Наталья Штурм

Школа строгого режима, или Любовь цвета юности

Часть первая. Девятый «Б»

Внимание! Копировать поступки главных героев ОПАСНО для жизни!

– Торжественную линейку… посвященную началу нового учебного года… – Добрая лицом директриса чинно обвела рукой всех присутствующих и эффектно закончила: – …считать открытой! Поздравляю вас, дорогие мои!

Площадь перед школой взорвалась аплодисментами и свистом. Старшеклассники лопали шары и изображали веселье. Мелкие стояли ровными рядками: девочки держали мам-пап за руки и напряженно глядели из-под капроновых бантов; зализанные на косой пробор мальчонки неуютно ежились в синих брючных костюмчиках с идейными эмблемами на рукавах.

Прозвучала команда – старшеклассники быстро разобрали прослезившихся детей и увели в новую прекрасную жизнь. Директриса благосклонно проводила малышей взглядом и блеснула очками в нашу сторону:

– Сегодня мы принимаем в наши ряды новый класс. Вы знаете, что уже много лет в нашей школе существуют классы с литературно-театральным уклоном – девятый «Б» и десятый «Б». В эти классы набирают самых талантливых и литературно одаренных ребят со всей Москвы. Вашими педагогами, ребята, будут ведущие актеры Малого театра, Щепкинского училища, а также известные киноактеры и режиссеры. Ребята, принятые на литературное отделение, будущие журналисты и писатели, будут учиться у нашего замечательного педагога, главного методиста Москвы по литературе, Льва Соломоновича Айзермана. Мы, коллектив нашей школы, надеемся, что эти два года навсегда останутся в вашей памяти как самые счастливые годы вашей школьной жизни!

– А я слышала, как одна училка сказала другой: «Опять этих чокнутых понабрали. От них одни проблемы». Это они про нас? – повернулась к нам стоящая впереди девочка.

– Ребята, кто ходил на похороны Высоцкого? – спросил кудрявый худой парень в очках.

– Я была у театра! – Невысокая девочка чуть картавила: наверняка с литературного отделения.

– И я! И я была! – загалдели со всех сторон мои новые одноклассники.

– А меня родители не пустили, – грустно сказала высокая брюнетка.

– У меня стихи о нем есть, переписал на кладбище. А еще фотки купил, где Высоцкий с Мариной Влади.

– Ух ты, покажи… – потянулись руки.

– Ребята, а давайте после уроков пойдем в Театр Станиславского на лишний билетик? – предложила блондинка-губки бантиком, явно с театрального отделения.

– Я там уже все пересмотрел, – тут же отозвался высокий парень с ехидно-серьезным взглядом. Видно, будущий писатель.

– Там сейчас идет новая пьеса «Взрослая дочь молодого человека». Сегодня премьера, – поделилась знаниями русая девочка с восточным разрезом глаз.

– Ничего подобного! Первая премьера была еще год назад, я ходил. Премьер всегда бывает несколько – билеты дороже стоят, – деловито прокомментировал парень с увесистым кожаным портфелем и с оттопыренной нижней губой.

– Там в спектакле есть про отца мальчика из этой школы! «…и Козел на саксе». Это про Алексея Козлова! Он знаменитый джазовый музыкант. Его сын Сергей эту школу год назад закончил, оператором будет, – проинформировал худой парень в очках.

Громкий мегафон искаженным звуком заорал на всю площадь:

– Так! Девятый «Б» построился и проходит в школу! Ваш кабинет номер тринадцать на втором этаже! Ваша классная руководительница Куряпина Агриппина Федоровна! Учительница по математике! Проходим, проходим, не задерживаемся!

– Ну, попали… – фыркнул ехидно-серьезный «писатель».

– А зачем нам, творческим, математичка? – в недоумении скривила «бантики» блондинка.

Учебный день был таким же, как в обычных школах. Но после основных уроков класс разделялся по талантам: одна часть уходила в актовый зал на занятия по актерскому мастерству и сценической речи, а другая переходила в класс литературы, где царил и властвовал Соломон (так любовно называли его ученики).

Это была совершенно другая жизнь.

Это была интересная и прекрасная жизнь. Всем новоприбывшим было с чем сравнивать. После унылых, бездарных районных школ с их издевательскими сборами металлолома, макулатуры, разделением классов на «зоновские» отряды правофланговых и неправофланговых (убейте, но я так и не поняла, что это и зачем) новая школа была как глоток свежего воздуха утопающему.

Здесь каждый ученик был личностью. Талантливы была все, в большей или меньшей степени. И каждый отличался яркой индивидуальностью, собственным мнением, которое умел отстаивать. А еще обостренным чувством собственного достоинства. Школа, как хитрый пылесос, всасывала самых интересных представителей этого поколения.

Тогда мы еще не понимали, что раньше времени вступили во взрослую жизнь и никто нас щадить не собирается. В жизнь, где происходит вечная борьба «физиков и лириков», где учителей от бога гнобят посредственности, где из трех понятий «нравственность, разум и сердце» предпочтение отдавалось лишь нравственности, причем именно так, как трактовала ее идеология коммунистической морали.

Мы были веселые, злые, талантливые и дерзкие. Нам делали больно – мы делали больно. Иногда незаслуженно. Мы были умны и поэтому изобретательно-беспощадны. Мы хотели изменить мир, мечтали стать великими.

У некоторых получилось.

Глава 1. Чокнутые

– Тридцать три корабля лавировали, да не вылавировали, – отчеканила блондинка Вика, обнажив ровные зубки. – Надо повторять это упражнение по многу раз, тогда дикция идеальная будет.

– Ты в обморок сегодня падала? – спросила я, переодевая кроссовки.

– Сегодня сцендвижения нет, только речь. Но я все равно отрепетировала, смотри, как получается!

Вика-губки-бантиком прошла три шага по сцене, внезапно обмякла и убедительно грохнулась на пол. Да так, что пролетела под стулья, составленные пирамидой друг на друга.

Все ребята захлопали.

– Ух ты, здорово! – восхитилась я.

– Кстати, совсем не больно! – Вика, улыбаясь, вылезла из-под стульев и начала отряхиваться.

В актовый зал влетела вечно опаздывающая Динара. Тут же, вслед за ней, вошел педагог, известный актер Малого театра. Видимо, Динара бежала перед ним все четыре этажа. Обгоняла, чтобы он не подумал, будто она опоздала на урок.

Динара мигом заняла место в первом ряду и застыла во внимании.

– Ребята, поднимите руки, кто из вас точно решил, что станет актером? – спросил педагог, переводя взгляд с одного на другого.

Все одиннадцать человек подняли руки.

– Профессия актера, не стану скрывать, очень сложная. Во многом благодаря своей зависимости. Кому-то из вас повезет, и он станет хорошим и знаменитым актером, а кому-то нет. В любом случае вы должны быть настроены на победу, но внутренне быть готовы к… фиаско. Моя задача, – продолжил мастер, – чтобы вы извлекли из наших занятий максимальные знания и навыки. Даже если вы не станете актерами и актрисами, в жизни вам всегда пригодятся эти уроки.

После занятий мы вышли по двор школы и медленно побрели к метро «Колхозная».

– Девчонки, а давайте в кофейню зайдем? – предложила Динара.

Мы с Викой переглянулись, и я похлопала по карману:

– У нас денег нет. Только по пятаку на обратную дорогу.

Динара махнула рукой:

– Я вам возьму кофе. У меня есть деньги.

Мы поставили на круглую шаткую стойку три граненых стакана и почувствовали себя богатеями.

– Тебе родители много денег дают? – спросила Вика, втянув маленький глоток пухлыми губками.

– У меня нет родителей. Я детдомовская, – просто ответила Динара, обертывая салфеткой горячий стакан.

– А деньги откуда? – удивилась я.

– Мне тетка из Казани присылает. А еще мне квартиру дали. Однокомнатную! Мне полагается по закону, как детдомовской.

Мы с Викой обалдели. Ничего себе – собственная квартира!

– И ты в ней живешь одна? – поразилась Вика такой удаче.

– Да. Я только что получила. Месяц назад. Тетка помогла обставить и уехала. Теперь я одна. Хотите – поехали ко мне! – добродушно позвала Динара.

Я запрыгала от радости – представила, как это классно, когда за тобой никто не присматривает.

А Вика почесала курносый носик, подумала и заявила:

– В воскресенье мы с подружкой встречаемся с парнями в парке Горького. Парни такие симпапулечки! Взрослые, уже работают. Я могу их позвать к тебе в гости, идея?

– Ну давай… – неуверенно ответила Динара. – Я просто боюсь незнакомых парней, вдруг они приставать начнут?

– Не начнут, – легкомысленно заверила Вика. – Я не первый раз встречаюсь с парнями. Если что – кричать будем, как нас на мастерстве актера учат. Ааааааа!!! – неожиданно заорала Вика, и вся кофейня испуганно обернулась.

Урок литературы закончился новой провокационной темой сочинения: «Что вы не приемлете в современной жизни?». Ну, держитесь, номенклатурные воры…

Предыдущая тема была «Почему меня раздражают счастливые семейные чаепития?». Почитали бы наши родители…

Соломон учил нас думать. И фантазировать. И писать не боясь. Мы точно знали – что бы ни было написано в сочинении, это останется между нами. Между учителем и учеником. Писали честно, откровенно и безоглядно.

– Ты почему здесь? – удивилась Настя, невысокая девочка с тусклой внешностью и с шикарной шевелюрой. – Ты же вроде на театральном?

– А меня и туда и сюда зачислили, – ответила я, выходя из класса. – Конечно, если буду успевать…

Настя мыслила быстро и конструктивно:

– Это же отлично! У меня есть классная идея. Смотри, я хочу снять фильм о Москве. Сценарий напишу сама, а снимать мы будем вместе с тобой. И закадровый голос будет твой, у меня не получится, я картавлю. Ну, а раз ты на театральном – значит, сумеешь как диктор закадровый текст произнести. Договорились?

Мы вышли в коридор. Настя подошла к подоконнику, достала из сумки тетрадь и корявыми цифрами записала мой домашний номер телефона.

– А где ты камеру возьмешь? – поинтересовалась я. – У тебя кто-то из родичей с кино связан?

– Не, – быстро ответила Настя. – У меня дед член-корреспондент Академии наук СССР. И родители тоже к кино отношения не имеют. Поэтому денег на фильм не дадут. Я и в школу-то поступила тайком. Предки до сих пор переживают…

– А где ж ты камеру возьмешь? – снова попыталась выяснить я.

– Камеру арендовать можно. Но денег нет. Значит, деньги надо где-то достать, – логично выстроила порядок действий Настя.

– Возьми у деда! – предложила я.

– Он не даст. Но идея хорошая… – задумалась Настя.

На следующий день мы вместо математики и химии отправились к Настиному деду. Зачем мы туда ехали, если знали, что денег он не даст, – трудно понять. Но ехали настроенные очень оптимистично.

Пройти в высотку на площади Восстания не составило труда.

– А-а! Настенька! Здравствуй, деточка, – сразу признала ее вахтерша, и мы пешком пошли на третий этаж.

– А дедушки нет! Он в магазин вышел! – крикнула нам в спину старушка.

– Это даже лучше, – шепнула Настя, – успею найти его тайники.

Мы подошли к огромной дубовой двери метра три в высоту.

– Блин, я ключи забыла взять. – Настина голова вынырнула из сумки. – Что делать? Теперь деда придется ждать… Все пропало.

– Подожди…

Я нагнулась к замочной скважине и внимательно рассмотрела ее устройство. Самый обычный английский замок, с «собачкой».

– У тебя есть нож? – спросила я тоном опытного взломщика.

– Откуда? – резонно ответила Настя.

Я порылась в сумке и нашла пластмассовую расческу, купленную за пятьдесят копеек в районном универмаге.

– Не получится. Расческу поломаешь, – предупредила Настя.

Я повесила сумку на шею, подошла вплотную к двустворчатой двери, огляделась по сторонам и просунула тонкую расческу в щель прямо в «пасть собачки». Дверь мягко открылась.

– Ну ты даешь! – восхитилась Настя и на всякий случай надела перчатки.

За пять минут она успела проверить все платяные шкафы, тумбочки, матрасы, банки для круп и морозилку холодильника.

Квартира была огромная. По тем временам – просто безразмерная. Можно свободно кататься на велосипеде. Конечно, она была старая, с какой-то дурацкой старинной мебелью (у меня и то дома был новенький чешский гарнитур), но Настя почему-то очень бережно обшаривала дедову мебель. Наконец она нашла десятку в письменном столе и тут же перебежала в спальню, доверив мне закончить осмотр ящичков.

– Только ты осторожней! Это стол из красного дерева начала девятнадцатого века, не сломай, а то дед убьет!

– А он и так убьет, – себе под нос сказала я, пытаясь вытащить маленький ящичек. Тайник не открывался. Я поискала ключ и нашла его в шкатулке. – Насть, иди сюда, здесь что-то есть! – крикнула я подельнице.

Мы открыли металлическую коробку.

Там лежал пистолет.

– Боевой… – Настя ошалело смотрела на ствол.

На пистолете была выгравирована наградная надпись. Я взяла его в руки и наставила на люстру.

– Ты с ума сошла! Положи на место! – испугалась Настя.

– Да я сама боюсь… Просто никогда не видела живых пистолетов.

– Дай подержать. – Настя выхватила оружие.

Бах! Раздался выстрел, и что-то лязгнуло об пол.

– Ты что делаешь?! – Я от страха присела. – Ты деда могла застрелить!

Настя довольно погладила пистолет и положила обратно в коробку.

– Вот это да. Это я понимаю, – поощрительно самой себе сказала Настя.

Мы пулей вылетели из дома и влились в Садовое кольцо.

– Дед не заметит, – решила Настя. – А если заметит, на меня все равно не подумает. Зато у нас теперь есть деньги на камеру.

– Там чего-то на пол брякнулось, когда ты выстрелила, – напомнила я.

– Ну и хрен с ним, – решила проблему подруга по оружию.

Мы взяли камеру в аренду и, довольные выполненной работой, отправились в кафе.

– Настюх, мне кажется, надо было поискать, что отвалилось от пистолета. Деда жалко. Представляешь, что с ним будет, когда он увидит дырку в стене? – вдруг озадачилась я, поедая свежий наполеон.

– Я сама об этом думаю, – призналась Настя, облизывая шарик мороженого. – Знаешь, у меня идея.

Она буквально искрила идеями, фантазии били через край. Ее талантов могло хватить на десятерых. Ее блестящее будущее легко читалось в горящем взоре, в холерических движениях неуемного художника.

– Смотри, я думаю, надо пригласить весь наш девятый «Б» на вечер знакомств. Повесим объявление у математички в классе. Назовем вечер, к примеру: «Ты кто?»

– Ага! Х…й в кожаном пальто. Не годится.

– Тогда попроще: «Давайте знакомиться!» Назначим вечеринку на это воскресенье. Дед как раз в выходные уедет на дачу. Сегодня пятница, думаю, он не успеет обнаружить наш разбой.

Я только хотела обрадоваться гениальной идее, как вспомнила:

– Нет, Настюх, в это воскресенье не получится. Динара пригласила к себе – у нее однокомнатная хата. Собственная. И Вика хотела своих знакомых парней притащить. Давай на субботу?

Настино лицо вытянулось, как кувшинное рыльце.

– Ты что? Завтра мы учимся и не успеем подготовиться к вечеринке. И потом, мне родителей надо предупредить. Нет, только в воскресенье. К тому же у Динары однокомнатная, а у деда трехкомнатная и в центре. Усекла разницу?

– Хорошо… Думаю, девчонки будут не против. А ты разрешишь Вике своих парней к деду привести?

Настя тут же кивнула:

– Да чем больше народу – тем лучше. Пусть разбираются потом, откуда дырка в стене и куда десятка пропала. Спросить не с кого будет. Классно я придумала?

Я с восхищением смотрела на Настю. Режиссерище! Талант – он с детства виден.

В воскресенье народ собрался у метро «Баррикадная» и стройными рядами отправился к высотке.

Дом как символ принадлежности к высшему советскому обществу, наверное, еще не видывал такого количества энергичной творческой молодежи за раз. Конечно, наш пыл поначалу прибили мраморные лестницы, пафосные ковровые дорожки и дорогие люстры в обрамлении лепнины. В мое первое посещение высотки я не успела оценить великолепие антуража: мысли были заняты благородной целью добыть денег и оставить свой след в искусстве.

Довольно быстро будущие литераторы и артисты освоились в квартире и начали заявлять о себе. Мужскую часть богемной компании объединила любовь к вину и сигаретам. Девочки сначала повели себя как прилежные хозяйки, подавая на стол все новые блюда, но потом плюнули и притерлись поближе к мальчикам. Пары часов хватило, чтобы нарядный стол превратился в свинарник, пустые бутылки валялись где попало, квартира была прокурена, а худой в очках любитель премьерных спектаклей запачкал всю ванну. В ней же и уснул.

Эффект свободы сыграл свою роль – все сразу забыли, куда и зачем пришли. А кто хозяйка квартиры, вообще никто не знал, кроме самой хозяйки. Настя пыталась какое-то время облагородить мероприятие, но ее не слышали. Народ гудел.

– А вот и мы! – вскинула под головой руку с шампанским Вика.

Она появилась в самый разгар веселья, как и подобает будущей звезде сцены. Вместе с ней заявились трое знойных парней нешкольного возраста.

– Ура, – мрачно сказал ехидно-серьезный «писатель» по имени Борис. – Вот только чужаков нам не надо.

Народ не отреагировал, и Борис ушел, трезвый и возмущенный.

– Интересный парень этот Борис, – показала мне пальцем на дверь Настя, пытаясь перекричать громкую музыку.

– Да, очень умный! – крикнула я в ответ, приплясывая. – Говорят, он уже печатается, что-то философское наваял.

– Интересненько! – завопила в ответ Настя. – Надо им заняться!

Мы весело засмеялись – жизнь только начинается! Как все здорово!

Динара скромно сидела на диване, никак не могла освоиться.

– Настюш, жалко Динару, пойдем ее растормошим? – проявила я человечность.

– А я камеру с собой привезла, давай у нее интервью возьмем? – подхватила Настя.

Мы взяли смущенную Динару под руки и утащили в дедов кабинет. Динара благодарила и не переставала восхищаться впервые увиденным богатством.

– Подожди, я тебе сейчас такое покажу – ты вообще обалдеешь! – Настя полезла в потайной ящичек и вытащила из коробки пистолет.

Динара взвизгнула:

– Настоящий?! Ой, девчонки, я глазам своим не верю!

– На, подержи! – сунула ей пистолет в руки добрая Настя.

Пока Динара рассматривала «настоящий живой» пистолет, Настюха вскинула на плечо массивную кинокамеру и скомандовала:

– Поехали! Говори что-нибудь о Москве! Это будет начало фильма!

– А что говорить? – растерялась Динара.

– Ну, говори о том, как любишь Москву, например, – предложила Настя, глядя в глазок камеры.

Динара задумчиво повертела пистолет в руке и сказала тусклым голосом:

– Москва – столица нашей Родины. Я люблю Москву. Здесь родилось много замечательных людей… Есенин, например…

– Есенин родился под Рязанью… Стоп! Никуда не годится! – вмешалась я.

– Почему не годится? Давай я переговорю… Под Рязанью родился Есенин, – мямлила Динара.

– Мы про Москву снимаем! При чем здесь Рязань?.. Ты куда поступала? На театральное? Что ты читала на приемных экзаменах? – возмутилась я Динариному тормозу.

– Солоху читала. «Ночь перед Рождеством» Гоголя. А что? – расстроилась Динара.

– А ничего. Давай нам актрису! А то стоишь как мумия… с пистолетом.

Динара посмотрела на пистолет, потом на камеру. И вдруг прищурив один глаз, приставила пистолет к своему виску и громко запела:

По приютам я с детства скитался,

Не имея родного угла,

Ах, зачем я на свет появился,

Ах, зачем меня мать родила!

– Гениально! – Я бросилась целовать Динару. – Какой ход! Какая находка!

Довольная Настя сняла с плеча массивную камеру и потерла руки, как опытный режиссер.

– Так. Я вижу. Это хорошо. У нас фильм будет не о Москве. А о провинциалке, которая приехала в Москву и город ее растоптал. Короче, в конце фильма она застрелится.

– Может, просто уедет обратно в деревню? – Мне не хотелось лишать героиню жизни. И так детдомовская, а тут еще и суицид.

– Ага, в село Рязанской области, где родился Есенин, – съязвила Настя. – Начала писать стихи и стала великой. Это неинтересно! К тому же у нас уже есть дырка в стене. Этим надо воспользоваться. Сейчас мы снимем заодно и финальную сцену.

– Отлично придумала! Снимай дырку крупным планом, а потом лежащую на полу Динару. – У меня аж руки зачесались от вдохновения.

Динара уже и сама загорелась, не остановить.

– Настюх, давай ты снимешь меня с прохода от дверей до стула. Я вхожу в комнату, «стреляюсь» и падаю на пол, как нас учили на сцендвижении. Пролечу до стула, обещаю. Ты только сними хотя бы с двух дублей, а то я всю жопу отобью.

Мы посмеялись, и каждый встал на свою точку. Настя с камерой посередине комнаты, я за Настей, чтобы помогать ей передвигаться, а Динарка в дверях, наготове.

– Пошла! – Я махнула рукой.

Динара с трагическим лицом приставила к голове пистолет, дернулась телом как от выстрела и шикарно грохнулась на пол, пролетев пару метров с раскинутыми руками.

– Снято с первого дубля! – Настя поставила тяжелую камеру на стол и прокрутила пленку назад. – Крови нет. Кровь нужна. Неси бутылку вина, нальем ей на голову для достоверности.

Я дернулась в столовую и с трудом отыскала среди пустых бутылок одну, с остатком на донышке. Пока я бегала, Настюха сняла дырку в стене и цветок на подоконнике – типа лирическое отступление… Мы налили вино Динаре на голову. Она лежала очень натурально. Несчастная убиенная девочка, которая не смогла противостоять жестокости судьбы…

В этот момент дверь открылась. На пороге стояли мать и отец Насти.

Мать в ужасе вскрикнула и начала оседать. Ей стало дурно.

Отец с белым лицом придержал жену, чтобы она не упала, и закричал что-то про «скорую помощь».

Когда «мертвая» Динара поднялась, первое, что она сделала, – протянула папе гильзу от пули (которую мы с Настей не нашли) и сказала:

– Это ваше? На полу валялось…

Оказалось, что Настя не сообщала родителям о намеченной вечеринке. О том, что в «нехорошей» квартире творится «шум-гам», папе доложила вахтерша.

Народ быстренько смотался, виновато здороваясь с родителями. Спальню пришедшая в себя мама не сразу смогла открыть – там заперлась Вика с одним из горячих парней. Когда до них наконец достучались, первой вышла Вика в кофточке, надетой наизнанку, а за ней глазастый армянин, любитель блондинок-губкибантиком.

Настина мама только прижала руки к щекам – и больше ни слова.

Чем отличаются интеллигентные люди от неинтеллигентных, я поняла, когда папа и мама молча проводили всех «гостей» и каждому ответили «до свидания».

Через два дня в школе созвали экстренное родительское собрание.

Наше состояние можно было назвать «жуткая жуть». Может, само по себе ничего такого уж страшного не случилось – ну, погуляла творческая молодежь, повеселилась. Ну, сняли интервью, подумаешь, ведь все живы-здоровы, чего кипиш-то поднимать?..

Но родительский комитет в компании с классной руководительницей Агриппиной Федоровной назвали нашу вечеринку «беспрецедентным нарушением дисциплины, хулиганством, повлекшим порчу имущества». Оставалось только найти виновных. Грубо говоря, «козла отпущения». Самого злодейского злодея!

Настя всю вину взяла на себя. Она рассказала родителям, как хотела снять фильм, как взяла деньги у деда и опробовала пистолет на священных стенах. Но нашу гениальную съемку уже успели отсмотреть все члены родительского комитета вместе с классной. И они решили по-своему.

Динару отчислили.

Родителей у нее нет, постоять за нее некому. К тому же из детдома, значит, неблагонадежная. Нас никто не услышал. Снятое интервью с окровавленной ученицей в главной роли стало прямой уликой преступления. Вот пистолет в руке, вот дырка, деньги пропали, а остальное – до кучи. Хотели еще выгнать Вику за аморалку, но ограничились строгим выговором.

Нам с Настей влепили строгий выговор с угрозами отчислить.

Подумаешь, преступление – фильм хотели снять. А как нам еще фильм снять прикажете?

Глава 2. Хамские рожи

На дурных делах легче всего прославиться. Настя и Вика стали гордостью класса. Вика, помимо звания «секс-символ девятого “Б”», заслужила наше уважение абсолютно наплевательским отношением к учебе. Кроме театрального мастерства, ее не интересовало вообще ничего. Ну, конечно, кроме симпотных мальчишек. Она хотела любви и актерской славы. Остальное – да гори оно огнем.

Настя училась довольно хорошо по всем предметам. Уроки делала исправно, списывать не просила. После неудачного кинодебюта села за написание пьесы. Обязательно для постановки на Бродвее. Гигантомания плюс амбициозность. Или все, или ничего. Держитесь, псевдогении, – Настя себя еще покажет!

Я училась средне. Твердая пятерка была только по литературе. Ах да, еще по физкультуре. Случайная, залетная. Остальные предметы я не удостаивала своими знаниями. Но особенно я ненавидела математику. А она – меня, в лице нашей классной. Как назло, нашему девятому «Б» в классные назначили именно математичку. Первой встречи было достаточно, чтобы понять – мы не будем рыдать друг у друга в объятиях на выпускном.

После истории с пистолетом Агриппина Федоровна сделала свои, только ей понятные выводы. Во всем виновата Шумская. То есть я. Факты были за меня, а Федоровна против фактов. Ну не нравилась я ей сильно, что ж тут поделаешь. Поэтому я старалась лишний раз не травмировать ее своим присутствием на уроках.

Учитель физкультуры Борис Скороходов обрушился на наш класс внезапно, посередине математики.

– Ребята, в пятницу будут проводиться районные соревнования по плаванию. В новом спорткомплексе «Олимпийский». Кто умеет плавать?

Над рядами взметнулись десять рук.

– Борис Петрович, но у нас в пятницу контрольная по математике, – запротестовала Агриппина Федоровна.

– А честь школы? – басом возразил колоритный физрук.

По школе он всегда ходил со свистком на груди, в тренировочных и с мячом в руках. Даже сейчас он держал мяч и отбивал им каждую фразу о пол.

– Ребята, кто из вас очень хорошо умеет плавать? – стукнул он вопрос о пол.

Десять рук исчезли. Срыв контрольной Федоровна не простит.

И тут поднялась одна несчастная рука, и весь класс обернулся.

– Я умею очень хорошо плавать!

Мне пришлось даже встать из-за парты – вдруг он руку не заметит?

Довольный физрук ударил мячом о пол:

– Правда хорошо? Не уронишь честь школы?

Я хотела ответить: «Точно знаю, что не утону». Но решила не проверять чувство юмора физрука и отчеканила:

– Школа будет гордиться своими пловцами!

– Молодец! – ударил о пол физрук. – В пятницу сразу приедешь на соревнования. В субботу освобождаешься от занятий.

Класс тоскливо притих. Завидовали.

Честь школы я не уронила и свою не потеряла. Третье место и второй юношеский разряд по плаванию обеспечили мне вечную пятерку по физкультуре и стойкую ненависть математички.

– У-ух! – по-деревенски всплеснув коротенькими ручками, сказала Агриппина. – Пловчиха ты наша! Лучше бы математику учила, стыдно к доске вызывать!

– А вы не вызывайте, – подсказала я.

За вечерним чаепитием мама похвалила меня в своей манере:

– Надо же, не знала, что ты так хорошо умеешь плавать. Третье место заняла… Вас что – трое было?

– Нет, – спокойно не обиделась я. – Четверо.

– А с четвертым что случилось? – продолжала сомневаться в моих спортивных способностях мама.

– Она плавать не умела. Но ей тоже дали приз. «За волю к победе».

После отчисления Динары на театральном отделении осталось семь человек. Объявили добор, и у нас в классе появилась новенькая. Оксана.

Девочка была талантливая, из Украины. Видимо, ее зачислили без экзаменов, авралом, потому что сочинение она не смогла бы написать даже под страхом смерти. Изъяснялась она, перемешивая русский с украинским. Звучало это очень обаятельно, но писать она могла только односложно: «Я пришла. И ушла».

На театральных занятиях она показывала себя великолепно, была органична и естественно проста. Типаж деревенской дивчины без грима. Особенно хороша была задница. При поступлении в школу Оксана показала сценку «На вокзале». Девочка сидит на чемоданах и задумчиво лузгает семечки. Потом она изображает, что слышит объявление о прибытии поезда, подхватывает невидимые сумки, рюкзаки, баулы и несется к своему вагону, тряся аппетитной попкой. Комиссия аплодировала.

Но одно дело лицедействовать, а другое – написать сочинение, которое задал Соломон. Не важно, с театрального ты отделения или с литературного. Все уроки Соломона развивали личность и творческую фантазию. Учебники читать запрещалось – нас учили думать самостоятельно, кто как может. Анализировать произведения, проецировать их на себя и свои поступки. Мы писали не просто сочинения – мы писали свою жизнь. На этот раз он задал всему классу сочинение на тему: «Зачем люди ходят в театр?»

Вечером я с удовольствием исписала целую тетрадь. Мне не терпелось поделиться своими мыслями о новых прочтениях классики, о современных пьесах, старых постановках, театралах, клакерах, детских спектаклях. Тема объединяла наши творческие мечты: и будущих актеров, и будущих литераторов. Слава богу, на грамматические ошибки Соломон не обращал внимания – на литературе главной была мысль и «как вы ее думаете». Но оценки все равно выставлял двухстворчатые, например: 5/0. Пять, конечно, за честные и умные мысли, ноль за пренебрежение к элементарной грамотности.

Оксана села ко мне за парту на первом уроке химии и горестно запричитала:

– Ой, дюже погано, ой, дюже погано…

– По химии – не ко мне, – сразу переориентировала я девочку.

– По химии погано, но по литературе дюже погано, – опять запричитала она. – Напиши за меня сочинение, а? – Она вдруг перестала стонать и преданно заглянула мне прямо в зрачок.

– А вдруг Соломон догадается? Рассердится. Он любит, когда сами думаем.

– Не догадается, пиши поглупее и много не распространяйся. Выручи, а? – И она снова заглянула мне в зрачок.

– Ладно. Завтра принесу, только успей переписать за ночь, договорились?

– Спасибо тебе огромное! – опять запричитала Оксана, только уже со спокойной уверенностью, что дело сделано.

Я начала Оксанино сочинение так:

«Вы думаете, я глупая? Согласна, я не произвожу впечатление человека думающего. Все потому, что у меня детские комплексы: ко мне никто никогда не прислушивался. И только когда я впервые попала в театр, на меня вдруг снизошли благодать и уверенность в себе. Теперь у меня есть близкий друг – театр…»

И дальше в том же духе.

Я накатала целую тетрадь. А в конце сделала приписку Оксане: «Умоляю! Не забудь все переписать своей рукой, чтобы Соломон не догадался. Целую тебя. Шумская».

На другой день Оксана благодарно целовала мне руки и клятвенно обещала, что за ночь успеет переписать работу.

На урок литературы я неслась как на крыльях. Великое дело сделала – подруге помогла! Интересно, Соломон теперь будет смотреть на Оксану по-новому?

Соломон начал раздавать проверенные тетради и оставил у себя только две. Он задумчиво прошелся по классу, потом сел на краешек учительского стола и, грустно улыбнувшись, сказал:

– Помочь товарищу – дело хорошее. Но помогать надо тем, кому это на пользу. Шумская, я поставил тебе тройку. А твоей подруге двойку.

И он отдал нам тетради.

«Как же он разгадал, что за Оксану писала я? – терзалась я. – Может, умняка много дала? Или Оксана не переписала своим почерком? Оксана сидела очень расстроенная. Я жестом попросила ее тетрадь.

Она переписала все сочинение, как я и просила. В том числе: «Умоляю! Не забудь все переписать своей рукой, чтобы Соломон не догадался. Целую тебя. Шумская».

Вроде бы гуманитарные предметы должны были легко даваться творческим лицам. Но уроки истории, так же как уроки математики, стали для нас серьезной проверкой на прочность.

Наша историчка была женщиной сильно пожилой, харизматичной и несгибаемой. Она преподавала историю так, как видела ее сама. Ярая сталинистка, противница любых реформ и прогрессивных взглядов, легко вступала в спор с историческими фактами. Если кто-то из учащихся осмеливался возражать – тут же получал пару и гневные эпитеты. Ее любимая фраза была: «Я не буду метать бисер знаний в ваши хамские рожи».

Наши «хамские рожи» веселились, но нервничали: в аттестате историй было целых три. И если попасть в немилость, три тройки при конкурсе аттестатов в институт – слишком дорогая цена за собственное мнение.

У нее было очень плохое зрение. Наверное, минус десять. Очки с линзами как для старого телевизора увеличивали ее глаза до размера блюдец. Лицо обрамлял яркий цветущий шар пушистых волос, выкрашенных хной в ядовито-красный цвет. И в общем-то ее можно было бы назвать «старушка божий одуванчик», если бы не агрессивное восприятие исторической действительности, в которой лично мы, ученики девятого «Б», были не виноваты. Ну был Сталин, потом Хрущев, теперь Брежнев, мы-то здесь при чем?

Прежде чем вызвать ученика к доске, историчка долго водила рукой по списку, и весь класс замирал от ужаса, когда видел ее палец в районе своей фамилии. Наконец она выбирала жертву и, поджав губы, объявляла ее буратинным голосом. В ее интонации звучал подтекст: «Ну, барышня/молодой человек, поделитесь с нами очередной вашей глупостью, и я с вами поспорю».

Идти к доске отчаянно не хотелось.

В тот день Валентина Петровна метко нацелилась на нижние фамилии в журнале. Она долго водила пальцем где-то среди жертв последних букв алфавита. Потом сузила круг поиска до фамилий на «Ш» и начала шипеть:

– К доске пойдет… Ш-ш-ш…

Это было невыносимо.

Нервы сдали. Согнувшись в три погибели, я встала на четвереньки и выползла из класса.

– Шумская! – торжественно объявила историчка и, сжав губы в ниточку, приготовилась потрошить меня.

– Ее нет, – объявила староста и показала пальцем на мое еще теплое место.

– Но она была! – не поняла историчка.

Тем временем я стояла в туалете на втором этаже и помогала Оксане докрашивать лицо. Историю она прогуляла, вместо урока разрисовывалась гуашью – копировала солиста ансамбля KISS. Один глаз получился совершенно дикий, с острыми углами асимметричной звезды. Адский черно-белый грим. Привет из склепа. Это Оксана готовилась к этюду по мастерству актера. Хотела всех удивить.

– А знаешь, что я еще придумала? – возбужденно делилась она. – Есть такой термин – атавизм. Я в анатомии вычитала. У людей бывают хвосты, а бывает оволосение лица. Смотри, здорово?

Девочка перекинула длинные волосы на лицо и надела очки в зеленой оправе. Получилось страшное чудовище. Ни рта, ни носа, ни глаз, только волосы и сверху – очки.

Дверь в туалет открылась, и зашла наша классная.

– Ух! – всплеснула она короткими ручками. – Шумская и еще кто-то. Вы почему не на истории?

Оксана откинула волосы, очки отлетели в Агриппину. Математичке открылся следующий образ Оксаны – рокерский.

– Ой, – схватилась за голову учительница, – Оксаночка, что это с тобой? Наверняка Шумская тебя разрисовала, сама бы ты до такого не додумалась.

Но Оксана отказалась смыть художественный замысел и, разукрашенная, отправилась обратно в класс.

Когда мы вошли – все грохнули от смеха. Все, кроме исторички.

– Нельзя смеяться над больными людьми! – застучала она указкой по столу.

Валентина Петровна никогда не видела Оксану до этого и сослепу решила, что у бедняжки природное уродство. Забавно, но в том, что Оксана вполне обычная симпатичная девочка, она убедилась уже на следующем уроке. Но все равно продолжала ей сочувствовать и ставить четверки. А у меня в дневнике появилась надпись: «Выползла и вползла в класс! Родители, обратите внимание!»

Класс разделился на талантов и поклонников. Выступления у доски «звезд класса» ждали, как цирк в провинции. Едва только учитель произносил фамилию бенефицианта, любимца публики, класс тут же начинал одобрительно ржать. Человек еще слова не произнес, даже до классной доски не дошел, а все уже ждут реприз, перемигиваются и потирают руки.

Настя, которая успела скандально прославиться, была девочкой на редкость сообразительной. Ей давались все предметы, кроме физики. С физикой был запор.

Чтобы не получать пары, Настя придумала следующий ход. Она вызубрила закон Бойля – Мариотта. Почему именно его – мы поняли потом. А в тот день Настя уверенно прошла к доске и попросила учителя:

– Повторите, пожалуйста, ваш вопрос.

Учитель терпеливо повторил:

– Расскажите нам, пожалуйста, о свойствах твердых тел.

Настя отряхнула голос и уверенно начала:

– Нельзя рассказывать о свойствах твердых тел, не сказав о законе Бойля – Мариотта. Этот закон – один из основных газовых законов…

В течение десяти минут Настя рассказывала о газовом законе. Упоительно, размахивая руками и брызгая слюной восторга от своих знаний. Класс заслушался. Учитель одобрительно кивал, а потом все же решил подвести ее поближе к теме урока:

– И таким образом получается, что твердые тела…

Настя в запальчивости вскрикнула:

– Нет! Мы сейчас уделили много внимания Бойлю! А как же Мариотт?

И еще десять минут от урока отняла биография Мариотта.

Каждый раз, когда Настю вызывали к доске, она рассказывала про закон Бойля – Мариотта. Уже весь класс вместе с учителем давились от смеха, но Настя усвоила еще один закон – не признаваться.

Однажды физик не выдержал и попросил четко дать определение второму закону Ньютона. Настя, как обычно, начала: «Нельзя рассказать о втором законе Ньютона, не вспомнив о законе Бойля – Мариотта. Этот закон – один из основных газовых…»

– Это мы уже знаем наизусть, – мягко укорил Настю физик. – А про Ньютона мы сможем сегодня услышать?

Настя помолчала с видом оскорбленной добродетели.

– Что ж, – грустно произнесла она, – гений жив, пока жива память о нем. Боюсь, что и Ньютона постигнет та же участь…

Учитель растерялся.

– Я уважаю ваше почтительное отношение к великим физикам, но второй закон Ньютона…

Настя вдруг сверкнула глазами и гордо произнесла:

– Уважаете? А вы знаете, КАКУЮ жизнь прожил Бойль… и Мариотт тоже?

И двадцать минут Настя пересказывала сериал «Вечный зов», заменяя только имена. Класс рыдал, а физик понял, что с Настей ничего сделать нельзя, и оставил ее в покое.

– Я еще химию под этих парней зацепить могу! – воодушевилась Настя. – Химия и газ – это рядом. Я вычитала в газете понятие «химия нефти и газа», а еще фразу «химия инертных газов», значит, и тут Бойль-Мариотт пригодится.

– А почему ты проще тему не выбрала? – полюбопытствовала я.

– Ты что? Это гениальная тема! Сначала я долго рассказываю об этом Бойле, учитель уже не знает куда деваться, а тут бац! – второй… Мариотт! Коэффициент полезного действия в два раза больше!

Не сомневаюсь, что Настюха легко могла выучить все законы. Но хитрить было значительно интереснее, чем учиться.

Химию вела душка Зоя Александровна. Пышная и доброжелательная женщина еще несколько выпусков назад поняла, что «творческим» химия не нужна. Нет, нужна, конечно, в разумных пределах, а чтобы жизнь положить на науку – это вряд ли.

Поэтому она нас не трясла.

А Настя, отрепетировав на физике, поверила в себя и ждала только момента блеснуть знаниями. На вопрос о реакции в органической химии она гладко поведала о том, как дружили, а потом расстались врагами Бойль и Мариотт, и что, возможно, между ними даже была любовь.

Химичка сначала рассмеялась, а потом сказала:

– Детка, эти люди никогда не дружили, не сочиняй. Хотя ты права – Роберт Бойль внес огромный вклад в развитие химической науки. А именно: записывайте новую тему! – И она начала диктовать: – «Как меняют свой цвет под действием кислот и щелочей различные растения». Записали? Вот как раз этот АНАЛИЗ мы и будем с вами проходить на следующем уроке. Насте – пятерка, а все остальные должны подготовиться к лабораторно-практической работе!

Мне ужасно хотелось показать себя на практической работе. Я всегда интересовалась практикой больше, чем теорией. А еще хотелось оправдать доверие химички. Она разрешила мне и еще нескольким ученикам провести реакцию сахара с серной кислотой! Всем остальным досталось примитивно капнуть йодом на картошку. Фу, позорище…

На каждой парте лаборантка расставила несколько колбочек и лотки. Я села на свое место, вытерла руки о фартук и приготовилась делать опыт. Но тут в класс вошла математичка Агриппина Федоровна и решительно направилась к моему столу. Она прочитала надписи на моих колбах, подошла к Зое Александровне и нажаловалась. Вид у нее был такой – нечестный. Явно оболгала меня.

Химичка тут же подлетела ко мне и, стараясь не делать резких движений, плавно вытащила у меня из-под рук колбу с серной кислотой.

– Мы решили, Шумская, что тебе лучше делать опыт с картошкой, – нагло заявила Агриппина.

Пришла на чужой урок и еще командует!

Я обиделась:

– Зоя Александровна! Я должна была обсеривать сахар, а почему мне заменили обсинивать картошку?! За что?!

Химичка постаралась меня успокоить, но я все равно проплакала всю лабораторную. И поняла. Математичка объявила мне войну!

– Уух! Уух! – передразнивала я ее Вике с Настей. – Ухает как сова.

– А давай так и будем ее звать – Сова! – закрепила Викуся.

Глава 3. Трусы для Гули

– Бред какой-то! Это УПК ввел еще Хрущ сто лет назад! – возмущался Борис, «писатель» с ехидно-серьезным взглядом. – Нам-то это зачем? Я что, лобзиком теперь должен выпиливать и сколачивать табуретки?

– А я думаю, это полезно – научиться что-то делать своими руками, – сказала рассудительная Татьяна.

Она была ответственная, дисциплинированная и плакала, когда получала тройку. Ее обожала Сова и не гнобила историчка. Таня училась на литературном отделении и с театральными дружбу не водила.

– Я научусь, если мне нужно будет. Но это маразм – вынуждать творческих людей работать не по профилю, – продолжал сердиться Борис.

– Там еще выбор есть: можешь телефонистом пойти, а можешь с девчонками на швею-мотористку выучиться, – подхватила я смешную тему.

Оксана захлопала в ладоши.

– А я дюже добре шью!

– Согласна, Борь, – поддержала я парня. – Логичнее отправить литературных на практику в библиотеку, а театральных – помощниками операторов или гримеров.

Подошедшая Настя молча слушала нашу беседу.

– А что такое УПК? – наконец спросила Настя и посмотрела на Бориса.

Борис ответил серьезно и, как всегда, ехидно:

– Уголовно-процессуальный кодекс.

– Он шутит, – улыбнулась я. – Это учебно-производственный комбинат, сокращенно УПК. Завтра вместо уроков идем по комбинатам.

– А я телефонисткой записалась, – доложила правильная Татьяна. – Нас на телефонный узел отправят, там будем…

– …народ прослушивать, – закончил Борис, и все заржали.

Настя внимательно смотрела на Бориса, потом обошла вокруг него, встала на цыпочки и поправила ему воротничок.

– Вот так лучше, – и торжественно удалилась.

Оксанка только присвистнула, а Борис покраснел.

В среду мы весь день провели в швейном цехе. Шили трусы для куклы Гули. «На трусах» за машинкой сидела Оксана как единственная, кто умел шить. Рядом сидела я и отрезала одни трусы от других. Трусы шли длинной цепочкой, между собой их связывала только белая нитка. Иногда белые кончались, и нам разрешалось использовать цветные. Белые трусы, простроченные красной ниткой, смотрелись порнографически, но бригадиршу это устраивало. Главное, чтобы брака не было. Работали мы сдельно, и скоро стало понятно, что из-за рукастой Оксанки мы перевыполним план.

Ладно бы нам платили, но корячиться из-за сраной пятерки по УПК… Зачем? Настюхе мама достала справку о наличии аллергии на… шерсть. Неважно, что трусы были хлопковые. Аллергия ведь болезнь коварная: раз – и поменяет возбудитель. Поэтому нам с Оксанкой пришлось самим выкручиваться, без «генератора идей».

Выход был прост. Я села за швейную машинку вместо Оксаны. И сразу запорола весь конвейер трусов. Бригадирша стала меня отдирать от машинки, но я упрямо твердила, что обязательно должна научиться шить.

– А вы не могли бы поучиться шить дома? – умоляла она меня.

– У меня дома нет машинки, – жалобила я, зверски выдирая из-под лапки куски трусов и нитки.

Меня перевели на телефонную станцию.

Татьяна, которая уже освоилась на телефонном узле, показала, что нужно делать. Когда начальник выходил, она двигала какие-то рычаги и через наушник прослушивала абонентов.

Наша биография к тому времени была еще кристально чистой (мелкое хулиганство не в счет). И увы, нам некого было прослушивать. Останкинский телефонный узел спасся. А ведь можно было сделать из этого невинного УПК настоящий криминальный бизнес!

Единственный телефон, кроме школьного, который вспомнился нам, был телефон Динары. Идея была не в том, чтобы подслушать, а в том, чтобы удивить и обрадовать внезапным вторжением в разговор. В течение месяца в дневное время ее телефоном никто не пользовался. Это понятно – днем все учатся, а вечером нас прогоняли с узла.

Наконец внимательная Татьяна заметила сигнал и крикнула мне пароль:

– Реле с ячейкой шалят!

Это означало, что мы будем кого-то слушать.

Мы взяли один наушник на двоих и затаили дыхание:

– …немного. Сказала, что у нее сейчас трудности на работе, она не может высылать больше, – поймали мы обрывок Динариной фразы.

– А может, тебе квартиру сдать? – ответила, видимо, подруга.

– Нет. Спасибо. Я уже намаялась в детском доме и отсюда никуда не уйду. Лучше помру с голода.

Мы с Танькой переглянулись и молча отсоединились.

– Ты понимаешь, что это вы виноваты в ее отчислении? – серьезно упрекнула Татьяна. – Придумали этот фильм, дали пистолет, измазали ее в краске…

– В вине… вином облили…

– Тем более! – обиделась Таня. – Совсем дурные, что ли? Она там одна в своей квартире загибается, а вы забыли про нее.

– Ну почему, мы с Настей звонили… Ее зачислили в школу рядом с домом. Ей тетка деньги высылает.

– Судя по разговору, там проблемы с денежками. Давай позвоним ей сейчас? – предложила Таня.

Я задумалась. Мне пришла в голову другая мысль.

Викуле тетка прислала заморские сапоги. Финские, красные, петушиные. Это было круче любого фирмового прикида. Сапоги считались страшным дефицитом. Их можно было купить только у спекулянтов на «толчке». Мама Вики не разрешала ей надевать сапоги в школу, чтобы не стырили. Раздевалки не охранялись, и любой мог «перепутать» свою одежду с чужой.

Сапожки были на плоской подошве с символическим каблучком, узконосые, из мягкой кожи. Стоили они целую зарплату. Поэтому их носили и осенью, и зимой, и даже летом, пока подошва не стиралась. Или, наоборот, надевали раз в год на праздник. Владелица таких сапог автоматически попадала в разряд модниц, и ее сильно уважали.

В школу Вика принесла сапоги в пакете. Мы заценили, и каждая с восторгом примерила красоту. Но что такое клевый прикид, если человек из-за нас пропадает? Нам нужно было помочь Динаре, и мы решили принести в жертву Викины сапоги.

– На Столешниковом есть туалет, – поведала я подружке, – там продают все самое модное. Весь дефицит туда сносят, девки та-акие модные стоят торгуют, упадешь, когда увидишь.

– В туалете?! – скривилась Вика. – Там же пахнет!

– Викуль, ты не поверишь, пахнет духами «Клима», «Диориссимо» и фирмовой косметикой. В Столешниковом все московские модницы отовариваются.

Воскресным днем мы с Викой нарядились и отправились в туалет в Столешниковом переулке.

От Пушки недалеко было – пройти по Пешков-стрит до памятника Долгорукому, свернуть налево и возле культовой пивной «Яма» увидишь задрипанную общественную уборную, из которой выпархивают модные девицы, разодетые и разукрашенные, как солистки ансамбля «Баккара». Все с «пальмами» на голове – затянутыми в цветные резинки и распущенными по плечам волосами, в красных или зеленых колготках, в «пирамидах» или штанах с лампасами. Стучат тонкими ножками в несуразных сабо, словно в деревянных колодках – ох, как же нам было завидно! А грим был достоин пера художника-авангардиста. Скулы обозначались резкой чертой, словно след от пощечины. Красили чем придется: если не было румян, размазывали по щекам губную помаду или блеск для губ. Глаза подводились как «коромысла» – нижние веки «коромысла» вверх, а верхние – дуга вниз. Дуги не соединялись между собой – это зрительно увеличивало глаз.

Мы вошли в туалет и оказались в толпе торгующих девиц. Там были все вперемешку: валютные проститутки (одетые лучше всех), дочки выездных родителей, просто перекупщицы, пожилые тетки из торговли и случайные, то есть мы.

Вика села на подоконник возле пустой кабинки (ходить в туалет по нужде считалось дурным тоном) и вяло произнесла:

– Кому сапоги…

Вокруг нас кипела торговля. Подошла тетка, нагло встала перед нами и распахнула пальто: по бокам в кармашки были рассованы французские духи. Вот представьте, пальто-витрина, а на ней предел мечтаний каждой девчонки – «Мисс Диор», «Фиджи», «Анаис Анаис», «Мажи Нуар».

Так захотелось купить хоть один флакон маме…

Мы отвели глаза – тетка отошла. Народ подходил и предлагал: помаду-карандаш (тайваньский «шедевр» – короткие помадки разных цветов нанизаны друг на друга, образуя длинный карандаш), кофты с люрексом и мехом кролика на аппликациях (это вообще был писк), коробочки с рассыпными блестками для век и блестки в тюбиках, «варенки» фирменные и самопальные, дутые сапоги и болоньевые плащовки. Но больше всего нам с Настей понравилась косметика Estee Lauder и Lancome. Это было уже за пределом мечтаний…

– Викуль, видишь – сапог ни у кого нет. Значит, надо цену повысить. Ты за сколько хотела?

– Сто рублей нормально?

– Давай за сто двадцать, сотку отдадим Динаре, а на двадцатку косметику купим.

– А я трусы «неделька» хочу! На них по-английски написаны дни недели, и резинки цветные. Можем с тобой поровну поделить – ты заберешь себе «манди», «тьюзди» и «венсди», а я – все остальные.

– Давай сначала продадим сапоги, а потом уже решим, что покупать.

Возле нас остановилась размалеванная девица и ткнула накладным ногтем в наши сапоги:

– Сколько?

– Сто двадцать, – нерешительно сказала Вика.

– Беру, – решительно ответила девица.

Мы переглянулись с Викой и заулыбались – первый наш бизнес в жизни! Сейчас нам дадут такую огромную сумму. Родители только на метро и кино выдают – пятаки да рубли. А тут… Целое состояние!

Девица отсчитала сто двадцать рублей и протянула нам. Вика потянулась за деньгами, но тут сапоги упали с колен прямо в хлипкую туалетную грязь. Вика наклонилась, чтобы их поднять.

Я протянула руку и взяла деньги.

– Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности. Вы взяты с поличным при получении денег за спекуляцию товаром.

Мне в лицо ткнули удостоверение работника органов. Мощная тетка выросла как из-под земли и крепко схватила мою руку с деньгами. Мы с Викой молчали. Испугались и не знали, что говорить.

Народ из туалета тут же разбежался. Осталась только пара бабушек, которые действительно зашли по нужде.

Наконец Вика подала голос, заканючила:

– Мы первый раз пришли, отпустите нас, пожалуйста!

Мощная тетка победно ухмыльнулась:

– А вас, девушка, никто и не держит. Мы вот с нею, – она приподняла мою руку, – будем разбираться, а вы можете отправляться на все четыре стороны.

Тетка взяла сапоги и, не отпуская мою руку, потащила за собой.

– Куда мы идем? – Чувство было такое, что меня сейчас посадят в тюрьму на всю жизнь.

– Недалеко идем. В сто восьмое отделение милиции.

– Это за кафе «Лира» на Пушкинской, – подсказала Вика, которая шла рядом со мной.

– А ты откуда знаешь? – удивилась я. Мало ли, может у нее уже есть опыт общения с правоохранительными органами.

– У меня друзья – пацифисты с Пушки, они там целыми днями ошиваются, из сто двадцать седьмой ШРМ.

– Школы рабочей молодежи? Они, наверное, не вылезают из ментовки, – специально бесила я тетку, поняв, что отпускать она меня не собирается.

– Помолчать можно? – буркнула она, озабоченно крутя головой в поисках ближайшего перехода.

– А вы не слушайте чужие разговоры. Поймали злостную преступницу, так не отвлекайтесь на сплетни.

Тетка больно дернула меня за руку:

– Вы сейчас в милиции поумничаете! За спекуляцию приличный срок полагается.

Оставшийся путь нам с Викой было уже не до трепа.

Знаменитое 108-е отделение милиции в Палашевском переулке Москвы… Кто в нем только не побывал! Проще написать, кто в нем НЕ побывал. Мало того что отделение находилось возле Пушкинской площади, где собиралась вся продвинутая молодежь плюс фарца, проститутки и валютчики. Это же отделение следило за порядком в ресторане Всероссийского театрального общества (ВТО), на углу ул. Горького. Нередко знаменитые актеры, режиссеры и «творческие сливки» заканчивали ресторанную гульбу именно там.

Мощная тетка, войдя в отделение, тут же бросила нас на растерзание ментам.

– Стойте здесь, – указал дежурный милиционер наше место и куда-то исчез.

Вскоре пришел другой, оглядел презрительно:

– Это вас, что ли, с сапогами взяли?

Мы покаянно кивнули.

Эх, перенести бы тот день в сегодня! Мент запарился бы объясняться с начальством, на основании чего меня задержали, если сапоги подбросила чертова тетка, если деньги не мои, а я их нашла или (как вариант) мне их дала подержать какая-то валютная проститутка, которая сбежала, увидев ОБХСС. Да скорее всего я эти деньги просто «сбросила» бы тут же, на пол. А еще лучше – заперлась бы в кабинке с покупательницей и там все обстряпала. Как вариант – можно было сказать, что тетка вымогала у меня взятку (она же была одна, а у меня свидетельница Вика). И в конце концов можно было просто оттолкнуть тетку и сбежать…

Но тогда мы, как глупые овцы, уже два часа стояли посередине милицейского «приемника» и тужили, что попались. Менты ходили мимо, и никто нами не интересовался.

Самое смешное, что нас никто не стерег и мы запросто могли просто уйти. Но неопытность и советское воспитание вынуждали нас честно стоять и ждать наказания.

– Знаешь, Вика, мне кажется, им просто некогда нами заниматься. Давай обратим на себя внимание, а то тут до ночи проторчим.

Вика подмигнула и приготовилась к шоу.

Я отошла на середину помещения так, чтобы меня видел из окошечка дежурный, и, когда он поднял на меня глаза, вскрикнула и шикарно грохнулась в обморок. Нами тут же занялись, записали, где я учусь, чтобы сообщить в школу, сапоги отобрали и пообещали быстрое судебное разбирательство. Нас отпустили до суда.

Потом был суд. Молодость и безупречная репутация победили. Мне назначили штраф – пятьдесят рублей. А сапоги, наверное, забрала себе та мощная тетка.

Хотя ей бы больше пошли кирзовые…

Глава 4. Партийная организация и эротическая литература

С Татьяной нас объединил телефонный узел. По характерам и по социальному статусу мы были абсолютно разные.

Таня была из семьи номенклатурных работников. И мама, и папа работали в аппарате Центрального Комитета КПСС. В Танькиной голове с детства все лежало на своих полках. Поэтому наши «подвиги» воспринимались ею с недоумением, а порой и с порицанием.

Мы не спорили, выясняя, чей менталитет правильнее, просто дружили и много фантазировали о будущем. Таня была девочкой романтичной, сочиняла неплохие стихи, любила литературу идейного содержания – поэмы о расстрелянных комсомольцах и драматургию Виктора Розова.

Она была высока, стройна, мила лицом и спокойна. В отличие от нас с Настей, Викой и Оксаной. В нас все бурлило, наверное, это жизнь кипела.

А еще она была чуть снисходительна. Едва кто-нибудь из нас открывал рот, Татьяна с готовностью начинала хихикать, словно мы шуты гороховые. Это слегка напрягало, но на мелочи в детстве никто внимания не обращает. Хотя на самом деле все состоит из мелочей. И невнимание к ним рано или поздно может убить. Идею, бизнес, а может даже и… человека.

В доме у Татьяны всегда было здорово харчеваться. Пайки, которые родители получали на работе, благодарно улетали в наши прожорливые организмы. Какая разница, за коммунистов мы или против? Сервелат-то вкусный! А «Птичье молоко» просто тает от одного нашего взгляда. «Почистив» холодильник, наша компания приступала к «развратным действиям» – мы начинали просмотр иностранных журнальчиков с названиями «Штерн», «Пипл», «Пикчерс». На самом деле настоящей эротики в этих журналах не было. Но нам было достаточно снимка загорелого парня в обтягивающих трусах. Смотрели, затаив дыхание, молча – при таком спазме в горле тяжело говорить. Наш секс пока был только в журналах и в фантазиях.

Чаще всего я к Татьяне приходила одна. Больших компаний она боялась, чтобы не навлечь гнев родителей. Убраться из квартиры всегда нужно было как минимум за час до их прихода. Танюшка дико боялась маму с папой и никогда им ничего не рассказывала. На все был короткий ответ:

– Не поймут!

Хоть Татьяна и нагоняла жути, объективно ее родители были очень порядочными и честными людьми. Просто строгими. Но супервоспитанными и идейными. Настоящие марксисты, верные идеологии партии. Но Таньку они запугали конкретно. Она боялась всего – поздно возвращаться, получать тройки, знакомиться с мальчиками.

– Настоящий коммунист ни масон, ни сионист, – шутила Настя, и мы ржали, потому что понятия не имели, кто такие сионисты и тем более масоны.

– Если себя «под Ленина чистить, чтобы плыть в революцию дальше», можно в дурку отъехать! – комментировала я слова Маяковского под дружный смех нашей компании. Танька к нашим изречениям оставалась индифферентна.

Когда Соломон задал нам выучить программную тему «Партийная организация и партийная литература», я отказалась отвечать. Как ни разрывалось мое сердце от любви к педагогу, я не могла преодолеть себя выучить эту муть.

Соломон взял да и поставил мне воспитательную «пару». Это была единственная плохая отметка по литературе за всю учебу. Так в журнале и выстроились восемь пятерок и одна двойка.

Самое обидное, что и учитель понимал бредовость ситуации – можно было не педалировать изучение этой сложной для понимания темы. Но она была в программе литературы для старшеклассников. И отказ от изучения этой темы мог быть приравнен к антисоветскому демаршу.

Я упрямо отказывалась отвечать на заданную тему. Тогда Соломон остался со мной после уроков и прямо спросил:

– Почему?

Я ответила:

– Мне не интересно.

Тогда он сказал:

– Выучи. Я тебя прошу, – и сделал ударение на «я».

Я рассказала ему, как в первом классе нас, малышей, учительница заставляла после уроков часами стоять шеренгой друг за другом, и чтобы никто не шелохнулся. Если хоть один ученик шевелился, всех задерживали еще на полчаса – до полного подчинения. Мы боролись за звание «правофланговой звездочки». Наверное, это было почетно. Но непонятно и очень мучительно. Родители покорно ждали нас в вестибюле и почему-то не роптали.

А потом, уже в средних классах, нас заставляли собирать макулатуру и металлолом. И если кто-то не приносил – ставили тройку по поведению. Практически всю «счастливую школьную пору» мы заучивали речовки, лозунги, строевые песни, маршировали, делились на отряды. А у каждого отряда должна была быть своя речовка или девиз, например: отряд «Юность» с девизом «Сегодня орленок, а завтра орел, мы верная смена твоя, комсомол!» или «Миру – мир, войны не нужно, вот девиз отряда “Дружба”».

Наш любимый девиз был: «Миру – мир, войне – пиписька! Вот девиз отряда ”Сиська”».

Глубоко запала в душу оккультная метафорическая речовка отряда «Красные дьяволята». Дословно: «Мы, дьяволята двадцатого века, из черта сделаем человека».

Правда, иногда радовали пионерские костры. Видимо, их устраивали, чтобы отбить охоту у пионеров к самостоятельным поджогам. Костры горели красиво и романтично. Но ровно в десять часов нас загоняли – «спа-ть, спа-ть, по палатам, пионерам и вожа-тым». Мы, конечно, не спали, а грызли с голоду кисельные брикеты и хихикали. А вот пионервожатые точно спали, и скорее всего, друг с другом.

Но один раз мне повезло. Мои стремления быть «выше, лучше, веселее» оценил комитет дружины. Мне была присвоена грамота за исполнение патриотической песни со словами: «Господин Альенде! Товарищ президент! Вас мы уважаем, вам мы шлем привет!» Дружба советского народа со странами третьего мира должна была зримо присутствовать в наших сердцах. Позорную тройку за несобранную макулатуру я легко заменила достойной пятеркой, сделав доклад на тему: «Диктатор Сомоса, руки прочь от Никарагуа!» А вот письмо Луису Корвалану и Герою Социалистической Эфиопии Менгису Хайле Мариаму я так и не дописала. Музыкальная школа много времени отнимала.

Эта бессмысленная муштра, равнение всех «на знамя», забивание мозгов идейной макулатурой выработали во мне протест на подсознательном уровне.

– Ты комсомолка? – спросил Соломон.

– Нет, а надо? – догадалась я.

– Желательно. А статью выучи. Я тебя прошу. – Он сделал ударение на слове «прошу».

Я сумела выучить только один абзац: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя…» И хватит. Соломон поставил мне в четверти четверку, и на этом наша «идеологическая борьба» была закончена.

Я уже тогда поняла, как трудно ему, члену партии, находить компромиссы, чтобы усмирять наш юношеский максимализм.

Татьяна единственная из нашей компании выделялась физической зрелостью. Все мы, как взъерошенные кисточки на тонких ножках, были девчонками-школьницами. А у Тани была не по возрасту огромная грудь, которую на физкультуре она придерживала двумя руками. Но при беге сиськи все равно разлетались в разные стороны. Еще были глаза с поволокой и гормональный темный пушок над чувственными губами. Ее организм уже требовал плотской любви, хотя поведение выдавало по сути ребенка. Радость Таньки всегда проявлялась по-щенячьи – она начинала прыгать и визжать. Если Вика, наша секс-символ, давно уже интересовалась мальчиками просто потому что была маленькой женщиной по натуре, то в Танюхе вовсю играли гормоны.

Однажды я прилегла с журнальчиком на ее постель и обнаружила под подушкой толстый карандаш с надписью «Горняк».

– Рисуешь? – простодушно спросила я.

Танька прикрыла дверь, хотя дома никого не было, и, понизив голос, призналась:

– Я этим карандашом лишила себя девственности!

Из всех видов сексуальных извращений даже на сегодняшний день этот вид дефлорации для меня остался самым экстравагантным. В голове не укладывалось – как же так? Примерная ученица, отличница, утонченная поэтесса, и вдруг – архитектурный карандаш серьезного диаметра.

То, что не укладывалось в моей голове, легко приживалось в Танькиных мозгах. Образцовая дочь с идеальным аттестатом и одержимая жаждой секса юная самка. Из всей нашей компании ее воспитание было самым строгим, а как пружину ни сжимай, она все равно выпрямится. А порой может и в глаз отскочить.

Следующим мужчиной после «горняка» стал горячий араб Мухаммед. Скорее всего, он был азербайджанцем, а арабом стал, чтобы поэтессе Татьяне было романтичней.

С Мухаммедом или, как он еще себя скромно называл, «пророком Магомедом» Таньку познакомила Викуля.

У Вики программа была иной – ей нужно было влюбить в себя как можно больше парней. Без разбору. Ее должны были ждать после школы, караулить возле подъезда, приглашать в кафе и театры. Особый восторг Вики вызывало, когда ее кавалеры «случайно» сталкивались где-нибудь возле памятника Пушкину и начиналась возня. Викуся в красках рассказывала на другой день в школе, как Вася подрался из-за нее с Петей, потому что не вовремя появился. На самом деле Вика сама приглашала туда всех в одно и то же время.

Это не было глупыми выходками. За всем этим стоял высокий творческий замысел! Таким образом Викуля готовила «этюд в предлагаемых обстоятельствах». Ей нужны были «события» и «характер поведения». Все по Станиславскому, строго по системе.

Викуля познакомила нашу правильную Татьяну с арабом-азербайджанцем, потому что в данный момент работала над созданием образа «героя». А может, и «героини» – как получится. Поэтому она оторвала от сердца влюбленного в нее Мухаммеда и отдала Татьяне. Заняв при этом позицию режиссера-наблюдателя.

Мухаммед тут же забыл ветреную Вику и прочно запал на Танькины сиськи.

Мы не скрывали друг от друга сердечных привязанностей. Наоборот. Не успевал на горизонте появиться ухажер – тут же созывались подруги, которые его придирчиво разглядывали, вызнавали о нем подробности и едва ли не трогали. Парни были не для любви – больше для статуса. Показать подругам, а потом долго обсуждать, мусоля каждую подробность.

Свихнувшаяся в секунду от чувств Танька готова была отдаться Мухаммеду в первый же день. Но что удивительно, он отказался!

– Ты несовершеннолетняя, а я иностранный гражданин. Могут быть проблемы, – серьезно верил в свое арабское происхождение азербайджанец.

Но что бы он ни сочинял про национальность – закон все равно не дозволяет секс с несовершеннолетними. Мухаммед встречался с Татьяной по ее просьбе только в уединенных местах. В подвалах, на крышах с открытыми чердаками, в глубине парка «Сокольники», на подоконниках чужих подъездов.

Таня раздевалась до пояса, обнажая грудь. Мухаммед сходил с ума: он лизал ее соски, больно кусал, терзал и мял огромные сиськи грубыми волосатыми ручищами, брал их как дыни снизу и бил ими себя по щекам. Он дико стонал, Таня визжала, он ставил ей засосы. Когда Таню уже не держали ноги, парень садился на корточки, сажал ее на себя, лез к ней в трусы и старался удовлетворить пальцем.

– Трахни меня! – просила Таня и плакала.

– Не могу, мое солнце, свет очей моих, не могу, потерпи еще немного! – торопливо уговаривал Мухаммед, снимая штаны.

Это всегда было завершающее действо их встреч. Мухаммеда нужно было удовлетворить, иначе (по его словам) он умрет.

Таня, сидя на корточках, зажимала между грудями его большой член, а он быстро-быстро двигал бедрами, держась обеими руками за Танькину голову. Потом он бурно кончал, выдирая ей волосы, и брызгал белой жидкостью ей на лицо.

– Да! Да! Да! – ловила ртом капли своего счастья Таня и снова плакала. Уже от радости.

В школу Танька приходила с синяками под глазами, но с выученными уроками в аккуратных тетрадках. Настоящая комсомолка!

Как-то раз Танина мама заметила фиолетовое пятно на груди девочки, когда та переодевалась. Засос был смачным. Сомнений быть не могло.

– Это мне в метро дверями прищемило, – ясным голосом пояснила Танюха.

Мама в недоумении ждала продолжения истории.

– Ну, я хотела зайти в вагон, тут двери и закрылись, а я не успела отшатнуться, и одну грудь дверью прищемило.

Не поверить Тане было нельзя, мама не могла допустить мысли о чудовищной реальности. Она поверила бы даже в то, что ее укусил горный орел, который в Москве не часто встречается.

– Будь аккуратнее. Девочка должна беречь свою грудь, от травм могут возникнуть болезни. Надо сходить к доктору Юзову в ЦКБ. Пусть он тебя посмотрит.

Танька насмерть перепугалась – доктор Юзов был семейным гинекологом. Он бы сразу разобрался и с «горняком», и с «орлом». Придумав массу отговорок, чтобы не идти к доктору, Таня решила изменить характер встреч с Мухаммедом. Но первым делом она посоветовалась с нами.

– Пусть он сам ищет место для ваших свиданий, – сказала я. – А то вы еще нарветесь на скандальных соседей, возьмут да вызовут милицию.

После истории с сапогами в моих советах первым и последним пунктом стояло соблюдение закона. Все остальное – ерунда.

– Он в общаге живет, куда он меня пригласит? – жалела любимого Таня.

Вике, как будущей великой актрисе, нужно было развитие страстей. Этюд наглядной картинкой уже нарисовался в ее воображении.

– Пригласи его к себе домой, – посоветовала подружка. – Дома он будет стесняться рвать тебя на части, восточные мужчины уважают чужой дом и чужих родителей. Поцелуетесь, и все. Пусть знает наших. А то ты слишком легко ему далась. Пусть теперь пострадает.

– Он сказал, что умрет, если будет неудовлетворен, – сочувственно объяснила Таня.

– Супер! – улыбнулась Викуся. Даже ничего фантазировать не нужно – история сама пишется. Станиславский будет доволен!

Настя не особо интересовалась чужой личной жизнью, ее занимали только собственные переживания.

– Зачем он тебе сдался? – прохладно пожала плечами Настюха и тут же перевела разговор на тему о бродвейских мюзиклах.

Танюха неделю не встречалась с Мухаммедом: ждала, когда засос пройдет. За это время соскучилась до невозможности и наконец решилась позвать его к себе домой.

Во имя этой встречи прилежная ученица даже прогуляла уроки. Утренние часы гарантировали, что родители на работе и точно не придут раньше времени.

Мухаммед ворвался в квартиру, едва Таня приоткрыла дверь. Он не горел – полыхал от страсти. Танькин скотч-терьер тут же в ужасе бросился в другую комнату, пробуксовывая короткими лапами на поворотах.

– Иди же ко мне, моя нимфа! – Мухаммед повалил Таню на ковер в прихожей и начал задирать халатик.

– Погоди, любимый, – мягко удержала девочка. – Моя мама заметила следы от твоих поцелуев, у меня могут быть неприятности. Пожалуйста, будь осторожней!

Она умоляюще сложила женственные белые ручки и мило чмокнула его в нос.

Парень сел на ковер, обхватил себя ручищами и нахмурился.

– Ты меня для этого позвала, а?! – с горьким пафосом спросил он.

– Нет, нет, что ты! Я тебя по-прежнему люблю и жду встреч с тобой… Но мама собирается отвести меня к доктору, и если это произойдет – мне несдобровать.

Парень в раздумье похрустел пальцами, а потом выдал:

– Я так тебя любил! Так любил! И что мне теперь делать? У меня весь организм болит! А мой Иван Иваныч просто отвалится скоро!

Таня поняла, что так он называл свое мужское достоинство. Она сама была в отчаянии, потому что не ожидала, что Мухаммед расстроится. Видимо, просто поцелуи его не устраивали.

– Что мне сделать для тебя? Скажи, я сделаю все что хочешь – только не кусайся больше, ладно?

Мухаммед смягчился, легонько шлепнул ее снизу по сиськам, так что они подпрыгнули, и спросил:

– У тебя есть фотоаппарат?

– Да, – угодливо закивала Танюша, – «Зенит» с фотовспышкой. Годится?

– Тащи сюда, – приказал юноша.

Он исследовал аппарат, щелкнул для проверки несколько кадров и решительно скомандовал:

– Раздевайся!

Таня опешила. Конечно, она позволяла ему многое, может, даже слишком многое, но фотографироваться раздетой… Это позор, как-то стыдно…

Она стояла в нерешительности, не зная, что делать. Отказать любимому она не могла, она его обожала. Но и согласиться на такое было страшно.

– Раздевайся, любимая, и залезай в ванну, я буду тебя мыть, – смягчил задачу опытный парень.

Таня сняла халат, лифчик и осталась в одних трусиках. Мухаммед, у которого «Иван Иваныч» уже бился о пупок, подошел к Тане сзади, взялся за ее сиськи и начал медленно тереться об ее попку. Таня быстро сняла трусики, повернулась к любимому и заплакала:

– Я больше так не могу. Трахни меня, пожалуйста! Будь моим первым мужчиной. Я клянусь, что никогда и никому об этом не расскажу, только трахни меня!

Мухаммед отошел от нее и сел на табуретку. На нем была белая рубашка с закатанными рукавами и больше ничего. Его «Иван Иваныч» несгибаемо топорщился, как подосиновик из мха, и изредка подрагивал. Таня стеснялась туда смотреть, она всегда закрывала глаза, когда Мухаммед снимал штаны.

– Лезь в душ! – приказал Мухаммед и легко шлепнул ее по голой попке.

Попка у Танюшки тоже была аппетитная, как и грудь. Два круглых мячика с девичьими складочками. Мухаммед помог Танюше забраться в ванну и дал ей гибкий душ:

– Развернись ко мне и делай вид, что моешься. Лей, лей на себя… Вот… молодчина… Теперь на грудь лей… и ротик приоткрой… Смотри на меня с желанием… Вот хорошо… Язычок покажи… Умница… Отлично!

Поснимав в ванной, Мухаммед обернул Танюшу полотенцем и на руках отнес на родительскую кровать.

– У тебя подушки пуховые или перьевые? – деловито осведомился юноша.

– Не знаю, давай уголок надрежем и посмотрим, – предложила Таня.

Мухаммед вытащил несколько перышек из подушки и разложил на ее теле:

– Очень красиво! Ты просто богиня! Лежи вот так… Ноги раздвинь… и руку туда положи, вроде как случайно… Молодец… А другой рукой вроде как грудь ласкаешь… Супер! Снято!

Таня вскочила и радостно бросилась ему на шею:

– Пойдем в мою спальню, ну, пожалуйста, твой «Иван Иваныч» уже исстрадался. Давай я ему помогу!

Она с готовностью легла на кровать как циркуль с разведенными ногами.

Мухаммед холодно взглянул на ее услужливо поданное тело и сел на стул в двух метрах от кровати:

– Девочка моя. Я хочу тебя безумно! Я с ума схожу, волшебница моя! Но ты мне нужна девственницей. Понимаешь? Я не буду тебя хотеть, если узнаю, что у тебя уже был мужчина.

Таня тут же села на кровати и с недоумением спросила:

– Но ведь этот мужчина будешь ты?

– Ну и что? – серьезно ответил Мухаммед. – Все равно кто. Мне нужна девственница, понимаешь? Мне не нужна откупоренная бутылка.

– Какая бутылка… – заплакала Таня, уткнувшись в покрывало.

– Помоги мне чуть-чуть, и я пойду. Мне сегодня еще надо появиться в универе.

Мухаммед встал, ткнул свой член в руки Тани и закатил глаза в предвкушении.

Таня терла его между сиськами, а сама обливалась слезами. Зачем он так жестоко и так грубо? Что этим мужчинам еще надо? Вот я здесь лежу на кровати, на все готовая, а он просто садомазохист какой-то. Что мне для него сделать, чтобы он вошел в меня и я стала счастливой женщиной?..

– Можно мне забрать фотоаппарат? – спросил Мухаммед, заправляя рубашку в брюки. – Я проявлю пленку и отдам потом, хорошо?

– Конечно! – Таня вытерла покрывалом слезы, перемешанные с «каплями ее счастья», и улыбнулась. – Когда мы снова увидимся?

Глава 5. ЛСД, ШРМ и другие

Танины родители не обнаружили следов «преступления» и тем самым вдохновили девочку на новые подвиги. Она уже представляла, как наденет мамин пеньюар, привезенный из поездки в дружественную Болгарию, как будет поить Мухаммеда папиным дорогим коньяком «Ширван». У папы в коллекции были и вино в пузатой оплетенной бутылке, и ликер «Бейлиз», и персиковый шнапс. Но ценность «Ширвана» была в том, что он был произведен в Азербайджане, и значит, Мухаммед особенно оценит ее внимание.

Когда Таня вернулась из школы, мама уже была дома и хлопотала у плиты.

– Мама, а почему ты дома? – удивилась Таня, соображая, что таким образом мама может застать их и с Мухаммедом.

– Танюш, у меня хорошая новость. Мы с папой решили, что я могу изменить график работы и больше времени проводить с тобой. Ты рада?

Была ли рада Таня? Надо было видеть ее лицо…

– Девчонки, что мне делать? – в отчаянии прижимала она ладошки к щекам и готовилась заплакать. – Теперь нам опять негде встречаться.

– А подъезды и крыши домов? Их ведь никто не отменял, – резонно отметила я.

– Ой, знаете, я трясусь каждый раз, когда стукнет чья-то дверь или лифт едет! Мухаммеду-то все равно, он так меня любит, что на него ничего не действует, хоть атомная война начнется.

– Завидую тебе, Танюха, – вовремя вставила хитрая Вика. – Вот бы мне такого парня!

– Ой, девчонки, да я сама не могу поверить в свое счастье! – обрадовалась Таня высокой оценке подруги, забыв, что именно Вика познакомила ее с Мухаммедом.

– Как у тебя все интересно происходит, можно хоть спектакль целый ставить, – не унималась Вика, с трудом сдерживая каверзную улыбочку.

– А меня бы мама за такие дела так видлупляти! – осуждающе покачала головой Оксанка.

– Куда? Кого? – рассмеялась Вика.

– Отлупила, – пояснила я. Моя бабушка была с Кубани, и порой у нее проскальзывали украинские словечки.

Мы сидели после уроков на школьной лавочке и ждали урока сцендвижения.

– А можно я приду на ваши занятия? – спросила вдруг Таня. – Это же не запрещено?

– Конечно, мы спросим у мастера, думаю, он разрешит, – одобрила я Танькину идею.

На занятиях в тот день мы учились давать пощечину.

– Вика! Подставляешь свою левую ладонь под лицо Оксаны, широко размахиваешься правой рукой и бьешь как будто по лицу, но мимо. Ты должна попасть по своей левой ладони! Поняла? Репетируем! А ты, Оксана, не забывай сразу схватиться за «ударенную щеку». Давайте, девочки, мальчики, старайтесь!

Педагог ходил по сцене, поправлял всем парам руки, а иногда показывал сам лично. Мальчиков в нашей группе было всего двое, остальные были зачислены на литературное. Поэтому пощечины приходилось репетировать и на педагоге тоже.

Таня сидела в глубине зала и с восторгом наблюдала за уроком.

– Какие же у вас интересные занятия! Вы все такие талантливые. Закончите школу, поступите в театральные, потом вас театры разберут. А я буду смотреть вас на сцене или по телевизору и говорить: «Это мои подружки!»

– Да, здесь интересно заниматься, многому можно научиться еще до института. Жалко, Динару отчислили, из нее могла хорошая характерная актриса получиться, – вспомнила я подружку.

– Слушайте, а давайте к ней на эти выходные заявимся? Она говорила, что живет одна, и приглашала нас еще в сентябре! – оживилась Викуся.

– Причем твоих парней разрешала привезти, – напомнила я.

– А меня возьмете? Я могу фирменный алкоголь из дома взять, – предложила Татьяна.

– Не вопрос, поедем с нами, – согласилась я, не раздумывая.

– А я еще приглашу моего Мухаммеда, вот он обрадуется! – подпрыгнула Татьяна.

– Договорились. Скинемся, купим колбасы, шпроты и нарисуемся теплой компанией! Динара не будет против. Я ей сегодня же позвоню, – подытожила Вика.

Динара ужасно обрадовалась идее устроить у нее вечеринку.

Вика заявилась в модных джинсах-бананах и в майке с круглыми чернильными разводами в виде солнца. Мы с ней сами изготовили этот шедевр: завязали на белой майке узел и опустили его в чернила – получился модный орнамент.

Я надела сиреневые бриджи с фиолетовыми вставками по бокам, лодочки, украшенные бантиками, и майку с кармашком-сеточкой. Еще прихватила у мамы модный полиэтиленовый пакет «Монтана» с изображением аппетитной женской задницы. Это был полный отпад!

Оксанка нарядилась в то, что ей сшила мама. Украинский орнамент на кофточке с рукавами «фонариками». А массивные «плечики» дивчина сама уже себе подложила. И еще широкий ремень прикупила у спекулянтов.

Но Татьяна выглядела круче всех. Стильно и элегантно. Тонкий свитер-водолазка, идеально подчеркивающий большую грудь, длинная расклешенная юбка, тонкий черный поясок в тон шпилек и прямоугольная сумочка «клатч». Бусы из агата висели до самого пупка, а завершали красоту золотые сережки в виде сердечек.

– Ух ты! – только и выдохнули мы.

Парни, которых пригласила Вика (все из сто двадцать седьмой ШРМ), пришли вместе с ней. Они весьма свободно влились в нашу компанию, оказались веселыми, ненапряжными и совсем не пафосными, хотя, по слухам, папа одного из ребят был замдиректора Елисеевского гастронома, а родственником другого был сам Демичев, министр культуры СССР. Еще ходили слухи, что в той школе учились Валерий Тодоровский, Антон Табаков и Степан Михалков. Но в нашей компании их не было, хотя все возможно – документы же мы не спрашивали. Мы были «сами с усами».

Один из ребят в косухе, увешанный модными крестами, отозвал Вику на кухню и спросил:

– Слушай, Динара, правда, здесь одна живет?

– Ну да, а что? Прикадрить решил?

– Да у меня с пэрэнтсами проблемс, – по-английски объяснил он. – Мне влом домой возвращаться, может, я у нее поживу?

– Это ты с Динарой решай, меня не вмешивай. – Викуся налила себе настой чайного гриба из трехлитровой банки и вернулась к гостям.

Танюха была вся как на иголках. Накануне она договорилась с Мухаммедом, что он приедет, когда освободится. Ради этой встречи и чтобы нам угодить, Таня скоммуниздила из папиного бара две бутылки спиртного – персиковый шнапс для компании и персонально для Мухаммеда азербайджанский коньяк «Ширван».

Время уже шло к девяти часам вечера, когда наконец Мухаммед заявился. И сразу стало ясно, что он лишний в этой компании. Парень в косухе, твердо решив завоевать Динару, красочно рассказывал про сто двадцать седьмую школу, или, как ее в народе называли – «Школу Золотой Молодежи».

– Я когда туда впервые пришел – своим глазам не поверил! Девицы на переменах сидят на подоконниках, анашу курят! Никакой формы, завтраков и маршировок. Полная свобода. В школе можно появляться три раза в неделю.

– И политинформации нет? И писем Корвалану не пишите? – развивала я тему свободы.

– Конечно. У нас директриса мировая тетка! Один доклад сделаешь – и аттестован. У нас на уроках пипл читает «Гулаг» Солженицына. Какой Корвалан? У нас стишок такой ходит: «Поменяли хулигана на Луиса Корвалана. Где б найти такую б…дь, чтоб на Брежнева сменять».

Мы тихо захихикали. Вроде и смешно, но явная антисоветчина. Если будут нас «сажать», скажем, что смеялись, но тихо. Неодобрительно.

– Времени самовыразиться навалом, – продолжал парень. – У нас художники учатся, дети режиссеров, актеров, писателей, короче, творческая молодежь. Неужели не слышали?

– Слышал я про эту школу, – вдруг громко заявил Мухаммед. – Там бездельники одни, шалопаи и лоботрясы. Никто не учится, только дурью маются.

– Без дури никуда! Иначе вырастешь сильным и тупым совком, – засмеялись ребята из ШРМ. Видимо, под словом «дурь» что-то подразумевалось.

– Дурь? – переспросила Динара.

– Это марихуана, трава такая полезная, – продолжал смеяться парень в косухе, подмигнув приятелям.

Я нагнулась к Динаре и шепотом сказала:

– Это сильные наркотики, ЛСД, марихуана, – я песню про это знаю.

И напела:

Посреди марихуаны пачки ЛСД,

Мы – ребята-наркоманы, хиппи и тэдэ.

Мы под музыку танцуем и под звон гитар,

И ни капли не жалеем, что сломаем БАМ.

Песню подхватили, Динара сняла со стены гитару, и начался концерт. Сначала пели Окуджаву, потом пошли незнакомые песни на английском. Парень в косухе спел несколько песен битлов и сорвал бурные аплодисменты.

Надо сказать, что ребята при всей своей показной развязности были весьма образованными и начитанными. Они сильно отличались от нас, причем выгодно. В них присутствовала внутренняя свобода, они по-другому «дышали».

– Кстати, вся Америка покуривает травку, и ничего в этом страшного нет. Ты просто не знаешь, – кивнул парень в мою сторону. – Марихуана – это травка, мозг расслабляет, а вот ЛСД – это настоящая наркота. Жесть, мы «в ту сторону не ходим».

Все одобрительно загалдели, а один парень спросил:

– У нас есть еще что выпить? Может, сгоняем в магазин?

Татьяна тут же вытащила из сумки коньяк и торжественно произнесла:

– В этот радостный день я хочу подарить моему любимому Мухаммеду азербайджанский коньяк в знак своей огромной любви! – И Танюха протянула ему бутылку.

Неожиданно Мухаммед схватил Таньку за руку и потащил за собой в ванную. Он запер дверь, схватил ее за волосы и принялся мотать из стороны в сторону.

– Магомедик, ты что?! – заплакала Таня. – Что я сделала?

– Зачем ты опозорила меня перед твоими придурочными друзьями? Перед этими молокососами? Я тебе говорил, что я араб? Говорил? Зачем мне твой азербайджанский коньяк? Иди подари его своим друзьям, маленькая дура!

Мухаммед выскочил из ванной, и Таня услышала, как громко хлопнула дверь в подъезде.

– Что случилось? – вбежала я к ней. – Вы поссорились? Куда он так дернул?

Танюшка, ничего не отвечая, бросилась вслед за Мухаммедом. Но длинные бусы зацепились за дверную ручку, рывок – и маленькие полосатые агатики рассыпались по полу. Таня села на корточки и разрыдалась.

– Слушай, он псих, – сделала я вывод после рассказа Таньки. – Абсолютно непонятное поведение, то ли приревновал, то ли обидчивый слишком. Ты как сама думаешь?

Танюха ползала по полу, собирая агаты в карман юбки. На бусы ей было наплевать, она подбирала их чисто автоматически.

– Я его люблю! – сообщила она решительно. Выпрямилась, высморкалась в полотенце. – Просто он нервничает, что нам негде встречаться. Он успокоится, и мы снова будем вместе.

– Ты уверена, что он тебе нужен? – сомневалась я. – Смотри, сколько хороших парней вокруг, выбирай любого.

Таня с серьезным лицом уселась на край ванны, но шпильки скользнули по мокрому кафелю, и она опрокинулась в таз с замоченным бельем.

Как мы хохотали! К нам тут же все сбежались, мы вытащили мокрую Таньку из таза и пошли в комнату пить коньяк. Для согрева.

Краем глаза я заметила, как парень в косухе, придерживая Динару под локоток, что-то ей нашептывает. Динара отзывчиво смеялась.

Вика целовалась на кухне с сыном режиссера. Именно так она его всем и представляла: «Сын режиссера Митты». Фамилия была суперизвестной – только что по всей стране с большим успехом прошел фильм «Экипаж» с неотразимым Филатовым в главной роли. Супербоевик с элементами эротики пользовался бешеной популярностью.

Вика била в цель – настоящей актрисе нужен режиссер. Или хотя бы сын режиссера.

Динаре нужен добрый надежный парень, чтобы работал и помогал.

Оксане нужно хорошо учиться, чтобы маму не расстраивать.

А Татьяне нужна квартира для встреч с Мухаммедом.

Но главное – нам всем нужна была наша дружба, надежная и неповторимая.

Глава 6. Пощечина

На другой день мы рассказали о нашей вечеринке одноклассникам, не скрывая восторга.

Умный Борис ехидно заметил:

– Восхищение – это аффект. А аффект – это признак незрелых, инфантильных чувств. Восхищение равнозначно комплексу неполноценности. Вы крадете свой собственный потенциал. А потом будет разочарование. Из крайности в крайность. Вы, девчонки, больше наблюдайте и оценивайте, а восторгаются пусть вами. И желательно из зрительного зала.

Но девчонок уже зацепил вирус внешкольного досуга.

На перемене ко мне подошла Борина соседка по парте Аня Сурова, комсорг класса, и таинственным шепотом спросила:

– Это правда, что вы рассказывали?

Я решила пошутить над ней и серьезно сказала:

– Правда. Можешь идти с докладом о нашем поведении к Сове, вот она ухать будет неделю.

– Да я не про это, – нахмурила бровки от моей «непонятливости» Аня. – Вы можете познакомить меня с каким-нибудь хорошим мальчиком из вашей компании?

– Там все не очень хорошие. Среди них нет отличников ленинского зачета, ни у кого нет грамот за организацию политинформаций. А повышает политическую активность эта молодежь тем, что слушает новости Би-би-си и радио «Голос Америки».

– Их же посадят?! – закрыла рукой рот Аня.

– Скорее всего, вышлют за сто первый километр.

Аня задумалась, но ненадолго.

– Слушай, выбери мне там хорошего мальчика, ну, чтобы воспитанный был и родители покруче. Я за это выдвину твою кандидатуру в комсомол. На первом же собрании. Договорились? Тебе же надо вступать в комсомол?

Я вспомнила слова Соломона и неопределенно кивнула.

– Ну, ладно, давай, чего там… Лишним не будет.

Аня вытерла потные ладони о фартук и осторожно переспросила:

– Значит, договорились? Сейчас у нас математика, я посмотрю у себя в портфеле фотку и передам тебе. А ты уже покажешь ее мальчику, чтобы он подготовлен был к нашему знакомству. Ладно?

– Ну давай, что, мне жалко, что ли? Там ребят полно, есть даже очень скромные… пока не выпьют.

– Да ты что? – снова испугалась Аня.

– Да ладно, я пошутила, – улыбнулась я. – Давай свою фотку.

– Нет, я тебе на математике переправлю. Мне еще ее найти надо, у меня в портфеле ворох бумаг.

Мы сели за парты. Начался урок.

Сова отметила всех присутствующих и удостоила меня своим вниманием:

– И Шумская здесь?

– А как же! Вдруг вы заскучаете без меня? – ласково огрызнулась я.

– Да вот без тебя я точно скучать не буду. Что ты есть, что тебя нету. Пустое место на моем уроке. У тебя уже стоит три единицы – как исправлять собираешься?

– Спишу у кого-нибудь, а есть другие варианты?

Сова с ненавистью посмотрела на меня и не удостоила ответом.

– Пишите на доске тему урока: «Степень с рациональным показателем».

Я записала в тетрадь тему урока и, подперев голову рукой, начала рисовать портрет Эль Греко. У меня он хорошо получался. Благородный старец, с бородкой, как у нашего Соломона, мудрый взгляд из-под нависших косматых бровей…

– Шумская, иди к доске, расскажи нам, что ты знаешь о степенях…

Натуральное «западло» звать меня к доске, когда мы обе знаем, что это дохлый номер.

Я постояла у доски минут пять для вида. Потом стоять надоело, я присела на корточки, и класс заржал. Конечно, настоящее шоу во время урока. Все любили, когда меня вызывали на алгебре.

– Ну, долго еще паясничать будем? – с нескрываемым отвращением сказала Сова.

– А вы тоже паясничаете? – резонно спросила я.

Сова вытаращила на меня и без того круглые глаза.

– Ну вы же сказали во множественном числе – «паясничать будЕМ». Значит, по правилам грамматики вы говорили о нас с вами.

– Не умничай. Иди, садись на свое место, продолжай морды рисовать – это все, что ты можешь.

– Еще я могу паясничать, – пробурчала я себе под нос, садясь на место.

Но класс все равно расслышал и бурно ликовал по поводу нашей перебранки.

После урока на перемене мы стояли и болтали с Настей, обсуждая, как нам попасть в Америку для постановки ее бродвейского шоу.

Вдруг позади я услышала какую-то нервную возню. И обернулась. Ко мне стремительно приближалась Аня Сурова, возмущенно размахивая какой-то бумажкой. Одноклассники пытались ей что-то втолковать, но она двигалась прямо ко мне, как ледокол «Ленин».

– Это ты сделала?! – и, не дожидаясь ответа, ударила меня по щеке. Кинула на пол бумажку и убежала.

Это не была учебная пощечина. Поэтому я сильно обиделась. Сначала схватилась за лицо – и не потому, что так учили на сцендвижении, а потому, что реально хлестко. Тут же дернулась за ней отомстить, но меня сдержали Настя и подошедшие Викуся с Оксаной.

– Что это с ней? – удивилась Настя, поднимая бумажку с пола.

– Нашей идейной Ане не хватает витамина Е, – пошло съязвила Викуля и покрутила пальцем у виска.

Я взяла бумажку. Это была фотография Ани. Красивое правильное лицо, родинка под нижней губой, толстая коса, перекинутая через плечо.

А еще синие усы, нарисованные шариковой ручкой, рожки, пририсованные красным фломастером, и пенсне с разбитым стеклом, как у Коровьева из «Мастера и Маргариты».

– Кто это ее так разукрасил? – спросила я народ.

– Она подумала, что ты, – ответила Оксана.

– Я у доски пол-урока просидела, как вы все знаете. И фото это вижу впервые.

Дальнейший опрос свидетелей помог прояснить картину событий.

Аня, как мы и договаривались, отправила мне фотографию для знакомства. В этот момент Сова вызвала меня к доске, и фотка бесхозно блуждала по рядам. Кто-то пририсовал рога, лично сама Настя работала над пенсне – очень любила Булгакова. А усы – ну, для усов большого ума не надо, их мог кто угодно нарисовать.

– Ну а я-то здесь при чем? – возмутилась я.

Оказывается, когда уже разрисованное фото дошло до моей парты, Сова увидела издалека и прокомментировала: «Продолжай морды рисовать». Аня и решила, что это я напакостила. Эх, а я-то думала – Сова моего Эль Греко заценила…

– Ну ладно, пусть мне только попадется – порву! – Я грозно сжимала кулаки и метала из глаз молнии.

В течение следующего урока мой боевой настрой понемногу притух. Щека уже не болела, но я все равно была не отомщена. Драться уже не хотелось, и творческая фантазия подсказала мне другой вариант сатисфакции.

Следующая перемена была большая. Весь класс спустился в столовую, расположенную в полуподвальном помещении. Там, среди шатких столов и поломанных стульев, мы и предавались чревоугодию. Еда была скромная настолько, что есть ее было или противно, или она быстро кончалась.

В этот раз на столах нас ждали резиновая геркулесовая каша, к которой прилагался широкий кусок белого хлеба с сиротливым кусочком масла, и сладкое пойло с пенками, заменяющее кофе с молоком.

Народ был рад любой еде – лишь бы не учиться и повалять дурака.

Я спустилась вместе со всеми в столовую, взяла свою тарелку с холодной резиновой кашей, спокойно подошла к жующей Ане и перевернула ей тарелку на голову.

Каша благодарно впилась в густые волосы, и тарелка прилипла к голове как «таблетка» – модная круглая шляпка. Их еще с вуалью носили или с перьями.

Комсорг класса выглядела очень забавно. Она даже двумя рука не могла отодрать советскую добротную кашу от своих волос. Наконец общими усилиями тарелку оторвали, и Аня бросилась ко мне драться. Она схватила лежавший на полу сломанный стул и понеслась на меня с диким криком: «Убью!»

Я успела увернуться, и три металлические ножки вонзились в стену.

– Ой, боюсь, боюсь! – подбадривала я взбесившуюся комсоргиню.

Она схватила другой сломанный стул и продолжила за мной гоняться.

– «Оно, конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?» – процитировала я гоголевского городничего, загораживаясь перевернутым столом.

– Хорошо смеется тот, кому есть чем смеяться, – на лету перефразировала афоризм Аня Сурова, запустив в меня стакан с кофейным пойлом.

Неизвестно, чем закончился бы спарринг, если бы неожиданно не вмешался Борис, который отважно бросился на буйную Аню и загородил меня от нее.

Девочка еще трепыхалась какое-то время, но Борис, несмотря на ум, оказался еще и сильным – он обхватил ее как смирительная рубашка, и Аня не смогла больше двигаться.

Все вернулись в класс, и начался следующий урок. Как ни в чем не бывало. Сразу стало скучно и обычно. Только Анютка, которая весь урок выбирала из волос кашу и съедала ее, напоминала о былом конфликте.

Глава 7. Уроки любви

Мама Татьяны не заметила исчезновения бус, а вот папа сразу обнаружил пропажу бутылок и очень рассердился. Тане запретили оставаться в школе после уроков, а тем более ходить в гости к подругам. Мы переживали за Таньку – только человек встал на путь исправления, только расправил плечи, и на тебе.

Но запугать Таньку и посадить на домашнюю цепь было уже не так просто. Пока мы роняли слезы сочувствия, думая, что ей плохо без нас, она думала только об одном – как увидеться с Мухаммедом.

Никто из нас, кроме татарочки Динары, не поощрял роман Таньки с мусульманином.

– Ты пойми, – втолковывала я ей по телефону, – мусульманский мужчина для мусульманской женщины. Она с детства обучена, как нужно себя вести с мужем, как ублажать, заботиться о нем. Видишь, он уже сердится на тебя непонятно за что, а ведь вы только начали встречаться. К тому же твои родители никогда в жизни не примут его в свою семью, даже не заикайся об этом, чтобы не сердить их. Закончишь школу, пойдешь учиться в университет и там познакомишься с кем-нибудь. Или папа подберет тебе удачную кандидатуру. Пожалей их, они с ума сойдут, если узнают, что ты уже с кем-то встречаешься. К тому же он на восемь лет тебя старше! И он другой веры. Кстати, у них там ранние браки… Может, он женат и у него есть дети. А сюда он приехал учиться и скоро вернется домой. Ну? Ты слышишь меня?

– Да мне все равно. Можешь меня не уговаривать, – проявляла чудеса стойкости «домашняя курочка» Татьяна. – Я его обожаю. Это мой парень. Мы друг друга понимаем, он очень умный и образованный, между прочим, учится на философском факультете МГУ, а туда кого попало не берут.

– Там конкурс маленький, – отвечала я. – У нас соседка по лестничной клетке туда свою дочку на вечернее отделение засунула. Просто звучит пафосно – «философия»!

– Мне все в нем нравится, – не слышала меня Танька. – Его руки такие сильные и властные, он весь как пружина – напряженный, горячий. Мне именно такой мужчина нужен. Я же мягкая, спокойная, а он меня уравновешивает.

– Ладно, – согласилась я, потому что ей виднее. – Чем тебе помочь?.. Мы с девчонками сегодня по телефону обсудим и что-нибудь придумаем.

– Спасибо, – печально прошептала Таня и повесила трубку.

Мы с девчонками ничего не придумали. Любой вариант был бредом. Не похищать же ее из окна квартиры, как Карлсон Малыша? Можно было еще симулировать приступ аппендицита: ее бы положили в больницу, а оттуда смываться проще, чем из дома. Но при этом варианте требовались недюжинные актерские способности – корчиться, кричать, рыдать и желательно тошнить на пол. Мы решили, что Танька с этой задачей не справится – литераторша, только стишата может пописывать.

Остался единственный и самый проверенный вариант – прогулять уроки. По утрам и после занятий Таню возила папина служебная машина, значит, оставалось только слинять с занятий.

Теперь нужно было уладить с Мухаммедом – сможет ли он пропустить лекции в универе.

Таня с трудом дозвонилась ему в общежитие. Сам он ей не звонил, боялся родителей. А в его общежитии на улице Шверника телефон на весь корпус был только у вахтерши. Его звали – он спускался. Или не спускался, если был занят. Когда в ДАСе[1] отмечали мусульманские праздники и народ танцевал под зурну, то Мухаммед вообще выпадал из поля зрения. Таня пыталась брать под контроль его жизнь в общаге, но после первого же посещения этого «тараканника и клоповника» в ужасе сбежала оттуда.

На этот раз Мухаммед спустился к телефону и тоном, полным одолжения, согласился встретиться утром на Ленинских горах.

Танюха бросилась ему на шею и повисла, задрав ноги.

– Мой любименький! Моя радость черненькая! – не могла налюбоваться на своего друга девочка.

Надо отдать должное – Мухаммед был действительно привлекателен. Не важно, кто он был по национальности – это была восточноевропейская красота. Никаких вислых носов, «меха» до горла – красивый парень, высокий, стройный, с сексуальной поволокой глаз. Только губы были тонковаты и выражение лица невротика, а все остальное заслуживало похвалы.

– Ну обними же меня! – вжалась в его грудь Таня, но Мухаммед просто стоял как столб.

– Ты меня очень обидела, – наконец проговорил он, снял Таню с шеи и гордо направился к скамейке.

– Я? Обидела? А чем? – виновато спросила Таня.

– Ты выставила меня на посмешище!

Таня растерялась. Она присела рядом с парнем на скамейку и взяла его руку.

– Давай поговорим, все обсудим. Наверное, тебе показалось…

Мухаммед вскочил.

– Мне не может казаться! Ты все время забываешь, что я мужчина. А ты женщина! И только! Надо мной смеялись твои глупые друзья, и ты смеялась вместе с ними! Я такого позора еще никогда в жизни не испытывал. Ты – дерзкая, невоспитанная женщина, своенравная и непослушная. Моя женщина должна меня слушаться. Ты не можешь быть моей женщиной. Прощай!

И Мухаммед пошел прочь.

– Стой! Ой-ей-ей! Ты все неправильно понял! – Таня обежала спереди и пошла задом наперед, чтобы не дать ему уйти. – Я так люблю тебя! Ты мой единственный, любовь всей моей жизни! Не уходи, пожалуйста, выслушай меня!

Мухаммед отодвинул ее в сторону, чтобы не мешала идти.

– Уходи. Ты мне чужая.

Таня в отчаянии подняла руки к небу и крикнула:

– Ну прости меня! Прости меня! Пожалуйста… – Опустилась на колени и съежилась, закрыв голову руками.

Мухаммед остановился. Потом подошел к ней, нагнулся и указательным пальцем поднял ее подбородок.

– Ты просишь прощения? Я прощаю тебя. Но с этого момента я не твой мужчина, я твой Учитель. И ты обязана меня во всем слушаться. Если ты не согласна – я ухожу.

Танька обняла его за ноги и уткнулась головой между его коленями.

– Я согласна, милый.

– Я согласна, мой Учитель, – поправил ее Мухаммед.

– Я согласна, мой Учитель.

А про себя улыбнулась, потому что восприняла это как каприз Мухаммеда. Пусть. Главное, что он ее не бросил.

– Я очень скучал по тебе. Поверь, мне было физически больно, что мы не видимся, – «ослабил пружину» Мухаммед, когда они снова сели на лавочку.

Таня стала ластиться, пытаясь положить голову ему на плечо.

– Но я еще сержусь на тебя, – напомнил парень, остановив ее поползновения. – Ты должна быть наказана.

– Наказана? Но ведь я так люблю тебя, – снова повторила Таня, пытаясь его обнять.

– Прекрати! – прикрикнул Мухаммед. – Ты понятия не имеешь, что такое любовь. Любовь – это испытания. Ты думаешь – раздвинула ноги и стала женщиной? Нет! Женщиной становятся вот здесь, – он постучал по своему лбу тремя пальцами, – а не там. – Он кивнул на ее нижнюю половину туловища. – Мы с тобой пройдем курс лекций и практических занятий, чтобы ты действительно почувствовала себя женщиной. Любящей женщиной. И когда увижу, что ты готова, я войду в тебя и сделаю последний шаг к открытию твоих горизонтов. И поверь мне, это будет великое открытие! Ты станешь Женщиной с большой буквы. Все мужчины будут падать ниц перед тобой, как перед богиней.

– А ты? – простодушно спросила Таня, не поняв и половины сказанного.

– Я всегда буду твоим Учителем! – высокопарно закончил Мухаммед и самодовольно выпятил нижнюю губу.

Таня успокоилась и тут же игриво предложила:

– А поедем сейчас на наш чердак – там ты меня и накажешь. – И подставила губки для поцелуя.

– Пока ты наказана, я не могу к тебе прикасаться. Это первое правило мужчины. Я могу на тебя смотреть, но прикасаться не должен. Тебе нужно заслужить мои ласки.

– Хорошо, я готова слушаться, мой Учитель! – отрапортовала Таня и шутливо козырнула.

– Сегодня у нас в общаге праздник, большой праздник. Песни, пляски, веселье. Соберутся все мои братья. Я им уже рассказывал о тебе и фотки показывал.

– Какие? Где я голая?! – ужаснулась Таня. – Ты что? Как ты можешь?

– Не кричи, – поморщился Мухаммед. – Ты сказала, что будешь слушаться меня. Это то же самое, когда я смотрю на твои фотки. Мои братья – мое продолжение. Мои родные братья сейчас далеко у нас на родине. Здесь, в общежитии, я нашел братьев-друзей. Они для меня всё. И тебе надо это понимать. Поэтому должна относиться к ним так же, как ко мне.

– Как? – не поняла Таня.

– С уважением и покорностью. Когда я увижу, что ты сменила гордыню на смирение и послушание, тогда я смогу простить тебя. Ну что, пойдем? Да, заодно я отдам тебе фотоаппарат.

Он встал со скамейки и дружелюбно протянул Тане руку.

Девочка тут же вскочила от радости, схватила протянутую руку и… поцеловала.

– А ты способная, – с уважением (как ей показалось) сказал любимый.

В ДАСе действительно отмечали какой-то праздник. Некоторые студенты были одеты в национальные костюмы, все суетились, перебегали из комнаты в комнату, весь этаж пропитался специфическим запахом – как будто сварили помойку, но добавили туда специй. Мухаммед органично вписался в студенческий кавардак, а вот Таня чувствовала себя как на вокзале.

– Мухаммед, у меня только два часа осталось, мне еще в школу нужно вернуться, за мной папина машина приедет, я не могу опоздать, – озираясь по сторонам, проговорила Таня.

– Не волнуйся, успеешь. Сейчас мы пойдем в комнату к моим братьям, и я познакомлю тебя с ними. Это большая честь для юной дамы.

Мухаммед, как большинство восточных мужчин, умел говорить красиво.

Из комнаты с фанерной дверью доносилась извилистая восточная музыка. Мухаммед открыл дверь и пропустил Таню вперед себя. Вся небольшая комната была наполнена колоритными восточными мужчинами и густым дымом. Студенты были смуглые, непонятного возраста и в темных одеждах. И все сидели на ковриках. Было еще несколько девушек, видимо, местных из ДАСа, они тоже сидели на полу, поджав под себя ноги, и подпевали. В центре круга танцевала азербайджанка, одетая в национальный костюм. Множество косичек разлетались во все стороны. Она была своя, ей хлопали, она кланялась и тут же начинала танцевать снова. Таня ухватилась за руку Мухаммеда, он ободряюще подмигнул ей и очень уважительно представил сидящей на полу компании:

– Это Таня. Прекрасная девушка. И моя ученица.

Татьяна ждала, что сейчас для них освободят местечко, чтобы она села, но никто не двинулся. Мужчины плотоядно смотрели на нее, обсуждали друг с другом на своем языке и одобрительно цокали языками.

Мухаммед наклонился и сказал ей прямо в ухо:

– Тебе надо поприветствовать их – сегодня у всех праздник. Потанцуй для моих братьев – порадуй их.

Таня застенчиво улыбнулась.

– Но я не умею танцевать восточных танцев. И вообще никаких.

– Ты не спорь, не спорь, иди, тебе Лейла поможет.

Парень кивнул танцовщице, она тут же подбежала и распевно прокричала:

– Иди сюда, чаровница, я помогу тебе переодеться!

Они встали в маленький проем за шкафом, и Лейла сказала:

– Снимай платье, я переодену тебя в национальную одежду. Ты, конечно, танцевать не умеешь? Так я и думала. Ничего. Сейчас я тебя быстро научу. Двигаешься плавно, делай руками вот так, словно манишь к себе, зазываешь. Когда танцуешь, представляй, что этот танец только для него одного, других в комнате нет. Думай о том, как ты его любишь и как хочешь, чтобы он ласкал тебя. Соблазняй его всеми движениями, но движения должны быть целомудренными, иначе ты испугаешь его. Подрагивай бедрами, ласкай свою грудь, а рот всегда должен быть чуточку приоткрыт – словно ты ждешь его поцелуя. И еще. Ты должна станцевать так, чтобы все мужчины завидовали ему. – Лейла учила Таню тонкостям восточного танца и одновременно одевала ее. Юбка была длинная, блестящая, состоящая из множества тонких полосок, словно бамбуковые шторы. – Играй юбкой, кружись, тогда ножки будут видны, – учила Лейла, набрасывая на Таню разноцветные бусы. Потом надела шапочку с висячим бисером.

– Лейла, а кофточку? – спросила Таня. – Что сверху надеть?

Лейла заторопилась, оправляя юбку и, пряча глаза, быстро ответила:

– Ничего не надо. У тебя очень красивая грудь, просто изумительная! Ты сейчас выйдешь под музыку и станцуешь. Мухаммед будет гордиться тобой. Если он тебя выбрал, значит, ты лучшая! Знаешь, сколько за ним девчонок из ДАСа бегает? Он самый красивый парень в общежитии, цени это, чаровница! Иди же, иди, все ждут.

– Нет, я не пойду, ты что? – в ужасе схватилась за танцовщицу Таня. – Мне стыдно, я не могу! И Мухаммед будет против!

Лейла выскользнула из рук Тани и исчезла. Тут же появился Мухаммед.

Таня стояла нарядная и перепуганная. Она пыталась прикрыть обеими ладонями грудь, увешанную бусами. В своей растерянности она выглядела еще более соблазнительной и сексуальной. Мухаммед сглотнул слюну, жестко взял ее за руку и решительно сказал:

– Ты должна всем доказать, что ты лучшая. Это твой первый урок. Думай обо мне и танцуй для меня. Иди.

Он вывел Таню из-за «ширмы» и подтолкнул на середину комнаты. Сразу зазвучала другая музыка, видимо, Лейла поменяла кассету в магнитофоне. Это была музыка из кинофильма «Эммануэль». Сам фильм был запрещен к показу и считался порнографией, а за распространение кассет можно было угодить в тюрьму. Но музыка к фильму переписывалась, была популярна и узнаваема.

Таня встала посередине комнаты и в нерешительности смотрела только на Мухаммеда. Все мужчины аж задохнулись от восторга. Она была восхитительно хороша. Бело-розовая нежная кожа, темные короткие волосы и зеленые глаза. Тонкая шея, округлые «барские» плечи и умопомрачительная грудь. Такой безупречной красоты, что невозможно было оторвать глаз.

Так мог нарисовать только художник. Но, глядя на Таню, все понимали, что и природа тоже создает совершенство. Ее тип груди можно было назвать «дамские пальчики», по форме винограда. Большие, тяжелые, белые, но соски не были утянуты вниз, а напротив, торчали крутым трамплином, словно заманивали. У Тани, помимо этого очевидного достоинства, было еще одно, которое подчеркивало первое, – великолепная осанка. Поэтому ее груди вызывающе притягивали внимание, хотелось взять их в руки и взвесить.

– Танцуй, девочка, танцуй, красавица, – подбодрил парень в кепке и начал хлопать.

Вслед за ним захлопали и другие.

Таня повела бедрами, как учила Лейла, и начала плавно двигаться. Рука вперед – вбок, другая над головой, под подбородком. Вроде как случайно выставила ножку меж «бамбуковых штор» и медленно провела руками по бедру. Бусы перекатывались от ее движений по груди, и внезапно Таня ощутила возбуждение. Она уже не думала о Мухаммеде и парнях, которые, вытаращившись на нее, нервно покусывали костяшки пальцев. Она думала о том, как она прекрасна, как хороша, что она всем желанна и всеми любима. Она кружилась в танце с упоением, блестящие полоски полностью обнажали ее ноги. Она чуть приседала, изображая руками волны, потом выпрямлялась, брала свои груди в руки, приподнимала их и, облизывая губы розовым язычком, изображала любовную негу. Откуда все взялось, Таня и сама не понимала. Наверно, это жило в ней и давно рвалось на свободу, и только сейчас нашло выход.

Музыка кончилась, народ тяжело выдохнул.

Таня быстро переоделась за шкафом и вышла из комнаты. Мухаммед последовал за ней. У него горели глаза, его бледное лицо даже пятнами пошло. Он поцеловал Тане руку и серьезно сказал:

– Я тобой гордился. Поздравляю. Пойдем, я посажу тебя на метро.

Она дошли до «Академической» молча.

– Ты поедешь со мной к школе? Там рядом хороший дом с широкими подоконниками. Побудь со мной, я разве не заслужила? – Она снова поцеловала его руку.

– Сегодня не надо, давай на днях. Ты знаешь, что произошло сегодня? – многозначительно спросил Мухаммед.

– Я хорошо станцевала, мой Учитель, – спокойно ответила Таня.

– Нет! – горячо произнес парень. – Сегодня ты прошла первый урок. Ты научилась отдавать самое дорогое, что у тебя есть, – свою красоту. Женщина должна щедро одаривать мужчин своей улыбкой, грацией, богатой природой. Ты сегодня получила урок Щедрости. Но это только первая ступенька на пути к твоему совершенству.

– А когда мы увидимся? Давай я послезавтра школу прогуляю? Я хочу тебя! – осмелела Таня.

Мухаммед обнял девочку и страстно поцеловал в губы.

– Созвонимся! – взмахнул он рукой, и Таня пошла в метро.

Глава 8. Манкурты

Уроки литературы мы никогда не прогуливали. Каждое занятие было настолько интересное и уникальное, что мы, по сути легкомысленные подростки, становились вдруг суперсерьезными и слушали Соломона не дыша. Каждый из нас старался доказать самому себе и одноклассникам, что он лучший. Темы сочинений развивали мозг, приучали думать и задаваться главными вопросами: зачем и почему. В классе царила атмосфера вольнодумия и неординарного мышления. Написать сочинение, пользуясь учебником, никому бы и в голову не пришло. Потому что ответить казенным текстом на вопрос «почему, глядя в небо Аустерлица, Болконский видит мертвое укоризненное лицо жены?» невозможно. И объяснить, что хотел сказать Чингиз Айтматов, написав «И дольше века длится день», можно, только пропустив это гениальное произведение через свои мозги.

Бесстрастные, безразличные, родства не помнящие манкурты… Что заставит людей стыдиться безнравственных поступков? Отвечать на этот вопрос нам, детям, было проще простого – мы легко отделяли свои собственные интересы от интересов общества. И уж совсем не помышляли их объединять. Привет, Ленин! Та же партийная организация с ее «жить в обществе, но быть свободным от общества нельзя», но написанная «человеческим» языком. Ответ на этот вопрос мы находили в тексте произведения Айтматова: «память и совесть» – основа будущего. Способна ли сытая устроенная жизнь сформировать достойную личность, где каждый несет ответственность за время, в котором живет? И страшная картина апокалипсиса, представленная в конце романа, отвечала за нас – едва ли. Потому что безучастие конформистов в разрушении нравственных устоев неизбежно ведет к концу света.

Это произведение произвело на нас такое сильное впечатление, что мы плакали. А бранным словом в нашей компании стало «манкурт, родства не помнящий».

А еще я поняла: чтобы быть счастливой, нужно жить в гармонии с собой и природой. И радоваться малому. Ливню, например. Такой прилив сил…

От этих высоких мыслей и оторвала меня Викуся. Она жила недалеко, в двух станциях метро от меня. Удачное совпадение. Все учащиеся наших девятых и десятых спецклассов были разбросаны по Москве и Подмосковью. А Викуся жила на «Беговой», и мы часто возвращались домой вместе.

Над смыслом жизни Вика думать в этот день не собиралась (не уверена, что и в другой день тоже), но отвлекать меня от сочинения не стала. Ушла на кухню.

– Приготовь что-нибудь! – крикнула я, не поднимая головы от тетради.

– Могу щи приготовить, – откликнулась она.

– А ты умеешь?

– Неа! – отозвалась Вика. – Дай поваренную книгу.

Когда через полчаса я пришла проведать вкусные щи, то увидела две картошки, сиротливо плавающие в огромной кастрюле, и крупно наструганную капусту. На два литра воды капустки было тьфу как мало.

– Капусты нужно много класть, – вспомнила я мамину готовку и достругала тупым ножом весь кочан. Получилось очень густо.

– Надо еще сверху помидор положить, – догадалась я, опять вспомнив мамины щи.

Сверху, на плотную массу капусты, мы поставили целый помидор.

И сели ждать.

Ждали мы где-то час, а суп все не кипел.

– Ты много капусты положила, – предположила Вика и начала тыкать в щи половником.

– Самый раз! Просто ты взяла слишком большую кастрюлю. В ней мама белье кипятит.

– А что ты раньше не сказала? – обиделась Вика.

– А ты спросила? Сразу поставила без спросу и настругала туда капусты. Теперь уже поздно переливать. Да мы и не поднимем этот жбан.

Опять сели ждать наваристых щей.

Прошло еще полчаса.

Я с тоской смотрела на кастрюлю – ну что еще не так? Голод заворачивал кишки. Может, вытащить этот помидор и съесть хотя бы его?

– Слушай! Так мы газ не включили! – ткнула пальцем Вика.

Действительно, огонь в конфорке не горел. Потому что плиту никто не зажигал. Про это мы как-то забыли.

– Суп вскипит через полчаса, – удовлетворенно сказала подруга, сумев ловко поджечь конфорку с первой спички.

– Да ты мастерица! – похвалила я Вику.

– Я еще умею «Муравейник» делать. Этот торт такой из вареной сгущенки. Моя мама покупает печенье «Юбилейное», ломает его на мелкие кусочки, потом перемешивает с уже сваренной сгущенкой и пропускает через мясорубку. Вроде все.

– Может, яйца нужны? Надо посмотреть в маминых рецептах. Как этот торт правильно называется? Напиши.

Вика взяла карандаш и вывела: «Моровейник».

Я перечитала несколько раз и все равно не поняла.

– А почему «Моровейник»? Ведь «муравей» же?

Вика махнула рукой – какая разница?

– Сначала нужно сварить сгущенку. Она долго варится, – начала подруга со знанием дела.

– Тогда давай так: пока у меня будут закипать щи, мы съездим к тебе и поставим на огонь сгущенку.

Если бы были у нас пятерки по математике, нам пришло бы в голову сходить в магазин, купить сгущенку и поставить вариться на моей плите. Но и у Вики, и у меня отсутствовало логическое мышление. Поэтому мы радостно отправились в другую квартиру на метро, чтобы потом, вернувшись ко мне, откушать щец, а потом снова поехать к Вике и доделать торт.

На «Беговой», в новенькой кооперативной квартире, кулинарить было очень комфортно. Красивый кухонный гарнитур, свежий линолеум и кипенно-белые обои. В большом Викином холодильнике мы нашли целых четыре банки сгущенного молока. Семья у Вики была полная – мама, папа и брат. Поэтому продуктов было тоже много – холодильник был забит до отказа.

– А чего церемониться, давай сразу все четыре поставим вариться, – предложила я. – Незачем каждый раз ждать по три часа, пока она сварится. Сразу – оп! – и есть заготовка. Да и мама тебя похвалит. Время ей сэкономишь.

– Подожди, а разве она варится не полтора часа? – нахмурила лобик подруга.

– Не. Я точно помню. Мама часа на три ставила. Очень долго варится. Если рано снять, она будет наполовину белая, да и вкус не тот. Вари, не думай.

Вика погрузила в алюминиевую кастрюлю четыре банки, налила воды и торжественно вывернула конфорку на полную мощность.

– Ускорим процесс, – объяснила Викуся.

– Поехали скорее, а то щи сбегут, – поторопила я подругу, и мы поехали обратно ко мне домой на «Октябрьское поле».

Щи бурлили и плевались из-под крышки. А крышка стояла на капусте и помидоре. Ведь капуста от варки разбухла и вытеснила крышку.

– Слу-ушай! А ведь мы мясо не положили, – вспомнила Вика, понюхав пар.

– Ерунда. Это будут постные щи. Они еще полезней, – придумала я на ходу, потому что действительно забыла про мясо.

– А если сейчас его туда засунуть? – не сдавалась Вика. – Моя мама всегда с большим куском мяса готовит щи.

– А моя часто делает и без мяса. У нас же мужчины в доме нет – кому это мясо нужно? – рассудила я.

– Ну да, – вяло согласилась Викуся. – Но, может, все-таки положим? С мясом понаваристей будет.

– Его долго размораживать. – Я полезла в холодильник. – Давай на батарею в ванной положим?

– Лучше привяжем, чтобы не держать, – внесла рациональное предложение Вика.

Мы примотали кусок ледяного мяса к батарее изолентой и сели ждать на кухне.

– Я когда в тупой школе училась – часто от уроков косила благодаря этой батарее, – улыбнулась я воспоминаниям. – Меня будит утром «Пионерская зорька», я плетусь в ванную, а там у меня в коробке из-под пылесоса градусник спрятан. Я его нагреваю до тридцати восьми градусов и еще лоб тру о батарею. Глаза таращу изо всех сил, чтобы слезы навернулись, и выхожу такой красавицей из сортира. Лицо красное, слезы, нос не дышит. Мама, конечно, сразу за градусник. А у меня свой в заначке, с температурой. Я быстренько их меняю, мама ойкает, тут же заботливо укладывает меня обратно в постель. И вызывает врача. Но меня и этим не напугать. Я принимаю аспирин, пью чай с малиной и встречаю доктора мокрая, как мышь. «Температура», понятное дело, сбита, но недельный отдых мне гарантирован.

– Ха! А я, когда училась в восьмом классе, ногу «вывихнула» на кухне. Вывих тяжелее определить: больно – и все. С переломом сложнее. Иду я, значит, между столом и плитой, там всего-то метр расстояние. У нас по алгебре контрольная первым уроком, и меня это сильно напрягало. Моя бабушка за столом сидела, спиной ко мне. Я прохожу, типа ногу подворачиваю, воплю, падаю и за бабушку хватаюсь. Шаль с нее стащила случайно. Она вскочила, испугалась, забегала, хотела меня на санках в больницу вести. Но я пожалела ее – старенькая, какие санки. Сама «доковыляла» до кровати и, пока бабушка в поликлинику звонила, нарисовала себе шикарную гематому. С прожилками. Тоже потом неделю дома сидела.

– Теперь понятно, почему ты из нашей группы лучше всех в обморок падаешь, – засмеялась я.

– Ну да, практика… Слушай! Может, съездим ко мне домой, пока твое мясо размораживается? Чего-то я волнуюсь за сгущенку.

– Брось! Все нормально! Ей еще вариться и вариться.

– А давай позвоним Динаре, узнаем, как у нее дела? – предложила Вика.

Я взяла карандаш и начала крутить им телефонный диск. Карандаш соскакивал, и приходилось начинать все заново.

– Это сейчас модно – не палец туда совать, а крутить диск ручкой или карандашом, – объяснила я Вике свои манипуляции.

– Ух ты, дай я тоже так попробую, – перехватила карандаш Вика.

Наконец минут через двадцать мы справились с упрямым диском и набрали номер Динары.

– Привет, красавица! – заорали мы хором в трубку.

– Ой, девчонки, приве-ет… Так рада вас слыышать, – плаксивым голосом отозвалась Динара.

– Чем занимаешься? – хором спросили мы.

– Да пельмени с Никитой готовим. Он купил, а они тухлые оказались. Варим, варим, а они все всплывают и всплывают, – расстроенно проговорила Динара.

– Бросай их в помойку, приезжайте к Вике на торт. Мы сейчас «Муравейник» у нее делать будем, – сообщила я последние новости.

– Не, девочки, я должна покормить Никиту, а то он голодный. У вас нет случайно рецепта шарлотки?

– Сейчас посмотрю! – сказала я, передавая трубку Викусе.

Вику заинтересовала совсем не кулинарная тема в жизни Динары.

– А кто этот Никита, которого ты кормишь? Не из сто двадцать седьмой ШРМ? – заподозрила она.

– Да, он! Ты же нас познакомила. Он у меня теперь живет, а то ему негде.

– Ни фига себе! – потрясенно проговорила Викуся, знаками показывая мне на трубку, из которой появилась сенсация. – А у вас уже было?

– Ой… Я не могу об этом сейчас… Давайте встретимся, поболтаем. Ну, как там рецепт шарлотки, нашли?

– Да, нашла, слушай. – Я взяла трубку. – Двести граммов сахара, пять яиц, двести граммов муки, пятьсот граммов яблок и один литр уксуса.

– Ага, только помедленнее говори, я записываю.

– Слышь, а чего так уксуса много? – думая про личную жизнь Динары, автоматически спросила Вика.

– Тут у мамы написано – «1 л уксуса». Так обычно обозначается литр. Тупица, надо на физику ходить! – подколола я подругу.

– Все, девчонки! Спасибо! Пошла готовить, а то мы от голода уже падаем, – и Динарка повесила трубку.

– Видишь, как здорово: мы не только сами прекрасно готовим, но и другим помогаем, – похвалила нас Викуся.

В ванной раздался шлепок и всплеск.

Мы переглянулись и побежали смотреть.

Наш кусок мяса плавал в унитазе.

– Наверное, оно разморозилось, когда лента ослабла, – задумчиво произнесла я, пытаясь вспомнить, к какому закону физики относится данное событие.

– Я его в щи не положу, – брезгливо поморщилась Вика и вышла из ванной.

– Ну, молодец, угробила наш недельный запас мяса, – расстроилась я, представляя реакцию мамы.

– А я тут при чем? – возмутилась Вика. – Ты сама предложила его на батарею положить.

– А тебе стоять, видите ли, было лень! Изоленту ты придумала, – напомнила я.

– Я ж не виновата, что у тебя санузел совмещенный! – оправдывалась Вика.

– У меня одна мама работает, а у тебя и отец и брат добытчики. Скажи спасибо, что отдельная квартира, – мы раньше в коммуналке жили на Патриарших. Там вообще один туалет на пять комнат был. Мясо на батарее не разогреешь, тут же чей-нибудь кот стащит. Или сосед умыкнет. Поэтому сиди не жужжи. Будешь есть свою похлебку без мяса, – набычилась я и взяла половник.

– Не буду я такие щи есть. Без мяса это не щи, а помои, – огрызнулась в ответ Вика.

– Ну и обедай тортом, – послала я Вику.

Подруга уехала, а я осталась одна со щами. Поковыряла в них половником – сплошь капуста и развалившийся помидор. Посолить мы тоже забыли. Да. Действительно, помои, Вика была права.

Что делать… Села дописывать сочинение по Айтматову голодная.

«Способна ли сытая устроенная жизнь сформировать достойную личность?» Этот вопрос, заданный учителем, пришелся как нельзя кстати. Настоящий художник должен быть голодным!

Но как жрать хочется…

Раздался телефонный звонок. Звонила Вика.

Я очень обрадовалась, потому что не хотела ссориться.

Вика была мрачна и лаконична:

– Приезжай.

– А что случилось?

– Приезжай – увидишь.

То, что Вике нужно было уехать от меня значительно раньше, я поняла, когда на пороге ее квартиры подшибла исковерканную банку из-под сгущенки. Она выглядела так, будто по ней стреляли.

Мрачная Вика стояла в позе проститутки из фильма «Бриллиантовая рука», но говорила не «цигель, цигель, ай-лю-лю», а красноречиво молчала, показывая пальцем в сторону кухни.

Я уже все поняла и боялась туда заходить. Ведь только недавно в квартире был ремонт. Значит, все-таки не три часа надо варить сгущенку, а поменьше…

…С потолка кухни свешивались длинные коричневые «канаты» сгущенки. Она была повсюду – на стенах, под столом, на окнах и на цветочных горшках. Весь светлый линолеум был в сладких липких островках. Но больше всего пострадали белые обои – на их фоне коричневая сгущенка смотрелась жидкими какашками. На полу, на столе и на подоконнике валялись пустые искореженные банки.

– Меня мать убьет, – уверенно сообщила Вика.

– А еще папа и брат… Тоже убьют, – не нашлась я сразу как утешить подругу.

– Это не отмыть никогда. – Вика оглядела кухню критическим взглядом.

– Да, – уверенно подтвердила я, – эти сталактиты так легко не убрать.

– Не сталактиты, а сталагмиты, – поправила меня Вика, тоже задумчиво глядя вверх.

– Нет. Сталактиты – это те, что растут сверху вниз, а сталагмиты – растут снизу, – настаивала я, пробуя на вкус висячий канат.

– Ты тупая, что ли?! – нервничала Вика. – Сталактиты – это те, что из пола растут, у нас их тут нет. Значит, это сталагмиты, они сверху свешиваются. И не спорь. Если бы я тебе не поверила, что сгущенка варится три часа, – сейчас бы кухня чистая была.

Зазвонил телефон.

Вика подняла трубку и долго слушала звонившего.

– Это Динара звонила. Ее Никиту увезли в больницу с ожогом пищевода.

– Почему? – удивилась я.

– Ты ей сказала, что в шарлотку нужно добавлять литр уксуса. Туда нужно добавлять одну ложку уксуса. Причем чайную. Она же вылила литр и отравила Никиту.

– А что, она своей головой не соображает? – возмутилась я. – Как будто я этот пирог каждый день готовлю! Я ей дала рецепт, как она просила. А ты, если знала – почему не поправила?

– Да я только что вспомнила. Я тогда про Никиту думала, как он ловко нашу Динару окрутил. У них наверняка секс был. Просто признаваться не хочет, – сделала важное открытие Викуся.

– Слушай! Идея! А давай ей сейчас позвоним и спросим? Никиту же увезли, значит, она может говорить, точно?

– Давай! Сейчас выведем ее на чистую воду!

Динара сразу сняла трубку: думала, из больницы звонят.

– А это мы! – обрадовала подругу Вика. – Теперь ты можешь нам рассказать, был ли у вас секс?

– В подробностях! – крикнула я в трубку, стоя рядом с Викусей.

– Ой, девчонки, он такой классный! Вы не представляете! Заботливый и умный, – поделилась Динара.

– Ты расскажи лучше про секс! – настаивала Вика. – Было?

– Ну, разумеется, было. Но так… осторожно. Он бережет меня, чтобы я не забеременела. Сказал, что после школы сразу поженимся. Мне с ним дико интересно, он целыми ночами читает, французский язык знает, пишет статьи какие-то и отправляет через друзей за границу. Днем спит, но я все равно днем в школе. Поэтому все здорово! Викуся, я тебе так благодарна! – радостно откровенничала Динара.

– Не расстраивайся, он выздоровеет! – крикнула я в трубку приятные слова.

– Конечно, выздоровеет, – согласилась Динара. – Он говорит, что как Рахметов: может спать на гвоздях и отказываться от хорошей пищи.

– Не Рахметов, а Базаров, – поправила Викуся.

– Ты что? – возмутилась я. – Вообще на уроках спишь? Или только на актерское мастерство ходишь? Рахметов, а не Базаров!

– Думаешь, после твоего литра уксуса и трех часов сгущенки я тебе поверю? Ты одного отравила, а у меня теперь ремонт надо делать. Поэтому сталагмиты свешиваются, а Базаров спит на гвоздях. И точка!

– Ну и пожалуйста. Темнота необразованная. Так и будешь все жизнь в обмороки падать. – Я пошла в прихожую одеваться. Опять под ноги попалась пустая банка из-под сгущенки. – Пригласи к себе в гости мальчика Рому из параллельного. Он любит футбол – поиграете с ним.

И гордо ушла.

Неблагодарная Вика – манкурт, родства не помнящий…

Глава 9. Настоящая женщина

Математичка начала урок с объявления:

– Через месяц у вас начинаются летние каникулы. Родительский комитет и я решили отправить вас на две недели в речной круиз по Волге.

– Здорово! Отпад! Круто! – раздались возгласы одобрения.

Классу идея понравилась. Многие никуда и никогда дальше Подмосковья не выезжали. Дача на трех сотках, если повезло родиться у зажиточных, а это значит – все лето просидеть возле речки с местными пацанами и малоразвитыми подружками. Из развлечений – сельская дискотека, где малолетки типа нас не котировались. Еще пионерский лагерь, как альтернатива. Но голодно, холодно, и если не заведешь свою компанию – заклюют, как белую ворону.

Особо старательные родители отправляли своих детей на юга. Если «дикарями», то рубль за койко-место, на два рубля в день питание, билет на поезд – плацкарт – сорок рублей (вареные яйца, помидоры, сало, вонь на весь вагон). Такая поездка обходилась в месячную зарплату, но того стоила. Через месяц бабушки с дедушками привозили назад черное от загара и оздоровевшее чадо. Родители были счастливы.

Меня мама отправляла каждое лето в Геленджик или Коктебель. Я всегда ездила вместе с бабушкой – она была родом из Краснодара, здоровой, закаленной и очень ответственной. Про ответственность я запомнила, потому что меня всегда цепляла ее фраза в мой адрес:

– Если с тобой что-нибудь случится, что я скажу твоей матери?

Получалось, моя собственная жизнь ничего не значила. Главное – у бабушки будут неприятности, если не углядит за мной. А что меня не будет – дело десятое. Это сильно занижало мою самооценку, но я молчала. Не умела грамотно сформулировать претензию и потребовать объяснений. Так и ездила на курорты с бабушкой, стараясь послушанием не подставить ее под мамин гнев.

Бабушка неустанно следила за мной и днем и ночью. И каждые пять дней писала маме подробные письма с отчетами – куда ходили, что видели, сколько потрачено. Бухгалтерский отчет занимал большую половину письма, при том, что мама никогда не требовала этих подробностей. Она радовалась, что дочь «отдыхает у моря, а не торчит в пыльной и душной Москве». Эту фразу я тоже запомнила, как слоган рекламы достойного детства. Правда, бабуля чуть подбавляла комплексов фразой типа: «Другие дети не могут отдохнуть у моря, а твоя мать корячится и из последних сил, зарабатывая тебе на отдых». Произносилось это с интонацией: «а ты неблагодарная». Бабушка это не говорила, но я все равно испытывала комплекс вины, что плохо себя веду. Хотя я вела себя очень хорошо. Только однажды бабуля не доглядела за мной, и я вместе с местной братвой обожралась шелковицей, опрысканной от тли ядохимикатами. Мы шагали на обед в ресторан «Волна». Посередине дороги я потеряла сознание и упала бабушке на руки. Тут же сбежались люди и положили меня под платан. Там я и пришла в себя. Первые слова бабушки были:

– Как же ты меня напугала! Я думала, ты умираешь.

«Ну наконец бабушка призналась, что я дорога ей сама по себе!» – подумала я с благодарностью, лежа на ее платке под раскидистым южным деревом.

– Ты меня любишь, ба? – слабым голосом спросила я.

– Да если бы с тобой что-то случилось, мне осталось бы только идти топиться! Твоя мать все равно бы меня со свету сжила!

Тогда я не поняла. Поняла позже. Бабушка стеснялась показывать свои чувства, она была гордой кубанской казачкой, и видимые сантименты были чужды ей. Она доказывала свою огромную любовь ко мне постоянной круглосуточной заботой. Навсегда остались в памяти ее словосочетания; «чтоб не поддувало», «надо форму подрубить», «ах, как в жизни надо все уметь делать самой». При этом самой мне разрешалось разве только кушать, спать и учить пьесы на фортепиано. Даже уроки по математике бабушка делала за меня.

Но однажды каким-то непостижимым образом мама отправила меня не на юга с бабулей, а на месяц в пионерский лагерь. По путевке от ее работы.

Через неделю маму вызвали в пионерлагерь, чтобы она забрала меня. Во время прогулки по лесу я специально отстала от отряда и пошла купаться в лесном пруду. А в пруду жили водяные крысы. Не знаю. Лично я их не видела. Но начальник лагеря сказал, что они там точно есть и мне просто повезло. Мама слезно уговаривала не выгонять меня из лагеря, потому что такие путевки были редкостью и «девать ребенка некуда». Видно, с бабушкой у них случился конфликт, потому что при других обстоятельствах меня никогда бы не отправили в стремный пионерлагерь с водяными крысами на воле.

Круиз по Волге должен был стать моим первым самостоятельным отдыхом. Конечно, за вычетом Совы, которая, судя по всему, намыливалась ехать вместе с нами.

– А ты, Шумская, что радуешься больше всех? – с нелюбовью покачала головой Агриппина Федоровна. – Дай-ка дневник, я напишу, чтобы твоя мама пришла ко мне побеседовать.

Мама доверчиво пришла объединить усилия по моему гармоничному воспитанию. Но Сова подготовила удар в спину – отказалась брать меня в круиз. Так прямо и сказала: «Ваша дочь слишком творческая натура, я не берусь за нее отвечать». Мама обиделась за меня и объяснила, что в творческой школе должны учиться именно творческие натуры. Ибо школа литературно-театральная. А не математическая. На самом деле спор был пустой – просто математичка не любила меня, а мама любила. И ее аргументы оказались сильнее. Сова сломалась, и меня внесли в список.

До отъезда оставалось три недели.

Все ликовали, а Татьяну охватила паника.

– Мухаммед бросит меня за это время! Он такой горячий, а меня не будет целых три недели! – плакала она мне в фартук.

– Ну он как-то ведь жил до тебя? – резонно пожала плечами Викуся.

– Он искал меня. И нашел. А теперь я его бросаю, и он найдет другую! – У Тани был свой взгляд на собственное будущее. Она все всегда додумывала за других и вечно не в свою пользу.

– Встреться с ним спокойно и скажи, что тебя не будет какое-то время. Пусть помучается, и так ему чести много, – настаивала на своем Викуся.

– Ну да, – содержательно поддержала я.

Татьяна же поразмыслила и изложила мне свою идею поздно вечером по телефону:

– Знаешь, я решила, что отдамся ему перед отъездом. Тогда он будет скучать по мне и ждать возвращения. А может, даже поедет за нами поездом и будет поджидать меня на пристани, например в Астрахани. А? Сойдет с ума от любви и бросится за мной вдогонку.

– Ты уже и стихи сочинила по этому поводу? – высмеяла я романтичную подругу.

– Да! Слушай!

В своей любви тебе хочу признаться!

Я представляла сотни тысяч раз,

Что можно было б нам вдвоем остаться,

Навечно. Только не на час…

– Спасибо, я поняла. – Некультурный зевок вырвался случайно, я не хотела обидеть. Просто мне была непонятна Танькина одержимость Мухаммедом. Какой-то он был… чужестранный. И странный, кстати, тоже. – Ты уже придумала, где вы встретитесь? – решила я исправить оплошность неподдельным интересом.

– Нет. Помнишь, как Вика сказала? Пусть сам ищет, где нам встретиться. Не на подоконнике же в подъезде я буду лишаться невинности? – хихикнула Танюха.

Зачем нужна такая поспешность в этом интимном вопросе, я не понимала. Моими приоритетными интересами были музыка, литература и легкое озорство. А Танька конкретно задалась целью покончить с девственностью. Она ею тяготилась.

– А если он опять откажется? – предположила я бесславный конец.

– Не откажется. Я чувствую, что он готов. Вот увидишь! – категорично заявила Танька.

– А давай поспорим? Если он тебя трахнет, я переплыву Волгу. Идет? – загорелась я.

– Супер! А если нет – то я спрыгну с корабля в воду на глазах у Совы, – подхватила Танька.

– Ха-ха, я даже представить себе такого не могу! – шепотом расхохоталась я. – А Сова, наверное, харакири себе сделает, когда увидит такое!

Мы совсем развеселились и стали галдеть громче. Моя мама услышала, зашла в комнату, и разговор пришлось завершить.

Мухаммед бурно отреагировал на Танькин отъезд. Но со встречей не торопился, сказал, что к сессии готовится.

– Нужно было дожать его, – предположила я. Мне очень хотелось переплыть Волгу.

– Это он из-за квартиры, ему некуда меня вести, и он переживает, – по-своему трактовала Мухаммеда Танька.

Наша фантазия зашла в тупик. На помощь кликнули Настюху. По сердечным делам к ней мы редко обращались – ее мозги были заняты только творчеством.

– В свою квартиру я вас не приглашаю – у меня родители. А у деда только недавно заделали дырку в стене. Нет уж, с квартирой вариант отпадает.

– Ну что же делать? – заканючила Танька и приготовилась плакать.

– А вот что. Не звони ему сама. Перетерпи. Он объявится аккурат к отъезду, – успокоила Настя.

– А я вот думаю, что надо перед его общагой с каким-нибудь парнем засветиться. Пусть поревнует! Всегда срабатывает! – предложила свой маневр Викуся. Она представила себе сцену Отелло/Дездемона.

– Он драться полезет! Помните, как вспылил на нашей вечеринке с ребятами из ШРМ? Лучше его не злить, – я включила осторожность.

Все-таки решили, что лучший вариант – не звонить. Если не проявится – тогда самой уже ехать ловить его в ДАСе.

При всей неопытности в любовных вопросах Настя угадала. Мухаммед позвонил ровно за три дня от отъезда.

– Люблю тебя! Умирая, стоя на коленях пред тобою, скажу – люблю! Богиня моя! – зашелся «араб» в литературных виршах. – Помилуй, господи, и сохрани жену мою на ее долгом пути к познанию истины!

Таня заулыбалась во весь рот. Из всего поняла только одно – любит. И не хочет, чтобы она уезжала.

– Когда мы встретимся?.. Учитель, – подкупила покорностью Таня.

– Завтра! Если я доживу до этого дня. У меня все болит, когда я думаю о тебе! Хочу тебя безумно! Ночью рву зубами простыни – вот как я тоскую по тебе!

В Танькиной литературной голове пронеслась аналогия со стихом Маяковского «Любовь – это с простынь бессонницей рваных…». Но она легко простила Мухаммеду жесткий плагиат. Ведь любит же и страдает. А простыни рвет не бессонницей, а зубами. Маяковский в азербайджанской интерпретации.

Они встретились возле метро «Профсоюзная». Мухаммед был воодушевлен и нежен. Он долго целовал ее возле подъезда дома, в который они собирались войти. Таня не спрашивала, куда он ее ведет. Она полностью доверяла ему. «Наконец-то он сам решил вопрос о месте наших свиданий», – с облегчением подумала она.

Таня поднималась по лестнице пятиэтажного дома и старалась запомнить каждый шаг. Словно это было восхождение к счастью.

– Проходи, любимая. – Мухаммед пропустил девочку вперед и закрыл за собой дверь на ключ.

Таня оказалась в длинной, как пенал, темной прихожей. Квартира была старая, с неровным паркетом и душной атмосферой, но вполне пригодная для разовых встреч. Видимо, для этих целей она и сдавалась хозяевами.

«Обои можно переклеить, помещение помыть и проветрить, цветочки расставить там-сям – и вполне сгодится. Милый, какой же ты молодец», – думала Таня, ища взглядом, куда бы пристроить портфель.

– Пошли на кухню, – взял ее за руку Мухаммед.

– Может, сразу в ванную, любимый? – проявила смелость измученная долгим ожиданием девочка.

– Не спеши! Наслаждайся и не торопи чувства! Научись получать удовольствие от ожидания, тогда и оргазм будет полнее!

У Тани от этих слов грудь налилась желанием до краев.

Она не удержалась, стянула с себя кофту, лифчик и начала страстно массировать свои груди, сопровождая действие знойными стонами.

Мухаммед тут же возбудился и схватил ее руки своими ручищами. Получился массаж в четыре руки.

Таня не могла больше терпеть. Она стала быстро снимать юбку, приговаривая:

– Бог с ним, с душем, я хочу, чтобы ты вошел в меня. На столе, на полу – где хочешь. Только трахни меня, иначе я умру!

Мухаммед торопливо пробормотал:

– Я сейчас.

И ушел в глубь квартиры.

«Наверное, в ванную», – с тоской подумала Таня, оставшись одна, голая, посередине темной кухни.

Мухаммед не возвращался.

Таня в нерешительности постояла еще, потом подстелила на табуретку кофту и села.

Прошло минут десять.

Таня замерзла. Но пойти за Мухаммедом не решалась.

Из глубины квартиры послышался легкий шум, не похожий на плеск воды в ванной. Таня, ничего не понимая, встала и пошла на звук. Гостиная была пуста, а вот дверь в спальню оказалась приоткрыта. Таня прислушалась – звуки шли оттуда. Она толкнула дверь и тихо вскрикнула. Ее Мухаммед страстно целовал какую-то обнаженную девушку…

Таня остолбенела и в ужасе уставилась на происходящее. Ее Мухаммед, которого она обожала, которому хотела стать верной женой, мечтала, чтобы он был ее первым и единственным мужчиной, в данный момент у нее на глазах облизывал другую девушку и не скрывал измены!

– Мухаммед, я здесь… – чуть слышно промолвила Таня, стоя в дверях.

Парень обернулся на нее и, ничего не сказав, продолжил так же страстно обцеловывать незнакомку.

Он словно играл спектакль, зная, что у него есть преданные поклонники и зрители. Девушка в его руках была настолько подготовлена и профессиональна, что со стороны казалось, будто они танцуют эротический танец.

Таня стояла как вкопанная, не зная – уйти или остаться. Она даже хотела сперва броситься на самозванку и оторвать ее от Мухаммеда, но интуиция подсказала, что он сам позвал сюда эту распутную блондинку.

Блондинка ни разу не взглянула на Таню. Она извивалась в руках Мухаммеда, не останавливаясь ни на секунду. Обвивалась вокруг него, трогала его за все те места, которые принадлежали только Тане. И даже целовала его туда!

Мухаммед снова вскользь глянул на подругу, потом взял блондинку за волосы и негромко сказал ей прямо в лицо:

– Я хочу, чтобы ты была моей.

– Войди в меня, – томно ответила блондинка.

Мухаммед взял девушку на руки и положил поперек кровати головой к двери. Таня не видела ее лица, зато очень хорошо видела лицо Мухаммеда, который, неотрывно глядя на Таню, подошел к краю постели, взял блондинку за ноги и рывком нанизал на свой член.

– А-а! – закричала блондинка.

– А-а! – закричала в ужасе Таня. И зарыдала.

Мухаммед словно дразнил обеих девушек. Он медленно входил, а потом выходил, демонстрируя абсолютное спокойствие и физическую мощь. Он не торопился удовлетворять блондинку и неотрывно смотрел на Таню, точно хотел объединить их чувства через это красноречивое молчание.

Таня плакала, как обиженный ребенок. Но уйти не могла – карие глаза с поволокой намертво приковали ее к месту. Он смотрел на нее, и в его глазах она читала любовь.

Блондинка стала проявлять нетерпение и требовать свое. Ногами обвивала Мухаммеда, чтобы он не выходил из нее, а потом исхитрилась закинуть ему ноги на плечи, лишив таким образом возможности манипулировать.

Но Мухаммед не собирался завершать представление. Он снял с себя ее ноги, перевернул на живот, поставил на коленки. Сам встал позади, взял рукой свое мощное достоинство и стал водить им по попке блондинки.

– В глаза смотри, – велел он Тане, видя, что она закрыла руками лицо, заходясь в рыданиях. – Смотри мне в глаза, слышишь? Я люблю тебя. Только тебя. Ты слышишь меня? – спокойно спрашивал Мухаммед, продолжая водить членом по телу стонущей блондинки.

– Я слышу, – тихо ревела Таня и сквозь слезы смотрела на милого.

– Я люблю только тебя, все остальное неважно. Ты поняла? – снова спросил Мухаммед.

– Д-да-а, – начала икать от холода и переживаний Танька.

– Ты хочешь, чтобы я вошел в нее? – спросил он, сверля глазами девочку.

– Не знаю…

– Повторяю вопрос. Ты хочешь, чтобы я вошел в нее и доставил себе удовольствие? Если ты любишь меня, то должна быть счастлива, когда твой Учитель получает удовольствие. Ты хочешь этого?

Таня молча плакала.

– Если ты сейчас скажешь мне «остановись», я остановлюсь. Ты хочешь этого?

– Нет… – едва слышно прошептала Таня.

– Ты любишь меня?

– Да…

– Сейчас мы вместе с тобой. И ты счастлива, потому что мне хорошо. Смотри и не закрывай глаза. Я хочу, чтобы ты сейчас испытала оргазм одновременно со мной.

Мухаммед взял блондинку за волосы, оттянул на себя, выгнув ее в спине, как кошку, хлестко шлепнул по оттопыренной попке и тут же резко всадил член. Другой рукой он сжимал груди девушки и зачем-то периодически совал ей палец в рот. Девушка мычала, взвизгивала, Мухаммед двигался все быстрее и жестче, а Таня как загипнотизированная смотрела на своего парня, всхлипывала и стонала одновременно. Ей стало казаться, что он в ней. Она зажала одну руку между ног, а другой крепко сжала грудь. Вдруг Мухаммед резко вышел из блондинки и с криком «Кончаю!» начал поливать ее попку белыми струйками. Таня обессиленно опустилась на пол – ей показалось, что она умерла…

Мухаммед оставил блондинку, подошел к Тане, поднял ее с пола, взял на руки и отнес на кухню. Там посадил на табуретку, дал сока и пирожное. Погладил по голове и, опустившись перед девушкой на колени, сказал:

– Я никого никогда не любил так, как тебя. Сегодня ты прошла второе испытание. Оно называлось Терпение. Твое сердце настолько большое, что удовольствие мужчины для тебя важнее собственного. Мужчина может изменять, но ты сегодня видела – в этом нет ничего постыдного или нечестного. Это все лишь удовольствие. И Настоящая женщина понимает это.

Таня механически жевала пирожное и чувствовала только опустошение. Как будто ее вернули с того света.

– Одевайся. Нам пора, – сказал Мухаммед.

Таня молча оделась и взяла портфель.

– Думай обо мне, когда будешь плыть на теплоходе. Смотри на звезды и представляй, что одна из этих звездочек – моя. И я тебе подмигиваю. Вы будете плыть, и моя звездочка тоже будет плыть за тобой. Я люблю тебя. Я горжусь тобой.

Глава 10. Тайны Волги

Пароход «Максим Горький» плыл медленно и чинно, давая возможность зевакам с берега полюбоваться на него, а пассажирам рассмотреть невиданные красоты родной средней полосы. Ожившие картины Левитана, Коровина, Маковского нескончаемой вереницей тянулись за стеклом маленького мутного иллюминатора. Вот рваный обрыв с единственной березкой, уцепившейся обнаженными корнями за землю, вот спокойный рыбак несет домой свой улов, а на берегу мужики лежат и о чем-то судачат; повсюду деревянные лодки – или на плаву, или худые, перевернуты и заброшены. Детвора нам что-то кричит с берега, руками машут – простая волжская жизнь с запахом древности.

Нас никто не видит, мы плывем в каюте третьего класса вчетвером. Настюха, Татьяна, я и Викуся. Каюта номер сто тринадцать. Наш счастливый номер. Настюха сразу же сочинила корабельную речевку:

И что бы ни случилось, будем мы дружить,

Каюта сто тринадцать живет и будет жить!

Проплыли Углич и Ярославль. Старались не бузить. Хотя такое количество бешеной энергии на одном клочке помещения можно было приравнять к мине замедленного действия. Уже к Костроме творческая фантазия стала потихоньку искать выхода. На берегу мы прикупили у местных бабулек лапти и разноцветные ленточки. Вечером на убогой корабельной дискотеке мы серьезно закосили под московских хиппи. Туристы с удивлением поглядывали в нашу сторону, пытаясь понять, кто мы и откуда. А мы повязали ленточки вокруг головы, нацепили лапти и в таком виде стали распевать вольнодумные частушки:

Валентине Терешковой

За полет космический

Подарил Никита Лысый

Хрен автоматический.

Уезжали мы на БАМ

С чемоданом кожаным,

А назад вернулись с БАМа

С хреном отмороженным.

Наша надсмотрщица Сова, конечно, этого не слышала. То ли замешкалась, то ли ушла спать пораньше. И мы отрывались по полной! Настюха приготовила нам сюрприз – в последние две недели она отрыла на своей радиоле «Голос Америки» и через заглушки и помехи сумела записать для нас несколько антисоветских шедевров. Стихи я особо не любила учить, но этот запомнила сразу:

Насмешили всю Европу,

Показали простоту —

Десять лет лизали жопу,

Оказалось, что не ту.

Мы живем, забот не зная,

Гордо движемся вперед:

Наша партия родная

Нам другую подберет.

Заканчивался вечер тем, что на верхней палубе мы курили ценнейшую «Яву», причем «явскую», за которую Викуся переплачивала спекулянтам в нашем знаковом туалете. Весь кайф был в том, чтобы купить «Яву» именно «явскую», а не «дукатскую». Это был бренд! Нас распирало от шика и вдохновения. Мы были взрослыми, курили лучшие сигареты, плывя на супертеплоходе в первое самостоятельное путешествие.

Курить толком никто из нас не умел, так, надували щеки, не затягиваясь, и многозначительно выпускали дым.

– Затягиваться нужно. Говорят, если не затягиваешься, рак губы может быть, – со знанием дела объявила Вика.

– Ты тоже не затягиваешься, – заметила я, но курить расхотелось.

Очередной малюсенький городишко медленно проплывал мимо нас. Душу распирало от романтики. Захотелось с кем-нибудь целоваться.

– Симпотный матрос Вася, скажи? – подняла актуальную тему Викуся.

Она цинично прищурила один глаз, еще раз пыхнула сигаретой и щелчком отправила окурок в воду.

– Хочешь сама заняться? Или опять сводницей будешь? – подколола ее Настя.

– Ой, девчонки, да перестаньте вы! Я не виновата, что Танька влюбилась в этого придурка. Ей все говорят, но ведь она не слушает! – начала оправдываться Вика.

– Конечно, не слушает, когда у них так далеко все зашло, – сказала я. – Ей ничто не в радость, и поездка ей эта не нужна. Даже ни разу на берег не сошла. Или плачет, или стихи ему пишет. Совсем девка расклеилась.

– Надо ей настроение как-то поднять, – зажглась Настюха. – Давайте ее завтра в Горьком искупаем.

– Не трогайте вы ее. Этот шизанутый и так ей все нервы истрепал… Еще возьмет да утопится. Пусть уж лучше в каюте сидит, – рассудила я.

– А что там у них происходит? – спросила Настя. – Я вообще ничего не знаю. Объясните популярно!

Вика села на деревянную скамейку, рядом пристроились Настя и я. Назревало самое интересное занятие – обсуждение личной жизни несчастной подруги. Если бы обсуждали счастливую подругу – другое дело. Обсуждение, скорее всего, было бы коротким и скучным. Другое дело, когда речь идет о личной драме с привкусом сексуальных извращений. Мухаммед с его методикой создания гармонично развитой женщины казался нам воплощением порока. Мерзавцем и дьявольским искусителем.

На верхней палубе, кроме нас, никого больше не было. Теплоход медленно двигался по Волге, оставляя за собой глубокую водную борозду. Тишина и покой. Даже запах солярки не нарушал гармонии с природой.

– Может, на корму лучше перейдем? Чувствуете, какая здесь вибрация? – попрыгала на деревянной скамейке Викуся.

– А мне нравится, – прислушалась к себе Настя. – Так, что у Таньки происходит, объясните мне?

– Мухаммед готовит Таньку стать образцовой восточной женой. Чтобы во всем слушалась, не задавала вопросов, не перечила, не ревновала, была верной, умной и безотказной.

– А он уже сделал ей предложение? – удивилась Настя.

– Нет, но Танька говорит, что собирается, как только ей исполнится восемнадцать, – пояснила я.

– А если обманет? – продолжала сомневаться Настя.

– А если обманет, Танька тоже ничего не теряет: девственности он ее не лишил, забеременеть она не может, женихов от нее не отваживает. Морочит ей голову, одним словом. Я так считаю.

– Может, пойти нажаловаться на него в универ? Сказать, что совершает развратные действия с несовершеннолетней девочкой? Его отчислят и на родину отправят, – предположила Настя.

В этот момент откуда-то сбоку от ходовой рубки раздался слабый вскрик: «Дура!» – и чье-то нервное пыхтение.

Мы выскочили из своего укрытия и увидели Таню, которая пыталась перекинуть ногу через перила судна.

Вика схватила Таньку за платье и отцепила от перил. Танька отпихивалась, кричала: «Отпустите! Я все равно спрыгну!» – но мы уже втроем навалились на нее и прижали к железной палубе. На шум прибежал матросик Вася, спросил, не нужна ли помощь, и за ненадобностью был отправлен откуда пришел.

Танька начала плакать и жаловаться:

– Вы меня бросили! Оставили одну в каюте. А у меня драма, у меня жизнь рушится!.. Он мне даже не позвонил перед отъездом. Зачем я вообще согласилась плыть на этом дурацком теплоходе?.. Сидела бы дома, ждала его звонка…

– Танечка, – обратилась я к подруге, как к тяжело больной, – да не думай ты о нем! Целая жизнь впереди, столько интересного нас ждет, а ты по какому-то хачику переживаешь…

– Не надо так говорить о нем, я прошу! Мне свет божий не мил, когда я думаю, что могу его больше не увидеть! Его глаза как влажные маслины, запах его рук, волосы дивной красоты, густые, мягкие, а фигура… А-а-а! – завыла Танька, уткнувшись в свои ладони.

– Она его любит, как вы не понимаете, девчонки! – сочувственно произнесла Викуся. – Ой, Танька, ты – счастливая… Я тоже хочу влюбиться.

– Любить надо достойных. А ваш Мухаммед просто псих и извращенец, – честно выдала свое мнение Настя. – Раз он тебе даже не звонит, значит, не особо в тебе заинтересован. Скорее всего, ты сама его домогаешься. Это мое мнение.

Танька с ненавистью посмотрела на Настю.

– Дура ты! Понятно?! Ты просто мне завидуешь, потому что у тебя вообще нет парня. А попадись тебе такой, как Мухаммед, тут же, поджав хвост, за ним побежала бы!

– У меня нет хвоста. И надеюсь, никогда не будет. Жалко, Оксанка на Украине, она у нас спец по атавизмам, и хвост приделает, и оволосение лица – запросто, – отшутилась Настя.

– И не смей лезть к нему! – продолжила Таня, ничего не слыша. – Я знаю, что ты сейчас говорила про универ… Чтобы его отчислили и отправили домой! Заведи своего кадра и создавай ему проблемы. А моего не смей трогать! Понятно?

– Да больно нужно… Тебе ж, дурехе, помочь хотела, – беззлобно ответила Настя и пошла прочь по палубе.

– Мы так перессоримся. Девчонки, не надо, прекращайте. Нам еще столько дней вместе быть, давайте не будем спорить, – попросила я компанию. – Танюх, а помнишь, что я тебе обещала сделать, если Мухаммед… ну, в общем, ты поняла. Помнишь, я сказала, что переплыву Волгу?

– А что – слабо? – весело поддержала Вика.

Танька вытерла слезы, высморкалась в мой носовой платок и примиренчески улыбнулась:

– Ну да. Это прикольно…

– Все! Завтра в Горьком, когда все выйдут на берег, мы оторвемся от наших, и я переплыву. Надеюсь, это поднимет твое настроение, – потрепала я ее по голове.

На другой день наша группа выстроилась на пристани в ожидании экскурсовода: намечалась пешеходная экскурсия по крутым местам города Горького. Экскурсовод все не появлялся, Сова нервничала, ее помощники бегали звонить в телефонные будки, суета и неразбериха.

Удачнее момента, чтобы смыться под шумок, и не представить. Вместе с туристами нашего теплохода человек сорок набралось. Пока Сова вычислит, кто исчез, мы уже будем далеко!

Наша дружная четверка испарилась так, что даже никто не заметил. Теперь основной задачей было успеть переплыть Волгу до возвращения экскурсии на судно.

Переведя дыхание от быстрого бега, я оценивающим взглядом измерила ширину Волги. Девчонки тоже отдышались, и Настя воскликнула:

– Ого-го! Ты не переплывешь это и за день! Тут километра два!

– Ну, за день я, может, это расстояние и одолею… Но нам нужно уложиться в два часа. Давайте поищем, в каком месте эта Волга поуже будет, – напряглась я.

– Ты обещала переплыть прямо в порту, – напомнила Таня. – Пока мы будем искать, экскурсия вернется и Сова нас заклюет.

– Что ж ей теперь – жизнью рисковать? – возмутилась Настя. – Найдем место поспокойнее и там попробуем.

Мы шли довольно долго, и по дороге Настюха сочинила японскую трехстрочную хокку: «Долго к тебе мы шли, очень устали мы, плыть начинай скорей!» Увлечение Насти японским стихосложением переросло в то, что любое событие нашей жизни мы отражали в этой стихотворной форме. Было очень смешно!

Чтобы в пути развлечься, мы подбрасывали Настюхе темы из своей жизни, а она тут же подбирала для нас личную хокку.

– Настюх! Я вот сейчас переплыву реку! Что скажешь? – кидала я ей затравку.

Прилетный дикий гусь!

Скажи мне, странствия свои

С каких ты начал лет? —

тут же выдала Настя.

– Это ты сама придумала? – удивлялась Вика, вытирая пот с верхней губы.

– Нет. Это японский поэт Исса, девятнадцатый век.

Танька еще дулась на Вику за ночной инцидент, но общий азарт взял верх, и Таня предложила свою тему:

– Когда я увижу своего милого?

Настя тут же ответила:

О, цикада, не плачь!

Нет любви без разлуки

Даже для звезд в небесах!

Мы ржали так, что в боках закололо. Сил идти больше не было, поэтому мы легли на зеленую травку и периодически прыскали со смеху.

Таня не смеялась. Ей не понравилось, что она цикада. Хотя это было очень смешно.

– Может, здесь поплывешь? Здесь вроде река поуже, – примерилась Таня к моему подвигу.

– Годится! Давайте здесь! Идти больше нет мочи, – согласилась я и начала раздеваться.

Вода была темная и мутная. Одним словом – речная. Мне приходилось далеко заплывать только в Черном море. Но море – это другое дело, в нем вода соленая и плыть легче. Правда, как-то раз я на спор с соседкой по дому переплыла Москву-реку в Серебряном бору. И хотя расстояние там было сравнительно небольшое, все равно заплыв серьезно высосал из меня силы. Обратно я доплыла на одном мужестве.

Но спор есть спор. «Назвался груздем – полезай в кузов» – гласила народная пословица, и мне пришлось лезть в Волгу. Дно было илистое, вязкое, ноги словно в кисель погружались. Фу, очень неприятно. Какие-то растения опутали колени, испуганные бычки бросились наутек. Я шла, пока не погрузилась по пояс в воду, напоминающую по цвету квас. Но три пары внимательных глаз с берега вынуждали меня идти дальше. Я нырнула, чтобы выяснить структуру дна. Мало ли какие там сюрпризы? Ил был плотного черного цвета, но слава богу, битые бутылки в ноги не впились, и я со спокойной душой поплыла. Девчонки на берегу ликовали и поддерживали меня выкриками:

У меня миленков тридцать,

Я не знаю куда скрыться.

Пойду с горя на реку —

Все сидят на берегу.

Я хотела в воду пасть —

Закричали во всю пасть!

Пока были слышны голоса девчонок, плыть было весело и легко, но вскоре их голоса пропали. Плыть было тяжело, вода не держала. Кроме того, напрягало сильное течение. Когда я обернулась, чтобы помахать девчонкам рукой, оказалось, что меня здорово отнесло влево, и из-за прибрежных кустов никого не видно. Из-за мощного течения я не могла перестать грести даже на секунду.

Стараясь сохранять спокойствие, я начала бороться с течением, пытаясь восстановить прежний курс, но тщетно. Течение относило меня все дальше и дальше. Я начала психовать. Помощи ждать было неоткуда. Кругом не было ни души. Правильно, ведь мы специально выбирали такое место, чтобы нам никто не мог помешать…

Некстати вспомнились слова мамы, которая рассказывала о водоворотах на реках и как сложно из них выбраться. Не будь я и так мокрая в тот момент – наверное, прошиб бы холодный пот от страха.

Меня все дальше относило в сторону от того места, где остались подружки. Факт, что вернуться туда невозможно. Главное – добраться до берега. Я уже не тратила силы на борьбу с течением – это было бесполезно. Просто молилась: «Мамочка, спаси!» – и плыла вместе с рекой.

Внезапно мои ноги «вошли» в гущу подводной травы, и я вскрикнула от страха. Ее было так много. Казалось, она не кончится никогда. Видимо, в том месте было мелко, потому что верхушки стеблей бурой растительности виднелись на воде. Но попробовать встать на ноги в этом жутком подводном «саду» мне не хотелось.

Как долго я плыла – не знаю. Радовало одно: течение несло меня к порту, а не наоборот. Значит, обратный путь до причала займет меньше времени.

Проплыв серьезный отрезок пути, я почувствовала, что течение начало ослабевать. Я напрягла все силы и развернулась к берегу. Наконец-то мой второй юношеский разряд пригодился! Река отступила, и я начала «причаливать».

Ноги погрузились в густые заросли речной травы, я пересилила отвращение и нащупала дно. Слава богу. До берега оставалось метра три, но расслабляться было рано – речное дно неровное, можно неожиданно провалиться в глубокую яму. У самой кромки воды росла изогнутая ива, ветви которой практически лежали на воде. Можно ухватиться за ветви и как по канату взойти на берег…

Я взялась за ветку, потянула ее, шагнула и почувствовала, как уперлась во что-то большое и страшное.

К веткам дерева был привязан большой тяжелый полиэтиленовый пакет.

В пакете был труп.

Это была утопленница.

Дикое чувство страха парализовало горло. Я только просипела: «Боже мой!»

Я разглядела длинные светлые волосы и раздувшееся мраморное тело, привязанное к дереву за ноги. Прошел катер, и мертвое тело забилось на частых волнах…

…Вот тебе и «простая волжская жизнь»…

Ужас выбросил меня на берег, и я без оглядки рванула к пристани. Мне казалось, что труп сейчас оживет и бросится за мной.

Задохнувшись от быстрого бега, я села у края дороги и разревелась. Мне никогда не доводилось видеть мертвых людей. В советское время трагедии засекречивались, и телевидение смерть не смаковало.

Потрясла не только гибель молодой девушки. Потрясло простое безыскусное оформление. Ну, утонула, что ж поделать, всякое бывает, наверное, была красавица, парни с ума сходили… а теперь – виси головой вниз.

К тому времени, как я взбежала по трапу на теплоход, мне было абсолютно безразлично, что скажет Сова и какое наказание придумает. Я оставила на крутом бережку всю безмятежность и легкомыслие, свойственные молодому возрасту. Оказывается, проказы бывают не только «милыми и невинными», и возможно, та девушка тоже играла в опасные игры.

Теплоход отплывал. Я еле успела добежать до каюты, когда в рубке раздалась команда: «Отдать швартовы!».

Я забралась на верхнюю полку и отвернулась к стене. Девчонки наперебой расспрашивали, куда я делась, пугали гневной Совой, которая уже готова была идти искать меня с водолазами.

Внезапно я почувствовала, что хочу еще раз взглянуть на то место, где билась в волнах утонувшая девушка. Мне нужно было с ней попрощаться и сказать спасибо за этот «знак», посланный небом.

Я спрыгнула с полки и столкнулась в дверях с Совой.

– До Астрахани вся каюта наказана. Никто из вас не выйдет больше на берег. Понятно? – с тихой ненавистью уставилась она на меня.

– Агриппина Федоровна, извините меня, пожалуйста, я больше не буду. Девчонки не виноваты, это я их подбила, – искренне покаялась я.

– Своими головами нужно думать, а не твоей дурной башкой.

Оскорбляет. А зря. Я и так чувствовала себя виноватой, и когда человек кается, не нужно еще больше его унижать. Пережить бы ей то, что пришлось пережить мне за эти три часа… Раскудахталась тут…

– Можно мне пройти на верхнюю палубу? – сдержанно попросила я. – С городом попрощаться.

– Сиди в каюте! Творческая личность… Навязалась на мою голову. Город без тебя обойдется, надо было тебя в нем оставить, чтобы поняла.

– Что случится, если я постою на верхней палубе? – тихо настаивала я. – В воду я прыгать не собираюсь, ветром меня не сдует, чего вы боитесь?

– В каюте сидеть будете! Без разговоров! Разрешу выйти на берег только в Казани и только… Тане. Она самая послушная девочка из вас. А если ослушаетесь – пошлю телеграммы вашим родителям, пусть приезжают и забирают свои «творческие личности»… Тьфу!

Сова злобно вышла, оставив после себя, как скунс, облако отрицательной энергетики.

– Она «пробила» наше биополе. Я чувствую на себе «энергетические дырки», – похлопала себя по телу Настя.

Викуся засмеялась и поддержала мысль:

– Срочно нужна защита! Она оставила у нас в каюте злобные феромоны.

– Что-что? – заинтересовалась я новыми словами. – Злобные хто-хто?

– Феромоны выделяются человеком с целью привлечения противоположного пола, а Сова выделяет феромоны тревоги и паники. Так от нас даже матрос Вася сбежит.

– Надо срочно открыть иллюминатор! И проветрить, – предложила я.

Вика высунула голову в иллюминатор и тут же засунула обратно:

– Девки! На соседнем иллюминаторе вобла висит сушеная!

– Тащи ее! – возбудилась Настюха. – Дотянешься? Мы тебя за ноги подержим!

От этих слов я поморщилась – сразу перед глазами предстала та несчастная девушка в пакете.

– Нет, – категорично замотала я головой, – лучше подденем чем-нибудь, а рисковать жизнью нельзя!

Тут подала голос Татьяна:

– Воровать нехорошо.

– А ты действительно поверила, что «самая послушная девочка»? Ха-ха! Увидела бы Сова, что ты со своим Мухаммедом вытворяешь! Ее бы инфаркт хватил! – выступила Настя.

– А твое какое дело? – огрызнулась Танька. – У меня любовь, а ты просто мне завидуешь!

– Девки, ну что вы опять сцепились? – расстроилась я. – Давайте лучше подумаем, как рыбу достать. Хоть какое-то развлечение, а то протухнем здесь под арестом.

Наконец Вика втащила воблу, и начался пир. Рыбка была свежая, грамотно провяленная, с икорочкой, жирненькая… У всех поднялось настроение.

– А я слышала, что внутренности рыбы защищают от злых духов, – изрекла вдруг Настя. – Давайте нанижем на шнурок воблин мочевой пузырь и повесим амулет на дверь. Сова больше не будет к нам входить.

– Это у тебя мочевой пузырь, у рыбы просто пузырь, – уточнила Танька.

– Нужно нанизать все четыре пузыря и еще головы впридачу. Чтоб наверняка! – хлопнула я в ладоши.

Так мы и сделали. Сняли красный шнурок с кроссовки «Адидас», проткнули обглоданные останки воблы и прицепили снаружи на двери за номер «113».

– Теперь она сюда не сунется, – заключила Настя.

– Ага… Или наоборот – на запах прибежит… – ухмыльнулась Таня.

В дверь постучали. Как выяснилось, это оказались ребята из соседней каюты – владельцы съеденной воблы. Четыре веселых паренька собирались попить пивка и закусить таранькой, но мы оказались проворнее. Парни не стали скандалить, просто принесли к нам в каюту пиво (нам же запретили покидать каюту) и начали пировать. Ребятки были простые, незатейливые и все время травили анекдоты, запивая их пивком. Один паренек так насосался, что уснул прямо на Викулиной полке.

– Не будите его. Накройте одеялом: Сова нагрянет с шухером и увидит, что я сплю, – прошептала мне на ухо Вика. – А я как раз смоюсь к матросу Васе. У него зеленые глазки и широкие плечи.

– Только аккуратнее, чтобы вас не зажопили. А мы парней отправим и спать ляжем. Я за сегодняшний день как будто полжизни прожила… – Мне снова вспомнились речные переживания.

– Кстати, мы за тебя очень волновались, решили, что будем стоять на том же самом месте, пока ты не приплывешь или по берегу до нас не дойдешь. Настя вообще отказалась уходить, сказала: «Место встречи изменить нельзя».

– А как же вы все-таки на теплоход вернулись?

– Танюха уговорила. Сказала, что ничего с тобой не случится. Наверняка ты уже ждешь нас на корабле.

– Я чуть не погибла.

Вика округлила глаза и прижала руки к щекам.

– Давай не будем об этом вспоминать. Мне неприятно, – вздохнула я.

Вика кивнула, приложила палец к губам и рукой сделала жест «заметано».

Сова, как и ожидалось, заявилась перед сном с проверкой.

Мы покорно лежали под своими одеялами и изображали послушание. Но Сова, видимо, унюхала запах пива с воблой и нагло включила верхний свет. На месте Вики спал абсолютно посторонний парень и самозабвенно храпел.

– Это чей? – спросила она строго, глядя, конечно, в мою сторону.

– Не мой. У меня бы ума не хватило, – злопамятно ответила я.

– Тогда чей? – снова спросила она меня.

– Откуда я знаю, мы спим, – ответила я и отвернулась к стенке.

Сова разбудила парня, тот спросонья назвал ее «бабушкой» и быстро смылся.

А Сова выключила свет и принялась ждать Вику.

Для чего она устроила засаду в нашей каюте – непонятно. Ждала, что Вика мужика приведет? Или сразу несколько, чтобы на всех хватило? Не знаю. Но ждала она тихо, терпеливо и очень профессионально. Математически высчитала, где ее не видно: села в углу возле иллюминатора и затаилась.

Вика заявилась в три часа ночи. Села на свою койку и начала шумно стягивать кроссовки.

– Не спите, сучки? Знаю, что не спите, новостей ждете, – приговаривала она вполголоса, снимая носки. – Матросик охренительный, мы с ним сосались, он меня чуть не трахнул. Сова не заходила? Испугалась мочевого пузыря, нечистая сила…

На верхней полке беззвучно сотрясалась от смеха Настя.

– Вик, свет включи, – не выдержала я.

– Засосов нет! А то пришлось бы сочинять, как Танька, что мне сиську иллюминатором прихлопнуло.

Боясь очередной порции Викиных откровений, я спрыгнула с верхней полки и включила свет.

Вика увидела, что сидит на одной полке с Совой.

– Ой, здравствуйте, – вежливо растерялась Вика. Она была воспитанная девочка.

– Да и тебе не болеть, – мрачно ответила Сова, поднявшись с полки. Она еще раз свирепым взором оглядела всех по очереди. Но на мне задержала взгляд дольше всех (а может, мне показалось).

– Завтра вашу каюту расформируют. Побудете в компании нормальных учеников. А тебя, Шумская, переведу в каюту к комсоргу Ане Суровой, думаю, вам найдется о чем поговорить…

– Спасибо, Агриппина Федоровна, за доверие! После того, как я искупала ее в каше, логично будет отмыть ее в Волге.

Сова ничего не ответила и злобно захлопнула за собой дверь.

В Казани никого из нас не выпустили с корабля. Вот что значит послушные дети – нас же не милиция держала, захотели бы – вышли. Но мы не ослушались, потому что были воспитаны в духе высокой коммунистической морали.

Я грустно смотрела на портовую вывеску «Казань» и неожиданно вспомнила, что у Динары в этом городе живет тетка.

– Девчонки, никто из вас не звонил Динаре? Мы ведь можем ей посылку от тети привезти. А?

– Она мне не звонила, – отозвалась Вика. – А сама я забыла как-то…

– Танюш, тебе Динарка не звонила? – спросила я подругу.

– Вроде нет, – уклончиво ответила Таня и тут же предложила нам скинуться, чтобы ненадолго сбегать в город и прикупить национальных лакомств.

Мы отдали все свои сбережения (все равно тратить не на что). Обидно же быть в Казани и не попробовать чак-чак, беляши, лепешки кыстыбай, талыш. Во славу Танькиному подвигу Настя тут же сочинила стих:

А Танечка украдкой сбежала с корабля

Купить жратвы татарской всего на три рубля.

До Астрахани ехали без приключений, просто вычеркнутые дни из жизни. Даже комсорга Аню не получилось выкупать в реке – Сова благоразумно перевела в каюту Суровой нашу Вику.

В Астрахани нас выпустили на берег прогуляться возле корабля под присмотром второй воспитательницы. Пока та «пробивала» местных бабок на предмет покупки черной икры, Настюха сбежала искупаться.

Получаса не прошло, как мы увидели несущуюся к нам Настю. Ее глаза горели ужасом.

– Девчонки! Там онанист!

Оказалось, кусты, в которых Настя хотела переодеться, уже занял местный эротоман. Он жадно рассматривал купальщиц, наяривая двумя руками. Настя застала его на месте преступления, мужчина испугался, бросился бежать, сбил ее с ног и обозвал «мымрой».

– Почему из всех волжских городов именно в этом и именно мне попался онанист? Девчонки, ну почему всегда мне достаются какие-то извращенцы? – посмеивалась над собой Настя.

– Ну почему только тебе – вот Таня тоже может «похвастать»… Мухаммед тот же извращенец, только образованный.

Я не скрывала своей антипатии к Танькиному избраннику.

Таня вылезла из своих мыслей и начала защищаться:

– Ну вот только моего милого не надо трогать, да?

Настя вдруг внимательно посмотрела на Таню и на полном серьезе сказала:

– Танюш, кстати, тот мужик в кустах по описанию очень похож на твоего Мухаммеда, беги, догони, может, он не успел далеко уйти?

Танька сперва слушала внимательно, но быстро поняла, что над ней издеваются, и спокойно ответила:

– Дорогая Настя. Я очень уважаю твое остроумие. Ты просто супер! Но настанет день, когда тебе будет не до юмора. Поверь, ты еще вспомнишь свои шуточки…

У Таньки лицо стало таким холодным и мстительным, что я испугалась.

– Девки, прекращайте! Что вы, в самом деле? Пошли обратно на корабль, вон уже Сова на палубе руками машет, как бы в воду не упала.

Настя пропустила меня вперед, и я услышала, как она сказала Тане:

– Ладно, извини, была не права.

Таня холодно ответила:

– Конечно. Нет проблем.

Часть вторая. Десятый «Б»

Лето пронеслось как один день. У каникул есть такое свойство – быстро заканчиваться. И в школу дико не хочется идти. По многим причинам.

Во-первых, потому, что вставать надо рано, а это всегда влом. Во-вторых, придется подчиняться чужим тетям-дядям, которые тебя не любят и даже не считают нужным это скрывать. Опять-таки, нужно лицемерить, подхалимствовать и притворяться. Учить то, что учить не интересно. Потому что уже заранее знаешь – половина знаний, полученных в старших классах, тебе точно не пригодится.

Еще нужно сидеть за партой, когда хочется двигаться. Особенно в таком возрасте, когда внутри все ликует.

Всесторонне развитых детишек – раз-два и обчелся. Как правило, у ребенка есть тяга к одному-двум предметам, и в них он наиболее преуспевает. Остальные предметы – просиживание штанов. Или юбок. Поэтому кто-то умный и придумал специализированные школы, где детки погружаются в любимые предметы и становятся грамотными специалистами.

Наши классы были единственными в своем роде – литература, искусство, мастерство актера, сценическая речь, сцендвижение и музыка. Для гуманитария такая учеба – счастье. По идее – да.

Но наша математичка считала иначе…

Глава 1. Про товарища Парамонову

На первом же собрании Агриппина Федоровна попросила комсорга назначить дату принятия в комсомол новых кандидатур.

В список внесли меня. В классе оставалось всего четверо некомсомольцев.

Комсомолка со стажем Настюха «гоняла» меня по уставу с завальными вопросами:

– Что такое демократический централизм?

– Настюх, а прокатит, если вместо этого я про партийную организацию и партийную литературу расскажу? Как ты про Бойля и Мариотта? Ну не успею я про централизм вызубрить!

– Без комсомола в институт не примут, – пугала Настя. – Запомни хотя бы, на чем они сыпать любят. Отвечай – сколько стоит Устав ВЛКСМ?

– Пять копеек…

– Ответ неправильный. Он бесценен!

Перед собранием в класс вошел Соломон.

– Ребята! Надеюсь, вы сегодня будете объективны и не станете превращать важное общественное мероприятие в сведение счетов.

Сказав это, он мимоходом взглянул на Аню Сурову. Все знали о нашем с ней конфликте. Знаменитая геркулесовая каша стала символом чести и достоинства.

Аня Сурова сидела на своем месте вся красная, как знамя. Она готовилась меня уничтожить.

У Соломона начинался урок, и он не смог присутствовать на собрании. Зато в класс пришла Агриппина Федоровна и села на учительское место. Как прокуратор Иудеи.

– Я думаю, по поводу трех кандидатур у нас не возникнет никаких противоречий, – лояльно подытожила она.

Класс равнодушно прогудел.

– А вот по поводу Шумской я хотела бы поговорить отдельно… – Она постучала карандашом по столу и многозначительно оглядела класс. – Кто хочет выступить?

Угадайте, кто поднялся? Конечно, Аня Сурова.

– Я считаю, – начала она «пионерским» голосом, – что Шумская недостойна называться комсомолкой. Она подрывает дисциплину в классе, дерется с учениками и подбивает других учащихся плохо себя вести. Я как комсорг класса категорически против принятия Шумской в комсомол.

Класс эмоционально загалдел. Каждый выражал свое мнение с места, поэтому ничего нельзя было разобрать.

Слово взял Борис.

– Господа! Граждане и гражданки! – начал он речь, как всегда, с ироничной ухмылочкой. – Для чего мы с вами здесь собрались? Принять человека в комсомол или устроить судилище? Учится Шумская нормально, по профилирующим предметам отлично. Да, у нее плохая успеваемость по алгебре и геометрии, но разве это повод для того, чтобы не принимать ее в комсомол? Как человек она… лично мне она симпатична. Честная, открытая, веселая. Разве не такой должна быть комсомолка?

– Ты, Боречка, ездил с нами на теплоходе? Не ездил! Тогда сиди и молчи! – повысила голос Аня Сурова, чтобы перекричать бурлящий класс. – Твоя Шумская, между прочим, сорвала экскурсию, сама чуть не утонула и девчонок подбила с ней сбежать!

– Ну и что, девчонки сами, как я понимаю, были не прочь прогуляться. А насчет утонуть – она сама же себя и наказала. Кстати, если вы не забыли, на соревнованиях по плаванию Шумская завоевала третье место и отстояла честь школы! За что же ее теперь в комсомол не принимать? – продолжал бороться за меня Борис.

– Агриппина Федоровна! – обратилась Сурова прямо к классной. – Просто вы не знаете… вы отдыхали уже в каюте… а Шумская после отбоя распевала на палубе антисоветские частушки!

Класс затих.

– Так-так… – медленно произнесла Сова, оглядывая ребят. – Кто, кроме Ани, еще это слышал?

Тут со своего места вскочила возмущенная Вика и завопила:

– Никакие это не антисоветские частушки! Эти частушки, между прочим, по радио передают!

Я схватилась за голову, поняла, что все пропало. Лучше бы «умная» Вика молчала. Дернула ее нечистая вступиться за меня.

– Так какое радио передает ваши частушки? – ехидно переспросила Сурова.

– Какое… Я название точно не помню… По-моему, «Голос Америки»…

Класс охнул, а Сова скорбно закачала головой.

– Ну вот, докатились… То, что передают враждебные нам «голоса», мои ученики не только слушают, но еще и пропагандируют!

Вика поняла, что сболтнула лишнего, и «пошла грудью на амбразуру»:

– Я тоже пела эти частушки! Наказывайте тогда и меня.

– Ты, Виктория, и так уже наказана: мозгов-то у тебя немного… Но тебя уже приняли в комсомол в предыдущей школе, поэтому ты нас не интересуешь.

Вика сквозь слезы взглянула на меня и опустилась за парту.

– Так! Кто за то, чтобы не принимать Шумскую в комсомол? – строго спросила класс Аня Сурова.

Десять человек подняли руки и преданно смотрели на Агриппину.

– Кто за то, чтобы принять ее в комсомол?

Поднялось тоже десять рук, владельцы которых смотрели в парту.

– Ничья! – крикнул с места Борис. Он голосовал за меня.

Аня Сурова торжественно повернулась ко мне и злорадно сказала:

– Нет! Я еще не голосовала! Одиннадцать против десяти. Шумская, ты не достойна звания комсомолки!

Чувствовала я себя после собрания очень тухло. Месть есть месть. У Суровой был единственный шанс отомстить мне за кашу, и она его использовала. Обидно было не то, что с комсомолом «прокатили», – я туда особо и не рвалась. Взбесило показное судилище, устроенное по подобию парткомовских разборок. Муж изменил – в профком. Парня не поделили – из комсомола исключить. Подобные методы поощрялись и смаковались. Аккурат как в стихах Александра Галича про товарища Парамонову:

В общем, ладно, прихожу на собрание,

А дело было, как сейчас помню, первого,

Я, конечно, бюллетень взял заранее

И бумажку из диспансера нервного.

А Парамонова, гляжу, в новом шарфике,

А как увидела меня, вся стала красная,

У них первый был вопрос – свободу Африке!

А потом уж про меня – в части «разное».

Ну, как про Гану – все в буфет за сардельками,

Я и сам бы взял кило, да плохо с деньгами,

А как вызвали меня, то сник от робости,

А из зала мне кричат – давай подробности!

Все как есть, ну, прямо все как есть! Жаловаться некуда и не на кого. Комсорг всегда прав. Тем более, когда идет в одной упряжке с классной руководительницей. Остается на себя пенять… Что вот такая «недостойная комсомола» уродилась… Сама я за собой грехов не наблюдала – ну, может, один раз было, когда пришла на субботник без лопаты. Но это была моя самая большая провинность за всю пионерскую жизнь.

Первой попала «под раздачу» Вика. Она выскочила из класса жалеть меня и нашла в туалете.

– Ой, прости меня, я хотела как лучше, – заканючила она, глядя жалостливыми глазами.

Я вытирала слезы обиды, отвернувшись к окну. В туалет уже выстроилась очередь: кабинки без дверей давали возможность любопытным делать одновременно два дела – сидеть на унитазе и слушать, о чем мы разговариваем.

– Откуда Сурова узнала, что я тонула в Волге?

– Это я ей сказала. Когда меня Сова перевела к ней в каюту, Анька начала тебя хаять, сказала, что ты ее боишься. Тогда я и рассказала, какая ты смелая, хотела на спор Волгу переплыть, но тебя течением унесло… А что, нельзя было?

– Знаешь, Вика, у тебя язык – помело. Читать надо больше и на уроки ходить. Удивляюсь, как тебе на уроках до сих пор не пришло в голову привести в пример мальчиков из ШРМ с их марихуаной и Солженицыным.

– Ты хочешь сказать, что я дура? – догадалась Вика.

– Нет, сказать не хочу… Но придется. Может, ты и станешь великой актрисой или знаменитым режиссером, но Нобелевская премия тебе не светит!

Вика очень обиделась. Вряд ли она когда-нибудь вообще слышала об этой премии, но из моих уст это прозвучало очень обидно.

– Можно подумать, ты будешь! – ввязалась в склоку Вика.

– И я не буду, потому что меня не приняли в комсомол. И в институт меня не возьмут. И теперь вообще неизвестно, что со мной будет!

На эмоциях я выбежала из туалета и тут же столкнулась с девчонками.

Танюха схватила меня за плечи и начала трясти:

– Вот только плакать не надо! Сурова и Сова – две кретинки! Они просто ненавидят тебя. Нужно, чтобы тебе дал рекомендацию член партии, тогда они никуда не денутся.

– Да! – поддержала идею Настя. – Пусть тебе, к примеру, Соломон напишет рекомендацию. Он же коммунист. Примут тебя в комсомол как миленькие!

Я улыбнулась. Имя любимого учителя рассеяло отрицательные эмоции: мне стало смешно, едва я представила, как приду к Соломону и стану его просить помочь мне вступить в ряды комсомольцев. И это после всего того, что я ему рассказывала тогда в классе…

Вот и получилось, что «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя… Свобода буржуазного писателя, художника, актрисы есть лишь замаскированная (или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного мешка, от подкупа, от содержания…»

Другими словами – человек зависит от общественного мнения. Но общество может ошибаться. Общество может зомбироваться. В разгар демократии мы хвалим демократов, при диктатуре мы славим вождей.

Жить «причесанно» можно, но так скучно. Жить вразрез с социумом чревато последствиями. Нельзя усидеть на двух сломанных стульях. Лучше вообще не садиться.

Больше я не пыталась вступить в комсомол.

Глава 2. «Вдовий камень» александрит

Динара приехала ко мне домой с дружеской поддержкой. Привезла много татарской вкуснятины, вино «Старый замок» и самиздатовские воспоминания дочери Сталина Светланы Аллилуевой «Двадцать писем к другу».

– Это тебе Никита просил передать. Когда прочтешь, отдашь мне обратно. Я тебе другие книги привезу.

Это оказалось как нельзя кстати. После собрания настроение было отвратительное. Подобным «наказанием», сами того не понимая, классная руководительница с подлизами вынудили меня стать сочувствующей диссидентам и антисоветчикам. Хотя, если честно, я мало понимала в политике и существующем строе. Стадные чувства жить и не высовываться я впитала с детства, как и все мои сверстники. И не особенно задумывалась, почему наша страна живет так, а не иначе?

Так что решение о непринятии меня в комсомол подтолкнуло к выбору – «петь» хором или соло.

– Динара, привези мне, пожалуйста, Буковского, Войновича и Зиновьева. Я хочу попробовать разобраться в нашей жизни не со слов маразматичной исторички, а сама. Если что не пойму, спрошу у твоего Никиты. Договорились?

– Ты не боишься? Учти… об этом нельзя никому говорить. Даже родителям. Если узнают, откуда у тебя запрещенные книги, у Никиты могут быть проблемы.

– Обещаю: ни одна живая душа не узнает. Да и потом, кто заподозрит вчерашнего выпускника школы в распространении нелегальной литературы? Извини, но твой Никита больше похож на Раскольникова, чем на Рахметова. Короче, не боись. Ничего не случится.

Мы стали пить чай с чак-чаком. Как приятно «душу подсластить»! Это выражение моей бабушки, с которым она развертывала конфеты «Белочка».

– Динар, ты извини, что мы в Казани твоей тетке не позвонили, сама понимаешь, нам не до этого было.

Динара удивленно вскинула бровки.

– Как не звонили? Звонили! Просто все сожрали, что тетка передала. Но я не сержусь, у нас эта еда копейки стоит. Мне тетка через проводника Казанского вокзала передает.

Я жевала и соображала – как звонили? Кто звонил?

– Татьяна позвонила моей тетке, и та передала ей посылку с угощениями для вас и для меня. Но когда я позвонила Таньке, она сказала, что вы как саранча все сожрали, потому что были арестованы. Да я не сержусь, ерунда какая!

Я почесала затылок – наверное, там расположены какие-то нервные окончания, стимулирующие умственную деятельность. Но это не помогло, потому что я так и не поняла, какие-такие угощения Танька брала у тетки Динары, если мы скинулись и Танюха с тремя рублями потащилась на рынок. Чудеса, да и только!

В субботу мы решили собраться после уроков у меня дома. После летнего путешествия по Волге мы еще ни разу не встречались всей компанией. Мы любили друг друга и старались цементировать наши отношения, невзирая на случайные обидки и ссоры.

Толпа завалилась ко мне после уроков, купив бутылку «Арбатского», дорогую диабетическую колбасу за три десять и пирожные «картошка». Надо же, в конце концов, с друзьями торжественно отметить мой «пролет» с комсомолом. Не каждому выпадает сомнительная честь стать персоной «нон-грата» в безликом стаде.

Последней приехала Динара, глазами спросила: спрятана ли самиздатовская запрещенка? Я жестом показала, что волноваться нет причин. Оставив девчонок в комнате (она же гостиная, она же спальня), я пошла в ванную, открыла шкаф с водопроводными трубами, нашарила внизу рукопись «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» Войновича, и Динара успокоилась.

Танька, Настя, Викуся и Динара пили чай, заедали пирожными, потом открыли бутылку «Арбатского» и пустили по кругу. Мы не знали, что закуска съедает градус. И по неопытности пили кислую гадость на сытый желудок. Понта ради. Но пьянели уже от одной мысли, что делаем нечто запретное.

Настя подошла к письменному столу, взяла гибкий диск группы «Оттаван» и попросила:

– Давай меняться, я тебе «Иглс» и Антонова, а ты мне эту и Джо Дассена. Идет?

Я подошла к ней смущенная.

– Слушай, не копайся ты тут, видишь – у меня беспорядок. Если порыться, можно и не такие чудеса найти.

Настя шутя схватила очки без стекол и нацепила на себя.

– А это зачем? Ты в них лучше видишь?

– Отдай! Это для мастерства актера приготовлено. Вдруг оправа пригодится для какой-нибудь сценки.

Настя схватила золотое кольцо с александритом, надетое на ухо олимпийскому мишке, и подняла его над головой:

– Товарищи! Вот так живет буржуазия! Разбрасываем драгоценности, значит, мадам? Кому драгоценное кольцо? Берите, не жалко!

Все смеялись – Настя изобразила Ленина, взявшись одной рукой за лямку передника, а другую вознеся над головой. Один в один памятник Ленину на Финляндском вокзале в Ленинграде!

Настя вернула кольцо на ухо мишке и принялась потрошить мою шкатулку с пластмассовыми украшениями. Девчонки тут же подключились к примерке, обсуждая наряды, учебу и личную жизнь одновременно.

– Что-то давно нам Танюшка про свою личную жизнь не рассказывала! – предложила интересную тему.

– Да нечего рассказывать, – с досадой ответила Таня. – Мы до сих пор не виделись. Мухаммед все лето был у родителей в Баку.

– Ха, как он тебе в этом признался? Он же араб! Ха-ха! – рассмеялась Викуся. Пластмассовые клипсы с ромбиками затряслись в ее ушках.

Таня нацепила колечки «неделька» на средний палец и, рассматривая красоту, задумчиво сказала:

– Его родители, пока он учится, живут в Баку. Снимают там дом. У него три брата и сестра – все малолетние, поэтому родители и не могут дать ему денег на съемную квартиру… Мы не встречаемся, потому что негде. Но я решу эту проблему сама. Надоело по подъездам шляться. Вот Динарка живет со своим Никитой, и все довольны.

– Но квартиры сейчас дико дорого стоят. Где ты деньги возьмешь? – удивилась Динара.

Танюха сняла колечки и положила их в шкатулку.

– Я мамины часы продам. Она все равно их не носит.

– А если обнаружит? – спросила я.

– А я все равно не сознаюсь. Подумаешь, у нее их еще три пары. Ей все время украшения дарят сотрудники. А она их не носит.

– Девоньки! А давайте леденцы из жженого сахара сделаем? – предложила Настя. – А то у меня во рту кислятина после этого дурацкого вина.

– Ты портвешок «Агдам» и «Солнцедар» не пробовала! – вступилась за «Арбатское» Викуся. – Меня ребята из ШРМ угощали по приколу, так потом полночи рвало.

Мы пошли на кухню и наделали себе вкусных леденцов. Держали столовые ложки над газовой конфоркой, пока сахар не расплавился в прозрачные «сосалки». Так вместе с ложками и сосали: с одной стороны алюминий, с другой – леденец.

Потом девчонки ушли. А я подумала – как хорошо, когда у тебя есть верные и любящие друзья.

– Приберись, наконец, у себя на столе! – возмутилась терпеливая мама. – Гостей в дом приглашаешь, а на столе бардак. Неужели самой не стыдно?

Если мама наезжает, лучше быстро и молча прибраться. В такие моменты родители почему-то припоминают «все и сразу». Сейчас начнется – и про колы по математике, и про вызовы в школу, и «пролет» с комсомолом…

– И ты давно не играла на фортепиано! – продолжала сердиться мама. – Зачем оно стоит? Для красоты? Вспомни, что говорил Бетховен: «Если я не играю упражнений один день – замечаю сам. Если не играю упражнений два дня – замечают мои друзья. Если не играю упражнений три дня – то замечает публика».

«Ну вот, началось», – вздохнула я, перекладывая тетрадки и разную мелочевку на столе.

– Мам, если у тебя плохое настроение, не надо его на мне срывать, – процитировала я журнал «Юность».

– У меня хорошее настроение, но оно неизменно портится, когда я вижу хаос на твоем столе. Пойми: порядок на рабочем месте – порядок в мыслях.

И тут меня пробил холодный пот – я увидела, что на мишкином ухе нет кольца.

– Мам, ты не брала кольцо, которое мне тетя Тамара подарила? – осторожно спросила я.

– Нет. Ищи лучше. В твоем беспорядке птицы могут гнездо свить, а ты и не заметишь, – пошутила мама и ушла на кухню.

Я перерыла все шкатулки, «захоронки» и даже легла на пол – не закатилось ли? Но кольца нигде не было.

– Нашла?! – крикнула с кухни мама.

Я почувствовала, что поиски напрасны. Кольца не было, потому что его больше нет. Автоматически перебрала еще раз все тетрадки, все коробочки и, расстроенная, села на кровать.

– Кто к тебе в последний раз приходил в гости? – Мама стояла в дверях комнаты. Она и без лишних вопросов все поняла.

Я сжалась в предчувствии ссоры – сейчас мама сотрет меня в порошок. Это кольцо было единственным дорогим украшением в нашем доме. Мамина подруга Тамара, сама женщина небогатая, подарила семейную реликвию мне на день рождения. А я его не сберегла. Потому что разгильдяйка… Эх, правильно меня в комсомол не приняли… Пропащий я человек…

– Мам, прости меня, пожалуйста, это я виновата. У меня бардак на столе, а ценные вещи нужно держать в тайниках. Я сама себя наказала.

– Наивная девочка… В своем доме ценные вещи можно держать где угодно, если вокруг тебя честные люди. Ребенок ты еще… Не расстраивайся.

Я заплакала.

– А знаешь, может, и к лучшему, что у тебя это кольцо украли. Камень александрит называют «вдовьим». Такое название к нему прилепилось, когда первые продажи камня совпали с получением похоронок с войны. Это было во времена русского царя Александра II. В честь него камень и получил свое название… Да, возьми справочник, посмотри слово «александрит» – там все написано.

Я с интересом открыла книгу и прочла.

Оказывается, людям со слабым характером камень приносит одни несчастья. Камень подчиняет владельца себе и будет влиять на его жизнь, создавая неблагоприятные ситуации. Если же человек выдержит испытания, посланные александритом, его ждет счастье, успех и слава.

Жалко, конечно, подарок. От чистого сердца был преподнесен. Но может, и к лучшему. Зачем судьбу искушать. Мистика мистикой, а вдруг – правда?

Я перестала плакать и успокоилась. Все равно оно было мне велико.

– А ты рано успокоилась, – снова вошла в комнату мама, – лучше проанализируй, кто из твоих подруг мог взять кольцо.

Кто-кто – откуда я знаю? Четыре человека – четыре подруги. Знаю все о каждой, люблю каждую. Как можно взять и обвинить в воровстве? Не пойман – не вор. И даже если кольцо действительно кто-то украл, этот человек избавил меня от проблем, перенеся их в свою жизнь.

Гораздо больше меня волновало, не пропала ли ксерокопия книги Войновича.

Я пошарила рукой под вентилями водопроводных труб – рукопись была на месте. Значит, я не подвела Динару.

Глава 3. Пять минут позора

Но все равно, глядя на своих подруг, я подсознательно задавала себе вопрос: «Кто из них?» Единственный человек, в ком я не сомневалась, была Динара. Потому что она такая же безалаберная растеряха, как я. Как-то раз она забыла у меня свой паспорт. А я случайно нашла его вместе с сумочкой за тумбой в прихожей. Три месяца прошло! А она даже не вспомнила о нем. И очень благодарила – думала, что потеряла.

Да и потом нас связывала с ней антисоветская литература, что вообще криминал. Она очень рискует, распространяя самиздатовские произведения. «Такой человек воровать не станет», – заключила я.

Потом я вообще перестала задавать себе эти вопросы. Было – да сплыло. Гораздо интереснее, что у Таньки начала налаживаться личная жизнь. Танюха наконец-то сняла квартирку где-то в Бирюлеве. Хоть и даль несусветная, но зато недорого.

Мухаммед жутко обрадовался и тут же назначил свидание.

Таня приехала в квартиру первой. Навести лоск, проверить, все ли в порядке. Она вставила ключ в замочную скважину. Ключ не поворачивался.

Таня пихала его то одной стороной, то другой. Вводила то медленно, то быстро, по зубчику и с силой. Бесполезно.

Таня опустилась на коврик и начала, как обычно, плакать.

Встала, вытерла слезы и принялась трясти дверь. Некрепкая дверь шаталась, но сдаваться не собиралась. Советская дверь из древеснокартонного материала, казалось, могла вылететь из петель от одного чиха, но, видимо, не в этот раз. Танька представила, что сейчас приедет ее Мухаммед, раздираемый страстью, взбежит в нетерпении по лестнице, и его «бравое оружие» упрется в закрытую дверь.

Этого нельзя было допустить ни в коем случае!

Танька спустилась в домоуправление и вызвала плотника. Дядька с фиолетовым от пьянства лицом ловко высадил дверь, сломав замок, взял рубль и тут же исчез. Преграда пала – вход был свободен! Но… для всех.

Таня в недоумении стояла возле поруганной двери, размышляя, что делать? Вряд ли вечер получится томным, если любой человек может спокойно зайти в квартиру. Значит, нужно как-нибудь присобачить дверь обратно.

Вот в этой эротичной позе и застал ее Мухаммед: Таня, кряхтя, держала дверь, пытаясь снова насадить ее на петли.

– Моя фея! – нежно приобнял ее сзади парень. – Что ты делаешь? Ты так сексуально выглядишь сейчас!

Таня в обнимку с дверью даже не могла повернуть голову, она лишь натужно прохрипела:

– Помоги?!

Мухаммед тут же обиделся:

– Ты за этим меня сюда вызвала, а?! Я, как последний дурак, бросил все дела, взял такси, а ехать сюда, между прочим, ох как далеко! А теперь ты меня заставляешь слесарить? Может, мне еще мебель передвинуть? Или краны починить? Зачем ты так со мной?! Я же люблю тебя! Сколько мы не виделись… Я все ждал, мучился, мой Иван Иваныч плакал по тебе, тосковал! А ты меня встречаешь в дверях! Да вообще без двери! Ох, как нехорошо, ох, нехорошо…

Танька, с дверью в обнимку, кусала губы, чтобы не накричать на причитающего Мухаммеда. Она сделала невозможное – сняла квартиру, обеспечив им место для встреч. Она же не виновата, что замок переклинило!

– Оставь ты эту дверь, наконец! – скомандовал Мухаммед и прошел в квартиру.

Таня послушно прислонила дверь к стене в прихожей и поплелась за любимым.

– А здесь хорошо, да? – заискивающе спросила девочка.

– Здесь потрясающе! Ты молодец, что сумела все устроить. Женщина – хранительница очага. Знаешь, у нас говорят: «Умная жена дом построит, глупая – разрушит». Ты – умная жена. И терпеливая. Кстати, я устроился на работу и теперь смогу сам оплачивать эту квартиру. С первой зарплаты я отдам все деньги, которые ты потратила.

Таня обняла Мухаммеда, спрятав лицо в его одежде.

– Как я люблю твой запах… Как я люблю тебя… Мы, правда, поженимся?

Мухаммед глубоко вздохнул и кивнул: «да».

– Милый, извини, что так получилось с дверью, ключ не открыл, пришлось ее высадить. Может, снова позовем плотника, пусть чинит! У тебя нет рубля?

– Нет, моя красавица. Я все деньги на такси потратил. Бог с ней, с этой дверью, потом разберемся. В ванной хотя бы дверь цела?

– Конечно, конечно… Правда, там шпингалет сорван, но зато дверь прикрыть можно.

– Ох, ты меня в грех вводишь, на что только мне не приходится идти ради твоего удовольствия, – попричитал для вида Мухаммед и потянул Таньку в ванную.

Танька охотно принялась раздеваться, но Мухаммед ее остановил:

– Не надо, посторонние могут зайти – некрасиво будет. Дай-ка я тебя обниму, а ты приласкай его немножко…

Мухаммед усадил Таню на край ванны, расстегнул штаны, вынул из трусов Иван Иваныча и ткнул его в лицо девочке:

– Поцелуй его, пожалуйста.

Он вдохновенно приподнял брови, закрыл глаза и откинул голову чуть назад, как дирижер симфонического оркестра перед соло скрипки.

Таня привычно схватила Иван Иваныча рукой, но парень запротестовал:

– Нет, нет, только губками, не обижай его, он так ждал нашей встречи!

Мухаммед снова откинул голову в ожидании, только на этот раз еще сунул руку Тане за пазуху и больно ухватился за левую грудь.

– Да, да, вот так, молодец, возьми его весь, осторожней, только губками, ой да, да, молодец, да, сейчас, вот уже сейчас…

«Левша он, что ли?» – Таня в первый раз обратила внимание, что парень больше любит левую грудь, чем правую. Времени обдумать этот нюанс у девочки было предостаточно: Мухаммед не собирался завершать процесс, ему было хорошо.

А вот Тане не очень. Слезы смешались со слюнями, впридачу постоянно возникали рвотные позывы.

– Расслабься, солнышко! Не напрягайся, и не будет этих неприятных ощущений! Ты мне даришь такое наслаждение-е-е!

Голос Мухаммеда улетел вверх, в фальцет.

– Не надо глубоко, я давлюсь, – прервала занятие Таня.

– Не-не-не отвлекайся! – стал заикаться парень. – Вот сейчас уже, сейчас, еще чуть-чуть, сильнее, ну сильнее же… да, вот, молодец…

Таня дико устала и ждала только, когда все закончится.

Наконец-то Мухаммед заверещал женским голосом: «О-о-о-о-о!!!» – и, схватив Таньку за голову, засунул пульсирующего Иван Иваныча глубоко в глотку.

Танька подавилась, слезы снова брызнули из глаз, она вывернулась из рук Мухаммеда и стала откашливаться.

Мухаммед не обращал на нее внимания, завершая процесс саморучно. Он уже разговаривал непонятно с кем:

– Да, да! Вот тебе! Вот так, о-о-о, кайф…

Бурно завершив процесс, он прошел в комнату, лег на диван и затих.

– Тук, тук, тук! – вдруг раздался игривый мужской голос в прихожей. – Можно войти?

Тане навстречу шел тот самый плотник, который высаживал дверь. Только он был уже свежекрасен и с инструментами. И от него разило.

– Хозяйка! Дверь будем восстанавливать? Или так поживете? – бодро спросил он, помусолив тремя пальцами «денег дайте».

– Будем, конечно, будем, – засуетилась Таня. – Но у меня даже рубля не наберется. Вы можете сегодня дверь поставить, а завтра я деньги привезу?

– Дамочка, утром деньги, вечером стулья, – продемонстрировал слесарь хорошее знание классики. И нагло рассмеялся.

Мухаммед вышел из комнаты и направился мимо плотника к дверям.

– Здесь работы – тьфу! На пять минут. Надел дверь на петли, и все.

Плотник обиделся:

– Вот и надень, раз такой умный. Понаехали тут всякие…

Танька испуганно замахала руками.

– Все, все, все, не надо ругаться, Мухаммед, поезжай, я сама решу все вопросы.

Мухаммед недовольно пробурчал: «Пьянь подзаборная», – и вышел на лестничную клетку. Танька пошла его проводить.

– Ты справишься одна? Уговоришь его? Или оставь дверь так, а завтра раздобудем деньги и починим. Хочешь?

Танька помотала головой.

– Нет, Магомедик, хозяева в любой момент могут приехать, представь, что будет? Они нас сразу выгонят, а я за три месяца вперед заплатила. Не волнуйся, я уговорю этого дядьку.

Мухаммед взял Таньку за мордочку и чмокнул в нос.

– Люблю тебя! Мое счастье! Ты ангел и мой смысл жизни!

Она долго смотрела ему вслед через лестничные пролеты, а он на каждом этаже задирал голову вверх и посылал ей забавные воздушные поцелуйчики.

Плотник терпеливо ждал хозяйку.

– Дамочка, сломать проще, чем построить. Здесь очень много работы. Полное снятие старого покрытия с дверного полотна и короба до дерева; удаление трещин и выбоин; шлифовка дерева, шпаклевка, покраска двери, замена замка и регулировка дверной фурнитуры. Дай бог за неделю управиться! Так что вы не слушайте паренька, было бы так просто – каждый смог бы плотничать.

Таня была в замешательстве. С одной стороны, дверь надо обязательно ставить. Нет двери – нет квартиры. А с другой – где взять деньги?

– Сегодня я никак не смогу дать вам денег, может, мы все-таки сможем как-то договориться? – заныла Танька, взяв плотника за грязный рукав спецовки.

Плотник хихикнул, обнажив частичное отсутствие зубов.

– А этот чернявый твой парень?

– Да, это мой жених, – с достоинством ответила Татьяна.

– Небось, уже кувыркаетесь вовсю? – снова осклабился дядька.

– Мне не нравятся ваши вопросы, – честно ответила девочка. Как мама учила.

– Вопросы не нравятся, а кувыркаться нравится, – уточнил столяр. – Короче, хочешь – можем договориться. Поставлю я тебе дверь, так уже и быть. Но ты за это ножки раздвинешь, сделаешь мне приятно. И денег за ремонт я с тебя не возьму.

Танька выкатила глаза и завопила:

– Сбрендил что ли, дядя?! Да я в милицию сейчас заявлю!

– Пойди заяви, – одобрил плотник, – а я пока позвоню хозяйке квартиры. Здесь же Ольга Лукинична проживает? Вот сейчас прямо позвоню и доложу ей, что в ее квартире происходит.

Таня совсем растерялась. Хозяйка не должна ничего знать, иначе их выгонят и снова придется искать место для встреч, а денег больше нет.

– Я девственница, – гордо сказала девочка. – Может, как-нибудь по-другому договоримся?

– Ну что ж, можно и по-другому, – согласился плотник.

Он снял тулуп и начал расстегивать штаны.

– Нет-нет, только не это! – взмолилась Таня.

– Давай, будь хорошей девочкой, – и он притянул Таньку за шею.

Танька отпрянула с отвращением.

– Я вас ненавижу… Сходите хотя бы в ванную, от вас воняет.

Слесарь послушно направился в ванную, приговаривая:

– В ванную – это я могу, это я мигом, девочка, не плачь, красавица, любишь кататься – люби и саночки возить…

Танька поплакала, поплакала, да смирилась. Один – по любви, другой – по нужде. Все равно никто не узнает, а узнает – не поверит. Что же делать, если так случилось.

Слесарь как будто прочел ее мысли:

– Не плачь, дочка, рот прополощешь – и как ничего и не было. Что поделаешь, такова жизнь. Ну, подь сюды… Сидай на ванну…

Танька зажмурила глаза и представила, что это не она…

Через час дверь была водружена на старое место. Для этого понадобилось всего-то десять минут… Правда, сломанный замок пришлось вынуть.

«Мерзость какая, гад, – думала Таня, трясясь в автобусе по дороге домой. – Еще и кофточку запачкал, урод».

На следующий день она снова приехала в Бирюлево и вызвала плотника.

– Понравилось, дочка? – криво ухмыльнулся рабочий, открывая незапертую дверь, – еще хочешь?

– Замок поменяйте на новый, – уверенно скомандовала Таня.

– Сначала в ванную сходим, потом замок поменяю, так уж и быть, – расщедрился плотник.

Таня нехорошо посмотрела на дядю.

– Вы мне сейчас замок поставите и еще спасибо скажете. Иначе я немедленно пойду в милицию и заявлю об изнасиловании. Я несовершеннолетняя, и вас, дядя, посо́дют, выражаясь вашим языком.

У Тани была врожденная грамотность, русский язык она знала блестяще, поэтому презирала тех, кто неграмотно изъяснялся. Мама очень гордилась Таниными пятерками по русскому.

– Ха-ха, и кто тебе поверит, маленькая шлюшка! Не докажешь! – обозлился плотник.

– А вот тут вы ошибаетесь, дяденька. Следы вашей «страсти» остались на моей кофте. Любая экспертиза подтвердит, что это ваше! Тьфу, извращенец!

Могла ли наша скромная Танюха предположить, что через несколько лет ее идею нагло сворует гражданка США Моника Левински…

Плотник, изрыгая мат и проклятия, поставил новый замок.

– Кофту отдай, стерва, – сквозь зубы процедил он.

– Ага, щас! Она мне пригодится как вещественное доказательство. Вдруг ваши услуги еще понадобятся.

Плотник быстро ретировался и, как Таня узнала позже, в тот же день уволился.

Глава 4. На крыльях любви

Десятый «Б» расцвел романами.

Настя влюбилась в Бориса, а Борис – в Настю. После уроков они молча выходили из школы, брались за руки и шли гулять на Цветной бульвар. Словно два хороших стихотворения соединились в одну поэму. Соединились так органично, что все согласно закивали – да, они пара.

Борис нравился Насте с первого дня, с той самой линейки возле школы, где мы обсуждали похороны Высоцкого. А Настя понравилась Борису после скандальной истории в квартире деда. Борис был талантливым, образованным и элегантно-умным. То есть не стремился никого подавлять своими знаниями и интеллектом. Сам по себе, но друг незаменимый. Каждый из них был самостоятельной личностью и не навязывал свое мировоззрение и стиль поведения. Борис уважал Настину смелость, фантазию и эмоциональность. А Настя мирилась с чудаковатостью и милой рассеянностью парня. Видимо, Борис был гениален, но мы трактовали это по-своему и хихикали, что у него «не все дома».

Настя никому не рассказывала об их отношениях. Мы даже не знали, о чем они разговаривали. Но видно было – эти две талантливые личности находились в своей тональности, пели в унисон и не фальшивили. Поэтому им не нужны были ни настройщики, ни дирижеры.

Удивительно было наблюдать, как интеллигентно они общались. Ни жестом, ни словом не подчеркивали на публике свою принадлежность друг другу. Только Настя стала женственнее и мягче. А у Бориса исчезла ехидная улыбочка.

– Со стороны вы похожи на семейную пару, которая прожила вместе много лет. И счастливы, как в первый день.

Я это сказала просто так – Настя не спрашивала. Очень приятно видеть гармоничную пару двух достойных людей.

А Вика влюбилась в режиссера-сценариста. Он был старше, звали его Алексей, и он был женат. Жена тихо пила, Алексей жалел ее, не оставлял. Лишь компенсировал неудобство адюльтерами. Но Вика не претендовала на место жены – она ждала своих главных ролей. А разве жена – главная роль? Режиссер сам решает, у кого главная роль. Вика и не трепыхалась.

Ей повезло – режиссер сразу прочел ее женскую сущность, и они подошли друг другу, как детали конструктора. Режиссер дарил ей заботу и обещания роли, беря взамен энергию молодости и головокружительные эмоции. Что-то в ней было от Мэрилин Монро – то ли беззащитная сексуальность, то ли неприкрытая чувственность. Вика умело использовала опыт, приобретенный с многочисленными ухажерами. Она умела поманить, заинтриговать, свести с ума и так же легко бросить, не терзаясь угрызениями совести. Все парни ее обожали, и стоило ей появиться в компании – тут же вокруг нее образовывался мужской кружок.

Алексей ревновал, обижался, нервно уезжал, но тут же садился писать сценарий для своей Бусинки. Так он ее прозвал. Вика звонила, они мирились, какое-то время она затихала, притворяясь милым котенком, но потом стервозная натура брала верх, и они снова ссорились.

Однажды я взялась их помирить и пригласила Алексея к себе в гости. Вика приехала ко мне пораньше. Мы готовили для него сюрприз.

Алексей примчался так быстро, как автобусы не ездят. Может, он бежал или даже летел на крыльях любви. Когда я открыла дверь, он так нетерпеливо заглядывал мне за плечо, что даже обидно стало – мог бы и повежливее с хозяйкой…

Жаль, что я не режиссер. Ярким эпизодом отпечаталась картинка, как влюбленный мужчина не может попасть ногой в тапок с третьего захода – нервы сдают. Вешает пальто мимо крючка, суетится вокруг себя, хлопочет лицом и кидает жалобные взоры на закрытую дверь комнаты.

– Там она, там, – пожалела я влюбленного режиссера. – Тоже переживает…

Его лицо вмиг осветилось тысячей лампочек восторга. Он чмокнул меня вслепую. Как посредника. И мне стало грустно.

А где моя любовь?

Мне нравился один мальчик по имени Женька, из девятого «Б». Но виделись мы только на переменах. Связи никакой. Только после уроков. И у них своя компания, а у нашего класса своя. Эх, без посредников, видать, и мне не обойтись…

В начале года в наш класс на литературное отделение был зачислен башковитый парень по фамилии Горный. Звали его Марк, он был пасынок одного знаменитого писателя. Парень быстро освоился среди творческого костяка и занял вакантную нишу «поэта». Конечно, талантливого и всесторонне образованного.

Ко мне Марк сразу проникся той дружеской симпатией, когда не важен пол, важно абсолютное понимание друг друга. Тончайший юмор, развитие любой темы в интересный диалог, когда чувствуешь, что растешь, а не тормозишь. У нас были потрясающие обсуждения Достоевского. Особенно полюбился Марку персонаж Свидригайлова, которому он незамедлительно посвятил поэму. Основная мысль этого творения была неординарная трактовка образа Свидригайлова. Марк называл его «порядочным человеком», «героем времен» и объяснял свою точку зрения весьма убедительно.

– Понимаешь, человек, который не скрывает мерзостности натуры, – уже особенный человек. Он не лицемер, он циник, но сознательный циник. Да, он разочарован в жизни и в людях. «Жить очень скучно», – говорит он. И вечность для него – «закоптелая банька с пауками». Но ведь, обрати внимание, именно в него влюбляются женщины! Почему? Потому что злая сила обаятельна! Понимаешь? Раскольников – «тварь дрожащая», ни на что не способная, кроме как зарубить старушку, а потом терзаться угрызениями совести. Именно Свидригайлов герой!

– Подожди, но ведь Свидригайлов в конце романа стреляется? – возразила я.

– А зачем ему эта жизнь? Он прошел все уровни «забав и развлечений», ему неинтересно дальше жить. Он знает всему цену, никому не верит и глубоко всех презирает. Лично мне он симпатичен. Просто он намного опередил время. Он – герой будущего времени, – засмеялся Марк.

– Да перестань! Лично мне такой урод совсем не симпатичен. Мне нравятся такие мальчики, как… ну, например, Женя из параллельного. – Я опустила глаза, ожидая реакции друга.

– Женька? Из девятого «Б»? Классный парень! Давай я вас познакомлю. Он тоже стихи пишет. Весьма недурные, кстати. Да, лучше Женька, чем гнус Свидригайлов, ха-ха… Но все же он чертовски обаятельный мерзавец!

Мы посмеялись, но я никак не ожидала, что Марк сделает сразу два дела – в этот же день познакомит меня с Женей и напишет в сочинении свое мнение о Свидригайлове.

Реакция Соломона на сочинение Марка оказалась жесткой.

– Вы меня пугаете, молодой человек… Злая сила разрушительна – в ней нет и не может быть обаяния. Вы или интересничаете, или… Я уважаю чужую точку зрения и всегда прошу смело высказывать ее в своих сочинениях. Но, стараясь обратить на себя внимание, можно договориться до признания Гитлера лапочкой, а насильника и убийцы – «большим оригиналом». Не нужно заниматься подменой ценностей, стирая грань между Добром и Злом. Вы написали плохое сочинение, мне даже неприятно его читать. Возьмите свою работу…

Марк совершенно спокойно подошел с столу Соломона и молча забрал тетрадь. Проходя мимо моей парты, он весело подмигнул. Но лицо его было злым. Я развела руками, дескать: «Вот так бывает. Не расстраивайся». У меня было отличное настроение, ведь Марк познакомил меня с Женей!

Особой брутальностью Женя не отличался, однако он меня зацепил другим.

В нем присутствовал тот романтический дух первой любви, о которой помнишь всю жизнь до старости.

Такое действительно не повторяется. Только в школе, когда душа еще чиста и ты мечтаешь о первом поцелуе в парке. Когда не знаешь, что будет впереди. Когда нет опыта и разочарований. Когда лицо любимого человека еще не может быть «портретом Дориана Грея» хотя бы в силу возраста.

Жизнь вообще делится на два временных отрезка: когда есть что ждать и когда ждать уже нечего.

Мой мальчик никогда и ничем меня не расстраивал. Женя был из хорошей интеллигентной семьи коренных москвичей. Прекрасно знал литературу, французский, мечтал стать актером. И внешне и внутренне он был всем приятен. Мог подолгу читать мне стихи, гладить пальчики и восхищаться моим профилем. Его романтизма хватило бы на десятерых, и, глядя на него, хорошего, я почему-то часто вспоминала слова Марка о гнусе Свидригайлове. Наверное, действительно в женской природе есть что-то первобытное. Хотеть вожака стаи. А тихого и порядочного игнорировать.

Но Женя нравился мне тем, что он подходил под образ «первой школьной любви». И нравился моей маме. Что для меня было немаловажно – мама умела возвысить и уничтожить предмет моего почитания в секунду. Жене повезло – мама его полюбила. Она поняла, что он не опасен.

Мы каждый день ходили после школы в кинотеатр «Форум» и смотрели все равно что. Я шептала Жене на ухо:

– Мне с тобой скушно, мне с тобой спать хочется!

Женя отбивал шутку:

– А мне с тобой не скушно, но спать все равно хочется!

Я рассказывала ему про всех своих ухажеров, которые были до него. Он с удовольствием слушал и страдал. Я заводилась и рассказывала уже подробности. Он полуплакал, но мужественно дослушивал до конца. Мне нравилось его мучить, потому что он не мучил меня. Это лучше, чем наоборот.

Страдания рождали в нем вдохновение. Он посвящал мне стихи. По сей день я помню их наизусть:

В бессонной тишине, в ночи тугой неволи,

Ты снишься, снишься мне в неясном ореоле.

Светла, как небеса, а сзади светит солнце —

Такие чудеса приносит мне бессонница.

Едва глаза сомкнул – и снова чудо кажется:

В тебе я потонул, и с явью ты не вяжешься.

Истерзанность уходит к неведомому берегу,

И в тысячу мелодий я опускаюсь бережно.

Никто нас не неволит, и ты ведешь меня

Сквозь бешеные боли к святилищу огня.

Все то, что время скрыло, ты мне напомнишь вскоре,

И мы уедем в сны, на золотое море.

Нас встретит влажный воздух и теплый небосвод,

И солнце влажным воском нас обратит в тепло,

Истаем, испаримся и уплывем в моря,

Любовь не повторится – такая, как моя.

Но ведь сейчас мы вместе и оговорок нет,

Давай любить сильнее – вперед, к огню, на свет!

Глава 5. Первый пошел…

Все начало рушиться в один плохой день.

Утром до школы мне позвонила рыдающая Динара:

– Никиту арестовали!

Я первым делом вскинулась – где рукопись? Но рукопись я отдала Динаре еще месяц назад. Даже Женьке не сказала про «самиздатовскую» литературу. Хотя он бы тоже никого не сдал.

– Как это случилось?

Динара плакала и приговаривала: «Что же делать? Что теперь делать?»

– Будет суд, ему грозит статья… что-то про антисоветскую пропаганду, а потом мне сказали: его как диссидента вышлют за сто первый кэмэ… – заученно объяснила Динара.

– Клянусь, никому рукопись не давала… – отчиталась я уверенно.

– Он давал стольким, что теперь и не узнать… Какая разница? Главное, что я беременная… И уже поздно делать аборт.

Я чуть на пол не села. Ничего себе новости…

– Как беременна?

– Как, как… Жили вместе, не предохранялись, и вот тебе, пожалуйста. Он обрадовался, когда узнал, очень хочет девочку…

Динара так честно плакала, что я заплакала тоже.

Мы вместе с ней ревели, потому что не знали, что делать, и очень боялись будущего.

– Динар, хочешь, я с мамой поговорю, может, она подскажет, как лучше поступить?

Динара высморкалась и уже спокойнее сказала:

– Не надо… Я сама решу… Ты не знаешь, почему на меня сыплются все неприятности, которые только существуют? Родители бросили, я выросла в детдоме. Единственным моим достижением было поступление в театральную школу, но оттуда меня выгнали. Я полюбила достойного умного человека, а он полюбил меня. У нас должна была быть семья, которой у меня никогда не было. Но через три месяца после известия о моей беременности его судят и сажают или высылают… какая разница! Почему?! Может, я вообще лишний человек на этом свете? Зачем я вообще родилась? Лучше бы я сдохла, не родившись…

Она повесила трубку.

Меня потрясло, что она ни разу не упрекнула нас, нашу компанию во многих своих бедах. Не сняли бы мы ее в своем фильме – не выгнали бы ее из школы. Не приведи Вика умных парней к ней домой – не случилось бы в ее жизни Никиты. И такой ранней беременности…

У нас все хорошо, а она на грани… чего?

Я поехала к ней вместо школы. Я хотела сказать, что заберу ее ребенка к себе и вместе с мамой мы его воспитаем. Еще я хотела ей сказать, что она самая лучшая, самая добрая и самая красивая девочка на свете.

Дверь она не открыла, а я стучала, долбила ногами и кричала.

Потом вспомнила, что в подобной ситуации делала Таня, и побежала за плотником. Управдом с сантехником (плотника не оказалось на месте) поднялись вместе со мной и начали вскрывать дверь.

Я отошла подальше, чтобы не увидеть той страшной картины, которую себе нарисовала. Скорее всего, Динара отравилась таблетками. Я бы так сделала. А что – быстро, безболезненно и верняк. Уснешь и не проснешься. Тихо.

Вены резать точно себе не стала бы. Больно, кровища кругом. После того как я весь класс затащила в кино на свой любимый фильм «Леди Каролина Лемм», у всех разом отпала юношеская придурь членовредительствовать.

Вешаться… Ну, тут нужна целая технология: прочная веревка, свободный крючок, длительность подготовки к самоповешению тоже скрадывает эмоции. Пока соорудишь конструкцию, настроение может сто раз перемениться.

Таблетки. Снотворное. И сразу много.

Я представила, как она лежит посреди кровати и уже не дышит. Села в углу лестницы и завыла от страха. В этот момент подъехал лифт, и из него вышла… Динара.

Худая, белая, но живая. И с банкой томатного сока.

Я бросилась ей на шею и выпалила все, зачем ехала.

– Глупая, неужели ты подумала, что я могу лишить жизни своего ребенка? Да я его теперь беречь буду, витаминами кормить. Только пусть здоровым родится.

– Как же ты его одна вырастишь? – подивилась я.

– А как тебя твоя мама вырастила? – ответила Динара.

Управдом со слесарем смотрели на нас круглыми глазами.

– Хозяйки, так вскрывать квартиру или нет?

– Нет! Спасибо! Все живы! – сообщила я им радостную новость.

– Безобразие… – буркнул слесарь и пошел вниз по лестнице.

Управдом подошел к нам и серьезно сказал:

– Наш начальник политотдела дивизии говорил: «Есть две причины невыхода офицера на службу. Первая – личная смерть. Вторая – глубокое похмелье, вызванное злоупотреблением спиртными напитками в интересах службы».

Мы задумались, но не поняли.

– Что?

– Это я, девочки, к тому, что вы кипиш подняли, а трупа нет. Несерьезно это.

И тоже ушел.

Мы прошли в квартиру (слава богу, замок не успели сломать) и сели на кухне.

– Динара, отвечаю на твой вопрос. Не дай тебе бог испытать те трудности, что вынесла моя мама. Когда она забеременела, ей было уже тридцать два. Она очень хотела ребенка и была счастлива, что я появилась на свет. Мужчина, от которого она родила, сразу от меня отказался, он не хотел детей. И предложил выбор – или он, или ребенок. Они расстались. Как только не называли в то время женщин с детьми без мужа! Шипели все кому не лень. И очень мало кто помогал. Я всегда допрашивала маму, кто мой отец. Думала, что каждый входящий в квартиру рабочий или сосед – это он. И пару лет назад к нам в гости в очередной раз заглянул один старый мамин приятель, которого я и всерьез не воспринимала никогда. Потому что он всегда приходил к нам с пустыми руками. А ребенок, ну, сама знаешь, ой… извини… Так вот, ребенок всегда смотрит на руки входящему – что ему принесли? Я была равнодушна к этому дяде, никогда не лезла к нему на руки, не болтала с ним. Пришел и пришел… И, помню, в тот день мама подвела нас обоих к зеркалу в ванной и сказала: «Ты спрашивала, кто твой отец? Вот он».

Мой голос дрогнул…

Динара молчала, тревожно ждала, что я заплачу.

– Нет. Никаких эмоций я тогда не испытала. На меня из зеркала смотрел совершенно чужой человек. Глаза похожи, брови, черные волосы… Но мне уже было абсолютно безразлично. Я выросла. Все хорошо в свое время.

Динара налила томатный сок и с удовольствием выпила.

– У моего ребенка будет отец. Нежный и любящий. Вся проблема… в стране. Если бы не наша дурацкая политика, Никита сейчас был бы дома. На Западе книги любых авторов продаются в магазинах. Никому в голову не придет посадить англичанина за то, что он читает Диккенса, Голсуорси или Олдоса Хаксли. Почему мы прячемся под одеяло с фонариком, чтобы прочитать Войновича, Галича, Солженицына или «Доктора Живаго»? Читает «самиздат» – значит, диссидент, сразу в ГБ забирают. Ведь арестовали не одного Никиту, их несколько студентов с истфака МГУ. Их там целая группа была, «Группа московских социалистов». Они не только «самиздатовскую» литературу распространяли, они и печатали на машинке разные статьи о свержении существующего строя. Один журнал я даже сама помогала верстать. У нас вчера обыск был… Надо уезжать отсюда. Не хочу здесь больше жить.

– Может, тебе поехать к тетке в Казань?

Динара налила еще стакан.

– Могу. Тетка собирается на ПМЖ в Грецию. Но не факт, что я ей нужна…

– Как не нужна? Нужна! Она же тебе то гостинцы передает, то деньги присылает.

– Это так, для очистки совести. Проще гостинец передать, чем с чужим ребенком возиться. И потом, я не могу предать Никиту. Скорее всего, его сошлют куда-то, и я перееду к нему – как декабристка.

– С ума сошла! Кому от этого лучше будет? С грудным ребенком непонятно где?! Вполне вероятно, что его не сошлют, а в дурку упекут. А если его посадят, то, насколько я знаю, отбывших срок арестовывают заново. Так и будешь с ребенком по ссылкам за ним ездить? – Тут мне в голову пришла другая идея: – Слушай, а что, если я напишу эту историю о преследовании Никиты, о репрессиях, связанных с его группой, и ты это вывезешь за рубеж? Поедешь с теткой в Грецию, свяжешься оттуда с польскими активистами, и вы опубликуете эту историю?

– Остынь. Мы еще школьницы, у нас выпускные экзамены через два месяца. Надо готовиться. Сдам экзамены и поеду к тетке. А если не примет… Что ж, у меня, слава богу, квартира есть, комнату сдам, на кухне буду жить.

Все мы были одного возраста, но Динара раньше других стала по-взрослому ответственной и разумной. А может, это просто трудная жизнь сделала ее такой. Именно благодаря ее мудрому решению ни я, ни кто другой из нашей компании не влип в новые неприятности.

– Динар, ты только сдай экзамены, аттестат получи. А потом я соберу тебе деньги на билет до Казани. С девчонками скинемся, не волнуйся.

– Спасибо тебе большое. Только прошу – у Таньки не бери.

– Почему? – удивилась я. – У нее как раз последнее время деньги водятся.

Динара помолчала, словно решала, говорить или нет.

– Знаешь, когда вы летом на теплоходе заехали в Казань, Танька собрала с вас деньги на еду, а потом встретилась с моей теткой и взяла у нее посылку для меня. А потом эту посылку отдала вам, как будто она все это купила. Ну а деньги оставила себе, конечно.

Я очень удивилась. Как-то сложно все и непонятно. Взяла, отдала, забрала… Разве сейчас время заниматься разоблачением? Конечно, Динара нервничает и в каждом видит врага…

– Бог с ней. Взяла так взяла. Хотя не факт. Нам еще только не хватает между собой перессориться, – отмахнулась я.

Динара налила третий стакан сока.

– Как знаешь… Вам же вместе учиться. Но лично я ей больше не доверяю.

Глава 6. Замечен в самостоятельном мышлении…

Апрель – нежный месяц, начало весны, свежие запахи обновления… Любовь путала мысли и настраивала на безделье. А на носу выпускные экзамены. Сами по себе не такие страшные, как пугают учителя. Это нагнетание – «не сдадите», «переэкзаменовка», «выпустят без аттестата со справкой» – выкручивало нервы, как прачки белье… Все двоечники знали, что если не смогут списать, учителя сами подложат правильные ответы. Кому из них охота получать выговор за плохую успеваемость выпускника? Массу способов списать, скатать со шпоры изобрели до нас и, шагая в ногу с прогрессом, изобретут еще. Лично моя любимая была – написать готовый вариант ответа на листочке (с грамматическими ошибками и коряво), а потом заменить черновик на этот листок, заранее притянутый резинкой на ноге. Быстро – раз, раз! – заменил и сидишь как святая, глазки невинные. Тут главное – техника, чтобы листы не посыпались на пол, шуршать и суетиться нельзя. Смотришь преданно в глаза педагогу, а сама под партой рукой – шнырь, шнырь. Нашарила и тащишь. Сердце бешено колотится, а ты виду не подаешь, глаза в потолок завела, типа, думаешь над ответом… Мастерство актера!.

Понятно, что на все тридцать вопросов листов не заготовишь. А на что подруги? Настюха первые пятнадцать билетов, я – вторую часть. Главное – громко объявить номер, беря билет со стола комиссии. Чтобы подруга была уже готова передать мой ответ или расслабиться.

Целыми днями мы готовили шпоры. Женька написал мне все ответы по физике, а я трудилась над историей. Про математику я старалась не думать. Понятно, что сама я не смогу ее написать даже под страхом смерти. Оставалось надеяться, что мне подложат «правильную» работу кто-нибудь из родительского комитета. Им разрешалось присутствовать на экзаменах. Интересно, зачем? Чтобы помочь учителям следить за собственными детьми?..

Шпоры мы писали у Женьки дома. Допоздна писали, даже метро закрывалось, и нам приходилось оставаться ночевать друг у друга. Наши мамы созванивались, выясняли технику размещения по спальням, и ночевка становилась легальной.

Пару ночей мы честно спали в разных комнатах, хотя полночи целовались на кухне. Потом я осмелела и перебралась спать в Женину кровать. Но он долго сидел за столом и писал мне шпоры, а когда устал и прилег рядом… тут же, как в кино, откуда ни возьмись появилась Женькина мама Регина Васильевна со шторами в руках.

– Хочу занавески у тебя повесить, сынок, давно собиралась. – Мама полезла на подоконник и начала вешать шторы. В три часа ночи.

Провести хоть одну ночь вместе у нас никак не получалось.

Мы решили переместиться в мою квартиру. Днем мама была на работе, поэтому «хата» была свободна. Почему фантазия загнала меня с Женей в ванную, я не знаю. Вполне вероятно, что сочные рассказы нашей «опытной невесты» Таньки сделали свое дело. И я решила, что лучше места для полноценного романтического свидания не найти.

Мы положили в ванну одеяло, выключили свет и настроились. Опыт в любовных делах отсутствовал у обоих. Теснота ванного корыта и отсутствие света добавляло трудности. Но мне казалось, что именно так и должно быть в «первый раз». Даже не пришло в голову использовать кровать и цивилизованно исполнить задуманное на ней. Пока бедный Женя мучился, пытаясь достойно решить поставленную задачу, в дверь позвонили. Мне пришлось быстро одеться и открыть дверь.

Приехал мой дедушка. Его можно было бы не бояться, если бы под старость он, трижды разведенный и живущий в четвертом счастливом браке солист Большого театра, не стал строгим моралистом. Всю свою творческую жизнь дедушка пользовался невероятным успехом у женщин. Это был мужчина благородной дворянской красоты, высокого роста, с прекрасной осанкой, который днем выхаживал по улице Горького для антуража с тростью, пафосно выбрасывая ее впереди себя. Ему смотрели вслед, им восхищались, даже если не узнавали. Видно было, что шагает Артист, – дед обладал восхитительным лирико-драматическим тенором, снимался в кино, исполняя роли царей и князей. Ничего, кроме голоса и женщин, его не волновало.

Поэтому я не сильно испугалась, впустив дедушку в квартиру, где в сортире меня ждал полуголый бойфренд. Я была уверена, что дед меня поймет.

Но дедушка обманул мои ожидания. Опытный донжуан по моему растерянному виду сразу догадался, что «рыльце в пуху», и ринулся обыскивать квартиру. Наши отнюдь не кремлевские палаты ему удалось обойти за одну минуту, и в туалете он нашел напуганного «любовника».

Дед, не церемонясь, выволок его оттуда за ухо и раздраженно выгнал.

Но мы с Женей не расстроились. Вернее, я не расстроилась. Возможно, унизительная выволочка как-то отразилась на психологическом здоровье друга, но я не особо вникала в настройку тонких струн его души.

Звонок Марку из телефонной будки разрешил нашу проблему. Мы напросились к нему в гости и, довольные, отправились в Дом на набережной.

Квартира у Марка была колоссальная. Я таких квартир раньше никогда не видела даже на картинках. В ней было пять комнат, зимний сад и большой рояль. Отчим Марка был очень известным писателем, совсем не антисоветчиком, а очень даже обласканным властью. В квартире часто собирались популярные творческие персоны, вся прихожая была увешана статусными лицами друзей семьи. По программе после просмотра галереи фотографий полагалось чаепитие. Помощница по хозяйству выдала нам к чаю пряники, тем самым обозначив «невеличие персон». Но мы с Женей были настолько подавлены окружающей роскошью, что даже глазом не моргнули и съели, что дали. Да еще и благодарили.

Мы шикарно провели вечер за разговорами и чтением Маркушиных стихов. Парень вызывал уважение, потому что не почивал на лаврах отчима, а реально хотел состояться как творческая личность сам. Его мысли были настолько своеобразны и экстравагантны, что порой я даже не могла разобраться – шутит он или нет?

– Когда я иду по городу, то всегда оглядываюсь на калек. Мне интересно на них смотреть, я вижу в них героев своих произведений, – поделился с нами Марк.

– А я стыдливо глаза отвожу… я же не могу им помочь, – вздохнула я. – Мне кажется, они испытывают неприязнь к здоровым людям. И мне тяжело, потому что им тяжело.

– У нас во дворе живет безногий ветеран, – вступил Женька. – Его жена вывозит на коляске гулять. Так у него всегда с собой кулек конфет и баранок для дворовой детворы. Они садятся рядом с ним на скамейки, а он травит военные байки и всегда выглядит веселым. Его вообще все любят, сигаретами и пивом угощают. Мне кажется, главное, чтобы общество к инвалиду по-человечески относилось, чтобы он не был одиноким и не чувствовал себя лишним.

– Женя, ты – человечище! – усмехнулся Марк. – А я вижу в них злых карликов. Я смотрю им в глаза и вижу, как их взгляд, полный злобы, натыкается на мой – и разбивается как о бетонную стену. Мне интересно проверять, насколько силен мой дух, может ли меня что-то вывести из равновесия и сломать? Я по натуре – лидер и скажу откровенно – у вас нормальная школа, но мне в ней тесно. Без борьбы нет движения вперед.

И он прочел Байрона, потом Мандельштама, а закончил стихотворением Мережковского: «Доброе, злое, ничтожное, славное…»

А в моей голове был ворох эмоций, все перепуталось, я не понимала того, что понимает Марк, не видела так, как видит он, стеснялась поддерживать собственную правоту цитатами из великих. Он другой. А для меня важнее были не его глубокие внутренние искания, а комфортно с ним общаться или нет.

– Главное, что я извлек из обучения в вашем классе, – это дружба с Шумской, – улыбнулся он, словно услышал мои мысли. – Никогда не думал, что девчонка может быть хорошим другом.

Я заулыбалась. Льстивая похвала так приятна для самолюбия…

А Женька вообще удивлялся, почему мне понравился он, а не Марк. Женя считал, что Марк очень красивый, умный и статусный. И ни одна девушка не пройдет мимо такого парня.

В тот день мы готовились к уроку литературы. Кроме основных уроков, Соломон добавил нам еще факультативные занятия. Многие учащиеся собирались поступать в МГУ на филфак и на журналистику, кто-то вообще метил сразу в Литературный институт. Дополнительные уроки по профильному предмету были необходимы. Даже на факультативах была стопроцентная посещаемость.

Соломон зашел в класс, и все поняли – что-то случилось.

– Сегодня кто-то подкинул мне в портфель записку. В ней четверостишие оскорбительного содержания. – Он надел очки и прочел:

Снаружи Левка коммунист,

Внутри ж он гнусный сионист.

Он ненавидит тихо нас,

Ну что ж, придет расплаты час.

– У меня есть основания предполагать, что это сделал кто-то из вашего класса. Пока я не узнаю, кто это сделал, я не смогу проводить у вас уроки. Прошу прощения у тех, кого расстроил. Но по-другому быть не может.

И Соломон ушел.

Класс рыдал. Учителя обожали. Мы гордились, что нам преподает великий педагог. Предположить, кто это сделал такую мерзкую подлость, было невозможно. Потому что именно Соломон был ближе всех к своим ученикам, именно он стимулировал нас творить, развиваться, думать и учиться. Уже взрослые его ученики признавались, что спустя годы уроки Соломона продолжают влиять на их поступки и мысли. Многие вообще поступали в эту школу только потому, что в ней преподавал Лев Соломонович. То, что он отказался вести у нас уроки, было трагедией для всего класса.

– Кто? Кто это сделал?! – Все задавали друг другу один и тот же вопрос. Но видимо, риторический. Потому что сразу стало понятно – или этот человек не из нашего класса, или он никогда не признается.

Все ученики ходили мрачные и раздраженные. Да, мы могли хулиганить, проявлять характер и эгоцентризм, но подлецом никто из нас не был. То, что случилось, было выше понимания. Этот поступок был пропитан злобой и ненавистью. Среди нас таких людей не было! И что парадоксально – подобных гадостей не писали никому: ни злой Сове с ее неактуальной математикой, ни историчке, преподающей субъективную историю. Написали всеми любимому педагогу, добрейшему человеку, который всю жизнь отдал ученикам и литературе.

Половина класса перестала ходить в школу. Целыми днями мы, сидя по домам, перезванивались друг с другом, пытаясь выяснить, кто же это сделал. Уже неделю в классе не было уроков литературы. Было неинтересно. И еще очень, очень стыдно…

Едва я положила трубку, проговорив часа два с Настей, позвонил Марк.

– Что делаешь? – спросил он.

Я вздохнула:

– Да ничего не делаю, Маркуш… Сижу, готовлюсь к зачетам, а в голове пустота…

Марк засмеялся:

– Я помню твои стишата, которые ты химии посвятила…

– Это какие? – напрягла я память.

Марк процитировал:

– «Сижу я раз на химии, от скуки в синем инее, а в голове железный лом: мы изучаем жидкий хром». Помнишь?

Я невесело улыбнулась:

– Да, я каждому уроку посвящала стишата. Чтобы всем весело было. Только теперь не до веселья.

Марк ухмыльнулся:

– Я тоже думал, что будет весело…

– Это ты о чем? – замерла я.

– Я тебе скажу по секрету, только ты никому об этом не говори. Ладно? Это я написал стих Соломону и подкинул ему в портфель.

Я задохнулась от ярости. Марк?.. Это сделал Марк! Но зачем? Как он мог?!

– Ты дурак, мерзавец! Ты… ты… сумасшедший! Зачем?

Марк вкрадчиво заговорил:

– Видишь ли, подруга, я так вижу. Это мое мнение. И я его выразил. Помнишь, как Соломон отнесся к моему сочинению по «Преступлению и наказанию»? Помнишь, как он меня унизил перед всем классом, назвав страшным человеком?

– Он не называл тебя страшным человеком, он сказал, что его пугает твоя точка зрения! – вспомнила я.

Марк ответил тут же:

– А мне это не понравилось. Раз я такой нехороший, тогда логичны мои поступки. Правильно? Значит, именно я должен был исполнить эту неблагодарную миссию. Публично высказать свое мнение. Просто я не ожидал, что это получит такой резонанс.

– Ты должен завтра же признаться в том, что натворил! – категорично заявила я.

– Нет. Этого я никогда не сделаю. Истеричные барышни, героически настроенные парни… Зачем мне эти эмоции? Сделал и сделал, пройдет еще неделя, и все забудут про этот инцидент. А уроки он не имеет права срывать. Зарплату же получает!

– Он мой любимый учитель! Зачем мне твои откровения?! Рассказал бы Женьке. – Я отчаянно пыталась понять, как мне вести себя дальше.

– Женька из другого класса. И я ему не доверяю, как тебе.

И тут я поняла, зачем он рассказал о своем поступке именно мне.

– А ведь ты специально создал такую интригу. Чтобы посмотреть, как я поступлю? Кого выберу? Любимого педагога или близкого друга? Так?

Марк помолчал и небрежно бросил:

– У каждого свой кодекс чести. Да, существует десять библейских заповедей. Не убий, не сотвори себе кумира – и так далее… Но безгрешных людей нет, как мы знаем. Поэтому каждый человек, помня о заповедях, придумывает свой упрощенный свод правил и законов, по которым живет. Чем он может поступиться, а чем – никогда. Ты ошибаешься, я ни на секунду не сомневаюсь, что ты не выдашь меня. А рассказал я тебе просто потому, что горжусь своим поступком. Вот и вся хрень.

Мы попрощались.

Перед станцией метро «Колхозная» всегда толпится много народу. Висят телефонные аппараты, все кому-то звонят.

Шустрый парень в адидасовской куртке без лишних слов спрятал в карман рубль, снял трубку таксофона и набрал нужный номер.

– Здравствуйте! Вы меня не знаете. Меня просили передать. Пожалуйста, зайдите завтра в десятый «Б» и скажите: «Я знаю, кто это сделал. Если этот человек не трус и отвечает за свои слова, он сейчас встанет».

– Спасибо, – ответили на другом конце провода.

На следующий день в конце урока математики к нам в класс вошел Соломон.

Класс радостно загудел.

– Когда снова будет литература? Пожалуйста, вернитесь к нам! Мы-то в чем виноваты? – галдели вразнобой.

Соломон попросил Агриппину оставить его наедине с учащимися. Сова вышла. Учитель выглядел абсолютно спокойно и уверенно. Хотя лицо осунулось, видно было, что он очень переживает случившееся.

– Ребята, мне тоже хочется как можно скорее поставить точку в этой истории. Я знаю, кто это сделал. Пусть этот человек наберется мужества и признается перед всеми. Я жду.

Воцарилась мертвая тишина. Все боялись пошевелиться, чтобы не подумали на него. Эмоциональный накал достиг того апогея, когда не признаться было невозможно.

– Это сделал я! – Марк Горный с пылающими щеками вскочил из-за парты. Он не был спокоен, но был абсолютно уверен в себе. И чувствовал себя героем. – Это я сделал, – повторил он уже спокойнее и пафоснее, смотря прямо в глаза Соломону.

– А я знаю, что ты, – просто ответил учитель. – С этого дня ты больше не будешь посещать мои уроки. Экзамены у тебя тоже будет принимать другой педагог.

Марк собрал учебники и, не прощаясь, вышел из класса.

– Ребята, завтра урок литературы пройдет по расписанию. Потом факультатив. Будем наверстывать упущенное. До свидания. – Соломон дошел до двери, взялся за ручку и, ни на кого не глядя, тихо сказал: – Спасибо…

Едва он вышел, в класс прошлепала… рыдающая Сова! Вот уже чего никто не ожидал, так это то, что Агриппина, оказывается, умеет плакать.

Сердобольные отличницы стали ее утешать, подсовывали свои носовые платки, но Сова краснела носом все больше, а из круглых глаз вытекали жалобные струйки.

– Агриппина Фе-о-одоровна, ну что вы, ну не плачьте, мы во всем разобрались, уже все хорошо-о-о, – подхалимски утешали математичку девочки.

– Бедный мальчик, вот уж влип, дурак, – плакала математичка. – Сейчас прошел мимо меня – на нем лица не было. Лучший ученик, такой парень хороший, воспитанный, умненький, родители уважаемые… И угораздило же его…

И тогда я поняла, что национальную ненависть порождает ненависть социальная, основанная на чувствах зависти и злобы по отношению к более успешным, умным и смелым. Клановая серость оберегала свою вотчину от посягательств чужаков. Соломон был чужак. Он был индивидуален и независим. А это не прощалось.

Позиция, которую заняла классный руководитель и педагог с тридцатилетним стажем Агриппина Федоровна Куряпина, была откровенным поощрением хамству и разжиганию национальной вражды.

– Интересно, а вот если бы Сове в сумку подложили записку типа: «Пина-Агриппина, что с тобой стряслось? Морда цвета тины и в слезах весь нос. Плачет безутешно – тяжело-то как, Горный стих потешный написал, чудак! Лев переживает, даже заболел, а пацан зевает – мало сделал дел!»

Настя сочиняла на ходу. И не от хорошего настроения – от растерянности. Никто, наверное, даже Аня Сурова, не понимал, что произошло. Почему заведомая низость и подлость не наказываются, а вызывают сочувствие? Почему Динару выгнали из школы за невинное баловство, почему Шумскую не приняли в комсомол за купание в неположенном месте, а преступление Марка осталось безнаказанным?

Настроение у класса было подавленным. Учиться и так не хотелось, а после этих событий многие вообще плюнули на учебу. Как вести себя дальше? Да какая теперь разница? Скоро разбежимся, и у каждого будет своя жизнь.

Вика-губкибантиком хоть и не была гигантом мысли, но на классном собрании осмелилась сказать:

– А я считаю, что нужно исключить Горного из школы! Или примите Шумскую в комсомол! Где справедливость?!

Сова натужно улыбнулась:

– Ты высказала свое мнение? Если это, конечно, твое мнение, а не подруг…

Вика вспыхнула как факел:

– Это мое личное мнение! Вы поступаете непедагогично!

Сова нахмурила косматые брови, с тоской посмотрела куда-то через окно вдаль и устало сказала:

– Надеюсь, никто из вас больше не будет замечен в самостоятельном мышлении.

Прозвенел звонок на перемену, а наш класс еще долго сидел и осмысливал значение этой шедевральной фразы…

Глава 7. Червяк

Рано утром я посадила Динару на поезд Москва – Казань. Мы обнялись на платформе, поплакали на дорожку. Так все взрослые делают перед расставанием.

– Береги себя, мы тебя очень любим и ждем обратно.

Динара была грустной, но спокойной. Она ехала к своей тетке, единственному родному человеку на этом свете. Тетка сердечно откликнулась на ее беду и предложила жить у нее сколько понадобится. Но Динара ехала в Казань из эгоистичных соображений, просто чтобы о ней кто-то заботился. Она знала – как только освободят Никиту, они вместе уедут за границу. Подальше от коммунистического рая.

Через неделю после отъезда Динары мы с Викой заехали в кафе «Лира» на Пушке. Выпили по чашке чая и от нечего делать сели на выгнутые деревянные скамейки возле памятника. Столько людей, столько характеров; интересно подглядывать за чужой жизнью. Возле памятника собиралось много неформалов: панки, пацифисты, которые враждовали с нацистами. Не знаю, насколько серьезны были их убеждения, отчасти это был просто вызов существующему строю. Он проявлялся в странных прикидах, диковатых прическах и свободной манере общения.

Пацифисты в кожаных косухах сновали туда-сюда, обсуждали, у кого сколько булавок и значков. О, от их пацифистских знаков мы фанатели, рисовали их на асфальте и на стенах в подъездах, это было очень модно! Отличительным знаком пацифиста был медальон или значок с символом – след голубя, птицы мира. Эта «лапка» обводилась в круг – символ Вселенной.

Вот так мы сидели на скамейке возле памятника Пушкину, глазели на расслабленных неформалов… и вдруг я увидела, что самый красивый пацифист по прозвищу Марик-сифилитик разговаривает с кем-то очень знакомым.

– Вика. Смотри. Кто это?

– Офигеть! Это Никита! – обомлела Викуся.

– Он же арестован? – Я была в недоумении.

– По идее, он уже должен быть выслан за сто первый километр…

Меня как подбросило: беременная Динара вынуждена бросить школу, уехать из Москвы, а он тут преспокойно тусуется! Я решительно двинулась к ребятам, не думая о том, что буду говорить. Вика бросилась меня догонять, на ходу предлагая возможные варианты развития событий:

– Бросится бежать – я его догоню; скажет – знать ничего не желаю, я дам ему по морде; если это не он и мы обознались – познакомимся и пойдем гулять в Парк культуры…

Мы не обознались – это был Никита. Он не стал отпираться – тут Вика не угадала. Наоборот, он очень обрадовался, увидев меня. И как-то жалобно приобнял и чмокнул в щеку:

– Рад тебя видеть…

Я смотрела на Никиту и ждала. Ну вот сейчас он забросает меня вопросами – где Динара, как она, что с ней? Но он только повторял, что «встреча неожиданная», и спрашивал, что мы здесь делаем.

– Динара уехала в Казань. Ты знаешь об этом? – спросила я в лоб.

Никита взял меня под локоть и отвел в сторону. Марик-сифилитик остался беседовать с Викой. Она тут же принялась кокетничать.

– Я заезжал к Динаре домой. Меня выпустили неделю назад. Знаешь… Она правильно сделала, что уехала. У тетки ей будет лучше.

– Давай прямо сейчас позвоним ей с Главтелеграфа! Пошли! Ты не знаешь, как она ждала тебя. Если бы не беременность, ни за что бы не уехала!

Я тянула Никиту за рукав потертой косухи и свято верила, что через десять минут все будут счастливы. Ребята воссоединятся и больше не расстанутся никогда. Родится долгожданный ребенок, и Никита будет лучшим отцом во Вселенной!

Никита не сопротивлялся. Но и не двигался с места. Он словно закостенел от своих мыслей.

– Пошли звонить! – напирала я.

– Послушай… Не надо звонить. Пусть все будет так, как есть. Она там – я здесь. Ты не знаешь, мне же запретили выезжать из Москвы. Следствие еще тянется, мои показания могут понадобиться в любой момент…

– Тогда Динара прилетит в Москву! Она тут же прилетит, не сомневайся! Пойдем на Главтелеграф звонить. Она в обморок хлопнется от радости!

Я представила реакцию подруги – мы думали, ей за ним в ссылку придется ехать или из психушки вытаскивать, а он тут, в Москве, целехонький и свободный!

– Я сейчас не работаю, мне не на что содержать семью. Пусть все будет так, как есть, – твердо повторил Никита и ободряюще мне улыбнулся.

А я твердо не желала верить в происходящее. И улыбаться в ответ не собиралась.

– Ты любишь Динару? – жестко спросила я.

– Ты прямо как прокурор… Люблю. Люблю! И мы будем вместе. Но не сейчас.

– Ты можешь ей хотя бы позвонить? И сказать, что тебя выпустили? – продолжала настаивать я.

Мимо прошла кучка пацифистов, Никиту заметили, свистнули. Он оглянулся и заторопился:

– Мне нужно идти. Поверь, все, что я делаю, только ради Динары и нашего будущего. Как только смогу – позвоню. Телефон тетки я знаю!

Последние слова он проговорил, уже подняв вверх руку «на прощанье».

Ко мне подошла Вика и, скорчив брезгливую гримасу, сказала:

– Ну и пусть проваливает. Предатель.

– Нет, ты ошибаешься, просто он еще не стоит крепко на ногах после ареста. Ему нужно работу найти, а потом уже брать ответственность за Динару и ребенка, – рассудила я, глядя на кучку пацифистов, среди которых стоял наш революционер Никита «Рахметов». – Понимаешь, Вика, Никита – боец. А революционеру не следует иметь семью. Он хладнокровен и рассудителен. Поэтому он решил пока оставить все как есть, – высказала я свои соображения.

– Ага! Поэтому он «рассудительно и хладнокровно» сдал всех товарищей, и за это его освободили, – вдруг сказала Вика.

– Как… сдал? – не поверила я.

– Мне сейчас Марик все рассказал. Никита согласился «расколоться» и дать откровенные показания на себя и товарищей. За это его выпустили. А других осудили и дали по пять лет.

– Наверное, это из-за Динары и ребенка, – предположила я.

– Ага, сейчас! Два раза! Он просто струсил и шкуру свою спасал, а на Динару ему наплевать! То-то он с ног сбился в поисках ее, – съязвила Вика.

– Надо срочно позвонить Динаре. Пусть она все узнает и решит, как поступить.

Мы быстро засеменили по Пешков-стрит в сторону Главтелеграфа. Одержимые юношеским духом максимализма, мы неслись скорее выложить всю правду и восстановить справедливость. В наших глазах горел огонь праведного гнева и еще – ну, совсем чуть-чуть – азарт любопытства и ожидания сенсации.

После Филипповской булочной пошли чуть медленнее, у книжного магазина «Москва» прошли по переходу к Моссовету и оттуда уже не спеша двинулись к телеграфу.

– Давай подумаем, что ей говорить, – неожиданно предложила Вика.

– А что думать? И так все понятно. Расскажем Динаре об этой встрече во всех подробностях. – У меня язык чесался поскорее выложить все подруге.

Вика пошла совсем медленно, а потом и вовсе остановилась. Главтелеграф был уже перед нами, буквально в двух шагах.

– Слушай, как ты думаешь, что она будет делать, когда узнает, что его выпустили? – спросила Вика.

– Думаю, она в Москву сразу вернется. Даже уверена в этом.

Вика закрутила в палец светлую кудряшку, сморщила носик, прищурилась:

– А надо?..

Я точно знала, что надо сообщить. Но дальнейший ход событий перекладывала на плечи Динары. И мне казалось, что только она вправе решать, как ей распоряжаться своей жизнью. Но Вика…

– Давай представим, что будет дальше. Вот она приедет, найдет Никиту, они будут выяснять отношения. Может, даже снова будут жить вместе. Но у него все так зыбко и неопределенно… Никакой он не Рахметов. Ты вот меня ругаешь, что я мало читаю. А я прочла и Чернышевского, и Достоевского. Ну, конечно, не все, а только по программе… Так вот, Никита – Раскольников, который сначала замахивается, а потом рефлексирует на полкниги. Не герой, а слюнтяй и «тварь дрожащая». Он не имеет права на такую девушку, как Динара. Наша Динара – на каторгу бы пошла за любимым, веру бы сменила, от всего отказалась. Да она уже и отказалась почти от всего: школу-то со справкой закончит. Мы – вся наша компания – сыграли плохую роль в ее жизни. Сама помнишь, сперва ее выгнали из-за нас, а потом я ей этого Никиту привела. Теперь в ее жизни есть единственное – этот зародыш, для которого она будет лучшей матерью во Вселенной. Давай хоть теперь не совершим ошибки. Не надо ей говорить про Никиту. Он не достоин ее сил и любви. Пусть шлендрает себе по Пушке, диссидент доморощенный. А Динара пусть нормально родит под присмотром тетки, а потом уже посмотрим.

За два года дружбы и ежедневного общения мне ни разу не доводилась слышать такие умные речи из уст Вики. Я как завороженная слушала и восхищалась ее зрелым красноречием.

– А ты права, – согласилась я. – Пускай Динара думает, что отец ее ребенка – герой-революционер, пострадавший за ум, честь и совесть. А не трусливый червяк, которого рубят пополам, а он оставшейся частью удирает.

Мы не стали звонить Динаре.

Через полгода в положенный срок Динара родила здоровую девочку. Она назвала ее Агдалия. В переводе с татарского – справедливая, честная, преданная. И вскоре они втроем с теткой уехали на ПМЖ в Грецию.

Глава 8. Последнее танго в Бирюлеве

Татьяна штудировала экзаменационные билеты и одновременно ломала голову, как женить на себе Мухаммеда. Она действительно любила и только его представляла в роли первого и единственного мужчины. А он находчиво изобретал любые способы улизнуть от важного шага. От знакомства с родителями он тоже ускользал, это явно не входило в его планы. Таня исчерпала все доводы и все денежные запасы – за квартиру Мухаммед заплатил только один раз. Каждое свидание было куцым и неопределенным. Эротическая поспешная возня в одни ворота – и Мухаммед убегал то на лекции, то к друзьям. Но больше всего настораживало, что через месяц любимый заканчивал институт и собирался отбыть в родные края. Родина манила, а Таня психовала. Догадывалась, что упустит его, если не успеет закрепиться в эти последние дни.

Так удачно сложилось, что у отца в тайнике девочка обнаружила видеокассету с запрещенным фильмом «Последнее танго в Париже». Говорили, там тако-о-е! Даже взрослые тети делали круглые глаза, когда им рассказывали о некоторых эпизодах фильма. Где уж нам понять, о чем речь. Мы тоже делали круглые глаза и хихикали, произнося название фильма. Хотя никто из нас его не смотрел.

Далекие и притягательные названия фильмов, имена голливудских звезд, которых мы даже не видели на экране, было пропуском во взрослую крутую жизнь. Но не наших пап-мам, а заокеанских «пиплов», жизнь которых для большинства совковых детей представлялась несбыточной мечтой.

Мы бравировали фразами типа «Марлон Брандо – суперовый чувак», не представляя вообще, как он выглядит. Видаков ни у кого не было. При средней зарплате в сто двадцать рублей позволить себе иметь видеомагнитофон стоимостью в четыре тысячи могли позволить себе только члены Политбюро, выездные артисты и ушлые спекулянты. Среди простых смертных счастливыми владельцами были единицы, и для просмотра кассеты в маленькую квартиру набивалось человек двадцать. Все сидели тихо, смотрели не дыша, а хозяин видака считался безумно крутым, и лично его знали только один-два человека. Остальные были знакомые знакомых и случайные девицы для ночного досуга.

Мне довелось присутствовать на просмотре «Греческой смоковницы». Это было уже после школы. От нервного напряжения все вспотели. Когда фильм закончился, расходились тихо, подавленно. Под впечатлением… Хозяина видака я видела мельком, он показался мне баснословным богачом, избранным. О таком мужчине с собственным видеомагнитофоном можно было только мечтать.

Таня хотела заинтересовать Мухаммеда чем-то новеньким, привлечь к себе подрастерянное внимание. Почему бы не порнографией? Она ожидала, что он станет сильнее уважать ее за этот подвиг. Достать такой фильм было очень сложно, но родители работали в ЦК, и их возможности были безграничными.

– Я думаю, он заведется до предела и не сможет себя контролировать, – взволнованно делилась со мной Таня. – Трахнет меня, а потом я сообщу, что забеременела. Он сразу женится.

– А вдруг правда залетишь? Будешь потом как Динара мучиться, – поплевала я через плечо. – Может, лучше не надо?

– Надо, надо! Я почти два года с ним бьюсь, а он все стесняется.

Я ехидно скривилась:

– Ну, на застенчивого он не очень похож. Он хитрый. И тебе тоже нужно быть хитрее. Запрись с ним в квартире, а ключ урони в унитаз, скажи, что выскользнул. Он вынужден будет остаться ночевать. После просмотра порнофильма, да еще и наедине с тобой, он точно не выдержит и трахнет тебя.

– Я боюсь, – вдруг включила обратный ход Таня.

– Боишься? Ты же об этом мечтаешь с девятого класса! – напомнила я. – Настя мечтает стать режиссером, Вика актрисой, я писателем, а ты только и говоришь о Мухаммеде и вашей свадьбе.

– Ничего подобного! – возмутилась Таня. – Я хочу стать знаменитой поэтессой… но еще больше я хочу выйти замуж за Мухаммеда. Вся проблема в том, что он боится лишать меня девственности. Я же несовершеннолетняя.

– Почему бы тебе не сказать ему про «горняка»? Он узнает, что до него был «первопроходец», и расслабится.

Таня схватила себя за уши, то ли чтобы не слышать меня, то ли перепутала.

– Ты что? С ума сошла? Он подумает, что я извращенка какая-то! Ни в коем случае! Ладно, действую по плану «ключ в унитазе». Чувствую, мы на правильном пути.

– Знаешь, не хочу тебя расстраивать, но все девчонки уже сомневаются, что у тебя с Мухаммедом что-нибудь получится. У каждой из нас есть парень, и никто ни от кого не бегает. Только твой Мухаммед все время ускользает. Как сопля.

Я была дико искренна: мне было обидно за подругу.

– Да, я знаю, – загрустила Танька. – Поверь, чего я только не вытворяла за это время, чтобы окрутить его. Просто он порядочный. Не хочет, чтобы у меня были проблемы. Но ничего. В этот раз я его точно добью.

На этой оптимистичной ноте мы и расстались возле Садовой-Самотечной. Меня ждал верный Женя, стабильный и надежный, как «Капитал» Карла Маркса.

Татьяна все школьные годы олицетворяла себя с пушкинской героиней «Евгения Онегина». И стихи писала, и о возвышенной любви грезила, плакала, сколько положено чувствительной девице, набиралась ума в книжках и вела добропорядочный образ жизни. Не курила, не пила.

Хотя мусульманин Мухаммед походил на дворянина Евгения Онегина совсем уж слабо, Татьяна сумела разглядеть в нем и душевную тонкость, и лирические отступления, и внешнюю неотразимость. Еженощно перед сном девушка представляла себе одно и то же: как Мухаммед сгребает ее шерстяными лапами, засасывает ее губы, а она перемещается в его плоть и поселяется в ней навечно.

Каждую ночь она засыпала с ноющим зовом в теле. Извивалась, засовывала руки между ног, стараясь унять желание. Но стоило ей сомкнуть глаза, тут же возникал облик Мухаммеда, его глаза-маслины, тонкий нервный рот, белые зубы и взгляд дьявола-искусителя, холодный и манящий, дерзкий и трепетный. Его движения пугали импульсивностью, но при этом он был элегантно пластичен, как барс; его голос, мелодичный и бархатный – как звучание варгана. Узкое лицо в рамке иссиня-черных прямых волос, зачесанных назад, вызывало яркие эмоции, его хотелось рассматривать, на него хотелось оглядываться, пытаясь разгадать тайну этой красоты.

Из всех наших мальчишек Мухаммед был самый красивый и самый «мужской». Конечно, мы не завидовали Таньке, но явно осознавали, что только у нее достойный противник, которого не так-то просто завоевать при всей кажущейся легкости.

Таня знала уже сейчас, что такого совершенного самца ей трудно будет встретить снова. Женская интуиция подсказывала, что это – ее. Кроме всего прочего, Мухаммед давал ей всю гамму переживаний, которые по убеждению романтичной Тани должны сопровождать настоящий роман. Она истязала себя собственными страданиями, находя в этом дополнительное сексуальное наслаждение, как мазохист; она постоянно представляла себя в роли жертвы и жаждала новых испытаний для своих чувств.

Она не знала только одного – когда ей нужно остановиться…

К телефону в ДАСе Мухаммед не смог подойти, послал друга.

– Это Казбек, что ему передать? – спросил голос с сильным кавказским акцентом.

Таня помялась – за просмотр таких фильмов запросто могли посадить. Но все же решилась:

– Передайте Мухаммеду, что есть очень интересный фильм… Только не на чем смотреть.

Таня надеялась, что посыльный перескажет другу точный текст и Мухаммед сразу сообразит, где можно найти видак.

Мухаммед перезвонил сам. Очень обрадовался, узнав, что у Тани есть кассета «Последнее танго в Париже», и тут же решил проблему:

– У меня есть в Москве дядя, у которого есть брат с собственным видаком. Поедем к нему и все вместе посмотрим.

– Нет! – обиделась Таня. – Я украла эту кассету, чтобы мы вместе с тобой смотрели! Не хочу я никаких родственников.

Мухаммед сумел обидеться сильнее:

– Ты что говоришь, это же мои родственники! Я их люблю!

Таня осмелела. Кассета-то была у нее, значит, ее ход:

– Нет. Это очень тонкий фильм, и я хочу его смотреть с тобой. В нашей квартире. Или я верну кассету откуда взяла.

Мухаммед неожиданно быстро сломался:

– Ладно, ладно, как хочешь. Я привезу видак на один вечер.

– Ура! – тут же запрыгала Танька, как всегда по-щенячьи выражая свою радость.

В субботу она приехала в Бирюлево сразу после уроков. Приготовила еду, сныканную из родительского холодильника. Вопрос с ночевкой мы утрясли накануне: Таня отпросилась у родителей переночевать у меня, сказав, что я страдаю нервным расстройством перед экзаменами, и мне нужна дружеская поддержка. Родители, конечно же, согласились, ибо друзьям нужно помогать.

Танька протерла все полки возле телевизора, вымыла пол до блеска, чтобы милый, занимаясь подключением видака, не испачкался. Еще раз проверила, как накрыт стол, проведала охлажденную водку в морозильнике и с чувством выполненного долга села перед окном в ожидании, как пушкинская Ларина.

Часов в восемь, когда за окном начало темнеть, в прихожей раздался резкий звонок телефона. Таня почувствовала, что это Мухаммед, и, наверное, сейчас он скажет что-то плохое.

– Слушай… посмотри, какой марки телевизор, – сдержанно проговорил Мухаммед. Он был не один: фоном слышались мужские голоса.

Таня сбегала и доложила:

– «Темп». А что?

– Поздравляю, в нем нет разъема для видака. Нужен импортный телевизор, а не совковый. Мы не сможем посмотреть фильм.

Танька расплакалась от обиды. Все учла, даже унитаз помыла, если он полезет ключ искать. А вот с техникой не допетрила…

– Что же делать? – жалобно проговорила Таня.

– Вариантов два: ты можешь приехать с кассетой к нам, то есть к брату дяди, или вариант второй – ты возвращаешь кассету откуда взяла.

– Но ведь я так готовилась провести этот вечер с тобой, – продолжала жалобить Татьяна.

– Проведем его втроем. Дядя не смог приехать, здесь только его брат и я. Братик золотой человек, он сразу согласился, хотя, сама понимаешь, мог бы и отказать.

– Ну да, ну да, – поспешно согласилась Таня. И решила рискнуть: – Знаешь, я сегодня отпросилась переночевать у подруги… Может, мы с тобой после фильма в Бирюлево вернемся?

– Может, и вернемся. Посмотрим. Давай приезжай скорее, а то Мурад рано спать ложится, неудобно…

– Хорошо! Лечу!

Танька упаковала еду, прихватила заледеневшую бутылку водки и бегом бросилась по лестнице, навстречу своему счастью.

Мухаммед сам открыл дверь и тут же страстно сгреб ее в охапку.

– Ну наконец-то! Тебя все заждались.

– Маршрутки долго не было от Преображенки… Пришлось идти пешком, и я…

– Да ладно, ладно, потом расскажешь, пойдем, познакомлю тебя…

Мухаммед взял Таню за руку и ввел в большую, ярко освещенную комнату. За накрытым столом сидели двое мужчин.

– А ты сказал, что вдвоем с братом… Здравствуйте, – растерянно кивнула им Таня и тут же ушла на кухню разгружать сумки.

Мухаммед пошел следом за ней, тихо приговаривая:

– Давай без сцен. Это мой друг Казбек из ДАСа, ты с ним по телефону говорила, и мой родственник Мурад. Очень серьезный человек. Очень богатый. Не позорь меня, пожалуйста. Будь приветливой и доброй. Ну? – Он поймал ее руку и поцеловал в ладошку.

– Ладно, я не сержусь. Помоги мне разложить еду по тарелкам, а водку отнеси в комнату.

Мухаммед усмехнулся, блеснул белыми зубами, взял водку и ушел. Когда она внесла в комнату разогретый плов, мужчины уже вовсю смотрели фильм.

– Э-э, как он ей: «Недостаточно стараешься», а? – громко комментировал реплику Марлона Брандо брат Мурад. – Ай, красавец мужик!

Его реплики перекрывались угодливым хохотом Мухаммеда и Казбека.

Таня скромно присела на свободный стул и налила себе гранатового сока.

– Налей девочке водки, что она, как неродная! – шумно-гостеприимно призвал Мурад. – Выпьем за красавицу нашу, чаровницу Танюшу, пусть Аллах ее хранит!

Мужчины опрокинули по рюмке и заговорили на своем языке.

Таня разбавила водку гранатовым соком – все равно было противно. Выпила залпом, как лекарство, и попыталась сосредоточиться на фильме. Но это получалось слабо. Переводчик говорил тихим глухим голосом и в нос, словно был сильно простужен. Копия фильма оказалась неважной, по экрану шли полосы, да и качество изображения оставляло желать лучшего. Но все равно это был шедевр! Это было событие в жизни – просмотр «Последнего танго в Париже»!

Очередной взрыв хохота больно ударил по ушам.

– Ха-ха, «через десять лет ты будешь играть в футбол своими грудями»! – давясь от смеха, повторил за Брандо брат Мурад. – Ну отмачивает корки!

Мухаммед налил Тане снова. Она снова разбавила.

– У тебя сиськи, как у той актрисы, – тихо сказал Мухаммед, но друзья услышали. Смотрели уже не в телевизор, а на Таньку.

Она смутилась и, собрав со стола грязные тарелки, ушла на кухню. Мухаммед поплелся вслед за ней:

– Я хочу тебя!

Танька аж задрожала от радости: ну наконец-то это произойдет! Она дождалась, она все правильно сделала. Теперь он принадлежит ей!

– Солнышко мое, поехали в Бирюлево прямо сейчас! – вцепилась ему в рубашку Таня. – Оставим кассету и поедем.

Мухаммед жадно впился в губы девушки, аки вампир, и, насладившись поцелуем, прошептал:

– Ты проказница. Нельзя так. Я младший здесь, пока старшие не скажут – не могу уйти.

Таня удивилась:

– А если они тут до утра будут сидеть?

– Не, брат Мурад рано спать ложится, он долго не сидит. Пойдем к столу.

Фильм шел так долго, что все устали. Если бы не порнографические сцены, наверное, вообще никто ничего бы не понял. Хотя и с порнографией тоже оказалось не все понятно. У главного героя явно прослеживались проблемы с головой, а девушка его, как глина в руках, – что он хотел, то с нею и делал. «Нельзя так», – размышляла Татьяна, стараясь вникнуть в сюжет. Но тут на экране начали происходить такие извращения, что Таня испугалась. Ей было стыдно смотреть такое, а в компании взрослых мужчин тем более.

Мужчины застыли, глядя в экран, переживали, тяжело дыша. В один момент, когда герой Марлона Брандо лежал на спине девушки, а она пищала и стонала – и явно не от удовольствия, – Таня догадалась, что происходит что-то очень развратное, то, о чем она никогда не слышала и тем более не видела. И при чем здесь кусок масла? Тоже непонятно. Но, судя по реакции мужчин, происходило что-то из ряда вон выходящее. Они переглядывались и многозначительно цокали языками, оценочно поднимая большой палец. Татьяна стеснялась смотреть эту откровенную порнуху и удалилась на кухню ставить чайник. Но когда она вернулась с пирожками – на экране стало еще хуже. В этот раз герой Брандо просил свою девушку засунуть ему два пальца в зад. Это было так печально и непонятно. Зачем только она принесла эту кассету? И смотреть нечего. А говорили, гениальный фильм. Что тут гениального? Старый козел и молодая девчонка трахаются весь фильм как кролики. А где любовь?

Только брат-Мурад оценил картину по-своему:

– Правильный фильм. Сильный…

– А как же любовь? – осторожно спросила Татьяна.

– Какая любовь? Есть одиночество и секс, а все остальное – личные фантазии, – проговорил Мурад, вставая со стула. – Я спать пошел.

Он удалился в спальню, оставив Мухаммеда, Казбека и Таню досматривать фильм.

С уходом брата Таня осмелела и положила руку Мухаммеду на колено.

– Поехали? – шепотом предложила она.

Мухаммед продолжал неотрывно смотреть в экран и не отвечал. Потом налил себе и Казбеку водки. Задумчиво проговорил, глядя на хрустальную игру света в рюмке:

– Почему все так… Почему в фильмах женщины послушные и добрые, а в жизни совсем не так…

Таня вскинула удивленный взгляд на Мухаммеда. О чем он?

– Ты, дорогая, ничего не поняла из этого гениального фильма. Тебе все мой брат ответил. Но ты не поняла… Все зря… Все мои старания напрасны. Тебя не переделать…

Таня не выдержала и повысила голос:

– Да что случилось, ты можешь сказать? Что я не так сделала?!

Мухаммед продолжал спокойно смотреть на мерцающий блеск рюмки и словно разговаривал сам с собой:

– Дешевая шлюшка… Ты никого не уважаешь. Никого не любишь. Тебе нужен только секс. Ты его получишь. Я хотел научить тебя быть настоящей женщиной, но тебе это не нужно. Тебе нужно быть как все – чтобы тебя трахали как сидорову козу и говорили про любовь. А правда это или нет, тебе не важно. Тебе подружкам нужно рассказать, похвастаться, какая ты победительница, мужика как барана сделала. Но я не баран. Таких, как я, больше нету. И не встретишь никогда такого. Дурочка…

Мухаммед выпил и закрыл лицо руками.

Таня решила, что он попросту перебрал, и на всякий случай заплакала, чтобы разжалобить его.

Но разжалобился Казбек. Он пересел к Тане и, заглянув ей в лицо, сказал:

– Такая красивая девушка. Не надо плакать. Мухаммед любит вас и не хочет плохого. Вы не должны обижаться на него. Ну, перестаньте плакать.

– Но что я опять не так сделала? – сквозь слезы спросила Таня.

– Мне кажется, моему другу не понравилось, что вы вступили в разговор с его братом. У нас так не принято, – объяснил Казбек.

– Так он приревновал меня, что ли? – просветлело лицо Тани. Ревность – это хорошо. Это теорема любви.

Мухаммед вдруг открыл лицо, глаза его были сухими.

– Нет! Нет! Я не могу тебя ревновать и не имею права. Если ты любишь меня по-настоящему, то, даже занимаясь сексом с другим, ты все равно останешься моей! В этом верность и преданность. И когда ты это поймешь, то станешь настоящей женщиной, достойной зваться моею женой! А теперь убирайся отсюда, уходи!

Он поднялся со стула, пошатываясь, дошел до кровати и упал лицом вниз. Так и лежал молча, замком положив руки на голову. Расстроился сильно…

Таня подождала, не зная, что дальше делать. Домой ехать поздно и страшно, мало ли, вдруг изнасилуют. К подругам тоже ехать поздно. Возвращаться одной в Бирюлево – невыносимо грустно.

Мухаммед тяжело вздохнул, словно услышал ее мысли, и перевернулся лицом к стене. Это был сигнал к действию. Во всяком случае, Таня так поняла. Она тут же легла рядом с милым, осторожно прижалась к нему.

– Кто-нибудь свет выключит? – недовольно пробурчал Мухаммед, намекая, что собирается спать.

Казбек выключил свет, интимно остался гореть только аквариум с рыбками. Хотя зачем им интим…

– А мне что делать? – по-простому спросил Казбек. – На подоконник ложиться, что ли?

– Магомедик, а может, ему к брату дяди пойти? – тихонько нашептала на ушко любимому Таня.

– С ума ты сошла! Братика нельзя трогать до утра, он рассердится. Ложись с нами, тут все поместимся, – распорядился Мухаммед и подвинулся к стене.

Таня напряглась. Но решила: главное, что Мухаммед не выгнал ее. Задумана программа-максимум, но пока удалась программа-минимум. Как минимум ее не выгнали. А максимум – господи, как хорошо прижаться к любимому и так лежать! Хоть всю жизнь. Пока не прогонят. Разглядывать каждую его запиночку, каждый волосок, дышать его кожей. Танька пригрелась, как щенок возле мамки, и затихла.

До Мухаммеда донеслись чувственные посылы, он перевернулся и одной рукой обнял Таньку. Они начали целоваться.

То ли от разбавленной водки, то ли от слишком долгого ожидания этого момента – Танька полностью раскрепостилась, не обращая внимания на присутствие третьего, и взяла инициативу в свои руки. Она уцеловывала Мухаммеда с отрывом: в шею, в лицо, в подбородок, не оставляя ни одного сиротливого миллиметра. Она расстегнула ему рубашку и принялась целовать его грудь, так же, как проделывал это Мухаммед. Ему нравилось, он издавал одобрительные звуки, когда же она прикусила зубами его сосок, он аж подскочил:

– Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты меня трахнул. – Она начала расстегивать ему джинсы.

Мухаммед резко опрокинул Таню на спину, закинув ей руки за голову:

– Ты хочешь стать женщиной? Ты точно этого хочешь?

Танька со скованными руками извивалась, как рыбка в аквариуме:

– Да! Да. Да… Сегодня. Сейчас! И ты женишься на мне! Ведь ты женишься?

– А ничего, что рядом лежит мой товарищ? – на той же интимной ноте прозвучал голос Мухаммеда.

– Я ему верю!

– Ты ему веришь? – с легкой иронией переспросил Мухаммед.

– Он будет свидетелем, что ты обещал на мне жениться, – изнемогая от страсти к парню, прошептала Таня. – Ведь ты женишься на мне?

– Вообще без вопросов, – своеобразно ответил Мухаммед, стягивая с Тани водолазку.

– И я буду твоей женой? – снова переспросила Таня, не веря в скорое счастье.

– Конечно. Но ты не сдала мне последний экзамен – на верность и преданность.

– Что я должна сделать? – со всей готовностью к жертвоприношениям откликнулась Таня.

Мухаммед вдруг смирно лег на свое место, притянул к себе Таню и нежно погладил ее по голому плечу.

– Мое сокровище… Моя тайна… Девочка моя родная… Ложись рядом со мной, повернись ко мне… да вот так… и смотри мне в глаза. Ты видишь меня в темноте? Ты видишь мои глаза, полные любви? И я хочу видеть твои глаза. Разденься сама… молодец… все снимай… словно мы вдвоем… а мы и есть вдвоем… никого больше нет… ты моя богиня… теперь ложись рядом и думай обо мне… я хочу видеть любовь в твоих глазах, даже если тебе будет больно… ты готова испытать боль ради меня? Чтобы я прочел в твоих глазах любовь… ты готова на все ради нас? – шептал он, гладя девушку.

Таня перестала соображать. Она оказалась в той невесомости, куда не долетают слова и смысл – только чувственные волны, исходящие от обожаемого.

– Тебе понравился фильм? – легкими поцелуями касаясь ее рук, спросил Мухаммед.

– Это сильный фильм, любимый! – не думая, повторила слова брата дяди Таня.

– Ты хочешь испытать то же, что испытывала та прелестная девушка?

– Да.

– Ты моя ученица. Я твой учитель. Верь мне. Ты готова доказать мне свою любовь? Расслабься. И думай обо мне.

Таня обняла ладонями лицо милого и нежно смотрела ему в глаза. В них было столько любви и желания, что девушке хотелось остаться навсегда в этом мгновении. И когда чьи-то руки стали страстно мять ее груди, она только повторяла «да, еще, да!» – так ей было хорошо. Она даже не обратила внимания, что руки Мухаммеда в этот момент держали ее руки. Вся отдалась полному блаженству. Летала, парила в невесомости и ни о чем не думала. Через поцелуи и нежные слова любимого человека доносились другие звуки: стукнула дверь ванной, Казбек снова лег на кровать и стал медленно мазать ее женственное тело кремом.

– Масла нет, только детский крем «Чебурашка» нашел, – тихой мелодией прозвучал позади Тани голос Казбека. О чем говорил – ей было все равно. Только чтобы Мухаммед не прекращал осыпать ее своими опытными поцелуями…

– Тебе не будет больно, он у меня маленький, – услышала Таня позади себя, хотела обернуться, но Мухаммед сильно сжал ее руки и прошептал:

– Смотри мне в глаза. Я хочу видеть все, что ты чувствуешь. Расслабься и смотри в глаза. Я люблю тебя!

Таня дернулась от боли и закричала.

Мухаммед закрыл ей ладонью рот и прошептал:

– Мы вместе. Жена моя. Твоя верность в моих глазах. Смотри на меня.

Таня собрала все силы, все терпение. Она плакала и от боли, и от счастья. Потому что знала, за что страдает. Только не предполагала, что будет так больно… Но если путь к их счастью лежит через страдания, она готова терпеть их сколько нужно.

Они заснули втроем. Таня, с застывшей слезой в ухе, на плече Мухаммеда. И верный друг Мухаммеда Казбек. Уставший верный товарищ. Они сладко спали, как молодые здоровые воины после битвы. С трофеем, добытым в нелегком бою.

Глава 9. Невинная овечка

– Семь бед – один ответ! – шепотом отчиталась передо мной Татьяна по телефону. Поскольку я была ее прикрытием, мне нужно было знать, когда она собирается возвращаться домой. На часах девять утра. Ее звонок разбудил меня.

– Мухаммед еще спит, а его дядя куда-то ушел рано утром, – шептала в трубку подруга. – Знаешь, я хочу милого затащить в Бирюлево, ведь сегодня воскресенье, никаких дел нет…

– Хорошо, а что ты родителям скажешь? – поинтересовалась я.

Таня не долго думала:

– Скажу, что у тебя истерика и дважды вызывали «скорую», хотели увезти в больницу, но я пообещала твоей маме не оставлять тебя до понедельника. А в понедельник вместе в школу поехать. Нормально?

Я представлялась не в лучшем виде – какая-то психическая «ботанка». Но раз нужно, что для подруги не сделаешь.

– Тань, а если твои родители позвонят моей маме и предложат помощь? Может такое быть? Все-таки это аномалия – так переживать из-за экзаменов!

Таня не растерялась:

– Выдерни телефон из розетки. А если не получится, сама к телефону подходи. И рыдай все время. Попросят меня к телефону – скажи, что я в аптеку пошла за валидолом. У меня его бабушка сосет, когда ей с сердцем плохо.

– Ужас. Истеричка, сердечница и эгоистка. В каком свете ты меня перед родителями выставляешь? Это хоть стоит того? – Вопрос подразумевал длинный, захватывающий рассказ Тани о событиях прошедшей ночи.

Я услышала, как она улыбается.

– Да! Все было отпадно! Мы с ним всю ночь трахались, он сказал, что скоро свадьба! Казбек будет свидетелем.

– Ну поздравляю! Наконец-то! Сбылась твоя мечта! – обрадовалась я сенсационным событиям. – А кто такой Казбек?

– Да ты не знаешь, друг его из ДАСа… Я его тоже никогда не видела… Ты будешь у меня свидетельницей?

– Да подожди ты… А Мухаммед не догадался, что до него был карандаш «Горняк»? – любопытствовала я.

Таня подумала, потом легко ответила:

– Не-а! Все было супер! Потом расскажу!

– Ну подожди, расскажи еще, а вы предохранялись, вдруг ты залетишь, как Динара? – не отставала я.

– Не. Не залечу… Все нормально! – бодро развеяла опасения Татьяна. – Целую тебя, люблю весь мир! Я позже наберу.

Танька повесила трубку, а я так обрадовалась за нее, что чуть не прослезилась. Надо же… Так долго выхаживала этого Мухаммеда, не сомневалась, что все получится, – и получилось! Ведь никто из нас не верил, что она добьется своего. Сделал ей предложение. Обалдеть.

Мне ужасно хотелось с кем-нибудь поделиться. Но подружкам нельзя было звонить до понедельника. Тайна есть тайна. В понедельник всем расскажем, и будет фурор.

Таня снова вернулась в кровать, легла между спящими ребятами и ощутила невероятное блаженство. Она вспомнила ночь, неизведанные ранее ощущения. Та смиренная поза, которую она приняла, отдаваясь Казбеку, но принадлежа при этом Мухаммеду, была исполнена благочестия. Это было путешествие в ощущения, вкус, запах, прикосновения, которые наполнили ее сознание и вылились в гармонию души и тела. Теперь у нее была тайна, которую она не могла доверить даже подругам. Вряд ли они бы поняли, почему она счастлива.

Мухаммед спал на спине тихо-тихо. Словно просто прилег на секунду и вот-вот распахнет черные ресницы, одними губами ласково произнесет: «Доброе утро, любимая!»

Казбек спал, уткнувшись в свернутый плед. Третьей подушки в доме не нашлось, подложили что придется.

Татьяна решила, что хорошая жена не должна просыпаться рядом с мужем. Аккуратно вылезла с торца кровати, стараясь не задеть четыре хаотично разбросанные ноги, и пошла готовить завтрак.

Самое сложное – это первая фраза после пересыпа. Как себя вести после первой ночи любви? Да откуда ж ей знать?! Может, надо на шею броситься, а может, наоборот, сделать вид «как ни в чем не бывало». А может, по-простому, как в фильме: «Эй, мне кажется, прошлая ночь была жаркой, ты не находишь, babу?»

Нет, не годится. Как проститутка какая-то… А может, взять да уехать? Он проснется – а ее нет! Тогда он точно будет думать о ней и страдать. Но зачем ей это? Ведь у них уже все решено. Теперь они будут всегда вместе, и не нужно никаких уловок.

– Доброе утро, милый! – выглянула в прихожую Таня со сковородкой в руке. – Как тебе спалось?

Мухаммед хмуро посмотрел на нее и прошел в ванную. У него было похмелье, самочувствие не самое лучшее.

На кухню вышел зевающий Казбек.

– Ой, яичница с помидорами! Хочу! – Он сел за стол и взял в руки нож и вилку. Как Нептун.

– Сейчас Мухаммед выйдет из ванной, и будем завтракать, – с учительской интонацией проговорила Таня. – Имей терпение.

– Да ладно тебе, – заржал Казбек. – Чего серьезная такая? Тебе понравилось ночью?

Таня не ответила. Об этом не говорят. Это таинство посвящения, а он ржет как лошадь.

Мухаммед сел за стол помятый, но пахнущий свежестью и зубной пастой. Он молча съел яичницу, выпил индийского чая с халвой, поблагодарил и пошел в прихожую. Таня вышла вслед за ним и увидела, что он сует ноги в ботинки.

– Ты уезжаешь? – Губы ее задрожали. – Я хотела тебе предложить поехать вместе в Бирюлево. Сегодня ведь воскресенье. А завтра поедем утром на занятия – ты в универ, а я в школу, да?

Мухаммед молча собирался, но тут в прихожую вышел Казбек.

– А что, Муха, поедем куда девушка приглашает? Все лучше, чем общага.

Мухаммед медлил с ответом, соображал, что лучше. Наконец проговорил:

– Ты сама что хочешь?

Таня не знала, как лучше ответить. С одной стороны, конечно, она мечтала только об одном – оказаться наконец-то наедине с любимым. С другой стороны, он мог обидеться, что его друга отшили прямо в глаза. Пускай сам решает.

– Милый, я хочу, как хочешь ты.

Мухаммед ухмыльнулся, и его лицо сделалось таким… сексуально-жестоким. Уф, по спине Таньки даже мурашки побежали.

– Скажи честно, тебе было хорошо этой ночью? – прямо при друге спросил Мухаммед.

Таня смутилась, но ответила честно:

– Да. Очень.

Мухаммед нервно рассмеялся, подмигнул Казбеку и сказал:

– Ну тогда какие могут быть вопросы. Едем в Бирюлево втроем!

Что происходило между ними в маленькой квартирке в Бирюлеве, Таня осмелилась рассказать мне только спустя много лет. Все сексуальные фантазии, которые были в мыслях молодых парней, получили свою реализацию в тот день. Она очень старалась доставить обоим друзьям максимальное удовольствие и не отказывала ни в чем. Конечно, ее главной задачей был Мухаммед и ее желания, но он получал наивысшее удовлетворение, наблюдая, как неутомимый Казбек вновь и вновь овладевает Таней, а она извивается в его руках от боли и наслаждения. Ее тело ныло и болело от непрерывных страстных ласк обоих мужчин. Соски потеряли чувствительность, в туалет больно было ходить, но ей все было мало. Она никак не могла удовлетвориться, потому что Мухаммед не позволял главного. Войти в нее традиционно и лишить девственности.

– Ты должна выйти замуж нетронутой. Я так хочу.

Таня плакала, умоляла, но опытный мужчина находил массу способов заткнуть ей рот, и девушка от бурных слез тут же переходила к страстным стонам.

Самое парадоксальное, что, чувствуя себя мягкой глиной в руках мужчин, она испытывала мазохистское удовольствие. Ей нравилось, что ее хотят, ласкают, мучают извращенным способом, и где-то в глубине души она даже находила в этом бо́льшее наслаждение, чем от встреч с любимым наедине. Сладострастные крики выдавали ее истинные чувства, и слава богу, что Мухаммед сам был инициатором этой оргии – иначе он никогда бы не простил ей эту откровенную похотливую страсть.

В школу Таня не пришла – почти приползла. С синяками под глазами, с невыученными уроками в аккуратных тетрадках. Она не могла сидеть и отпросилась домой по состоянию здоровья. Агриппина тут же жалостливо отпустила ее отдыхать.

Мы успели только перекинуться парой фраз.

– Как все прошло?

– Потрясающе! Он влюблен, пылает от страсти! На днях буду знакомить его с родителями, – отчиталась на ходу Танька и, посмеиваясь над своей «утиной» походкой, покинула класс.

Она была абсолютно счастлива.

Я даже позавидовала. Какой мужчина! И красив, и умен, и сексуален. Да, такого завоевать сложно. Не то что наши мальчики из школы… Хоть бы раз у меня так глаза горели, как у Таньки. Мой Женя по-прежнему был лирично-ласков и поэтично-несексуален. А так хотелось чего-нибудь головокружительного!

Викин режиссер Алексей, рефлексирующий полубогемный творец, тоже мог бы претендовать на звание секс-символа, но подводил возраст, заботы о жене и фанатичная преданность профессии. Доходило до смешного – Вика лезет целоваться, а он руками складывает типа окошко камеры и смотрит сквозь него, как на кадр фильма. Она обижалась и складывала губки бантиком. Он относился к ней как к капризному дитяте, потому что Вика хотела одновременно быть знаменитой артисткой, целоваться до упаду, кружиться в танце и сводить всех мужчин с ума. Насколько мы знали, секс у них с Алексеем был, но какой-то невразумительный, с большим количеством слов и слез. Конечно, со стороны Алексея. Он обожествлял ее, и, видимо, поэтому у него возникали проблемы с потенцией. Викуся же была проста, как синичка на ветке. Круть-верть головой по сторонам, встрепенулась да полетела. Но оперение красивое и перышки нежные – вот режиссер и рефлексировал.

Настя никому ничего не рассказывала. Мы вообще не знали, что у них с Борисом и как. Видели, что они абсолютно гармоничны и ни в ком не нуждаются. Настюха по-прежнему генерировала идеями, но только на переменах и по поводу режиссуры грандиозных проектов. С нами она не встречалась, любовь съедала все свободное время. Про Бориса она всегда отвечала односложно: «Все нормально». А после уроков мы могли наблюдать их дружные спины на лавочке у детской площадки. Они нежно молчали, взявшись за руки, а их лица были отрешенно-благостные, как на картинах Боттичелли.

Сии «высокие» отношения раздражали только Таньку. Она не любила Настю и плохо это скрывала. Несмотря на то что Вика уже была «при мужчине», Таня все равно считала, что она ей завидует. Только и ждет, чтобы Таню постигла неудача с Мухаммедом.

– Позвони Вике, расскажи ей про мои выходные. Уверена, она упадет от зависти. Пока она там со своим заумным философом на лавочке вздыхает, я уже в невестах хожу.

Я одинаково любила и Таньку и Настю. Каждую по-своему. Таньку – за открытость и доверчивость, а Настю – за талант и чувство собственного достоинства. И обеих за то, что они любят меня.

– Танюш, да оставь ты Настю в покое. Ей, по-моему, до лампочки вся твоя личная жизнь. Она самодостаточный человек, ни к кому не лезет, не сплетничает. Встречается со своим Борей и счастлива.

– Это ты так думаешь! – возражала Танька. – Она ко мне недоброжелательна. Помнишь, как на теплоходе она онаниста в кустах с моим Мухаммедом сравнила? Вот ее истинное отношение ко мне. Она меня терпеть не может, а я ее.

– А когда ты собираешься знакомить Мухаммеда с родителями? – решительно перевела я разговор на приятную для Тани тему.

– В эту субботу. Я его уже предупредила, он готов.

– Да?! – поразилась я. – Грандиозно! Ну, Танька, молодец! Можешь гордиться собой – такого парня обуздала.

– Мы поженимся в июле, я уже все решила, нас распишут до моего совершеннолетия, уж мама позаботится. Ладно, давай, я пошла уроки делать. Целую, подруга!

Это было откровенное вранье. Таня не обсуждала с Мухаммедом знакомство с родителями. Она боялась их реакции и надеялась, что Мухаммед успокоит ее и возьмет на себя организацию важной встречи. В том, что он готов жениться, она не сомневалась, вопрос был в другом – как на это отреагируют ничего не подозревающие мама с папой.

Танюша решила без предупреждения приехать в универ на правах невесты.

И приехала.

Мухаммед вышел к ней хмурый.

– Пойдем на улицу спустимся. Я не хочу, чтобы тебя здесь видели.

Что-то неприятное царапнуло сердце, заныл желудок. Таня всегда умела находить оправдания парню и сейчас тоже придумала, что он поглощен учебой. Они сели на лавку и оказались на всеобщем обозрении перед корпусом. Мухаммед нервничал, сел боком к зданию и прикрыл лицо рукой, словно козырьком.

– Любимый, я собрала все свои скучалки, сейчас поцелую, и они перейдут к тебе!

Таня потянулась к парню, но Мухаммед раздраженно отстранился:

– Слышь, не позорь меня, а? Что ты хочешь, зачем пришла?

Таня оторопела. В голосе Мухаммеда не было ни грамма любви. Он даже не боялся, что она обидится.

– Что с тобой? – расстроенно посмотрела на любимого Таня. – Я хотела договориться о твоем знакомстве с моими родителями. У тебя плохое настроение?

Мухаммед серьезно взглянул на Татьяну и неожиданно громко рассмеялся.

– Ты дура? Или притворяешься? Нет, скажи, мне просто интересно! Ты дура?

Таня молчала, и вдруг ее пронзила догадка.

– Ты меня не любишь?

Мухаммед истерично расхохотался.

– О какой любви ты говоришь? Ты похотливая сучка, мне стыдно даже рядом с тобой сидеть!

Таня не верила своим ушам, не верила своим глазам. Ее ласковый страстный Мухаммед, с которым она встречается уже полтора года, за которого собирается замуж, смотрит сейчас на нее холодными глазами, и на его лице выражение брезгливости.

– Почему ты так переменился? – используя старый прием, заплакала Таня. – Обними меня, пожалуйста, скажи, что это прикол, что ты меня разыграл. Любимый…

Мухаммед встал с лавки, огляделся по сторонам – нет ли знакомых – и заговорил:

– Хорошо, я постараюсь тебе объяснить, если ты такая глупая… Ты хоть раз задавала себе вопрос: кто ты есть и зачем это мне?.. Внутри тебя какофония. Душа и тело, возраст и мысли, желания и средства их достижения – все дисгармонично, разобрано, как части конструктора. Я хотел быть инженером, соединить эти детали и создать шедевр. Но я решил сперва проверить, стоит ли эта девушка моего времени и сил. И я выяснил – не стоит! У тебя развратная душа. Тобой можно только пользоваться, а любить тебя нельзя. Объяснений этому нет.

Таня крикнула:

– Есть! Моя любовь к тебе!

Мухаммед ухмыльнулся тонкими губами:

– Это когда мой друг трахал твою задницу? Это ты называешь любовью?

Таня сжала кулаки, она готова была броситься на него от ярости.

– Ты сказал, что это испытание верностью! Что, пройдя через все это, можно воспитать в душе любовь к единственному человеку на всю жизнь! Я готова была на все, чтобы доказать тебе мою любовь!

Мухаммед иронично посмотрел на Таню.

– Смешная ты девушка… Тебя ведь, наверное, родители в детстве учили словам «плохо» и «нельзя». Так вот, слепое подчинение кому-либо – это плохо. А спать с кем попало – нельзя.

– А издеваться надо мной можно?! Я тебе доверяла. Верила, что иду через тернии к звездам, а ты просто глумился надо мной?!

– Я не глумился. Мне хотелось понять, как далеко тебя может завести жажда плотских развлечений. О, выяснилось, что очень далеко! Ты голая танцевала перед посторонними мужиками, я трахал проститутку на твоих глазах, а потом ты без боя сдалась моему другу. Но что при этом читалось на твоем лице? Стыд? Сомнения? Может, раскаяние? Нет! В твоих глазах было только величайшее удовольствие! Кайф от того разврата, в который ты сама себя погрузила. Плачешь? Да брось! Тебе просто не нравятся слова, которые я говорю, а если бы сейчас я предложил тебе переспать еще и с моим дядей, ты согласилась бы.

– Ненавижу тебя! Ненавижу, ненавижу! – закричала Таня и кулачками ударила в грудь парня.

– Ненавидь на здоровье, – равнодушно произнес Мухаммед, перехватывая ее руки. – Хотя правильнее будет мне спасибо сказать.

– Ты урод, придурок самовлюбленный! Тебе спасибо? Ты меня унизил, как последнюю дешевку! Тебя в тюрьму надо посадить за совращение малолетней!

Мухаммед широко улыбнулся и ласково сказал:

– А вот здесь ты погорячилась. Я тебя не тронул. Как ты ни просила, я не лишил тебя девственности. Поэтому ты, дорогая моя девочка, выйдешь замуж невинной как овечка. Вот за это и скажи мне спасибо. Я научил тебя всему. Не каждая опытная тетка умеет то, что умеешь ты в свои семнадцать. Но при этом ты осталась целой и невредимой. Уверен, ты еще не раз меня вспомнишь в своей жизни. Засим остаюсь твой Учитель и Наставник, Мухаммед ибн Магомед Первый. Удачи!

Он послал Тане воздушный поцелуй, развернулся на каблуках и легкой походкой направился к корпусу.

Таня схватила лежавший на тротуаре булыжник и запустила им в спину Мухаммеду. Промахнулась. А он нервно обернулся, покрутил пальцем у виска и трусцой побежал в здание. Такой жалкий. Испугался.

«Значит, свадьбы не будет, – обливаясь слезами, думала Таня. – Теперь надо мной все будут смеяться! Подлец… Развратник… Как же я теперь буду жить без него?!.. Любимый… Сволочь… У меня был парень, а теперь его нет. Я совсем одна и никому не нужна…»

Танька опустила двушку в телефонный аппарат и набрала мой номер.

Вместо голоса я услыхала отчаянные взрыдывания:

– Он бросил меня! Сволочь… Гадина! Он бросил меня! Что делать?

Я опешила. Слишком быстро развиваются события – то с родителями свадьбу обсуждают, то расстаются.

– Ты не плачь, а внятно объясни, что у вас приключилось?

Танька удивительно быстро умела переходить от истеричных воплей к обстоятельному рассказу:

– Я пришла к нему в универ договориться о встрече с родителями. А он сказал… ну, что я его не достойна. Что он издевался надо мной просто ради забавы… А еще он сказал, если я пересплю с его дядей, то тогда он вернется…

Меня резанула не только последняя фраза. Или я что-то напутала, или подруга врушка.

– Таня, подожди, ты же говорила, что вопрос о встрече с родителями уже решен и он сделал тебе предложение? Ты так говорила?

Таня пару раз всхлипнула для разгона, а потом зашлась в рыданиях по новой:

– Какая теперь разница? Я собиралась поговорить с ним сегодня. А вопрос о свадьбе был решенным делом!

– Значит, не решенным, раз ты сейчас рыдаешь… Сама завралась и всех запутала. Какие советы я могу тебе давать, если ты правду не говоришь?

Таня агрессивно завопила:

– Только тебя мне не хватало с нотациями! Мне и так плохо!

Я обиделась:

– Если только меня не хватало, извини, что я тебе позвонила.

И повесила трубку. Пусть знает, как обижать подруг.

Глава 10. Прыжок в никуда

Настя переживала неподдельно и глубоко. Первая и единственная ссора с Борисом все-таки случилась, хотя ее могло и не быть. Настин эмоциональный характер проявился в неподходящий момент: на выставке работ Франциско Гойи ребята разошлись во мнениях. Настя проявила бестактность, назвав любимого художника Бориса мракобесом и сумасшедшим.

– Если в своих картинах мастер рисует чудовищ – это не обязательно демонстрация внутреннего мира, через это он показывает мир вокруг себя, полный трагизма и мрака, – терпеливо объяснял Борис Насте.

– Творчество должно нести в массы позитив и оптимизм! – по-коммунистически отрапортовала Настя. – У меня настроение испортилось и руки дрожат от страха, стоит взглянуть на эти картины! Шабаш ведьм, крысы летающие… Фу, жуть, пошли отсюда!

Но Борис уперся:

– Пытаешься быть глупее, чем ты есть на самом деле? Оптимизм приветствуется, но в разумных пределах, иначе он граничит с глупостью. Ведь существует реальный мир – жестокий и страшный. От этого не спрячешься. Посмотри на картину «Сон разума порождает чудовищ». Ты видишь здесь человека, возможно, это сам автор картины, которого атакуют разные твари. Летучие мыши, совы, чудовища – это те, с кем человек неизбежно сталкивается в своей жизни, пытается заслониться от них, но тщетно.

Настя уверенно проталкивалась к выходу из музея.

– А я не хочу впускать в себя чернуху. В другой раз пойдем на выставку Айвазовского.

– На «Девятый вал» не боишься смотреть? А вдруг смоет? – язвил Борис. Он начал злиться, а когда злился, становился колючим, как еж.

Они поругались. Настя одна уехала домой, Борис ее не проводил. Он ушел в себя, под свой панцирь. Оттуда его никто не мог извлечь. Столкнувшись с непониманием, он боялся наговорить лишнего и прятался в свой мир, погружался в эмоционально-чувственные фантазии и восстанавливал гармонию. Это знали родители и привыкли не трогать его в такие дни. Выглядел он так же, как всегда, просто ни с кем не общался. Язвительная ухмылка «не подходи», подчеркнуто вежливое обращение ко всем «господа», «не соизволите ли» и прочая отстраненность.

Одноклассники относились к нему с большим уважением и пиететом. Он был вне масс, поверх конфликтов и сплетен. Эрудиция, такт, доброта в сочетании с большой требовательностью к себе и окружающим.

Класс заметил, что Настя и Борис не вместе. Это висело в атмосфере классной комнаты. Борис был, а духа его не было. Присутствие-отсутствие обозначалось холодком с той парты, где он обычно сидел. И словно невидимый щит заслонял его от любопытных глаз, он оставался непроницаем.

Настя же, напротив, страдала так, что заметно было всем. Ее лицо опрокинулось, она полностью потерялась. Поделиться тоже было не с кем, подруг она не впускала в свою личную жизнь. Но даже если поделиться – что она скажет? Что случайно порвала одну из тонких струн души Бориса? Кто поймет?!.. Если даже она сама не понимает, как они умудрились поссориться и что нужно сделать для примирения.

Неделя прошла, а Борис по-прежнему не выходил из своего панциря. Настя потеряла надежду. И тут на перемене к ней неожиданно подсела… Таня.

– Пошли в столовую. Что ты тут сидишь одна. Давай поднимайся и пошли… подружка моя.

Танька первый раз заговорила с Настей после Волги. Их ссора была понятна и осязаема. Настя плохо отозвалась о Мухаммеде, Таня закономерно обиделась. Как дважды два. Но Мухаммеда больше нет, и значит, им не нужно больше таить взаимные обиды.

– Прости меня. Я тогда была неправа, – грустно отозвалась Настя и неожиданно обняла Танюху. Ее принципы сдались под гнетом собственных проблем.

– Ладно, забыли. Нам обеим сейчас нелегко. Я поддержу тебя, ведь мы же подруги. Не то что некоторые.

Таня имела в виду меня. Мы были в ссоре, каждая считала себя правой. И глядя на их неожиданный тандем, мне порой казалось, что Таня дружит с Настей назло мне. А девчонки так крепко вцепились друг в друга, что даже на уроках теперь сидели вместе.

Пару дней я промучилась, наблюдая за их внезапной истеричной дружбой, потом не выдержала и подошла:

– Тань! Настюх, давайте поговорим и вместе придумаем, как помирить тебя с Борисом, – предложила я свою помощь.

– Не надо. Мы уже сами все придумали, – за обеих ответила Таня. – Это наш секрет, да, Настюх?

Настя задумчиво кивнула. Она была на своей волне, но по горло в воде. По глазам читалось, что еще чуть-чуть – и она начнет захлебываться. От жалости к себе и страданий по любимому.

– А что вы придумали? Мне-то можно сказать? – напряглась я.

Но Татьяна только заговорщицки улыбнулась и прижала пальчик к губам:

– Мы никому не скажем. Но отомстим всем этим гадам!

Наверное, она имела в виду все мужское население мира.

Смутная тревога холодом легла на сердце.

«У девчонок разные ситуации. Что Танька могла придумать, чтобы отомстить двум таким разным людям, как Борис и Муха?» – подумала я, но не стала больше лезть к ним в душу.

– Выходи на перемене в коридор. Там все и увидишь.

Таня прошептала что-то на ухо Насте. Та побледнела и ответила:

– Нормально. Я готова.

Весь урок я смотрела на Настю. Ее лицо было спокойным и решительным. Мне даже в голову не могло прийти то, что они задумали. Раздался звонок с урока, и ученики потянулись к выходу.

Танька встретилась со мной глазами и мотнула головой: «Пойдем с нами!»

Девочки встали посередине длинного полупустого школьного коридора. Татьяна ждала, когда из класса выйдет Борис.

– Так что вы задумали? – уже более настойчиво спросила я.

Внезапно Таня, увидев Бориса, взмахнула рукой и крикнула: «Давай!»

Настя сорвалась с места и стремительно понеслась по коридору в сторону распахнутого окна третьего этажа. Вскочила на подоконник, оглянулась на нас, и весело крикнув «Смотрите!», спрыгнула вниз.

– Он видел! Здорово получилось! – удовлетворенно хихикнула Татьяна.

– Идиотка! – закричала я и побежала по коридору к окошку.

Ученики, кто был в коридоре, все столпились возле подоконника и смотрели вниз. Внизу шла стройка. Сооружалась новая столовая, большая и современная. Строители уже возвели фундамент, выгрузили гору железа и кирпичей.

На все это и спрыгнула наша Настя.

Она сидела на бетоне с неестественно вывернутыми, как у цыпленка табака, ногами, раскачивалась и стонала: «Ой, мамочка, больно, ой, помогите…» Искала точку без боли, но напрасно. Глупость напоминала о себе в каждом движении переломанного тела. Настя сдалась и легла навзничь на бетон, потеряв сознание.

Борис не смотрел в окно – он сразу бросился по лестнице вниз, обежал школу, влез на стройку и оказался рядом с Настей. Молча взял ее на руки и понес. Пока все задавали друг другу вопрос «что случилось?», «как это произошло?», подъехала «скорая помощь», и Борис уехал в Склиф вместе с Настей.

Мы плакали от страха за нашу одноклассницу. Таких трагедий никогда не случалось в школах, а если что-то и происходило, об этом никто не знал. Интернета не было, в новостях о подобных вещах не говорилось. Даже о массовых происшествиях умалчивалось. Поэтому в умах большинства создавалась иллюзия безмятежного и счастливого детства-отрочества. И вдруг на голову всего этого благополучия падает живой человек, наша подруга! Осмыслить и понять это было невозможно. Настюха всегда была абсолютно позитивным и довольным жизнью человеком. Как она могла решиться покончить с собой, выбросившись из окна?! Кто ее подтолкнул к этому?!

– Это ты ее подбила! Я знаю! – набросилась я в слезах на Таньку.

Татьяна растерянно развела руками:

– Она хотела привлечь внимание Бориса, чтобы он вышел из своей скорлупы и они помирились. Я должна была только дать ей сигнал, что он вышел из класса. Мы хотели попугать его!

– Ты – дура! Какая же ты дура! – Моему возмущению не было предела.

– Я не дура, – спокойно ответила Таня. – Своей головой нужно думать. Я просто помогла ей осуществить ее замысел.

– Ни фига! Ты терпеть ее не могла и кайфовала, что она страдает из-за Бориса. А ее прыжок доставил тебе массу удовольствия. Как же – столько негативных приключений! Не одной тебе бегать за Мухаммедом и страдать. Пусть и другим плохо будет. Так?!

Татьяна выслушала с ухмылкой. И даже не расстроилась. Внутри нее была качественная пустота, звенящая и гулкая. Наверное, все самое лучшее выел Мухаммед, а нам, подругам, оставил атрофированные доброту, сострадание и честь. Эти качества оказались вовремя не востребованы, поэтому замерли в зародыше, так и не развившись.

В одну минуту я потеряла двух подруг. Одна была, покалеченная, в больнице, другая равнодушно смотрела на меня, не испытывая ни малейших угрызений совести.

Динара находилась в далекой Казани у тетки. К тому же ее нельзя было волновать.

Вика постоянно прогуливала школу: ее режиссер начал съемки фильма о войне, и Вике досталась роль медсестры в госпитале. Ей теперь приходилось изображать заботу на высоком художественном уровне.

Что-что, а изображать мы умели…

С тяжелым сердцем я вернулась домой. Звонить было некому. На протяжении всей жизни каждому человеку, а особенно девчонкам, необходимо кому-то звонить. Это просто такая потребность организма. Делиться, сплетничать, жаловаться, злить, хвастаться, советоваться… От не хрен делать, от душной любви к подруге. На самом деле это желание знать, что ты кому-то нужен и твоя жизнь кому-то интересна.

А когда звонить некому – это конец. Вроде все живы и находятся рядом, а позвонить ты не можешь, потому что никто никому не нужен.

И все же в тот момент, лежа ничком на кровати, я надеялась, что это всего лишь плохой день и, возможно, завтра я буду думать иначе. Ведь вся жизнь впереди! Как это – никто никому не нужен? Мы снова будем дружить, только вот Вика закончит съемки, Настя выздоровеет, Таня раскается и попросит прощения, Динара вернется в Москву, и мы все снова будем вместе.

Мысленно я пошла по пути наименьшего сопротивления. С кем сейчас проще сблизиться? Женька не в счет. Он – парень. К тому же на таком нереальном умняке, что начнет философствовать о бренности бытия и запутает меня окончательно.

С Марком я больше не дружила. Конечно, здоровались, перекидывались парой незначительных фраз, не более. Я не простила ему Соломона. Но Марку, по-моему, на это было наплевать – он готовился к экзаменам в Литературный институт.

Проще всего снова сблизиться с Викусей. Она сейчас на позитиве, у нее есть любимый мужчина-режиссер и блестящее будущее. Вика хоть и не семи пядей во лбу, но не завистливая и легкая в общении. Она все расставит по своим местам и поможет восстановить пошатнувшийся мирок.

– Я уже все знаю, – грустно отозвалась Вика. – Мне Оксана позвонила, рассказала… Ужас какой-то… Если бы я в этот день была в школе, смогла бы остановить Настю.

– Тебе так кажется! Они с Танькой все тайком провернули. Хотели фурор произвести. Теперь Настя в реанимации… Завтра в школу милиция приедет, будут опрос свидетелей проводить. А я даже и не знаю, что говорить.

Вика возмутилась:

– Как не знаешь? Тут чистое подстрекательство со стороны Таньки! Если бы не она, Настя из окна бы не выбросилась!

Я вспомнила Марка Горного и задумалась. Чем преступление отличается от проступка? Где заканчивается глупость и начинается подлость? Как относиться к невинной шалости, если она привела к гибели? Ведь Настя осталась жива по чистой случайности, а если она останется калекой?

В книгах, по которым мы учились, были ответы на эти вопросы. В разделе добра и зла. Но время идет, и те максимализм и принципиальность, которые прививала нам школьная программа, становились неактуальными. Лояльность, хитрость, грамотный подход – наше сознание корректировалось в угодную сторону. Жить по заветам Ильича становилось смешно.

Ныне идеи чести и совести терпят фиаско по всем статьям. Как у опытного адвоката. Преступник в одночасье может стать пострадавшим. И наоборот. В зависимости от ловкости стряпчего.

Мы стояли на рубеже нового времени. Времени пересмотра оценки ценностей, пересмотра традиционных представлений о добре и зле, чести и достоинстве, справедливости и несправедливости. Мы стояли на рубеже удобной эры.

Разговор с Викой не облегчил, а еще более усложнил ситуацию. Я думала, мы просто обсудим случившееся, но, видимо, придется принимать какое-то решение. И опять мне. Потому что Вика в школе не была, а значит, не свидетельница. Завтра следователь спросит меня – как все произошло? И мне нужно будет высказать свое мнение о Татьяне и ее вине в случившемся.

Глупость она совершила или подлость? Как жить дальше?

И тут неожиданно пришло спасение. Первый раз в жизни мне позвонил Борис!

– Можно я сейчас подъеду к твоему дому? Мне нужно поговорить.

Я мигом собралась и спустилась ждать его в сквер.

Борис устал. Видно было по его лицу, что подобные эмоциональные встряски не для него. Он был полностью вынут. Белый как мел, опустошенный. Но в глазах у него я обнаружила… любовь.

– Скажи мне честно: это она из-за меня сделала?

Ну уж на эти вопросы любая подруга без запинки ответит сразу. Конечно да! И именно он оказался виновником трагедии. И именно из-за него пострадала наша бедная Настя. Не найдя возможности примириться с Борисом, она таким жестким способом доказала ему свою любовь.

Вот так я ответила. Не сомневаясь ни секунды, что именно такой ответ устроит Настю. Такие выводы и были целью ее «подвига».

Наверняка у каждого из нас найдется пара подружек, которые заранее подготовили речь на случай вашей «кончины». Это нормально. Всегда нужно заранее подготовить прощальную оду. Чтобы потом обошлось без накладок…

– Борис, завтра в школу придет следователь, будет спрашивать про Настю. Я не знаю, что говорить. Посоветуй!

– Я считаю, что каждый человек должен отвечать за свой поступок. Настя не думала о последствиях. Она думала только обо мне. Ее решимость достойна восхищения. Да, большая глупость таким образом доказывать свою любовь, но на это решится не каждый. Ей было наплевать на себя. Но, в конце концов, это ее дело. А вот подруге Тане было наплевать на нее. Сама-то она, насколько я знаю, даже не пыталась отговорить Настю от прыжка. Поэтому мое мнение – Татьяна должна ответить за свои действия. Или бездействие, называй как хочешь…

Я задумалась. С Танькой мы два года росли изо дня в день. Она так безоглядно любила этого придурка Мухаммеда, что вызывала во мне чувство сострадания и симпатии. Но в окно не сигала, когда он ее бросил, значит, любила не настолько безоглядно.

И все же подруга – это такая хрупкая субстанция, которую просто разрушить одним лишь подозрением.

А может, нам пришло время отпустить друг друга? Через месяц – выпускной вечер, и все мы располземся в разные стороны. Каждый из нас, как это ни странно, в семнадцать лет уже сформировался как личность. И дальнейшая жизнь это подтвердит. У каждого из нас уже есть свой кодекс чести или бесчестия. Наверное, это уже не мои проблемы, а Танькины. И пусть она со своим кодексом чести идет по жизни и набивает себе шишки.

– Борис. Ты очень умный парень, бескомпромиссный и честный. Помоги мне принять верное решение.

Борис лукаво улыбнулся и вдруг предложил то, чего я совсем не ожидала:

– А давай сейчас поедем в больницу к Насте и спросим, что она хочет? Как она скажет, так и будет. Ей решать!

Мы тут же помчались к метро. Даже не подумав, пустят ли нас в больницу после восьми часов вечера. В больницу нас впустили. За рубль. Но то, что нам предстояло увидеть, стоило того.

Жуткие катакомбы подвалов Института Склифосовского испугали нас смертельно: это было подземелье из загробного мира. Истекающие не то кровью умерших, не то водой ржавые трубы. В глубине таинственных туннелей появлялись и тут же исчезали призраки людей с искаженными от боли лицами. Мы вскрикивали, хватались друг за друга, но все равно шли вперед. Жуткое безнадежное место хотелось пробежать с закрытыми глазами. Но мы сами себе придумали это испытание. И шли, цепенея от страха. Не бежали. Из принципа.

– Ты знаешь, что здесь было раньше? – задыхаясь не то от быстрой ходьбы, не то от волнения, спросил Борис. И не дожидаясь моего ответа, рассказал: – Богадельня. Нищие и убогие все находили здесь пристанище. Можно себе представить, что это было за существование. Этого места так боялись, что москвичи крестились, проходя мимо. Когда это место стало больницей, то сюда свозили всех самоубийц, жертв убийц и просто погибших при странных обстоятельствах людей. Мы с тобой сейчас идем под зданием института. В этих подземных лабиринтах иногда слышатся звуки… Я сам читал. Здесь обитают не то мутанты, не то привидения. Их вой слышен ночами, и это не сказки. Если мы сейчас остановимся и прислушаемся, то наверняка…

– Нет! Нет! Я не хочу! – взмолилась я.

В памяти сразу всплыла утонувшая в Волге девушка. Хватит с меня подобных зрелищ. Такое выдержать не под силу даже взрослому человеку.

– Мадам, я выражаю вам свое восхищение! Ты очень смелая. Сюда даже исследователи подземелий не желают спускаться. Ведь здесь бродят души усопших…

– А-а-а! – закричала я, не выдержав напряжения, и побежала вперед.

– Подожди, не беги! Нам бы не запутаться: где-то здесь расположены морг и лаборатория…

Полутемное подземелье поплыло у меня перед глазами. Мне стало дурно.

Когда из-за ближайшего поворота к нам вышел старец, я поняла, что это призрак. И потеряла сознание.

Дедушка-сторож привел меня в чувство и вывел из подземелья к железным лифтам. Я была зеленого цвета, меня тошнило от сладкого запаха разложившихся тел и кружилась голова от воображения. Борис держался молодцом, как настоящий мужчина. Хотя ему эта прогулка тоже стоила нервов.

Но, несмотря на наш подвиг, к Насте нас не пустили. Дедушка взялся передать от нас записку и принести ответ.

Записку Насти я сохранила.

«Любимые мои! Жизнь – самое дорогое, что есть на свете! Мне так стыдно за то, что я натворила. Не нужно никого винить, ведь я не собиралась кончать самоубийством! Я только хотела попугать. Эх, жаль, никто не снял это на пленку, хе-хе! В нашем фильме это был бы шикарный прыжок в никуда. Помолитесь за меня и никого не обвиняйте, сама во всем виновата. Ваша глупая Настя.

P.S. Но все же согласитесь, что это поступок?»

Настя пролежала в больнице месяц. У нее оказались сломаны обе ноги и раздроблены пяточные кости. Слава богу, не пострадал позвоночник. Но от выпускных экзаменов Настю освободили. Выставили отметки по текущим, и получилась отличница. Но родители, как ни старались, не сумели уговорить врачей не ставить девочку на учет в психиатрический диспансер. Сказали как отрезали: «Если бы это был второй случай – вообще поместили бы в психушку, а поскольку для девочки это первый случай суицида – пока лишь на учет».

Обидно получилось – Настя была абсолютно нормальная, как и все мы. Просто пошутить решила, и вот так все обернулось…

Про Таньку я не стала милиционеру ничего говорить. Раз Настя не велела, пусть будет так. Может, Таня действительно думала, что это всего лишь шутка?

Любовь Насти и Бориса вспыхнула с новой силой. Пару раз, во время подготовки к экзаменам, Борис приносил загипсованную Настю на руках и сажал за парту. Она смущенно улыбалась и махала нам ручкой. А в глазах светилась гордость. За себя.

Сколько страданий мы причинили своим родителям этими невинными шутками – даже не подсчитать. Но кто из нас об этом думал? Мы умели грамотно изъясняться, обрисовывать словами высокие идеи и доносить до слушателя блестяще подвешенными языками демагогию о высоких духовно-нравственных идеалах. Коллектив талантливых эгоистов. Борис – исключение. Он все пропускал через сердце и мозги. Эти органы у него работали сообща. Он так и не сумел понять те простоту и легкомыслие, с которыми Настя «поиграла» со своею жизнью. То, что для одного оборачивается тяжелейшей травмой, ведущей к полному психическому слому, для другого может быть абсолютной ерундой, несущественным эпизодом в биографии.

Через месяц после выпускного они расстались. Кто был инициатором – не знаю. Думаю, Настя. Скорее всего, она поняла, что способна на «большее», у нее открылись новые горизонты для «полета», и Борис отошел в категорию «милой школьной любви». Едва ли можно сказать, что его сердце было разбито. Просто сложносочиненная душевная конструкция дала сбой, и он снова ушел в свою раковину. Сработал защитный механизм сознания. Не в состоянии объяснить себе, как возможно сначала броситься из окна во имя любви, а потом так же легко вычеркнуть из своей жизни, Борис решил, что он – больше не он, а значит, и проблемы эти его больше не касаются. Он забыл Настю.

Но не забыл ее прыжок…

Глава 11. Вика

Фильм о войне с эпизодной Викой вышел на экраны столицы. Режиссер последнее время был занят монтажом и подготовкой к премьере, а Викуся пыталась с грехом пополам сдать выпускные экзамены. Они не виделись, но созванивались каждый день. «Бусинка», «малышонок», «ягодка» звучали так же ласково и с той же интонацией. Поэтому Вика не беспокоилась. Впереди вся жизнь и блестящая карьера.

Для торжественного вечера-банкета по случаю премьеры Танька отдала Викусе свое лучшее шелковое платье и несчастливые бусы из агата. Прическу Вика первый раз в жизни решила сделать в парикмахерской.

Накануне премьеры режиссер позвонил Викусе и виновато сообщил:

– Бусинка, нашу группу сократили, будут лица из ЦК и прочая номенклатура. К сожалению, я не смог отстоять твою кандидатуру. Извини, цветочек! Но обещаю, что на встречах со зрителями в Театре киноактера ты будешь обязательно.

У Вики задрожало лицо.

– Мне нельзя быть завтра на премьере?..

– Нет, зайка, ты можешь быть в зале, но не на сцене.

– А кто будет на сцене? – не понимая, обижаться ей или проявить терпение, спросила Вика. Но все равно не выдержала и заплакала.

– Оператор, композитор, продюсер и двое исполнителей главных ролей. Не плачь, ничего там интересного не будет. Дежурные тексты, «всем спасибо» да по бокалу шампанского. Все.

Вика понимала, что вопросов лучше не задавать, и тут же спросила:

– А Екатерина Ставская будет?

Ее голос ревниво дрогнул. Сырая она все-таки еще актриса, даже ревность скрыть не может. Учиться еще и учиться…

– Зайка, ну что ты спрашиваешь, конечно, будет! Ведь она исполнительница главной роли!

Это и так было очевидно, но Вика все равно расстроилась. Уж больно эта популярная актрисулька была хороша собой. И старше Вики всего на два года. Конечно, Вика была посвежее, непосредственнее, новее, но Ставская перевешивала съемками в пяти фильмах – и все в главных ролях. С ней считались, приглашали на творческие вечера, она красовалась на обложке «Советского экрана». Но все это полбеды – режиссер предательски нервничал, когда общался с актрисой. И старался использовать любую возможность прикоснуться к ней. В сцене поцелуя главных героев режиссер сам несколько раз показывал, как это нужно делать. Будто и так непонятно, как влюбленные должны целоваться. Наблюдая эту картину, Вика ненавидела Ставскую, которая, как тупая лошадь, снова и снова провоцировала режиссера на повторный поцелуй.

Интуиция обгоняла мысли Вики. Наступив на самолюбие, она пришла на премьеру и села в последнем ряду. С наихудшими предчувствиями.

Премьера прошла великолепно. Перед показом фильма выступили все участники съемочной группы, и режиссер, представляя Ставскую, сказал, что «если бы не был женат, обязательно женился бы на этом чуде».

Знал ли он, что Вика, его девушка, его муза, находится в зале? Вероятнее всего, он просто об этом не думал. Режиссер – это вдохновленный вдохновитель. И сам горит, и других зажигает. Он выше всяких житейских мелочей. Главное – фильм. И состояние влюбленности. Тогда и результат достойный будет.

А то, что на заднем ряду вытирала струящиеся слезы вчерашняя пассия, – это не к режиссеру. Он уже режиссирует другую мелодраму в своей жизни.

Вика заставила себя вспомнить, что она стерва.

В туалете кинотеатра «Россия» припудрила опухший носик, подкрасила губки и пошла бороться за режиссера в банкетный зал.

Если бы Вика посоветовалась с нами, я бы ей сказала, чтобы она не ходила туда. Таня посоветовала бы прийти с ножом и зарезать. Настя посоветовала бы спокойно поговорить и выяснить отношения без резких движений. Динара поехала бы домой ждать звонка режиссера.

Но Вика поступила как Вика. В вестибюле она быстренько «склеила» молодого узбекского режиссера. Тот был среди гостей праздника и рефлексировал, что никому не известен.

Вика, не долго думая, ухватила молодое дарование под руку и потащила в банкетный зал. Она была уверена, что по системе Станиславского получится «этюд в предлагаемых обстоятельствах». События есть, а характер поведения – ну, это же элементарно! На скольких жертвах уже проверено! Сейчас режиссер увидит Вику с молодым красавцем, начнет ревновать и тут же забудет о своей актрисульке.

Режиссер Алексей был окружен толпой поздравляющих. С фужером в одной руке, другой он обнимал за талию Ставскую и млел от счастья. Та держалась подчеркнуто скромно, всем своим видом показывая, что она – всего лишь в свите короля. Умная девушка, дальновидная.

Алексей воодушевленно рассказывал гостям и друзьям, как отказывался брать Катюшу на главную роль и как теперь он рад, что нашел свою актрису. Также он поделился планами написать сценарий и в ближайшее время начать съемки двухсерийного фильма, где Ставская покажет все грани своего таланта.

– Здравствуйте! – Вика обратилась на «вы», чтобы Алексей растерялся и начал, как обычно, рефлексировать.

Алексей успел только удивленно вскинуть брови, как неожиданно к нему подскочил Викусин спутник и начал восторженно трясти Алексея за руку:

– Гениально!! Браво! Это лучше Анджея Вайды! Вы мой кумир! Я тоже режиссер, в этом году закончил ВГИК и сейчас хочу…

Алексей великодушно обнял молодого режиссера, не дослушав:

– Главное – это найти свою актису! Я тоже не сразу нашел, ищите, мой друг, ищите!

Вику больно задели слова Алексея, она схватила парня под руку и громко, чтобы все слышали, произнесла:

– Кстати, я играла эпизод в этом фильме! Алексей Григорьевич меня очень хвалил.

Алексей внимательно посмотрел на Вику. На секунду зацепился взглядом за воспоминания и бодро произнес:

– Представляю вам – Виктория! Замечательная актриса! Уверен, у нее большое будущее. Думаю, молодой человек, это как раз то, что вам нужно.

Он еще раз «на прощанье» посмотрел на Вику. Дружелюбно погладил ее по плечу и… отпустил.

Пока Вика проваливалась сквозь землю, которая разверзлась у нее под ногами, Алексей уже нервно крутил головой в поисках Ставской. Та беседовала с известным актером и улыбалась ему.

Как недавно он попадал ногой мимо тапок, выворачивал шею, не боялся быть смешным… Только это было в сторону Вики. А теперь он рефлексирует из-за новой любови. Богемный предатель. Но режиссер. А значит, последний кадр всегда останется за ним.

Вика возвращалась домой на метро одна.

Сегодня вышел на экраны первый фильм с ее участием. А она чувствовала себя самой некрасивой, нежеланной и ненужной девушкой в мире. Была красивой синичкой – круть-верть, – но птичку обдали холодным душем, и крылья повисли.

Разлюбленная красавица – что афиша, на которую пролился дождь…

После школы Виктория закончила театральное училище. Снялась еще в паре фильмов, но дальше эпизодов не продвинулась. Хотя была талантливой.

Внешности и таланта мало. Нужно еще, чтобы с самого начала, с юности никто крылья не обломал. Но на мастерстве актера нас и этому учили: «Вы должны быть настроены на победу, но внутренне быть готовы к фиаско». Вике повезло, что у нее была крепкая психика и мозг-light.

В двадцать два она вышла замуж за театрального критика и сделала карьеру хорошей жены и мамы. Муж ее обожал. На работе он желчно критиковал, а дома растекался елеем возле легкой Вики. Мужчины ценят, когда домашняя атмосфера спокойная и разряженная.

Вика периодически изменяла мужу с разными любовниками, но это было так, для проформы. И чтобы никогда больше не быть птицей с мокрыми крыльями. Очень жалкое зрелище.

Мы периодически созванивались с ней, особенно когда нужно было приготовить наваристые щи или шарлотку.

А вот «моровейник» делать больше не рисковали. Очень «дорогой» торт.

Свою первую любовь, режиссера Алексея, она никогда вслух не вспоминала. Только однажды я в шутку назвала ее Бусинкой, и она расплакалась.

Талантливое прозвище – сильный приворот.

Глава 12. Выпускной чокнутых

И вот наступил этот радостный день. Мы покидаем школу и, похоже, рады обоюдно. Школа избавится от «хамских рож», «творческих личностей», «чокнутых», чтобы набрать новых. А нас переправят в следующее учебное заведение – институт, где нами так же будут командовать, любить и ненавидеть и стараться чему-то научить. До выпускного мы добрались потрепанными рядами. Настя – в гипсе после неудачного «самоубийства», беременная Динара – в Казани, брошенка Викуся – в жестком поиске, Татьяна – вся в планах, как больнее зарезать Мухаммеда. Она даже написала ему предсмертную эпитафию, которую торжественно зачитала нам с Викой в актовом зале перед вручением аттестатов:

В своей любви я не хочу признаться!

Я представляла сотни тысяч раз,

Как нож вонзаю в сердце чужестранца,

А он…

– Девчонки, – волновалась Таня, – я не знаю, чем закончить! Позитивно? Или печально? Может, вместе придумаем конец?

Я поправляла платье, одолженное у соседки по лестничной клетке, Вика сидела рядом и сверлила глазами чьего-то папашу у стенки. Зал был переполнен. Торжественная часть выпускного – это начало праздника юности, который продлится до зрелости.

– Ну, девчонки, помогите закончить стих! Шумская, думай, ты ж генератор идей! – не успокаивалась Танька.

– Сейчас Борис Настю принесет, она больше идей нагенерировала. Вот у нее и спросишь, – заржала я, и Вика присоединилась.

Борис внес загипсованную Настю в зал, посадил на стул и сел рядом. От нас подальше. Вдруг обострятся «творческие идеи».

– Да, похоже, Настю нам сегодня не заполучить, – отметила я, обменявшись приветствиями со счастливой парочкой. – Тань, давай, что там у тебя? Какая рифма нужна? Есть два варианта – один позитивный, другой… не очень.

– Давай оба! – оживилась поэтесса Таня.

– «Как нож вонзаю в сердце чужестранца, а он в лицо смеется… пидорас». Ну как?

Таня задумалась.

– Это позитивный вариант или не очень?

Я тоже задумалась.

– Это тебе решать. Просто мало рифм к словам «сотня тысяч раз». Понимаешь?

Вика ошалело взглянула на нас и выдала:

– «И разрывается в трусах его фугас!»

Мы чуть со стульев не попадали с Танькой! Это ж надо – столько талантов в нашей Вике скрыто!

– А это позитивная концовка или как? – загибаясь от смеха, не отставала Танька.

– Позитивней некуда! – хохотала я. – Без «конца» ему точно «весело» будет. А тебе тем более, ха-ха-ха!

В зале загремела бравурная музыка, и все примолкли.

– Торжественный вечер по случаю окончания средней школы объявляю открытым! – Добрая директриса торжественно обвела зал лицом. – Сегодня мы вручаем нашим выпускникам аттестаты. Мы шли к этому дню долгих десять лет. Маленькими детьми вы пришли в эту школу, где добрые учителя научили вас читать, писать, считать. Теперь вы выросли и стали почти взрослыми. И нам очень хочется, чтобы те силы и знания, которые мы в вас вложили, дали достойные плоды, и вы стали хорошими людьми и прекрасными специалистами. Сегодня мы выпускаем и наш театрально-литературный класс, десятый «Б». Эти ребята пришли к нам всего два года назад, но мы никогда не забудем времени, проведенного вместе. Я думаю, что и у вас, и у нас, учителей, остались яркие воспоминания… А сейчас мне хотелось бы вручить аттестаты ребятам, которые лучше всех проявили себя за время учебы и окончили школу с золотыми медалями. Марк Горный! Пожалуйста, проходи сюда на сцену получить золотую медаль. Поздравляем тебя! Аплодисменты! Анна Сурова! Комсорг и отличница! Анечка, мы ждем, вот сюда, получи, молодец! Аплодисменты, друзья мои! Татьяна Григорьева! Танечка с литературного отделения, но закончила школу на одни пятерки! Молодец, Танечка, мы гордимся тобой!

Далее проследовали еще четыре фамилии из параллельного класса, а потом аттестаты раздали остальным.

– Тебе тоже дали аттестат? – повернулась ко мне с первого ряда Сурова. – Я думала, тебя со справкой выпустят. Или опять твоя мама приходила к Агриппине просить?

Танька шикнула на нее, а Вика ткнула в плечо:

– Угомонись ты хоть в выпускной!

Но я все равно огорчилась. Что она мою маму трогает?

Мама сидела на последнем ряду и сдержанно улыбалась. Дочка школу закончила. Это событие для каждой семьи. Для полной и неполной. Без отца еще сложнее дать ребенку достойное образование. А я так и не сумела принести ей аттестат с пятерками. Эх…

Я пробралась на задний рад, поцеловала маму и сунула ей картонку с отметками:

– Извини, ну не отличница… Пятерки только по литературе и физре… Ну, ты знаешь…

Мама улыбнулась.

– Судя по твоим рассказам, у вас в отличниках те еще экземпляры… – Потом посмотрела аттестат и иронично добавила: – Да… с такими отметками ты должна вырасти о-очень хорошим человеком…

А потом все гости разошлись, и остались только два десятых класса – «А» и «Б». Выпускной – это единственный день, когда родители скидываются детям на выпивку. Но народу этого, конечно, мало, поэтому у ребят оказались еще и заначки. Музыка плавно сплелась с нашими заплетающимися движениями – это мы начали отмечать свой переход во взрослую жизнь.

Загипсованная Настя сидела в уголке с Борей. Со стороны они напоминали юбилейных старичков на золотой свадьбе. Только «бабушка» хворая. До их расставания был еще месяц. Они не знали и были счастливы.

Викуся уже кружила в танце учителя физкультуры. В благодарность за единственную пятерку. Больше не нашлось достойной пары на вечер.

К Таньке с золотой медалью лучше было не подходить. Под винными парами она была взрывоопасна, могла ринуться мстить всем «магомедам» сразу.

А моего Женю к нам не пустили. Потому что он был из девятого класса. А зачем им праздник? Им еще год тянуть. Нечего раньше времени веселиться на чужом пиру. И мне стало дико грустно. Что ж, если у меня нет парня из класса, я теперь должна одна всю ночь куковать?

Я внимательно оглядела зал, задерживая взгляд на каждом из моих вчерашних друзей, и подумала: «Что нас связывает отныне?» Таких разных… И поняла – нас связывает то, что все мы участники Ленинского зачета.

Я подошла к окошку актового зала. Женя стоял под окнами и смотрел вверх. Я открыла огромную старую раму и легла на подоконник:

– Эй, привет! Поднимайся в зал!

Женька замахал руками:

– Не пускают! Бесполезно!

– Тогда я спускаюсь к тебе!

– Не вздумай! Слышишь? Это рискованно!

Не раздумывая, я влезла на подоконник и шагнула на пожарную лестницу.

Третий этаж старого здания сталинской постройки. Ржавая лестница присоединена двумя узкими железяками к кирпичной стене. Шаткая, неверная – видимо, в школе никогда не было пожаров и администрация потеряла бдительность. Во всяком случае, воспользоваться ею смогли бы только пожарные – отступ от стены был метр, а ближе к земле отсутствовали нижние перекладины. Забраться на лестницу снизу можно было, только подпрыгнув и подтянувшись. А перейти с подоконника – только проявив чудеса гимнастики.

Все произошло за пару минут. Я шагнула, спустилась, и с последней ступеньки лестницы меня уже снял Женя.

Едва я коснулась ногами земли, ржавые лестничные железяки отсоединились от стены, и вся конструкция медленно поползла вбок. И так застыла – в сомнении. Но не упала, только изогнулась. Если бы в тот момент на ней висел груз в виде меня – скорее всего, Женя подобрал бы любимую уже с земли.

– Ничего себе! А как же я теперь обратно в зал попаду? – опешила я.

Женя остолбенел. Он смотрел то на меня, то на лестницу и не мог понять, что случилось.

А я тормошила его, обнимала, целовала и чувствовала себя великолепно! Потому что доказательство любви не в том, чтобы трахаться с другом своего парня, и не в том, чтобы выбрасываться из окон! А в том, чтобы на выпускном спуститься с пожарной лестницы к парню, которого не пускают в зал.

Вот так!

Мы гуляли возле Трубной площади всю ночь. Нам было о чем говорить и о чем мечтать. Июньская ночь была мягкой и душистой. А мой мальчик – самым ласковым и влюбленным.

А когда праздничный алкоголь выветрился из моего организма, мы вернулись к школе, я взглянула на изогнутую в небо лестницу… и чуть не лишилась чувств от страха.

Это я, что ли, тут лазила? Боже, какой кошмар!

С детства я безумно боялась высоты. Смотрела с балкона вниз, вытянувшись как такса, – ноги с туловищем в квартире стоят, а руки вцепились в перила.

Как я умудрилась спуститься с неба на землю без страховки? Сама не знаю. Но повторить этот трюк не смогла бы даже со страховкой и натянутым внизу тентом!

– И не надо! Береги себя и тех, кто тебя любит.

Женя смотрел на меня таким чистым взглядом, какой бывает у мальчишек только в юности. Но у нас с ним разная юность – у него ранняя, а у меня поздняя. Хотя всего год разницы. И в понятии «безрассудный поступок» я делала ударение на слове поступок. И вся наша честная или бесчестная компания тоже.

И я смотрела на него и понимала, что вырасту из него, моего милого мальчика, как только переступлю порог этой школы.

Мы – поколение психов, хамов, шизов, смелых, находчивых, изобретательных, веселых, умных и дерзких. В нас есть все то, что нужно вам – тем, кого мы сменим.

И если вы не будете бить нас по рукам, держать в узде, выравнивать, причесывать, «строить» – мы перевернем мир. Потому что мы – талантливое поколение и пока еще не потерянное.

Школьные двери были символично заперты. Пожарная лестница была сломана. Я, как овца, отбившаяся от стада, села на крылечке дожидаться, когда откроют двери.

В пять утра двери распахнулись, и выпускники утомленно потекли во двор. Была запланирована еще пешая прогулка к памятнику Пушкину.

Советский молодой человек не может танцевать до упада. Досуг должен быть содержательным и предваряться тематической лекцией или диафильмом. В исключительном случае, как наш, – можно стройными рядами пройти к памятнику великому поэту. Это дозволено только высокотворческой молодежи.

Из всех школ на территории СССР наша была самая лояльная…

Послесловие

Татьяна, с подачи родителей, вышла замуж за партийного функционера с увесистым багажом регалий высшей государственной власти. К великому удовольствию жениха и гордости родителей – вышла замуж девственницей.

Они славно прожили пять лет, а потом он неожиданно умер.

Мистическое поверье о «вдовьем камне александрите» все-таки отразилось на поэтессе Тане.

Говорят, это кольцо в паре нужно носить, тогда можно обыграть судьбу.

Аня Сурова стала руководителем департамента по подбору топ-менеджеров в рекламные компании. Замужем, имеет двоих детей. Оба ребенка учатся в Швейцарии.

Оксанка Приходько закончила ГИТИС, вернулась в Украину и стала ведущей актрисой Харкiвського драматичного театра iм. Т. Шевченка. Играет великолепно! Но русский язык совсем забыла.

Марк Горный – знаменитый драматург. Талант всегда пробьет себе дорогу. А гений и злодейство – вещи совместимые.

Мухаммед по окончании университета вернулся к себе на родину. Успел к рождению третьего ребенка. Его жена была счастлива – хороший красивый ученый муж и трое ребятишек. А что еще восточной жене нужно для счастья?

Настя работает на телевидении режиссером-постановщиком экстремальных шоу-программ. Замужем, есть сын. О своем «подвиге» вспоминать не любит. Смеется: «Вы что, шуток не понимаете?» Очень позитивная, психически здоровая россиянка. С учета в психиатрическом диспансере ее уже давно сняли – зря ставили. Настюха нормальнее нас всех, вместе взятых, и она еще себя покажет.

Борис покончил жизнь самоубийством, спрыгнув с Крымского моста. Это была уже третья попытка свести счеты с жизнью. Она удалась.

Я окончила Литературный институт и улетела в Грецию к Динаре. Там мы основали маленькую типографию и издательство, которое публиковало запрещенную в России литературу. Издательство мы назвали «Горняк». Представляли, что этим названием, как фаллическим символом, мы вые…м всю эту заскорузлую идеологию.

После перестройки наша работа стала легальной, и мы переквалифицировались в бизнесмены. Правда, считать так и не научились, поэтому бухгалтерией занимается дочка Динары Агдалия.

У Динары муж грек. Молчаливый бизнесмен. Молча оценил Динару и тут же предложил переехать в его дом под Солониками. Всем семейством. И тетю даже забрали, хотя она упиралась.

Дом большой, уютный и добрый. Как и сама Динара.

Как-то раз вечером, когда Агдалия с упоением собирала оливки для домашнего деревенского засола, мы сидели с Динарой на легких, плетенных из лозы стульях и с удовольствием наблюдали за ее работой.

Я спросила:

– Как тебе удалось одной вырастить такую послушную и трудолюбивую дочь?

Динара рассмеялась и ответила:

– А ты ее спроси!

Агдалия вытерла руки о передник, застенчиво улыбнулась, чуть обнажив роскошные белые зубки, и просто ответила:

– Это во мне папины гены. По рассказам мамы я знала, что мой отец – революционер. Он был очень умным и смелым человеком. И я всегда ощущала ответственность за свои поступки, знала, что не должна подвести папу…

Я молчала.

– А еще у меня есть мечта. Я хочу стать писательницей и написать книгу о папе. Но самое заветное желание – жить в России. У вас такая прикольная страна…

Примечания

1

Дом аспирантов и студентов.

Content

Наталья Штурм
Школа строгого режима, или Любовь цвета юности

Часть первая. Девятый «Б»

Глава 1. Чокнутые

Глава 2. Хамские рожи

Глава 3. Трусы для Гули

Глава 4. Партийная организация и эротическая литература

Глава 5. ЛСД, ШРМ и другие

Глава 6. Пощечина

Глава 7. Уроки любви

Глава 8. Манкурты

Глава 9. Настоящая женщина

Глава 10. Тайны Волги

Часть вторая. Десятый «Б»

Глава 1. Про товарища Парамонову

Глава 2. «Вдовий камень» александрит

Глава 3. Пять минут позора

Глава 4. На крыльях любви

Глава 5. Первый пошел…

Глава 6. Замечен в самостоятельном мышлении…

Глава 7. Червяк

Глава 8. Последнее танго в Бирюлеве

Глава 9. Невинная овечка

Глава 10. Прыжок в никуда

Глава 11. Вика

Глава 12. Выпускной чокнутых

Послесловие

Примечания