Татьяна Веденская

Это мужской мир, подруга!

Отдельная благодарность адвокату Карпову Андрею Михайловичу за помощь в подготовке книги

Глава 1

Мужчины, чтоб их!

Не любите ли вы свою работу так, как не люблю ее я? Я сижу в своем рабочем кресле, уставившись в экран монитора, и иногда потираю уставшие глаза подушечками пальцев. Верю, очень верю, что на свете есть люди, которые нашли свое призвание, дело жизни и прочая, прочая, но я лично работаю только из-за денег. Мне нужно на что-то жить, и, к сожалению, в нашем сумасшедшем мире я не смогла пока найти ничего лучше, чем этот серый стол в метр длиной, кресло с шатающимися подлокотниками и пыльный монитор. А еще наушники, такие большие и плотные, что даже зимой мне в них бывает жарко, потеют уши. Я занимаюсь этим, потому что у меня не было выбора. Не было каких-то иных опций, как говорят у нас в офисе. Я – одна из многих, офисный планктон. Меня зовут Ника Хрусталева, но широкую известность я приобрела как «оператор № 32185». Я отвечаю на звонки потребителей сотовой связи. Да-да, это именно я объясняю, как установить настройки WAP и как включается WiFi. Я отвечаю на тысячи вопросов в неделю, иногда вопросы простые, иногда сложные. Тогда я зову старшего консультанта. Иногда вопросы глупые, иногда приходится включать воображение. Только час назад один весьма раздраженный мужчина спросил меня (буквально):

– Ну и как эта хрень работает, а?

– Какая хрень? – попыталась аккуратно выяснить я.

Мужчина пояснил:

– Ну, вот эта!

– Я же не вижу вашу штуковину, – добавила я осторожно, стараясь сохранять положенный уставом и корпоративными требованиями тон. Как оператор сотовой сети, я обязана ласково, с улыбкой, с благожелательностью выяснять, что именно за хрень у вас в руках, почему она не работает и как сделать так, чтобы она работала.

– А вы бы хотели ее увидеть? – последовал немедленный ответ и невнятное хихиканье.

– Увидеть что? – опешила я.

Мужчина окончательно расхохотался и сдавленно прохрипел:

– Мою штуковину!

И так всегда. Нам звонят, чтобы просто поговорить, звонят, чтобы познакомиться. Трезвонят в три часа ночи, чтобы просто поболтать о жизни (что, кстати, строжайше запрещено инструкцией). Любой звонок может быть идиотским, любой звонок может также оказаться проверочным. Поэтому, как бы ни была нелепа, оскорбительна, невразумительна, беспредметна и груба речь звонящего абонента, мы обязаны держаться ровно и по-деловому. Иногда это трудно. Но за это все-таки дают неплохие деньги. Зарплата позволяла мне вот уже почти год существовать в этом городе, жить самой по себе, своей собственной жизнью. Это было лучше всего!

И потом, я прекрасно понимала, что оператор сетевой связи – только начало. Мне почти двадцать три года, я в начале карьеры. Я упорна, настойчива, целеустремленна и, конечно, не буду вечно сидеть в этой дурацкой компании, иногда почти теряя рассудок от нелепости происходящего. Конечно, я буду двигаться вперед, как только увижу, что именно делать и как. А пока... поработаю.

Я хочу от жизни только одного: стоять на своих собственных ногах. Я больше не хочу ни от кого зависеть, никогда. Да, я все понимаю, деньги не приносят счастья, бла-бла-бла. Я не хочу счастья, я хочу свободы. А свободу вполне можно купить за деньги. Только деньги должны быть большие – это раз. И они должны быть именно твои – это два. Не мужа, не папы, не какого-то еще мужика, а твои личные деньги. Они дают право послать все к чертовой бабушке, развернуться и уйти в неизвестном направлении, и не рыдать после этого посреди улицы, не зная, как жить дальше.

– Никеш, ты на обед пойдешь? – спросила меня соседка по каторге, снимая наушники и разминая затекшую спину. Я тоже потянулась в кресле. Звонков было вроде немного. По графику я должна была идти обедать через десять минут.

– Надо управляющего позвать, – сказала я и нажала кнопку. Через пару минут подошел руководитель смены Мерзляев, великий, потому что как-то очень выдавался и ввысь, и вширь, и ужасный, потому что... был ужасно мерзок, неопрятен и презирал женщин в целом и сотрудниц фирмы в частности. За все эти «достоинства» его за глаза звали «Мудвин», и он, кажется, знал об этом и страшно бесился.

– Чего надо? Опять с работы бежите, как тараканши? – скривился он, вглядываясь в график на нашей стене. – Хрусталева, ты только через десять минут идешь.

– Я бы с Машей пошла! За компанию.

– Вдвоем вы будете обедать в два раза дольше, – фыркнул он. И добавил, осклабившись: – Сначала одна будет трещать, а другая трескать, а потом наоборот – одна трескать, другая трещать.

– Мы уложимся, мы быстро, – пробормотала Машка, хмурясь. Я знала, как она мечтает плюнуть Мудвину в рожу. Хоть раз. Обещала, что, если соберется увольняться, обязательно это сделает. Обязательно плюнет, и не только ему. Но, насколько мне известно, Маша работает в нашей конторе вот уже пять лет. Что ни говори, а стабильность притягивает к рабочему месту круче кандалов.

– Нет уж. Знаю я ваши «уложимся». Только по графику! – Он кричал на нас и, кажется, брызгал слюной. Изо рта неприятно пахло.

– Да пожалуйста! – рявкнула Маша и с грохотом шарахнула стулом об стол. Я осталась и все эти пресловутые десять минут лазила в Интернете. Принципиально. Если этому жирному женоненавистнику жалко дать людям десять минут нормальной жизни, я буду отвечать адекватно. Правда, вряд ли мой браузинг мог хоть как-то повредить Мудвину. И хотя я за эти десять минут не приняла ни одного звонка, день был все-таки подпорчен, и работать не хотелось. Но звонки сменяли друг друга, голоса в моей голове иногда начинали звучать даже сами по себе. После обеда желание трудиться окончательно пропало, хотя должно быть, казалось бы, наоборот. Поел, сил набрался и снова в бой! Впрочем, кого я обманываю. Я же не ем ни черта. Сегодняшний мой обед состоял из шоколадки «Вдохновение», но оно почему-то не пришло ко мне после нее. Наверное, потому, что шоколадка на вкус оказалась соевой и какой-то не совсем шоколадной. Работать было тяжело.

– Алло, алло! – закричала прямо мне в ухо предположительно пожилая женщина, заставив подпрыгнуть на стуле.

– Добрый день, оператор № 32185, Вероника, слушаю вас, – привычно оттарабанила я, переведя дух.

– Что? – удивилась женщина, в голосе отчетливо звучала растерянность. Эти «звонители» были еще хуже, чем грубые раздраженные мужчины. Бабули отнимали много, много времени. И ничего не хотели понимать. Я повторила:

– Добрый день, оператор № 32185, Вероника, слушаю вас.

– Ага. Комплект. Гарнитур. Он не подходит мне! Не налезает! – радостно сообщила дама, озадачив меня до крайности. Какой, интересно, комплект на нее не налезает? Нижнего белья? И тут я представила, что она, седовласая, полноватая дама лет шестидесяти, стоит перед зеркалом, скажем, в примерочной «Victoria’s Secret», натягивает на себя тонкое, невидимое практически белье и решает вдруг (почему бы это?) посоветоваться со мной. Может, ей просто больше не с кем посоветоваться? Может, даже продавцы ушли куда-нибудь... на обед. Не всех же клерков лишают обеда, как нас. Ну, и она набрала справочный номер в своем телефоне. Короткий и удобный.

– Не подходит? Возьмите другой гарнитур, – пожала плечами я.

– Что вы! – возмутилась дама. – Мне его сын дал. Я не могу другой. У меня и денег нет.

– А... – тут я затруднилась. Вряд ли речь все-таки идет о белье. Сын дал? Мою голову посетила другая идея, более масштабная. Гарнитуром могла оказаться мебель. А что, мебельный гарнитур, сын дал. Хороший сын. Только при чем тут я?

– Он шипит! – добавила дама, окончательно поставив меня в тупик.

– Ваш гарнитур шипит? – искренне удивилась я, а в ответ выслушала пространный рассказ, что гарнитур, наверное, из Китая, вот и шипит. И что вообще пора уже и меру знать, такие гарнитуры людям совать. Я в шоке таращилась вокруг себя и вдруг заметила, как Машка ржет, глядя на меня с соседнего кресла. Я жестами дала ей понять, что разговариваю с лицом, имеющим психические отклонения, а она (продолжая хохотать) написала что-то на желтом стикере и сунула мне.

– Что? – Я взяла бумажку. На ней было написано: «Гарнитура!» И последнее «А» было жирно обведено. Да, ситуация разъяснилась.

– Вы имеете в виду гарнитуру?

– Нет! – категорически возразила дама. – Гарнитур. Он не... как это?.. не контится с вашим дурацким телефоном, – презрительно добавила она.

– Не коннектится?

– Все равно! – Она вздохнула и начала немного успокаиваться.

Что тут сказать? Современный русский язык – большое испытание для многих. У всех свои представления о правилах нового русского языка. Как правильно писать по-русски: гаджет или гаждит? Покажите мне тот словарь, где это будет разъяснено. И в представлении моей «звонительницы» в русском языке такого слова, как «гарнитура», просто не существовало. Что ж, всем нам случается ошибаться. Я разобралась с ее Blue Tooth гарнитурой (на этом слове она вообще замолчала и стала шумно сопеть), кое-как объяснила ей, что он сам собой с телефоном не соединится. Что надо и в телефоне кое-куда нажать. Минут десять мы выясняли, какой марки у нее телефон, ползали по меню, и когда она наконец меня отпустила, я уронила голову на стол и сделала вид, что стучу лбом по столешнице.

– Что, достали?

– Гарнитур! Не налезает! – простонала я.

– Бывает, – хмыкнула Машка и добавила, что у нее вчера спросили, есть ли у нас интернет-магазин, а после того как она продиктовала виртуальный адрес, уточнили, на каком же это будет метро.

– Словно с другой планеты! – хихикнула я, но тут в моей трубке снова раздался характерный гудок. До самого конца рабочего дня я чирикала, как настоящий соловей, и когда совсем уже было собралась пойти домой, меня вдруг неожиданно вызвал к себе в кабинет Мудвин.

– А зачем? – ляпнула я, услышав в трубке это странное «зайди ко мне». Мы к ним, к небожителям, не заходили в кабинеты. Мы вообще не были туда особо допущены. В калашный-то ряд! Вы что?! Осквернить дирекцию! Так что мой вопрос был вполне уместен по содержанию, хоть и не совсем – по форме.

– Зайди немедленно! – рявкнул Мудвин, как водится, обращаясь ко мне на «ты», хотя мы с ним на брудершафт не выпивали. Что поделаешь – хамская натура. Чего еще от него можно ожидать, от животного? Оказалось, что многого.

– Хрусталева? Это ты? – спросил он, глядя на меня со своего большого и удобного (без шатающихся подлокотников) кресла.

– Ну... давайте прикинем вместе, – начала было я, но тут же прикусила язычок. Мудвин хмурился и смотрел на меня недобро, шутки не оценил.

– Что же это делается! – сощурился он. – Ты что же, забыла о правилах поведения при проведении телефонных переговоров с клиентами?

– Я? – ахнула я и немного занервничала. При таком количестве разговоров в день всего, конечно, не упомнишь и вообще со всеми этими правилами свихнешься. Но вроде бы я ничего такого не нарушала.

– Теперь ты что, оглохла? Ни мозгов, ни слуха? – рявкнул Мудвин и встал или, правильнее сказать, возвысился над столом. Положение наше сразу стало неравным. Я сидела на низком хлипком стульчике и смотрела на Мудвина снизу вверх. Телосложение мое было таково, что три меня могли спокойно влезть в одного Мерзляева. Он был, как я уже сказала, мужчина весомых достоинств, кушал с аппетитом, вел сидячий образ жизни (и, наверное, даже лежачий, так как в кабинете у него имелся диванчик и телевизор). А я шаталась на ветру, даже замотанная в большой вязаный свитер, без которого в нашем переохлажденном кондиционерами офисе я постоянно мерзла даже летом. Правда, росту я была приличного, но, когда сидишь на стуле, это не слишком заметно. В общем, я смотрела на него, а он уперся руками в стол и продолжал на меня орать.

– Думаешь, я на тебя управу не найду? Думаешь, можно хамить клиентам?

– Что? – вытаращилась на него я и побледнела. Хамство у нас в офисе было под строжайшим запретом. Хамство у нас являлось чуть ли не немедленным поводом к увольнению. Мы были хоть и офисный планктон, но также и лицо фирмы. С нас люди начинают формировать представление о корпорации. И если это представление будет негативным, то к чему все вложенные в рекламу миллионы, к чему улыбающиеся картинки на каждом перекрестке. Такими или примерно такими лозунгами нас пичкали без меры на каждой летучке, заодно поясняя, что никакое поведение клиента не может оправдать даже раздраженного тона. Короче, наши операторы, даже если клиенты посылали их матом или допускали высказывания любой степени неприличия, оставались любезны и милы.

– А то! – хрюкнул Мудвин. – Хамила. Матом.

– Нет, я не хамила. Матом тем более, – мотала головой я.

– А ты все всегда помнишь, Хрусталева, да? Что у нас, все ходы записаны? – язвительно бросил Мерзляев, осклабившись.

– Ходы?

– Разговоры. Все разговоры записываются. И прослушиваются.

– Ну, хорошо. И что же там? Я никогда не хамила по телефону, – продолжала я отстаивать себя.

– А я говорю – хамила. Я говорю, что ты на три буквы послала клиента, потому что тот, видите ли, тебе не понравился.

– Да не было такого! – Я вскочила со своего почти детского стульчика и тоже уперлась кулаками в стол, при этом возвысившись чуть ли не на целую голову над Мудвином. Такое уж у меня было телосложение, такая конституция. Длинная жердь на двух ногах, скрюченная и завернутая в свитер. Мой папочка любил называть меня ласково «мечта бультерьера». В смысле, я, по его мнению, была именно тем, на что положено бросаться собакам, – то есть костями.

– А я говорю, что хамила. У меня и запись есть, – сощурился он. И как-то очень нехорошо улыбнулся.

– Запись? Дайте послушать!

– Еще чего. Ты уже все послушала, когда по телефону говорила. И вообще, я считаю, что ты систематически грубишь клиентам.

– Ничего я не грублю.

– У тебя тон грубый. Нам не нужны тут дилетанты! – брызгал он слюной.

У меня создалось впечатление, что он вообще просто кривляется. Что происходит?

– Послушайте, э... – Я вдруг поняла, что не помню, как его зовут. За весь этот год я так редко с ним общалась, сознательно избегая всяческого контакта, что не имела никакой необходимости запоминать его имя и тем более отчество. Не называть же его в разговоре «Мудвин». Чревато.

– Что? Ну что еще ты можешь сказать в свое оправдание?

– Я не понимаю. Все же было нормально.

– Я за тобой следил. Слежу, – поправился он. – Внимательнейшим образом. Ты не соответствуешь.

– Да почему? – чуть не расплакалась я. Такой наезд не предвещал ничего хорошего. Я решительно не понимала, с чего все началось, но Мудвин явно пытался меня уволить. Только этого мне и не хватало. Не так-то просто найти работу, когда тебе двадцать три года (почти), ты не уверена в себе, не очень-то умеешь ладить с живыми (не телефонными) людьми (особенно мужчинами) и имеешь никому не нужный диплом историка. А мне за комнату платить, мне деньги копить. Нужно двигаться вперед, а увольнение – это явный шаг назад. И главное, с чего бы? Нет, нельзя дать ему себя уволить. Ни за что.

– Ты не умеешь улыбаться по телефону. Ты слишком серьезна. И иногда издеваешься над клиентами.

– Что вы, никогда!

– Ты хочешь сказать, что я, как начальник, мелю тут чушь? Я что, по-твоему, ошибаюсь? Или я, может, вообще придумал все сам? Или я плохой руководитель? – снова распалился он. Этими вопросами я была поставлена в окончательный тупик. Да, конечно, я считала, что он ошибается. И что он омерзительный руководитель. Так считала я и все тридцать человек в нашем операционном зале. Он был груб, неэтичен, бестактен. Он никогда ни в чьи проблемы не хотел вникать. Однажды я видела, как он заставил доработать смену до конца, минута в минуту, беременную девушку с головокружением. Но как я могла ответить на вопросы, поставленные передо мной, таким вот честным образом?

– Я... вас уважаю, – сказала я тихо, отведя глаза к окну. Ни черта я его не уважала.

– Да? Это уже лучше, – ухмыльнулся он и погладил себя по животу. Я краем глаза отметила, что у него на серой рубашке имеется большое пятно от кетчупа. Меня невольно передернуло.

– И что же делать? – пробормотала я, испытывая отвращение к самой себе. Вот почему я не могу сказать ему в лицо все, что я о нем думаю? Почему я вечно нахожусь в ловушке у мужчин, которые на меня кричат? Встала бы сейчас напротив него и громко так сказала:

– Я, многоуважаемый господин Мерзляев, считаю вас самым настоящим козлом. – И уволилась бы сама! Вот бы было здорово. Но... нет, я этого себе позволить не могла никак. Мне нужно было работать, чтобы хотя бы дома не слышать ни одного мужского голоса с командной интонацией. Мне нужно было продолжать держаться на своих длинных тощих ногах.

– Я даже не знаю, Хрусталева, что с тобой делать. Твое поведение недопустимо. Надо либо срочно что-то менять, либо мне придется тебя уволить. Ты меня понимаешь?

– Да, понимаю. Но что же делать? Может, мне на какие-нибудь курсы пойти? Вы можете мне более точно сказать, что именно вас во мне не устраивает? – продолжала лебезить я. Брр!

– Ну конечно, – внезапно сменил гнев на милость он. – Я могу тебе это сказать. И даже показать. Вот ты всегда какая-то колючая. Как кактус какой-то. Люди хотят, чтобы им были рады. Чтобы их приняли в нашей компании с распростертыми объятиями. А ты замкнутая, закрытая.

– Я понимаю, да, – трясла головой я. – Я буду открываться.

– Вот ты горбишься... – продолжил он, при этом вышел из-за стола, налил себе немного «Перье» и присел на свой кожаный диванчик. Я продолжала стоять, даже не подумав выпрямить свою сутулую спину. Какое вообще ему дело? Манеры моего поведения – вообще-то, мое личное дело, до тех пор пока моей сутулости не видно сквозь телефонный эфир. Но я промолчала. Сутулилась я прилично, инстинктивно пытаясь как-то сравняться ростом с окружающими людьми. Я вообще всегда старалась оставаться как можно незаметнее, что не вполне мне удавалось.

– Давай-ка присядем, – подобрел Мудвин и похлопал своей толстой рукой по диванной подушке. – Я, ты ведь пойми, зла-то тебе не желаю. Мне только и надо, чтобы все шло хорошо. Работа должна быть для тебя на первом месте, понимаешь? Это ведь отличная работа, у нас тут, как ты знаешь, есть все возможности для развития, для карьерного роста. Ты же ведь не планируешь тут оставаться оператором всю жизнь.

– Нет, конечно, – согласилась я и тут же об этом пожалела. Вдруг этот слизняк подумает, что я хищно мечу на его место. В принципе, я была бы не против занять его место. Если быть до конца честной, даже его место не могло бы устроить меня полностью. Я пока не знала еще, что нужно, чтобы повернуть к себе свое будущее, как избушку из сказки, к другим задом, к себе передом, но точно знала, что погонщиком несчастных операторов не хочу быть. Это и деньги были не те, и работа скучная, без интересных задач. Но главным образом все-таки деньги. Что он зарабатывает, Мудвин? Мой отец назвал бы все его доходы «бульоном от яиц», водичкой, подачкой на бедность. И был бы прав.

– Вот и молодец, – растекся в еще более сладкой улыбке он. – Для тех, у кого есть амбициозные планы, в нашей корпорации открываются большие перспективы.

– Да, но... вы же сказали, что я работаю плохо.

– Да, – кивнул он и откинулся на диване. – Я сказал. Действительно, сейчас ты работаешь плохо. И я любому это в три минуты докажу. Но если ты будешь стараться...

– Я буду! – присела я рядом с Мудвином.

– Молодчина. Так вот, если ты будешь стараться и не станешь излишне заносчивой и гордой, то... все будет просто отлично! – заверил меня он. Я сидела с ним на его черном кожаном диване и чувствовала, что как-то неправильно все это. То ли он что-то недоговаривает, то ли я понимаю все не совсем верно... Что-то было не так. Мерзляев говорил и говорил что-то о том, как он лично восхищается мной, как много он мог бы сделать для моего будущего, если бы действительно понял, что из меня выйдет толк. А я все думала, что же это может быть за запись, где я матом (матом!) посылаю куда-то клиента. Меня – да – посылали. Я – уверена, что никогда. Мой отец в детстве бил меня по губам даже за такое слово, как «козел», хотя повторяла я его за ним самим. В общем, желание сквернословить у меня было выбито еще в младенческом возрасте самым жестоким образом. Так что на девяносто девять процентов я была уверена, что никакого такого разговора, никакой такой записи не имелось в природе. Что же тогда? Что происходит?

– Я буду больше улыбаться, – снова заверила его я и попыталась встать, чтобы все-таки прервать этот в высшей степени непонятный разговор.

– Подожди, я тебя еще не отпускал. – Мудвин резко дернул меня за руку, заставив сесть обратно. Я обомлела, не зная, как реагировать на это. Я, можно сказать, как-то примерзла попой к дивану, ощутив временный паралич всех конечностей – от изумления. Мерзляев продолжал держать меня за руку и как-то гадко на меня смотреть.

– Что вы...

– Не делай только вид, что ты не понимаешь, о чем я, – усмехнулся он. – Ты знаешь, сколько тут работает женщин?

– Вы что, пристаете ко мне?

– Ну ты же не против, да? Я не скрываю, ты мне очень нравишься. Ты такая... как модели. Стройная, длинная. Тебе только бы прическу поменять и... ну, эти... тени ваши.

– Я... Вы... – Слов практически не осталось. Минуту назад мир еще был более-менее приемлемым, с миром можно было хоть как-то мириться, как вдруг, за одну секунду все стало невыносимым, омерзительным и страшным. Кровь прилила к лицу, я попыталась вырвать руку из его пухлых сосисок, но он силой удержал ее.

– Не надо только истерик. Ты же сказала, что хочешь нормально жить, да? Карьеры хочешь. А как, по твоему, карьера-то делается! Хочешь, я завтра же переведу тебя в старшие администраторы? Будешь отвечать только на звонки VIP. Хочешь? – Он говорил все быстрее и быстрее, но дело было даже не в том, что он говорил, а в том, что в это время делали его мерзкие грязные руки. Он хватал меня за коленки, норовил пробраться под свитер, который (какая хорошая вещь) оказался ему не по зубам (вернее, не по рукам). Слишком большой, мешковатый.

– Отпустите меня! – вскрикнула я, вырываясь.

– Не ори. Сдурела? – рявкнул он и попытался закрыть мне рот рукой. Я, соответственно, укусила его за ладонь. – Ай!

– Сейчас же отпусти меня, ты, слизняк! – закричала я, вскакивая.

– Дрянь! – крикнул он и в ответ залепил мне пощечину. Этого я никак не ожидала. То есть как раз это мне было отлично знакомо. Из таких вот криков и пощечин, а также дорогих подарков и извинений состояла вся долгая и мучительная жизнь моей матери. Я была отлично ознакомлена с правилами этой традиционной мужской забавы, только вот никак не ожидала столкнуться с этим тут, на этой копеечной, по сути, работе, в офисе. Если бы я хотела иметь дело с таким типом мужчин, мне бы было лучше остаться дома и спокойно наслаждаться мягкими диванами, шелковыми халатами и свежевыжатым соком. Но отработать год в этих наушниках, за этим столом, чтобы в конечном итоге прийти к тому же самому! Это был перебор. Я изо всех своих (незначительных, прямо скажем) сил рванула руку, параллельно пнув этого Мудвина острым носком своей туфли, по ноге.

– Стой, дура. Я все объясню! – крикнул он, пытаясь меня снова схватить.

– Объясняться будешь в милиции! – крикнула я в ответ и хлопнула дверью его кабинета. Дверь, кстати, чуть не слетела с петель.

Глава 2

Моя яблоня

Я выросла в нехорошей семье. Про кого-то могут сказать – она из очень хорошей семьи. Ко мне это было неприменимо, моя семья была очень нехорошей. При этом назвать ее неблагополучной тоже язык не поворачивается. Наша семья всегда была очень, очень благополучной. В смысле денег. Когда мамочка познакомилась с папочкой, тот работал в поте лица директором одного из крупных московских кладбищ. Помирали хорошо, работы было много, плюс, как мне кажется, папа никогда не ограничивался исключительно должностными полномочиями.

О папиной деятельности в нашем доме никогда не говорили вслух. Никто, кроме разве что его самого. Он громко хохотал и шутил на темы «сырой земли», а я всегда страшно пугалась. Все детство я думала, что мой папа водит дружбу с привидениями и лично может навести проклятия и порчу. В общем, считала, что отец, как говорится, «вась-вась» со всем загробным миром. Однако это было не так, не совсем так. Однажды после очередного громкого скандала мать, утирая слезы, сказала бабушке:

– Ненавижу его. Упырь проклятый, бандюга! Пусть сгорит в аду со всей своей бандитской швалью!

– Тсс! Ника тут, – зашипела на нее бабуля, увидев меня в дверном проеме. Так я узнала, что мой отец – бандит. Что это такое, я еще не понимала, но уже чувствовала, что на классном уроке в школе о папиной профессии рассказывать не стоит. Не космонавт.

В иных семьях имеются длинные и трогательные истории родительской любви, ухаживаний и свадебные альбомы. Мама с папой поженились только потому, что мама забеременела мной. Они прожили вместе лет семь после моего рождения, не сказать чтобы душа в душу, но... как-то жили. Пока папа не ушел от нас в первый раз. Причем ушел он как-то странно, невразумительно. Не было объяснений, не было скандала, сбора чемоданов и прочего, что происходит в приличных семьях, когда родители разводятся. В нашем случае мама несколько дней бегала по квартире взад-вперед, теребя поясок своего длинного шелкового халата, и пыталась выяснить, куда делся ее муж. Мобильников тогда еще не было, во всяком случае, массово их не использовали. Мама звонила на кладбище, там ей отвечали, что господин Хрусталев на переговорах и свяжется с ней позже. И он действительно связался. Позвонил из сауны.

– Знаешь, ты меня достала. Не звони мне больше! – сказал он ей и скрылся... на полгода. Видимо, ушел в длительный загул с запоем, связанный одновременно с появлением в его жизни новой секретарши и каким-то особенно удачным контрактом. В те годы мой папочка активно выходил за рамки своего кладбища, осваивал новые пространства, стремился расширить бизнес и обзавестись новыми знакомыми. По большому счету, и знакомые, и дела далеко выходили за пределы Уголовного кодекса.

Через полгода папаша объявился с виноватым лицом, сказал, что был в чем-то не прав, погорячился. И что семья – это святое, так что пусть мать не обижается. Для верности он, конечно, подарил ей шубу и отвез нас на Тенерифе на пару недель. Там у родителей был второй медовый месяц. А вернувшись на Родину, папаша снова принялся за старое. Зарабатывал грязные, но огромные по тем меркам деньги, пропадал где-то неделями, приезжал домой неожиданно, посреди ночи, пьяный, иногда даже не один, а в компании каких-то девиц.

– Тут же живет твоя дочь! Как ты можешь так вести себя? – тихо возмущалась живущая с нами (из чистой папиной милости) бабушка.

– Вот именно – дочь. Одни бабы кругом! Хоть бы кто мне сына родил! – отвечал он. Нет, ничего не могу сказать, папа по-своему меня любил. И маму, наверное, тоже, раз за столько лет все-таки не ушел насовсем, не бросил ее одну, не лишил довольствия и пропитания. Нет, не лишил. Наоборот, когда мне было лет двенадцать, мы переехали в невероятно просторную четырехкомнатную квартиру, с бесконечным холлом и красными портьерами, на Мичуринском проспекте. Мы отдыхали на морях, бывали на каких-то лыжных курортах, совершали круизы по Средиземному морю, где маму страшно укачивало. Даже на курортах родители ругались, отец приставал к официанткам, забывал нас с мамой в номере, а однажды, когда мы поехали в Европу, выяснилось, что отец едет туда не только с нами, но и с какой-то крашеной рыжей шалавой ненамного старше меня. Шалава жила на том же этаже, что и мы, громко смеялась и не носила белья. Пыталась со мной дружить, от чего я приходила в ужас.

– Как я должна это объяснять людям? – вопила мать.

– Скажи, что она – твоя племянница, – рассмеялся отец. – Или оставайся, у меня нет желания ездить в этот Рим дважды, будь он неладен. Раз уж вы обе хотите одного и того же, извольте. Получите и распишитесь.

– Я не поеду! – заявила было мать, но Рим, но Венеция... Дома скучно, дома – зима. Короче, мы поехали. Мы всегда все делали так, как хотел отец. Маме было категорически запрещено работать – она не работала ни одного дня в жизни. И она должна была давать отчет за потраченные деньги, за каждый свой выход из дома. Я хотела танцевать в студии бальных танцев, отец запретил мне это категорически со словами: «Натрясешься еще в жизни задницей, я из тебя проститутку растить не собираюсь». Я хотела стать врачом, отец заставил меня пойти на исторический факультет в МГУ.

– Не позволю тебе копаться в трупах, – заявил он, отметая все мои желания и мечты.

– Ты не должен такого говорить девочке! – иногда пыталась вступиться мама. Но редко. И безо всякого эффекта.

– Заткнись и не смей мне говорить, чего я должен, а чего нет. Сиди и вяжи носки, дура. Ишь, развыступалась. Давно я тебе макияж не портил! – отбривал ее отец, убивая всякое желание бороться. Когда я спрашивала маму, почему она все-таки живет с ним, ведь он ее не любит, она отвечала:

– Любит.

– Нет, не любит! – категорически не соглашалась я. – Он тобой владеет.

– Так уж проявляется его любовь.

– А ты, ты любишь его?

– Я не знаю.

– Почему ты не уйдешь от него?! – возмущалась я.

– О, ты моя девочка. Ты просто еще слишком молода и не понимаешь, как устроен этот мир. Куда я пойду? Кто я такая? Что я могу делать?

– Какая разница! Вы разведетесь, ты заберешь у него половину...

– У таких, как твой отец, ничего не забирают. И от таких, как он, не уходят, поверь. И потом, он не такой уж и плохой человек. С тобой он очень добр, смотри, сколько он всего для тебя делает. МГУ оплачивает, машину подарил. Разве плохо?

– То есть все-таки деньги – это главная причина? – Я продолжала тянуть из нее ответ. В моей голове все это не укладывалось в сколько-нибудь логическую систему. Вокруг много говорили о любви. Некоторые мои сокурсницы бегали с красными от недосыпа глазами и кричали, что никогда еще не были так счастливы. Но потом они же плакали, сыпали проклятиями и наконец выходили замуж за мальчиков из МГИМО или с экономического факультета нашего МГУ. Деньги выступали вперед, а любовь всегда как-то смазывалась и оседала, как ненужная гуща от кофе. Так что я хотела определенности. Уж моя-то мама должна была понимать, что все эти скандалы, крики и, пардон, периодический мордобой, все эти любовницы, истерики, эсэмэски на телефоне – словом, всю их семейную жизнь можно терпеть только из-за денег.

– Нет, почему? – возразила она, но как-то слабо, неубедительно.

– Но если бы у тебя были свои собственные деньги, ты бы продолжала с ним жить? – поставила я ее в угол. Я повзрослела, и такой порядок вещей, который был у нас в доме, меня не устраивал категорически. Совершенно.

– Чего тут говорить, у меня нет и не будет своих денег.

– А я не хочу жить из-за денег с кем-то. Пусть лучше у меня их и вовсе не будет.

– Ты не знаешь, что такое бедность, – осадила меня она.

Я фыркнула и добавила:

– Тогда у меня будут свои деньги. Много, много своих денег.

– Обязательно. Вот замуж выйдешь... – улыбалась мать.

Замуж. Это был самый больной вопрос. Когда я все-таки с грехом пополам и за папины деньги окончила этот ужасно скучный факультет, папа поздравил меня с получением диплома и добавил:

– Ну а теперь я выдам тебя замуж и смогу наконец от забот о твоей персоне отделаться.

– Я замуж не хочу, – категорически отказалась я, решив, что уж в этом-то я буду стоять до конца и не позволю выдать меня замуж. Мне тоже, если честно, к тому моменту страшно хотелось отделаться от отцовской опеки. Пусть мама не может рассчитывать на свободу, я-то могу. Я, слава богу, свободна и ничья.

– Что значит – не хочу? – возмутился отец. – Кого интересует, чего ты хочешь. Ты – баба, а все нормальные бабы должны выйти замуж.

– Я – не выйду! Нет! – выпалила я и впервые, наверное, за всю мою недолгую жизнь выпрямилась (а я была выше отца, он едва доходил мне до груди) и, сузив глаза, бросила ему: – И я не баба, я – женщина. Не смей меня так называть!

– Что-о! – вытаращился отец. Затем схватил меня за руку и явно собрался залепить пощечину, но я прошипела ядовито:

– Только пальцем тронь – ты меня больше не увидишь.

– А-а-а? – на этот раз несколько опешил он.

Да, тихая, вечно покорная тощая, костлявая дочь вдруг выступила, выдала то, чего от нее никто не ожидал. Я думала, он ударит меня, я думала, что мы вообще подеремся, и уже готовилась визжать, как вдруг он отступил и молча уехал куда-то по своим делам на большом черном «BMW».

Дальше пошли женихи. В основном это были молчаливые, взрослые мужчины, имеющие следы от наколок на фалангах пальцев. Они были одеты в дорогие костюмы, приезжали к нам под видом дружеского визита к папе, а меня заставляли подавать им чай. Я понимала, что происходит, но не знала, что с этим сделать. Папа не говорил, что это за люди, он делал вид, что они приехали к нему. Он просто добавлял:

– Никеш, посиди-ка с нами. Как у тебя дела? Чем сейчас интересуешься? Мать говорит, ты в Интернете торчишь целыми днями?

– Торчу, – хмуро кивала я.

– А вот Коля (Вася, Петя, Семен) тоже в Интернете разбирается.

– А вас, Николай, простите, как по отчеству? – ехидничала я.

– Меня можно звать просто – Коля.

– Я просто не могу. Вы же мне в отцы годитесь. Старость надо уважать, – как ни в чем не бывало заявляла я и смотрела на взбешенного, красного от ярости отца невинными глазами хорошо воспитанной девушки. А что? И место надо уступать старичкам. Место под солнцем.

Все это длилось какое-то время, причем могу сказать, что отец не давил на меня особенно. Во всяком случае, так, как он мог и умел давить, если ему что-то было действительно надо. Я знаю, к примеру, что одному его должнику, который по каким-то банальным причинам не смог то ли отдать долг, то ли выплатить все проценты... так вот, ему взорвали машину, в которой должны были сидеть его жена и двое детей. Взрыв прогремел за минуту до того, как они подошли к машине, а после мой отец проводил профилактическую беседу с должником.

– Долг платежом красен. В следующий раз может и не повезти так, как сегодня. Всякое же случается. Москва – такое небезопасное место, – говорил он.

Я уверена, что деньги отец получил.

– Пусть радуется, что все живыми остались, – только и всего, что сказал мой отец, обсуждая это дело с кем-то в кабинете.

Я слушала этот разговор, я вообще много чего интересного слышала, ведь меня не замечали особо, на меня не обращали внимания. Я была любимая, дорогая, привычная вещь, часть интерьера в доме. И, слыша все, что говорилось при мне, я понимала, что, как бы ужасно отец ни обращался с матерью, с бабушкой и со мной, это лучшее, на что он способен. В целом мой отец был и есть монстр.

Игры с женихами закончились года полтора назад. Именно тогда поток неожиданных гостей в нашем доме стих, ручей иссяк. Видимо, количество относительно приличных мужчин в окружении моего отца было крайне ограниченным, скудным. Он тоже понимал истинную цену всем своим знакомым и, желая мне добра, не собирался на самом деле отдавать меня какому-нибудь старому лысому криминальному бизнесмену, который будет ужасно обращаться со мной. А конкретно мой папа не хотел, чтобы я вышла замуж за такого, как он сам.

Я уже было обрадовалась, что можно расслабиться и зажить относительно спокойной жизнью. Начала намекать отцу, что неплохо бы мне обзавестись собственной маленькой и скромной квартиркой. Я уже все-таки была взрослая. Но он только задумчиво смотрел на меня и теребил свой волевой квадратный подбородок. А потом случился Никита. И жизнь моя пришла в норму.

Никита был практически моим ровесником, старше всего на три года. Двадцатипятилетие свое Никита встретил, имея собственный «Порше», платиновую кредитку и диплом МГИМО. Он не был уродом, имел голубой цвет глаз, каштановые кудри и очень здоровый цвет лица. Мы познакомились на дне рождения одной моей подруги. Никита определенно был из очень хорошей семьи. Она жила за городом, в красивом небольшом особняке, а Никите была предоставлена уютная трешка на Кутузовском, в старом доме с какими-то гранитными мемориальными досками на стенах.

– Что это за хмырь? – спросил меня отец, когда увидел Никиту, провожавшего меня до дома с той вечеринки.

– Просто знакомый, – пожала я плечами, стараясь ничем не показать, что Никита, в общем-то, мне понравился. Не как потенциальный жених, а просто как парень. С ним было, как это сказать поточнее, прикольно. Да, прикольно. И самое прикольное в нем было то, что и он меня в качестве потенциальной невесты не рассматривал. Всю вечеринку мы с ним хохотали, подогретые изрядной долей травки. Я, вообще-то, этим не увлекалась, но Никита как-то меня уговорил, и вечеринка стала еще интереснее. Даже когда мы доехали на Никитином «Порше» до моего дома, я с трудом сдержала смех, глядя на то, как хмурится мой папаша.

– А, ну-ну. Повнимательнее с этими оболтусами. Он хоть не пьет?

– Он за рулем, – пояснила я, благоразумно умолчав о том, что Никита курит. После чего отец (надо же) отстал от меня и не задал больше ни одного вопроса. Мы с Никитой стали друзьями, принялись болтать в Facebook. Он присылал мне какие-то шуточки, песенки из Youtub. В общем, общались. Пару раз он сводил меня на премьеры в «Кодак-киномир», и особенно понравился мне тем, что не стал хватать меня там за грудь, которой у меня практически не имелось, или за коленки, об которые при определенных обстоятельствах можно было сильно ушибиться. Никите, кажется, не слишком нравились костлявые моделеобразные девушки, так что у нас вполне намечалась приятная, ни к чему не обязывающая дружба.

– Твой Никита – неплохой парень! – говорил отец, видимо, чувствуя, что от Никиты не исходит никакой реальной, существенной угрозы.

– Между прочим, Никитины родители разрешают ему жить самому, – воткнула шпильку я, все еще строя планы на светлое независимое будущее.

– Потому что Никита – мужик. Чего ему сделается? А ты – баб... девушка, ты не должна жить сама по себе. Мало ли что случится.

– Ничего, ничего не случится. Честное слово. Ну, пап!

– Разговор окончен! – хлопнул по столу он и вышел. Я надулась, но в целом жизнь была очень даже сносной. Мы с Никитой встречались почти каждый день, и он вносил ощутимое разнообразие в мою жизнь, особенно если учесть, в каком стоялом, замшелом болоте я жила. Мы ходили в какие-то новые для меня, прикольные места. Рестораны, клубы, какие-то компании позолоченной, инкрустированной кристаллами Сваровски молодежи. Никита презентовал меня всем как свою девушку, хотя по-настоящему это было совсем не так. Я не возражала. Пусть хоть чайником зовет, но лишь бы продолжалась эта вереница веселых дней. Это было хорошо, правда. Бездумное, разухабистое веселье, так прекрасно оттеняющее всю бессмысленность бытия. Я плыла по течению, абсолютно не задумываясь о сути происходящего. Меня несло, как бревно, сплавляемое по реке. Оно, может, тоже думает, что плывет само по себе, по своей доброй воле. Однако рано или поздно случится очевидное, как бы странно это ни показалось. Бревно приплывет к верфи и будет погружено на корабль, чтобы больше уже никогда не вернуться в родной лес.

В один прекрасный, на самом деле очень солнечный и ясный летний день случилось нечто для меня странное. Никита сделал мне предложение. Мы сидели в летнем ресторане, на двенадцатом этаже одной из новых арбатских высоток, пили хорошее красное вино. Никита выпил совсем немного, потому что был за рулем. Он говорил, что сейчас пить за рулем стало дороговато. В общем, мы болтали, наслаждаясь прекрасным видом на Москву. Я подставляла лицо солнцу и ветру, смотрела вниз, на машины, сквозь тонированные стекла солнцезащитных очков.

– Я думаю, нам надо пожениться! – вдруг сказал Никита, когда мы ожидали горячее.

Я повернулась к нему и, не сдержавшись, прыснула со смеху.

– Да. Это было бы просто забавно!

– Это точно, – кивнул он. – Представь нас в загсе!

– Ага, я – в белом платье, а ты в смокинге. Может, еще потом вечеринку «мини-бикини» устроить? У бассейна?

– С коксом и ананасами, – балагурил он. – А потом погонять на «Порше».

– Это просто прекрасно. Шоу.

– Так что скажешь? Воплотим его в жизнь? – спросил он, глядя куда-то в сторону, по направлению к Красной площади. Сквозь стрелу Нового Арбата с нашей веранды был виден совсем маленький кусочек красной стены.

Я закончила улыбаться и вгляделась повнимательнее в своего дружка. Он что, уже что-то принял? Или все-таки вино оказалось слишком хорошим?

– Ты заболел? Тебе нужна московская прописка? – ухмыльнулась я, все еще надеясь перевести весь этот странный разговор в шутку. Нет, не подумайте, что Никита был мне как-то неприятен или были еще какие-то причины сказать «нет» такому блестящему молодому человеку из хорошей (в отличие от моей) семьи. Дело было вообще не в нем. Я совершенно, абсолютно не хотела замуж. Совершенно. Я хотела жить сама по себе. Да, я не форсировала события, я не совершала никаких конкретных действий по обретению независимости, но в глубине души знала точно, что однажды я найду способ сбросить свои оковы, уйду из семьи и буду как кошка, которая живет сама по себе. Опыт родительской собачьей, то есть, простите, семейной, жизни отвратил меня от матримониальных планов, заставив мечтать исключительно о «хочу халву – хочу пряники». Жизнь в одиночестве – что может быть лучше!

– Я думаю, мы идеально подходим друг другу, – продолжал нести околесицу Никита. – Мы молоды, мы понимаем друг друга, не грузим, мы сможем быть вместе и не станем несчастными. Разве это не повод пожениться?

– Ну, вообще-то, нет, не повод, – помотала головой я. Принесли перепелов, которых я, кстати, терпеть не могла. Никита делал заказ, он просто заказал две порции того, что сам любил, и все. И вот я сидела, ковырялась вилкой в глазированной перепелке и не знала, что сказать.

– Ты сама говорила, что больше не хочешь жить с предками. Ну, так вот он – ответ на все молитвы. Мы поженимся и будем жить сами по себе. Я, возможно, буду назначен в дипкорпус в Штаты. Уедем, ты вообще папашу годами видеть не будешь.

– Но... почему бы тебе не жениться на ком-то, кто тебе нравится? – удивилась я. – Ты же любишь других девушек. С попой и с большой грудью. Я уж успела это заметить, пока с тобой таскалась.

– Ты мне тоже нравишься, – сказал он таким тоном, словно перед этим слопал дольку даже не лимона – лайма. Кислым-прекислым тоном.

– Оно и заметно. Ладно, Никитка, не ерничай. Кончай Ваньку валять, лучше поехали купаться.

– Так выйдешь ты за меня?

– Нет, что ты. Если ты внезапно перегрелся на солнышке и спятил, то я еще пока нормально себя чувствую.

– Но почему нет?

– По кочану и по капусте, – с досадой фыркнула я, промокнула губы салфеткой и встала из-за стола. – Я наелась, пожалуй. Поеду-ка вообще домой.

– Смотри, я ведь серьезно говорю. Вот и кольцо! – заявил он и вытащил откуда-то из своих модных штанов бархатную коробочку.

Я от изумления застыла на месте. Кольцо действительно было дорогим и красивым, что, опять-таки, было странно. Он что, готовился к этому заранее? Думал обо мне, покупая кольцо? Писал текст, репетировал перед зеркалом? Боялся, что я скажу «нет»? Если так, то подготовился он на двойку.

– Почему ты это делаешь? – сощурилась я и, закрыв коробочку, сунула ее обратно ему в руки.

– Потому что... ну... ты и я... мы бы... знаешь, это не так и плохо, – забормотал он, отводя глаза.

– Почему ты на самом деле это делаешь?

– Что ты имеешь в виду? – фальшиво возмутился он, но голос его выдал. Голос дрожал и срывался. – Я хочу нам счастья.

– Рассказывай! – потребовала я.

– Что рассказывать?

– Всю страшную правду. Почему тебе надо жениться?

– Ну, просто я уже в таком возрасте... – начал было он, но я только фыркнула и передернула плечами.

– Ты мне еще расскажи, что ты все чаще думаешь о детях и уже хочешь попробовать себя в роли отца.

– Ну, в роли отца пока нет, – сник Никита. От волнения он даже решился закурить. Вообще-то, он вел здоровый образ жизни, то есть вполне мог обкуриться травки или выпить бутылку бренди, но с утра он пил свежевыжатый сок и не курил сигарет с табаком. Это вредно. И с ним я тоже не курила, хотя сама по себе очень даже могла затянуться каким-нибудь «Парламентом».

– Эй, официант! – крикнул он и попросил принести ему какую-нибудь сигарету. Я смотрела на него, и предположение, которое до этого, честно, даже не приходило мне в голову, вдруг обожгло мой разум, и я побледнела.

– Мой папаша случайно не имеет отношения ко всей этой ерунде?

– Что? Нет, при чем тут твой папаша? – быстро, даже быстрее, чем надо, воскликнул Никита, но лицо его пошло пятнами, а пальцы нервно мяли художественно сложенную льняную салфетку.

Над верандой пронеслись тучи, солнце зашло за облака, я сняла темные очки, съежилась и принялась тереть ледяными пальцами усталые глаза. Я решительно не хотела в это верить.

– Почему? Зачем это тебе? – спросила я наконец. Никита, усталый и злой, прежде всего на самого себя, что так плохо справился с поставленной задачей, вздохнул и принялся сбивчиво объяснять.

– Квартира моя на Кутузовском... она, понимаешь ли... Мой предок взял кредит на бизнес несколько лет назад. Что-то там не отбилось, и он решил квартиру продать. Ну, ему так было удобнее. А мне что делать? Сидеть в их лесу и слушать птиц? Вся моя жизнь в Москве!

– Как давно это началось?

– Ну... давно, – кивнул он.

– Как именно давно? – нахмурилась я. Мне тоже захотелось курить.

– Тут ведь такое дело. Я поначалу думал тоже, что все это ерунда. Но когда с тобой познакомился, понял, что ты мировая девчонка.

– С самого начала? – ахнула я и принялась судорожно копаться в сумочке в поисках телефона. Хотя кому тут звонить? Кому рассказать, что мой отец настолько стремится все сделать по-своему, что подкупает мужчин, заставляя их жениться на мне?

– Так что мой папаша тебе предложил? – спросила я, чуть-чуть вернув себе хладнокровие.

– Не мне, а родителям. Они работают над какими-то проектами вместе и хотят породниться. Соединить, так сказать, капиталы. Но ты пойми, ты мне действительно понравилась. Ты – мировой товарищ, иначе бы я даже не стал и лезть. Мы бы с тобой прекрасно жили и не мешали друг другу. – Сомнительные оправдания, на мой взгляд.

Я повторила вопрос.

– Что именно?

– Квартиру. Он бы выплатил кредит.

– И все? – позволила себе усомниться я.

– И двести штук. Как подарок на свадьбу. Молодой семье, – добавил Никита.

– Как умно. Раз уж меня не выдать замуж насильно, надо подсунуть мне такого красавчика, как ты, и просто дать ему за меня двести штук. Кстати, не так и дорого!

– Ника!

– Все, отстань. Свободен. – Я вылетела из ресторана, как пробка, и понеслась домой, совершенно не зная, как именно я буду действовать. Я была уверена только в одном: все это безумие надо кончать. И кончать немедленно.

Глава 3

Танцуй-танцуй, детка...

Я смотрела, как по сверкающему в лучах заката небу плывут розовые облака. Кажется, такие облака называются кучевыми. Именно те облака, из которых при небольшом усилии получаются крокодильчики, зайчики и медведи. То, которое плыло мимо меня в окне, поразительно напоминало ядерную боеголовку. Интересный у меня получается внутренний мир. Или это просто все вот так навалилось?

– Вы можете еще раз повторить в точности, что именно ваш начальник сделал? – серым безэмоциональным тоном спросил меня следователь. Мужчина средних лет, лысый, одутловатый – что он может знать о том, как это мерзко, когда тебя хватают за руки и пытаются стащить с тебя блузку? Я с усилием заставила себя оторваться от ядерного облака и перевела взгляд на него.

– Он... он сначала пытался мне угрожать, а потом...

– Я вот не понял, как именно он вам угрожал?

– Он сказал, что я не соответствую должности. И что он меня уволит, если я не... – уже в третий раз я пыталась описать омерзительное поведение Мудвина в словах, и в третий раз это у меня получалось плохо.

– А вы соответствуете? – с сомнением посмотрел на меня следователь. Ни я, ни моя история ему решительно не нравились, и он не считал нужным этого скрывать. Я, честно говоря, уже и сама не рада была, что приперлась сюда, пройдя через все дурацкие формальности, заполнив какие-то талоны, всем по пять раз объяснив, кем я работаю, чем занимаюсь, какой у меня начальник и что, собственно, произошло. Я представляла себе все несколько иначе, когда вылетела из мудвинского кабинета, полная возмущения и ярости. В тот момент я не понимала, что, если оставить все так, как есть, было бы лучше. Только вот... кому лучше? Точно не мне. Мудвину? Еще один мужчина в моем личном черном списке, еще одно посягательство на мою свободу.

– Я уверена, что абсолютно ничем не отличаюсь от других сотрудников нашей компании.

– Значит, вы считаете, что он все это делал, чтобы насильно принудить вас к действиям сексуального характера? – еще скучнее произнес он.

– Да, именно так, – кивнула я.

Он помолчал, что-то рисуя у себя на листке, потом снова вынырнул из своего сонного дрейфа и спросил меня:

– Кто-нибудь может это все подтвердить?

– Ну, как же может, если никто этого не видел! – Я начинала злиться.

– То есть это только ваши слова?

– Это не только мои слова. Это и моя щека, по которой этот подлец меня ударил, – почти крикнула я.

Следователь поморщился и спросил:

– Вы ходили к врачу?

– Зачем? – вылупилась на него я.

– Определить ущерб.

– Какой ущерб?

– Физический, – вздохнул он и снова что-то приписал в бумаге. След от пощечины, к сожалению или к счастью, со щеки уже исчез. Я начала жалеть, что Мудвин не поставил мне настоящего синяка. По крайней мере, тогда не было бы никаких вопросов. Хотя о чем я, все равно бы были. Омерзительный мужлан в прокуренном кабинете на пятом этаже этой следственной богадельни был совершенно уверен, что я сама во всем виновата и ничего такого, о чем я тут битый час рассказываю, не было. За те шестьдесят минут, что я сидела напротив него и отмахивалась от клубов вонючего сигаретного дыма (интересно, что он такое курит? Это надо запретить к продаже, как ядовитое вещество), я успела заметить, что у представителя органов правопорядка свое мнение и своя версия относительно происходящего.

– Я лично заявление у вас не принять не могу, но вы должны понимать, что шансов тут немного, – кисло процедил он.

– А что же нужно, чтобы шансы появились? Чтобы он меня на самом деле изнасиловал? Прийти избитой, в порванной одежде, тогда это будет серьезно?

– Вы, гражданка, успокойтесь. Не нервничайте, – фыркнул он и подсунул мне под нос исписанную убористым почерком бумагу. – Здесь вот подпишите.

– А что это?

– Ваше заявление. Хотите – прочтите, – пожал плечами он.

Я с интересом погрузилась в сухой текст. Из текста следовало, что такого-то числа июня месяца в восемнадцать часов тридцать минут по московскому времени гражданка Хрусталева обратилась в отделение милиции с заявлением о факте осуществления насильственных действий сексуального характера по отношению к ней со стороны ее начальника Рустама Вадимовича Мерзляева. Далее подробно перечислялось все, что он совершил по отношению ко мне, как-то: хватал за руки, угрожал увольнением, «нанес легкий удар в область щеки» и т.д., и т.п.

– И что дальше? – спросила я, подписав бумаги.

– Ну а чего вы от нас ждете? Что мы его посадим пожизненно? – вдруг как-то уж очень неприятно хохотнул следователь.

Меня передернуло и захотелось в ответ разбить о его голову какой-нибудь кувшин.

– Может быть, сразу же выкинуть мое заявление на помойку? – язвительно спросила я.

– Вы хотите забрать заявление? – Он даже обрадовался.

– Нет уж, не хочу. Раз уж я его подписала.

– Как хотите, – пожал он плечами и отвернулся, чтобы убрать бумагу в страхолюдный допотопный сейф с огромной замочной скважиной. – Только вы уж нашли бы другой какой способ разобраться с мужиком.

– Что? – ахнула я.

– Да то. Вы, гражданка, поймите, мы не в Нью-Йорке, у нас тут сказки про харрасмент не проходят. Что, бросил он тебя? Решила отомстить?

– Мы, кажется, на «ты» не переходили! – возмутилась я и почувствовала, как у меня начинает пульсировать висок. Голова разболелась так, что больно было даже смотреть на этого так называемого слугу закона.

– Как скажете. А только баба не захочет, кобель не вскочит, – хмыкнул он, заставив меня затрястись от ярости. – Я вас больше не задерживаю. До свидания!

Стоит ли говорить, что этого нового свидания с ним я совсем не жаждала. Проклиная все на свете, а прежде всего мужиков, я выскочила из отделения милиции. Да уж, в том, как я жила теперь, были свои минусы. Попробовал бы этот хмырь в погонах вести себя со мной таким вот образом, если бы знал, что я – это я. Да и не попала бы дочка самого Хрусталева в это заведение, потому что никому бы и в голову не пришло хватать ее за коленки. Да и не работала бы дочь Хрусталева, она только разъезжала бы по торговым центрам и массажным салонам на своей маленькой удобной «Тойоте». А не шлепала по улице в раздолбанных смешных кедах с нарисованными страусами по бокам.

Жалела ли я о так легко и бездумно брошенной сладкой жизни? Трудно сказать. Я не шла, а практически бежала по улице, плюясь и чертыхаясь, и в тот момент я бы не возражала бросить всю мощь и ярость моего отца и на этого следователя, и на Мудвина, и на весь мир. Я чувствовала себя в тот момент еще более беззащитной и ничтожной, чем когда отбивалась от цепких лапок Мудвина. На работе, в милиции, в метро, во многих местах – я чувствовала себя совершенно пустым местом, а иначе говоря – женщиной. Или, скорее, бабой, как именовал всех женщин мой отец.

Однако почти сразу я отбросила это малодушное желание прочь. Именно мой отец и был тот самый первый мужчина в этом мире, научивший меня понимать свое место. Вся эта система вместе со всеми мудвинами, следователями, браками по расчету и морями женских слез была выстроена такими, как он, мой отец. Я ни за что не хотела бы вернуться к нему, как бы удобно это ни было. Я не хотела комфорта – я хотела только независимости, я не хотела счастья, если для этого нужно было быть чьей-то, я мечтала о том, чтобы принадлежать самой себе.

Вечер уже затемнил, затуманил голубизну небесного свода. Стало еще прохладнее, июньские ночи заставляли еще плотнее замотаться в любимый свитер. Искусственный свет витрин и неоновой рекламы ярко освещал Тверскую, смешивая и взбалтывая в бархатистый коктейль уходящий день и летящую по небу ночь. Острая грань между светом и тьмой расплывалась, терялась в людской суете, за звуками автомобильных гудков, в громком смехе людей, выходящих из маленьких кафе. Я любила это время суток больше всего. Дневной поток машин и ссутуленных, несущихся куда-то людей в запыленных костюмах уже спадал, и на мостовой появлялись пары, двигающиеся неторопливым прогулочным шагом. Часто, практически каждый вечер, я была одной из таких людей. Только я никогда не шла в паре, я всегда была одна, сама по себе, наслаждалась каждой такой минутой.

От моей работы до дома можно было доехать на троллейбусе, а можно было дойти. Отделение милиции оказалось чуть дальше, но я была только рада пройтись. Я всегда или почти всегда ходила домой пешком. Это занимало обычно около сорока минут, иногда час, если я была очень усталой или умудрилась обуть туфли на каблуке. Впрочем, я уже даже забыла, когда последний раз меняла любимые кеды на лодочки – мне нравилось одеваться просто и дешево, хотелось думать, что моя персона не привлекает к себе повышенного интереса. Правда, последний инцидент с Мудвином показал, что даже кеды не спасают женщину от ненужного внимания.

Я занимала маленькую комнату на последнем этаже в старом доме почти напротив Патриарших прудов. Да, она стоила мне недешево, особенно если учесть, сколько я зарабатывала в качестве диспетчера Call-центра, но оно того стоило. В комнате была скрипучая железная кровать с шишечками, старый шкаф с помутневшим от времени зеркалом, стул и широкий подоконник, выполняющий роль письменного и обеденного стола, а также по вечерам он становился уютным креслом у окна, с которого открывался замечательный вид. Сидя с ногами на подоконнике, можно было увидеть кусочек прудов и кружево домов на Бронных, и этот вид не мог наскучить никогда. Кроме того, квартира наша была не совсем «жилая», не совсем обычная. Ее хозяйка – Варечка – была самым невероятным человеком, которого мне посчастливилось встретить. Считается, что у каждого человека в жизни случается что-то очень хорошее, что-то, что можно было бы назвать настоящей удачей. В моем случае именно встреча с Варечкой стала этой самой фортуной. Год назад Варя практически подобрала меня на улице.

– Никуля, ты приехала? – услышала я голос Варечки на автоответчике, стоило мне открыть дверь в квартиру. – Бери тогда эту трубку, а то у меня денег на телефоне почти нет!

– Привет, – промурлыкала я, обрадовавшись ее голосу больше, чем я даже сама от себя ожидала. После этого совершенно ненормального дня я нуждалась в Варечке, она была прописана мне в качестве анестезии. – Я только что вошла.

– Что-то ты поздно! Ладно, трудоголик ты мой, скажи-ка, кто там на базе? Эндрю уехал уже?

– Кажется... да, но я, вообще-то, еще даже кеды не успела снять. Дай-ка гляну. – Я положила трубку и окинула быстрым взглядом кухню и коридор. Эндрю, французский студент, считающий себя коммунистом, что меня лично очень веселило, приезжал в Москву только ради того, чтобы увидеть Ленина. – Он уже уехал, да.

– Я скоро буду, но ты всю кровать не занимай. Кажется, приедут в ночь новенькие, – предупредила меня Варечка.

– Я так устала, что могу вообще уснуть на подоконнике, – вздохнула я, но не стала ей рассказывать все, что случилось. Не по телефону, потом.

– Ты что-то совсем заработалась, тебе надо взять отпуск! – ухмыльнулась Варечка, которая к моей трудовой деятельности относилась иронически. Иногда она специально звонила мне на работу, называла мой диспетчерский номер и дальше потешалась, слушая мою гипервежливую речь и задавая всякие провокационные вопросы типа: «А не выпить ли нам вечерком?» Я бесилась, а Варечка хохотала. Впрочем, делала она так всего пару раз.

– Знаешь, насчет отпуска ты совершенно права. Отпуск мне бы не помешал, только боюсь, что он в моем случае может сильно затянуться.

– Что-то случилось? – Варечка почувствовала, что голос у меня, как говорится, не того.

– Не то слово! Просто нужна срочная психиатрическая помощь. Меня сегодня домогался босс.

– И ты была против? – искренне удивилась она.

– Ты бы знала только, какой он мерзкий. Просто как жаба.

– Понятно. – Варечка замолчала на секундочку, а потом мудро продолжила: – Там Эндрю должен был хорошего вина оставить. В серванте. Бери, пока я добрая.

– Бокал вина бы мне не помешал, – ухмыльнулась я. – Вот скажи, Варечка, а ты готова терпеть меня без квартплаты?

– Ты знаешь, как я тебя люблю, но квартплата – это святое. Без нее вся моя экономическая политика может полететь к чертовой матери, – вздохнула Варечка.

Я улыбнулась. Ее экономическая политика основывалась на наличии этой самой квартиры. Три немного запущенные комнаты в старом, практически разваливающемся доме, как Варечка говорила, «в историческом центре». Она ненавидела работать, любила спать допоздна, ходить по дому в рваных заячьих тапках и пить кофе из большой чашки с надписью «Varechka, I’m loving it». Кто ей ее подарил и при каких обстоятельствах – Варечка умалчивала. Мужчин у нее было много, даже слишком много, но она относилась к их стремительному течению сквозь ее жизнь с философским спокойствием. И ни к кому не была привязана всерьез.

– Ради того, чтобы найти ЕГО, ЕДИНСТВЕННОГО, я готова пару раз и ошибиться, – объясняла она мне, когда в очередной раз расставалась с каким-нибудь Павлушкой или Сенечкой.

– Пару раз? – ухмылялась я, а Варечка пропускала мимо ушей всю мою иронию. Она обладала удивительно крепкой психикой и очень любила жизнь во всех ее проявлениях. Кроме работы, конечно же. В солнечные дни Варечка могла часами сидеть на лавочке на Патриарших и слушать разговоры кумушек, гуляющих с детьми, а по вечерам пропадала в каких-то компаниях единомышленников. Теоретически Варечка была художником, из этих, свободных – с длинными волосами и грязными кроссовками, только что-то я ее рисующей особенно не видела. Впрочем, на стенах в квартире что-то действительно висело – яркое и странное, мало в моем представлении соответствующее понятию «живопись».

– Ты просто динозавр, – обзывалась она, когда я спрашивала, что изображено на том или ином полотне. – Это ж экспрессия, нерв.

– Нерв? Где? – еще старательнее вглядывалась я. В МГУ мы достаточно много внимания уделяли истории мирового искусства, и хотя я, скучая, большую часть курса пропустила мимо ушей, в моем подсознании осели Рембрандт и Леонардо. Кандинского я как-то не запомнила. Прогуляла, наверное. Но в сравнении с Варечкой и он был бы просто натуралистом.

– Знаешь, именно из-за таких, как ты, весь Арбат завешан дерьмовыми фруктовыми натюрмортами и дешевыми акварелями. Ты – убийца творческого начала.

– Ну, приехали, – смеялась я. – Я мешаю тебе рисовать?

– Не рисовать, а писать.

– Отлично, писать! Кто тебе мешает писать?

– У меня творческий кризис! – фыркала Варечка. – У меня конфликт с окружающей действительностью. Она слишком плоская и линейная!

– Это моя грудь – плоская и линейная, а ты ленишься. Что, трудно тебе нарисова... написать какой-нибудь пейзажик?

– Пейзажик? Боже мой, кого я пустила к себе в дом! – воздевала руки к небу Варечка. Ее смешное немного детское круглое лицо искажала гримаса подлинного (ну, почти подлинного) отчаяния. – Ты хоть понимаешь, что в нашем веке живопись больше не должна фиксировать реальность?

– Что? Почему?

– Да потому что для этого есть фотоаппарат! – заводилась Варя.

Впрочем, все это было не более чем секундным возмущением. Ее раздражение исчезало так же, как круги на воде.

В общем, Варечка жила в ожидании мирового успеха, а чтобы ожидать с комфортом, она сдавала внаем «лишние» две комнаты. Жизнь профессионального рантье она вела уже несколько лет, после смерти матери. Когда она вспоминала о маме, можно было почти воочию увидеть, как многотонный груз опускался на Варины плечи, а грусть стирала улыбку с ее лица. Она оставалась спокойна, говоря, что мать у нее была – мировой товарищ, но в ее голосе было столько нежности, что я начинала подозревать, насколько пустыми и формальными были мои собственные отношения с матерью. Варечка маму любила, я – честно говоря, только жалела. Но к моей жалости примешивалась серьезная доля презрения. Особенно сейчас, сидя на подоконнике и глядя на огни фонарей на Патриарших, я поражалась, как можно было променять свободу, право на тихие уютные вечера с самой собой на сумочки, массажистов и сомнительные радости заграничных пляжей. Все это бессмысленно, если за этим стоит грузный человек с квадратным подбородком, который в любой момент твоей жизни может вытереть о тебя ноги.

Несмотря на кажущуюся простоту и доступность, Варечка была человеком весьма своеобразным. Она выросла тут, на Патриарших, в квартире, которую когда-то получил ее дед – материн отец, зам какого-то министра по вопросам культуры. Варечка ходила в спецшколу, с детства владела английским и французским языками и знала наизусть огромное количество стихов. Часть из них были матерными и жутко пошлыми, вторая половина – лучшие сочинения Цветаевой, Пастернака и Вознесенского. Правда, матерные стихи она читала чаще и с большим удовольствием.

– Мажорская кровь мне мешает, – частенько говорила Варечка. – Уводит от народа! Вот и борюсь.

– Успешно, кстати, – смеялась я до слез от ее частушек. Ее коронная была: «Я в концертный зал попала, слушала Бетховена – только время зря пропало, ну, б..., и х...на!» Ее дед умер так давно, что Варя даже не помнила его лица. Отсоединенные от кормушки, со временем они с мамой подрастеряли былой шик, а в итоге от всего Клондайка осталась только эта вот квартира. Варя давала несколько объявлений в неделю, во всяких журналах и интернет-сайтах – на английском, исключительно для иностранцев. «Уютные частные апартаменты с полупансионом для желающих ощутить истинный вкус жизни в центре Москвы». Под столь привычным слуху иностранных туристов понятием «полупансион» Варечка имела в виду следующее:

– Можете пользоваться стиральной машинкой и холодильником. Что найдете – ваше. Что оставите – мое. – Уловка работала, а кроме того, слава о веселой Varechke шла впереди нее, и квартиру периодически наполняли реки, фонтаны и ручьи студентов, молодоженов, туристов-экстремалов со всех концов земного шара. В нашей квартире можно было, встретив утро на кухне с весело щебечущими подружками-итальянками, закончить день в долгой философской беседе с немецким юнцом в удобной кожаной обуви и с потертым рюкзаком за спиной. В основном это были студенты и молодые супружеские пары, которые прилетали в город на несколько дней, щебетали на нашей кухне на самых разных языках, размахивали путеводителями и восхищались Кремлем, Новодевичьим монастырем и красивыми девушками. Последнее определение частенько, как это ни было для меня странно, относилось ко мне. Язык проблемой не являлся, Варечка говорила свободно и, кажется, даже материлась на нескольких языках мира, а я часто объяснялась жестами. Смех, атмосфера праздника, красота Патриарших прудов – все это было понятно и без перевода. Для особо любознательных на кухне всегда лежали словари и разговорники.

– Почему иностранцы? – спросила я ее как-то еще в самом начале нашего знакомства.

– С них можно драть втридорога, и они крайне редко напиваются до свинообразного состояния, – объяснила мне Варечка.

В летние дни квартира пользовалась повышенным спросом, так что мы с Варечкой делили мою малюсенькую комнатку на двоих, теснясь на скрипучей кровати. Тогда Варечка снимала какой-то процент с моей собственной платы. Но в основном она занимала комнату с балконом, а я наслаждалась своей микрорезиденцией. И ни разу, ни разу еще до сегодняшнего дня, я не пожалела, что в свое время, год назад, я не пошла на поводу у отца и не вышла замуж. Эта жизнь, хоть и сведенная к паре джинсов и одному трикотажному платью, нравилась мне больше. Правда, до этого дня мне еще не приходилось обращаться с заявлением в милицию.

– Слушай, может, ему яйца оторвать? – предложила Варечка, когда я поделилась с ней тем, что произошло сегодня на работе.

– Кому именно? – вздохнула я. – Мудвину, следователю или папаше моему? Может, еще и Никитке оторвать за компанию, чтоб уж был комплект?

– Да уж, целая яичница получается, – хмыкнула Варечка, наливая себе в бокал остатки красного вина, бутылка которого уцелела в секретере. Эндрю хоть и французский коммунист, а вкус у него отменный, у чертяки. Вино было вкусным, я выпила почти всю бутылку, пока Варечка ехала домой.

– Самое поганое, что завтра мне на работу. Даже не представляю, как я туда пойду. А что, если он опять меня вызовет? – волновалась я. – И вообще, мне теперь хочется оттуда уволиться, но я не могу представить, где прямо сейчас найти место с нормальной зарплатой.

– Можно подумать, ты зарабатываешь золотые горы! – возмутилась Варя. – Такую работу можно за три дня найти.

– Ты думаешь? – нахмурилась я. При ее решительности и уверенности в себе – возможно. При моей закомплексованности и мании преследования – это было посложнее. С тех пор как мы с Варей встретились, я, конечно, достаточно сильно изменилась. Я хотя бы перестала дергаться от каждого звонка в дверь и чувствовать постоянную слежку. Уже неплохо. И я не теряла дара речи, если меня спрашивали о моей семье. Когда Варя встретила меня на Тверском бульваре, я испытывала определенные проблемы даже с тем, чтобы попросить прикурить. Я дрожала от холода, так как почти целый день провела на этой лавочке в хлопковом платьице на тесемках – единственном, что не отобрал у меня отец, когда я уходила из дома. Я помню, как влетела домой, крутя на пальце ключи от «Тойоты», и потребовала, чтобы отец раз и навсегда оставил меня и мою личную жизнь в покое, если хочет, чтобы я вообще согласилась считаться его дочерью. Это был неверный ход.

– Что? Ты, мелюзга! Языком-то не мели, а то я его тебе укорочу! – немедленно взбесился отец.

– Не посмеешь! – самонадеянно гаркнула я. – И имей в виду, я все знаю.

– Да ну! Ты что ж, как Господь Бог? – нехорошо усмехнулся он. Я говорила, что мой отец – человек весьма религиозный? Ну, во всяком случае, в его представлении, он очень даже верит в Бога. Он носит крест на груди, крестится прежде чем начать переговоры, а иногда кидает мелочь нищим из автомобильного окна.

– Я знаю, что ты подкупил Никиту, чтобы он на мне женился. Как ты мог?! – Я была возмущена, я жаждала извинений. Они не прозвучали.

– А что делать, если ты такая долбанутая! Кто тебя возьмет, с таким гонором! Ты бы хоть жрала получше, что ли? Скоро будешь в щели проваливаться, мечта бультерьера!

– Я тебя ненавижу!

– И что? Кого интересует твое мнение. Ты – моя! И пока ты носишь мои цацки, катаешь свой тощий зад на моей тачке и тратишь мои бабки – будешь делать, что я скажу. И за Никиту замуж ты пойдешь!

– Ни за что, – замотала головой я.

– А не пойдешь – лишишься всего. Имей в виду, я не шучу. Мне уже надоело потакать твоим капризам. Я думал, устрою все по-хорошему, а ты – опять туда же. Финтить? Не позволю!

– Да пошел ты со своими деньгами! Я вообще не хочу тебя знать! – разрыдалась я, а он подошел ко мне, взял за плечи, встряхнул, как какую-то тряпичную куклу, и рявкнул:

– Тогда пошла вон. На коленях приползешь.

– Не дождешься! – хлюпала я. После чего у меня были изъяты: ключи от «Тойоты», кредитки и вообще весь кошелек, сумка с документами, ключи от дома и даже косметичка. Я схватила с вешалки бархатный пиджак, но отец вырвал его у меня и демонстративно оторвал воротник.

– Свихнулся? – заорала я, а отец только расхохотался и добавил:

– Если хочешь уходить – уходи. Тут твоего вообще ничего нет. Голой пойдешь!

– Что? – Я помню, как у меня от ужаса расширились глаза. Мать с бабулей сидели в комнате ниже травы тише воды и не высовывались. Я могла их понять, ведь больше всего на свете отец ненавидел, когда ему сопротивлялись. Малейший намек на непокорность мог закончиться травмами разной степени тяжести. Я знала это, но никогда еще его гнев, его звериная злоба не накрывали меня с головой. Все-таки я была его единственная дочь.

– Ну что? Уже не так весело, да? – еще безумнее засмеялся он. – Без папиных бабок-то?

– Я ненавижу тебя! – крикнула я и в чем была выскочила на улицу. А именно – в босоножках и в платье на лямках. Лето же все-таки. Тепло же. А когда ты привыкла передвигаться на «Тойоте» или на «Порше» твоего друга, наличие пиджака не кажется таким важным. В тот день, совсем как сегодня, я бежала по улице, не останавливаясь, пока не сломала каблук и не вывихнула ногу. Слезы лились у меня из глаз, я отворачивалась от людей. Больше всего в тот момент я боялась именно их. Я просидела несколько часов, как парализованная, на скамейке в парке, совершенно не зная, что делать дальше. Пока ко мне не подошла она – Варечка. И, честное слово, я понятия не имею, что бы я делала, если бы не она!

Глава 4

Материальная девушка

Что придется увольняться, мне стало совершенно ясно, как только я пересекла порог родимого гадюшника следующим утром. Еще лежа в кровати, я осознала, что работать под руководством Мудвина не представляется возможным. Вопрос, собственно, состоял не в том, что делать, а в том, как заставить себя встать с кровати. Вся моя с таким трудом выстроенная самостоятельная жизнь трещала по швам, а я лежала в кровати, слушала «Бухенвальдский набат» моего будильника и изобретала поводы, чтобы на работу не пойти.

«Что мне там делать?» – думала я, теребя пальцами ноги кошку, улегшуюся прямо мне на щиколотки. Если верить некоторым, кошки вот так бухаются только на тех, кому плохо, кому нужна срочная кошачья помощь. Мне нужна была реанимация, так мне не хотелось шевелиться и особенно думать. Чтобы жить – надо работать, это я за прошедший год усвоила четко. И существование без гроша в кармане мне не нравилось совершенно. Однако все-таки придется уволиться, потому что, только представьте, какими глазами теперь на меня все будут смотреть. Устроила безобразную сцену, вынесла сор из избы. В милицию побежала, дура.

«Не пойду!» – подумала я и перевернулась на другой бок.

«Чтобы уволиться, надо пойти на работу. Ты хочешь проблем?» – сказала я самой себе. Здравый смысл, а заодно неприятные воспоминания о блуждании по городу без денег заставляли сохранять объективность. Проблем я не хотела, но, боюсь, они хотели, жаждали меня. Я выползла из-под одеяла, смахнув кошку, и поняла, что ко всему прочему у меня еще и мигрень. Головная боль наступала откуда-то изнутри, просочилась сквозь виски и словно разломила лицо напополам.

«О-о-о!» – простонала я, добравшись до кухни. Слава богу, никого из лиц иностранного происхождения в кухне не наблюдалось, я была одна. Только стиральная машинка крутила чьи-то вещи, надрывно гудя. Машинка у нас с Варечкой была старая, Ленина видавшая, на ладан дышащая. Странно было, что она до сих пор еще не развалилась, особенно учитывая, сколько людей стирало в ней свои запыленные одежды. Включая меня. Теперь я уже отлично справлялась со всей этой бытовухой, хотя, надо признать, так было не всегда.

* * *

Помню, когда я только появилась на Патриарших, Варечка поручила мне большую стирку. Она тогда еще не отдавала отчета в том, насколько я бесполезна, а я боялась ее разочаровать, так что старательно делала вид, что от меня может быть много пользы.

– Белье, скатерти, полотенца. И вот из этой корзины всякую мою дребедень. Сетка в шкафчике, – пояснила Варечка и упорхнула на какой-то пленэр. Под пленэрами понимался совместный выезд альтернативно-богемной общественности на чью-нибудь дачу с этюдниками, палитрами, маринованной в луке бараниной и ящиком коньяку. Пленэры Варечка очень уважала, считала, что именно на них она больше всего растет как художник. Не знаю, так ли это, а только приезжала с пленэров она такой мятой и измотанной, что становилось понятно – человек пахал, человек устал. У человека даже кисти от такой нагрузки в руках трясутся.

Я стирала до этого раза два в жизни, и то в качестве элемента детской игры «Дочки-матери». Да-да, я тоже играла в куклы и терла куклино платьишко по детской стиральной доске странного вида, сидя в детской ванночке. Теперь же передо мной стояла реальная задача, и я решительно намеревалась с ней справиться.

Объективно, я старалась сделать все как надо. Я собрала вещи, что предназначались для очистительной процедуры, в одну кучу, с трудом вычислила ее примерный вес безменом, затем, старательно вчитавшись в инструкцию на стиральном порошке, попыталась понять, сколько его надо и куда его класть. Затем встала перед почти неразрешимой проблемой – как поставить программу и какую из них мне, собственно, надо.

«Надо идти по логическому пути», – подумала я и присмотрелась к надписям на самой машине. Там, наполовину стертые от времени, значились надписи: «очень сильное загрязнение», «среднее загрязнение», «легкое загрязнение» и «экспресс». Еще значились какие-то цифры и знаки, но они логическому взлому не поддавались, так что я не стала на них заморачиваться. Осмотрев свою кучу, в которой имелись как очень замызганные кухонные полотенца, так и относительно чистое нижнее белье, я пришла ко вполне логическому выводу о том, что вещи передо мной весьма и весьма «очень сильного загрязнения». И вообще, чем больше стирки, тем чище бобик. В общем, я затолкала вещи в барабан и нажала кнопку. Ни на секунду у меня не возникло сомнений, я даже не задумалась о том, что означала Варина фраза о «сетке в шкафчике». Про то, что нижнее белье стирается отдельно и в специальном мешке, мне и в голову прийти не могло. Я тогда вообще только что сбежала из мира, где булки растут из витрин магазинов, а пища добывается кредитками.

В общем, я справилась с задачей: вещи пошли весело крутиться по самой интенсивной программе при девяносто пяти градусах батюшки нашего Цельсия. С чувством выполненного долга стряхнув с усталых рук остатки порошка, я торжественно отбыла пить чай на своем окне, а машина в течение двух с лишним часов производила массовую экзекуцию натуральных и синтетических тканей. Результат ошеломил не только меня!

– Wow! – только и сказал очередной жилец-иностранец, присутствующий при выемке белья. Он в тот момент употреблял на кухне яичницу и наслаждался «вкусом настоящей России в самом сердце столицы». Я же молчала, остолбенев. У меня лично пороху не хватило даже на «Вау!». Только разве что на сдавленный писк. Все белье приобрело ровненький розовато-серый оттенок, с вкраплениями красных линий на местах сгибов. В моем паникующем мозгу замигал красный сигнал опасности, я задергалась и забилась в истерике.

– Что ж это! – восклицала я, перебирая утраченные материальные ценности, большая часть из которых в тот же вечер перекочевала на помойку. К Варечкиной чести надо сказать, что она, узрев этот акт вандализма, лишь сжала зубы и сказала:

– Предупреждать надо, что ты совсем Белоснежка!

– Я... я... никогда в жизни... – мямлила я.

– Мое белье! – с болью в голосе воскликнула она, но, переведя взгляд на меня, вздохнула и сказала сакраментальное: – Не трусами едиными жив человек. Хоть даже и шелковыми.

– Прости! – бормотала я, боясь, что сейчас меня выставят обратно, на мороз... ну, в смысле, на улицу. Даже на летних просторах города жить одинокой пугливой девушке не представлялось возможным. Сейчас я невольно улыбнулась, вспоминая, насколько бесполезной и нелепой я была тогда. Зная поименно все рестораны в центре города, я не умела элементарного – почистить картошку или вымыть посуду. Я умудрялась захлопывать двери, стоя без ключей, терять газеты и счета, проливать на себя кипяток из чайника... В общем, кто-то еще сомневается, что решение подобрать меня было для Варечки исключительно актом доброй воли, а не способом заработать? Я – нет.

* * *

На кухне никого не было, машинка крутила чьи-то штаны, а я не хотела на работу просто до слез. Однако здравый смысл взял верх, и я, выпив таблетку, которая почему-то совершенно не помогла, отправилась на свою голгофу. Вот ведь странная вещь – за коленки хватал Мудвин, а головная боль у меня. Во всех смыслах этого слова.

На работе было тихо. Я опоздала минут на десять, но этого, кажется, никто не заметил, кроме моей соседки, сегодня – девушки по имени Лиля, которая была известна тем, что умела одновременно говорить по телефону с клиентом и переписываться на своем личном аппарате с молодым человеком. Лили вчера в офисе не было, и, похоже, она не знала о той драме (если можно так сказать), которая тут разразилась. Она равнодушно улыбнулась мне и отвернулась к своему телефону. На столе у нее стояла фотография молодого человека. За год это была уже третья фотография с молодыми людьми, причем люди были разными, а ракурс один и тот же. Залитый солнцем пляж, Лиля в еле заметном купальнике (либо на лыжах) стоит в объятиях мужчины и широко улыбается. У меня вообще возникло ощущение, что она меняет молодых людей сразу после того, как съездит с ними в отпуск.

– Приветик, – кивнула я в ответ и покосилась на остальных. У нас тут работали самые разные люди: очень молодые девочки, учащиеся вечерних отделений вузов; престарелые мамаши, имеющие на фотографиях внуков и собак; молодые парни, которых вообще неизвестно что держало в подобном месте, разве что только лень; пенсионеры, старательно держащиеся за этот приработок. Было несколько девушек восточной национальности – их взяли специально, чтобы объясняться с их соплеменниками, которые, хоть и не знали русского практически совсем, тоже звонили и хотели подключить WiFi. Все, что нужно было работодателю, – это хорошие голосовые данные и так называемая стрессоустойчивость. Как оказалось, именно с этим у меня проблемы.

– Хрусталева? Ты чего вчера тут устроила? – подскочила ко мне одна девчонка, бросив ради такого дела даже рабочий пост. Я вздохнула и подумала: началось.

– Мудвин... он уже пришел?

– Еще нет. Его величество задерживается. Так что, он тебя изнасиловал, что ли? Прямо тут?

– Ну... не совсем, – растерялась я. Казалось бы, с момента совершения преступления прошло совсем немного времени, а грязные подробности уже переросли Эверест.

– Чуть-чуть, что ли? – хмыкнула она.

– Он... попытался, ну... схватить... В общем, я даже не знаю, как объяснить.

– Надо же! – хмыкнула она, с интересом осмотрев мои костлявые конечности. По ее взгляду я поняла, что она так и не нашла во мне того, что можно было бы хотеть схватить.

– Ладно, знаешь, я... – Тут я сделала неопределенный жест рукой и подалась к компьютеру. – Я лучше поработаю пока.

– Да ну, зачем. Хочешь совет? Попроси у него прибавку. Даст, сто пудов.

– Спасибо, – искусственно улыбнулась я, и она наконец отбыла.

Пока за моей спиной шушукались и шептались, я пыталась привести мысли в порядок и как-то подсобраться. Отвечая на звонки, я краем глаза прошерстила сайты, предлагающие трудоустройство, но голова болела так сильно, что сосредоточиться на чем-то было просто невозможно. А где-то после двенадцати часов в офис влетел Мудвин, и сразу стало понятно, что прибавку просить бесполезно.

– Ну, Хрусталева, ты... ты... я тебя... в порошок! – выдавил он, едва увидев меня на рабочем месте, и пронесся в офис. Я побелела и почувствовала, что руки у меня дрожат совсем как у Варечки после пленэра. Мудвин был красным, вспотевшим и взбешенным. Чем – было понятно. Видимо, мой сигнал все-таки не оставили без проработки. Доблестные представители закона все-таки отреагировали, проявили бдительность. Тем более что я сама дала им все координаты Мудвина. Сдала, как говорится, все явки и пароли.

– Ну, ураган! – выдохнула Лиля, которую тоже немного зацепило вихрем от мечущегося в ярости Мудвина.

– Я увольняюсь, – прошептала я, вскочила и первым делом побежала в отдел кадров. Заявление писать. Однако дописать мне не дали. Мудвин, не найдя меня на рабочем месте, позвонил кадровикам, и через пару минут я стояла перед ним, в его кабинете, снова. Но на сей раз на его лице сексуальной озабоченности не было и следа. Ни боже мой!

– На что ты вообще рассчитывала? – спросил он после пятиминутной паузы.

Я стояла и чувствовала, как головная боль заливает меня до краев. На что я рассчитывала? На то, что справедливость восторжествует. На то, что голова пройдет.

– Я... не знаю, о чем вы.

– О том. Хрусталева, ты что же это, свихнулась? Я к тебе приставал? Я, женатый человек, с прекрасной репутацией. Ты сколько выпила-то перед этим?

– Я – выпила? – вытаращилась на него я.

– Да ты была вообще невменяемая. В обед, что ли, перебрала? – Он продолжал нести эту странную, совершенно несусветную чушь.

– Я вообще не пью, – слабо ответила я, стараясь не качать головой, чтобы не усиливать боль в лобной доле.

– Что ты говоришь! А я сразу понял, что ты вчера просто пьяная была. Полный неадекват, представляю, как ты говорила с клиентами. Придумала черт знает что, в милицию побежала? Что, думала, обвинишь честного человека хрен знает в чем, и все тебе сойдет с рук? За что ты меня пыталась подставить?

– Я не пыталась, – простонала я.

– Может, у тебя на меня зуб? Пыталась свести счеты? – громко и четко спросил он, а я обратила внимание, что дверь в его кабинет закрыта не слишком-то плотно.

– Я написала все, как было.

– Интересно-интересно. И как, по-твоему, что-то там было? Поделись уж со мной! – Он переигрывал, картинка смазывалась, но я с трудом могла даже думать, не то что говорить.

– Вы... ну, схватили меня. Это... это же недопустимо.

– Я тебя схватил? – преувеличенно ахнул он и вскочил со стула. – Да ты просто на ногах не держалась, вот я тебе помог не упасть. А ты, значит, решила, что это был... как его – харассмент?

– Я вас не понимаю! – Я чувствовала, что все происходящее идет не само по себе, во всем этом был какой-то неясный смысл, какой-то сценарий, но уловить его, определить его я не могла. Понятно, что он защищался. Понятно, что ради сохранения своей мерзкой шкуры готов был утопить меня. Только вот в чем и как именно он собирался меня топить?

– Да как ты смеешь! Нет, раз так – я просто не могу разговаривать с тобой один на один. Чего доброго, ты меня обвинишь, что я тебя прямо сейчас избиваю, или еще какую наглую ложь придумаешь. – Он метнулся к двери и через пару секунд притащил, видимо, заготовленную заранее кадровичку, бледную и пунцовеющую от неловкости пятнами Софию Сергеевну. – Вот, при ней будешь говорить. Чтобы потом ничего не переврала.

– Послушайте... – Голос мой неожиданно охрип и надломился. – Вы же ведь действительно ко мне приставали. Я не вру!

– Ну и что? – спросил он Софию Сергеевну, совершенно проигнорировав мои слова. – София Сергеевна, вы видите? Что я вам говорил?

– Рустам Вадимович, я все понимаю. – Она бормотала еле слышно, косясь на меня, как на прокаженную.

Я прикрыла глаза ладонью и попыталась сосредоточиться.

– Вы понимаете, что я просто не имею права оставить это вот так? – продолжал нести какую-то околесицу он. Я не понимала даже, о чем они говорят.

– Может быть, все же по собственному? – София Сергеевна явно пыталась решить дело миром.

– Опозорить меня и просто соскочить? А я с таким пятном буду всю жизнь жить? Это же позор!

– Это же не я вас позорила, вы сами... сами, – добавила я, но его партия была подготовлена, отрепетирована и сыграна от первой до последней ноты, я же фальшивила, как старый, простоявший в холоде и сырости рояль. К тому же я еще совершенно не понимала, к чему он ведет, а если бы понимала, то прямо там выбросила бы его в окно. Хотя у нас же даже окна были заблокированы, чтобы не мешать кондиционерам раздувать мороз и стужу по офису.

– Ты с самого начала была интриганкой. Не надо было тебя брать. Образования – нет.

– А диплом МГУ?! – удивилась я.

– А, что там! – Он легко отмахнулся. – Историк? Да уж, вы разбираетесь в историях. Вы умеете закрутить историю, да? Думали, добежите до милиции, и вас на руках понесут?

– Я думала, что живу в стране, где честь женщины можно каким-то способом защитить!

– Честь – можно. Только при чем тут ты? – сказал он, и слова его против, наверное, воли прозвучали слишком грубо. Даже кадровичка как-то задергалась. Мудвин тоже дернулся, воровато на нее посмотрел и осекся.

– В общем, как я и говорил, за этот навет вы ответите. Отдельно ответите. Я еще подам на вас в суд за клевету. – Он пыжился, но уже сейчас было понятно, что это он так, для проформы. Просто читает соответствующий роли текст.

– Отвечу, отвечу, – устало кивнула я.

– А пока – вы уволены! – прокукарекал он вслед.

– Вот и славно. – Я выдохнула, мечтая только об одном: выбраться из этого ужасного места, из этого ужасного офиса. А потом отдохнуть, отоспаться и начать новую жизнь.

– Пусть даст объяснения! – прошелестела кадровичка, дернув Мудвина за рукав.

– Ах да. Изволь-ка нам объяснить, как ты посмела вчера явиться на рабочее место пьяной?

– Что? – окончательно изумилась я.

– Только вот не надо. У тебя даже сейчас еще наблюдаются признаки похмелья. Утро добрым не бывает, да? Сейчас будем освидетельствование проводить! – крикнул он.

– Я вчера не пила! – воскликнула я раньше, чем осеклась в испуге. А ведь я как раз вчера пила. Почти бутылку эндрюшевского вина, почти всю в одиночку. Расслабиться захотела, блин. Теперь какое, на фиг, освидетельствование! Конечно, что-то там обязательно будет. Дура, дура!

– Что краснеешь? Правда глаза колет? – моментально поймал мое настроение Мудвин.

Я стояла и молчала, просто не зная, как вообще себя повести. Я сама, по собственной дури дала ему в руки козырь, от которого даже не знаю теперь как отбиться. Боже, как глупо, как глупо!

– Чего молчишь? – продолжал злорадствовать он. – Может, пивка? Думала, все тебе сойдет с рук?

– Рустам Вадимович?! – София Сергеевна робко пыталась хоть как-то остановить разбушевавшегося Мудвина. Ей весь этот скандал тоже был на фиг не нужен, но начальник не собирался останавливаться. Он решил размазать меня, и чем грязнее, тем лучше. Уничтожить следы собственного скотства, вымазав меня в грязи. Я стояла и смотрела на него, прямо в глаза и вдруг мне стало невыносимо смешно. Истерика, конечно. Все мы люди.

– Что, вызываем органы? Пройдешь освидетельствование, чтобы уж не было ко мне претензий, а? Ты же так любишь милицию. Можем даже тех же самых ребят из отделения вызвать, они будут рады. Они мне звонили. Кстати, они-то тебя сразу раскусили.

– Да что вы? Прямо раскусили? Ай, молодцы! – Я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. Какой цирк.

– Ладно, хватит. – Мудвин вдруг посерьезнел. – София Сергеевна, вы подготовили акт?

– Ну, да, – безо всякого энтузиазма кивнула та. Я увидела, что в руках она держит какие-то бумаги.

– Так, ну что. Свидетель у нас есть. Ты будешь объясняться? Вчера ты была неадекватна, а сегодня-то хоть, может, немного совесть проснется.

– У меня? – уставилась на него я. Кажется, я даже не мигала. У меня возникло полнейшее ощущение, что я нахожусь в заповеднике ядовитых змей. Как его там называют – в террариуме. И что по какой-то дикой случайности меня забросили, закрыли, и теперь вокруг меня пляшут змеи.

– А у кого? Так, значит, от освидетельствования ты отказываешься? Милиции не хочешь?

– Нет, не хочу! – помотала головой я. Что и говорить, милиции с меня и вчера хватило. Вот уж точно, не надо было туда ходить.

– Отлично. Так и запишем. Объяснений, как я понимаю, ты давать тоже не будешь?

– Нет, не буду. Вам – точно не буду.

– И не надо. – Он помотал головой, удовлетворенно закивал и что-то там у себя пометил. Кадровичка хоть и смотрела на меня с неким подобием сожаления, а что-то тоже отметила в акте, после чего сказала, что я могу быть свободна.

– Две недели вам отработать? – хмыкнула я.

– Ну что ты! – Мудвин растянулся в раболепной улыбке. – Ты иди лечись от алкоголизма. Мы уж как-нибудь сами.

– Вот и распрекрасно! – облегченно выдохнула я, потому что к концу этого дикого, невозможного фарса я уже ни о чем другом не могла думать, кроме как о головной боли и гудении в висках. Мигрень, моя давняя проблема, сопровождавшая все мои нервные стрессы, – она, как предатель, лишила меня возможности мыслить ясно.

* * *

Я выскочила из мудвиновского офиса на воздух и еще долго стояла, провожая глазами проезжающие мимо машины. День только начался, а для меня уже все было кончено. Я совершенно не представляла, что буду делать дальше. Я подумала, что справлюсь, конечно, как-нибудь. Москва большая, работа найдется. Нашла этот мутный офис, найду и другой. Много ли мне надо? Варечкина квартплата и некоторые деньги на еду. Три зернышка в день. Иногда пирожок.

Конечно, до этого у меня были куда более амбициозные планы. Где-то в глубине души я хотела иметь деньги, настоящие деньги, уж точно не такие, какие мне платили в этой дурацкой конторе. Я питала себя уверенностью, что когда-нибудь я найду способ заработать по-настоящему хорошие деньги, такие, которые помогут мне никогда не попадать в подобные ситуации. Но пока, пока я не позволяла себе думать о светлом будущем. Надо было заняться сомнительным настоящим. Через неделю после этого сюрреалистического увольнения я получила из отдела кадров какой-то длинный акт, а также трудовую книжку, в которой, к моему дикому удивлению, значилась запись: «В соответствии п. «б» п. 6 ст. 81 ТК РФ уволена за пьянство на рабочем месте». Сказать честно, к этому я совсем не была готова.

Глава 5

О вкусной и здоровой пище

Дешевая пластмассовая кофеварка шипела и плевалась, выдавая из себя по капле сомнительную бурую жидкость. Я переливала ее из стеклянного кофеварочного чайника себе в чашку, не дожидаясь, пока кофеварка закончит шипеть, и пила кофе, как воду – большими глотками, не обращая внимания на вкус. Кофе горчил, как и положено, а сахара все равно в доме не было. Такие стратегические продукты, как сахар, соль, масло, молоко, заканчивались в самый неподходящий момент, а покупали их мы с Варечкой крайне неохотно. По принципу, все равно сожрут, так что можно и до послезавтра подождать. Авось кто-то не выдержит без сахара или туалетной бумаги да и купит их сам. Будет одной проблемой меньше.

– Сколько чашек ты уже высосала? – поинтересовалась сидящая на стиральной машине Варечка. Она уже несколько часов следила за мной с интересом натуралиста.

– Не знаю. Мне все равно.

– Просто интересно, ты как себя чувствуешь?

– Прекрасно. Просто, блин, лучше всех, – фыркнула я, нервически постукивая по столу.

– Ночью что делать собираешься?

– В каком смысле? – удивилась я. – А что, есть предложения? На панель не пойду, даже чтобы оплатить тебе за постой.

Тут Варечка расхохоталась, слезла со стиральной машины и подсела ко мне.

– Логика у тебя, девушка, работает великолепно. Я имела в виду, ты с этого кофе должна теперь, по моим подсчетам, неделю не спать.

– Ну и ладно.

– Может, просто не будешь показывать никому эту дурацкую трудовую книжку, и все?

– Конечно, не буду. Думаешь, есть на свете работодатель, который возьмет к себе пьяницу? – Я размахивала руками действительно гораздо активнее, чем обычно. Все-таки нельзя было злоупотреблять кофеином.

– Я люблю пьяниц, – пожала плечами Варечка. – Они поэтичны и смотрят на жизнь философски. Один мой знакомый, очень интеллигентный, кстати, мужик, только легко переходит на мат... но не в этом дело. Он когда выпьет, всегда звонит всем своим бывшим девушкам и просит их вернуться. Прямо по списку звонит, согласно алфавиту.

– И тебе звонит?

– Ну а как же. Я, как ни крути, третья в списке. До меня только А и Б, но на Б у него только одна девушка, и ей он не звонит.

– Почему?

– Потому что ее зовут Жаннет. Ну, то есть она сама именует себя Жаннет. Может, она вообще какая-нибудь Фрося, кто знает.

– А почему она тогда на Б? – удивилась я.

– Дай-ка подумать, почему она на Б? Он, когда еще не переходит на мат, называет ее «жрицей свободно конвертируемой любви». В простонародье бл...

– Я поняла, можешь не продолжать, – усмехнулась я.

Варечка вздохнула:

– В общем, после буквы А он сразу звонит мне. Говорит, что вместе со мной из его жизни ушла муза, что я снилась ему в прозрачной тунике, скачущая верхом на единороге.

– Символично.

– А то! После коньяка он мне читает по памяти Цветаеву. «Быть нежной, бешеной и шумной...» – Варечка томительно вздохнула, потом хмыкнула и продолжила: – Ну а если после спирта, то Есенина или Маяковского. Отлично, кстати, читает.

– И что? Ты к нему возвращалась?

– Неоднократно. Знаешь, я думаю, в твоем детском возрасте ты сможешь легко начинать карьеру с чистого листа еще раз пять. Выкинь эту трудовую и забудь.

– Я только не понимаю, как это вообще могло со мной случиться?

– Надо было не пить этого французского вина. Это все Эндрю виноват, на самом деле все беды всегда от коммунистов. Такие уж они, у них аура такая – революционная. – Варечка философствовала, наматывая на палец кончик длинной светло-рыжей пряди волос.

– Французы, – согласилась я.

– Газетки видела? – аккуратно поинтересовалась она, вынимая чашку с кофе из моих рук.

– Видела. – Я вздохнула, понимая, что контактов с внешним миром все-таки не избежать. Варя хоть и любит меня, как сестра (двоюродная скорее), а жить долго бесплатно не даст. Покамест она подсовывает мне бесплатные газетки с объявлениями о работе, но скоро начнет и более серьезные атаки. Так что вариантов у меня было немного. Либо пойти на поклон к отцу, к чему я не была готова категорически, либо найти работу. В общем-то, оба варианта нервировали меня и заставляли искать ближайшую кучу с песком – чтобы засунуть в него голову. Если вдуматься, из чего состояла моя жизнь? Двадцать два с лишним года ничегонеделания, заполненного только страхом перед криками и скандалами, состраданием к матери и желанием вынырнуть наружу из гнилого болота, и один год условно самостоятельной жизни, в результате которого меня увольняют за пьянство. При одной только мысли о том, что бы сказал обо всем этом отец, меня корежило. Как жить дальше – я понимала с трудом.

– Звони по всем объявлениям подряд, – дала мне инструкцию Варечка. – Вечером поговорим.

– Специалист без опыта работы опять. – Я поднялась с насиженного стула и обреченно прошла в коридор. Стопка пестрых газет лежала под зеркалом, принесенная заботливой Варечкиной рукой. Я ее понимаю, она уже неделю глядит на то, как я слоняюсь по квартире, уклоняясь от суровой реальности всеми доступными мне способами. Я стараюсь быть полезной, мою полы, слежу, чтобы наши иностранцы не ходили по дому в обуви. Я вытираю пыль, варю кофе (последний, правда, сама же и выпиваю)...

– Мне это все не надо. Ты должна жить дальше, а не пугаться дневного света, как вампир, – возмущалась Варечка. Она хотела мне добра.

– Менеджеры по продажам forever, – бросила я, скрываясь в своей комнате с радиотелефоном в руках. Этот обзвон «работодательных» газет не был для меня первым, я прекрасно знала, что меня ждет. Курьеры, продавцы, страховые агенты – вот, наверное, девяносто процентов нашего потенциального рынка труда. Год назад мне потребовалось недели три, чтобы найти место с нормальной, гарантированной зарплатой. Пусть с маленькой, но верной. И даже за эту зарплату требовали где знания английского языка, где пресловутого опыта. Тогда, год назад, мне повезло, что наша фирма (теперь уже, правда, не моя) открывала новые Call-центры и одномоментно набирала кучу сотрудников. А то, при моем одном только русском да отсутствии опыта, пролетела бы я мимо.

Ситуация за истекший период изменилась не сильно. Я провела пару часов, копаясь в ворохе газетных страниц, и только лишний раз убедилась, что все зазывают и ищут только тех, кто готов работать на процент. Историков, пусть даже и из МГУ, никто не искал в принципе.

– Черт-те что! – злилась я, даже не зная, записываться ли мне на собеседование по вакансии «работа с клиентской базой, продажа окон из ПВХ». Из всей газеты мне удалось нарыть буквально парочку более-менее приличных вакансий администраторов, и все. Оставался только один раздел, который до сего дня я обходила стороной. Я просто перелистывала эту страницу и делала вид, что этого раздела не существует. Почему? И чем мне так досадили секретари? Ведь, по сути, я вполне могла бы подойти на эту работу. Внешность у меня презентабельная (если не надевать кеды и джинсы), навыки работы с оргтехникой имею. Кофе тоже сварю. И зарплату можно найти повыше, будет оставаться даже на отпуск где-нибудь в Турции. Однако даже сейчас я медлила, стараясь придумать, как бы туда не позвонить. А перед глазами стоял мой отец в дорогом костюме, пьяный, с красным лицом.

– Что ты можешь? Работать? Не смеши. Кем ты можешь работать? Пойдешь в секретутки? Да тебя с твоей тощей задницей и не возьмут.

– А что, никакой другой работы, думаешь, нет?

– У баб только одна работа, – хохотнул он, исчерпывающе пояснил, какая именно, и добавил, что уважающая себя баба этим занимается с мужем, а секретарша – еще должна и кофе варить. Еще одна милая деталь нашего «душевного» общения, обмена опытом поколений. От одной мысли, что я, как он и говорил, буду искать работу секретаря, меня выворачивало. Однако, кажется, у меня не осталось вариантов, выбор был невелик. Бегать по городу, продавая страховки, или набрать номер и записаться на собеседование. Секретари так секретари. Может быть, у меня еще будет босс – женщина. Или вообще, я могу устроиться секретарем целого офиса, варить кофе всем и метаться между телефонами. С моим опытом телефонной работы это было вполне реально. Ах, я совсем забыла. Про опыт работы надо забыть. Я – новичок, начинающая и все такое.

– Как у тебя дела? – сунула нос ко мне Варечка.

– Смеешься? – огорчилась я. – Буду секретарем.

– А есть хочешь?

– А что?

– Вот, пельмени. То есть равиоли. – Варя тряхнула килограммовым пакетом, который держала в руках. Интересно, когда она успела сходить в магазин? Пока я тут утопала в поисках вакансий менеджеров и специалистов по продажам?

– Буду!

– Тогда иди и мне тоже свари. – Она рассмеялась, кинула мне пакет и захлопнула дверь. Старая шутка, но в моем теперешнем состоянии я ловилась на любой крючок. И на мотыля, и на мякиш. И даже на кукиш.

Я встала у плиты с газетой в одной руке и пачкой пельменей в другой. Это было важно – не класть пельмени ни на стол, ни особенно в холодильник. Сейчас в доме, помимо нас, находилась еще парочка итальянцев, и они имели и возможность, и мотив для кражи пельменей. Не кражи, конечно, – употребления во внеочередном порядке. Кто успел – тот и съел. Я ждала, пока в кастрюле закипит вода, и читала ненавистный раздел. Вакансий секретаря было много.

При обзвоне, конечно, многие отпадали. Были уже заняты, оборачивались теми же самыми менеджерами по продажам, а кое-где мне задавали вопросы о моем росте и цвете глаз. Тут я просто клала трубку. Но в целом перспективы трудоустройства были, даже несмотря на мое фиктивное отсутствие опыта. Я уже была звана на парочку собеседований, когда закипела вода.

– Ай! – крикнула я в трубку, не сообразив, что кидать пачку пельменей в кипящую воду просто так, без обеспечения мер безопасности, может и должно кончиться потоком обжигающих брызг.

– Извините? – недовольно пробурчал из трубки глубокий мужской бас. Очередной работодатель, я даже не могла вспомнить, что это за фирма и чем занимается. Главное, они ищут секретаря и зарплату предлагают на десять тысяч больше, чем в среднем по больнице.

– Простите, у меня тут ЧП, – пробормотала я, изо всех сил стараясь не заорать от боли. Да уж, опыта практической жизни у меня – кот наплакал, даже пельмени не могу нормально сварить. Надо ж было так разбрызгать на себя кипяток. Интересно, останутся ли ожоги на руках?

– ЧП? Вы куда звоните?

– По поводу работы, – промямлила я, прикусив от боли костяшки пальцев. Я бы вообще повесила трубку, потому что объясняться в такой ситуации не очень-то удобно, однако вакансия, по которой я дозвонилась как раз в тот момент, когда обрушила пельменный поток в бурлящие воды кастрюли, была, несомненно, интересной. Зарплатой, конечно.

– Образование? – коротко бросил кадровик или кто он там был.

– МГУ, – так же коротко бросила я, на всякий случай не конкретизируя.

– Печатаете быстро?

– Как ветер, – в такт ему отрапортовала я, краем глаза следя за пельменями. А что, печатаю я неплохо, уже не двумя, а четырьмя (почти) пальцами. А ветер, он тоже, знаете ли, бывает разным.

– Курите?

– Нет, – ответила я, хотя и курила. Соврала. Хотя ради хорошего места я могу и бросить. По крайней мере, на рабочие часы. В общем, решу проблему.

– Опыт есть?

– Тут вот... я, вы понимаете... – мямлила я. – Я работала, но неофициально. Не могу подтвердить, но я все умею, что нужно.

– Ладно, – досадливо отмахнулся он. Вряд ли он вообще меня слушал. Кажется, он там тоже был занят чем-то непонятным. – К командировкам готовы?

– К командировкам? – искренне удивилась я. Какие могут быть командировки у секретаря? От кофейного аппарата до копира? А впрочем, что меня держит? – Конечно, готова, – лепила я «горбатого». Для нас ведь что главное? Попасть на собеседование, да? А там прорвемся как-нибудь. – И к ненормированному рабочему дню, и к переработке, и к работе по выходным. Ко всему готова.

– Много подробностей, – недовольно пробурчал бас.

– Извините, – растерялась я.

– Среда в три. Адрес есть на сайте, – бросил бас, и в трубке тут же раздались короткие гудки. Тут и пельмени закипели, пена начала литься на плиту, я бросилась ее вытирать и обожглась еще раз. Вот говорят, что женщины могут делать много дел сразу, но ко мне это не относилось. Я могла с трудом заниматься одним делом и даже его вполне могла завалить.

– Ба, мадам, да ты облила всю плиту! – возмутилась вернувшаяся на кухню Варечка.

– Бери выше, я и сама вся облилась, – гордо добавила я.

– Боже мой, как все запущено. Воспитываешь тебя, воспитываешь – никакого толку. Подержи сметану. – Она всплеснула руками и принялась забрасывать плиту бумажными салфетками. Я стянула джемпер с мокрыми рукавами, села на стул и вдруг начала смеяться. Варя обернулась и посмотрела на меня с недоумением.

– Ржешь?

– Ржу, – кивнула я.

– Ну-ну. – Она попыталась нахмуриться, но тоже вдруг посмотрела на меня и прыснула. – По какому поводу?

– Я забыла, по какому именно объявлению звонила сейчас. И как я буду их адрес с сайта брать? – пожала плечами я. – А ты чего ржешь?

– Ну и глупый у тебя вид! – пробормотала она сквозь смех. – В майке этой на твоих костях. Жертва анорексии. Белоснежка, иди неси тарелки. Горе ты мое.

– Варь, а я врать умею! – гордо добавила я. – Как я ему, про опыт, про «не курю»... Я думала, не умею, а оказывается, могу.

– Поживешь со мной, научишься плохому. Давай садись. – Варя выловила разварившиеся пельмени из воды и разложила их по тарелкам. В моей прошлой жизни я бы к такой «пище богов» даже и не прикоснулась. Я не любила глазированных перепелов, с прохладцей относилась к устрицам и омарам, они казались мне какими-то мутантами, и воротила нос от элитных французских сыров.

Пельмени оказались вкусными, сметана – тоже. На следующий день я начала ходить по собеседованиям. Унылые очереди в кадровые отделы. Фирма по реализации замороженной рыбы забраковала меня из-за отсутствия опыта, хотя им по телефону я говорила, что не работала раньше. Компания, производящая бытовые химикаты для травли крыс и насекомых, продержала меня в коридорах сорок минут, а потом выяснилось, что вакансия уже снята.

В двух агентствах недвижимости сказали, что секретарей им вообще не надо, в гробу они их видали, и активно стали склонять меня к риелторской деятельности за высокий процент. А когда я отказалась, предали анафеме. Оставалась надежда на тот пельменный звонок, я все-таки вспомнила, что это было за объявление, и нашла адрес компании. Оказалось, это какая-то юридическая фирма со сложным названием, складывающимся из нескольких фамилий. Я, конечно, сильно губу не раскатывала, особенно после всего этого бесполезного хождения по мукам, но... кто знает. Я бежала вприпрыжку по Бронным, боясь опоздать. Ирония судьбы – именно в этот момент мне позвонила мама.

– Никуля, здравствуй. – Ее знакомый голос, усталый и безжизненный, как всегда, заставил меня остолбенеть. Я не слышала ее уже несколько месяцев, я несколько раз меняла все явки и пароли, включая телефон, чтобы больше не бояться и ничего не объяснять. Такая уж у меня семья, стоит только появиться на горизонте, сразу найдется, чего бояться и что объяснять.

– Мама? Откуда у тебя этот номер? – испуганно пробормотала я и только потом спросила, заволновавшись: – Что-то случилось?

– А? Нет-нет, – рассеянно прошелестела мама. От этой своей «сладкой» жизни она давно уже отучилась говорить громким голосом. В присутствии отца она старалась быть ниже травы тише воды. Потом это стало ее второй натурой. Жизнь в тени ядерной боеголовки давала о себе знать. И все же кто меня сдал? Я же почти ни с кем не общаюсь, боясь, как самого страшного, что отец вычислит мой адрес на Патриарших. Правда, я регулярно отписывалась через Интернет одной своей бывшей однокласснице, живущей в том же доме, что и родители, на Мичуринском. Я информировала всех родных, что я жива, здорова, не кашляю и не сопливлю, чтобы, так сказать, не дать повода получить инфаркт и прочие последствия плохого поведения блудных детей. Я держала их в курсе, но на расстоянии. Кто же это расстояние так неожиданно сократил?

– Мам, я спешу очень. Если все в порядке, то... поцелуй от меня бабулю, ладно? Я побегу?

– Может быть, ты к нам приедешь как-нибудь? – Мама проигнорировала мои слова, продолжая светскую беседу. – Мы же скучаем. Деточка, разве так сложно навестить нас?

– Я... я не знаю. Мам, а что у вас там вообще? Как там... все? – Понятно было, о ком я спрашиваю. Как я могу их навестить, если после этого я могу уже оттуда и не выбраться? За последний год я несколько раз чудом избегала возвращения в лоно семьи. Пару раз меня сдавали папуле подружки, подкидывая проблем. Один раз я отчетливо почувствовала слежку за собой. Я вышла с работы и прямо-таки спинным мозгом ощутила, что за мной кто-то наблюдает. Я испугалась, запаниковала, пошла в другую сторону и, хоть была зима, кружила по городу, пока не стемнело окончательно. Я боялась привести хвост к Патриаршим, хотя не факт, что хвост вообще был. Никаких последствий, никаких изменений в моей жизни не последовало, так что, скорее всего, это была паранойя. Варечка постоянно говорит, что я – невротичка. Это и неудивительно, в моей-то ситуации.

– У нас все очень хорошо, – совсем уж фальшивым, парадным тоном заявила мама.

Я подавила в себе желание назначить встречу на нейтральной территории, с маскировкой и кодовыми словами.

– А как отец? – Я все-таки заставила себя это произнести. Мне нужна была информация, пусть бы даже она читалась между строк, а не следовала бы из них напрямую. Даже по интонации можно узнать достаточно много. Например, он ли ее послал ко мне, он ли достал каким-то способом мой новый номер.

– Отец? Ну, здоров. Работает много. Похудел чуть-чуть. Мне кажется, ты уже могла бы с ним помириться. – Голос был ровный.

– Скажи, откуда у тебя этот номер? – Я еще раз повторила свой вопрос. – Я его никому вообще не давала.

– Никуль, я знаю, что ты ищешь работу.

– Что-о? – ахнула я.

– Отец хочет, чтобы ты перестала... чтобы ты вернулась. Он хочет тебе только добра. Ну зачем тебе это? Разве не наигралась?

– Откуда ты все это знаешь? – совершенно потерялась я. – Про работу. – Мать помолчала, подбирая слова, наверное. Я стояла посреди улицы как столб и совершенно забыла, куда я вообще до этого шла.

Наконец мать кашлянула и медленно продолжила:

– Нам пришло это уведомление. Ты должна получить какой-то листок согласований. У тебя проблемы, Никуш? Мы звонили в этот твой Call-центр. Ты уволилась? Господи, я вообще не понимаю, как ты могла там работать. Ты ходила в офис?

– Да, ходила! – с вызовом бросила я.

Мама только вздохнула, она решительно не могла меня понять. В семье не без урода.

– И что теперь? Тебе нужны деньги? Хочешь, я тебе передам сколько-то? Правда, отец очень зол на тебя, но он тоже человек. Он сказал, что может устроить тебя на хорошее место в ЛУКОЙЛе, раз уж ты так хочешь ходить на службу.

– Да уж, тоже человек, – горько улыбнулась я. Все более-менее прояснилось. Значит, этот Мудвин, чтоб его закатало в асфальт, выслал какую-то бумажку по месту моей прописки. Дальше, как я понимаю, все было делом техники. Хорошо, что я никогда не оставляла на работе Варечкиного адреса. Я лихорадочно просчитывала ходы. От телефона надо срочно избавиться и купить другой, то есть не телефон, а сим-карту. Все равно.

– Ника, когда ты уже повзрослеешь? Зачем тебе это все нужно, скажи? Разве ты плохо жила?

– Мам, а разве ты хорошо живешь? – вернула я ей этот неудобный вопрос. Честно говоря, весь последний год я могла бы смело сказать, что я действительно живу очень хорошо. А мама промолчала и еще разок вздохнула. Она вообще была мастер по вздохам. У нее их было, как дождей в Англии, – миллион видов. Потом она сменила тему.

– Тебе звонила Элечка Петровская. Спрашивала, куда ты едешь этим летом. Хочешь, я устрою, чтобы ты полетела в Германию вместе с ней?

– Мам, мне пора. Правда, очень спешу. Передай бабушке, что у меня все хорошо, ладно?

– Ника! Ника, это все равно ненадолго. Что ты вообще хочешь доказать? – В мамином голосе послышались истерические нотки.

– Мам, я хочу успеть на встречу. Поверь, у меня действительно все хорошо, – ответила я и нажала отбой.

Если бы я сама в это верила... Так, куда это я собиралась идти? Встреча, встреча. Черт! Я посмотрела на часы и поняла, что на то самое, перспективное собеседование я уже практически опоздала. До офиса, в котором меня, хочется верить, ожидали, было еще бежать и бежать. А часы показывали без пяти три. Я рванула по мостовой, мимо старых цековских домов, изуродованных обилием кондиционеров. Я свернула на бульвар, на ходу вынимая из аппарата сим-карту. Кто его знает, как быстро отец вычислит меня по номеру. Говорят, сейчас кругом какие-то пеленгаторы, анализаторы и еще бог весть что. Может быть, он меня уже вычислил, но лучше уж не рисковать. Береженого Бог бережет.

– Куда вы несетесь?! – возмущенно закричала мне вслед какая-то гражданка, которую я нечаянно толкнула. Я уже упоминала, что у меня не очень-то получается делать два дела одновременно? Бежать и выбрасывать сим-карты, это же тоже два дела?

– Простите, – крикнула я в ответ, но, думаю, она меня не услышала. Через семь минут я, задыхаясь от быстрого бега, встала перед нужным мне зданием неподалеку от Никитского бульвара. Что и говорить, адрес подходил мне идеально. Близко, можно ходить пешком.

– Интересно, и где тут это юрбюро? – глубоко задумалась я. Особнячок был совсем новенький, видимо, после реконструкции. И оба его подъезда пестрели вывесками, большую часть из которых я даже не могла прочесть. Время, назначенное мне для встречи, наступило и прошло, а я все еще в растерянности вчитывалась в золотистые вывески.

– О! Вот оно, – обрадовалась я. Нужная мне вывеска располагалась сбоку от тяжелых коричневых дверей, на бежевой стене старинного особнячка. Юридическая фирма «Холодов&Мазурин» располагалась на втором этаже, в офисе с романтическим номером 13-А.

Глава 6

Недоразумение

Бывает так в жизни, что ты заходишь куда-то, в какое-нибудь помещение, и моментально испытываешь неловкость и приступ паники, понимая, что ты тут совершенно неуместна. Настолько неуместна, что хочется извиниться уже за одно то, что ты сюда завернула. Я стояла в большом прохладном холле, вжавшись в стену, покрытую венецианской штукатуркой, и чувствовала себя как простенький табурет в самом дорогом ресторане города. Шикарный офис. Шикарные кожаные кресла, приглушенный свет и картины на стенах. Не исключено, что подлинники. В своей прошлой жизни я бы повела плечиком, фыркнула и сбросила бы легкое меховое манто на эти кресла и диваны, но сейчас, стоя в простой белой рубашке и черной офисной юбке, я чувствовала себя невероятно неуклюже. Сразу вспомнился и маникюр, которого, в общем-то, не было. Тратиться на него я давно зареклась, не такие я деньги заколачивала, а делать самой было лень. Вот поэтому мои пальцы с аккуратно подстриженными ноготками похожи на тоненькие светлые сосиски. А тут, в этом офисе, нужно было являться с длинными красными когтями, которыми нужно было бы недовольно постукивать по секретарскому столику. Тук-тук, почему меня до сих пор не обслужили. Впрочем, кого я пытаюсь обмануть. Я никогда не отличалась уверенностью в себе, и это не мог исправить ни маникюр, ни висевшее на мне мешком манто.

Мой прикид смотрелся тут просто нелепо, тут надо было бы носить что-то от кутюр, хотя бы из прошлой коллекции. А уж туфли мои, стоптанные за долгие часы беготни по городу, вообще не выдерживали никакой критики – они были слишком просты, слишком удобны. Рациональность не может работать на имидж, а встречают, как говорится, по одежке. И меня уже сейчас, в эту секунду, выгнали бы, если бы... нашелся хоть один человек, который бы мог это сделать. Приемная юридической фирмы была пуста. Рядом с входом стоял столик, видимо, охранника, но его на месте не было. Дальше, через несколько дверей, располагался большой тяжелый стол с какой-то оргтехникой, за которым тоже никого не было. Я вдруг встрепенулась – а ведь это, возможно, и есть рабочее место! Это очень похоже на столик секретаря. Что ж, мне его не видать, конечно, как своих ушей. Они тут вообще могут конкурс красоты проводить на это место, а потом взять мисс Вселенную. А учитывая тот факт, что я даже здесь не собираюсь ни с кем ради работы спать, шансы мои минимальны.

И все-таки почему бы их не использовать. Я уняла сбившееся дыхание, кашлянула и заглянула чуть вперед. Где-то в коридоре я смутно услышала мужские голоса, а через минуту мимо, не удостоив меня даже взглядом, прошествовали три фигуры, одна из которых была в длинной черной рясе.

– Что ж, батюшка Максим, мы все сделаем, конечно, но... – говорил невысокий, дорого одетый мужчина с недовольным выражением лица. Второй, чуть повыше, выражения лица не имел и только кивал в такт словам коротышки.

– Я буду молиться за тебя, сын мой! – перебил его священник, выходя на лестницу. Слышать то, что ему говорили, он явно не хотел.

– Спасибо, конечно, – хмыкнул короткий. – Но без свидетелей, знаете ли, вряд ли ваши молитвы могут помочь...

– На созвоне, – пробасил батюшка, подцепил полы рясы и исчез в дверном проеме. Пара в костюмах так же безучастно прошла мимо меня и исчезла за одной из многочисленных дверей. Я немного расслабилась и двинулась вперед. Двери открывались и закрывались, кто-то бегал с какими-то папками, кто-то истошно что-то объяснял по телефону, а также я заметила в одном из кресел скрючившуюся маленькую старушку. Вообще-то, людей тут, пожалуй что, имелось много, но никому из них не было до меня никакого дела. На дверях висели разнообразные таблички с именами, а оттуда доносились голоса и звуки. Я прошла вперед и увидела, как в глубине одного из кабинетов трое мужчин бросают мятую бумагу в мусорную корзину. Одеты они тоже были дорого, но лица у них были какие-то детские и немного даже забавные.

– Ты заступил! – возмущался один. – Это не по правилам!

– Заступ, только если пересек линию шкафа, – отрицал нарушение второй. А третий сидел на столе, закинув галстук на плечо, и пытался попасть бумажкой в ведро через головы коллег. Я кашлянула, и все трое повернулись ко мне.

– Извините, – прошелестела я, вдруг испытав приступ странной, несвойственной мне робости.

– Вы по какому вопросу? – широко улыбнулся мне тот, который заступил.

– Я по поводу работы. Мне к трем назначено, – ответила я.

Улыбка слетела с лица мужчины, сменившись скукой.

– Куда ее? К Голове?

– Не, Головы нет, – совещались господа юристы. Не могу сказать, чтобы я их понимала. К какой, на фиг, голове? Или они имеют в виду – к главе? Главе чего?

– Ее надо к Халтурину, наверное, – прокричал третий, не слезая со стола.

– Вы знаете что? Вам, наверное, надо к Халтурину, – повторил за ним первый. – Только его нет. Он будет только в следующий понедельник.

– Но... как же так? – расстроилась я. – Мне же назначали.

– Назначали? – озадачились они. – Ну, тогда спросите еще у кого-то.

– Спасибо, – кивнула я и в печали вернулась в коридор. Собеседование разваливалось на глазах. Я сунула нос еще в какой-то кабинет. Там строгого вида коренастый мужчина с бритым затылком стоял спиной ко мне и кричал в телефон:

– Спроси, может, баландёр снесет. Там, я знаю, баландёры в теме. В крайнем случае пупкарём передадим! В натуре, ну... цинканите там по системе, что ли. Что все я-то должен делать?

– Извините, – прошептала я и закрыла дверь. Что это было? И что, интересно, он сказал? И кому? А главное, это кто был – адвокат? Если так, то он был до ужаса похож на бандита. Да уж, местечко. Надо все же отползать. Ничего мне тут не светит. Тут одни... эти, пупкари. Интересно, кто это такие?

– Вы, простите, кто? И что тут делаете? – раздался строгий смутно знакомый голос у меня за спиной. От неожиданности я подскочила на месте и чуть не сбила с ног высокого худого растрепанного мужчину, непонятно откуда оказавшегося рядом со мной. Он нависал и сурово смотрел на меня, в руке он крутил ручку. В коридоре было довольно темно, и многого я разглядеть не могла. Увидела только, что костюм у него хоть и дорогой, серебристый, с отливом, но мятый, и сидит на нем как-то криво и мешковато, прямо как на мне платья. А лицо – небритое, и понять невозможно, то ли это такая, знаете ли, брутальная пятидневная щетина, то ли начальная стадия бороды. Глаза злые, колючие, голубые. На носу очки. Сам – какой-то порывистый, как будто, даже когда стоит, внутренне продолжает бежать. Может, это он – Голова?

– Я по поводу работы.

– Вы должны были прийти к трем часам. – Он нахмурился еще больше. Однако сам факт, что он знает, кто я и зачем пришла, меня порадовал. Я поняла, почему его голос показался мне таким знакомым. По телефону я разговаривала с ним. Значит, он – начальник отдела кадров.

– Простите, – невольно принялась я оправдываться. – Только у вас тут так много комнат. Я не могла вас найти. Меня послали... к кому-то... а, к Халтурину.

– Это понятно, – хмыкнул он. – Тут, кажется, всех сначала к Халтурину посылают. Так это вы из МГУ?

– Да, – с готовностью кивнула я, обрадовавшись тому, что Синяя Борода немного смягчился. Нет, не скажу, что на лице у него появилась улыбка. Думаю, он вообще никогда особенно не улыбается, так и ходит вечно сосредоточенный и серьезный.

– Пройдите сюда, – сказал он, махнув рукой на дверь напротив кабинета товарища с бритым затылком. – У меня почти нет времени.

– А, понятно. Ну так...

– Вы пунктуальны? – спросил он, еще даже не сев в кресло.

– Да. То есть почти всегда, – я путалась, понимая, что сегодня-то я уже была непунктуальна.

– Работоспособны? – продолжал он.

– Очень. Очень.

– И хотите карьеры в этой сфере? – усмехнулся он, насмешливо глядя на меня. При вопросе о карьере я чуть было не взорвалась. Какую, скажите на милость, он имеет в виду карьеру для секретарши. Но потом подумала, что не стоит воспринимать все так буквально с первых же секунд. Кадровики всегда задают тупые вопросы.

– Да, конечно. Все же хотят карьеры.

– Отлично. Вы говорили, что готовы к командировкам. Это так? А печатаете хорошо? А, да, вы это тоже говорили. Иностранные языки?

– Не очень. По-украински могу, – зачем-то добавила я.

Он усмехнулся, сощурил свои язвительные голубые глаза и кивнул.

– Машину водите?

– Вожу, – окончательно запуталась я. Зачем это-то мне? Ездить по бесконечному офису на электрокаре?

– Хорошо водите? – уточнил он, но раньше, чем я дала ему свой ответ, он встал, достал из кармана телефон, набрал какой-то номер и, словно забыв про меня, заговорил.

– Василий? Максим Журавлев беспокоит. Да, все хорошо. Все принято в производство, да. Мне надо вам ходатайство отдать сегодня, чтобы вы там расписались. Нет, лучше сегодня. У них в канцелярии только завтра приемный день. Сможете? Отлично. Тогда к вам мой человек подъедет, подвезет бумажки. Сейчас. – Тут он снова повернулся ко мне и, загородив рукой телефон, спросил меня шепотом: – Вас, простите, как зовут?

– Вероника, – ответила я, все более удивляясь.

– Ее зовут Вероника, – сказал он, заставив меня вытаращиться на него в изумлении. – Худая, в черной юбке. Я ей ваш телефон дам.

– Вы что, меня имели в виду? – решила уточнить я, когда этот Максим Журавлев повесил трубку и принялся растерянно копаться в объемном, явно дорогом кожаном портфеле, который при всем этом выглядел, как старая разбитая торба. Видимо, у этого человека все было таким... разбитым и мешковатым. Впрочем, это никак не умаляло его авторитета, достаточно было бросить на него быстрый взгляд, чтобы понять, как профессионален, как он умен. И очки опять же. Он их снял, положил на стол, прищурился и спросил меня едким тоном:

– Вы возражаете?

– Нет, но...

– Какие – но? – Он удивленно приподнял брови и уставился на меня не мигая. Потом, увидев, что я парализованно замолчала, кивнул и продолжил: – Испытательный срок – три месяца. Работать надо будет много и разнообразно. Зато и опыт. Впрочем, может быть, вы боитесь нагрузок?

– Ну что вы, – покачала головой я, прикидывая про себя, в порядке ли он вообще. Здоров ли? Как-то своеобразно он понимает функции секретаря. Или, может, просто хочет на халяву меня сгонять куда-то как курьера. Этот вариант многое бы объяснил, кроме одного – зачем ему это. Вряд ли у него, в таком костюме, в таком офисе, есть проблемы с курьерами. – Так вы меня берете?

– Пока речь идет только об испытательном сроке, – коротко бросил он, снова погрузившись в поиски чего-то в портфеле. – Да где же, черт! А, вот оно. Так, вот эту бумажку надо будет дать Василию на подпись. И потом вернетесь обратно. Сегодняшний день зачтется. Завтра зайдете к Халтурину, он там вас впишет задним числом, я его предупрежу. Ваша фамилия как?

– Хрусталева. А Халтурин будет только в следующий понедельник, – добавила я.

Журавлев – Синяя Борода – посмотрел на меня удивленно, внимательно, потом удовлетворенно кивнул.

– Это вы правильно. Информация – это все. Только завтра Халтурин как раз будет, он уезжает только в пятницу, на три дня. Ну, вот, – сказал он, нетерпеливо постучал ручкой по столу, пока я записала адрес этого непонятного Василия, а через пять минут я уже стояла на улице с пластиковой папкой в руках и вроде как с рабочим местом в кармане. Понять ничего из того, что произошло, я не могла, но решила – будь что будет. Явно Синяя Борода что-то перепутал, но мне-то что с того. Главное, что меня приняли на работу. Или не приняли? Время покажет. А время у меня есть. Почти около офиса я купила новую сим-карту, набрала Варечкин мобильник и вкрадчиво промурлыкала:

– Привет.

– Что, опять смена явки и пароля? – ухмыльнулась она, услышав мой голос. – Это теперь твой номер?

– Да. Запиши его. И скажи, а кто у нас самая замечательная, трудоспособная и предприимчивая?

– Я, конечно, – незамедлительно ответила Варечка. – А как ты узнала?

– Я имела в виду себя, – фыркнула я, а Варя только рассмеялась и рассказала мне о том, что в ближайшие три дня у нас дома будет бардак и разгул, так как она, вопреки своим принципам, дала согласие на русских.

– Их трое, они из Челябинска, им нас порекомендовали. Вот я поэтому и дала слабину. А они уже приехали пьяными. Что же дальше? В общем, прячь мельхиоровые ложки, русские идут. А у тебя что?

– Я работу нашла.

– Да ну! – восхитилась она. – И где? И кем?

– Знаешь, я сама не до конца поняла, – честно призналась я, после чего Варечка долго стебалась, говоря, что ничего другого от меня и не ожидала.

– Ладно, Белоснежка, ты только проследи, чтобы тебе платили заработную плату, а уж чем заниматься – так ли это важно. Юридическая фирма, говоришь?

– Да, причем очень даже респектабельная. На Никитском бульваре, на стенах – Рембрандт.

– В подлиннике? – хихикнула Варя.

– Не исключаю. Только вот народ там очень странный. Пупкари какие-то. И этот... Синяя Борода, – пожаловалась я и повесила трубку. Пора было заходить в метро, ехать на «Парк Культуры», в офисный какой-то центр, чтобы подписывать непонятное ходатайство. Впоследствии я пришла к выводу, что в тот день Синяя Борода нанял меня единственно по одной причине – чтобы не переться на этот «Парк» самому. Из чистой лени. И кто-то еще смеет утверждать, что лень – это плохо? Не согласна.

* * *

На следующее утро я приехала в офис на Никитском уже как к себе домой. Я по-прежнему не совсем понимала, что я тут делаю, но меня снова никто не остановил. Секретаря в холле как не было, так и не появилось, но я уже начала подозревать, что меня не для этого взяли. Вчера, когда я вернулась в офис с подписанной у дерганого Василия бумагой, я поняла, что я – кто-то другой. Василий хватал меня за руки и спрашивал, как, на мой взгляд, был ли Журавлев оптимистичен на его счет. И не показалось ли мне, что Журавлев не питает больших надежд по его делу. Что отвечать на это – я не имела никакого понятия, поэтому сказала витиевато и уклончиво:

– Вы крепитесь, ладно? Мы будем держать вас в курсе.

– Да. Да, хорошо. Да, я понимаю, для вас это – просто рутина. Но я почти не сплю. Эти счета, там же не мои деньги. Не понимаю, как можно вот так арестовать счета.

– Звоните завтра. – Я поспешила распрощаться с ним. Когда я вернулась, Журавлев с кем-то оживленно переругивался и вообще едва меня заметил. Только после получасового разговора он кивнул мне на стол с компьютером у противоположной стены и сказал:

– Внесите изменения.

– Конечно, – ответила я, хоть и не сразу поняла, изменения куда и во что я должна внести. Битый час я наслаждалась стопкой исчерканной бумаги, в которой я не понимала ни того, что было напечатано шрифтом, ни тем более того, что было написано от руки. С трудом найдя в компьютере, в куче каких-то папок нужный мне договор, я принялась, высунув язык, править его в соответствии с пометками на бумаге. Я периодически подходила к Синей Бороде с вопросами о том, что зашифровано в аббревиатуре ГПК или как правильно писать слово «абандонировать». Моих обращений он, кажется, сильно не одобрял, странно на меня смотрел, а в конце концов просто уехал, сказав, что завтра я должна подготовить эти договора к одиннадцати часам.

– Варь, это какой-то ребус, – жаловалась я, и все же кое-как мне удалось продраться через договор. Хуже или лучше – это уж мелочи. И к девяти часам утра я явилась на место предполагаемой службы, прошла смело мимо сидений с какими-то людьми, мимо пустого секретарского стола, прямо в кабинет Бороды. Офис, кстати, в девять утра уже ожил и суетился. Там были и вчерашние метатели скомканной бумаги (я с ними даже столкнулась в курилке, но они меня, кажется, даже не узнали), а также совершенно новые люди. Пользуясь случаем, я прошла весь офис от края до края, обнаружив, что в нем еще имеется и небольшая, но весьма богато нафаршированная кухня, в которую, видимо, довольно давно не ступала нога женщины. Посуда, преимущественно одноразовая, вываливалась из мусорного ведра, а фарфоровые чашки стояли в раковине немытыми в огромном количестве. Я пожала плечами и вымыла их, думая о том, что только так я уберегу себя от увольнения, когда мой обман вскроется. Если, конечно, уберегу. Все стало ясно, когда часикам к одиннадцати в офис подошел господин Халтурин.

Это был респектабельного вида дядька лет пятидесяти, старше моей Синей Бороды, с помятым от пережитого и выпитого лицом. Росту он был высокого, грузен, неповоротлив, явно страдал излишествами в питании. И точно не имел проблем в деньгах.

– Добрый день, милая барышня. Вы ко мне? – ласково спросил он, заходя в кабинет. Я прошла за ним и невольно присвистнула. Его кабинет превосходил по размерам все остальные, что я уже видела, как минимум вдвое. Мебель тут стояла еще более роскошная. Темные деревянные стеллажи с дорогими книгами высились до потолка, книженции стояли одна к одной, подобранные не только по цветам, но и по размерам. Кресло руководителя было, наверное, самое большое, что я видела в жизни. А длиннющий овальный стол для переговоров был просто вне комментариев. Это и был Голова, наверное. Очень, очень умный юрист или адвокат. В чем, кстати, разница?

– Я Хрусталева. Максим... м-м-м... Андреевич Журавлев должен был говорить обо мне, – пояснила я управляющему.

– А, да-да, точно. Новый помощник адвоката, да? Вам повезло, барышня, что вы сюда попали. Макс, конечно, не подарок. Работает на износ, любого уездит, уж и не знаю, кого ему найти. Но – в этом ваш шанс, да?

– Да, точно, – кивнула я, с удивлением узнав, кем именно я устроилась работать.

– Ну, извольте. Копия паспорта, трудовая, пенсионное, в копии тоже. Вы все привезли?

– Тут вот... паспорт, – бормотала я, против воли покрываясь пятнами. Все же врать я умею плохо. – А трудовой у меня нет.

– Заведем, – покровительственно кивнул он, сгреб бумаги и сунул их в стол. – Контракт подготовим через несколько дней. Про зарплату Макс согласовал?

– Нет.

– Ну конечно! – воскликнул он. – Никогда он ничего не согласует. Он вообще хоть что-то вам объяснил?

– Как сказать, – улыбнулась я. – Он дал мне поручение.

– Как это на него похоже, – недовольно пробурчал Халтурин и сообщил мне о графике работы, моих обязанностях, которые в целом касались совершенно всего, ничем не исчерпывались и были безграничными. Главным для меня было стать максимально полезной во всех делах как Журавлева, так и в делах любых других адвокатов фирмы.

– Ни в коем случае! – бросил мне Журавлев, заскочив в офис только ближе к обеду, на минуточку. – У них у всех свои помощники есть. А у меня дел – по горло. Вы будете полностью обеспечены объемами.

– Понятно, – кивнула я, не совсем понимая, что это значит – объемы, и зачем меня ими обеспечить. Что он хочет сказать, что мне не хватает объемов? В каком смысле? И в каком месте? Но не это главное, а то, что я в качестве помощника адвоката в этой, оказывается, весьма известной и именитой, в основном благодаря адвокату Холодову (кто это?), юридической фирме буду получать почти вдвое больше, чем в любой моей самой амбициозной мечте. Если, конечно, удержусь.

– До тебя еще никто больше испытательного срока не выдерживал, – радостно сообщил мне некто Вадим, тоже, кажется, чей-то помощник, с которым мы познакомились в курилке на второй день моего страннейшего трудоустройства. – Журавлев – он монстр. Он живыми всех съедает.

– Синяя Борода, – пробормотала я, ухмыльнувшись.

– Что? – переспросил Вадик.

– Ничего. В каком смысле – монстр? Злой он? Грубый?

– Это нет. – Он помотал головой и глубоко затянулся. – Грубить он не станет. У него другие методы.

– Какие?

– Ну что же я тебе все тайны сразу открою? – загадочно, но при этом как-то гаденько улыбнулся он. – Все увидишь сама. Если найдешь минутку оторвать глаза от бумаг.

– Ничего, как-нибудь, – утешала себя я. В конце концов, этот суетливый Вадим ничего не знает обо мне. И о том, на что я готова, на какие жертвы, на какие усилия и бессонные ночи ради одного простого права жить самостоятельно. Вряд ли он хоть как-то может меня понять, ведь все нормальные люди имеют это право от рождения. Но только не я, не с моей семьей. Не с моим папочкой. После него мне не была страшна никакая, даже самая Синяя Борода.

Глава 7

От сумы да от тюрьмы...

Влиться в такой коллектив, как наш, при определенных усилиях оказалось легче легкого, главным образом потому, что всем было плевать друг на друга. Абсолютно. Пока интересы кого-то не пересекались, все вежливо здоровались, пожимали руки, пили на скорую руку сваренный в дорогущей кофемашине эспрессо и разбегались. Дел у всех было по горло, причем, как я очень быстро поняла, такая ситуация существовала далеко не во всех адвокатских конторах и юридических фирмах. Работало у нас всего семь или восемь адвокатов, во всяком случае, я больше не насчитала. И все они, как сказал мой новый знакомый Вадик, были адвокатами первоклассными.

– Голова, конечно, круче всех, – добавил он, предоставив мне в очередной раз самой додумывать, кто есть голова. – Но и остальные...

Кроме адвокатов, в офисе появлялось несколько так называемых дознавателей, как правило, мутных молодых людей с рыскающим взглядом. Они приходили и почти сразу же уходили, зачастую держа в руках странные вещи с большим количеством проводов. Я лично видела борсетку, у которой вместо замочка был установлен глазок видеокамеры. Эти люди за кем-то следили, что-то выясняли, имели своих людей в различных государственных органах и могли достать любую информацию о любом человеке. Мне оставалось только надеяться, что их способности не будут применены ко мне. Да и зачем? Кто я такая, чтобы на меня переводить столь дорогой ресурс.

Еще имелась приходящая бухгалтерша Ирина, красивая, в дорогой обуви, подъезжающая к офису на красном «Пежо». Она заруливала раз в неделю, никого не знала по имени и не считала, что должна знать. Кроме разве что Халтурина, который был кем-то вроде директора или, вернее, управляющего. Представительная внешность и шикарный кабинет по первости заставляли меня думать, что он – лучший. Оказалось, я была не права. Как-то, когда мой Журавлев, разговаривая с кем-то по телефону, сказал ту же фразу: «Надо будет посоветоваться с Головой», я спросила:

– А Голова – это, наверное, Халтурин, да?

– Что? Кто вам это сказал? – вытаращился на меня он. Затем расхохотался и продолжил: – Господин Халтурин, конечно, имеет свои преимущества, происхождение которых связано с нашей мэрией, однако его с трудом вообще можно назвать юристом.

– А кем можно? – поинтересовалась я.

Синяя Борода помолчал с минуту, внимательно изучая мой сомнительный внешний облик, потом кивнул и сказал:

– Есть такое хорошее выражение – крепкий хозяйственник. Но я бы посоветовал вам, Вероника, никогда не оценивать человека по костюму и в особенности по кабинету. И тем паче юриста!

– Не буду.

– Вот и славно. Голова у нас – господин Холодов, но вы еще не имели чести с ним встречаться, – холодно, как всегда, добавил он и умчался на встречу.

Да, Синяя Борода был человеком в высшей степени странным, непонятным для меня. Говорил он со мной действительно предельно вежливо, как и со всеми остальными. Он всех называл на «вы» и по имени, даже помощников, коих вместе со мной было человек пять-шесть. Еще предполагалось, что в офисе должна сидеть секретарша, но ее место все еще пустовало. Ни у кого не доходили руки ее нанять. Прошлая, на смену которой пыталась попасть я, ушла в затяжной декрет, из которого вряд ли когда-нибудь вышла бы – уж за слишком хорошим адвокатом она была замужем. Я пролетела мимо должности, открыв другую дверь, а девушки, которые периодически приходили на собеседование, по тем или иным причинам отвергались либо Халтуриным, либо еще кем-то.

Так что всего в офисе было человек двадцать, может, больше, а секретаршу мы искали со знанием языка, со слепой машинописью, с нежным голосом и опытом работы. Я бы им в этом качестве все равно не подошла, несмотря на поставленный за год работы в Call-центре нежный голос. Печатала я медленно, что уже успел негативно оценить Журавлев, языков не знала, даже блатного, опыта работы не имела. Так что слава богу, что я постучалась в другую дверь – за ней передо мной открылись самые интересные перспективы.

Где-то в конце первой недели, за время которой я разобралась с огромным количеством каких-то договоров, ходатайств, протоколов и заявлений, а также починила кулер на кухне и помыла в нашем кабинете окно, Журавлев впервые взял меня с собой – в поле. С самого утра он позвонил и сказал, чтобы я была готова, только позабыл сказать к чему.

– Паспорт, права с собой? – спросил он, влетев в офис. Он, как всегда, одет был во что-то непонятное. Рубашка была чистой, но какого-то странного цвета, а светлые льняные брюки и вовсе висели мешком. Я с трудом подавила в себе желание взять и пройтись по нему горячим утюгом сверху донизу и кивнула:

– С собой.

– Поехали, – коротко скомандовал он мне и понесся. Оказалось, он подразумевает, что именно я поеду, то есть поведу машину – его жутко грязную, заваленную какими-то бумагами и пакетами «Ауди».

– Вы... уверены? – Я застыла на месте, пока он разгребал для себя место на заднем сиденье.

– Вы же сказали, что водите машину хорошо! – возмутился он. – Или вы водите так же хорошо, как печатаете?

– Вожу я лучше, – испуганно заверила его я и быстренько уселась за руль. – Куда прикажете?

– Нам в тюрьму.

– Куда? – Я ахнула и начала пугаться. До тюрьмы я в своей жизни еще не доходила. То ли еще будет?

– Я понимаю, что вы рады, но нельзя ли поторопиться?

– Рада? – чуть было не ляпнула я, но сдержалась.

– Вы умеете ездить по навигатору? Пробки смотреть?

– Нет, – помотала головой я, пытаясь понять, почему же это он ожидает от меня радости и энтузиазма. Мы же не в Большой театр, а в тюрьму! Тоже мне, большая радость! Но Журавлев явно считал, что я просто в экстазе.

– Ладно, так доедем. Вы еще убедитесь, Вероника, что тюрьма – совсем не такое интересное место, как вам сейчас кажется!

– Охотно верю, – хмыкнула я.

– Там время приема ограничено, надо успеть до обеда. – Он нетерпеливо посмотрел на меня с заднего сиденья, держа в руках мобильный планшет. Он явно собирался работать. Я с некоторой опаской покрутилась, настраивая водительское сиденье и обрадовавшись до глубины души, что и в его пыльной, сильно заляпанной машине установлена коробка-автомат. Я ни разу в жизни не ездила на машине с ручной коробкой передач, хороша бы я была сейчас.

– А куда ехать? – поинтересовалась я, провернув ключ зажигания. Журавлев снова посмотрел на меня этим странным, удивленно-сосредоточенным взглядом, потом бросил:

– Новослободская. Бутырка.

И я поколесила по забитым пробками московским улицам. Было странно и немного страшно оказаться снова за рулем хорошей, хоть и грязной машины, в тишине внутреннего пространства. Синяя Борода шуршал бумажками на заднем сиденье и молчал. Только один раз он оторвался от своих суперважных процессов и спросил меня:

– А вы что же, никогда там не были еще?

– Никогда, – честно ответила я.

– Ну, тогда вам будет интересно. Хорошо, что вы одеты соответственно.

– В смысле? – удивилась я. Интересно, что же в моем облике соответствует тюрьме? Я была упакована в широкие, чуть даже расклешенные книзу джинсы, в массивную хлопковую рубашку серого цвета, волосы убраны в хвост. Ну, и кеды. А что такого? Если мой босс может ходить в непонятных мешковатых костюмах не первой свежести, я что же, нет? Несправедливо. Но при чем тут тюрьма? На мне же нет ничего полосатого!

– Не привлекаете внимания. Не отвлекаете. Тут ведь надо понимать, какой контингент. Они же женщин редко видят, так что если всякие там штучки... сексуальные – плохо. Может быть проблема.

– А, понятно, – протянула я и как-то сразу нахохлилась. Журавлев говорил серым, будничным голосом, сухо и коротко, как всегда, и в его словах не было никакого второго дна и скрытого смысла. Он просто обрадовался, что я одета вот так – непривлекательно. И хотя мне, по большому счету, было все равно, что именно думает обо мне Синяя Борода, главное, чтобы был моей работой доволен. Но... все-таки как-то неприятно. Особенно то, как просто, без всякого сомнения он это сказал. Вы, мол, дорогой помощник, выглядите как кикимора. Молодец, так и продолжайте. Вас даже в тюрьме никто не захочет, мол. Нет, какое свинство!

– Тут направо, – вмешался в мои мечущиеся мысли он. – Держите курс и паркуйтесь.

– А где тюрьма? – наивно поинтересовалась я. Рядом со мной расположился уютный московский квартал, никаких заборов, никаких проволок. Ни колючих, никаких. Только парковаться негде, это да.

– Вообще-то, не тюрьма, конечно, а СИЗО, – поправил меня он.

Я подумала, что значит это слово, но вспомнила, что это – следственный изолятор.

– Нам во двор. Готовьте паспорт.

К огромному моему удивлению, тюрьма обнаружилась прямо во дворе уютного дома на Новослободской улице. Там было прилично народу у входа, кто-то сидел на корточках и чего-то ждал, кто-то стоял и возбужденно обсуждал что-то, размахивая руками. А у некоторых были совершенно больные глаза, сухие, покрасневшие, окруженные синими кругами. Стояло больше женщин, и все курили. Дыма было много.

– Не отставайте, – поторопил меня Журавлев, и мы протолкались внутрь круглой башни, где было множество коридорчиков и стояла страшная суета. Люди смотрели словно мимо меня, у всех были какие-то свои дела, свои проблемы. Кто-то пытался пролезть без очереди, кто-то узнавал моего шефа и здоровался, тот тоже пожимал руки и кивал в ответ. Наконец он сунул мне какие-то листки и потребовал их заполнять.

– Образцы на стене, – сухо добавил он и принялся кому-то звонить. Я стояла и с удивлением отмечала, как все это на самом деле напоминает какой-нибудь ЖЭК или домоуправление. Или вообще приемную комиссию вуза. Никто не бьется в истерике, никто не рвет на себе волосы. И, кажется, только я одна из всей этой толпы впечатлена тем, что нахожусь в ТЮРЬМЕ. Остальные скучают, читают, курят, ждут – в общем, живут нормальной человеческой жизнью.

– Часы, ключи есть? – спросил меня непроницаемый охранник. Я охнула, выложила все, что имела при себе, включая цепочку с шеи, единственное, чего не снял с меня мой любящий папаша, отправляя во взрослую самостоятельную жизнь. Через некоторое время мы оказались в каком-то помещении, где было много-много комнат. Синяя Борода держался уверенно, свободно. Переговаривался о чем-то с мужчиной, который нас сопровождал. А потом, когда нас завели в пустую комнату со столом и стульями, коротко проинструктировал меня.

– Вы, Вероника, должны включить диктофон и следить, чтобы запись своевременно шла и не прерывалась. Также последите за поведением человека, его зовут Дмитрий. Мне потом будет интересно ваше мнение.

– Мое?!

– Да, а что? Надеюсь, об адвокатской тайне напоминать не надо?

– Нет... не надо, – растерянно согласилась я. Действительно, зачем напоминать о том, о чем я вообще не знаю! Судя по тому, как Журавлев снова просверлил меня острым взглядом, он понял мое неведение. Хмыкнул и спросил:

– Слушайте, Вероника, а вы как вообще учились?

– Хорошо, – промямлила я.

– И что, курс по основам адвокатской деятельности прогуляли? Почему вы вообще не проявляете никакой осведомленности?

– Ну... просто я... извините, растерялась. – Я бубнила что-то несусветное, догадавшись с ужасом, что Синяя Борода принял меня на эту работу, потому что по какой-то причине решил, что я окончила не исторический, а юридический факультет МГУ. Почему, интересно, он так решил? Да потому что ему и в голову не могло прийти, что на такое место пойдет человек с какого-то другого факультета! Зачем бы? Черт, и что же делать?

– Ладно, бросьте. В любом случае вы же понимаете, что все, что вы узнаете на работе, какой бы ерундой это ни было, не подлежит разглашению?

– Вы можете на меня рассчитывать, – совершенно искренне заверила его я.

Он снова глянул на меня, пожал плечами и пояснил:

– В случае нарушения вы можете получить массу проблем. Ну и, конечно, на карьере можете поставить крест. Ведь вы хотите карьеру сделать?

– Да! – Я кивнула, поразившись, как точно он просек, почувствовал мое самое горячее желание. Да, я хочу карьеру и только карьеру. Я мечтаю о деньгах, о собственной свободе, о независимости... но что же мне делать? Что, если этот дурацкий обман раскроется?

– О, бикса?! – раздался голос из дверей. В проеме стоял среднего телосложения мужичок с одутловатым лицом и всклокоченными волосами. Цвет лица у него был серый, под стать моей рубашке, руки грязные, с нестрижеными ногтями, а смотрел он на меня в упор. И взгляд этот был нехороший. Такой, как если бы я все-таки имела некоторую для него сексуальную привлекательность.

– Че, попутал, Дмитрий? – вдруг неожиданно грубо гаркнул Журавлев.

– Прости, врач, прости.

– Падай, – более мирно сказал мой босс. Но это был будто другой какой-то человек. – Что, идейный стал?

– Малек, – с неохотой кивнул этот... Дмитрий.

– Зачем тебе это?

– Баландер, сука, в кормушку запустил, все по палате разлил – а мы терпи?

– Тебе это зачем, паря? – каким-то забавно-простецким тоном прошепелявил Журавлев. – У тебя диагноз, тебе ж голодовка – вилы. Ты понимаешь? Сечешь? У тебя цапля[1] на носу, хочешь продлять предвариловку? Только не жалуйся потом!

– Не бузи, – понуро ответил Дмитрий, уже вообще не глядя на меня. – Сделанного не воротишь. Че, я – фебус?[2]

– Ну, как знаешь, – вздохнул мой. – Заяву напишешь. Че надо-то тебе?

– Че, мы, не люди? Пусть этого уберут. Лютует. Рыбу к нитке привязал, сахар ворует. Черт бы с ним, но так же дальше нельзя. Спать даже негде!

– Доктор нужен? – продолжил этот странный, птичий разговор Журавлев. Я не могла оторвать от него глаз. Он словно разговаривал на иностранном языке, который знал в совершенстве, хоть он и не был ему родным. Через некоторое время Дмитрия увели, а Журавлев в двух словах пояснил, что этот Дмитрий – его давний клиент, мошенник, страдает тяжелой формой несахарного диабета и должен быть по закону освобожден по инвалидности, только вот... пока что до суда ему все же приходится сидеть тут. А пока что он объявил голодовку в связи с нечеловеческими условиями в камере.

– А кто такой баландер? – вспомнила я. – И еще... этот – пупкарь?

– Баландер, понятно, тот, кто разносит еду. Тут местный умелец придумал рыбу на веревку подвешивать так, чтобы из камеры создавалось впечатление, что рыба почти попадает в каждую тарелку и только в последний момент срывается. А она ни к кому не попадает, так у баландера и остается.

– Кошмар! И что, тут только одна на всех рыба? – поразилась я, конечно, тут же снова получив его взгляд.

– Рыба, может, и не одна, а только еда, пропитание тут – это почти что самое главное, святое. Вы не представляете, Вероника, что тут может произойти из-за куска сала или буханки хлеба, я уж не говорю о чае. А пупкарь – это надзиратель, он из погонов, в смысле, людей в форме. В то время как баландер – тоже из осужденных, хозобслуга.

– Прямо язык.

– Это да, – согласился он, садясь в машину. – И если вы хотите однажды стать адвокатом, вам этот язык надо знать.

– А что, по нему есть учебники? – рассмеялась я, но тут же осеклась, потому что он невозмутимо кивнул и сказал:

– Есть, конечно. Даже у нас в офисе есть, если интересно.

– Очень! – согласилась я, и действительно, вернувшись в офис, а случилось это только после шести, так как я была оставлена еще в двух судах конспектировать процессы, я раздобыла этот самый разговорник и увезла к себе домой. Во-первых, потому что, если уж я хотела удержать это место, мне надо было как-то подтянуться хоть в чем-то, или меня вычислят. Пока еще у меня не потребовали диплома, и слава богу, но ведь могут и потребовать. А во-вторых, мне вдруг действительно стало любопытно. Впервые в жизни я столкнулась с чем-то, как бы это сказать, настоящим, подлинным. Какая-то удивительная жизнь, даже, можно сказать, трагедия, разыгрывалась прямо передо мной. И я захотела заняться этим. Я так и заснула с тоненькой брошюркой в руках, вызывая своим рвением ухмылки у Варечки. Она заходила ко мне поздно вечером, хотела поболтать, жаловалась на этих чертовых русских, которые не только сами пьют и гуляют, как поросята, но умудрились сбить с пути истинного и ее саму.

– А это у тебя что? – пьяно удивилась она, заглянув через плечо. – Вколачивать баки. Влохаться. Мадам, вы решили пойти по кривой дорожке?

– Я, кажется, по ней уже пошла, – усмехнулась я и попросила сегодня меня оставить. Но дошла я в итоге только до Д – Дачник, то есть тот, кто грабит именно дачи. Вообще, не такой уж простой словарь. Столько интересного.

* * *

Продержалось мое относительное спокойствие, по моим подсчетам, недели три. Может, четыре (у меня все в голове в какой-то момент начало путаться). Работы было много, работа была разной, сложной, часто непонятной вообще. Дома я успела обзавестись целой самодельной, утащенной из офиса библиотекой – кодексы, кодексы: Гражданский, Арбитражный, Уголовный и несколько Процессуальных. Хотела заглянуть еще в Административный, но испугалась, уж больно толстая была книжка.

Увлекательнее всего было, конечно, читать Уголовный. Там я хотя бы примерно понимала, о чем идет речь. Убийство, нанесение тяжких телесных повреждений... Простор для работы. Я даже нашла статью, по которой надо было бы, теоретически, привлечь моего Мудвина. Статья 132 УК РФ, принуждение к действиям сексуального характера с использованием материальной или иной зависимости. Красиво звучит, да только кто ж его привлечет? Он же – Мудвин. Это меня в итоге привлекли, как злостную и пьющую. Да уж, оставалось только вздыхать и читать дальше. Статей в Уголовном кодексе было много.

К концу этой самой то ли третьей, то ли четвертой недели (скорее, правда, четвертой, так как я, кажется, уже даже зарплату успела получить) я совсем уже освоилась и почти перестала бояться. Я знала, что мне надо делать, чего Синяя Борода терпеть не может (опозданий, пасьянса на компьютере и грубости в отношении кого бы то ни было) и что одобряет (переработка, точное соблюдение инструкций, кофе без сахара, но с двумя порциями сливок). Я также узнала, что он не женат, хотя когда-то был, и эта информация была оставлена мной без рассмотрения. Хотя, если бы он оказался женат, наверное, было бы хуже. Почему? Даже не знаю. Затрудняюсь ответить.

Помню, тот день даже начался сомнительно. Как только я пришла в офис, а пришла я только к обеду, так как весь день проторчала в Верховном Суде, первое, что я увидела, был скандал. В коридоре стоял Холодов, тот самый Голова, таинственный и великий, как Гудвин (не путать с Мудвином), а на деле красивый, высокий импозантный старик лет под семьдесят, именитый адвокат со всеми возможными регалиями и... некто Погорельцев, тоже наш адвокат.

– Потрудитесь объяснить, – мягким, но явно недовольным голосом вещал Холодов, – почему вы опять прибыли на службу в пьяном виде?

– Потому что... я не пьян, – ответил ему Погорельцев, и уже по одному тому, как он это сказал, становилось абсолютно понятно, что он пьян, и сильно.

– От вас, простите, разит! – повысил голос Холодов и перевел взгляд на меня. Я постаралась слиться со стеной, но мне это не удалось.

– Вот скажите, Вероника Юрьевна, как, по-вашему, может являться на службу адвокат в пьяном виде? – спросил он, явно стараясь втянуть меня в разборку. В Холодове все было хорошо, кроме вот этой профессиональной черты от всех требовать полнейшего соответствия идеалу. Он цеплялся ко всем, кроме, пожалуй, Журавлева. Это было странно, если припомнить то, в каком диком виде являлся тот на работу. Но Журавлев был неприкасаемым, все же остальные, включая и меня, – нет. Так что я втянула голову в плечи (хотя какие там у меня плечи) и буркнула что-то нечленораздельное.

– Что, вам нечего сказать? – нахмурился Голова.

– У меня документы, – пискнула я. – Мне очень надо.

– А я считаю, – бушевал тот, – что за один даже единственный эпизод пьянства надо гнать взашей, и все тут!

– Совершенно с вами согласен, – высунул из кабинета нос младший партнер, господин Мазурин, тот еще подхалим. С Холодовым он был согласен всегда и во всем, ну а тем более в таком вопросе.

– Вы привезли документы? – спросил меня Журавлев, с неприступным и отстраненным видом проплывающий мимо этого сборища.

– Да, конечно, – кивнула я, устремляясь за ним.

– Вот ты мне скажи, Максим, – с отеческой интонацией обратился к нему Холодов, – почему бы нам не выгнать к чертовой бабушке этого алкоголика?

– Потому не выгнать, что у него связи в Газпроме, – не поведя и бровью, ответил мой шеф. Возникла пауза, после которой Голова всплеснул руками, молча воздел их к небу, потряс немного, словно говоря, что в такой ситуации ему только и остается, как Понтию Пилату, умывать руки. И почти сразу ушел к себе. Алкоголик Погорельцев со связями из Газпрома был отправлен домой, допивать и дозакусывать, а Синяя Борода, удобно расположившись в кресле, вдруг неожиданно обратился ко мне с вопросом:

– Вероника, вы говорили, что никогда раньше, то есть до нас, не работали. Это верно?

– Ну... да, – растерялась я, не зная, как говорится, куда клонится этот базар. Тьфу ты, переучила я явно тюремный сленг. Но как ни крути, а этот разговор мне совсем не понравился.

– Тогда как же вы объясните, что на ваше имя уже существуют и пенсионные, и страховые карточки, и все необходимые социальные номера? Как же они образовались? Завелись сами по себе? – спросил он тем же ровным тоном и внимательно на меня посмотрел. Я похолодела, понимая, что вот он, мой жалкий и неотвратимый конец. Что я должна ему отвечать?

Глава 8

Блондинки начинают и выигрывают

Умение убеждать есть не у всех. Это, как говорится, или дано от Бога, или можно идти курить бамбук. У меня с даром убеждать не очень. Единственный раз, когда я пыталась убедить отца в чем-то, кончился драматически для меня. Ведь это я плелась тогда по улице полуголая, без копейки в кармане. Если бы я умела убеждать, то хотя бы контролера в троллейбусе сумела убедить не выгонять меня из транспортного средства. Я же, когда попыталась что-то выдавить, глядя на здоровенного лба с непонятным удостоверением, только еще быстрее оказалась на остановке. Да, тогда был неудачный денек, ничего не скажешь. Почему, спрашивается, так случилось, что, когда я в первый, можно сказать, раз поехала на троллейбусе без билета, меня тут же поймали и ссадили? Просто чудо какое-то! Да и вообще по жизни разве мне везет? Если я что-то нарушала на дороге, меня всегда штрафовали. Кого-то, может, отпускали, а мне – впечатывали по полной программе, даже взяток не брали. Писали протокол. А Мудвин? Ну что, не мог он пристать к кому-то более везучему или хотя бы умеющему правильно постоять за себя? Так нет – все проблемы получила я. По полной, как говорится. И теперь я, получается, продолжаю огребать последствия. Какие социальные номера? Какой пенсионный фонд? Я стояла и хлопала глазами, с трудом заставляя себя дышать. Ну вот все и кончилось, практически не успев начаться. Сейчас ссадят с троллейбуса.

– Что вы молчите? – минуточку помолчав, дернул меня мой теперь уже практически бывший начальник. Строгий, растрепанный и серьезный, очень умный, с красивыми голубыми глазами – Синяя Борода. Сейчас меня порубят на куски.

– Я... извините, даже не знаю. А... что?

– Вы точно нигде не работали? – хмурился он.

Я лихорадочно пыталась что-нибудь сообразить. Сказать правду? Глупо, можно просто сразу пойти и написать заявление об уходе. Соврать? Но что? На ходу придумать что-то не получалось, я вообще не мастер экспромта.

– Ну, я подрабатывала...

– Вы говорили, что неофициально.

– Может быть, полуофициально, – неуверенно пожала плечами я.

– Получается, что вы работали все же вполне официально.

– Нет! – помотала головой я. – Или да?

– Это вы мне скажите, – развел руками он и пристально на меня посмотрел. Потом почему-то усмехнулся. – Вы что, что-то скрываете? Страшную тайну?

– Я? – фальшиво изумилась я. И тут меня озарило. – Я поняла. Это... просто по моей трудовой, наверное, работала подружка.

– Значит, у вас была трудовая?

– Так она ее и завела!

– Зачем? – хмыкнул он и еще больше обрадовался. Было видно, что ему по какой-то причине все происходящее доставляет удовольствие.

– Ну... она была не местная. У нее... она с Украины, а у нее ребенок маленький на руках, – врала я, удивляясь самой себе. – Вот она и попросила. Я и забыла об этом.

– Странно. Как можно такое забыть?

– Ну, потому что это давно было.

– Да? Как интересно! – хлопнул в ладоши Журавлев. – А последний платеж в пенсионный у вас был чуть ли не пару месяцев назад. Как же так?

– Ну... – мямлила я. Да, я играла не на своем поле, ведь, как ни крути, напротив меня в удобном рабочем кресле вольготно раскинулся профессиональный адвокат, причем один из лучших в этом городе. И он владел информацией, а я даже не могла представить, какой именно.

– Может быть, лучше сказать правду? – Он скептически поиграл бровью и уставился на меня. Правду? Стоит ли? Я не была уверена. – Ну что же такого страшного вы можете скрывать? Что у вас не тот опыт, какой вы указали тут? Так вы никакого практически не указали.

– Я просто не знаю, как поступить, – согласилась я и присела на край стула. Журавлев ласково и твердо вел разговор, и у меня появилось ощущение, что я запуталась в щупальцах огромного спрута.

– Я помогу вам. Я знаю, как вам нужно поступить. Скажите мне, где вы работали. Если это не ФСБ, а вы не шпионка – вам нечего бояться. Я просто хочу понять, все-таки мы с вами уже месяц работаем. И вы работаете неплохо.

– Спасибо, – кивнула я, чувствуя, что на глаза почему-то наворачиваются слезы.

– Так где?

– В Call-центре одной телефонной компании.

– Вот видите, как все прекрасно объяснилось. Как долго вы там работали?

– Год, – сказала я. – Но вы же и сами это знаете. У вас же платежи.

– Конечно, я знаю. Мне важно понять, что вам можно все-таки доверять. Ведь я могу вам доверять? Все-таки вы моя помощница, мало ли что может быть нужно по работе. Мы же с вами так часто и подолгу бываем вместе. Так что скажете? Могу я вам доверять?

– О, конечно, – заверила я его. – Я сделаю все, что вам нужно. Я очень ценю ваше доверие.

– Ну вот все и выяснилось. А теперь объясните, почему вы скрыли, что работали в Call-центре. Зачем скрывать такой, в общем-то, простой и безопасный факт. Заводить новую трудовую книжку, разводить все эти шпионские игры? Ради чего?

– Я... тут вот такое дело... – Я пыталась подобрать слова, но они застревали у меня в горле, мешая дышать. Я вдруг поняла, что мне очень стыдно. Мучительно стыдно называть те причины, по которым мне пришлось уйти. Рассказать ему о мудвинском домогательстве? Так ведь и он не поверит. Он уже решил, что я врушка, и теперь подумает, что я просто придумываю несусветную историю, чтобы оправдать... что? Увольнение? Да, увольнение за пьянство – это же просто позор. Какая все-таки сволочь Мудвин. Ну что, нельзя было дать мне просто уйти? Скотина просто.

– Вы что-то замолчали. Продолжайте. Или, считайте, вы уволены, – вдруг резко изменил интонацию Синяя Борода.

Я покачала головой и буркнула:

– Вы уволите меня в любом случае.

– Возможно. Но если вы не объяснитесь, то я сделаю это прямо сейчас. Вероника, у меня нет больше времени, мне нужно ехать в суд. Говорите! – Он встал, принялся складывать бумаги в портфель, не глядя на меня совсем. И я решилась.

– Меня уволили по статье. Я поэтому не решилась показать вам трудовую. Тогда бы меня точно не взяли.

– Это понятно, это объяснимо, – кивнул он, а на его красивом бесстрастном лице не отразилось ни одной эмоции. – И что же это была за статья? Вы не справились с должностными обязанностями? Я с трудом представляю, как это возможно в Call-центре.

– Меня уволили за пьянство. Скрывать бессмысленно. Вы можете все и так выяснить.

– Что? – И тут он в буквальном смысле слова вытаращился на меня. – За что?

– За пьянство на рабочем месте, – еще раз четко проговорила я.

– Но... почему? Вы пьете? – с сомнением уточнил он.

– Я? Нет, конечно. Я пью крайне редко и крайне мало, разве что красного вина, которое подарят знакомые, приехавшие из Франции, – горько рассмеялась я. – Максим Андреевич, я все сказала. Я была уволена по статье, это факт. Об этом есть запись в моей трудовой. Этого уже никуда не денешь, так что зачем что-то еще объяснять.

– А есть что объяснить? – поинтересовался он, немного придя в себя.

– Я могла бы сказать вам, что это недоразумение, что меня подставили, что я не виновата. Но... я понимаю так, что вам это говорят часто? – Я улыбнулась, вспомнив, как позавчера в одном московском СИЗО приятного вида молодой человек с немного суетливыми движениями пальцев с пеной у рта рассказывал, что «сумку не подрезал», что «менты под протокол его приписали», что он «вообще у шмары был». А в деле лежал экспертный отчет об отпечатках пальцев на кошельке и документах, которые лежали, на минуточку, во внутреннем кармане его куртки. И, соответственно, по результатам обыска у той самой шмары были обнаружены серьги.

– Да уж, сказать можно все, что угодно, – согласился со мной Журавлев. – Но вы все-таки попробуйте. Пьянство? Может быть, был праздник? День рождения? Или вы были в депрессии?

– Максим Андреевич, я не была в депрессии. И не была пьяна. Но я не хочу говорить об этом. Я только скажу вам, что работа тут, с вами, очень для меня важна. Я очень ценю место и дело, которое вы мне доверили, и сделаю все, чтобы быть вам максимально полезной. Выполню все и всегда, качественно и в срок.

– И пить на рабочем месте не станете? – лукаво добавил он.

Я вздохнула:

– Понимаю, что вы мне верить не должны...

– Не должен. И не верю. Я буду все проверять.

– Это правильно, – подавленно согласилась я. – И я хочу сказать вам кое-что еще о себе.

– Еще? – переспросил он, и глаза его моментально сузились. – Куда уж больше. Надеюсь, вы никого не зарезали?

– Я действительно окончила МГУ. Но не юридический, а исторический факультет.

– Что-о? – снова сел Журавлев. Я понимала, что надо немедленно что-то делать, или я буду уволена еще до того, как он выйдет из кабинета.

– Да, это так. Я вообще не должна была это место получить.

– Это уж точно. Зачем вам становиться помощником адвоката? Вы же не можете быть адвокатом.

– Я не могу, да. Но я и пришла сюда, чтобы устроиться... секретарем.

– Кем? – поморщился он.

– Секретарем, – терпеливо пояснила я. – Когда я звонила, я думала, что вы ищете секретаря. Так было написано в объявлении. А вы не очень-то пояснили, кто вам требуется.

– Но потом-то? – покачал головой он. – Потом разница стала понятна.

– Да. – Плечи мои поникли. – Но мне так нужна была работа. И я... я подумала, что вдруг справлюсь. Я же старательная и учусь быстро. А это все оказалось таким интересным. И... и я подумала, что вдруг я вообще ошиблась с факультетом.

– То есть вы хотите сказать, что у меня в помощниках человек, который ни разу в жизни не держал в руках Уголовный кодекс? – возмутился он. Тут у него зазвонил телефон, он принялся что-то объяснять про недопустимость использования протокола с датой, написанной неверно. С той стороны, видимо, были не согласны, мой Журавлев спорил, горячился и ненадолго забыл обо мне.

Я перевела дух и попыталась проанализировать то, что произошло. Но стоило только задуматься, как становилось понятно, что все плохо. И вообще хуже некуда. Может, не стоило говорить о дипломе? Ага, он же сказал, что будет меня проверять. Только попроси принести документ об окончании вуза – и меня бы поймали, так зачем затягивать агонию? Уж лучше сразу.

– Так, мне срочно надо ехать.

– Хорошо, конечно, – кивнула я, надеясь на чудо. Его не произошло. Журавлев зло посмотрел на меня и сказал:

– О решении вашего вопроса я вам сообщу. Вся эта история... мягко говоря, странная.

– Я понимаю.

– Не думаю.

– Но я буду очень стараться. Я выучу все, что нужно. Я могу работать до вечера. Ночью.

– Этого не требуется.

Он пожал плечами и вышел, оставив меня сидеть и дергаться. Чем я, собственно, и занялась. Что мне делать дальше? Кто меня теперь возьмет и куда – с такой-то историей. Выгнали с позором, теперь уже дважды. Если так пойдет, папа мой все-таки добьется своего, и я вернусь к нему, побитая, опозоренная, на щите. И пойду за того, за кого он захочет. А может, он меня уже и не примет, выгонит тоже.

Да уж, каких я только мыслей не передумала, а Синяя Борода в тот день на работе больше не появился. Он только позвонил в офис и через адвоката Щедрикова, местного прохиндея и карьериста, постоянно торчащего в офисе, чтобы быть поближе к Халтурину и Голове-Холодову, передал, что завтра с утра я должна быть в Матросской Тишине с бумагами по делу. Дело там было веселое.

Несколько отставных офицеров обвинялись в киднепинге. Украли они, по версии следствия, и удерживали взаперти четверых проституток, которые, собственно, и подали заявление в милицию после освобождения. Сказали, что офицеры «крышевали» их деятельность в области сексуальных услуг. Потом что-то кто-то с кем-то не поделил, и военные выкрали четверых девушек, требуя за их освобождение и возвращение «к станку» с других сутенеров около пятидесяти тысяч долларов. История была мутная, запутанная и только в начальной стадии. Офицеры сидели в СИЗО, мы работали по их делу. Офицеры были все как один люди приличные, семейные. У двоих даже имелись внуки. Работать с ними было – одно удовольствие, изъяснялись они нормально, миску называли миской, а не шлюмкой, а дежурных дежурными, а не пупкарями. В общем, офицеры были вполне милыми, хотя, как я подозревала, девушек они действительно крали, и сутенерами они действительно являлись. Впрочем, как бы это ни казалось странным, вопросы их вины или невиновности не имели к нам никакого отношения. Когда я только пришла в фирму, я заинтересовалась вопросом: «А что делать, если он действительно убил?» Зарезал, украл, выманил, обмишурил.

– А почему это должна быть наша проблема? – удивился Вадим, мой коллега, помощник адвоката.

– А чья? Защитника?

– Нет, это вообще не наша проблема. Мы работаем на процесс. Мы должны отстаивать права человека. А они есть у всех, даже у виновного.

– В смысле? – не понимала я. Да, мне сильно не хватало этого самого юридического образования. Я думала, что мораль – это вопрос каждого. И защищать виновного – стыдно и плохо. А оказалось, что для виновного адвокат должен найти смягчающие обстоятельства, если они есть. Или, если следствие проведено плохо, некачественно, указать на все недостатки процедуры. Словом, адвокат должен делать все, что сможет, чтобы человека, даже виновного, не засудили.

– А если он выйдет и снова убьет? Благодаря адвокату? – не унималась я.

– Значит, это плохая работа милиции, – заверил он меня. – Впрочем, ты можешь так не мучиться. У нас крайне редко выходят.

– В смысле? – не поняла я. Совсем не поняла. Почему редко? Что, всех сажают? А если ошибка?

– В прямом. У нас своего рода уникальное правосудие. Обвинительный уклон и презумпция виновности.

– Что это значит? Вроде в законе наоборот.

– В законе – да, – ухмыльнулся Вадик. – А на деле девяносто девять процентов дел заканчиваются обвинительным приговором, если уж они дошли до суда. Вот так-то! Когда я стану адвокатом, я буду заниматься арбитражем. Уголовные дела – самые стремные. Кого-то не вытащишь, тебя потом в асфальт закатают. Знаешь, как часто адвокатов убивают?

– Не знаю, – призналась я. На моей памяти никого не убивали, но я и не знала ни одного адвоката. У отца, наверное, были какие-то знакомые по этой части, но представлена я была тем и окружена теми, кто сами нуждались в помощи адвоката. И кто как раз мог кого-нибудь «закатать». В общем, после этого знаменательного разговора я поняла, что вопрос «виновен или нет» никогда не тревожит адвокатское сердце. Это вообще не его вопрос. Для него важно только, чтобы все было сделано как надо, желательно по закону.

* * *

Следующие несколько дней прошли в большой работе. У Синей Бороды одна встреча следовала за другой. Он снова усадил меня за руль, это ему очень нравилось, и уткнулся в бумаги. Со мной он разговаривал коротко и только по делу. Никаких обсуждений, никаких вопросов, хотя его выраженная холодность показывала мне, что вопрос мой еще не решен и не будет, скорее всего, решен положительно. Он явно выбирал момент посвободнее, а может, сначала хотел найти мне замену. Все-таки при его загрузке остаться снова одному – это не фонтан. Тем более если учесть его манеру взаимодействовать с людьми, становится ясно – искать себе сотрудников он не любит, терпеть не может.

Я выбивалась из сил, стараясь показать, насколько мне важно мое место. Я даже начала возить с собой бутерброды, заметив, что Синяя Борода никогда ничего не ест. Я сама была не фанаткой правильного питания. Я могла целыми днями лопать карамельки и пить чай, а вечером проглотить уличный пончик – и все. Но ему надо же хоть как-то питаться. На нем любой костюм висит как на пугале огородном. В общем, я даже подсовывала ему бутерброды, которые он употреблял, кажется, даже не отдавая себе в этом отчета. Так, не отрываясь от ноутбука или файлов, и употреблял. А потом появилась она. И внесла раздор и смуту в наше и без того напряженное бытие.

Ее звали Илона. Да, случаются же чудеса, и дают же кому-то родители такие вот редкие поэтические имена. Она пришла к нам ближе к вечеру, когда все были уже усталыми и немного расслабленными. У нее были длинные стройные ноги и шелковые, явно обработанные чем-то дорогим и правильным соломенно-пепельные волосы. Одета она была в платье-футляр, приличное, совсем не вызывающее. Макияжа на лице не было почти совсем. И несмотря на это, все, кто в тот момент находился в офисе, практически застывали на месте, как соляные столпы. Она была красива. Больше того, она была сказочно красива и знала об этом. И еще больше, она знала об этом и умела держаться так, словно в этом нет ничего особенного. Сочетание невероятной, отточенной, бьющей прицельно, ухоженной женской красоты и простоты взгляда, чистоты помыслов создавало невероятный эффект. Стоя рядом с такой девушкой, я почувствовала себя только жалкой карикатурой, подобием женщины, смазанным, незаконченным и брошенным за ненадобностью наброском.

Журавлев, как назло присутствовавший при этом пришествии, тоже отдал дань новой девушке, явившейся устраиваться к нам на место секретарши. Он застыл и не отводил от нее глаз, внимательных и полных вполне понятных мыслей. Впрочем, с Журавлевым никогда ничего не понятно до конца. Он мог думать о чем-то другом, глядя на новоявленную Клаудиу Шиффер. Она же посмотрела на него своими влажными большими голубыми глазами и уже собралась было что-то спросить, как он заговорил первым, опередив ее.

– Вам, наверное, Халтурин назначал? – с интересом спросил он, пока все остальные сотрудники падали в обморок в коридоре.

– Да, – кивнула она и скромно потупила очи.

Я смотрела на нее из глубины нашего коридора и слышала, как рядом со мной буквально хрипит, задыхаясь, Вадик.

– Тогда вам вот туда. В самый большой кабинет, – добавил Журавлев, потом, кажется, немного даже покраснел и ушел к себе. Или мне показалось? Может ли моя Синяя Борода испытывать какие-то человеческие чувства? А вдруг да? Ну и что, что он никогда в этом замечен не был? В какой-то момент я вдруг с удивлением отметила, что мысль о том, что Журавлев может что-то чувствовать к этой Илоне, почему-то мне неприятна. Почему бы? При виде такой женщины, как эта Илона, любой мужчина должен ощущать пожар в крови и крылья за спиной.

* * *

Конечно же, Илону приняли. Мало того, насколько я поняла, ей даже зарплату дали какую-то экстраординарную, не соответствующую традиционным представлениям о доходах секретарей. Правда, не могу не упомянуть о том, что Илона действительно подходила на должность с такой зарплатой. У нее имелся даже диплом юридического факультета, чем она выгодно отличалась, к примеру, от меня. Узнав этот факт, я загрустила окончательно. Конкуренции, да еще такой, мне не выдержать ни за что. Конечно, ее оценили по достоинству. Правда, не все. На следующий день после ее устройства на работу я слышала, как из приоткрытого халтуринского кабинета звучали возбужденные голоса нескольких наших адвокатов.

– Да мы за эти деньги можем трех секретарш нанять, – горячился Погорельцев, которому женская красота наносила меньшие травмы, нежели остальным. У него частенько имелась и анестезия, и противоядие в крови. Он предпочитал любовь к чистым напиткам и повышение зарплаты себе самому, чем длинноногое белокурое чудо в холле.

– Мы – известнейшее адвокатское образование в стране! – отвечал ему Халтурин с достоинством. – Для нас такая секретарша как визитная карточка.

– Да она просто находка! – хором кричали Щедриков и Мазурин, сидевшие оба уже без галстуков. – На нее будут толпами сбегаться, чтобы только посмотреть.

– Да нас будут теперь ненавидеть все клиентки поголовно, – вставил кто-то еще, кажется, наша умная и невосприимчивая к красоте Голова – Холодов.

– Зато клиенты будут виться роем. А наши клиенты – в большинстве своем мужчины, – не уступал красный от напряжения Щедриков, который очень силен в вопросах слабого пола. Или слаб? Он даже ко мне пытался подкатывать, хоть и было видно, что моя стройность и закомплексованность не в его вкусе. Однако пытался все равно.

– И что, может, тогда закроем фирму и откроем бордель? – злился Голова.

– Я сказал – будет сидеть! В смысле – работать, – в конце концов крикнул Халтурин и на правах управляющего и своего человека в мэрии принял Илону в штат. Холодов был вынужден отступить, хотя и продолжал всем своим видом показывать, что от такой секретарши не ждет ничего, кроме проблем.

О, как я была с ним солидарна! От одного ее вида я постоянно испытывала мучительные приступы депрессии и неуверенности в себе.

Если кто-то раньше и мог счесть меня женщиной симпатичной, похожей на модель ростом и станом, то в присутствии Илоны шансов не было ни на что. В ее обществе любая женщина становилась похожа на уборщицу или, в крайнем случае, на официантку. Но самое главное, я теперь знала, что Журавлев меня точно уволит. Наверняка он именно поэтому так внимательно на нее и смотрел – прикидывал, можно ли меня на нее заменить. И это было очень даже возможно. Ведь у нее есть юридический диплом. Мои шансы просто испарились и вылетели в трубу!

Глава 9

А вас я попрошу остаться!

Конец лета в этом году был больше похож на позднюю осень. Шли постоянные дожди. Машины стояли в пробках грязные, лица в автомобилях просматривались злые и усталые. Даже деревья, не дождавшись календарного срока, начали сбрасывать листву, в желании пораньше уснуть. Дорожки вокруг Патриарших были завалены этими ранними желтыми листьями, все было как-то неопрятно, а вода – та вообще позеленела и зацвела. Правда, прилетали откуда-то утки, и их можно было кормить.

Варя проводила на Патриарших все меньше времени. С ней случилась редкостная оказия – у нее началось вдохновение. Может, и вправду, как говорят ученые, муза приходит одновременно с сумасшествием, потому что все, что происходило с Варечкой, было очень похоже на безумие.

Она не спала ночами, дрыхла днем, не приходила ко мне, чтобы взобраться с ногами на мой подоконник и поболтать. Она натащила в дом кучу холстов на подрамниках, каких-то растворителей, страшно воняющих красок и порошков. Ее собственная комната начала вдруг напоминать какую-то дикую пещеру циклопа. Все было разбросано по полу и всем имеющимся поверхностям, включая явно несвежее белье. Тут и там стояли недопитые грязные чашки, невымытые тарелки с остатками еды.

– Варечка, это же помойка! – воскликнула я, когда однажды вляпалась в разлитую по полу чайную заварку.

– Это – творческая мастерская, – не согласилась Варя, старательно вглядываясь в странное бордовое спиралеобразное пятно на холсте.

– А что, творческая личность должна жить на помойке? – уперлась я, счищая заварку с колготок.

– Художник должен быть голодным. Ну, и что скажешь? – спросила Варя, кивнув в сторону пятна на холсте. Я замерла и напряглась всем телом. В прошлый раз, когда я в ответ на такой же вот невинный вопрос ответила то, что думаю, а именно, что я считаю, что надо еще поработать, случилась буря. Мне просто непонятно было, что там нарисовано.

– Не нарисовано, а написано, и вообще, тебе только Шишкина подавай! – вспылила Варя, и дальше я чуть было не лишилась, как говорится, крова и дома. Варя бушевала весь вечер, грозясь выгнать меня на улицу, потому что она не может больше жить среди посредственностей и толстокожих купчих.

– Это я-то толстокожая? – хмыкнула я, глядя, как через мою тонкую белую кожу просвечивают вены.

Варя носилась по квартире, лила в ванной воду, размывала какие-то краски, а потом вообще сожгла картину с пятном в нашей кухне, до полусмерти напугав соседей и меня. Масляные краски и растворитель сгорали бурно, с черными столбами дыма и языками пламени до потолка.

– Пожар! Пожа-ар! – кричала наша соседка снизу, бабуля Марья Сергевна.

– Сергевна, все в порядке! – заверила ее Варечка и ткнула пальцем в меня. – Ей вот не понравилась моя работа.

– Ты, Варька, свихнулась опять? – расстроилась обычно тишайшая Сергевна.

– Не опять, а снова. Ты не боись, я в тазу жгу.

Варечка успокоилась так же неожиданно, как и завелась. Полотно спасти, правда, не удалось. Она выкинула недогоревшие остатки на помойку, а вечером ходила к соседке с тортом и извинениями. Со мной же она почти сутки не разговаривала, обижалась. И рисовала (ой, простите, писала) бордовое пятно. Так что теперь я мучительно подбирала слова, чтобы не допустить новых бед. Через пять минут, облизнув сухие от напряжения губы, я тихонечко произнесла слово «экспрессивно» и невольно пригнулась. Вдруг мне сейчас достанется? У Вари рука тяжелая.

– Думаешь? – поджала губу она. Выражение лица в целом осталось мирным.

Я воспряла духом и продолжила:

– Да. Определенно, я начинаю что-то понимать.

– Да? И что? – Она повернулась и насмешливо посмотрела на меня.

Под ее взглядом я снова почувствовала себя, как на горящей сковородке. Вертелась, но как вывернуться, не понимала.

– Ну, эти завитки... и вот тут красиво. Симпатичный угол.

– Да что ты? – уже откровенно развлекалась она. И глаза (о чудо!) у нее были практически нормальными, как всегда. – Какие прогрессы. Ты становишься знатоком живописи! Говоришь, угол ничего? Да?

– Зачем спрашиваешь, если знаешь, что я в этом не разбираюсь, – обиделась теперь уже я. – Хочешь, я тебя спрошу, чем апелляция от кассации отличается?

– А ты что, знаешь? – хмыкнула Варя.

– Я – уже да. Потому что я сегодня две кассации написала, а вчера одну апелляцию корректировала. Вот так.

– Господи, Никеша, ты что, дура? Не понимаешь, чего я от тебя жду? – возмутилась она и подтащила меня за руку к своему этому вихревому полотну.

– Не понимаю, честно. Очень м-м-м... интересный ракурс?

– Какой, к черту, ракурс. Это же – абстракция.

– Что? – пискнула я, прикидывая, что будет, если поджечь это полотно. Оно, на минуточку, вдвое больше предыдущего. Да Сергевна нас прикончит, если мы опять...

– Слушай, а ты можешь на самом деле выбросить из головы все свои представления о живописи?..

– Которых нет.

– Они есть, как ни обидно. Лучше бы их не было, – досадливо отмахнулась она. – И сказать, что ты в действительности думаешь.

– Я пробовала, но... – Я испуганно замотала головой.

– Извини, я неправильно сформулировала, – фыркнула она. – Не то, что ты думаешь, а то, что ты чувствуешь. Вот встань сюда и скажи, что именно ты чувствуешь?

– Я? – снова валяла ваньку я. Но она уже подтолкнула меня к полотну, не оставив мне ни выбора, ни выхода. Я вздохнула и уставилась на пятно. Оно размывалось по холсту, растянув свои спирали к краям, как щупальца кальмара. Если честно, картина была... пугающей. Как какая-то бездна, пропасть, сплошной нерв и надрыв.

– Ну и? – тихо спросила Варя.

– Я... я не знаю. Я чувствую как бы... пропасть какую-то.

– Да? Правда? – неожиданно обрадовалась Варя.

– Да, честно. Безнадега какая-то. Как болезнь. Все какое-то мрачное, как... как этот август, знаешь, для меня. – Я испуганно посмотрела на нее, но Варя уже забыла про меня. Она стояла перед полотном, вглядываясь, как я подозреваю, внутрь себя, и что-то шептала беззвучно губами. Я потихоньку вышла из комнаты и подумала, что если быть художником – это вот так, то я очень рада, что меня Бог обделил этим талантом. Мне вполне хватит своих проблем, взять хоть бы проблемы с Уголовно-процессуальным правом. Я постоянно путала статьи и пыталась то и дело изменить формулировки. И, как всегда, мой педантичный во всем, кроме внешнего вида, Синяя Борода все замечал. И мне приходилось снова все переделывать. Странно, как он меня все еще не уволил. Однако время шло, а я все еще продолжала ходить на работу.

Уже и Илона освоилась на своем рабочем месте, каждый раз вгоняя меня в ступор одним своим видом. Я старалась пробегать мимо нее быстро, чтобы не приковывать к себе внимания, но каждый раз у меня это не получалось. Илона всегда ловила меня в сети своего пронзительного взгляда, она останавливала меня глазами, размазывала победно по стене и дальше могла делать со мной все, что бы ей ни вздумалось. Удав Каа мог слопать мартышку Нику Хрусталеву за один присест, но пока что он по каким-то неведомым причинам решил, что будет со мной дружить.

– Привет, Вероника. Ты что-то сегодня задержалась. Все в порядке? – спрашивала она так, словно мы с ней чуть ли не друзья детства.

– Я... у меня суд был.

– А, понятно. Кофейку попьем? У меня конфеты. – И она цепляла меня на свою улыбку, как червяка на крючок, и вела пить кофе, чай, просто воду. Она расспрашивала меня об адвокатах, больше всего о Халтурине, конечно. И я рассказывала все, что знала. Я перед ней была совершенно бессильна, хоть и подозревала, что наше общение – какая-то коварная игра. Какая именно? Вероятнее всего, она метила на мое место. Или на место Вадима, хотя и слепому было видно, что выкинуть из фирмы меня будет намного легче. В общем, мы дружили. А я делала все, чтобы заработать хоть какие-то очки у Журавлева. Тот до сих пор молчал, сводя меня этим с ума. Он давал мне поручения, отправлял на встречи, сажал в судах – и хранил молчание относительно моей трудовой. В итоге я поняла, что долго так продолжать не смогу, и нарвалась на разговор с ним сама.

– Максим Андреевич, извините, можно спросить? – решилась я, когда мы с ним вместе сидели в его жуткой машине. Я везла его на совещание в одну крупную корпораци,ю и мешать ему готовиться было непрофессионально, но беспокойство буквально выносило мне мозг.

– Спрашивайте, – коротко буркнул он, не отрываясь от бумаг.

– Как же все-таки будет со мной? – наконец выдавила я.

– С вами? – повторил он и замолчал, кажется, опять увлекшись бумагами.

Я подождала минуту и кивнула:

– Да, со мной. Вы меня не уволите?

– Что? – нахмурился он, потому что от бумаг все-таки пришлось оторваться.

Я тут же пожалела, что вообще спросила. Получается, он что, забыл обо мне? И о моем якобы пьянстве тоже забыл?

– Ах да!

– Да, – кивнула я, внутренне даже сгруппировавшись.

– Ну... пока что нет, я не планирую вас увольнять.

– Да? – подпрыгнула я на сиденье. Машину от этого дернуло вбок, и Журавлев заворчал, что такие разговоры надо не за рулем вести, а в офисе. Где в моих руках не будет сразу двух человеческих жизней.

– Вы уж лучше следите за дорогой, а то станет некому увольнять. И некого. – Он хмыкнул и снова было погрузился в бумаги, но я ему этого не дала.

– Значит, вы меня не увольняете? Несмотря на... ну, вы понимаете. – Я смутилась от одной мысли о моем мнимом пьянстве.

– Несмотря на то что я ничего не понимаю, – строго произнес он, – я не собираюсь вас увольнять. Хотя у вас в трудовой книжке и значится нелепица какая-то, я достаточно хорошо понимаю, что систематически пить, да еще на рабочем месте, вы никак не могли. Впрочем, если хотите, я могу как-нибудь дать вам правовую консультацию относительно вашего прошлого увольнения. Не думаю, что оно было полностью законным, есть ряд вопросов...

– Платную? – испугалась я. Несмотря на достаточно взъерошенный и местами нелепый вид, мой Журавлев был, пожалуй, самым высокооплачиваемым адвокатом во всей нашей конторе, исключая только Холодова. Даже Мазурин, хоть и являлся младшим партнером, получал меньше моей Синей Бороды. Многие клиенты по первости от Журавлева шарахались, но он редко ошибался в своих юридических заключениях, редко проигрывал дела и, главное, никогда не брался за дело, если оно могло нарушить интересы клиента. Он вел и выиграл множество арбитражных дел между огромными корпорациями, на его счету миллионные барыши для клиента и, соответственно, для элитной юридической фирмы «Холодов&Мазурин». Вообще, если брать голые результаты, то вместо фамилии Мазурин на табличке давно должна была значиться фамилия Синей Бороды. Название оставалось как дань холодовскому и мазуринскому прошлому. Они начинали вместе.

Так что от перспективы платить за его дорогостоящее мнение я пришла в уныние. Тем более мне-то было очень хорошо известно, почему на самом деле меня уволили из той жалкой организации с еще более жалким руководителем. Но эту самую, истинную причину я бы никому раскрывать не хотела.

– Почему? – удивился он. – Вам я могу дать бесплатную консультацию. Мне надо только немного больше информации.

– Спасибо, Максим Андреевич, – смутилась я. – Нет, не нужно. Это... там была ошибка.

– Я думаю, там имелись существенные нарушения процедуры увольнения. Вы можете потребовать снятия этой записи.

– Да? Спасибо, но все-таки... не нужно. Наверное, я сама виновата, я тогда все что-то подписывала. Теперь уже не исправишь.

– У вас был личный конфликт?

Он ударил точно в цель. Все же нельзя забывать, за рулем чьей машины я сейчас сижу. Я замолчала, посмотрела на дорогу, над которой ветер носил чью-то пустую пачку сигарет. Штормило сильно.

– Не надо, Максим Андреевич. Я не хочу ворошить всю эту историю. Я просто очень, очень благодарна, что вы решили меня не увольнять.

– Как скажете, – пожал плечами он.

– И еще, я хотела сказать, что я все сделаю, чтобы ваше доверие оправдать. Я на самом деле очень хочу работать. Странно, но впервые в жизни я, кажется, испытываю искренний интерес к тому, чем занимаюсь.

– Рад за вас, – еще более сухо сказал он. И продолжил: – А кстати, чем вы раньше занимались? Вы, кажется, сказали, что вы историк? А в Москве давно живете? Где ваша семья?

– Семья? – глубоко задумалась я. Еще одна тема, говорить о которой я категорически не готова. Но и врать Синей Бороде – опасно. Известно, что он делает с людьми, которые ему врут. Расчленяет и складирует в маленькой тайной комнате. Поэтому я пространно пояснила:

– Я из Москвы. А семьи у меня пока нет. Я сейчас вся сконцентрирована на работе. Я даже думаю, а не пойти ли мне с сентября учиться, куда-нибудь на заочный, как на второе высшее. Юриспруденция – это очень интересно, как оказалось. Я хочу быть вам по-настоящему полезной. А то вы иногда мне что-то говорите, а я даже не понимаю, о чем вы.

– Меня все устраивает, как есть, – довольно резко заметил он. Я увидела его в зеркале заднего вида. Он внимательно, без тени улыбки наблюдал за мной.

– Вы думаете, учиться не стоит? – Я удивилась такой его реакции.

– Я думаю, будет лучше, если вы сосредоточитесь на своей непосредственной работе. Юридических знаний от вас не требуется. А те, что нужны, я дам вам сам.

– Хорошо. – Я кивнула и замолчала. Он был явно чем-то недоволен, а почему – непонятно. Может, что-то не так в бумагах.

Всю оставшуюся дорогу до совещания и после мы молчали. Я больше не решалась даже пикнуть. Чего там пикнуть – даже вдохнуть не решалась. Я тихо рулила по темнеющей Москве, думая о том, как странно тасуется колода. У Журавлева есть миллион вариантов, миллион студентов и выпускников, которые только мечтают о месте его помощника. Есть Илона, в конце концов. А он оставляет меня. Почему? Что хорошего во мне? Ну, исполнительна. А кто не был бы ответственным на моем месте? Ну, вожу машину. Кто их сейчас не водит? А ведь оставил. Даже вместе с пьянством оставил. У меня есть работа! Она у меня есть!

Эта мысль согревала меня, вызывая невольную улыбку на губах. Папа, папа, недооценивал ты меня. Вот у тебя скоро день рождения. Я знаю, ты улетишь куда-нибудь в дальние страны с очередной пышной блондинкой, поругавшись предварительно с мамой. Мама скушает, мама скажет, что вы летали в Париж вместе, она выдумает все нужные подробности. В конце концов, она отлично знает Париж.

А я буду готовить бумаги для внесудебных переговоров между разводящимися супругами, запутавшимися в собственном имуществе. Или соглашение для корпорации. Кстати, надо будет позвонить маме, передать поздравления отцу. Может быть, сделать подарок. Пусть знает, что у меня все хорошо. Купить ему дорогое пошлое кольцо – печатку, он их любит. Или серебряный крест. Папа умел сочетать несочетаемое: воровать и жертвовать, воровать много, а жертвовать чуть-чуть, на храм. Так, чтобы на нем надпись сделали памятную или какой именной кирпич в стенку вложили. Изменять жене, но ходить с нею крестным ходом на Пасху. Может, это нормально? Так поступали многие из его, как бы это назвать... коллег? Банды? Уважаемых бизнесменов?

Папа любит кресты и браслеты, хотя меня от них всегда выворачивало наизнанку. И все же мысль сделать ему подарок нравилась мне все больше. Я уже решила, что это будет все-таки что-то приличное. Пусть даже он не поймет, но я пойму. Ручка. Да, перьевая, красивая ручка. Нет, на дорогую ручку у меня уйдет вся месячная зарплата, а при этом ручка будет все-таки недостаточно крута. Нет, надо что-то другое. С намеком, чтобы он понял, что мне без него хорошо. Что я справилась, хоть он и не верил в меня ни секунды. Баба, а справилась. Нонсенс. Но я, вообще-то, не баба. Я женщина.

Да, женщина в кедах и за рулем невообразимо грязной тачки. Интересно, где Синяя Борода на ней ездил, что она в таких диких кусках грязи? Или поставим вопрос по-другому – сколько лет он ее не мыл? А что, кстати, мне самой мешает ее помыть? Я же постоянно куда-то на ней езжу! Отличный способ показать Бороде, что я – самый полезный и предусмотрительный служащий.

– Вероника? – Журавлев громко меня окликнул и для верности дотронулся до моего плеча. Видимо, погруженная в свои мысли, я уже что-то пропустила.

– Да! – Я встрепенулась и обратилась в слух.

– Мне нужно съездить в Самару. Я не хочу ехать на поезде, мне там понадобится машина. Я не люблю брать в аренду, у нас, в России, обычно такое подсунут, что обязательно встанешь на дороге.

– Это точно. – Я поддакивала из вежливости, удивляясь неожиданной разговорчивости Журавлева. Впрочем, все сразу же и разъяснилось.

– Дня на три-четыре, наверное. Может, на пять. Надо ехать в воскресенье, пробок меньше. Вы сможете вести машину пять часов подряд? Средняя скорость, наверное, будет небольшая. Дороги у нас сами знаете. Пять часов вы – пять часов я. Или можно меняться через три часа, но тогда несколько раз.

– Я? – Я дернулась. – А что, я тоже еду? Куда? В Саратов?

– В Самару. Город на Волге, отсюда чуть больше тысячи километров. Если ехать со скоростью пятьдесят километров в час, можно доехать за десять часов. Конечно, погрешность на непредвиденные обстоятельства... – бормотал он, педантично раскладывая все на молекулы и атомы. Что за человек!

– А... но... – Я не знала, что сказать. Откуда-то в моем мозгу всплыл вопрос с собеседования о командировках. Значит, едем в Самару?

– Вы ориентируйтесь на два дополнительных рабочих дня плюс оплата за командировку. Да, возьмите деньги у Халтурина, купите побольше батареек для диктофона. Вы умеете печатать на маленьких клавиатурах? – Журавлев говорил, не дожидаясь моего ответа, говорил так, словно моего ответа или согласия – какая мелочь – вообще не требовалось. Собственно, он был прав. Я же сказала, что готова к командировкам. Хоть на луну, и еще работать по ночам и без выходных. Теперь что ж? Синяя Борода – такой товарищ, который мои слова наверняка счел не просто бравадой отчаявшегося сотрудника, а обязательством работать всю оставшуюся жизнь без сна и отдыха, не задавая лишних вопросов. Я и не собиралась, хотя перспектива провести неделю неизвестно где в обществе Синей Бороды меня несколько пугала.

– Я буду готова, – сказала я.

– И еще, купите портативный принтер. Только такой, чтобы и копировать можно было. У меня старый сломался, а там, в Самаре, где мы будем искать копир?

Он махнул рукой и вышел из машины. Я выключила мотор, но сделала вид, что собираю вещи, пока фигура Журавлева не скрылась в дверях нашей конторы. Интересное кино, и как все это понимать? Темные мысли зародились и начали расти в моей уставшей голове.

Раньше он как-то не тащил меня в какие-то сомнительные командировки на край света. Или где там находится Самара? Тысяча километров. Черт-те где! И я там одна с мужчиной, который имел все причины, чтобы меня уволить, но не сделал этого. Кстати говоря, почему? Почему он меня на самом деле оставил? Ну, допустим, он понимает, что меня уволили не за пьянство. Это, наверное, действительно смотрится диковато. Все-таки я молодая, явно без признаков алкоголизма. Не опухшая, руки не трясутся. Ногти не грызу – с чего бы мне пить на рабочем месте, да еще систематически? Однако за что-то же меня уволили! Явно не за хорошее поведение.

И потом, я же ему врала? Врала. Нагло, в лицо. И про образование – тоже. Допустим, по телефону я допустила невинную ошибку, не так его поняла. А он – меня. Но потом, в офисе уже – я же видела, что тут совсем не историки требуются. Соврала. Да, определенно и злонамеренно. Поздравьте меня «соврамши».

Но оставил. И даже не понизил зарплаты. Выговора не объявил с занесением. Почему? Илона ходит по коридорам и зазывно глядит в глаза всем и каждому, надеясь улучшить свою материальную базу и добиться карьерного роста. А он оставляет меня. Может быть... от этой мысли меня прямо-таки бросило в дрожь... у него есть на меня какие-то свои планы? А что? Почему нет? Что он, не мужчина? Да, не похож. То есть... похож он, конечно, очень похож на мужчину. Высокий, растрепанный, глаза красивые, суровый и замкнутый. Однако на такого, который бы оставил женщину, чтобы воспользоваться ее служебным положением, – нет, не похож.

«А Мудвин что, был похож, что ли?» – спросила я саму себя. И самой же себе ответила:

«Да, был. Мерзкий он был, Мудвин. А Синяя Борода – напротив. Выглядит как очень даже порядочный человек. Только очень строгий и нелюдимый».

«И что? – усмехнулась я, продолжая пялиться на уличные фонари. Из машины я так и не вышла. – Мало ли как он выглядит. Вспомни, сколько так называемых друзей твоего папаши выглядели как приличные люди. И кто они на самом деле? По локти в крови. По макушку в слезах. А уж женщин вообще ни во что не ставят. Для них они все – бабы. Если не сказать грубее».

«Но Синяя Борода!» – продолжала я внутренний диалог.

«А почем ты знаешь? Он же – адвокат. У него работа такая – производить впечатление».

«Но он, в общем-то, интересный. Зачем ему ты?» – вежливо, но твердо произнесло подсознание. Это был хороший вопрос. Устраивать свою личную жизнь с помощью шантажа ему просто не нужно. Кто я такая, чтобы Журавлев стал разыгрывать ради обладания мною такие комбинации.

Значит, все хорошо и мы просто едем в Самару? Значит, он оставил меня на работе просто так? От лени и нежелания что-то менять или снова кого-то искать. Ой ли? Лень – это не про него.

Беспокойство у меня все-таки осталось, но я вышла из машины и вернулась в офис. Журавлев сидел за своим большим красивым, но замусоренным бумагами столом и с кем-то бурно ругался по телефону. Говорил он на «фене», на тюремном диалекте, в очередной раз поражая своей способностью к преображению. Меня он даже не заметил, а бутерброд, который я подсунула ему вместе с чашкой чаю, слопал, даже не оглянувшись – он никогда не выныривал из рабочего процесса ради таких мелочей.

Я сидела на своем месте в углу и краем глаза смотрела на него, как он пытается делать десять дел сразу, как чуть было не проливает чай на клавиатуру, как трет усталые глаза, снова погружаясь в компьютерные дебри. Он вызывал у меня симпатию, этот дикий, нелюдимый товарищ, этот прекрасный профессионал, за работой которого можно было с восхищением наблюдать часами. Да, он мне, в общем-то, нравился. Он казался неплохим человеком. Но если даже он трижды хороший парень, это не значит, что ему позволено вот так, запросто уложить меня к себе в постель.

И дело ведь не в том, нравится он мне или нет. Я вообще не хочу ни к кому в постель. Я хочу жить сама по себе, одна. И решать за себя саму, что мне делать, как и с кем, в какой постели сегодня ложиться спать. И при этом спокойно работать, не опасаясь, что для сохранения заработной платы придется играть в мужские игры, в которых от тебя не зависит вообще ничего. Как, например, в семье моего отца, где от меня в итоге не зависел даже выбор собственного мужа.

Глава 10

Дураки и дороги

Наши автомобильные магистрали, как артерии, пронизывают всю территорию необъятной Родины. А Родина наша настолько необъятна, что артерии получились тонкими, бугристыми и, по всему видно, страдающими сильным тромбозом. Однако само по себе путешествие по нашим дорогам, к моему удивлению, оказалось весьма занятным. Я даже не ожидала, что это так интересно – запрыгнуть в машину и полететь навстречу ветру и бегущим по небу облакам. Хотя я повидала немало красивых мест в своей жизни. Я пила кофе с круассанами на Монмартре, ползала по обломкам Колизея, грела бока на пляже в Ницце. Но все это было не то. Я ездила за границу с мамой. Иногда с папой и его «душеньками», стараясь всю поездку отдалиться от всей честной компании. Шумные вечеринки, ругань и крики родителей, бесконечное бессмысленное хождение по магазинам, в которых, по словам мамы, и была отрада ее сердца, – все это раздражало меня, заставляя упорно отсиживаться в гостиничном номере и выдавать то, что отец именовал «бабскими капризами». А его громкие матерные крики при виде Эйфелевой башни – отдельная песня. И он всегда напивался. Он мог за вечер сменить пять баров, приставая к каким-нибудь женщинам, даже если мама была рядом. Я до сих пор вспоминала наши семейные вояжи как что-то постыдное. Как венерическую болезнь, от которой сейчас я надежно излечилась, но о которой помню, как неприятно ее иметь. Словом, раньше я путешествовать не любила. Сейчас, хоть я и встала в пять утра, чтобы успеть к назначенному времени и месту встречи – Синяя Борода хотел побыстрее доехать до Самары, – я чувствовала себя школьницей, которую вывезли на экскурсию в дельфинарий. Мне нравилось все без исключения: и машина, и погода, и молчащий на заднем сиденье шеф. Единственное, что он сказал, увидев меня, было: «Полагаю, вы взяли недостаточно вещей».

– Почему? – удивилась я, забросив в багажник легкий рюкзачок со сменным комплектом одежды.

– В крайнем случае можно что-то купить на месте, – добавил он, пожав плечами, пересел на заднее сиденье и погрузился в бумаги. Даже в это раннее время он был бодр и деловит, в руках держал, конечно же, ноутбук. Работа, наверное, и есть смысл его жизни. Интересно, а всегда ли было так? И вообще, есть ли у него семья? Он сейчас не женат, я знала. Ну а дети? Глядя на него, можно сказать с уверенностью, что даже если они и есть, он периодически о них забывает. Но, скорее всего, их у него нет. Он не семейного типа, он – одиночка. И мне это нравилось в нем, ведь я и сама была из таких же. Впрочем, я не исключала, что любовница у него все-таки есть. И он занимается с ней любовью, продолжая одним глазом поглядывать в «Российскую газету», чтобы не пропустить какого-нибудь изменения в законодательстве.

Такие мысли крутились у меня в голове, пока колеса журавлевской «Ауди» крутили по разбитым московским дорогам. Машина отличалась прекрасным ходом и отличным обзором с лобового стекла. День был солнечный, до отказа наполненный воздухом и светом, и когда мы выехали из города и полетели по совершенно пустому воскресному шоссе, мне показалось, что мир проносится мимо меня, как гигантский аквариум. Рыбы-дома, рыбы-деревья, огромные рыбы-поля, которые я успевала ухватить боковым зрением, так как концентрироваться только на дорожном движении не было никакого смысла – двигались только мы. Народ спал, тихо попыхивая дымками, взвивавшимися из труб над деревенскими домиками. Кукурузные початки в больших мешках висели без присмотра рядом с пустыми ведрами из-под картошки. Огромные запыленные плюшевые зайцы, прибитые к покосившимся заборам, завершали эту сюрреалистическую картину. Вот где абсурд, вот где экспрессия, подумала я. Варечку бы сюда.

– Так мы можем доехать еще до обеда, – обрадованно пробормотал Журавлев с заднего сиденья где-то через пару часов.

Я, признаться, так увлеклась этим движением, что даже как-то подзабыла о том, что он сидит в машине. Я улетала мечтами к дальним странам, в которых я смогу – совершенно одна – гулять, ходить по музеям, посмотреть наконец этих пресловутых импрессионистов и сюрреалистов, о которых мне уши прожужжала Варечка.

– Это же хорошо? – отозвалась я, стряхнув раздумья.

– В целом – да, – кивнул он. – Правда, у меня нет программы на эту часть дня.

– Можно погулять по Самаре. Я там никогда не была, – брякнула я, почти сразу подумав, что это я сказала зря. Что, мы будем гулять вместе?

– Это можно, – согласился он. – Там очень красивая набережная.

– А там какая река? – спросила я, ввергнув, кажется, своего босса в сильный ступор. Он помолчал, затем аккуратно пояснил:

– Волга. Излучина Самарской луки. – Он изумленно протянул это, и я даже спиной почувствовала, что он на меня смотрит. – Я думал, вы историк?

– Да. Историк, – подтвердила я.

Синяя Борода пробубнил что-то, потом как-то выразительно хмыкнул и замолчал. Мне стало обидно.

– Но не географ! – добавила я, надувшись.

– Я понял вас, – сказал он, а в голосе его я уловила весьма ощутимый сарказм.

– Я была специалистом по Древнему миру. – Я попыталась как-то защититься, но такое оправдание делало меня еще более жалкой. Древнему миру? Три ха-ха!

– Тогда совсем ясно, – еще более едко бросил он.

– Что именно вам ясно? – уточнила я, еле сдерживая возмущение.

– Видимо, вы специализировались на таком Древнем мире, где реки Волги еще вообще не существовало, – отчеканил он, так и не поменяв тона. Вот ведь задавака, на себя бы посмотрел. Что будет, если его спросить о... к примеру, о ком? Или о чем? Об импрессионистах? Нет, кого я обманываю, я могу с большой долей уверенности предположить, что Синяя Борода и об импрессионистах знает достаточно и уж куда больше меня. Не стоит и пытаться, он слишком умный. Я вздохнула и примирительно сказала:

– Я не утверждаю, что была отличницей. Я вообще не хотела учиться.

– Не любите учиться? – Журавлев заинтересовался и даже отложил в сторону ноутбук. Я посматривала на него в зеркало заднего вида и думала, что для него учеба, наверное, настолько естественна, что люди, которые этого не любят, кажутся ему как бы немножко мутантами.

– Почему? Люблю... наверное, – пожала плечами я. – Только не на историческом. Если честно, это уж точно не мое. Я туда вообще не хотела поступать.

– Почему же пошли? – Он удивился еще больше. Да уж, пойди объясни ему, почему я никогда не делала того, чего хотела сама. Для него это совершенно неестественно. Делать что-то только потому, что так папа сказал? Вернее, папа наорал и стукнул по столу кулаком. Странно, не правда ли?

– Так уж получилось, – я ушла от ответа. С минуту мы молчали, я смотрела на фуру впереди и думала, как бы мне ее обогнать. Самая большая беда дороги, по которой я ехала, была не в том, что она много кружила. И не в том, что периодически возникали то выбоины, то, наоборот, какие-то странные наросты, из-за которых «Ауди» подкидывало вверх и обрушивало вниз. Каждый раз, когда такое происходило, я ждала, что Синяя Борода накинется на меня с кулаками. Всем ведь известно, как мужчины дорожат своими машинами. Но и тут мой шеф оказался не таким, как все. Ему, кажется, было наплевать. Он даже не замечал этой тряски.

– А куда вы сами хотели бы поступить?

– Когда? – не поняла вопроса я. – Тогда?

– А что, ваше «тогда» и «сейчас» отличается? – Он опять удивился.

Я вздохнула. Нам не понять друг друга.

– Тогда я хотела стать врачом. Наверное, банально, но...

– Почему? Нет, не банально. Тут вообще дело не в банальности, – разошелся он. Кажется, это был первый случай в истории, чтобы он так много говорил на тему, не связанную с его или моей юридической активностью. – Главное, чтобы выбор соответствовал вашим способностям и потребностям.

– Ну, возможно, что он не соответствовал, – предположила я. – Я, вообще-то, крови боюсь и так далее.

– Что далее? Крови все боятся, это нормальное человеческое качество. И через него можно перерасти. Так из-за чего вы не стали врачом? Испугались нагрузок?

– Нет. – Я задумчиво посмотрела вдаль. Передо мной, в низине, распростерлось еще одно поле, желтое от совсем спелой пшеницы или чего-то такого же злакового. Картина была потрясающе красивой. Так почему я не стала врачом? – Я шла по пути наименьшего сопротивления.

– В смысле?

– В смысле – сопротивления родителям, – пояснила я и в зеркале заднего вида увидела, как Синяя Борода улыбнулся. Хорошая у него, кстати, улыбка. Раньше я этого как-то не замечала.

– А теперь вы решили, что вам нравится юриспруденция. Почему? Тоже идете по пути наименьшего?

– О нет, – усмехнулась я. Весь мой последний год с небольшим я только и делаю, что выбираю максимально сложные пути. Но не рассказывать же об этом Журавлеву? У всех есть свои тайны. Поэтому я перевела тему: – А почему вы стали юристом?

– Не юристом, а адвокатом, – поправил меня он.

Интересно, он треплется со мной уже битых полчаса. А как же его ненаглядная работа? Стоит, пылится? Все-таки сегодня он со мной не такой, как всегда. Может, это не простая командировка? Я снова напряглась, но виду не подала. Продолжила разговор.

– А в чем, собственно, разница? Я понимаю, адвокат – это круче, но все же? Юрист – это тоже вроде хорошо. Это что, как разные факультеты?

– Ну, как же так могло получиться, что вы оказались у нас? – вдруг рассмеялся он. – Ведь вы вообще ничего не знаете. Я, видимо, совсем заработался, принимая вас к себе!

– Ну... всякое бывает, – пробормотала я, про себя отметив этот его выпад. Итак, он дает мне понять, что я не соответствую занимаемой должности. И что? Чем я должна компенсировать это место, зарплату и стабильность?

– Адвокат – это всегда высокопрофессиональный юрист, но далеко не каждый юрист – адвокат.

– А... то есть юрист может быть адвокатом, а может и не быть? – запуталась я.

– Если вкратце, адвокат – это юрист, сдавший специальный, очень сложный квалификационный экзамен. А потом еще и поддерживающий свой уровень в течение всей жизни, если это хороший адвокат.

– И это – все отличие? – снова смутилась я. – Дело в экзамене?

– Хорошо, не только. – Он выпрямился и приблизился ко мне. Тема явно задевала его за живое. Или я его задевала? – Дело еще в том, что только адвокат имеет право официально защищать человека, по отношению к которому применяется уголовное преследование.

– Что? – окончательно запуталась я. Черт, неужели нельзя как-то попроще излагать. На нормальном человеческом языке.

– Если совсем просто, то защитником – не представителем, не доверенным лицом, а именно защитником может быть только адвокат.

– А если человеку не нужен защитник? Он же может сам за себя...

– Да! – практически воскликнул он. – Но если сравнивать адвоката и юриста, то первого пустят в тюрьму, а второго – нет. Первый имеет специальное положение в судебном процессе, а второй – нет. Первый имеет право собирать доказательства и требовать их официально, как и прокурор, а второй – нет. Теперь ясно?

– Да, – тут же отрапортовала я, хотя сказать, что я все действительно поняла, было бы неправильно. Но я усвоила главное. Адвокат – это гораздо круче юриста. А мой Журавлев – адвокат. Вот и славненько. Сидит на заднем сиденье, еще более взъерошенный, чем обычно, и фыркает от возмущения моей непонятливостью. Впрочем, не очень-то он и фыркает, он – человек очень, очень уравновешенный.

– Вы не устали рулить? – спросил он, явно пытаясь сгладить осадочек от нашей познавательной беседы.

– Нет. Я – в порядке. Вы отдыхайте, я могу хоть до самой Самары дорулить.

– Зачем же... – смутился он. – Больше пяти часов – это вредно и опасно.

– Ничего, я крепкая. Только вот не пойму, почему это встречные машины мигают? – Я действительно периодически отмечала, как фуры и легковушки, не сговариваясь, начинали помигивать мне дальним светом.

– Как, вы и этого не знаете? – снова ухмыльнулся он.

Видимо, такой уж у меня выдался день – служить посмешищем.

– Нет. А что? Это что-то важное?

– Они вам подсказывают, что впереди пост с полицейскими, надо сбросить скорость, чтобы не поймали.

– А! – дошло до меня. – Слушайте, это ж какая солидарность!

– Это уж точно, – согласился он. – Взаимовыручка и взаимопомощь – девиз автомобилиста. А знаете, у меня однажды был случай. Я ехал по Горьковскому, кажется, или нет, скорее по Щелковскому шоссе.

– Да?

– И мне вот так же подмигнул фарами... кто бы вы думали?

– Кто? – заинтересовалась я. – Автобус?

– Берите выше.

– Насколько выше? Самолет?

Он рассмеялся во весь голос:

– Ну, не настолько выше. И скорее вбок. Мне подмигнула фарами электричка. Я удивился страшно, а потом смотрю – да, метров через пятьсот, в кустах, сидят, родимые, ловят. Вот где солидарность!

– Это точно, – расхохоталась я. Электричка! Красота. Улыбка еще не сошла с моих губ, я покосилась глазами в зеркало заднего вида и подумала – ведь я впервые вижу Журавлева не в костюме, а в человеческой одежде: в светлых вельветовых брюках (к слову сказать, даже не заляпанных ничем) и в полосатой рубашке поло. На длинном тонком запястье руки – дорогие часы с коричневым кожаным ремешком. Классика. Кажется, настроение у Синей Бороды было – ничего, подходящее, близкое к человеческому тоже, поэтому я решилась и задала тот вопрос, который мучил меня вот уже третий день.

– А можно спросить, почему вы все-таки решили оставить меня на работе? – выпалила я и постаралась унять волнение. Не спросить я все равно не могла, мне надо было знать. Правда, никто не обещал, что он ответит честно.

– Почему? Ну, может, потому, что меня устраивает ваша работа? – неубедительно ответил он.

– Да, но я же не профессионал. Вы сами сказали: куда глаза смотрели, наверное, я был не в себе...

– Это да, – не стал спорить он.

– И вся эта моя история с дипломом, с трудовой. Почему? Поймите меня правильно, я очень вам благодарна, эта работа мне очень нужна. Я просто интересуюсь.

– Любопытствуете? – иронично уточнил он.

Я кивнула. Он помолчал, а потом сказал:

– Так именно по этой причине я вас и оставил.

– По какой?

– Что вам эта работа нужна. – Он развел руками и выразительно посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

Я нахмурилась. Объяснение не работало.

– Она много кому нужна.

– Да, вы правы. Много кому. Любой студент будет счастлив ее заполучить. Да и выпускник тоже. Знаете, сколько их у меня уже было?

– Вот именно! – закивала я. – Вот именно.

– Что именно? – вздохнул он. – Все они приходят, работают год, от силы два, потом сдают экзамен и уходят искать собственную практику. Порой забирая с собой парочку моих клиентов. И на каждом углу кричат, что были правой рукой самого Журавлева. А вы...

– А я завести собственную практику не могу, – осенило наконец и меня.

– По крайней мере, не в ближайшие шесть-восемь лет.

– Да что уж там, не в этой жизни, – согласилась я.

– Работаете вы хорошо и условиями, кажется, довольны. Что, кстати, тоже редкость. Все, кто метит в адвокаты, имеют аппетиты куда более «здоровые». Так что все объяснимо и банально, – закончил он, окончательно развеяв мои глупые, как оказалось, сомнения. С чего я вообще взяла, что он может интересоваться мной как-то противоправно? Его интерес – исключительно в рамках Трудового кодекса. Да он вообще ничем другим, кроме работы, не интересуется. Именно поэтому он такой известный адвокат. Мне бы выдохнуть с облегчением, но я... почему-то почувствовала необъяснимую грусть. Даже не саму грусть, а только эхо от нее, только легкое дуновение ветерка. Неуловимое минутное сожаление... о чем? Я сама не знала. Что все объяснилось так... элементарно? Устал человек от смены персонала, хочет, чтобы с ним работал кто-то, кто не метит, по большому счету, на его собственное место. Что в этом такого?

Ничего. Абсолютно. Только вот... у меня же было какое-то странное чувство, что этим все не ограничивается. Хотя что я знаю о чувствах? При отсутствии личной жизни? Самое сильное чувство, которое я испытала за свою жизнь, – это чувство плена, не покидавшее меня долгие годы. Ощущение плена. И вот, когда я свободна, мне становится грустно. И я сама не могу сказать почему. Я посмотрела украдкой на тонкий сосредоточенный профиль моего босса, моей Синей Бороды и задумалась. Ведь он, по сути, совершенно лишен всего того, что принято считать жизнью, в чем принято видеть смысл. Бежит, читает бумаги, забывает поесть или даже сменить рубашку. Зачем? Чтобы заработать еще денег? Да, это я понимаю. Деньги – это то, что я очень понимаю. Но разве у него их нет? А если они у него есть, почему же, глядя на него, очень трудно сказать, что он свободен? Нет, он просто в другом плену, в плену своего дела. И этот плен разрушить еще сложнее, чем мой. Мне для полного счастья или, вернее, для полной свободы достаточно пары кед и работы, которая обеспечит меня творожками и комнатой с подоконником. Ему – моему шефу – нужно значительно больше. И он даже не может оторваться, чтобы увидеть рядом с собой живого человека. Вот, опять читает какую-то статью. Что в ней такого? Интересно, а есть ли у него друзья?

– Вероника, нам пора меняться. И, кстати, заправиться тоже, – отчеканил он, прервав сумбурный поток моих необъяснимых мыслей.

– Можем еще проехать километров пятьдесят.

– Нет уж, увольте, – усмехнулся он. – На наших трассах нельзя рисковать остаться без бензина. Тут, может, до самой Самары будет пара-тройка заправок. Зачем же подставляться. Как только увидим приличное место, остановимся.

– Вы думаете, тут будет приличное? – усомнилась я.

– Ну, любое. Неприличное тоже подойдет. Вы, кстати, выглядите уставшей.

– Спасибо за комплимент, – фыркнула я, а в награду получила такой удивленный взгляд! Он, кажется, даже не понял, о чем я. Я пояснила:

– Женщине никогда не говорят, что она плохо выглядит. Даже если она позеленела от усталости.

– А! – воскликнул он, вероятно, еще меньше поняв из моего пояснения.

Я плюнула и уткнулась вперед. В принципе чего там говорить, я устала. Больше, чем я могла представить. Еду куда-то, черт знает куда, черт знает с кем. Зарабатываю зарплату, живу какой-то странной жизнью. Что я собираюсь делать? В жизни, я имею в виду. Хочу сделать карьеру? Да, конечно! Но я слишком ленива для этого. Мне уже почти двадцать четыре года, а я никого никогда не любила. Никого и никогда. Более того, я и не хотела никого любить. Даже когда мои одноклассницы сходили с ума от одного только вида какого-нибудь Томаса Андерса, завешивая его портретами все стены, я упорно хотела, чтобы меня просто оставили в покое. Может быть, со мной что-то не так? Не хватает какого-то гормона? Почему те самые пресловутые биологические часы не начинают бить в набат где-то у меня внутри?

– Вот же ЛУКОЙЛ! – воскликнул Журавлев, снова приводя меня в чувство и возвращая в реальный мир.

– Где? – Я повернула голову в сторону стремительно приближающихся красно-белых знаков. Я резко нажала на тормоз, на что послушная сильная машина отреагировала незамедлительно. Меня от броска вперед спасли ремни безопасности, Синяя Борода с размаху впечатался в спинку моего сиденья и чертыхнулся. Впервые, кажется, на моей памяти он сказал что-то неприличное.

– Извините, – пискнула я, аккуратно выправляя ход машины и сворачивая на заправку.

– Видимо, вы устали больше, чем хотите показать, – констатировал он, вернув себе привычное самообладание.

Я не стала с ним спорить. И вообще, я как-то расстроилась, сама не зная почему. Мне захотелось вдруг домой, а от перспективы пробыть с Синей Бородой в незнакомом городе целых пять дней стало совсем грустно. Я забралась на заднее сиденье автомобиля, высвободив себе, насколько возможно, место от бумажек, газет и папок, вцепилась в бутылку минеральной воды, отказавшись от предложенной мне шоколадки, и принялась смотреть по сторонам, на реальность, проносящуюся мимо меня с большой скоростью. Журавлев вел уверенно, спокойно и без рывков. Бедный, как же он целый день терпел меня за рулем?

В итоге я сама не заметила, как уснула. Осела прямо на его ценные разбросанные по салону бумаги, не проснувшись ни от поворотов, ни от остановок, ни от музыки, которую он включил. Когда я открыла глаза, было уже довольно поздно. Еще не стемнело, но солнце уже начало катиться к закату, отсветы его лучей еще ласкали землю, но в воздухе чувствовалась ночная прохлада.

– Привет, соня! – ласково и по-доброму приветствовал меня Журавлев. – Ну вы и даете, пять часов беспробудного сна. Хочется прямо попросить рецепт. Сам я ни за что не усну, если хоть что-то будет не так.

– Не как? – Я потянулась и усмехнулась, увидев в зеркале свое сонное, помятое лицо. Настроение поменялось, я была вполне весела и интересовалась культурной программой.

– Ладно, сейчас в гостиницу, располагаться, разбирать вещи. Хотя, как я понимаю, вам и разбирать нечего.

– Это точно, – кивнула я, подумав, что, пожалуй, действительно у меня тут будут определенные проблемы с одеждой. Надо было брать больше. Впрочем, посмотрим. Мне тут красоваться не перед кем. А Синей Бороде вообще все равно, как я одета. Он видит во мне только инструмент для конспектирования и работы.

– Потом ужинать. Вы, получается, сами вообще не ели. Только меня этими вашими бутербродами и кормили.

– Я не голодна.

– Как всегда, – сухо кивнул он и остановился около кирпичного здания желтого цвета. Судя по пластиковым окнам и кондиционерам в них, место, где нам предполагалось жить, было вполне комфортабельным.

– А какая у нас программа на завтра? – спросила я из чистого интереса.

– О, завтра будет интересный день. Мы практически весь день пробудем в колонии.

– Где?

– В женской колонии. Ну, считайте, что в тюрьме. Так понятнее?

– Да уж, – скривилась я. – Понятнее. Очень интересный день.

– Вы когда-нибудь были в таком месте? – оживленно поинтересовался он.

– Даже не надеялась, – вполне искренне ответила я, но он, похоже, понял это так, что я сплю и вижу там оказаться. Отчасти это было именно так. До этого дня я видела только мужские тюрьмы и по поводу женской колонии действительно испытывала некий интерес. Как вообще женщина может быть за решеткой? Это же что-то противоестественное! Я помню грязь, матерщину и омерзительность мужских тюрем, вернее, СИЗО. Женщина просто не может существовать в таких условиях!

Но еще больший интерес у меня вызывал тот факт, что поселили нас с Журавлевым не просто близко, а совсем близко друг к другу. А точнее, нам дали так называемый номер люкс. Две комнаты и общий холл с импровизированным баром – все в нашем распоряжении. Мальчики направо, девочки – налево, санузел совместный. Удобства – все до единого. Приватности – никакой.

– Вы будете мне нужны для работы, я буду вам диктовать. Так намного удобнее, чем искать два номера рядом. Тут же все равно две комнаты, – пояснил Журавлев совершенно спокойным тоном, но, если честно, я прямо не знала, что сказать. Никогда до этого я не проживала на одной территории с совершенно посторонним мужчиной. И этот факт заставил меня волноваться.

Глава 11

К вопросу квалификации

Поведение Синей Бороды было безупречным. Он действительно, кажется, воспринимал меня как нечто среднее между пишущей машинкой и автопилотом. Весь вечер мы провели в холле, обсуждая материалы нашего дела. Оно было в следующем. Наша клиентка, девушка двадцати пяти лет, то есть фактически моя ровесница, получила пять лет за мошенничество, совершенное, если верить приговору, в особо крупном размере.

– А особо крупный размер – это сколько? – задумалась я.

Журавлев оторвался от ноутбука и ответил:

– Больше миллиона.

– А... – Я хмыкнула, думая, что за миллион баксов, пожалуй, можно и пять лет отсидеть... наверное. Смогла бы я? Мой папаша, к слову, всегда был готов идти на риск, если он оправдывался получаемыми средствами. Но пять лет – это много. Интересно, сколько именно эта наша доверительница свистнула?

– Рублей, – добавил босс, снова погрузившись в свои файлы.

За окном стемнело, я была слишком усталой после дороги, так что среагировала не сразу. Но среагировала, то есть подняла глаза на Синюю Бороду и вытаращилась. Пять лет за миллион рублей? Нет, это как-то... маловато.

– Это особо крупный размер? Миллион рублей?

– А почему вы удивлены? – Он насмешливо посмотрел на меня и захлопнул крышку ноутбука. – Вам кажется, что это мало?

– Да, но пять лет. А миллиона этого не хватит и на пару лет.

– А вы полагаете, что ей оставили ее миллион? И что размер имеет значение? А вот у нашего Щедрикова есть дело, где девушку судят за кражу платья стоимостью полторы тысячи рублей. Могут дать два года.

– Кошмар, – поразилась я, вспомнив, что какой-то такой случай с платьем действительно обсуждался в курилке.

– Кстати, я вам сказал о норме законодательства, а наша доверительница приговаривалась за мошенничество на сумму тридцать восемь миллионов. Это уже нормально?

– А... ну, тогда... – растерялась я. Честно признаться, вся эта бодяга с законодательством не слишком-то помещалась в моей голове. – Это нормально, да.

– Их все, что смогли найти, изъяли, – язвительно добавил Журавлев.

Я вздохнула. Снова здорово. Хотя действительно, если она их украла, как ей могли их оставить.

– Значит, она виновна? И осуждена? – нахмурилась я. Доверительницу нашу звали Дарья Матвеевна Петрушина, к этому моменту она отбыла уже почти год в колонии, имела, кажется, ребенка, если я все правильно поняла из этих путаных бумаг. И если она виновна, то что мы тут делаем? Эти штуки адвокатские тоже для меня были сложноваты.

– Она виновна в том как минимум, что не вчитывалась в то, что подписывала. И в алчности, конечно, тоже виновна. Думала, можно быть директором фирмы-пирамиды и выйти сухой из воды. Думала, что ее любовник за нее вступится. А он не вступился. И вообще, сделал вид, что он тут ни при чем. Его-то подписей нигде не было.

– Вот подлец! – не выдержала и добавила я.

– Да? – Журавлев прищурился. – Вы считаете?

– А разве нет?

– Забавно, Вероника, вы такая наивная. Думаете, весь мир состоит из честных людей и подлецов, которые их подставляют?

– Ну, это не совсем так, хотя в большинстве случаев можно ведь разобраться, – смутилась я.

– А вы уверены, что всегда можно реально назвать виновного и невиновного? – снова хмыкнул он.

– В большинстве случаев, наверное, можно, – задумалась я. – Ну, если уж ты украл – то украл, да? Убил – значит, убил.

– Хотите задачку? – спросил он, откинувшись в кресле. Ему явно надоело работать, хотя, зная его уже достаточно долго, я с трудом могла поверить, что это вообще возможно.

– Задачку? – опешила я. С математикой я дружила еще меньше, чем с географией.

– Простую юридическую задачку.

– Ну, давайте, если уж так, – пожала плечами я. Хотя играть с Синей Бородой в юридические игры – это как садиться за карточный стол с шулером, у которого все карты меченые. Ну да пусть развлекается.

– Итак, представьте, что вечером по дороге идет процессия – свадебный кортеж.

– Пешком? – уточнила я на всякий случай. А то вдруг потом окажется, что они на лимузине едут.

– Да. Пешком. Они уже подвыпили, гуляют. Впереди идут жених с невестой. А из-за поворота выезжает машина.

– А они все идут по пешеходному переходу, – сразу почувствовала я подвох.

– Нет, не по переходу. И даже больше, они не просто подвыпили, они пьяные, и сильно. И тут машина сбивает невесту.

– Ох ты, блин! – огорчилась я. – Почему обязательно невесту?

– Невесту-невесту. Она падает на асфальт без сознания, на белоснежном платье кровь, – безэмоционально продолжал Синяя Борода. Но глаза у него при этом горели интересом, он смотрел на меня и впервые, наверное, действительно меня видел.

Я поежилась от нарисованной им картины.

– Кошмар. Водитель виновен.

– Да? Хорошо. Виновен, конечно, и вся толпа гостей тоже считает, что он виновен. А у жениха, между прочем, крепкого малого, и вообще, служащего в одном охранном предприятии, имеется огнестрельное оружие, с разрешением и всем прочим. Которое он тут же достает и в состоянии аффекта, прошу заметить, в отчаянии из-за предполагаемой смерти невесты...

– Так она не умерла? – нахмурилась я. – Она жива?

– Она живописно лежит на асфальте, я же сказал. Без сознания, платье в крови. Что там с ней конкретно – он не знает. Так вот, продолжаем. Жених стреляет в водителя, попадает в плечо.

– Кошмар!

– Он целится снова, но тут к нему бросается кто-то из гостей, он хочет отобрать оружие, чтобы жених не наделал бед.

– Это правильно.

– Да. Правильно. Но от рывка и в потасовке жених случайно нажимает на курок и убивает одного из гостей. Не того, кто к нему бросился, а вообще другого.

– Ну что же такое! – окончательно возмутилась я.

– Кто и в чем виновен? А? – радостно потер руки Синяя Борода. – Учитывая тот факт, что невеста пришла в себя, отделавшись только травмами средней степени тяжести. А кровь была на платье, потому что от удара она оцарапала себе лицо кольцом с бриллиантом.

– Максим Андреевич, я отказываюсь это решать, – взмолилась я. – Тут ведь у всех своя правда. А гостя вообще жалко, он погиб ни за что. Но... что же будет? Всех посадят?

– Только жениха, – помолчав несколько секунд, «успокоил» меня он. И усмехнулся.

– За убийство гостя?

– Нет.

– Нет? – изумилась я.

– За причинение смерти по неосторожности. И за покушение на убийство в состоянии аффекта. В общем, посидит. Впрочем, если ему дать хорошего адвоката, могут дать всего три-четыре года, из которых отсидит только два. Смягчающих обстоятельств – море.

– А водитель? – все еще переживала я.

– А водителя подлечат и заведут административное дело. Травмы у невесты – легкой степени тяжести. Прав могут лишить, а могут и не лишить. Зависит от того, с какой скоростью он ехал, был ли трезв. Какой тормозной путь. Много чего. Ну, теперь вы видите, что все бывает очень запутано. И кто прав, кто виноват – определить сложно. А бывает, что в потасовке один у другого вырывает пистолет, чтобы прекратить драку, а тот выстреливает, и получается что? Непреднамеренное убийство? А если водитель бы вышел из машины, и его бы забили ногами возмущенные пьяные гости? Кого сажать? А если бы он, защищаясь, вырвал бы пистолет у жениха и его же и застрелил бы?

– Да уж, – согласилась я. – Вариантов много.

– Вот и наша Дарья Матвеевна оказалась только частью некой большой и запутанной игры. Как бы директор из «Рогов и копыт». Когда она фирму учреждала, она вообще хотела открыть салон красоты. А потом возник господин, – тут Журавлев заглянул в бумаги, – Крутиков Павел Ильич, который привлекался к делу в качестве... м-м-м... свидетеля. И началась пирамида, известная как инвестиционный фонд «Дар». И вот Дарья Матвеевна в колонии. Виновна она? Да, определенно. Особенно если с нашей, юридической стороны. Однако и вопросов много. Насколько она виновата? Правильно ли проведено следствие?

– А с общечеловеческой? – заволновалась я. Неужели эту несчастную Дарью тоже засадили в тюрьму мужики? Все проблемы, что ли, в жизни из-за них? А что, очень может быть. Мне просто повезло, что я от Мудвина так легко ушла. Подумаешь, запись в трудовой книжке. Плевать. А вот она, Дарья Петрушина, сидит в тюрьме.

– С общечеловеческой точки зрения я не работаю, – пожал плечами он. – Все, Вероника, давайте отдыхать. Завтра трудный день.

* * *

С утра в Самаре было солнечно и тепло. Городок был милым и каким-то уютным. Улицы были застроены старинными особнячками. Некоторые из них были отреставрированы, но большинство несло на себе неизгладимый отпечаток времени. Сгорбленные бревенчатые срубы, окна, украшенные резьбой по дереву. Покосившиеся фундаменты парадоксально дополнялись установленными в старинных окошках спутниковыми антеннами. Дороги были сильно разбиты, мне приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы моего шефа, сидящего (естественно) на заднем сиденье со свежим номером газеты, не трясло и не подкидывало бы на каждой колдобине. А их имелось предостаточно.

Навигатор сбоил, путая положение машины, так что до здания, а точнее, до зданий, потому что их было много, колонии общего режима я добиралась долго, петляя. Мы так быстро встали и уехали из отеля, что не успели даже позавтракать (на что мне лично было плевать) и выпить кофе (что было значительно хуже и тяжелей). Самарские жители либо еще не проснулись и не выехали на улицы, либо, что мне показалось более вероятным, просто не имелись в таком количестве, чтобы запрудить улицы. Машин было немного, только на каких-то определенных улицах и мостах через Волгу автомобилей было больше. Этот уездный городок проблем с пробками, видимо, не имел.

– Максим Андреевич! – взмолилась я, увидев где-то периферийным зрением знакомую вывеску. – «Макдоналдс».

– И что? – удивился он.

– Кофе! Пожалуйста! Вам тоже не помешает что-то перекусить.

– Ну... ладно, только очень быстро, – кивнул он после секундного раздумья. Я свернула по указателям, радуясь, что вредоносное предприятие быстрого обслуживания добралось и сюда. Кофе у них был очень даже хороший. А Синей Бороде я купила большой бутерброд, который он, как всегда, проглотил, даже не заметив. И посадил на рубашке пятно. Если бы я была его женой, я бы давала ему с собой второй комплект одежды, а может, и третий. Ой! Я что, подумала, что я его жена? Нет, это глупость. Это... что это со мной? Помутнение рассудка? Откуда эта мысль? Наверное, это что-то вроде стокгольмского синдрома. Я столько времени провожу в обществе этого замкнутого голубоглазого трудоголика, что стала думать о нем как о ребенке, нуждающемся в заботе.

– А вы сама почему ничего не едите? – вдруг спросил он, поймав мой взгляд в зеркале заднего вида. Я покраснела, испугавшись, что он мог прочесть мои странные, глупые, ненормальные мысли, и перевела взгляд на дорогу.

– Я не хочу. Я только кофе.

– Вам тоже надо есть. Купите себе бутерброд.

– Я... я потом.

– Купите сами, или я встану и куплю его вам, – пригрозил он, так что пришлось мне вылезать из припаркованной машины и переться в ресторан. Я купила самый маленький бутерброд, который, впрочем, оказался вполне съедобным, присела на высокий барный стульчик у большого стеклянного окна-витрины. Журавлев смотрел на меня из машины. Я помахала бутербродом и демонстративно его употребила.

– Все в порядке? – спросил он, когда я вернулась. Я кивнула, и весь оставшийся путь мы проделали в молчании. Только я почему-то чувствовала на себе его взгляд чаще, чем обычно. Раз в час мне словно прожигало спину, хотя, возможно, я все себе придумала. С чего бы ему на меня смотреть?

– Кажется, это здесь, – он открыл окно и показал мне на зеленый, окруженный бетонным забором квартал. Забор ничем не отличался от любого бетонного ограждения, он был таким же, как на любой стройке. Многие коттеджные поселки, где жили мои знакомые из прошлой жизни, были обнесены точно такими же. Из-за забора, обмотанного сверху колючей проволокой, виднелось несколько зданий белого, хотя скорее грязно-серого кирпича. На территории колонии было много деревьев. Тополя, липы, кажется, березы – высокие, шумные, еще не сбросившие листву, – деревьям тут, в колонии общего режима, было хорошо. Они не чувствовали себя пленниками.

– Вы к кому? – поинтересовалась полноватая высокая женщина в военной форме, когда мы зашли в проходную. Сама процедура была такой же, как и в московских местах лишения свободы, где я уже успела побывать. Разве что тут, в Самаре, очереди не было никакой. Через какое-то время формальности были пройдены, документы сданы, часы, ключи, телефоны – тоже. Разве только сигареты оставили, хотя зажигалку все же отобрали. Теперь в качестве диктофона осталась только я и мой пухлый исписанный блокнот. Мы прошли на территорию, приятно поразившую меня. Яркие блики солнца скользили по листве, по стенам уютно укрывшихся под деревьями домиков. Маленькие, двух-трехэтажные здания были украшены плакатами типа «Осужденная, помни, тебя ждут дома».

– Это что, такая агитация? – спросила я, продолжая вертеть головой.

– Ну да, – кивнул Журавлев, не отставая от нашей сопровождающей. Она, кстати, посматривала на меня недобро, но ничего не говорила.

– Тут так спокойно! – поразилась я, пройдя в глубь территории колонии.

Действительно, тут не было ничего похожего на грязные гадюшники СИЗО. Скорее то, что я видела перед собой, напоминало старый советский пансионат или пионерский лагерь. Около подъездов стояли деревянные лавочки, покрашенные в зеленый цвет, росли цветы. Анютины глазки, бархатцы, маргаритки. Зеленая трава была аккуратно подстрижена. Мимо нас то и дело проходили женщины в легких серо-голубых платьицах и голубых косынках. При виде нашей сопровождающей они останавливались и вытягивались в струнку, застывали на несколько секунд, пока мы не проходили мимо. И все это было таким умиротворяющим, все, кроме, пожалуй, лиц. Лица этих женщин в голубых косынках заставляли меня вспомнить, что я все-таки совсем не в санатории. Без единого грамма косметики, глаза враждебные, лица насупленные. Они медленно провожали нас глазами, и в этих глазах плескалась ненависть.

– За что они тут все сидят? – спросила я, понимая, что вопрос этот звучит глупо и некорректно. Но наша сопровождающая, к моему удивлению, ответила:

– В основном за наркотики.

– Все? – поразилась я.

– Почти. Так или иначе. Кто-то их продавал, кто-то грабил, чтобы их получить. Это ж такая зараза! – Сопровождающая покачала головой и умолкла.

Я хотела было спросить у шефа, а как наша Даша, тоже... Но он только посмотрел на меня строго, и я сразу заткнулась. Через несколько минут мы пришли к какому-то зданию, где нас провели в просторную и никем не охраняемую комнату со столами и стульями.

– Это их комната отдыха. Тут проходят встречи и разные лекции, – сказал Журавлев. Видать, понял, что мне интересно до ужаса. Ощущение пионерского лагеря не проходило. Мы сидели и ждали, а за окном осужденные ходили, разговаривали, громко хохотали и курили. Нормальные люди на самом деле. Нормальные женщины. И на наркоманок они, кстати, похожи не были. Почему они все же здесь?

– Максим Андреевич? – раздался голос в дверях.

Я обернулась и обомлела. На меня (и на Журавлева, конечно) смотрела девушка невероятной красоты. Густые, по плечи, черные волосы были видны из-под этой дурацкой голубой косынки, упавшей с головы на плечи. Густые черные брови обрамляли невероятно большие зеленоватые глаза. Кожа у осужденной была белее снега, а губы, как у Анжелины Джоли, алые и большие.

– Дарья Матвеевна, – кивнул Максим Андреевич. – Проходите, присаживайтесь.

– А... это?

– Это моя помощница, Вероника. Она будет делать пометки, – пояснил он.

Дарья посмотрела на меня в упор, я отметила, что глаза у нее какие-то... больные, что ли? Безумно красивые, но усталые. Губы, когда она подошла ближе, оказались искусанными чуть ли не в кровь. Ногти на руках грязные, неровные. Движения ее были удивительно плавными.

– Как мои дела? – спросила она, а голос ее дрожал.

– Мы собрали материалы, будем подавать на пересмотр по вновь открывшимся обстоятельствам.

– Есть ли надежда? – спросила она и была при этом ужасно грустна, и, хотя я знала, что она что-то там сделала и была виновна, я почувствовала, что мне ее бесконечно жаль. Конечно, я понимала, что немалую роль в моем лояльном отношении сыграла ее красота, которой просто не место в таком месте. И не надо быть мужчиной, чтобы смотреть на нее с восхищением и обожанием. От нее просто невозможно было отвести глаз.

– Надежда – конечно. У нас есть и свидетели, и доказательства. Даже подписи на банковских документах. Проблема в том, что у вашего... бывшего сожителя есть, как я полагаю, определенные связи. Он их задействовал, так что нам пришлось пробиваться через целый заслон, чтобы добиться перевода материалов к прокурору. Я еду завтра же. Мне нужны ваши характеристики отсюда.

– А как мама? – спросила Даша. Было видно, что в делах адвокатских она понимает так же мало, как и я.

– Мама? Да, я привез от нее письмо. – Журавлев достал конверт из папки с бумагами.

Дарья взяла его, руки ее дрожали. Она раскрыла конверт, некоторое время читала, а потом вдруг убрала письмо в сторону и вскочила, подошла к окну. Она опустила голову, и я поняла, что она плачет. Я знала, что ей всего двадцать пять лет, но на вид ей было еще меньше. Она была невысокой, с округлыми плечами, с красивой фигурой, той самой, о которой говорят – как гитара. Она была слаба и одинока, ей явно было очень тяжело. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, как трудно ей тут. Она не была наркоманкой, она была тут чужой. И эти гогочущие злые бабы в косынках вряд ли принимали ее как свою.

– Как ребенок? Здоров? – спросил Журавлев, листая какие-то бумаги.

– Да, – кивнула она и повернулась обратно. Глаза припухли и покраснели. Ах да, у нее же есть ребенок. – Мы можем туда к нему, сейчас как раз время свиданий.

– Да, только сначала давайте все подпишем.

Журавлев усадил ее за стол, и на какое-то время они погрузились в разговоры о той самой пирамиде, инвестиционном фонде «Дар», об учредительных документах, банковских подписях. Из разговора я поняла, что, когда было слушание дела, защиту вел так называемый бесплатный адвокат. Такой, который сидит обычно в суде и предлагает всем, кто имеет глупость прибегнуть к его помощи, написать явку с повинной. Он получает деньги за каждый проведенный процесс, деньги маленькие, государственные. На результат процесса ему, на самом деле, наплевать. Он в какой-то степени вообще работает на судью и прокурора. Ему нужно только, чтобы все прошло быстрее. Я помню, как-то сидела в суде на каком-то процессе и слышала, как один такой адвокат советовал своему доверителю признаться в краже, чтобы его оправдали. Хотя по материалам дела его вообще могли оправдать, так как улик было недостаточно. Тот, помню, признался, и ему дали четыре года из восьми возможных. Журавлев потом мне сказал:

– Ему и так бы больше четырех не дали. А могли вообще отпустить за недоказанностью. Эти «бесплатные адвокаты» часто хуже прокуроров.

И это была правда. Дарья Петрушина тоже попала в эту ловушку, ее «любимый» так ей посоветовал. Говорил, что на нее много материалов, что будет мягкий приговор, если признаться. Все это я услышала, пока писала и делала заметки в блокноте. И, честно говоря, теперь я ужасно хотела, чтобы Синяя Борода вытащил ее. А засадил бы этого ее «сожителя». А потом мы пошли в детский дом. И к этому я вообще оказалась никак не готова. После визита туда мне вообще хотелось кого-то убить или что-то взорвать. Или напиться и больше никогда не ходить ни в одну тюрьму, как бы ни была она похожа на пионерский лагерь.

Глава 12

Бой пьянству можно и проиграть

Вообще-то, я к детям совершенно равнодушна. Странно? Для женщины в моем возрасте – наверное, но это правда. Видимо, это еще один дефект, допущенный при изготовлении меня. Я не умиляюсь при виде маленьких ручек и ножек, не трясусь от розовых ползунков и микрокроссовочек. Мне это все безразлично. Я и в куклы-то играла не очень. С трудом вспоминая детство, могу сказать, что я вообще не очень-то играла. Почему-то я больше ходила молчаливая, погруженная в себя и в свои мечты «о чем-то большем». О чем я мечтала? Кому-то может показаться странным, но мне хотелось, к примеру, стать дельфином и уплыть далеко-далеко, чтобы больше никогда не возвращаться в мир людей. Я помню, так заигралась с мечтами, что однажды действительно уплыла так далеко по линии прибоя, что мама с бабушкой потом полдня меня искали. А я плыла, плыла и думала, что я – дельфин, что я – одинокий и свободный дельфин по кличке Одре (почему, интересно? не помню!) и что моя стая – она далеко, где-то на юге, а я должна (должен) доплыть до Турции, чтобы найти своих.

Когда я была маленькой, я могла провести в воде целый день, но в тот сезон в воду меня больше не пускали. Маме стоило огромного труда скрыть мое водоплавающее приключение от отца, иначе он бы меня убил, это точно. Или покалечил бы, без вариантов. Папуля, если нервничает, сначала лупит, а уж потом думает, насколько это было необходимо и уместно. Мама из-за этой характерной папиной особенности несколько раз была вынуждена обращаться в травмопункт с переломами носа. Потом, правда, была шуба или (шубы маму уже оставляют равнодушной) чек на кругленькую сумму, мир и покой, путешествие в Таиланд за массажем, чтобы хоть как-то восстановиться. Да, я очень хотела стать дельфином и уплыть. А вот братика или сестричку я совершенно не хотела. Я считала, что, даже заведя меня, родители сделали большую ошибку. Детей я не любила.

В детский дом мы отправились все вместе.Мы спросили разрешения у женщины в форме, которая иногда заглядывала в тюремную кают-компанию, видимо, чтобы мы там не натворили чего. Визиты адвокатов в детский дом были не положены вообще-то, но короткая содержательная дискуссия между Синей Бородой и сопровождающей изменила ее мнение относительно имевшихся порядков. Синяя Борода что-то ей тихо, но настойчиво говорил на ухо и, кажется, сунул что-то ей в карман, но этого я не видела. Он, мой Журавлев, проделывал такие вещи легко и умело, хотя, я уже знала, взяток он не любил. Говорил, что «занос» в кабинеты лишает всю его работу смысла. Он глубоко презирал так называемых «ментовских» адвокатов, которые тем и жили, что приостанавливали за взятки дела или подкупали судей. Журавлев говорил:

– Читаешь приговор, материалы дела, и сразу становится понятно, был «занос» или нет. И порой оспорить такой приговор – как нечего делать. Пара экспертиз – и все. Судья умывает руки и отменяет решение.

– Как это? – удивлялась поначалу я. – Он же деньги взял!

– Тут, понимаете ли, – смеялся он, – закон о защите прав потребителей не работает. Судья, он прежде всего будет защищать свои собственные интересы. Ему комиссии и дисквалификация не нужны. Так что только руками разведет, и все.

– А деньги вернет?

– Конечно. И с процентами. Вы, Вероника, крайне романтически смотрите на жизнь, – едко добавил он.

Но, как выяснилось, без мелких взяток, шоколадок, парочки сотенок баксов за то, что и так должно быть сделано по закону, он тоже обойтись не мог. Зато теперь, отойдя от нашей сопровождающей, Синяя Борода откашлялся и громко добавил:

– В самом деле, нехорошо же пропускать время кормления.

– Могли бы подождать тут, – для проформы проворчала сопровождающая, но лицо у нее было довольное и умиротворенное.

Мы вышли из корпуса с комнатой отдыха и снова пошли через весь лагерь... то есть колонию, обходя жилые здания, клумбы с бархатцами, кучки курящих и недобро глядящих на нас «платочниц». Жизнь в колонии шла своим чередом, откуда-то до нас доносился громкий женский смех, ветер разносил запахи чего-то жареного. То и дело мимо нас с сосредоточенным видом проходили или пробегали женщины. Журавлев смотрелся здесь в высшей степени странно, в этом женском царстве, где даже о самом существовании такого явления, как мужчина, кажется, забыли. Женщины смотрели на него с интересом, стараясь поймать его взгляд, ему строили глазки, забывая о том, где и почему они находятся, о том, что глазки эти – не накрашены, а лица бледны.

– Проходите, мамаша. А вы подождете во дворе, они скоро выйдут, – бросила нам смотрительница, заведя на маленький дворик, чем-то отдаленно напоминающий обычный детсадовский. Скрипучие качельки, маленькие, для совсем уж малышей, и пластиковая облупленная карусель. Самодельная песочница с валяющимися в ней совочками-лопатками. Типичность картины разрушалась только видом серого бетонного забора, непосредственно примыкавшего к площадке. Нависающие скрученными массивными спиралями колючки над забором убивали всякие чувства, а надпись «Под напряжением» заставляла содрогнуться. Вход на детскую площадку также выглядел как КПП, так вот, запросто, сюда было не войти. Обломок мирной жизни в концлагере, честное слово.

– Вероника, посидите тут, – бросил мне Журавлев и все же прошел в здание за Дарьей.

Я присела на краешек имевшейся на площадке лавочки, осмотрелась, достала сигареты, но вспомнила, что зажигалку я сдала на входе. Я покрутила сигарету в руке, жалея, что не умею, как Прометей, добывать огонь из ничего. Или красть у неземных богов. Курить хотелось страшно. Невольно, находясь в таком месте, начинаешь примерять эту жизнь на себя. Думаешь, а что, если... Мало ли что. Собьешь человека – сюда. Недоплатишь налоги – тоже сюда? Впрочем, не уверена. Колония общего режима – это за какие преступления?

– Курить хотите? Дать прикурить? – раздался голос у меня за спиной.

Я обернулась и увидела женщину в уже надоевшем мне голубом платочке. На вид ей было лет тридцать пять, а может, и меньше – такая одежда старит.

– Да, спасибо. Если вас не затруднит, – кивнула я, тут же подумав, что, возможно, это я сделала зря. Вдруг тут это не положено.

– Не затруднит, если сигами поделишься, – хмыкнула она. Я нахмурилась.

– Сигами?

– Ну... эта... цигарками, – пояснила она, поднеся к моему лицу зажигалку.

На секунду я испугалась, что она сейчас попытается мне нанести какой-нибудь вред. Волосы там поджечь или что еще, но все обошлось. Я затянулась полной грудью, почувствовала, что при голодном желудке сигарета действует сильнее, даже голова закружилась.

– Берите, сколько вам надо, – пробормотала я, протягивая женщине пачку.

– Это сколько же? – озадачилась она.

– Берите всю пачку. – Я протянула ей коробку и отвернулась.

Женщина помедлила, но пачку приняла. Она присела на мою лавочку и тоже закурила. Так мы и курили, в полном молчании. Я даже забыла о ее существовании, а тут на площадку из здания детского сада (или дома, как у них тут правильно?) вывели человек десять детишек. Некоторые ели держались на ногах, а какие-то вполне уверенно ходили и отправились прямиком к карусели. Но все, без исключения, с интересом поглядывали на меня.

– Где ж моя-то? – заволновалась моя соседка по лавочке.

– У вас тут ребенок? – удивилась я.

– Дочка, – кивнула она с гордостью. – Уж скоро три будет. Скоро выйдем.

– На волю? – зачем-то уточнила я. Хотя и так было понятно, что отсюда только на волю и мечтают выйти. Куда тут еще выходить?

– У меня срок, почитай что, вышел, меньше года осталось. Обещали и Марьянку мою не переводить, так что вместе выйдем. Да где она? – нервничала она, но разговор продолжала. Тут, у них, пожалуй, никаких других развлечений, кроме разговоров, и нет.

Я спросила:

– А что значит – перевести? Куда могут детей перевести?

– А ты что, вообще случайная? – удивилась она, внимательно осмотрев меня с ног до головы. – Ты откуда тут взялась?

– Я с адвокатом тут. Помощник. Да, помощница.

– Первый раз?

– Да, впервые, – кивнула я и выкинула докуренный бычок в мусорку. Мимолетом я немного пожалела, что отдала всю пачку сигарет целиком. Неизвестно, сколько мне тут еще сидеть, можно было бы подумать и оставить себе хоть парочку. Не в смысле «СИДЕТЬ», а вот тут, на этой самой лавочке, просиживать старые штаны. Тут, в этом месте, слово «сидеть» – очень многозначное. Сиделец – страдалец. Я хожу, и все же я сижу – философия.

Сигареты просить обратно я не стала, вспомнила, каким жадным, голодным взглядом моя случайная соседка по лавочке смотрела на эту пачку. И за этим взглядом было все – что я уйду, а она останется. И что хоть бетонная стена и тонка, фальшива, и не разделяет на самом деле мир на две половины, для осужденной эта стена непреодолимым барьером стоит между нею и всей нашей так называемой жизнью, ВОЛЕЙ. Тут нет палаток, круглосуточных магазинов, тут не купишь сигарет просто так, в любой момент. Тут нет WiFi, «Макдоналдса» и новых коллекций шмоток со скидками на распродажах. Тут нет ничего, кроме случайного везения, каковым для нее сегодня была я. Чай, сигареты, тушенка, сгущенка – дефицит, которым дорожат больше золота. Золота и украшений тут, кстати, тоже нет. И я точно переживу без этих сигарет, а она так и будет каждую минуту своего медленно текущего времени, отпущенного ей по приговору, сидеть и думать о том, какой сияющий, переливающийся мир там, за чертой, за бетонной стеной. И этот плакат – «Под напряжением», он будто относился не только к стене. Тут все было под напряжением, его было видно невооруженным глазом. Даже дети, и те какие-то серые, одинаково одетые, только лица живые – не поняли еще, где они и почему. Я смотрела на ребятишек, они подходили ко мне, спрашивали что-то. Одна девочка, довольно большая, точно больше трех лет, спросила:

– А где моя мама?

– Не знаю, – искренне ответила я, почувствовав, как какой-то странный комок подступает к горлу.

Девочка огорченно кивнула и отошла к качелям. Она просто стояла и смотрела на калитку-КПП, ждала. Играть она совсем не хотела.

– Это Большаковой Таньки дочь. Она, Танька, лярва, – пояснила соседка. – Родила Ленку, только чтобы ее выпустили. Выйдет – и бросит. В детдом сдаст. Я с ней в одном корпусе, знаю точно. Наркоманка она.

– Как же это – в детдом? – глупо удивилась я.

Соседка фыркнула и добавила:

– Тут, почитай что, все детей-то бросают. У каких бабки-тетки есть – тем повезло. А остальные – в детдом, в детдом. А я – ни за что. Я сама из детдома. Ни за что. Выйду, пойду учиться на кассира. А лучше на этого... мерчендайзера, чтоб не соблазняться деньгами. Только чтобы Марьянку поднять. Хватит с нее и трех лет в тюряге. Ей-то за что? Из-за меня.

– Удачи вам, – сказала я, помолчав.

Против воли я разглядывала детей, которые бегали и резвились в маленьком тюремном дворике. Воспитательница, пожилая женщина с усталым морщинистыми лицом, кивнула моей соседке и крикнула:

– Марьянка сейчас выйдет. Доедает.

– Как она, не кашляет? – заволновалась она.

– Нормуль, – успокоила ее воспитательница.

– Хочешь еще курить? – осужденная протянула мне мою же пачку.

Я улыбнулась кончиками губ, стараясь сглотнуть эту странную тоску, подступившую не пойми откуда, взяла сигарету. Она тут же убрала пачку куда-то в карман, запрятанный в складках этого то ли платья, то ли тюремного халата, и вытянула ноги в беленьких носочках и плоских туфлях-лодочках без каблука.

– Как там воля? – вдруг спросила она.

Я задумалась. Что надо сказать? О чем она спрашивает? Не о пробках же ей говорить?

– По-разному.

– Ходят люди по матушке-земле?

– Ходят.

– Это хорошо, – удовлетворилась она, и тут из здания выбежала чернявенькая худенькая девочка в желтом платьице, и соседка моя тут же бросилась к ней. Марьянка повисла на шее у матери, и они простояли так несколько минут, не разнимая рук.

Я снова с удивлением отметила слезы, наполнившие мои глаза. Сидеть здесь стало почти невыносимо. Я провела «в неволе» всего лишь несколько часов, но уже задыхалась и мечтала вырваться из этого плена. Что бы стало тут со мной через пару недель? Впрочем, говорят, человек ко всему привыкает. Только не к маленьким грудничкам-арестантам, к этому привыкнуть невозможно.

Еще одна воспитательница выкатила несколько сдвоенных и одиночных колясок – весь набор, как я поняла, детских душ, живущих в этой колонии общего режима. Коляски были расставлены плотно друг к другу, чтобы поместиться на не слишком большом солнечном пятне. Из-за забора и колючей проволоки почти вся площадка находилась в тени. В одной коляске кто-то ворочался и кряхтел, воспитательница качала эту коляску и недовольно морщилась – как бы этот ворчун не перебудил весь боевой отряд. Из подъезда, заплаканная, вышла Дарья с моим Журавлевым.

– Что-то случилось? – спросила я.

Даша глубоко вздохнула, чтобы справиться с собой.

– Не могу от него уходить, – прошептала она и отвернулась.

Синяя Борода, чурбан бесчувственный, начал тут же давать мне какие-то распоряжения. Мне надо было сразу по выходу ехать в прокуратуру, там занимать очередь в архив. Потом обзвонить каких-то людей.

– Хорошо, что дело тут же, в Самаре. А то бы мы помотались. Ну, Дарья Матвеевна, что-то надо передать кому-то?

– Вы скажите, чтобы памперсов передали. Памперсы тут в дефиците, пусть не тратятся на всякую ерунду, – пробормотала Даша. – Мне ничего не надо, а у него опрелости. Пусть купят на размер больше и самую большую пачку. Лучше две.

– А сколько вашему? – спросила я.

– Скоро год, – улыбнулась и подняла голову она.

Я задумалась и поняла, что, значит, она ходила беременная все предварительное следствие, и на суде, возможно, тоже. Родила, значит, уже здесь.

– Как зовут?

– Ванечка. – Она приходила в себя и на меня вдруг начала смотреть по-доброму. До этого она воспринимала меня как пустое место. Такой ходячей журавлевской борсеткой, говорящим органайзером.

– Нам пора, – заметил босс, поглядывая на часы. – У нас еще куча дел.

– Да, конечно, – кивнула Дарья.

Я видела, что ей было жаль, что мы уходим, хоть мы и были, по сути, ей совершенно никто. Я догадывалась, что для нее и для всех них вообще мы – это что-то новое, какое-то движение, свежее лицо. Напоминание о внешнем мире. Мы уйдем, и все снова покроется плесенью и забвением. Кучка людей на острове, огороженном бетонной стеной, в невыносимой невесомости и обездвиженности.

– Скоро обед, – подошла к нам сопровождающая, и через некоторое время мы оказались на улице.

Странное это было чувство. Вроде бы, если мыслить географически, ничего не поменялось. Мы стояли не просто в том же самом квадрате, мы остались в радиусе нескольких метров. Один и тот же воздух, но он входил и выходил из легких по-разному тут и там. С этой, внешней, нашей стороны стены с колючками дышалось куда легче и солнце светило ярче, веселей. В первое мгновение я даже зажмурилась и подставила лицо солнцу, стараясь как бы смыть с себя солнечным светом ощущение застенка. Да уж, не пионерлагерь, это точно.

– Вы готовы? – нетерпеливо потормошил меня Журавлев.

Я села за руль, настроила навигатор и понеслась. В течение всего дня у меня больше не было времени не то что подумать о чем-то, даже вздохнуть. Я бегала по каким-то инстанциям, собирала документы, записывала и расшифровывала разговоры Синей Бороды с какими-то людьми, не слишком-то улавливая хода его мыслей. Я только поняла, что многие из этих людей были вкладчиками того самого паевого фонда «Дар», признанного впоследствии пирамидой и мошенничеством. Вечером, вернувшись в отель практически без ног, рук и прочих частей тела, я тоже не имела ни сил, ни желания ни о чем думать.

– Эти бумаги надо просмотреть. Если найдете где-то подпись Крутикова Павла Ильича или хотя бы упоминание о нем – откладывайте в одну стопку, бухгалтерские документы, первичка – во вторую, бумаги за подписью Петрушиной – в третью, – выпалил он после того, как я рухнула в кресло гостиной.

– Сейчас? – Я с ужасом посмотрела на весомую (килограмм на пять) стопку каких-то бумаг, копий и факсов.

– Вы устали? – нахмурился он. Такого явления, как рабочий день, усталость, трудовое законодательство, для Синей Бороды не существовало. Он был в процессе, значит, и все должны были плюнуть на все остальное.

– Нет, что вы, – вздохнула я. Покой нам только снится, лишь бы только начальство было счастливо и спокойно. – Что такое первичка?

– О. Это первичная бухгалтерская документация, – «пояснил» он так, словно я каждый день имела дело с такой документацией.

Методом тыка я выявила, что в представленной стопке «первичкой» являлись платежные поручения, накладные и иногда счета-фактуры. Фирмы, имена и формы были разными. Договора, обязательства, копии каких-то свидетельств о собственности, протоколы собраний – целая туча бумаг. Все это позволило мне безболезненно и нескучно провести вечерок, тесно и по-дружески разделяя гостиную нашего номера с без устали что-то печатающим Синей Бородой. Он сидел и внимательно отчитывал написанное, правил, сверялся с законами, запрашивал что-то из Интернета.

Он все-таки очень умный, мой Журавлев. Такой умный, что я даже не могу представить себе, насколько он умен. И красив, особенно если смотреть на него исподтишка, в профиль. Заостренные черты, худое лицо, на котором редко появляется улыбка, разве что саркастическая или насмешливая. И все же было в нем что-то беззащитное. Что-то, от чего я вдруг снова вспомнила личико Ленки Большаковой, девочки с тюремной площадки. Работать сразу стало труднее. Я никогда не была особенно впечатлительной или нервной, но тут отчетливо почувствовала странное желание снова стать дельфином и уплыть далеко-далеко, желательно, потеряв память и выкинув все мысли из головы. Разве место там, в тюрьме, детям? Как можно рожать, чтобы потом бросать? На фоне того, что я видела, мое собственное детство предстало передо мной в радужных тонах. Подумаешь, родители ругались, подумаешь, отец – бандит. Кому бандит, а кому и честный, успешный бизнесмен, надежда страны и опора предпринимательства. Все на свете условно, кроме серого забора и колючей проволоки. В них все предельно, исчерпывающе ясно.

– Можно я пойду куплю кофе? – спросила я, отбросив в сторону очередное заявление, в этот раз на получение кредита на малый бизнес. За подписью Петрушиной, конечно. Глаза слезились от напряжения, буквы сливались в кашу.

– Что? – Журавлев оторвался от экрана и посмотрел на меня с таким удивлением, будто вообще забыл о том, что я тут сижу. – А, да. Конечно.

– Спасибо.

– Знаете что. А пойдемте-ка поужинаем, – вдруг предложил он, удивив меня этим невероятно.

– Я не хочу, – начала было отнекиваться я, но он недовольно махнул рукой.

– Я тоже не хочу. Но – надо. В этом и проблема. Мы с вами в этом похожи, так что рискуем вместе умереть однажды с голоду. Над бумагами. Пойдемте, пойдемте. Я угощаю. Ужин за счет работодателя.

– Что ж, – улыбнулась я. – В таком случае с удовольствием. А выпить можно будет?

– С вашей трудовой книжкой я бы об этом даже не заговаривал, – ехидно усмехнулся он, но тут же кивнул и посмотрел на меня... как-то ласково, что ли? Странно, да? Или это мне показалось.

– Знаете, после сегодняшнего детского дома я до сих пор не могу прийти в себя. Бокал вина я бы выпила.

– Я бы – тоже, хоть я и отношусь к этому отрицательно, – кивнул он и вышел из номера.

– Совсем отрицательно?

– У меня есть причины, – таинственно пояснил он, заставив меня гадать.

Вдруг он когда-то выпивал? Не похоже, конечно, но вдруг. Завязал? Может, даже закодировался? Нет, к нему, такому стерильно-моральному, помешанному на работе, это не подходит никак. Мы спустились в ресторан нашего весьма дорогого отеля. Там практически никого не было, столы стояли сервированные, с бокалами и красиво сложенными салфетками. Официантов не было, и вообще никого не было. Мы выбрали столик у окна, сели, принялись листать меню, и вдруг напряжение всего этого бесконечно длинного дня ушло, и мы остались вдвоем, словно бы оставив всю нашу сумасшедшую работу там, наверху, в номере. Официанты нашлись, вино появилось почти сразу, и хорошее. Я сидела, устало потягивая его из бокала, и смотрела на Синюю Бороду. Сейчас он как никогда был похож на нормального человека. На приятного, взрослого, умного мужчину, пригласившего меня в ресторан. Он шутил, расспрашивал меня о моей жизни, о том, чем я увлечена. Смеялся моим рассказам о Варечке и ее вдохновении, которое меня больше пугало, чем радовало. А также бокала после третьего вдруг сказал, что у него есть сын – уже взрослый. И что его сын, он... как бы это выразиться, сильно пьющий человек.

– Не поняла? – вытаращилась я.

– А вот так! – пожал плечами он. – Он-то, конечно, считает, что пара банок пива по вечерам – ерунда, а в хорошей компании и водка безопасна. Знаете, современная молодежь как-то необузданно тянется ко всему дурному.

– Вы так смешно сказали – современная молодежь, – хихикнула я. – Вы же сам тоже не старичок.

– Вы считаете? – нахмурился он.

– Но ведь он же просто балуется, да? Все так делают, – перевела я тему.

Синяя Борода вздохнул и ворчливо добавил:

– Как и многие, мой сынишка думает, что именно ему ничего не будет. Меня он не слушает. Впрочем, кто в наше время слушает родителей?

– Я бы вас слушалась во всем, – зачем-то брякнула я. Все из-за вина. Журавлев внимательно и молча на меня посмотрел, заставив меня почему-то покраснеть и заволноваться. Под его взглядом я чувствовала себя странно.

– Да? Сомневаюсь. Я как родитель еще хуже, чем я как начальник.

– Куда ж еще хуже? – рассмеялась я.

– Да уж, вы так посмотрели, что сразу стало понятно – хуже некуда.

– Ну... в целом, – кивнула я.

Почему-то я чувствовала себя с ним сейчас так хорошо, так просто и безо всякого страха. Наверное, из-за обстановки. Тихая музыка, романтический приглушенный свет – все это начинало напоминать свидание, то есть напоминать именно то, чего я так опасалась, еще когда только ехала сюда. Но я смотрела на Журавлева и четко понимала, осознавала, что ни за что, никогда он не переступит черты, не сделает ничего того, что является неприемлемым. Он из тех, кто всегда остается в рамках, всегда четко отслеживает границу. Только теперь я этому почему-то не так уж и радовалась. Почему бы это? Странно, раньше я никогда не хотела, чтобы кто-то перешел мою границу, не терпела нарушителей. А сейчас в моей слегка пьяной усталой голове витал еле обозначенный и непонятный даже мне самой вопрос: а что, если...

Глава 13

Ничего серьезного

Принципы – штука крайне условная, особенно если речь идет о женщине. Всякие постулаты могут быть расшатаны обстоятельствами. Вариантов – миллион. Можно никогда не есть сладкого, но однажды, будучи усталой и измотанной, слопать целую коробку шоколадных конфет. Так иногда делала Варечка, так поступала моя мама, когда ругалась с отцом. Когда он от нее уходил, а такое ведь случалось периодически, мама сидела на итальянском диване в обнимку с коробкой «Ферреро» или шариками «Линдт», разворачивала фантики, запихивала конфеты в рот, быстро глотала их, даже особенно не разжевывая, а глаза у нее в этот момент были какие-то стеклянные, пустые. Она смотрела в окно и погружалась в какие-то странные шоколадные миры, как в облако легкой анестезии. Потом она корила себя, взвешивалась по четыре раза в день, занавешивала зеркала.

В этом я не была на нее похожа. К конфетам, как и вообще к еде, я была достаточно равнодушна. Даже от пары шоколадных конфет мне становилось чуть ли не плохо, так что я проходила мимо красочных коробок спокойно. И все же наследственность есть наследственность.

Моя мама ежевечерне употребляла бокал красного вина, который, как она уверяла меня, даже полезен для здоровья. Этот ее традиционный бокал мог бы быть полезен, если бы он был один. Но у мамы были проблемы с арифметикой. Она наливала один бокал, а из домашнего бара исчезала целая бутылка вина. Иногда, если вина дома было мало или его не было вообще, мама (исключительно для здоровья) пила ликеры. Те кончались медленнее. После оздоровительных процедур мама старалась не вставать с итальянского дивана, от греха подальше. У нее были проблемы с вестибулярным аппаратом. Она даже лечилась в какой-то американской клинике, но проблемы остались, особенно по вечерам. В общем, пить мама не умела, это факт, сколько ни училась, сколько ни тренировалась.

У каждого, наверное, есть своя ахиллесова пята. Кто-то постоянно попадает в аварии, у кого-то все время крадут кошельки и сумки, кому-то по жизни попадаются одни мерзавцы. Я, как и мама, тоже совершенно не умела пить. Зная за собой эту досадную семейную особенность, которая в моем случае состояла не в том, что я пила много или как-то неправильно, а именно в том, что все мои жизненные проблемы возникали именно из-за алкоголя, я старалась вообще не пить. Или если уж пить, то мало и пить только в каких-то гарантированно безопасных местах типа Варечкиной квартиры. Но бывали дни... Такие, как сегодня, с детьми за решеткой. Бывали моменты, когда я просто не справлялась с собой.

– Вы любите жару или холод? Завтра, говорят, будет еще жарче, – поделился Журавлев, глядя на меня блестящими от выпитого глазами.

Оказывается, и у него на лице может появляться румянец, отчего моя Синяя Борода становится похож на молодого Олега Меньшикова, того, в «Покровских воротах». Я смотрела на него, и с лица моего не сползала улыбка. Мы разговаривали приятельским тоном, сидели в ресторане уже третий час, была глубокая ночь, и оба прекрасно понимали, что завтра рано вставать, что давно пора спать... Мы были пьяны, но не настолько, чтобы забыть обо всем. Что-то происходило между нами, что-то такое, от чего я обычно бежала без оглядки, лишь только почуяв. Все было не так, как должно, но я сидела и смотрела на него украдкой. Я знала его уже очень хорошо, работая на него все это время. Я видела его склоненным над бумагами, видела хищником, охотником, расставляющим силки в судах, видела растерянным в моменты, когда что-то шло не так, отходило от задуманного им плана. Его нервные пальцы крутили бокал на тонкой ножке, на рубашке поло виднелось пятно от чернил. Он был такой же, но совершенно другой. Я будто смотрела сейчас на него каким-то другим зрением, инфракрасным или еще каким.

– Я не против жары. Я слишком худая, все время мерзну. Даже летом могу носить свитер.

– Вы похожи на летящего журавля, – пробормотал он, – или на олененка на тонких ножках, который еще только учится ходить.

– Я умею ходить, – обиделась я.

– Иногда кажется, что вас сдует ветром.

– Вы мне делаете комплимент или обидеть норовите? – хмыкнула я, облизывая пересохшие губы.

Я увидела его мужчиной, другим человеческим существом, которое можно взять за руки, которому можно положить голову на плечо. И от мысли об этом меня бросило в жар. Никогда ведь, по сути, я не хотела положить кому-то голову на плечо. Всю свою не слишком долгую жизнь я хотела только одного: чтобы меня оставили в покое. Я хотела быть свободной и ничьей. Сейчас я совершенно не могла вспомнить, зачем это мне было нужно – быть свободной. От одной мысли, что Синяя Борода сейчас вдруг придет в себя и скажет, что нам пора, мне становилось буквально физически плохо. Я боялась, что любое мое неосторожное движение оборвет этот странный, необъяснимый вечер. Конечно же, это был алкоголь. Что же еще? Больше нечему!

– Что ж это такое? – вдруг посерьезнел он и в упор посмотрел на меня.

– Что вы имеете в виду, Максим Андреевич? – лукавила я.

Усталость была почти непереносимой, но ее заслоняла волна каких-то странных токов, бежавших по моей коже, бравших начало от солнечного сплетения. Эта волна не давала мне отдаться этой усталости или уснуть. Я была усталой и взбудораженной в одно и то же время. И достаточно сильно пьяна. Или, наоборот, недостаточно.

– Не знаю. – Он отвернулся, принялся искать что-то по карманам. Выражение растерянности снова появилось на его лице. Потом он остановился, закрыл лицо ладонями и принялся растирать пальцами глаза.

– У вас только один сын? – поинтересовалась я, только с одной целью – удержать его, сцепить слова в цепи, не дать ему подумать о чем-то рациональном. Я поражалась самой себе, но мне хотелось остаться. Ему – тоже. Он отвел руки от лица, посмотрел на меня устало, потом кивнул и слабо улыбнулся.

– Нет. Еще есть дочь, она учится в институте.

– Они живут в Москве?

– Да, конечно. Но мы... мы не очень-то общаемся.

– Почему? – удивилась я.

Он рассказал, что их развод с женой был болезненным, что дочь теперь настроена против него. И что развелись они из-за того, что у его жены появился другой. Когда он говорил о жене, его лицо искажала гримаса боли, а имя ее – Елена – он произносил с придыханием, почти шептал. И бледнел при этом. Впрочем, про нее он сказал всего пару слов, не вдаваясь в подробности. Но и этого хватило. Я с удивлением отметила про себя, что мысль о том, что Синяя Борода кого-то любил, а может быть, любит до сих пор, мне неприятна.

– Ладно, моя дорогая помощница, надо нам идти, – наконец все-таки сказал он. Конечно, он. В любом состоянии, в любое время Максим Журавлев отдавал себе отчет в том, что надо, а чего не надо делать. И здравый смысл все-таки проснулся в нем. Я почувствовала легкое сожаление, такой быстрый, но острый и ощутимый укол в области сердца.

– Да, надо идти. Завтра много работы.

– Сегодня, – поправил меня он и замолчал.

Мы чуть-чуть помолчали, неловко покашливая и пересекаясь робкими взглядами, потом встали. Журавлев бросил на стол какие-то деньги, подал мне руку, чтобы помочь выйти из-за стола, проводил к лифту. Напряжение достигло своего предела, оба мы понимали, отчетливо чувствовали, что, если уж и совершать какие-то глупые и необдуманные поступки, то только сейчас или никогда. Закроются двери комнат, каждый из нас останется в своей собственной клетке, на чистых, пахнущих хлоркой гостиничных белых простынях. Мы будем сидеть бессонно и смотреть сухими красными глазами на непрошеный рассвет и чувствовать горечь послевкусия растраченной попусту ночи. А потом все придет в норму, войдет в свою колею. И оба мы, наверное, будем рады, что ничего не произошло. У каждого из нас была своя жизнь, свои цели, свои страхи, застилающие нам глаза. Я увидела, как буду гулять одна по улицам старой Москвы и радоваться тишине своей жизни. А он – он просто забудет обо всем, нырнув в пучину своих бумаг. Теперь я подозревала, что он – мой Журавлев – не всегда был таким. Когда-то у него была семья, была жена, любовь. А теперь все выгорело, осталось только пепелище в мятом дорогом деловом костюме, в рубашке поло. Работа – тоже наркотик, тоже анестезия. Интересно, каким он был раньше? Каким он был молодым? Улыбался ли? О чем мечтал?

– Я... очень приятно провела этот вечер, – сказала я, когда мы вошли в лифт. – Спасибо вам.

– Вам спасибо. Иногда же надо все-таки...

– Что-то, кроме работы? – подсказала я, нажимая на наш этаж.

– Да. Что-то кроме, – повторил он, стоя напротив меня в узком закрытом пространстве.

Мы смотрели друг на друга, и чем тише, чем молчаливее были мы, тем взрывоопаснее становился воздух в лифте. Наши взгляды, соприкасаясь, создавали молнии, сотрясали воздух между нами. Я попыталась приоткрыть губы, чтобы что-то сказать, но в этот момент раздался короткий мелодичный звонок, лифт остановился и открыл двери. На лестничной площадке никого не было, и только длинные прямые линии ковровых дорожек уходили в бесконечность и ночную тишину. Мы стояли, не двигаясь. Ни один не сделал и шага. Его лицо стало серьезным и напряженным, он глубоко дышал и смотрел на меня, не сводя глаз. Я же глубоко вдохнула и шагнула вперед. К выходу, не к нему. И что-то порвалось, какая-то невидимая нить тут же оборвалась, и обрывки ее оттащили нас в стороны друг от друга. Я вышла из лифта, расколотая на две части. Одна моя часть была безумно горда тем, что я совершила. Верность принципам, все такое. Но другая моя часть готова была избить меня кулаками за то, что я сделала.

– Спокойной ночи, – коротко кивнул мне он и моментально исчез в своей комнате.

Номер повис в мертвенной тишине. Стены, потолок, мебель – все было мутным, серым и блеклым в скупом предрассветном свете. День наваливался всей тяжестью, хоть и был совершенно некстати. Я сидела на кровати с бутылкой минералки в руке, одетая, злая, измотанная, и говорила самой себе, что большей дуры еще поискать надо.

«Ложись спать!» – убеждала я себя.

«Беги, прячься», – предупреждал кто-то еще. Какие-то демоны, о существовании которых я не имела ни малейшего представления. Потом я встала, посмотрела на себя в зеркало, содрогнулась (еще бы, после всей этой ночи), сбросила с ног кеды, взяла в руку яблоко, лежавшее в корзине на гостиничном столике, откусила от него кусок. Яблоко было вкусным. Я зажмурилась, сосредоточившись на этом чудесном вкусе у меня во рту. Потом прямо так, вместе с яблоком вышла из комнаты и прислушалась, стоя в холле. Тишина, как на кладбище. Вся моя жизнь – как какое-то кладбище. Зачем мне вообще нужен этот покой? Чего в нем хорошего? Чтобы не быть как мама? О, какая разница.

Я пожала плечами, ухмыльнулась тому, как любой бокал вина приводит меня к потере рабочего места, и... открыла дверь в комнату Синей Бороды. Сердце забилось, кровь прилила к лицу, состояние мое было так же далеко от нормального, как космический корабль – от земли. Меня шатало, хотелось хохотать и плакать в один момент.

Он сидел за столом, свет был выключен, он, кажется, задремал прямо так, уронив голову на руки. Я подошла и тихонько протянула руку к его плечу. Но не успела моя ладонь коснуться его рубашки, как он обернулся, схватил меня за руку, вскочил и бросился ко мне. Его руки судорожно обхватили мою спину и крепко прижали к себе. Два взрослых, серьезных человека, потерявшие внезапно и одновременно остатки разума, стояли, вцепившись друг в друга.

– Ты сумасшедшая, знаешь?

– А ты?

– Я – еще хуже, – кивнул он и тихо засмеялся. – Иди ко мне, скорей.

– Я здесь, – прошептала я, прикоснувшись пальцами к его красивому, усталому лицу. – Хочешь яблоко?

– Что? – рассмеялся он еще больше.

Я показала ему яблоко в моей руке и ухмыльнулась.

– Так, кажется, совершаются грехопадения.

– Ах так! – и он склонился, прикоснулся губами к моим сухим, искусанным от нетерпения губам. Нежно, осторожно, мягко – но только в первую секунду, а в следующую мы уже лежали на его широкой, все еще застеленной кровати. Суетливо и неловко срывали друг с друга остатки мятой одежды, с изумлением и восторгом прикасались телами друг к другу, смотрели глазами совершеннейших незнакомцев. Усталости больше не было. Ее как рукой сняло, а мы были похожи на двух сбежавших на выходные из дома подростков. Мы спешили, сталкивались лбами, смеялись, стеснялись, тянулись друг к другу. Форменное сумасшествие, но самое странное – я была счастлива. Что вообще это такое, это самое счастье? Я не встречала на своем пути счастливых людей. Напуганных – да, зависимых – сколько угодно. Боящихся одиночества – целую армию. Продающихся за деньги – даже среди тех, кто ни за что этого не признавал. Счастливых? Не помню. Со свойственным мне цинизмом и склонностью замыкаться в себе, я давно уже решила, что все эти сказочки о счастье люди рассказывают друг другу и самим себе, чтобы убежать и спрятаться от своей собственной природы. Хищные звери, живущие инстинктами, берущие все, до чего только можно дотянуться, – люди сцеплялись в пары, соединяясь, как сиамские близнецы, кто детьми, кто деньгами, кто чем-то еще. Но счастливых, таких, чтобы просто сидели рядом голыми, держась друг за друга, и смеялись, сами не зная почему, – таких я не видела. Те мальчики, с которыми я пробовала почувствовать хоть что-то, хоть какой-то суррогат любви, суетливо стягивали с меня белье и страшно боялись, думали только о том, что я «залечу», что мой отец ВСЕ УЗНАЕТ, что могут в армию забрать, если завалить экзамены. Другие, взрослые, со спокойными лицами, внимательными глазами, говорили мне «сама-сама», часто смотрели на часы и вовсе пугали меня патологической простотой и предсказуемостью своих желаний. Кто девушку ужинает – тот ее и танцует. Поедем на квартиру? У тебя есть «презики»? Все это опротивело мне довольно быстро, почти сразу, так что я больше ничего никогда и не искала. А сейчас я не могла оторвать взгляда от ЕГО резко очерченного лица и хотела бы смотреть на него вечно.

Мы уже не смеялись, молчали, предоставив нашим телам говорить на своем языке. Иногда мне казалось, что мир вокруг начинал раскручиваться вокруг своей оси и улетать куда-то от меня, я теряла опору под собой и летела в бездну, хотя и продолжала ощущать колкое шерстяное покрывало. Потом мы долго лежали, не сводя друг с друга глаз, и время, кажется, остановилось. Он медленно водил пальцем по моей спине и что-то беззвучно шептал. Я улыбалась, пытаясь разгадать этот код.

– Мы не должны были этого делать, – сказал он. Потом добавил: – Я тебя теперь не отпущу.

– Останемся здесь, – кивнула я, прижавшись к его груди. Удивительно, как в одну секунду человек, бывший бесконечно от тебя далеким, вдруг становится близким и необходимым, как тот, без которого ты легко и без проблем могла обходиться годами, вдруг становится нужен каждый миг! Так, что даже минутный перерыв, даже рука, оторванная от руки, может причинить боль и оставить невыносимую пустоту.

– Хочешь ванну?

– Не знаю. Я ничего не знаю.

– Пойдем. – Он взял меня за руку, не дав обернуться в простыню.

Мы долго сидели в узенькой гостиничной ванне, брызгались, поливались из душа, сдували друг с друга мыльную пену. Я поняла, что заниматься любовью в ванне совсем не так романтично, как это может показаться со стороны. Мы поскользнулись и чуть не упали в самый ответственный момент, залив пол целым ведром выброшенной за борт воды.

– Вот мы идиоты! – прыснули мы и прямо так, мокрыми и счастливыми, упали на кровать.

Счастье, счастье... безголовое, безрассудное, без мыслей и без вопросов – оно было прекрасно в своей бессмысленности и быстроте. А потом навалилось утро, а вместе с ним в комнату ворвалась реальная жизнь, о которой мы с таким успехом забыли. Одеваясь в ставшую уже несвежей одежду, я почувствовала себя бесконечно усталой и пустой. Я пожалела, что не отнеслась к сборам с большим вниманием. Журавлев, свежий и выбритый, смотрел на меня привычно-отвлеченным, деловым взглядом, и о прошедшей ночи напоминали только глубокие темные круги под глазами и красные, припухшие губы. Я смотрела на них как на свои трофеи, испытывая странную глупую гордость. Оказывается, я умею сходить с ума. Не знала, не замечала за собой. И уж точно не за ним.

* * *

Мы снова сидели в ресторане, в том же самом, где и прошлой ночью, но теперь мы только молча смотрели в свои тарелки. На моей лежала слегка недожаренная яичница с беконом, которую я заказала, хотя терпеть ее не могу. Максим попросил свежий апельсиновый сок и мюсли. Сказал, что нужно восстановить баланс витамина С. Посоветовал мне тоже выпить соку, а я отказалась из чистой вредности, хотя от кофе меня тоже уже мутило. Я выпила его слишком много.

– Не знала, что завтраки тут входят в обслуживание. Как это называется? Полупансион? У нас с Варечкой тоже полупансион, но мы завтраков не подаем, – зачем-то разболталась я. Просто устала молчать и смотреть, как он читает газету. И делает вид, что ничего не произошло. Мне хотелось прыгать и смеяться, а он читал какую-то глупую сводку по Верховному Суду.

– Да. Наверное, – пробормотал он, переворачивая страницу. – Ника, меня ждут в банке. Мне придется отправить тебя одну в прокуратуру, ладно? Ты сможешь сесть за руль?

– А почему нет? – удивилась я.

– Ну... не знаю, – растерялся он. – Просто...

– Я нормально сяду за руль, – заверила его я, лукаво улыбаясь. – Я вообще на многое способна.

– Да? – нахмурился он. – На что именно?

– На все!

– Ника, послушай, – сказал он, и по одному его тону я поняла, что он скажет дальше. И моментально разозлилась. Неужели нельзя оставить все как есть, не проговаривать детали и ничего не обсуждать? И не ставить на нашу ночь дурацких штампов? «Мы оба погорячились, мы не должны были... »

– Нам пора. Потом поговорим, ладно? – засуетилась я, но Журавлев остановил меня, поймав за руку, и усадил рядом.

– Послушай меня. Прошу тебя.

– О, мы уже на «ты», – подметила я. – Прогресс.

– Мы должны как-то обсудить, что это было и что будет дальше, – все-таки произнес он.

Я вздохнула и повернулась к нему.

– Ну давай. Давай обсудим. Что ты хочешь обсудить?

– А ты не считаешь это необходимым? – насупился он.

– Ну хорошо. И что же будет дальше? Большая любовь? – хмыкнула я и ответила самой себе: – Вряд ли. Легкий секс? Ближе к истине...

– Не думаю, – нахмурился Журавлев.

– А может, просто ничего и не было? А, как вариант? Как ты сам-то думаешь? И вообще, почему это обязательно нужно навесить таблички?

– Ника, мы работаем вместе.

– Я знаю. И, заметь, не прошу выходного. Бумаги – разберу, пока буду сидеть в очереди в прокуратуре. Вы довольны, Максим Андреевич? – ёрничала я.

– Ника, – взмолился он устало и безнадежно.

– Ну что?

– Я... я не знаю, – он отвернулся и снова вцепился в газету.

Я покачала головой, вынула у него из рук газету и посмотрела ему в глаза:

– Все будет хорошо.

– Ты не понимаешь. Я не должен был... Это было зря.

– Зря? – обиделась я.

– Нет, постой, – испугался он.

Я вскочила, оставив бекон нетронутым, промокнула губы салфеткой и направилась к выходу. Он бросился за мной.

– Вас довезти до банка? – спросила я, когда Синяя Борода попытался меня остановить.

– Ника, я не знаю, что сказать... От меня никакого толку. Я уже ничего не хочу, кроме покоя, – пробормотал он, пока я ждала лифта.

Я вздрогнула и повернулась к нему. Он говорил моими словами, и от этого становилось только хуже.

– Я не собираюсь устраивать сцен. Хочешь, давай вообще забудем о том, что произошло? Ничего серьезного, да? Легкий «крышеснос» на фоне усталости и стресса. Хочешь так? Я согласна. Я сама очень ценю покой.

– Не в этом дело. Я боюсь, что только испорчу тебе жизнь.

– Можешь не бояться. Это тебе не удастся, – усмехнулась я, заходя в лифт. – Моя жизнь и без тебя достаточно поганая.

– Почему? Из-за трудовой книжки? – свел брови он.

Я помолчала, про себя изумившись, как, по сути, мало мой шеф знает про меня. Ничего, ничего не знает, даже адреса моей Варечки. Знает только, что я живу где-то около Патриарших прудов. Даже того, почему я вообще оказалась у него и какая я на самом деле. Для него я – тоненькая, нервная девочка, бегающая по городу, куда ее пошлют. Может быть даже, девочка из материально неблагополучной семьи, нуждающаяся в такой работе, как моя. Девочка из ниоткуда. Вот и славно. Не знает и не узнает, подумала я.

– Все, приехали. Нам пора, – перевела тему я, хлопнув в ладоши и изобразив дикую деловую активность. Максим внимательно смотрел на меня, а я сделала вид, что этого не замечаю. Я зашла в номер и принялась упаковывать бумаги, чтобы взять их с собой. Я чувствовала на себе его горячий взгляд, чувствовала его напряжение, но сделала вид, что сосредоточена на делах. Я забрала стопку с собой в комнату и закрыла за собой дверь, чтобы избежать ненужной сцены. И даже если мой Журавлев стоял перед этой дверью и бился в нерациональном порыве ее открыть, он этого не сделал. Он остался с другой стороны, а через полчаса мы сидели в машине и каждый ехал по своим (вернее, по его) делам.

Глава 14

Самая ненужная вещь на свете

День своего двадцатичетырехлетия я встретила за рулем запыленной чумазой журавлевской «Ауди». Праздник удался. Мы практически не разговаривали, он делал вид, что погружен в свои треклятые бумаги, а я искренне наслаждалась тем, как лужи от прошедшего дождя поднимаются фонтаном вверх из-под колес летящей машины. Мне нравилось чувствовать, как на секунду теряется управление и кожаный руль норовит выскользнуть из-под пальцев. Одно неосторожное движение – и машина летит в кювет, разбивается о стоящее там ни в чем не повинное дерево. И все кончается. И больше ничего никому не нужно объяснять.

Все дни в Самаре, все те обрывки, лоскуты времени, имевшиеся в нашем распоряжении между делами, мы с Журавлевым выясняли отношения. Мы будто сражались в разных войсках и, не испытывая ненависти друг к другу лично, а, даже напротив, чувствуя глубокую нежность, были вынуждены стрелять и прятаться, были вооружены до зубов и одновременно беззащитны. Все было глупо. Мы возвращались в Москву.

– Вы не могли бы ехать помедленнее? – спросил он с заднего сиденья, тон разговора – едкий. Последнее, что мы сказали друг другу в Самаре: «Было бы лучше, чтобы это все осталось в прошлом». Предпоследнее – мы целовались в коридоре суда. Мы были непоследовательны, измотаны и злы. Мы совершенно не знали, чего хотим.

– Я хочу побыстрее попасть в Москву. Вам тоже... – тут я сделала ощутимый акцент на слове «ВАМ», чтобы подчеркнуть, что рада снова быть с ним на «вы». – Вам тоже нет смысла тут задерживаться.

– А зачем вы спешите туда? Что вас там ждет? – поинтересовался он.

Я расплылась в ядовитой улыбке и посмотрела в зеркало заднего вида. Должна же я сделать себе хоть что-то приятное на день рождения.

– Разве это ваше дело, Максим Андреевич? Мало ли кто меня ждет!

– Конечно, – бросил он и снова уткнулся в бумаги.

Я подмигнула себе в зеркале и перевела взгляд обратно на мокрую дорогу. Как резко похолодало. Порывистый ветер бросал мертвые листья на лобовое стекло моей (ой, простите) журавлевской машины. Я прибавила газу (из чистой вредности) и принялась думать о том, как буду жить дальше. Понятное дело, что теперь я снова потеряю работу. Интересно, что теперь напишут мне в трудовой. «Уволена за развратное поведение»? Но в этот раз меня вдруг это совершенно не пугало. Что-то изменилось во мне за последние несколько дней. Вся прошедшая жизнь, особенно последние полтора года, прокрутилась в моем уставшем мозгу, пока я катила в Москву. Деньги больше не волновали меня так, как раньше. По всему, я не карьеристка. Гормонов карьерного роста не купишь в аптеке. Разве трудно понять, что я больше всего на свете люблю сидеть на подоконнике и наблюдать за проносящейся мимо меня жизнью? Сколько мне нужно для счастья? Как много требуется, чтобы купить пару кед и кусок колбасы? Найдется ли в мире свободный подоконник для меня?

Журавлев меня, конечно, зацепил. Оказывается, я зацепляема. А раньше-то я была уверена, что никто не может привлечь мое внимание, поработить мою волю, я была уверена, что в этом аспекте непотопляема. «Титаник» во плоти. И вот, с пробоиной по всему борту, я погружалась в пучину страстей, до сего дня мне неведомую. Я смотрела на Синюю Бороду, отмечала резкость и благородство черт его лица и понимала, что мне это нравится. Видела его иногда испуганный, нервный, иногда тяжелый взгляд. Выяснять отношения – не его конек. И не мой. Мы оба норовили спастись бегством и сделали бы это обязательно, если бы нас не бросало друг к другу каким-то цунами, сопротивляться которому мы не могли. И это не предвещало ничего хорошего.

Мы, по всем приметам, в кратчайшие сроки были намерены спалить друг друга без остатка и обязательно обвинить друг друга во всех бедах и грехах. Ни один из нас не был готов к движению вперед, никто не знал, как затормозить или как потушить пожар, который разгорался в этой упругой тишине сам собой, как на складе с боеприпасами, – быстро и весело, воспламеняя все вокруг. Оставалось совсем немного времени до того, как склад рванет и все взлетит, к чертям, на воздух.

– Ты не устала? – спросил он меня через полчаса.

– А ты? И, кстати, ты уж определись, «ты» или «вы». А то может выйти неловкость. Мы возвращаемся в реальный мир.

– Знаешь, Ника, в жизни каждого мужчины рано или поздно приходит такой момент, когда носки проще купить себе самому. И я уже давно переступил этот рубеж. Я ничего не хочу и ничего не могу предложить.

– Хорошо сказал! – рассмеялась я. – Спасибо, что не предлагаешь мне покупать носки. Никогда в жизни не покупала носки ни одному мужчине! И не собираюсь начинать.

– Я уже был женат, – продолжил он после мучительной паузы.

– А я уже давно решила, что замуж не пойду ни за что.

– Глупость какая. Ты говоришь ерунду, – возмутился он и, отбросив газету, придвинулся ко мне.

Я почувствовала его дыхание около шеи. Как бы было здорово бросить руль и броситься целоваться к нему, пересесть на заднее сиденье. Оказаться в длинном лимузине, таком, какой мой папа заказывает для всяких помпезностей. Заняться любовью там, за темной стеклянной перегородкой, как в «Однажды в Америке», кричать и драться, почти ненавидеть друг друга. Почти, но любить все-таки больше.

– Почему же ерунду? Это что, так важно – хотеть замуж?

– Хотеть замуж, семьи, детей – да, черт возьми. Ты же совсем молодая женщина. Мне сорок три года, я устал, не хочу даже внуков. Моя дочь не желает со мной видеться, черт его знает, что ей в голову вбила ее мамаша после развода. Мой сын... я уже говорил. Я выплатил его кредиты, подозреваю, что он считает себя самым умным, но на деле – я вообще не знаю, что с ним будет. Моя бывшая жена... наш развод... двадцать лет вместе, я больше ничего и никогда не захочу.

– Отлично! – обрадовалась я. – Ты практически мой идеал.

– Смеешься? Тебе надо бегать на свидания, улыбаться, мечтать о куче детей. Быть счастливой.

– Максим Андреевич, послушайте меня. Мы с вами провели вместе несколько дней и ночей – и все! А вы так говорите, будто мы с вами именно сейчас, в этой самой машине, обязаны решить все на десять лет вперед. Я молода, вы – не очень. Вы не хотите быть с кем-то, я – тоже, поверьте.

– В это трудно поверить.

– А вы попробуйте. У меня есть свои причины, вот в чем дело. Не будем придавать слишком большое значение происходящему, да? И, обещаю, если я уж и захочу замуж, то не за вас, ладно?

– Хорошо, давайте будем просто жить дальше, – с неохотой согласился он, будто это, жить или не жить дальше, действительно зависело от его решения.

Он был большой маленький мальчик, которому хочется до одури облопаться черешни, но так, чтобы живот потом болел у кого-нибудь другого. Просто будем жить дальше! Ха, это уж по-любому. И моя жизнь, кстати, состоит не только из Журавлева. Я даже могу сказать, что, когда покидала его машину на Пушкинской, была ужасно рада остаться одна. Я устала от этого странного гнетущего чувства тревоги, этого постоянного желания посмотреть на него. И странного ощущения пустоты, дырки посреди себя, подобной ране такой большой, что воздух свободно проходит сквозь меня, не оставляя возможностей для свободного дыхания. Я вышла из машины раньше, чем надо, и повернула в сторону бульвара, чтобы немного развеяться. Мне не хотелось, особенно теперь, чтобы он узнал, где я живу. Это был маячок, граница, за которую никому нельзя было перейти. Будем просто жить дальше, да?

– Ника, может быть, тебя все-таки подвезти до дома? – услышала я из-за спины.

Обернувшись, я увидела, как он, к пущей ярости остальных участников движения, остановился прямо на бульваре, около меня, включив аварийку. Машины сигналили, из них высовывались головы со стрижками разной длины. Какой-то лысый мужик на маленькой «Шкоде» все-таки просочился мимо нас, проехав по тротуару.

– Езжай, а то тебя сейчас линчуют, – помотала головой я. – Я хочу прогуляться.

– Подожди, я запаркуюсь где-нибудь, – растерянно пробормотал он. – Прогуляемся вместе. Хочешь, где-нибудь посидим.

– Поезжай, Максим. Поезжай, пожалуйста. Так будет лучше... для нас обоих.

– Эй, телок в другом месте снимай, козел! – крикнул молодой парень в спортивной форме, пробираясь на своей «BMW» по тротуару. «BMW» не влезала, парень зверел. – Нашел место.

– Максим! – умоляюще посмотрела на него я.

Если бы он остался, если бы вышел со мной, я бы не знала, что делать. Мне и так сложно было делать вид, что мне на все наплевать, у меня почти не осталось сил. В конце концов, это был мой день рождения, и где-то в другой жизни я бы могла провести его с Журавлевым, в маленьком кафе, с тортом и свечой, смеясь и улыбаясь. В другой жизни я бы не хотела остаться одной.

– Ладно, увидимся в понедельник, – бросил он и, сжав губы, уехал вдаль.

Я сделала несколько шагов по бульвару, плюхнулась на лавочку и прижала ладони к лицу. Было холодно, ветрено, еще более промозгло, чем в Самаре, и бульвар стоял почти пустым. Парочка старичков с маленькими, одетыми в попонки собачками не в счет. Я несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, с трудом подавив желание расплакаться, встала и пошла в сторону переулков, подальше от этого места. Мне нужно было срочно увеличить дистанцию между мной и ним, чтобы утратилась эта ненужная связь, чтобы меня не тянуло к нему. Я достала телефон из кармана и посмотрела на него по-другому, новыми глазами. Я боялась, что Журавлев мне на него позвонит. И еще больше боялась, что не позвонит. Кажется, я реально начала сходить с ума.

– Не хочу ждать звонков, ни за что, – помотала головой я и отключила аппарат.

Это было просто, нажал кнопку – и свободен. Нажал кнопку – и ничей. Кто может мне позвонить? Этот номер знает только Варечка, которая, кстати, не в курсе того, что у меня сегодня за день, я ей не говорила. Я ненавижу праздновать день рождения, в моем доме это празднование всегда было омерзительно, фальшиво. И папа всегда напивался, брал меня за подбородок, смотрел мутными глазами и говорил: «Ничего себе выросла коза». И хотелось залепить ему пощечину и убежать. Собственно, что и было сделано... А больше звонить было некому. Кроме Максима. А ему – незачем. И не будет он звонить, я знаю. У него характер нордический, спокойный. Сейчас, в одиночестве, он снова обретет равновесие и возможность принимать взвешенные решения. Отношения? Боже, нет. Просто жить дальше.

– Варечка! Ты дома? – спросила я, зайдя в темную, воняющую красками и растворителем прихожую. Похоже, в доме не было никого, что было достаточно странно. Когда я уезжала, у нас поселились сразу две компании студентов, в обеих комнатах, и Варечка перетаскивала свое художественное добро в мои апартаменты, чтобы предоставить полагающийся гостям сервис. Правда, может, все они еще гуляют где-то?

– А, это ты! – раздался тихий голос из кухни.

Я моментально нахмурилась, такого голоса у Варечки быть не должно.

– Вот ты где. А чего в темени сидишь? – спросила я и только тут заметила, что Варечка, кажется, не совсем трезва. – Что, пьешь?

– Пью, – согласилась она, протягивая мне стакан. – Приехала?

– Как видишь. Или я на лошадь белую похожа? – хихикнула я. – Думаешь, я тебе снюсь?

– Это возможно, – согласилась Варечка, которая была нехороша, ой как нехороша. На ней был надет какой-то старый драный, испачканный красками халат и лосины, руки дрожали, а волосы, кажется, не расчесывались пару дней как минимум.

– Ты вообще-то как тут? Где гости?

– Выперла, – заявила вдруг она.

Я плюхнулась на табуретку, изумленно таращась на нее. Такого я вообще не могла припомнить, чтобы Варечка прогоняла гостей.

– Что они сделали?

– Они придурки все, – заявила она, прикуривая папиросу.

Я с удивлением отметила, что это – «Беломор». Откуда, интересно, он у Варечки? И зачем? Я-то прекрасно знала, для чего он используется, но Варечка, что называется, замечена не была. И «Беломор» оказался обычным, табачным, безо всяких глупостей.

– Давай я тебе своих дам, – вздохнула я. – Горе ты мое. На неделю оставить нельзя, с ума сходишь. Дорисовалась?

– Рисуют на заборах, а я... впрочем, говно все это.

– Что случилось? Можешь ты мне сказать? – всплеснула руками я. – Тебя кто-то обидел? Да?

– Да! – кивнула она и потянулась за бутылкой какой-то мутной, сомнительной жидкости. – Бог меня обидел. Талантом. Пачкаю только, а не пишу.

– Глупости. Ты очень талантлива, – запротестовала я. – Я тебе говорю.

– Ты? – вдруг сощурилась она. – Ты мне это говоришь? Человек, который Гогена от Модильяни не отличит?

– Почему не отличу? Могу и отличить. Шансы на это – пятьдесят на пятьдесят.

– Да что ты? – фыркнула она. – Я говорю тебе – я бездарность. Меня надо только на помойку выкинуть. Я ничего не могу! Ничего! Даже ребенок напишет лучше.

– Надо всю жизнь потратить, чтобы научиться писать как ребенок, – вдруг сказала я. Вспомнила какую-то цитату из Варечкиных рассказов, а откуда и чью – хоть убей не помню.

– Что? – ахнула она. – Что ты сказала?

– Ну...

– Это потрясающе! Ты, ты сказала это. Запомнила? Да, ты права, и Пикассо прав. Вот уж точно, устами младенца. На, выпей. Как ты съездила? – вдруг совсем другим тоном спросила она. Протянула мне стакан с мутной подозрительной жидкостью и посмотрела почти нормальными, живыми, хоть и хмельными глазами.

Я взяла стакан, принюхалась. Содержимое стакана никакого доверия не вызывало, но сегодня же День Рождения, а значит, время делать глупости. Как же, в сущности, мало я сделала в жизни глупостей. Ушла из дома и не вернулась, не могу выкинуть из головы собственного босса – вот и все, пожалуй. Ну, еще и Мудвин, но там глупостью было дышать с ним одним воздухом. Но нормального человеческого безумия, какой-нибудь страстной глупости, хохота и бегания по асфальту босиком – всего этого в моей жизни не было. Не считая Самары, конечно. Но подруга на кухне, убитая собственной творческой несостоятельностью, со стаканом жуткого портвейна и с «Беломором» в зубах, – лучшая глупость на день рождения, которую я только могла себе позволить. Гулять так гулять!

– Я с ним переспала, – сказала я, опрокинув содержимое стакана в горло. Пустая дыра в груди моментально воспламенилась, дыхание стало частым, горячим, а голова – дурной. Я знала, что только тут, в нашем с Варечкой зазеркалье, я могу сказать вслух то, в чем боюсь признаться даже самой себе. – Он может разрушить мою жизнь.

– Да... – протянула Варечка и долго, молча смотрела на огонек папиросы. – Ты, оказывается, из наших. Не рыба.

– Не рыба, – согласилась я. – Я и сама в шоке.

– Звезда в шоке! – рассмеялась Варя, а потом закашлялась, подавившись дымом. – Пошли, покажу.

– Пошли, – кивнула я и встала, пошатнувшись. Все-таки надо в доме держать хоть какие-то закуски, если планируешь пьянствовать. У Варечки было шаром покати, «Беломор» не в счет, все деньги последних недель она спускала на краски, так что питалась она (и я) тем, что бог и приезжающие гости столицы пошлют.

– Только ничего вообще не говори. Просто смотри, – сказала она, открывая святая святых, мою собственную комнату.

Я поразилась тому, как много тут изменилось за прошедшие несколько дней. Занавеска с окна была сорвана и болталась грязной тряпкой на паре последних крючков.

– Для света, – пояснила она. – Дневной свет – самое важное.

– А! – кивнула я, подумав, что приводить комнату в жилой вид придется долго.

– Ну, встань сюда, – скомандовала она и потребовала от меня зажмуриться, пока она не даст команду.

Я стояла с закрытыми глазами, чувствуя Варечкины перемещения мимо меня, и думала, что сейчас придется реагировать, а я совершенно не знаю как. Что сказать человеку, который поражен страстью, который болен, который боится и ждет чего-то? Просто стоять и делать лицо? Сказать что-то жутко банальное типа «о, прикольненько!»? Только не Варечке. И, кстати, точно так же я не представляла, как реагировать на собственную страсть. Сейчас, при выключенном телефоне и уверенности, что нас с Синей Бородой разделяют километры, незнакомые адреса и выходные, нерабочие дни, я смогла начать немного дышать, но было понятно, что облегчение это временное. Стоило подумать о нем, вспомнить его лицо, как хотелось забиться в комочек, спрятаться под одеяло.

– Вуаля! – крикнула Варечка, и передо мной предстало золотисто-багряное пятнистое полотно, на котором были изображены куски карты мира, какие-то линии и закорючки.

– А-а! – невольно выдала я и тут же заткнулась, испуганно посмотрев на Варечку. Та свела брови и посмотрела на меня, но потом махнула рукой.

– Это можно. Следующая. – Она доставала и доставала картины, столь разные и по цветам, и по размерам, внимательно наблюдая за моим лицом, пытаясь высмотреть там что-то, чего даже я сама не понимала.

Я и не знала, что картин – столько. Некоторые вызывали у меня недоумение, от некоторых шла дрожь по телу. Одна из них, фиолетово-серое смазанное облако с расплывчатым, черно-серым словом «пустота», едва читающимся среди разводов, заставила меня вздрогнуть. Кажется, Варечка была довольна такой моей реакцией. До этого момента она только напряженно всматривалась в меня, кусая губы, а тут она подорвалась, вскочила и притащила с кухни бутылку и «Беломор», почему-то оставив без внимания мои сигареты с фильтром. Она медленно разлила алкоголь, сунула мне стакан в руку, проигнорировав мои малодушные страхи и предупреждения, что пьяная я буйная, и позволила мне сесть с сигаретой на кровать. Добрая Варечка.

– Ну что, все на помойку? – произнесла она развязным тоном. Но в глазах ее плескалась паника, какой я раньше никогда не видела. Чего она боится, чего хочет от меня? Или от мира?

Я судорожно помотала головой:

– Ни в коем случае. Дальше. – И тут же поняла, что ответ был правильный.

Варечкино лицо разгладилось, она достала следующую картину, которая заставила меня остолбенеть. Что в ней было ТАКОГО? Трудно сказать на самом деле, но это было нечто. Насчет остальных полотен я не знаю, а это было удивительно. Впрочем, может быть, я просто выпила больше, чем можно, и алкоголь исказил восприятие реальности. На средних или, скорее, больших размеров холсте был изображен висящий в воздухе подоконник, на котором сидела женщина, очерченная легким контуром, и смотрела в окно. Мир за ним был смазан и размыт, как это всегда бывало на картинах Варечки. Смазанный мир был холоден, ветер разгонял капли по стеклу, все было искажено за бликами и влажной мутностью стекла. Женщина была тонка, нервно держалась рукой за оконную раму. Она склонила голову и смотрела туда, на этот холодный мир, и на ее губах играла смутная улыбка. «Мой друг, художник и поэт...»

– Ты нарисовала меня? – прошептала я, не в силах оторвать глаз.

– Написала, – поморщилась Варечка. – Сколько можно тебя учить?

– Это я?

– Ну да. Ты. А что, так похоже? – хмыкнула она. – Тут же одни линии и мелкие мазки. Мать, ты вообще как себя признала? По худобе? Надо было слоненка сделать.

– Это я, – вздохнула я. – И как только ты все это узнала? Обо мне?

– Тоже мне, великая тайна. Сначала я думала изобразить тебя рыбой, но потом подумала, что и так выйдет хорошо. Правда, теперь я бы добавила зеленого. Лучше бирюзового. Значит, говоришь, он разрушит тебе жизнь? Ты говорила, что он – Синяя Борода.

– Разрушит обязательно, – пожаловалась я. – Не хочу любить. Не буду. Может, сбежать?

– Снова все сначала? – цыкнула она и прикурила «беломорину». – Да и не сможешь ты.

– Не смогу, – грустно согласилась я. – Мне слишком нужно снова его увидеть. Может, есть какое-то противоядие? Я боюсь идти на работу.

– Почему?

– Любовь для него – самая ненужная вещь на свете. Ему хочется секса, и все. Это понятно, он же мужчина. Но если он поймет, что я чувствую хоть что-то, он сбежит. У него сын – глубоко пьющий человек и дочь, которая с ним не разговаривает. И бывшая жена. А мне хочется сидеть на подоконнике и смотреть на дождь. И улыбаться... вот так... – Я ткнула пальцем в картину.

– Как я тебя понимаю, – согласилась Варечка, и через некоторое время наш разговор принял традиционное для пьющих направление. Он был, конечно, далек от «ты меня уважаешь», но я призналась Варе, что у меня день рождения, что я, кажется, ненавижу себя за слабость, которая так некстати открылась во мне. Мы выпили еще, я отдала подруге свой мобильный телефон на хранение, чтобы сдуру и спьяну не позвонить Синей Бороде. А еще я потребовала отдать мне мою картину.

– Я без нее не смогу теперь жить. Я теперь как Дориан Грей, в ней часть меня самой. Ты обязана мне ее отдать.

– Продать? – уточнила Варечка с ухмылкой.

– Любые деньги, только в рассрочку. Лет на десять, – потребовала я, и мы расхохотались.

– Бери даром, как подарок. На День Варенья.

– Ой, ну я не могу, – фальшиво ломалась я, намертво вцепившись в картину.

Честно говоря, из всего того художественного хаоса, что был мне представлен, только эта картина и была действительно картина. Ну... на мой взгляд.

Уже совсем ночью, сидя на кухне втроем – я, она и картина, мы говорили о чем-то мимолетном, малозначительном и пили чай. Варечка потребовала заказать на дом пиццу, вставила в нее копеечную декоративную свечку и подожгла ее.

– Пицца для именинницы, – прокричала она. – Сейчас сожрем ее и поедем по мужикам.

– Поехали, – согласилась я, кусая пиццу, не имея ни малейшего представления о том, каких именно мужиков она имеет в виду.

Но мы действительно поехали и всю ночь и, кажется, день сидели на какой-то мансарде в арбатских переулках, слушали, как поют под гитару в напрочь прокуренной комнате, а к утру там же и уснули. Могу сказать со всей ответственностью, что этот затянувшийся на все выходные день рождения был лучшим в моей жизни. Когда он кончился, я с трудом вспомнила о том, кто я такая. Или, может быть, просто мне очень хотелось быть кем-то другим.

Глава 15

Увольте!

Дисциплина – не самая моя сильная сторона, хотя обычно с самоорганизацией я справлялась неплохо. Вовремя все заканчивала, запирала двери, не забывала выключить газ и свет, помнила о счетах. И на работу, конечно, приходила вовремя. А если и опаздывала, то у меня всегда имелась наготове уважительная причина. Справка, выписка из протокола или свидетельские показания, на худой конец. А тут банально проспала и забыла обо всем на свете. Осознать всю глубину грехопадения мне помог яркий солнечный свет, заливший маленькую комнату и прочно поселившийся на моей щеке. Какое-то время я тепло жмурилась, мурлыча, как кошка, и бродила по остаткам сладких снов, как вдруг простая, но весьма острая мысль пронзила мой разнеженный мозг.

«Сколько же времени?» – подумала я и в ту же секунду подскочила на кровати как ужаленная. Часов в доме Варечки было много, но доверять им я не имела оснований – все они показывали разное время. Вариант на кукушечных часах на кухне – семь тридцать – устроил бы меня очень, а вот показания электронного будильника, проживающего в туалете (зачем, кстати? никогда не задумывалась!), – одиннадцать с небольшим – мне не нравились совсем. Я понеслась, глупо и хаотично бросаясь из угла в угол, но никак не могла сообразить, что делать. Судя по солнцу (спасибо хоть ему, а то бы так и проспала до вечера), времени было прилично.

– Утро добрым не бывает? – Варечка высунула заспанную мордочку из своей комнаты. – Проспала, соня?

– Не понимаю, как же так. Где этот... как его? Беса Кауцкого!

– Телефон? – помогла мне смышленая Варя. – Он у меня.

– Как у тебя? – опешила я, но в ту же секунду вспомнила, что сама же попросила отобрать у меня это чудо техники, чтобы не дать бунтующим чувствам прорваться наружу.

– Нужен?

– Не то слово, – кивнула я, бросившись умываться, краситься и одеваться – одновременно.

– Значит, говоришь, он тебе уже безразличен, – с ехидцей подколола меня подруга, заинтересованно наблюдая за моими мучениями.

Телефон, правда, был мне возвращен. Он показал результат чуть лучше самого худшего – десять с четвертью. Я безбожно опоздала. И это в первый день после... после, собственно, чего?

– Ну, как? – спросила я, после того как перемерила несколько комплектов джинсов и бесформенных балахонов. Остановила свой выбор на темной облегающей тунике и потрепанных джинсах, которые тем не менее удачно на мне сидели.

– А у тебя нет нормальной, человеческой одежды? – огорченно спросила Варечка, неодобрительно глядя на меня. – Ты ведь хочешь произвести впечатление? Да?

– Да, – призналась я. – Сильное и незабываемое. Чтоб знал. Чтоб мало не показалось.

– Ну... ты похожа на хиппующего бомжа или на девушку-готта, только почему-то накрашенного чем-то черным или розовым.

– Спасибо, – фыркнула я. – Розовые – это эмо.

– Интеллект ты еще не пропила. Впечатление ты произведешь, но я только не уверена, что ты именно такое хочешь произвести впечатление. Может, лучше все как обычно?

– У меня нет времени, – я помотала головой и вылетела на улицу. В конце концов, кого я обманываю? Мы расстались с НИМ, как только доехали до города. Теперь он снова только мой шеф. А я снова гуляю сама по себе.

Я стерла с губ помаду и побежала к троллейбусу, на ходу сочиняя отмазки. Не сработал будильник? Быть оригинальной и сказать правду? Нет, глупо. Переводила старушку через дорогу и задержалась? Старушка была старенькая, а дорога длинненькая. Еще лучше. Скажу, что он разбил мне сердце и я все утро клеила осколки. Вот он взбесится!

– Ой! – подпрыгнула я от вибрации, случившейся в заднем кармане моих джинсов. Нервы на пределе! Это просто телефон. То есть не просто – а сложно. Телефон, а на экране номер офиса. Вдруг это он? Сердце мое ушло в пятки, и я еле удержалась от порыва выкинуть аппарат. Но удержалась, он же денег стоил. Ответила.

– Алло, – тихо и растерянно, не зная, чего ожидать.

– Что это значит? – после долгой паузы спросил ОН, Синяя Борода, ледяным тоном. У меня все упало. Злой как черт.

– Извините, я уже бегу. Я... я... – Мысли спутались и все придуманные отмазки выпали из пустой головы.

– Что вы? – едко переспросил он. – Решили, что работа не волк?

– Нет-нет, что вы. Я отработаю. Я останусь на вечер, могу выйти в выходной.

– Не думаю, что мне это понадобится. Я не могу работать с людьми, на которых не могу положиться, – выпалил он еще более ядовито. Я остановилась в недоумении. Может быть, я вообще зря бегу?

– Вы меня увольняете?

– М-м-м, – пробормотал что-то нечленоразборное он.

– Что? – переспросила я.

Он еще немного пошуршал в трубке, потом пробубнил:

– Приезжайте, поговорим, – и отключился.

Я стояла посреди улицы и улыбалась. Не увольняет. Злится, что меня нет. Ха-ха, мой дорогой Синяя Борода, я тебя изведу до основанья, а затем... Что затем и чего я вообще хочу, я не знала, но на работу я явилась в хорошем настроении. В таком хорошем, что даже златовласая, лакированная и упакованная в подарочную упаковку Илона не смогла мне его испортить. Она уже явно освоилась, по-хозяйски расположилась на секретарском месте, листала журнальчик, отвечала на звонки приторно-томным голосом:

– Юридическая фирма «Холодов&Мазурин» слушает. Чем можем помочь?

– Привет, – бросила я ей.

Она оторвала взгляд прекрасных глаз от модного журнала, секунду-другую смотрела на меня, не сразу, видимо, вспомнив, кто я такая. Память девичья. Да и я сегодня «при параде». В туфлях на каблуке, без рюкзака, с помадой на губах.

– О, привет. Твой лютовал тут, – бросила она в конце концов. Идентификация была мною пройдена успешно, раз она была так любезна.

– Серьезно? – удивилась я.

– Он вообще какой-то не такой, ты знаешь. Уехал куда-то, прямо убежал. Нервный. Ты, кстати, на кухню пойдешь?

– Ну... могу зайти, – пожала плечами я, бросив взгляд в коридор. Кухня была в паре-тройке метров от нас.

– Чашечку не захватишь? – мурлыкнула Илона, пододвинув мне белую кружку с сердечками.

– ОК, – кивнула я, взяла ее и двинулась дальше.

Родное болото встретило меня привычным застоем и тиной. На диванах в приемной находились люди с искаженными волнением и усталостью лицами. Из кабинета Халтурина не доносилось ни звука, наверняка он еще не приехал из своего прекрасного загородного коттеджа на Рублевке. Холодов, как сказала Илона, работает с клиентом. На кухне ко мне подскочил Вадик, потащил курить и пить кофе, навешал на уши все последние сплетни. Оказывается, Илона – все-таки казачок засланный.

– Она у меня выясняла, кто из наших «звезд» женат, а кто нет. Спрашивала о тебе.

– Обо мне? – удивилась я. – А я-то ей что?

– Ну, на предмет, как ты относишься к Журавлеву, как Журавлев относится к тебе. Он же не женат, ну, ты ж понимаешь...

– Я-то да, понимаю. Ну, ты ее заверил в моей полнейшей лояльности, – спросила я, с удивлением отмечая, что злюсь. Вот они, оказывается, какие цели и методы у нашей Илоны. Действительно, зачем ей становиться помощником адвоката, если можно за него выйти замуж. Как это сделала наша прошлая секретарша. Вполне в духе того, о чем говорил мой отец. Лучшая карьера секретарши – выйти замуж за босса.

– Ну, к Журавлеву-то не подобраться. Она, кажется, сосредоточилась на Халтурине.

– Так он же женат! – опешила я.

– И что? – фыркнул Вадик. – Ты что, ребенок? Кому и когда это мешало?

– Ну да... – кивнула я и вцепилась в кружку с крепким кофе. Дом, милый дом. Значит, Журавлев вне опасности? Хорошо.

– В общем, она теперь все вкусные звонки на Халтурина отправляет, а он уже потом, как с барского плеча, или Холодову, или еще кому. А мы вам воровку перебросили. Мой-то в отпуск укатил, а у нее суд на носу.

– Нам? – удивилась я.

История была старая, история была странная. Воровка – это та самая девушка, далеко не из бедной семьи и вообще хорошая девушка, студентка, комсомолка и просто красавица, которая украла платье в одном бутике. Платье-то на распродаже стоило что-то около полутора тысяч рублей, а бутиковцы требовали покарать девчушку по всей строгости закона. И бомбардировали суд письмами, и отказывались встречаться для мирных переговоров. Будто не платье она у них украла, а родовую честь. Дело было копеечное, а мороки много, тем более что никто не ожидал такого нечеловеческого упрямства со стороны малого бизнеса. Да они даже от денег отказались, хоть и платье им давно компенсировали, и характеристики на девушку из института принесли. В общем, геморрой.

– Вам-вам. Вы же были в отъезде – вот и проморгали, вам ордер подписали, наслаждайтесь.

– Ладно, посмотрим, – вздохнула я.

Сколько ни кури, а от работы не скрыться. То, что Синяя Борода отбыл в неизвестном направлении и в офисе отсутствовал, было, конечно, хорошо. От одной мысли о том, чтобы с ним увидеться, меня бросало в жар. И, войдя в наш с ним кабинет, увидев снова его бумаги, висящий на стуле пиджак, сумку, я вдруг почувствовала, что невыносимо скучала по нему все эти два дня. Надо же, разве можно вот так бояться и скучать одновременно?

– Вероника Юрьевна, вы, значит, все-таки соизволили объявиться, – раздался знакомый голос из дверей. Я так резко обернулась, что дернула шею и охнула.

– Извините, я не хотела, – зачем-то забормотала я.

Синяя Борода, усталый и бледный, смотрел на меня злыми колючими глазами.

– Чего вы не хотели? Объявляться? Я это уже понял.

– Я отработаю. Я... я...

– Достаточно, – оборвал меня он. – Я так понял, кофе вы уже попили, можете и поработать, да?

– Да, конечно.

– Имейте в виду, я жду от вас максимальной преданности... работе. – Он откашлялся, включил компьютер на столе, пошевелил бумагами, поглядывая на меня исподлобья.

– Я сделаю все, что вы пожелаете, – брякнула я, широко улыбнувшись.

Вдруг страх отступил, а на его место пришло какое-то неудержимое шаловливое веселье. Интересно, о какой... м-м-м... преданности работе он говорит. Я правильно поняла, правильно догадалась?

– Что ж, отлично. В таком случае напечатайте ходатайство по платью. Три экземпляра. Какая пакость, что нам его подсунули!

– Сейчас напечатаю, – кивнула я, все еще улыбаясь. – Что-нибудь еще?

– Да. Потом возьмете мою машину и съездите к клиентке, поговорите. Я уже ее показания читал, но мне хочется сравнить. Вдруг мы упустили какую-то деталь. Из-за чего-то же они к ней так пристали?! У нас такая кража вообще не должна приводить к возбуждению, слишком маленькая сумма, да и урегулирована вся. Что-то там не то.

– Урегулирована? То есть она все деньги за платье отдала? А почему тогда они вообще к ней прицепились? – спросила я.

– Отдать-то отдала, только это ничего не значит. Уголовное дело по заявлению потерпевшего возбудить все равно обязаны. А потерпевший, вернее потерпевшая, у нас непримирима. Хозяйка бутика даже не поленилась, прислала из головного офиса справку, что закупочная стоимость платья была на двести рублей выше, чем та, что стояла на ценнике, так как платье продавалось по акции.

– И зачем это ей понадобилось? – удивилась я.

– Чтобы сумма украденного превысила необходимый минимум. До полутора тысяч рублей уголовного дела не возбудят. Буква закона, знаете ли. Можно безболезненно красть миллионы, а можно сесть в тюрьму за платье.

– Бред какой-то, – пожала плечами я. – Ну а что мне ей сказать?

– Вот список вопросов, и не забудьте диктофон. Можете спрашивать ее обо всем, что вам самой покажется важным. И, пожалуйста, не отключайте телефон. Вы на работе.

– Не буду. Извините еще раз. Это все? – хмыкнула я, направляясь к своему столу.

– Да, все.

– Отлично. – Я передернула плечами и погрузилась в ходатайство. Мысли путались и скакали, слова сливались в неразборчивую кашу, и мне пришлось несколько раз править напечатанное, чтобы не оставить откровенных ляпов. Мне было трудно, так как глаза мои все время норовили смотреть не туда, куда нужно, а на сосредоточенного, растрепанного и небритого Максима. От того, что он сидел где-то рядом, становилось тепло и хотелось петь. Я старательно говорила себе, что я дурочка, что все себе придумала и что никому нет до меня дела, но – смотрела, не могла не смотреть. Иногда (или мне кажется?) он тоже отрывался от бумаг и бросал взгляды на меня. Воздух стал густым и наполненным взрывоопасной энергией, в тротиловом эквиваленте килограмм на сто. Наконец последняя строчка была мучительно допечатана и проверена. Я встала и положила бумаги на журавлевский стол.

– Я поеду?

– Да, конечно, – сухо кивнул он. И снова изобразил «занятого».

– Ключи.

– Что?

– Ключи от машины дадите, Максим Андреевич?

– Ах да, – растерялся он. Встал, порылся в многочисленных карманах, залез в портфель, снова в карманы. – Черт, да где же они! – он стукнул кулаком по столу, злясь на что-то, вряд ли имевшее отношение к ключам.

– Может, вы их в стол убрали? – предположила я.

Журавлев открыл ящик, посмотрел в него, потом на меня, потом опять в него и ухмыльнулся.

– Ты знала?

– Ну, вы же их туда всегда кладете. И всегда забываете, Максим Андреевич, – пояснила я и перегнулась, чтобы забрать ключи из ящика. И тут... он положил на мою руку свою ладонь и спросил:

– Ника, почему ты отключила телефон? Я звонил тебе.

– Правда?! – я посмотрела на него ошалело и смущенно. – Я думала... Я не думала, что вы... Зачем?

– Что зачем?

– Зачем звонили? По работе?

– Прекрати. Поужинаем?

– Сегодня? – глупо переспросила я.

Он разозлился.

– Нет, через две недели. Запись через секретаря. Ты не хотела меня слышать? Ты жалеешь обо всем? Скажи одно слово, и мы больше никогда к этому не вернемся.

– Достаточно одного слова? – хмыкнула я.

Он поменялся в лице, отвернулся и принялся что-то демонстративно искать на столе.

– Я отключила его, чтобы не позвонить самой. Не хотела создавать никому проблем.

– Да? – поднял голову он. – Ты хотела мне позвонить? Ты... ты так больше не смей делать. Я ненавижу неопределенность. Я же тут всех на уши поднял, а я, оказывается, даже не знаю толком, где ты живешь.

– Я поужинаю с тобой. Ты уверен, что этого хочешь? – улыбалась я, злясь только на то, что чувствую себя такой счастливой из-за такой ерунды.

– Уверен. Да, хоть это, конечно, и неправильно. Ладно, надо работать. Надо работать, да? – спросил он, по-детски жалобно посмотрев на меня.

Я помотала головой, хитро посмотрела на него и подняла руку к его лицу. Как же я, оказывается, этого ждала. Смотреть на лицо мужчины, который по-настоящему нравится, с которым хочется просто стоять рядом и дышать одним воздухом. Больше ничего для счастья не надо. Никакого прекрасного будущего. Пусть будет одно сплошное настоящее. Я провела ладонью по его растрепанным волосам, подумала, что он очень хороший и от этого такой вот дикий, такой колючий.

– Ника, что же ты делаешь-то! – возмутился он, притянул меня к себе, поцеловал – сначала нежно, потом сильно и жадно. – Никогда не выключай телефон, а то я прикую тебя к себе наручниками и буду водить везде под конвоем. У меня, кстати, есть знакомые в органах, они мне вмиг за тобой наружку организуют. Имей в виду, от меня все равно не скрыться.

– И не пытаюсь. Ну что, плюнем на нашу воровку? – радостно предложила я, стоя в его объятиях.

Кабинет не был заперт, в любой момент сюда мог войти кто угодно, но мы как будто свихнулись оба. Стояли и держались друг за друга, как утопающие, не желая размыкать руки. Уверена, еще минута, и я бы оказалась лежащей на его столе, прямо поверх его сверхважных и архинужных бумаг. Но здравый смысл возобладал, он отпустил и даже немного оттолкнул меня, прорычав что-то, сунул мне в руки листок с вопросами и сказал:

– Я буду ждать тебя вечером. Тут. О, нет, не могу. У меня переговоры по одному арбитражу, черт. Давай так, ты съезди, вернись и оставь машину, а я потом за тобой заеду.

– Куда?

– Куда скажешь. Где ты все-таки живешь?

Это был момент истины. О, как я этого боялась и буквально не знала, что теперь делать. Сказать, чтобы набрал меня по мобильному, и я выйду, куда он скажет? Догадается, поймет, что я скрываю что-то. Решит, что от него. Он же ничего, ничего обо мне не знает. Что же делать? Я вдохнула поглубже и назвала ему адрес. Он кивнул, записал его на сегодняшней страничке ежедневника и дал мне уйти. Через минуту я сидела в его машине, к которой уже, честно говоря, начала привыкать, и колесила на встречу с какой-то глупой мелкой воровкой, которой теперь светил уголовный приговор из-за кражи одного платья. Интересно, хоть платье-то хорошее? Я набрала ее номер, сверившись с данными мне инструкциями.

– Алло? – ответил мне грустный женский голос.

– Э... добрый день. Это вас из адвокатской конторы беспокоят. Меня зовут Вероника, мне поручено с вами провести беседу по поводу суда, – сказала я, косясь в бумажку.

– Вы от Щедрикова? – уточнила она.

– Да, – не стала вдаваться я в детали. По опыту работы я давно поняла, что в нашем деле лучше никогда не вдаваться в излишние нюансы в разговоре с клиентами – можно утонуть.

– Вы приедете сейчас? – еще грустнее спросила она.

– Да, я уже еду.

– А вы не могли бы на полчасика задержаться. Я тут... еще до дома не доехала.

– Ладно, – недовольно фыркнула я, сворачивая на шоссе.

Полчаса – небольшой срок для Москвы, всегда есть угроза попасть в пробку и растратить все лишнее время, полируя ногти в ожидании зеленого света. Но в моем случае как-то так получилось, что и шоссе оказалось свободным, и жила наша студентка, комсомолка и красавица относительно недалеко от нас, на Пироговке. Я долетела туда вмиг и теперь ломала голову, как использовать оставшееся время.

«А не поступить ли мне, как Тимуру и его команде? Не сделать ли мне доброе дело?» – ухмыльнулась я, проезжая мимо малозаметного здания с выразительной вывеской «Помой своего коня». Да, решила я, так и поступлю. Давно собиралась. И пусть мне будет хуже в финансовом смысле, я заказала полную мойку машины с внешней стороны, с полировкой, натиранием воском и прочими красотами. Времени у меня было навалом. Клиентка жила практически в доме над мойкой, так что я договорилась, что заберу машину через час или два, и отправилась на разговор. Работа все больше становилась мне интересна. Жизнь помощника адвоката разнообразна и увлекательна. Сегодня ты летишь в другой город, завтра сидишь в тюрьме (конечно, «сидишь» не в переносном, а в буквальном смысле – на стуле в переговорных помещениях), а послезавтра окажешься в доме, где, по твоему разумению, никак не может обитать человек, который подворовывает в магазинах.

Я позвонила в указанную дверь. Мне никто не открыл. Я взялась за ручку – дверь распахнулась. Я вошла в пустую, просторную, далеко не бедную квартиру с холлом, обрамленным тяжелыми красными бархатными портьерами и пальмой при входе. Квартира была богатая, но при этом без вызова, без золотых статуэток и алебастровых Венер (случалось мне видеть и такое). Напротив, все в квартире было подобрано со вкусом и к месту. Стены увешаны картинами и фотографиями смеющихся, хорошо одетых и ухоженных людей. Такими же вот портретами украшают фойе в театрах. Я ходила по холлу, с интересом разглядывая незнакомые лица.

– Вы извините, я должна была закончить разговор, – крикнула выходящая из каких-то дверей девушка.

– Ничего-ничего, – крикнула я ей в ответ, а про себя подумала: «Не понимаю, как тут может обитать воришка?» И девушка, вышедшая мне навстречу, отнюдь не смотрелась тут чужой. Она была вполне органична в полумраке изящного холла – невысока, миловидна, с округлым наивным лицом, эдакая русская кукла Маша с тяжелыми русыми волосами.

– Это ваши родители? – спросила я ее, кивнув на семейную фотографию, висевшую по центру стены. Девочка, похожая на нашу клиентку, была в центре композиции. На ней было строгое платье с кружевным воротничком. Ее лицо было уморительно серьезное.

– Да, это папа и мама. Тут они совсем молодые, да? Выезжали с Большим на гастроли в Болгарию. Видите, вот тут надпись.

– Здорово! – восхитилась я. – Они что, артисты?

– Балет. Да уж, здорово. У нас, знаете ли, династия. Мама, папа, сестра двоюродная – вообще в балете с пеленок. А я – нет. Не вышла ростом. Да и фигурой.

– У вас прекрасная фигура, – совершенно искренне отметила я. Такие вот аккуратные нежные барышни всегда казались мне верхом совершенства. Не то что я, дылда угловатая.

– Может быть, – грустно вздохнула она. – Только для балета нужно иметь фигуру, как у вас. Ладно, пойдемте. Вы сказали, нам нужно поговорить. Столько шуму из-за этого глупого платья. Черт меня дернул его взять. Никогда в жизни ничего такого не делала. Мне никогда не везет.

– Ну, в этом вы не одиноки, – улыбнулась я. – Могу сказать о себе примерно то же самое.

– Правда? – заинтересовалась она.

– Чистая правда. Вот, к примеру, хотела стать врачом – родители заставили стать историком. Сейчас вообще занимаюсь юриспруденцией. Словом, болтаюсь.

– Я тоже, – сказала она, и мы, посмотрев друг на друга, не сговариваясь, улыбнулись. – Вас как зовут?

– Ника, – ответила я, протягивая ей руку.

– А я Жанна, но вы же это и так знаете, – кивнула она, пожав меня за руку. И в тот же момент я почувствовала, что мы с ней вполне могли бы стать подругами. Почему? Черт его знает. Было в ней что-то... что-то общее со мной. И, как выяснилось впоследствии, я была не так уж и не права.

Глава 16

Вот тебе, матушка, и Юрьев день

Меня переполняли эмоции. Как всегда, когда я не справлялась с потоком чувств, я делала глупости – одну за другой. «Ауди» летела по городу, не предназначенному для полетов совершенно. Я разгоняла мотор, раскручивала колеса так, что машина гудела, а потом резко тормозила метров через сто – сто пятьдесят, как только догоняла плетущиеся впереди машины. Рожденный ползать – летать не может, а наше Садовое кольцо – тот еще червяк. Я же при этом дергалась и в нетерпении готова была машины, как тучи, развести руками.

– Свихнулась? – крикнул мне из окна какой-то пижон на затюнингованной до нелепости «девятке». У нее даже подкрылок сзади имелся, чтобы это чудо автопрома, видимо, не взлетело случайно на воздух. Хотя, признаюсь честно, впечатление было больше такое, что его тачка с трудом удерживалась от того, чтобы не «закипеть» посреди дороги. – Чем обкурилась, что так подрезаешь?

– Сорри, – ойкнула я и снова принялась выстукивать барабанную дробь по рулю. Лак на моих ногтях, обкусанный от нервов, был негодящий, но это было мне безразлично. Мне не терпелось поскорее попасть в офис, к Максиму. И, как ни странно, мое нетерпение было связано исключительно с профессиональным рабочим интересом, а не с желанием срочно упасть в его объятия. Мне нужно было срочно получить его профессиональный совет в интересах нашей воришки. Дело было в следующем – в ее, собственно, деле. И дело это после нашего с ней разговора предстало передо мной в совершенно другом свете. Вы спросите, как же это так, никто до этого не нашел ничего эдакого, а я – королева юриспруденции – пришла и что-то такое обнаружила. Но дело-то в том, что я к закону вообще никакого отношения не имею. Это раз. А два – я женщина, а значит, мне можно рассказать то, о чем бы никогда не сказала адвокату-мужчине.

– Возможно ли, что вы просто забыли заплатить? – было написано в журавлевской подсказке-опроснике, который я зачитывала и старательно конспектировала ответы.

– Я уже говорила сто раз, я именно захотела его украсть. Вот как помутнение нашло. У меня и денег-то с собой не было, как я могла забыть заплатить, – грустно покачала головой она.

Я удивилась, это было странно, ходить по городу без денег.

– Совсем не было денег?

– Совсем. Я из института выскочила, только сигареты в кармане были – и все. Сумку оставила.

– Как же вы его вынесли – это платье? – снова удивилась я.

– Оно маленькое, летнее. Я его в блузку запихнула. Черт, оно мне даже не шло, мне для него надо худеть. Вы когда-нибудь пробовали худеть? – спросила она.

Я ухмыльнулась:

– Мне всю жизнь твердили, что я – мечта бультерьера.

– В смысле? – опешила она.

– Костей много, – пояснила я. И продолжила, хотя в вопроснике у меня были другие вопросы, удовлетворять свое личное любопытство. Что-то беспокоило меня. Не выглядела барышня дурой и воровкой тоже не была. Она – как наша клиентка из Самары – совершенно обычная нормальная девушка. Впрочем, что я могу знать, та-то, из Самары, все-таки действительно участвовала в чем-то, подписывала бумаги. Что я вообще знаю о преступниках и о том, как они выглядят!

– Значит, вы выскочили из института без денег и сигарет...

– С сигаретами. Я сказала, что только их и захватила.

– А, извините. И что дальше? Вы пошли в торговый центр рядом с вузом, вошли в этот бутик, украли платье, которое вам не нравится, и все? И зачем?

– Говорю вам, я идиотка, – развела руками Жанна, но я позволила себе усомниться.

– Вы мне не кажетесь идиоткой.

– А мы можем быть на «ты»? – нахмурилась она. – Все эти ваши коллеги, сколько уже я их видела, застегнутые на все пуговицы, колючие, юркие какие-то. Вы извините...

– Ничего-ничего, – рассмеялась я. – Я совершенно согласна с вами, сама от них в дрожь шла по первости. Сейчас пообвыклась. Давайте... давай на «ты». Так зачем ты его взяла и чего ты вообще там делала?

– Не хочу говорить, – помрачнела Жанна. – Не поможет это ничему. Взяла и взяла, чего уж. Щедриков сказал, что похлопочет и, по-любому, больше условного не дадут, так что... Переживу.

– Больше условного? – поразилась я.

Ах, какой наш Щедриков молодец, пообещал похлопотать за то, что девушке и так достанется при самом плохом раскладе. Кому, интересно, за кражу одного платья, да еще по первоходке, дадут реальный срок? Ну, шельма. И всегда им был, поэтому, хоть и ни черта не умеет и вообще не Синяя Борода, а ездит на «Кайене». И работает с ленцой, с прохладцей. Больше выпендривается.

– Мне, правда, условный срок – тоже плохо, за границу не смогу с родителями поехать. Мы хотели уехать на полгода, у мамы теперь студия в Нью-Йорке, будет учить студентов. А я останусь, значит.

– Уехать – это хорошо, – согласилась я. – Постой, а тебе не надо учиться?

– Я бросила этот чертов вуз! – помявшись с минуту, призналась она.

– Давно? Почему? Из-за платья? – поразилась я. – А какой курс?

– Ну, четвертый. А, не хочу. Ничего мне не надо, – помотала она головой и уставилась на чашку с чаем.

– Почему? Что случилось? – сосредоточилась я. – Что-то в институте? Ты в тот день ведь из него шла?

– Ой, Ника, – вдруг охнула она, упала лицом на руки и затряслась от плача. Видимо, предел ее настал именно в тот момент, именно со мной. Она взвыла как белуга.

– Ты ревешь? – поразилась я.

Честно говоря, единственная женщина, которая рыдала на моих глазах, это была моя мама, но она всегда умела реветь уместно и по какому-нибудь конкретному вопросу. Заставить папу дать ей больше денег (или просто дать их, если это – период семейного забвения), принудить меня к поездке к каким-нибудь родственникам, которые станут дергать меня за подбородок. В общем, что делать с незнакомой милой девушкой, которая рыдает на ровном месте без видимого корыстного интереса, я не знала.

– Су-у-ки они все. Су-у-ки! Знаешь, как я себя ненавижу? Я вообще хочу, чтобы меня посадили. Если бы не родители, я бы ни одного адвоката нанимать не стала.

– Что за глупости? – причитала я, бегая вокруг нее.

Жанна оторвала лицо от ладоней и посмотрела на меня покрасневшими, опухшими глазами. Губы ее скривились в диковатой, ненормальной улыбке.

– Я в тот день с преподом переспала из-за оценки. Он меня месяц изводил, я четыре раза ему пересдавала, он меня валил. И все говорил, что достаточно одного только доброго взгляда...

– Что? – вытаращилась я.

– Старый и мерзкий, с бородавкой на щеке. Толстый, руки потные, козел мерзкий. Я забыть не могу, как он... а, зачем все это? Что, приведем его в свидетели? Скажем, что это из-за него я платье украла? Может, ты его вместо меня посадишь?

– Вот свинья! – вырвалось у меня самопроизвольно.

Жанна всхлипнула, истерично расхохоталась:

– Да, ты права. Свинья! Это я – свинья. Я уже чуть ли не полгода молчу, никому не говорила. Мерзко. Узнала бы мама, она бы стала брезговать со мной за одним столом сидеть. Она знаешь какая?! А я, как я могла? Что мне эта пятерка? Как мне теперь с этим жить?

– Жанна, Жанна, успокойся. Ты же... ты же ни в чем не виновата! – выпалила я. – Все они – суки! Вернее, кобели, наверное. Впрочем, слов к ним еще не придумано.

– Гоблины.

– Животные.

– Не, животных обижать не надо, – ухмыльнулась она.

Я протянула ей стакан воды, который она взяла дрожащими руками. Мы сели, я взяла ее за руку, и тут, сама не зная почему, я вывалила ей всю мою собственную историю про Мудвина, про его руки на моих коленках, про позорное увольнение и последующую запись в трудовой книжке.

– Нет, ну что это такое? – возмутилась она, успокоившись. – Что они о себе возомнили?

– Вот именно. И я думаю, что пришло время хоть что-то с этим сделать. Нет? Ты не хочешь отомстить?

– Что? – удивилась она, но меня уже подняло и бросило вперед. Я задала ей еще миллион вопросов, выяснила, что и как именно произошло, и теперь мне надо было только одно: добраться побыстрее до офиса Синей Бороды, чтобы в ущерб собственной, впервые наметившейся личной жизни заняться делами. Я была уверена, что то, что произошло с Жанной, так или иначе является преступлением. Пусть даже она не устояла и сделала то, чего от нее потребовалось, – все равно. И теперь, когда у меня в союзниках (больше того, в любовниках) имелся сам Синяя Борода, я была уверена: что-то да сделать можно. Ведь именно после этого омерзительного приставания Жанна вылетела из института, выкурила штук сто сигарет и под конец, сама не зная зачем, испытывая дикую ярость, украла платье, которое было ей совершенно не нужно. А потом и вообще институт бросила, чтобы только не учиться у этого старого развратника, который, как назло, и в этом семестре продолжал что-то там преподавать.

В общем, я была уже готова рвать и метать, особенно если учесть пробку, в которой я оказалась по дороге на работу. Голова моя была переполнена мыслями, сердце – мечтами о мести, так что я была и слепа, и глуха ко всем внешним обстоятельствам.

Я успела аккуратно припарковать журавлевскую машину на стоянке неподалеку от нашего особнячка, выйти из нее, еще раз полюбоваться на то, какая она теперь стала чистая, красивая, солидная. Машина кликнула в ответ, нежно подмигнув желтыми габаритными фонарями, я улыбнулась, повернулась и пошла в сторону офиса. Солнечный день, большие надежды на сладкую месть – все это ослепило меня, так что я не заметила два черных джипа с включенной аварийной сигнализацией, стоящих прямо на дороге. Хотя здесь, в центре, не всякий, пусть даже и очень дорогой, джип может себе позволить вот так вставать – полиция была повсюду. А тут вообще полицейский стоял в десяти метрах от нарушителей. Его я успела хорошо разглядеть, он был худой и прыщавый, с очень недобрым лицом. Но джипы не трогал.

Также я не обратила внимания и на пару молодчиков с мутными, прищуренными глазками, буравящими меня. В общем, нельзя было терять бдительность, нельзя.

– Вот она! – крикнул один из молодчиков, стоящий слева, и ткнул в меня рукой. Только тут я заподозрила неладное, но, конечно же, было уже поздняк метаться. Правый бросился мне наперерез, выбрасывая вперед накачанные в качалке руки, а левый подсекал сзади. Надо сказать, что страж закона, находящийся рядом, даже не дернулся. Что там, он не то чтобы не дернулся, наоборот, он отвернулся и принялся со скучающим видом изучать надписи на рекламных плакатах в противоположной от совершающегося похищения стороне.

– Помогите! – истошно заорала я и забила ногами.

Руки мои были надежно зафиксированы ладонями левого, но ногами я, кажется, умудрилась нанести несколько болезненных и неприятных ударов. Визжать мне не мешали и вообще, обходились вежливо и культурно, насколько вообще умели. Еще бы, тащить вот так вот дочку босса – поручение щекотливое. Не притащишь – могут и покалечить, обидишь, повредишь ее – вообще закопают.

– Ногу, ногу! – пыхтел надо мной еще один, выскочивший из машины первым двум на помощь.

Я упиралась как могла, параллельно гадая, был ли прыщавый полицейский подкуплен или просто не желает связываться с опасными парнями ради какой-то сомнительной тощей гражданки. Точных выводов сделать мне не удалось, я была-таки усажена на заднее сиденье заблокированного на все кнопки переднего джипа, и мы помчали. Естественно, для нас с «братишками» пробки проблемой не стали. Может, у них какой свой навигатор? Или просто их все пропускали, потому что они такие вот хорошие ребята и номера у них примечательные, не для средних умов? Кто знает, но буквально через полчаса – сорок минут максимум я была доставлена в родную загородную резиденцию, где уже бегала из угла в угол мама.

– Доченька! Деточка моя! Нашлась! – запричитала она, бросаясь ко мне с объятиями, но я имела несколько другое представление о происходящем и предприняла все возможные попытки к тому, чтобы немедленно снова потеряться. Мозг лихорадочно анализировал происходящее, пытаясь вычислить слабые места в обороне.

– Ну что, привезли? – услышала я знакомый голос за своей спиной.

– Юра, Юрочка, ты ее не очень, ладно? – рванула к нему мама, но я вдруг поняла, что ни черта его не боюсь. Ну что он мне может сделать? Посадить в подвал? На цепь? Запереть навечно в своей комнате? Я выберусь.

– Где она? А, вот ты, значит! – выдохнул папа, глядя, как я стою и тяжело дышу, яростно вращая глазами.

– Что это было? Как это называется? – процедила я, на всякий случай отступив к стене.

Отец, как ни крути, хоть уже давно покончил с бандитским прошлым, но мог и не сдержаться. Лицо его, осунувшееся и какое-то серое, было изрезано глубокими морщинами. Он сильно изменился за последние полтора года. Из-за меня? Мне бы хотелось думать, что нет. Я же всегда держала их в курсе своего здоровья, чтобы не волновались и не взорвали весь город в поисках.

– Если Магомет и гора не идут друг к другу, тогда вот... такая лажа, – выдал он весьма странную фразу, пристально глядя на меня. Потом кивнул на «мальчиков»: – Они тебя не обидели?

– Нет, что ты. Я получила колоссальное удовольствие, – рявкнула я. – Кстати, а как ты вообще меня нашел?

– Как надо – так и нашел. И уж теперь, поверь, не потеряю. Все мое должно быть на местах. Господи, Никеш, во что ты одета? – поморщился он, глядя на мой деловой наряд. – Тебе что, вообще ничего не платили эти олухи холодовские?

– А! – дошло до меня. – Ты их знаешь?

– Это да, – не стал спорить он. – Вот только, жалость какая, они не знают тебя. Знали бы, кто к ним трудоустроился, сами бы тебя ко мне привезли, в коробке и с красным бантом.

– Понятно, – кивнула я, как-то вдруг внезапно устав. Значит, кто-то меня вычислил и сдал прямо на рабочем месте. Нигде мне не будет покоя. И буду я всегда в бегах.

– Надо покушать, – прошуршала бабушка, как всегда интересуясь только тем, чтобы все были сыты. Глаза бабушкины блестели, она смотрела на меня и явно что-то хотела сказать, но я знала, что она промолчит.

– Может быть, ты переоденешься во что-то приличное сначала? – спросила мама, с неодобрением глядя на меня.

– Ну уж нет. Вы притащили меня сюда и думаете, что я буду играть в ваши дебильные игры? Меня на работе ждут.

– Считай, что тебя уволили с огромным выходным пособием, – заверил меня отец.

– Да? Ты уже все решил?

– Конечно. Сколько можно уже бегать. Свихнулась, покуролесила – будет. Давай уже. Эта... хорош! – Он махнул рукой и изобразил какой-то жест, смысла которого я не поняла.

– То есть вот так? А ты помнишь, что это именно ты, и только ты один выставил меня из дома? Хорошо помнишь? В одном платье, шлепках, без денег. И что, теперь ты думаешь, что можешь меня вернуть?

– Могу! Я все могу. Ты моя дочь!

– И что? Я не попугай, чтобы меня в клетку посадить и показывать гостям. Что будешь дальше делать? Еще раз меня замуж выдашь?

– Никеша! – взвилась мама. – Ну зачем ты так! Давайте будем по-хорошему.

– Да не хочу я с вами по-хорошему. Вы меня выгнали – значит, я свободна. Если вам есть что мне сказать – звоните, обсудим.

– Но ты не отвечаешь! – вдруг выкрикнул отец, и тон его стал больным, а голос – отчаянным. – Меняешь номера. Я уже и не знаю, где тебя искать. У меня же нет другой дочери!

– И что? Ты же всегда хотел сына? – Я скривилась и отошла к окну. В кармане у меня зазвонил телефон. Я вынула его, там определился Синяя Борода. Сердце мое моментально зашлось в испуге. Только-только в моей жизни начало происходить что-то хорошее, настоящее, как все рушилось. Как же я, в самом деле, устала бежать. Почему за право жить своей собственной жизнью я должна расплачиваться тем, чтобы постоянно оглядываться в страхе?

– Алло? – сказала я, глядя прямо в глаза отцу. Было видно, что он хотел, очень сильно хотел вырвать у меня телефон из рук, но не стал. Просто стоял и ждал.

– Ты где? Что случилось? Мне звонит Жанна, спрашивает, когда ты ей перезвонишь, говорит, что боится, что ничего не получится? Вы чего там натворили?

– Максим Андреевич, у меня вышла маленькая накладка, – заявила я, подняв руку по направлению к отцу, – мне пришлось срочно отъехать, но я скоро вернусь. Я и машину вашу оставила на стоянке, только вот ключи у меня.

– Вечером все в силе? – спросил он, и я в отчаянии зажмурилась.

– Не уверена. Я постараюсь. А Жанна, мне надо срочно с вами поговорить о ней, ладно? Там все очень непросто.

– С тобой всегда все непросто, – бросил он зло после паузы. – У меня есть запасные ключи. Когда определишься – звони.

– Спасибо. – Я выдохнула с облегчением и нажала отбой. Отец в этот момент оторвал от меня взгляд и перешел к камину. Сел в кресло и устало вытянул ноги. Мама подошла ко мне и сказала:

– Папа болеет.

– Это что, какая-то новая шутка? – нахмурилась я. – Думаешь, меня этим можно будет удержать?

– Ника, я не буду тебя удерживать, – вдруг выдал отец, заставив меня оторопеть. Таким он не был никогда. – Я хочу, чтобы ты забрала все свои карточки, одежду, машину – все. Не хочешь жить с нами – не надо. Только не пропадай больше. Или давай лучше купим тебе квартиру, как ты хотела. Помнишь? Недалеко от нас. Можешь даже продолжать работать, если тебе уж так нравится. Хотя я не понимаю, зачем тебе...

– Ты что, правда болен? – вытаращилась я, закрыв от испуга рот рукой.

Отец посмотрел на меня долгим выразительным взглядом. Потом отвернулся и спросил:

– А можем мы сейчас просто пообедать? Как у тебя дела? Может, расскажешь, как тебя занесло к этим бездельникам – Холодову и Мазурину? Это фантастика просто, с трудом верится, что возможны такие совпадения, – хмыкнул он.

– Ты...

– Я не хочу об этом говорить, – строго заметил он.

И это испугало меня не на шутку. Я опустилась на стул и молчала, пытаясь собраться с мыслями. Неужели все серьезно? Он всегда был таким сильным, таким... стальным и опасным. Сейчас мой отец смотрел на меня и неумело растягивал тонкие бледные губы в странной улыбке. Я вздохнула и спросила:

– Почему бездельникам?

– Все адвокаты – бездельники. Получают бабки ни за что, – хмыкнул он. – А уж эти... я с ними много лет мучаюсь.

– Я бы так не сказала. Я думаю...

– Да кому это интере... а впрочем, – осекся он, с испугом наблюдая за моей реакцией, – расскажи. Ты же больше знаешь, ты же там работаешь. Тебе нравится?

– Нормально. Я же только помощник, я не адвокат, – пояснила я, изумленно глядя на отца. – А попала я туда по объявлению.

– Да уж, поразительно, – усмехнулся он, с трудом поднимая с кресла свое большое тело.

Я почувствовала укол в области сердца и слезы на глазах. Все же он мой отец. Вот такой, какой есть. С золотым крестом весом килограмма в полтора на груди, с фальшивым антиквариатом из Италии, с бабами по всем углам. Мой отец болен. Чем? У него никогда даже простуды не было.

– У них не было секретарши, а я позвонила по объявлению, но трубку взял Журавлев. В общем, трудно объяснить, в общем, я случайно попала к Журавлеву в помощники. Ты его знаешь? – спросила я, волнуясь.

– Максим – мужик дельный. А вообще – фигня все это. Адвокатура-шмокатура, понты одни. Дуют щеки, университеты, Гарварды. А у меня один знакомый был. На зоне, – добавил он. – Всем браткам в зоне апелляции писал да жалобы с ходатайствами, да так наблатыкался, что вышел на волю и купил себе корку. Какая там у них корка?

– Удостоверение?

– Нет, не только. Диплом еще. Говорит, отдал десять штук всего. До сих пор, кстати, работает. Известный адвокат, уважаемый человек.

– Пап... а ты...

– Ника, давай не будем, – оборвал меня он, увидев эту плещущуюся у меня в глазах панику. – Просто больше не пропадай.

– Не буду. Только замуж меня не выдавай, – попросила я, с трудом подавив желание броситься к нему на шею и зарыдать. Этого бы он, уж точно, не понял.

– Тебя выдашь, – жалобно проворчал он. – Думаешь, я тебе зла желаю? Внука бы хоть одного. Или уж внучку.

– Пап? – нахмурилась я.

– Все-все, молчу. – Он поднял руки и улыбнулся. – И, кстати, я хотел сказать тебе спасибо.

– Спасибо? По какому поводу? – нахмурилась я, подозревая, как, впрочем, и всегда, в его словах какой-то скрытый подвох.

– За твой оригинальный подарок, – хмыкнул он. – Как тебе пришло в голову послать по почте эти шахматы?

– Тебе понравились? Ты же любишь пожирать фигуры! – рассмеялась я в ответ.

Значит, мой подарок достиг своей цели! Я помню, как шла мимо витрины с какими-то забавными вещицами и увидела эти политические шахматы – со всеми нашими политиками и бизнесменами в качестве фигур. Там были и пешка Хакамада, и ферзь Чубайс, и даже Жириновский – слон. Я сразу поняла, это – то, что надо. Идеальный подарок для такого папочки, как мой.

– Понравилось? Да это не то слово. Я теперь с мужиками только в них и играю. Только вот насчет королей – я каждый раз чувствую себя неудобно, когда приходится кого-то из них съесть.

А потом мы сидели и ели, и разговаривали о том, что хорошо бы смотаться в Швейцарию, что там в горах климат очень хорош. Или вообще в Штаты, а то мы там давно уже не были. Все было так, словно бы не было этих полутора лет. Отец сидел рядом с матерью и, кажется, иногда под столом нежно брал ее за руку. Это было ново, в его глазах даже светилось что-то наподобие любви, а мама, та просто не отрывала от него глаз. Дождалась, за столько-то лет, наконец-то она ему нужна. И я смотрела на них, впервые за полтора года чувствуя, что, по сути, люблю их обоих.

– А кстати, кто все-таки меня сдал? – спросила я как бы между делом, когда уже подали десерт. – Откуда вы-то обо мне узнали?

– А никто, – усмехнулся отец. – Ты, видать, не только от нас бегаешь.

– Что ты имеешь в виду, – опешила я.

– Звонил твой начальник, – пояснила мама, склонившись в мою сторону.

– Кто? – ахнула я.

– Макс Журавлев звонил, на домашний телефон. В воскресенье, да? – Отец уточнил у мамы, та кивнула. – Искал тебя, сказал, что у тебя мобильник отключен и он тебя найти нигде не может. А ты ему очень нужна.

– Все понятно, – кивнула я.

– Ну, я и смотрю – номер знакомый, – ухмыльнулся он. – Да и голос тоже. Мы с Максом не так чтобы много работали, но иногда случалось. Больше с Холодовым, конечно.

– С Головой, – брякнула я.

Отец удивленно поднял брови, потом кивнул:

– Да, с Головой. И это знаешь?

– Я там работаю.

– Чудеса. В общем, смутил меня его голос. Дальше уж – дело техники. Но мои парни тебя не обидели?

– Все в порядке, пап.

Мы еще посидели в гостиной, папа попросил зажечь камин, он почему-то мерз, хотя было очень тепло. Мама с бабушкой переглянулись, но ничего не сказали. Потом кто-то позвонил, и отец поднялся, направился в кабинет. Я тоже встала и сказала тихо:

– Пап, мне надо... мне правда надо идти. Меня ждут. Я и так уже везде опоздала.

– Ты вернешься? – спросил он после долгой паузы. Было видно, как он мучительно борется с собой, как хочется ему запереть меня тут и решить все вопросы таким образом. Как он и привык.

– Я вернусь, обязательно. Вечером. Нет, все-таки завтра. Но я тебе позвоню, ладно? Или ты звони. В любой момент. Вот, это мой номер. Мне просто... очень надо. Это очень важно, правда, – задергалась я.

– Возьми машину, – прокричал отец мне вслед. – Она в гараже. Я ей шины поменял, они у тебя были лысые, оказывается. Совсем не следишь!

– Хорошо, – крикнула я, подбегая к гаражу. Через несколько минут я уже неслась по направлению к городу на своей любимой «Тойоте». И на сей раз ничто мне не мешало – город двигался в другую сторону.

Глава 17

Главный вопрос

Странное это было чувство – как будто недостает какой-то руки или ноги. Или нет, скорее наоборот, если ты уже вдруг привыкла жить и обходиться без руки, без правой, к примеру, – и вдруг медики совершили переворот в науке и прирастили тебе ее обратно. Ты уже приноровилась, бутылки открываешь зубами, пишешь левой рукой, пуговицы приучилась застегивать пятью пальцами. И шнуроваться тоже как-то наловчилась – и привыкла. Плохо, неудобно – зато никаких сюрпризов. И тут вдруг – получите, распишитесь. Так и я жила со своей ненавистью, со своей обидой и страхом, с манией преследования, ставшей уже частью моей личности. Я привыкла бояться и оглядываться, я научилась сливаться с толпой и путать следы. И было странно ехать на моей собственной тачке, в моих старых, жутко дорогих солнечных очках, и даже диски мои с музыкой, которую я уже больше не слушала, были расставлены по своим местам.

– Варечка, ты как там? – Домой я позвонила в первую очередь. Кому же еще? Мало ли, вдруг отец и туда засылал своих «ребятишек».

– Что-то случилось? – спросила, как почувствовала, она.

– Мой папа болен, – сказала, и наконец слезы широкой рекой потекли у меня из глаз.

– Откуда... как ты узнала?

– Он нашел меня, – пояснила я, тут же добавив, что на мою свободу больше никто не покушается. И что теперь у меня с предками мир да любовь. По крайней мере на первый взгляд отец решил пойти на попятный и подавить в себе природные инстинкты хищника.

– А что с ним? – задала резонный вопрос она.

Я пожала плечами:

– Не знаю. Он не хочет об этом говорить. Наверное, что-то ужасное! Попросил вернуться, безо всяких условий. Машину отдал.

– Так ты от меня уезжаешь? – вдруг огорчилась Варечка.

– Я не знаю, – воскликнула я в замешательстве. Я действительно не имела ни малейшего представления о том, что делать дальше. Жить с родителями? Надо ведь, наверное, теперь жить с ними, но как? Я чувствовала себя совершенно чужой в нашем семейном гнездышке, я не хотела застыть среди гобеленов, не могла представить себя в окружении старой тусовки. Два раза в одну воду? В наше болото?

– Послушай, приезжай сейчас. Поговорим. Мне предложили выставиться в одной галерее, вот я теперь мучаюсь. Час назад я еще хотела всю эту дребедень сжечь и снова дать «объяву» «инострашкам», а теперь и не знаю.

– С ума сошла? Жечь! – возмутилась я. – Не смей, лучше мне отдай.

– Не отдам. Хватит и того, что я тебе портрет подарила. Ладно, жечь ничего не буду. Так ты приедешь?

– Не знаю. Сейчас к НЕМУ. Я вообще не понимаю, что мне теперь делать.

– А в чем вопрос? Что изменилось?

– Ну... я с папой помирилась, и теперь вот... Не могу понять, где я живу, как и с кем.

– Зато я поняла. Ты теперь – богатенький Буратино! Думаешь, с какого омара начать? – обсмеяла меня Варечка. – А старые друзья побоку? Нет, ты скажи, в чем проблема? Ну, завелся у тебя любовник, ну, папа тебя простил.

– Это я его простила... наверное. Сама еще не определилась, что я чувствую. Мне его жаль, хотя от его методов решать семейные вопросы до сих пор в дрожь бросает. Как вспомню этих его «братков», прихожу в ярость.

– Вопрос не в том, что изменилось вокруг. Вопрос в тебе, – сказала Варечка строго.

– Ты права. Ничего во мне не изменилось, – кивнула я. – Приеду вечером.

– Умница-дочка, – хмыкнула она, а я подъехала к офису.

Конечно же, что-то изменилось, но... с чего я решила, что должна соответствовать чьим-то представлениям о себе. Помирилась – немедленно в Милан, за модными новинками, так, что ли? Кеды в утиль? А кто сказал? Ведь я люблю кеды! И Синюю Бороду – люблю. И работать мне нравится. А Милан не нравится, предпочитаю Патриаршие. Кто может меня заставить, если даже отец больше не хочет и пытаться? Да передо мной теперь открыты все двери! И одну я открывала прямо сейчас.

– Ника, ты где была? – встретил меня в офисе Вадик. – Тут такое! Дурдом. Дожили, уже машины с платных парковок пропадают!

– Что такое? – заволновалась я. – У кого что пропало?

– Да у твоего Максим Андреевича сперли «Ауди». Он бегал, со страховой созванивался, сейчас ушел ментов ждать.

– Куда? – ахнула я.

– Как куда? Туда, на стоянку, – бросил он мне вслед, но я уже выбежала и понеслась через дорогу. Как же так? Почему все плохое должно происходить сразу? Папа болеет... Нет, об этом вообще думать не могу. Машину украли, а ведь могут обвинить меня, ведь я последняя, кто на ней ездил.

– Ты? Приехала? – спросил меня Максим Андреевич, мечущийся у входа на парковку. – Ты представляешь, угнали мое корыто.

– Когда же?

– Да вот, когда тебя не было. Ты, кстати, где была? Еще два часа назад должна была быть. Что у тебя с Жанной там произошло?

– Там... история, – пробормотала я, оставив вопрос о том, где я была, без ответа. Я еще не была к нему готова, не знала, как все объяснить. Если бы Максим не знал моего отца, все было бы проще. Подумаешь, девочка из богатой семьи, убежавшая от отца. Подумаешь, вернулась. Но Максим, как выяснилось, мою семейку знал. Это огорчало.

– Знаю я эти истории, – буркнул он, вглядываясь в дорогу. – Нет, эту полицию ждать надо до второго пришествия! Уже полчаса стою. Ладно, рассказывай.

– Тут, знаете ли, вообще все сложно, – сказала я и принялась излагать последовательность событий, произошедших с Жанной в день ее грехопадения.

– Хм, – сказал Максим после долгой паузы. – А почему она этого Щедрикову не говорила?

– Ну, не знаю, – опешила я. – Может, потому, что она женщина, а он – мужчина.

– Это возможно, – согласился он. – Но я не понимаю, как это может нам помочь?

– Вам видней. Только у меня к вам другой вопрос. Я хочу узнать, можно ли хоть как-то наказать этого... старого козла? – Я против воли сказала это более эмоционально, чем хотела. Глаза мои загорелись огнем былой ненависти. Жанну я очень понимала и сочувствовала ей. Просто не представляю, как бы смогла жить дальше, если бы переспала с Мудвином. О, вот это был бы кошмар!

– Ника, это бесперспективняк, – вздохнул он.

– Но должен же быть хоть какой-то способ? – взмолилась я.

Максим внимательно на меня посмотрел и сощурил глаза. Он думал долго, прожигая меня этим странным острым взглядом, а я крючилась и вертелась, как уж на сковородке.

– Тебе это важно? – спросил он.

Я кивнула:

– Очень важно.

– Есть один способ, только он вряд ли подойдет, – сказал он.

– Рассказывайте, – сказала я, сжав зубы. В этот момент что-то странное, не совсем понятное привлекло мое внимание. Я жестом оборвала уже было начавшего говорить Журавлева, сощурилась и побежала в сторону парковки.

– Ника! – крикнул он, но я даже не остановилась. Видимо, иногда я умею творить настоящие чудеса, хоть я и не волшебник, а только учусь. Но в этот день и час я сотворила настоящее чудо. Я побежала к журавлевской «Ауди», которая стояла на парковке в целости и сохранности и мирно дожидалась хозяина.

– Вот же она! – крикнула я Максиму.

Тот, чуть задыхаясь (не спортсмен, да), кинулся вслед за мной и стоял теперь в немом изумлении, переводя взгляд с меня на машину и обратно.

– Но... как же... – выдавил он, а я достала ключи, кликнула и открыла дверь.

– Срочно звоните в полицию, отменяйте вызов, – добавила я. – Что же вы так? Хорошо, что они еще не приехали.

– Но она... – Максим что-то там бормотал, растерянно доставая из кармана телефон. – Она совсем другая. Я ее не узнал.

– Боже мой! – И тут я просто легла на капот, не в силах сдержать дикий, истерический хохот.

– Что? – Он обиженно пялился на меня. – Что вы тут хохочете?

– Я ее... помыла! – выдавила я, с трудом справляясь с конвульсиями. Через несколько секунд мы уже оба катались по машине, гогоча и тыкая друг в друга пальцами.

– Помыла?! – хлюпал он, с трудом дыша.

– Она... просто... чи... чистая.

– Вот дурак! – захлебывался он. Потом притянул меня к себе и поцеловал. Его улыбающееся лицо, такое светлое, такое молодое и какое-то открытое, было невероятно красиво. Я взъерошила его волосы, глубоко вдохнула и зажмурилась от счастья.

– Ну, едем? – спросил он после того, как неприятное, нудное объяснение с полицией было закончено.

– Конечно! – улыбнулась я, положив голову ему на плечо.

Он так и не снял руки с моего плеча. Мы стояли на парковке обнявшись и вызывали неодобрительные взгляды у пешеходов. Респектабельный адвокат в дорогом мятом костюме и странная, длинная тощая девушка в кедах, бессовестно обнимающиеся и целующиеся на улице. Неужели же это я? Неужели возможно просто стоять и чувствовать такое вот сумасшедшее, неконтролируемое счастье, чувство свободы, которая есть, но которая уже не так и важна.

– А куда мы поедем? – спросил он, нежно проводя пальцем по моему лицу. – В ресторан? Ты хочешь есть?

– Нет, – помотала я.

– Тогда куда?

– А поехали ко мне, – предложила я.

Максим с удивлением посмотрел на меня. Он не знал, не мог даже представить, как сложно было для меня это сказать. Как много времени и сил потратила я, чтобы создать идеальное убежище от всех людей, гнездо, в котором никогда не планировалось высиживать ни одного птенца, мое собственное, не известное никому укрытие. Подоконник и кусочек Патриарших прудов, которым я ни с кем не собиралась делиться, которые принадлежали только мне.

– К тебе? Поехали, – согласился он, и через полчаса мы уже сидели на Варечкиной кухне, две табуретки рядом.

Варя с удивлением осматривала приведенное сокровище.

– Значит, так? – вымолвила наконец она.

– Примерно, – кивнула я.

– А вы знаете, господин в пиджаке, что вы – первый и единственный, кто сидит на этой кухне в качестве Никиного гостя.

– У вас уютно, – отвечал он ей в ответ, невпопад и с явным недоумением в голосе.

– Уютно? – расхохоталась Варечка, оглядывая свои подкопченные, заваленные старыми вещами, местами разрисованные пенаты. – Вы находите?

– Ты тут живешь? – с недоверием переспросил меня Максим, когда Варя на секундочку вышла из кухни, чтобы поговорить по телефону.

– Да, живу, – кивнула я.

– Я звонил тебе домой, нашел телефон по адресу, – добавил он, смутившись. – У тебя мобильник же был отключен.

– Я не живу с родителями.

– Они сказали. А почему? – кивнул Максим.

Я внимательно посмотрела на него, но никаких признаков волнения не увидела. Стало быть, он так и не понял, кому звонил. Еще бы, откуда ему знать наш домашний номер, папа никогда и никому его не давал. У моей родни была своя большая куча фобий.

– А не живу я с ними, – ухмыльнулась я, – потому что они слишком многого от меня хотели.

– Идеальное будущее? – с пониманием кивнул он.

– Что-то вроде. Они мечтали, чтобы я вышла замуж, и все такое...

– Нормальное родительское желание. – Он пожал плечами и удивленно переспросил: – А ты, что же, не хочешь замуж?

– Честно говоря, не очень. Не понимаю, чего в этом хорошего? Все, кого я знаю, бьются о свой брак, как о бетонную стену. Да кому я рассказываю, ты же и сам все знаешь, – махнула я рукой.

– Я-то – да, – неохотно согласился он. – Но девочки-то все мечтают о свадьбе.

– Но не я.

– Не ты? – Он усмехнулся и притянул меня к себе. – Не верю.

– Я – большая девочка и мечтаю совсем о другом.

– Совсем большая? – хмыкнул он.

– Проверишь сам? – Я подмигнула ему, взяла за руку, наклонилась и прошептала: – Пойдем, я покажу тебе мою комнату.

– А твоя... подруга не войдет? – усомнился он.

Я потянула его за руку, он встал и пошел за мной. Через несколько минут мы срывали друг с друга одежду, стоя посреди маленькой темной комнаты, за окном которой горели огни ночного города. Мы были порывисты, резки и безмолвны. За стеной было слышно, как ходят какие-то люди, хлопают двери. Мы не пытались как-то обозначить наши отношения, дать им название, определить роли и выписать слова.

– Ты?

– Я... – шептали мы, прикасаясь к телам друг друга жадными губами. Тут не было места ни нашим личностям, ни нашим историям, ни прошлому, которое у каждого было своим, болезненным, сложным, оставившим свои несмываемые следы, ни будущему, которого никто не мог и не хотел видеть. Была только эта темная маленькая комната, свет из окна, движения двух тел навстречу друг другу и тихий смех, радость от того, что мы есть – здесь и сейчас – друг у друга.

А потом были разговоры ни о чем, отведенные в сторону глаза, планы на завтра. И снова – как в прошлый раз, тень на его лице, от которой мне хотелось завизжать. Он так старательно делал вид, что ничего не случилось, что было даже смешно. Он говорил:

– Тебе завтра надо с утра в суд. Потом можно заняться Жанной, но я не настроен оптимистично.

– Ну, попытка не пытка, – пространно улыбалась я. Зачем мешать человеку, насмерть запуганному собственными демонами? Я уже начала привыкать к тому, как он гонит меня с вечера, чтобы начать искать меня везде с утра.

Мы поговорили о Жанне, о том, что можно сделать с ее делом. Потом он стал суетиться, похлопывать себя по карманам, показывая, что у него есть какие-то еще не решенные важные вопросы и дела. Я покачала головой и сказала первой, исключительно чтобы облегчить ему задачу, дать ему уйти, если уж ему этого так хочется:

– Знаешь, тебе, наверное, пора. Мне еще надо... кое-что сделать.

– Да? – обрадовался он. – Тогда я пойду.

– Я тебя провожу, – заявила я, отчего он смутился и нахмурился.

– Зачем?

– Я все равно хочу немного пройтись. И в магазин зайду, куплю хлеба. А то Варька, сто процентов, его не купила.

– Ладно, – хмуро кивнул он и принялся собираться.

Я никак не могла понять, что же такое происходит между нами. Как будто в Максиме сосуществовали два совершенно разных человека. Один из них хотел меня, искал, обрывал провода и взламывал сети, чтобы меня найти. Крепко держал в своих объятиях. И этот, первый, притягивал меня к себе все сильнее. Но существовал и другой – холодный, отстраненный, совершенно чужой, с которым меня будто бы ничего и не связывало. Он смотрел не на меня, а сквозь меня, оставляя ощущение пустоты и невесомости. И как быть с этим, другим Максимом, я совершенно не представляла. Между нами словно появилась невидимая стена, через которую не проходили ни свет, ни тепло, ни звуки. Я стояла в вакууме рядом с ним и думала о том, что меня все это ранит куда больше, чем я была готова признать. Ему было неуютно, он хотел уйти. Я тоже вдруг захотела, чтобы он ушел.

– Я тебе позвоню, – сказал Максим, глядя в сторону.

Я расхохоталась, а он с удивлением посмотрел на меня и насупился.

– Что-то не так? Я тебя насмешил?

– Нет-нет, все в порядке, – с трудом уняла смех я. – Конечно, позвонишь. Ты же мой босс!

– Не только поэтому, – обиделся он, но по тону и выражению его лица я поняла, что вся наша ситуация его скорее огорчает, чем радует. Он бы предпочел просто встать с постели и уйти, зная, что я от него ничего не жду. Но, зная по опыту, что женщины вечно от него чего-то ждут, моя Синяя Борода делает то, что считается правильным. Так положено. Нельзя же, в самом деле, просто переспать с женщиной и уехать, сказав на прощание что-то вроде: «Ты была хороша, спасибо». Надо же дать какой-то намек на будущее, даже если это вероятное будущее тебя пугает и отталкивает. Максим хотел иметь право в любой момент отойти в сторону и развязать любые нити. Что ж, такой – значит, такой. Я улыбнулась и кивнула.

– До завтра?

– До завтра, – кивнул он и сел в машину.

Я проследила взглядом за ним, за тем, как он уносится вдаль на своей чистенькой «Ауди», подумала: Господи, какие же мы идиоты. Оба. Почему, зачем все всегда надо усложнять? Я, кажется, люблю его. Сегодня, когда я лежала в его объятиях на своей старой скрипучей металлической кровати с шишечками на спинках, я отчетливо осознала, что испытываю новое, не изведанное ранее чувство. Для человека, который вырос и сформировался в семье с уродливыми отношениями, искренняя и простая любовь была удивительна, неожиданна. И что? Разве это накладывает на меня какие-то обязательства? Должна ли я превратиться в сумасшедшую истеричку, помешанную на идее семейного счастья? Должна ли я намертво вцепиться в своего избранника и постараться заковать его в какие-нибудь традиционные сети? Немедленно забеременеть, потребовать большой пышной свадьбы и медового месяца в Таиланде? Что-то подсказывало мне, что я никогда ничего такого не захочу.

Я оглянулась вокруг. Если бы не фонари и мигающая неоновая реклама ночных ресторанчиков и винных клубов, было бы уже совсем темно. Жизнь рядом с Патриаршими текла по своим законам. Тут почти невозможно было найти продуктовый магазин или мастерскую по ремонту обуви, зато винных клубов с хрустальными бокалами и живыми концертами звезд блюза и морны было более чем достаточно. Здесь было куда легче слоняться по переулкам одиноким, веселым и пьяным, бросившим на Садовом машины, чем думать о серьезных вещах. Здесь все питались в маленьких кафе или брали йогурты в бутылочках из передвижной палатки. Я хотела провести на Патриках всю жизнь, сидя с Варечкой на спинке скамейки около прудов. И все же до чего же это интересное чувство, любить кого-то! Странное ощущение полета наяву, когда земля уходит из-под ног, стоит только вспомнить, как блестели его глаза, как были требовательны его руки. И совершенно нет разницы, любит ли он тебя или только хочет обладать твоим телом. И ничего не нужно делать, не нужно ничего ждать. Потому что ничего никогда не будет, кроме того, что есть. Мужчина и женщина, у которых нет ничего, кроме ускользающего времени.

Глава 18

Кто не спрятался, я не виновата

Что делать с «Тойотой», было совсем непонятно. С одной стороны, это, конечно, приятно – иметь под боком (или под каким другим местом) четыре колеса, кондиционер и прочие радости жизни. С другой – вся эта красота требовала времени и внимания. Парковки около суда не было. Даже на платной стоянке все было занято, так как она была в округе всего одна и на нее стекались железные кони из всех окружных офисных зданий, коих тут имелось немало.

– Вашу мамашу, – процедила я сквозь зубы, наворачивая третий круг вокруг квартала. Пробка была невообразимая, машины сбились в тугую горячую ленту, стояли вплотную, иногда задевая друг друга зеркалами. Все были злые, дерганые, все опаздывали куда-то.

– Куда прешь, – слышалось тут и там.

– Сама на себя посмотри, дебилка чертова! – «ворковали» мужчины.

Кто прав, а кто виноват – разобрать было невозможно. Тверская стояла. А она всегда стоит, только я об этом забыла, ибо по утрам вот уже полтора года как добиралась исключительно на своих двоих или максимум на метро. Я бы поступила так и сегодня, но после работы собиралась ехать к отцу. Я обещала ему, и вообще, когда я слышала его голос в трубке, мне сразу хотелось плакать. Так что я протискивалась, сама не зная куда, пока все-таки не пристроила тачку между помойными баками и чьей-то ракушкой. Место было сомнительное, к тому же машину тут явно могли повредить, но я была уже настолько зла и измотана, что предпочла не думать об этом. Пусть ее вообще разобьют к чертовой матери, хочу вертолет. Или просто ходить пешком, как раньше.

В кармане завибрировала трубка. Услышать звонок на наших грохочущих улицах было почти невозможно, а вот вибрация – да, спасала. Я достала трубку, скользкую и горячую. Не надо было ее класть в карман.

– Жанна? – спросила я. – Я заеду к тебе после суда. Но в целом я все выяснила.

– Ну и что? Есть шанс? Я уверена, что нет, ведь я не могу ничего доказать. Он скажет, что я все выдумала. Как у тебя, – зачастила она.

– Успокойся, – одернула я ее. – Тебе же надо восстанавливаться в институте?

– Я туда не пойду! – моментально завопила она.

Я отодвинула визжащую трубку от уха и переждала пару секунд.

– Обязательно пойдешь. Причем к своему обидчику. Он же тебе зачет в зачетку так и не поставил?

– Я? К этой скотине? – вспыхнула она.

– Ты хочешь, чтобы он продолжал насиловать студенток? Ты не хочешь посадить его в тюрьму? – спросила я строго и с удовлетворением отметила, что с той стороны наступила тишина. Тогда я продолжила: – Если бы у меня был шанс, я бы это обязательно сделала. Говорила я тебе, что я ходила и писала заявление в милицию?

– Да, – прошептала Жанна. Голос сразу стал тихим и усталым. Мне было жаль ее, но еще больше было бы жаль, если бы она так и продолжила жить, прячась в стенах родительской квартиры и проклиная себя за глупость и слабость.

– Все будет хорошо, – заверила я ее. – Я приеду сразу, как только суд кончится.

– А что за суд? – поинтересовалась она.

– Это будет... – Я застыла на мгновение, потом ухмыльнулась: – Не поверишь, я не помню. Кажется, кража со взломом. Предварительное слушание. А впрочем, неважно.

– Я тебя жду, – вздохнула она и отключилась.

План у нас с ней был простой. Нужно было организовать поимку с поличным. Да, звучит это все омерзительно, но это вовсе не значит, что Жанне пришлось бы с ним снова спать. Нужно было только грамотно отыграть сцену – прийти, краснея, попросить восстановиться. Сказать, что решила все-таки учиться дальше. Одеться как-нибудь соответственно, провокационно, но в меру. И... надеяться, что преступление свершится вновь. Дело в том, что Жанна бросила вуз именно из-за того, что, выбежав тогда из его стен в ярости и в слезах, она так и не поставила оценку, заработанную таким... м-м-м... противоправным (со стороны преподавателя, естественно) путем, в зачетку. Неизвестно, есть ли эта отметка вообще в его ведомости. Только его слова – и все. Уверенности в том, что что-то получится, не было. Но Максим высказался лаконично:

– Это вам не Америка, здесь надо прийти в суд с видеокассетой с записью изнасилования, а также с пятью экспертизами и тремя свидетелями, которые видели все лично, желательно, чтобы еще и с побоями. А уж сексуальные домогательства – у нас и слова-то такого нет. А вернее, нет судебной практики.

– Нет – так будет. Значит, говорите, кассета? – била копытом я. В принципе все это можно было организовать. Технология отработана на взяточниках, только в качестве меченых купюр – девушка. Разница есть.

День пролетел быстро. Максим не звонил. Я смоталась к Жанне, отзвонилась отцу, сказала, что буду к ужину, долетела до Арбатской от Пироговки за десять минут (и такие чудеса случаются в жизни) и зашла в родной офис, мечтая погрузиться в сладостный, волшебный мир судебной практики по аналогичным делам, как бы она ни была скудна. О том, что что-то не так, я поняла практически сразу, как только открыла дверь.

– Ника, привет! Ты что-то поздно сегодня. Чаю хочешь? Или кофейку? – Илона выплыла из-за своего стола и набросилась на меня со всей мощью своей акульей хватки. Она улыбалась во все свои тридцать два отбеленных крупных (возможно, что и фарфоровых) зуба и заглядывала мне в глаза.

– Что? Ты заболела? – удивилась я, прижимаясь к стене. До сих пор, если уж Илона и снисходила до меня, так только для того, чтоб передать мне поручение от Холодова или Халтурина или вручить грязную чашку, чтобы я ее «захватила» по дороге.

– Я? Почему? – заволновалась она. Бросив быстрый взгляд в зеркало, Илона успокоилась и улыбнулась еще шире. – Устала?

– Есть немного, – осторожно согласилась я, пробираясь «тылами» к двери своего кабинета.

– Может, пойдем поболтаем? Сколько можно работать, в конце концов? Я считаю, что мы просто обязаны отдыхать больше, – еще ласковее улыбалась она и всем своим видом давала понять, что мы с ней одной крови, она и я. Так и хотелось спросить, не промахнулся ли Акела? И что это Шерхан вдруг подобрел и проникся интересом к беззащитному Маугли? Впрочем, все разрешилось почти сразу. Не успела я спастись бегством и забиться в свой канцелярский угол (Журавлева не было), как в кабинет ворвался сам Халтурин в своем, как всегда, роскошном (и прекрасно отглаженном) костюме и бросился ко мне, раскрывая объятия.

– А вот и она – моя любимая практикантка. Что же вы скрывали от нас свои прекрасные корни? – пожурил он меня, шутливо погрозив пальцем с маникюром и дорогим кольцом-печаткой.

– Что вы имеете?.. Не поняла? – вскочила я, моментально краснея.

– Мы с вашим уважаемым папой столько лет сотрудничаем! Мы все тут его очень уважаем, и вы просто не представляете, как мы рады с вами работать, – растекся он в добродушной улыбке.

Я догадывалась, что степень этой «радости» просто зашкаливала. Ведь в теории… если бы они вдруг чем-то меня расстроили по незнанию и неосведомленности и я бы обиделась, они бы могли не только потерять выгодного и «любимого» клиента с богатыми возможностями и огромными потребностями, но и огрести проблем. Так что «радостью» он так и светился.

– А уж как я рада! – расплылась я в ответной улыбке. – Представить себе не можете.

– Очень даже можем, – хмыкнул он. – И, поверьте, Вероника Юрьевна, сделаем все возможное, чтобы вам было с нами комфортно и интересно. Вам нравится юриспруденция? Может быть, нам вас направить в академию? Мы можем, сделаем представление, оплатим обучение. Мне кажется, у вас прекрасные способности к нашему делу.

– Очень лестно, – ухмыльнулась я, начиная искренне забавляться происходящим. Еще вчера он меня даже не замечал с высоты своих жизненных достижений, а теперь не может решить, как поудобнее схватиться, чтобы качать меня на руках.

– Я подумал, что вам, должно быть, тут не очень удобно. Вероника Юрьевна, может быть, вы переберетесь в третий кабинет?

– А как же... Погорельцев? – удивилась я. – И потом, вы напрасно беспокоитесь. Мне тут вполне удобно.

– Ну, тут совсем нет места. Тут даже Макс еле помещается, а уж вдвоем... А Погорельцев, знаете ли, мы подумываем с ним расстаться. Он портит имидж нашей фирмы.

– А как же его связи? И потом, мне правда совершенно удобно. Вы можете быть совершенно спокойны, все хорошо. Я очень довольна нашим сотрудничеством. И обязательно скажу об этом папе.

– Что? Что именно вы скажете? – побледнел Халтурин.

– Что для меня, как и для него, ваша фирма как родной дом. И что мне все-все тут нравится.

– Да? – выдохнул он.

Тогда я добавила (чисто из вредности):

– И, кстати, может быть, действительно пойду учиться. Буду рада любому вашему совету и содействию, а оплатить обучение я смогу и сама.

– Что вы, это совсем ерунда... – снова принялся раскланиваться он. – Такие мелочи. У меня в академии ректор – старый друг. Мы решим все в пять минут. Вероника Юрьевна, я был рад, что мы с вами поняли друг друга.

– Полностью, полностью, – заверила я его, как вдруг из-за двери раздался знакомый строгий голос:

– Могу я узнать, что тут происходит?

– Максим... Андреевич, – дернулась я, не зная совершенно, как мне вести себя с ним теперь.

– Вероника... Юрьевна, вы были в суде?

– Конечно, была, – кивнула я и буквально почувствовала, как за моей спиной Халтурин отчаянно подает Максиму выразительные знаки.

– Максим Андреевич, мне надо с вами обсудить один... неотложный вопрос. Вы не могли бы НЕМЕДЛЕННО зайти ко мне в кабинет? Там будет удобнее, – пробормотал Халтурин, понемногу отступая. Максим фыркнул:

– Определенно, у вас удобнее, чем здесь, у меня. С такими-то креслами!

– Я жду вас, – зло бросил Халтурин и исчез в проеме.

Максим с недоумением посмотрел на меня, а потом развернулся и пошел за ним. Я осталась стоять у своего стола, тяжело дыша. Что произошло? Мой дорогой папочка счел необходимым довести до сведения заинтересованных лиц, что за нелепое создание, тощее, большеглазое и в кедах, работает у них в конторе. А заодно наверняка дал понять, что будет, если кто это тощее создание обидит. И что теперь? Я плюхнулась в кресло и подумала, что сейчас я как раз отчетливо понимаю, отчего я все-таки ушла из дома в одном тонком платье, одна, в холод и неизвестность.

– Черт, – выругалась я и посмотрела на дверь.

Максим вернулся только через двадцать минут, за которые я успела сгрызть себе ногти на обеих руках. Он зашел в кабинет, лицо его было спокойно и безмятежно. Человеческого выражения на нем не было, взгляд стал абсолютно пустым. Он молча прошел к своему столу и сел. Включил компьютер и вперил взгляд в пустой экран. Я вздохнула.

– Максим.

– Вероника Юрьевна? – моментально ответил он, и в голосе отчетливо читался сарказм. – Вы что-то хотите сказать?

– Не знаю.

– Что ж... – Он пожал плечами и отвернулся.

Я подождала и спросила:

– Все в порядке?

– Все просто прекрасно. Идеально! Вам там удобно сидеть? Может, поменяемся местами? Пока вы не перешли в Погорельцев кабинет.

– Максим, я ничего этого не хотела.

– Какая разница, – зло ответил он. – Какая разница, чего ты хотела? Мы все из-за тебя теперь можем получить проблемы. Ты это понимаешь?

– Нет, не понимаю. Каким образом? – нахмурилась я. – Разве я плохо работаю? Даже ты, хоть обычно и не можешь ни с кем сработаться, говорил, что я – со способностями.

– И что? Завтра придет твой отец, разнесет все тут в клочья, потому что кто-то не так тебе улыбнется. Черт, да я могу поплатиться даже за то, что сейчас с тобой так разговариваю. А что дальше? Ты должна была сказать, кто ты, прежде чем... – Тут он заткнулся и отвернулся к окну.

Я почувствовала, как сжимаюсь в комок.

– Ты имеешь в виду, прежде чем переспать с тобой? Да?

– Ты сама все понимаешь, – пробормотал он, вернувшись к своим бумажкам.

– Да уж. Я все понимаю, – согласилась я. – Как же! Переспать с помощницей, а потом просто выкинуть ее из головы – это так просто и логично. И никаких проблем, никто никому ничего не обещал. И можно ничего не бояться. А сделать то же самое с той, за чьей спиной стоит Юрий Хрусталев, – совсем другое дело, да?

– Да! – одними губами, без звука прошептал он.

– А знаешь почему? Потому что ты – трус и подлец. Что изменилось после того, как ты узнал обо мне эту страшную правду? Или я требовала от тебя чего-то? Или угрожала? Если бы была моя воля, ты бы никогда и ничего не узнал обо мне. И мы бы спокойно расстались в нужный час, сказали бы друг другу все эти бессмысленные слова о том, что «лучше остаться друзьями» и что «некоторые люди созданы для одиночества». И каждый пошел бы своим путем, не оглядываясь назад. Ты бы и дальше сам покупал себе носки. Разве я, скажи, та, кто здесь все усложняет? Нет. Скажи слово – и все будет кончено. Я уволюсь по собственному желанию и перестану тебя стеснять, не буду больше угрожать твоей карьере. Одно слово – ну?

– Ника...

– Что? – Я почти кричала. Но тут вдруг между нами образовалась пустота, тишина, заполнившая все пространство комнаты. Мы оба молчали и в бессилии смотрели друг на друга. Так прошло несколько минут, а затем я отвернулась и вышла из комнаты. Вот и все, вот и ладненько. Я шла по коридору, глотая слезы и думая, как все-таки несправедлива жизнь. И зачем, спрашивается, было надо моему отцу обретать всю эту власть и силу, если моя жизнь от этого только рушится и разваливается на куски.

– Вероника Юрьевна, – услышала я за спиной голос Халтурина. Я повернулась и сказала по возможности спокойно:

– Я увольняюсь.

– Что? – застыл он в испуге. – Но я не могу... не могу вас отпустить. Вы слишком ценный сотрудник.

– Можете, – рявкнула я. – Хотите – дайте мне премию и выпишите благодарность, если вам так будет легче. Или вот что. – Я развернулась к нему. – Я уйду безо всяких проблем и претензий, если вы пообещаете мне выиграть одно дело. Сделать все, просто все возможное для его выигрыша.

– Конечно, – кивнул он. – Все, что скажете. Какое дело? Финансы? Корпоративные споры?

– Сексуальное домогательство, дело воришки, помните? Жанна, которая на Пироговке живет. Материалы у меня... в смысле, у Максима Андреевича. Вот это дело.

– Ладно, мы попробуем, – протянул Халтурин.

– Нет, пробовать не надо. Надо все сделать по уму. Надо организовать слежку, желательно привлечь органы. У вас же есть такая возможность, с ними договориться?

– Да, конечно, – с готовностью кивнул он, глядя на меня с подобострастием, что было особенно странно, если учесть, что он все-таки весьма крупный мужчина и по определению смотрит на меня сверху вниз. Но он умел выгнуться как-то так, чтобы все-таки показать мне мое превосходство.

– Нужно прослушку поставить, спровоцировать его. Он, скорее всего, на провокацию поддастся. Уж такой он козел. В общем, зафиксировать его, а потом сделать все по полной программе, да так, чтобы он не откупился, не соскочил и не вывернулся. Это же вам не сложно? В этом же вы профессионалы. Тот же Журавлев...

– Да-да, это все дело техники.

– И... знаете что, о расходах не волнуйтесь. Считайте, что я вас нанимаю для этого дела. С Жанной я договорюсь. В общем, готовьте договор, я подпишу. А сейчас мне пора, у меня больше нет на это времени, – говорила я, поневоле меняясь, принимая на вооружение именно те приемы, которые меня так всегда бесили в моем отце.

– Конечно, конечно. Не буду вас задерживать, – закивал Халтурин. – Давайте-ка я вас провожу.

– Спасибо. – Я кивнула и вышла в открытую дверь, провожаемая взглядами обалдевших сотрудников, выскочивших в коридор на шум. – Так, ну ладно. Жду вашего звонка, да?

– Я позвоню, как только все будет готово. Мы вышлем к вам курьера, хорошо?

– Отлично. Я вам потом скажу, куда его выслать.

– Договорились. Вероника Юрьевна?

– Да?

– Счастливого пути, – сказал он так проникновенно, что заставил меня рассмеяться.

– Спасибо. Вам тоже. И не нервничайте, вам это вредно в вашем возрасте.

– Да уж. – Он тоже улыбнулся и немного расслабился. Открыл дверь в мою машину и помог мне сесть. Когда я завела мотор и повернула ручку передачи-автомата, он склонился к окну и добавил:

– Передайте мой искренний привет папе. Знаете, ему очень повезло с дочерью. Вы очень на него похожи.

– Это точно, – кивнула я, немного похолодев внутри. Я никогда не думала, что это так, более того, я всегда надеялась, что мы с моим отцом очень и очень далеки друг от друга. И только сейчас вдруг я, пожалуй, и сама ощутила те самые гены, о которых столько говорят. Думаю, только потому, что я дочь своего отца, я смогу вот так, запросто взять и выбросить из головы единственного мужчину на свете, которого люблю. Уверена, что смогу!

Глава 19

Ну не смогла я, не смогла!

Странное это было чувство – просыпаться по утрам и не подскакивать на кровати, в истерике собираясь куда-то бежать. Медленные и протяженные, теперь мои дни начинались с чашки кофе и круассана внизу, в кафетерии, а заканчивались где-нибудь в компании малоизвестных молодых и не очень людей, к которым меня беспрестанно таскала теперь Варечка. Она считала, что меня обязательно надо отвлекать. От чего? Я ничем не была увлечена и решительно не знала, куда себя девать, но не могу сказать, что мне это как-то мешало. В конце концов, я столько времени в своей жизни посвятила абсолютной праздности, что теперь просто словно обула на ноги удобные, давно разношенные тапочки. Они были мне впору, в них было все так же удобно шаркать по коридорам тихой сумрачной квартиры. Я оставалась у Варечки, хотя отец, радуясь возвращению блудной дочери, развил невероятную активность. Он постоянно вытаскивал меня на какие-то просмотры квартир, спрашивал, куда бы я хотела слетать на Новый год, просил заехать к знакомому дизайнеру, чтобы взглянуть на проекты перепланировки. Я делала это все совершенно механически, чтобы просто не огорчать отца. Иногда я неделями оставалась с ним в нашем загородном доме, только чтобы побыть с ним. Он был, в общем-то, в порядке и для всех, кто не знает его, совсем не казался больным. Он сам водил машину, играл со мной в шахматы и любил вечером вместе посмотреть боевик. И только эти визиты сосредоточенных незнакомых людей напоминали о том, о чем я лично даже не хотела думать. Ежедневно отец запирался в своей спальне с этими светилами медицинской науки, которые (из чистого уважения к огромным деньгам, которые им платили) снизошли до лечения на дому. После этого самого лечения отец бывал слаб и уставал, как никогда. Тогда я отказывалась от любых моих планов, какими бы они ни были, и оставалась дома.

– Поезжай. Что ты будешь сидеть? – ругался он. – Что я, ребенок? Мне соску вставлять не нужно.

– Хочешь партейку? – предлагала я, пропуская все его ворчание мимо ушей. Интересно, кажется, именно в такие моменты я хоть немного, но узнавала своего отца. Я его никогда не знала. Разве можно прожить столько лет с кем-то вместе и совсем его не знать? Или это он так изменился? Сидящий напротив меня в кресле усталый пожилой мужчина с ласковыми глазами не имел ничего общего с тем, кто приезжал домой пьяным, гремящим оружием, с девкой на каждой руке. Было ли это, был ли это вообще он?

– Твоя мама... она настоящая женщина, – сказал он как-то, задумчиво глядя на шахматное поле.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась я. – А что, бывают ненастоящие? Игрушечные?

– Полно. Я только с такими, кажется, и имел дело.

– А как это отличить? – заинтересовалась я.

– Не знаю, – пожал плечами он. – Нужно прожить всю жизнь. Твоя мама, она... не так уж много она видела от меня хорошего. Не такая уж хорошая у нас была жизнь.

– Ну что ты... – встряла я, но он только покачал головой.

– Я знаю, знаю. Она могла бы и уйти, да? Ты это хочешь сказать? Я ведь порой бывал просто ужасен. Ты вот ушла, да? Не стала терпеть, и все. Мне кажется, ты сама не понимаешь, насколько похожа на меня.

– Мне не так давно это уже говорили, – ухмыльнулась я.

– Что будет, когда меня не станет?

– Пап! – возмутилась я. – Не говори так.

– Я думал – кому все это? Мама твоя дальше нашего сада носу не высунет. Внука нет. И не будет? – Тут он просительно заглядывал мне в глаза, но, видя мои растерянные глаза, поднимал руки вверх, сдаваясь. – Управляющие компании? Это такие все проходимцы, растащат все, и конец. Сложно, сложно стало. Никеш, а сейчас я вот смотрю на тебя и думаю: а ничего и не сложно. Такая ты у меня выросла, что со всем справишься. Да?

– Ну что ты такое несешь? Сам ты со всем справишься. Это же твоя империя! Твое дело жизни.

– Дело жизни, – вздохнул он. – Сколько мне той жизни осталось, кто знает? Эти вот только, шарлатаны. Оборотни в халатах. Улыбаются, говорят какие-то округлые слова. «Поводов для опасений на сегодняшний день не вижу». Что это должно значить? Что ты, старый осел, вероятно, доживешь до завтра?

– Они все так говорят, – вступилась я за врачей. – Знаешь, это как юристы – они тоже всегда дают только до восьмидесяти процентов гарантий. Никогда больше, даже в очевидных случаях.

– Да уж, те еще свиньюги! – хмыкнул отец, делая ход. Камин теперь у нас горел всегда, когда в гостиной находился папа.

– Я раньше смеялась, когда Журавлев говорил клиентам: «В вашем случае шансы – пятьдесят на пятьдесят, но мы еще посмотрим, кто кого». А люди в тюрьме, у людей крыша едет, у них истерика. Они там сидят по двадцать человек в одной камере. Через унитаз переговариваются, через веревочные дороги хлеб передают, чай и записки. Им разве может хватить этого «пятьдесят на пятьдесят»? Даже если они и виновны. У меня клиентку чуть не посадили из-за кражи одного платья за пятьдесят баксов. Виновна она? А ее преподаватель в институте из-за зачета заставил ее с ним спать. Ты не представляешь, пап, какой у нас сумасшедший мир. А в одной тюрьме, где я была, растут дети. Прямо за забором у них игровая площадка. Представляешь, пап, каруселька, песочница, а глаза поднимаешь – колючая проволока и надпись: «Под напряжением».

– Знаешь, Никеш, – он взял меня за руку, – ведь я-то, дурень старый, так надеялся, что ты никогда, слышишь, НИКОГДА в жизни не пересечешь порога тюрьмы. Даже на секунду! Не будешь даже адреса знать. Я хотел, чтоб твоя жизнь была легкая, как пушинка. И чтобы ты беззаботная была, как бабочка. Улыбалась и пела. А ты вот... такая.

– Ты разочарован? – замерла я.

Он поднял на меня взгляд, помолчал немного, потом улыбнулся и помотал головой.

– Я очарован. Детка, я очарован тобой. А сейчас беги, мне надо отдохнуть. Да и тебе тоже.

* * *

На Рождество я решила остаться в Москве. Отец был не в том состоянии, чтобы ехать куда-то далеко, и хоть он требовал, чтобы мы с мамой бросили его вместе со всеми его чертовыми эскулапами, мы, конечно же, категорически отказались следовать его советам. Я сказала, что скорее съем на границе свой паспорт и что мне весь этот курортный отдых претит с детства. Отец смирился и отстал. Мы договорились, что сам Новый год мы проведем вместе, в нашей квартире в городе, а потом я уеду и поживу какое-то время у Варечки. Моя собственная квартира, по словам отца, должна была уже быть готова через пару месяцев, крайний случай – к весне. Он был так горд, говоря это, а я даже не могла представить, что мне с ней делать. Наверное, надо будет кому-то сдавать, потому что жить я там, в общем-то, не собиралась. Я просто не мешала отцу, старавшемуся сделать все на случай, если его не станет. А так я либо торчала с родителями, либо по-прежнему, хоть и не так часто, жила в своей маленькой комнате на Патриарших, сидела на подоконнике, смотрела на сияющий беспокойный мир сквозь оконное стекло, такая похожая на собственный портрет. Я подумывала в будущем поехать с Варечкой в Италию, чтобы она все-таки показала мне все эти ее любимые картины в правильном свете и научила в них разбираться. А Новый год, после официальной части с родителями, я приехала отмечать именно на Варечкину кухню. Подруга считала это безумием и требовала, чтобы я опомнилась.

– Мне бы твои возможности, – ворчала Варечка, – уж я бы нашла, куда их применить.

– Ну найди! – смеялась я, подпаивая ее дорогущим вином из погребка неподалеку.

– Я бы устроила собственную галерею, искала бы талантливых художников и продвигала их творчество.

– О, да ты – прямо ценитель. Ты лучше продвинь себя. Как там, выставка твоя когда будет? – подсмеивалась я.

– Не знаю, когда, – огрызалась она. С выставкой действительно были проблемы. Обещания, которые ей дали какие-то ее правильные люди, пока что никто не спешил приводить в исполнение, и Варечкина жизнь вернулась на круги своя. Она сдавала комнаты, бродила по художественным салонам, вела умные творческие разговоры, которые меня больше смешили, – в общем, жила, как и положено жить нормальной московской богеме. Без денег и без проблем.

– А хочешь, я у тебя комнату эту сниму на пятьдесят лет вперед? – предложила я. – И ты все сможешь сделать, что нужно. Все-таки устроишь эту выставку.

– Мне подачек не надо! – фыркнула Варечка, скорчив рожицу.

– Ничего себе «подачек»! Я, вообще-то, пытаюсь выгодно вложить наличные. Только тут, в этой твоей дурацкой нелепой квартире, я чувствую себя человеком, а сейчас ты можешь выставить меня за дверь в любую удобную минуту.

– Это да, могу, – кивнула она, – могу турнуть.

– Вот именно. А значит, я должна как-то защитить собственные права. Я хочу иметь возможность появляться и оседать тут в любой момент времени, без ворчания и претензий со стороны собственника.

– Как излагаешь! – восхитилась Варечка.

– А посему... – тут я назвала сумму. – И это все, что я могу предложить.

– Ты... ты сошла с ума? – охнула она.

– Ничуть, – покачала головой я. – Предложение действует только в новогоднюю ночь.

– Да с такими деньжищами я могу вторую комнату никогда вообще не сдавать, – обрадовалась Варечка, хотя, признаться честно, мы с ней вполне неплохо уживались в одной комнате в сезоны, когда Москву наводняли жадные до русской культуры туристы. И вообще мы с ней жили хорошо. В этом и была, наверное, самая главная тайна – мы с ней любили друг друга, но ничего друг от друга не ждали. Разве что только, что кто-то купит пельмени.

– Ну так что, по рукам? – ухмыльнулась я.

– По рукам. Буду тебя грабить, но только ради искусства, – улыбнулась она в ответ. И в эту минуту в дверь позвонили. – Кого там еще принесло?!

– Деда Мороза, – расхохоталась я, подлив себе еще немного дорогого и, кстати, слишком кислого вина.

– Много не пей, а то тебя опять понесет к неприятностям, – посоветовала мне Варечка и ушла открывать дверь.

Я схватила бокал и последовала за ней. Неприятности поджидали меня прямо за открытой дверью. Там стоял мой Синяя Борода, худой, еще более растрепанный, чем обычно, с бутылкой чего-то в руке. Он был как потерянный кем-то ребенок и прожигал меня взглядом. Я знала точно, что он пришел, чтобы забрать мой с таким трудом выстроенный, добытый в боях покой.

– Максим? – ахнула я, невольно вцепившись пальцами в дверной костяк.

– Я звонил твоим родителям, – растерянно пробормотал он. – Ты, как всегда, отключаешь телефон.

– Я его поменяла. Я не хотела, чтобы ты знал мой номер, – сказала я спокойным (даже чересчур) тоном. О, чего мне стоило это спокойное лицо, эта хорошая мина при плохой игре!

Он потупился.

– Они сказали, что тебя нет. И что они не знают, когда ты будешь. А я почему-то даже не сомневался, что ты здесь.

– Да, ты прав. Это была ошибка – открыть тебе это место, – ехидничала я, но он, кажется, этого даже не понял.

– Я не помнил, какой тут этаж, я зашел к нескольким, а потом сказал про художницу – и меня послали...

– Послали? – прыснула Варечка.

– Послали сюда. Ваши соседи, должно быть, подумают черт-те что.

– Это нас не пугает, – пьяно хмыкнула Варечка.

Максим посмотрел на нее смущенно, а потом снова перевел взгляд на меня.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Говори, – пожала плечами я, вцепившись ногтями в ладонь, чтобы не завизжать, не броситься к нему и в то же время не выставить его прочь, осыпая проклятиями.

– Можно войти? – спросил он, так как Варечка продолжала стоять на проходе, заслоняя собой вход.

– Да, пожалуйста. – Она отвела руку, но сама не двинулась с места, с любопытством и насмешкой наблюдая за ним, неуверенно пробирающимся ко мне.

– Что ты хочешь? – спросила я, не в силах ждать его разговоров и объяснений. Мне было тяжело на него даже смотреть. Все эти месяцы я делала все, чтобы забыть его, но он мне снился. Во сне он сидел рядом со мной, на краю моей скрипучей железной кровати, и смотрел на меня. Я хотела его о чем-то спросить, но не могла произнести и слова. А он сидел, грустный, а потом уходил. И каждый раз, когда он уходил, мне хотелось умереть. И я мечтала только о том, чтобы перестать видеть сны. Просто перестать видеть сны. А получить его наяву – как подарок на Новый год, об этом я не мечтала. С этой его нервной походкой, с этими рваными движениями, в моей комнате – живьем – этого было слишком много. Я не могла этого перенести.

– Я не знаю. Не знаю. Я не могу тебя забыть, – пробормотал он.

– Ну что ж, это свидетельствует о том, что у тебя пока еще нет болезни Альцгеймера.

– Твои родители сказали, что... что я могу оставить тебе сообщение. Кажется, они решили, что я – просто какой-то твой друг, который хочет тебя поздравить.

– А ты чего хочешь? На самом деле? – поинтересовалась я.

Он задумался, а потом коротко сказал:

– Тебя.

– А что потом? – аккуратно спросила я.

Он вздохнул и пробормотал:

– Все, что захочешь!

Я ухмыльнулась. У него было такое лицо, как будто он только что принес себя в жертву страшной, злой и жестокой богине Любви. Интересно, и чего он от меня ждет? Что мне теперь делать? Падать прямо ему в руки? Мечтать о счастливом будущем? Примерять белое платье? Или бежать покупать ему носки? Сейчас я была гораздо позитивнее настроена в отношении всего этого безобразия. И мечты о гордом одиночестве меня почти не посещали. Да и независимость уже как-то утратила свою актуальность.

– Ну, что скажешь? – с волнением спросил он, а бутылка в его руках дрожала.

– Да что тут скажешь? Словами тут не поможешь, – рассмеялась я и бросилась к нему.

Смешно мы, наверное, смотрелись с ним – парочка тощих Кощеев, вцепившихся друг в друга. Мы не могли оторваться друг от друга, а я и не знала, что можно вот так, до боли в теле, хотеть, чтобы кто-то просто был рядом. Независимость – другое название для одиночества, только и всего. Я стояла в объятиях Максима, глядела на его беспокойное тонкое лицо, оттененное мягким уличным светом, разливавшимся в моем окне, и думала, что, какими бы мы ни были сумасшедшими, гордыми упрямцами, все же есть надежда, что вместе нам будет куда лучше, чем друг без друга.

Эпилог

В конечном итоге все получили именно то, чего хотели. Некоторые, правда, долго этому сопротивлялись, но и они (а я имею в виду в первую очередь саму себя) успокоились и приняли неизбежное и неотвратимое. Я попала наконец в святая святых – в дом Синей Бороды, в его похожую на сарай квартиру около Остоженки. Но я не боялась, ведь сама я, по сути, была дочерью Черной Бороды, пирата, опасного морского, вернее, московского волка. Ничего так получилась семейка, один другого краше, но лично мой папа, когда узнал, что у его строптивой дочери есть... как бы это выразиться... не совсем молодой человек, пришел в восторг. Во-первых, от перспективы хоть и не сейчас, но в будущем заполучить в зятья одного из лучших московских адвокатов, а во-вторых, со временем все-таки дождаться внука (или, ладно уж, внучку).

– Дочка, что ж ты молчала! – все возмущался он, глядя на то, как я улыбаюсь счастливой, глупой и такой банальной улыбкой, сидя за нашим круглым столом. Представлять никого никому не пришлось – все и так знали друг друга, а все же мой Журавлев смотрелся невероятно смешно в роли моего кавалера. Первого человека в истории, кого я официально привела в дом знакомить с отцом. Когда перед нами открылись двери моего «гостеприимного» отчего дома, Максим долго медлил, прежде чем сделать шаг и войти в нашу прихожую. И все же он его сделал. Как космонавт, ступивший впервые в истории на Луну. «Маленький шажок для человека – огромный шаг для всего человечества». И в нашем случае для всей семьи Хрусталевых.

– А она вообще неразговорчивая, – пояснил чуть улыбнувшийся Максим.

– Это да, – кивнул папа и тоже улыбнулся. Что и говорить, у них было много общего. Им обоим приходилось иметь дело со мной, а это, как известно, совсем непросто.

– Ну, а свадьба когда? – заинтересовалась мама, хоть папа и шикал на нее в испуге.

– Ну, это как Ника решит, – пробасил Журавлев.

– Тогда мы ее никогда не дождемся, – вздохнул отец и добавил: – Ты имей в виду, Ника, у меня времени может оказаться совсем мало.

– Я учту, – кивнула я, хотя сосредоточенные люди в белых халатах недавно нас обнадежили, стали постоянно употреблять незнакомое слово «ремиссия» и улыбаться уголками губ. Сказали, что со временем, если все будет хорошо, можно будет говорить об операции. Но папа уже приспособился использовать собственное нездоровье в корыстных целях. Что ж, я его за это винить не могу – такой уж он человек.

– Если ты на ней женишься – я тебе сделаю твою собственную юридическую фирму, – пообещал отец. – В качестве приданого.

– Получается, что он тогда женится на мне из корыстных побуждений, – пожаловалась я, а папа только улыбнулся и сказал, что, если бы понадобилось, он бы вообще согласился его мне купить на корню.

* * *

Варечка все-таки сподобилась и нашла зал, в котором смогла выставить свои работы. Мы с Максимом, конечно же, пришли ее поддержать, хоть он и упирался, как мог, отмазываясь работой. Выставка, кажется, прошла достаточно успешно. Во всяком случае, я видела на ней совершенно незнакомых людей, которые ходили и с интересом что-то высматривали в Варечкиных пятнах и размытых формах.

Наибольшими восторгами гостей пользовался, как и следует предположить, мой портрет. Варечка забрала его на время выставки, и я дергалась, отдаст ли она мне его обратно, ведь это, без сомнений, была ее лучшая на этот момент работа. Все остальное вызывало легкое недоумение и вопросы у большинства посетителей. Впрочем, насколько я могла заметить, нашлись и ценители, которые даже что-то купили, чем сделали Варечку совершенно счастливой.

– Меня покупают, значит, я существую! – восторженно размахивала руками она. Я кивала и обещала, что мы с ней еще увидим ее работы в Музее современного искусства в Нью-Йорке. Но, если честно, мне казалось, что достаточно вывесить в красивом зале какие-нибудь яркие картины в любом стиле – и у них обязательно найдутся ценители. Уж по каким признакам они оценивают там что – не знаю. Сколько мне Варечка ни говорила про экспрессию, колористику и композицию – я так ничего и не поняла. Но это только лишь мое, сугубо дилетантское мнение. И я предпочитала держать его при себе – лишь бы портрет вернули.

* * *

Девушку Дашу из Самарской колонии общего режима освободить так и не удалось, хотя Максим, насколько мне известно, продолжает заниматься этим делом. Но, как он сказал, возбудить следствие по вновь открывшимся обстоятельствам, особенно там, где осужденный уже так хорошо и плотно сидит, очень сложно. Но есть надежда, что ее выпустят по достижении ее сыном трех лет досрочно. Думаю, она будет и этому рада. Хотя, вспоминая всех этих людей, этих женщин, у меня до сих пор на глаза наворачиваются слезы. Однако так работает наша система, и лучше все же быть очень осторожными, не доверять никому и не подписывать те бумаги, которые хоть в чем-то вызывают сомнение. Даже если эти бумаги тебе на подпись приносит очень близкий человек.

* * *

Жаннина операция «Ы», как мы ее назвали, прошла достаточно сложно, но в результате мы, как говорится, получили необходимый результат. Я знала о том, что происходит, от нее самой, мы поддерживали с ней отношения, а потом я узнала подробности от Журавлева. Она пришла восстанавливаться в институт где-то в середине октября и первое время со своим «козликом» практически не пересекалась. Восстанавливать ее, правда, сначала не хотели. Все живо помнили историю с платьем, а распространяться об истории с «преподом» никто не хотел по понятным причинам. Одного доброго слова какого-нибудь болтливого коллеги хватило бы, чтобы похоронить последние надежды на успех операции. Помогла только копия решения суда, в которой Жанну оправдывали (все-таки Журавлеву это удалось) за недостаточностью улик. Да и хозяйка бутика, приятная ухоженная дама лет сорока пяти, узнав всю эту историю с Жанниным преподавателем, мнение свое и позицию по делу резко изменила и претензии свои отозвала. Оказалось, что зла она была потому, что Жанна-то до ужаса похожа на любовницу мужа хозяйки бутика. Она только-только пришла в себя после развода, а тут Жанна утаскивает платье. Вот и взыграло, как говорится. В общем, дело с платьем прикрыли.

В общем, решение суда помогло, хотя осадочек, как говорится, остался. Но в институте ее восстановили. Некоторое время она с трудом давила приступы ярости и злобы при виде вышеупомянутого преподавателя, но после профилактической беседы Халтурина (он это умеет) осмелела, обвешалась камерами, подгадала место и время и сумела-таки внушить старому ловеласу нужные чувства. Причем до такой степени, что он, заходясь слюной от вожделения, умудрился сказать в камеру сакраментальные слова:

– Вы, милочка, должны понимать, что либо вы отдадитесь моему трепетному чувству, либо не видать вам зачета.

– Но я же его уже сдала? – аккуратно напомнила Жанна.

– Что? – вытаращился он. – А я вот не помню. И потом, мы же с вами уже не чужие люди. Чего вам стоит! Ну, рыбка моя.

– Что именно вы хотите? – уточнила хорошо обученная Жанна. – Может, я вам просто пересдам зачет, и все?

– Слушайте, что вы мне голову морочите. Вы должны со мной переспать – вам понятно? – разъяснял тот, одновременно копая себе яму или, скорее, подкоп, ведущий прямо в тюрьму.

– Вы хотите, чтобы мы с вами занялись сексом за зачет?

– Да, да. Хватит ломаться, – трясся от злости он.

– Прямо сейчас? – ахнула Жанна, разворачиваясь так, чтобы камера сняла все, что необходимо. Наружное наблюдение в этот момент просто веселилось. После того как руки любителя молодых девушек оказались на ягодицах моей подруги, группа наблюдения ворвалась в аудиторию и прекратила этот кордебалет. На суде преподаватель, от которого тут же открестился весь остальной преподавательский состав, говорил:

– Она меня спровоцировала. Она... она специально! Су-у-у-ука! – Однако суд в материалах дела не усмотрел ни давления, ни провокации. Доказательства признали надлежащими, а бывший преподаватель поехал туда, куда ему и положено. И никому, кстати, его не было жаль. Нечего было лапы совать к студенткам. Лучше бы взятки брал, честное слово. На этом все и закончилось, а с Жанной мы до сих пор дружим.

* * *

Ну, вот, собственно, и вся история с привидениями. За исключением одной маленькой детали. Однажды утром, как сейчас помню, зимним, я лежала в постели Максима и куталась в одеяло. Было холодно, а Макс установил у себя какую-то новую, суперинтеллектуальную систему климатконтроля по типу «умный дом», и эта система явно решила укреплять наш иммунитет холодом.

– Это бесчеловечно, заставлять женщину вылезать из кровати в такую холодрыгу! – возмущалась я, а Макс бегал по комнате с загадочным видом (в одних трусах) и подсоединял к телевизору напротив кровати какие-то проводки.

– Подожди, можешь не вставать. Я хочу тебе кое-что показать.

– Да? А что?

– Тебе понравится, – сказал он таким елейным тоном, что я привстала на локтях и удивленно на него посмотрела.

– Эротический фильм? В восемь утра? Это что-то новое.

– О, эротический – не то слово.

– Ну, раз так – заводи, – согласилась я, но, чтобы включить кино, потребовалось еще полчаса искать какой-то правильный провод устаревшего образца.

– Кассета – мини-DIVI, старая, у меня к ней никакого плеера нет. Будем смотреть с камеры, мне тут одолжили. Оборудование казенное, нежное и капризное.

– Как все запущено, – хмыкнула я, на всякий случай натягивая на себя свитер.

– Все. Готова?

– Да давно уже, – ворчала я. – А как хоть называется?

– Называется? – задумался он. – Торжество справедливости.

– Пафосно, – оценила я, но тут... на экране возникла странная, совсем не эротическая картинка. Кабинет со светло-голубыми крашеными стенами, два стола, заваленные какими-то бумагами, целыми горами бумаг. Дешевый монитор на одном столе, фигура в милицейской форме за другим. Его лица не видно, зато видно другого человека, сидящего в центре комнаты на неудобном старом стуле. Лицо его показалось мне смутно знакомым. Я посмотрела на Максима в растерянности.

– Что это?

– Узнаешь? – спросил Максим, и я увидела, что он зол, что лицо его напряжено, челюсть сжата. Я перевела взгляд на экран и присмотрелась. Человек на стуле сидел ко мне вполоборота, лицо его было, кажется, в синяках и ссадинах. Камера подвела «картинку» ближе, я увидела его лицо крупно, он облизывал сильно разбитую губу и дрожал. Тут я его узнала.

– Ваше имя?

– Мерзляев Рустам Вадимович, – сказал он, сильно дергаясь.

– Значит, вы хотите признаться в должностном преступлении?

– Ну... я... ну... – задрожал он, а полицейский за столом оторвался от писанины и поднял глаза на Мудвина. Он почти не изменился, если не считать синяков. Только вот вид у него не был таким же уверенным. Я смотрела во все глаза, чтобы не упустить ни одной детали. Почему у меня такие большие глаза? Чтобы лучше тебя, Мудвин, видеть! А зубы?

– Вы же сами сюда пришли, гражданин.

– Да, – поник он. – Пришел.

– Вот и говорите.

– Ладно. – Он снова облизнул губу и начал говорить плаксивым тоном: – Да, я совершил должностное преступление в отношении моей бывшей подчиненной Хрусталевой Вероники Юрьевны. Я... я...

– Ну? – подтолкнул его тот, что за столом.

– Являясь ее руководителем, я осуществлял попытки склонить ее к сексуальной связи со мной. А получив отказ...

– Он что, говорит заученный текст? – поинтересовалась я у Максима.

Тот вздохнул и развел руками.

– Такие вот сейчас пошли сознательные граждане. Не только признаются в содеянном, но и делают это в правильной юридической форме. Но ведь в целом он говорит все верно?

– Абсолютно верно, – подтвердила я, снова нажав на кнопку «Play». Мудвин продолжил:

– А получив отказ, я сфальсифицировал доказательства и обвинил вышеупомянутую Хрусталеву в систематическом пьянстве на рабочем месте, из-за чего она и была уволена по соответствующей статье.

– То есть гражданка Хрусталева не злоупотребляла алкогольными напитками? Вы ее оговорили, да, гражданин Мерзляев? – грубо суммировал полицейский. – Испытывали личную неприязнь, связанную с нежеланием вашей подчиненной вступать с вами в сексуальную связь?

– Да.

– Подпишите тут: с моих слов записано верно. И еще полностью фамилию, имя и отчество. – Тут он начал что-то бубнить о статьях, и мой Журавлев выключил запись. Несколько минут мы молчали. Первым заговорил он.

– Теперь твоя запись из трудовой должна быть убрана.

– А, так ты все это из-за записи затеял? – ухмыльнулась я.

– Я? – преувеличенно оскорбился Максим. – Если добропорядочный гражданин раскаивается в содеянном, при чем тут я?

– Конечно-конечно, – кивнула я, причмокивая. – Так я тебе и поверила. Да, плохо я тебя знаю, плохо. Я думала, что ты добрый. А ты...

– А я не просто добрый. Я добрейшей души человек, – заверил меня Максим, прыгая ко мне под одеяло. – Не веришь? Я могу доказать.

– Как? – заинтересовалась я, просовывая руки к нему под рубашку, теперь уж чистую и прекрасно выглаженную.

– Я мог бы уничтожить этого человека на месте одним словом, если бы захотел, но я его не сказал. А ведь я хотел, очень хотел, поверь. Когда я прочитал твое заявление в полиции – я вообще чуть его не убил. Как он посмел...

– Как и тысячи других тупых, самоуверенных баранов. Он не стоит того, чтобы руки марать.

– Я знаю. Просто это такая дикость. И я сразу понял, почему ты так в Жаннино дело вцепилась. Почему ты ничего мне не рассказала?

– Именно поэтому и не сказала, что знала, что может случиться. Но... раз уж все так здорово вышло и он... осознал и внезапно так удачно раскаялся. Скажи, и какое же это слово, которое ты хотел сказать и не сказал?

– То самое одно слово, которое я мог бы сказать твоему отцу. И, знаешь, мне даже страшно представить, что бы случилось с гражданином Мерзляевым, если бы о его «ситуации» случайно узнал твой отец.

– А знаешь, ты прав.

– Да, ты думаешь? Конечно я прав, – хмыкнул Максим. – А в чем именно?

– Ты действительно очень добрый человек. Иди-ка сюда, я выпишу тебе премию.

* * *

Конечно, я забрала заявление из полиции, так как после сделанного признания дело по нему должны были возобновить, и тогда уж это все действительно могло бы дойти до отца. А у него совсем не то здоровье, чтобы так волноваться. Да и, кроме того... все это как-то перестало трогать меня за душу. Все это стало прошлым. Историей, которая случилась со мной, когда деревья были большими. Когда я носила кеды... постойте-ка, кеды я и сейчас ношу. И подсадила на них всех своих подруг, в том числе Жанну. Любите ли вы кеды так, как люблю их я?

Примечания

1

Суд (жарг.).

2

Дурак (жарг.).

Content

Татьяна Веденская
Это мужской мир, подруга!

Глава 1 Мужчины, чтоб их!

Глава 2 Моя яблоня

Глава 3 Танцуй-танцуй, детка...

Глава 4 Материальная девушка

Глава 5 О вкусной и здоровой пище

Глава 6 Недоразумение

Глава 7 От сумы да от тюрьмы...

Глава 8 Блондинки начинают и выигрывают

Глава 9 А вас я попрошу остаться!

Глава 10 Дураки и дороги

Глава 11 К вопросу квалификации

Глава 12 Бой пьянству можно и проиграть

Глава 13 Ничего серьезного

Глава 14 Самая ненужная вещь на свете

Глава 15 Увольте!

Глава 16 Вот тебе, матушка, и Юрьев день

Глава 17 Главный вопрос

Глава 18 Кто не спрятался, я не виновата

Глава 19 Ну не смогла я, не смогла!

Эпилог

Примечания