Олег Рой

След ангела

Когда-нибудь молодость не будет такой беззащитной.

Андрей Платонов

Часть первая

— Вот, выпей, чтобы больно не было.

— Я не пью.

— Да не боись, лишнего бабла за конину не сдеру — наркоз входит в цену.

— Не пью я, понял? Вообще не пью!

— Слушай сюда, лох! Я тебя не спрашиваю, пьешь ты или на хлеб мажешь. Мне для работы нужно, чтобы ты этот стакан до дна выдул. Сечешь? Если не выпьешь — не расслабишься. Глянь, вон мышцы буграми надулись. Значит, вся моя работа пойдет коту под хвост. А ты потом будешь трепать всем, что тебе Серега-кольщик плечо изуродовал. Ты же понимаешь, то, что сейчас сделаем, с тобой уже до самой смерти останется, никуда не денется, и никакой химией не выведешь. Так что давай, братан, решай. Если ты сдрейфил — так и скажи. Вот твои бабки, забирай и вали… А если ты мужик, если ты правильный пацан, то, блин, хлопни этот стаканец, давай руку — и поехали!

И прежде чем Санька успел что-то возразить, рука его будто сама собой потянулась к стакану, и он выпил пахучую коричневую жидкость большими глотками, с отвращением, стараясь не вдыхать запаха, как выпил бы, наверное, керосин. Опустошив стакан до дна, с громким стуком поставил его на стол. Так всегда делали отец и его друзья. А поскольку закуски к коньяку у Сереги-кольщика не полагалось, Саня по-мужицки понюхал свой кулак и откинулся спиной на спинку стула.

Негромко зажужжала машинка, руку кольнуло, сначала слегка, потом сильнее… Голова закружилась. Он сжал зубы, изо всех сил стараясь, чтобы на лице, как это пишут в книгах, «не дрогнул ни один мускул». Не хватало еще, чтобы Серега решил, что ему, Саньке, страшно или он боится боли. Ничего он не боится! Надо только немного потерпеть — и все кончится. Голова кружилась все сильнее, очертания предметов стали расплываться перед глазами. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, Санька зажмурился. Нужно отвлечься. Подумать о чем-нибудь хорошем, приятном. О Лилке, например. О том, как у них все началось — прямо первого сентября…

— Ну, здравствуйте, одиннадцатый «Б»! Какие же вы все загорелые, повзрослевшие! Как вытянулись за лето!

Ирина Анатольевна так и сияла улыбкой. Она была в белой кружевной кофточке, которую всегда надевала по праздникам, крашенные хной волосы убраны по-особенному — не зализаны в будничный пучок, а уложены в пышную прическу. А вот росточком классная, кажется, за лето стала меньше, даже Таня Усольцева и Леша Лавриков — самые маленькие в классе — и те ее догнали.

— Ну что ж, давайте мериться! Идите все к доске, стройтесь по росту.

Это была старая традиция и любимая причуда Ирины Анатольевны. Каждый год первого сентября она начинала занятия с того, что выстраивала свой класс по росту. И каждый раз что-то менялось, кто-нибудь кого-нибудь да обгонял. Так получилось и сейчас. Все девчонки пестрой стайкой сместились к концу шеренги, а ведь еще два-три класса назад большинство из них стояли во главе — были выше ростом многих из мальчишек.

Впрочем, тройка самых высоких учеников и в этом году осталась без изменения. Саша Сазонов занимал в ней почетное место между Ренатом Айдаровым и Вадиком Калашниковым, которого в классе звали Каланчой. Переглянувшись, ребята отметили и то, что расстановка сил осталась прежней — Вадик — Санька — Ренат (по убывающей), и то, что следом за ними теперь занимает место уже не «барби» Алинка Кузьмина, а обогнавший ее на добрых пять сантиметров Артем Белопольский. Во всем этом они разобрались мгновенно и быстро встали на свои места. Зато в середине строя шла борьба чуть ли не за каждый сантиметр, ребята совсем по-детски становились затылок к затылку, проводили ладонью, чтобы определить точно, кому за кем стоять, даже ссорились, но не всерьез, а весело, со смехом и шутками. Ирина Анатольевна с удовольствием наблюдала эту суматоху. А когда наконец все выстроились и подравнялись, она торжественным тоном произнесла:

— Ну вот, ребята, запомните каждый своих соседей. В середине года опять померяемся, увидим, кто сделал рывок в росте, а кто отстал — мало каши ел…

— Да, в середине года померяемся последний раз…

Это сказала Таня Усольцева. Сказала тихо, так, что, по идее, ее должен был услышать только стоящий рядом такой же маленький Леша Лавриков. Но услышали почему-то все и разом замолкли. Точно впервые осознали, что этот учебный год — последний. Все были маленькие, маленькие… И вдруг — одиннадцатый класс. Еще год — и прощай, школа. И самое странное, что, хотя школу Санек никогда не любил, от этой мысли ему не стало радостно, даже наоборот, немного взгрустнулось.

— А теперь давайте постараемся тихо, без толкотни, рассесться по местам, — предложила классная. — Надеюсь, вы уже решили, кто с кем будет сидеть?

Ребята нестройной гурьбой двинулись к партам, на ходу выбирая себе место. Естественно, совсем без проблем не обошлось — одни поспорили из-за первой парты, другие никак не могли поделить «галерку». Но большинство постарались сесть там же, где сидели и в прошлом году.

В большинстве школ к одиннадцатому классу состав учеников значительно меняется. Многие уходят: слабые ученики поступают в профессиональные колледжи, сильные переводятся в специализированные гимназии и лицеи. Но в их две тысячи четырнадцатой все было несколько иначе. Школа хоть и не имела никаких особых регалий и официально звалась просто «средняя школа с углубленным изучением английского языка», но считалась престижной, одной из лучших в районе, поскольку в ней работали отличные преподаватели. Попасть сюда было непросто, богатенькие родители буквально осаждали кабинет директора, упрашивая, чтобы тот взял к себе их драгоценных чад. Однако Роман Владимирович был в этом вопросе непреклонен. Сначала принимали ребят из близлежащих микрорайонов и только потом, если останутся места, — всех остальных. Если бы не это правило, Санька Сазонов, конечно, в две тысячи четырнадцатую никогда бы не попал. Его, заядлого троечника, и в десятый класс-то перевели чудом, должны были выпереть, но учителей упросила мать, которая никак не хотела расстаться с мечтой, что ее сын получит высшее образование. Эта тихая, невзрачная, вечно усталая женщина почему-то считала вузовский диплом чем-то вроде пропуска в богатую и счастливую жизнь. Жизнь, принципиально непохожую на ту, что была у нее.

Так и получилось, что Санек оказался в одиннадцатом вместе с большинством своих одноклассников. Покинули школу только пятеро, и на их место, как стало известно уже на утренней «линейке», тут же взяли пять других — двух парней и трех девчонок.

Санька и Артем, дружившие уже целую вечность, класса с третьего, устроились на обычном своем месте — на предпоследней парте в ряду у окна — и тут же принялись обсуждать новеньких. Парни им сразу не понравились, оба по виду были типичные «мажоры». Из девчонок одна, сразу ясно, зубрилка, этакая серая мышь, другая хоть и дорого одета, но слишком полная, чтобы привлекать к себе внимание мальчишек, а вот третья вполне ничего. Они были бы не против, если б эта новенькая села перед ними, но Ирина Анатольевна отправила ее в средний ряд, а парту перед приятелями заняли Лиля Варламова и Полина Козлова, на классном жаргоне — Лила и Коза. Впрочем, Артема, Темыча, такой расклад вполне устроил. Он еще с прошлой весны подбивал под Козу клинья, слал ей эсэмэски, болтал с ней по аське и постоянно тусовался на ее страницах «Вконтакте» и на «Одноклассниках». В конце года они даже начали встречаться, но, когда наступило лето, перестали видеться, поскольку Полина укатила на все каникулы к старшей сестре, вышедшей замуж за итальянца. И теперь она, едва усевшись, тут же обернулась к ним и принялась взахлеб рассказывать мальчикам об Италии.

— Козлова, Белопольский и Сазонов! — строгим голосом сказала Ирина Анатольевна. — Напоминаю, каникулы закончились еще вчера! Сейчас вы на уроке!

— Не на уроке, а на классном часе, — тут же парировал Артем.

— Это одно и то же, — не сдавалась училка. — Полина, я кому сказала?! Повернись ко мне и слушай.

Коза состроила гримасу и нехотя отвернулась от них. Между тем Ирина Анатольевна традиционно рассказывала о школьных нововведениях. В частности, о том, что летом в здании сделали очередной ремонт, еще не везде выветрился запах краски.

— Обратите внимание на то, как чисто в туалетах. Пусть так и останется. Пишите в тетрадках, а не на стенах! Смотрите, чтобы в уборных не курили — хотя бы пока еще можно выйти на задний двор. Это я говорю мальчикам — а с девочками разговор будет особый…

Курящие девчонки, их было почти половина, дружно фыркнули.

Дальше последовало указание сделать фотографии на бейджики — очередное нововведение, по которому теперь их будут пускать в школу. Так решила охрана. Ученики две тысячи четырнадцатой уже привыкли, что на входе и на школьном дворе дежурят бравые ребята из охранного агентства. Охранники согласно правилам менялись каждый год, те, что заступили в этот раз, естественно, никого не знали, вот и предложили ввести таблички, чтобы отличать своих ребят от чужаков.

А следующая новость всех развеселила. На днях в школе должны провести учения на случай пожара или другого несчастного случая. Поэтому, когда дадут сигнал на эвакуацию, надо не паниковать, а организованно выходить всем классом, пропуская вперед малышей.

— В окна прыгать по одному, — прокомментировал вполголоса Артем.

— А почему не парами? — снова обернулась к ним Коза.

— А что, парами даже лучше! — тут же подхватил Темыч. — Бултых в окошко — а в полете решаем, кто сверху упадет, а кто снизу.

— Фу! — скорчила мину Полина. — Пошляк. Вот обижусь на тебя и прыгну с Санькой — будешь знать.

— Нет, с Сашей я прыгну, — вдруг подала голос Лиля.

Санек чуть рот не раскрыл, так это было неожиданно. Вообще-то она редко заговаривала с ним, впрочем, как и он с ней. Не сказать, что он как-то выделял ее среди других или она особенно ему нравилась. Нравились ему (в том смысле, что вызывали определенные желания), как любому нормальному парню его лет, почти все симпатичные девчонки на свете. Варламова тоже была симпатичной, это он отметил сразу, когда она три года назад впервые появилась в классе. Тогда она носила прическу «хвост», и Ренат Айдаров, увлекавшийся мультсериалом «Футурама», узнав, что новенькую зовут Лилией, тут же перекрестил ее в Лилу. И прозвище прижилось, несмотря на то что глаза у Варламовой, разумеется, были нормальные (а не один на лбу, как у героини мультика) и увлекалась она не боевыми искусствами, а музыкой. Словом, Лилка была для Сани просто одной из множества клевых девчонок, не больше, и сама она никогда раньше вроде бы не проявляла к нему интереса — и вдруг такое заявление. Очень хотелось спросить, с чего Лиля вдруг выдала такое, но он постеснялся, да и классная снова строго глянула в их сторону. Пришлось промолчать.

— Не забывайте, что вы становитесь взрослыми, — продолжала тем временем Ирина Анатольевна. — И взрослые проблемы, от которых вас раньше берегли и родители и учителя, подходят к вам все ближе. В ваши годы каждый мечтает о счастье, каждый ждет, что вот-вот с ним произойдет что-то чудесное, что-то замечательное, необыкновенное… Мне тоже очень хочется, чтобы с каждым из вас именно так и случилось. Но не забывайте, где чудеса — там всегда и опасности. Будьте осмотрительны, следите за собой, не доводите дело до неприятностей. Поверьте, ваш возраст — это опасный возраст, и в сегодняшнем сложном мире вас подстерегают многие беды, которые я сейчас даже перечислять не буду, вы и сами все знаете…

И так далее, и тому подобное. Ребята откровенно скучали под эти морали и нотации. По классу поплыл ровный шум приглушенных разговоров, стало заметно, что за время каникул не только ученики разучились сидеть на уроках, но и их учительница утратила обычную хватку. Похоже, она просто тянула время до конца классного часа, перескакивая с одной темы на другую — с вреда наркотиков на предстоящий ЕГЭ. И даже ее рассказ о том, как прошли последние выпускные экзамены, не вызвал ни у кого интереса. Занятия только-только начались, до окончания школы оставался еще целый год, и экзамены казались такими далекими, что почти никого не пугали.

Наконец прозвенел звонок, все высыпали в коридор и сбились шумными стайками. И если раньше, даже в прошлом году, тусовались все больше по половому признаку — девчонки с девчонками, мальчишки с мальчишками, — то теперь вышло так, что в группах оказались все вперемешку. Говорили в основном о том, кто куда ездил летом. Анталия, Хорватия, Таиланд, Куба, Бали — названия так и сыпались, точно на уроке географии. Коза трещала про свою Италию, Лева Залмоксис сообщил, что прожил месяц у родни в Израиле и купался в Мертвом море, самом соленом в мире. Но интереснее всех рассказывала Лила. С детским симфоническим оркестром, где она играла на виолончели, Лила побывала на гастролях на юге Франции, в Ницце.

— Просто сказочный городок, растянутый вдоль морского берега! — увлеченно говорила она. — Место называется Bay-des-Anges — Залив Ангелов. Красота неописуемая! Какие там пальмы на Английской набережной, какие цветы… А какой трамвай! Больше похож на суперсовременный поезд, знаете, как «Сапсан», который ходит между Москвой и Питером, только покороче… А в августе к нам приехали ребята из Ниццы с ответным визитом. У нас в доме жили брат и сестра — Клод и Шанталь. Когда мы везли их из Шереметьева, они даже испугались, не могли понять, куда мы так долго едем. У них-то аэропорт совсем рядом с городом, самолеты летают чуть ли не над головой… И сам городок небольшой, тридцать километров всего в длину, а в ширину вообще всего ничего, за час, наверное, его пройти можно. Не то что Москва!

Рассказывая, она оживилась, разрумянилась и так похорошела, что Саня невольно ею залюбовался. Отметил и то, какая женственная у нее фигурка и насколько приятный голос, и этот милый жест, которым она убирала упавшие на лицо волосы.

— С французами такой смешной случай вышел… Папа заметил, что они совсем не моются, ни брат, ни сестра. Мы заволновались, задали вопрос руководительнице группы — может, у них болезнь какая-то, аллергия на воду или что-нибудь в этом духе… Оказывается, не в том дело. Просто в Ницце вода очень дорогая, и детей с пеленок приучают ее экономить. Зато, когда мы сказали, что вода у нас ничего не стоит, они так обрадовались, что по полтора часа из ванной не вылезали!

Тут она обернулась к молча слушавшему ее Саньке и спросила:

— А ты где был, расскажи? Я смотрю, у тебя загар какой-то странный — шея почти черная, лицо светлее, а руки совсем белые…

— Просто наши мальчики хоть и не в Ницце живут, но тоже шею не моют, — съязвила Полина.

Сане показалось, что ему в лицо впились сотни иголок. Он покраснел, не зная, чего больше стыдится — того, что Коза выставила его перед всеми грязнулей, или своего летнего отдыха. Ни на каких Канарах и Багамах Санька не был — о таком отдыхе его семья не могла даже и мечтать.

Напрасно, ох, напрасно Ирина Анатольевна мерила рост своих подопечных. Было в ее затее что-то глупо-старомодное, и ученики прекрасно это понимали. Какая разница, кто выше или ниже на пару сантиметров? Может быть, когда-то, в те времена, когда их классная еще только начинала учительствовать, ребятам и нечем больше было отличиться друг перед другом. Но сегодня существовала уже иная мерка, по которой каждый находил себе место под солнцем. К одиннадцатому школьному году с этой шкалой ценностей давно уже все было ясно. И хотя мальчишки и девчонки редко говорили об этом напрямую, суть понятна каждому. Мерилом для всех служило то, что по телевизору называют нудным словом «благосостояние», а молодежь выражает фразочками вроде «сколько у кого бабла».

В наши дни уже в младших классах ребятня обсуждает, кто у кого папа и мама, какие у них машины, квартиры и дачи. Мальчишки и девчонки оценивают своих однокашников не только по личным качествам, но и по рюкзакам и пеналам, машинкам и куклам Барби, курткам и кроссовкам. И чем старше становятся ребята, тем явственнее видно, куплена ли их одежда и обувь на оптовом рынке или в бутике, какой у них мобильный и сколько денег дают предки на карманные расходы. Тот, у кого все дорогое и лучшее, пользуется уважением просто так, «по умолчанию», как называл это, используя компьютерный термин, лучший математик класса Лева Залмоксис. А тому, чьи родители были небогаты, приходилось из кожи вон лезть, чтобы завоевать авторитет, — и удавалось им такое крайне редко.

Как и каждый из его соучеников, Санька Сазонов твердо знал свое место на этой невидимой лестнице. И вынужден был признать, что оно одно из последних, если не самое последнее в классе.

В этом смысле с родителями ему здорово не повезло. Отец, Николай Александрович, прапорщик патрульно-постовой службы милиции, три года назад оставил семью. Впрочем, материально после развода родителей Санька с мамой зажили даже чуть получше — отец медленно, но верно спивался и частенько тратил на водку не только свою зарплату, но и часть денег, заработанных его женой. Ольга Сергеевна была продавщицей в продуктовом магазине, небольшом и неудобно расположенном поблизости от супермаркета. Популярностью у местных жителей магазин не пользовался, и это, конечно, напрямую отражалось на зарплатах сотрудников.

С самого детства Санька понял, что его семья хуже других. У них нет не то что машины и загородного дома, но даже обычных вещей, таких как компьютер или цветной телевизор. Телевизор, правда, потом купили, когда сдохло черно-белое чудище, которое он вынужден был смотреть все детство. Но эта покупка — выбрали, разумеется, маленький и самый дешевый — была единственным крупным приобретением, сделанным их семьей за многие годы.

В младших и средних классах Санек страшно комплексовал по поводу своей бедности. Тогда ему виделся единственный выход из положения — стать лучшим, хорошо учиться. Но поскольку от природы он был несообразителен, то учеба давалась ему тяжело. Приходилось часами просиживать за учебниками, разложив их на рваной клеенке кухонного стола — единственного стола в их однокомнатной квартирке. Санька потел от усердия, до одури перечитывая скучные и непонятные параграфы, писал-выписывал бесконечные домашние задания по русскому, поворачивая тетрадь так и этак, стараясь найти угол, под которым почерк сам собой сделается красивее, до глубокой ночи решал упражнения по математике. А этот проклятый английский! Как трудно было запоминать выстроенные столбцами бессмысленные слова, в которых одни и те же буквы читаются то так, то совсем иначе, а понять, как и почему это происходит, вообще невозможно. Сазонов, наверное, был единственным из учеников, который и в самом деле выполнял каждодневное требование англичанки Нелли Георгиевны: домашнее задание прочесть шесть раз подряд!

Санька отлично понимал, что его судьба в руках этой симпатичной молодой женщины с густыми рыжими волосами и высоким, как на старинных картинах, гладким лбом. Если вдруг она невзлюбит его и поставит несколько двоек, то все, хана. Сначала его вызовут на педсовет, а потом и вовсе исключат из школы. Такое уже со многими случалось. Директор Роман Владимирович не уставал напоминать им каждый раз, что их школа лучшая, сильнейшая в районе — и место в ней только лучшим ученикам. В первые классы — да, набирали всех, кто был приписан к две тысячи четырнадцатой по месту жительства. Но из года в год слабые ученики (по удивительному совпадению, в большинстве своем из малоимущих семей) отсеивались один за другим, потому что «не тянули». А на их место приходили более сильные. С более сильными и влиятельными родителями.

Санька знал, что к большинству его одноклассниц и одноклассников приходят домой репетиторы и занимаются с ними английским. Что многие из них бывают за границей, где используют язык на практике, а некоторые даже успели поучиться в школах за рубежом — в Англии, в США, в Ирландии, в Австралии. У других ребят родители сами отлично знали иностранные языки и помогали изучать их детям, подключали кабельное телевидение с англоязычными каналами, покупали кассеты и компакты с непереведенными фильмами. Санька же мог рассчитывать только на себя. На шестикратное перечитывание и на снисхождение Нелли Георгиевны, на уроках которой он всегда сидел тише воды ниже травы, хотя порой и переставал понимать, о чем идет речь. На дружбу с ее дочкой, лобастенькой второклашкой Настей, точной копией своей мамы. Симпатичная была девчоночка, такая вся ухоженная. Видно, что маменькина дочка!.. Встретив его в школьном коридоре, она каждый раз вежливо здоровалась с ним, как со взрослым, даже на «вы»:

— Здравствуйте, Саша!

— Пр-р-ривет! — отвечал он, подражая попугаю из мультика. А потом спрашивал:

— Как дела? Все пучком? Мальчишки не обижают?

— Пусть только попробуют! — задорно отвечала девчонка и поднимала неумело сжатый кулачок.

Пару раз Саньку и впрямь чуть не выгнали. Впервые это произошло в пятом классе, перед новогодними каникулами — и виновницей его несчастий оказалась совсем не англичанка, а вредная Марина Евгеньевна по прозвищу Снежная Королева, которая чуть не влепила ему в четверти двойку по русскому. Тогда единственный, наверное, раз в жизни отец принял участие в его судьбе и сам ходил к директору, прямо в форме. Тот поход оказался хорошим уроком для Санька, вернее, если можно так выразиться, сразу двумя уроками. Сначала он получил удар по самолюбию, который запомнил на всю жизнь. До этого-то Сашка гордился отцом, ему казалось, что милиционер — профессия мужественная и очень почетная, вон сколько про них фильмов по телику показывают, и какие они там все сильные и храбрые… А оказалось — все с точностью до наоборот. Двое старшеклассников, длинноволосый парень и девушка, красивая, как фотка в журнале, остановились у двери директорского кабинета, которая только что закрылась за Николаем Александровичем, и парень удивленно произнес:

— Чего это к нам менты в школу приперлись, случилось что-то?

— Да не, — отвечала девушка, которая откуда-то была в курсе дел. — Это чей-то фазер пришел за свое чадушко просить, чтоб не выгоняли.

— Фигассе! — присвистнул парень. — Так у нас в школе дети ментовских прапоров учатся и прочее чмо? Ну, дела! А мои-то родаки гнали, когда меня сюда пропихивали: престижная школа, учится одна элита… Видели бы они, какая тут элита, их бы кондратий хватил!..

На услышавшего их разговор Саньку точно ушат холодной воды вылили, ему стало обидно до слез. Наверное, именно с тех пор он начал задумываться, что профессия его отца нисколько не крутая, да и сам папаша — не тот человек, на которого стоит равняться… Тем более что, вернувшись из школы, Николай Александрович всыпал сыну по первое число. После этого Санек и взялся за ум, стал прилежно учиться. Но в той обстановке, что царила у них дома, это было крайне нелегко. Отец почти каждый день возвращался с дежурства поддатым — иногда слегка, но чаще здорово пьяным и агрессивным. А потом и вовсе раза два-три в неделю перестал являться домой:

— Ночное дежурство, объявлен план «Перехват»!

Конечно, это было чистейшим враньем.

Отец пил всегда, сколько Санька себя помнил. Год от года все сильнее, год от года все заметнее. Походка отца стала тяжелой, из-под ремня выполз круглый животик. Лицо словно обложили вареным мясом — кожа стала дряблая, сероватая, под глазами всегда мешки, щеки оплыли, тут и там пролегли глубокие морщины.

Пил он и на работе, и дома, запершись в ванной и пустив шумную струю душа. Санька знал, что бутылки он прячет под ванной, за дверцей, где трубы. Ольга Сергеевна не раз заводила с мужем душеспасительные разговоры — но, по русскому обычаю, ни к чему они не приводили. Разве что к тому, что при них с матерью Николай Александрович все-таки не пил — только в праздники, за столом или когда собирались в их тесной кухоньке его друзья и коллеги.

Однажды, когда Сашка был классе во втором или третьем, он застал такую компанию, придя из школы с очередной двойкой и замечанием в дневнике о плохом поведении на уроке. Один из отцовых приятелей сказал тогда Николаю Александровичу:

— Смотри, Лексаныч, пропустишь срок! Сына пороть надо, пока поперек лавки лежит! Как вдоль лавки ляжет, поздно уже будет его воспитывать!

Санька покраснел и попытался поскорее выскользнуть из кухни. Но отец рассердился не на шутку:

— Ты мне в доме моем не указывай, — заорал он пьяным голосом, — кого тут как укладывать и кого как пороть! Я сына своего ни разу и пальцем не тронул! Правду я говорю, Шурка?

Сын только кивнул. А третий приятель, сидевший за столом, поддакнул:

— И правильно. Разве ты можешь ребенка ударить? У тебя же второй удар — по крышке гроба!

Только через несколько лет Сашка понял смысл этой мрачной шутки. Физически отец действительно был очень силен, сыну несколько раз приходилось наблюдать, как он быстро утихомиривал хулиганов на улице, у магазина или у пивнушки. И Саньку своего учил, чтобы тот всегда, когда надо, мог постоять за себя и за других.

— Ты — мой сын, — говорил Николай Александрович. — Я тебя в обиду никогда никому не дам. Случись что серьезное — беги сразу ко мне, я тебе всегда помогу. Но по любому чиху к папке бегать тоже не годится. Мужчина должен уметь и сдачи дать. Ты вот по утрам зарядку делаешь?

— Ну, типа.

— С гантелями?

— С гантелями.

— Ну и хорошо. Значит, вот. Драться надо так…

И далее следовала целая лекция о том, как, с кем и до какого результата следует драться.

— Правило первое — не попади на чужую кодлу. Кодла — это когда их больше двух. Увидел — поворот налево кругом — и уходи огородами. С девчонкой идешь — уводи девчонку, с дружком — уводи дружка. Не вздумай вступать в разговор, отвечать на вопросы. Никогда не любопытствуй, никогда не нарывайся, никогда не бойся убежать. Это не стыдно. Кинутся за вами — драпайте от них что есть силы. Долго бегать они не любят.

Сашке хотелось что-то сказать, спросить, может быть, даже возразить, но он отчего-то не решался.

— Но зато… — продолжал отец. — Зато, когда бьются одноклассники, друзья, товарищи, вообще знакомые, — никогда не уходи. Никогда не прячься за их спинами. Кто тебе достался — больше он тебя или меньше, того и дубась. Не бойся и не ярись, себя не теряй. В каждый миг ты должен точно знать, что он может тебе сделать. Если он пытается произвести захват, поймать на прием — отвечай прямым в челюсть. Когда увидишь, что махаются по-серьезному — бей в глаз или в нос — это самое лучшее дело, как юшка потечет, сразу к маме захочется. Всегда береги пах: колени чуть подсогнуты, чтобы можно было увернуться от удара ногой. Ноги — они хоть рук и длиннее, но медленней. И помни: пока ты сам бьешь, ты чужих ударов не чувствуешь…

И еще, и еще, и еще… Санек слушал отца с огромным вниманием и тут же рвался применять полученные знания на деле. В школе он дрался чуть ли не каждый день, выбирая противников и выше ростом, и заведомо сильнее. И что же? Те действительно часто пасовали перед его самозабвенными наскоками. Хотя иногда и украшали синяками. Но Сашка приносил их домой с гордостью.

За Сазоновым закрепилась слава отпетого драчуна, мать стали вызывать в школу, грозить отчислением, та плакала, ругала отца за то, чему тот учит Сашку. Но Николай Александрович только отмахивался:

— Да ладно, делов-то! Растут мальчишки, кулаки чешутся. Со всеми так было… Увидишь — это пройдет.

И оказался прав. Классу к восьмому Сане уже надоело задирать всех и каждого, появились другие интересы. Только отец этого не увидел — к тому времени он с ними уже не жил.

Странные отношения были у них с отцом всю пока еще не слишком долгую Санькину жизнь — их, точно на качелях, вечно кидало из стороны в сторону. От младенческого обожания к неприязни и почти ненависти к вечно пьяному родителю, от жгучей обиды после развода до попытки наладить контакт. Не вполне удачной, впрочем, попытки.

На тот момент Сашка учился в восьмом классе и, как и все сверстники, был страстным болельщиком. Однажды в субботу, в конце октября, он отправился из дому ни свет ни заря, чтобы купить билеты на сенсационный матч между «Спартаком» и «Динамо». Это был один из первых дней, когда в Москве выпал снег. Многие деревья не успели еще сбросить листья, а тополя вообще даже еще не пожелтели — снег таял на их мутно-зеленой клеклой листве. Как всегда при сломе погоды, дул пронизывающий ветер, холод пробирал до костей.

Пока Санька доехал, пока отстоял очередь, пока вернулся — было, наверное, уже около часу. Подходя к дому, он увидел отца, разговаривавшего с соседом снизу. Тот вышел из дома прифранченный, по-зимнему уже тепло одетый в новенький пуховик. И, казалось, не знал, как ему отделаться от приятеля, который топтался рядом в кургузой курточке, старых джинсах, да к тому же еще и небритый, щеки и подбородок отца покрывала густая рыжая щетина. Вскоре из подъезда вышли жена и дочь соседа, он торопливо погрузил семейство в машину и укатил. Оставшись в одиночестве, Николай Александрович огляделся по сторонам — и тут увидел подходившего сына. Кинулся ему навстречу, обнял за плечи и неожиданно сказал:

— Пойдем пивка попьем!

Такое предложение от отца Санька услышал первый раз в жизни. Раньше на семейных праздниках ему иногда наливали рюмку домашней наливки, но после развода родителей спиртное из дома Сазоновых вообще исчезло, мать на него даже смотреть не могла. Конечно, к тринадцати годам Санек уже пробовал разный алкоголь, в том числе и водку, которая ему страшно не понравилась. Но одно дело выдуть бутылку пива или банку коктейля с друзьями — и совсем другое «пойти выпить» вместе с отцом, наравне с ним, точно двое взрослых мужчин. От растерянности он даже ответить не смог, только закивал.

Отец рванул широкими шагами, увлекая сына за собой. Тот быстро догадался, куда они идут: в пивной зал, который назвали «Аврора», потому что из его окон были видны три трубы ближней теплоцентрали — ни дать ни взять, как у легендарного крейсера. Пивнушка была из дешевых, здесь в основном собирались районные ханыги, народ поприличнее обходил бар стороной. Но отца это не смущало. Он взял по большой кружке себе и сыну, пристроился с ним за столом у окна (пить и закусывать в «Авроре» можно было только стоя) и начал с ним «мужской» разговор по душам.

Вспомнить потом, о чем именно они тогда беседовали, дословно или близко к тексту, Санька, как ему ни хотелось, не мог — алкоголь сделал свое дело, здорово замутил и разум и память. Осталось только смутное ощущение, какие-то обрывочные воспоминания… Но ясно было одно — после этого разговора его отношение к отцу резко переменилось. Откровения Николая Александровича, который внезапно распахнул перед сыном душу, заставили Санька на многое взглянуть совершенно иначе, по-новому. Парень с удивлением узнал, что семья распалась не из-за того, что отец «плохой» и «бросил их с матерью», а оттого, что тот окончательно понял — жизнь с ним под одной крышей жене и сыну только в тягость. Он спивается — и не может не пить, потому что считает спиртное единственным светлым моментом в своей неудавшейся жизни. Жизни, которая на старте была полна надежд и благородных стремлений, утонувших в грязи серой жестокой реальности. Идя работать в милицию наивным лопоухим пацаном, он мечтал, что будет бороться с преступниками и помогать хорошим людям, а оказалось… Оказалось такое, о чем и говорить-то не хочется. Так он и загубил свою жизнь, менять что-то теперь уже поздно. Пусть сын смотрит на него и делает выводы. В частности, о том, что остался в семье за мужчину, чтобы берег мать, был ей опорой. Она славная женщина и заслуживает куда лучшей участи, чем та, что выпала на ее долю.

Санька помнил: после этой исповеди ему не то чтобы стало жалко отца, жалость это все-таки какое-то не очень хорошее, унизительное чувство. Тут скорее было сопереживание. Он до глубины души проникся отцовскими словами и даже стал просить, чтобы тот вернулся домой — ведь он, Санька, все понял, значит, поймет и мать… Но отец домой не пошел.

А Саня, хотя и выпил всего две кружки, дошел до квартиры на слабых ногах и, скинув куртку, сразу отправился на кухню раскладывать диван.

— Выпил? — угрюмо глянув на него, угадала мать.

— Угу.

— С отцом?

Откуда она знает? Соседи, что ли, донесли? Впрочем, коли так, отпираться бесполезно.

— С ним.

— Обедать будешь?

Но вместо обеда он сразу заснул.

А когда проснулся, было уже темно, часов девять. Саня застал мать за перетаскиванием вещей: она переезжала из единственной их комнаты на кухню, освобождая площадь для него.

— Умойся холодной водой, — скомандовала мама.

Он плескал в лицо холодную воду, пока не заныло в носу и не заболели зубы.

Мать уселась на стуле на кухне, указав ему на бывшее отцовское место.

Санька сел и, по обыкновению, уставился на свои руки. Так он сиживал не раз, когда родители песочили его за двойки или замечания в дневнике.

Мать сразу узнала эту позу.

— На меня смотри, — хмуро сказала она. — Хватит свои пальцы корявые разглядывать!

Саня поднял на нее глаза. Удивился, как же он не замечал, насколько она в последнее время похудела и осунулась. Особенно болезненной, беспомощной казалась ее тонкая шея — как у курочки, пальцами обхватишь.

Мать заранее подготовила свою речь.

— Ты знаешь, что нас теперь двое. На отца надежды нет. Становись в доме хозяином. Я перебираюсь на твое место, на кухню на диванчик, а тебе остается вся комната. И запомни: ты для меня теперь — взрослый человек. Воспитывать тебя я больше не буду: какой есть, такой, значит, уж уродился. Делать можешь все, что захочешь. Школу бросишь — ну что же, бросай: не всем же учеными быть. Дома не заночуешь — никаких вопросов… — Тут она сделала паузу, и, сменив тон, поправилась: — Только не забудь позвонить, сказать, чтоб не ждала, чтоб дверь на ночь запирала. С кем ты дружишь, кого в гости зовешь — все это твое дело. И взрослую жизнь свою сам решай как наладить. Ты уже большой, и я тебе не советчица. Все равно не послушаешь. Деньги буду давать тебе, сколько смогу, — на твои личные расходы, чтобы по приятелям десятки не стрелял. Работа у меня есть, а закроется магазин — пойду лестницы мыть, но ты у меня будешь всегда и сыт и одет.

Она сделала паузу. На этом список жертв, которые она могла принести сыну, заканчивался. В горле ее раздался какой-то странный звук, вроде всхлипа. И тогда она сказала:

— Только одно мне пообещай. Или нет, не обещай, а исполни. Одно-единственное. Не пей.

Она поставила локти на стол, сомкнула кисти рук. Зрачки ее расширились, голос задрожал.

— Помни, пить тебе нельзя ни капли. Такая у тебя наследственность. У меня дед из-за пьянки сел, а отец своего не дожил. И брат мается, и семья его мается. И твой отец ему под стать… Сопьется и помрет под забором. Сколько вокруг таких? Чуть ли не в каждой семье это горе. И потому у меня к тебе одна-единственная материнская просьба: не пей! Не пей, пока я жива. Дай себе зарок, а уж как меня не станет — тогда поступай как знаешь.

— Ну ма, ну что ты… — басовито промычал в ответ Саня. И замолчал. Да и что тут скажешь? Время слов закончилось, настала взрослая пора — время дел. С тех пор, когда его друзья собирались выпить, Санька мрачнел, каменел лицом, и на все предложения присоединиться к ним твердо отказывался. За это его в компании даже стали звать «мусульманом» или «мусульманином» — им вроде бы по Корану спиртное запрещено, хотя Ренат Айдаров всегда умел найти в этом запрете лазейку, заявляя что-то вроде: «Это виноградное вино нельзя, а про пиво никто ничего не говорил», или: «Сейчас темно, значит, Аллах не видит».

Сделал Санька из разговоров с родителями в тот день и другие выводы. Брать у матери деньги вдруг стало как-то неловко, а отец им почти не помогал. Пораскинув мозгами, Санька стал экономить на себе, а в каникулы между восьмым и девятым классом подрядился грузчиком в мамкин магазин, где неплохо подработал. Половину денег честно отдал матери, а половины хватило на кое-что необходимое, в том числе и на мобильник — в тот момент у него единственного в классе не было сотового. А теперь появился, пусть и недорогой, не из навороченных.

С последним летом вышло еще лучше. Мамин двоюродный брат, живший в деревне на берегу Дона, позвал племяша в артель плотников, строить турбазу. До сих пор, стоило Саньке зажмуриться, перед глазами тут же появлялись ослепительные свежеструганые бревна, на верный глаз промеренные брусья, рыжие искры, летящие из-под жала стамески на точиле, и, конечно же — облака, плывущие в светлом небе, отражаясь в бесконечной речной глади.

И это был совсем другой мир. Не курортный и не школьный. Это был мир взрослый, серьезный. Мир тяжелого труда и доброй усталости.

Трудиться, конечно, было нелегко. Санек работал наравне со взрослыми, от зари до зари, ворочая бревна руками в матерчатых перчатках, чтобы не сбить ладони до кровавых мозолей. Отсюда и тот странный загар, на который обратила внимание Лила — руки-то закрыты, лицо его от палящего, бьющего в глаза солнца скрывал козырек бейсболки, а вот остальное тело загорело дочерна, поскольку ходили все голыми по пояс.

День за днем Санек махал широким плотницким топором, работал теслом и фуганком, конопатил и смолил, дымил наравне со старшими сигаретой на перекурах. А с выпивкой к нему, слава богу, не приставали — дядька установил строгий сухой закон. Артельщики звали своего начальника не иначе как Генерал и слушались его беспрекословно. Еще бы! Вокруг, наверное, километров на двести не было другой такой прибыльной работы. Край был бедный. Местные мужики, кто еще не уехал на заработки, не сел в тюрьму и не спился, ловили рыбу или копались в огородиках под неусыпным наблюдением жен и завистливо слушали доносящийся с берега звонкий перестук топоров. Бригадир никак не выделял племянника из остальных, поблажек ему не делал, но, когда пришло время расчета, заплатил, как всем, по справедливости.

Вот это было настоящим праздником! Вернувшись в Москву, Санька сразу же, не забежав домой бросить вещи и помыться, рванул на «Савеловскую» — покупать компьютер. К началу учебного года он уже подсоединился к Интернету, накачал себе всякого-разного и, наверное, впервые за все школьные годы почувствовал себя не хуже других. Даже почти не хуже другана Артема Белопольского.

* * *

Темина фамилия вызывала вопросы у каждого нового преподавателя.

Подняв Артема с места на уроке или остановив на перемене, он (или она) спрашивал:

— Как же, интересно, твои родители при советской власти жили с такой контрреволюционной фамилией? Белопольские — это ведь от белых поляков?

Темка знал ответ столько, сколько себя помнил:

— А раньше у нас была другая фамилия.

— И какая же?

— Краснопольские. Получалось, что от слов «красное поле». Похоже на название колхоза.

На это никто не знал, что ответить. Может, шутка, а может, нет.

В отличие от большинства своих одноклассников, Артем уже с раннего детства знал, чем будет заниматься, когда вырастет, — пиаром, как и его отец. Выборы на большие и малые посты проводятся где-нибудь почти все время, и те, кто хочет эти посты занять, отлично понимают, что без грамотных консультантов-помощников успеха им не добиться. А Белопольский-старший считался чуть ли не одним из лучших специалистов. Он разъезжал по всей стране, инструктировал кандидатов, как вести себя и топить конкурентов, и очень неплохо на этом зарабатывал. Разумеется, сыну предстояло пойти по его стопам.

Санька знал, что Тема Белопольский искренне к нему привязан, но ясно представлял себе и то, насколько они не пара. Вернее, пара, но ненадолго. До окончания школы, никак не дальше. Есть такое детское стихотворение про зверят, которые дружно играют вместе на площадке молодняка в зоопарке — но, когда вырастут, разведут их по разным клеткам, и лучше им потом больше не встречаться. К последнему классу нехитрую мудрость этого стишка усвоили, наверное, уже все ребята. А уж Тема — тот вообще мог бы пересказать ее такими умными словами, что его не понял бы не только никто из соучеников, но и многие из взрослых. И Тема прекрасно осознавал, что раньше или позже, но Санек станет для него прошлым. Добрым, приятным воспоминанием — как память о первом мороженом, съеденном когда-то тайком от родителей. Или о первой тайком от них же просмотренной порнушке.

Когда это случится, когда Санек отстанет или, лучше сказать, сойдет с дистанции, — Артем заранее определить не мог. Но, созваниваясь с товарищем, делясь с ним жвачкой, прогуливаясь по улицам, он иногда поглядывал на него словно бы со стороны. И как бы он удивился, если б случайно встретил ответный взгляд Сани — точно такой же, несущий в себе будущее прощание! Слишком уж они были разными, в первую очередь по семейному достатку. Отец Артема то и дело приносил домой пухлые конверты с долларами, мать, риелтор, на выгодных сделках зарабатывала немногим меньше. У обоих было по хорошему автомобилю, третий, «какой-нибудь симпатичный джипеныш», по маминому выражению, был обещан Теме на восемнадцатилетие, если он к тому времени получит права. Жили Белопольские в огромной четырехкомнатной квартире, и еще одна, «холостяцкая» студия в мансарде, гарсоньерка, как шутливо называли ее в семье, дожидалась, когда Тема начнет самостоятельную жизнь, поступив на социологический факультет МГУ.

И хотя, по сути, это поступление было ему уже давно обеспечено, Тема все равно к нему готовился. Не только занимался с репетиторами, но и самостоятельно (пусть не совсем самостоятельно, а под папиным руководством, но все же) изучал социологию. Причем не только теорию, но и практику. Весь прошлый год будущий социолог носил с собой в школу толстую тетрадь, где на разворотах рисовал кружочки и стрелочки. Сложный порядок этих значков должен был показывать взаимоотношения одноклассников, их вражду и дружбу.

А вражды еще в прошлом, десятом, классе и особенно в девятом было больше чем достаточно. Сейчас, в одиннадцатом, после лета даже странно было вспоминать, как резко тогда разбился вдруг коллектив на две команды — сначала разделились парни, потом за ними потянулись и девчонки, почти все, только Коза и Лила оставались в стороне. Девочки шептались друг у друга за спиной и плели тонкие интриги, мальчишки в основном выясняли отношения более простым и прямым способом — кулаками. Чуть не на каждой перемене случались стычки, после уроков во дворе вспыхивали крупномасштабные драки. Чтобы наладить систему распознавания «свой — чужой», одна группировка ходила по школе с обязательно расстегнутым воротником, другая, наоборот, верхнюю пуговицу держала застегнутой. И бывало, что один из ребят подходил к другому и говорил: «А ты чего пуговицу расстегнул? Ты не из наших. А ну, застегни, а то получишь!»

Тема Белопольский вместе с Саньком входил в команду расстегнутых, но на рожон старался не лезть, от драк уклонялся, был, если можно так выразиться, идеологом, кем-то вроде начальника штаба. В его тетрадке множились схемы и сопоставления: кто кого сильнее физически (данные собирались на уроках физкультуры), кто кого побьет в схватке — тут были разные варианты. Свою тетрадь Белопольский считал стратегически важным документом и никогда не оставлял ее в сумке — носил по школе на животе, заправленной за брючный ремень.

Однажды, когда все свары и бои сами собой если не прекратились, то пошли на спад, он показал Сане тщательно разрисованную цветными фломастерами схему. По этой схеме выходило, что оба отряда — «застегнутые» и «расстегнутые» (сами они себе названий так и не придумали) — сложным образом группировались вокруг двух полюсов, вокруг двух главных красавиц класса — хохотушки Наири Погосян, дочки владельца медицинского центра (в классе ее для удобства звали Ирой), и барбиобразной блондинки Алины Кузьминой, уже начавшей карьеру и жизнь модели. У каждой из них было по три-четыре поклонника, у тех — близкие друзья-приятели, и так цепочка дружбы и вражды тянулась по всему классу — от одного ученика к другому. Санек в этой схеме был на периферии, а Тема, прицепленный к нему тонкой чертой, проведенной по линейке, вообще ото всех в стороне.

Саня так и не смог согласиться с другом, что тому удалось установить подлинную причину всех раздоров, длившихся в течение почти всего учебного года. Ну хорошо, допустим, были в классе две девчонки-красотки, которые жестоко между собой не ладили. Но неужели именно из-за них квасили носы друг другу ребята? Или тут были какие-то скрытые механизмы взросления, которых даже Темыч Белопольский не мог толком объяснить? Да нет, скорее всего, дружбан просто понтовался, набивал себе цену…

В нарисованной Артемом схеме были не задействованы только два человека из класса, только от двух кружочков не тянулись ни розовые, ни черные линии, обозначавшие принадлежность к той или иной группировке. Этими кружочками были Полина Козлова, давняя симпатия Артема, и ее подруга Лиля Варламова. В общей обстановке неприязни и разделения на кланы лишь эти две девчонки сумели сохранить полнейший нейтралитет. Они поддерживали нормальные приятельские отношения с представителями обеих группировок — но не примыкали ни к одной из них. И этот факт особенно восхитил Тему, который разразился целой хвалебной тирадой в адрес Козы, так и сыпля заумными словечками вроде «поленезависимость», «доминирование самоактуализации» или «личностный конструкт». Смысла этих понятий Санька не знал, да и узнать не стремился. Ни Темкина социология, ни Темкина Коза его не интересовали. И Лила вроде бы особенно не интересовала… Во всяком случае, до первого сентября, до того момента, когда после дурацкой шутки Полины о не моющихся мальчиках Лилка с возмущением наехала на подругу, мол, думай, что говоришь, и даже вынудила Козу извиниться перед Саней. Что та и сделала без особого, впрочем, напряга. Инцидент был исчерпан, и дело кончилось тем, что домой после уроков они отправились вчетвером — Тема, Санек, Коза и Лила. В ту ночь Сане впервые приснилась Лилка — дерзкая, веселая и ничего не стесняющаяся. Они занимались любовью на берегу Дона, неподалеку от строящейся турбазы, но Лила почему-то все время повторяла, что это место по-французски называется Залив Ангелов.

* * *

Как всегда бывает, назло несчастным школярам в последние дни каникул на Москву нагрянули внезапные дожди и холода, дул совсем уже осенний ветер, и на сердце было тоскливо. Но стоило начаться занятиям, как погода вдруг установилась. Солнышко пригрело, небо опять стало совсем по-летнему синим. Так же по-летнему зелеными и свежими выглядели городские тополя. Даже Ирина Анатольевна, входя в класс на урок и внимательно посмотрев на своих учеников, бросала задумчивый взгляд поверх их голов в окно, потом делала брови домиком и грустно качала головой…

…Но злые люди — преподаватели, конечно же, не могли позволить своим питомцам насладиться последними летними радостями. Буквально со второго-третьего дня занятий началось дружное завинчивание гаек по всем предметам. Задавали на дом вдвое больше, чем в десятом классе: вы, мол, теперь взрослые, вам к экзаменам выпускным готовиться надо.

Учителей можно понять: им необходимо выдавить каникулярнюю лень из детских (или уже совсем не детских) мозгов своих подопечных. Вот и задавали повторение пройденного, выветрившегося на летних ласковых ветерках, и без остановки рвались дальше, в неведомые дали школьных наук.

Покуривая на перемене на заднем дворе на припеке, эти проблемы неторопливо, по-взрослому, обсуждали ребята из одиннадцатых «А» и «Б». Еще в прошлом-позапрошлом году они держались порознь, называя друг друга по-детски «ашками» и «бэшками». Но к последнему классу успели приглядеться, постепенно запомнили если не имена, то клички и теперь усиленно проявляли свое новообретенное единение.

Оказалось, в такой дружбе между классами есть большой прок. На переменах можно было обсудить, как прошел урок у соседей, какое настроение у училки, сколько народу вызывала к доске и что спрашивала, показать друг другу тетради с решениями уравнений, задававшихся на уроке. Да и вообще почувствовать, что их, учеников, много. Это всегда приятно.

Позади за школой возле разросшихся кустов было неприметное место, асфальтовый пятачок, заплеванный белыми пятнами жвачки, всегда замусоренный окурками и разноцветными обертками от чипсов и шоколадок. Место, ничем вроде бы не ограниченное, которое многие поколения школьников постепенно отвоевали себе как курилку на открытом воздухе. Для учеников две тысячи четырнадцатой оно было тем же, что клуб для джентльменов далеких эпох. Здесь обменивались новостями, обсуждали важные вопросы, советовались и нередко именно тут получали необходимые в жизни познания. Мелюзге сюда путь был заказан — рано еще, нос не дорос. А вот старшеклассники из десятых и одиннадцатых проводили в «клубе» все перемены, осенью до самых морозов и весной, как только сойдет снег.

— Нелька все лютует, — жаловался с характерным кавказским акцентом невысокий чернявый парень из класса «А» по кличке (а может, и по имени?) Гамлет. Имелась в виду, конечно же, англичанка. — Обратили внимание, как она задание на дом задает? «Сделайте упражнения семнадцать и восемнадцать». Только запишешь, как она: «И еще девятнадцать. И двадцать один». Нет, чтобы сразу сказать…

— Ясен пень, в чем дело, — вступал в разговор Мишка Гравитц, одноклассник Сашки. — Не трахают бабу — вот и все дела. Мужа нет, хахаля нет — она и бесится.

— Дык, может, это… Помочь ей? Безвозмездно, то есть даром? — заржал прыщавый Валерка Шелгунов из одиннадцатого «А». — Типа мы ей хороший трах, а она нам — пятерки на экзамене?

— Если в обмен на пятерки, то это уже небезвозмездно, — хмыкнул Лева Залмоксис. — Только не в трахе дело. Просто она, типа, в завучи метит. Тамаре Петровне на пенсию скоро, вот Нелька и старается, чтобы ее место занять, рвет на британский флаг свою попу — а заодно и наши.

Сомневаться в Левкиных словах никому и в голову не пришло. Все знали, что Залмоксис в курсе всех школьных дел, его мать в родительском комитете первая активистка.

— Слышьте, мужики, а правду говорят, что весной на ЕГЭ кто-то в обморок упал? — перевел разговор на другую тему Юра Аверин, новенький в одиннадцатом «Б».

— Было дело, — отвечал Лева. — Девчонка одна, забыл как ее зовут. Даже «Скорую» вызывали.

— Что, и впрямь такая жесть на экзаменах? — напрягся новичок.

— Ой, да не смеши мои подковы! — Левка в ответ только рукой махнул. — Кому надо — родители обо всем договорятся…

— Это точно, — кивнул Саня. — Я слыхал, парни на экзамены ваще пьяными приходили — и то сдавали…

Леву Залмоксиса и Сашу Сазонова связывала если не дружба, то крепкое товарищество. Хотя вместе они смотрелись странно, даже потешно, поскольку Санек был одним из самых высоких ребят в классе, а Левка ростом едва-едва перевалил за метр шестьдесят.

Лева пришел к ним в седьмом классе одновременно с Лилей Варламовой, Таней Усольцевой и еще кем-то. На классном часе в первый день занятий Ирина Анатольевна представила новеньких и указала им места. Все послушно сели за парты, один только Лева остался стоять перед доской как вкопанный. Стоял и медленно наливался краской. Ирина Анатольевна воззрилась на него с недоумением:

— В чем дело, Лева? Иди садись вон туда, за вторую парту.

— Вы неправильно назвали мою фамилию, — мрачно сказал Лева. Маленького роста, густые черные брови, глубоко посаженные глаза — он всегда смотрел исподлобья.

Ирина Анатольевна посмотрела на листок бумаги, вложенный в классный журнал. Потом на Леву. Поджала губы, оглядела класс, будто ища у него поддержки.

— Но я же сказала: Лев Замолксис.

Лева, набычившись, покосился на нее и отчеканил:

— Моя фамилия: Зал-мо-ксис!

— Но я так и сказала: Зал-мо-ксис!

— Нет, вы сказали «Замолксис».

Класс грянул дружным хохотом. «Замолксис»! Действительно, звучит смешно. Будто «Замолкни!», «Замолчи!», но как-то по-еврейски. И еще напоминает всеми любимые комедии про великана Обеликса и его дружка Астерикса — фильмы, которые ребята смотрели множество раз, знали наизусть и постоянно цитировали.

— Ну, хорошо, — согласилась наконец Ирина Анатольевна. — Прости меня, пожалуйста. — И тут же, точно устыдившись своей слабости, четким учительским голосом произнесла:

— Лев Залмоксис, идите, пожалуйста, на свое место!

Лева молча прошел к указанной парте, сел, неловко достал из сумки и разложил дневник, учебник, тетрадь и ручку.

Его новым соседом стал Сашка Сазонов. Место рядом с ним освободилось, когда после шестого класса из школы выперли закадычного Санькиного дружка Вовку Киселева по прозвищу Кисель, первого хулигана в классе.

Разложив свои вещи, новенький искоса глянул на Санька и протянул ему руку:

— Лев.

— Александр, — проговорил Сазонов и с изумлением ощутил, что руку его сжали чуть ли не железными клещами. Новый знакомый оказался не по росту силен.

Сила эта пригодилась Льву уже в первые дни. Обидное «замолксис» разлетелось не только по классу, но и по всей школе, превратившись в самую крутую фишку. И уже через несколько дней никто не мог рассказать даже самую занимательную историю без того, чтобы кто-нибудь не оборвал его наимоднейшим:

— Ну ты, ша! Замолксис!

Можно представить, как доставалось самому Леве. Что ему было делать? Замкнуться в себе, обособиться, отъединиться ото всех? Или, наоборот, подхихикивать им в тон? Лев поступил иначе. Он начал «качаться» и меньше чем через год стал самым сильным в классе.

Все знают, что дети растут наперегонки, соревнуясь в росте, в знаниях, отметках, отвоеванных у родителей вольностях — во всем. И, конечно же, в силе. Каждый мальчишка пытается заниматься спортом, поднимает тяжелые камни или покупает гантели и встает рано поутру с решимостью делать зарядку — и не понимает, бросив все эти занятия на третий день, что испытал первое в жизни поражение. В котором уже вызревают зернышки многих будущих его неудач…

Лева не бросил спорт. И в тренажерный зал регулярно ходил, и дома тягал штангу. И хотя он так и остался малорослым, но раздался в плечах и оброс мускулами.

В седьмом классе подростки вовсю тянулись ввысь и на вид все как один были щуплыми, словно цыплята. Но Лев уже в то время был, как броней, покрыт слоем рельефных накачанных мышц. На физкультуре он выделялся одним из первых, а в баскетболе, где, как известно, маленькие нередко переигрывают высоких, считался вообще самым результативным игроком.

Весь класс смотрел, как он выполняет упражнения на брусьях с особой тяжеловесной легкостью, как ловко, скупо и точно двигаются его тело, руки и ноги, перекатываются под кожей округлые мышцы. Немудрено, что он завоевал уважение.

Стоило Леве услышать пресловутое «Замолксис!», как он тут же бросался в бой. Без всякого предварительного «базара», то есть без того оскорбительного суесловия, каким предваряют, а иногда и заменяют драки мальчишки, даже не догадываясь о том, что унаследовали этот обычай от далеких предков, предварявших подобной бранью свои битвы с монголо-татарами, псами-рыцарями и прочими врагами.

Лева наскакивал на говорившего с энергией пушечного ядра. Маленький, плечистый, тяжелый, он еще и приседал в броске, хватал противника за грудки и резким толчком выбивал из равновесия. Тот невольно делал два-три шага назад и беспомощно повисал в нелепой позе, поддерживаемый от падения лишь железными руками Льва. Санек только дивился его нахрапистости. Самому ему было все равно, как зовут его в школе: Санькой (так звала его мать), Сашкой, Саньком, Сазоном или еще каким прозвищем. Но готовность всегда постоять за себя внушала ему уважение. Несколько раз он не то чтобы заступался за Льва — тот бы такого не позволил, но давал понять неприятелям (если их было несколько), что придется иметь дело с ними обоими.

Со Львом Санька сдружился быстро и легко. Особенно после того, как в классе прошел самодеятельный турнир по армрестлингу и выяснилось, что Лев завоевал почетное третье место (после Кирилла Григорьева и Рената Айдарова), оттеснив Санька на четвертое. Правда, сейчас, после лета с топором в руках, Сашка был уверен, что Левкину руку он положит запросто. Но пробовать почему-то не хотелось.

Лева до глубокой осени ходил нараспашку, без шапки, густые жесткие волосы его топорщились в беспорядке. Он и учился неплохо, и многое знал, а в математике, и особенно в компьютерах, был просто асом. Со всеми проблемами в этой области — ну, игра там не запускается, видеокарта глючит или вирус завелся — весь класс обращался к Левке, и тот всегда помогал. Правда, не забесплатно, на все у него имелась определенная такса. Даже симпатичным девчонкам и тем поблажек не делал. В этом вопросе Залмоксис был строг — лишнего не требовал, но и себя не обижал.

А еще он рано обрел взрослую манеру шутить. Шагая домой рядом с Саньком или с Артемом Белопольским, он обычно помалкивал, раздумывая о чем-то своем, но иногда ошарашивал друзей неожиданными мыслями. Причем у него была постоянная присказка. «Занятно, правда?» — спрашивал он и оставлял рот полуоткрытым. Будто хотел что-то еще добавить, да напоследок решил все же промолчать.

Однажды, когда они проходили мимо осадившей помойку стаи грязно-сизых голубей, Лева вдруг сказал:

— Не понимаю, почему это именно голубей называют птицами мира.

— А кого ж, по-твоему, надо так называть? — тут же откликнулся любопытный Темка.

— Ворон. Вот уж кто из птиц точно должен стоять за мир.

— Это почему же?

— Потому что ворон люди едят только во время войны. Занятно, правда?

Или в другой раз он неожиданно спросил друзей:

— Слушайте, пацаны, вы за завтраком кофе пьете?

— Я, типа, чай пью, — ответил Санек.

— А я — кофе, — подал голос Тема.

— Черный?

— Нет, обычно с молоком.

— С молоком не считается… Я вот всегда черный кофе пью, мама варит, — Лев будто огорчился, что не нашел себе сотоварища по утреннему кофе.

— Ну, я тоже иногда черный пью, — добавил Артем.

Лева оживился:

— А ты не замечал, что после того, как ты его выпьешь, у тебя моча пахнет кофе?

— Это как?!

— Ну, ты где-нибудь через час писаешь и чувствуешь как будто запах кофе…

— Нет, вроде не замечал…

— А ты проверь в следующий раз, — предложил Лева.

— Это, наверное, оттого, что организм выводит кофеин, — предположил Артем.

— А ты когда-нибудь об этом с кем-нибудь говорил? — продолжал гнуть свою линию Лева.

— Нет.

— И не слышал, не читал об этом?

— Нет.

— И я не читал, не слышал. И вот что я думаю… Миллионы людей на всех континентах пьют кофе. И все потом, по крайней мере мужчины, чувствуют у мочи кофейный запах. И никто никогда ни с кем об этом не говорил. А ведь могли бы поделиться… Занятно, правда?

Сашке проверить истинность этой гипотезы так и не удалось. Мать не давала ему кофе не потому, что, как говорят врачи, он вреден молодому организму, а потому что считала копейки от зарплаты до зарплаты, и выходило, что кофе им не по карману. Даже растворимый. Но когда где-нибудь с гостях изредка бывало, что Саньке, словно взрослому, предлагали кофе, он всегда охотно соглашался и просил сделать покрепче. А потом пил, стараясь не морщиться. Вкус напитка ему не слишком нравился, перебить горечь не удавалось даже сахаром. Но он терпел только ради одного. Ради того, чтобы, когда придет пора зайти в туалет, раздувая ноздри, принюхаться: не ощущается ли в воздухе легкий кофейный аромат? Так он и не понял, есть запах или нет, но каждый раз с тех пор, выпив кофе, вспоминал Леву. И когда занимался гимнастикой, тоже его вспоминал. Для Санька зарядка, которую он делал через день-два на третий, была сущим наказанием. Отжимаясь или размахивая тяжеленными литыми гантелями, он часто думал о Леве, об упрямце, который наверняка каждое утро, сжав зубы, подтягивается до полного изнеможения, подгоняя себя беззвучным окриком: «Замолксис! Замолксис!» И, как ни странно, эти мысли ему помогали.

Еще лучше Санек понял своего приятеля, когда впервые побывал у Залмоксисов дома и увидел его отца. Оказалось, что Лева растет похожим на него как две капли воды. Залмоксис-старший был такой же низкорослый, только полный, поперек себя шире, коренастый, весь словно сложенный из булыжников, с такими же мохнатыми бровями и упрямым подбородком, с тем же колючим взглядом исподлобья, как у сына. Оба они — и отец и Лева — никогда не вращали короткой шеей, словно в ней вообще не было мускулов, а поворачивались сразу всем корпусом. Это движение если и не выглядело угрожающим, то, по крайней мере, производило впечатление.

Тогда же, в седьмом классе, на ноябрьские праздники Санек с Левой собирались на день рождения к Тане Усольцевой. Левины родители отправлялись в свою компанию и обещали подвезти друзей на машине. Санька пришел раньше назначенного времени и поднялся к Залмоксисам в квартиру.

Дверь открыл Левин отец. Крепко пожал руку Саньку. Он был в вечернем костюме, поблескивавшем, как кусок антрацита, в жесткой белой сорочке и широком цветном галстуке.

— Давай, проходи. Мои прихорашиваются: и Левка, и его маман. Их теперь не скоро от зеркал оторвешь. Так что, если хочешь, пройдем на кухню.

— Спасибо, — застеснялся Санек, — лучше я тут подожду. Фотографии ваши посмотрю.

Прихожая была довольно тесной. Однако она казалась больше из-за того, что на всех ее стенах, а также и в коридоре висели большие окантованные фотографии — черно-белые и цветные — с раздольными русскими пейзажами. Озера и реки, широкий вид с холма, старинные храмы, покосившиеся колокольни, крепостные стены, луга, поля, леса… Лева рассказывал Саньку, что в молодые годы его отец, Рафаил Израилевич, всерьез занимался туризмом и фотографией. С дорогой и престижной по тем временам камерой «Киев» он объехал чуть ли не всю тогда еще огромную страну, а потом в лаборатории, наверное, немало сил потратил, чтобы снимки вышли безукоризненными, словно из дорогого календаря.

Сейчас Левин отец плечом к плечу с Саньком, как на выставке, шел от фотографии к фотографии, сам смотрел на них с интересом, словно видел в первый раз, и с удовольствием комментировал:

— Это Закарпатье, Невицкий замок, — говорил он, показывая на живописные старинные развалины. — По легенде, в нем жила Злобная Дева, которая, чтобы не стареть, принимала ванны из крови невинных девушек… А вот водопад в Сартавале, на границе с Финляндией. Видел фильм «А зори здесь тихие»? Его на этом водопаде снимали. Лотосовые поля под Астраханью, в дельте Волги. Посмотри, какая красота! Ты небось и не знал, что у нас в России тоже лотосы есть, думал, только в Китае да в Индии?

Признаться, Санька вообще никогда о лотосах не думал.

— Ведь вы бы могли большие деньги на этом делать, — сказал он, чтобы поддержать разговор.

— Когда я фотографией занимался, никто еще о деньгах не думал. Снимали для души. Только девушкам любимым дарили, — он кивнул в сторону двери, за которой, видимо, наряжалась Левина мама.

— Ну, а сейчас?

— А сейчас я уже не снимаю. Теперь, когда появилась современная аппаратура, из фотографии выветрилось все, что делало ее искусством, интересным занятием. Раньше ведь как было? Выдержку и диафрагму приходилось вручную выставлять, экспонометром поработать, расстояние и освещенность на глаз определять. А с проявкой сколько возни было? В темноте, не дай бог, хоть лучик света попадет. Проявишь — и развешиваешь сушить на веревке, как белье… А нынче что? Клик-клик без всякой настройки, слил фото в компьютер и не знаешь, что с ними делать дальше. Все мастерство заменил фотошоп. Фотки — правильно их теперь называют. Разве вот это — фотки? — он указал на развешанные пейзажи. — Это фотоработы. За каждой — по нескольку сотен километров маршрута, по дню-два-три подходов, прицеливания… По две-три пленки, отснятые впустую… Мой отец говорил: «Если из сотни фотографий удались две или даже три — считай, что тебе крупно повезло». У меня вся стипендия уходила на пленку, бумагу, проявитель…

— А зачем вы тратили на них и время и деньги? — удивился Санек.

Рафаил Израилевич ответил сразу же. Тема эта у него была, без сомнения, давно обдуманной.

— Как бы тебе объяснить… Ни за чем. Для собственного удовольствия. Каждый человек что-нибудь делает ни за чем. Обязательно. Иначе он как бы и не человек. Дело просто в том, чтобы выбрать себе занятие для души. Я, например, фотографировал ни за чем. Другой кто-нибудь в те же годы за девушками бегал, тоже просто так, третий книги собирал. Собрал, скажем, целую библиотеку, так что она всю квартиру заняла. Собрал и спросил себя: зачем мне все эти книги? А ни за чем.

«А мой отец ни за чем водяру глушит», — пронзила вдруг Санька горькая мысль. Но вслух он ничего не сказал, только болезненно поморщился.

— Вот ты говоришь — деньги… — продолжал Рафаил Израилевич. — Поверишь ли, у меня никогда в жизни и мысли не было продавать свои работы. Ни тогда, ни сейчас. Я просто не хотел этого делать. Но когда кто-то искренне говорит: «Раф, какая хорошая фотография, как было бы здорово, если бы она висела у меня дома!» — я просто снимаю ее со стены и отдаю. Мне и в голову не приходит попросить за это какие-то деньги… Да, — вдруг рассмеялся он после некоторой паузы. — Такой уж я уродился. Вот Левка — другой, он в мать. С ранних лет зарабатывает на своих компьютерах, но это не мешает ему брать с родителей на карманные расходы или у родственников под праздники деньги в подарок клянчить. Левушка утверждает, что…

— Кто это меня тут всуе поминает? — перебил, появляясь из своей комнаты, Лева. Саню удивило то, что он, как и отец, был в костюме и при галстуке. У них в классе никто так не одевался, и в будни, и в праздники ходили в футболках или толстовках, в узких джинсах или (в зависимости от пристрастий и принадлежности к той или иной субкультуре), наоборот, в очень широких штанах, расклешенных книзу или с растянутым поясом, так, чтобы была видна резинка трусов. И уж точно блестящих модельных туфель, как у обоих Залмоксисов, никто не носил, все больше кеды или кроссовки.

— Ну, ты даешь! — только и сказал Санька.

Дверь спальни чуть приоткрылась, оттуда сразу потянуло тяжелым запахом приторно-сладких духов.

— Левушка, ты уже уходишь? — послышался из-за двери резкий высокий голос. — Смотри, долго не засиживайся и никого не провожай, возвращайся пораньше! Будешь выходить — позвони, и, как домой придешь, тоже сразу нам отзвони…

— Левушка, в гостях веди себя прилично, — передразнил ее муж, — девочек нехороших не провожай, а если пойдешь провожать, то подолгу с ними не целуйся — на улице полно хулиганов, они тебя за ушки оттаскают… — И он потянулся руками к сыну, чтобы показать, как хулиганы оттаскают его за уши.

Лева, не промолвив ни слова, движением самбиста отбросил руки отца и тут же вцепился ему в лацканы пиджака. Тот вывернулся и в ответ сграбастал его за плечи.

Санек удивился и даже немного испугался, увидев, что отец и сын борются, похоже, всерьез. Сопя, они топтались в тесной прихожей, стараясь приложить друг друга о стену. Закачались подвешенные на лесках пейзажи, что-то хрустнуло, что-то грохнулось на пол. Сашка прижался всем телом к обитой мягкой кожей двери, чувствуя себя, как человек, ненароком оказавшийся в клетке с расплясавшимися слонами. На шум из спальни выплыла Левина мама, тоже невысокая, очень полная и какая-то круглая сразу во всех местах. У других толстых женщин обычно что-то где-то выдается — у кого грудь, у кого попа, у кого живот, — а Софья Яковлевна была везде ровная, как шарик на массивных ножках.

Увидев, что происходит, она оглушительно закричала резким птичьим голосом:

— Да что ж вы такое делаете! Мерзавцы! А пуговицы! Пуговицы!

И, схватив платяную щетку на длинной ручке, принялась колошматить по плечам, по головам, по могучим спинам своих сына и мужа. Санек был вконец ошеломлен. Он только и мечтал приоткрыть дверь хоть на маленькую щелочку и выскользнуть из квартиры на лестницу.

К счастью, через несколько секунд все стихло. Ни щетка не сломалась, ни пуговицы не поотлетали, ни Санька не впечатали в дверь или в стену. Отец и сын поправили друг другу галстуки, пригладили перед зеркалом прически и как ни в чем не бывало вместе с Софьей Яковлевной и Саньком пошли к машине.

После школы время у Левы было расписано по минутам. Два раза в неделю он качался на тренажерах в фитнес-центре, два раза к нему приходила репетиторша по английскому. Кроме того, он еще и посещал занятия в еврейском молодежном клубе, и все это было только дополнением к основному и любимому занятию — компьютеру.

Чтобы как-то справиться с этой лавиной дел, Лева еще в восьмом классе изобрел целую науку — школологию. По крайней мере, так он сам говорил ребятам. Суть науки заключалась в том, чтобы точно предсказать, когда тебя вызовут на уроке по физике или, скажем, по биологии. Заранее подготовиться на «отлично», получить свою пятерку — и затем уже совершенно спокойно ничего не делать до следующей даты. Одноклассники слушали Льва с любопытством и ждали каких-то научных открытий, основанных на сложных математических разработках. А между тем суть этой своеобразной науки оказалась элементарной.

Лева завел файл в «Экселе», набил столбиком фамилии одноклассников и сделал страницы по отдельным предметам, проще говоря, создал собственную персональную копию классного журнала. И аккуратно проставлял в него, кого когда спросили и (на всякий случай) какую отметку поставили. Все очень просто. Но очень действенно. Любой из одноклассников мог при желании заглянуть в Левин файл (он был у него на инернет-странице в свободном доступе) и установить, что его спросили всего один раз, а кое-кого уже и по третьему, значит, надо быть наготове — скоро вызовут.

Сазонову и Белопольскому, как лучшим друзьям, Лев рассказал, что есть у него и другие открытия. Например, математичка, поставив двойку, обязательно спрашивала этого ученика снова на следующем же уроке или через урок — чтобы исправить отметку. Историк иногда ставил в классном журнале двойки карандашом, чтобы стереть их, подводя итоги четверти. Учительницы помоложе всегда начинали с того, что опрашивали учеников по алфавиту, и тем, чьи фамилии начинались на А, Б и В, приходилось туго. А Снежная Королева, преподававшая русский язык и литературу, была очень злопамятна и почти гарантированно вызывала к доске того, кто на предыдущем уроке во время объяснения темы плохо слушал, болтал или вертелся. Еще Лев открыл, что контрольные по разным предметам устраивались примерно раз в месяц, не в понедельник и не в пятницу, и день такого испытания легко было заранее вычислить. Лев догадался, что в школе действует правило — не больше одной контрольной в день. На вторую за день контрольную можно было напороться лишь в конце четверти.

Приложением к этому знаменитому файлу было расписание уроков — не только своего класса и параллельного, но и девятых и десятых. Лева постоянно общался в Интернете с ребятами из тех классов и обменивался с ними информацией. Настаивал, что суть его метода не в том, чтобы не заглядывать в учебники, а в том, чтобы учителя никогда не застали тебя врасплох. И не застанут, если, конечно, не прознают о его системе. Поэтому он требовал от учеников клятвенных заверений, что слухи о школологии не дойдут до преподавателей. Ежу понятно — если его система станет достоянием общественности, Леве не поздоровится, и никакая мама в родительском комитете не поможет. Официально с ним, конечно, никто ничего не сделает — мало ли кто какие файлы в своем собственном компьютере ведет. Но то — официально. А на свете очень много неофициального, в том числе и в две тысячи четырнадцатой школе…

Все мальчишки и девчонки их класса время от времени заглядывали в заветный файл. Но внимательнее всех Левины исследования изучал другой любитель тайных схем и секретных записей — Тема Белопольский. Не делал этого только Сашка Сазонов, у которого единственного в классе не было тогда не только компьютера, но даже денег на посещение интернет-клуба. Конечно, ему очень хотелось поглядеть схему, и несколько раз он уже совсем было собрался попросить Льва сделать распечатку, но не решился. Гордость какая-то мешала, что ли… А Лев сам не предлагал, скорее всего, просто не догадывался. Потому, наверное, Сашка и учился на одни тройки. Хотя, если быть честным перед собой, то дело заключалось не в этом…

После лета, обзаведшись наконец компьютером, Саня чуть ли не сразу заглянул на Левкину персональную страницу. Однако в начале года методика еще не заработала, и Лев в этом честно признавался. Ведь не по всем предметам ребят опросили даже по первому разу, а без исходной информации нельзя строить дальнейшие прогнозы…

В этом году Левка ввел в обиход еще одну новую моду, не имевшую никакого отношения ни к схемам, ни к расчетам. В основном занятия старших классов проходили на третьем этаже школы, и еще прошлой весной мальчики высовывались из окна, вцепившись окаменевшими пальцами в подоконник, и оставляли свои автографы на школьных кирпичах снаружи — кто дальше распишется. Санек Сазонов тогда победил. А теперь с Левиной подачи возникла новая проделка. Сентябрь стоял теплый, окна на переменах были открыты настежь и закрывались только тогда, когда в класс заходил учитель. И вот кто-нибудь из парней — Залмоксис, Гравитц, Сазонов, даже осторожный Белопольский — вбегал в класс, со всего маху проносился вдоль доски от двери до окна и одним прыжком вскакивал на подоконник — казалось, вот-вот вылетит наружу… Но герой замирал в картинной позе, раскинув руки, а потом как ни в чем не бывало, спрыгивал на пол и шел за свою парту. Важно было совершить этот трюк, когда все уже займут места и будет достигнут наибольший эффект. Девчонки поначалу не могли удержаться от визга.

Как и во многих трюках, какие можно увидеть, скажем, в цирке, опасности тут было меньше, чем казалось зрителям: прыжок с пола на подоконник почти полностью гасил горизонтальную инерцию разбега, поэтому, оказавшись в проеме раскрытого окна, трюкач уже не был подвержен никаким толкающим силам и легко останавливал движение. Но одно дело, если тебе об этом говорят друзья-товарищи, хорошо знающие физику, и совсем другое — испытывать этот «почти полет» на себе, с разбегу затормозив перед самым падением с третьего этажа головой об асфальт! Если бы кто-нибудь из учителей или родителей стал случайным свидетелем этой рискованной забавы, вероятно, дело бы одной таблеткой валидола не обошлось, случился бы настоящий скандал. Но пока обходилось.

Как известно, у всякого человека есть стремление прибиться к крепкой, сплоченной группе. Стремление это в той или иной мере действует в любом возрасте, особенно в молодости, но в годы отрочества оно становится просто неодолимым. Для многих мальчишек и девчонок время, проведенное в одиночестве — за уроками, книгой, рукоделием или еще каким-нибудь хобби, — кажется потраченным зря. Исключение составляют лишь просмотр фильмов, слушание музыки и сидение за компьютером. И то относительное исключение, потому что фильмы потом непременно надо обсудить, музыка куда лучше воспринимается в коллективе, а компьютер предоставляет не только игры, но и Интернет, со всеми его аськами, чатами, форумами, социальными сетями и прочими видами пусть и виртуального, но общения. И это нормально. Любому юному человеку хочется иметь компашку, друзей. Не так уж важно, хороших или плохих, верных или не очень, понимающих или равнодушных — важно, чтоб было с кем тусоваться, переписываться по Интернету и перекидываться эсэмэсками. В конце сентября выяснилось, что Лев Залмоксис не прочь примкнуть к их компашке.

К последнему году обучения, пройдя боевые прошлогодние испытания, их класс наконец обрел стабильность и теперь состоял из нескольких устойчивых компаний, к которым старались прибиться те, кто еще не нашел себе места в общей системе дружб и привязанностей. И когда с первых дней нового учебного года заявила о себе новая четверка — Варламова, Козлова, Сазонов, Белопольский, к ним, как к магниту, потянулись другие ребята. На переменах рядом с ними стояли в коридоре или прогуливались рядом во дворе Лева Залмоксис, Кирилл Григорьев и новенький Юра Аверин, часто подходили неразлучные подружки Ира Погосян и Машка Суханова. Кто-нибудь раздирал хрустящий пакетик с картофельными чипсами или орешками, разламывал шоколадку, открывал бутылку колы или другой шипучки, и пиршество шло по кругу. Санька всего брал очень понемногу — стеснялся, понимая, что сам не сможет часто угощать приятелей. Деньги, заработанные летом на строительстве турбазы и казавшиеся тогда ну просто огромными, растаяли с невероятной быстротой.

На тусовках обсуждались разные школьные новости и события, и самой популярной темой долго оставалась история с Мишкой Гравитцем и его бейджиком.

В первую же неделю всем ученикам две тысячи четырнадцатой раздали вставленные в пластик картонные таблички с отпечатанной в типографии эмблемой школы и заставили подписать и наклеить фотографию. Как водится, нововведение вызвало кучу затруднений, посыпались всякие глупые вопросы.

— А как писать: Катя или Екатерина?

— Напиши, как тебе нравится, — отмахивалась усталая учительница, которая была не меньше учеников недовольна этим дополнительным поручением — и без бейджиков в начале учебного года забот полон рот…

— А отчество писать? — вопрошал какой-нибудь ушастый пятиклашка, сам от горшка два вершка.

— Нет, рано вам еще писать отчество…

— А можно я кликуху напишу? — острил кто-то.

Рассерженная училка хмурила брови:

— Ты свою — напиши! Обязательно напиши, чтобы все знали.

Как и во всех других школах земли, клички в две тысячи четырнадцатой были в ходу с первого до последнего класса. С ними особенно не изощрялись, большинство были образованы от фамилий. Например, Сазонов был Сазон, Белопольский — Белый, Полина Козлова — естественно, Коза, красотку Алину Кузьмину до сих пор еще за глаза называли Кузькой. У Миши Гравитца была нелегкая в произнесении кличка Гравитейшен, что, как известно, по-английски означает «гравитация», «притяжение». Он так гордился своей кликухой, что пользовался ею постоянно и в Интернете везде регистрировался только под этим ником.

И вот именно Мишке пришла в голову мысль взять да и выпендриться. Дома он сунул бейджик в сканер, открыл графическую программу и вместо имени и фамилии, четко расположенных на строчках, сделал крупными синими буквами надпись по диагонали: «Гравитейшен». Распечатал и сунул в пластиковую обложку. Теперь у него было два бейджика — этот и «нормальный», на всякий случай. Учителя долго не обращали на это внимания, зато ребята, конечно, все заметили и оценили по достоинству. Уже через день-два полкласса щеголяло с новыми бейджиками, на которых вместо имен и фамилий фигурировали прозвища или интернет-ники. Мода распространилась на всю школу, народ изощрялся, кто как мог. Парни называли себя «Терминатор», «Шрек», «Секс-гигант», «Streetracer», девочки писали что-то вроде «Солнышко», «Мисс Вселенная» и даже «Все девчонки как девчонки, одна я богиня». Все, конечно, понимали, что шалость эта ненадолго, не сегодня завтра им попадет и бейджик придется заменить на «настоящий». Но тем больше удовольствия было походить с «прикольным». Естественно, надписи обсуждались по всем классам. Смеялись, восхищались остроумием, критиковали… Находились такие, кто менял бейджики чуть не каждый день.

Удивительно, но проделка эта очень долго сходила ребятам с рук. Учителя как-то не обращали внимания на бейджики, а охранникам — единственным, кто на эти таблички глядел, — похоже, было все равно, что там написано. Видно, что свой, — и ладно.

И еще более удивительно, что первый скандал разразился именно благодаря тому, с кого и началось это поветрие. Однажды утром Мишка Гравитц опоздал на занятия — конкретно так опоздал, почти на пол-урока. Ему не повезло: дежурил в тот день Марат, которого в школе с легкой руки Темки Белопольского все звали Робеспьером — за истинно революционную непримиримость к нарушению школьных правил. Будь на дежурстве другая смена, может, еще удалось бы как-то проскочить. Но Марат бел непреклонен. Проспал — иди дальше спи, придешь ко второму уроку. А во время занятий никого в школу пускать нельзя, распоряжение директора.

Мишке же совсем не хотелось возвращаться на улицу, где моросил мелкий, уже по-осеннему затяжной дождь. Он стоял перед Маратом, бывшим выше его почти на голову и вдвое шире в плечах, и препирался с ним, заранее, впрочем, понимая, что эти препирательства ни к чему не приведут.

И как раз в это время в холле появился директор Роман Владимирович, очевидно, куда-то заехавший с утра по своим важным директорским делам и пришедший на работу без пяти девять.

— Что у вас тут такое? — почти механически осведомился он, торопливо проходя мимо.

— Да вот, — отвечал Марат, — Гравитейшен на урок опоздал. А я его не пускаю, согласно вашему распоряжению.

Директор даже остановился.

— Как ты его назвал? — удивился он. Роман Владимирович преподавал в старших классах физику и хорошо знал всех ребят по фамилиям и именам.

— Дык это… По фамилии, — Марат, чуть растерявшись, кивнул на бейджик Миши.

Удивленный директор обратил взор туда же, не поверил своим глазам, снял дорогущие очки-хамелеоны в модной оправе и снова прочитал по слогам:

— «Гра-ви-тей-шен!» Это что такое? — строго спросил он.

Миша только плечами пожал.

— Ну, это… Шутка.

— Чтоб я больше таких шуток не видел! — весьма грозно произнес директор. И торопливо надел очки. Может быть, для того чтобы спрятать глаза за дымчатыми стеклами. Потому что глаза, несмотря на суровое выражение лица, улыбались. Директор был молод, ему не исполнилось и сорока. И он еще помнил собственные проделки…

Новости по школе разлетаются мгновенно. К концу дня во всей две тысячи четырнадцатой не было ни одного мальчишки или девчонки с «прикольным» бейджиком на одежке. Их все как будто унесло прочь порывом осеннего ветра. Те, кто оставил дома «настоящую» табличку, решили вовсе обойтись без нее, справедливо заключив, что лучше поторчать на перемене в школе, чем получить нагоняй. Тем более что на улице все равно дождь.

А через день ребята из одиннадцатого «Б» курили за школой. Не на пятачке, а подальше, там, где от асфальтированной площадки к железобетонной ограде больницы тянулся школьный сад — десятка полтора старых извилистых яблонь, которые, казалось, специально когда-то обрезали, чтобы на них легче было залезать ребятне. Ни одного яблока на ветвях, разумеется, не было — их еще до начала учебного года собирали вечерами старушки из окрестных домов.

Мишка показывал ребятам растяжку. Растяжка у него действительно была отличная, пять лет занятий восточными единоборствами давали о себе знать. Он задирал ногу почти до вертикали и наносил два-три удара по веткам яблонь, твердо стоя на другой ноге. Занятый этой демонстрацией, он не заметил, как рядом оказался Марат.

— Ого, шестой дан, черный пояс! — проговорил он то ли с восхищением, то ли с издевкой.

Ребята напряглись — что охраннику от них надо? Гравитейшен опустил ногу, несколько раз подпрыгнул, разминаясь, как перед атакой.

— Давай отойдем в сторонку, типа поговорим, — предложил ему Марат.

Они отошли шагов на десять, встали друг против друга.

— Слушай, Гравитейшен, — негромко и дружелюбно проговорил охранник. — Ты это… Ну, в общем, извини, что я тебя попалил. Не хотел, правда.

— Да ладно, — махнул рукой Мишка.

— Без обид?

— Ясный пень.

— В общем, знай, — сказал охранник. — Если тебе что-нибудь понадобится — ну, помощь там какая, поддержка — хоть в школе, хоть вне школы, — можешь рассчитывать и на меня, и на наших ребят. Понял?

Гравитц кивнул.

— Ну а если нам что понадобится — мы тогда к тебе тоже типа с просьбой. Не откажешь?

Миша мотнул головой.

— Ну и лады. Давай пять.

Марат протянул огромную лапищу, Мишка пожал ее, стараясь, чтобы рукопожатие вышло как можно более крепким. Но с тем же результатом он мог бы сжать стальную рельсу. Марат улыбнулся ему, поднес ко лбу два пальца и резким движением отдернул их — так в американских боевиках отдают друг другу салют супергерои.

— Гравитейшен!

Повернулся на каблуках и пошел прочь.

— Ну, чего он? — подскочили к Мише ребята.

— Вроде как извинился, что меня подставил, — по всему виду Гравитца было ясно, что его так и распирает от гордости.

— Ну и правильно. Значит, хороший мужик.

— Мне он всегда нравился…

С тех пор, когда Миша Гравитц попадал в поле зрения Марата, он становился во фрунт и с неизменным «Гравитейшен!» отдавал американский салют. Тот в ответ тоже щелкал каблуками, делал ответный жест и в такт охраннику выкрикивал:

— Робеспьер!

Марату это явно нравилось.

* * *

Взрослые люди с годами забывают, как много времени в отроческую пору они провели за тусней — совместными посиделками с шутками и смехом, «пустыми» с их нынешней, взрослой точки зрения разговорами, прогулками компанией или вдвоем с самым близким другом, которому можно доверить все, что у тебя на душе. Для Санька таким другом все-таки оставался не Лева, а Тема. Льва было невозможно вытащить из дома, оторвать от компьютера, а Артем, как и Сашка, любил проводить время на улице. Боже мой, сколько прошагали бок о бок, сколько проболтали Санек и Тема! Чуть ли не каждый вечер один звонил другому:

— Уроки сделал? Ну, ты выйдешь?

Сделал или не сделал, но выходил. И шли они то налево по проспекту, в парк и дальше, то направо, аж до самого Машиностроительного моста. И говорили обо всем. О школе и учебе. Об учителях и одноклассниках. О музыке и фильмах. Иногда о взрослой жизни, даже о политике. Но чаще всего, конечно, о девчонках — есть ли более важная тема для человека в пятнадцать-шестнадцать лет?

Тема в вопросах отношения полов был еще полным теоретиком, кроме нескольких полудетских поцелуев, он и похвастаться ничем не мог. Его давняя симпатия, Полина Козлова, вроде бы начала наконец-то проявлять к нему внимание, но до того, чтобы позволить себе с ней что-нибудь, было еще далеко, Коза держала себя строго. А более доступных девушек, которых вокруг было немало даже в их классе, Артем избегал, то ли стеснялся, то ли побаивался. И потому особенно любил при каждом удобном случае пускаться в пространные рассуждения о теории секса и психологии женской сексуальности.

Санек только посмеивался — и то про себя, чтобы не обидеть друга. Минувшее лето дало ему богатый жизненный опыт — и не только пребывания во взрослой мужской компании. У бригадира, его двоюродного дядьки, была дочь Анюта, крепкая спелая деваха девятнадцати лет от роду, вся с ног до головы покрытая мелкими конопушками. Эта Анюта сразу же, не смущаясь родством, положила глаз на троюродного кузена, и уже через несколько дней продемонстрировала Сашке в зарослях камышей все свои конопушки — со всеми вытекающими из этого последствиями. Первое время Санек робел, и от своей неумелости, и от страха, что дядька узнает, но опытная и ненасытная Анька быстро заставила его забыть обо всех волнениях. Так что лето у Сани Сазонова состоялось по полной программе. И потому еще труднее, чем прежде, давалось ему хождение в школу, просиживание за утомительными уроками, пустопорожняя болтовня на переменках… Когда он вспоминал, что ему почти девять месяцев таскаться сюда каждый день, становилось так грустно, так тошно, хоть волком вой. Теперь ночами, а частенько и на уроках, его молодое тело все активнее посылало недвусмысленные сигналы, и Сашка всерьез задумался над тем, что пора бы завести себе какую-нибудь легкодоступную пассию хоть ненадолго… И наверняка завел бы — если б не Лила, не ее день рождения в конце сентября.

Во многих классах годами сохраняется традиция справлять осенью, после начала учебного года, дни рождения тех из учеников, кто родился в летние месяцы. В Санькином классе такой традиции не было, но в некоторых семьях дни рождения возводились чуть ли не в культ. Родители из кожи вон лезли, чтобы у их чада получился праздник не хуже, чем у других. Кто побогаче — устраивали выездные сборища в кафе, в развлекательных центрах и даже на борту теплоходов, остальные ограничивались дачными пикниками или домашними вечеринками, но тоже обязательно по полной программе — с музыкой, танцами, угощением. Разумеется, ребятам это очень нравилось. Чем скучнее проходили в школе плановые праздники, «мероприятия», как говорила завуч, тем интереснее бывало собраться у кого-то в гостях, за накрытым столом с бутылками хотя бы газировки, врубить музон на всю катушку, оттеснить предков в дальнюю комнату или еще лучше за порог, поплясать в темноте, а потом еще и пойти провожать дружка-подружку с перспективой прощального поцелуя, а быть может, и чего-то большего. А после заботливые мамаши обязательно расспрашивали побывавших на празднестве сыновей и дочек, кого еще пригласили, что было на столе, где были родители, и так далее — чтобы, когда придет их черед собирать одноклассников, не ударить в грязь лицом.

Поскольку праздновали свой ДР больше половины ребят, к одиннадцатому все уже знали, когда и у кого будет вечеринка. По размаху и резонансу эти праздники вполне могли бы сравниться с балами пушкинской поры. За несколько дней, а то и недель до «пати» они становились основной темой разговоров, интернет-переписки и эсэмэсок. Сначала обсуждали, кого позвали, а кого нет, кто с кем пойдет, а кто вообще не пойдет, раз там будет такой-то или такая-то, или наоборот — кого-то не будет, мучительно решали, в чем пойти и что дарить. А затем, уже после вечеринки, еще дольше судачили, кто как был одет, как себя вел, кто напился, кто с кем танцевал и с кем целовался — может ли быть тема интереснее?

Санька Сазонов был от этого праздника жизни всегда в стороне. Собственный ДР он вообще никогда не отмечал, у матери не было на это денег, да и объемы квартирки не позволяли собирать у себя большие компании. А к другим его приглашали редко. Может быть, одноклассники не считали его достаточно веселым и интересным, может быть — и даже скорее всего, — сказывалось социальное неравенство. Каждый год Санек бывал в лучшем случае на трех днях рождения: у Артема Белопольского (январь), иногда у Кирилла Григорьева (апрель) и по привычке у Тани Усольцевой (ноябрь). К Тане его много лет назад впервые пригласила ее мама. Невзрачная Таня, коренастая и малорослая, тогда только появилась в их классе. Приняли ее неласково, и ее мать очень заботилась, чтобы дочь поскорее обросла приятелями. Дружить с Танькой они не стали, но Усольцева, словно по инерции, продолжала приглашать Санька к себе каждый год. Из мальчиков — только его, Лешу Лаврикова и Льва Залмоксиса. Лева свой ДР тоже не праздновал, он у него приходился на июль.

А вот у Лили Варламовой день рождения был двадцать пятого сентября — первый в учебном году, «открытие сезона», так сказать. Санька знал, что она будет праздновать в субботу. Будут там, конечно, и Коза, и Ирка Погосян с Машкой Сухановой, и Темыч, и Гравитейшен — он давно к Лилке клеится. «Мне-то какое до этого дело», — гордо думал Санек, но в глубине души ему отчаянно хотелось попасть к Лилке — ну прямо как Золушке на бал. Но будущая именинница не спешила с приглашением, хотя и обсуждала при нем и даже с ним на переменках, и в Интернете предстоящее торжество. Ей хотелось выехать за город на пикник, но сентябрь — месяц коварный, может подвести погода. Так что придется собираться дома. А как лучше: устроить застолье или обойтись шведским столом? Родители спрашивают, какое спиртное покупать, сама Лила остановилась бы на шампанском, но ведь его не все любят…

Признаться, Сашка уже загрустил по этому поводу. Решил, что, видимо, ничего он не значит для Лилы — раз она так себя ведет, следовательно, относится к нему как к пустому месту. Но за три дня до заветной субботы Лила с Козой подошли к нему на переменке парочкой, когда он, особо и не таясь, передирал на подоконнике в коридоре домашнее задание по алгебре из тетради Белопольского. Лила, как всегда, крутила непослушную прядку, выбивающуюся из-под массивного гребня на затылке.

— Саш, ты что в субботу делаешь?

Сердце так и прыгнуло.

— Да ничего особенного… Так, думал типа в футбол с ребятами погонять.

— Слушай, а приходи ко мне на день варенья.

— А во сколько? — спросил он как можно равнодушнее, да еще и лицо сделал озабоченное — вроде как вычислял в уме, успеет ли, или его отвлекут другие, куда более важные дела.

— К пяти часам. Ты ведь знаешь мой дом и подъезд? Девятый этаж, квартира триста семнадцать. Наберешь на домофоне номер квартиры, потом вызов…

— Можешь, кстати, вместе с Белополькой прийти, — вмешалась Коза.

Санек был так огорошен предложением, которое все-таки состоялось, что взял да и спросил:

— А что тебе подарить?

Лила вдруг смутилась:

— Да ничего не надо…

— Но как же так? Ничего — нельзя, — возразил он, торопливо вспоминая, сколько денег осталось дома в заначке. Хватит ли на что-нибудь приличное?

— Ну подари что захочешь! Хоть букет цветов! — отвечала Лила.

Тут прозвенел звонок, и подружки, как были под ручку, плавно от него отошли и двинулись в класс. Но Коза тут же обернулась и бросила через плечо:

— А ты себя ей подари! — и прыснула смехом.

Что подарить девушке, у которой ты никогда не был? Санек обсуждал этот вопрос и с Темкой, и с Левой (он тоже был приглашен), и даже с незнакомыми людьми в Интернете на форумах. Артем предложил купить большую мягкую игрушку, Лева считал, что можно обойтись хорошей коробкой конфет. «Хорошая» в данном случае означало — такая, на какую только денег хватит. В Интернете накидали разных советов, от шутливых и бредовых до практичных и вполне разумных. В конце концов Санек решил приобрести красивую чашку (помнится, на днях Лила говорила в школьной столовой, что любит хорошую посуду) и сделать на ней дарственную надпись. Пусть пьет чай и вспоминает о нем…

Выбирая подарок, Санек обошел все близлежащие магазины, заглянул в киоски в переходе метро, смотался в торговый центр на площади, примеряя остатки своих сбережений ко всяким штуковинам, заманчиво выставленным на витринах. Пожалуй, чашка действительно хороший выбор. И как раз останется еще двести рублей — на красивую пышную розу в праздничной упаковке — это будет получше, чем просто букет.

Прикидывая и так и этак, Санек протянул время до пятницы, а когда явился в этот день в торговый центр, оказалось, что художник, делающий надписи, сегодня не работает. Будет ли он завтра — никто толком не знал. Санек был так на себя раздосадован, что почти не спал в ту ночь. Утром мама подправила ему вихры (он никогда не ходил в парикмахерскую, хоть и не признался бы никому, что его до сих пор стрижет мать). Потом тщательно вымыл голову и выскочил из дома. Ему повезло — мастер оказался на месте и выбранную им чашку никто не перекупил. Поджидая, пока будет сделана надпись, Сашка слонялся по торговому центру, как вдруг услышал, что кто-то его окликнул. Звали именно его, потому что обратились по кличке — Сазон. Голос был женский. Он обернулся:

— Надо же, такие люди — и без охраны! Эй, Сазон, своих не замечаешь, что ли? Или не узнаешь?

Ба, да это же Наташка Кашина, Наташа-Каша-Простокваша, бывшая его соученица и подружка не разлей вода! Года два Санек ее не видел. Думал, она с родителями переехала куда-нибудь в другой район. А тут — вот она собственной персоной.

Тело Наташки по-женски округлилось. Тесные джинсы облегали бедра, курточка была распахнута, из открытой блузки соблазнительно выглядывала грудь. Лицо намазано в несколько слоев, особенно старательно накрашены ресницы — длинные, редкие, подкрученные, как у куклы, и губы — блестящие, сочные, яркие. Словом, Наташка выглядела на все сто. Только голос у нее был хриплый — то ли от простуды, то ли от курения. И когда она улыбнулась. Санек заметил, что у нее не хватает одного зуба. Впрочем, она тут же сама вспомнила об этом недостатке, и сжала губы поплотнее.

— Что ж я тебя давно не видел?

— В разных кругах вращаемся! — засмеялась она. — Тебя ведь еще не выперли из две тысячи четырнадцатой?

— Нет.

— Не беспокойся, выпрут, закончить все равно не дадут. Пафосная школа, в натуре. Не про нас…

— А ты сейчас где?

— Я в колледже. Пищевом. Учусь на кондитера. Скоро буду тебя пирожными угощать, как в гости зайдешь.

Тут нарисовалась ее подружка, намазанная еще сильнее. Несмотря на то что сентябрь уже подходил к концу и на улице было свежо, подружка была в короткой облегающей кофточке, оставлявшей полосу голой кожи над джинсиками. В пупок «вмонтирован» сверкающий камешек, в руках блестящая алюминиевая банка с алкогольной шипучкой.

— Знакомьсь, это Надюха, моя подруга дорогая, — представила Наташка. — Я ей о тебе рассказывала.

— Чего рассказывала? — удивился Санек.

— А, — махнула рукой Наташка, — все. И что было, и чего не было.

Стало даже интересно, что же она могла рассказать? С Наташкой Санек учился с первого класса, а знал ее даже раньше, они в один сад вместе ходили. Классе во втором-третьем у них сбилась своя компания: Санек, Наташка, Кисель, закадычный Санькин дружок, тот самый, которого выперли за двойки, и Серега Морозов, его тоже выперли, когда поймали лазающим по карманам в раздевалке. Ну и где-то сбоку припека Темка Белопольский, который в этой безбашенной команде чувствовал себя, наверное, Дубровским. Или Лениным среди пролетариата.

Главная затея у них была носиться вверх-вниз по лестницам на скорость. И еще играли в казаки-разбойники. Игра была захватывающая, день ото дня она обрастала все новыми правилами. И когда они гонялись по коридорам, прятались друг от друга в туалетах или уже после уроков скрывались в кустах во дворе — это было так здорово, так интересно! Гораздо увлекательнее, чем все школьные занятия, вместе взятые.

Однажды Санек с Наташкой притаились за мусорными баками, спасаясь от вражеского патруля. А те, лопухи, прошли мимо совсем рядом и их не заметили. С торжествующими улыбками ребята распрямились, посмотрели друг на друга. И тут Наташка вдруг сказала Саньку:

— Санек, а когда мы вырастем, давай с тобой поженимся!

И взяла его за руку. Пальцы у нее были смуглые, то ли от загара, то ли от грязи, ногти обкусанные, короткие, но с облупившимся ярко-красным лаком — наверняка таскала его тайком у мамки.

Прежде чем успел подумать о чем-нибудь, Санек уже ответил:

— Давай! — И после этого испугался.

Так что ж, выходит, вся жизнь его теперь определена? И что бы ни случилось в ближайшие десять лет, все-таки в итоге прийти его судьба должна к одному — наденет Наташа-Каша-Простокваша длинное белое платье с вуалью, а Санек подхватит ее на руки, будет крутить вокруг себя, так, как он видел, женихи крутят невест. А все-все-все ребята из их и параллельного класса будут стоять вокруг с нацеленными в небо бутылками шампанского? Картина эта скорее напугала, чем воодушевила Санька.

Он тогда внимательно глянул в лицо своей будущей супруге и ничего особенного там не увидел. Круглая мордашка, маленький подбородок, курносый носик, прыщик на лбу, русые волосы прихвачены тремя заколками. Она была намного ниже его ростом — до плеча не доставала.

Ему заранее стало скучно. Он даже не догадался, что следовало бы поцеловать свою невесту — тили-тили-тесто. Просто вышли они из своего укрытия, держась за руки, и были пойманы неприятелями в течение ближайших двух минут.

После этого Наташка от него не отставала. Она даже яблоко из дома приносила в пакете разрезанным на две части — чтобы отдать Саньку половинку. И все время терлась возле него, шагу не давала ступить. Перед школой поджидала, возле дома, за углом.

Девчонки из класса Наташку почему-то не любили. Так бывает по отношению к мальчишницам. Но теперь она требовала, чтобы Санек не давал ее в обиду. Он раз попробовал за нее заступиться, но лучше бы этого не делал.

Машка Суханова сказала, как отрезала:

— Ты возьми свою Кашу-Простоквашу, отведи ее в кусты и делай с ней все, что захочешь. А к нам и близко не подходи. Она нам не нужна. Да и сам ты не очень-то нужен.

Кто это «мы», она объяснять не стала, а Санек и не подумал спрашивать.

«Казаки-разбойники» опостылели, ребячья компания казалась глупой, время летело без толку. Чтобы хоть как-то отделаться от Наташкиных приставаний, Санек сблизился с Темой Белопольским.

Среди прочего сдержанно и сурово, по-мужски, рассказал другу о своей проблеме. И тот, подумав, проникновенно, по-мужски, дал совет: поговорить с Наташкой напрямую. Бедный Санек так боялся, так стеснялся, что попросил Тему поучаствовать в этом разговоре, поддержать его. Но Наташка с ходу сморозила такое, отчего оба мальчишки едва не убежали прочь:

— Так ты что же, хочешь меня теперь ему отдать? — с чем-то похожим на рыдания в голосе спросила она после первых вступительных реплик Санька.

Мальчики неловко замолчали, догадавшись, что они прикоснулись к той стороне жизни, в которой ничего не понимают. Пока что не понимают. Может быть, потом еще и поймут… Переглянулись — и, не сговариваясь, убежали.

Теперь Санек с Темой были неразлучны все время. И постепенно Наташка от них обоих отстала. Она начала обхаживать Киселя и гордо демонстрировала девчонкам засосы, которые он оставлял у основания ее шеи так, чтобы не видно было под кофточкой. И это в пятом классе! Или все-таки в шестом?

Во всяком случае, выгнали ее точно в седьмом. В тот год в числе других новеньких в их класс пришла коротышка Таня Усольцева. Ее посадили с Наташей Кашиной, и та сразу угадала в соседке безответную маменькину дочку. С тех пор каждый день Таня приносила в школу то жвачку, то чупа-чупс, то шоколадку, то пакетик конфет, и Наташка забирала их еще до начала занятий. Увидев, что Таня не жалуется ни учителям, ни родителям, Наташка осмелела и стала требовать по десятке в день. В противном случае она дергала Таню за жидкие косички, колола циркулем или давала звонкого щелбана в лоб.

Все это делалось на глазах у всех. Но так уж устроены дети: если кого-то при них мучают, издеваются над ним (как говорят, чморят), они никогда в чужие дела не вмешиваются. Может, она это сама заслужила. Тем более новенькая. Тем более невидная и малорослая. Да и кличка к ней приклеилась — Чучка. Таня терпела-терпела, потом наконец решилась протестовать. Да не тут-то было.

Поскольку в классе Наташку не любили, она тусовалась со старшеклассниками. Была в тогдашнем девятом классе здоровенная такая деваха — Кристина Калугина по прозвищу Калуга. Калуга и Наташка подстерегли Таню после уроков где-то в проулке, в стороне от школы, и отлупили. Не так чтоб очень сильно, но больно и унизительно. А потом Калуга, наверное, просто чтобы крутизну свою показать, приказала плачущей девчонке:

— И смотри, чтобы ты, мразь, теперь без полтинника в день в школе не показывалась! А хоть раз пропустишь — мы тебя на счетчик поставим. И знай: у нас друзья — люди серьезные, они с тобой такое сделают, что ни один доктор не поправит!

С тем Таню и оставили.

И вся эта нехорошая история могла бы остаться в тени, как в сотнях школ остаются тысячи подобных, но бедная избитая Таня все-таки рассказала о происшедшем маме, и та сразу решила, что дело это так просто оставлять нельзя.

Мать воспитывала Таню без отца и привыкла сама справляться с жизненными трудностями. Она начала с того, что отвела девочку к врачу и «сняла побои», то есть получила медицинское заключение о том, что ее дочь подверглась избиению. А потом потащила Таню в районное отделение милиции, где было написано заявление с указанием имен и номера школы. Естественно, через день-другой туда приехал милиционер, зашел к директору Роману Владимировичу, и они долго беседовали при закрытых дверях. После чего по школе прокатился вал чисток. Калугину и Кашину выгнали и поставили на учет в детской комнате милиции. Вместе с ними, «до кучи», выперли и Морозова, и еще кое-кого. Сгустились тучи и над Саньком, как их корешем, но за него неожиданно замолвила словечко сама Таня, сказав, что он был единственным, кто за нее заступился. Кстати, она соврала — ничего подобного Санек не делал, разве что пару раз отвлек Наташку, переключил ее внимание на что-то другое, когда та приставала к своей соседке по парте. Но в глазах бедной, забитой Танюшки это выглядело, видимо, настоящим рыцарским поступком, почти что подвигом в ее честь.

Вот так, с громом и грохотом, исчезла с горизонта Наташа Кашина.

А теперь вдруг объявилась в огромном зале торгового центра. Да очень похорошевшая. Да еще загадочная. Хриплый голосок ее как наждак продирал Санька по телу, отдаваясь сладкой болью в паху.

— Ну, идем, Каша! Че прилипла, харэ вялиться, — потянула Наташку подруга.

— Да подожди ты, — отмахнулась та и, обращаясь к Саньку, спросила: — А ты телефон мой знаешь?

— Давай запишу.

Он вынул мобильный и набрал цифры, которые она ему тут же продиктовала.

— Так ты позвони… — Она хотела что-то добавить, но вместо этого вдруг придвинулась к Сане вплотную, поднялась на цыпочки. Рука ее обхватила его шею, и Наташка повисла на нем всей своей мягкой тяжестью. Он послушно наклонил голову навстречу курносому личику с неимоверно перекрашенными глазами.

Хриплый голосок прошептал ему в ухо:

— Я — уже женщина! Так что позвони. Понял?!

Коротко чмокнула в губы влажными, легко расступающимися губами. И тут же отпустила его, и оттолкнула ладошкой в грудь.

— Ну, будь. Поки-чмоки!

И уже товарке, взрослым нетрезвым голосом:

— Пошли, подруга дорогая!

И они, как будто прилипнув друг к другу, пошли прочь, не оглядываясь.

А Санек остался стоять как столб посреди торгового центра. Хорошо, что вовремя вспомнил о подарке для Лилы, а то мог бы так и уйти. Отдавая ему чашку, пожилой мастер деликатно посоветовал стереть с лица помаду.

Идти на Лилкину днюху парни решили все вместе. Еще с утра Темка сбросил Саньку сообщение, что собираются все в пять «на игрушках», то есть на детской площадке в соседнем с Лилиным домом дворе.

— А то пока там будешь отца их и бабку слушать, со скуки подохнешь, — объяснял он по дороге. — Пока все не соберутся, там тоска-тощища, за стол не сядут. А девчонки пока прически сделают, марафет наведут — раньше шести их не жди.

На детскую площадку Санек с Артемом подошли ровно к пяти. Там уже кучковались Гравитц, Залмоксис, Юра Аверин и Кирилл Григорьев. Увидев такую банду, молоденькие мамаши тут же подхватили своих разыгравшихся малышей и ретировались, и вокруг ребят образовалось пустое пространство.

Расположились возле дощатой горки. Подарки и цветы сложили на верхнюю площадку. Гравитейшен достал из кармана куртки бутылку с коричневым напитком.

— Настойка горькая «Аляска», на полезных травах, — объявил он. — Крепость — сорок градусов.

И первым делом обратился к Саньку:

— Будешь?

— Ведь знаешь, что нет, — упрямо мотнул головой Санек.

— Да я просто так спросил, — в голосе Миши при вроде как извиняющихся интонациях слышалась издевка. — А то, думаю, чувак еще обидится, если ему не предложат. Может, ты уже и развязал… Вон, девчонки у нас говорят — кто пить не будет, замуж не выйдет… Так ты как? Нет? — Он заглянул Саньку в лицо. — Во кремень!

— Ладно, не хочет пить — не надо, его дело, — подал голос Лева. — Ну, кто спочнет, челы?

— Давай я, — вызвался Тема. Закинув бутылку, он бойко сделал несколько глотков из горла, передал Залмоксису. Закусил хрустящими чипсами из пакетика, который споро подсунул ему Гравитейшен.

За каждым пьющим внимательно приглядывали:

— Да ты не присасывайся, не присасывайся, воздух подпускай! Да ты и не выпил ничего, в натуре!

Или наоборот:

— Ну, братан, харэ! У тебя и заглот, как у тамбовского волка!

Короче говоря, ребята ловили кайф. А Санек только сглатывал слюну и поглядывал по сторонам, прикидывая, скоро ли это кончится.

Наконец бутылка опустела. Последнюю порцию допивал Мишка.

— Я всегда заканчиваю. Сколько там ни осталось — хоть глоточек, хоть целая бутылка, — все мое, все подберу.

На его долю остались только крошки на серебристой подкладке пакета чипсов. Он аккуратно собрал их щепотью.

— Ну, что, эскадрон гусар липучих, теперь подымим — и в бой? — он явно вошел в роль заводилы.

Ребята достали сигареты, тут уже и Санек присоединился к остальным. С удовольствием покурили.

— Имейте в виду, челы, у Грица в кармане — вторая такая же, — Мишка кивнул на опустевшую бутылку. — Это нам, чтоб подзарядить батарейки, когда танцы начнутся.

Наконец ребята похватали свои подарки и, раскрасневшиеся, шумные, толпой двинулись к дому Лилы. Санек шагал среди друзей и, казалось, заражался от них хмельной безалаберностью.

Семья Варламовых перебралась в Москву из Саратова семь лет назад. Сначала, как и многие приезжие, они всего лишь уцепились за краешек, жили в «хрущобе» на Текстилях в тесной квартирке — мама с папой в комнатке побольше, бабка с Лилей — в другой, где и не повернуться. Но постепенно жизнь наладилась. Дела у главы семьи в столице пошли удачно, он начал с крохотного магазинчика автозапчастей, а теперь уже владел целой сетью. Купил квартиру в хорошем районе на Западе Москвы, единственную дочь, в которой души не чаял, отдал в лучшую в окрестностях школу, оплачивал занятия музыкой, нанимал репетиторов. Лиля была, как он сам шутил, его главным капиталовложением.

В просторной квартире Варламовых было шумно и празднично. Саньку бросилось в глаза, что во всех комнатах горят люстры, хотя за окном еще светло. Лила встречала гостей в прихожей. Длинные волосы ее были сколоты заколкой, казалось, небрежно — но только девчонки понимали, что эта самая небрежность достигается часами парикмахерской работы. На ней был голубой шелковый брючный костюм, лицо чуть тронуто косметикой, но так, что макияж почти незаметен, на шее — тонкая золотая цепочка, в ушах — сережки с бирюзой. Каждый из мальчишек, подарив цветы и подарок, получал право чмокнуть именинницу в щечку. Кто бы отказался! Лилка, конечно, заметила, что ребята уже успели и выпить, и покурить, но виду не подала.

Саня тоже подошел ее поцеловать, но Лила никак не выделила его среди гостей, и это задело. А еще более неприятно ему стало, когда он бросил взгляд на комод, куда именинница складывала, предварительно развернув и вежливо поахав, подарки. Тут были и французские духи, и маленький серебристый ноутбук, и бриллиантовые сережки в бархатной коробочке, и… Среди всего этого великолепия его дурацкая чашка смотрелась дешево, чтобы не сказать — убого.

С горя Сашка принялся рассматривать гостей. Подруги Лилы тоже нарядились — одна другой краше. Пожалуй, лучше всех из них выглядела даже не Ира Погосян в серебристом наряде, явно от модного кутюрье, а Полина Козлова, то есть Коза. На ней было короткое облегающее огненно-красное платье. Загорелая темноглазая Полина была похожа то ли на мулатку, то ли на цыганку. Теперь это сходство еще сильнее подчеркивала яркая косметика и крупные серьги в виде тонких обручей. Глянув на них, Санек обернулся к Теме и посоветовал шепотом:

— Ты скажи ей, чтоб сняла. Как танцы пойдут — заденет за что-нибудь, ухо себе разорвет, в натуре.

— Сам скажи, — только и ответил Артем. Он, кажется, совсем оробел при виде своей подруги.

Остальные девчонки тоже расстарались, как могли. Среди них были Лилины подружки еще по прошлой, наверное, школе, а может, и по оркестру, Саня их не знал. Их как-то забыли представить. Впрочем, почти все, кто был приглашен сегодня — кроме, наверное, одного Санька, — уже встречались здесь раньше, на прошлых днях рождения.

В самой большой комнате у дальней стены был накрыт длинный стол, весь заставленный блюдами с закусками, явно заказанными в хорошем ресторане. Рядом, на журнальном столике, стопкой стояли тарелки и выстроились бокалы, еще один столик, сервировочный, на колесиках, заняли вазы с фруктами и бутылки — газировка, минералка, вино.

— Мы все-таки решили, что лучше сделать фуршет, — объяснила мальчикам Лила. — Ну его, это застолье… Вечно объешься так, что потом и встать трудно. А теперь больше места для танцев останется. У нас все-таки тесновато…

Услышав последнюю фразу, Санек только головой покачал. Вся их квартира целиком, где он жил вместе с мамой, а до определенного времени еще и с отцом, была по площади, наверное, меньше этой комнаты. Ничего себе «тесновато»!

Девчонкам, похоже, уже надоело ждать кавалеров, и общее веселье вспыхнуло сразу, как будто все торопились наверстать потерянное время. Когда стало ясно, что все уже пришли, Лилины папа, мама и бабушка вышли, чтобы поприветствовать гостей. Мальчишки не слишком умело, щедро разбрызгивая пену, открыли шампанское, разлили. Отец сказал тост в честь дочери, частично даже в стихах, все дружно поаплодировали. Потом бабка водрузила на нос очки и зашуршала пачкой каких-то старых писем — но, к счастью, и именинница, и ее родители очень дружно ее уняли. После чего взрослые удалились, а у молодежи началось веселье с танцами, выпивкой и флиртом, ради которого, собственно, все здесь и собрались.

После особенно заводного танца, когда Лила совсем запыхалась, она предложила Саньку:

— Хочешь пепси?

— Да ну его, сладкое очень. От него типа только сильнее пить хочется.

— Тогда просто воды?

— Ага.

Они обыскали комнату, но все бутылки из-под минералки с газом и без оказались пусты.

— Пойдем тогда на кухню, — сказала Лила.

Взяла его за руку и повела по коридору. Он обратил внимание на то, что двери в другие комнаты плотно закрыты, хотя, когда они только пришли, все было распахнуто настежь. Видимо, там развлекались кто как мог.

Зато на кухне никого не было. Горел яркий свет под потолком, работала, тихонько гудя, посудомоечная машина.

Лила открыла дверцу подвесной полки, достала чашку, налила воды из фильтра. Стояла и смотрела, как Санек пьет крупными глотками.

— Еще?

— Ага…

— Здесь хоть тихо…

— Угу.

— Постоим тут.

— Давай.

Санек прислонился к подоконнику. Лила зачем-то щелкнула включателем газовой плиты — зажглась конфорка. Потом прошла к двери, выключила свет и вернулась к Саньку. Голубой огненный цветок отражался в молочно-белой поверхности — это было очень красиво. Света он почти не давал. Лицо Лилы было затемнено, только поблескивали белки глаз и блестки на жакете. Лила стояла совсем близко, глядя на него снизу вверх. А Санька точно заколдовали — он был не в силах пошевелиться. Стоял, смотрел на нее и едва дышал.

— Пятьдесят четыре, — произнесла вдруг Лила.

— Что — «пятьдесят четыре»? — не понял Саша.

— Я досчитала про себя уже до пятидесяти четырех, а ты меня до сих пор еще не поцеловал.

Санек неуклюжим движением потянулся к ней, но пальцы его, намертво сжавшие подоконник, так и не разжались. Он был словно прикован к своему месту.

— Пятьдесят шесть… Смотри, дальше еще хуже будет.

Санек хотел что-то ответить, но из горла раздалось какое-то бульканье. С ней все было не так, как с деревенской Анютой, совсем не так.

— Э-эх, — Лила глубоко вздохнула. Сочувственно? Или издевательски? — Ну хорошо. Замри.

Это ему сделать было проще всего!..

Она придвинулась еще ближе.

— Замри, не шевелись. Замер?

— Угу.

— Точно не пошевелишься?

Санек только мотнул головой.

И вот летящим взмахом она закинула ему руки на плечи — они казались гибкими, как тонкие ветки. Поднялась на цыпочки. Придвинулась вплотную, так что он почувствовал сквозь одежду ее крепкую грудь и где-то далеко внизу — вздрагивающие твердые колени.

И поцеловала его в висок. Прошептала в самое ухо:

— Не шевелись!

Санек чувствовал, как внутри у него все тает и оплывает, как свечка.

Лила поцеловала его в щеку, потом еще раз, пониже. Потом быстрым движением коснулась губ. Потом поцеловала в подбородок… И вдруг — совершенно не вовремя — заговорила.

— Уй-ю-ю-ю-юй! — пропищала она тоненьким девчоночьим голоском. — Уй-ю-юй, как мне это нравится! Санек, ты такой большой, ты такой чудесный!.. Я давно хотела тебя поцеловать! Знаешь, когда захотела?

Санек только разомкнул и снова сомкнул губы со шлепающим звуком.

— Летом!

Он почувствовал, как она гладит его волосы.

— Да, летом, а ты и не знал! Мы тусовались на даче с ребятами, играли в бутылочку. И, знаешь, заигрались, наверное. Они стали хаметь, лезть к нам по-серьезному. А сами — такие противные, все из себя гадкие, приставучие… Санек, ты даже не знаешь! Я едва не заплакала! И тогда вдруг подумала: вот был бы здесь Сашка Сазонов, как бы я хотела его обнять изо всех сил и поцеловать!.. Это случилось, как сейчас помню, вечером четвертого августа. Скажи, ты тогда ничего не почувствовал?

— Не-а, — Санек отрицательно покрутил головой, но Лила схватила его волосы в горсть и больно дернула. И снова на ухо:

— Не шевелись и не говори ничего.

Санек послушно замер, как деревянная кукла.

— Молодец. Так и стой. А я тебя сейчас поцелую. Пять раз. Это мне подарок будет ко дню рождения.

Руки Лилы соскользнули с его плеч, вниз по Саниным рукам. Ее ладошки накрыли его пальцы, намертво вросшие в край подоконника. Теперь она была еще ближе. Санек чувствовал все ее длинное горячее тело. Она поцеловала его в нос.

— Раз.

Поцеловала в щеку.

— Два.

Проскользив губами по лицу, поцеловала в другую щеку.

— Три.

Губы ее сползли вниз. Она поцеловала его в шею и выговорила, казалось, издалека, откуда-то снизу:

— Четыре.

И вдруг влажные мягкие губы ее легли наискосок на крепко сжатые, одеревеневшие губы Санька. Тесно приникли, раздвинулись. Высунулся остренький кончик языка, ткнулся меж его губами, словно обжигающий язычок пламени. Прежде чем Санек сообразил раздвинуть губы, она уже оторвалась от него.

— Пять. Отомри.

Только теперь он оторвал наконец руки от подоконника. Обхватил Лилу и сжал в объятиях так, что сам испугался — как бы у нее кости не захрустели. Но она вытерпела молча.

А у него больше уже не было сил терпеть. Его руки жадно заскользили по ее телу, по шелку костюма, потянулись к пуговицам. И Лила, казалось, была не против, она совсем не сопротивлялась, когда он стал торопливо и неловко расстегивать ее жакет…

Но тут под потолком вспыхнул ослепительный белый свет, и в кухне появилась Лилина бабушка.

— Ой, извините… — пролепетала она. — А я хотела чайку согреть.

Сашка пулей вылетел из кухни, на автопилоте добрался до ванной, которая, на его счастье, оказалась свободна, открутил до предела холодный кран и сунул голову под мощную струю.

* * *

— Ну и дура же ты, Лила! — говорила Полина. — Вот уж дура так дура! Просто непонятно даже, как я с тобой дружу, с такой круглой дурой! Разве можно так с парнями? А если бы он тебя трахнул после этого?

— Ну нет, не стал бы… — возражала Лила. — Он не такой…

— Много ты понимаешь!..

Был, наверное, уже второй час ночи. Лила позвонила подружке и со всеми подробностями рассказала ей, как они с Сашкой целовались на кухне. Подружки часто созванивались перед сном и трепались порой часами, к большому неудовольствию родителей той и другой, которые были солидарны во мнении, что спать нужно ложиться вовремя. Строгий Полинин отец даже к компьютеру после одиннадцати вечера ее не подпускал. Но запреты и нотации все равно ни к чему не приводили. Ведь это так здорово — пожелать родным спокойной ночи, уйти в свою комнату, плотно закрыться и, улегшись в постель, вдоволь болтать по сотовому с подругой.

Вот и теперь они подробно обсудили всех гостей и гостий, особенно — гостий: кто в чем был одет, у кого какие туфли, много ли косметики наложила каждая из них, и к лицу ли ей такая помада и тени на веках. И где, интересно, ребята умудрились распить бутылку чего-то крепкого, и почему они все (кроме Сашки, конечно!) к концу вечера на ногах уже едва держались.

И, когда все косточки были перемыты, Полина снова вернулась к теме кухонных поцелуев и сказала со вздохом:

— Теперь он от тебя точно никогда в жизни не отлипнет…

— Угу.

— Что-что?

— Я говорю: и пусть не отлипает! Я же только этого и хочу.

— Ты сама не знаешь, чего ты хочешь.

— Почему не знаю? Все я знаю.

— И чего же?

— Ну… Хочу встречаться с ним, быть вместе. Гулять, целоваться…

— Трахаться…

Лиля фыркнула. Потом задумалась.

— Нет, к сексу я еще не готова, — заключила она наконец.

— А раз не готова, то и нечего парня провоцировать, — голосом строгой дуэньи сказала Полина. — Чем больше ты будешь ему позволять, тем быстрее он тебя бросит.

— Ну да, наверное, так… А чего делать-то? Знаешь, я вот даже не представляю, как в понедельник в школу приду, как в глаза ему посмотрю…

— А тут и представлять нечего. Веди себя так, будто ничего не случилось. И даже более того — будто ты к нему совершенно равнодушна.

— А… А это его не отпугнет?

— Да наоборот! Еще сильнее к тебе привяжет. Как моя сестра говорит, это лучшая политика. Называется «пойди сюда — пошел отсюда». Действует на убой. Поняла?

— Угу, — проговорила Лила после паузы.

— Что ты все угукаешь, как сова? — спросила подруга раздраженным голосом.

«Это не как сова, это как Сашка угукает», — хотела было сказать Лилка, но промолчала.

* * *

В понедельник Санек летел в школу словно на крыльях. По дороге ему пришла в голову мысль пересечься с Лилой и Козой — он знал, что девчонки встречаются по утрам возле газетного киоска, чтобы идти в школу вместе. Он помчался туда и ждал пятнадцать минут, нетерпеливо поглядывая на часы, но не дождался, они как-то разминулись. Пришлось бежать до школы бегом, и то он опоздал на литературу минут на десять. Лила и Коза сидели на своих местах, а вот Темки не было — он звонил накануне вечером, хрипя и сопя, объяснял, что простудился в бассейне.

На первой же перемене Лилу плотным кольцом обступили девчонки и затрещали, как сороки. Родители подарили ей на день рождения айфон — и теперь подружки листали инструкцию и с умным видом нажимали кнопки. Откуда-то повылезли черные извивающиеся проводки, колодки и адаптеры, сверкающие мини-диски.

Все мальчишки класса поглядывали на их стайку издалека и только и ждали, чтобы их призвали на помощь. Но нет, девчонки, кажется, и сами вполне освоились с новейшими техническими достижениями, со всеми их примочками и прибамбасами.

До самого конца занятий Лила на Санька даже не взглянула. Если подруги рассредотачивались, то Коза надежно прикрывала ее, словно телохранитель — американского президента. Даже до грубости доходило:

— Ты чего смотришь. Пойди покури. Ах, уже покурил? Ну так пойди и покури еще.

И после уроков девочки ушли целой толпой — не иначе как домой к Лиле, налаживать звонки, записывать эмпэтришки в память и телефоны в записную книжку. Оставалось только надеяться, что и его, Санькин, номер тоже уляжется на какую-то неведомую электронную полочку в стильном матовом серебристом корпусе.

Но Лила не звонила, и в аське ему не отвечала, даже несмотря на статус «готова поболтать». Санек был в полном недоумении. Ему казалось, что после поцелуев в темной кухне он, скажем так, приобрел на Лилу какие-то права — то есть, разумеется, не на Лилу, а хотя бы на ее внимание. Почему бы на перемене не подняться на четвертый этаж, где на площадке перед вечно запертым актовым залом почти всегда пусто и никто не сможет помешать им поговорить? Почему бы после уроков не пройтись погулять в последние погожие деньки?

Разумеется, можно было действовать нахрапом — вызвать Лилу на прямой разговор, оторвав ее от навязчивой и самонадеянной Козы. Или самому позвонить ей. Но Санек почему-то не мог этого сделать. То ли не хватало ему храбрости, то ли внутренний голос подсказывал, что лучше подождать…

* * *

Видимо, он случайно дернулся, Серега-кольщик тотчас это заметил и выразил недовольство.

— Тихо сиди! — рявкнул он. — Еще долго.

— Да я, типа, ничего… — Санька украдкой размял затекшие мышцы. Потом снова откинулся на стену и погрузился в воспоминания — но на этот раз совсем не такие приятные.

Мысль о том, что надо бы начистить Сашке Сазонову ряшку, пришла Мише Гравитцу в голову как-то сама собой. Пришла, наверное, в тот миг, когда он увидел, с какими счастливыми глазами вернулась эта сладкая парочка из кухни. Где, несомненно, обжималась со всех сторон, как могла.

И не в том было дело, что Мишке нравилась Лила. Для него она была просто симпатичная девчонка и не больше того. И Алинка Кузьмина, и Ирка Погосян гораздо красивее. Да и Полинка Козлова как-то за лето подозрительно расцвела — наверное, уже женщина. Впрочем, ни до кого из них всерьез Мишке дела не было. Просто ему не нравился Санек с его замашками гопника. Ну не нравился, и все тут. Что с собой поделаешь?

Надо было, конечно, всыпать ему по первое число прямо там, на ДР. Вызвать на разговорчик на лестницу и вломить в натуре.

Миша был крепко на взводе, кулаки так и чесались. Но что-то его остановило. Наверное, то, что на днюхе было слишком много девчонок из класса. Кто-нибудь да обязательно настучит Ирине Анатольевне, а ему из-за какого-то Сазона неохота марать свою репутацию. Надо что-то придумать и проделать это втихую.

И он придумал.

В один из первых дней октября заговорил с Саньком на переменке.

— Слушай, Сазон, ты «Бойцовский клуб» смотрел?

— Нет.

— Да ладно! Его все смотрели. Классный фильм.

— Нет, не видел.

— Ну, я тебе тогда расскажу, в чем там дело. Парни собираются в мужской клуб, типа бороться друг с другом. Без правил. Но бьются только, пока кто-то не скажет: «Стоп!» Значит, проиграл, сдается — бою конец. Понял?

— Ну.

— Ну так вот. Тут, в школе, пацаны решили такой же клуб создать. Бои без правил, но чуть кто скажет: «Стоп, харэ!», все — дальше мочить ни-ни.

— Ну?

— Ну и мне вот сказали: Сазон у нас самый крутой, если хочешь вступить в клуб — вызови его на драку.

— И зачем мне это надо?

Это был вопрос, которого Миша опасался. Вопрос, на который трудно было придумать вразумительный ответ.

— Да не тормози ты! Сечешь, ребята из разных классов хотят объединиться. Только свои, крепкие парни, никаких сопливых. Разве ты против?

— Да нет, я не против… — равнодушно протянул Санек.

— Но имей в виду, — не отставал Гравитейшен, — у меня за спиной несколько лет занятий боевыми искусствами. Прямой удар адского кулака. Ребром ладони доску перешибаю, — коротко взмахнув рукой, он показал, как это делает.

Санек, будто в полудреме, наблюдал за всеми его движениями. В прошлые годы он уже передрался со всеми стоящими парнями и своего, и параллельного класса. Дрался и с Мишкой, и карате тогда ему слабо помогло. Правда, на ногах устояли оба. И навешали друг другу будь здоров, пока их не разняли.

А теперь — зачем снова драки, снова ходить в синяках? Что за клуб такой? На хрен ему это сдалось?

Если бы Санек видел «Бойцовский клуб», он бы, наверное, отказался от предложения Миши. Но это был старый фильм, десятилетней давности, и он просто не успел его скачать — нужно было посмотреть множество других, более новых лент, которые все уже сто раз видели, один он, безкомпьютерный, опоздал. К тому же идея свести вместе всех крепких парней из старших классов, если не сдружить, то как-то сплотить их воедино, ему понравилась. И раз Мишка хочет схлопотать по ушам, то он свое получит.

— Ну и где? — этот вопрос уже означал согласие.

— За гаражами, после уроков. Я скажу пацанам, чтобы приходили.

На том и было решено.

«За гаражами» — так называлось самое грязное место во всей округе. Дворники, похоже, никогда не заглядывали сюда и не убирали нагромоздившиеся за долгие годы кучи мусора. После каждого дождя этот мрачный угол превращался в настоящее болото.

Но ни Санек, ни Мишка, ни их приятели грязи не замечали, когда года четыре тому назад открыли для себя это место. Тогда они толпой сбегались сюда на переменах и после уроков, чтобы в безопасности выкурить по сигарете и обменяться парочкой-другой похабных анекдотов.

С той поры они уже перешли в ранг старшеклассников и получили почетную возможность дымить и травить анекдоты на площадке за зданием школы — между прочим, как раз под окнами директорского кабинета. Охранники в камуфляже — Марат и его коллеги — частенько стаивали там вместе с ними, покуривая и поглядывая, чтобы к ним не примазалась мелкота — той рано курить в открытую. Пусть бегают себе за гаражи.

Неизвестно, что именно и кому рассказал Гравитейшен. Во всяком случае, после уроков за гаражами собрались человек десять-двенадцать. Все были настроены миролюбиво, привело их сюда любопытство. Как эти двое верзил будут друг друга мутузить? Совсем ни за что, без повода, без злости и ругани? Такое можно увидеть только в гонконгских фильмах. Зрелище, которое жалко пропустить.

Санек аккуратно повесил сумку на обломанный сучок ближнего ясеня. Он хотел было и куртку повесить на всякий случай, но не успел: Гравитейшен начал свою устрашающе медленную каратешную разминку. В низкой стойке, с широко расставленными ногами, с каменным лицом, подтягивая и вытягивая руки, как осьминог щупальца, поджимая пальцы в странные жесты. Санек стоял против него в свободной позе, слегка согнув руки в локтях, опустив сложенные, расслабленные пока кулаки.

Вдруг Мишка сделал внезапный мах ногой, резко поменял позу и, разрывая дистанцию, кинулся на Санька. Тот заранее знал, что он сделает: подпустит Мишку поближе да и врежет со всей силы по грудной кости, чтобы сразу выбить дух. А дальше либо добавит в солнечное сплетение, либо просто толкнет — и будьте уверены, тот не удержится на ногах.

Но деньги, выделенные Мишкиными родителями на занятия сына восточными единоборствами, похоже, были выброшены не зря. На короткой дистанции Гравитейшен уклонился влево и влепил Саньку резкий хук по нижним ребрам. Саня качнулся скорее даже от неожиданности, чем от силы удара. И тут же получил скользящий удар снизу под челюсть. Мотнул головой и понял, что проигрывает. И постарался мобилизоваться. Дотянулся правой — попал Мишке по бицепсу. Дотянулся левой — по корпусу. Но без замаха и не сильно. Выставил правой блок, но это уже было бесполезно.

Мишка будто приклеился к Саньку и с короткой дистанции осыпал его серией ударов по ребрам. Саня отступил на шаг для новой атаки, но Гравитейшен только этого и ждал. Он легко скакнул следом за противником и ударил его носком ноги по левому колену. Боль была адская, Санек припал на одну ногу — и тут-то Миха врубил ему полновесный прямой в челюсть. На этом драка закончилась.

Все остальное Гравитейшен проделал, только чтобы показать класс перед зрителями. Он поставил Сашке фингал на левый глаз, рубанул его ребром ладони по шее, но как-то не очень удачно: в кино от такого удара валятся в обморок, а Санек не упал. Тогда Мишка в прыжке вмазал ему ногой в живот и, с изумлением увидев, что тот все еще не падает, подошел к нему уже не спеша. Картинно развел руками и обрушил два кулака одновременно сходящимся ударом по вискам. После этого Санек рухнул в грязь тяжело, как колода. Глаза его закатились. Какой тут крик «стоп», когда он лежал на мокрой земле совершенно неподвижно, со странно закинутой головой!

— Круто, — произнес чей-то голос. Только один голос. Все остальные молчали.

Дело запахло вызовом «неотложки» и крупномасштабным скандалом. Гравитейшен распрямился. Вытянул руки в струнку и выдохнул из легких воздух мелкими порциями сквозь зубы — со свистом, как учил его сэнсэй. Глянул — и увидел, что стоит один, а все зрители сбились в сторонке. И каждый из них явно только и думает, как бы прикинуться шлангом и слинять отсюда понезаметнее. Мишка понял, что на этот раз он переборщил. Взял выше цели.

— Есть вода у кого-нибудь? — спросил он.

Один из парней достал из сумки полупустую бутылочку фанты. «Еще напиток на него переводить, — со злостью подумал Гравитейшен и вдруг почему-то испугался: — Да он же мне этого никогда не простит! — Мысль мелькнула как молния: — Порвет, как Бобик грелку! Он ведь убьет, просто возьмет и убьет, и никакое карате против него не поможет…»

А между тем в это время он машинально принял бутылочку фанты, свинтил крышку и, наклонившись над Саньком, тонкой струйкой вылил остатки оранжевой жидкости ему на лицо, стараясь попасть в нос и рот. Но едкая жидкость залила глаза, Санек беспомощно захлопал веками, тряхнул головой и застонал от боли, перекатившись на бок и придерживая голову руками.

Гравитейшен отбросил в сторону пустую бутылку.

Когда в стае дерутся волки, поединок заканчивается всегда одинаково: победитель мочится на побежденного. И может быть, у кого-нибудь из ребят, наблюдавших эту драку, возникла такая ассоциация. А может, и нет. Во всяком случае, больше никаких разговоров о создании «Бойцовского клуба» в две тысячи четырнадцатой уже не велось.

Бодяга — это не только разговорное словцо, обозначающее что-то скучное и тягомотное. Бодяга — это еще и семейство пресноводных губок, весьма уважаемых многоклеточных. На просторах нашей необъятной родины, в непролазных ее болотах, которых в России предостаточно, бодяга живет повсюду, образуя порой колонии до метра в диаметре. Много чего нам не хватает, но вот бодягой мы обеспечены сполна. И слава богу, потому что с древних времен русские люди знают ее целебные свойства, прикладывают бодягу к синякам и ушибам — а синяков и ушибов у нас никак не меньше, чем болот. Так что живи и размножайся, уважаемая бодяга, ты еще нашим далеким потомкам пригодишься!

В домашней аптечке Ольги Сергеевны, Санькиной мамы, бодяга занимала почетное место. Когда Сашка пришел, избитый, перемазанный, залитый чем-то рыжим, мать как раз была дома, сидела за швейной машинкой (она работала неделя через неделю, с восьми до двадцати двух). Увидев Санька, Ольга Сергеевна первым делом схватила полотенце и замахнулась на сына (она до сих пор иногда вразумляла его полотенцем по заднице). Но тут же поняла, что сегодня Санек свое уже получил. И с лихвой.

Разумеется, он ничего не сказал дома о бойцовском поединке.

— Шел и шел себе по улице. Привязалась типа взрослая компания. Пьяные или обколотые… То да се, ну и накостыляли, — таково было его объяснение.

«Так уж взяли и напали?» — недоверчиво покачала головой мать. Санек твердо стоял на своем. Ольга Сергеевна хотела было звонить бывшему мужу. Но сын ее отговорил: «Да ничего страшного! В три дня все заживет! И без него справимся!» Подумав, мать согласилась с ним. И застонала, засуетилась, как птица над птенцом… Что тут поделаешь, в чем сына обвинишь — так уж оно случилось, никто не виноват, никто от такой злой встречи не гарантирован…

Вдоволь накричавшись, нагрозившись, наплакавшись, Ольга Сергеевна принялась за святое материнское дело: лечить боевые раны сына. Санек наотрез отказался от йода и зеленки, чтобы не ходить в цветных пятнах, как какой-нибудь эмо, и без стона выдержал промывание всех ссадин дешевой водкой. Потом мама приложила бодягу и позвонила своей подруге, бывшей соседке, врачу в районной поликлинике. Та посоветовала холодные компрессы, покой, обильное питье и пообещала зайти вечером, после окончания приема.

Мать уложила сына в постель, задернула шторы. Он тут же затих. Позднее подходила, прикладывала к двери ухо: спит, сопит, постанывает.

В девятом часу пришла подруга. Санька пришлось будить, он не сразу понял, что с ним случилось и как он оказался дома. Подруга рассмотрела его синяки и ссадины, бесцеремонно и больно сдвигая пальцем с места кожу. Повернула голову к свету, поводила перед глазами чайной ложкой, чтобы проверить реакцию, заставила постоять с закрытыми глазами, вытянув руки вперед.

Потом велела ложиться и вышла с мамой на кухню.

— Ну что? — спросила Ольга Сергеевна. Глаза ее были полны слез, готовых пролиться градом.

— Ушибы, гематомы… Как говорится, все на лице. Сотрясения мозга, по-моему, нет. Но в школу не отпускай до конца недели. Не давай читать, смотреть телевизор, к компьютеру даже близко не подпускай. Компьютер еще вреднее, чем телевизор. Короче — полный покой. Если появятся головные боли или рвота, головокружение — сразу вызывай участкового врача. Не давай курить, и сама не кури. Почаще проветривай комнату. И присматривай за ним, чтобы на улицу не выходил — нечего там ему делать.

Проводив подругу, Ольга Сергеевна порадовалась, что сегодня только вторник. Значит, еще целых пять дней она не будет ходить на работу, подежурит дома, с сыном.

Наутро она, поднявшись ни свет ни заря, отправилась по магазинам. Пришла с полными сумками.

— Наркотики принесла? — был первый вопрос ее сына.

— А как же, все по полной программе, — ответила заботливая мать.

Наркотиками на своем домашнем языке они называли халву и мороженое. Оба были ужасными сластенами, и эти лакомства исчезали у них мгновенно.

Завтрак Саньке подали царский: кефир, бутерброды с колбасой и сыром, пшенная каша, чай с молоком. Трудно даже вспомнить, когда ему столько приходилось есть за утро.

После завтрака он снова заснул. А мать, поставив вариться курицу, тоже прикорнула на своем диванчике в кухне.

Так они и провели весь день, засыпая, просыпаясь, питаясь, снова засыпая. И весь день ничего не делали: ни Санек уроки, ни мать домашние дела. Телефоны молчали — и мобильный, и городской. Только вечером позвонила подруга-врач узнать, как дела.

Следующий день прошел примерно так же, с одной лишь разницей — обоим было отчаянно скучно. Особенно без телевизора. То мать, то сын искоса на него поглядывали. И телевизор, можно было подумать, тоже посматривал на них своим серым экраном, удивляясь: почему это его все не включают?

В середине дня, после уроков, позвонил Белопольский. До него только сейчас дошли известия о драке за гаражами. Звонил он с мобильника, и было слышно, что кто-то рядом задает вопросы. Хотелось узнать, кто… Но в школе стоял такой шум, что не удалось даже разобрать, парень это или девчонка.

Тема подробно расспрашивал о здоровье, о том, что сказала врач, и когда Санек теперь появится в школе. Не болит ли у него голова, хорошо ли видит подбитый глаз. Было в этих вопросах что-то досадное, раздражающее, неестественное. Обычно мальчишки так здоровьем друг друга не интересуются. Даже мама это заметила, подозрительно прислушивалась к разговору.

И когда Санек повесил наконец трубку, пришла в его побитую голову мысль, что рядом с Темкой могла стоять вовсе не Лила, как Сашка надеялся, а Мишка Гравитц. И выспрашивал, выведывал все через его друга не потому, что беспокоился о здоровье Сазона, переживал за него, а потому, что опасался, не будет ли от этой драки каких-нибудь негативных последствий для него. Типа, не подаст ли Сазон на него заяву в ментовку. Эта мысль так разозлила Сашку, что захотелось перезвонить и сказать: не бойся и Гравитца своего успокой: стучать я не буду, не обучен. Пусть живет спокойно. Пока.

Но, может быть, это просто так, с досады ему показалось.

В тот день мать снова не убирала свой диван, занимавший полкухни. После обеда они, откинув подушки-одеяла, залезли на диван с ногами и до самого вечера играли в дурака — подкидного и переводного, в козла, пьяницу, в Акулину и опять в дурака. Ольга Сергеевна легко обыгрывала сына. Время от времени она, глянув на его погрустневшую физиономию, спохватывалась и начинала сыну поддаваться, но Санек этого не замечал.

В какой-то момент, когда уже совсем стало скучно, Сашка, собрав карты после очередной партии, спросил:

— Слушай, ма, а как вы с отцом познакомились? Вы мне никогда не рассказывали!

Ольга Сергеевна грустно улыбнулась.

— А чего же тут рассказывать? Ничего такого, как в кино, не было… Познакомились мы в девяносто третьем, я уже почти год в Москве жила. На заработках. Дома-то никакой работы не стало, завод, где мамка с папкой вкалывали, развалился, деньги вконец обесценились, эта, как ее, инфляция началась. Вот мамка мне и говорит: «Езжай, Олька, в Москву, может, найдешь там свое счастье». Я и поехала. Техникум бросила, хотя два курса уже отучилась, — и поехала.

Она глубоко вздохнула, пересела поудобнее, поправила полы халата, чтоб не распахивались, обеими руками обхватила себя за тонкую щиколотку и продолжила свой рассказ.

— Первое время тяжело было, ох, как тяжело… А потом ничего — попривыкла. Комнату снимали с подружкой в Чертанове, на танцы бегали. Была у нас такая кафешка неподалеку, называлась «Ночной клуб „Лагуна“»… Ну вот, подкатили там к нам как-то два красавца — отец твой и дядя Володя покойный. Выпускники милицейской школы, уже почти москвичи. То-се, танцы-шманцы-обжиманцы. Ну, знаешь ведь, как это бывает? Я и влюбилась.

Она с особой улыбкой, одновременно и мечтательной, и виноватой, посмотрела на сына исподлобья, и тут ему чуть ли не впервые в жизни подумалось, что мама его еще очень молодая и симпатичная.

— Я была глупая, не знала ничего толком… — смущенно продолжала она. — А отец твой меня не жалел, вот я почти сразу и залетела…

Голос ее не менялся, звучал ровно и невыразительно. А Санька несказанно удивился: впервые они с матерью говорили о таких вещах.

— Ну он, конечно, начал кочевряжиться, я ли, не я ли, и вообще сейчас жениться немодно… — Она уперла взгляд в свою лодыжку, которую по-прежнему держала руками. Потом перевела его на Санька:

— Что смотришь? Еще немного — и сам будешь какой-нибудь дурочке простоголовой такие же баки заливать… — Она повертела головой, будто отгоняя досадливую мошку.

Санек не знал, что ответить. Покраснел, уставился на свои руки, которые словно сами собой принялись тасовать колоду карт.

— Словом, где таской, где лаской, поженились мы, когда я уже на четвертом месяце была.

Это-то Санек знал уже несколько лет, после того, как однажды ненароком заглянул в материн паспорт. Даты бракосочетания и рождения сына сами бросились в глаза.

— Ну вот, началась у нас семейная жизнь. Дали нам от его работы вот эту квартиру, а если бы отец твой пил поменьше и с начальством дружил, была бы у нас уже и двухкомнатная… Я сперва на рынке торговала, потом вот в магазин пристроилась. Тяжело очень, конечно, и деньги небольшие — зато по целой неделе дома, и дела могла поделать, и за тобой маленьким присмотреть. И ты у меня всегда был одет, умыт, накормлен, и отца твоего обиходила — чего бы ему не жить с нами? Ан нет — ушел. Он всегда такой был, все нрав свой показывал…

— Не в том дело, мам. — Саньке вспомнился давнишний разговор в пивной. Но пока он раздумывал, рассказать о нем матери или нет, и если рассказать, то как, она уже махнула рукой.

— А ладно. Что было, то прошло. Теперь, может, он и жалеет, да поздно. Места ему больше здесь нет. А мы с тобой и вдвоем проживем как-нибудь. Не так уж долго терпеть осталось. Тебе год в школе учиться, потом пять в институте — и все. Станешь взрослый, самостоятельный. Вон, уже работаешь, и на телефон себе заработал, и на компьютер. А я пока потерплю, ничего…

Санек только кивнул в знак согласия. Ему было до слез жалко мать. «Скорее бы уже и вправду начать зарабатывать, — с тоской подумал он. — Снять с плеч обузу…»

Обузой был он сам, и прекрасно это понимал.

Мать как будто угадала его мысли.

— Знаешь, сыночка, конечно, теперь живут по-разному — у кого суп жидкий, у кого — жемчуг мелкий. Я что ж, я понимаю, конечно, что в классе тебе порой бывает тяжело, ты для них — беднота голоштанная. А в городке, откуда я приехала, на меня смотрят, как на счастливицу — надо же, в Москве зацепилась, квартиру получила, замужем побыла, сына родила… Там — да ты сам у дядьки это видел — все с огородов кормятся, работы почти нет… А те ребята, что на тебя свысока посматривают, — они кто сами-то? Вон, в России учатся, а не уехали ни в Англию, ни в Америку — выходит, у родителей деньжонок на это не хватило… Бедных, конечно, много. Богатых — гораздо меньше. Очень богатых — еще меньше. А тот, кто самый богатый — тот, наверное, и самый несчастный. Сидит за семью замками, как Кощей, стережет свои миллиарды, как бы их не растащили…

Ну уж в это Санек не поверил. Но возражать не стал.

— Раньше, при советской власти, все вроде бы были равны. Как говорится, все равны, и штаны рваны. И будущее обещали одно на всех: жить будем лучше, но одинаково. Раньше если кто был богат, то денег своих стеснялся. Кто — богачи? Богачи — ловкачи. Торгаши либо преступники, либо самые большие начальники, взяточники. Все они жили тогда под страхом Божиим. Ты-то той поры помнить не можешь, тебя тогда и на свете-то не было. Так что, считай, ты гражданин новой России — и все твои сверстники тоже первые ее граждане. Ну вот, пришло теперь другое время. Видно, не учли там, в Кремле, что всегда есть люди, которые как все жить не хотят. Когда эти люди взяли власть, то первым делом понаставили в стране перегородок между людьми. Чтобы каждый по-своему достатку жил в своем загончике. Со свиным рылом не лез в калашный ряд.

— Но я-то в школе как раз в калашном ряду со свиным рылом! — невольно вырвалось у Санька.

Мать замолкла и отвела глаза. Она понимала, что за этими словами и кроется объяснение того, почему Санек пришел домой в синяках. Видать, свои же ребята накостыляли… Сердце болезненно сжалось, дыхание застряло в груди. Ольга Сергеевна потерла грудь. Чуть легче стало. Материнский инстинкт говорил ей, что не нужно допрашивать сына, лезть в трудную его жизнь. Захочет — сам скажет. А будешь настаивать — соврет или и вовсе на улицу сбежит.

— Наша с тобой бедность — трудовая бедность. Пусть мы имеем не так много — зато честно заработанное. И так ли уж мы плохо живем? Квартира есть, телевизор есть, мебель какая-никакая стоит. В доме чистота, порядок. Что поесть, всегда найдется. Ты у меня голый-босый-голодный в школу не бегаешь. А есть бедность — безвылазная. Пальцем тыкать не буду, но в моем родном городке и тут, в Москве, совсем рядом с нами, живут такие люди. В грязи, в лохмотьях, в такой неприкаянности, что руки опускаются… И почти всегда в этом пьянка виновата.

— Мам, ну мы ж с тобой уже сто раз на эту тему терли, — вздохнул Сашка. — Ты ж знаешь: я не пью. Капли в рот не беру.

— Знаю, сыночка, но боюсь, ох, как боюсь за тебя… Вот позавчера, перед тем, как ты пришел, я передачу по телевизору смотрела. Про то, что русских становится все меньше и меньше. Народ просто вымирает. А молодые — те будто нарочно не хотят рожать. Если так дело и дальше пойдет, лет через двести-триста от нашей матушки-России одна память останется — русская водка. А на наших местах будут жить какие-нибудь китайцы или таджики…

— Ладно, мам, — Санек попытался свести разговор к шутке. — Вот женюсь я, обещаю тебе, без внуков не останешься. Да ты и сама еще молодая. Может, заведешь себе друга, поклонника…

Мать невесело усмехнулась, тряхнула головой:

— Поклонника! Сказал тоже! Поклонника! Негде его ставить, этого поклонника! Квартирка тесновата!

Помолчали.

— Ты, сына, пока не решил, куда после школы пойдешь? — осторожно спросила Ольга Сергеевна.

— Не решил, — тема эта была ему неприятна.

— А то поступил бы в институт… — опять завела свою волынку мать. И дался ей этот проклятый институт! — Учился бы, потом бы дипломированный специалист стал. Я по секрету скажу, уж и деньги коплю тебе на высшее образование. А ты, когда поступишь, то подрабатывать станешь, я знаю, многие студенты так делают…

И он решился.

— Об институте, ма, даже и не думай, — неожиданно грубым, мужским, низким голосом проговорил сын. Ольга Сергеевна глянула на него и опять, как впервые, ужаснулась его разбитому лицу. Санек был мрачен и решителен.

— Одиннадцать классов — я тебе обещал и закончу. Аттестат получу, повесишь его в рамке на стенку. А дальше учиться — нет, меня не заманишь. Работать буду.

— Ну, это тоже хорошо, — неуверенно произнесла мать. — Найдем тебе место хорошее, чтобы деньги аккуратно платили. И обязательно — чтобы люди были вокруг порядочные, а не какая-нибудь шантрапа. А деньги чтобы чистые и подальше от улицы, подальше от криминала. Не дай бог, зацепят — от них и не вырваться!

Такие разговоры случались у них регулярно на протяжении нескольких последних лет. Начинались они всегда с какой-нибудь очередной напасти, которая сваливалась на их маленькую семью, и заканчивались всегда одинаково. Мать как огня боялась, что сын свяжется с плохой компанией и сядет в тюрьму. И, чтобы отвлечь ее внимание, Сашка спросил:

— Мама, а помнишь, когда я был маленький, ты мне рассказывала историю про след ангела? Вроде бы ты ее от своей бабушки слышала…

Та удивилась:

— Что это ты вдруг вспомнил? Да, была такая старая история… Религиозная.

— Расскажи.

— Сейчас?! Да тебе, наверное, неинтересно будет.

— Ну почему неинтересно? Раз прошу, значит, типа интересно. Расскажи.

Мать пристально оглядела его, словно хотела определить, достаточно ли Санек взрослый, чтобы выслушать эту старинную историю. И, удостоверившись, что слушают ее внимательно, начала свой рассказ.

— Сам знаешь, что я выросла на Дону, и родители мои там жили, и дед, он из казаков был. А бабушка, мамина мама, родом с Вологодчины. Она мне много о своих краях рассказывала… В их местах люди живут еще с каменного века. До сих пор бывает, что в огородах копаются или яму кто роет — и вынимает на свет божий какие-нибудь древние кремниевые инструменты, скребки там, резцы. А кремния в тех краях нет — значит, принесли их когда-то из дальних мест. Ну так вот, — она поняла, что начала свою историю уж слишком издалека. — Был там древний монастырь. И в Смутное время прорвался туда отряд поляков. Монастырь был весь деревянный, и сожгли они его дотла. А монахов кого перебили, кого разогнали. Дело было зимой, и никого на погорелье не осталось, кроме одного-единственного монаха, звали его Теофил. Там, где почва от пожара оттаяла, вырыл он себе землянку. Стал жить и, как говорится, Богу служить.

К удивлению сына, в речи Ольги Сергеевны появилась северная певучесть, она даже стала слегка окать — явно невольно подражала своей бабке, от которой и слышала этот рассказ.

— Ну давай, не тяни, — поторопил ее Санек. — Мне и так все ясно. Сидит твой монашек, замерзает, а с небес к нему ангел слетает…

— Так, да не так. Ангел там жил уже давно, с тех самых пор, как монастырь построили. Должен был он тот монастырь беречь, но не уберег. И за то был наказан, оставлен на пустом месте рыдать, пока его заново не построят. Но видит ангел: есть тут один человек. Молится, чего-то там хозяйствует помаленьку. Стал ангел к нему путников направлять, чтобы они ему корки носили, пробивал босыми своими ногами после буранов тропочку до ближнего ключа, где монах брал воду. А тот думал, что это медведь вокруг бродит. Медведь и верно повадился ходить на погорелье. Наверное, проснулся в своей берлоге от пожара, от шума. Но ангел строго его вразумлял, чтобы он монаха не трогал. Теофил видит, что медведь смирный, а есть ему зимой нечего. Монах и говорит: «Припас у меня скудный, но если будешь со мной вместе трудиться — буду тебя кормить». Стали они с медведем место расчищать под новую постройку. Монах в лесу деревья валил. Они с медведем на пару бревна подтаскивали. А ангел тихонько им помогал. И стал замечать Теофил, что растет новый храм, как говорится, не по дням, а по часам. Понял он, что есть у него незримый помощник, а кто — не ведает. Стал и для него хлеб оставлять — на том месте, где в храме алтарь будет. Оставит сухую корку — глядь, а на следующий день там пышный каравай, будто только из печи.

Ну, вот так они втроем работали, а порой монах и прикрикивал — и на медведя, и на ангела: мол, куда ты задевался, помогай! Со временем стал ангел им зримо являться. Посмотрел на него Теофил, какой он весь из себя тоненький, прозрачный, и говорит: «Ты уж лучше молись за нас, а бревна да каменья мы с Мишей будем ворочать». А ангел в ответ показал ему свои руки — узкие, как у девушки, белые, а ладони все в кровавых мозолях. «Ты, — говорит, — ночами спишь, медведь всю зиму спит, а я без сна живу. И днем и ночью молюсь, днем и ночью тружусь». К весне возвели они малую церковку и на Пасху думали ее освятить.

А на Страстной вдруг такая буря разыгралась! И снег, и дождь, и ветер, на озере лед поломался, на берега попер. И большая беда приключилась — загасило непогодой огонь в лампадке — а тот огонь монах хранил еще с пожарища, чистый огонь, священный. Свой, мирской, высечь недолго, но у мирского той силы нет. Вот сидят они, горюют — Светлый праздник на носу, а им не от чего свечечку затеплить.

И говорит Теофил ангелу: «Хоть бы ты куда слетал, огоньку нам принес!» Тот в ответ: «Это дело для меня — не дело. Единым духом слетаю и вернусь». Встал ангел на громадный круглый камень-валун, оттолкнулся от него, расправил крылья, и только его и видели. Но часа не прошло — летит уже обратно. «Я, говорит, был во граде Иерусалиме, взял там небесный огонь, что нисходит на Пасху Православную. Огонь этот святой, и поначалу он даже не жжется».

Достал из-за пазухи свечу горящую, поднес монаху к бороде — огонь бороду обтекает, а не жжет. Возожгли они лампадку, стали Богу молиться, Пасху петь, Христа славить. Принес еще ангел из Иерусалима просфорку для монаха. Теофил просфорку съел, а малую крошечку оставил и положил в хлебную закваску. И та закваска с той поры в тех краях из дома в дом передается. Потому там хлеб самый вкусный. А на том громадном камне, с которого ангел в небо взлетел, остался след его босой ступни, глубокий такой отпечаток. И место это стало почитаемым — с той поры и доныне.

Ольга Сергеевна замолкла, глянула на сына, виновато улыбнулась — как говорится, за что купила, за то и продаю.

— Ну а дальше? — нетерпеливо спросил Санек.

— Потом монах этот умер, душу его ангел в рай унес. Но тогда уже место то снова заселилось. Жили там и монахи, и миряне, и по сю пору живут. Но вот при советской власти приехали комиссары разорять монастырь. Сделали там лагерь для заключенных. А тот камень решили взорвать, чтобы в народе не было суеверия. Потому что возле камня люди постоянно молились. И свечки там всегда горели. Конечно, комиссарам это было не по нраву.

И вот, когда узнали крестьяне, что камень тот, След ангела, думают взорвать, собрались мужики из ближних деревень, лошадей привели, у кого были, другие сами впряглись. Подсунули колья, поднатужились и стронули камень с места. Покатился он с высокого берега вниз и остановился у самой воды. Там вокруг него других валунов видимо-невидимо. А сам отпечаток ангела скрылся от людей, остался где-то в низу камня, так что хоть кругом обойди, а его не видно. Так и лежит он по сей день — большущий валун среди других валунов. Пойди его найди! Искали, конечно, комиссары, народ расспрашивали — но никто тайну не выдал.

Прошли годы. После войны стали думать, как бы монастырь восстановить. А заодно и камень тот на прежнее место вернуть, чтобы снова был виден людям след ангела. Стали ходить, выспрашивать, а никто уже и не помнит, который это был валун, времени-то уже много прошло. Старушки-богомолки туда тайком все годы ходили, ставили свечки на берегу озера. Но который точно камень, никто приметить не мог. Пытались ворочать все валуны, технику пригнали, но вовремя спохватились. Грунт там топкий. Если на том месте порядок нарушить — три камня вывернешь, а четвертый совсем под землю уйдет. Так эту затею и оставили — пока. Но знают люди, что раньше или позже, а будет им дан знак, опознают они тот камень, вернут его на почетное место, чтоб след ангела был на самом верху, как прежде, к небу повернут…

— И что ж — до сих пор не было знака? — Санька и сам удивился, насколько увлекла его эта история.

— А кто ж его знает… — пожала плечами мама. — Может, уже кому-то и был — сколько времени с тех пор прошло, больше полувека. Может, нашли давно тот камень. А может, и не найдут никогда. Наверно, все это только сказка, не больше…

Она потянулась, взглянула на часы и предложила:

— А давай-ка с тобой ужинать да спать. Поздно уже…

В ту ночь Саньке опять снилась Лила. Она сидела на огромном валуне и болтала в воде босыми ножками. И хотя вокруг было множество точно таких же камней, Сашка точно знал, что это — тот самый.

За оставшиеся дни они с мамой переделали кучу дел. Вычистили до блеска квартиру, даже окна на зиму вымыли, сходили на рынок и накупили резинистых на ощупь капустных кочанов, твердой, покрытой слоем черной грязи моркови, румяных осенних яблок и сочных груш и даже не пожалели денег на лукошко крепеньких белых и подосиновиков, купленных у разговорчивого старичка. А потом весь день без устали терли морковь, резали кочаны, квасили капусту, наполнив бачок из нержавейки, который с прошлой зимы хранился на антресолях. Из яблок и груш наварили компотов и варенья, а грибочки засолили и закатали в банки. Будет с чем Новый год встретить!

В понедельник, вконец одурев от сидения дома без телевизора и компа, Санек отправился в школу. Утром мать придирчиво осмотрела его физиономию. Опухшая губа почти пришла в норму — можно было подумать, что там просто лихорадка. Синяк на скуле тоже был мало заметен. Картину портил только громадный темный подтек вокруг левого глаза, он почти не потерял своего цвета.

Тему Санек предупредил эсэмэской, и тот поджидал его на их обычном месте.

— Ну как? — спросил друга Саня, повернув к нему левую сторону лица.

— Ничего, сойдет, — уклончиво ответил приятель.

— Что в школе без меня было?

— Да ничего не было! Что там может быть? Стоит, как стояла.

В классе Санек сразу бросил взгляд на обычное место Мишки Гравитца — тот сидел как ни в чем не бывало. Взгляды их встретились. Гравитейшен мотнул головой, не опуская ее, а, наоборот, закидывая вверх резким движением. Мол, я тебя вижу. Санек автоматически повторил тот же жест: и я тебя вижу и все помню.

Просто двое почетных членов бойцовского клуба, ни дать ни взять.

В школе уже знали, что на той неделе Гравитц побил Сазонова. Ребята из других классов подходили на перемене, бросали оценивающий взгляд на Санькин «камуфляж». Некоторые, из числа свидетелей схватки, подошли, пожали руку, спросили, как дела.

— Нормалек! — бодро отвечал Саня.

Хотя его не было на занятиях не так уж долго, однако ему показалось, что без него многое в классе поменялось, чуть ли не все одноклассники стали какими-то чуточку другими. Или, лучше сказать, теперь он увидел их с иной, отдаленной дистанции. Так же отстраненно смотрел на них Санек чуть больше месяца назад, первого сентября, после летних каникул. И тогда и теперь невольно казалось, что одноклассники его все-таки при взгляде на них со стороны дети. А сам он, в отличие от них, уже зрелый человек, потрудившийся на настоящей работе, получивший свои первые деньги, поживший настоящей взрослой жизнью, уже имевший сексуальный опыт. И теперь весь клубок взаимоотношений, связывавших мальчиков и девочек одиннадцатого «Б», казался ему смешным и нелепым. И такой же смешной и нелепой казалась их боязнь учителей, уроков, ответов, двоек и замечаний.

Словом, он вдруг понял, что ничего больше его в этой дурацкой школе не держит. Вернее, почти ничего. Только одно. Существует одна-единственная причина, по которой он пришел сюда сегодня и будет еще приходить много дней подряд. Эта причина сидит за партой прямо перед ним и носит цветочное имя Лилия.

Честно признаться, в школу он шел не без внутреннего трепета. Да что там говорить — просто-таки со страхом шел. Но боялся не Гравитца, не насмешек ребят над ним, проигравшим драку, не разборок с учителями. Боялся, что Лилино отношение к нему, и так совершенно непонятное и непредсказуемое, еще больше ухудшится.

Однако боялся, как выяснилось, напрасно.

Есть такое выражение «сбитые летчики», обычно им пользуются творческие люди и женщины зрелых лет. И те и другие имеют в виду неудачников. «Вот, опять она за свое: подбирает очередного сбитого летчика», — небрежно говорят дамы о какой-нибудь из своих подружек. И такие слова означают, что подружка эта связалась с совершенно недостойным ее человеком, очень часто безработным и еще чаще пьяницей. Все осуждают — а героиня истории все равно поступает по-своему, следуя этакому материнскому инстинкту, жажде поддерживать, бескорыстно помогать тому, кто упал и не может подняться.

Взрослым женщинам известно, что из таких ситуаций редко выходит что-нибудь путное. Известно это и тем из них, кто не раз и не два на своем жизненном пути подбирал сбитых летчиков. Но, похоже, эти люди ничего не могут с собой поделать — как детишки подбирают бездомных собачек и кошечек. Знают, что родители им не позволят оставить — но как же не подобрать очаровательного глазастенького крохотулечку?

А может, они и правы, эти женщины? Если бы не они, то как бы поднимались тогда сбитые с ног жизнью мужчины? И если есть шанс, пусть один на тысячу, то почему бы его не использовать?

Конечно, Лиля Варламова ни о чем подобном не думала. Но вдруг испытала именно такое чувство болезненного нежного сострадания, совсем, надо сказать, взрослое женское чувство, когда увидела побитое лицо Санька.

Тут-то ей вспомнилось, что за две недели, прошедшие после их поцелуев (правильнее сказать — ее поцелуев) на кухне, она ни разу не поговорила с Сашкой наедине. А как ему этого хотелось — просто забавно было смотреть! А ведь, может быть, он пострадал из-за нее… В школе, конечно, уже всем стало известно, что синяки Сазону наставил Мишка Гравитц. Но почему, за что — этого никто толком не знал. Особенно девчонки. А Мишка, Лила давно об этом догадывалась, явно был к ней неравнодушен… И вот теперь, после окончания уроков, вместо того чтобы легко и весело ускользнуть вместе с Полинкой на выходе из школы от подстерегавшего их Санька (что очень развлекало девочек последнее время), она нарочно дождалась его на крыльце. Коза была крайне недовольна.

— Слушай, как же мы с ним по улице пойдем? Перед людьми стыдно!

— Да ладно…

— И без ладно прохладно. Видок у него тот еще…

Но Лиле сейчас все было нипочем.

— Не хочешь — иди домой, я одна его подожду.

— Ну уж нет!

Увидев Лилину решимость, Коза подругу не бросила. И Санек, в свою очередь, вышел вместе с Темой Белопольским. Вот так вчетвером и пошли они через школьный двор, к выходу в переулок и дальше по улице — как ходили чуть ли не каждый день в сентябре.

По дороге Лила рассказала, как в минувшую субботу она с родителями и семейством их друзей ездила в усадьбу Кусково.

— Там все сохраняется, как двести лет назад, — и дворец, и парки, и павильоны, и пруд громадный… Очень красиво. Особенно сейчас, когда листья на деревьях уже пожелтели и облетают. Мы присоединились к экскурсии, прошли повсюду, все осмотрели, нам рассказали о Шереметевых, владельцах, тех самых, у которых в Останкине крепостной театр был…

Тут она обратилась к Саньку:

— А ты бывал в Кускове?

— Нет, даже не знаю, где это.

— А ты, Тема?

— Нет, не был. Да мне и неинтересно это — какие-то баре-крепостные, музеи-шмузеи, дорожки-порожки…

Лила была обескуражена его ответом.

— А я-то хотела вам предложить в субботу туда поехать всем вместе. Я бы вам рассказала, что запомнила интересного…

Может быть, Темка и прикусил бы себе язык. Он, наверное, тоже был бы не против провести субботний день вчетвером на свежем воздухе. Но раз уж он сказал слово «нет», то мальчишеское упрямство не позволяло ему согласиться с предложением Лилы.

— Вы — как хотите. А я ни в какое Кусково не поеду. Нечего мне там делать. Лучше на школьном дворе мячик погоняю.

Этот субботний футбол длился на школьном дворе с утра до вечера. Игроки приходили и уходили, мячи сменяли один другой, но игра шла, казалось, без перерыва, уснащаемая громкой матерщиной.

Словом, Тема отказался. И в душе Санька уже расцвела надежда, что теперь откажется и Коза и они отправятся в неизведанную кусковскую даль вдвоем с Лилой. Но нет, Полина не захотела оставлять подругу наедине с поколоченным сбитым летчиком.

— Раз так, поедем втроем, — заявила она, кинув быстрый недовольный взгляд на Артема.

Это было, конечно, похуже, но тоже ничего. Эх, поскорее дожить бы до субботы!

И вот наконец суббота наступила, и все вышло по задуманному плану. И дождь не пошел, и Тема не припрягся, но и Коза не соскочила. К условленному месту возле метро Санек пришел первым, без четверти десять. Чуть опоздав, появились Лила и Полина. У обеих девчонок за плечами были маленькие щегольские рюкзачки со множеством молний, карманчиков, застежечек, с подвешенными мягкими игрушками.

В метро спустились молча, молча некоторое время и ехали, словно постепенно перетекали из одного состояния в другое — уже не трое одноклассников, а вольные тинейджеры. Молодой человек и две девушки. Едут куда-то по своим делам. Первое время ехали недоумевая, каждый не понимал, почему другие не говорят ни слова. Но постепенно завязался разговор. Тут Санек оценил присутствие Полины. Она болтала о том о сем тогда, когда он и Лила предпочитали помалкивать и даже не обмениваться взглядами. Странно как-то они себя чувствовали, вроде бы даже и неловко.

Путь был неблизкий, сначала на метро с двумя пересадками, до конечной станции, потом еще на троллейбусе, затем пешком. Но, как выяснилось, оно того стоило.

Первое, что бросалось в глаза в Кускове, — громадный прямоугольный пруд. Его было видно еще с автобусной остановки. Ребята купили билеты, и, прежде чем пройти на территорию парка, Саня предложил заглянуть в располагавшееся тут же кафе с красными пластиковыми столиками и такими же креслами. Чтобы угостить где-нибудь девчонок, он специально растряс накануне все свои заначки. Но девочки отказались — они позавтракали дома и еще не успели проголодаться.

От ворот троица свернула направо и пошла по ровным дорожкам среди высоких еще зеленых кустов и сероватых старинных статуй. Тут и там в парке располагались причудливые строения — куполообразный вольер, просторная оранжерея, замысловато украшенный грот. Лила взялась было давать пояснения, но оказалось, что и сама-то она ничего толком не запомнила с прошлого посещения. Разговор снова смолк. Они шли втроем — Санек посередине, — будто окруженные древней тишиной этого места, и не замечали других редких посетителей — в основном мамаш с колясочками.

Молчание становилось неловким. «Неужели так и будем тут дорожки мерить?» — досадовал Санек. Он осторожным жестом повел рукой и коснулся руки Лилы. И поразился — его будто током ударило! Значит, Лила, так же как и он, досадует на эту прогулку втроем.

Склонившись вперед, чтобы видеть подругу из-за Санька, Лила спросила:

— Ты как, не устала?

Коза тоже поняла, что надо что-то менять.

— Ну ладно, черт с вами, скажу, что устала, — фыркнула она, и все с радостью остановились. — Дай мне твою книгу, я сяду на лавочке возле пруда, почитаю. А вы уж тут без меня погуляйте, посмотрите, чего пока не видели!

Ох уж эта Коза, ехидина!

Лила развязала рюкзачок, достала заботливо обернутую в прозрачную пластиковую обложку книгу, очередное продолжение саги о вампирах «Сумерки», по которой сходили с ума все девчонки их класса. Коза сунула том под мышку, развернулась и зашагала прочь. Теперь Саня и Лила остались наедине, но проще им от этого не стало. Прошли еще немного молча. Потом Лила взяла на себя инициативу разговора.

— Я тут знаешь как прокололась? Смех, да и только.

Она поправила лямку сползавшего рюкзачка, чуть помолчала, прежде чем начать свой рассказ.

— Знаешь такую поэтессу — Марину Цветаеву?

— Слышал, — неопределенно отвечал Санек.

— Моя мама много ее стихов знает наизусть, и я несколько раз просила у нее книжку почитать. Но она настрого запрещает лазить к ней на полку. Хотя, конечно, мне было любопытно.

Так вот, в прошлую субботу еду я в гости к маминой двоюродной сестре, моей, значит, двоюродной тетке. Они, в отличие от нас, уже давно в Москве живут. Тетина бабушка, получается, моя прабабушка, болеет, скучает и все время требует, чтоб приходили гости. Все московские родные-знакомые у нее перебывали. Вот пришел и мой черед.

Приехала я. Прабабка к моему приходу встала с постели, расчесала свои лохмы, достала банки с позапрошлогодним вареньем. Я пришла, она стала задавать всякие вопросы глупые: как учусь, с кем встречаюсь и все такое. Еле-еле отсидела я у них два часа, стала собираться домой. Прабабка велела отвезти маме пять банок своего варенья. Дали мне новенькую клетчатую сумочку с блестящим таким замочком. И тут я заметила у них в книжном шкафу том Цветаевой. «Можно возьму почитать?» — спрашиваю. Отвечают: «Бери». Я взяла, положила в сумку. А ехать от них к нам удобнее на электричке. Вошла я в вагон, достала Цветаеву, а сумку положила на багажную полку над окном. Открыла книгу наугад, стала читать. Читала-читала — и зачиталась: глядь, станция Каланчевская. А я понятия даже не имею, где это… Закрыла книгу, прижала к груди и бегом из вагона. Сошла уже с платформы, тут только опомнилась: а где же сумка? Так она и уехала. Кто-нибудь неплохой подарок получил: новехонькая сумка и старое засахаренное варенье внутри! Представляешь себе?

— Что, очень стихи хорошие?

— Не то слово! Передать тебе не могу. Я эту книгу никак от начала до конца не прочитаю. Каждый раз раскрываю на середине — и уже не могу оторваться. Так по ней и лажу, как белка по дубу…

— О любви, наверное? — вежливо спросил он.

— Ну, и о любви тоже… Но скорее о жизни. Знаешь, у нее такая интересная судьба! Она была профессорской дочкой, из хорошей семьи, как тогда говорили… И ей было совсем немного лет — может, шестнадцать, — когда она стала писать цикл стихов «Бессонница». Ты не бойся, я наизусть читать не буду. Хотя и могла бы, если бы ты согласился послушать… Так вот. Пишет она о том, как ночью выходит из дому и бродит по Москве. Я тебе одну-единственную строчку скажу. Я прочла — и будто захлебнулась: «Ночного листика во рту вкус…» А? Как тебе?

Он пожал плечами, не уловив в этих словах ничего особенного. Сашка вообще поэзии не любил, не понимал ее прелести. Учить стихи наизусть для него было мучением.

Но Лилу, похоже, даже не интересовало его мнение, так она была увлечена:

— Нет, ты представь себе, Санек! И я, и ты наверняка, и все, когда маленькими были, жевали листья. Все дети так делают! Но, разумеется, подрастают и забывают об этом. А тут она идет ночью по улице одна, срывает листик и медленно, задумчиво его жует. Наверное, после дождя. И чувствует его вкус. Ну скажи, ты можешь себе представить этот вкус?

— Ну, могу, наверное, — гудел в ответ Санек.

— А ты можешь представить себе такую картину: вот по улицам города, глубокой ночью, идет одна-одинешенька гимназистка, совсем девчонка, профессорская дочка… Идет, посматривает в окна:

Вот опять окно,

Где опять не спят.

Может, пьют вино.

Может, так сидят…

Представляешь? Светятся окна, горят по улице редкие фонари — уж конечно, не такие яркие, как сейчас. И она идет, жует себе листик, о чем-то думает… Скажи, может такое быть в наши дни?

— Ну, со мною ты могла бы где угодно ходить хоть всю ночь, — самонадеянно сказал Санек, поглядывая на Лилу с высоты своего роста.

— Во-первых, меня с тобой мои родители никуда не отпустят. А во-вторых, Марине даже такой провожатый был не нужен. Шла себе и шла, ничего не боялась.

— Четырнадцать, — сказал вдруг Санек, поняв, что пора прекращать поток восторженных речей.

— Что? — переспросила Лила. Она, кажется, глубоко задумалась, и голос Сани пробудил ее к действительности.

— Четырнадцать секунд прошло. Пора тебя поцеловать, — произнес он каким-то не своим, зажатым, невыразительным голосом. И решительно сгреб ее в охапку — именно так, как мечтал об этом каждую ночь…

— Ну ладно, хватит, а то у меня губы болят, — сказала она наконец. Чуть оттолкнула его от себя, заглянула в лицо. Что-то новое увиделось ей во взгляде Санька. Женским чутьем догадалась: теперь он смотрит на нее, как на свою… На что — свою? Добычу? Подругу, собственность, девушку? Во всяком случае, теперь она, Лила, принадлежит не только своим родителям, дальней родне в Саратове и Москве, но и пусть небольшой частичкой вот этому высокому светлоглазому мальчишке с угрюмым лицом.

По крайней мере, он уж точно так теперь думает. Первый раз целовались — мало ли чего не бывает. Сегодня же они будто скрепили свой союз. И стоит им впредь остаться наедине, Санек потребует у нее поцелуев. И это только начало… Лила глубоко вздохнула, повернулась, чтобы идти дальше. Саня положил руку ей на плечо. Дрожащую руку, еще не знающую: а можно ли? Но после поцелуев до боли в губах, до звона в голове Лила уже не решилась эту руку отстранить. Так они и пошли в обнимку по аллее, в такт похрустывая розоватой каменной крошкой.

Молча проделали несколько бессмысленных зигзагов по пересекающимся аллеям. О чем говорить? Возвращаться к Цветаевой уже не хотелось, а других тем почему-то не придумывалось… И как-то само собой получилось, что завернули на дорожку, ведущую к выходу, туда, где на скамейке ждала их Коза. Уже подходили к ней, когда Лила почувствовала, что Санек ее притормаживает. «Сейчас опять целоваться полезет, — догадалась она. — Нет, на сегодня хватит». Она поднялась на цыпочки и легко чмокнула его в губы. И тут же двинулась дальше. Саня, похоже, не возражал.

Полина сидела в одиночестве, уткнувшись в книгу. Лила и Санек остановились перед ней. Она подняла взгляд.

— Вы бы на себя сейчас в зеркало посмотрели, — сказала она. В ее голосе звучало что-то странное. Неприязнь? Ревность? Зависть? — Глаза так и блестят. И губы тоже блестят. Вы будто из этой вот книжки выпорхнули!

Она захлопнула том и легко поднялась с места.

— Ну, куда теперь, голубки?

— Пойдемте, я вам покажу самый красивый вид, — сказала Лила.

Они обогнули пруд и оказались в более дикой стороне парка. Это был расчищенный лиственный лес с протоптанными по нему дорожками. Тут и там стояли контейнеры, до краев наполненные мусором — в основном пластиковыми и стеклянными бутылками из-под пива. Видимо, накануне проходила уборка территории. От пруда в лес углублялся канал, через него был переброшен пологий каменный мостик. На мостике они и остановились.

— Вот смотрите, — с хозяйской гордостью сказала Лилка.

Здесь действительно было очень красиво. Взгляд скользил по ровной линии канала к широкой глади пруда, а на противоположном берегу, словно на витрине, выстроились здания усадьбы: господский дом теплого розоватого цвета с роскошным крыльцом посередине, небольшая церковь, старинные павильоны, беседки.

— Мой папа, когда мы тут стояли неделю назад, сказал, что он понимает, зачем граф Шереметев велел выкопать этот пруд. Чтобы в нем отражалось небо. Граф смотрит в окно и говорит: «Вот, я владею всеми землями вокруг и еще вот этим куском неба, который отразился в воде вместе с облаками».

— Да, не кисло, — обронил Санек и вдруг застеснялся жаргонного словца. Он, наверное, впервые осознал, что его девушка и ее подруга разговаривают совсем на другом языке.

— А давайте перекусим? — предложила Лила, и все охотно согласились.

Девочки развязали рюкзачки, постелили на широких каменных перилах, как на столе, кусок пластика, а на нем разложили принесенные с собой бутерброды. У Полины были с паштетом и с колбасой, у Лилы — с сыром, с красной рыбой и с жестким кисловатым копченым мясом. Санька особенно тронуло, что число бутербродов ровно делилось на три.

Сам он гордо вынул из сумки купленные с утра пластиковые бутылки с соком. Эти бутылки пользовались у старшеклассников большим спросом, особенно у самых отвязных пацанов, которые, опорожнив их, заливали внутрь газированные алкогольные напитки или пиво, а случалось, и что-нибудь покрепче. И попивали из горлышка на переменах, а иногда и на уроках. Бывало, после таких возлияний народ засыпал на шестом-седьмом уроке прямо за партой.

Естественно, у Сани в бутылках был сок, настоящий. Хозяйственная Коза тут же вынула пластмассовые одноразовые стаканчики. Одним словом, угощение оказалось на славу — и зачем, действительно, надо было идти в красный буфет?

На сладкое была сдоба с маком, и, чтобы ее разрезать, Лила достала складной нож, тут же заинтересовавшийся Санька попросил его посмотреть.

— Папин?

— Ага…

Да, это была настоящая мужская игрушка — тяжелый, с отполированным матовым лезвием, с клеймом золингеновской стали. И уж наверняка это был настоящий золингеновский нож, а не подделка, родная или же китайская. Нож так и хотелось воткнуть с размаху во что-нибудь неподатливое, хоть в ближайшее дерево. И еще очень хотелось сложить его и опустить в карман. По-хозяйски так.

А выпускать его из рук — ох, как же не хотелось! Аж пальцы не слушались, не разнимались! Но Санек выпустил.

И прочел лекцию девчонкам о системах ножей — выкидных, запорных, «бабочках», навахах, мачете, кукри, — объяснил, чем они отличаются. Сказал, что сейчас дешевые подделки заполонили все палатки, особенно много их продают в переходах возле метро или вокзалов. А хорошие, дорогие, можно купить в специализированных магазинах, охотничьих, например. Все мальчишки-сверстники уже давно обзавелись собственными ножами.

— Но не со всяким клинком можно разгуливать по улице, — рассудительно объяснял девочкам Санек. — Менты ничего другого так не любят находить, как ножи. Обхлопают тебя — ага, попался! Им и дела нет, что ты его в палатке за углом купил: закон о холодном оружии никто не отменял! Считай, попал на деньги. Они с этого и живут.

Лила помнила, что у самого Санька папа работал в милиции. Значит, он знает, о чем говорит. Интересно, а его отец тоже подрабатывал таким способом? Хотя какое ей до него дело? Санек говорил, отец ушел от них навсегда.

Санька же между тем никак не мог остановиться. Теперь он подробно рассказал девочкам, как летом сделал себе нож из обломка полотна шведской пилы по металлу. Ручка — из березового корня, заклепки — из отожженного железа. Про отожженное железо у него на ходу само сочинилось. На самом-то деле оно из обычных обожженных в костре гвоздей. И не сказал Санек своим слушательницам, что на возню с этим суперножом у него ушел целый день — один из редких выходных. Тогда как любой из его сотоварищей по артели смог бы сладить такой всего за час.

— Вот, — важно продолжал Сашка, — теперь думаю еще ножны сделать. Есть кожи кусок (это была старая мамина сумочка, но необязательно же об этом говорить!). Только надо вырезать и прострочить…

— А тебе Коза сделает! — радостно воскликнула Лила. — Полина у нас рукодельница. И машинка у них есть — она не то что кожу, фанеру прошить может.

— Ну вот, правильно, все брошу и буду теперь ножны прошивать! — недовольно пробурчала Полина.

Ясно, что от нее ничего не дождешься.

— А какой величины у тебя нож? — спросила Лила.

— Вот такой, а клинок — вот такой, — показал на пальцах Санек.

— Угу.

Что-то она задумала?

Проходившая мимо чета пенсионеров недовольно покосилась на их пиршество. Старичка кто-то потянул за язык.

— Ничего в воду не бросайте, — сказал он наставительно.

Санек хотел было ответить, но пока он прожевал очередной бутерброд, Лила успела ткнуть его кулаком в бок, чтобы не встревал.

А как тут не бросать в воду, когда, с шумом рассекая воздух, на глади канала появились сначала три утки, а потом — целая стая? Красавцы селезни с атласными черно-зелеными головками, серенькие невзрачные самочки. Плавали маленькими кругами, словно демонстрируя свои способности, и, покрякивая не в лад, требовали награды. Конечно, в воду тут же полетели куски хлеба. Утки хватали их плоскими клювами, жадно причавкивая.

Наконец с едой и кормлением было покончено, Полина раздала всем по салфетке, а потом сложила остатки пира в пакет.

Вытерев насухо губы, Санек обернулся и неожиданно чмокнул Лилу в щеку. Та в ответ довольно улыбнулась.

Увидев это, Полина вдруг сказала взрослым возмущенным голосом, точно строгая мамаша детям:

— Не при мне!

— Да ты что, Полин? — удивился Санек. — Что такого?

Конечно, ему невдомек было, что за мысли роились в голове у подруги той, кого он уже считал своей девушкой. А думала Полина примерно следующее:

«Надо же, наконец-то назвал меня по имени… А то все — Коза да Коза! До чего же он все-таки красивый!.. С такой внешностью только в Голливуде ковбоя играть. Или злодея в каком-нибудь боевике… Все, хватит смотреть на него, а то догадается. Или Лила сообразит, что еще хуже. И зачем я поперлась с ними? Хуже нет, чем глядеть на их счастье. Так погано мне было только на Лилкиной днюхе. Я-то, дура, нарочно поссорилась с Белополькой и весь вечер просидела одна в углу, думала, Сашка заметит, спросит, в чем дело, может, танцевать пригласит… Куда там! Он меня вообще в фокус не собрал, ни разу даже не поглядел в мою сторону, только Лилочкой своей занят был. Вот и сегодня тоже… Не нужно мне было с ними ехать. Хотя, если бы я сидела дома, то постоянно бы думала, что они тут вдвоем, и было бы еще хуже…»

Она перевела взгляд на Лилу: та держала Санька под руку точно таким же жестом, каким придерживала ее, Полину, когда они на переменах ходили парочкой по школьному коридору. На душе стало совсем скверно, мучила двойная ревность. Она теряла одновременно и лучшую подругу, и парня, в которого была влюблена.

Некоторые девушки в глубине души настолько не уверены в себе, что интуитивно не доверяют даже собственному вкусу. Они не могут сами выбрать объект симпатии — мешает подсознательный страх, что выбор окажется неудачным. Но стоит кому-то из подруг обратить внимание на того или иного молодого человека, как эта девушка тут же влюбляется в него же, видимо, считая выбор подружки достаточным поводом для того, чтобы признать объект ее внимания достойным.

Нечто подобное произошло и с Полиной. Сколько лет учились вместе — она вообще Сазонова не замечала. Но стоило Лилке заинтересоваться им минувшей весной, как Полина тоже начала к нему приглядываться и доприглядывалась до того, что втрескалась по уши. Она даже Белополькины ухаживания стала поощрять — только лишь потому, что тот дружил с Сашкой. К самому Артему она была совершенно равнодушна.

Но при всем при том Лиле здорово повезло. Полина очень ценила их отношения и была из тех, кто не «отбивает» чужих парней, считая это непорядочным. Тем более парней лучшей подруги. Поэтому она старательно скрывала свои чувства, ни разу ни единым словом не намекнула ни Лиле, ни Сашке, ни кому-либо еще о том, что происходит у нее на душе. В курсе ее сердечных дел была только старшая сестра, та самая, что жила в Италии. Но это не считается. А больше никто не знал. Полина страдала гордо и молча, как Мцыри.

Возле выхода из кусковского парка Полина увидела афишу с портретом Моцарта, изображенного в виде красавца в завитом роскошном парике. Моцарта она просто обожала. Она обожала и его музыку, и его самого — такого маленького, хрупкого, болезненного, веселого, божественно гениального Амадео. У нее даже в мобильнике вместо звонка звучали первые аккорды из адажио двадцать первого концерта, знаменитая «Эльвайра Мадиган», задумчивая и нежная.

И вот теперь она не могла не остановиться перед афишей. Постояла, перечитала программу — и только потом увидела, что концерт состоялся еще в прошлое воскресенье. Повернулась, поспешила догнать Лилу с Саньком. А те даже не заметили ее отсутствия, шли себе парочкой к автобусной остановке.

Лила не отпускала руку Сани, старалась попасть с ним шаг в шаг. И вся она при этом колыхалась, как огонек свечи на сквозняке, — поводила бедрами, плечами, и головка ее тоже покачивалась из стороны в сторону. Казалось, чуть-чуть — и она затанцует.

Вот как быстро порой все меняется. Ехали они в Кусково — две подружки и при них Санек. А едут обратно — Санек и его девушка, и с ними еще ее подружка. Двое из троицы были, похоже, очень рады новой расстановке сил. А третья… Но кому какое дело до третьей? Третий всегда лишний.

Проводив подруг, Санек собирался было идти домой поесть, но решил зайти на школьный двор — глянуть, кто там играет в футбол. Возле школы навстречу вывернулся Кисель, старый приятель, которого в свое время исключили из две тысячи четырнадцатой.

— Здоров, Сазон!

— И тебе не болеть, Кисель!

— А я видел, как ты от остановки шел с двумя телками. С Варламовой и этой, забыл, как ее?

— Полина Козлова.

— Точно. Во, блин, расцвели розанчики! Чего, обеих сразу трахаешь?

— Типа того, — небрежно бросил Санек. А что еще он мог ответить? Кисель заржал, но в этом грубом смехе чувствовались и зависть, и уважение.

— Слушай, Сазон, — Санек увидел, что Кисель внимательно рассматривает его лицо. — Тут трендят, что тебя Гравитейшен разделал, как котлету.

— Ну, я ему тоже вломил…

Этих слов бывший кореш будто и не услышал.

— Так вот что я скажу. Тебя пацаны, — он сделал многозначительную паузу, — уважают. Ты, Сазон, не думай, что кто-то трендит: мол, у него батя в ментовке. Пацаны знают, что батя твой от вас слинял, а ты пацан правильный. И тебя уважают, в натуре. Придешь на тусу — к любому подойди, скажи: «Я — Сазон, Киселя дружок». Тебе каждый руку пожмет. Я не я буду, пожмет. Ты меня понял?

— Понял, — проговорил Санек. Сколько раз уже он слышал эту приблатненную трепотню, и всегда становилось как-то тускло, уныло у него на душе. Сколько угодно мог Кисель заливать ему баки, все равно нетрудно было догадаться, к чему тот клонит. Точняком стрельнуть хочет сотню, а то и две. Скажет, на пузырь не хватает.

Однако на этот раз Санек ошибся. Кисель клонил к другому.

— Я ведь это к чему бакланю? Если надо — ты только скажи. Тут же сшибем кодлу человек десять, Мишку после школы встретим — на куски его, гниду, разорвем!

Санек промолчал. Кисель заглянул ему в глаза. Видно, ему показалось, что Сазонов обрадовался его предложению.

— Ну! Давай в понедельник мы, в натуре, подойдем после уроков. С нами и Колян-Бульдозер будет. Бульдозера знаешь? Он большой, он Мишку по стене размажет. Так запрессует, что папа с мамой не узнают…

— Да не, не надо, — отвечал после паузы Саня. — На фига? Что я с ним — сам не разберусь? Обойдусь и без кодлы, и без Бульдозера. Я этого Гравитейшена один на раз поломаю, он у меня будет горячее дерьмо хавать!

Санек в этот миг и сам верил своим словам. Попадись ему сейчас Гравитц — несдобровать ему было бы. Кисель даже отступил на шаг.

— Ну, как знаешь, браток. Твое слово — скала. Но если что — имей в виду.

Вроде бы разговор закончился, они подали друг другу руки и разошлись. Но не успел Санек дойти до угла, как услышал, что Кисель кричит ему вдогонку:

— Эй, Сазон, стой, дело есть!

«Ну уж теперь-то точно сотню попросит! Он ведь простой, как хозяйственное мыло!» — Санек недовольно обернулся. Кисель бегом догонял его, но не один. Теперь рядом с ним нарисовался еще один пацан, из местных гопников. Звали его, кажется, Губон.

— Слушай, Саня, — Кисель сбил дыхание, тяжело пыхтел. «Курит много», — отметил про себя Санек. — Слушай сюда. У тебя полтыщи есть?

— Нету.

— А триста?

— И трехсот нету.

Кисель и Губон переглянулись, Губон молча кивнул.

— Ну хоть сотня есть?

— Есть, но последняя, — на самом деле у Санька оставалось от поездки рублей двести, но расставаться с ними он не собирался.

— Такое дело. Зацени, Губон плеер продает. Просит полтыщи. Машинка на ходу, она штуки полторы стоит, не меньше. Но я ему сказал — тебе, — Кисель подчеркнул последнее слово, — он и за сотню отдаст.

Губон кивнул:

— Угу. Гони стольник и забирай.

Из внутреннего кармана куртки он достал миниатюрный, размером с флешку или зажигалку, эмпэтри-плеер с болтающимися на тонком проводке «бананами» — наушниками. Нажал клавишу, протянул Саньку «затычку» — оттуда зазвенела металлическая музыка.

— Прикинь! Типа крутанская прибамбулька! Ну, берешь? — он покрутил плеер так и сяк, показывая Саньке.

Санек, конечно, сразу понял, что вещь не покупная. Иначе не стали бы они ее толкать за полтыщи или даже за стольник. Наверняка вытащили из сумки у какой-нибудь раззявы, а может, и еще проще — подошли на улице к малолетке, припугнули, отобрали, сунули в карман — и все, с приветом!

Может быть, он еще теплый, только что отобранный…

Но искушение было слишком велико. Плеера у Санька не было, в отличие от всех одноклассников, целыми днями ходивших с «бананами» в ушах. Санек взял плеер, оглядел с обеих сторон, посмотрел, как работает дисплей. Дисплей был в порядке. И Саня полез за деньгами.

«В школу, конечно, не понесу, — решил он, — дома буду слушать».

— Ну и молоток, — поддержал его решение Кисель. — Накопи теперь еще лавэ, мы тебе всякого добра скинем. И ваще, не тяни кота за яйца, подваливай на тусу — там все кореша.

Тусой они называли угол, где кончался автобусный маршрут. До недавнего времени там было дешевое кафе «Аквариум», и возле него с утра до вечера торчали гопники. Потом кафе, несмотря на свое водное название, сгорело. Место это обнесли забором. А затем в заборе проделали дырки и лазали туда для разных нужд. Санек бывал там не раз и знал в лицо почти всех завсегдатаев, а по кличкам — не меньше половины. И его тоже там знали, и как Сазона, и по второй кличке, более обидной, — Мусульман. Впрочем, знали пацаны с тусы и то, что за Мусульмана можно и по хлебалу схлопотать — характер у Санька был суровый, а рука тяжелая.

* * *

На следующий день, в воскресенье после завтрака семья Варламовых расползлась кто куда. Отец уехал по делам, бабушка ушла к соседке из второго подъезда, мама лежала в гостиной на диване перед телевизором и, наверное, спала — отсыпалась за неделю.

Лила тоже лежала на кровати в своей комнате — в джинсах и клетчатой рубашке, с томом Тургенева в руках. После саги «Сумерки» Тургенев шел с трудом. Казалось, что он заранее готовился к тому, чтобы написать громаднейшее собрание сочинений, и теперь, о чем бы ни брался рассказывать, заполнял страницу за страницей, лишь бы подольше не дотягивать до конца. Это была интересная мысль, но Лила отлично понимала, что Марине Евгеньевне, литераторше, она придется не по вкусу. Лила ходила у нее в любимчиках, потому что увлекалась поэзией и неплохо писала сочинения. Кроме того, Марине Евгеньевне нравилась классическая музыка, и она пару раз с удовольствием побывала на концертах детского оркестра, где играла Лила.

Том Тургенева был заложен пальцем между шестьдесят второй и шестьдесят третьей страницами. Мысли Лилы витали далеко-далеко.

«У нас с тобой римская нога», — не раз говорила ей мама, поставив свою ступню рядом с Лилиной. Ступни были действительно очень похожи. В раннем детстве Лила еще не знала, что «римская нога» — это когда второй и третий пальцы выступают вперед дальше первого, такое бывает, но нечасто. Малышке Лиле казалось, что слова мамы означают, будто у них, кроме своих собственных ног, есть еще и какая-то загадочная римская, одна на двоих.

И сейчас Лила отстраненно рассматривала собственную ступню, поворачивая ее так и этак: действительно, красивая и миниатюрная. А ведь Санек ее никогда не видел. Интересно, увидит ли хоть когда-нибудь? Как бы ему показать ненароком? Сказать, что камешек попал в кроссовку? Она ясно представила, как, опираясь на крепкую Санькину руку, стоит на одной ноге, вытряхивая из кроссовки воображаемый камешек. А сама делает ступней кругообразные движения — эти движения давали им на шейпинге. Интересно, заметит ли Санек, какие у нее красивые ступни? Или ему это все равно?

Лила рассеянно скользила глазами по обстановке своей комнаты. Тут практически ничего не поменялось за те четыре года, что они живут в этой квартире. Даже куклы были еще не убраны в дальний ящик в самом темном углу антресолей: устроившись в ряд на книжной полке, они тихо пылились, поглядывая сверху на происходившее внизу, будто с любопытством чего-то ожидали. Но ничего интересного здесь за четыре года так и не произошло.

Однако, может быть, стеклянные глаза кукол и забавных мягких игрушек видят то, что недоступно обычным человеческим глазам? Если это так, вполне возможно, куклы обратили внимание, что в уютной девчоночьей комнатке не так давно появился призрак. Призрак высокого коротко стриженного парня с твердыми скулами и светлыми глазами.

Сначала этот призрак был почти незаметен, возникал легким промельком. Например, сидит хозяйка согнувшись над тетрадками, потом почувствует, что тело затекло, потянется сладко — вот тут-то он и мелькнет в воздухе. Или ночью, когда в стеклянных глазах игрушек отражается только кромешная тьма, он проскользит-проплывет по комнате, плавно перетекая из одного сна в другой.

Но в последние недели призрак поселился здесь всерьез и расположился по-хозяйски. Даже если Лила была сосредоточенно занята чем-то, он хоть и становился совсем почти невидимым, но окончательно не исчезал. А уж когда она отдыхала, или бездельничала, или просто мечтала — что означает, в общем-то, одно и то же, — призрак появлялся так отчетливо, что казался куклам гораздо более реальным, чем их хозяйка или даже они сами. А недавно, после дня рождения, призрак совсем обнаглел. Глубокой ночью, случалось, он проскальзывал под одеяло — и тогда куклам смотреть становилось и стыдно, и завидно, — и жаль было, что они не могут ни захлопнуть свои стеклянные глазки, ни закрыть их ладошками.

Вот и сейчас призрак совсем по-свойски расположился на диване в ногах у Лилы, почесал себе нос, кинул взгляд на кукол и подмигнул им. Куклы, насколько это было в их силах, приняли гордое и презрительное выражение лица. Тут как раз Лила подняла глаза от книги. Скользнула взглядом по полке, по ряду без толку пылящихся игрушек — они показались ей какими-то необычными. Нахохлившимися, что ли. Глянула на них пристальнее — нет, какие были, такие и есть. Сидят, пыль собирают.

«Вот если бы вошел Санек — то-то бы они удивились!» — подумала Лила. Она ясно представила себе, как Сашка в его темно-синей ветровке с красным воротником и манжетами входит в комнату и садится на диван у нее в ногах. Сердце радостно забилось. Боже мой, как же хорошо, что у нее есть он.

— Я — его, — произнесла Лила и удивилась, что эти два слова, такие для нее важные, будучи сказанными вслух, теряли, оказывается, всякий смысл.

— Я — его девушка, — попробовала она. Не понравилось.

— Я — его герлфренд, — еще хуже.

— Я — его подружка, — совсем никуда не годится. Были и другие слова, но они совсем-совсем никак не произносились, даже без голоса, даже в одиночестве.

Да, теперь ее жизнь зависит от этого плечистого малоразговорчивого мальчишки. Он позовет — она должна вместе с ним идти гулять. Он скажет «четырнадцать» (или вообще что-нибудь еще) — и она должна его поцеловать. Он позвонит — и она должна говорить с ним столько, сколько он пожелает.

«Кстати, почему он не звонит?» — спросила себя Лила. «Не позвонить ли мне ему самой? Пусть знает, что не только я — его, но и он — мой». И совсем было уже потянулась за мобильником, но вспомнила, что не знает его номера. «Это даже лучше. А то слишком много воображать будет, если я ему первая позвоню. Тоже мне, тургеневская девушка нашлась!»

Между тем стрелки часов неумолимо приближались к двенадцати — времени, когда ей пора было садиться за музыкальные упражнения. Отыграть и за сегодня, и за вчера.

В понедельник утром перед уроками, когда Санек по привычке со всего маху бухнул свою сумку на парту, Лила обернулась, и на лице ее играла такая радостная улыбка, что Санек покраснел, будто его ошпарили кипятком.

— Сашка, а что я тебе принесла-а-а, — загадочно, нараспев сказала она.

И достала из рюкзачка кожаный футлярчик для расчески. Правда, очень красивый футлярчик. Из лакированной темной кожи, украшенной тиснением, с надписью RIGA LATVIJA, по краю прошитый цветной тесемочкой. Санек взял его в руки с изумлением. У него и расчески-то не было: мать всегда стригла его (или, как сама она говорила, ровняла) очень коротко.

— Это тебе будет как ножны для твоего ножа, — пояснила Лила.

Ничего себе! Только девчонке в голову могла прийти такая дурацкая мысль: спрятать клинок из шведской стали, саморучно выточенный на артельном электроточиле, в чехольчик от расчески!

И Лила поняла, что ее подарок не пришелся кстати. Хотя Санек все-таки милостиво сунул его в карман, бросив небрежно:

— Примерю дома.

И через паузу догадался прибавить:

— Спасибо!

Лила снова улыбнулась — на этот раз как-то жалко, виновато.

Впрочем, уже на следующей день Санек выбрал момент, набрался смелости и подошел к ней на перемене:

— Слушай, Лила, давай сегодня сходим куда-нибудь после школы?

Девушка покачала головой:

— Я бы и рада, но не могу. Сегодня у меня музыка.

— Тогда завтра?

— А завтра мы с мамой договорились по магазинам прошвырнуться. Осень наступила, мне сапоги нужны.

— Послезавтра?

— Послезавтра снова музыка… А в выходные мы к папиному другу в загородный дом едем, — тихо проговорила она.

— Ладно, я все понял.

Сашка развернулся и хотел уже идти прочь, но Лила его остановила, схватив за руку. Ладонь ее была странно горячей, точно у нее вдруг поднялась температура.

— Подожди, ничего ты не понял! Вернее, понял все неправильно.

Она заглянула ему в глаза снизу вверх и проговорила почти жалобно:

— Не сердись! Это вовсе не значит, что я не хочу с тобой общаться. Хочу, даже очень! Просто я действительно очень занята, ну правда…

— И что же делать? — растерянно спросил Саня.

Лицо Лилы вдруг просияло.

— А хочешь, проводи меня на музыку? Я могу выйти пораньше, скажем, часа в четыре, и мы с тобой немного погуляем?

Могла бы и не спрашивать… Конечно же, он хотел!

В четверг всю большую перемену Лила простояла в толпе одноклассников, болельщиков чемпионата по оконному футболу.

Оконный футбол стал новым поветрием в две тысячи четырнадцатой. Редкий случай — моду ввели младшеклашки, эти козявки то ли из шестого, то ли даже из пятого, но и старшие ребята, глядя на них, увлеклись не на шутку. И теперь на доброй половине окон, на противоположных откосах, были нарисованы шариковой ручкой маленькие воротики — десять сантиметров на четыре. Строгий стандарт, по линейке! Такой же стандартный мячик наминался из осьмушки тетрадного листа, а игра состояла в том, что участники по очереди изо всех сил хлопали по подоконнику сложенными горбиком ладонями, чтобы потоком воздуха послать бумажный шарик в сторону ворот противника. От таких ударов руки за перемену становились буро-малиновыми и не отходили в течение всего урока, но это никого не останавливало.

Приступ спортивного азарта охватил каждый класс. Чертились таблицы турниров, собирались толпы болельщиков, назначали судей, проводили четвертьфинальные, полуфинальные и финальные игры на звание чемпиона. Футбольная лихорадка полностью завладела одиннадцатым «Б». Сражались все парни, правда, с тремя исключениями. Не играл в оконный футбол Белопольский, потому что сам на себя возложил обязанности рефери. Не играл Леша Лавриков, самый маленький из парней в классе, он вообще ни в каких активных играх не участвовал, даже от занятий физкультурой был прочно освобожден. И не играл Гравитейшен. Ходили слухи, что от участия в турнире он отказался только из-за того, чтобы не вступить в противоборство с Сазоновым.

Итак, на второй перемене шел один из самых интересных матчей: сражались Санек Сазонов (мой Санечка, как называла его про себя Лила) и Ренат Айдаров. Ренат, красавец и любимец фортуны, привык выигрывать все соревнования. Но Санек оказался серьезным противником. За лето, хоть он и работал в матерчатых перчатках, руки его огрубели, стали жесткими, как подошвы. Он с такой силой стучал сложенными ладонями по бетонной поверхности, что плотно скатанный бумажный шарик летал по всей длине подоконника. В итоге, когда прозвенел звонок, Санек выиграл 3:2. И Лила сама удивилась, до чего ее обрадовала его победа.

Полина, гордо презиравшая оконный футбол, как и прочие мальчишечьи глупости, уже дожидалась подругу за партой.

— Лила, чего скажу-у, — проговорила она тихо и таинственно, делая круглые глаза.

— Ну?

«Может, ей Белополька в любви признался», — подумала Лила. Но Полинкина новость хоть и была ошарашивающей, но самой ее не касалась. Щекоча Лилино ухо жарким дыханием, Коза прошептала:

— Усольцева и Лавриков живут вместе.

— Да ты что?!

Лилка невольно скользнула взглядом по классу. Таня Усольцева и Леша Лавриков — самые маленькие по росту ученики одиннадцатого «Б» — сидели рядом, как всегда, на первой парте у стены.

В этот день Таня Усольцева опоздала, пришла ко второму уроку, а явившись, привлекла внимание всех девчонок. Обычно она выглядела неприметно, как серая мышка, но тут вдруг преобразилась с головы до ног. Впервые она пришла в школу с короткой стрижкой — явно из хорошей парикмахерской. На носу появились очки в модной оправе с желтоватыми стеклами. Одета во взрослого покроя костюм, тоже явно не дешевый, на ногах — модные туфли. В целом она выглядела как уменьшенная копия взрослой деловой женщины, самоуверенной и успешной.

Девчонки, конечно, на первой же перемене стали расспрашивать ее о причинах таких изменений.

— Классные очки, — отметила Ира Погосян.

— Свекровь подарила, — спокойно, как нечто само собой разумеющееся, произнесла Таня.

— Кто-о?! — так и ахнули девочки.

И Таня, не стесняясь, поведала им свою историю. Оказывается, у них с Лешей Лавриковым еще с весны прошлого года «отношения» — то есть интимная близость, как сказали бы взрослые. И ее мама, и его родители давно уже об этом знали. Так что таиться им особенно не приходилось. А тут у Таниной мамы завелся бойфренд. Тане это пришлось не по нраву, она взяла да и ушла из дому — покидала тетрадки в рюкзак, одежки — в сумку и упорхнула. И поселилась у Лавриковых. Надо думать, те были рады, что неказистый их сынишка обзавелся какой-никакой, а подругой. К тому же, как выяснилось со временем, — заботливой и хозяйственной.

— У меня характер такой, — объясняла Таня одноклассницам, — когда я что-нибудь делаю, я хочу, чтобы никто мне не мешал. Когда готовлю ужин, Марина Сергеевна и на кухню-то не заходит.

«Это надо же! Готовит ужин!» — переглядывались меж собой девчонки.

— Так что мы с Лешей теперь вместе двадцать четыре часа в сутки. За одной партой сидим, в одной постели спим, за одним столом едим и уроки тоже вместе готовим. А что, знаете, как удобно! Половину письменных я делаю, половину он. А потом друг у друга передираем.

Ну это надо же! И никто в классе ничего не замечал! Нет, конечно, все видели, что маленькая эта парочка неразлучна, словно попугайчики. Иногда кто-нибудь обращал внимание, как Таня поправляет Леше воротник рубашки или шарф при выходе из школы. Или кормит его бутербродами из своей сумки. Или что учебник у них на парте всегда один на двоих. Но уж больно они оба маленькие, невзрачные какие-то. Было ли до них дело красавицам и сплетницам одиннадцатого «Б»? И вот, поди ж ты — сбежала из дому. Вместе спят, как взрослые. Мать Лешину из кухни выгоняет…

Последние изменения в жизни парочки произошли совсем недавно. Бойфренд Таниной мамы наконец сделал ей предложение, и тут же они вдвоем решили с Таней помириться. Приехали в гости к Лавриковым с цветами и дорогим подарком — шикарным ноутбуком сине-стального цвета. За столом сидели как три супружеские пары. И все почти подружились. Бывший френд и будущий муж Таниной мамы так пленился своей решительной падчерицей, что тут же предложил ребятам профинансировать свадьбу. Но Таня заявила, что до свадьбы еще далеко. Куда им спешить? У них еще вся жизнь впереди!

Тогда вместо свадьбы будущий отчим подарил им с Лешей две тысячи долларов. И Таня обдуманно распорядилась деньгами, поделив их на три части. Треть отложили на всякий случай, треть досталась Леше, ему давно пора было обгрейдить компьютер, а на оставшееся она купила себе туфли и костюм и сделала прическу.

Вот такая поразительная история. От урока к уроку она обрастала все новыми и новыми подробностями, от девчонок перекатилась к мужской части класса, и здоровенные лбы, вроде Гравитца, Сазонова и Айдарова, с нескрываемым изумлением и завистью глазели на низкорослого болезненного Лешу. Надо же — с девчонкой живет, каждую ночь, наверное, и не по разу этим делом занимается… Как девушка Таня Усольцева никому из них особенно не нравилась, но сам факт…

После уроков все темным кругом собрались вокруг первой парты в правом ряду. Леша заметно конфузился. Но Таня, как настоящая телезвезда, отвечала на все вопросы: кто ходит в магазин, и кто Лехе рубашки гладит (она, разумеется), и не собираются ли они завести киндера? А куда спешить? Надо школу сначала окончить. Ну, может быть, потом, если вступительные экзамены будет в лом сдавать. Вдруг кто-то из стоявших сзади выкрикнул:

— Горько!

Было это ни к селу, ни к городу. Но все вдруг разом страшно развеселились и вразнобой принялись кричать «Горько!». Таня окинула своих одноклассников взглядом, полным сожаления:

— Ну что вы как дети!

Однако ребята не унимались. И тогда она решительно положила руку Леше на плечо, склонила голову набок, притянула его к себе и привычным отработанным движением сладко чмокнула прямо в губы.

— Ну что, довольны теперь?

И опять кто-то сзади крикнул:

— А с вас причитается!

— Точно! Свадьбу зажали! Тащите шампанское! — загалдели ребята. — Леха, беги!

— Не побегу, — с мрачной решительностью буркнул Леша. Парень он был покладистый, но сейчас, видно, и его проняло до печенок.

— Он не побежит, — сказала, как отрезала, Таня.

Тогда Машка Суханова предложила:

— А пусть они на дискотеку его принесут! — В школе ходили упорные слухи про дискотеку перед осенними каникулами, хотя официального объявления о ней еще не было. Тут все хором загалдели, и стало ясно, что Тане придется уступить. Они пошептались с Лешей, и он объявил:

— Заметано! Будет вам и белка, будет и свисток. Будет и шампанское, и кола, и пирожные!

— Ура! Горько! Совет да любовь! Так держать! — все кричали, свистели, хлопали их по плечам, девчонки целовали Таню. Дело кончилось тем, что ребят, прямо на стульях, взгромоздили на плечи и торжественной процессией донесли до раздевалки.

Вот так весело завершился день.

Однажды утром Санек и Тема, как обычно, встретились на углу у обувного, чтобы вместе идти в школу.

— Слушай, Сазон, у меня знаешь, какая новость? — радостно заговорил Белопольский. — У отца друган есть, фанат боев без правил. Ходит на закрытые бои и у нас, и за границей, снимает на камеру, потом фильмы монтирует.

— И чего? — осторожно спросил Санек. Упоминания обо всяких боях казались ему намеками на недавнюю драку с Мишкой Гравитцем.

— А то, что он недавно отцу очередной фильм перезалил. Есть предложение: часам к восьми подваливай ко мне, просмотрим. Идет?

Подобные приглашения были редкостью, Тема звал к себе в гости нечасто.

— Идет, — кивнул Санек.

— И еще Левку позовем — он хотел с отцом встретиться. Говорит, я его соблазнил, теперь тоже подумывает социологией заняться. Но хотел сначала со стариком моим перетереть, узнать, какие перспективы.

— Нет вопросов!

Вечером они по мальчишеской привычке встретились на улице с Левой Залмоксисом и вместе пришли к Белопольским.

Смотреть бои было решено не на Темкином компе, а в гостиной на домашнем кинотеатре. Ребята и Темин отец, Антон Анатольевич, разместились на широком диване и в мягких креслах. Фильм был записан на флешку, которую Тема воткнул прямо в разъем плазменного телевизора — Санька впервые в жизни узнал, что и такое бывает.

Зрелище было кровавым и захватывающим. Стереозвук делал его особенно реальным, рев толпы слышался отовсюду. Звуки ударов, падений, редкие стоны звучали, будто на расстоянии вытянутой руки. Казалось, динамики передают даже тяжелое дыхание бойцов. Короткие сюжеты сменяли один другой. Удары, подножки, броски, захваты… Санек не замечал, как он вздрагивает при каждом ударе. Но и остальные зрители тоже время от времени инстинктивно подергивались или откидывали головы, словно опасаясь, что брызги крови с экрана могут их заляпать.

Полтора часа пролетели как одна минута. Когда экран погас и Артем зажег верхний свет, глаза всех четверых зрителей блестели от возбуждения. Темин папа, казалось, помолодел до возраста сына. Вчетвером они принялись жарко обсуждать увиденное.

Вошла Темина мама, прикатила сервировочный столик, уставленный тарелками с бутербродами, коробками сока, бутылками газировки.

— Приказываю все умять. Чтоб ни крошки не осталось! — грозно сказала она.

Все послушно потянулись за бутербродами. Санька впился зубами в белый хлеб с бужениной, украшенный зеленой веточкой укропа. Вкуснотища! У них дома практически никогда не бывало ни буженины, ни окорока, ни дорогих колбас — очень дорого.

Когда бутерброды исчезли, а сока и воды заметно поубавилось, Лева обратился к Теминому папе:

— Я давно собирался поговорить с вами, Антон Анатольевич. Мне Тема много рассказывал о социологии. И я ему завидую просто черной завистью: он уже серьезные книги читает, вузовские учебники, а я пока как-то не определился с профессией. С математикой у меня дела идут хорошо, а в гуманитарку меня никогда не тянуло. Но вдруг подумал — а почему бы и нет? Наука-то перспективная, хоть и молодая. Ведь при советской власти у нас в стране никакой социологии почти и не было? Или я не прав?

Было видно, что Антону Анатольевичу по нраву завязавшийся разговор. Он отвечал задумчиво, не торопясь, переводя взгляд с одного собеседника на другого.

— Вообще-то социология существовала всегда — столько же лет, сколько существует человеческое общество. Но она много веков оставалась в тени. Это и понятно — представители власти издревле считали, что они по праву рождения наделены высшей мудростью и знанием, что им делать со своей страной и народом. Да, при них всегда были советчики, ученые и мудрецы, но к ним не особенно-то прислушивались… Когда общество стало более демократичным, во многих странах встал вопрос, как же им руководить, на основе каких данных. Во многих — только не в СССР. Здесь считали, что марксизм-ленинизм — это как Библия, все сказано раз и навсегда. Поэтому социология была либо в загоне, либо данные исследований засекречивались, и никто их к жизни не применял. Результат, как говорится, налицо. Сейчас, конечно, многое изменилось. И в политике, и в методологии науки. В эпоху компьютеров появилась возможность обработки обширных баз данных. То, что раньше было догадкой, теперь стало математическим фактом. Или, наоборот, то, что считалось непреложным законом, оказалось сплошной фикцией.

В наши дни к социологии и родственным ей наукам — социальной психологии, социальной антропологии, нейролингвистике — взывает все человечество с просьбой о спасении.

Оказывается, группа в тридцать-пятьдесят человек может погубить тысячи ни в чем не повинных людей! Атомная или водородная бомба, которыми человечество так долго себя пугало, скоро поместится в маленьком чемоданчике — возьми да шарахни!

Что из этого следует? Только одно: должна быть такая наука, которая защитит среднего человека от агрессии — не только внешней, но и от агрессии его собственных неконтролируемых импульсов, инстинктов, желаний. Вот такой наукой, я надеюсь, и будет заниматься наш Артем Антонович!

Тема польщенно кивнул. Как же, его призвали на спасение всего человечества! Саньку поневоле стало грустно. Вот, Лева Залмоксис может пойти в социологию — или же не пойти. А ему, Сане Сазонову, никакая социология заведомо не светит. И дело даже не в тройках — ему просто невозможно туда пробиться. Будь он даже семи пядей во лбу — простите-извините, гражданин Сазонов-Ломоносов, все места заняты!

Лева по всегдашней своей привычке спорить принялся втолковывать Антону Анатольевичу что-то свое, видимо, для Теминого папы малопонятное и неинтересное. Чтобы не ввязываться в долгие прения, Белопольский-старший остановил его движением руки и сказал:

— Давайте я вам, чтобы не читать длинных лекций, покажу, что такое социология, на одном простом примере. Уверен, вам будет любопытно послушать. Речь пойдет о любви.

Ребята сразу смолкли и приготовились слушать внимательно.

— Мой дед, тоже Антон Анатольевич, был в двадцатые годы, как тогда говорили, кустарь-одиночка. Жил он рядом с Парком культуры (тогда он еще был Нескучным садом). Каждый день прикатывал туда на площадку аттракционов свою тележку. А на тележке, в раскрашенном клепаном кожухе, удивительная электрическая машина. Аттракцион его назывался «Испытание воли». Подключал он свою машину к электрическому столбу, и была у нее такая блестящая металлическая рукоятка. Желающий испытать силу воли платил полтинник, дед начинал медленно крутить колесико. Ну, вы люди образованные и понимаете, что ничего внутри машины не было, кроме простого реостата с амперметром. Сила тока увеличивалась. И тут на голове того человека волосы становились дыбом, и начинало его бить током через рукоятку, вплоть до конвульсий. Тот терпел-терпел, пока мог. А потом бросал рукоятку, и дед торжественно объявлял, что сила воли у него — сто девяносто. Сто девяносто чего? — спросите вы. Миллиампер? Условных единиц? Но народ тогда был попроще. Сто девяносто — это звучит гордо, и испытуемый был доволен. А дед собирал свои полтиннички.

Потом ему надоело, и он решил усовершенствовать свое изобретение. И придумал он такую машину, которая собирала уже не полтинники, а рубли. Называлась она «любвиметр». Не слыхали? Наша семейная тайна, — он задорно подмигнул ребятам. — Принцип работы тот же самый, все тот же добрый верный реостат. Но теперь не одна, а две рукоятки. Дед объяснял, что когда отпускаешь одну рукоятку, то в другую электричество бьет с удвоенной силой. Резкий щелчок, как хлыстом по пальцам! Так сказать, привет на память от любимого! Как же все это работало? Дед зазывал парочки: «Проверьте ваши чувства». Такие всегда находились. Подходят кавалер с барышней, то есть парень и девушка, платят уже два полтинника. Берутся за рукоятки, дед крутит колесико — из волос летят искры, их корчит током… А отпустить ручку стыдно! Ведь это же на всю жизнь клеймо останется! С другой стороны, дед им не говорил, что у него порог напряжения — семьдесят пять вольт. Раз он крутит колесико, а током бьет все больнее, то — каждый думает — надо бросать поскорей, но, если бросишь, удар другу или подруге будет еще сильнее… Вот и решай — бросать или держаться!

— Здорово! — воскликнул Санек. Он очень ясно представил себе летний праздничный день и толпы гуляющих, и многочисленные парочки, и дедка в белой панамке за хитроумной с виду машиной, похожей на игрушечный старинный паровозик. — Эх, мне бы такую машину! Я бы забот не знал!

— Ну да, — иронически бросил Лева, — а отстегивать с каждого рублика пришлось бы — и за электроэнергию, и за место, и пожарным, и «Скорой помощи», и вообще всем кому угодно — дай бог, чтоб по гривеннику тебе осталось.

— Да, ты это верно растолковал, — согласился Антон Анатольевич, — сейчас такой номер не пройдет. И вот я всегда, когда рассказываю эту историю, спрашиваю: кто бы сразу отпустил ручку, а кто бы держался до конца?

— Я бы точно держался, — твердо сказал Санек.

— Про тебя, Санек, я точно могу сказать, что ты бы продержался до конца, — кивнул Белопольский, — наверное, и ты, Лева, себя бы переупрямил. А вот мой Темка, я точно знаю, бросил бы.

— Ну, это потому, что он вашу историю сто раз слышал. И уже знает правильную стратегию, — вступился за товарища Саня.

— Правильную? — только и спросил Антон Анатольевич.

— А я бы девушке сказал: бросаем вместе! — нашелся Лев.

Вошла Темина мама. Собрала посуду на столик и укатила его прочь. Антон Анатольевич пошарил вокруг взглядом:

— А ну-ка, сын, принеси пепельничку!

Тема послушно встал, вышел и вернулся с пепельницей, зажигалкой и пачкой сигарет.

— Можно покурить, Антон Анатольевич? — вежливо спросил Санек.

— Нельзя, — резко ответил хозяин. — В этом доме курю я один и больше никому не позволяю — ни жене, ни сыну, ни друзьям сына. Ясно?

— Ясно…

«Ничего себе, — удивился про себя Санек, — на переменах Темка дымит как паровоз, неужели дома этого не замечают? Или им все равно?»

Был уже одиннадцатый час. Но уходить не хотелось. Антон Анатольевич, довольный вниманием слушателей, начал следующий рассказ.

— Вот вам еще одно приложение социологии к обыденной жизни. И опять о любви. Интересно?

— Интересно! — подхватил Лева. Санек только кивнул.

— Построим вот такую матрицу, — Антон Анатольевич нарисовал пальцем на гладкой поверхности стола две пересекающиеся посередине стрелки, как бы крестик.

— Как вы оцениваете свою подругу? По двум главным характеристикам. Первую назовем «привлекательность». Ну, могли бы сказать, красота или сексапильность, все примерно одно и то же. Отложим ее по вертикальной оси. Вторая характеристика — чисто человеческие качества. Можно сказать, духовная ценность или внутреннее содержание. Отложим по горизонтальной оси. Собственно говоря, все очень просто: одна стрелка обозначает у нас телесные характеристики. Другая — душевные. Тело и душа — вам понятно?

— Понятно, — поспешил ответить Лев. Он, кажется, заинтересовался настолько, что досадовал на любую закавыку в разговоре.

— Странно, — многозначительно проговорил Антон Анатольевич, — вам одному, Лева, это понятно. А больше никому во всем человечестве не понятно!

До Левы дошло, что его поддели. Между тем Белопольский-старший продолжал:

— Так вот, когда вы обращаете внимание на какую-нибудь девушку, вы первым делом, сами того не замечая, даете оценку ее внешности. А потом — тому, что у нее внутри, в душе. Ясно?

На этот раз ребята только кивнули молча.

— При этом оказывается, что каждая из ваших девчонок четко позиционируется в один из секторов относительно вертикальной и горизонтальной осей. Вот, смотрите сюда, — он указал на ставший уже невидимым рисунок. — Слева внизу — внешняя привлекательность минусовая, человеческие качества — тоже. Что мы имеем? Чтобы не употреблять грубой лексики, скажем, как в одной пьесе — «женщина, не стоящая внимания». Нижний правый угол. Внешняя привлекательность отсутствует. Но человеческие качества значительные. Кто это? Это — женщина-друг. Иногда она становится вашей помощницей. Иногда даже — женой.

Теперь смотрим верхний ряд. Слева — привлекательная. Но во внутреннем плане неинтересная. Это, как раньше говорили, фифочка, по-вашему — «блондинка».

— Вроде нашей Алинки Кузьминой, — догадались, переглянувшись, ребята.

— Возможно. Я не видел вашу Алинку, но хорошо знаю подобный тип женщин. Такие очень любят привлекать мужское внимание, лезть в центр событий. Веселая, яркая, жизнерадостная — хорошая любовница. Но, други мои, никакая жена.

Ну и что же у нас осталось? — он снова прочертил стрелки и указал на правый верхний угол. — Здесь у нас в наличии и красота, и внутреннее содержание. Это — принцесса, будущая королева. Странно даже думать, что может встретиться человек, для которого эти ценности смещены. И для него она станет любовницей, а не женой. Вот такие четыре варианта. И помните, их всего четыре и не более.

Довольный собой, он потер рукой подбородок и с победным видом оглядел ребят. Те сидели задумавшись, не отрывая глаз от полированной крышки стола, словно на ней перед ними только что разверзлась вся бездна человеческой премудрости. Конечно, дело было совсем не в этом, не таким уж супероткрытием стало для них услышанное… Но все-таки оно заставило каждого задуматься. И подумать о той девушке, кого они отнесли бы к четвертой категории. Или о тех девушках. Может, у Левы или Темки их было несколько. А вот у Саньки всего одна. Ни деревенская Анюта, ни Наташа-Каша в принцессы никак не годились. В лучшем случае — в любовницы.

Каждую неделю теперь, по понедельникам, средам и пятницам, Санек провожал Лилу в музыкальную школу (после занятий домой ее подвозил папа на машине). Сане было доверено нести виолончель — на удивление легкую, в громоздком сером блестящем футляре с металлической окантовкой. Пятнадцать минут они шли пешком до площади, потом ехали на автобусе три остановки через путепровод, в район Машиностроительных улиц, и там еще минут десять до музыкальной школы имени Шнитке.

Хотя всего за два-три часа до этого провожания они сидели в классе совсем рядом, но вечернее настроение и тон беседы сильно отличались от дневных. Тут они были, кажется, старше и всегда почему-то печальнее. Будто возникшее между ними чувство (назовем его любовью) тревожило их и даже пугало.

Часто они подолгу молчали, только порою обмениваясь взглядами, улыбаясь в ответ на улыбку друг друга.

Или же Лила рассказывала какие-то глупости про музыкальные дела. Например, что «виолончель» в девятнадцатом веке была словом мужского рода, и поменяли его на женский потому, что у нее из всех инструментов самая женская душа. Про партию виолончели говорят, что она в оркестре самая темная.

Или про то, что бывают виолончели детские — «четвертинки», — с такой Лила начинала в шесть лет, еще в Саратове. Сейчас у нее «половинка», но пора бы переходить и на настоящую, взрослую — рука это уже позволяет, — и она показывала Сане свои длинные, гибкие и, как он уже знал, сильные пальцы.

Или про то, как знаменитый виолончелист Пабло Касальс каждый день занимался не меньше шести часов. «Если я хоть один раз пропущу эти занятия, говорил маэстро, — то на следующий день замечу разницу в технике игры. А если два дня подряд пропущу — то эту разницу заметят и мои слушатели».

Или про то, что у знаменитого Казановы главной любовью его жизни была какая-то таинственная красавица, дама высокого происхождения, которая странствовала от одного королевского двора к другому. И притом божественно играла на виолончели. И теперь исследователи пытаются вычислить, кто же такая была та загадочная виолончелистка.

Ну, последняя байка хоть чем-то интересна…

Ни на темных улицах, ни в залитом серым светом салоне автобуса они ни разу не поцеловались, словно строгий виолончельный футляр мешал им обнять друг друга. Попрощавшись с Лилой на ступеньках музыкальной школы, Санек возвращался не спеша, вразвалочку. Выйдя из автобуса на конечной остановке, он, как правило, сворачивал на условный пятачок в углу площади — на тусу, как говорили ее завсегдатаи.

В седьмом часу вечера, когда на тусе появлялся Санек, там уже толкались человек пять-десять. Как правило, это были ребята от пятнадцати до двадцати лет, учившиеся в школах, колледжах или уже нигде не учившиеся и не работающие. Вилась возле них и мелюзга, но этих здесь за своих не принимали. Санек был младше большинства завсегдатаев, но ростом выше чуть ли не всех.

Со стороны парни с тусы выглядели на редкость одинаково. Все в темных куртках, широких джинсах или штанах от тренировочных костюмов, в разношенных кроссовках. Многие в круглых вязаных шапочках, которые не снимут теперь до весны. В руках початые бутылки пива или жестяные банки с алкогольными коктейлями. И лица у всех почти одинаковые — круглые, курносые, лопоухие, с глубоко посаженными глазами, с низкими лбами и недоразвитыми подбородками.

Подходя к месту тусовки, Санек непроизвольно сутулился и придавал лицу такое же выражение, как у всех здешних парней: замкнутое и мрачное, мол, меня не трожь, как бы хуже не было. Подойдя, бросал басовито:

— Всем привет, с кем не здоровался!

Многие его знали по кликухе и отзывались:

— Здорово, Сазон!

С некоторыми он здоровался за руку.

Доставал сигареты, зажигалку. Не спеша закуривал — и почти всегда кто-нибудь да стрелял у него курево:

— Дай сигаретку!

— Постучи о табуретку, — был неизменный ответ. Но сигаретку Санек всегда давал.

Покуривал молча. Прислушивался, о чем говорят.

Новичка бы эти разговоры немало напугали: он подумал бы, что попал на самое алкогольно-криминальное дно Москвы-матушки. Но Санек давно уже понял, что вся эта похвальба о многодневных пьянках, многолюдных драках, о разгроме палаток и дере от ментов — все это (или почти все) — пустой ребячий треп. В настоящую шпану эти мальцы-огольцы еще не выросли. Хотя и очень спешили вырасти.

Еще одной любимой темой были «машинисты». Так они называли ребят с Машиностроительных улиц — улицы эти располагались за путепроводом, с Первой по Четвертую. Тот район считался рабочим, почти быдловским — в отличие от их микрорайона, ставшего за последние десять лет благодаря активному строительству комфортабельных жилых домов с улучшенной планировкой и дорогими квартирами если не элитарным, то, по крайней мере, престижным. Вражда между микрорайонами тянулась десятилетиями, передаваясь от поколения к поколению. Надписи аэрозольной краской «Мочи машинистов» кричали со стен и там и тут.

Иногда ребята с тусы, подвыпив как следует, сбивались в кодлу и отправлялись на трамвае через мост мочить «машинистов». Доставалось каждому подростку, которого они встречали на пути. На следующий день рассказывали о своих подвигах во всех живописных подробностях. Несколько лет назад Санек пару раз участвовал в этих боевых вылазках — ничего особенного. Что может быть особенного, когда ватага подростков берет какого-нибудь мальца в ноги, то есть, окружив и сбив на землю, пинают его ногами, стараясь попасть туда, где побольнее будет? Ничего интересного в этом нет. Так что с разборками он быстро завязал.

Иногда Санек искал на тусовке Киселя. Не то чтобы искал — но каждый раз спрашивал, не видал ли его кто. У парней был на это заготовлен нехитрый набор ответов. «Кисель пьет по-черному у своей герлы на хате». «Кисель парится в ментовке». «Кисель попал на бабки, хачики его на счетчик поставили, он на дно лег». «Кисель на юг подался, дурь привезет». Ну и, может быть, еще что-нибудь, такое же завиральное.

Если не верить ни одному их слову (а Санек и не верил), то общаться с этими ребятами было несложно и даже приятно. Саня чувствовал, что он такой же, как они, — взъерошенный, нахохленный. С подозрением глядящий на окружающую жизнь, от которой приходится каждый миг ждать подвохов и неприятностей. Потому, наверное, эти ребята и казались, и хотели казаться такими неприметными и одинаковыми — каждый рассчитывал, что любая возможная беда минует именно его и ударит в соседа, а бед этих им грозило немало. Кто-то из них в скором будущем сядет на иглу, кто-то пойдет на зону, кого-то пырнут ножом в пьяной ссоре на кухне, кто-то уже ближайшей зимой по пьяни заснет на лавочке в парке и замерзнет насмерть…

Как и каждый из них, Санек надеялся на одно: что его минует худой жребий и он проживет ближние опасные годы тихо и незаметно. Со временем остепенится, станет совсем взрослым дядькой и будет тогда с недовольством сторониться всей этой малолетней шпаны.

А пока за бессмысленными разговорами с легко соскальзывающими с губ матерками, за бесконечными: «Дай стольник! Я на мели». Санек чувствовал себя здесь среди своих. Ему и самому было странно, какая широкая, легко растяжимая была его жизнь. В ней находилось место и для Лилы с ее непослушными прядками густых черных волос, с полудетскими, как он уже понял, сравнивая ее с Анютой, поцелуями. И место для сумрачных друзей-приятелей с тусы, которых, между прочим, знать не знали ни Белопольский, ни Залмоксис, ни тем более Гравитц.

Хорошо было стоять среди этих крепких парней, глотать горький дым и слушать, как какой-нибудь Губон или Михей заливает:

— Мля буду, своими глазами видел объявление: «Требуются мужчины и женщины разного возраста для работы на открытом воздухе. Достойная оплата». Мне-то в лом. А у нас сосед из семнадцатой квартиры пошел. Работка — не бей лежачего: обслуживание дурилок (так они называли игровые автоматы, только недавно исчезнувшие с улиц Москвы). Набирали нарочно разных людей, чтоб могли смотреться как простые прохожие. И зацени, что они делали? Выдавали каждому монетки — вроде простые пятирублевики, но внутри у них — типа магнитики. Когда такую монетку бросаешь в автомат, он без вопросов показывает тебе пять одинаковых цифр и высыпает в лоток приз — аж целый килограмм монет. Тут надо поохать, поахать — во, блин, счастье-то привалило! А монеты — в сумку. И будто домой пошел. Но на самом деле невдалеке стоит тачка, там свои люди сидят, монеты сдаешь, везут тебя на следующую точку. Главное — подходить тогда, когда вокруг лохи пасутся, чтоб у них на глазах выиграть. Вот так и получается, что и монеты сливают, и лохам завидки. Не кислая работка!

— А то! — дружно поддерживали его ребята. И каждый прикидывал в уме, как бы он обманул тех парней в машине и хоть горсть монет да прихватил. Или на себя пару раз сыграл магнитной монеткой. Да, жаль, что игорный бизнес прикрыли, жаль…

Иногда на крутых черных тачках — джипах, «бэхах», «мерсах», — подъезжали крутые парни, реальные пацаны с понятиями. Покровительственно посматривали — мол, тянись за нами, мелюзга. Иногда подхватывали двоих-троих, когда надо было сгоношиться на мелкую типа работенку.

Бывало, что наоборот — останавливалась рядом ментовская машина, высовывался в окошко мордатый опер по прозвищу Самопал, окидывал всех враждебным взглядом и выкрикивал:

— Федчук! А ну давай в машину!

Для того это был тяжелый миг. Он краснел, горбился, прятался было за спины товарищей, но голос звучал снова, еще требовательнее:

— Что мне, за тобой выходить, что ли? А ну двигай поршнями!

И Федчук шел, сопровождаемый взглядами всех ребят. Машина уезжала, возвращалась через полчаса.

Федчука высаживали. Самопал прощался с ним за руку нарочито дружелюбно. Федчук возвращался на тусу, но от него теперь шарахались, как от чумного.

— Что, давал правдивые показания? — спрашивал с презрением кто-нибудь из парней покрупней и покруче.

— Хрен им, а не показания, — зверским голосом, но почему-то очень неубедительно говорил тот. — Вы ведь знаете, парни, они нарочно так делают — выдергивают и катают, чтобы перед своими замазать…

— Ну да, пой, пташечка, пой! Нас почему-то не катают! — отвечали ему с недоверием.

Запоминали этот случай надолго.

Девчонки на тусе появлялись нечасто. Подходили всегда парами-троечками. Матерки в их присутствии сыпались еще гуще, да и сами они на язычок были куда как остры. Наташку Кашину Санек не встречал, хотя ее мордатая подружка Надюха иногда мелькала.

Шел урок химии, училка бубнила что-то про полимеры. Было скучно до ужаса. Лила аккуратно вырвала из тетради на пружинке пол-листочка и крупно написала посередине: «94».

Сложила вдвое, провела ногтем по сгибу. На сложенном листке старательно вывела буквы: «Сашке» и протянула Козе. Та скорчила удивленную гримаску: она видела странное содержание записки. Да к тому же Санек сидел как раз за спиной Лилы, обернись да и передай. Но если подруга так решила… Полина повернулась, передала записку Теме Белопольскому, а тот уже — Сане.

На затылке Лилы, как и обычно, волосы были подхвачены заколкой. И вдруг она почувствовала, будто кто-то горячо дохнул ей прямо в затылок. Это Санек развернул записку. И сразу же догадался, в чем смысл послания. Но прошло еще минут десять, пока он придумывал подходящий ответ. Лила, кажется, даже слышала, как он сопит от напряжения. Какого же усилия воли ей стоило не повернуться! Наконец записка прошуршала назад из рук в руки. Лила развернула ее, разгладила на столе на зависть Козе. Теперь там значилось:

«94/94».

Ну можно ли было придумать лучше!

Теперь только нужно потерпеть и дождаться звонка!

Одноклассники еще лишь запихивали в сумки тетради и учебники, а Лила и Санек, сопровождаемые подозрительными взглядами Полины и Артема, вышли из класса. Не подходя друг к другу, направились к лестнице наверх, на четвертый этаж, на пустую площадку, представляющую собой фойе перед актовым залом.

И надо же, в этом месте, обычно самом пустынном в школе, толкалась какая-то малышня, висел табачный дым — не иначе как мелюзга прогуливала окончившийся урок. Тоже мне, словно большие… У Лилы к горлу подступила досадливая горечь. Но Санек повел себя, как подобает настоящему мужчине. Ни слова не говоря, отвесил звонкий щелбан ближайшему курилке и приказал беспрекословно:

— А ну, ша! Валите отсюда, мальки!

Мальки исчезли мгновенно. Никто из мальчишек не посмел ни оглянуться, ни огрызнуться, понимали, что с большими ребятами шутки плохи.

И не успел Санек сказать и слова, как на плечи ему легли легкие руки Лилы. Она поднялась на цыпочки и прижала губы к его губам. А когда он ответил на ее поцелуй, просунула меж губами острый язычок, узкий и жаркий, как огонек зажигалки. Саню будто ошпарило кипятком. Он немного отклонился назад. А Лила повисла на нем, прижимаясь всем своим телом. И коленками обнимала его ногу. Вот так это было у них впервые, заметил Санек. Еще один шаг по неизведанной дороге, опасной и волшебной дороге в сладкое счастье…

А Лила оторвалась от его губ, вцепилась пальцами в короткие, топорщившиеся волосы у него на затылке и теперь поворачивала его голову туда и сюда, подставляя лицо его поцелуям.

Перемена длилась, наверное, всего секунд тридцать. А потом прозвенел звонок на следующий урок.

Лила тут же оторвалась от Санька. Сделала три шага прочь. Оглянулась. Санек стоял на месте, словно не в силах был пошевелиться. «Красный как рак, — подумала Лила. — Сазон красный как рак». Ну не смешно ли! Она быстро-быстро побежала вниз по ступенькам. И уже сидела за партой, когда в класс вошел Санек. Волосы у него были мокрые, видимо, он умывался. Но лицо все равно оставалось багровым.

— Смотри, Сазон красный как рак, — сказала она Полине. Та посмотрела на нее осуждающе, покачала головой. Спросила сухо:

— Зеркальце дать?

Лила поджала губы и, казалось, вся нырнула на дно своего рюкзачка.

А Санек, садясь на свое место, вдруг подумал, что за всю эту волшебную переменку они так и не сказали друг другу ни слова.

В голове гудело. Мысли ворочались с трудом. Какой сейчас урок? Геометрия? До нее ли? Все происходящее в классе казалось далеким и ненастоящим, будто на экране телевизора. Глаза не могли оторваться от затылка Лилы, от блестящей синей заколки с пружиной. Заколка эта всегда казалась Саньку тугой и неудобной, причиняющей Лиле боль, безжалостно стиснувшей пряди черных непослушных волос. «Интересно знать, — сказал в мозгу чей-то, будто чужой, голос, — когда это снова теперь повторится?» Санек подумал с минуту. А потом ответил этому голосу: «Когда она захочет…» И тут же поправил себя: «Вот как ей снова в голову взбредет, тогда и повторится. Это тебе не Анюта, тут все по-другому…»

Но, разумеется, это он проговорил только в своих мыслях, не вслух.

В половине третьего они разошлись из школы, а уже в пять двадцать верный Санек дежурил у ее подъезда. Лила привычно вручила ему футляр с виолончелью (обычно она называла ее своей балалайкой) и пошла рядом.

У нее была привычка идти не под руку, а держа пальчиками, словно прищипывая, рукав его пальто. И если она была в хорошем настроении, то проделывала такую шутку: сообразуясь с ритмом движения, внезапным толчком выбрасывала руку Санька вперед и тут же толкала его бедром. Каждый раз от неожиданности и от тревоги за хрупкую виолончель Санек отскакивал на несколько шагов и уморительно размахивал свободной рукой, чтобы восстановить равновесие.

— Ага, опять пропустил, — радовалась она.

А Сане словно углей насыпали в штанину — нога так и горела там, где прикоснулось к ней жесткое Лилино бедро.

Была у нее и другая забава. Она шла с ним шаг в шаг и начинала поглаживать его руку, плотно ее сжимая. Вроде бы всего лишь дружеский жест. Но уже через несколько шагов Санек краснел, дыхание его сбивалось… Лила следила за ним искоса. И заметив, что он уже сам не свой, отталкивала его и говорила:

— Иди один. Ты мне только мешаешь, — и дальше шла в двух-трех шагах от него. Пока ей это не надоедало.

А то вдруг, когда народу вокруг не было, пустится перед ним, пританцовывая, вприпрыжку, закружится, легко, как балерина, сделает реверанс — и снова прилипнет к его боку.

В общем, дурачилась, как могла.

Но на этот раз она вела себя смирно. Как обычно, Санек спросил:

— Уроки какие-нибудь сделала?

— Нет, мне пилежку надо было повторять, — то есть ее занятия на виолончели. — А ты?

— Да я только историю прочел. А открыл алгебру — в лом, не могу. Может, вечером посижу, задачки порешаю…

— Ты начинай с конца, а я с начала, — так они обычно делали домашнее задание на двоих. — Потом созвонимся.

Пошли молча. Санек раздумывал, как бы перебросить мостик из этого часа обратно на ту перемену, что они провели наедине перед актовым залом. Но Лила, казалось, обо всем забыла и помогать ему не собиралась.

На остановке долго ждали автобуса и выбились из своего поминутно расписанного графика. В вагоне заметили мать с дочкой, которые тоже ехали в музыкальную школу, с крохотной скрипочкой — «восьмушкой». И мама, и дочка так и пялили глаза на Лилиного спутника. «Такой юный, а какой высокий и мужественный», — прочитала Лила их взгляды. Глаза у них так и сверкали. Сошли вместе на остановке, глянули на часы. Мама и дочка рванули бегом. Санек припустил семимильными шагами рядом, Лила не успевала за ними. Сбила дыхание и начала тихо злиться.

Вот наконец и школа. К ней, как всегда, подкатывали в это время разноцветные машины, из которых выпархивали молодые дарования. Маленькая скрипачка с мамашей взбежали на крыльцо, Санек рванул было следом, но тут Лила наконец поймала его за рукав.

— Постой!

— Опаздываем! — взволнованно обронил Саня, будто это он, а не она должен быть сейчас на занятиях.

— Подожди.

Придвинулась близко-близко, поправила ему воротник свитера, выглядывавший из-под куртки. Они стояли неподвижно на ярко освещенном крыльце. Мимо пробегала малышня с музыкальными инструментами и без них, чинно проходили ребята постарше и педагоги. Санек замер, глядя в глаза Лилы. Что-то важное скажет она ему сейчас.

— Знаешь, Саша… — он машинально отметил, что она нечасто так его называла. — Я сегодня весь вечер думаю об одном. Вот о чем. Чего мне больше всего хочется на свете? И знаешь, чего? Чтобы мы с тобой были не мальчик и девочка, а совсем уже солидные взрослые люди. Чтоб нам было лет по тридцать. И мы, конечно, с тобой уже давно женаты. И я уже родила тебе двух девочек, Машу и Дашу. А ты их будешь все время поднимать, вертеть, кувыркать, на руках носить. И подруги мои будут говорить: «Слушай, почему ты ему позволяешь так с детьми обращаться?» А я им скажу: «Я в нем уверена, он очень ловкий и аккуратный. Я это поняла еще тогда, когда он таскал за мной мою балалайку в музыкальную школу». Вот так.

Свет галогеновых фонарей заливал все вокруг, словно дрожащей розоватой жидкостью, чем-то вроде киселя. И при этом резком трепещущем свете Санек разглядел в ее глазах слезы.

— Угу. Я тоже хочу, — проговорил он с трудом.

— Хочешь на мне жениться? — спросила Лила, и он заметил, что голос у нее изменился. Он нехотя кивнул, пряча глаза, и она все поняла.

— Смотри не расхоти, — с неожиданной злобой бросила Лилка. Выхватила у него из руки виолончель и рванулась в дверь.

Санек постоял-постоял, поправил воротник, как был раньше, и зашагал вниз по ступеням.

Что там Лилины слезы, он и сам готов был заплакать!

Никогда, ну никогда, ни в каких своих мечтаниях — ну, почти ни в каких — не видел он себя мужем, а Лилку своей женой, матерью их общих детей. И даже теперь, когда она сказала об этом — и может быть, даже всерьез, — все равно в глубине души он был уверен, что этому не бывать.

Почему не бывать? Объяснить толком Санек бы не смог. Лила ему нравилась очень-очень, стоило подумать о ней, как по всему телу разливалась сладкая дрожь. Он бы, наверное, жизнь за нее отдал. И она его вроде бы любит. За чем же тогда дело стало?

Он подумал о ее родителях. Родители у Лилы были замечательные. Отец держал сеть магазинов автозапчастей, но по образованию был инженер-конструктор. Мама — удивительная красавица, с гибкими, ухоженными руками, нет сомнения, что Лила вырастет на нее похожей. И бабка тоже очень симпатичная — такая приколистка, такая хлопотунья! Все они видели Санька уже не раз и всегда вежливо отвечали на его приветствия, когда он провожал Лилу домой. Санек никак не мог представить, чтобы эти милые люди могли сказать своей дочери и внучке: «Не встречайся с ним, у него отец — пэпээсник, а мать — простая продавщица». Нет, об этом даже и подумать невозможно.

Но Санек за немногие свои годы успел повидать в жизни многое и о многих вещах мог судить теперь совсем по-взрослому. И, вспоминая Лилины слова, Лилины слезы, Санек понимал, что ни говори, как ни плачь, а в жизни так не бывает. Жизнь — не сказка. В жизни принцы иногда женятся на Золушках, особенно модельной внешности, но принцессы никогда не выходят замуж за свинопасов.

Так не бывает.

Эти слова сами собою повторялись в его голове, и от них было горько-прегорько. А еще больно. Больнее, чем от Мишкиных побоев.

Вдруг ему припомнилось, как давным-давно, когда они были совсем детьми, почти то же самое, про женитьбу, сказала ему Каша-Простокваша. «А может быть, — сама собой всплыла откуда-то мысль, — все девчонки говорят это всем мальчишкам, с которыми встречаются?» А если так — то скольким ребятам сказала эти же слова Каша? И скольким еще когда-нибудь скажет их Лила?

* * *

Неделю или полторы назад на тусе появилось новое лицо — некто Игорь. И хотя он был ненамного старше собиравшихся там пацанов, сказать, что он отличался от них, значит — не сказать ничего. Игорю было, наверное, лет двадцать, может быть, двадцать два. Высокий, за метр девяносто, накачанный, косая сажень в плечах, фигурой он напоминал охранника их школы, здоровяка Марата. Но только фигурой. Марат был смуглым, чернявым, темноглазым — а у Игоря глаза были голубые, а коротко стриженные явно в хорошей парикмахерской волосы — светлые. Одет он был обычно в дорогую черную кожаную куртку, джинсы и высокие армейские ботинки, пацаны клялись, что американского производства, настоящие «натовские». Он приезжал на черной «бэхе»-«пятерке», не новой, но в глазах пацанов и это было очень круто. Не пил, не курил, но охотно угощал ребят пивом и сигаретами, когда его об этом просили. Пару раз он быстро и так красиво «успокоил» самых крутых, пробовавших задавать ему вопросы в духе: «А ты, в натуре, кто такой и шо тебе тут надо?», ловко уложив их на землю буквально одним силовым приемом, что моментально заслужил всеобщие «респект и уважуху». Санька с ним не пересекался, но издали, как и все, поглядывал. С интересом и любопытством. И был особенно удивлен, когда вечером той среды Игорь вдруг подошел к нему сам. Достал пачку сигарет, протянул. Санек взял одну. Сигареты были хорошие, дорогие. Сам он таких никогда не покупал.

— Игорь, — протянул тот крепкую, точно каменную ладонь.

— Сазон, — машинально ответил Саня, по привычке представившись так, как его обычно звали на тусе.

— А по имени как? Не люблю погонял, зоной отдает.

— Саша.

— Так-то лучше. Пива хочешь?

— Не пью.

— Даже пива?

— Даже пива. Меня с него развозит хуже, чем с водяры.

— Это ты молоток, — Игорь взглянул с интересом. — А чего не пьешь? Со здоровьем проблемы?

— Чего сразу со здоровьем-то? — обиделся Санек. — Все у меня в порядке.

— Спортсмен, значит? Чем занимаешься?

— Ничем не занимаюсь, — буркнул Санька. И вдруг случайно сорвалось:

— Бабла у меня на это нет.

Игорь облокотился на забор:

— А хочешь, я тебе хорошую качалку посоветую? Забесплатно.

— Как это — забесплатно?

— А вот так. Ее мой друг держит. Скажешь, что от меня, — тебя туда за так пустят.

Санек замялся. Предложение было очень заманчивым. Он никогда в жизни не был в тренажерном зале, только понаслышке о них знал от Левы Залмоксиса да в кино видел. С другой стороны, все это выглядело подозрительно. Он хорошо помнил пословицу о бесплатном сыре, но искушение было слишком велико.

— Скажи адрес — может, когда-нибудь смотаюсь, — нейтрально проговорил Саня.

* * *

Как бы само собой произошло, что отношения Санька с Лилой стали заметны в классе. В таких случаях одноклассники говорили: «Они — вместе».

И перед Саней во весь рост встала обычная мужская проблема, возникающая при таких обстоятельствах: где взять денег? Ведь к ноябрю от заработанной им за лето, казалось, немалой суммы, осталось одно воспоминание.

Вообще-то Ольга Сергеевна старалась никогда не оставлять сына без копейки. Каждый понедельник утром она вручала ему по триста рублей, рассчитывая, что этого хватит на неделю — на завтраки в школьной столовой. Кормили их там отлично, о тех временах, когда столовую называли «тошниловкой», где «пахнет вареной тряпкой», уже не помнили не только ученики, но даже учителя. Две тысячи четырнадцатая заключила договор с фирмой «Альф», занимающейся школьным питанием, и теперь им каждый день доставляли и вкусную горячую еду, и обалденные пирожки, и всевозможные сладости, чипсы, соки и прочие лакомства, которые так любят ребята. Каждую перемену в столовую, едва звенел звонок с урока, выстраивалась длиннющая очередь. Но Сашка, в отличие от своих одноклассников, в ней никогда не стоял — экономил. Старался плотнее позавтракать дома и потом кое-как перебивался с утра до обеда, иногда только съедая то, чем его угощали. Заботливая Коза почти каждый день приносила то печенье, то булочку, то бананы и честно делила на четверых.

Кроме того, каждую зарплату мама выдавала ему еще пятьсот рублей — на жвачку, как она говорила, хотя оба понимали, что на сигареты. Последнее время Санек даже стал курить поменьше и старался обходиться только дешевыми марками сигарет. Но все равно, как ни копи, а на то, чтобы часто водить подругу в кафешку или в киношку, этих денег явно не хватало. Еле-еле за месяц набралось. Зато уж в ту субботу Санька гульнул по полной. Они сходили в кино, а потом еще посидели в кофейне-кондитерской, слопали по большой порции мороженого с фруктами. Лила все время порывалась сама за себя заплатить, но Санек ей этого не разрешил. Потом он проводил ее домой, и часа полтора они целовались в ее подъезде, и Лила позволила Сашкиным рукам жадно и нежно скользить по ее телу, забираясь под куртку и кофточку. Во время проводов на музыку у них не случалось ничего подобного, поэтому неудивительно, что после той субботы Санька только и думал о том, где взять денег на очередное свидание.

На тусе финансовые вопросы обсуждались бесконечно. Сотни, полтинники и чирики там стреляли только у новичков. А сами все ходили друг перед другом в долгу и всегда клялись кредиторам, что на следующей-то неделе долг возместят. Суммы долга были самые разные — от пятисот рублей, чуть не до тысячи долларов. Последняя цифра приводила Санька в ужас. За лето он заработал больше, но по-прежнему считал: для него что тысяча баксов, что миллион примерно одно и то же — недостижимо много.

Способы подзаработать обсуждались все время, и самые экзотические. Например, играть на бегах, вступив в долю с кем-нибудь из жокеев. Как объяснили Саньку всезнающие доброхоты, по правилам жокеи были настрого изолированы от публики. Но в матушке-России какая самая строгая изоляция останется непроницаемой?

С трибуны знающий человек наводит сильный бинокль на конюшню. Из ворот выходит знакомый жокей — его можно узнать по зеленой шапочке. Начинает разминаться: наклон вправо, потом шесть наклонов влево. Знающий человек фишку рубит: получается число «шестнадцать». Идет и делает ставку на самого верного верняка.

Впрочем, как найти этого самого знакомца жокея, никто на тусе сказать не мог.

Накануне каникул Сашке несказанно повезло, даже дважды. Сначала мама пришла домой поздно, с чужой белой объемистой сумкой, пьяненькая и очень веселая.

— Мы с девчонками праздник отмечали, — объяснила она. И, словно для того, чтоб оправдаться перед ним, принялась торопливо расстегивать сумку. — Ты только посмотри, сыночка, что я тебе принесла! Это Елена Михайловна мне дала. Говорит, для твоего Санька, пусть зимой не мерзнет.

Из сумки появилась темно-синяя куртка-пуховик, совсем почти не ношенная, восхитительно поскрипывающая, с эмблемой известной спортивной фирмы. Санек примерил — она словно к плечам и приросла. Так в ней было тепло и уютно, что вылезать не хотелось.

— Я-то считала, нам придется куртку тебе покупать, — заплетающимся языком объясняла мама. — Думала, на праздники в Коньково на ярмарку поедем, деньги откладывала. И вот — такое вдруг привалило! Уж это подарок, так подарок! И в семье экономия!

Тут она полезла в свою сумочку, достала старый кожаный бумажник, отсчитала тысячу рублей сотенными.

— Это тебе, сыночка! За то, что ты четверть окончил, — в дневнике Санька столбиком выстроились тройки, почти без четверочных включений — учился он на редкость ровно. Но, видимо, маме и этого было достаточно.

Саня не знал, чему больше радоваться — куртке или деньгам.

Правда, уже на следующий день Ольга Сергеевна, виновато пряча глаза, сказала:

— Ты знаешь, сыночка, живем мы экономно. Я тебе вчера тысячу дала — так я их назад брать не буду. Но и ты у меня на каникулы уж больше не проси…

Санька, уже предвкушавший, куда поведет на эти деньги Лилу, только кивнул. Но из его планов ничего не вышло. На каникулы Лила с родителями укатила в Петербург, где у них тоже были родственники, шататься по театрам, дворцам, музеям и окрестностям. Поэтому в ближайшие дни никакие траты не предстояли. Чтобы экономно провести каникулы, Санек почти все дни провел за компом, играл в стрелялки и сидел в Интернете.

Лила, хоть и обещала, что будет иногда выходить на связь, не звонила и в аське не появлялась. От скуки он каждый день болтал по Интернету с Козой, ну и с парнями, конечно — с Темкой, с Левой, с Ренатиком.

Так что каникулы получились вполне себе ничего. А не успели они закончиться, как-то вечером позвонил вдруг отец.

— Ну, Санек, как четверть окончил?

— Да на твердые отметки.

Отец, похоже, не понял ответа.

— Ну и хорошо. А у меня для тебя есть кое-что. Выходи на улицу. Я сейчас на оперативной машине подскочу.

Отец подъехал минут через двадцать. К счастью, оперативная машина оказалась не «синеглазкой», как опасался Санек, а совсем обычным с виду бывалым «фордиком». И мужики внутри сидели не в форме.

Папаша был под хмельком, но не сильно. Похоже, он еще не добрал своей нормы и к сыну заехал на пути из одной точки в другую.

— Вот, держи! И ни в чем себе не отказывай!

Достал бумажник, покопался в нем, извлек стодолларовую купюру и протянул сыну. Вот это удача!

— О-о-о, класс! — только и смог проговорить Санек. — Спасибо, па!

Постояли немного на холодном осеннем ветру, помолчали.

— Ну ладно, если что, звони, — пробурчал отец, хлопнул Саню по спине и полез в машину. Она с визгом рванула с места — легко было угадать, куда именно спешила.

Теперь Санек чувствовал себя настоящим миллионером. У него разом прибавилось не только сил, но и тяги к приключениям.

Выразилась эта тяга в том, что совсем уже он собрался позвонить своей старой подружке Наташе Каше-Простокваше. Собрался — а все-таки не позвонил. Вместо этого полночи проболтал по аське с Левой, решая, где и когда выгоднее всего поменять доллары на рубли. Сделать это сейчас или подождать немного, вдруг доллар вырастет? А вдруг упадет — что тогда?

* * *

В Санкт-Петербурге выяснилось, что попасть в Эрмитаж не так-то просто, нужно сначала отстоять длиннющую очередь. И хотя Лила с мамой и папой, по совету родственников приехали туда ни свет ни заря, к их изумлению, у касс уже выстроился длиннющий хвост, в основном состоящий из родителей с детьми всех возрастов. Папа и мама послушно встали в конец, а девочек (с ними была Вероника, троюродная сестра Лилы) отправили погулять где-нибудь поблизости. Только недалеко.

Далеко уходить и не хотелось, в центре Петербурга было на что посмотреть. Девушки дошли до Невы, пошли по ветреной набережной. Разговор не клеился — сестры, хоть и были почти ровесницами (Лила моложе на два года), виделись редко, раз лет в пять, наверное, и пока не нашли, о чем говорить. Вероника присела на парапет, вытащила сигареты, протянула Лиле. Та отказалась. В их с Козой и другими девчонками компании считалось, что курить вредно и неженственно.

— Ну, как хочешь, — Вероника щелкнула зажигалкой, затянулась и вдруг спросила:

— А у тебя парень есть?

— Есть! — гордо ответила Лила. Образ Санька тут же ярко возник перед глазами.

— Жаль, — посетовала Вероника. — А то у моего Никиты друг без дела пропадает… Отличный парень, но на девчонок ему что-то не везет. Вот, думала с тобой его познакомить, если ты свободна.

— Не, мне никто не нужен! Знаешь, у меня…

Обратно к Зимнему дворцу девушки вернулись, уже чувствуя себя лучшими подругами. Даже Коза в этот момент отошла для Лилы на второй план.

* * *

Ноябрь — месяц смутный, промозглый, пасмурный. Выглянет солнце — уже подарок. Однажды, вскоре после каникул, ребята вышли на крыльцо школы и удивились, что солнце светит вовсю. Погода тихая и теплая, как во время бабьего лета, хоть снимай куртку и иди домой так.

Малышня на школьном дворе вся как один человек глазела в блеклое голубое небо.

— Что там? — спросила Лила.

— Да ничего: смотрят, как самолет летит.

Действительно, из-за крыши ближнего дома к зениту тянулся узкий инверсионный след. Приглядевшись, можно было увидеть на его острие блестящую ртутную капельку — самолет.

— Тоже мне, новость, — фыркнул Артем.

И тем не менее все пятеро — Лила, Санек, Полина, Тема и Лева — тоже неподвижно встали на крыльце и смотрели, как медленно и плавно продвигается белая полоска поперек неба.

— Интересно, — сказала вдруг Полина, — а где-нибудь на земле остались еще люди, которые не знают, что такое самолет?

— Как это — не знают? — не понял Саня.

— Ну, где-нибудь в тайге, или в джунглях, или на острове… Ведь самолеты везде летают. А там, прикиньте, живут люди, которые ничего не знают о них. И каждый раз, когда они пролетают, только диву даются: мол, что это такое? А вдруг наше небо пополам треснуло?

— Или, может, это ангел пролетел. След оставил, — подхватила Лила.

— Нет, вряд ли, — скептически покачал головой Тёма. — Наверное, таких чудиков нигде уже не осталось.

Подумал-подумал и добавил:

— Ну разве что в психушке какой-нибудь дебил в окошко смотрит через решетку: не за мной ли там летят?

Санек хихикнул было, но девушки веселья не поддержали, они уже настроились на лирический лад.

— Нет, все-таки если не самолет, то точно ангел, — вернулась к своему Лила. — У меня дома есть немецкая книга с картинками. Там нарисованы ангелы, которые пролетают по небу и оставляют за собой след.

— Круто! — откликнулся Санек. — Принеси в школу, посмотрим!

Ему захотелось рассказать услышанную от матери историю про ангела и монаха Теофила, но он не стал этого делать. Вдруг не будут слушать? Да и рассказчик из него никакой.

— Ее не принесешь — она здоровенная, тяжелая, — отвечала Лиля. — И родители не дадут. Такой книги даже в Ленинке нет, папа сказал. Ее мой прадед привез из Германии, после войны, как трофей. И написана она готическим шрифтом, ни одной буковки не разберешь. Мне ее в детстве только по большим праздникам посмотреть давали — когда гости приходили, чтобы я сидела тихо и не плакала. Там есть одна картинка, я ее с тех пор люблю. Такой вот ангел, — она раздвинула руки, одну подняла вверх, перед собой, другую опустила вниз за спиной. — А вокруг него вьется его след. Похоже на спираль… Даже не знаю, как объяснить. Вроде бы лента, но у нее только одна сторона, а не две.

— Как это? — удивился Белопольский.

— Ну смотри… Вот тут она белая, а с этой стороны — красная. Но, когда присматриваешься, получается, что та сторона, которая должна быть красной, на самом деле белая…

— Перекручена, что ли? — не понимал Тема.

— Ну да, вроде…

— Это лента Мебиуса, — со знанием дела сказал Лева. — Был такой немецкий астроном и математик. Немец как немец. Какие-то там звезды вычислял, уравнения решал. Но однажды он вот так вот, будто сдуру, взял да и открыл простую вещь, которая, может быть, поменяет все будущее человечества. Почище, чем яблоко Ньютона. Занятно, правда?

— Ну-ка, расскажи, — попросил Санек.

— Мне папа об этом рассказал. Мебиус собрался жениться, а невеста ему говорит: «Я за тебя не пойду, потому что ты — безбожник. Ты так расчислил всю Вселенную, все звезды и кометы, что в ней не осталось места ни для Бога, ни для его ангелов. Одна только пустота, и цифры в ней кувыркаются». — «Наоборот! — говорит Мебиус. — Я как раз и открыл, каким образом ангелы господни могут за мгновение ока пролететь немыслимые пространства». Дело было на городском балу, всюду летали конфетти и серпантин. И вот Мебиус взял обрывок серпантина и сложил его колечком. Но не простым колечком, а как бы перевернул его посередине — цветную сторону сложил с белой, белую с цветной. Понятно? — Для наглядности Лева продемонстрировал принцип на ремне своей сумки.

— Угу! — кивнул Сашка.

— Ну вот. Получилось такое странное колечко, которое потом назвали петля Мебиуса. И вот именно с этой петлей Мебиус и вошел в историю науки, а вовсе не со своими исчислениями и уравнениями. Занятно, правда?

— А что в этом особенного? — удивилась Коза, рассматривая ремень.

— А то, что у петли Мебиуса не две поверхности, а всего одна. То есть если жучок поползет по этой петле, то он по дороге к исходному пункту побывает в каждой ее точке. А будь это обычное бумажное кольцо — он бы прополз либо по внешней, либо по внутренней стороне. — Лева пальцем проследил путь воображаемого жука, к нему тут же потянулись еще четыре указательных пальца. — И еще. Самые удаленные точки этого пути находятся как раз ближе всего — на расстоянии толщины слоя бумаги! Поэтому, если представить себе, что вся наша Вселенная — это одна гигантская петля Мебиуса, то окажется, что для самых дальних космических путешествий нужно лететь не вдаль, а как бы вглубь, насквозь, преодолевая кривизну пространства. Так ангелы ныряют с одной стороны, а выныривают — с другой.

— Ну, это-то мы читывали, знаем, — встрял Тема. — Вся фантастика на этом построена — четвертое измерение…

— Да что фантастика, — продолжал Лева. — Это символ для всего человечества: самое далекое, самое желанное оказывается самым близким — вот только дотянись до него, и оно тут, совсем рядом. — Он ткнул руку в пустоту, будто ожидая там встретить руку кого-то неведомого. — Занятно, правда?

— А что невеста? — нетерпеливо спросила Лила.

— Что — невеста? — не понял Лев.

— Она согласилась выйти за него замуж или нет?

— Ну да, согласилась. Стала фрау Мебиус. Родила ему, наверное, дюжину мебиусяток. И жили они долго и счастливо.

Такое окончание истории вполне устроило обеих слушательниц.

А Санек все еще водил пальцем по ремню Левкиной сумки. Вот если бы в самом деле открылась вдруг такая возможность — пронзить насквозь или же обмануть пространство и время, прорваться в другой, небывалый мир, о котором мы пока ничего не знаем и узнать не можем… И что это был бы за мир?..

— Послушай, а это, случайно, не смерть? — спросил он вдруг, и сам испугался нечаянно вырвавшегося у него вопроса.

— Ты о чем? Почему смерть? — не понял Лев.

— Ну, проскок из нашего мира в не наш — это, может быть, смерть?

— А ты что, веришь в загробный мир? — тут же прицепилась Коза.

— Да нет, я не знаю, — стушевался Санек. — Но вы же сами говорите — Бог, ангелы… Раз есть ангелы — значит, есть и загробный мир. Иначе куда они залетают, откуда вылетают?

Тут все дружно замолчали. Несмотря на то что в школе последнее время все чаще заговаривали о религиозном воспитании, все ребята были из семей атеистов и в бога не верили… Или, по крайней мере, думали, что не верят.

— Ладно, — прервала затянувшуюся паузу Коза. — Пора по домам, Мебиусы-Шмебиусы! А то я из-за вас на английский опоздаю, отец с меня голову снимет.

Санек давно уже заметил, что Лила — не трепачка. Что скажет — не забудет, что пообещает — сделает.

Книгу про ангелов она и верно в школу не понесла. Но в следующую пятницу вручила Саньку листок необычной шероховатой бумаги. На нем был рисунок — взлетающий ангел. Или скорее даже ангелица — длинные волосы, тонкое, нежное лицо, женственная фигура. Ангелица только что оторвалась от земли, складки ее длинного одеяния развеваются, крылья еще не расправились, одна рука воздета вверх, другая безвольно опущена, словно ее от скорости движения забросило за спину. Короче, фигура застыла в полете в той самой позе, которую показала им на крыльце Лила. А вокруг колен ангелицы вьется лента — петля Мебиуса.

— Это я для тебя перерисовала, — сказала Лила. — Из той книги, про ангелов.

— Пасибки!

Она так многозначительно на него смотрела, что он не нашелся, что бы еще сказать. Потом все-таки добавил, будто с трудом выдавил из себя:

— Я тебе обещаю: этот рисунок всегда будет со мной. Он такой красивый… Спасибо тебе!

— Тогда ты лучше закатай его в пластик. А то бумага изотрется.

— Угу.

И в тот самый момент, когда Санек аккуратно заложил рисунок между страницами учебника по алгебре и сунул его в сумку — в тот самый момент пришла ему в голову мысль, как сохранить его на долго-предолго, чтобы ангел всегда был при нем, при Саньке.

* * *

— Ты, я смотрю, совсем поплыл, — усмехался Серега-кольщик. — Спишь, что ли?

— Нет, почему — сплю? — возражал Саня. — Не сплю. Думаю.

— А, ну думай. Дело полезное…

— А долго еще?

— Да нет, не очень. Одно крыло осталось…

* * *

Как скоротать год — последний год! — в опостылевшей этой школе?

Ну, первая четверть — понятно: вспоминаешь о лете, хранишь его в себе, в памяти ищешь внутреннюю опору в часы контрольных, во время бесконечных домашних заданий, в нескончаемые минуты учительских нотаций.

Вторая четверть хороша тем, что она короткая: если вначале взять удачный старт, то нормальные отметки тебе гарантированы. Это знают все — и учителя, и ученики. У всех ребят всегда отметки за вторую четверть самые высокие (кроме тех, кто, по новомодным меркам, учится не четвертями, а триместрами). И еще: вторая четверть закончится Новым годом. А кто же не любит Новый год — елку, подарки, петарды, самые любимые (потому что длинные) зимние каникулы?

Третья четверть — ну, тут уж надо сжать зубы и тащить. Самая длинная, самая муторная. На нее по всем предметам приходится самый тяжелый материал. И время года тоже не лучшее — когда бесконечная зима никак не уступит место боязливой весне. Сыро, слякотно, промозгло. И по утрам еще темно, и снег когда еще начнет таять…

Ну а четвертая — тут уж гляди, как Ирина Анатольевна, сделав брови домиком, читает строки из забытого детского стихотворения:

До того хорошо поет птица,

Что совсем невозможно учиться!

Из певчих птиц имеются в наличие только шумливые воробьи на ветках пришкольного сада, зато в голове гуляют ласковые и шальные весенние ветерки, зовут на улицу: на велик, на скейты, на ролики, на прогулки-свиданки. После бесконечных снегов и нерасчищенного ото льда асфальта как приятно пройтись по мягкой земле — пусть даже и на аллейке чахлого какого-нибудь скверика!

А там, глядишь, и учебный год закончился, и начинается самое главное, самое радостное, самое счастливое время — лето! Такое чудесное и такое до обидного короткое, даром что по календарю продолжается девяносто дней. С дополнительным, лишним в календаре днем 31 августа, который, как рассказывали им на уроках, когда-то еще древние римляне подарили всем школьникам на века вперед: как сейчас говорят, бонус.

Но все-таки школьный год очень долог, настолько долог, что устают от него не только ученики, но и учителя. И они тоже, как могут, стараются разнообразить монотонную жизнь, добавить каких-то развлечений, каких-то праздников в унылые школьные будни.

Так произошло и вскоре после осенних каникул: Ирина Анатольевна вместе с подругой, преподавательницей домоводства у девочек, объявила, что в одиннадцатых классах пройдет конкурс салатов.

Приняли участие в нем, конечно, не все девчонки. Но многие отважились и, разумеется, вовсю расстарались. И мамы их, без сомнения, были привлечены, и бабушки.

Подготовка к празднику шла заранее. Разговоры, волнения, надежды… Девчонки ночи напролет шерстили Интернет в поисках оригинальных рецептов, пачками покупали глянцевые журналы, таскали в школу кулинарные книги с красочными иллюстрациями. В назначенный день (это была среда) все девочки пришли принаряженные, с судками, банками, коробками, кастрюльками. С последнего урока — МХК — всех конкурсанток сняли, и они отправились готовить в кабинет домоводства, где еще в прошлом году у них проходили уроки труда, а потом со своими кулинарными шедеврами проследовали в актовый зал. На длинном столе поперек зала были расставлены большие красивые блюда, подаренные школе кем-то из родителей, и на каждом такая красота — хоть сейчас снимай кулинарную телепередачу.

Оба одиннадцатых поспешили подняться в зал. Двери пришлось запереть — столько нашлось желающих присоединиться к ним из других классов. Каждому из парней и тем из девочек, кто постеснялся принять участие в конкурсе, при входе выдавали пластиковую тарелку, вилку и набор цветных пластмассовых цифр с магнитиками — их используют в начальных классах, когда учат мелюзгу считать. Попробовав салаты, нужно было проголосовать, опустив пластмассовые циферки в коробки перед каждым блюдом.

Девочки-кулинарки стояли рядком, каждая по очереди рассказывала, как создавала свой шедевр. Мелькали вспышки фотоаппаратов, многие родители снимали происходящее на видеокамеры, школьники фоткали понравившиеся им блюда на мобильники.

Санек отчаянно болел за Лилу. Накануне они много говорили о предстоящем конкурсе, обсуждали варианты, он, чтобы ей помочь, рылся в Интернете, предлагая и то и это. Но Лила в конце концов остановилась на мамином рецепте.

— Мама готовить не любит, — призналась Лиля. — И я тоже не слишком люблю, мы чаще в ресторанах едим или на дом еду заказываем. Но это такое блюдо, что его испортить просто невозможно. И она иногда его делает, когда неожиданно гости приходят, и только потом объясняет, из чего оно. Всем нравится. Кроме того, я смотрела, в инете такого рецепта нет. Так что у меня стопроцентно будет самый оригинальный салат.

И теперь Санек ревниво посмотрел на изделия ее конкуренток. Да, Лилина стряпня смотрелась на общем фоне не очень-то: девчонки потратили много сил на оформление, и их блюда были настоящими произведениями искусства, украшенные цветами из ярких фруктов и овощей, какими-то фигурками… Здесь был китайский салат, выложенный в форме дракона, там красовался циферблат часов со стрелками, через блюдо от него — коралловый атолл с пальмами из зелени и оливок, нанизанных на шпажку, а рядом — целое семейство ежей, поблескивающих глазками-маслинками. Одним из самых красивых оказалось произведение Полины Козловой, по виду неотличимое от настоящего торта. Однако по рецепту это был самый обычный фруктовый салат со взбитыми сливками — и теперь Коза чуть не плакала, увидев, что точно такие же приготовили еще пять-шесть девочек из их и параллельного класса.

Настала очередь Лилы. Она сделала шаг и проговорила, почти не волнуясь:

— Я приготовила для вас блюдо японской кухни — сборный салат «Лепестки сакуры».

На самом деле это было чистой воды враньем. Ни сакура, ни Япония тут были ни при чем — такой, по выражению Темы, рекламный ход придумал Лева Залмоксис, утверждавший, что это произведет впечатление — Страна восходящего солнца была в их школе в почете. Тут, как и везде, любили аниме и мангу, и многие не упускали случая щегольнуть псевдояпонскими словечками вроде «кавайный» или «няшный».

— Блюдо это хорошо тем, что готовится за две-три минуты и при этом — ни на что другое не похоже, — уверенно говорила Лила. — Делается все очень просто. Берете баночку нарезанных шампиньонов и выкладываете в блюдо. Баночку свинины тушенной в собственном соку — туда же. Баночку очищенных креветок — туда же. И баночку нарезанного кубиками ананаса. Именно кубиками, не дольками, чтобы не резать. И все — ваш салат готов. Не надо ни майонеза, ни сметаны. Садись и ешь.

Когда она закончила, Санек зааплодировал, несколько человек его поддержали. Учительница домоводства поправила очки и подошла поближе:

— А ты уверена, что это съедобно? — спросила она.

Лила покраснела:

— Мама так готовит. Я сама не раз ела. Это вкусно…

Училка постояла, подумала, потом решилась:

— Ну, давай я попробую.

Взяла тарелочку, положила немного смеси, потыкала вилкой, попробовала… Кивнула, но все-таки не успокоилась:

— Ну, может быть, это и съедобно… но вот вопрос — салат ли это?

— Японский салат…

— Ну хорошо, — смилостивилась наконец учительница, — к конкурсу его допустим. А там уж посмотрим, как твои товарищи его оценят…

Наконец представление работ закончилось и можно было перейти к главной части — к дегустации. Ребята, шумя и толкаясь, выстроились в очередь с тарелками и вилками. Каждый стремился положить себе как можно больше. Сейчас они напоминали гостей на презентациях и дипломатических встречах, где вот так же подходят к буфету, норовя урвать как можно больше дармовой еды. Очень скоро порядок нарушился. Салаты исчезали с блюд с неимоверной быстротой. Пластиковые циферки сыпались в коробочки. Стоял всеобщий гам.

Санек отважно подошел прямо к Лиле — и увидел, что ее салат, похоже, никто не попробовал.

— Мне двойную порцию, — сказал он и щедрым жестом высыпал все свои циферки в коробочку перед Лилой. Хотел было добавить услышанную летом поговорку: «На халяву и хлорка творог», но вовремя прикусил язык.

Вкус у салата был… Да не было у этой смеси никакого вкуса вообще. У каждого кусочка оставался вкус свой собственный — у шампиньона вкус вареного гриба, у креветки — креветки, у ананаса — ананаса. В общем, есть можно.

Тем временем ребята жадно уминали еду, кто сидя, кто стоя. Потом начался шум, назревала свара между «ашками» и «бэшками» — каждый класс, конечно, поддерживал своих кулинарок. Учительницы поняли, что определить победительниц им не удастся, и, потерпев общий гвалт и суматоху минут двадцать, приказали очистить зал, вручив поощрительные призы — красочные кулинарные книги — шестерым девочкам, по три из каждого класса. В «Б» это оказались Таня Усольцева, Машка Суханова и Полина Козлова.

Санек пытался подбодрить упавшую духом подругу:

— Я вообще никогда не пробовал ничего более вкусного. Жаль, многие девчонки сделали сладкие салаты — вот отстой! После сладкого такая еда, как у тебя, просто не идет. А то бы первое место точно твое было.

Лила посмотрела на него, как на маленького, и ничего не сказала. Она расстроилась настолько, что даже на музыку в тот день не пошла, наврав родителям, что плохо себя чувствует. Сидела дома, играла в компьютер. Сашка с горя отправился было на тусу, но по дороге вдруг вспомнил о качалке, в которую его приглашал Игорь. А может, смотаться туда? Почему бы и нет? Посмотреть, что и как. За погляд, как говорится, денег не берут. А не понравится — можно и уйти.

Санек пошарил по карманам — бумажка с адресом была на месте. Он кинул в сумку футболку и штаны, в которых занимался на физре, и отправился на поиски нужной улицы.

Позже Сашка часто думал о том, что было бы, если б он не поехал? Если б не поговорил там с Игорем? Может, все в его жизни сложилось по-другому?

К его удивлению, качалка реально оказалась бесплатной. Правда, это был не какой-нибудь элитный спорт-клуб, из тех, что посещали его одноклассники, а не слишком большой специально оборудованный подвал. Вывески на доме никакой не оказалось, вход Санька нашел не без труда. Но стоило ему, нажав на кнопку звонка и услышав ответ из переговорного устройства, сказать, что он от Игоря, как замок на тяжелой, обитой железом двери тут же щелкнул.

— Первый раз? — спросил его крепкий парень на входе. — Ну заходи. Вон раздевалка, там же и душ. А зал — первая дверь направо.

Народу в зале оказалось не так много, человек двадцать — двадцать пять. Только парни, примерно его лет или чуть старше, все как один коротко стриженные или даже бритые налысо. Разминались кто как, на Санька особого внимания никто не обратил. Он увидел свободный тренажер, направился к нему — никто и слова не сказал. Санек сам разобрался с тренажером, начал качаться, но с непривычки быстро устал. Сел передохнуть, наблюдая за ребятами. Заметил, что состав часто меняется, одни приходят, другие уходят. Большинство знакомы между собой — здороваются, жмут друг другу руки, переговариваются негромко. О чем — за общим шумом не слыхать.

В общем, в качалке ему понравилось. Решил вместо тусы теперь ходить сюда, а туда заглядывать лишь изредка.

В конце ноября они с Лилой впервые по-настоящему поссорились.

Начиналось в тот день все просто отлично. Было воскресенье, они договорились вечером пойти в кафе — догуливать остатки сотни баксов, подаренных Сане отцом. Встречались у метро — днем Лила ездила куда-то по своим делам.

Она опаздывала, Сашка, пришедший раньше, уже успел замерзнуть, даже несмотря на то, что был в новом пуховике. Когда она все-таки подъехала, он сказал об этом. Просто сказал, без всякого даже упрека в голосе:

— Ну, наконец-то, а то я уже замерз.

Но Лила отчего-то решила, что он на нее наезжает, и надула губки.

А тут еще, как назло, у них на глазах встретилась другая парочка, и парень преподнес девушке красивый букет цветов. И Лила возьми да ляпни:

— Вот ты мне никогда цветов не даришь.

Сказала — и сама испугалась, что такое слетело с языка. Она же отлично понимала, какое у ее приятеля трудное финансовое положение, и много раз давала себе слово никогда-никогда ему об этом не напоминать и всячески обходить скользкую тему. Но вот сорвалось, практически само собой. А слово, как известно, не воробей, не поймаешь и обратно в рот не засунешь.

Настроение у Сани сразу испортилось. До кафе дошли молча. А там выяснилось, что Лила проголодалась и хочет заказать не просто пирожное с коктейлем, но еще и чего-нибудь существенного покушать. На это Санек не рассчитывал и слегка напрягся — хватит ли у него денег? С испугу заказал себе только минералку, заверив Лилу, будто он только что из дома и совершенно не хочет ни есть, ни пить.

Им повезло занять столик у окна. Лила удобно расположилась в кресле, закинула ногу на ногу и болтала, поигрывая соломинкой в бокале:

— А у меня новый поклонник завелся, Арсений. Художник-дизайнер. Он уже взрослый, двадцать три года, институт закончил. Нас в Питере моя двоюродная сестра познакомила, он друг ее парня. Мы теперь каждый день по аське болтаем…

Тут она замолчала, увидев, как хмурится от ее рассказа Санечка. Подумала и решила, что перебарщивать не стоит. Вероника говорит, что заставить своего кавалера немного поревновать даже полезно, но надо соблюдать меру. И Лила сменила тему:

— Знаешь, Санек, я все время думаю о нашей с тобой будущей жизни… Сначала представляла себе, какая у нас будет квартира. А потом поняла, что квартира — это уже вчерашний день. Сейчас в городе жить не модно, все нормальные люди стараются поселиться за городом, на свежем воздухе. Где-нибудь на Рублевке, на Новой Риге или на канале имени Москвы… Чтобы большой дом, в два, а лучше, в три этажа. Бассейн, зимний сад, небольшой спортзал, специально оборудованная площадка для пикников…

— Из загорода на работу не наездишься, — возразил Санька, по чуть-чуть отхлебывая из своего стакана. Если делать глотки побольше, вода скоро кончится. Придет официантка, заберет пустой стакан, спросит, не хочет ли он еще чего-нибудь. И Санек вынужден будет отказаться, а сидеть в кафе без заказа как-то неловко. — Пробки сплошные. Ты готова каждый день тратить несколько часов на дорогу?

— А зачем мне каждый день ездить в город? — мило улыбнулась Лиля. — Я же буду дома сидеть, с детьми. А работать у нас будет муж, то есть ты.

— Боюсь, что я никогда на загородный дом не заработаю, — покачал головой Санек. — Ты хоть представляешь, сколько он стоит?

— Представляю, конечно. Новый муж тети Эллы, маминой подруги, недавно купил им дом под Дмитровом за миллион двести.

— Рублей? — Для него это была очень значительная сумма.

— Ты что, глупый? — она засмеялась. — Или придуриваешься? Долларов, конечно.

И этот смех, и тон, которыми были произнесены эти слова, больно ранили Саню. Точно Лила провела ими некую черту между его и своей жизнью. Жизнью, которая была слишком разной. Словно они существовали на разных планетах. Или даже в разных галактиках.

— Мне никогда не заработать таких денег, — произнес он.

— Ну зачем ты это сказал? Испортил мне всю мечту. Хотя бы повоображать-то можно? — Она обижалась вроде бы не всерьез, но сквозь шутливый тон явственно звучали нотки настоящей досады.

— Зачем воображать то, чего не может быть? — отвечал Саня. — Нужно трезво смотреть на мир.

— Господи, каким же ты иногда бываешь занудой, — вздохнула Лила. — Делай так, не делай этак… Тяжело с тобой общаться…

— Если типа настолько тяжело, то на фиг ты общаешься? — тут уже обиделся он. — Иди к своим… Ну, тем, кто тебе дома с бассейнами покупать будет.

— И пойду! Надоело мне! — Она вскочила с места, сорвала с вешалки куртку и бросилась к двери.

— Лил, ну куда же ты, вернись! — закричал он вслед, но за ней не побежал. Не потому, что не хотел ее вернуть, а потому, что испугался, как бы работники кафе не подумали, что он хочет смыться, не заплатив. Санька нечасто бывал в таких местах и, признаться, до сих пор немного робел, боялся сделать что-то не так и показаться невоспитанным или смешным. Хорошо, хоть горячее для Лилы не успели принести, и Сашке удалось вовремя отказаться от него и не платить.

Через несколько дней они помирились уже ставшим привычным способом — Лила прислала ему записку с надписью «63» (потом выяснилось, что это количество часов, проведенных в ссоре), и они снова, как и в прошлый раз, отправились на верхний этаж целоваться. Помириться помирились, но на душе все равно было как-то муторно. Как в Левкином любимом анекдоте «Ложки нашлись, но осадочек остался».

На третий раз Санек неожиданно встретил в качалке Губона. И встреча эта почему-то вызвала легкую досаду. Не то чтобы он недолюбливал этого парня — вроде нет, относился нормально, как ко всем пацанам. Но просто раньше у него было ощущение, что Игорь только его выделил из всей тусы, только ему одному рассказал о качалке. И Саня чувствовал в этом какую-то свою исключительность, вроде как принадлежность к особому миру. А оказалось — он такой не один. Сюда всех зовут. Ну, может, и не всех, но многих.

— Привет, Сазон, — Губон пожал ему руку. — На собрание идешь?

— Какое еще собрание? — удивился Санька.

— Ну дела! — Лицо Губона тоже отразило недоумение. — Собрание ж сегодня. Да ты че, не в теме, что ли?

— Типа ваще не в теме.

— А… — Губон нахмурил узкий лоб, пошевелил белесыми бровями. Видимо, напряженно думал, но явно ничего не надумал и сказал:

— Ну… В общем, эта. Вечером пойдешь, сам все узнаешь.

В тот день все прекратили занятия незадолго до восьми часов и не расходились, а после душа собрались по двое, по трое, небольшими группами и вместе вышли на улицу. Санек с Губоном последовали за всеми. Идти оказалось недалеко — в тот же дом, только в соседний подъезд. Там на первом этаже находилась то ли бывшая диспетчерская, то ли красный уголок — Сашка не слишком хорошо разбирался в таких вещах. В общем, длинный коридор с крашенными масляной краской стенами и обшарпанными дверями.

Все ребята шли по коридору куда-то дальше. Санька с Губоном двинули за ними, но тут их остановили. Чья-то тяжелая рука легла Сане на плечо и, обернувшись, он увидел Игоря. Тот стоял с каким-то дядькой. Дядька как дядька — очки, залысины, костюм, галстук.

— Привет, — поздоровался Игорь, пожимая Саше руку, и обратился к дядьке:

— Вот тот парень, о котором я вам говорил.

Саня и удивился, и растерялся, и даже загордился немного. Надо же, Игорь о нем говорил! Вот бы еще знать, что?

— Да вижу, хороший парень, — кивнул дядька и повернулся к Сашке:

— Как зовут-то?

— Сазонов Александр.

— Хорошее имя. И фамилия хорошая. Коренная русская фамилия. Ну ладно, иди, Сазонов Санек. Я тебя запомню.

И он хлопнул его по плечу, будто проставил на нем знак качества: «Материал — первый сорт».

Губон, стоявший рядом, смотрел на это с откровенной завистью.

— Это типа кто? — спросил Сашка, когда они отошли.

— Анатолий Палыч. Он тут самый главный, — вполголоса проговорил Губон.

Зал оказался даже не залом, а просто большой, давно не ремонтированной комнатой, заставленной рядами скрепленных вместе откидных сидений из тех, что когда-то давно стояли в клубах и дешевых кинотеатрах. Народу собралось на удивление много, все до одного — молодые парни, девчонок не было. Мелькнуло несколько знакомых лиц — и по качалке, и по тусе. Но большинство присутствующих Санька не знал. И обратил внимание на то, что многие из них похожи друг на друга, как инкубаторские цыплята, — все накачанные, бритоголовые или очень коротко стриженные, все в черных куртках, узких штанах и высоких ботинках. Он в своем синем пуховике и Губон с его широченными рэперскими штанами смотрелись тут инородным телом.

Мест на всех не хватило. Санек с Губоном с трудом нашли свободное сиденье, одно на двоих. В проходах стояли разномастные стулья, и все они были заняты. На задних рядах сидели на коленях друг у друга, а между тем ребята все подходили.

— Садитесь на пол! — скомандовал кто-то. Хотя на полу было довольно сыро и грязно — нанесли снегу с улицы, но парни послушно присели, сначала на корточки, а потом просто расселись на полу, прижавшись друг к другу.

Устроившись на своей половине стула, Санек наконец задал вопрос:

— Че тут будет-то? Типа лекция, что ли?

— Собрание, — ответило сразу несколько голосов.

Яснее не стало, это слово он уже слышал от Губона.

Но тут на небольшое возвышение, служившее сценой, поднялся давешний дядька. Он махнул рукой, и шум в зале понемногу стих.

— Я приветствую вас, — неожиданно громко и зычно произнес он. — Приветствую молодых патриотов, будущее великой русской нации!

Зал отвечал ему криком и овациями. Дядька подождал, пока ребята не угомонились, и продолжил:

— То, что вы собрались здесь сегодня, говорит о том, что вам небезразлична судьба вашей Родины! Вам небезразлична судьба России! Вы патриоты своей страны! И вы готовы пойти вместе с нами! Пойти на борьбу против тех, кто отравляет сегодня нашу жизнь! Кто перекрыл воздух великой русской нации, нации героев-победителей! Кто не дает им свободно дышать! Свободно жить и работать в собственной стране!

Подобная речь, то и дело прерываемая одобрительным ревом зала и аплодисментами, продолжалась несколько минут. Саня слушал, пожалуй, с интересом. Многое из того, что говорил дядька, было ему и понятно, и близко. Например, о том, что всю страну, и особенно Москву, заполонили приезжие с Кавказа и из Средней Азии. Это было действительно так. Мать постоянно жаловалась на владельца их магазина, азербайджанца по национальности. А когда сын поинтересовался, почему бы ей не сменить работу и не перейти в другой магазин, объяснила, что и в других местах все то же самое, вся торговля в Москве им принадлежит.

Но еще больше Санька проняли слова об олигархах. Действительно, как же это несправедливо, что одним все, а другим — ничего! У одних шикарные квартиры, тачки и загородные дома с бассейном за миллион двести зеленых. А другие все лето должны спину гнуть на стройке, чтобы заработать себе на комп… Так что все верно говорит этот, как его, Анатолий Палыч.

К концу речи Саня понял, что заразился общим настроением, и ему тоже хочется кричать, хлопать, топать ногами и подпрыгивать на месте. Что он и делал.

Когда монолог главного закончился, а зал немного утихомирился, на сцену поднялся парень и объявил:

— Тихо! Прошу внимания! Вот тут у меня список старших групп новичков. Кого назову — выходят сюда и становятся перед сценой лицом к залу, чтобы все их могли видеть.

Он назвал человек пять, и в их числе Санек, к собственному удивлению, услышал свои имя и фамилию.

— Сазонов Александр!

Делать нечего — поднялся с места, вышел к сцене, встал в ряд с другими парнями. Почти всех их он видел в качалке.

— Посмотрите внимательно на этих ребят, — говорил парень. — Это будут старшие новых групп. Многие из вас их знают. Теперь мы сделаем так. После собрания те из вас, кто тут первый раз, но кто хочет установить или укрепить контакты с нашим Новым Патриотическим Союзом, подходите к ним. Оставляйте свои координаты, номера мобильных, емейлы. Все понятно?

— Все! — орали в зале. — Ура! Россия для русских!

Кто-то сунул Саньке бумагу и карандаш. К нему действительно подошли несколько ребят, в основном свои, с тусы. Диктовали телефоны и задавали какие-то вопросы, а он не имел ни малейшего понятия, что на них отвечать.

— Это я узнаю, и мы с вами свяжемся, — нашелся наконец Саня. И внезапно ощутил себя частью этого таинственного «мы».

Когда запись закончилась, он хотел отдать список Игорю, но тот не взял.

— Оставь у себя. А мне достаточно номера твоего мобильного. Когда будет нужно, я тебя наберу, а ты обзвонишь всех остальных в своей группе.

Сашка важно кивнул. Он пока не очень понимал, что именно будет нужно. Но то, что происходило вокруг, ему нравилось.

Назад ехали вместе с Губоном и всей остальной гоп-компанией, человек десять. Обсуждали речь Палыча, произведшую на всех очень сильное впечатление, такое, что эмоции никак не утихали. Единогласно пришли к выводу, что Палыч прав, как никто. Кавказцы и выходцы из Средней Азии заполонили весь город, скоро в Москве ни одного русского лица не останется, а там, глядишь, и вся нация вымрет. Так что верно Палыч говорит — заразу надо истреблять, пока она не отравила весь этот, как его, организм. Ура, пацаны, Россия для русских!

Естественно, решили тут же крепко вмазать по этому поводу всем кагалом. Как всегда в таких случаях Санек только рукой махнул:

— Давайте, парни, удачи. А я — до дому.

Но на этот раз никакого ехидства никто себе не позволил. Наоборот, все крепко пожали ему руку:

— Бывай, старшой! Звони теперь, типа, если что будет! Ты молоток, да и мы — те еще гвозди! Короче, все пучком! Счастливо, Санек! Скоро увидимся! Будь!

* * *

Теперь на тусе, куда Санек иногда по привычке заглядывал, проводив Лилу на музыку, пацаны встречали его, как желанного гостя. Даже самые крутые жали руку, хлопали по плечу, спрашивали:

— Ну как она? — имелась в виду жизнь в целом. — Все пучком?

— Все пучком, бьет ключом, — откликался Санек со всей возможной энергией.

— И все по голове, — заученно отвечали ему.

Он был уже не новичок, теперь Саня вошел в число заводил-верховодов. Ему с готовностью сообщали все местные новости, знакомили со все новыми и новыми пацанами.

И не проходило ни одного вечера, чтоб кто-нибудь не спросил:

— Ну а когда мы пойдем на рынок хачиков бить?

Отвечать нужно было, не раздумывая.

— Вот дадут сигнал, тогда все разом и двинем! — говорил Санек и делал загадочное лицо: мол, он уже знает, когда будет этот таинственный сигнал, да сказать пока не может.

На самом деле ничего он не знал, хотя и продолжал ходить в Новый патриотический союз. Но посещал там в основном всю ту же качалку. В штаб, располагавшийся в бывшем красном уголке, его пускали редко. Чаще всего дверь бывала заперта и на стук не открывали, хотя, судя по свету в окнах, там явно кто-то был. Лишь раз или два ему удалось попасть внутрь, где он перекинулся парой слов с Игорем, а однажды даже виделся с «самим» Палычем и имел с ним непродолжительную беседу о судьбах русской нации и роли патриотов (говорил, естественно, Анатолий Палыч, Санька только угукал, по своему обыкновению). Но тем сильнее росло и крепло Санино желание стать тут своим. Даже Лила отошла на второй план.

Он старался поближе сойтись с ребятами в качалке, внимательно наблюдал за ними, мечтая стать таким же, как они. Для начала купил себе на сэкономленные от завтраков деньги высокие армейские ботинки, оказалось, что это не так уж дорого, и теперь ходил, заправляя в них штаны. Потом решил сделать татуировку, поскольку наколки были практически у всех, кто приходил в тренажерный зал. Впрочем, и в школе тоже многие ребята делали себе тату. Часто и девчонки щеголяли узорами на предплечьях и лодыжках, но про них-то все знали, что это не настоящие наколки, а всего лишь переводные рисунки или роспись по коже хной — пройдет месяц-полтора, и они исчезнут бесследно.

Про Серегу-кольщика Санек на тусе слышал не раз.

— Классно колет. Лучше чем в салоне. И берет по-божески.

Официально Серега-кольщик работал мастером по ремонту часов. Его мастерская занимала маленький закуток в магазине хозяйственных товаров. Во входной двери было окошко с полочкой, и сквозь окошко был виден стол, инструменты, развешанные на гвоздиках, полтора десятка часов и маленький телевизор со всегда включенной спортивной программой. Дальше вид закрывала ширма. А за ширмой скрывалась небольшая выгородка, тесное пространство с двумя стульями и столиком. Здесь-то Серега и делал наколки всем желающим.

Кольщик был высок, худ и белобрыс. На вид где-то тридцать с хвостиком. По лицу можно было понять, что он страдает каким-то недугом, который потихоньку-полегоньку истачивает его силы.

— Я насчет наколки, — нерешительно начал Санек, заглядывая в окошечко. И посмотрел по сторонам, не слышит ли кто? Но никого рядом не увидел.

— А ты от кого обо мне узнал?

— От Мивы.

— Мива — наш человек, — боднул головой Серега и распахнул дверь. — Заходи.

Санек уселся на стул в выгородке за ширмой.

— Альбом показать или у тебя что свое? — спросил Серега.

— Свое.

Санек открыл сумку, достал учебник, извлек из него Лилин рисунок. Серега придирчиво его осмотрел.

— Гм… Сложный узор, — и он почесал подбородок.

— Не получится? — испугался Санек.

— Да нет, почему же… Просто долго будем делать, часа три повозиться придется. А вообще хорошая картинка. Графичная. Передано движение, ничего лишнего. Я, пожалуй, сделаю себе копию, положу в альбом. Может, еще кто захочет выколоть…

Саня протестующее замычал. Серега отреагировал мгновенно:

— Ну что ты сразу… Как «Харлей Дэвидсон», с полоборота заводишься. Не хочешь — не буду копировать. Желание клиента — закон. Куда поместим?

Санек хлопнул себя по руке повыше локтя.

— Угу. А на какую руку? — и Серега пояснил: — На правую — придает силу, на левую — ближе к сердцу.

— На левую.

— Без проблем. Снимай куртец, рубаху, покажи руку…

Все решилось даже слишком быстро. Санек заерзал на стуле:

— Да у меня сейчас и денег-то с собой нет…

— А я тебе сейчас колоть и не собираюсь. Давай посмотрим твои бицепсы-трицепсы, как рисунок ляжет.

Санек обнажил плечо, словно в поликлинике перед уколом. Серега, судя по всему, был настоящий специалист, художник своего дела. Он внимательно осмотрел руку, приложил рисунок, изгибая его по коже, отодвинулся, насколько было можно, чтобы посмотреть, как будет наколка выглядеть издалека. Отложил рисунок, заставил Санька сжать и расслабить мышцы. Наконец сказал:

— Знаешь, что… Давай мы ее на десять процентов уменьшим. Рисунок соберется, будет лучше смотреться.

— А как?

— Вон, за углом направо — ксерокс. Тебе там мигом шлепнут с уменьшением. Согласен?

— Ну, если ты так считаешь…

— Тогда лады. Завтра… Нет, послезавтра приходи к восьми, приноси уменьшенную копию. Этот рисунок тоже приноси, чтобы мне смотреть было удобнее, пока работаю. И бабки, естественно.

— Сколько?

— Десять штук.

— Так много?

— А что ты хочешь, старик? Кризис — все дорожает. Я еще по-божески прошу. Не веришь — зайди в любой салон, посмотри прайс. От двух штук за квадратный сантиметр. А их тут все двенадцать.

— Но у меня столько нет…

— Ну, на нет… — начал было Серега, но, взглянув на несчастное лицо Санька, смягчился: — Ладно не реви. Сделаю тебе за семь… Черт с тобой, за пять тысяч. Идет?

— Идет, — кивнул Саня. Пяти тысяч у него тоже не было. Он почему-то решил, что наколка будет стоить штуку, не больше. Но признаться в этом Сереге было стыдно. И он сделал единственное, что было возможно в таком случае, — поспешил убраться восвояси.

На следующий вечер он снова отправился в качалку, где уже чувствовал себя почти бывалым бойцом. Конечно, мышцы после тренировок все еще болели, но уже не так, как в первый раз, когда он сдох чуть ли не за пять минут занятий.

Перед качалкой Санек уже по привычке заглянул в штаб, и — о радость! — там было открыто. Первым человеком, кого он встретил, был Игорь.

— Что такой смурной? — поинтересовался тот, пожимая ему руку.

— Да так… Проблемы кое-какие.

— И какие именно?

— Да бабло нужно, — неожиданно для самого себя выдал Санек. Этот Игорь обладал какой-то удивительной способностью — в разговоре с ним с языка легко слетало то, чего никому другому Санька говорить бы не стал.

— И много?

— Пять кусков.

— Невелика сумма, — Игорь немного помолчал. — Могу тебе занять. Вернешь, когда отработаешь. Тем более что работа скоро будет…

— Клево, спасибо! — выдохнул Санек. Он так обрадовался, что даже не догадался спросить, о какой именно работе идет речь. И вспомнил об этом только дома — когда спрашивать, разумеется, было уже некого.

Впрочем, что об этом париться. Со временем все станет известно. А сейчас его больше волновало то, что у него почти чудом появилось пять тысяч, одной розово-оранжевой купюрой с изображением видов города Хабаровска. А значит, завтра с утра можно идти к Сереге-кольщику!

Весь вечер левое плечо отчаянно зудело и чесалось, будто татуировка уже была сделана. К счастью, думать об этом было особенно некогда. Мать затеяла в квартире генеральную уборку (а то уже до Нового года недалеко) и заставила его двигать мебель, чтобы вымести из-под нее пыль, и развешивать выстиранные и выглаженные ею занавески.

Наутро Санек, выйдя со своего двора пораньше, не повернул направо, к школе, а, сделав крюк, точно в восемь был в магазине, где работал Серега.

Тот тоже пришел вовремя. Санек разделся до пояса и спросил:

— А много это времени займет?

— В три часа уложусь, если отвлекать не будут, — ответил Серега и неожиданно предложил:

— Ты знаешь, я тут подумал: зря ты хочешь ангела на плечо посадить. Давай я тебе двух наколю, зеркально, на обе лопатки. Вот это будет круто, просто загляденье.

— Нет, не надо, давай на плечо.

Но видно было, что Сереге, как любому художнику, неохота было распроститься со своим замыслом.

— Ну ты головой подумай! Я тебе обоих ангелов за те же пять штук сделаю. Ты меня потом вспоминать будешь — как летом на пляже ляжешь — все девчонки твои, в натуре!

Санек понял, что так просто он от своего не отступит. Нахмурил брови, принял грозный вид, угрюмо пробасил:

— Харэ базарить!

Серега тут же согласился:

— Все, без базара. Желание клиента — закон! — и, доставая свою машинку, добавил: — Бабки вперед.

Санек выложил на стол купюру. Серега сунул деньги в карман брюк, размотал провод своей машинки. Агрегат был нехитрый — переделанный из электробритвы. Вибратор толкал иголку, она входила в кожу на миллиметр-полтора. Рисунок наносился обыкновенной зеленкой.

Для начала Серега скопировал уменьшенный рисунок на специальную бумагу типа копирки. Несколько быстрых движений — и вот уже контуры ангела красуются на руке Санька. Время испытаний было уже совсем близко…

Мастер расположил на столе перед глазами и ксерокопию, и рисунок Лилы. Пожужжал для пробы машинкой. И уже, казалось, приступил к делу, но вдруг, точно вспомнив что-то, прервался, согнулся вдвое, полез под стол, извлек початую бутылку коньяку. Снял с полки стакан. Налил до краев.

— Вот, выпей, чтобы больно не было.

— Я не пью.

— Да не боись, лишнего бабла за конину не сдеру — наркоз входит в цену.

— Не пью я, понял? Вообще не пью!

— Слушай сюда, лох! Я тебя не спрашиваю, пьешь ты или на хлеб мажешь. Мне для работы нужно, чтобы ты этот стакан до дна выдул. Сечешь? Если не выпьешь — не расслабишься. Глянь, вон мышцы буграми надулись. Значит, вся моя работа пойдет коту под хвост. А ты потом будешь трепать всем, что тебе Серега-кольщик плечо изуродовал. Ты же понимаешь, то, что сейчас сделаем, с тобой уже до самой смерти останется, никуда не денется, и никакой химией не выведешь. Так что давай, братан, решай. Если ты сдрейфил — так и скажи. Вот твои бабки, забирай и вали… А если ты мужик, если ты правильный пацан — то, блин, хлопни этот стаканец, давай руку — и поехали!

И прежде чем Санька успел что-то возразить, рука его будто сама собой потянулась к стакану, и он выпил пахучую коричневую жидкость большими глотками, с отвращением, стараясь не вдыхать запаха, как выпил бы, наверное, керосин. Опустошив стакан до дна, с громким стуком поставил его на стол. Так всегда делали отец и его друзья. А поскольку закуски к коньяку у Сереги-кольщика не полагалось, Саня по-мужицки понюхал свой кулак и откинулся спиной на спинку стула.

Негромко зажужжала машинка, руку кольнуло, сначала слегка, потом сильнее… Голова закружилась. Он сжал зубы, изо всех сил стараясь, чтобы на лице, как это пишут в книгах, «не дрогнул ни один мускул». Не хватало еще, чтобы Серега решил, что ему, Саньке, страшно или он боится боли. Ничего он не боится! Надо только немного потерпеть — и все кончится. Голова кружилась все сильнее, очертания предметов начали расплываться перед глазами. Чтобы избавиться от этого неприятного ощущения, Санька зажмурился. Надо отвлечься. Подумать о чем-нибудь хорошем, приятном. О Лилке, например…

Часть вторая

Санька качало, как корабль в бурю. Больше всего он боялся, что одна его нога зацепится за другую и он бухнется мордой вниз прямо на ровном месте. Поэтому ноги он выставлял не вперед, а вправо и влево по диагонали — можно представить, как это выглядело со стороны. Тем не менее, словно на автопилоте, он приближался к родной две тысячи четырнадцатой. Спотыкаясь на каждой ступеньке, взобрался на крыльцо, дернул дверь — она оказалась заперта. Так и полагалось по школьному распорядку — но охранники, как правило, держали дверь открытой, и войти и выйти из здания можно было незаметно. А тут Саньку пришлось стучать кулаком до тех пор, пока за стеклом не появился Марат.

Охранник все понял с первого взгляда. Отпер дверь, но загородил проход своим телом. И сказал просто, но веско:

— Давай, малой. Поворот через левое плечо и до дома — шагом марш!

— Чего до дома? — с трудом выговорил Санек. — Я учиться пришел.

— Таких здесь не учат.

— Слушай, ты, — трудно поверить, но Саньку почему-то очень захотелось в класс. Он заговорил, как ему казалось, медленно и убедительно:

— Я пришел в свою школу. Мне надо на третий урок. Ты понял, что я говорю?

— Тебе, видать, совсем башню сорвало, — отвечал Марат. — Третий урок давно кончился, уже пятый идет. А от тебя коньячищем за версту разит, и язык заплетыкается. Куда ты попрешь? На скандал нарываешься? Смотри, довыделываешься!

— П-пусти, подхвостник!

— За подхвостника ответишь, — со спокойной злобой проговорил Марат. И отодвинулся в сторону, пропуская Санька внутрь. — Потом на меня не греши. Я предупреждал, ну уж коли тебе так приспичило…

Санек вошел в вестибюль. Шли занятия, кроме Марата, здесь никого не наблюдалось. Перед ним была раздевалка — огражденная часть пространства, забранная мелкой металлической решеткой до самого потолка. Санек дернул дверь — она, разумеется, оказалась заперта. Ключ был у охранника, но снова к нему обращаться не хотелось. Санек решил, что достаточно будет снять куртку и прицепить ее на решетку. Но сделать этого почему-то не удалось, куртка съехала прямо на пол. Ладно, пусть так валяется.

Сейчас его беспокоило другое: он чувствовал, как по левому рукаву растекается что-то жидкое и теплое. Расстегнул молнию, верхние пуговицы на рубашке. Полез правой рукой за ворот, втиснул ладонь в левый рукав, повозил там, вытащил — ух ты! Все пальцы в кровище! А ведь поначалу выступило ее совсем немного — так, маленькие капельки. Серега стер их какой-то жгучей жидкостью из пузырька, и предложил ему перебинтовать руку на всякий случай, но Санек отказался — ему не терпелось выбраться поскорей из душного закутка на свежий воздух. И вот теперь так кровит, аж башка кружится.

— Сазонов, что с тобой? — услышал он встревоженный голос. Перед ним стояла литераторша Марина Евгеньевна по прозвищу Снежная Королева, самая красивая и самая вредная из училок. Видимо, она только что вышла из подвала, от завхоза, потому что в одной руке у нее была пачка бумаги для принтера. Другую руку она испуганно поднесла к накрашенным губам.

— Т-так, н-ничего, — заплетающимся голосом проговорил Санек. И ясно увидел, как тонкие ноздри литераторши раздулись, потом сжались, как у какого-нибудь хищного зверя. Она учуяла запах спиртного. К отражающейся на ее лице тревоге добавилось еще одно чувство — брезгливость.

— Да ты пьян! — воскликнула она и обернулась к охраннику. — Ну что вы застыли, как Лотова жена? Вы что, не видите, мальчик истекает кровью? Медсестру сюда, быстро!

Марат рванул в медицинский кабинет, и уже буквально через полминуты вокруг Саньки началась суета. Его усадили на скамейку, а вокруг носились и охранник, и школьная медсестра, и Снежная Королева, и секретарша директора Верочка. Только сам директор не пришел.

— Тебя что, порезали, что ли, по пьянке? — спрашивал Марат. — Тогда все, без ментовки не обойдется…

— Не, я это… Просто руку расцарапал.

— Слишком много крови для царапины, — спокойно констатировала медсестра — полная, пожилая и невозмутимая. Долгие годы работы в школе, казалось, отключили в ней все эмоции. — Снимай свитер и рубашку, быстро.

— Может, «Скорую» вызвать? — ахала Верочка.

— Погодите пока, — отвечала ей Снежная Королева. — Может, обойдется.

Раздеваться ему не хотелось — Сашка догадывался, что, увидев татуировку, они поднимут настоящий скандал, — и не ошибся. Орали все, в четыре голоса или даже больше, потому что, кажется, к ним присоединился кто-то еще из взрослых. Наконец, предупредив Саньку, чтобы он даже не надеялся, что это «ему просто так с рук сойдет», Снежная Королева приказала отвести его в медицинский кабинет, где Сашке остановили кровь, сделали перевязку и дали какую-то таблетку, от действия которой он задремал прямо здесь, на кушетке.

Когда он открыл глаза, в школе уже было тихо. Кабинет пустовал, медсестра то ли уже ушла, то ли, скорее всего, просто вышла куда-то по своим делам. Санек достал мобильный, посмотрел на часы — половина пятого. Не без труда натянув грязные рубашку и свитер на забинтованную руку, он поднялся и вышел из кабинета. В раздевалке тоже не оказалось ни души, даже охранник почему-то отсутствовал. Санек поднял с пола свой пуховик, который уже успели изрядно затоптать, и, на ходу залезая в рукава, потащился прочь.

Ноги домой не несли. Он еще часа два-три куролесил по всем окрестностям. Потом зачем-то перешел через путепровод и пошел прочесывать Машиностроительные улицы — с Первой по Четвертую. Ему казалось, что он прорвался на вражескую территорию и, того и гляди, вступит в жестокую, скоротечную схватку. Но этого как-то не произошло. Вечерело, люди спешили домой с работы, и никто внимания не обращал на слегка пошатывающегося подростка-переростка. А если и обращал, то делал вид, что не замечает — уж больно ростом велик, больно хмур и странен. То ли пьяный, то ли с похмелья, то ли обколотый. Ну его на хрен, лучше держаться подальше, себе дороже.

Наконец он очнулся на ходу в совершенно незнакомом месте, и неясно, как сюда забрел. И ужасно хотелось есть, даже не есть — а жрать, зверски хотелось. Спросил у какой-то бабульки дорогу, дошкандыбал до остановки, сел в автобус. Заснул — благо, что выходить ему надо было на конечной. Приплелся домой. Съел полбатона хлеба с кефиром и завалился спать прямо в одежде.

* * *

В этот день Миша Гравитц остался после уроков. Он договорился с историчкой ответить ей дополнительно, чтобы исправить случайно полученную тройку. Та согласилась — учительница была молодая и, как говорили старшеклассники, вменяемая. Все прошло отлично, Мишка ответил, потом поговорили о том о сем — о школе, об истории, о политике — и остались друг другом довольны.

Выходя из школы, Гравитейшен издали увидел на крыльце рослую фигуру Марата. Отсалютовал, как было у них заведено. Но тот не ответил, просто подошел и сказал негромко:

— Слушай сюда, Гравитейшен. Нужно твое мнение.

Они пошли к опустевшему к этому часу физкультурному залу. Дул холодный ветер, задувал Мишке за ворот щегольской, но не слишком теплой куртки. Было зябко и немного не по себе. Но интересно.

— Тут такое дело… В общем, ребята проводили плановый досмотр школы и у вас в тубзике на третьем этаже в одной неприметной щели нашли вот это.

Марат разжал руку. На широкой ладони его лежал аккуратный пакетик из прозрачного пластика, а в пакетике — голубенькие таблетки. На выпуклых их боках оттиснуты разные загогулинки — вроде знаков зодиака: рыбка, звездочка, гитара…

— Видал такие?

— Не-ет.

— Но сечешь, что это может быть?

— Наркота? — догадался Мишка.

— Типа. Это экстази, модные таблетки. От них глюков не бывает, и привыкания они не вызывают. Просто суперкайф ловится…

Марат пристально заглянул ему в глаза.

— Так ты не знаешь, кто бы мог их там оставить?

— Понятия не имею.

— А не может быть, что это — Сазонов из вашего класса?

— Откуда я знаю! — поспешил ответить Гравитц.

— Ну, тут догадаться-то в принципе несложно. Он самая подходящая кандидатура: неполная семья, влияние улицы… Через таких вся эта зараза и поступает. Хорошо еще, что таблетки, а не анаша.

Мишка не понимал, почему таблетки лучше, чем дурь. В его сознании, немалое влияние на которое оказали занятия восточными единоборствами, прочно закрепилось убеждение: «наркотики — зло». Да, он любил выпить, покуривал — за это его, собственно, из секции и поперли (правда, это страшный секрет, в школе никто не знает, ни одна живая душа). Но вот наркотиков он никогда не пробовал и четко знал, что никогда и не будет. Между тем Марат вертел пакетик в руках, как будто не знал, что с ним дальше делать.

— Вот и не знаю, как быть. Кипеж поднимать — себе дороже. Нас же заставят разбираться, кто и что, еще по шапке надают, скажут, что просохатили, пропустили в школу наркоторговца. А такие таблетки в любом ночном клубе продаются и, между прочим, за нехилые бабки.

— Ну так и толкни их за бабки, — ответил Миша, просто чтобы что-нибудь сказать. Но оказалось, Марат ждал от него именно этих слов.

— А кому я здесь их толкну? Я же никого из ребят не знаю: кто надежный мужик, а кто — так, редиска.

Он помолчал, не сводя взгляда с Мишкиного лица. Тот тоже молчал, не зная, что ответить. Какое-то странное волнующее чувство медленно окутывало его, точно темная вода утопающего. Но все равно было интересно.

— А потом, знаешь, как-то некругло получится — подобрал чужое и стал продавать, — словно беседуя сам с собой, продолжал Марат. — Но и выбросить жалко — их из черт-те какой заграницы сюда везли, через сорок кордонов…

И, словно придя, наконец к решению, тряхнул головой:

— Я бы их просто бесплатно раздал. Надежным ребятам. Здесь девять штук, наверное, одну прежний хозяин уже проглотил. Не надо только, чтобы малышне досталось — это взрослая забава.

— А себе чего ж не возьмешь? — с трудом разлепив губы, спросил Гравитейшен.

— Чего не возьму? — переспросил Марат, глядя на него с поддельным изумлением. — А откуда ты знаешь, что я себе уже половину не отсыпал? Да нет, шучу. У меня для кайфа — другое зелье, покруче этих таблеток. Как-нибудь дам попробовать — бешеный драйв. На ногах не устоишь. Типа, без кайфа нет лайфа, а без фака нет лака. — И он озорно подмигнул. — Ну так что, возьмешь парочку?

— А почем?

— Ну, ты, брат, как еврей! Сразу — «почем»! Считай, что это дружеский подарок. Откажешься — обидишь.

— Ладно, давай! — кивнул Мишка. Внезапно ему захотелось обратно в школу, на какую-нибудь городскую контрольную по математике, да еще на самый сложный вариант.

Марат толстыми пальцами вынул две голубые таблеточки из пакетика, и Гравитц положил их в нагрудный карман куртки.

— Ну и молоток! Только в школе не вздумай их принимать. Придешь домой, врубишь музон на всю катушку — и примешь. А потом заснешь до утра. И никакого тебе похмелья.

— О’кей, — кивнул Мишка. Ему показалось, что таблетки начинают жечь ему грудь сквозь рубашку, словно две капельки кислоты.

Но Марат все не отставал:

— Так кому же еще дать? Чтобы верный человек, друг, а не портянка какая-нибудь?

На языке у Гравитейшена вертелись две-три фамилии, но он все-таки сдержался и не назвал никого. Марат, видно, понял, что из него ничего не вытянуть.

— Ну ладно, шагай. Потом расскажешь, как оно прошло.

И Мишка зашагал к выходу со школьного двора.

Придя после уроков домой, он тщательно завернул две таблетки в бумажную салфетку, вытянул ящик своего письменного стола и спрятал их в темной глубине. Там у него уже лежала пачка презервативов, которую он на спор с ребятами купил в киоске, два разнокалиберных пистолетных патрона и несколько стодолларовых купюр.

* * *

Очень не хотелось Сашке идти на следующий день в школу. Особенно если учесть, что одним из уроков у них как раз была литература у Марины Евгеньевны, встречаться с которой не было вообще никакого желания. И все-таки он, как обычно, встал в половине восьмого и поплелся на уроки — сам не зная зачем. Чего было не прогулять?

Наверное, немного на свете столько же противных вещей, как темные зимние утра. Когда за окном беспросветная, безнадежная мгла и просто-таки сама природа твоего организма протестует, когда его, организм, заставляют проснуться и гонят в ванную. А ему бы еще спать и спать! Зевая, вываливаешься на темную, мутно освещенную улицу, чтобы в толпе таких же, как и ты, сонных теней вяло плестись по своим делам. И в школе не лучше. И ученики, и сама учительница еще не проснулись, все вялые, но уже злые… Особенно литераторша, которая, увы, даже в солнечные весенние дни не бывает доброй. Недаром ее прозвали Снежной Королевой. Марина Евгеньевна вся была какая-то замороженная. Очень высокая, стройная, с красивым неподвижным лицом, когда она проходила на переменах по шумным коридорам школы, казалось, что она никого вокруг не замечает. У нее были изящные и выразительные руки — гибкие кисти, длинные ухоженные пальцы, украшенные парой дорогих колец с бриллиантами. Объясняя урок, она всегда держала руки согнутыми в локтях, прямо перед собой, и легкими движениями кистей сопровождала свою плавную размеренную речь. И при этом, казалось, она не слышит, если в классе нарастает гул или кто-то задает порой глупые, ненужные вопросы.

Марина Евгеньевна училась в пединституте на одном потоке с Романом Владимировичем и его женой Викой. И хотя они были на разных факультетах, но выпуск в один год и устройство в одну и ту же школу сразу их сдружило. В две тысячи четырнадцатой они работали вместе все шестнадцать лет после института. Сначала обычными учителями, а потом, когда Роман стал директором, а Вика ушла в декрет и засела дома с детьми, Марина стала правой рукой и опорой Романа. Цель у них была одна: вывести свою школу из числа пусть и хороших, но рядовых школ района и перевести в разряд элитарных, самых привлекательных для родителей. Дело это было непростое, потому что нет такого учебного заведения, педагоги которого не ставили бы перед собой такую же цель. Всем учителям грезятся воспитанные, ухоженные дети, новейшие методики преподавания, компьютерные классы, зарубежные поездки, финансовые вливания, прием учеников на конкурсной основе и добрая слава по городу. И никому не хочется возиться с близживущими двоечниками, хулиганами, детьми из неблагополучных семей, которые только портят жизнь своим одноклассникам, учителям и, разумеется, самим себе.

Обойти соседей-конкурентов было очень непросто. Пришлось многое менять в школьном распорядке, освобождаться не только от балласта среди учеников, но и от учителей, которые, по мнению руководства, уже не соответствовали новым требованиям. Каждый год кто-нибудь из преподавателей уходил, появлялись новые люди, как правило, молодые, честолюбивые, готовые бороться за достойное место школы. И многое в этом плане было уже сделано, их две тысячи четырнадцатая приобрела отличную репутацию, родители боролись за то, чтобы отдать сюда своих детей. До окончательной победы — звания гимназии или лицея, строгого отбора учеников и полной элитарности — было еще далеко. Но к этому явно шло. Пусть медленно, но верно. Взять хотя бы ремонт, устроенный летом на спонсорские деньги, который не только обновил школу, но и придал ей некоторый шик. Особенно украсили ее вертикальные зеркала на всех лестничных площадках — правда, узкие, но зато высокие. Ни одна девчонка не могла пройти мимо, не бросив в них быстрый взгляд. Да и многие мальчишки тоже.

Может быть, за верность и преданность директору, а возможно, просто по случайности, Марине Евгеньевне для занятий литературой достался лучший кабинет в школе: на третьем этаже, куда малышня поднималась нечасто, в торце коридора, где не так шумно было на переменах, на солнечной стороне. Стены теплого кремового цвета, такие же занавески, на окнах дорогие цветы из хорошего цветочного магазина, а не какие-нибудь огрызки, которые дети часто притаскивают в школу, потому что дома они уже всем надоели, а выкинуть жалко. Столы и стулья в кабинете стояли все одинаковые, новехонькие, и Марина Евгеньевна строго следила, чтобы никто не вздумал оставить на них надписи или рисунки. На стенах висели портреты Пушкина, Лермонтова, Булгакова и Солженицына. У дальней стены высился вместительный шкаф, почти все полки которого занимали издания русской классики в твердых обложках.

Как у всякого думающего и творческого учителя, у Марины Евгеньевны была своя метода преподавания. Она никогда не следовала напрямую школьной программе — в восьмом классе проходить такие-то произведения, а в десятом такие-то — и старалась всегда так построить свой курс, чтобы в промежутках выделить урок-другой и посвятить его тем книгам, которые каждому культурному человеку надо помнить, а не «пройти» и забыть. К их числу относился и очень любимый ею знаменитый пушкинский роман в стихах. О «Евгении Онегине» она писала когда-то курсовую, потом диплом, затем написала статьи в научные сборники. Знакомить с ним учеников она постепенно начинала уже класса с пятого и, как следует изучив в девятом, в десятом и в одиннадцатом вновь хоть ненадолго, но возвращалась к нему. Пушкинский текст она знала весь наизусть и, начав читать строфу за строфой, не могла остановиться — к радости учеников, которые понимали, что теперь до конца урока спрашивать их не будут.

Были в романе такие места, которые, по мнению Марины Евгеньевны, оставались словно бы незамеченными прежними исследователями. Почему-то о них ничего не говорилось ни в учебниках, ни в учительских пособиях, ни в комментариях. Ей представлялось, что она — первая, кто оценил их загадочную красоту.

Глядя поверх голов, она словно под гипнозом читала бессмертные строфы, а ее красивые, выразительные пальцы то сплетались в узел, то плавным движением разлетались в стороны, как крылья парящей птицы.

Был вечер. Небо меркло. Воды

Струились тихо. Жук жужжал.

Уж расходились хороводы;

Уж за рекой, дымясь, пылал

Огонь рыбачий. В поле чистом,

Луны при свете серебристом,

В свои мечты погружена,

Татьяна долго шла одна…

— Вы только представьте себе, какая благодать, какое вечернее успокоение разлиты в природе! — Казалось, она унеслась далеко из классной комнаты и на самом деле видит ту далекую картину. — Девушки-крестьянки закончили свои песни и пляски и тихо, словно сходя со сцены, разбредаются по домам. Рыбаки вытащили свои сети и теперь собрались варить уху. Их костер в сумерках виден издалека, пламя вьется, дым летит к небу — а ни звука оттуда не доносится. В поле чисто — никого уже нет вокруг. Все тихо. И чтобы подчеркнуть эту удивительную вечернюю тишину, Пушкин допускает только один лишь звук — «жук жужжал»! В самих словах этих будто слышится низкое, басовое жужжание. Подумайте сами — громко ли жужжит жук? Его и за несколько шагов уже не слышно. Значит, если слышится жужжание жука, то выходит, что вокруг все тихо, беззвучно… Вслушайтесь на минутку в эту волшебную тишину…

Тут она сделала паузу, подняв кисти рук жестом пианистки. И вдруг в охватившей класс мгновенной тишине раздалось негромкое, но внятное:

— Ж-ж-ж-ж-ж!

Это было настолько неожиданно, что весь класс, словно выйдя из-под власти лирических чар, дружно грянул хохотом. Растерявшаяся Марина Евгеньевна — редкий случай — даже не нашлась, что сказать, только спросила удивленно:

— Ты что?

Ну конечно же, это был не кто иной, как Сазонов, двоечник и отпетый хулиган, только вчера явившийся в школу пьяным и со свежей кровоточащей татуировкой. Возмущению учительницы не было предела. И уже совсем другим, железным голосом она громко произнесла:

— Ты что, Сазонов?

— Да ничего, — он даже не стал подниматься из-за парты. — Вы же говорили — тишина. Вот я и хотел, чтобы все типа услышали, как было тихо и как жук жужжал…

— Как ты смеешь! — Гнев закипел в ее груди. Лицо пошло красными пятнами. — Да как ты смеешь… — Снежная Королева даже не могла найти нужных слов, чтоб объяснить, что именно посмел сделать Сазонов.

Она подошла к своему столу. Оперлась об него руками, будто после такого оскорбления ей трудно было удерживаться на ногах.

— Ну, Сазонов, ну все! Лопнуло мое терпение! Долго я выносила твои проделки, и все тебе сходило безнаказанно. Но на этом — хватит! Баста! Я еще могла бы снести неуважение ко мне, но — к Пушкину! Ко всей русской литературе! Уж это тебе с рук не сойдет!

Санек начал было, уставившись в столешницу парты, бубнить что-то извиняющее, как не раз ему уже доводилось за долгие школьные годы, что-то вроде:

— А что я? Я ничего! Да я не хотел… Я думал…

Но на этот раз бубнеж был совсем не к месту.

— Вон из класса! — сказала, как отрезала, Марина Евгеньевна. — Иди и жди меня возле кабинета директора. Там и поговорим!

Она стояла, как очень красивая статуя, показывая пальцем на дверь. Санек с грохотом вылез из-за парты, скинул тетрадь и учебник в сумку, сутулясь, прошествовал из класса.

Только когда за ним громко хлопнула дверь, учительница немного пришла в себя.

— Итак, начиная со следующего урока мы с вами переходим к Некрасову. Напоминаю, с какими из его произведений вы должны ознакомиться…

Пятнадцать лет назад, в самом начале его работы в школе, с Романом Владимировичем случилась занятная история. В конце учебного года он, молодой учитель, должен был впервые в жизни принимать экзамены у выпускников. А накануне Роман Владимирович с приятелями до поздней ночи яростно резались в преферанс. И вот, когда последняя пуля уже подходила к концу, Роман Владимирович взял на мизере так называемый «паровоз» — аж пять взяток, и оказался в крупном проигрыше.

Друзья-преферансисты посовещались и вынесли вердикт:

— Мы, Ромка, конечно, знаем, что денег, чтобы расплатиться, у тебя нет. Стреляться, как в старых романах, мы тебя не заставим. Но ты за свой проигрыш сделаешь вот что: поставишь на экзамене первым пяти ребятам пятерки, как бы они ни отвечали. Все логично: пять взяток — пять человек по пять баллов. И будем мы тогда в расчете. Как уж ты это проделаешь — твоя забота. Все, а теперь расходимся — баиньки пора.

Плохо спалось той ночью Роману Владимировичу. Сложность его задачи была в том, что заветные пятерки нужно было проставлять не только перед сдававшим экзамены классом, но и перед строгой и внимательной комиссией, которая, конечно, будет тщательно проверять работу молодого учителя. Однако к утру он выработал план действий.

На школьный двор он пришел за полчаса до начала экзаменов и увидел, что почти весь класс уже собрался. Ребята волновались, пересказывали друг другу материал, наскоро листали учебники, обменивались шпаргалками — словом, все как обычно.

Роман Владимирович заранее продумал, к кому из учеников ему надо подойти. Сначала он обратился к девочке — тихой троечнице. Подошел, поздоровался. Спросил заботливо:

— Ну, как? Готовилась?

— Готовилась, — пролепетала она.

— Материал знаешь?

— Ну в общем-то…

Тут Роман Владимирович подпустил теплинку в голос:

— Я понимаю, конечно, что у тебя другие интересы, и физика тебе, как говорится, по барабану. Девочка ты хорошая, и жалко, если случайно получишь плохую отметку. Это тебе многое может в жизни испортить… Поэтому давай договоримся так: ты заходишь в класс в первой пятерке. Отвечать будешь самой первой. А я тебе за храбрость балл-другой накину!

Ну кто бы отказался! Девочка просто расцвела на глазах. Она теперь была уверена, что уж тройка-то ей обеспечена! Закивала и заулыбалась.

Роман Владимирович, пройдя быстрым шагом мимо групп школьников, как коршун на цыпленка, спикировал на другого троечника.

— Ну как? Готовился?

— Готовился…

— Материал знаешь?

— Ну в общем-то…

Роман Владимирович по-отечески обнял его за плечи:

— Я за тебя беспокоюсь. Ты мне давно нравишься своей самостоятельностью, упорством в отстаивании своей позиции… Думаю, надо тебе помочь. А то как бы ты не провалился с треском. Скажи, какой вопрос ты запомнил лучше всего?

— Законы Ома, — отвечал парнишка, густо покраснев.

— Вот и хорошо! Значит, так, слушай, что мы с тобой сделаем. Заходишь в первой пятерке. Берешь билет, как все. Но какие вопросы там будут, неважно, готовишься к ответу по законам Ома. Отвечать выйдешь вторым. Сядешь передо мной и протянешь мне билет. Молча. А я уж сам тогда скажу: «Ага, законы Ома». Сможешь их ответить?

— Смогу, — пролепетал троечник, не веря внезапной удаче.

Остальное было проще — Роман Владимирович подошел к каждому из трех лучших учеников класса и строго потребовал, чтобы он или она выходили отвечать в первой пятерке:

— А то начнете возле дверей друг за дружку прятаться, время тянуть. Нужно, чтобы весь класс видел, что вы — ребята храбрые, готовились, материал знаете. Получите от меня моральную поддержку.

Естественно, никто из них и не думал возражать.

Затем Роман Владимирович прошел в учительскую и сидел там тихо, как мышка, выслушивая последние отеческие наставления более опытных преподавателей.

Ровно в 8.20 приемная комиссия подошла к дверям класса. В коридоре, как стайка перепуганных воробышков, сбились ученики. Как же изменился в этот миг облик Романа Владимировича! Это был уже не заботливый товарищ и не тихая мышка, а грозный рыкающий лев. Он даже стал выше ростом. Голос его разносился по всему гулкому коридору:

— Ну, двоечники, собрались на расправу! Теперь-то вам придется держать ответ за каждое опоздание, за каждую вашу несчастную шпаргалку, за каждую подсказку! Терпели вас, терпели весь год — наконец-то и на нашей улице праздник! Все вам припомнится! Нечего тут глазами хлопать — заходите, начинаем!

Разумеется, ребята задрожали еще сильней. Никто и не пытался приблизиться к двери класса.

— Ну что, до вечера так будем стоять? — продолжал учитель голосом людоеда. — Сейчас по журналу буду вызывать, наугад. Итак, кто у нас в первой пятерке?

Он наугад ткнул пальцем в классный журнал, назвал фамилию троечницы, потом — троечника. Так все пять учеников, с которыми он договорился заранее, прошли в класс — в немалом беспокойстве. Члены комиссии разместились за столом, Роман Владимирович занял почетное место в центре.

Прошло всего минут десять, как он снова подал голос:

— Сколько же можно так сидеть-пыхтеть? Поберегите время и свое, и ваших товарищей. Мы не можем ждать, пока вы тут диссертации напишете. А ну-ка (он назвал фамилию троечницы), иди отвечать! Обещаю за храбрость добавить тебе балл.

Девочка вышла на едва гнущихся ногах, села перед грозным экзаменатором. Начала что-то мямлить. Но тот почти сразу ее перебил:

— Ну что ты словно кашу жуешь? Посмотри — мне еще целый класс опрашивать. Ты готовилась?

— Г-готовилась…

— Материал знаешь?

— Ну в общем-то…

— Ладно, я понимаю, что тебе физика на фиг не нужна, в технический вуз тебе не идти. Ты всегда училась у меня на тройки, так что…

Отметку Роман Владимирович нарочно не назвал вслух. И, выйдя из класса с колотящимся сердечком, девочка раскрыла дневник и, к изумлению своему, увидела там пятерку — может быть, единственную в ее жизни!

Дальше прошел трюк с законами Ома. Второму ученику тоже не пришлось долго распространяться о напряжении, сопротивлении и силе тока электрической цепи. Как только экзаменатор увидел, что тот начинает сбиваться, он остановил его:

— Хорошо, хорошо! Я вижу, материал ты знаешь, ошибок в формулах нет.

И проставил пятерку в ведомости и в дневнике. А когда обрадованный троечник прошел уже полпути до классной двери, Роман Владимирович вдруг его окликнул:

— Да, а второй вопрос билета! Я и забыл тебя спросить! Второй вопрос-то ты знаешь?

— Знаю, — проблеял мальчишка.

— Ну, раз знаешь, то все в порядке. Поздравлю со сдачей экзамена. Иди.

И тот пулей вылетел из класса.

К этому времени члены комиссии, наблюдавшие за Романом Владимировичем, уже заметили некоторую, скажем так, оригинальность его поведения. Но пока молчали. Зато дальше все пошло как по маслу. Один за другим выходили отличники, отвечали на оба вопроса билета, получали заслуженные пятерки. А дальше их места торопились занять остальные ученики, привлеченные слухом о том, что экзаменатор в хорошем настроении, никого не валит. Вот про этих-то можно сказать словами Лермонтова: «Плохая им досталась доля». Но так уж в жизни исстари ведется: кому пироги да пышки, кому синяки да шишки.

Во всяком случае, в тот же день Роман Владимирович смог отчитаться перед приятелями, что пять пятерок подряд он в начале экзамена поставил. Значит, за проигрыш расквитался.

Какие же выводы можно сделать из этой истории? Их было, по меньшей мере, два. Не играть мизер, даже если ты в нем втройне уверен. И не верить в справедливость любых экзаменов, любых оценок — получаешь ты их или ставишь.

Как сказался первый вывод на судьбе Романа Владимировича, неизвестно. А второй, несомненно, повлиял на то, что всего за полтора десятка лет (время очень малое, по учительским меркам) он прошел путь от новичка учителя до деловитого и распорядительного директора школы, претендующей на высокое положение в районе.

Курить Роман Владимирович бросил на последнем курсе института, когда определил для себя окончательно, что свяжет судьбу со школой.

А Марина Евгеньевна, как его однокашница и старая знакомая, пользовалась уникальной привилегией — единственная из учителей две тысячи четырнадцатой имела право зайти в кабинет к директору и выкурить там дорогую тонкую сигаретку.

Вот и в тот день, когда Санек Сазонов отличился на уроке литературы, после окончания занятий Снежная Королева зашла к Роману Владимировичу. Уселась в глубокое кресло, закинула ногу на ногу, достала сигареты, зажигалку, подвинула к себе девственно чистую сувенирную пепельницу.

— Похоже, устала, Мариночка моя дорогая Евгеньевна, — сказал хозяин кабинета, отрываясь от компьютера.

Литераторша щелкнула зажигалкой, жадно затянулась дымом. Потом задумчиво провела рукой по лицу, словно снимая с него каждодневную маску.

— Устала, блин… С этими оглоедами не то что устанешь, на куски развалишься. Медным тазом накроешься и на кладбище поползешь! Гос-споди, и откуда они такие берутся?

— Из тех же ворот, что и весь народ…

— Но весь-то народ нормальный… А мои ученички — ну прям дерьмо на блюде!

— Доняли?

— До ручки довели. Представляешь себе, этот дылда Сазонов — ему камни ворочать надо, а он за партой сидит и еще жужжит!

Тут она рассказала о сегодняшней выходке Санька. Директор сочувственно покачал головой.

— Но ты ведь небось дала ему укорот по полной программе?

— Знаешь, у меня даже сил на это не хватило. Отправила сукина сына к тебе в кабинет — так он, конечно же, вместо того чтобы идти каяться, с уроков слинял домой.

— То есть очередной прогул? И много их у него, интересно? Надо с их классной поговорить…

— Да если бы дело было только в прогулах! — воскликнула Снежная Королева. — Я просто еще не успела тебе рассказать, что он вчера натворил! Представляешь, явился в школу пьяный…

— Да уж, дает твой Сазонов стране угля… — пробормотал директор, выслушав эмоциональный рассказ приятельницы. — И что будем делать?

— Как что? Гнать в три шеи. Правда, он живет в нашем микрорайоне. Да плюс к тому же отец у него в милиции работает… Кстати, в каком звании?

— В смешном. Прапорщик. Патрульно-постовая служба. Вообще не о чем говорить.

— Да? Ну, тогда все в порядке?

Роман Владимирович чуть замялся.

— Я в общем-то его и в десятый-то класс брать не хотел… Таким после девятого прямая дорога в ПТУ, или как они там теперь называются. Но очень уж мать за него просила. Так плакала… Я пожалел ее. А теперь уж одиннадцатый, выпускной.

— И что — продолжать жалеть его дальше? — Она энергично махнула сигареткой, будто требуя от Романа Владимировича немедленных и решительных мер. Тот усмехнулся про себя: видно было, что Сазонов его подругу пронял до печенок. Она так это дело не оставит.

— Ладно, я подумаю, — нейтрально пообещал он.

Но Марину Евгеньевну такой расплывчатый ответ не устраивал. Она потребовала, чтобы Роман сейчас же, при ней, внес Сазонова в черный список — компьютерный файл, где были фамилии кандидатов на отчисление.

Что оставалось делать Роману Владимировичу? Он, может, и был в душе неплохим человеком. Ну меркантильным, ну любил деньги — а кто же их не любит? Но вот сильной, волевой личностью он явно не был. Да и как ею стать мужчине-гуманитарию, выросшему без отца, воспитанному авторитарной матерью, также имевшей стаж работы директором школы более тридцати лет? И Роман Владимирович покорился. Открыл файл, вбил в список «Сазонов Александр 11 „Б“» и пообещал:

— В ближайшее время устроим педсовет.

* * *

Можно подумать, напугали они его этим своим педсоветом.

Такая мысль пришла в голову Сане, когда он спускался по лестнице с третьего этажа на второй, где был кабинет директора.

А дальше уже, следом за этой, потекли и другие мысли, одна за другой. На хрена, спрашивается, она вообще ему сдалась, эта школа? Все равно в институт он поступать не собирается. Так чего на нее время тратить? И нервы? Можно ведь даже не дожидаться, пока его отчислят, — просто уйти самому. Прямо сейчас. И эта идея так понравилась Сашке, что он тут же подхватил свою сумку, повернулся и зашагал к выходу.

— Мусульман развязал! Ну, ты, браток, молоток! — как же обрадовались его друзья по тусовке! Каждый вывалил перед ним целую кипу душераздирающих историй, как он сам когда-то в первый раз надрался, что накуролесил и с кем потом похмелялся. Получалось, что для пацанов хватить стакан коньяка и потом пойти в школу — это плевое дело, самое что ни на есть обычное, о нем и говорить не стоит. Тут же решили обмыть, и в этот раз Санька не отказался, выпил с ними водки. И немного вроде, всего граммов сто пятьдесят, но еле добрался до дому, а утром поднялся с тяжелой головой и опять поплелся на тусу.

Оказалось, что там можно и с самого раннего утра встретить друганов, с которыми бывает неплохо покалякать о том о сем и распить бутылочку пивка на морозце.

— Главное — правильно опохмелиться. Неосторожный опохмел переходит в запой, — снова и снова цитировали народную мудрость Саньковы знакомцы, наливая ему пива. В этот раз к ним как-то прибилась подруга Каши-Простокваши, мордатая и размалеванная оторва Надюха. То да се, слово за слово, затащили ее к кому-то в квартиру, а там выпили, и пошло-поехало… Сначала было клево, но в какой-то момент стало вдруг противно, аж наизнанку вывернуло. И, похоже, подобные чувства испытывал не только он, все ребята избегали смотреть друг на друга, торопились побыстрее разбежаться по сторонам, как тараканы.

Одна Надюха не расстроилась. Отряхнулась, как утка, да и потопала себе как ни в чем не бывало со своим вечным «поки-чмоки».

В школу он больше не ходил. Лила звонила несколько раз, но он, прочтя на дисплее ее имя, не брал трубку. Разговаривать с ней почему-то не хотелось. В качалку ходить тоже не было смысла — рука все еще сильно болела. Матери про руку сказал правду — все равно когда-нибудь увидит. Она поахала, зачем-то даже поплакала, но быстро успокоилась. Несколько дней Санек с удовольствием просидел за компьютером, с утра и до глубокой ночи. Но потом у матери началась свободная неделя, она оставалась дома, и ему пришлось уходить по утрам — якобы в школу. Деться было некуда — и он почти все время стал проводить на тусе с парнями. И в первый же вечер снова надрался.

С тех пор чуть не каждое утро они, созвонившись, сползались по трое, по четверо у кого-нибудь в квартире, когда родаки уйдут на работу. Родаками они называли родителей. Еще их же называли «предки», «кони», «шнурки», «черепа» или ласкательно «диники» — уменьшительное от «динозавры».

Снимали куртки, у входа разувались, грудой сваливая разношенные кроссовки и проходили прямо на кухню. На голом столе появлялся мутно-коричневый баллон с пивом. Разливали в чашки, роняя пену на клеенку.

— Во, есть приход, глазки открываются, — говорил кто-нибудь обрадованно. Обзванивали по мобиле друзей. Некоторые на зов товарищей срывались с уроков, незаметно линяли с работы. Бежали за добавкой. Кто-то засыпал за столом, кого-то рвало в туалете, кто-то копался в холодильнике… К вечеру, не столько пьяные, сколько одуревшие, ползли на тусу. Кто-то благоразумно терялся по дороге, остальные продолжали все то же самое уже с новыми силами.

Санек не заметил, когда кончились его деньги и он стал пить на чужие. В какой-то момент пришлось спустить и мобильник — вот так вот к горлу подступило! Пацаны говорили:

— Мы тебе лучше достанем, крутую «Моторолу» или «Нокию».

Так тянулись дни за днями. Мать уже перестала орать на него, только плакала. Иногда домой звонили одноклассники — Темка, Мишка, Кирилл, пару раз даже Коза, — Саня не брал трубку и в аську тоже не выходил. Лила больше не появлялась. Однажды позвонила классная Ирина Анатольевна, попала на мать и битый час слушала ее причитания и рыдания. Расстроилась вконец, обещала подумать, что можно сделать… Ну а что тут сделаешь?

Впрочем, Ирина пыталась, сходила даже в кабинет Романа Владимировича. И только завела речь о Сазонове, как директор сделал ей выговор: это она, как классный руководитель, парня упустила, и ее вина, что он теперь катится вниз по наклонной плоскости.

— Для нас это только на пользу, — закончил директор. — Помните, как в Библии сказано: «Если какой из членов твоих загнил, отрежь его, чтобы другие не заразились!»

Библию Ирина Анатольевна отродясь не читала и почему-то испугалась. Она почувствовала, что стул, на котором она сидит, вдруг зашатался. Заэкала, замекала, словно двоечница на уроке, и потом сама не помнила, как выбралась из директорского кабинета.

* * *

Пару раз Санек замечал, что спьяну его тянет куда-то вдаль, прочь от родных мест. Тогда его заносит на другой конец Москвы, и он оказывается непонятным образом в каких-то незнакомых местах — то в Южном порту около засыпанных снегом, смерзшихся куч песка. То возле Хамовнических казарм препирается с караульными. То почему-то вдруг в глубине Сокольнического парка безуспешно пытается взломать с приятелями заколоченный деревянный домишко. Просто вдруг возникал там, изумленно оглядывался по сторонам и, как говорится, включал автопилот — и шаткие ноги сами уж как-то доносили его обратно домой.

До этой поры Санек брился редко. Раз в неделю, а то и реже срезал фиолетовой пластмассовой брилкой редкие вьющиеся волосики, вылезавшие над губой и на подбородке. А тут вдруг у него полезла настоящая мужская щетина. Брить ее он забывал. И порой, глянув на себя ненароком в зеркало, видел совсем чужого парня — исхудавшего, ссутулившегося, с воспаленными глазами, с заросшим лицом — от такого и сам шарахнешься.

Сколько времени так прошло, он и не знал. Но точно миновали новогодние праздники и рождественские каникулы, потому что смутно вспоминалось, как они с пацанами это дело отмечали.

Как-то раз он приплелся домой рано, часов в шесть вечера, бухнулся на кровать поверх покрывала и уж совсем было заснул, как зазвонил телефон. Хотел не снимать трубку, но почему-то ответил.

— Прива, Сазон! Как она? — Санек не узнал звонившего: вроде, знакомый голос, но кто это — непонятно. Он пробурчал что-то невнятное.

— Не узнал, что ли? Это ж я, Губон. Ты куда пропал? Ни в качалку, ни в штаб больше не ходишь.

— Да я это… — Сашка и сам не знал, что ответить. — Типа на тусе зависаю.

— Нихт расслабухен! Труба, блин, зовет! Завтра в одиннадцать идем на рынок хачиков бить! Место сбора — у магазина «Цветы». Не опаздывай, а то без тебя начнем! Туру не забудь!

Турами они называли обрезки арматуры — ребристые железные стержни длиной больше полуметра. Такой стержень удобно было носить в рукаве. Многие даже специально пропарывали подкладку на куртке и прятали туда арматурину.

У Санька тоже откуда-то взялась тура, длинней, чем у многих. Но домой заносить ее он боялся — мать обнаружит — и прятал на лестнице, за батареей отопления.

Телефон словно с цепи сорвался. Позвонили, наверное, человек пятнадцать с тусы — и каждый назначал встречу возле «Цветов» и предупреждал про время. К последнему звонку Санек наконец совсем протрезвел. Выпил из чайника терпкой холодной заварки. Стал думать.

Как же это так, почему не через него поступил сигнал? А ведь он был уверен, что именно он, Санек, — связующее звено между Патриотическим союзом, лично Игорем и всей здешней пацанвой. И вдруг — такой облом!

А что, если вся эта затея — вовсе не выступление патриотов, а просто местная, с бухты-барахты, массовая хулиганская вылазка? Что тогда ему делать? Идти — или дома отсидеться? Хотя так-то вопрос как раз и не стоял. Санек точно знал, что пойдет: не сможет не пойти, раз друзья зовут.

Вернулась мать. Привычно поцапались. Поужинали. Спать не хотелось. Санек сел за комп и до трех утра резался в стрелялку, моча направо и налево виртуальных монстров. Монстры гибли, разлетаясь во все стороны кровавыми брызгами.

На следующий день, в субботу, Санек не стал залеживаться в постели. Буркнув матери, что идет погулять с пацанами, он вывалился из дому, подхватил залежавшуюся в пыльной щели туру и в половине одиннадцатого был уже в условленном месте, возле цветочного магазина, метрах в трехстах от главного входа на рынок. Собственно, «Цветы» был не магазин, а стеклянный павильон, казавшийся в то утро на удивление хрупким и беззащитным. Молоденькие ухоженные девушки-продавщицы — сами как цветочки — испуганно глядели сквозь стекла на все разбухавшую толпу подростков.

— Главное, не смотрите в лицо, — учил кто-то из бывалых. — Когда смотришь в лицо, труднее бить.

Толпа сама собой закипала. Ребята, казалось, не могут устоять на месте. Все время подходили новые участники — как правило, по двое, по трое. Собравшиеся радостно приветствовали подходивших. Санек увидел много незнакомых лиц, понял, что собрались сюда не только свои, но и пацаны из других районов — в том числе уж наверняка и ненавистные машиностроители. Но сейчас они были неотличимы среди других. У всех чесались руки. Все были восхищены и численностью своей, и единством, и решительностью. С такой кодлой можно не только рынок — но и Кремль штурмовать, если придется! Прохожие переходили на другую сторону улицы, чтобы не оказаться ненароком рядом с этой клокочущей толпой.

Территория рынка разделялась на три части. Во-первых, это была обширная пустая площадка перед зданием рынка, которая по выходным вся заполнялась людьми. Ставить прилавки здесь, видимо, запрещалось, и все торговали с рук, кто чем мог. Кто-то притаскивал шмотки в полосатых баулах, кто-то тряс ниткой сушеных грибов, кто-то явно распродавал собственное имущество — старинные, еще сталинских времен, фарфоровые статуэтки, посуду, книги, прибор для измерения давления…

Дальше высилось просторное длинное здание рынка из желтовато-серого бетона с грязными окнами высоко под крышей. Внутри здания во всю его длину тянулись ряды прилавков. Здесь торговали хачики. Продукты — овощи, фрукты, цветы, мясо всех сортов — высились на прилавках тщательно сложенными пирамидами. Здесь все стоило дорого, и окрестные жители заходили сюда редко. Отоваривались они в третьей части рынка — на открытой площадке за бетонным зданием, где по выходным устанавливались ряды прилавков под яркими пластиковыми навесами на алюминиевых, быстро разбирающихся и собирающихся каркасах. Здесь многие из палаток, особенно с овощами-фруктами, тоже принадлежали кавказцам, но цены были божеские, не такие, как под крышей. А за остальными прилавками мерзли крестьяне из Тамбова, Рязани, Мордовии. Торговали овощами, мясом, соленьями, колбасой, рыбой… В общем, всем необходимым. Территория рынка была окружена высоким бетонным забором, за забором располагалась автостоянка для продавцов и покупателей.

И вот в решетчатые железные ворота рынка с арматуринами наперевес, подбадривая себя воинственными криками и отборным русским матом, ворвалась орава подростков.

Сквозь площадь они прошли, как раскаленный нож сквозь масло. Торговавшие здесь — в основном бабки-пенсионерки, — побросав свои сумки и корзинки, разбегались по сторонам, как перепуганные куры.

Не замедляя движения, орава взлетела по широким ступеням, прошла сквозь стеклянные двери в громадное пространство крытого рынка. Стекла зазвенели, захрустели где-то за спиной.

Ух, как же испугались их продавцы! Как, побросав на произвол судьбы свои шикарные выкладки, кинулись они со своих мест, словно стая вспугнутых ворон! Ребята перепрыгивали через прилавки, гнались за ними в тесном пространстве между коробками, кулями и ящиками. Боевые крики подхватило эхо, отбрасывая вниз от высокого потолка:

— Бей! Громи гадов! Мочи черных! Россия для русских!

Кое-кому из торговцев досталось еще на их местах в зале. Дальше их оттеснили от дверей в дальний конец рынка. Выход был и там — но очень узкий, и в панике хачики создали возле дверей такую давку, что никак не могли проскочить. Нападавшие обступили их плотным кольцом. Били кулаками, арматуринами, чем попало. Кто-то падал, оказывался под ногами, его затаптывали. Все громче становились стоны, раздавались страшные крики. Покупателей на крытом рынке всегда было немного, сегодня им тоже доставалось, если попадали под горячую руку.

Санек на секунду помедлил, огляделся по сторонам. Толпу хачиков окружило такое количество нападавших, что он не мог протолкаться к неприятелям, чтобы пустить в ход свою туру. А позади ребята бежали уже по прилавкам, ударами ног расшвыривая спелые фрукты, заботливо протертые до блеска. Тут и там окружали отставших от толпы торговцев, молотили руками, сбивали наземь, пинали ногами… Казалось, побоище длится около часа.

Вдруг откуда-то издалека накатила новая волна криков. Поверх общего гама прорвалось истошное:

— Маски-шоу! Атас, пацаны, маски-шоу!

И тут Санек увидел, что в дальних дверях, через которые они сами вломились на рынок, замелькало черное и пестро-зеленое. Это ворвались омоновцы в камуфляжах и черных вязаных шлемах-«ночках».

Что это? Как это? Откуда они взялись?

Санек вспрыгнул на прилавок. С высоты его роста ему было хорошо видно, как стремительно наступают «маски».

Они были похожи на орду монстров из компьютерной игры, в которую он резался вчера. Как в старинном войске, самые высокие воины орудовали в бою двуручными мечами, так самые рослые омоновцы были вооружены двуручными дубинами. У остальных дубинки были обычные — черные, длинные, блестящие, работающие без устали. «Маски» действовали как на учениях: рассредоточились по всем проходам и бегом бросились вперед. Настигнув кого-нибудь из парней, закамуфлированный воин в плен никого не брал — лупил дубинкой наотмашь по голове и по плечам, пока тот не падал. Давал два-три пинка со всей силы подкованными своими башмаками и, переступив, а то и наступив на неподвижное тело, бежал дальше, выискивая сквозь круглые прорези шлема следующую жертву.

Они работали молча. Не разбирали, кто перед ними — пацаны или торговцы. Доставалось каждому. Звуки частых хлестких ударов разносились по всему пространству крытого рынка. Погромщики бежали от них со всех ног. Повсюду раздавался металлический звон — пацаны бросали свои арматурины, надеясь на пощаду. Зря надеялись.

Стоя на прилавке, Санек видел, как кто-то из ребят, задержавшись, стал кидаться в омоновцев апельсинами из ящика, оставленного на прилавке. Его тут же достали, сбросили вниз, взяли в ноги. Вот «маски» захватили больше половины зала, боковые двери длинного помещения были уже за их атакующей линией. Еще минута — и главная часть пацанов окажется между двумя огнями: между «масками» и толпой хачиков, загораживавших последний оставшийся выход.

— Пацаны, на прорыв! — завопил Санек, прыгая с прилавка. — Ура! Россия для русских!

Он ворвался в мешанину дерущихся и, бешено работая арматуриной, стал прорываться вперед, к выходу. Ребята поняли, что впереди их единственное спасение. Словно острое жало, они раздвинули в две стороны плотную толпу хачиков и устремились в узкие двери. Кто-то споткнулся на высоком пороге, упал, оказался под ногами вопящей оравы. Санек вроде бы пробежал по чьему-то живому телу. Но вот он вырвался из дверей и, сделав шагов пятнадцать, остановился, чтобы оглядеться.

На открытом рынке царил переполох. Овощи и фрукты словно ветром сдувало с прилавков, продавцы и покупатели в ужасе шарахались из стороны в сторону, не зная, куда им деваться и что делать. Санек словно впервые увидел глухую бетонную стену, окружавшую рынок. Какая же она высокая! До верха и в прыжке не дотянуться! Вспомнилось, что в дальнем конце рыночной территории, не видный за кровлями и рядами прилавков, есть еще один проход. Но открыт ли он? Была не была, деваться некуда: «маски» были и снаружи, наступали вдоль стен рыночного здания. Правда, здесь их было меньше, и вели они себя не так нагло, как внутри, берегли людей, потому продвигались медленно, словно против течения. Но деваться от них было некуда — надо бежать дальше.

Санек свернул в боковой проход вдоль стены. Сзади крики стали слышнее — видно, омоновцы вышли из крытого рынка и всерьез взялись за толпу у выхода. Впереди Санек увидел крашенную суриком жестяную будку, примыкавшую к стене. Рядом с ней стояли громоздкие лари, громоздилась гора ящиков. Это был шанс одолеть высоченную стену. Вместе с Саньком к будке бежали еще с десяток пацанов.

И вот, когда кто-то уже загремел ящиками, перед ними словно ниоткуда возникла русская тетка с добрым широким морщинистым лицом, в сером теплом платке из козьего пуха, в белом фартуке поверх телогрейки.

— Сюда давайте, ребятки, сюда, ребятушки, — зачастила она. В руках у нее оказался ключ, она мигом открыла тяжелый висячий замок и растворила дверь будочки. Внутри хранились метлы, какие-то коробки, взгроможденные один на другой бочонки… Больше Санек ничего разглядеть не успел. Вместе с другими пацанами он бросился в гостеприимно раскрытую дверь. Набилось их, как сельдей в бочку. Санек уперся руками в стену, чтобы его совсем не раздавили.

— Хватит, хватит, больше не пущу, — раздался быстрый говорок женщины в фартуке. — Тихо тут сидите, я скоро открою.

Дверь хлопнула, закрываясь. Внутри стало непроглядно темно и очень душно, невыносимо тяжело дышать от запаха пота и страха. Ребята стояли, тесня друг друга, глотая воздух. Сквозь железные стены явственно доносились крики, топот, звуки ударов. И снова раздался знакомый уже голос:

— Ребятушки, ребятки, сюда давайте! Они тут у меня под замком сидят. Их тут много!

И тут же замок лязгнул в петлях снова, дверь распахнулась. В проеме замелькали пятнистые камуфляжи. Пацаны с дружным оглушительным криком ломанулись сквозь распахнутую дверь навстречу поднятым тяжелым дубинкам. Омоновцы оторопели, отступили на миг — и пацаны кинулись врассыпную. Санек замешкался в глубине сарайчика. Когда выскочил — перед ним никого не было. «Маски» рванулись вслед за ребятами, каждый преследуя свою жертву.

Мгновения тянулись, как в замедленной киносъемке. Медленно-премедленно Санек вскочил на громоздкий ларь, с него на груду ящиков — но тут груда обрушилась, и он со всего маху грохнулся об асфальт. Боли не почувствовал, моментально вскочил на ноги. И снова медленно-медленно вспрыгнул на тот же ларь, кровавя ладони, ухватился за край крыши сарайчика, медленно вскарабкался наверх — и вот ненавистная стена ему всего лишь по пояс, и за ней видна загроможденная легковушками и грузовиками автостоянка, а дальше — дальше высокие деревья, пятиэтажки, заснеженные дворы — свобода!

И тут Санек остановился. Оглянулся на побоище. «Маски» его тоже заметили — он был сейчас выше всех. Несколько черноголовых фигур в камуфляже кинулись к сарайчику, а перед ними откуда-то возникли три парня. Сверху они казались малорослыми, как дети. У первого выбился и развевался через плечо красно-белый спартаковский шарф.

Двое из них разом вскочили на ларь, протянули вверх руки, хватаясь за крышу — и оба сорвались. На крыше слоем лежал снег, примерзший к железу, было очень скользко. Санек раздвинул ноги, чтобы стать поустойчивее, протянул руку. Первым за нее ухватился спартаковец, высоко подпрыгнул. Непонятно, откуда взялись силы: Саня рывком поднял парня вверх, тот разом оказался на крыше сарайчика и тут же сиганул вниз, по ту сторону забора.

Санек снова опустил руку. Схватил, потянул второго. Он был слишком тяжелым, ударился ногами о железную закраину, Саня увидел, как расширились его зрачки от боли. Но парень все-таки ухватился за какой-то выступ свободной рукой, маханул мимо Санька и через забор. Снизу раздался его стон — видно, неудачно приземлился. Санек снова протянул было руку — но тут набежали омоновцы, один с ходу в прыжке пнул в бок третьего пацана, и тот, отлетев метра на три, как кукла, свалился на асфальт. Другой омоновец, высоко подпрыгнув, шибанул дубинкой Саньку по лодыжкам. От боли потемнело в глазах. Инстинктивно Санек подался назад, иначе бы свалился на головы своим преследователям. Нащупал жесткий щербатый край стены. Рывком перенес тело в пустоту и тяжело бухнулся оземь.

Двое спасенных им парней тикали не оглядываясь. На спине одного белела надпись: «Воин Спартака».

Домой Сашка доплелся еле-еле. Снял брюки, глянул — и испугался. На ногах были не синяки даже, а какие-то черняки. Тут никакая бодяга не поможет. Если бы мама увидела, зарыдала бы. Или по башке бы сковородкой вломила, но мамы, по счастью, не было: поехала к подруге. Небось сидели, выпивали понемножку, Санькины косточки перемывали.

После всего пережитого ужасно захотелось есть. Мамка приготовила суп с макаронами — он навернул три тарелки.

Зазвонил телефон. Вот тебе на — Лила!

— Привет, Сашка!

— Здорово.

— Ты чего же не звонишь? И мобильный не берешь?

— Я его потерял, — наврал он.

— А я тебе звонила, с мамой твоей беседовала. — Санек стал мучительно припоминать, говорила ли ему мать о звонке Лилы. Вроде бы нет. — Она сказала, что ты болеешь.

— Угу.

— Что — угу?

— Болел тут, типа. Все время, — сказал он, не надеясь, что ему поверят. После того жужжания на литературе прошло уже недели три. Раньше Санек дольше недели никогда не болел и не верил, что можно действительно проболеть так долго. Но у Лилы не возникло и тени сомнения. Голос ее стал нежным и заботливым:

— Ну надо же! Ах ты мой бедняжечка! И что же с тобой?

— Это… Типа воспаление легких, — вспомнил он.

— Ой, это ужасно! Уколы делали?

— Еще какие! — мрачно ухмыльнулся Санек.

— Больно было?

— Еще как больно!

Всегда так бывает: когда человек спрашивает другого человека о его здоровье, то потом сам не знает, как бы этот разговор закончить, как бы перейти на другую тему. Самый простой для этого способ — спросить:

— Ну а теперь-то ты себя нормально чувствуешь?

— Угу. Нормуль.

Пауза. И уже другим тоном, обычным Лилиным, легким и беззаботным:

— А к нам родственники из Саратова приехали. Папин брат, мой любимый дядя Костя, и двоюродная бабушка. Это его теща, она с ним жить осталась, когда жена ушла. Помнишь, бабка моя ее письма показывала на дне рождения? Такая прикольная старушенция! Смеется, песни поет под гитару!

— Угу.

— Ну что ты все — угу да угу. Как филин! — Это она ему не раз уже говорила. — Слушай, Санек, мы сейчас собираемся поехать в «Крокус-сити». В смысле, в торговый центр. Там и магазины, и выставки, и гигантский кинотеатр. Я, в общем, тебе и звонила, чтобы пригласить — поехали с нами! Ты же уже поправился? Дядя Коля приехал из Саратова на машине, мы бы за тобой заехали, скажем, минут через сорок…

— Не-а, — конечно, ему нечего было делать ни с саратовскими Лилиными родственниками, ни в каком-то шикарном «Крокус-сити», — не поеду.

— А ты что, еще болеешь?

— Угу. Короче, врач велел не вставать.

Ну что ж, это было необидное разъяснение. Она вздохнула, но покорилась.

— Ну лады. Тогда лежи, если врач велел… Но ты вообще-то не пропадай! Звони, пиши, в аську выходи. А то пропал совсем, я уже забеспокоилась, подумала бог знает что…

Он ждал, что Лила сейчас попрощается с ним, но она вдруг сказала:

— А хочешь, я к тебе как-нибудь зайду? Позанимаюсь с тобой, чтобы ты не отстал… А что? Это идея. Приду и буду мучить тебя учебными премудростями, как Мальвина — Буратино…

Его аж передернуло, словно током ударило. Мать на следующей неделе работает… И если Лила и впрямь зайдет, они будут в квартире совершенно одни, делай, что хочешь.

— Ладно, — еле выдавил он из себя. В горле мгновенно пересохло. — Ты это… Езжай в свой «Крокус». А как приедешь — позвони, договоримся на понедельник.

— Ну вот и чудесно! — Она, похоже, тоже обрадовалась. — Пока!

Лила повесила трубку. Не веря своему счастью, Санек окинул взглядом комнату, и она показалась ему особенно унылой и бедной. Сальные, в пятнах, обои кое-где отстали от стен, мебель вся дешевая, допотопная, страшная. Просто невозможно было представить тут Лилу — всю из себя на понтах, в шубке, благоухающую духами… Как она войдет в эту дверь, как сядет на эти убитые шаткие стулья, как они лягут в постель на линялые чиненые простыни? Да нет, не будет этого никогда. Никогда Лила сюда не придет.

Он было сел за комп, но тут же выключил — и игры, и инет осточертели. Полазить разве по порносайтам? Но прошлый раз во время таких вылазок Санька подхватил вирус, от которого Левка его еле-еле вылечил и строго-настрого запретил впредь качать что ни попадя.

Санек включил телик — одна мура по всем каналам. Хотел поспать — никак не спится. Что делать? Надел куртку, шапку и, кряхтя как старый дед, пошкандыбал на тусу. Уж там-то кто-нибудь из своих, наверное, пасется.

Он уже предвкушал в душе, как после боевого крещения они по-братски обнимутся с пацанами. Как будут расписывать свои подвиги на рынке. Как обмоют победу: ведь, хоть им самим по ребрам досталось, но хачиков они все-таки проучили!

Ребята на тусе действительно толклись. Но все мрачные, как в воду опущенные.

— Хана, Сазон! — сказали ему тут же после приветствия. — Ментовка за нас взялась. Теперь всех вычислят, всех пометут!

Оказалось, что после побоища несколько парней завернули к Губону. Санек тоже бывал у него не единожды. К Губону шли тогда, когда было больше не к кому. У других можно хоть чем поживиться в холодильнике на халяву, у Губона же в доме было всегда шаром покати. Отец от них ушел (а может быть, и не приходил), мать Губона была сильно пьющая. Работала где-то ночным сторожем, днями отсыпалась. Услышав, что сынок пришел с сотоварищами, она пришаркивала на кухню, доставала из подвесного шкафчика стеклянный стаканчик с изогнутыми боками — этот стаканчик она называла лафитничком.

— Ну-ка, налейте мне, пацаны, лафитничек! А то сон не берет!

Наливать ей полагалось по самый край, иначе она обижалась. Водку пила как воду, мелкими глоточками. Выпивала не отрываясь, закусывала кусочком хлеба и уходила. Но иногда через полчаса приползала снова:

— Налейте-ка мне еще лафитничек, а то сон все никак не берет!

Тут уж, выпив, она исчезала надолго. Но все же расход: двести граммов водки — как в окно выплеснули!

Однажды Санек у Губона зашел в туалет, а когда вышел, увидел, что мамаша, шатаясь, идет по узкому коридору. Он прижался к стене, пропуская ее. А она, проходя, вдруг ухватила его между ног. Так неожиданно, так крепко, что у Сани чуть зенки не выпали. И потащилась себе дальше как ни в чем не бывало.

Так вот. После погрома на рынке к Губону набилось человек шесть-семь. Сидели, выпивали, раны свои зализывали. Вдруг звонок в дверь. И кто же входит? Всем известный опер Самопал собственной персоной.

Ребятам:

— Валите все по домам, шмакодявки!

Губону:

— А ты, Штрилиц, пойдешь со мной!

Тот было начал права качать: я, мол, несовершеннолетний, без мамы не пойду. Но Самопал показал ему два здоровенных пальца, как клещи:

— Вот я возьму тебя сейчас этими пальцами за нос и проволоку до самой машины. Так в домашних шлепках и уедешь, дерьмо несовершеннолетнее!

И теперь на тусе с тревогой обсуждали:

— Забрали Губона! Теперь качать будут, пока он всех не заложит — кто кого звал, кто кому звонил… Как пить дать, запоет соловушка!

На душе у Санька сразу стало муторно. Одно дело — валом валить, толпой друзей-товарищей, и совсем другое — отвечать в ментовке по одному.

Только для того, чтобы что-то сказать, он пробурчал солидно:

— Губон своих не сдаст. Губон — молоток!

— Да уж, молоток! — как всегда, неожиданно вывернулся из-за спин Кисель. — Ты тоже у нас молоток. Только вот тебя, если заметут в ментовку, так не будут, наверно, по зубам рашпилем водить… — помолчал, чтобы все оценили, и продолжил с издевкой: — Ты ведь у нас особая статья, сын мента. А Губону — будут! Запоет! А может, и уже поет…

При мысли о том, что вот в эту минуту Губон рассказывает Самопалу всю их подноготную, всем стало зябко. Но уходить никто не хотел: каждый чувствовал, что в одиночку станет совсем непереносимо.

Пацаны (кто не пропил мобильники) обзванивали друзей: как кто отделался, кого еще замели. Похоже, омоновцы в тот день пленных не брали, все оказались на свободе. Получив изрядную трепку, ребята сматывались кто куда.

Саньку казалось, что ему еще хуже, чем остальным. Ведь он был здесь не просто так, как остальные пацаны, — он входил в Патриотический союз, составлял там списки. Правда, из этих списков у него ничего не вышло. На погром все и так пошли, без всяких списков, ему и звонить-то никому не пришлось.

Но это — если спокойно рассудить. А у ментов наверняка другие взгляды. И как дойдет дело до прямого вопроса — что тогда сказать? Промолчишь — загремишь в колонию. Сдашь своих — тоже лажа. В лучшем случае придется переезжать из этого района… А в худшем — просто убьют.

Не зная, что делать и как быть, он поехал в штаб и напоролся на запертые двери. Не только красный уголок, но и подвал с качалкой оказались закрыты. И свет нигде не горел.

Мамка действительно из гостей вернулась под хмельком, потому ругать его не стала. Только сказала:

— Тебе тут полкласса звонило.

— Темка, что ли, звонил?

— И Тема, и Лева, и девчонки какие-то, не знаю уж, кто.

Что-то всех их сегодня прорвало? Перезвонить разве Теме? Как-то неохота. В новой, сегодняшней жизни Санька Артему Белопольскому места не нашлось. Такая дружба, похоже, сама собой иссыхает без следа.

«Ладно, сегодня звонить не буду, а завтра, в воскресенье, звякну ему пораньше».

Когда ложился спать, заметил, что болят у него не только ноги, но и рука. Потянул, наверное, когда тех парней на крышу втаскивал.

Он втаскивал их потом снова и снова, всю ночь — в тяжелом, бесконечно повторяющемся сне.

Рано утром Тема позвонил сам.

— Привет!

Голос его звучал тревожно. Но Санек этому значения не придал:

— Хаюшки!

— Ты уже знаешь?

Что за дурацкий вопрос?

— Про что?

— Про Лилу.

— А что про Лилу?

В трубке было слышно, как Тема сглотнул, прежде чем заговорить снова.

— Лила умерла.

— Чего?! — тут уж Санек растерял все слова. Но, может быть, это всего лишь розыгрыш? Какая-то новая школьная шутка, прикол, которого он пока не знает? — Как это — умерла? Я ведь с ней говорил вчера!

— Говорил… Утром, наверное. Все, нету Лилки! На машине вчера с родней поехала, на Окружной дороге водитель чего-то растерялся, замешкался, стал перестраиваться… В них трейлер врубился на полном ходу. Двое в Склифе, а Лилка — в морге. Мне вчера Коза позвонила, она первая узнала.

И в душе, и снаружи разом стало черным-черно.

— Я ее знала? Это что, твоя подруга была? — допытывалась мать.

Санек не ответил, только лицом дернулся. Мама поняла: подруга. И больше ни о чем спрашивать не стала.

Между тем материал о побоище на рынке показали по телевизору в тот же вечер. Говорили о нем и на другой день в воскресных еженедельных программах. Показывали перебинтованных хачиков, заполошно машущих руками бабок, которые все-то видели, все-то знают. Особенно подробно отсняли телевизионщики разбросанные на бетонном полу арматурины.

Горе, как и радость, сбивает людей вместе. В восемь вечера в понедельник Тема позвонил снова.

— Выйдешь?

— Выйду.

— Ну тогда на игрушках?

— Угу.

Это означало, что они должны будут встретиться на детской площадке во дворе минут через пять-десять.

Эх, давно же они не виделись! Недели три, но казалось, будто не один месяц. Наверное, только после лета, проведенного врозь, смотрел Санек на друга таким взглядом — удивленным, как смотрят на чужого, лезущего почему-то в родню. Похоже, пути их успели уже далеко разойтись. И Тема, наверное, чувствовал то же самое. Но сейчас, пусть временно, они снова соединились.

Крепко, по-мужски, пожали друг другу руки.

— Нового оттуда ничего? — спросил Санек.

— Чего там может быть нового? — мрачно ответил Тема. Хотел сказать, что Лила не ожила, но промолчал, счел шутку неприличной.

— Ну, например, когда ее хоронят?

— А тебе разве никто ничего не сказал? В среду. Весь класс снимают после третьего урока. Подгонят автобус к школе, повезут на Троекуровское кладбище. Там будет отпевание в церкви.

— А зачем отпевание? Она ж неверующая была? — удивился Санек.

— Мать ее так решила.

— Вот бы Лилка удивилась, если бы узнала! — помотал головой Санек. И заткнулся, поняв, что ляпнул глупость.

Потом шли молча, как прежде, бродили часами по улицам. И Тема заметил, что друг его идет непривычно медленно, частя шагами, будто ноги у него были в путах.

— Как на рынке-то было? — вдруг спросил Артем.

В ответ Санек ухмыльнулся, процитировал фразу из старого уголовного фильма:

— На пушку берешь, начальничек?

Тема, похоже, обиделся:

— Вот, уже и начальничек, а ведь только что были друзья — не разлей вода. А на пушку мне тебя брать нечего. Тебя Марат на рынке видел, наш охранник. Уже с утра сегодня по всей школе звон пошел: «Длинный ваш двоечник по рынку бегал, турой размахивал».

— А сам-то он там был?

— Выходит, был.

«Ну это надо же!» — изумился Санек. — Ему, как, наверное, и всем пацанам, казалось, что «маски» — это что-то вроде роботов или киборгов из фильмов ужасов: безлицые безжалостные нелюди. А оказывается, в их числе был и Марат, и другие, наверное, ребята из его охранного агентства. То есть люди как люди. Что же они так свирепствовали? Может, именно Марат его дубинкой по ногам и ошпарил.

Хотя, если подумать, хачикам пацанва, наверное, тоже показалась заводными чудовищами…

— Мне теперь один хрен, что там у вас в школе думать будут. Я в две тысячи четырнадцатую больше не вернусь, — твердо сказал Санек. — Я бы и раньше ушел, если бы не Лила.

— Да это все знали, — сказал Белопольский. — Я вот смотрел на тебя и думал: похоже, Сашка уходить собрался. Совсем ты был какой-то безбашенный в последнее время.

— А я тебе скажу, почему. Я все лето типа проработал со взрослыми мужиками. Топором махал, как они. Работали, перекуривали, ели, спали — все вместе. И, знаешь, после взрослой жизни школа — это такой детский сад! Я, конечно, старался помалкивать, но теперь скажу: все в вашей школе, блин, как при советской власти. Все на лжи и страхе построено. Вот поставила мне Нелька двойку. И что? Значит, сама сплоховала: не сумела подать материал, не сумела заинтересовать. А она думает, что раз я ответил на двойку, то нанес ей личное оскорбление, и мне надо отомстить. Или Снежная Королева… Ну подумаешь, пошутил, пожужжал на уроке. Так она тут же помчалась на меня директору стучать. Вся дисциплина только на страхе и держится: замечание сделают, родителей вызовут, из школы выгонят… Вроде и здоровые все лбы, а припугнуть вас — как детки в слюнявчиках! А там, на Дону, как день на солнцепеке поработаешь, каши с тушенкой навернешь и на боковую свалишься, и все ваши уравнения — знаешь, они так далеко-далеко, что их и не видно вовсе.

— Ну, это понятно, — поспешил сказать Тема, не стал спорить с другом.

— Помнишь, были мы у тебя, про бои смотрели. Говорили с твоим отцом. Вот головастый мужик, — Артем в ответ энергично закивал. — Я тогда подумал: если эта ваша социология — такая нужная и интересная наука, то почему же ее в школе не проходят? Дают нам какое-то тухлое обществознание, от которого не прозеваешься! А кто тебе в школе расскажет про самое главное? Ну, например, про деньги. Как их заработать и как сохранить? Я уж не говорю про власть — как в нее пробиться. Или про отношения, ну, типа в семье. Или даже вот про что — про смерть! Почему про смерть ничего не говорят? А?!

— Ты меня так спрашиваешь, будто я — министр образования.

— Тем, я тебе так потому говорю, что ты малый дельный, но как-то, ты уж меня прости, затормозился. Будто в младшеклассниках остался. Смотри, придет день — ты меня попомнишь!

— Да нет, ну чего, ты в натуре вообще фишку рубишь, — поспешил согласиться с другом Белопольский. — Я и сам это знаю. Ту же литературу жуем, как мочало. По пять раз Пушкина читаем в разных классах. А в последние уже наши годы — что, никакой литературы нет? Пушкин телевизор не смотрел и в инет не лазил.

Некоторое время шли молча, каждый припоминал обиды, которые нанесла им опостылевшая школа.

— А алгебра, геометрия, синусы-котангенсы? — снова со злостью заговорил Санек. — На хрена это вообще, когда есть компьютеры? Или физика с химией? Зачем мне знать на память сто формул, когда все в программы давно прописаны? Сколько времени ушло зря на все эти задачки-перезадачки! Если бы их не решать каждый день, то всю школьную математику можно было бы пересказать за один год, а не тянуть с первого по одиннадцатый. Такое палево!

— Да, это уж точно, — математику они оба не любили.

— Вот Лилка говорила… — все в том же боевом запале начал Санек и нежданно поперхнулся, подумалось: только вчера ему Лилка что-то говорила, а больше она уже никогда никому ничего не скажет. Изменившимся голосом он продолжил: — Лилка мне говорила, что для того ее учат музыке, чтобы занять все свободное время, чтоб по улице не ходила, с дурной компанией не вязалась. Музыка ее никому в семье была не нужна. Музыкантшу из нее никто делать не хотел. Главное, чтоб время ее потратить, чтоб и после школы она была под присмотром, с утра и до вечера.

— Да-а, это понятно, — со вздохом проговорил Тема.

— Вот потому тебе и понятно, что тебя тоже родаки держат в ежовых рукавицах. Ведь они же там, в школе, все врут. Врут, что понадобятся тебе в жизни эти формулы-уравнения. Врут, что если ты на пятерки учишься, то на пятерку и работу себе найдешь, и на «отлично» потом жить будешь… Врут, что вообще от них, от учителей, все на свете зависит. А на самом деле они такие же люди, как наши папки-мамки. Так же небось квасят по праздникам…

Подобные разговоры бывали у них и раньше, но только теперь Санек выложил перед приятелем все свои мысли и доводы. Тема почувствовал вдруг, что Санек намного его старше. И вот ведь странная вещь — вроде был во всем согласен с ним, а в голове роилась, жужжала мухой странная мысль: «Хорошо, что Санек уходит, — мы с ним наверняка бы раздружились».

Саня на похоронах был лишь раз в жизни — этим летом на Дону. Умер старый дедок, дальний их родственник, — впрочем, все в деревне были дальней родней друг другу.

Окна в доме были закрыты наглухо. Внутри стоял тяжелый кислый запах. То ли так пахло покойником, то ли похоронами, то ли скудным стариковским жильем. С порога, поверх голов, Санек увидел торчащий из гроба острый и узкий нос — совсем не такой, как был у дедка при жизни. Ему сразу стало так плохо, что он выкатился наружу.

Закурил на крыльце — там уже стояли мужики, опершись о перила, смолили вовсю, обсуждая детали похоронного обряда. Тогда-то Санек и узнал, что саван шьется из льняного полотна, сложенного поперек. Что пол в избе после похорон выметают от красного угла к дверям. Что с кладбища ничего в дом нести нельзя. Что поминать покойного можно только после того, как тело предадут земле. Даже о том, что в доме с покойником завешивают зеркала — даже об этом самом распространенном обычае Санька услышал впервые. Но так и не понял, зачем это делается. Закопали дедка быстро, кладбище было рядом. Несколько старух и женщин поплакали — но, как показалось Сашке, не столько над стариком, сколько над собственной несчастной судьбой, о которой задумались вот тут, на погосте. А потом, как только солнце склонилось к западу и жара немного спала, вся деревня отправилась поминать усопшего. Вся — кроме артельщиков. Им бригадир не позволил даже стопки, понимал, что и этого будет достаточно — сорвутся с катушек, тогда уже не остановишь. И всей работе каюк.

Лилу хоронили на Троекуровском кладбище. Отпевали в красном кирпичном храме, направо от главного входа. В дневное время службы в храме не было, только в боковом приделе, у самого входа, горсточка старушек слушала отпевание какой-то бабки.

С Лилой же проститься явилось народу немало — заняли почти всю церковь. Здесь был весь одиннадцатый «Б», много ребят из других классов, учительницы — Ирина Анатольевна, Снежная Королева, училка по труду, ребята и преподаватели из музыкальной школы, подруги Лилы, родня, знакомые ее родителей…

Гроб стоял прямо перед алтарем — роскошный, сразу видно, что дорогущий, полированного орехового дерева со скругленной крышкой и металлическими ручками по бокам. Саньку он напоминал деревянный чехол от зингеровской машинки, на которой шила его мать.

Лила, невероятно красивая, желтовато-белая, лежала на белоснежной подушке, отделанной кружевами. Брови ее отчего-то слегка поднялись на лоб полукруглыми дугами, придавая лицу удивленное выражение. Казалось, что она смотрит какой-то чудесный сон и в самый волнующий момент не может решить: проснуться ей или глядеть дальше.

Волосы Лилы были совсем не такими, как при жизни — лежали ровными плотными прядями, будто слипшиеся. Куда пропали вечные ее непокорные лохмушки, которые она беспрестанно поправляла?

Весь гроб был засыпан цветами. Священник и диакон ходили вокруг гроба, пели заупокойные молитвы. А поодаль, в стороне от толпы, прилаживаясь так и этак, ходил, тоже по кругу, фотограф, кто-то из друзей семьи. Время от времени оглушительно щелкал затвором, бил по глазам ослепительно-белыми вспышками.

Наконец прозвучало тихое: «Прощайтесь». Одноклассники тесным кольцом обступили гроб. Взгляды их были прикованы к Лилиному лицу. Санек думал, что все будут целовать Лилу — тогда поцелует и он. Но нет. Постояли, посмотрели, отошли. Подошли отец с матерью (ее поддерживали две подруги), бабка. Мать беззвучно плакала. Они почему-то тоже не стали ее целовать. Храмовая старушка велела забрать цветы — их брали уже не букетами, а охапками. Потом она покрыла Лилу белым кружевным покрывалом. Оглушительно щелкнув, закрылась крышка.

Гроб положили на убранную лиловым бархатом каталку, выкатили на паперть, по металлическим рельсикам спустили вниз.

Все толпились на паперти, не зная, как быть дальше. Но вот в толпе вильнула какая-то тетка-погребальщица, стала всех выстраивать. Четверо мужчин — при каталке, за ними парами несли венки, остальных сбили в длинную колонну. Санек стоял в стороне, не зная, куда бы приткнуться. Тетка подошла к нему и вручила большой Лилин портрет — цветное фото под стеклом, сделанное, наверное, прошлым летом. Лила была в белой маечке-безрукавке (девчонки называют их «тишками», от английского «ти-шорт»). Смотрела немного исподлобья со счастливой улыбкой на губах. И казалось, вот-вот поднимет руку, чтобы поправить сбившуюся прическу.

Санек взял портрет двумя руками. Крепко прижал к груди. И вот, на тебе — та же тетка взяла да и поставила его самым первым, во главе похоронной процессии. Оказывается, так уж полагается.

— Да я дороги не знаю, — пытался отказаться Санек.

Невысокий лысый мужчина в дубленке, державший ручку каталки с гробом, вполголоса подсказал:

— Прямо по аллее, потом за краном поворот направо, дальше я скажу. Не торопитесь только. Здесь скат, трудно управляться.

Санек медленно пошел вперед по пустой аллее.

Из-за металлических оградок, с присыпанных снегом памятников в глаза ему сами собой кидались имена, фамилии, даты. С фотографий, с рисунков на могильных камнях смотрели покойники — не на него, а на новую здешнюю поселенку, пока еще такую для него живую. Будто вежливо представлялись ей: мол, мы твои новые соседи. Санек не слышал движения сзади, он шел словно вдвоем с Лилой. Провожал ее, как и много-много раз при жизни. Вдруг сзади послышался приглушенный голос:

— Молодой человек, молодой человек!

Санек остановился, оглянулся:

— Я же вам сказал: не торопитесь. Мы за вами не поспеваем!

И дальше Саня пошел мелкими-мелкими шажками, ловя ухом скрип колес и тяжелые шаги двигавшихся за ним мужчин.

Могила Лилы располагалась в нижней части кладбища, круто спускавшегося в низину. Здесь все захоронения были похожи на ступени одной гигантской ведущей вниз лестницы — только для чего-то каждая ступень была окружена высокой железной решеткой — то черной, то серебристой. Яма с высокими рыжими отвалами видна была издалека. Возле нее уже дожидались три могильщика.

Вокруг было тесно. Ребята узкой змейкой протянулись далеко вверх по проходу. На белесых ремнях, похожих на парашютные стропы, гроб опустили в могилу. Могильщики заработали споро, яма заполнялась прямо на глазах. Когда они уже почти достигли уровня земли, опустили лопаты, отошли в сторону.

Теперь подходили по очереди все прощавшиеся. Бросали по кому желтоватой холодной земли. Санек стоял в стороне с портретом. Комок он не бросил. Да ему и не хотелось. Странное дело — помогать зарывать в землю человека, который был тебе дорог. Который таким же дорогим тебе и останется…

Наконец могильщики сделали аккуратный холмик, обхлопали его лопатами, засыпали вокруг цветами, безжалостно откручивая у них по полстебля — чтобы кладбищенские побирушки не растащили снова на букеты.

В головах могильщик воткнул в землю жестяную табличку на колышке с надписью масляной краской. Протянул руку к Саньку:

— Давай портрет!

Забрал и расположил его в окружении цветов и венков. Санек глянул — у него захолонуло сердце. Какая Лила была на портрете живая и счастливая!..

Сделав свое дело, могильщики смотали ремни, оббили лопаты от земли. Сдвинулись куда-то в сторону. Все стояли, никто не уходил.

С горечью думал Санек о том, что для многих из бывших его одноклассников похороны Лилы — это всего лишь экскурсия. Экскурсия в неизвестную пока область жизни. Как одеваться, куда становиться, что на лице изображать — всему этому они учились прямо сейчас.

Наконец распорядительница стала их отгонять:

— Идите, идите к автобусам! Дайте родным проститься!

Все дружно и, казалось, с облегчением повалили вверх по дорожкам и дальше, к выходу с кладбища.

Санек было задержался — но кто он такой, чтобы остаться здесь вместе с родными? Все ушли вперед уже шагов на двадцать, когда он решился пойти прочь. Возле соседней ограды увидел обломок свежей еловой лапы, втоптанной в снег — отвалился от венка.

Не задумываясь, поднял и сунул в карман. Ну и что же, что не разрешают брать ничего с кладбища! Мало ли что не разрешают! Он дома поставит его в воду в память о Лиле.

Когда он вышел на площадку к автобусам, учительницы куда-то исчезли. Да и число взрослых друзей заметно поредело. Ребята теснились кучкой, снова и снова обсуждали происшедшее:

— Дядька ее был за рулем, приезжий, не знает наше московское движение. Растерялся… Да и водитель трейлера — тоже хрен его знает, куда и откуда, мимо Москвы проездом. Одиннадцать часов за рулем…

— А те родственники?

— Водитель лежит с сотрясением мозга — о стойку ударило. А бабка — под капельницей. То придет в себя, то отключится.

— Ну надо же, как Лиле не повезло — сзади сидела, на нее весь удар пришелся…

«Если бы я с ними поехал, — рядом с ней сзади сидел бы, принял бы удар на себя», — подумал Санек.

Появились родители Лилы, позвали в автобус, заехать, помянуть. Поехал и Санек.

У двери их ожидала бабка в черном кружевном платке.

— Все, все заходите… Обычай такой… Лилечку помянем… Заходите, хоть ненадолго…

Школьники воспитанно потянулись в квартиру. В дом с завешанными зеркалами набилось полным-полно народу: родственники мешались с соседями, друзья — с коллегами родителей по работе. Вошедшие чередой проходили в опустевшую Лилину комнату, сбрасывали одежду на ее кровать. Лилины игрушки, не успевшие еще понять, что навсегда осиротели, блестящими глазками с изумлением смотрели на этот беспорядок.

Потом гости в очередь следовали в ванную, мыть руки. А затем плотно толпились в гостиной, в отцовом кабинете, в бабушкиной комнате. Все комнаты были набиты людьми, кроме столовой, в которой они не так уж давно справляли Лилин день рождения. Здесь по диагонали размещался длинный стол с тесно составленными вокруг него стульями и табуретками. Пришедшие гудели, переговаривались, рассматривали картины на стенах, книжки на полках — не знали, как провести время, ожидая сигнала садиться за стол.

В Лилиной комнате в глаза Саньку бросилась виолончель в таком знакомом ему сером щегольском футляре, стоймя установленная в дальнем углу. Больше ему ее не носить.

«Совсем немного людей знают, какова виолончель на вес, — подумал Санек, — вот и я теперь на всю жизнь это запомню».

Наконец бабушка возгласила:

— Давайте все к столу!

Все старались занять места у ближней к двери части стола, к окну никто не проходил. Отец с матерью по именам называли своих друзей, указывали на свободные стулья.

— А вы что же стоите? — обратилась бабушка к тесно скучившимся одноклассникам. — Кому за столом места не хватит — садитесь на диван, тарелочки — в руки.

Те, не отвечая, оставались на местах, как заколдованные.

— Идите вы двое, за вами потянутся! — Она схватила за рукава двух первых попавшихся. Это оказались Санек и Мишка Гравитц. Выйдя из коридора, они, словно раздвинутые электромагнитной силой, обошли стол с разных сторон и сели на свободные места, почти напротив друг друга. Санек приземлился рядом с Козой. Она уже успела умыть свое с утра зареванное лицо. Принялась ухаживать — наложила Саньку на тарелку гору всякой вкусной снеди. Сосед налил ей красного вина, Сане предложили водку — он молча кивнул. Никто не прикасался к еде.

Наконец поднялся с места отец Лилы.

— Друзья, мы собрались здесь, чтобы по русскому обычаю помянуть Лилечку. Все главные слова мы сказали еще там, на кладбище. И я хочу добавить только одно. Когда уходит человек, особенно когда он уходит так рано, так безвременно, как наша Лиля… — На мгновение он потерял голос, но мотнул головой и продолжил: — Когда уходит молодой человек, он оставляет за собой пустое место, такую пустоту, такой вакуум, который его друзья не всегда находят силы заполнить. И кто-то из них отпадает, кто-то кого-то теряет, слабеют связи с близкими, с родными…. Давайте же дадим друг другу слово, что в память о Лиле все вы постараетесь не забыть о нас, о ее осиротевшей семье. Будете звонить, заходить. Наш дом всегда для вас открыт. Многих мы знаем по ее рассказам, а других хотим узнать. Приходите, мы вам всегда будем рады.

Взгляд его был направлен при этом на ребят из одиннадцатого «Б».

— Ну а теперь — помянем нашу девочку…

Все с трудом поднялись с мест. Кто-то потянулся друг к другу рюмками, его шепотом удерживали:

— Не чокаясь, до дна…

Санек до дна хлопнул рюмку водки. Сел на место, принялся за еду. Оказалось, что он так голоден, будто не ел ничего неделю. Наворачивал ножом и вилкой, кидал в рот кусок за куском. Заметив столь неутолимой голод, бабушка-хлопотунья то и дело подходила к нему, подносила добавку. Остальные, наоборот, ели сдержанно и после двух-трех тостов стали уже потихонечку вставать из-за стола. Их места тут же занимали другие люди, которые, видимо, дожидались своей очереди в других комнатах. Санек ел, ничего не замечая. Вставал и опоражнивал рюмку после каждого тоста. На него поглядывали — вставать в тесноте было неудобно, но раз один гость встал — кто же останется сидеть?

Наконец Коза протянула левую руку и удержала его непрестанно работавшую правую.

— Мы договорились с ребятами пойти ко мне. Посидим, повспоминаем. А то тут и без нас хлопот хватает…

Она встала, Санек тоже поднялся, с сожалением косясь на не полностью опустошенную тарелку. Незаметно для себя он изрядно наклюкался. Схватился за край стола, чтобы удержать равновесие. И тут, сверху вниз, пристально глянул в лицо Гравитцу. Тот поспешно отвел взгляд.

«Вот выйдем во двор — позвать его на игрушки, да и поломать, как картонку…» Вдруг стало ясно, что Мишка его так боится, что даже веки дрожат и губы трясутся. Боится, что наведет Санек на него своих дружков с тусы, о которой в школе наверняка идут разговоры. Но ему никакие дружки не в подмогу. Санек и сам без проблем с Мишкой справится. Никакое карате Гравитейшену не поможет.

Теперь ему ясно было, почему в прошлый раз он проиграл. Он бился с одноклассником. Хоть Мишка и не был его близким знакомым, но все равно — на одних уроках сидели, одни контрольные писали, в футбол вместе играли… Но надо же, оказалось, что Гравитейшену захотелось поприкалываться. Вот он и разделал Санька, как сидорову козу.

А теперь ждет, что Санек ему вдвое отплатит!

А что! Взять бы, да и сломать!

Нехорошо только, что после похорон. Наверняка слух пойдет от семьи к семье, дойдет и до Лилиных родителей. А их-то огорчать никак не хотелось.

Когда Санек одевался в Лилиной комнате, рядом с ним оказалась Машка Суханова, подняла зареванное лицо:

— Ну скажи, Сашка, ну почему первыми всегда уходят самые лучшие? Ну почему?

Санек задумался было над ответом, но тут ему пришло в голову, что фразу эту Машка наверняка взяла из какого-нибудь сериала или мелодрамы. И он только молча пожал плечами.

Ребята толпились у подъезда. Надо было кому-то идти в магазин за водкой и за колой, но никому не хотелось. Стали поглядывать на Санька.

— Может, ты сходишь, — просительно обратилась к нему Коза. И тут Санек состроил кривую усмешку и сказал:

— Гравитейшен пойдет. Он здоровый, дотащит. И денег у него много.

И Мишка, словно получив военный приказ, поправил воротник куртки и боком стал проталкиваться сквозь толпу.

— Постой, Миша, я с тобой! — крикнула ему вслед Ира Погосян.

«Это новость», — отметил про себя Санек.

У Козы их уже ждали. Родители быстро освободили просторную кухню. Посреди стола стояли три больших блюда с салатами, на подоконнике — газировка в больших бутылях, четыре бутылки вина.

Коза на секунду отлучилась — рассказала родителям о похоронах, потом вернулась на кухню. Здесь тоже было тесно, но это даже и хорошо — ребята, как воробьи, жались друг к другу. Санька посадили во главе стола: его особые отношения с Лилой давно были у всего класса на виду и никем не оспаривались.

Грустная чопорность, которую ребята подхватили было в квартире покойной, недолго держалась за столом. Стали наперебой вспоминать Лилу, случаи из школьной жизни. Перешли к своим делам, к каждодневным классным событиям — все более и более мелким. Будут их завтра спрашивать на уроках или можно отказаться от ответа — вот что их теперь волновало.

Санек слушал их, словно сквозь плотную завесу. Иногда перед взглядом всплывали недавние картины побоища на рынке — разбитые, разбросанные стойки с раскатывающимися аппетитными фруктами, линия наступающих черноголовых омоновцев, мелькавшие в воздухе дубинки… Ведь кто-то из одноклассников мог тоже там оказаться… Но, к счастью, не было никого из школы, кроме Санька и вроде бы еще Марата.

За окнами стемнело. Девчонки потянулись по домам. Санек тоже стал собираться, но Полина его удержала:

— Пойдем, я тебе свою комнату покажу. Лилка там у меня чуть не каждый день часами просиживала, — и она открыла дверь.

По сравнению с Санькиным жильем комната казалась дворцом. Стильно, комфортно, чисто, мебель в основном старинная или под старину. У окна дамский письменный стол, сбоку трельяж, перед ним — тяжелое кресло с изогнутой спинкой.

— Вот тут, в кресле, она сидела. А я ей волосы расчесывала и накручивала, всякие прически делала, — казалось, Полине очень важно донести эти слова до Санька. Она обернулась.

Ну конечно же, у нее опять все лицо в слезах.

— Лилечка, — произнесла она, словно позвала. И Санек удивился: Полина никогда, на его памяти, не называла свою подругу иначе как Лила, в крайнем случае, Лилька. Она взяла со столика щетку с редкой щетиной.

— А ты, дурак, даже не знаешь, какие у нее волосы были на самом деле, какие длинные и красивые. Она их только портила тем, что носила под заколкой.

По-детски вытерла глаза тыльной стороной ладони. Саньку было ее жалко — ну хоть сам с нею расплачься. И в то же время досадно: чего она-то рыдает? Она-то, Коза, осталась жить. Здоровая, красивая, скоро счастье свое найдет… а Лилка…

С кухни раздались гитарные переборы. Лицо Козы исказилось досадой и гневом. Вместе они вышли из ее комнаты, прошли на кухню.

Верхний свет был здесь погашен. На опустевшем столе горели свечи. На фоне окна, на недавнем Саньковом месте, сидел Мишка Гравитц. В руках у него была гитара. Не слишком уверенно перебирая струны, он пел:

Девочка плачет — шарик улетел…

А ребята и девчонки, кто еще остался, сидели, слушали, будто так и надо.

Санек вышел на улицу вместе со всеми. Отправился провожать девчонок, а потом и парней по дальнему кругу. Наконец оказался один, далеко от дома и пошел по опустевшей улице медленно, никуда не торопясь, чтобы выветрить остатки хмеля.

Осторожно открыл дверь в квартиру. У матери на кухне было уже темно, видно, она спала. Он снял ботинки, сунул ноги в тапочки, проскользнул в свою комнату, зажег свет.

На его кровати, в ногах, сидела Лила в белой тишке и джинсах, по-йоговски сплетя перед собой ноги.

— А я и не знала, что ты стал мужчиной, Сазон! — сказала она. В ее голосе слышалась зависть. — Расскажешь, как это?

Санек замер. Боялся опустить руку от выключателя. Боялся затворить за собой дверь.

— Тихо, — проговорил он вполголоса. — Тихо. Ты, главное, не шевелись. Сиди как сидишь. Даже не разговаривай…

— Ага-а-а, — насмешливо протянула Лила, — дожидайся! Ты что, боишься, что я исчезну? Не надейся. Я пришла поговорить, все выяснить. Вот зачем ты наврал мне напоследок? И ведь нагло так наврал!

Она дернула головой от возмущения, качнулись прядки волос, как всегда выбившиеся из-под заколки.

— Ты, Санек, пьяница, малолетний преступник и прогульщик. И еще врун, отчаянный врун. Ты не только мне врал все время, ты и себе врал тоже. Вспомни, как вон там стоял, — она указала на стол, на котором помещался старый, еще с диском, зеленый телефон. — И сам себе говорил, да еще так важно, что никогда, мол, Лилка здесь не появится, потому что у меня убого. Ну вот, я и появилась, и ничего не убого. Комната как комната. Вся тобой пропитана.

Самое интересное, что он не боялся. И не думал, что сошел с ума и это все ему мерещится. Наоборот, сразу поверил в происходящее и более того — совсем не хотел, чтобы это прекратилось. Вроде бы Лила говорила уверенно и исчезать никуда не собиралась. Но все-таки Санек боялся отвести от нее взгляд. Нащупал за спиной ручку двери, закрыл: не дай бог, явится мама — что она-то скажет?

— А что, прикольно было бы, если б я и вправду стала тебя подтягивать по алгебре и по физике. «Откуда у вас такие замечательные познания, ученик Сазонов?» — передразнила она кого-то из учителей. И, пытаясь копировать хриплый басок Санька, ответила: «Со мной Лилка Варламова занимается». — «Как? Мы же ее еще когда похоронили!» — «Это вы хоронили, а я не хоронил, на прощание не целовал и землю в могилу не бросал. Теперь она меня обещала до аттестата вести по всем предметам». Круто, Санек, а? Как у вас на тусе говорят, крутански…

Она вдруг обняла себя за плечи, будто мерзла. И резко сменила тон. Тихим, даже жалобным голосом проговорила:

— Самое страшное — первая ночь после похорон. Потом привыкнешь. А первая ночь — она самая страшная. Мама моя всю ночь спать не будет. Я очень боюсь, Санек. Милый ты мой, трусливый ты мой бойфренд, любовничек мой несостоявшийся…

В голосе ее звучала совсем взрослая надрывная горечь.

— Вот поэтому я сюда, к тебе, и пришла. И первую мою ночь пробуду здесь. С тобой. Пора тебе узнать, что я лучше их. И этой твоей шалавы Надьки, и деревенской Анюты…

Поглядела на него внимательно, склонив голову набок. Санек вдруг вспомнил: вот так же она склоняла голову, когда приходило ей в голову, что пора с ним целоваться.

— Ну как, не боишься?

— Нет, не боюсь, — без голоса выдохнул Санек.

— Значит, тебе точно не страшно?

— Ук-ку, — он отрицательно мотнул головой.

— И не противно?

— Нет.

— Ну тогда… — начала она. И замолкла.

Она поменяла позу, точно у нее затекли ноги. Одну ногу поджала, другую вытянула перед собой. На ней были белые носочки. Санек удивился, какая, оказывается, у нее маленькая ножка. И какой красивой формы.

— Ну тогда гаси свет и иди ко мне.

Саня, послушно повернувшись, щелкнул выключателем. Ее маечка-безрукавочка светлела в темноте.

— Ты только меня не раздевай, — тоненьким девчоночьим голоском попросила она. — А то у меня уже внутри все совсем холодное…

Среди прочего этой ночью она сказала Саньку, что насчет Мебиуса — это полная фигня. На самом деле все совсем не так происходит.

— А как? — замирая сердцем, спросил Санек.

— Знаешь, это так трудно объяснить, — еле внятно пробормотала Лила, и тут Санек похолодел: ему показалось, что вот сейчас она уж точно исчезнет. Но нет, удержалась. И уже другим тоном добавила: — Ну в общем, сам увидишь.

А напоследок сказала другое:

— Смешной ты все-таки, Санька. Хотел со мной на Вологодчину ехать, камень со следом ангела искать. Разве не знаешь, что след ангела совсем не там искать нужно?

— А где же? — спросил он. Его вдруг неудержимо потянуло в сон.

— Да в душе, дурачок. В своей душе, в других душах… Ладно, тебе этого все равно не понять. Спи.

Она ласково дотронулась кончиками пальцев до его век. И он, повинуясь этому прикосновению, закрыл глаза. А когда открыл их, в комнате было уже светло, и Лилы не было. Только сосновая ветка, принесенная им с кладбища, стояла в стакане с водой. И Саня напрочь не помнил, когда ее поставил.

Хорошей девчонкой была Лила при жизни. Она после смерти такою же и осталась. Появлялась легко. Санек, как соскучится, совсем застрадает — так сует правую руку за ворот, в левый рукав, накрывает рукой наколку и вскоре уже начинает чувствовать под ладонью тепло. А там и Лила появляется. То выглядывает из окна проезжавшего мимо троллейбуса, хорошо, что пассажиры ее не видят, то-то бы удивились: среди зимы — девчонка в белой маечке-безрукавочке. Или же она проезжает в другую сторону на эскалаторе. Или ее по телевизору показывают в какой-то рекламе, в которой раньше (Санек знал это точно) ее вовсе не было. Иногда и рукой помашет.

Домой она к нему больше не приходила. Но Саня продолжал с ней разговаривать, потому что был уверен — она его слышит.

Только теперь понял Санек, каково это — любить.

Говорят — любить всем сердцем. Этого мало.

Говорят еще: любить всей душой. И этого тоже мало.

Любить по-настоящему, по-взрослому, — это любить всем телом, каждой его махонькой клеточкой, каждым теплым кровяным шариком. Потому что — на всю жизнь. Не потому любить, что она такая симпотная. И не потому, что ей нравится целовать тебя, а тебе ее. И вообще нипочему. А потому любить, что прирос к ней неотделимо. И где бы ни была она сейчас, душа Санька была там же, вместе с нею, и только обрывком еще удерживалась в его груди, в горячем сердце.

Одна только Лила знала, как запутались-перепутались дела у Санька. Мать ждала, когда само собой пройдет дурное состояние у сына и он вернется в школу. Ребята из класса смотрели на него, как на отрезанный ломоть. На тусе обсуждали исчезновение Губона: вскоре после того, как он был допрошен и выпущен Самопалом, он слинял из дому. Мать его говорила: поехал в деревню под Ельцом, к родне.

До поры до времени на тусе было тихо, без перемен. Как вдруг прозвучало:

— Стрелку забили!

И все наперебой стали объяснять друг другу по десять раз, что произошло. Оказывается, у недругов-машинистов большие потери — парней чуть ли не десятками тягают в ментовку, шьют организованные хулиганские действия. Те думали-думали и решили, что это ребята с тусы их сдают ментам, чтобы самим отмазаться. Дело запахло керосином. Если такое мутилово сразу не размутить, то оно ляжет тяжелым грузом на долгие годы.

В таких случаях в криминальном мире устраивают прямые переговоры авторитетов с обеих сторон. Собираются в тихом, пустынном месте и выясняют отношения. Иногда дело заканчивается миром, иногда — стрельбой.

Пацаны хоть и не были уголовниками в законе — куда им, так, шпана, гопота мелкая, — но тоже сочли, что они ничуть не хуже. И надумали забить стрелку в Машиностроительном парке, на чужой территории, за путепроводом. Решался вопрос — кто пойдет. Дело вроде бы почетное, но и опасное. У взрослых бывали случаи — особенно несколько лет назад, с хачиками, — когда те, приехав на стрелку, без всяких слов открывали огонь. Мало ли на что напорешься? Говорят, стволы у машинистов водятся.

К тому же все они себя чувствовали под колпаком у папаши Мюллера — то бишь у Самопала. Он наверняка уже из них бог весть что клеил и, наверное, уже вычерчивал схему их ОПГ (организованной преступной группы), чтобы донести куда следует, до начальственного кабинета. Там каждому было уготовано — и никто не хотел, чтобы место это было вверху, а не внизу, и лучше с самого края.

Не все понимали ситуацию, но шкурой каждый ее чувствовал. И вот появился некто Волчок, парень с узким, словно сдавленным с боков лицом, совершенно лишенным выражения. Такие-то обычно и начинают драку.

Он напомнил про то, как Санек месяц назад списки какие-то составлял.

— Ну вот, его и отправим, если уж он такой умный.

Все, конечно же, сразу согласились. Умных здесь не любили. Да и где их любят, по большому-то счету?

Лет двести пятьдесят назад была в Москве страшная эпидемия оспы. Люди заражались и умирали десятками, а то и сотнями. И тогда императрица Екатерина Великая прислала из Петербурга постановление: умерших хоронить на вновь созданных кладбищах, за городской чертой. И впредь на тех кладбищах никого уже не хоронить, чтобы не потревожить спящую в земле заразу.

Тогда и появились за окраинами Москвы несколько новых обширных кладбищ. Хоронили на них тесно, оградок не ставили, кресты были сплошь деревянные — через несколько десятилетий они сгнили и рухнули. А деревья, посаженные на могилках, наоборот, на диво разрослись.

Город со временем расползался все дальше, а кладбища эти так и стояли заброшенными — теперь уже на полдороге от центра до нынешних окраин. В двадцатом же веке, после революции, новая власть взялась и за них. Храмы (которые, разумеется, были на каждом кладбище) либо посносили, либо переделали под городские нужды. Местность разровняли, разбили клумбы, проложили прямые дорожки, провели воду, устроили фонтаны. Так создавались парки для отдыха москвичей с рабочих окраин.

Одним из таких парков был Машиностроительный, или, как ближние жители называли его, Машинка:

— Айда на Машинку!

Всехсвятский храм при бывшем кладбище был перестроен в Дом культуры Первого машиностроительного завода имени товарища Карла Радека (впоследствии — имени товарища Щукина-Базарова). Колокольню снесли, в алтарной части повесили киноэкран. Со временем возвели по бокам два корпуса для кружков и секций, танцзал, музей заводской славы.

В девяностых годах, уже при новом режиме, церковь хотела было отбить Всехсвятский храм обратно. Но районный архитектор привел представителей московской епархии, облазал с ними все здание сверху донизу и доказал им как дважды два, что если боковые корпуса-новоделы снести, то храм, несомненно, развалится. И кто его тогда поднимать будет? Илья-пророк или мэр Лужков? В епархии вопрос замяли, а просто возвели неподалеку небольшую часовенку из красного кирпича.

Часовня всегда стояла закрытой. Узенькие окошки в древнерусском стиле были забраны частой решеткой. У местных хулиганов появилось новое развлечение — они швыряли пивные бутылки в окна так, чтобы они, миновав решетку, попадали в стекла и разбивали их вдрызг. А зимой с насыпного холмика, на котором была сооружена часовня, на санках и ледянках с визгом каталась малышня.

Вот это место в Машиностроительном парке, неподалеку от часовни, и было выбрано для стрелки с машинистами. Встречались в субботу, в пять вечера, когда спускались сумерки и Машинка пустела.

Пешком на стрелку никто не ходит, и на автобусе добираться тоже стыдняк, поэтому ехали тремя машинами. Первой шел вполне приличный «Форд». За ним — знаменитый «танчок», старомодный черный джип, действительно похожий на танк. В него набивалось человек по пятнадцать. Летом ездили на нем купаться по ночам (когда милиция к таким машинам не вяжется). Третьей тачкой были «Жигули», за рулем сидел Серега-кольщик.

Домчались с ветерком, свернули с улицы на тротуар, въехали на вычищенные от снега дорожки парка. Остановились, постояли, не выходя из машин, чтобы на место прибыть минута в минуту. Издалека увидели медленно скользившие между древесных стволов машины неприятелей — тоже числом «три». Остановились на параллельных дорожках по две стороны от заснеженного партера — плоской клумбы, пересеченной сейчас пешеходными дорожками, полозьями детских санок, собачьими следками.

Вышли из машин. Построились в ряд. Десять — и тех тоже десять.

Санек почувствовал, будто он оказался на страницах «Трех мушкетеров», на месте незабвенной дуэли с гвардейцами кардинала. В ушах звучало наставление Волчка: «Если стволы достанут — главное, не дрейфить! Все равно стрелять не будут: за это срок другой. Вот на нож наскочить — это запросто, тут уж каждый за себя».

Нож у Санька лежал в правом кармане — тот самый, летний, самодельный, с удобной ручкой из березового корня. В подаренном Лилой футляре от расчески вместо ножен. Вчера Санек как следует наточил и подправил лезвие на мелком оселке — под Лилиным осуждающим взглядом. Впервые за все это время она снова появилась у него в комнате, молчала и смотрела на него укоряюще. Однако говорить девочка-привидение ничего не стала. Только головой покачала.

Итак, двумя ровными рядами пошли они навстречу друг другу, хрустя неглубоким еще снегом. Остановились шагах в трех-четырех, каждый оглядел своего ближайшего противника.

Помолчали — никто не знал, с какой старинной уголовной формулы начинаются такие разборки.

Наконец правее Санька кто-то бросил сиплым голосом:

— Ну че?

— …через плечо, — мгновенно ответили с той стороны.

— Цыц, буренка!

Пока что было не очень страшно.

— Давай, Казан, собрал кодлу — теперь гони перед всеми! — потребовал Волчок.

— Чего гнать-то, — бросил с той стороны Казан, громадный малый с набрякшим лицом, которого тусовский гигант Бульдозер уже выбрал себе в противники, — базар пошел, что вы, фраера, сдали всю братву на рынке. Кто-то из ваших настучал, маски заранее были готовы. Говорят, пацаны видели, что они еще с утра в фургонах сидели — морозили их, чтоб злее были.

— Раз видели, значит, так и было, — легко согласился Волчок. — Только вопрос — кто их туда зазвал. Может, мы. А может, и вы?

— У нас сявок нету.

— Это ты типа гонишь, что у нас они есть? Не тренди! Все меня знают — я правильный пацан, и не хрена меня плющить, — с достоинством бросил врагу Волчок.

— …и штырить, — подсказал кто-то из своих.

Ребята сломали линии и постепенно собрались привычным кружком. Руки все держали в карманах. Кто посмелее, встали поближе к главным — Казану и Волчку. Кто потрусливее, незаметно отступил за спины товарищей.

— А свист был, что у вас какие-то списки собирали?.. — подсказал длиннорукий пацан, стоявший рядом с Казаном. У него были светлые брови и совершенно белые, словно седые, ресницы.

— Чего гонишь? Списки — это наше дело, — отрезал Волчок. — Хотим — собираем. Хотим — отбираем. Вас в эти списки не заносили.

Сзади послышалось вкрадчивое поскрипывание снега. Не иначе как кто-то из машинистов уже заходил им за спины. Но обернуться было никак нельзя, никак нельзя отвести глаза от неприятеля.

— Да вы давно всей пацанве в натуре известны как стукачи ссученные! — На своей территории машинисты наглели на глазах.

— За ссученных ответишь, — с ледяным спокойствием проговорил Волчок.

— Да хоть сейчас, хоть после! — беззаботно кинул Казан.

Тут кто-то из его сотоварищей сделал шаг вперед и со всего маху въехал кулаком в лицо кому-то из тусовщиков.

— Эт-те в науку!

И нырнул обратно, за плечи своих. Это был максимум, который можно стерпеть, до того как началось бы жестокое махалово, безоглядная драка с турами и ножами. Возможно, и со стрельбой. Но первый удар еще можно было бы и простить.

— Оборзел твой дружок, что ли? — попытался разрулить ситуацию Волчок. — Глаза в кучку, обкурился? Или дерьма горячего объелся?

И тут кто-то из машинистов вытянул руку и ткнул пальцем в сторону Санька:

— А вот этого я знаю!

— Это кто? — спросил Казан.

— Он на собрании на сцене стоял у патриотов.

Непонятно было, хорошо это или плохо.

Казан на всякий случай переспросил:

— Точно он?

— Он! Он у них старшой по группе.

— А чего стоишь в стороне, старшой? — спросил Казан. — Выходи сюда в натуре, становись против меня, я с тобой говорить буду.

Санек молча сделал несколько шагов и оказался напротив Казана, бок о бок с Волчком. Тот слегка толкнул его плечом, мол, не дрейфь.

И тут раздался другой голос:

— Я его тоже знаю! Я его на рынке видел, на будке! Я вам рассказывал! Он меня на крышу задернул и Леху Баклана!

— Да не тренди, — усомнился Казан.

— Да он, я тебе говорю! Помнишь меня? — один из машинистов подошел вплотную к Сане. Лица Санек не запомнил. Запомнил красно-белый спартаковский шарф.

— Воин Спартака, что ли?

— Ну!

Паренек повернулся, и Санек действительно прочел надпись у него на спине.

— Оба-на! Ну, я вам говорил! Это же молоток пацан! Я его бить не буду! — Паренек был мелковат, и с Саньком ему все равно было бы не справиться. Но сейчас он отважно загородил его своей неширокой спиной.

— Ну ты уж сразу… — пробурчал Казан. — Если он правильный пацан, мы его никто бить не будем. Мы тут типа правильных пацанов не бьем. Это не наши методы, — щегольнул он фразочкой явно из какого-то фильма. — Вот ты, Андрюха Волчок, — оказывается, он знал того по имени, — правильный пацан или так, отстой, портянка недосушенная?

— Я, Мишка, такой же, как и ты, не круче, не ломче.

— Я тебя еще по качалке на Третьей Машиностроительной помню.

— И брат твой туда ходил.

— Братан у меня в армии, в ВДВ служит. Вернется, он тут порядок наведет, — похвастался Казан.

— И я тебя знаю, — послышалось откуда-то слева, — в октябре на дискотухе с наркашами сшиблись…

— Во бесилово было! Вывалились — в полном офиге!

Тут-то стало ясно, что мочилово отменяется.

Казан вышел из круга, сделал несколько шагов в сторону своих машин. Зычно крикнул, как в лесу:

— Наташка!

Хлопнула дверца автомобиля, появилась фигурка в светлой дубленке.

— Тащи коньяк, мириться будем!

Девчонка вытащила из салона увесистую сумку, поднесла, бухнула в снег. И только сейчас Санек ее узнал: это была его прежняя нареченная, Наташа-Каша-Простокваша. Вот теперь она в каких машинах ездит! То-то ее давно не видно… Она, конечно, тоже узнала Санька, но вида не подала.

Хрустнув металлической пробкой, Казан открыл первую бутылку. Наклонился, достал из сумки стеклянный стакан — даже в сумерках было видно, что немытый.

— Ну, мужики, кто спочнет?

И тут же чей-то голос:

— Вон, ему налей, длинному, что Леху и Серегу на рынке вытащил.

Зыркнув глазами в сторону Санька, Казан налил стакан до краев темной жидкостью, протянул ему.

Санек крепко сжал стакан пальцами, поднес ко рту. Замер, невольно принюхался — в ноздри ему ударил крепкий, дразнящий, пряный аромат. Еще раз потянул ноздрями. Потом вдохнул его клубы полной грудью…

И в этот момент произошло что-то странное. В руках у машинистов откуда-то появились стволы, так быстро, почти молниеносно, что никто даже не понял, как это произошло. Яркая вспышка ослепила Санька, острая боль пронзила все тело, и перед глазами мгновенно стало темно. Последнее, что он почувствовал, был запах коньяка и резкий удар по лицу.

Часть третья

Сашка открыл глаза и понял, что он уже не стоит в кружке пацанвы в вечернем парке, а сидит на стуле в закутке Сереги-кольщика, сжимая в руке непочатый стакан теплого коньяку.

Секунду-две-три он сидел недвижимо, не понимая, что с ним произошло и как он здесь очутился. Медленно-медленно, еще не осознав произошедшего с ним чуда, перевел взгляд на левое свое плечо. Рисунок — взлетающий ангел, — там только был намечен фломастером.

Кольщик с испугом глядел на клиента, покачал рукой у него перед глазами.

Санек осторожно поставил полный стакан на стол, стараясь не пролить ни капли.

— Ты чего взбледнул-то, малый? Нехорошо тебе? Весь белый стал…

Протянул руку, пощупать пульс — и испуганно отдернул пальцы. Рука у Санька была холодна, как лед, будто еще секунду назад он держал ее в кармане, сжимая рукоять ножа.

Санек с трудом выдохнул воздух. Мысли в голове то неслись буйным вихрем, то, замерев на своих местах, мерцали, как перемигивающиеся звезды в черном небе.

Наконец он смог выговорить:

— Я пойду…

Пошевелился, безвольно сложился вдвое, как перочинный нож. Оперся на ручки кресла. Встал. Кольщик отодвинулся, давая ему дорогу.

Санек неловко напялил на себя остывшую рубашку, свитер, постоял, пошатался.

Тем временем кольщик понял, что клиент уходит, и, разумеется, рассердился:

— Да-а, блин, малец уже не тот пошел! Все теперь нервенные, в обмороки падают! Ладно, вали, вали отсюда! Здесь тебе не медпункт.

Санек покачивался на онемевших слабых ногах, а Серега уже выталкивал его прочь:

— И бабки свои забирай голимые! Кыш отсюда, чтобы я тебя больше никогда не видел!

Санек сунул мятую бумажку в карман, влез в пуховик и выбрался наружу.

Холодно, снег, сугробы — значит, все-таки зима. Он глянул на полтора десятка часов в витрине магазина — все они согласно показывали восемь двадцать. Рядом в витрине стояла украшенная новогодняя елочка — что это значит? Поставили заранее или забыли убрать? Был Новый год или еще не было? Что сейчас — февраль или декабрь? А какой день? Вторник (когда он пришел делать наколку) или суббота (когда ездил на стрелку к машинистам)?

«Успею!»

И он бросился бежать по улице. Сначала он ковылял, как пьяный. Но постепенно тело начинало его слушаться. «Давай, давай, давай», — безжалостно подгонял он сам себя.

Он бежал, выкладываясь изо всех сил. Бежал, не следя за дыханием. Бежал, казалось, быстрее своих собственных ног. На пустых улицах редкие хозяйственные бабки смотрели вслед несущемуся сломя голову длинноногому подростку в распахнутой куртке с сумкой наотлет. «Из школы, небось, — думали они. — В школу так не бегают». И они ошибались — Санек бежал в школу.

Охранник Марат в своем закутке возле главного входа перетирал анашу в жестяной миске. Стук в дверь раздался такой громкий и нетерпеливый, что охранника словно облили ледяной водой. Сунул миску поглубже под стол, вышел, отодвинул засов.

— Куда мчишься, Филиппок? Учиться вдруг захотелось? — спросил он с насмешкой.

Санек в ответ только угукнул, как филин. Мигом влетел в вестибюль, с размаху бросил куртку на пол возле запертой раздевалки, помчался вверх по лестнице.

— Звонок уже был! — крикнул ему вслед охранник. Помотал головой, пробурчал себе под нос загадочную сентенцию:

— Кто в армии служил, тот в цирке не смеется.

И вернулся на свое место к прерванному делу.

Расписание уроков в одиннадцатом «Б» устроено было так, что чуть ли не на каждой перемене ребятам приходилось перебираться в другой кабинет. Но Санек угадал: он распахнул настежь дверь кабинета Марины Евгеньевны — там как раз шел урок у его класса. На доске крупными красивыми буквами было написано: «Евгений Онегин».

Был вечер. Небо меркло. Воды

Струились тихо… —

нараспев читала Снежная Королева.

Санек стоял в дверях, не в силах отдышаться. На глазах его были слезы. А в сдавленной груди непобедимо бился счастливый смех. Он не отрываясь смотрел на предпоследнюю парту, где рядом с Козой сидела Лилка Варламова, живая и здоровая. Не в белой тишке, а в сиреневом свитере с высоким воротом. Сидела и глядела на него с радостным недоумением.

Она здесь!!!

Все остальное уже не имело никакого значения.

— Марина Евгеньевна, здравствуйте! — сказал наконец Сашка.

Учительница прижала к груди свои длинные выразительные пальцы. Она не могла понять, что случилось с этим Сазоновым, почему он так странно себя ведет. Опоздал на третий урок и вовсе не смущается. Запыхался, будто рекорд ставил. И вообще вид у него такой, будто он только что в лотерею выиграл.

— Здравствуй, Сазонов. Что стоишь в дверях? Раз уж пришел — иди на место.

Нет, что-то с ним совсем особенное — глаза так и светятся. Не идет, а будто летит по классу… Ей почему-то даже завидно стало, что с кем-то, не с ней, происходят всякие необычайные вещи. Хотя какие тут могут быть необычайные вещи? Подумаешь — троечник на урок опоздал.

Место Сани было занято — к Теме Белопольскому подсел Залмоксис. Но, увидев Сашу, он тут же побросал свои тетради в сумку и перебрался на свою парту к Кириллу Григорьеву.

Как же Сашка был рад всех их видеть! Такое чувство, будто он уезжал куда-то надолго и только сейчас вернулся. Но главное — главное все-таки, что Лила сидела здесь, на своем месте…

И вдруг легким промельком его обожгло опасение, что это не живая, земная Лила, которую он знал столько лет, а недавняя его подруга, светлый призрак, являющийся к нему из неведомых тайных миров, так легко возникавшая в ответ на его зов.

И нельзя было в этом не убедиться — раз и навсегда. Он подошел вплотную к сидящей Лиле. Протянул руки и крепко взял ее за плечи. Она вздрогнула, хотела вырваться, но было что-то в твердых руках Санька столь необычное, жаркое, неодолимое, что она замерла, как пойманная пташка. И только медленно краснела — щеки, уши, шея… Санек видел это. Наклонился к ней.

«Сейчас этот Сазонов Варламову поцелует прямо у меня на глазах, — ойкнула про себя Снежная Королева. — И что мне тогда делать?»

Весь класс замер. «Во дает, Сазон! Вчера-позавчера сидел, как тютя, а тут — смотри-ка, у всех на глазах обнимает, похоже, возьмет и поцелует прямо в губы!»

Коза, Тема-Белополька, Залмоксис, неразлучные малорослики Таня и Леша, Гравитейшен, красавица-модель Алина Кузина, другая красавица Ира Погосян, ее верная подружка Машка Суханова, Кирилл Григорьев и Ренат Айдаров, Юра Аверин и Каланча Вадик Калашников — все, все мальчишки и девчонки одиннадцатого «Б» окаменели в ожидании. «Вот сейчас он на весь класс, громко-громко скажет: „Лила, я тебя люблю!“» — догадалась Варламова.

Нет, не догадалась.

Услышала совсем другое.

— Ща пенка будет! — громким шепотом произнес Санек ей на ухо.

Отпустил наконец Лилины плечи и тяжело бухнулся за ее спиной за парту рядом со своей сумкой. Заерзал по полу длинными ногами в тяжеленных башмачищах.

— Так я позволю себе продолжить, — сказала Снежная Королева.

Был вечер. Небо меркло. Воды

Струились тихо. Жук жужжал.

Уж расходились хороводы;

Уж за рекой, дымясь, пылал

Огонь рыбачий. В поле чистом,

Луны при свете серебристом,

В свои мечты погружена,

Татьяна долго шла одна…

Вы только представьте себе, какая благодать, какое вечернее успокоение разлиты в природе! — казалось, она унеслась далеко из классной комнаты и на самом деле видит ту далекую картину. — Девушки-крестьянки закончили свои песни и пляски и тихо, словно сходя со сцены, разбредаются по домам. Рыбаки вытащили свои сети и собрались варить уху. Их костер в сумерках виден издалека, пламя вьется, дым летит к небу — а ни звука оттуда не доносится. В поле чисто — никого уже нет вокруг. Все тихо. И чтобы подчеркнуть эту удивительную вечернюю тишину, Пушкин допускает только один лишь звук — «жук жужжал»! В самих словах этих будто слышится низкое, басовое жужжание. Подумайте сами — громко ли жужжит жук? Его и за несколько шагов уже не слышно. Значит, если слышится жужжание жука, то выходит, что вокруг все тихо, все беззвучно… Вслушайтесь на минутку в эту волшебную тишину…

Сашка Сазонов вдруг по-дурацки гыгыкнул, не в силах сдержать распирающего грудь неистового веселья. А потом, уставившись безумными сияющими глазами прямо в лицо училке, выпятил губы и низко-низко зажужжал:

— Ж-ж-ж-ж-ж-ж!

Бешеный, какой-то щенячий восторг охватил Санька, толкнул его произнести звук, имитирующий жужжание жука… В тот момент он настолько был переполнен ощущением жизни, перехватывающим дыхание счастьем, оттого, что события после татуировки были лишь сном… Страшным, непонятным, но сном… как выражалась мать, в руку — вон, училка точно то же самое гонит, будто по писаному.

Он еще не успел прийти в себя…

Расплаты за это, конечно, было не миновать. У Снежной Королевы появился дополнительный повод вынести кандидатуру Санька на отчисление, которого она так ждала. В первый момент учительница оторопела — видела, что с Сазоновым явно что-то не то творится. Поначалу даже думала не жаловаться, но, по здравом размышлении, решила, что все это сантименты, сил больше нет, а хулиганам в их школе не место…

После уроков она отправилась в кабинет Романа Владимировича.

— Надо вызывать родителей, собирать педсовет, — как обычно, затянувшись сигаретой, медленно произнесла она.

— Кто на этот раз? — устало поинтересовался директор.

— На этот раз Сазонов. Который первый в твоем списке, между прочим. Явился сегодня в класс, мало того что опоздал, так еще, нагло глядя мне в глаза, начал жужжать. Ничего не боится, совсем страх потерял.

Директор задумчиво посмотрел в искрящиеся ненавистью глаза своей давней подруги и некстати подумал, что баба она в общем-то неплохая, даже нравилась ему когда-то, хотя теперь жена, дети, все засосало… Но Маринка всегда казалась ему очень красивой.

А кто знает, может, у них что-нибудь и сложилось бы, но слишком уж неприступной она была, слишком высоко себя несла. Потом и у него самого закрутилось с более простой и понятной Викой. А после и у Марины кто-то появился…

Хотя Марина Евгеньевна и не говорила напрямую, но по школе ходили слухи, поэтому ему было известно, что на личном фронте у нее не очень гладко. Она вроде жила с мужем, но отношения в семье были неидеальными, у них явно существовали проблемы, хотя в чем конкретно там дело, он не знал. Может, поэтому она и срывается на детях. А Марина ведь срывается, иначе не назовешь.

Видя, что директор задумался, она забеспокоилась и, приподнявшись на кресле, внимательно посмотрела ему в глаза с упреком и мольбой.

— Ты обещал, — укоризненно произнесла Марина Евгеньевна.

— Да, да! Что я — отказываюсь от своих слов, что ли? — поднял руки вверх директор, как бы шутливо сдаваясь. — Но что он натворил-то?

— Говорю же, нахамил мне. И вообще вел себя неадекватно. Варламову посреди урока схватил. И в глазах у него что-то странное было, будто зрачки расширены или еще что…

— Пьяный, что ли? — сделал предположение директор. — Или под наркотиком?

Увидев, как напугало его последнее предположение, Марина делано-безразлично пожала плечами. Она знала — Роман как огня боится, что эта зараза так или иначе проникнет в их школу.

— Я не утверждаю, но…

— Ладно, подниму его вопрос, — сдался директор.

Снежная Королева торжествующей походкой выплыла из кабинета.

Конечно, Санька Сазонов не мог ни видеть этой сцены, ни даже знать о ней. Придя в себя от потрясения, он долго размышлял над тем, что же с ним произошло. Что это было — вещий сон? Прозрение? У него открылся дар ясновидения? Восторг, который Санек испытал там, в классе, когда оказалось, что и Лила жива, и ничего на самом деле не было — ни погрома на рынке, ни исключения из школы, ни бесконечного морока попоек, понемногу утихал. Но что-то все-таки изменилось, и прежде всего в нем самом.

Вернувшись домой, он долго смотрел вроде бы на такую знакомую обстановку — те же обои, старенький стол, его кровать, но все казалось каким-то особенным, чуть иным. Глядя на маму, Санек чувствовал себя вернувшимся после долгого отпуска, сердце переполняла нежность. Как же он все-таки ее любит! Взгляд упал на чистые, чуть-чуть примятые, не отвисевшиеся занавески — и Санька решил, что надо проверить все еще раз.

— Слушай, а когда это мы с тобой уборку и шторы вешали, напомни? — решился он задать мучивший его вопрос. Впрочем, спросил беззаботным тоном, будто ему все равно.

— Как когда? — брови матери выгнулись в дугу, что означало крайнюю степень удивления. — Так вчера же, сыночек. Ты будто не в себе, не заболел ли? — она озабоченно потрогала его лоб.

А у Санька словно камень с души свалился, он отмел последние сомнения. Точно, вчера, перед тем, как он пошел к Сереге в салон! Не было ничего. Ничего не было! И он, счастливый, вскочил со стула, быстро чмокнул ошарашенную мать в макушку и вприпрыжку побежал к себе в комнату, но тотчас вернулся:

— А что бы ты сказала, если бы я себе татуировку сделал? — спросил он вроде со смехом, мол, шутка такая. Но мать неожиданно серьезно посмотрела на него, отставила чашку и чуть не плача принялась выпытывать — откуда ему такая идея в голову пришла? Дружки подбивают? Чуть ли не истерику закатила, требуя, чтобы Санек пообещал никогда больше об этом не упоминать. И бесполезно было говорить, что татуировка сама по себе вреда не делает, главное, какой человек ее носит и что у него в голове. Пришлось полчаса ее убеждать, что он пошутил и ни о какой татуировке не помышляет.

В ту ночь он долго не мог уснуть, вспоминал все, что ему пригрезилось. Особенно любопытным казалось то, что удалось заглянуть не только в собственную жизнь, но и в жизнь других людей. Интересно, неужели Коза и правда тайком в него влюблена? И охранник Марат тайком распространяет по школе наркотики? И Лила познакомилась в Питере с этим дизайнером, как его, Арсением? И еще… Неужели действительно он увидел все события, которые с ним вскоре произойдут? От этого открытия Санька так и сел на постели. Выходит, вскоре, уже через месяц, в январе, Лила погибнет? По сравнению с этим даже мысль о побоище на рынке была не так страшна, а уж предстоящие разборки в школе — тем более. Да нет, глупости, конечно, не может такого быть! Не может. Но проверить все-таки надо.

Идея, что можно сделать и как все проверить, пришла к нему только на другой день, после занятий. И, проводив Лилу на музыку, насладившись ее обществом и с трудом расставшись с ней, он тут же достал мобильный и написал эсэмэску:

«Через час за гаражами».

Без обращения и без подписи. Кому надо — тот поймет.

Санька подозревал, что Гравитейшен не явится. Отмажется как-нибудь, что не получил сообщение или скажет, что был занят и не мог прийти в это время, да мало ли что… Но Мишка пришел. Даже раньше времени, когда Санек вышел на площадку, его высокая складная фигура уже маячила там.

— Бить будешь? — хмуро спросил Гравитейшен. И эта формулировка вдруг разбудила в Санькиной душе невыразимое чувство торжества. Не «драться будем», а «бить будешь»! Значит, изначально признал его, Сазоново, превосходство, значит, боялся и неосознанно заранее сдавался!

Внутренне ликуя, Сашка тем не менее ответил как можно равнодушнее:

— Не боись, бить не буду, делать мне больше нечего. Просто пару вопросов задам.

— Ну? — по напряженной позе Мишки было видно, что расслабляться он пока не собирается.

— Что у тебя за дела с Маратом?

— Ч… чего? — Гравитейшен впал в ступор. Вот уж когда он действительно испугался! Побелел весь, даже губы задрожали. И Санек понял, что угодил в самую точку. Откуда-то он знал, о чем спрашивал Мишку и чем его припугнуть. Словно видел всю эту ситуацию раньше, как в кино.

Мишка наконец опомнился.

— Никаких дел у меня с ним нет, — хмуро пробурчал он, пряча глаза, и сплюнул.

Но у Саньки в рукаве было припасено немало козырей.

— Да не трынди, Миха. Скажешь, «колесами» он тебя не снабжает?

— Откуда ты… — начал было Гравитейшен, но замолчал и побледнел еще больше, просто-таки как бумага сделался. — От отца, да? Менты знают?..

— Нет, — покачал головой Саня. — Менты пока ничего не знают. Уж о тебе — так точно. И, поверь мне — не узнают, если у тебя достаточно ума с этим делом порвать.

Гравитейшен стоял молча, только хватал ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды.

— Правда, чел, — уже совсем миролюбиво сказал Санька. — Кончай ты с этим, пока не втянулся. Хватит и того, что тебя из секции единоборств за курево и пьянку поперли. Ладно, бывай, мне пора.

Повернулся и пошел прочь, не оборачиваясь. Оглядываться было совершенно ни к чему — Санек и так знал, что Мишка сломлен и повержен куда круче, чем он сам пару месяцев назад.

* * *

По школьным правилам просто так выгнать ученика, пусть и за плохое поведение, пусть даже и отъявленного мерзавца и хулигана, нельзя. Нужно собирать педсовет, приглашать его родителей и так далее и тому подобное. А самое главное — необходимо как-то обосновать перед педсоветом свое решение. Понятно, что он директор, и одного его слова будет достаточно, чтобы все учителя поддержали это исключение — и слова бы не сказали. Вряд ли кто осмелится пойти против, но опять же люди чувствуют, когда творится несправедливость. Можно ли за такие проделки, как жужжание жуком на уроке, исключить из школы? А наркотики… Насчет наркотиков еще надо доказать. Выглядеть в глазах коллег, пусть и подчиненных, совсем уж крючкотвором не хотелось. К тому же Роман Владимирович искренне стремился быть хорошим руководителем, в меру сил стараясь поступать справедливо, честно и беспристрастно. Поэтому вопрос с Сазоновым давался ему тяжело.

Но тут произошло событие, которое безмерно удивило директора и счастливым образом лишило его головной боли и необходимости решать эту проблему.

Роман Владимирович набрал на компьютере объявление о завтрашнем педсовете — такие вещи он делал сам, не доверяя их секретарю. Потом распечатал его на принтере и уже собирался уходить, даже надел пиджак, когда в кабинет тихо постучались, точнее, поскреблись, словно мышь.

— Войдите, — произнес директор, недовольно поморщившись. Он и так на работе задержался, жена расстроится, что совсем дома не бывает.

Дверь тихо отворилась, и на пороге материализовался Миша Гравитц. Роман Владимирович хорошо помнил, что он учится в одном классе с этим Сазоновым. И самого Мишу он хорошо знал, его отец часто помогал школе деньгами. Старший Гравитц был руководителем какой-то фирмы, занимавшейся компьютерами, и охотно шел навстречу, если надо было сделать ремонт или обновить парты в классах.

«Интересно, что ему надо», — промелькнуло в голове у директора.

— Можно? — Миша явно был растерян и сильно смущен.

— Ну, ты уже зашел, говори, в чем дело. Как отец, кстати?

— Отец нормально. Роман Владимирович, тут такое дело… — Миша явно мялся, не знал, как начать разговор и сформулировать, что он хочет. Обычно довольно уверенный в себе — все же сказывался социальный статус и благосостояние отца, парень сейчас блеял, как первоклассница, что больше всего удивило директора.

— Я по поводу Сазонова, — наконец выпалил Гравитц.

— И что с ним? — с любопытством поинтересовался Роман Владимирович.

— У нас ходят слухи, ну, по классу… Что его, короче, выгнать хотят.

— Все возможно, — уклончиво ответил директор, — на него постоянно поступают жалобы. Мы больше не можем с этим мириться.

— Дело в том, — покраснел Миша, — что это был как бы спор… Мы поспорили, он проиграл, и делом чести было выполнить условие. Это я выбрал такое наказание, ну, чтобы он жужжал, и очень сожалею об этом. Не думал, что дойдет до отчисления. Роман Владимирович, я вас очень прошу не выгонять Сазонова. Он ни в чем не виноват.

— Но жужжал-то он, — с интересом глянув на парня, заметил директор. — Спор, даже если он и существовал, — это ваше личное дело, но дисциплину нарушил Сазонов. Это было его решение. Стало быть, и ответственность нести ему. Он и так был под особым вниманием, это не первый прокол. На него жаловались неоднократно.

— Ну, понимаете, он поступил, как честный человек. Разве за честность можно наказывать? Разве этому вы нас тут учите? — Миша несколько театрально обвел руками пространство директорского кабинета.

«Вот наглец», — подумал тот, а вслух произнес:

— А дисциплину нарушить честно? Правильно? Вы же мешаете другим ребятам, тем, кто хочет получать знания, учиться…

— Это же я придумал, накажите меня. Мне стыдно, что за мою шалость пострадает он. Его мать одна воспитывает, куда ему идти дальше, разве что на улицу? А ему надо аттестат получить!

Директор крутанулся в своем кресле, задумчиво сцепил руки под подбородком, шумно выдохнул. Ссориться с Гравитцами совсем не входило в его планы. И кто знает, куда заведет его эта история?

— Совсем забыл, Роман Владимирович, — Мишка хлопнул себя по лбу. — Батя велел поинтересоваться, не пора ли компьютеры в кабинете информатики обновлять?

«Видно, действительно нужно это пацану», — сообразил Роман Владимирович. О недавней драке между ребятами, он, конечно, не знал.

— Я подумаю, — бросил директор, — а сейчас иди домой, поздно уже. А вообще, это хорошо, что ты за товарища вступился.

Довольный Мишка, которого два раза просить было не надо, быстро вышел из директорского кабинета и шумно выдохнул, как будто во время разговора не дышал в полную силу. Потом припустил чуть ли не бегом — подальше от этого места. Спустился на этаж ниже, зашел в туалет, вынул сигарету из пачки, закурил. Уже почти восемь часов. Никого тут нет, кроме Марата, а он точно никому ничего не скажет…

История с отчислением для Санька закончилась благополучно — Роман Владимирович, по здравом размышлении, решил, что партия компьютеров — аргумент более весомый, чем истеричные доводы литераторши, которая последнее время чуть ли на людей не бросается. Еще хорошо, что он официального объявления о педсовете сделать не успел. Единственная неприятность — пришлось объясняться со Снежной Королевой. Они даже повздорили, поссорились слегка, но потом быстро помирились.

На следующий день он вызвал Сазонова к себе в кабинет, пропесочил его как следует и потребовал, чтобы тот извинился перед Мариной Евгеньевной. Санек был просто счастлив такому исходу — он только потом понял, что перегнул палку, и потерять эту школу, а значит, и Лилу, ему совсем никак нельзя. Поэтому с готовностью извинился перед учительницей. Как та ни была раздосадована таким финалом, ей пришлось с ним смириться.

— Учись хорошо, я с тебя пристального наблюдения не снимаю, — вздохнув, добавил на прощание директор. Санек радостно кивнул.

Пронесло. Было ясно, на сей раз точно пронесло, проблемы сами собой рассосались. По какой причине — непонятно. Но об этом подумать можно и позднее. Главное, что впереди, уже совсем скоро, каникулы, Новый год, ощущение праздника и ожидание счастья. И Лила ждет его во дворе. А все остальное будет потом.

Через пару дней после беседы у директора на Санькин мобильный кто-то позвонил, и номер почему-то не определился.

— Привет, — раздался в трубке мужской голос. — Это Игорь из Патриотического союза.

Саньку сразу стало холодно, хотя дома было жарко натоплено — мать, не удовлетворившись теплом, которое давали батареи, постоянно включала обогреватель. А тот за несколько минут успевал так наполнить жаром небольшое пространство квартиры, что трудно было дышать.

— Что-то тебя давно не видно, — продолжал Игорь. — В штаб не заходишь, в качалке не показываешься. Заболел, что ли?

— Нет, я… — Санька сглотнул. — Просто в школе проблемы. Запустил, чуть не выгнали, — сказал он чистую правду. — Вот я и решил подтянуться в конце четверти.

— Что ж, это хорошо, — одобрил Игорь. — А тобой сам Анатолий Павлович интересовался. Хочет с тобой поговорить.

— Когда? — испугался Санька.

— Да после праздников. Числа пятнадцатого января, скажем.

Ну, это было еще не скоро.

— Дожить надо, — отвечал он.

— А ты, оказывается, юморист, — усмехнулся в трубку Игорь. — Ладно, я ближе к делу позвоню.

Санек прислонился к дверному косяку и задумался. Мать испытующе смотрела на него, не двигаясь с места. Он жестом показал ей, чтобы не мешала, и она недовольно прошаркала на кухню, тяжело охая и вздыхая. А он продолжал размышлять. Санек почти не сомневался, что вскоре за его встречей с «самим Анатолием Павловичем» последует разгром на рынке. Ну, может, не на рынке, не так уж это важно… Весьма вероятно, что зовут его как раз затем, чтобы дать задание. Но это будет только после каникул. А значит, как принято выражаться, будем переживать неприятности по мере их поступления. Сейчас Санька гораздо больше волновало другое — Лила. У них было все хорошо, даже больше, чем хорошо. Но каждый раз, сжимая девушку в объятиях, Санька видел перед собой усыпанный цветами дорогой гроб и ее бледный призрак в белой маечке, сидящий в ногах его кровати. Нужно уберечь ее, всеми силами уберечь! Вот только бы знать, как…

В последнее ее занятие в музыкалке перед каникулами они приехали слишком рано и гуляли по тихому бульвару. Вдруг Лила остановилась напротив и пристально взглянула ему в глаза.

— А у меня родители уезжают, — сказала она с вызовом, чуть насмешливо. — Сразу после Нового года. Отец отпуск взял, купил для всех взрослых путевки на Бали. На целых две недели. Бабушку хочет вывезти на море. Пусть, мол, наконец мир посмотрит, как все европейцы-пенсионеры.

— А ты?

— А я дома останусь. Я ж тебе говорила, у меня после праздников экзамен в музыкалке, надо готовиться.

— Везет тебе, — только и смог выдавить Санек. А у самого в голове завертелся даже не вихрь, а целый ураган мыслей и предположений, что все это может означать и чего она ждет от него.

— Это ты про экзамен? — засмеялась Лила и тут же удивила его еще больше: — Так что приглашаю тебя в гости, отпраздновать, так сказать. Я теперь свободная девушка, — и улыбнулась чуть смущенно, словно жалея о своих словах.

— Здорово, — только и мог выдавить Санек. Он совсем этого не ожидал. Обрадовался, конечно, но и растерялся, как маленький, да что там, впервые за долгое время испугался по-настоящему.

— Придешь? — еще раз с надеждой, но вроде бы спокойно повторила она, а он не знал, что на самом деле сердце ее сейчас срывается в бешеную свистопляску.

— Конечно, это не вопрос, только скажи когда?

— Они третьего улетают… Давай четвертого, в понедельник, прямо с утра? Нет, лучше после обеда… Часа в четыре, хорошо? — К тому моменту они дошли уже до дверей музыкальной школы.

— Все пучком, договорились, — он чмокнул ее в щеку и, пройдя несколько шагов, обернулся и изобразил рукой какой-то победоносный жест, нечто среднее между «ок» и знаком V. Лила слабо улыбнулась.

Он шел домой, и голова его гудела, ладони мгновенно вспотели. Вот оно что, значит. Лила сама приняла решение, что готова, и сама позвала. Круто. Даже не особо обсуждала с ним, просто пригласила, и все. Ясно, не в шахматы они играть будут и не чай пить… Санек на мгновение даже почувствовал легкую обиду, но очень скоро ее смыло волной других эмоций.

Они с Лилой вроде бы встречаются уже давно, признанная всеми пара, а наедине-то по-настоящему и не оставались ни разу, так, урывками. И все это было несолидно, по-детски еще. А тут ему, похоже, предстоит нечто более серьезное.

Его захватила целая буря эмоций — и возбуждение, и азарт, и предвкушение чего-то запредельного, такого, от чего дух захватывает. Порой он ни думать о чем другом не мог, ни есть, ни пить…

Новогодние праздники прошли как в угаре. Он был дома, к великой радости мамы, никуда не пошел. Справляли вдвоем, вместе готовили праздничный стол, вместе смотрели телевизор и чокались бокалами с лимонадом под бой курантов. Мама, похоже, была очень довольна таким положением вещей, а он даже не понимал, что происходит вокруг, все думал, представлял, пытался планировать — и совершенно ничего не получалось…

«Будь что будет», — в конце концов решил он.

В ночь с воскресенья на понедельник Санек, кажется, вообще глаз не сомкнул. Встал ни свет ни заря, принял душ, оделся во все самое лучшее, надушился. Матери сказал, что идет в гости к Теме, она не возражала — такие его друзья, как Тема и Лева, ей нравились.

По дороге Санек купил бутылку шампанского и букет цветов (отец опять подкинул ему денег на праздники). Долго ломал голову, что еще подойдет в таком случае? Свечи? Ну это будет слишком, подумал он и решил остановиться на традиционном джентльменском наборе. Какие цветы Лила любит, Санек не знал, поэтому выбрал классический и самый яркий букет из розовых гвоздик, потратив на это почти половину от оставшихся сбережений.

Продавщица старательно завернула его в красивую упаковочную бумагу — он придирчиво оглядел букет и остался доволен.

«Глупо я, наверное, сейчас выгляжу», — думал Санек, поднимаясь по лестнице. Перед дверью он остановился в задумчивости, стараясь унять колотившую его дрожь, потом нажал на звонок.

После довольно долгой паузы — очевидно, Лила прихорашивалась перед зеркалом, наводя последние штрихи, — она появилась на пороге, вся раскрасневшаяся и немного нервная. Санек посмотрел на свою подругу и обмер, у него в буквальном смысле слова перехватило дыхание.

На Лиле было шелковое сиреневое платье с декольте, свободного кроя, спадающее вниз волнами. На голове высилась мудреная прическа — завитые волосы, убранные вверх. Лицо было ярко накрашено, не то что на дне рождения, — помада, тушь, тени, все нанесено не скупясь, щедрой рукой.

Вот это да! Вот это Лилка! Кто бы мог подумать, что она может выглядеть, как… настоящая женщина, что ли.

Девушка удовлетворилась произведенным эффектом — видимо, на него и рассчитывала — и прислонилась к двери. Она явно смущалась, но старалась держаться солидно и взросло. Сердце Санька наполнилось щемящей нежностью, захотелось вот прямо сейчас, без всяких церемоний, сграбастать ее и прижать к себе крепко-крепко…

Лила тем временем отступила в глубь прихожей, качаясь на каблуках и пристально оглядывая Санька, словно проверяя, соответствует ли ее кавалер такой планке, потом издала нервный смешок. Парень опомнился, неловко протянул букет с шампанским и застыл в нерешительности.

— Ну что маячишь, проходи, — засмеялась она.

Санек скинул пуховик, развязал ботинки, направился было в Лилину комнату, но она остановила его и жестом указала на гостиную.

Там уже было все приготовлено: окна зашторены, на маленьком журнальном столике горели свечи, звучала негромкая музыка. В углу переливалась огнями елка.

«Вот я был бы дурак, если бы тоже свечки притащил», — подумал Санек.

Присел на диван, Лила расположилась рядом, глаза ее лихорадочно блестели. Разговор не клеился, сейчас его подруга казалась какой-то чужой. Он не знал, о чем с ней разговаривать, и не понимал, как себя вести.

— Давай выпьем, что ли, отметим прошедшие праздники, — прокашлявшись, наконец предложил он. Лила с готовностью кивнула, вскочила, метнулась на кухню, откуда вернулась, неся в руках два бокала. Видно, она подготовила их заранее.

— Слушай, ты, может, есть хочешь? — растерянно улыбнулась она.

— Я не голоден, — соврал Санек, который весь день крошки не мог в рот взять, а сейчас почему-то ощутил зверский аппетит — сам только что заметил.

— Это хорошо, а то я ничего не приготовила, — смутилась Лила.

— Ну вот, в гости позвала, а чем кормить будешь, не подумала, — засмеялся он. — Давай тогда бутылку.

Санек открыл шампанское, с непривычки долго возясь с пробкой, нервничая, а оттого еще больше путаясь. Наконец шипучка была побеждена. Он разлил напиток, ребята чокнулись. Лила осушила свой бокал сразу и до дна, а Санек всего лишь пригубил для приличия. Во рту стало кисло, вкус игристого вина ему не понравился.

Лила села совсем близко, ее бедро задевало ногу Санька, разрез на ее платье разошелся.

— Семнадцать, — прошептала она.

Ему вдруг стало жарко, впервые за долгое время после посещения Сереги-кольщика захотелось выпить не шампанского, а чего-нибудь крепкого, чтобы враз обрубило сознание, до беспамятства. Залпом опрокинуть в себя стакан коньяка или водяры, весь, до дна.

На него чуть насмешливо и одновременно стыдливо-изучающе смотрела Лила. И это опьяняло намного сильнее, чем весь алкоголь мира, вместе взятый. Ее горячие руки обвили его плечи, запорхали по телу. Он аккуратно поставил свой бокал на столик, повернулся к девушке и навалился на нее всем телом…

Дня два после этого свидания он пребывал в полной эйфории. На третий встреча повторилась вновь, и еще раз, и еще два. А потом вернулись отпускники. И с тех пор отношения ребят словно застыли в какой-то точке, больше ничего не происходило. Иногда Санька посещали совсем уж странные мысли, что Лила просто использовала его в каком-то своем эксперименте, как тренажер для будущих побед. Мысли эти были обидными, и он старался тут же их отогнать, находя подтверждение обратному — они часто вместе гуляли, ходили в кафе, в парк. Лила выглядела веселой, все время о чем-то беззаботно щебетала, но держала дистанцию. А Саньку казалось, что именно сейчас между ними должны сломаться последние преграды, которые отделяют людей друг от друга, и они станут чем-то единым, сблизятся, как никогда. Он даже думал рассказать ей о своем видении, но удобного случая все не представлялось. Как-то странно было обсуждать нового хахаля Алины Кузьминой или Каланчу, принесшего в класс пневматический пистолет, а потом перейти к столь щекотливому вопросу…

Между тем пятнадцатое число неумолимо приближалось: незаметно пролетали дни за днями, каникулы закончились. И некогда ненавистная учеба сейчас даже радовала Санька, поскольку казалась избавлением от тягостных мыслей и позволяла отвлечься. Вечерами он сидел за учебниками и исправно выполнял почти все домашние задания. Нет, конечно, алгебру с геометрией он не полюбил, чудес не бывает, но все же сумел чуть подтянуть точные науки и даже немного продвинуться в английском.

Занимался он отчасти еще и потому, что испугался отчисления, но в основном чтобы себя чем-то занять. Да и на тусу ходить не надо — предлог хороший.

К тому же все чаще ему в голову стали приходить мысли о будущем: он вдруг отчетливо осознал, что школа так или иначе закончится и придется идти работать. И лучше бы заранее подумать, чем именно он займется — не в институт же в самом деле поступать. Он перебирал те профессии, которые могли бы ему подойти, и все чаще эти размышления заканчивались воспоминаниями о свежеструганых досках, запахе дерева и легком ветерке с ароматом свободы и бесконечного простора. Перед его глазами возникала построенная в прошлое лето турбаза, отчаянно хотелось еще раз побывать там, на Дону… А ведь если подумать — почему бы нет? Плотницкое ремесло было ему по душе, и, полазив по Интернету, он убедился, что спрос на подобную работу есть, и немалый. Не напрягая мать, он сам созвонился с дядькой, и тот сказал, что заказы к лету уже есть — только приезжай.

В субботу мама приболела — так, ничего серьезного, обычная простуда. Санька ухаживал за ней, приносил чай, мед и малиновое варенье. И охотно согласился с ее робкой просьбой одному сходить на рынок и закупиться продуктами на неделю. Делать было все равно особенно нечего, разве что в компьютер играть или у телика сидеть, клацать пультом да переключать с программы на программу. Уроки? На понедельник много не задали — повезло. А алгебру он вечером сделает быстро, разом, на удивление, последняя тема была ему понятна и казалась легкой. Можно было бы созвониться с друзьями, но у Левки по субботам занятия в еврейском молодежном центре, Темка в это же время ходил в бассейн, а Лилу еще с пятницы родители увезли куда-то за город на уик-энд.

Сашка подхватил мамину сумку на колесиках и отправился на рынок — впервые после того странного сна. Обычно мама ходила сюда одна, вместе у них как-то не получалось, даже накануне Нового года, потому что у Лилы был какой-то благотворительный рождественский концерт, и она очень просила, чтобы Санек поехал с ней. И вот теперь он бродил по открытым рядам, борясь с ощущением дежавю, то и дело опуская голову, если ловил чей-то взгляд. Ему почему-то было стыдно — словно он и вправду громил этот рынок в стае обезумевших животных.

Он невзначай вгляделся в лицо пожилого кавказца, полноватого, с крупным орлиным носом — словно вспомнил его, как будто видел тогда, в своем сне-безвременье. А тот, заметив интерес к себе, обрадовался: было ему холодно, да и скучно, а тут есть с кем перекинуться словом.

— Что желаешь, дорогой? — с легким акцентом спросил он.

— Сколько? — Санек наконец заметил, что давно уже стоит перед его прилавком, и кивнул на пучок зелени, чтобы хоть что-то сказать.

Тот продавец, из сна, был с царапиной по всему лицу. И где-то далеко, словно на старой фотографии, Санек вдруг увидел, как он сам опускает кусок арматуры на прилавок, как летят в разные стороны рыжие апельсины, пуская фонтанчики сладкого сока. Он наносит удар не глядя, куда-то вперед, и алая кровь заливает лицо жертвы… А он уже несется дальше, не разбирая дороги, в голове его мутится от избытка адреналина, он ничего не соображает…

И сейчас, приглядевшись, Санек вроде бы приметил легкий след от шрама, шедший через все лицо продавца. Ему стало дурно, к горлу подступила тошнота.

— Десять за пучок, — широко улыбнулся мужчина и добавил: — Бери, дорогой. Не пожалеешь, такой кинзы тут больше ни у кого нет. Отнесешь маме, она тебе с ней баранину потушит, пальчики оближешь.

— Давайте, — еле слышно выдавил Санек. Он почему-то совсем засмущался. Кинзу он не любил, но матери она вроде бы нравилась…

«Когда смотришь в лицо, труднее бить», — почему-то некстати промелькнуло в его голове.

Он отошел от прилавка, в памяти опять словно что-то щелкнуло. Санька двигался вперед, но не видел рынка, а видел только то, как он, налетая вместе со всеми, сжимая в руке кусок арматуры, в раже наносит удары. Крушит, ломает, высвобождая какую-то древнюю звериную энергию, спавшую в нем до этого момента. И лучше бы она спала дальше, решил он, в цивилизованном человеке она должна спать.

Стараясь больше не рассматривать продавцов, Сашка переключил внимание на их товар и быстро пробежался по списку. Куриные бедра, картошка, морковь, макароны, мороженая рыба… Этим, к счастью, торговали в основном продавцы и продавщицы славянской внешности. С ними было как-то легче… Хотя тетка, у которой он покупал соленые огурцы, как две капли воды была похожа на коварную предательницу из сна, которая заманила их в будку, а потом сдала омоновцам…

Он снова застыл у какой-то палатки, углубившись в свои мысли, и вздрогнул, когда его опять кто-то окликнул. Прямо перед ним стоял восточный мужчина, на сей раз похожий на узбека или таджика, как определил для себя Санек. Он улыбнулся, поймав блуждающий задумчивый взгляд Санька, и протянул ему яркую, словно нарисованную на рекламной картинке, грушу — мол, хочешь?

Санек остервенело мотнул головой и, подняв ворот куртки, быстрым шагом прошел мимо.

«Что они все ко мне пристают? Что им всем от меня надо?» — в раздражении подумал он.

Сбоку, у входа на склад, среди наваленных пустых коробок он заметил маленькую девочку, смуглую, черноволосую и черноглазую, которая играла прямо тут, в грязи, в какие-то свои детские игры, возюкая пальчиками по затоптанному множеством ног снегу. Он удивился — как же так, никто за ребенком не следит? Она же может подхватить какую-нибудь заразу, заболеть. Санек огляделся вокруг, но никого из взрослых поблизости не увидел. Девочка, словно услышав его мысли, подняла голову. Первое мгновение она смотрела недоверчиво, но не выдержала и улыбнулась. Он было рассердился, но подумал, что и вправду, наверное, выглядит сейчас комично — насупленный, завернутый по уши в куртку, мрачный. Санек прыснул, а потом и вовсе засмеялся во весь голос. Так они долго стояли и хохотали, не говоря ни слова и тем не менее зная друг про друга что-то важное, что объединяет людей на всех материках и континентах и делает их понятными.

В этот момент Санек, наверное, и осознал главное — мы все люди, человеки, так сказать. Между нами есть общее, независимо от того, кто где вырос и кем является в жизни, — аборигеном в Австралии или ненцем в тундре. И это общее превыше всего остального.

Тут дверь склада открылась, на улицу вышел плотный коренастый кавказец с наглой мордой, одетый в черную кожаную куртку. Следом за ним плелся тот самый пожилой продавец, у которого Санек купил кинзу. Первый явно отчитывал его, судя по жестикуляции и гневным интонациям, — слов Сазонов не понимал, они говорили на незнакомом языке. Продавец что-то жалобно ныл в свое оправдание.

«Видимо, начальник», — понял Санек. Первый продолжал раздраженно и быстро отчитывать своего работника, потом слегка толкнул его в плечо. Тот в ответ поминутно кивал, пытаясь поймать взгляд своего босса, к его лицу словно приклеилось заискивающее и виноватое выражение. Саньку стало его почти что жалко.

Бросив на прощание несколько хлестких слов, от которых пожилому сделалось уж совсем дурно, кавказец в кожанке сел в припаркованный рядом тонированный «Мерседес» старой модели и уехал. Продавец некоторое время расстроенно причмокивал языком, потом позвал с собой девочку, и они скрылись из виду.

«Зачем их бить, громить их товар? — проносились в голове Санька отстраненные мысли. Что от этого изменится? Они такие же работяги, как и мы. Трудятся, весь день на ногах. И с хамством сталкиваются, их тут никто особенно не любит. У всех народов есть не очень порядочные люди, это же не значит, что все такие. Сейчас далеко не каждый русский готов пойти на столь унизительную и грязную работу. А они идут, у них нет выхода и другой возможности заработать на жизнь. В их стране это очень сложно. Разве можно обвинять этих людей в том, что они не сложили лапки и не хотят умирать от голода, а мечтают о благополучии своей семьи?»

Дома Санек зашел в ванную, плеснул холодной воды в лицо… Тут он заметил, что кран у раковины подтекает — капли нет-нет да и падают на пол и в ванну, оставляя в ней разводы ржавчины. Он тут же в каком-то остервенении полез за ящиком для инструментов, достал пассатижи, отвертку и начал подтягивать гайку на шланге. Через пятнадцать минут все было готово — кран он починил. Сделал наконец-то то, что обещал матери уже полгода, да все руки никак не доходили. Сейчас Санек был рад занять себя физическим трудом, чтобы в голову мысли посторонние не лезли…

Но они все равно лезли.

На тусе он больше не бывал — не хотелось. И в качалку не ездил. За компьютером с его играми, Интернетом и общением с друзьями по аське было куда интереснее. Как-то раз он встретил на улице Губона, но тот прошел мимо, то ли не узнал, то ли не захотел общаться. «Как его выпустили тогда, интересно?» — подумал было Санек, но потом спохватился — не хватал Губона никто, не забирал в милицию! И в который раз облегченно вздохнул. А потом снова напрягся, подумав про Лилу. Саратовский-то дядька вместе с веселой бабкой — его тещей, как оказалось, действительно существовали! И более того — на днях собирались в Москву…

Игорь позвонил поздно вечером шестнадцатого января. В этот раз даже не представился, точно не сомневался, что Санек и так его узнает.

— Завтра тебя ждут к двум часам. Записывай адрес.

Выяснилось, что Анатолий Павлович живет довольно далеко, за Окружной, в Красногорске.

Всю ночь перед встречей Сашка мучился: долго не мог заснуть, ворочался, перекатывался с боку на бок, то ему было жарко, то холодно, кровать под ним предательски скрипела. Время от времени он, затаив дыхание, прислушивался к звукам в квартире — но нет, мать спала, шорохов, свидетельствующих о том, что человек проснулся, с кухни не доносилось. В три утра он провалился в полудрему, балансируя на грани бодрствования, несколько раз открывал глаза, а потом наконец окончательно заснул.

Поднялся только в десять, разбитый, с тяжелой головой. Взглянул на будильник, заведенный на семь и, чертыхаясь, бросился одеваться.

Дорога на метро и маршрутке заняла намного меньше времени, чем Санек предполагал. Возможно, потому что было воскресенье, пробок на Волоколамском шоссе почти не попалось. Уже в половине второго умытый, причесанный и одетый во все чистое Санек нервно расхаживал по двору нового дома, где жил Палыч, не решаясь подняться на нужный этаж — появиться раньше ему показалось неприличным.

«Все будет нормально, — уговаривал он себя. — Мне вообще повезло. Наверняка попасть к самому Палычу домой не каждому удается. Даже интересно посмотреть, как он живет. Пообщаюсь и уйду, не съест же он меня?»

Когда стрелки часов показали ровно два, он набрал в легкие побольше воздуха, решительно подошел к двери подъезда и стал нажимать кнопки на переговорном устройстве.

Дом был из приличных, даже более того. Внизу консьержка, на лестничной площадке цветы в кадках, в лифтах зеркала, чистота, никаких тебе надписей на стенах и пожженных кнопок. Когда Санька вышел из лифта и стал озираться в поисках нужной квартиры, одна из дверей — массивная, с серебристым напылением — открылась, предварительно прогрохотав несколькими замками. Ясно было, что Санька уже ждут.

На пороге стоял Игорь. Привычно пожал гостю руку, показал, куда повесить пуховик, одобрительно взглянул на его высокие ботинки, выдал вместо них кожаные тапочки на плоской подошве и провел в глубь квартиры.

Хозяин дожидался его в одной из комнат, обставленной так клево, что это сразу бросилось Саньку в глаза. Огромное, до пола, балконное окно, мебели минимум — только кожаный диван, два таких же кресла, стол со стеклянной столешницей да огромный плазменный телевизор. И никакого барахла, всей этой мелочовки, которой засорен каждый дом. Из украшений только пепельница на столе да абстрактная картина на стене. И все в черно-белой гамме — пол и стены белые, мебель — черная. Обалдеть, как красиво. Даже в домах одноклассников, чьи семьи были не стеснены в средствах и квартиры обставлялись профессиональными дизайнерами, и то не было так здорово.

Анатолий Павлович, развалившись в кресле, смотрел в потолок, курил и пускал колечками дым. Колечки получались отличные — идеальной формы, ни одно не развалилось, превращаясь в бесформенные облака.

Увидев вошедших, хозяин чуть приподнялся, пожал Сане руку и указал на диван. Игорь тотчас исчез, оставив их наедине.

— Ну здравствуй, Саша Сазонов. Заходи, будь как дома. Присаживайся. Кури, — ему протянули пачку дорогих сигарет, Саня взял одну. — Выпить хочешь чего-нибудь? Стаканчик виски или бренди?

— Спасибо, я не пью.

— О! — Густые брови Палыча взметнулись на лоб. — Похвально. Ну что же, Саня… Я позвал тебя сюда для важного разговора. Дело в том, что мы, — он сделал упор на этом слове, — давно уже наблюдаем за тобой. И пришли к выводу, что ты достойный парень. Вполне достойный того, чтобы можно было оказать тебе честь и принять тебя в ряды Нового патриотического союза.

Санька молча и внимательно слушал.

— Правда, последнее время ты редко появляешься в штабе, — говорил лидер. — Даже в тренажерный зал не ходишь. Но это, конечно, можно понять. Конец четверти, праздники, каникулы, любимая девушка-музыкантша… На чем она у тебя играет, я забыл? На скрипке?

— На виолончели… — пролепетал Санек. Внутри все похолодело. Так они действительно наблюдают за ним, если знают о Лиле? А вдруг и впрямь следят за каждым его шагом?

— Так что, Саня, — хозяин закурил новую сигарету, — кандидатура твоя уже одобрена. Но стать членом Патриотического Союза не так-то просто. Туда попадают только лучшие — самые сильные, самые смелые. Тебе еще придется доказать, что ты можешь стать одним из нас, что ты настоящий мужчина, а не какой-нибудь сопливый маменькин сынок…

— А что мне нужно для этого сделать?

— Как обычно — пройти несколько испытаний. И первое — уже в ближайшее время. Ты готов?

— Н-ну… А что надо делать?

— Ты писал список ребят со своей тусы, верно? Заносил туда всех знакомых парней, которые были на собрании?

— Угу.

— У тебя сохранился этот список?

Саня снова кивнул.

— Ну вот и отлично. В следующее воскресенье, в час дня у нас состоится выездная акция. Обзвони ребят по списку, расскажи об этом приятелям — всем своим знакомым патриотически настроенным парням. Пусть приходят сами и приводят друзей.

— А это… Ну, типа, для чего?

— Я же тебе говорю: патриотическая акция.

— Какая акция?

— Митинг протеста.

— На рынке?

— Почему на рынке? — удивился Палыч. — Не на рынке. В сквере около торгового центра «Олимп». Знаешь такой?

Санька знал. Собственно, это был даже никакой не торговый центр, а просто ряд стеклянных магазинчиков вдоль улицы. Кстати, не так уж далеко от рынка.

— И что мы там будем делать?

— Просто соберетесь и выразите свой протест. Протест против владельца торгового центра, азербайджанца, забыл его фамилию. Это бесчестный человек, он задушил всю торговлю в округе. Завышает цены, обкрадывая этим каждого из вас, каждую семью. Вот скажи мне по-честному, Сань, — Палыч наклонился к нему. — Кто твои родители, кем работают?

— Мама продавщица в продуктовом, а отец… Отец от нас ушел.

— Ну, вот видишь! — Анатолий Павлович снова откинулся на спинку кресла. — Ты тоже из простой семьи. И тебе наверняка хочется иметь нормальные шмотки, хорошую тачку — как у некоторых твоих одноклассников, так?

— Угу.

— Но твоя мать не может тебе этого дать. Почему? Да потому что вынуждена работать на такого вот азера. Который платит ей копейки. И другим матерям платит копейки. А сам наживается на их труде, ездит на «Бентли» и строит виллу на Лазурном Берегу, на деньги, заработанные для него твоей матерью. На твои с ней деньги. Я понятно говорю?

— Угу.

— Наш Патриотический союз и существует для того, чтобы защищать от таких вот азеров хороших ребят, как ты. Точнее — чтобы научить вас самих защищаться. Для этого у вас есть только один путь — стать силой. Сила — это когда много людей. Один, два, даже сто человек — это немного. А вот тысяча — уже достаточно. Ребята становятся силой, только если собираются вместе. Такая сила преодолеет любую преграду. Ты меня понял?

— Угу. То есть понял.

Он действительно многое понимал. В том числе и то, во что выльется этот митинг. Конечно, пацаны придут туда уже накачанные спиртным, да и с собой принесут. Малейшая искра — и отправятся громить торговый центр, а заодно и все вокруг, им же по фигу, что громить, главное, чтобы весело было, чтоб все вместе… А лидеры Патриотического союза быстренько смоются — и останутся чистенькими. Они же созвали всех на митинг. На безобидный митинг, а не на погром. Остроумно. Изобретательностью этих людей нельзя не восхищаться.

За долгую дорогу из Красногорска домой Санек успел все продумать и взвесить. И теперь четко знал, что будет делать.

В понедельник, проводив в очередной раз Лилу в музыкалку, Санек заглянул на тусу — как-то само собой занесло.

Пацаны ему обрадовались, каждый норовил пожать руку, похлопать по плечу.

— Ну что, Мусульман, набил татушку? — спросил, ухмыляясь, Волчок.

— А как же, сделал, — улыбнулся Санек.

— Покажь!

— А я в таком месте сделал, что не показывают при дамах.

Поржали от души, но больше вопросов задавать не стали, благо и так было о чем потрындеть. На тусе только и обсуждали, что грядущий митинг.

— Говорят, что потом будем хачиков мочить, но это неофициальная часть, — ухмылялся Волчок. — Митинг как раз там состоится, где у них логово. Но это между нами, болтать об этом не след.

Санек походил еще немного, побалакал о том о сем и распрощался.

Но шила в мешке не утаишь — про то, что митинг будет в воскресенье в час в сквере и закончится битьем хачиков, скоро узнали все районные пацаны. Даже в школе об этом болтали на переменах и шушукались в автобусе. Однако Сашке скоро стало совсем не до этого, у него появилась новая, более страшная тревога.

— Мой любимый дядя Костя из Саратова приехал! — радостно сообщила в четверг Лила. — Папин брат, помнишь,

У Санька упало сердце. Началось…

— Обожаю и дядю и бабушку! — щебетала тем временем Лиля. — Такая прикольная старушенция! Смеется, шутит все время, песни поет под гитару!

— Он на машине приехал? — выдавил из себя Санек.

— Ну да, у дяди Кости «Мицубиси» с кузовом «пикап». Зеленого цвета, представляешь! Он только недавно права получил и горд этим до невозможности! Теперь шагу ступить без машины не может, только что не спит в ней.

Час от часу не легче! Санек так взволновался, что напрочь забыл и о митинге, и о Патриотическом Союзе. Что делать? Сказать Лиле, чтобы не садилась к дяде в машину, что у него плохое предчувствие? Так она не поверит, посмеется над ним и не послушается…

В будние дни было еще ничего, по крайней мере, Лила все время находилась у него на глазах — утром в школе, а днем он наглым образом напрашивался к ней в гости и торчал там до глубокой ночи, рискуя показаться невоспитанным, общался с дядей и бабушкой, которые действительно оказались замечательными людьми. И все только для того, чтобы не дать им втроем сесть в машину.

Но что делать с воскресеньем? В воскресенье ему обязательно надо быть у торгового центра «Олимп».

— Сашка, а у тебя на завтра какие планы? — спросила Лила, позвонив ему поздно вечером в субботу. — А то мы после обеда с бабушкой и дядей Костей в «Крокус-сити» собрались. В смысле, в торговый центр. Там и магазины, и выставки, и гигантский кинотеатр… В общем, давай с нами! Мы бы за тобой заехали… Сашка, ты что молчишь? Але, ты где?

— Лила, не надо! — заорал он. — Не езди!

— Санек, ты что? — удивилась она.

— Я тебе говорю: не смей! Я запрещаю! Сиди завтра дома, не езди никуда! И бабушке с дядей Костей скажи, чтобы не ездили!

— Да ты совсем сдурел, — фыркнула Лила, и в трубке раздались короткие гудки. Он перезвонил — «Абонент не абонент», как шутил Лева Залмоксис. Только сейчас Сане было не до шуток. Он позвонил по городскому, но услышал длинные гудки. Очевидно, Лила так обиделась, что выдернула вилку из розетки.

Саня бросился в прихожую, наспех зашнуровал ботинки, накинул пуховик.

— Куда ты так поздно? — крикнула с кухни мама. Отвыкла уже от его ночных прогулок.

— Я ненадолго, — отвечал он. И машинально сунул в карман нож — на всякий случай.

До дома Лилы он добежал за двенадцать минут. Хотел уже было подняться на крыльцо, но остановился, только сейчас поняв, что его поздний визит все равно ничего не даст. Даже если он расскажет любимой всю правду о своем странном сне. В лучшем случае она ему не поверит. В худшем — попросит родителей вызвать психиатрическую «Скорую помощь».

В растерянности Санька оглянулся по сторонам и увидел в стороне от подъезда «Мицубиси» зеленого цвета с кузовом «пикап» и с саратовскими номерами. Сомнений не было — это машина дяди Кости.

Решение пришло мгновенно. Удостоверившись, что в это позднее время во дворе уже никого нет, Саня вынул из кармана нож и, метнувшись к автомобилю, резко ударил по переднему колесу. Он ожидал звука сигнализации, но его не последовало — то ли не сработала, то ли ее просто не было. Только воздух с шумом вырвался наружу из поврежденной камеры. Обрадованный Санек ткнул ножом в соседнее колесо, затем в оба задних — и, никем не замеченный, скрылся во тьме.

* * *

Утром, когда он звонил Лиле мириться, Варламовы еще ничего не знали о дяди-Костином автомобиле. А днем Сашке не удалось с ней поговорить — нужно было отправляться на «митинг».

Санек появился на площади у «Олимпа» где-то без четверти час. Заметно было, что организаторы митинга подошли к вопросу грамотно — именно сегодня администрация округа организовала у рынка, который был совсем рядом, народную ярмарку. По дороге Санек заглянул и туда, посмотреть краем глаза. Ярмарка была в самом разгаре: всюду ходили румяные тетки в русских национальных костюмах, звонкими голосами пели песни. На рыночной площади устроили народные гулянья, пекли блины, продавали мед и пироги, угощали посетителей. Даже мишку привезли дрессированного на цепи, в общем, постарались привлечь публику. Кругом было полно малышни, мам с колясками, семейных пар среднего возраста. Ясно было, что сегодня людей на рынке особенно много, не исключено, что часть из них после представления заглянет и в торговый центр… Нетрудно было догадаться, что некоторые пацаны после митинга непременно забредут и на рынок. Что начнется!..

У «Олимпа», в небольшом сквере перед зданием, потихоньку уже начала собираться жиденькая массовка — несколько десятков пенсионеров в советского вида старых пальто. От остальных прохожих их отличали злобные, агрессивные лица. Они с ненавистью смотрели на веселящуюся молодежь, то и дело шипя ругательства. В руках почти у всех были плакаты и газеты националистического содержания.

— Вот бы Сталина сюда, он бы разогнал всех торгашей, — услышал Санек в толпе чей-то желчный шепот.

— Ничего, наше время еще придет. Доживем ли только? — прошамкал другой.

«Скоро начнется», — понял Саня.

И действительно, в толпе возникло несколько плотных коротко стриженных молодых людей с сосредоточенными лицами. Они деловито сновали туда-сюда и быстро соорудили нечто вроде помоста, на который поднялся средних лет полноватый мужчина.

— Братья! Товарищи! Приветствую вас! Большое спасибо, что пришли сегодня на митинг, не остались равнодушными к судьбе своей Родины и, в конце концов, наших с вами детей, — хорошо поставленным баритоном произнес он. — Мы собрались здесь, чтобы выразить гражданский протест против произвола торгашей, которых поддерживают власти. Сейчас перед вами выступит видный деятель нашего движения — Нового Патриотического Союза. Поприветствуем его!

Санек ожидал, что это будет Палыч, но вышел совсем другой дядька, хотя и начал говорить очень похожие слова. Саша отошел к соседнему дому и наблюдал за всем со стороны, не смешиваясь с толпой.

Пацаны с тусы, видимо, решили прийти на митинг организованно. То тут, то там узнавал Санек знакомые физиономии, опухшие и заспанные. Собирались группками человек по пять-десять, становились невдалеке от оратора, поеживаясь на морозце, но в центр не лезли, слушали внимательно, поминутно переглядывались и подмигивали друг другу.

Пока признаков нетерпения они не выказывали, вели себя степенно, но это было затишье перед бурей. Очевидно же, что у каждого из них руки сейчас чешутся и ждут они только потому, что знают: впереди предстоит веселье.

Тут появились машиностроительные пацаны, поглядывали на тусовских примирительно — сегодня их объединяла общая цель, а это поважнее, чем древняя вражда. Время свести между собой счеты всегда найдется…

Вскоре площадь наполнилась огромной толпой народа. Большинство ее составляли спортивного вида парни разных возрастов. К «Олимпу» подтянулись не только местные, но и пришлые пацаны из других районов, видимо, клич прошел по всей Москве. Саньку стало не по себе: вот заваруха будет!

Где-то в окне второго этажа центра на мгновение мелькнуло бледное лицо владельца, его тут же заметили, заулюлюкали. Испуганно и затравленно взглянув на толпу, он поспешил исчезнуть из виду, наглухо задернув занавески. Торговля, однако, шла, как обычно, видимо, для того, чтобы не упустить дневную выручку самого прибыльного дня, владелец центра решил рискнуть, даже несмотря на угрозу погрома.

На импровизированной сцене появился Палыч — обвел глазами площадь, победоносно улыбнулся. Молодцеватый, подтянутый и собранный, чисто выбритый, он выглядел просто великолепно. Харизматично — так, кажется, это теперь называется.

Оратор начал говорить — казалось бы, дельные и правильные вещи. Только Санек был настроен критически и сразу же заметил то, чего не видел раньше. Палыч весьма искусно манипулировал понятиями, лозунгами и прописными истинами, произносил разумные и справедливые фразы, с которыми согласился бы каждый, и тут же добавлял что-нибудь двусмысленное. Доверчивый слушатель автоматически воспринимал это тоже как правду… Но то была уже не правда, а тщательно замаскированная ложь.

То тут, то там начали раздаваться выкрики типа «правильно», «молодец», «даешь» и прочие восторженные вопли. Речи выступающих стали более агрессивными, теперь Палыч, который вновь взял слово, почти открыто призывал силой выгонять неугодных с земли русской. Крики становились громче и дружнее.

И вот уже один парень, высокий толстяк в вязаной шапочке, махом допил пиво, а пустую бутылку кинул в сторону центра. Цели она не достигла, но за ней следом полетели другие. Пенсионеры бросились врассыпную. Поднялась паника. Тут случилось странное: словно по команде пацаны достали припрятанное в бесформенной одежде оружие — кто камень, кто бутылку, а кто и кусок арматуры — и двинулись к центру.

Санек искал глазами Палыча, но тот вместе с помощниками уже куда-то исчез с помоста.

Саша успел заметить, что тусовских возглавлял Волчок. Он собрал всех вместе, что-то прокричал им, и парни побежали вслед за толпой внутрь здания.

Санек судорожно вынул из кармана мобильный и дрожащими руками начал набирать номер.

Первые несколько секунд ничего не было слышно — словно затишье перед бурей. И вдруг началось — площадь взорвалась криками и шумом. Санек завороженно наблюдал, как вылетают стекла, как из окон на землю выкидывают товары — белоснежные лифчики и трусики медленно планировали прямо в грязный снег, слышались ругань и мат.

А потом площадь быстро и бесшумно наполнилась людьми в бронежилетах и масках.

«Все, как тогда», — мелькнуло в голове у Санька.

Но на этот раз все кончилось гораздо быстрее. Уже через пятнадцать минут из центра стали выводить парней с заложенными за спину руками. Почти никто не успел убежать — да и как бы? В здании был только один основной вход.

Тут диспозиция опять изменилась. На площадь въехали две милицейские машины. Из них высыпали люди в форме и с автоматами наперевес. Часть из них исчезла из поля видимости — правда, бросились они не в «Олимп», а куда-то в сторону дворов. Потом появился милицейский начальник, он медленно подошел к автобусу «масок» и о чем-то долго разговаривал с их командиром.

Спустя пару минут откуда-то сбоку вывели Палыча с руками, заломленными за спину. Следом вели его помощников, которые, оказывается, тоже были здесь, видимо, наблюдали за акцией со стороны. Среди них был и Игорь.

Все это Санек видел из своего укрытия. А потом на его плечо опустилась чья-то тяжелая рука. Он вскрикнул от неожиданности. Перед ним стоял отец.

— Тоже мне, конспиратор, — улыбнулся он. — Тебя ж за версту видать. Но за своевременный сигнал от населения — спасибо.

До глубокой ночи сын и отец просидели в дешевой кафешке, куря и попивая чай. Именно чай. От спиртного Николай Александрович в тот день отказался. Может быть, только при сыне. Но это все равно было приятно.

— Ты молоток, справился, — говорил батя. — Когда позвонил, мы были уже рядом, но все же ты среагировал чуть раньше. Никто не знал, что они так рано начнут.

— А я не знал, что будет ОМОН.

— Да никакой это не ОМОН, — рассмеялся сухим смехом отец. — Так, одно охранное предприятие. Это, видать, хозяин торгового центра решил себя обезопасить. Он приятеля своего из этой фирмы попросил театральное представление тут устроить. Маски-шоу, так сказать. Наших они не ожидали.

— Да уж, никто не ожидал, — проговорил Санек. — А что там с магазинами? Пострадал кто-нибудь?

— Да фигня, в общем. Пару окон разбили да нескольким продавцам синяки поставили. Ничего серьезного. Вот товар попортили, это да. Но ничего, сдается мне, хозяин не обеднеет…

— А что с Палычем?

Отец нахмурился.

— А вот Палыч твой — мразь последняя. Я бы таких, кто руками малолеток свой бизнес делает, стрелял бы, как собак. Да только у нас в стране смертную казнь запретили. Чистоплюи…

— Батя, какой бизнес? — недоумевал сын. — При чем тут бизнес? Я-то думал, он политикой занимается.

— Да какая тут, на хрен, политика! — Николай Александрович так повысил голос, что официантка испуганно посмотрела в их сторону. Но, увидев, что этот грузный краснолицый мужчина одет в милицейскую форму, несколько успокоилась. — Политика, Саня, тут вообще ни при чем. Все эти лозунги, которыми они размахивают, — всего лишь прикрытие для их грязных дел. Твоему Палычу просто заплатили конкуренты Алика — ну владельца центра. Вся Москва знает, что Палыч специализируется на таких вот… этнических разборках. И держит для этой цели свору молодых, специально натасканных цепных псов. Качалку им халявную предоставляет да лапшу на уши вешает, а они и хавают…

Саня опустил глаза.

— Самое обидное, что надолго Палыча не посадишь, особо не за что. Организацию массовых беспорядков ему не припаять, да и адвокат у него толковый… Но ты не переживай, он теперь пуганый, может, пацанов смущать перестанет. Хотя вряд ли…

— А что с ребятами будет?

— Да большинству ничего. Поругают да отпустят…

Они помолчали, потом Николай Александрович спросил:

— Как мать?

— Нормально, — пожал плечами Санек. Он не знал, что ответить.

Только расставшись с отцом и выйдя из кафе, он вспомнил о Лиле. Вспомнил — и внутри все онемело. Как же он мог забыть, ведь хотел набирать ее весь вечер! А что, если?..

Он достал телефон, попытался нажать на кнопки, но пальцы не слушались — и от мороза, и от волнения.

Один гудок, второй, третий, четвертый…

Господи, неужели?.. Лила, ну возьми, возьми же трубку!

Пятый, шестой, седьмой…

Господи боже, ну пожалуйста! Ну сделай так, чтобы все было хорошо…

Восьмой, девятый, десятый гудок… Потом электронное пиликанье и механический голос:

«Абонент не отвечает. Попробуйте позвонить позднее».

Сашка застонал, отшвырнул телефон и, сев прямо в сугроб, закрыл лицо руками. Все было кончено.

Он не знал, сколько времени просидел вот так, не чувствуя холода и вроде бы не реагируя ни на что вокруг. Но все-таки вздрогнул от неожиданности, когда рядом зазвучала мелодия его мобильного. Спасибо тому человеку, который придумал подсвечивать экран при звонке, иначе Санек бы просто не нашел телефона в темноте.

— Алло?

— Санька, привет. Извини, я не слышала, что ты звонил, в ванной была. Купили сегодня такой чудный гель для душа! Пахнет — обалдеть! Вышла, смотрю, а у меня на мобиле неотвеченный звонок!

— Лила…

Он почти не мог говорить, спазм сдавил горло.

— Ой, Санек, не поверишь, что у нас сегодня было! Мы вышли из дома, чтобы ехать в молл, а какой-то мерзавец у дяди-Костиной машины все колеса проколол. Все четыре, представляешь? Уж как дядя Костя ругался! Чтоб, говорит, я еще раз в эту вашу проклятую Москву приехал — да ни за что! Пришлось нам такси вызывать… Сашка? Алло? Ты слушаешь меня? Сашка?

* * *

В тот день на большой перемене Лила отозвала Санька на верхний этаж, на пустую площадку. Теперь они довольно редко там бывали.

К этому моменту ребята не виделись уже неделю — Лила схватила простуду и сидела дома на больничном.

— Ну как, во сколько сегодня за тобой зайти? Как обычно? — радостно улыбаясь, обнимая девушку и вдыхая запах ее волос, поинтересовался Санек. — Эх, Лилка, не видел тебя всего неделю, а уже соскучился…

Она чуть отстранилась.

— Что происходит? Что-то не так? — встревожился Саня.

— Знаешь… Не надо меня сегодня провожать, — глядя куда-то мимо него и крутя пуговицу на новеньком щегольском жакете, сказала Лила.

Санек почувствовал, будто падает куда-то в бесконечность, в бездну.

— Почему? — нервно сглотнув, спросил он.

— Ну, ты понимаешь… — Девушка замялась и начала ломать пальцы на руках, как манерная барышня первой половины двадцатого века. — Ты только не злись…

И он все понял. Вспомнил, что последнее время встречались они почему-то реже и реже, у нее все находились для этого какие-то веские причины. А наедине и вовсе не оставались почти никогда — бывали только в людных местах, словно Лила избегала быть с ним вдвоем. К тому же Лила стала ходить на курсы для абитуриентов в МГУ, а там так много задавали…

Но Санек, конечно, все равно разозлился. Упорно ловя ее взгляд и презрительно оттопырив губу, поинтересовался:

— Это тот дизайнер из Питера? С которым тебя сестра познакомила?

— Арсений? — тут же ответила Лила. — Нет, что ты, мы с ним давно…

И сразу перебила сама себя:

— Постой, а ты откуда знаешь? Я тебе о нем не рассказывала…

— Тогда кто же он? — Саня не ответил на ее вопрос.

— Он? — Лила чуть покраснела, с трудом находя слова. — Он сын папиного знакомого. Хороший парень. Мы вместе ходим на курсы при МГУ. Недавно познакомились, и ты понимаешь, все так быстро закрутилось… И я поняла, что он мне нравится…

— И вы типа теперь вместе? — Санек еще не осознавал до конца, что это означает, хотя все было ясно.

Конец. Не надо больше присматривать за ней и таскать ее дурацкую «балалайку». Точнее, отныне это будет делать другой.

«А виолончель совсем и не тяжелая была», — с досадой и грустью подумал он. В носу вдруг защипало.

«Что это? — холодея, подумал Санек. — Слезы? Еще не хватало при ней разреветься!»

Лила растерянно молчала, не зная, что еще добавить.

— Саш, ты это… зла не держи, ладно? Мы так же будем дружить, и все такое. В аське болтать будем… — Она неловко сжала его руку.

— Нужны мне такие друзья, — грубовато бросил Санек, сплюнул и, быстро развернувшись, пошел прочь. Скатился по лестнице в вестибюль и, не слушая окрики нового охранника, который работал теперь вместо выгнанного Марата, не забирая куртки из запертого гардероба — до окончания занятий оставалось еще два часа, — толкнул входную дверь и выбежал на улицу.

* * *

В июне, когда выпускные экзамены были уже позади, Санек столкнулся на улице с Артемом Белопольским. Последнее время они уже почти не общались ни в школе, ни после нее. Даже в инете не пересекались.

— Как собираешься лето провести? Будешь поступать? — спросил бывший приятель, с интересом вглядываясь в его лицо.

— Да нет. На Дон поеду, туда же, куда и в прошлом году, — с удовольствием поделился Санек. — Уже билет взял, на пятницу. Дом какому-то кексу будем строить.

— Вот как, — протянул Белопольский.

— Я думаю и дальше по жизни этим заниматься, — продолжал Санька. — Нравится мне с деревом работать. И деньги опять же хорошие.

— Здорово, — медленно произнес Тема, и Санек вдруг с удивлением заметил в его глазах тоску и даже зависть. Опа! Неужели этот благополучный и богатенький Буратино, в жизни которого наперед все определено, мечтает о такой вот бесприютной свободе! А что тут удивительного? Самые дорогие курорты мира, оказывается, не заменят мальчишеского восторга от раздолья, свежего ветра в лицо, обкусанных от усердия губ, обеда из тушенки с хлебом и друзей рядом… И пьянящего ощущения, что мир принадлежит только тебе.

— А у тебя какие планы? — осторожно спросил он.

— Сначала поступлю, потом опять на какие-нибудь Канары, — в голосе Артема отчетливо послышалась грусть. — Надоело уже. Каждый раз одно и то же: пляжи, бассейны, шезлонги, лежание кверху пузом. Хотел дайвингом заняться или серфингом, так мать такой крик поднимает… Отец опять будет напиваться каждый вечер и девок в купальниках кадрить, мать с ним ругаться… Тоска зеленая.

— Так не езжай! Оставайся здесь. А хочешь, — Саньку пришла в голову шальная идея, — я о тебе с дядькой поговорю? Может, и тебя в артель возьмут.

Артем замолчал на минуту, а потом вдруг рассмеялся.

— Ты чего? — не понял Саня.

— Да ничего, — махнул рукой тот. — Думай, что говоришь, брателло. У меня экзамены впереди. А в июле я на права сдаю, отец вот-вот тачку купит. И тут я заявляю предкам: «Знаете, пошло все лесом! Я лучше поеду дома строить, топором махать!» Не, ты представляешь меня — на стройке в джинсах от Дольче и Габбана?

— Да, — кивнул Санька. — Действительно, смешно.

И зачем-то поднял голову, посмотрел вверх. На небе в тот день не было ни облачка. Сплошная ровная голубизна, пересеченная прямо посередине белой линией. След самолета. Или ангела?

Пару минут они еще поговорили о чем-то пустячном, отчетливо понимая, что этот разговор, возможно, один из последних, и пути их разошлись окончательно. Потом попрощались и пошли каждый своей дорогой, предназначенной только для него.

Content

Олег Рой
След ангела

Часть первая

Часть вторая

Часть третья