожий как слон. — Мистер Сэм криво усмехнулся. — Он ухитрился двоих из тройки отправить в госпиталь, а будь потрезвее — справился бы и с третьим. Остается надёяться, что до нашего отъезда он не попытается довести дело до конца.

Мистер Сэм тяжело вздохнул.

— Дело плохо, Майкл. У моего цирка всегда была отличная репутация, и нельзя, чтобы на нас стали смотреть как на хулиганов и пьяниц. Иначе во время следующих гастролей нам здесь жизни не будет. Нужно все уладить, пока скандал не получил огласки.

Майкл кивнул — он был полностью согласен с отцом.

— Может быть, имеет смысл встретиться с Лэски и выкурить трубку мира? Поговорим, поворчим друг на друга — глядишь, атмосфера немного и разрядится.

— Единственное, что может разрядить атмосферу наших отношений с этим ублюдком, — это дуэль. Он копает под меня с тех самых пор, как я увел у него из-под носа твою мать. Сам не пойму, зачем она мне так уж понадобилась! Вероятно, взыграла молодая кровь — иных объяснений дать не могу.

Майкл промолчал. Он не хуже отца знал недостатки материнского характера — властность, эгоизм, — но она была его матерью, и это решало все.

Отец искоса посмотрел на него:

— Прости, дружище. Потянул же меня черт за язык! Я ведь прекрасно понимаю, что не меньше матери виноват во всех наших семейных неурядицах. А вообще-то я должен быть ей бесконечно благодарен за то, что она подарила мне такого чертовски славного сына.

Майкл лишь усмехнулся, но эти слова отца не давали ему покоя еще долго. Неужели старик подобрел? И надо ли это понимать так, что он меняет свой взгляд и на другие вещи? Зимой будет видно Майкл предложит ему ввести кое-какие новшества, без которых цирку в бурное послевоенное время не удержаться на плаву, — интересно, как отец на это отреагирует?..

Во время турне по Индиане, а затем по Иллинойсу Майкл видел Викки не очень часто и, как ни странно, испытывал что-то вроде разочарования. Казалось, все логично: он ее сторонится, она избегает встречаться с ним — все хорошо, все довольны. Он знал, что каждое утро она гуляет с собакой, и по тому, как Виски потолстел, понял, что Викки подкармливает пса сладостями. Он хотел даже написать ей записку и предупредить, что толстый пес — больной пес, но передумал. В конце концов, Виски ее собака. Однажды, когда он зашел в свой фургон, чтобы переодеться для беседы с журналистом из местной газеты, она оказалась внутри, но тут же, кивнув, молча выскользнула на улицу. Майкл был озадачен и встревожен, за что тут же себя отругал. Почему он так часто думает о ней? Не потому ли, что боится превратиться в потерявшего разум самца, как это произошло с тем же Райли? Да нет, не способен он так просто залететь в подобную ловушку. Черт возьми, она, если уж на то пошло, совершенно не в его вкусе!

Чикаго плавился от необычной для середины осени жары, когда они прибыли туда на семидневные гастроли — предпоследние в сезоне 1945 года. Солнце всего часа два как поднялось, а воздух был уже напоен зноем. Ночной ливень нисколько не освежил город — наоборот, стало невыносимо душно.

Майкл наблюдал за разгрузкой платформы и время от времени снимал с себя кепку и вытирал пот со лба. Как и все в цирке, он буквально молился, чтобы жара спала, но утренняя сводка погоды обещала то же самое: ночью дождь, а днем повышенная влажность — считай, баня с парилкой.

Если температура не опустится в ближайшие дни, гастроли провалятся с треском. Может, на эти неприятности и намекала Роза? Значит, она попала в самую точку…

Один из техников, мужчина средних лет, неисправимый брюзга, подкатил с жалобой: ему всю ночь не давал спать шум в пульмановском вагоне. Видно, все в цирке считали, что в своем новом качестве помощника директора Майкл должен был быть вездесущим, а поскольку все держали его за связного между мистером Сэмом и служащими цирка, на каждое ухо у него теперь всегда было по жалобщику. Что-то можно было пустить по разряду мелочей, но некоторые вещи, например дефицит свежих опилок, стоило принять всерьез, пока это не переросло в настоящую катастрофу. Еще одна головная боль — грязь на подступах к цирку. При нынешних обстоятельствах это было просто недопустимым.

Позвонив в несколько мест, Майкл решил проблему опилок, договорившись с одним из местных поставщиков. Грязными же дорожками он займется после того, как выпьет чашечку кофе в поварской палатке. Не успел он туда войти, как явился Конрад Баркер. Судя по тому, как почтенный старик плюхнулся на стул напротив Майкла, он был вне себя от ярости.

— Маркус рвет и мечет. Эта рыжая девица сегодня утром не пришла на репетицию и, как выяснилось, не ночевала прошлой ночью в пульмане. Как думаете, с ней что-нибудь случилось?

Майкл старался выглядеть равнодушным.

— Может быть, она сбежала с кем-нибудь из городских?

— Нет, не думаю. Все ее тряпье осталось в вагоне. Не могла же она уйти нагишом?

— Это выменя спрашиваете? Вы же знаете ее лучше, чем я.

— А что я знаю? Тихая. Так ведь в тихом омуте черти водятся! А может, она и в самом деле встретила городского хлыща с пухлой пачкой ассигнаций? Но так или иначе, Маркусу придется импровизировать.

— Он в состоянии выступать и один. Срежь его выступление до шести минут, а балет и вставки удлини. — Майкл уже снова был администратором. Поколебавшись, он спросил: — Розу спрашивали? Они ведь не разлей вода.

— Да, Маркус с ней говорил. Она тоже расстроена. Говорит, что не видела Викки уже дня два.

Подошел бригадир техников с доверенностью, которую надо было подписать, а когда Майкл развязался с этим делом, Конрада Баркера и след простыл. Майкл вернулся к повседневной текучке, но Викки не выходила у него из головы: сбежала с кем-то из ухажеров? А вдруг с ней что-то случилось? Крайне сомнительно, чтобы она ушла, оставив все свои пожитки, за день до выдачи зарплаты! Что ж, придется поговорить со стариком — может быть, он в курсе, что стряслось с его рыжей любимицей?

18

На следующий день Роза получила телеграмму от Викки. Измученная неизвестностью, убитая горем цыганка долго мяла в руках конверт со штампом «Вестерн Юнион», прежде чем решилась вскрыть его.

Она ожидала любых, даже трагических вестей, но только не этого:

«Арестована за то, что приставала к мужчинам и спровоцировала драку в придорожном кафе». Подпись — «Викки» и адрес иллинойсского городка, где проходили предыдущие гастроли.

Все это было дико и нелепо и могло бы вызвать гомерический хохот, если бы не чувствовалось, что телеграмма — крик о помощи.

Роза хотела немедленно позвать Кланки, которая ушла в гости к соседке, но тут в голову гадалке пришла другая идея. Викки сидит взаперти в полицейском участке, а стало быть, в данный момент ей ничего не грозит. Так, может быть, использовать такой поворот дела во имя благих целей? Что там говорили карты про Викки: большая неприятность, которая завершится полным триумфом? Если подворачивается такая блестящая возможность — грех ее не использовать. Разумеется, эффект может оказаться прямо противоположным, и тогда все пойдет коту под хвост; но, с другой стороны, жизнь — рулетка, и никогда не знаешь наверняка, будет ли грудь в крестах или голова в кустах.

Пройдя в спальню, Роза достала из ящика комода моток марли. Затем, сидя на краешке кровати, она тщательно перевязала лодыжку — так, чтобы все выглядело естественным. Только после этого она позвала Кланки и попросила ее как можно скорее привести к ней Майкла.

Майкл был в ярости. Сколь высоко ни ценил он дружеские отношения с Розой, то, о чем она его просит, возмутило его. Почему она так настаивает, чтобы он лично съездил и под залог освободил Викки? Нет, она, конечно, привела массу доводов, и самый неотразимый — что он как помощник директора наилучшим образом сможет представлять интересы цирка в переговорах с полицией.

— Я бы выехала сию же секунду, — сказала Роза; лицо у нее было бледным, а рука беспокойно поглаживала перевязанную ногу. — Но телеграмма так меня расстроила, что я неловко вскочила и подвернула ногу.

— А Кланки? Я чертовски занят, Роза…

— Я напомню вам про один должок, Майкл. Когда-то, уже достаточно давно, у вас были неприятности с девицей из кордебалета — как помните, я тогда сделала все, чтобы мистер Сэм ничего не узнал…

— Черт возьми, но это же история пятилетней давности!

— Что ж, а теперь пришел срок платить по векселю. «Я сделаю все, что вы попросите», — я, кажется, точно вас цитирую?

Пришлось согласиться сделать рейд в Ко́комо, но сам себе Майкл из-за этого был противен. «Приставала к мужчинам», «спровоцировала драку» — Господи помилуй! С ее-то рыбьей кровью! Правда, если верить народной мудрости, проститутки от природы фригидны… Так что она вполне могла таким способом попытаться заработать несколько баксов… только никогда он этому не поверит! Викки — странная особа, но он готов был поклясться, что она скорее умрет, чем пойдет ловить клиентов.

Майкл обнаружил, что он улыбается. Как ни стыдно было себе в этом признаться, но он уже предвкушал удовольствие от того, что выступит в роли спасителя — этакого архангела Михаила, и представлял, как вытянется у Викки лицо, когда он появится в полицейском участке…

Ожидания Розы, что он справится с этим делом играючи, оказались излишне оптимистичными. Судья, высохший человек с кислым лицом, с явным предубеждением относился к циркачам, а может быть, и ко всему роду человеческому. Он не только заставил Майкла прямо на месте заплатить за Викки штраф, но и возложил на его плечи ответственность за будущее поведение арестантки. Видно, он даже не догадывался, что через несколько минут они уедут и окажутся в таких местах, где всем глубоко наплевать на полномочия какого-то плюгавого судьи из Кокомо.

Потом судья важно прочел лекцию о необходимости иметь трезвую голову, в особенности если попадаешь в такое пользующееся дурной славой заведение, как придорожное кафе, а Викки стояла бледная, осунувшаяся, молча и боясь поднять глаза. О том, что она приставала к мужчинам и спровоцировала драку, не было сказано ни слова, и формально штраф налагался «за нарушение общественного порядка». Вид у Викки при этом был такой оскорбленный и подавленный, что Майклу стало стыдно за свое злорадство. Викки мучилась, и его это, как ни странно, страшно угнетало.

Они молча прошли на муниципальную автостоянку, и только когда выехали на шоссе, Майкл спросил, хорошо ли она себя чувствует. Ее ответ «спасибо, все отлично» был такой явной ложью, что Майкл не решился больше задавать вопросы. В угрюмом свете облачного дня кожа девушки казалась посеревшей, а под глазами виднелись синие круги.

Заметив мотель у дороги, Майкл, подчиняясь внутреннему порыву, свернул с шоссе.

— Вам нужно отдохнуть. Нельзя в таком виде возвращаться и выходить на арену. Вы сейчас похожи на привидение, — грубовато сказал он.

То, что Викки даже не возразила, было еще одним доказательством ее угнетенного состояния.

Заплатив за стоянку машины и за номер, Майкл снова залез в машину и достал с заднего сиденья чемоданчик.

— Вот, Роза прислала вам одежду, — сказал он. — Вам надо принять душ, а потом забраться в постель и чуток отдохнуть! У меня есть в городишке кое-какие дела, так что номер целиком в вашем распоряжении. Полагаю, прошлой ночью вы не слишком хорошо выспались?

Викки вздрогнула и разрыдалась.

— Это был какой-то кошмар! — всхлипывала она. — Эта женщина, с которой я сидела в камере, — она какая-то извращенка. Она пыталась даже…

Викки заплакала навзрыд, и Майкл не выдержал и обнял ее. Девушка уткнулась лицом в его плечо. С Майклом давно уже происходило что-то странное — то, чего он инстинктивно боялся. Он всегда знал, что хочет ее. Господи, как можно было этого не знать, не заметить? Но до самого последнего мгновения он не отдавал себе отчета в том, что его война с Викки — всего лишь самооборона, стремление подавить в себе сладостное и смертельно опасное влечение. Сейчас же он готов был ради нее воевать с ветряными мельницами, сражаться с целым миром — лишь бы у нее все было в порядке. И больше всего ему сейчас хотелось разбить в кровь физиономию того, кто оставил совершенно беззащитную девушку в этом вшивом придорожном кафе.

— Кто? — спросил он. — Кто завез тебя в этот притон?

Викки выпрямилась и рукавом вытерла слезы.

— Никто ни в чем не виноват. Нас была целая компания. Я зашла в дамский туалет, присела на диванчик, чтобы прийти в себя от музыки и шума и, наверное, слишком долго там задержалась. Когда я вернулась — наших и след простыл. Мы приехали на двух машинах, и, видно, девушки решили, что я в другой машине. А потом началась драка, явилась полиция и арестовала всех, кто там был. В суматохе я потеряла сумочку с документами и деньгами, поэтому они меня не хотели выпускать. Хорошо еще, что разрешили дать телеграмму Розе.

— Так вон оно что! Ладно, тебе надо принять душ и поспать — тогда ты сразу почувствуешь себя лучше.

И тут Майкл сообразил, что говорит ей «ты». Смутившись, он поднялся и оглядел номер. Мотель был типовой и шел по категории «люкс». Майкл зажег свет, и комната ожила, озарившись теплым мягким светом.

— Чувствуй себя как дома, — сказал он, уже подчеркнуто обращаясь к ней на «ты», и поставил на пол чемоданчик с одеждой, посланной Розой. — Не знаю, что она туда положила, но думаю, одежда вполне приличная. Я вернусь через час-другой. Теперь-то все будет в порядке, не правда ли?

Викки вяло кивнула.

— Боюсь, будет много хлопот с получением нового удостоверения личности, — сказала она. — Хотела бы я знать, куда пропала моя сумочка? Она исчезла, как только началась драка.

— Там было много денег?

— Да нет, всего два-три доллара. Я пыталась поговорить с барменом, чтобы он одолжил мне денег на такси — своих не хватало, — когда началось побоище…

— Ничего, главное, что все хорошо кончилось. Постарайся об этом не думать, — сказал он. — А что, если я принесу что-нибудь перекусить? Как ты относишься к гамбургерам и жареному мясу?

— Не стоит беспокоиться. Я не голодна, — чуть натянуто ответила она. — Как только мы вернемся и я получу зарплату, я за все заплачу.

— Нет проблем! — пожал плечами Майкл и двинулся к двери. Взглянув на себя в зеркало, он увидел отражение: девушка снова плакала. Майкл вернулся.

Он снова обнял ее, и Викки на мгновение прижалась к нему, а затем подняла заплаканное лицо и неуверенно улыбнулась.

— Мне нужно принять душ, — сказала она. — У меня такое впечатление, что я до конца жизни не отмою запах этой проклятой камеры.

Она задумалась и вдруг добавила:

— Я очень благодарна вам. Одного не пойму: почему мне так трудно сказать вам «спасибо»?

— Наверное, ты слишком редко слышала это слово в последнее время. — Майкл кивнул в сторону ванной комнаты: — Ладно, иди под душ, а я тем временем попробую отыскать что-нибудь получше гамбургеров.

— Я обожаю гамбургеры! — тут же откликнулась она. — И очень хочу есть. Просто у меня такая особенность: я не хочу никому быть обязанной. Но вы — другое дело.

Через несколько минут Майкл отыскал на улице таксофон и стал звонить по всем известным ему чикагским номерам, чтобы найти мистера Сэма. Наконец он обнаружил родителя в ресторане его любимого чикагского отеля, где тот собрался на поздний ленч с другими владельцами цирков. Как и следовало ожидать, мистер Сэм сразу же принялся ворчать по поводу отсутствия сына. Поскольку Майкл решил до поры до времени не распространяться об обстоятельствах исчезновения Викки, он наврал, что встретился со старым приятелем и немного задерживается. Мистер Сэм прорычал, чтобы Майкл немедленно возвращался, иначе он оставит его без зарплаты.

Потом Майкл позвонил на стоянку цирка и, к счастью, телефон в Серебряном фургоне отозвался. Поручив передать Розе, что все в порядке, он прошелся по магазинам, купил бледно-розовую губную помаду и маленькую кожаную сумочку с кожаным кошельком.

Поскольку отсутствовал он всего полчаса, то, чтобы не прийти слишком рано, Майкл зашел в ближайший бар и выпил стакан колы. На обратной дороге он накупил в китайском ресторане всевозможных закусок, которых хватило бы на целую компанию, и после этого вернулся в мотель.

Когда, открыв ключом дверь, он вошел, из радио по комнате лилась тихая музыка, а воздух был напоен тонким ароматом дорогого мыла. Викки спала на широкой постели, натянув одеяло по самый подбородок. Она вымыла волосы, и те блестящей волной рассыпались по подушке.

Майкл поставил коробку с едой на маленький столик очень осторожно, но Викки проснулась. Она смотрела на него так робко, что он не мог не улыбнуться. Куда делось то холодное высокомерное выражение, при виде которого ему хотелось унизить ее… или поцеловать прямо в губы? Выходит, это был просто щит самообороны, а настоящая Викки вот какая — хрупкая и неуверенная в себе… Если дело обстоит именно так, то он совсем пропал, потому что эту девушку он хочет даже больше, чем ту, другую.

— Вы были очень добры, — проговорила она. — Я… я особенно благодарна вам за то, что вы не задавали мне никаких вопросов.

— Ну, знаешь, нужно быть совсем идиотом, чтобы поверить, будто ты могла приставать к мужчинам и они из-за тебя передрались! — сказал он преувеличенно грубо.

Викки его замечание почему-то задело.

— А почему бы и нет? Вы считаете, что я совсем не привлекательна?

— Я вовсе не это имел в виду. Насколько я понимаю, ты способна на многое, но только не на это. Ты слишком… э-э… рафинированна. И пока ты не начала бросать в меня все, что попадется под руку, поясню: это комплимент.

Она пристально посмотрела на него, словно обдумывая услышанное, а затем улыбнулась. У Майкла перехватило дыхание.

«Господи, леди, неужели ты так ничего и не поняла? Неужели до тебя не доходит, что мы сейчас здесь одни и, судя по одежде, лежащей на стуле, ты под этим одеялом совершенно нагая, а я в конце концов мужчина. Господь свидетель, я мужчина… и никогда ничего подобного мне еще не приходилось испытывать».

Он увидел, как изменилось выражение ее лица, и только тут сообразил, что произнес что-то вслух. Майкл застонал и отвернулся. Он уже хотел уйти, как вдруг почувствовал ее руку на своем плече.

— Я знаю, что ты мужчина, — тихо сказала она. — Я давным-давно это знаю…

— Не понимаю, — еле выговорил он.

— А что тут понимать? Я пыталась этого не замечать, но у меня ничего не вышло.

— Боюсь, что сейчас в тебе говорит лишь чувство благодарности. Это ты понимаешь? — он не хотел играть в нечестную игру.

— Это не благодарность. Я уверена, что тебя послала Роза, как ты ни отбивался от этого поручения. Но… обними меня, Майкл. Обними — и тогда, может быть, я смогу навсегда забыть эту жуткую, отвратительную камеру… и вообще все ужасы моей жизни…

Майкл обнял ее и крепко прижал к себе. Она отчаянно нуждалась в утешении, он понимал это, но если бы на его месте был кто-то другой? Неужели она была бы такой же нежной и податливой? Эта мысль обожгла ему душу — но только на одно мгновение. В следующую секунду его рука обвила ее тонкую талию, и изголодавшееся, измученное тело Майкла задрожало. «Сейчас почувствует это и отшатнется», — подумал он, но Викки лишь теснее прижалась к нему, и слабый всхлипывающий вздох вырвался из ее груди.

Он еще соображал, что пользуется моментом, что Викки просто в шоке от пережитого ужаса, — но это уже не могло остановить его. Ничто на свете не могло остановить его — ни землетрясение, ни вселенский потоп. Ее тело, гибкое, бархатное тело опалило его жаром, ее нежные руки оплели его шею, и он понял, что пропал.

— Я хочу тебя, Викки, — прошептал он ей на ухо. — Боже, как я хочу тебя, Викки! Ты слышишь?

Викки слышала, но не ответила. Внутри ее тела происходило что-то, переполнявшее ее изумлением и недоверием к самой себе. Ей приходилось и раньше испытывать желание: когда она из подростка превращалась в девушку, а позже ее иногда возбуждали поцелуи Джима. Но сейчас все было иначе, сейчас колени слабели, тело таяло. Ее притягивало осязаемое свидетельство возбуждения Майкла, и блаженство стало еще сильнее, когда она сдвинулась, чтобы ощутить твердость мужского влечения нежной плотью в проеме своих бедер.

Майкл издал короткий нетерпеливый стон, поцеловал ее, и Викки приоткрыла губы, готовая ответить на его ласку. Запах мужского тела соблазнял, обещая немыслимое наслаждение. Руки его прижали ее еще ближе, заставляя бедра уступить и открыться натиску. Она не хотела сопротивляться — наоборот, она хотела всего, что он в состоянии был дать. Расплавившись в неизвестных ей ощущениях, она не заметила, как он уложил ее на кровать.

Дрожащей рукой он обвел ее губы.

— Я так мечтал об этих губах, — простонал он. — Мне уже начало казаться, что сны, где я тобой владею, сведут меня с ума.

Он отдернул тонкую простыню, в которую была завернута Викки, и сомлел, увидев ее обнаженное тело. Дотронувшись кончиками пальцев до ее груди, он провел ладонью вдоль ее тела, нежно коснувшись сосков, впадины живота, мягкого треугольного островка золотистых волос.

Когда он продвинулся дальше и язык его затрепетал, возбуждая ее, Викки задрожала, безумно испугавшись, что сейчас произойдет то же самое, что с Джимом, который обманывал ее, доводил до этой грани, а затем предоставлял самой себе.

Словно почувствовав ее страх, Майкл оторвался от горячей и влажной плоти и прошептал, что сделает все, чтобы ей было хорошо.

Викки нащупала пряжку его ремня, но Майкл поймал ее руку и отвел в сторону.

— Боюсь, я не смогу сдерживаться, если ты меня коснешься, — сказал он напряженным голосом.

Викки жадно следила за тем, как он раздевается. Тело его было длинным, отлично сложенным, грудь — гладкой, без волос, но это было тело стопроцентного мужчины, и вид его возбуждения наполнил Викки горячей истомой.

Он снова поцеловал ее, и тело Викки запылало еще жарче. Она и не подозревала, как чувствительна впадинка у нее под ухом, ямка между грудей, подколенный изгиб — его губы и его ласковые пальцы открывали ей саму себя.

Потом она задохнулась и обмякла, когда он провел рукой по ее ягодицам, а затем обвел пальцами складки между бедер. Когда же его рука раздвинула ее бедра, поднимающееся в ней блаженство стало настолько сильным, что она нетерпеливо двинулась навстречу его пальцам.

И снова он оторвался от ее горячих губ и вполголоса попросил расслабиться, довериться ему — и все будет как должно быть.

Когда же он овладел ею, по его медленным, затяжным движениям она поняла, что он хочет сначала довести до кульминации ее. А дальше Викки захлестнула и оглушила волна непередаваемо острых ощущений, и всякая связь с реальностью порвалась, сгорев в ослепительном пламени наслаждения. Волна эта откатила, затем захлестнула ее снова, а сверху бился в судорогах и выкрикивал ее имя Майкл, и Викки стало понятно, что и он достиг своего апофеоза. Ею овладела внезапная всепоглощающая нежность к Майклу и гордость за себя: ведь она смогла подарить такое наслаждение этому сильному, твердому как кремень мужчине. А еще она поняла, что все это не случайно, потому что ею снова овладевало желание.

Майкл упал на нее, потом перекатился на бок, лег на спину, не отпуская ее, так что она оказалась наверху. Отведя с ее лица прядь волос, он поцеловал Викки в кончик носа.

— Да будет тебе известно, что это еще не все, — улыбаясь, сказал он. — У нас будет еще много счастливых минут. Но только и у тебя, и у меня очень плохой характер… Поэтому я считаю, нам следует пожениться. Иначе мы можем снова поссориться, а это будет слишком глупо! Давай-ка быстренько одеваться, чтобы мы успели совершить этот в высшей степени легкомысленный шаг прямо сегодня.

Мара спокойно пила чай, уложив перевязанную ногу на маленькую скамеечку, когда в палатку влетела взволнованная Кланки. Она так быстро бежала, что сразу не смогла говорить. Упав на диван и чуть отдышавшись, она срывающимся голосом сообщила:

— Господи! Они поженились… Викки и Майкл поженились!

Новость оказалась настолько радостной, что Мара от волнения закрыла глаза и будто окаменела. Кланки удивилась, даже открыла рот, и тут Мара кинулась к ней на шею, и слезы счастья полились из ее прекрасных глаз.

— Я знала, я была уверена… я так мечтала, чтобы моя девочка была счастлива… счастлива с Майклом.

— Значит, ты своего добилась? — сказала Кланки, и в голосе ее звучало восхищение. — Как же ты все рассчитала?

Мара улыбнулась сквозь слезы.

— Это не я. Это карты.

Кланки фыркнула.

— Только не надо мне заливать! Просто ты жутко проницательная. Как это ты догадалась? Эта парочка оставила в дураках даже меня! Я была уверена, что они ненавидят друг друга самой лютой ненавистью.

— Глупенькая маленькая Кланки! Это же было видно невооруженным глазом.

— Значит, ты специально послала Майкла за дочкой? — спросила Кланки обиженно. — И мне ничего не сказала? — Она пожала плечами: — Что ж, они теперь женаты, но я не уверена, что ты сослужила им добрую службу. Мистер Сэм рвет и мечет — еще бы, любимый сынок взял и, не спрашивая родителя, женился.

— Ничего, перемелется — мука будет. Он давно мечтает стать дедушкой. И потом, он всегда восхищался Викки. Думаю, он ее немного даже побаивается, но это и к лучшему. Вот увидишь, они еще споются.

— Ты думаешь? Значит, счастливый конец и все такое прочее? И все-таки, Мара, это очень опасно — по картам устраивать чью-то судьбу.

Мара перестала улыбаться и задумчиво произнесла:

— Ты права. Но клянусь тебе: это в первый и последний раз. Больше я не вмешаюсь в чужую жизнь. Отныне мое дело сторона. Пускай люди сами решают свои проблемы. — Мара вновь обняла Кланки и сказала: — Я знаю, что Викки и Майклу будет нелегко. Викки ненавидит цирк, а Майкл без цирка жить не может. Но мне почему-то кажется, что Викки хватит в этой жизни одного Майкла. Возможно, она посвятит себя семье, а ему предоставит заниматься любимым делом.

— Или превратит Брадфорд-цирк в пансион благородных девиц, — немедленно съязвила Кланки.

— Нет — пока мистер Сэм при цирке, ничего из этого не выйдет.

— А впрочем, и с Майклом это не пройдет, — усмехнулась Кланки. — Он ее приберет к рукам.

— Ты забываешь, что она — моя дочь!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Просто ставлю на Викки.

Глаза Кланки загорелись.

— Сколько?

— Ну, скажем, пять долларов.

— Подними до десяти — и я принимаю пари, — засмеялась Кланки.

— О'кей! — ответила Мара.

Примечания

1

Дымку (от англ. misty — туманный, дымный).

2

1 дюйм = 2,5 см.

3

От арабск. safari — охотничья экспедиция (обычно в Восточной Африке).

4

По имени Макиавелли (1469–1527), политического деятеля и писателя Флорентийской республики — политика, не брезгующего никакими коварными средствами для достижения своих целей.

5

Или, иначе, пульман — большой (четырехосный) пассажирский или грузовой железнодорожный вагон.

6

фр. percheron (по названию области Перш в Западной Франции) — порода крупных лошадей-тяжеловозов.

7

От амер. lowboy — комод.

8

Проводится сравнение с библейским сказанием о чуде, происшедшем на пиру халдейского царя Валтасара. Царь позволил себе страшное святотатство: на этом пиру все пили вино из священных сосудов, взятых из Божьего храма в Иерусалиме. В один из моментов оргии возникла кисть руки, писавшая на известковой стене царского чертога слова «мене… мене… текел… упарсин…» («измерен… взвешен… найден слишком легким… разделено…»). В ту же ночь Валтасар был убит. Джим тоже осквернил Викки.

9

Легендарная танцовщица, куртизанка и шпионка сразу нескольких стран.

10

мой друг (от франц. mon ami).

Content

Руфь Уолкер
Викки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания