Юлия Вертела

Интенсивная терапия

После боли

В длинном анекдоте «Чем огурцы лучше мужчин» есть такой пункт: «Огурцы не любят вспоминать, как они служили в армии».

Правда ваша, есть такой грех. Бокс, футбол и «как я служил в армии». Мужчины, которым довелось не просто служить, а побывать на войне, еще и книги об этом обязательно пишут. «Илиада», «Повесть о полку Игореве», «Севастопольские рассказы»... Сугубо внутренне мужское дело – физическое уничтожение себе подобных – стало признанным литературным жанром. Вроде бы как всем интересным и для всех обязательным. «Про главное».

А между тем главное в жизни совсем не это.

Убить может и цветочный горшок, свалившийся на улицу с подоконника. Таинство возникновения новой жизни – дело совсем другое. Только вот оно скрыто от «сокровищницы мировой культуры». Усердие феминизма ушло на то, чтобы сделать женщин, похожими на мужчин, а все настоящее, все сокровенно женское запихать поглубже в подполье. Высокая литература и не догадывается, что совсем рядом, только глаза разуй, происходит другая жизнь. Жестче, кровавее и неотвратимее, чем жизнь на войне. «Слабый пол», говорите? Ну-ну. У женщин выше порог болевой чувствительности и выносливее сердце, чем у мужчин. Но физическая боль – далеко не главное из того, что назначено им природой.

У итальянцев есть такой обычай: когда рождается девочка, водой после первого омовения младенца поливают цветы в доме. Когда мальчик – воду выливают на улицу. Смысл в том, что женщине принадлежит дом – сковородки, кастрюли. Мужчине принадлежит мир. Одно из важнейших умений мужчин-бойцов – умение «уходить с линии атаки». Мужчина все время куда-нибудь уходит. На работу, войну, охоту, на рыбалку и ловлю бабочек... В другую семью, наконец. Женщине уходить некуда. Ее «сковородки-кастрюли» – это и безнадежно больной ребенок, корчащийся каждые полчаса от боли, и выжившие из ума старики-родители, ходящие под себя и пачкающие стены нечистотами. Теневая сторона жизни. Подводная часть айсберга, которая в десятки раз тяжелее искрящейся в лучах солнца и радующей глаз верхушки. В десятки раз вместительнее и весомее. Сколько горделивых мужских титаников при встрече с ней затонуло...

Говорят, матриархата никогда не было в истории человеческой культуры, его выдумали недобросовестные ученые. Как знать, может быть, это была их лучшая выдумка. Порою кажется, что только матриархат способен спасти наш мир.

Мне всегда были противны разговоры о «женской литературе». Однажды я даже (подумать только) отказался от участия в телепередаче на эту тему. Книга Юлии Вертелы – это не женская литература. Это жизнь глазами женщины, которая не пытается подражать мужчинам, сыпля прибаутками и расследуя загадочные убийства, и не дурачит их, изображая щебечущую о нарядах дурочку, а честно, не дожидаясь ничьей помощи, тащит на себе груз бытия.

Сперва я читал и думал: «Это будет как про войну в Чечне, только еще страшнее, еще больше крови». Потом и думать забыл об этих глупостях, так горло перехватило. Ну не буду. Сентиментальность – признак душевной черствости.

Чтение причиняет боль, но потом, как после скальпеля хирурга, становится легче. Берегите друг друга! Будьте здоровы.

Лев Пирогов

Повести

Лимфатические узлы

Лимфатические узлы – органы иммунной системы, выполняющие функцию биологических фильтров.

Белые ангелы на колесах везут тела, жаждущие спасения. В этом городе все хотят спастись: даже те, кто падает с крыш, даже те, кто режет вены...

В брюхе ноль-третьего ангела каталка, дефибриллятор, электрокардиограф – все необходимое, чтобы сопроводить вас до места фильтрации.

Больницы – лимфоузлы мегаполиса. Распухшие недремлющие лимфоузлы. Здесь принимают скомканных, заразных нелюбовью горожан: мужского, женского и ангельского пола.

Для излечения.

Для извлечения.

Для чистки.

Лифт: «3»... «6»... «8» – «ход». С этажа на этаж. Приносящие, выносящие сосуды... Ответвления и трабекулы. Движение без перерыва. Т– и В-лимфоциты.

Из «скорой» – в операционную, из операционной – в реанимацию. С каталки – на кровать. Палата? Морг? Пробуждение.

Очнувшиеся и под наркозом – цепляются всем телом за ощущение мира.

– Пошевелите пальчиками! Подвигайте рукой! Вам лучше? Ну, слава богу, у вас еще есть шанс!

Гинекология – роддом

Есть две вещи, которые не входят в привычку – рождение и смерть.

1

Больницы погружают в другое измерение жизни: четкие указания на стенах – «полотенце для врача», «220 V». На оборотной стороне стула нацарапано «хочу домой».

Запах больничной столовой – селедка-винегрет или селедка-картошка.

– Ваша палата пятая. Возьмите постель. Ужин через час.

Расклад такой: три койки – беременные; одна – внематочная; двое после выкидыша; две кровати свободны. Все время идет ротация женского материала...

Серафима присела на край пружинного матраса. Неуютно. Хочется домой.

– Привет, – сказала она толстой соседке с усиками над верхней губой и волосатыми ногами, торчащими из-под халата.

– Ты с чем? Сохранять? – та бросила взгляд на Симин живот.

– Матка в тонусе. Дома пила но-шпу, не помогает. Участковая отправила в больницу.

– Сомневаюсь, что тебе здесь помогут! – заржала толстуха.

Никто ее хохот не поддержал.

Все сосредоточились на своих телах – сохранить, сохранить, сохранить... Свою матку, свои придатки, свою способность к воспроизведению, свою беременность или свою привлекательность для самцов...

За окном виднелись пивная в перспективе унылой улицы, опознать которую Серафима была не в состоянии. Везли по «скорой» куда-то за Сенную, может, на Подъяческую.

Ну вот, опять... Мышцы медленно сжимаются – сильнее, сильнее, еще сильнее, – беременная матка становится каменной и твердой, как гранитный шар. В такие моменты малышу не хватает кислорода...

Сима свернулась калачиком на холодной проваливающейся кровати, ожидая, когда тягучая боль отпустит. Под ветхим шерстяным одеялом оказалось зябко, и она потащила с пустой постели дополнительное одеяльце. Но не успела...

Вкатили грохочущую каталку c растрепанной девушкой, зажимавшей между ног подкладную.

Ее сбросили на пустую койку и тут же поставили капельницу.

– Кровит. У меня семнадцать недель. – Новенькая жалобно посмотрела на Симу, как будто та могла ей помочь.

– Все будет хорошо, – пробормотала Серафима, хотя ее собственный живот сжимался от ужаса.

– Меня зовут Маша... – Маша стонала, придерживая окровавленную тряпку внизу живота.

Несколько раз заходил бывалый, заледеневший на лицо врач, откидывал одеяло и невесело посматривал на Машины выделения. После его молчаливого обхода вплывали сестры со шприцами и капельницами.

Наколотая Маша ненадолго затихала.

От скуки волосатая толстуха смаковала подробности своей сексуальной жизни.

– Оральные ласки при беременности – чистый мед. Муж лижет меня часами; если б вы знали, как он хотел девочку. Как он хотел... Он просто вылизывал каждый пальчик моей ноги.

Серафима глянула на ноги толстухи, и ее чуть не стошнило.

Она перевела взгляд на светлоголовую девчонку, похожую на замученную уроками десятиклассницу. Возле нее сидела на краешке кровати свекровь, которая доставала из сумки икру, свеклу, гранаты.

– Ешь, ешь...

Плечи больной, как тощие вязанки хвороста, выскользнули из-под рубашки. Очнувшись от забытья, девочка посмотрела на банки с едой и захныкала: видимо, это было ее постоянным занятием – глаза страшно опухли.

– Я не знаю, как жить... – и снова слезы.

– Она вчера потеряла ребенка, – шепнула толстуха Симе.

После ухода свекрови девчонка затряслась от рыданий:

– Он хотел сына, и был бы мальчик, но я не смогла...

– Нельзя быть такой тряпкой! – рявкнула на нее толстуха.

– Как только выйду, сразу попытаюсь снова... – отупело бубнила худышка.

– Дура! Да разве так мужиков привязывают? Что ты сопли распустила!.. На такую размазню бледнолицую кто посмотрит...

Толстуха, достав банку с салатом, начала сосредоточенно хрумать.

Маша, очнувшись от лекарств, лихорадочно заметалась:

– Больно, тянет внизу... Доктора позовите. Доктора!!!

Серафима, напрягшись и побледнев от страха, доплелась до ординаторской.

– Больной плохо, подойдите.

Дежурный врач, увидев алую кровь на подкладной, покачал головой:

– В операционную.

– Выскабливать?! – с ужасом расширила глаза Маша.

– Ничего не сделать, лапуля. Шейка на два пальца открыта.

– Не-ет!!

Врач пожал плечами. И, что-то шепнув медсестре, вышел.

– Нет!!! – Маша сжалась в комок. – Сейчас все пройдет. Все пройдет...

Она накрылась с головой, спрятавшись от мира.

Медсестра раздала вечерние уколы и таблетки.

Погасили свет, воцарился покой. Затихли всхлипывания «десятиклассницы».

Серафима отчаянно пыталась думать о хорошем.

Через некоторое время тишину прорезали крики.

– А-а-а! А-а-а! – Маша орала в полный голос, хватаясь руками за живот.

Девчонки зажгли свет, Серафима увидела окровавленную простыню под соседкой и пошла искать медсестру. У самой тело тряслось и колотилось сердце.

Вернувшись из сестринской, услышала, что Маша вопит уже не в палате, а в туалете, линолеум до которого густо измазан алым.

Вдруг звериный крик вырвался из санузла и отозвался в Симином животе резонансной болью.

– Машка родила, – спокойно констатировала толстуха, заглянув за ободранную дверцу. – Зародыш в унитазе плавает, хочешь – погляди...

После увиденного Серафима опять поплелась на пост и упросила сделать себе магнезию и димедрол.

Машку на каталке промчали в операционную – чистить. Через некоторое время ее сбросили на койку: пустую и спокойную.

Скрючившись пополам, Сима в третий раз побрела к сестре.

– Не спится, все болит. Сделайте что-нибудь: я потеряю ребенка!

– Чего ты выдумываешь! Матка спокойная, выделений нет. Выпей пустырник и спи.

Палата была непереносима...

Сима натянула свитер и легла спать на кожаной танкетке в коридоре.

Едва смежила веки, две сгорбившиеся тени в темноте потащили мимо больничный матрас.

– Мы напротив. К барменчику в пивбар. Не выдашь?

Беременная кивнула. Ну и ну! Обоим теткам осложненные аборты сделали. А они к барменчику.

На следующее утро привезли тихую Ларису. Немолодая, некрасивая, очень спокойная – до безразличия ко всему. Врачи ломали головы над ее состоянием: беременности нет, но матка увеличена, кровотечение, температура сорок, и еще что-то настораживало. Истаскав пациентку по кабинетам, врачи выбили из нее признание – подпольный аборт. Соседка помогала Ларисе вытравливать плод: скребла матку чем-то вроде заостренной спицы, пока не прорвала стенку насквозь. Врачи проверили – точно, сквозная дыра.

– Если б вы признались на сутки раньше, матку можно было бы сохранить... – вздохнул хирург. – Клизму и ничего не есть...

Лариса даже не переменилась в лице. Ей было все равно. Она никогда не испытывала оргазма.

Усатая продолжала сочно описывать оральные ласки. Машка, очнувшись, настаивала, что и в рабоче-крестьянской позе можно получать удовольствие – главное чтоб с душой.

– Зачем же ты с мужем, если без оргазма? – удивились обе.

– Да вроде так мужик роднее становится.

– И все?!!

– Все.

После удаления матки Лариску отвезли в реанимацию.

– Это потому что без оргазма. – Толстуха искренне жалела плохо выебанных баб.

Жалела она и Лизу – неряшливую обжору с двурогой маткой. И с одной-то маткой сладу нет, а тут с двумя. Лиза жила в палате третью неделю, а ведь пришла на денек – аборт сделать. Не заладилось...

После первой чистки каким-то чудом осталось живое плодное яйцо. Посмотрели на ультразвуке, у Лизки сердце дрогнуло:

– Ладно, пусть останется, раз такое живучее.

Накупила горку салатов в буфете – ребеночка после чистки подкармливать.

– Девчонки, а как вы думаете, ему там ничего не срезали – ножку или ушко?

– Все отлично будет, сколько таких недочищеных выживает.

Лизка еще и пирожков набрала – жует, как все беременные. Разулыбалась, довольная...

Перед выпиской на всякий случай посмотрели матку еще раз на ультразвуке, а яйцо почему-то умерло. Лизку опять повели на чистку. Запутавшись в лабиринтах двурогой матки, аборт сделали неудачно: матка не сокращается, полости заполнены кровью, температура. Прокололи антибиотики, промыли растворами. А Лизке все хуже. На обходе беседуют неохотно и, избегая комментариев, бурчат:

– Понаблюдаем...

Успевшая представить себя мамашей, Лизка теперь уже горюет о малыше во всю сентиментальность женского сердца, будто и не сама приперлась на аборт.

Светка на Лизку не похожа – холеная, павушка. Вплыла в палату в понедельник, сопровождаемая любящим мужем. Он стирал ей трусы и не изменял НИ-КОГ-ДА.

Застелил жене кровать и ласково погладил ее мадонновые руки. Она вся была – белокожая иконописная спокойница. Муж Светы утомительно долго сидел сначала в палате, потом в коридоре, не сводя взгляда с лица жены – вдруг чего-нибудь попросит? Потом вырезал ножичком на грейпфруте «Сетя» и, поцеловав ангельскую щечку, ушел. Светка легла обследоваться на четырнадцатой неделе: у ребенка перестало биться сердце.

Уже на следующий день поставили диагноз: замершая беременность. Оказалось, зародыш умер на десятой неделе, но не разлагался, а кальцинировался в матке. Отчего? Кто знает. Беременности замирают с такой же неопределенностью, с какой останавливаются часы.

Светке советовали родить мертвого младенца естественным путем. Для здоровья матери так предпочтительнее. Накололи стимуляторами, и она разрешилась на том же унитазе, где и Машка. Зародыша выловили и положили в полиэтилен, чтобы отправить на исследование в лабораторию. Вдруг чего отыщут...

Но Светка уже знала злую правду... Строгая и беспощадная, как судия, она держала в руках кулек с красно-мясным «вроде сыном» (кулек украла из холодильника) и говорила, что свекруха сглазила ее здоровье. Свекруха – корень всех бед. И точка.

Безутешный муж, который НИ-КОГ-ДА, прижимал к себе Светкины кровавые трусы и, стоя на коленях, обещал, что они уедут на край света, где ни свекровь, ни сам черт не помешают их счастью. В тот же вечер он унес свое сокровище на руках домой долечиваться, и вся палата вздохнула свободно.

Тем временем больные продолжали ежедневно уповать, а врачи ежедневно делать обходы. Бесстрастные, как стрелки часов, люди в белом обходили пациентов, попеременно поворачиваясь то к сохраняющим беременность, то к мечтающим избавиться от нее – даже выражение лица сменить некогда.

Выскоблить, успокоить, снова выскоблить, снова успокоить...

Проходя с тарелкой жидкой кашки-пшенички по коридору, утром Серафима натыкалась на очередь из абортниц, которые планово чистились и через пару часов уходили домой.

Врач в длинном, почти до пола переднике выглядывал с интервалом в пятнадцать–двадцать минут из операционной:

– Следующий!

Передник окровавливался до такой степени, что с него капало.

Освободившихся с алебастровыми лицами вывозили на каталках. Чтобы проверить, как девки трезвеют от наркоза, медсестра каждую обязательно спрашивала:

– Тебя как зовут?

– Люба.

Сваливают на кровать.

– Тебя как зовут?

– Наташа.

Сваливают на кровать.

Вычищенные продолжают спать еще минут двадцать, потом наиболее крепкие и боевые одеваются и ржут...

– Я под наркозом какие-то облачка видела, прыгала, даже весело. У меня одиннадцать абортов, и все от любовников. От любовника хоть удовольствие получаешь, а от мужа аборты глупо делать, ему просто надо не давать...

– А я как в горле лекарство почувствовала, так все белые коридоры, коридоры, коридоры...

– Говорила тебе, кетамин – это дрянь.

– С чего ты взяла, что кетамин?

– Слышала...

Очередь постепенно рассасывалась.

Хорошенькая домашняя девочка держала в руках маленького медвежонка и боязливо пропускала всех вперед, пока не осталась в коридоре одна.

Серафима съела свою кашу, отнесла тарелку в столовую и тайком подглядывала за девочкой: до последнего момента казалось, что за ней кто-то придет, заберет, унесет отсюда. Но дверь открылась, и вышел тот, в переднике...

Через пятнадцать минут:

– Тебя как зовут?

– Вита.

Девочку с медвежонком сбросили на кровать.

...На седьмой день в Симе что-то надломилось. Выпив пузырек пустырника, прямо в тапках и халате она вышла из здания, где сохраняли и вырезали матки. Ее трясло и гнало прочь от коек с измученными телами. Женщина шла пешком через весь город, звериным чутьем отыскивая дорогу домой. Железные ангелы «03» проезжали мимо нее, не опознавая свою жертву – не такие уж чуткие у них сенсоры. Надо как следует вмазать по рецепторам, чтобы они обнаружили сошедшую с ума живую клетку большого города...

2

Во второй раз «скорая» доставила Серафиму не в больницу, а в роддом. Кафель побелее, линолеум почище.

– Я боюсь потерять ребенка, матка в тонусе, – ничего нового в приемном покое Сима не сказала. Пять лет она не могла забеременеть, потом у нее случился выкидыш, и теперь она помешалась на жажде материнства – кривой, косой, ЛЮБОЙ – ее малыш должен был родиться. В коммуналке соседка-медработник колола ей по необходимости магнезию, иногда помогала по дому. Но Сима все равно беспокоилась и не справлялась с собой и своим страхом...

Врач слегка недоумевала:

– Не вижу у вас ничего серьезного. Конечно, возраст – тридцать пять. Наверное, переживаете, волнуетесь. Ну что ж, будем сохранять... У вас приличный срок, 26 недель. Может, вам психолога? – Она подозрительно присмотрелась к пациентке.

– Может...

Но вместо психолога, который оказался в дефиците, беременную почему-то повезли на новокаиновую блокаду – с блокадами проблем не было.

Сорокалетняя докторица, закованная в хрустящие накрахмаленные латы, смотрела на распластанную Симу, как гестаповец на допросе:

– Чего трясешься, Зоя Космодемьянская?

– Холодновато. А что мне делать будут?..

– Новокаиновую блокаду. – Густо перекрашенные ресницы врачихи казались траурными крыльями...

– А без нее можно?

– Как можно без блокады?! – Глаза над марлевой повязкой сверкнули, и Серафима догадалась: никак нельзя.

Живот обкалывался со всех сторон множеством маленьких уколов с новокаином.

«Множество маленьких уколов». О, Фрида! – ты знала о боли так много, как никто другой... Множество маленьких уколов. Серафима скрестила руки на груди. Слезы текли сами собой, но великая и важная тайна внутри нее требовала молчать и терпеть.

В палате Симе повезло с соседкой. Ею оказалась профессиональная проститутка. Невероятно душевная и простая девка, откровенно получавшая удовольствие от профессии. Делала по заказу клиента все, кроме анала. Последний парень оказался страшно горячий, они трахались до самозабвения, так что от перенапряжения лопнул яичник. Ирка потеряла сознание, а партнер чуть не умер с перепугу. Она была похожа на красную рыбу нерку, которая, отметав икру, в экстазе умирает с выпученными глазами и разинутом ртом.

Спасли только потому, что в приемном покое дежурил хороший хирург. Распилил и зашил где надо. Как кошка, она поправилась за считаные дни, натянула кожаные сапоги до шеи и, накрасившись, уплыла из палаты со своим оставшимся без пары органом. А вот нерки, отметавшие икру, не оживают, ни одна из миллиона самок...

После ухода Ирки Серафима осталась скучать в палате с такими же инкубаторами, как она. Некоторые мамочки лежали в роддоме неподвижно почти девять месяцев. До туалета и обратно. Прием пищи три раза в день. Утром и вечером укол магнезии. Все разговоры сводились к гаданию «девочка или мальчик», в тонусе матка или нет и сколько недель осталось ждать. Еще одна тема – мужья, оставленные на воле. Некоторые умудрялись давать им едва ли не в стенах больницы, чтобы не гуляли на стороне, другие просились домой на выходные по той же тривиальной причине. И только Серафима не просилась никуда, у нее не было мужика, у нее был только ребенок. Она безропотно принимала капельницы и горсти таблеток, уже не спрашивая от чего и не заглядывая в противопоказания. У Симиной соседки по подъезду после подобного курса химического сохранения мальчик родился почти слепым. Но Серафима уповала, что все будет хорошо.

До родов оставалось два месяца. Летом роддом собрались закрыть на проветривание. Домой идти страшно, вдруг что случится? Тем более тонус, проклятый тонус не только не исчезал, но с еще большей силой терзал беременную матку.

– Может, у вас шейка короткая? – засомневалась врач, не зная, что предпринять.

– Может... – ответно засомневалась Серафима.

Поколебавшись, врачи измерили шейку, посчитали ее коротковатой, поставили диагноз «истмико-цервикальная недостаточность», после чего предложили кардинальное решение: зашить матку нитками, как мешок.

Теперь уж ребенок точно никуда не денется, обрадовалась Сима.

Операцию делали под наркозом. Технология нехитрая: щипцами вытаскивают шейку и накладывают на нее швы по Широдкару. Что уж это был за изобретатель такой иностранный, Сима не ведала, но нитки толстые, надежные... Краем глаза Серафима видела их разложенными на столе. Но на всякий случай осведомилась:

– Нитками зашивать будете?

– Шнурками от ботинок... – схохмил некто, зачехленный в белое, и ввел снотворное в вену.

После операции Серафима поверила, что «шнурки от ботинок» крепко держат ее сокровище, и выписалась.

Врач строго предупредила Симу, что за две недели до родов надо явиться и снять швы...

Желая хотя бы на последнем этапе подышать свежим воздухом, беременная уехала в пригород, к бабушке.

Восьмидесятилетняя неграмотная Евлампия Павловна, всю жизнь изводившая и привораживающая беременности только травами и горячей ванной, услышав про зашивание маток в больницах, крестилась всю ночь, как перед концом света.

Придя в себя, старушка активно готовила еду, стирала, вязала пинетки для будущего новорожденного, а Серафима ходила в местную женскую консультацию, где ей снизили срок на пару недель – животик небольшой...

Внезапно начавшиеся схватки не на шутку испугали Симу. Ведь ее уверяли, что рожать еще рано. А тут такое! И матка зашита!

Белые ангелы на колесах привезли Серафиму в первый попавшийся роддом.

Воды отошли, кровь струилась по ногам...

Весь персонал был занят роженицей, у которой трудно выходил ребенок. Симу потрясли глаза тужившейся – выпученные и алые от полопавшихся сосудов. Не справившись с красноглазой дамой, два доктора повезли ее на кесарево, остальные переключилась на Серафиму.

Сгибаясь от боли, она сбивчиво рассказывала про швы, а живот схватывало через считаные секунды.

Врачиха, заглянувшая внутрь влагалища, охнула так, что самой роженице захудило...

– Чего там?

– Нитки ушли вглубь, под напором схваток они просто кромсают шейку на куски. Их надо как-то разрезать... Потерпишь наживую?

– Ни за что!!! – проорала Серафима, лежащая в липкой кровяной луже.

– Придется. Нитки снять надо, ребенок пойдет и тебя разорвет, понимаешь, дура?! – ответно проорали ей.

Сима безмолвно откинулась на гинекологическое кресло, намертво зафиксировав взгляд в трещине на потолке, откуда светило нечто похожее на Божий образ – по крайней мере так она пыталась представить.

Перекрестившись, врачиха запихала внутрь влагалища штуковину вроде железного рожка для обуви, просунула руку и начала тянуть и резать нитки, глубоко погрузившиеся в живые ткани.

А схватки ускорялись. Адская боль, помноженная на адскую боль и еще раз на боль, дает полное обезболивание...

На полу окровавленные веревки от швов, тех, что по Широдкару... чтоб его к ядреной фене!..

Головка, плечики... Сморщенная и синюшная живая пружина рванула изо всех сил на волю, прочь из сжатой матки, из русла крови, забитого успокоительными!

Крикливую новорожденную показали мамаше, взвесили, измерили и тут же унесли. Врач долго рассматривала крупный дольчатый послед, затем убрала таз с кровью и стала раскладывать нитки для штопки разрывов шейки и промежности.

В родильном зале воцарилась тишина.

Слева от Симы беззаботно «стекало» в таз еще одно отрожавшее тело – помоложе и покрасивее.

Зашивали опять наживую, но Сима не чувствовала боли, находясь под наркозом счастья.

Вскоре подкатили две грохочущие каталки – под Серафиму и под ее соседку. Акушерки перевалили женщин на рыжие холодные клеенки, прикрыли одеялами и, выставив в коридор, пошли искать места в палатах.

Лежа на железной тачке в тусклом коридоре, Серафима понимала, что только что в этих стенах сотворилось чудо и ничего чудеснее быть не может! Слезы радости вспухли, забулькали в груди и вырвались наружу жгучими потоками лавы. Исполнилось – дочка! Роженица рыдала и тряслась крупной дрожью, так что подскакивала положенная на низ живота грелка со льдом.

На соседней каталке ерзала веселая молодая мамочка, которой не терпелось поделиться впечатлениями. Оказалось, что беременность она ощутила только на пятом месяце, – что-то в животе зашевелилось. Бегала в институт до последнего дня. Да и роды прошли всего за час, без трещин, без разрывов.

– Знаешь, как в туалет сходила, – удивленно хлопала глазами девчушка. – Хорошо, что родился мальчик, а впрочем, мне было все равно.

Два новорожденных малыша, завернутые в выцветшие больничные одеяльца, лежали рядышком в кроватках, почти не отличаясь друг от друга. Пока...

Пока не разойдутся их дороги в этом огромном городе, где спасенные, возможно, не нуждались в спасении, – а остро нуждающиеся в нем так и не были спасены.

Хирургия

Розы растиражированы, лисы поражены генетической болезнью. И на всех маленьких принцев не хватает отдельных планет.

1

Когда во всем городе ложатся спать, остается место, где лампы не гасят и всегда бодрствуют по крайней мере двое – тот, у кого болит, и тот, кто эту боль снимает. Тот, кто умирает, и тот, кто вытаскивает умирающего с того света. Они работают в связке, и разъединяет их или конец жизни, или конец смены. И то, и другое решает начальство – одно на небе, другое на земле.

Операционная.

Здесь с человеческим телом происходят невероятные метаморфозы, трансформации, модификации – как хотите назовите то, что с первосозданными тканями и органами делают скальпель хирурга и хирургическая нить.

Когда едешь на каталке, потолок проплывает перед глазами, как небо при сильном ветре, синтетические солнца над операционным столом слепят глаза, и вы покорно подставляете вену для укола.

– Посчитай до десяти.

Отвратительно кружится голова, в горле пахнет лекарством...

И можете считать себя временно умершим, или ослепшим, или оглохшим, или просто путешествующим в других мирах, где волны света, газа и беззвучной истерики проносят вас по полям и долам небытия, пока хлопки по щекам не вернут в узнаваемую действительность.

– Мама! Мама! Мамочка!!!

– Ты в больнице, ты в больнице. – Девять человек в палате не спали всю ночь, продолжая повторять, что Рита в больнице, хотя сама она отчетливо видела белый силуэт матери в стеклянном шаре, вплывающем в комнату, и тянулась к нему руками.

Прооперированная несколько раз падала с кровати, сдирая повязку с живота. Медсестры, матерясь, поднимали ее с пола и под конец привязали к койке.

С рассветом девушка узнала себя – наркоз отошел.

На обходе она уже улыбалась ямочками круглых щек симпатичному молодому хирургу. Врач шутливо ворчал:

– Ну и достала же меня ваша мамаша, кричала: «Не делайте дочке большой шов! А то ее замуж никто не возьмет».

На койках захохотали. А Рита подумала, что, будь она первобытным человеком, гнойный аппендицит свел бы ее в могилу и ни о каком муже речь бы не шла.

Маргарита не переносила вида крови. В старшей школе ее по профориентации направили помогать медсестрой на хирургию. Она мужалась, крепилась, покуда не увидела ампутированную ногу, после чего упала в обморок. Разрыв цельности, крошечный или огромный, равно тяжело травмировал сознание.

Как только в приемном покое сказали про операцию, Рита сбежала домой. Врач ушел заполнять медкарту, а она, словно тонконогая цапля по сугробам, по сугробам, – мимо каменного забора, мимо спящей школы – шубейка нараспашку, без шапки, – температура под сорок. Город спит, снежок кружит под фонарями. Вот и дом, на лестницу взошла, этаж, другой – поплыли стены, перила полегли... Дверь уж близко, но не прокричать, не дотянуться. Сознание сдувается, как воздушный шарик. ВСЕ-о-о...

Очнулась, когда катили по коридору в операционную, – как фагоциты захватывают антигены, так хирурги должны были захватить и обезвредить Ритин аппендицит. Мать с криками бежала за каталкой.

Дверь схлопнулась, лицо хирурга, маска, и снова – ВСЕ-о-о...

Соседка сурово заметила Рите:

– Ты чего нам ночью устроила, красавица? Совсем терпеть не умеешь. А вот придется рожать – как будешь? По сравнению с родами аппендицит – пустяки...

– А я рожать не буду.

Маргарита покраснела и отвернулась к стенке. Про себя она ужаснулась той боли, о которой не знала и не хотела знать. Вспомнила, как еще в школе по весне с подружкой бродили в парке, цвели кусты шиповника, и разговор завелся о любви. О непонятной и тревожащей женской доле.

– Ты рожать не боишься? – спросила Ленка. – Я ужасно боюсь. Давай не выходить замуж!

– А если полюбишь?.. – задумчиво спросила Рита.

Тогда это было глупо, теперь Рита думала об этом под другим углом зрения. После операции в монотонности ее сознания обозначился айсберг собственной значимости. «Я!!! Меня могло уже не быть! Но я ЗДЕСЬ».

Лишь ниточка сомнения закралась в душу: «А ведь Бог этого не хотел. Он отмерил мне семнадцать лет, из которых о половине я ничего не помню. Если бы не обшарпанная больница, если бы не смешной хирург в подтяжках – не учиться бы мне в универе и не рожать... И человечеству плевать на это! Мама бы только поплакала. Выходит, я против Бога продолжаю жить, и сколько еще таких! Им посылается рак, а они живут, им черепно-мозговая травма, а они живут – и правильно ли их резать, зашивать и откачивать?»

Маргарита почувствовала, как на клеточном уровне в ней поднимается гигантская волна любви к себе, и заново родившееся сердце придирчиво проверяет все прежние чувства на искренность. Хотел Бог, не хотел... Да что мы знаем?! Я буду жить! Я буду!!!

К вечеру в палату привезли грузную, почти полностью обездвиженную старуху. В приемном покое ее сын сказал, что она упала и ударилась головой. Позже выяснилось: просто избавился от умирающей...

Девяностолетняя женщина после перенесенного инсульта говорить не могла, двигала только глазами и одной рукой. Именно этой единственной рукой, точнее, ее тыльной стороной она и рисовала на стене возле кровати сгребанным из-под одеяла полужидким калом...

Картины ужасали медперсонал.

– Айвазовский, блин! – Медсестры раз за разом стирали пахучие творения.

Все девять человек не понимали, в чем провинились и почему были вынуждены терпеть подобное...

– Уберите ее! – требовали они от лечащего врача.

– У нас нет отдельных палат для умирающих...

С вечера старуха принялась стучать костяшками пальцев по стене, представлявшей из себя допотопную деревянно-стеклянную перегородку.

Азбука Морзе не прекращалась всю ночь, только под утро постовая медсестра догадалась привязать к месту удара мягкую тряпку, и звук стал почти не слышен. Больная продолжала стучать рукой, пока не затихла... На рассвете ее накрыли простыней и вынесли.

К Маргарите пришла мама, принесла пюре и курицу, койка старухи пустовала.

Рита жевала куру и смотрела, как за окном ватное облако накрывает синеву неба, словно смежает его веки. Рита почти сутки лежала рядом с умирающей, Рита едва не умерла сама. Но теперь курица хорошо пережевывается ее крепкими зубами, а старуха лежит в холодном морге напротив старого корпуса больницы, и Рите казалось, что надо хорошенько обдумать бездумную синеву жизни и бездушную неизбежность ватного облака, смежающего веки...

Через двое суток после операции к Маргарите прибежал паренек, держа в руках банку компота из мирабели.

– Привет, Марго!

– Привет, Чаплин.

Невысокий, с ногами врастопырку, он сидел возле прооперированной, нежно касаясь ее руки, и стал каждый день наведываться с чем-то вкусным. Через пару дней кавалер уже подолгу выгуливал Риту по длинным полутемным коридорам и слегка приобнимал ее за плечи, как в черно-белых советских фильмах о высоких чувствах. В палате ахали: «Он любит!»

Да, он любил ее со всей силой юношеских гормонов, она отвечала ему пассивной взаимностью. За полгода до больницы они зачем-то начали гулять в осеннем парке, Маргарита думала, что ему нравится ее синий комбинезон, и больше ничего не думала. Но однажды он внезапно остановился и, прижав ее к себе, сказал: «Я тебя люблю». Она решила, что из вежливости должна что-то ответить, и не придумала ничего лучше, как: «И я тоже». Чаплин липко обцеловал ее губы, не взволновав нисколько, скорее оставив в полной растерянности.

Рита некоторое время помучила себя, спрашивая, правильно ли поступила. Ведь в книжках все не так, и в мечтах виделось иначе... Но другие девчонки тоже встречались с парнями и целовались. Значит, так надо.

Уже через неделю на последнем ряду кинотеатра кавалер нежно мял под кофточкой ее маленькую грудь, которую она выпячивала изо всех сил, чтобы та казалась больше. В испанском фильме горели нешуточные страсти между доньей и доном, и страсть, воспламененная экраном, разыгрывалась в темном зале, где двое обнимались, как испанцы, а чувствовали на полтона ниже. Точней, Маргарита совсем ничего не чувствовала, кроме любопытства.

Как-то, хозяйничая в Ритиной квартире без родителей, Чаплин вроде случайно дернул за девичий халатик, тот разошелся в стороны, и Рита едва ли не с гордостью выпятила детские пухлые соски. Они целовались и возились в кровати, неумело исследуя новый мир, волнующими контурами открывающийся на горизонте...

Зимой они убегали с лекций в пыльную комнатенку его бабушки недалеко от Владимирской площади. Бабушка предусмотрительно уходила пить чай к подругам. Пока она собиралась, молодые с пристрастием рассматривали бесконечные стеллажи с книгами, но как только входная дверь закрывалась, студенты валились на диван, спешно задирая до шеи куцые свитерки и лихорадочно стягивая джинсы, – бабушка всегда пила чай не более получаса...

И, сейчас прогуливая Риту по коридору, молодой человек в первую очередь интересовался, когда им можно будет заняться ЭТИМ – тем, по чему он так стосковался, таская компоты с мирабелью.

В ответ подруга без энтузиазма жаловалась на боли внизу живота.

Влюбленный клялся, что зацелует ее шрамы, тем более что они только рядом.

Он шептал ей на ухо о любви, а Рита думала, как хреново, что тогда в парке она сказала ему те самые слова, которые мечтала говорить не ему...

Пускай другой был бы не так прост, не так понятен и заботлив, но Рита сама хотела догадаться, почувствовать и встрепенуться сердцем, что вот она – та самая настоящая любовь, ради которой и выдается эта отнюдь не многоразовая жизнь...

А за этим парнем она ходит по инерции, как привязанная корова, как домашняя кошка! Как телка, как сучка, как блядь!..

Маргарита зачерпнула красную мирабель из банки и, посмотрев в умоляющие глаза однокурсника, сказала:

– Знаешь, Ча, не приходи больше. Спасибо за все, но не приходи.

– Ты что, обиделась? – Чаплин умалился до карлика. – Что я сделал? Скажи!

Сначала Марго хотела сказать правду о том, что с самого начала не любила его – ни тогда в парке, ни потом в постели, но Чаплин бы тогда умалился меньше карлика и, возможно, остался бы таким навсегда.

Поэтому она, как заправская стерва, решила оставить его в некой благородной неопределенности:

– Ничего не случилось. Ты отличный парень. Просто не хочу, как раньше... Прощай, – и повернулась лицом к стенке, делая дальнейшее выяснение невозможным.

...При ампутации фрагментов тела, хоть и таких незначительных, как аппендицит, с кусочками плоти, возможно, удаляются равновеликие частицы сознания, – хотя наука об этом ни сном ни духом...

...Непредставима и карта галактики, прочерченная десятилетними траекториями движения «скорых» – с Московского на Охту, с Кировского на Ветеранов, и так далее и тому подобное...

Но стоит ли об этом?

Размахивая справкой-выпиской, мечтаешь о домашней пище, мягкой постели и сладком будущем, где встретятся любовь и счастье – так кажется всегда, когда уходишь из больницы. Что-то сродни Рождеству...

2

Подростки дымят у входа в детскую больницу на Авангардной. У них есть маленький клоун – Саша. Он сирота, беззлобен и услужлив.

– Дай печеньку!

Дашь – выполнит любое поручение. Спляшет и споет. Саша любит печенье и яблоки.

– За мной скоро папа приедет.

Все знают, что папа за ним не приедет никогда.

Саша кочует с отделения на отделение. Его любят медсестры, нянечки и даже дети. Если и обидят, то случайно – собьют с ног в коридоре, вот как сегодня... У Сашки из рук смородина красная посыпалась бусинами во все края – кто-то угостил, наверное. Он так и ходит: просит то ласки, то печеньку, маленький еще – дошкольник.

Вечерами Саша заглядывает в разные палаты в карты поиграть. Мальчики постарше покровительствуют ему – белобрысому сероглазому птенцу.

Кровать Сашкина стоит возле ободранной стенки – сплошь из ямок и заковырин. Сашка выискивает две ямки и заковырину, так чтоб получилась рожица, и обводит карандашом. Дорисовывает уши, волосы, носищи... Врачи на художника не ругаются, стены будут ремонтировать. Да и Сашку скоро переведут – места нужны...

Перекрут. Мальчишек с таким диагнозом привозят на Авангардную каждый день. Ушиб или перенапряжение вызывают перекручивание яичка в мошонке иногда на сорок пять градусов, иногда – на семьсот. Результат один – боли, распухание, отек. Три дня – критический срок: пострадавший рискует расстаться с ценным органом.

Голые мальчишеские тела укрывают одеялом и увозят.

Каталки одна за другой подъезжают к лифту, через полчаса – обратно. Конвейер!

И сколько же мальчишек здесь перебывало? За месяцы, за годы? Тысячи...

Несложная операция, маленький шовчик, и взволнованные родители слышат слова успокоения от хирурга:

– Операция прошла успешно. Вашему ребенку ничего не грозит. Все на месте. Так что можете успокоиться – внуки будут...

В старину таких операций не делали, и поврежденное яйцо воспалялось, нагнивало и вытекало из мошонки. Теперь его освобождают от перекрутившихся подвесок и через пару дней больного выписывают домой.

Мальчишки спасены – для радости, для службы. Для любви.

Валентина – мать восьмилетнего Паши – всю ночь просидела возле него: после наркоза – рвота, стенания. У соседней постели тоже дежурила родительница, у обеих главные переживания позади.

Их бледные чада уже сброшены с каталок на кровати.

– Если бы я знала, если бы я знала, что сразу нужно в больницу, – охала дородная женщина. – Так это ж мой мужик сбил меня с толку. Говорит Пашке: «Лежи дома, не ной, дело обычное, мужское, прикладывай холод – все пройдет». Еще посмеялся над ребенком. Паша на физкультуре подрался с мальчиками, и его ударили по этому самому месту. А оно не проходит, раздулось, как пузырь, болит. «Чего ноешь, не мужик, что ли?» На третий день в два раза увеличилось, побагровело. Тут уж я дурня своего слушать перестала, в травму Пашку поволокла. «Денег дай на такси!» А этот козел: «Сами дойдете, он прикидывается, что болит». Пашка так на него посмотрел... А ведь нам через весь город переться... Хирург в травме только глянул в Пашкины трусы, сразу «скорую» вызвал. А в приемном покое больницы все забегали: «На операционный стол немедленно!» «Еще бы несколько часов – удалять бы пришлось», – сказали. Теперь антибиотики проколют и все, – с гигантским облегчением вздохнула Галина и шепотом добавила: – Представляешь, если б слушала благоверного – до сих пор бы холод прикладывала, как дура! А еще говорят – мужики в чем-то разбираются! Ни хрена!

Валя достала облитое шоколадом печенье из сумки, Сашка тут как тут просочился в палату.

– Печеньку дашь? – спрашивает равнодушно, будто заранее готов и к тому, что откажут, и к тому, что одарят.

Валентина сует ему побольше сладкого и по головке гладит, а Пашка на койке беспокойно вертится – ревнует:

– Он тебе что, сынок? Он – попрошайка!

– Тихо лежи, раз ничего не понимаешь, – только и вздохнула мать.

– За мной папа скоро приедет, папа шофер, с ним авария случилась, вот его вылечат, и он меня обязательно заберет. – У Сашки в глазах вера, как на иконах.

«Да я бы сама такого молодца забрала, – подумала Валя, – да Федька разве пустит, родного сына и то гнобит...»

На следующий день Паша уже бодро ходил в туалет и до столовой, хороший крепкий пацан. Даже не верится, что такому-то – и не повезло бы.

Когда мать уходила, Пашка внезапно пожаловался, что старшие мальчишки в палате ночью гадости рассказывали, какие именно – признаваться не хотел, но явно был расстроен.

Спускаясь в лифте, Валя растерянно соображала, что за гадости могли его так расстроить, но, вспомнив палатные матрасы и стены, расписанные в духе «х...» и «е..» да еще и «в жопу», поняла, что случилось то, что всегда случается с домашними детьми, когда они попадают в компанию созревающих подростков, будь то детский лагерь или больничная палата.

Она и сама когда-то была так же растерянна, наслушавшись сальных историй в пионерлагере. С тех пор любовь так и не воссоединилась гармонично с сексом в ее душе: где-то сами по себе жили высокие чувства, где-то отдельно лежал в спальне вечно поддатый муж. Эх, Пашка, Пашка...

Валя стянула рваные бахилы и еще раз поблагодарила Бога за сына, и всю дорогу до автобуса мысленно молилась о нем...

Огромное небо Вселенной посылает судьбу, а маленькое небо операционной возвращает ее тем, у кого она по случайности выпала из кармана.

Перекроенные, перешитые, слегка модернизированные человеки выписываются из больничных палат в большую жизнь. В будущем под волосами, платьями и костюмами спрячутся маленькие и большие шрамы, и жизнь пройдет, возможно, без знака качества, но вполне счастливо и благополучно.

Девочки с вырезанными аппендицитами выйдут замуж за «перекрученных» мальчиков. Их дети получат шанс явить миру свой уникальный набор генов. Неудачный – не страшно. Белые ангелы на колесах подхватят несовершенное тело и увезут в ближайший недремлющий лимфоузел, где продолжится борьба за жизнь и продолжение рода человеческого...

Инфекционное

Страстно желать – то же самое, что страстно избавляться от желаний.

Боксы, боксы, боксы...

В каждой коробочке свой секрет – псевдотуберкулез, сибирская язва, ангина, инфекционный мононуклеоз...

Из окошек низкого первого этажа высовываются пациенты, через решетки они могут пообщаться с посетителями, если персонал не засечет.

В коридоры и соседние боксы больным ходить запрещено – чтоб не перезаражались.

Кругом прохладно и строго.

Все направлено на уничтожение микроорганизмов – бактерицидные лампы, дезинфицирующие растворы.

Здесь нет романтических охотников, как у Поля де Крюи, хладнокровные расчетливые убийцы в белых халатах расстреливают микробов из шприцов пенициллином.

В палате Максим лежит один. Слабость, озноб. Апатия. На шее опухшие лимфоузлы – вирус ЭпштейнаБарр. С проваленной зимней сессии Максим беспрерывно болел ангинами, в отделении определили инфекционный рак крови – мононуклеоз.

Было безразлично: вылечат – не вылечат. Это родителям надо, это врачам...

– Так-так, молодой человек, – веселый докторишка донимал его шутками, – вы слышали, что моноцитарную ангину называют болезнью поцелуев? Вот так, молодежь, целуетесь с кем попало. А врачам потом голову ломать...

Студент с трудом перевернул обессилевшее тело, чтобы смотреть в стену.

В одиночной клетке он мог целыми днями думать о ней – девушке, которая влюбляет в себя с первого взгляда. Такой дурман или рассеивается, или переходит в хроническую форму.

У Максима склонилось ко второму.

Он углубился в любовь, как космонавт в бесконечные просторы Вселенной.

Ася – с этого имени утром начинался видеоряд мозга, это же имя последним угасало на мониторе перед сном. Ее совершенство было естественным – формы, краски, ароматы тела – все просто и неповторимо прекрасно. Таким же естественным было Асино поведение. Она могла запросто подарить букет роз мужчине. Первой пригласить на свидание, первой сказать «Люблю». Но главное – ее лицо... Максим видел его постоянно перед глазами, как небо. Девичье лицо – светлое, нежное, лукавое – улыбалось ему каждый день. Они жили в соседних домах и дружили со школы.

Дружила одноклассница и с другими – и целовалась, и ходила в кино. Эти другие ничего не рушили между ним и Асей, пока не появился он – капитан дальнего плавания, который стал для нее единственным...

Макс стал уплывать в депрессию. Он уехал на дачу, неделями лежал в холодной темной бане, чтобы никого не видеть.

За лето девушка сменила единственного капитана на единственного строителя.

В течение года Максим встречал ее то с одним, то с другим. Она весело здоровалась со старым другом, махала ему рукой. Не удаляясь и не приближаясь.

А парень худел. Едва досдал экзамены на весенней сессии.

Осенью поползли слухи, что Ася уезжает. Ее мама выглядела расстроенной. Рассказывала, что дочь спешно оформляет документы в Германию и готовится к свадьбе с состоятельным бизнесменом.

Максим, похожий на воскового человечка, побежал проститься.

Ася отчего-то плакала и тоже выглядела бледной и худой, но вскоре опять разулыбалась и, поцеловав друга детства в щеку, сказала: «Прощай!»

Через две недели Максим узнал, что ее в очень плохом состоянии сняли с поезда на какой-то маленькой станции, потом перевезли в столичную больницу...

Он помчался в Москву, диагноз его потряс – злокачественный рак крови!

Парень не мог поверить. Ася умирала быстро и болезненно, она никого не хотела видеть. Он зашел к ней в палату всего на пару минут. Слезы лились у обоих. Очень тихо Ася прошептала: «Любовь – это рак крови...»

Она умерла в день рождения Максима. И конечно, его воспаленный мозг увидел в этом знамение.

На похоронах собралось огромное количество народа, мужики, не стесняясь, рыдали в полный голос, могила превратилась в пирамиду из цветов, и сверху фотокарточка: ясное лицо, высокая прическа из русых волос...

Убитая горем мать Аси призналась Максиму, что за год до смерти заставила дочку сделать аборт – так бы хоть внук остался...

После смерти любимой Максим забросил занятия, ушел в пустоту из воспоминаний... Ему не хотелось ничего.

Невероятно исхудавшего, с распухшим горлом парня доставили в больницу.

Бородатые ангелы в белом взяли мученика под белы рученьки и отправили в бокс – почти рай: до туалета – два шага, до раковины – три. Еду подают в окошечко, в окошечко же выставляют пустые тарелки.

Можно почти не шевелиться, можно почти не жить.

Максим засмеялся, когда услышал диагноз. И огорчился, что инфекционный рак крови в отличие от злокачественного – излечим...

Значит, он меньше любил, раз его кровь можно очистить какими-то уколами. Асина кровь была полностью отравлена, и от этого она умерла: любовь – это рак крови. Любовь – это рак...

Зациклившись на взаимосвязи этих двух вещей, больной не замечал, что за решетками бокса наступил апрель.

Бывшая сокурсница Катя пришла его навестить. Она постучала в крайнее от крыльца окошко первого этажа.

Приоткрыв его, Максим почувствовал запах оттаявшей земли и весеннего неба.

– Привет! – Катя появилась так буднично, будто и не было этого полугода его отсутствия. – Скоро сессия. Ты не представляешь, что в группе творится... – Девушка трепалась о знакомых ребятах и тех вещах, которые он забыл в добровольном заточении: о новых фильмах, книгах, зачетах, которые она удачно списала, пока препод не видел...

Во дворе на пеньках, чего-то дожидаясь, сидели родственники больных.

Максим пытался вспомнить, сколько же времени он не открывал замазанное белой краской окно. Сколько же он спал?

Девушка оставила апельсины – рыжие и вкусно пахнущие жизнью.

– Спасибо.

– Мне нетрудно, приду еще. – Просунув тонкую руку между прутьями решетки, Катя коснулась его руки...

Страдалец почувствовал, как откуда-то из глубины тощей грудной клетки едва не вырвались слезы... Сдержался и спокойно ответил:

– Приходи...

А к концу мая Максима выписали, он занимался все лето и к осени вернулся к занятиям. Они с Катей снимают комнату.

Парень выздоровел, и второй раз таким не болеют. Но говорят, что кровь перенесших мононуклеоз нельзя переливать другим, в ней остается тот самый злосчастный вирус, тот самый след болезни, который, как фотография Аси, аккуратно завернутая в газету, не покидает человека до смерти...

Травма

Даже пустота заполнена кровеносными сосудами. Даже пустота имеет сердце. Нервы. И память.

В отделение травмы привезли подростка – рот разорван до ушей. Пьяная ларечница – два ножевых ранения... Сбитые неопознанными машинами, избитые мужьями, вспоротые ревнивыми любовниками, пострадавшие на производстве...

Сюда поступают те, кто может быть спасен на земле. Остальных – спасают на небе.

Снаружи от двери на особо оборудованной кровати расплывшаяся, как желе, женщина. Серо-желтого цвета кожа, отечное лицо. Из оголенного дряблого бока откачивают шлангом какую-то жидкость в ведро. Несчастная вскрикивает. В коридорах лечатся те, кто невыносим в общих палатах...

Последнюю неделю Олеся не вылезает из бахил. Утром в больницу, после работы – в больницу. Даже умудрилась переночевать здесь.

Привезла бабушку в приемный покой около часу ночи, пока оформили – домой идти поздно, завалилась под какие-то снаряды для загипсованных и на удивление хорошо выспалась. Будто в гостях или в путешествии. Хорошо засыпать в незнакомых местах – в них беззаботно. А ей редко бывало беззаботно.

Когда за спиной предки, ощущаешь – тыл прикрыт. У Олеси спина оголена – родителей нет. Сберечь бы бабушку. От нее ничего не нужно – лишь бы встречала на пороге, улыбалась хитренькими глазками, фантазерка склерозная...

...В палате десять коек. Тяжелый воздух и тяжелые гипсовые руки и ноги, со всех сторон журчат разговоры.

Бабушка с сотрясением мозга поясняет Олесе:

– Купи мне два йогурта и кефир – тоже один...

Внучка – с пониманием, не комментирует.

Старушка, усугубившая застарелый склероз новой травмой, продолжает:

– Ты знаешь, нашему дяде Жене девяносто восемь лет исполнилось...

– Бабуль, вчера ему было девяносто один...

– Да?.. – Старушка будто не слышит. – Так вот, ему девяносто девять, а он еще как огурчик.

На самом деле дяде Жене не больше восьмидесяти. Зная это, внучка опять-таки молчит, потому что бабушке самой почти девяносто. И голова у нее забинтована.

– Я пошла за селедкой в сберкассу, а у меня паспорта нет... Где мой паспорт?

– В больнице, у старшей медсестры, – терпеливо напоминает внучка.

Глаза у больной мутные, подслеповатые, но смекалки не занимать.

– Я спрашивала в аптеке цианистый калий на всякий случай...

– На какой?

– Вдруг рак найдут... Говорят, от ушиба раки на груди образуются.

– И зачем ты вышла из дома? – вздыхает Олеся.

– Есть было нечего.

– Да у нас в холодильнике все стояло! Сметана, творог, сыр, молоко...

– А селедочка? – хитро улыбается больная. И шепотом добавляет: – Знаешь, какие здесь уборщицы – как мимо тумбочки со шваброй пройдут – очки пропадают! Они у всех очки воруют!

– Зачем? – морщится внучка.

– А я и сама думаю – зачем?..

Пока Олеся разгребала завалы в тумбочке, бабушка поклянчила «глаза» у соседки – внучкин журнал полистать. Через некоторое время довольная замечает:

– А все-таки хорошие очки мне покойный муж оставил, пригодились.

– Это ж чужие!.. – Олеся торопливо возвращает предмет загипсованной соседке.

Ну что с бабулей поделаешь?..

Когда ей голову зашивали в приемном покое, старушка вопила:

– Изверги!!!! Фашисты!!!! Да разве это люди?

Выехав из операционной, улыбалась:

– Таких докторов душевных Бог послал. Спасибо тебе, Господи!

Два шва по четыре сантиметра на темечке. А ехать в больницу ну никак не хотела, упиралась:

– Я голову шампунем помою и спать лягу.

– Бабуль, у вас в голове – дыра. – Молоденький санитар со «скорой» достал перекись и бинты.

Бабуля сидит на табурете. Кровь льется на лицо, на майку. Упала дома, на кухне. Голову расшибла об угол тумбы. Пол, стены – в красных брызгах...

Позвали курсантов с улицы, чтоб донести до «скорой».

Завернули в шубу, положили на носилки, а она опять:

– Куда вы меня? Шампунем голову помою и лягу спать! Не трогайте, кому говорю!

Пока спускали по лестнице, курсантов за руки кусала, вырывалась:

– Вы мне еще и перелом сделаете! И это наша армия! Убийцы!!!

Отдышавшись возле «скорой», ребята отказались от платы.

– Здоровья вам, бабуля!

– Спасибо, сынки, и вам того же...

Буянила бабушка и в приемном покое: грозилась в тапках домой убежать.

– Вы мне пришьете кожу прямо с грязными волосами!

– С грязью она быстрее прирастет! – невозмутимо ответил хирург.

– У меня будет гангрена в голове!

– Вот уж этого никогда не встречали...

После зашивания отвезли в палату, а там сплошные гипсы да костыли. Грустно бабуле, не с кем сражаться...

На боевой старушке два разномастных носка и майка в дырах. Но она уверенно напоминает соседям:

– Я – библиотекарь с сорокалетним стажем!

– Зачем об этом, бабуля? – смущается Олеся.

– Соседка у меня невозможная, никого не уважает, мысли у нее только о сексе. И муж бизнесмен-мафиоза. Миллионер, небось оружием торгует... – зашипела на всю палату старушка. – Он и костыли жене купил дорогущие...

Бедный «мафиоза» в дешевом китайском свитере усиленно делал вид, что ничего не слышит...

А бабка продолжала шипеть, но теперь уже на невероятную толстуху у окошка:

– Ты посмотри, какая хря! Все время окно открывает. Боится, что жиры ее растают! А у меня от сквозняка голова простужена.

Толстуха съеживается, стараясь казаться меньше, и накрывает голову одеялом.

Олеся страшно краснеет и думает о том, что чем скорее она выйдет из палаты, тем быстрее бабушка прервет свои разоблачения.

– Ладно, ба, мне пора, зайду завтра. – Внучка целует бинты на голове и смывается.

Центральный вход уже закрыли.

Старая, очень старая больница.

До приемного покоя Олеся шла через анфилады облезлых слабоосвещенных коридоров.

В сумраке первого этажа на широком подоконнике сплелись воедино – мужчина и нечто рыжеволосое, обмотанное халатом и бинтами. Белая загипсованная нога вытянута, как шлагбаум, плечо похоже на сахарный увал, рука на перевязи, зато целование – упоенное, самозабвенное: и стоны, и шептания так хороши, что Олеся просветлела.

А за окошком в седых сумерках притормаживает «скорая».

Санитары очень быстро бегут – значит на носилках кто-то уходящий, кто-то теряющий в этот момент самое важное.

На клеенчатых полатях приемного покоя смелая кровь юности сменяется уставшей кровью склерозных сосудов. Самая горькая кровь – невинных жертв, вспоротых и вывернутых наизнанку теми, кто хочет убивать.

В реанимации уже неделю лежит в коме подросток с тридцатью ножевыми ранениями. Бандиты методично уничтожали его тело – тело, рожденное женщиной, которая благодарила Бога за появление сына. Она и теперь продолжает надеяться на Высшую милость, пока десятки сложных аппаратов поддерживают жизнь в сплетении исковерканных тканей.

А во дворе спального района засыпают песком дорожку, где десять скинов напали на двух безоружных. И у людей из соседних домов до сих пор стоят в ушах нечеловеческие крики, особенно последний, перед тем как лезвие добралось до сердца невыжившего. Кровь не хочет уходить в землю и снова расползается на снегу.

Кровь, кровь, кровь – на бинтах, на простынях, на небесах планеты с распухшими болезненными лимфоузлами.

Бесприютные и приюты

– Все мы едем на одной огромной колеснице: жившие, живущие и те, что будут жить...

– Обещай, что после смерти ты найдешь меня и сядешь рядом...

– В последние годы столько замерших беременностей – никто не знает, отчего.

Милена почти пережила свое горе, она узнала о нем, лежа в клинике на Васильевском. В смятении ушла под расписку домой. Через какое-то время участковый гинеколог направил ее в больницу за железной дорогой. Там ее и освободили от мертвого ребенка.

– Полежите пять дней, антибиотики поколем, а то инфекция пойдет в трубы, плод ведь разложился, считайте, у вас в матке был кусок гнилого мяса.

Больная все время рисует его – своего сына (дочку?)-ангелочка, он совсем не похож на кусок гнилого мяса. Глазастенький, со смешными ножонками и крылышками за спиной...

Сама она удивительно уравновешенная – не захохочет, не сорвется с места. У Милены тело шестнадцатилетней девушки – свежее, упругое. Лицо – мудрое, в котором все остается прекрасным – и морщинки, и выразительные скулы. Золотистые волосы, глаза огромные и тихие. Ничего накрашенного. Сколько ей лет, не признается. Далеко за сорок. И все равно красивая!

В разговоре проста и искренна. А разговаривать с кем? Только с климактерической вахтершей Паней.

– Я себе морду с утра наваракала, – Паня показывает на густо накрашенные глаза и губы, – хотела на работу идти, а тут живот прихватило – кровотечение... Вызвала «скорую»... – Дальше этого эпизода вахтерша о своих бедах не распространяется, а только поддакивает Милене, которая прерывающимся исповедальным разговором штопает брешь от потери.

– ...Мне не нравится мое имя. Когда-то мама еще школьницей нашла его в календаре и решила так назвать дочку. Всю жизнь, когда меня кто-то спрашивает, как вас зовут, я каждый раз ужасно напрягаюсь, будто чужое имя произношу: Милена.

Такую бесприютную жизнь, какой живет Милена, можно позволить себе в семнадцать лет, но не в пору зрелости. У нее всегда в маленькой сумочке комплект: паста, щетка, полотенце. Она не знает, где заночует: у подруги, у мужа или в комнатке, которую снимает у знакомых.

– Я не создана для семьи. Была любовь по молодости, но с ребеночком не получалось, тяжело болела, до тридцати шести лет месячные не могли установиться, все нерегулярно. И вдруг такое счастье: думала, рожу. Но видимо, судьба моя все-таки – помогать другим.

Милена много лет работает в приютах для бомжей и интернатах для детей-инвалидов.

– Ты красивая, зачем тебе такое надо? – Соседка разевает рот от удивления.

– Надо. Для меня это настоящая жизнь. Я ведь сама благословение у батюшки на эту работу просила. Детей у меня нет. А душа рвется служить людям. Мы, когда устраивали приют для бомжей, мы не переделывать их хотели. А помогать Христа ради. Чистили от вшей, раны промывали... Зимой ведь больница берет обмороженных, а после выписки – опять на мороз. И куда им? К нам в приют. Принимаем не всех, конечно. Помню, звонят из больницы, а я тогда директора замещала, и спрашивают: «Будете брать больного? Тридцать три года тюрьмы, два убийства». Пошла посмотреть. Мужик здоровенный, тело, как у голливудской звезды, красивый даже. Но страшно. Звоню батюшке посоветоваться, а он говорит: «Берите...»

– И что? – разинула рот вахтерша.

– Ничего, лежал он у нас какое-то время, вел себя прилично – приспосабливаться эти люди на зоне научились. В приюте выгодно переждать какое-то время – кормят, ухаживают, лечат, мы бомжам и документы оформляем, чтобы их потом интернат принял. Привезли как-то уголовника без одной ноги, мы за ним ходили как за маленьким. Он соседу-то и говорит: «И чего я раньше в этот рай не попал?» А тот ему: «А потому что у тебя вторая нога была». Вот такие шутки... Без веры с этими людьми нельзя. В них так же, как в детях-инвалидах, надо увидеть крупицу Божию. Батюшка их причащает. Арт-терапию с ними проводим. Но перевоспитать невозможно. Только Христа ради. Хотя иногда бывает жалко своих трудов. У нас жила одна женщина, мы с ней столько возились, оформили документы, договорились насчет места в интернате, а она сбежала. Потом как-то увидела ее на улице – грязная, глаза пустые. А бывает, встретишь бывшего подопечного, он бросится – помните ли вы меня, от вшей отмывали, лечили? А я уж и не припоминаю: когда они поступают – все на одно лицо. Потом отлежатся, отъедятся – вроде и лица прорисовываются... Но как их понять? Воровали, убивали... Без веры с ними нельзя. Хотя сколько таких, которые просто по глупости в девяностые на улице оказались. Одного деда бандиты заставили квартиру на них оформить, а самого свезли за город и в костер бросили. Дед обгорел наполовину. Долго в приюте выхаживали, спину и ноги разогнуть не мог... Наш ночной автобус часто едва ли не в последний момент спасает. Как-то подобрали зимой бомжиху, привезли в Мариинскую больницу, она вся мокрая насквозь – и пальто, и шапка... Стали раздевать, а это мокрое – кровь. Маточное кровотечение. Ей дважды переливание делали, гемоглобин оказался сорок. С таким уже не живут... Откачали.

– Наверное, ты к ним относишься как к кошечкам или собачкам: помыл, покормил, но ведь людьми они все равно не станут?.. – Паня пытается понять.

– Нет, это не так. Особенно с детьми. Я долго проработала в психоневрологическом интернате – и для маленьких в Павловске, и для тех, кто старше восемнадцати, в Петергофе. Жалеющие таких сразу уходят – не выдерживают. Остаются те, кто видит в них личность. У каждого можно угадать душу, даже если ребенок неподвижен – по взгляду, взмаху ресниц... Если он движется, его можно чем-то заинтересовать. У нас есть театр, мастерская. В будни воспитатели стараются что-то сделать для них. Больше всего детей умирает в выходные – няньки запираются у себя в комнате и ни к кому не подходят. Мой подопечный мальчик не перенес обезвоживания, потому что капельницу некому было поставить. У него грудка с рождения вдавлена, как тазик, купаешь его – в ней вода стоит, соответственно и все остальные органы не на своих местах... Иногда он не мог сам пить – бывали такие дни... Я ушла в пятницу, а в субботу он умер. Никто не поставил капельницу. Если не верить в Бога, то на это смотреть невозможно.

– А родители этих детей?

– Разные. Иные никогда при жизни ребенка не навещают, а как он умрет, приходят забрать инвалидную пенсию, которая у него на сберкнижке накапливается – там и сто тысяч может быть. Неподвижный куда их потратит? Небольшой процент идет интернату, остальное копится и после смерти отдается родным, которые и в глаза-то зачастую свое чадо не видели. Ну получат они эти деньги, ну машину купят... – Милена пожала плечами. – Бывают, правда, другие. Одна мамочка отказалась от младенчика, ей сказали, он два дня проживет. А он прожил много лет, а так как мы стараемся родителей все-таки искать, той мамочке тоже написали. И вдруг она обрадовалась, приехала. И хоть у девчонки безнадежная гидроцефалия, ходит к ней, рада, у нее других детей больше не было...

– Тебе платят?

– Мало. В приюте для бомжей шесть тысяч получала, в интернате – десять. В последние годы спонсоры стали обращать внимание на такие заведения. Деньги охотнее на детей дают, на стариков хуже. Старики особенно никому не нужны. Жила у нас в приюте бабушка. Она всю жизнь работала, блокаду пережила и любовь свою первую помнила. Помнила, как проводила паренька на войну, он ей варежку на память подарил: жди. Так она с этой варежкой всю жизнь прожила и замуж не вышла. Комнатка у нее была проходная в коммуналке, через нее все соседи ходили то в ванную, то в туалет, окошко узенькое темное. А когда совсем старая стала, сломала шейку бедра и к нам попала. У нас и умерла в приюте...

– А сейчас ты где?

– Сейчас как бы на перепутье. Занимаюсь с больными детьми, но мне не хватает видимого результата, если он и будет, то через несколько лет. А будни так тяжелы. Вот нам с тобой почему-то в больнице ни разу рыбу на обед не давали, а в интернате для детей-инвалидов каждый день рыба с костями, а это значит, что съесть они ее не смогут. Они яйца сжевывают со скорлупой, а косточки рыбные им никогда не вынуть. У одного мальчика кость застряла в горле, три дня «скорую» не вызывали, потом все-таки позвонили. Не пойму. Почему рыба? Дети остаются голодными. Это еще что... Когда я только пришла туда работать, в некоторых палатах для умственно отсталых в обед ставили на пол миски, и дети, ползая на четвереньках, ели – без ложек, без вилок. А вообще там есть разные. Есть и такие, что потрясают до мурашек. Талантливые...

Взглянула на часы и прервала рассказ – пошла узнать насчет капельницы. Долго не приносят.

Медсестра на взводе:

– Да, вам назначено. Но что я, штатив в палату потащу? Ваша палата самая дальняя по коридору. У меня и так работы невпроворот – садитесь здесь. – Сестра указала Милене на стул в процедурной и поставила ей капельницу сидя, так что руку пришлось все время держать на весу. Через полчаса от неудобства положения плечо Милены затекло, она встала и, схватив свободной рукой штатив, побрела вместе с воткнутой в вену иголкой в свою палату.

Постовая, увидев, развопилась...

– Вы что, потерпеть не можете?!

Уже в палате Милена жалуется:

– Я знала, что так будет, мне всегда не везет. Представляете, вернулась назад, а медсестра забыла обо мне в процедурной, лекарство прокапало, я зажала шланг и думаю: «Вот сейчас досчитаю до двадцати пяти и сама иголку выдерну». Считаю: «Двадцать один, двадцать два, двадцать три...» – на «двадцать четыре» входит.

Ближе к обеду две белоснежные юные ангелицы внезапно впорхнули в палату, погрузили вахтершу на каталку и увезли. После выскабливания женщина немного поплакала... Потом отошла от наркоза, повеселела и принялась есть тушеные овощи из столовой.

Милена по-прежнему сидела на койке как обмороженная. Только теперь на ее тумбочке появилась передача – ветка винограда и бананы.

– Что за бородатый мужичок к тебе прибегал? – прищурилась Паня.

– Муж. Мы с ним в Покровском приюте познакомились. Он тоже возится с бездомными, бомжами. Верующий... Самое тяжелое сейчас решаю для себя: оставаться с ним или нет. Есть две вещи, которые я не могу простить: каждодневная выпивка и женщины. Второе, пожалуй, даже главнее. Да-да, это самое мучительное...

– Если верующий, какие же женщины? – поперхнулась собеседница. Ладно ее Колька, про которого она молчит... Но верующий!

– Человек может верить, но не быть совершенным. Он столько раз мне обещал, но я точно знаю: не сдержит. Мне кажется, если я уйду от него, он нисколько не пострадает. Он до тридцати восьми лет жил один. Неторопливо, странно жил. В квартире беспорядок, но это его беспорядок, мне даже трогать ничего не разрешается – ни переставлять, ни ремонтировать. Потом вот появилась эта беременность. Нам казалось, ребенок переменит нашу жизнь. А теперь опять не знаю...

– Муж переживает?

– Да, конечно, переживает. Он даже плакал. А потом тут же пошел с друзьями куда-то обсуждать выборы, выставки... Но я люблю его. До него у меня пятнадцать лет не было мужчины. Я люблю с ним спать, я только от него могу ребеночка... Если мы расстанемся, я не смогу уже с кем-то без любви, только ради того, чтобы забеременеть...

За ужином Милена, кроме каши, ничего не ест, отделила себе от порции крошечный уголок гречи без масла.

– Ты на диете? – Паня трескает за двоих, Милена отдала ей свою сосиску.

– Нет, с детства не могу много есть. За это на меня всегда обижались бабушки моих подружек: «Почему ты не кушаешь?» – в гостях из-за этого неловко. А я просто физически не могу протолкнуть в желудок больше горстки – мне плохо становится. Может, все пошло из-за детских страхов? Когда маленькая болела с высокой температурой – в бреду видела семью из трех ужасно жирных людей, они много ели, пили, спали. И эта семья толстяков была для меня самым большим кошмаром. С детства и неприязнь к пьющим мужикам: отец выпивал каждый день, – Милена потупилась, – но я ему все прощала за то, что маму сильно любил, преданно ухаживал за ней в болезни до самой смерти...

В Милене загадочного больше, чем открытого. И только проблемы общебабские – любимый муж пьет, гуляет. Даже удивительно, что это коснулось и ее – красивой, милой. Видимо, настолько глобально – пьет, гуляет, – видимо, настолько тотально! Что ж, может, это и есть главный корень человечьей бесприютности.

Очухавшись и заскучав в больнице, вахтерша Паня живенько обзвонила подружек и родных, чтоб прибегали с пирогами да яблоками, и вереница посетителей потянулась в палату. Разговоры, пакеты, салаты...

Выбрав минутку, Милена робко обратилась к соседке:

– Я дам тебе пятьдесят рублей, ты попроси когонибудь из знакомых положить мне на сотовый. А то деньги на телефоне второй день как кончились, боюсь, никто не догадается заплатить. – Вздохнув, она снова взялась за карандаш, и принялась рисовать глазастого ангелочка с крыльями.

И себя с ним рядом...

Онкология

От любви рождаются дети, от несчастий – опухоли.

1

Экстирпация, экстрадиция, эксгумация... – слова с приставкой «экс» все какие-то невеселые. Экс-форвард, экс-капитан.

Дина на приеме у онколога, у нее доброкачестванная опухоль – миома матки – размером около шестнадцати недель. Но Дина худая, живота почти не заметно. Заметно бледная, заметно за сорок, заметно, что без гормонов радости.

– Я настаиваю, чтобы вы удаляли матку вместе с шейкой, так и в направлении пишу: экстирпация. Частично удаленные матки через пару лет в рак перерождаются, – районный онкогинеколог потрясла ящиком с картами, – вон у меня их сколько с раковыми шейками, если бы вы знали, как это страшно. Не оставляйте шейку, она с рубцовыми изменениями.

– В родах разорвалась, зашили криво, – защищала свое сокровище Дина, – но ведь без перерождений...

– Сейчас – да, а через год? Я бы вам советовала и яичник удалить.

– Его-то за что? – Дина пошатнулась на стуле. – Яичники у меня здоровые.

– На всякий случай, на яичниках кисты бывают. Лучше все сразу – того...

– А нос и уши не надо того?! – взбесилась Дина. – На них тоже чего-нибудь растет. И на почках, и на печенке... И голову – под гильотину!

– Ну, ладно, ладно, успокойтесь. Так и быть, про яичники не пишу ничего, – онколог краем глаза посмотрела в результаты УЗИ, – но шейку – удалить! Поймите, хирургам проще отрезать поменьше, а потом бедные женщины с этими обрезками маются...

Дина поехала на другой конец города, туда, где ее будут оперировать. Промышленная окраина, больница чистенькая, ведомственная.

Хирург, увидев направление, возмутился:

– Ох уж мне эти светила из женских консультаций, им бы только все отрезать! Миому удалим, а зачем шейку трогать? Если ее убрать, нарушится баланс тазового дна. Это калечащая женщину операция. Так что шейку оставим. Можете мужу даже не говорить, что матка удалена, он и не заметит...

«А по лицу? А по настроению? Впрочем, какая разница: заметит – не заметит, все равно мы с ним в постели – как Ленин с Крупской в Горках...»

Дина меньше всего переживала об интиме.

«Эх, маточка, ты моя матушка – отработала. Тяжелая доля тебе выпала: пятерых выносила. Сколько ныла, болела ты, и лечила я тебя, и мучила... А теперь останусь я полая, как старое дерево, у которого высохла сердцевина. Только ты-то у меня не высохла, а разрослась, ой как разрослась, на целый беременный живот, верно, еще деток хотела вынашивать. А у меня уж сил не осталось. Без тебя буду полая я, бесполая. Никакая».

Дина как во сне собирала анализы: кардиограмма, флюорография, анализ на австралийский антиген...

Дни обесцветились, будто кто-то пролил на яркое полотно бутылку хлорки.

Подавленная и обессиленная, позвонила подруге Лиле, успешно пережившей и экстирпацию, и развод. Проживая с новым гражданским мужем, Лиля весьма благополучно обходилась без матки, выглядела прекрасно и весело – ни морщин, ни жиров, ни депрессии.

Как знаток вопроса, Лиля объяснила:

– Когда растут всякие опухоли, образуются отрицательные гормоны. У стариков этих гормонов столько накапливается, что им умирать легко – ничего не хочется. Поэтому миому – долой! Если, конечно, ты хочешь жить.

– Такое чувство, словно у меня вот-вот вырежут сердце...

– Не сердце, а бесполезный мышечный мешок! – уверенно возразила Лиля. – Ну скажи, зачем тебе матка? На помойку ее! Детей ты нарожала, тепленькую норку для мужика оставят. По месячным скучать, что ли, будешь?

– Буду... – Дина относилась к своей матке как к весьма одушевленной части тела. Сколько радости было связано с «мышечным мешком» – зарождение и вынашивание детей, их появление на свет... – Прихожу на работу и плачу, сижу и плачу целый день. Нервы настолько перевозбуждены... Нигде не уединишься. Свекровь утром кастрюлю из-под молока чистит на кухне – шварк-шварк, шварк-шварк, я готова встать и убить ее! Эта вечная жизнь со свекровью... – Дина всхлипнула. – Наверное, только смерть разведет нас, и не дай бог она умрет первая. Муж остаток жизни будет укорять, что это я довела ее, не уважала, не любила... Свекровь, свекровь, вечная свекровь. Я с ним поругалась вчера, так он, ты не представляешь, с какой злобой сказал: «Чтоб у тебя все там вырезали!»

– Да ладно ты! – фыркнула Лилька. – Забей! Мне мой бывший чего только не говорил после операции. А я его выставила за дверь, вот теперь он по помойкам самок ищет! – Лилька злорадно заржала. – Динка, сходи к психоаналитику. Поможет!

– Уже ходила. Он мне говорит: положите письмо с вашими проблемами в коробочку и отправьте по воздуху... Или: вы – чайка. Вы летите над океаном, и во рту у вас рыба. Может, чтоб заснуть, это и подходит, но когда утром просыпаешься, а свекровь опять драит кастрюлю, какая я чайка? Да я растерзать, как тигр, любого готова! Нет, я и в церковь ходила, и к невропатологу – все пустое. Ты права, это чистая физика, то есть биология. Нет гормонов радости.

– Попробуй шопинг. Универмаги возрождают.

– Попробовала. Купила себе норковую шубу, такую, как всегда хотела – серую, легкую, словно платье. Висит, даже не надевала. Хожу в пальто... Раньше любила потолкаться на распродаже – теперь только раздражаюсь. Вроде вспыхнет радость, и тут же холод гасит все внутри. Сапог накупила – некоторые ни разу не одевала. Ночью словно толкнет кто-то в сердце, просыпаюсь. И ужас такой накатывает, что во мне дрянь эта растет... Во время месячных от подъезда на три метра отойду, прокладка уже насквозь мокрая и по ногам течет. Меня в последний раз по «скорой» забирали, так, представь, лестница с пятого по первый этаж вся залита кровью, будто убили кого-то. Гемоглобин выше семидесяти не поднимается.

– Пей таблетки с железом, делай уколы!

– Делаю. Но вчера опять прорвало... Сгустки повалились, как лягушки, с ладонь величиной... Отлежалась на кушетке, стала паркет отмывать, опять кровища хлынула, я тогда села на унитаз и четыре часа стекала в него, может, спала – забылась... Проснулась, все плывет перед глазами, сколько из меня крови вылилось – не знаю. Муж пришел домой, селедку купил в железной банке, говорит: «Почисти!» Я стою с болью внизу живота, чищу... Посуда немытая – мою... Никто не понимает моего состояния...

– Не сдавайся, Динка! Все я это проходила, но бабы живучие! Смотри на меня!

Динка злобно засмеялась:

– Ладно, пусть из меня хоть чучело сделают, назло не умру! Как моя бабушка. После рака тридцать лет назло деду прожила. И представляешь, пережила этого здоровяка!

– А что с ней было?

– Рак груди, на Песочной оперировали, я тогда маленькая была, но фамилию хирурга запомнила – Бавли. Бабушка после выписки уехала домой в Красноярск, но из онкоцентра ей присылали письма, интересовались, как себя чувствует. Первые двадцать лет она отвечала, а потом сменила адрес и переписка прервалась... Операцию сделали в шестьдесят, а скончалась бабуля в девяносто пять, и кстати, не от рака, а от инсульта, Бавли умер раньше ее. Пациенты часто переживают своих хирургов.

– Не нравится мне, что ты мрачная, – фыркнула Лилька. – Хочешь, телефончик экстрасенса подкину? Очистит перед операцией от кармического мусора. Недорого берет.

– Давай. – Дина записала, заранее зная, что не станет звонить.

После телефонного разговора она лежала в темноте, вспоминая, сколько же ее знакомых резаны-перерезаны по разным органам и частям тела. Сколько людей живет благодаря операциям. У соседки по лестнице нет одной груди, у начальницы на работе нет яичника и матки, но шейка болтается, и несчастная все время боится, что она переродится...

Страх перед собственным несовершенством и беспомощностью – вот что мучительно. Какая маленькая прочность сделанного Богом! Какая ничтожная букашка – человек! Но букашки хоть умирают цельнотельно. Наступил ногой – и нет ее... Человеческое же тело урезается до самого последнего пристанища души...

Дина вспомнила, как мыла в ванной свою девяностолетнюю бабушку: одна грудь – желтый сморщенный оладий, другая – ампутирована: мясо, жир, лимфатические узлы выбраны до самых ребрышек, и все тельце старушки – живое воплощение отдачи силы в мир – детям, внукам, трудам, – сухой остаток женщины – уродливый, прекрасный, вечный... – Дина зарыдала, осязаемо представляя пергаментную старческую кожу под своей рукой.

Она рыдала до крика, не сдерживаясь, – так случалось всегда, когда начинаешь цеплять за больное, из памяти одно горе всплывает за другим. Вот и умерший отец... Зная, что у него онкология, он отказался от операции. Приехавшие констатировать смерть врачи потряслись, узнав, что у семидесятилетнего мужчины никогда не было медкарты. Отец говорил домочадцам: «Вызовете врачей – выброшусь из окна!» Раньше Дина считала это проявлением слабости, теперь думала по-другому. Отец прожил столько, сколько отпустил Бог, не выторговывал большего.

А она торгуется до последнего... Всхлипывая, Дина представила, какой объем женского материала вымер на планете в прежние века из-за маточных кровотечений! Теплые, как парное молоко, пятна расплывались на парчовых платьях придворных дам и на холщовых юбках крестьянок... И лишь библейская кровоточивая спаслась прикосновением к Иисусу, а сколько истекло до истечения срока...

2

Накануне операции Дину вызвал в кабинет заведующий отделением, игривым тоном напоминающий массовика-затейника:

– Итак, моя милая, давайте определимся по прейскуранту. Вам шейку оставляют или как? Если убирать, выйдет подороже...

– Дело не в оплате, мне оперирующий хирург сказал оставить...

– Прекрасно, тогда семь с половиной тысяч. Советую заплатить за наркоз... Есть варианты – от полторы до двух.

– В чем разница?

– Разницу почувствуете, когда будете пробуждаться... И еще шовчик косметический – вы женщина не старая...

Раскошелившись на пятнадцать тысяч, Дина обрела некую уверенность, что с ней все будет хорошо. Хотя понятно, что для тех, кого привозят на «скорых», бесплатный наркоз дают из той же бочки...

Соседка по койке, увидев, как Дина отсчитывает деньги, утешила:

– Слава Богу, у нас с тобой не рак. В Институте радиологии срочная операция у хорошего хирурга негласно обходится в пять–семь тысяч долларов, химия – пятьсот долларов сеанс. Или стой себе на городской очереди, а она так медленно тянется, что все лимфоузлы заполнятся метастазами.

– Думать не хочу об этом... – Дина застелила белоснежное белье поверх расписанного засохшей кровью матраса.

Сколько теток отболело на этой койке... Кровяные клетки от Петровой, Ивановой, Сидоровой смешались и перепрели в старом ватине, хотя сами хозяева клеток никогда друг друга в глаза не видели...

Кушать после обеда нельзя, остается только клизма и трепотня с кумушками в больничном холле.

– Ну почему у мужиков все просто? Переспал с бабой и пошел как ни в чем не бывало – на работу, пива выпить. А у женщины на всю жизнь проблемы – беременность, роды, выкидыши, неудачные чистки...

– Да ладно, чего на мужиков грешить. У них свое бывает... – Дина мысленно прорисовала образ дедушки, стриженного ежиком милейшего добряка, который мучительно умирал от рака кожи.

Как-то сбоку на ступне он содрал родинку, и на ее месте что-то стало расти... Через пару лет опухоль напоминала плотную мокнущую красно-коричневую бугристую шишку, размером с сосновую. Старик ее бинтовал и чем-то мазал. Он жил в деревне и про злокачественные клетки никогда не слышал. После вскрытия в городском морге врачи изумились, как этот человек справлялся с той адской болью, которую должны были вызывать многочисленные метастазы – они внедрились даже в сердце... А он никогда не жаловался, покряхтывал и бинтовал, бинтовал и покряхтывал... Ангел-дедушка... Говорят, рак вызывают скрытые обиды, которые люди копят в себе. Да разве ж дед копил чего-то? Душа его была как лист бумаги в клеточку, на котором он записывал приходы и расходы пенсии...

Господи, Господи, если мы для тебя как вши, то почему не вывести всех единым дустом? Зачем каждому отдельная пытка?

Ночь перед операцией всегда Гефсиманская. Потому что ты знаешь, что не минует чаша сия, и принять ее надо в девять утра с улыбкой на лице и мыслью о том, что ты очнешься.

Где-то далеко спят хирурги, которые завтра придут резать твое тело, спят родные, о которых ты не знал до рождения и не будешь знать после смерти. Остаешься ты и Бог, который никогда не спит. Тебе остается смотреть ему в глаза и молиться о пробуждении в новом теле, которое будет навсегда изменено рукой хирурга... Отрезанные теплые клетки, еще помнящие музыку организма и движение мыслей, унесут часть тебя – в таз, в помои, в отходы человеческого материала. Они остынут и забудут о принадлежности к твоему телу, пустота в котором со временем заполнится аморфным жиром.

Чуть свет, словно опомнившись, в палату примчался муж и, присев перед кроватью жены, быстро зашептал:

– Я люблю тебя, всякую, любую... Мама за тебя молится...

Дина смотрела на него пустыми глазами – не могла очнуться от сна: под утро ей привиделся зеленый боженькин росточек, едва распустившийся, едва окрасившийся жизнью. Что-то торкнулось, затеплилось в груди женщины – вспомнила! Ведь это ей Бог дал росточек, ей позволил ухаживать за ним, – ведь это она и есть тот самый росточек!!!

Дина заплакала, страшась обернуться на собственную жизнь и увидеть, что теперь с ним стало.

А муж, истолковывая ее слезы по-своему, талдычил:

– Детки есть у нас, а ты мне всякая... Прости меня, Диночка!.. Прости!..

Вошедший в палату врач не интересовался состоянием души пациентки. Главное – физическое тело. Пульс, давление.

– Не кушали?

Дина была покорна и ловила плавное течение последних минут перед вспарыванием упругого загоревшего на даче живота.

За окном в холодных сумерках горели красные огоньки на высоченных кирпичных трубах, символизирующих промышленную мощь Питера, такую несопоставимую с ничтожностью отдельно взятого больного горожанина.

Каталка задребезжала, увозя укрытое одеялом голое тело.

– Видишь ли ты, меня, Господи? Видишь ли? Боженька-а...

...Пробуждение от наркоза как воскресение – всегда другое видение – хоть на миллиметр, но другое...

– Один обезболивающий укол как литр водки на печень, – держа в руке шприц, констатировала медсестра.

– Не надо, до девяти потерплю... – Прооперированная скорчилась в позе эмбриона. Нельзя так часто просить обезболивающее. Лучше лечь на бок, прижать к животу комок одеяла и считать вечность. Вечность – раз, вечность – два, вечность – вечность... Вечность – сто вечностей...

От наркоза тошнит, в горле стоит блевота. А чуть кашлянешь – шов от боли разрывается. Можно понемногу срыгивать желчь сбоку от подушки.

Из брюха у Дины торчит дренаж – тонкий мягкий шланг, через который вытекает кровавая жижа в банку.

Когда встаешь, шланг болтается между ногами, а банку приходится держать в руке или совать в карман халата. Позже Дина додумалась привязать к концу шланга полиэтиленовый кулек. Идешь по коридору, а он сзади как «след кровавый тянется по сырой траве»...

В пятницу прооперировали шесть человек.

Лучше всех чувствуют себя девчонки после лапароскопии: у них крошечные дырочки в животе: у одной вытянули фаллопиеву трубу с внематочной, у другой – кистозный яичник. Обсуждают, как после выписки в салоне красоты эти точки лазером сглаживать...

А у Дины шов не сгладишь и утюгом – от пупка до лобка, и уколы соответственно не хилые....

– Что колете? – вопрос к вошедшей медсестре.

– Цефотаксим. Старые антибиотики уже не действуют...

– И чего мы только не пережили – от тетрациклина в детстве до этого, как вы говорите, – таксима – в старости...

– Я все думаю, как же прочно устроен человек: ему вспороли брюхо, отрубили орган, а он через неделю прется как ни в чем не бывало....

– По-моему, так наоборот, человек – тонкий механизм, как часы – чуть колесико сбилось, и все...

– А может, по людям, как по часам, кто-то время определяет, поэтому должны работать только исправные...

Тетки спаялись не только по части трепотни. В каждой палате образуется коллектив взаимопомощи. Кто посильнее – дает пить слабым, выносит утки и тому подобное.

И в субботу, и в воскресенье на отделении ни одного врача.

Больные напрягают единственную медсестру, которая носится по коридору как ошпаренная.

То и дело слышно:

– Позовите дежурного врача! Где дежурный врач? Он существует?

– По разнарядке положен. Но он дежурит дома. Если что-то случится, его вызовут по телефону. Приедет. Но пока у нас все в порядке. Все хорошо.

И рапортует по телефону:

– Да, Валерий Михайлович, все под контролем: у Вахрушевой температура тридцать девять, у Кондратьевой – сорок...

А в это же время далеко-далеко от этой больницы на серо-кирпичной окраине мегаполиса, возле помойки столпились школьники, вызывая наперебой по сотовым «03».

Мужик с помойным ведром упал на грязный затоптанный снег и ловил посиневшими губами воздух.

Пацаны переживали за него, как за родного, один даже присел рядышком и взял несчастного за руку.

– Сейчас, сейчас... Никак не дозвониться...

– «Скорая» не принимает звонки с сотовых, – пояснил проходивший мимо взрослый дяденька.

Один из мальчишек помчался со всех ног домой, ребята не расходились...

Паренек дозвонился. Белый катафалк приехал через сорок минут...

Мужчина умер в машине.

Всегда кто-то кого-то видит незадолго до смерти...

Неврология

Проснулась и испугалась:

моя голова взорвалась!

Как лампочка...

Мамочка!

Папочка!

Моя голова взорвалась,

как лампочка!!!

1

Дормидонтовна – штукатур. Она единственный нормальный пациент на неврологии, остальные маленечко того...

Лечит Дормидонтовна спинномозговую грыжу – подняла на работе козел тяжелый (а разве козлы по жизни бывают легкими?) и надорвалась.

Любит рассказывать о своей работе.

– Помню, на Смоленском кладбище работала, красили часовню Ксении Блаженной, она студентикам здорово помогает, надо вокруг часовни три раза обойти, поставить свечу и записку положить – получишь на экзамене пятерку.

Настольная книга Дормидонтовны – «Петр I». Как и великий царь, она строила, точнее, ремонтировала Петербург. Екатерининский дворец, вокзал в Петергофе, церкви и фасады домов. Сколько ее руки отшкрябали старой штукатурки и освежили городских стен – не упомнить.

Сейчас ей шестьдесят, а все работает. На вид крепкая, жилистая, и все-таки возраст...

– Не женское это дело – корыто с цементом таскать. Конечно, девчонки друг другу помогают. Но тут так получилось, что я далеко от всех мазала, козел тяжелый, мокрый после дождя – двигать по полиэтилену никак не получается, надо приподнять. Вот я его с одним мальчиком вдоль фасада восемь раз передвинула, а девятый сама... И что-то вдруг больно дернуло в спине. Потом ноги стали плохо двигаться. После обследования выяснилось: спинномозговая грыжа вылезла – маленькая, но болючая.

Перед тем как лечь в больницу, Дормидонтовна покрестилась.

– Я решила: хуже не будет, а Бог – в помощь. В нашей церкви мне бумагу выдали, где написано, что я такая-такая – крещеная в православную веру. Зять надо мной смеется – вы теперь, мама, говорит, дипломированная христианка.

Дормидонтовна веселая. Подбадривает молодежь, которая по очереди рассказывает невропатологу свои истории...

Яне двадцать шесть лет, унылая, пухлая, обманута женихом-иностранцем. Оказалось, что у него на родине – жена и дети. А Яне он обещал свадьбу и любовь до гроба. До иностранца Яну бросили еще два жениха...

Теперь девушка беспрестанно плачет, думает о смерти и всякой гадости, но старается меньше признаваться врачу, поскольку еще в «скорой» ее предупредили, что следующая инстанция после отделения неврологии – сумасшедший дом.

– Я упала в полседьмого. В вагоне метро. Было душно: от людей, запахов, сумок, разговоров. Все разом закружилось и поплыло. Похолодели руки, ноги, сердце билось как сумасшедшее. Я думала, умираю. Меня выволокли в переход. Лежала на гранитном полу. Какая-то девушка присела рядом и, касаясь разных участков моей руки, все время спрашивала: «Так чувствуете?» Я каждый раз отвечала: «Да». И это позволяло сознанию не ускользать. В «скорой» сделали уколы, сказали – вегетососудистая дистония...

Лене двадцать восемь лет, главный менеджер. Красивая, уверенная, энергичная.

– После работы около семи спустилась по эскалатору вниз, вдруг стало нечем дышать, села на скамеечку, закружилась голова... Кто-то дал таблетку валидола под язык, вызвали «скорую». – Лена усталым голосом рассказывала о подсиживании и бюрократизме в страховой компании. – Все борются за место под солнцем: интриги, сплетни. Обстановка убийственная в прямом смысле...

Две спецмашины «скорой» – одна с «Маяковской», другая с «Петроградской», зависая в пробках, спешили в дежурившую по городу клинику. Везли Лену, везли Яну.

Лена пунцово взвинчена. Яна крахмально бледна.

В палате они наперебой жаловались врачу на хронический стресс и недосыпание. Та в ответ бубнила:

– Покажите зубы, коснитесь указательным пальцем кончика носа.

Обе «падшие» по очереди промахнулись мимо носов, и врач посоветовала им тренироваться. После чего стала заполнять медкарты. А сама-то врач не моложе тридцати и прехорошенькая...

Терзает Яну вопросами:

– С вами такое уже случалось?

– Да, полгода назад, внезапно. Я тогда сильно психовала из-за жениха. Семь ночей не спала. Ну и грохнулась в обморок на улице, очнулась – меня всю трясло, «скорая» померила давление – очень высокое. Через какоето время я почти успокоилась, но неприятные состояния остались, какой-то безотчетный страх: как вспомню про обморок – приступ начинается... Я паникую, и от этого еще хуже... Такое может случиться в любом месте.

– Диэнцефальный синдром по гипертоническому типу с андреналовыми пароксизмами, – констатировала хорошенькая.

Услышав про пароксизмы, Яна пошатнулась.

– Да ты не бойся, – усмехнулась Лена, – у нас половина сисменеджеров с таким ходит. И ничего – нормальные андроиды.

На следующий день беспокойные Лена и Яна погружены в электросон, на головах, как гермошлемы, надеты электростимуляторы краниальные «Транс АИР 02».

Спокойная Дормидонтовна подъедает колбаску, разложив на тумбочке всякие соления-варения. Потрескав, штукатурша без всякого электростимулятора дремлет возле приоткрытого окна.

После электросна Яна жалуется:

– Я веки закрываю, а глаза продолжают бежать. Щелкают кадр за кадром, как фотоаппарат с закрытым объективом. А внутри меня сжимающаяся вселенная. Медленно вращающаяся ледяная бездна. Иногда ночью проснусь, а на лице застывшая гримаса ужаса – разглаживаю ее руками. В голове раскачиваются качели. И как током: от сердца к голове, от головы к сердцу. Напряжение под черепом, и обдает холодом: умру... Я даже из окна хотела прыгнуть... От страха! Страх ползет по позвоночнику, ползет...

– Может, это те самые бесы, о которых говорят? – шепчет Лена. – Изгнать бы...

– Мне часто снятся сны про уничтожение себя, – не замечая ничего вокруг, продолжает Яна, – как я разделываю свою тушу. Еще живую, с кровью и дымящимися жилами. Себя – отвратительную, нелюбимую тварь! Как же я хочу отдохнуть от себя... Но для этого надо разделаться с мерзкой тушей, резать ее неровно, лохмотьями, счищая с костей и ребер пожелтевшую кожу, волосы с черепа, вырывая зубы из десен – все, что так мешает. В конце с наслаждением подобраться к горлу и разорвать свой рот. Сердце? Его неинтересно. Дряблый кусок мышц. Не в нем душа. Ни в чем душа. И не было ее никогда. Родилась без нее. Вложить забыли. Брак! Который ходит и дымится, оттого что его глючит. А знаешь, чего я хочу? Чтоб меня любили... – Яна истерично зарыдала. – Смешно, да? А он, – тут уж девчонка просто захлебнулась от ненависти и зачем-то стукнулась со всей силы головой об стену, – он обманул меня!!! У него, оказывается, жена на родине, и она беременна!

– Ты болеешь от ненависти. – Лена немного занималась духовными практиками и пыталась вспомнить опорные моменты. – Проси прощения за все у тех, кого обидела, кому желала зла... Проси за то, что себя не любила, хотела из окна выпрыгнуть... И у него, и у нее. Ты должна просить прощение за все и у всех... нас на тренинге учили. – Лена хоть и слабо понимала, как можно убиваться из-за мужика (всего-то!), тем не менее старалась помочь соседке.

– Помоги себе сама... – как будто очнувшись, вздохнула Яна. – Сколько раз я это слышала...

Прикрыв глаза, девушка все же попробовала просить прощения, слезы струились по перекошенному лицу, и губы шевелились: «Прости... Прости...»: несколько секунд назад она представляла огромный беременный живот жены своего лживого жениха как взорвавшийся арбуз, но теперь она мысленно склеила его так, чтобы он был белым гладким вареничком, и вроде почувствовала облегчение.

– Подружки, давайте подхомячим колбаску и забубеним сала! – Штукатурша разложила на бумажечках вкусные кусочки, и все умирающие и близкие к ним потянулись к тумбочке Дормидонтовны.

– Какая же вы невозмутимая, – позавидовала Яна.

– А вы, девчонки, принимайте народное лекарство – фенозепам. У нас в бригаде – у кого чего случилось – сразу достаем по таблеточке, и дальше все по барабану – и то, что муж алкоголик, и то, что дочка – блядь, и то, что начальник – сволочь...

– Но если страх – это бес, разве можно его прогнать фенозепамом?

– Сложно у тебя все, – подозрительно прищурилась Дормидонтовна. – Тревожишься – выпей! Не хочешь фенозепам – опрокинь стакан красного вина, эффект тот же. Эх, девоньки, давайте купим бутылочку, посидим после отбоя...

2

Голубая палата – не желтая комната в Арле.

В неврологии все голубое: стены, занавески, одеяла...

Серо-голубое лицо наркомана, которого санитары транзитом катят в кресле по коридору. Вообще-то он с другого отделения. Но ездит через неврологию. Наркоман настолько худой, что его тело под одеждой должно быть живым ужасом. Смотреть на лицо с запавшими черными глазницами так страшно, что Яна с Леной, завидев «привидение», прячутся в палату.

Не голубые здесь – только лечащая врач и завотделением, они уже двадцать минут целуются за искусственной пальмой в рекреации и думают, что их не замечают. А ведь у него сын, а ведь у нее – семья... И об этом шепчутся медсестры за стойкой.

Из окна видны ржаво-голубые крыши – у них тоже своя жизнь... Снега и дожди принимают из первых рук. И зачем-то хранят годами случайно залетевшие вещи...

Короче, царит на отделении голубая грусть, и лишь приподнятая Дормидонтовна галопом мчится на массаж.

Ох, и полюбила же штукатурша массажиста высшей категории со стажем! Мужчина немолодой, но крепкий: боцманские усы, тельняшка.

Штукатурша перед каждой процедурой намоется, надушится, причешется – приходит, как после свидания, счастливая.

– Ну и натирает он мне спину! Туда-сюда, словно ковры раскатывает... А потом погладит, как ветерком пролетит. Только смущаюсь я, мне ведь прописали массировать до самого копчика, он раз и рукой скользнет по попе, а у меня немеет сердце... – Дормидонтовна мечтательно откинулась на подушки. – Я и после выписки к нему ходить буду – платно.

Лена посещаема всеми видами кавалеров. От «Транс-АИРа» ей хочется на дискотеку. Красотка уже скучает по змеюшнику-офису. Если первые дни она говорила: «Мне не нужны деньги, я не хочу их зарабатывать, я не хочу их тратить, я хочу быть деревом», – то теперь желание самореализации проснулось с новой силой. Но врачи так скоро не выписывают, и менеджер на отдыхе листает журналы.

– Смотрю мурзилки, – смеется, показывая на «Elle» и «Cosmopolitan».

И только Яна не успокаивается ни после массажа, ни после пиявок, ни после горячей кружки с настоями трав. Вечерами ее трясет, давление подскакивает до ста девяноста, а отчего подскакивает – от мыслей, а мысли ее – темный лес, в котором ни Лена, ни Дормидонтовна, ни сам лечащий врач не разберутся.

– Откуда это берется? Боюсь одна до магазина ходить, кажется, что опять упаду... А как измениться? Мне никто не помогает. Когда становится невыносимо плохо, настолько плохо, что проще выброситься из окна, с ужасом понимаешь: ТЫ – ОДИН. Ты можешь звонить в «скорую», тебя куда-то отвезут, ты можешь звонить другу, и он спокойно даст совет, ты можешь подержать за руку мать, но ничего из этого тебе не помогает: ТЫ – ОДИН. Все говорят: возьми себя в руки, но как я возьму себя в руки такими бессильными трясущимися руками? – Янка расхохоталась, выставляя напоказ «танцующие» пальцы. – Помоги себе сам, как барон Мюнхаузен за волосы...

– Да ты здоровенная бабища, что с тобой случится? – промямлила жующая Дормидонтовна, она уминала некие волшебные хлебцы, которые совсем не перевариваются: с вечера съешь, наутро выползают такие же...

Яна раздраженно посмотрела на сухую жилистую штукатуршу:

– А ты не смотри, что у меня живот толстый! Человек может умереть и с круглыми щеками! Если у него трагедия...

– Да разве ж это трагедия – мужик обманул? Ха! Мы такие трагедии только так за кушак засовываем. – Дормидонтовна макнула хлебцем в варенье: – Возьми покушай вкусняшек, чайку наливай. Ну и дуреха ты, Янка!

– Да!!! Я – идиотка! Мое тело в автономке, я ему говорю спать, а оно бежит, я говорю ему спокойно, а оно трясется. Не видит! Не слышит! Как взбесившаяся лошадь! – Яна перешла на шепот: – Сегодня прическа «ходила по голове», это когда выступают ОЧЕНЬ крупные мурашки и кожа вздыбливается, шевеля волосами. Такие же мурашки ползали по лицу, по ногам, груди, как будто бесы ощупывали меня...

– Пустырничек увеличь до четырех таблеток.

Гомеопатические советы Яна давно перестала воспринимать всерьез.

– Да какой там пустырничек!

– Ну чего ты боишься? Ты хоть можешь объяснить если не врачу, то хотя бы мне.

– Я не знаю. Оно прячется за разными личинами... – Яна напряглась. – Хочется бежать. Как будто за спиной кто-то страшный. Бежать домой, потом бежать из дома, по улице – я не знаю куда. ПА-НИ-КА! – Она закрыла голову руками. – В любой момент сердце начинает бешено колотится, и я бегу, ничего не видя. А на самом деле, – тут Янка торжествующе оглядела всех присутствующих, – а на самом деле я могу просто идти по улице. Или даже стоять. Но при этом голова разрывается от напряжения – я бегу внутри себя. Словно хочу выпрыгнуть из взбесившегося тела. Мне страшно!!!

– А ты скажи себе – ничего нет... – натачивая пилкой ногти, предложила Лена.

– Допустим, я сказала, но я-другая знает, что НИЧЕГО ЕСТЬ... Как бы это объяснить?.. – Девушка замялась. – У меня подруга с анорексией. Она худая, как скелет, ничего не ест, ее подводят к зеркалу, чтобы привести в чувство, и говорят: смотри, смотри на себя! А она ужасается: «Господи, какая же я толстая!»

– Но ведь ты понимаешь?..

– Да, я понимаю, – прервала Яна, – но мне неподконтролен этот страх. Он не слушается разума, это какая-то брешь в материальном... Это не вместить... Все зарождается в сердце. Оно как будто всхлипнет, и тут если страх поймать, как зайца, и успокоить, можно вырулить и без подъема давления. Но если он успеет проскочить к голове, то голову контролировать невозможно – по крайней мере мне это не удавалось, она взрывается и бушует. И в считаные минуты все тело захлестывает жесточайший шторм.

– Все страхи пустые... Посмотри им в лицо – они выдуманные – нет ничего. Только так ты сможешь себе помочь, – убеждала Лена.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Когда могут себе помочь, не ложатся в клинику... Фенозепам, грандаксин, капельницы с пирацетамом... А по лестнице одной спуститься во двор страшно, а в метро страшно, даже на кухне бывает страшно, если мамы нет дома... – Яна, в очередной раз непонятая и не услышавшая нужных слов, укуталась с головой в одеяло до обеда.

3

Обеды в неврологии роскошные.

Говорят, какой-то спонсор приплачивает за питание, а взамен проводит важные исследования на мозгах. Какие именно – больных это мало интересует.

Все ждут, когда загремят кастрюли в столовой.

– Что сегодня?

– Мясо в кляре, пюре, салат...

Возле окошечка с раздачей мисок некая перерепетировавшая актриса из восьмой палаты, увидев Яну, замахала руками:

– У вас энергетические дыры! Если вы хотите жить, немедленно поезжайте в монастырь, пусть вас батюшка отчитает. У вас в семье есть вампир! А ваша верхняя чакра совсем пустая...

– Батюшка плюс чакры плюс вампир – что у нее в голове? – помрачнела Яна, показывая Дормидонтовне на актрису.

– А у тебя что? Лучше, что ли?

Штукатурша набрала побольше кусков хлеба к борщу и уселась с девчонками у окна.

За стеклопакетами на широком проспекте оседали в пробках автомобили.

Нервотрепка полным ходом...

Перекошенный мужик выскочил из «Жигулей» и что-то яростно доказывал соседнему джипу. Без слов перепалка смотрелась комично, если не идиотично, и Дормидонтовна, неспешно пожевывая, наметанным глазом оценила, что взвинченному водителю придется вскоре отдохнуть.

После обеда все дрыхли – кто собственным сном, кто под воздействием...

Вечером от скуки девчонки выползли в коридоры и холлы почитать на стенах познавательные плакаты: у входа в кабинет завотделением крупная надпись: «Если страдает мозг».

– Еще как страдает! – Янка жадно припала к тексту.

Дормидонтовна тоже нашла кое-что интересное:

– Ха, девчата, подивитесь! «Если у вас лабиринтопатия». А я-то все думала-гадала, что со мной происходит: головокружение, тошнота, шум в ушах – оказалось, «лабиринтопатия»...

Спокойная, как сфинкс, Лена ничего не читала. Пожевывая на диванчике пирожные из коробочки «Север», она покорно слушала даму бальзаковского возраста.

– Какая-то я неневестная! – пожаловалась перерепетировавшая актриса. – Никто в невесты меня не берет. Может, грех на мне какой? Я подумала-подумала, собрала все плачевные бабушкины иконы и в церковь снесла, батюшка принял...

– Имя ваше батюшка записал? – по-деловому спросила менеджер.

– Нет, не записал... – Лицо актрисы скуксилось.

– А должен был записать, чтобы молиться о вас. Да вы не переживайте. Съешьте пирожное, меня ребята завалили сладким. – Лена протянула взъерошенной актрисе корзиночку.

Та нервно укусила кремовый бутон и улыбнулась.

– Вы не думайте, что все так просто, – актриса приглушила голос, – батюшка имя-то не записал... Но зато через неделю я на помойке рылась в одежде и коробочку нашла, открыла – золото. Кольца, серьги, цепи... Я сразу догадалась: это Бог мне подсунул в благодарность за иконы. – Довольная произведенным впечатлением, женщина пошла искать новую жертву для излияний. Но неожиданно сама была атакована:

– Вы знаете, к Земле приближается огромный астероид-убийца, несколько километров в диаметре, это Бог Хаоса, нам не спастись... – Мужчина из третьей палаты был очень серьезен.

– Зачем же мы лечимся? – Побелевшая актриса прижалась спиной к стене, как будто та могла подпереть ее хлипкое существование.

– Вот и я о том же. Что деньги, что здоровье? Все прах... Наступит длинная космическая ночь... НАСА знает. Но от нас скрывает, от всех скрывают, чтоб не было паники. И вы молчите... – Прорицатель сделал таинственный знак и переместился к другой барышне.

В неврологии больные охотно делятся своей шизой. Кто кому пошизее расскажет. Кто сколько сможет выдержать. Однако как только в конце коридора показывалось кресло с синелицым наркоманом, все притихают, боясь встретиться взглядом с «привидением».

За десять дней Лена отдохнула в больнице, как на курорте, и выла от желания работать. Дормидонтовна подлечила грыжу, Яна тоже развеялась...

Перед выпиской последний совместный обход.

Завотделением и лечащий врач.

Мужчина и женщина – сорок пять и тридцать – Ричард Гир и Джулия Робертс...

Яна лежит, а они с двух сторон у ее кровати стоят, друг на друга смотрят, будто канат из взглядов свивают – тугой такой, прочный канат. «Ты меня?» – «А ты?» Ни шевеления, ни намеки не могут прервать того, что между ними...

Секунды промелькнули, и они опять внимательные доктора.

– Закройте глаза, вытяните руки, достаньте пальцем кончик носа.

Яна достала кончик и слегка приоткрыла один глаз, а врачи даже не смотрят, достала она нос или тычет в ухо – снова между собой канат вьют...

Девушка почувствовала удивительное расслабление – любят. Видно же – любят. Она повисла на связывающем их невидимом канате и, покачиваясь, улыбнулась.

...Ночью ей снилось, как пилят желтые ароматные доски для дома. Распускание листьев и постройка дома – для тех, кто любит и будет жить. Звук пилы, стук топоров, дым от костра и предчувствие начала начал, заселяющееся в сердце по весне.

Проснулась с радостью. Чтобы не растерять настроение, ушла гулять.

В больничном парке подрезали ветки на деревьях. Яна подобрала пару срезков и жадно принюхалась, в веточках еще не испарилось весеннее желание жить и распускаться. Она переплавила древесное желание в свое и поняла, что тоже хочет...

Встрепенуться ли? Разыграться ли? Побегать? Радость тоненьким ручейком пробилась из сухого сердца... Жи-и-и-ить!

При выписке невропатолог назначила девчонкам курс йоги плюс Янке транквилизаторы, а Дормидонтовне – уход на пенсию и никаких козлов!

...Кресло из-под синего наркомана освободилось и сиротливо стояло в коридоре.

На каталке везли в санитарную комнату бессознательную голую девушку с исколотыми венами на руках. Длинные волосы, как водоросли, свисали вокруг ее русалочьего лица – оно было такого же цвета, как у предыдущего, столь недолго прожившего «привидения».

Кардиология

Когда некуда идти, остается только идти, учительно и бесконечно. Для придания смысла движению ты можешь представить, что идешь с письмом или в гости, или на похороны. Но если ты не можешь представить никакого дела, кроме дороги и своих шагов, тебя собьет машина. Или астероид. Неважно. Что-то собьет тебя, потому что путник, которому некуда идти, умирает на дороге. Не приходя в сознание, не приходя к Богу, не приходя...

В реанимации с удивлением обнаруживаешь, что ты еще кому-то нужен, хотя бы по страховому полису.

Даже стрелки на стенных часах кажутся заинтересованными в тебе.

Медсестры в пределах видимости, врачи подходят так часто, что начинаешь сомневаться – в бесплатной ли ты клинике?..

Очухавшиеся после реанимации на соседних койках возрастные пациентки, обретя некий интерес к жизни, начинают перешептываться.

– Что с вами? – сипло выдохнула дама с седыми буклями на голове.

– Инфаркт. – Полная громоздкая Инна Юрьевна приподнялась на локте. – Я учитель математики. В школе всегда нервотрепки хватает, но тут как раз было спокойно. Вдруг после третьего урока неожиданная сильная боль слева, в руку отдает...

– Сознание терялось?

– Не-а. Просто двигаться не могла. Школьники дотащили до учительской. Представляете, такую тушу? Вызвали «скорую»...

– А у нас в институте переаттестация была. Мне семьдесят пять. Ректор приказал стариков выметать поганой метлой. Переживала, что меня уволят...

– Ух, как замучили этими переаттестациями. Нам тоже эти бумажки присылают. Лучше бы зарплаты повысили. А то секретарь РОНО в три раза больше учителя получает. Разве это справедливо? Чтобы прожить, приходится полторы-две ставки тащить. И еще ругают учителей: недодают, недоделывают. А тут костьми ложишься...

– Вот и я о том же. Работать, кроме пенсионеров, некому, молодежь не идет на низкие ставки. И чего нервы треплют? Кто еще будет читать тысячу часов лекций за гроши? Я – буду. Потому что пенсия – три шестьсот. Хоть я и доктор наук, профессор. – Дама с буклями уронила голову на подушку, не имея сил продолжать дальше.

Она поступила на отделение с приступом мерцательной аритмии. Одышка, сердцебиение. В первый же вечер поставили капельницу, которая, что называется, «не пошла», то есть снизила давление крови в организме ниже жизненных показателей. Сознание уплыло. Хорошо, что соседка по палате заметила, что пациентка под капельницей побелела, точнее, посинела и не откликается... Побежала за медсестрой, медсестра – за врачом, врач – за реанимацией. Как в сказке про репку...

Закачали в вену другое лекарство. Голову опустили вниз, ноги подняли на подушки. Приходила в себе с последствиями. Тошнота, рвота, отеки.

Заглянувших родственников – сына и невестку – сначала не пускали:

– Знаете, она неважно выглядит, говорить не может.

Давление с трудом подняли: 90 на 60. Руки у больной холодные и синюшные. Вид хуже, чем до госпитализации.

– Вы еще легко отделались, – утешала математичка. – Мой знакомый с мерцательной аритмией тоже попал под капельницу – приступ снимали. В результате от передозировки – двадцать минут клинической смерти. Зато когда его оживили, аритмия ушла навсегда. Говорят, ее так и лечат – либо электрошоком, либо клинической смертью.

– Может, и я избавилась. Только теперь меня точно уволят. Кому нужны инвалиды...

Но следующим утром профессор узнала, что ученый совет переаттестовал ее на максимальный срок.

– Работайте на здоровье. До восьмидесяти! – протянул букет молоденький доцент. И тут же устранился за дверь.

– Приготовили животики! – Сестра внесла шприцы с лекарством для разжижения крови.

Пациентки задрали рубахи.

Втык!

Втык!

После укола профессор разрыдалась над букетом и коробкой конфет.

– Все уладилось. Теперь-то чего плакать? – изумилась соседка.

– А как я еще пять лет буду до работы ходить? У меня нет сил...

– Ну, на вас не угодишь. Появятся силы.

Однако на лице переаттестованной было написано такое несчастье, что старенькая уборщица в белоснежном халате, отложив швабру, участливо присела рядом:

– У вас горе?

Профессор бессильно кивнула.

– Я в этой больнице проработала пятьдесят три года. Сама лежала двадцать один раз, пять раз живот разрезали. И знаете, что помогало? Сейчас расскажу. – Черные глаза озорно сверкнули среди глубоких морщинок. – Иду я, например, по улице, чувствую, что вот-вот в обморок грохнусь, так ладошкой прикрою лицо, чтобы люди не видели, и смеюсь: «Я счастливая, я живу!» Однажды после операции пошла в туалет и упала в коридоре, меня хотели поднять, а я кричу: «Живых не тащат на кладбище!» И встала. Знаете, сколько мне лет? Восемьдесят два...

Профессор посмотрела с недоумением.

А уборщица продолжила:

– Скажите себе: солнце, листья и цветы – все для меня. Я счастливая, я живу!

Пританцовывая, фея со шваброй, прихватив ведро, покинула палату.

– Кто эта женщина? – спросила учительница у дежурной сестрички.

– Это Ариадна Сергеевна, бывшая медсестра, теперь уже на пенсии, санитаркой подрабатывает.

...Я счастливая! Я живу! Живых не тащат на кладбище!

Еще некоторое время сердечницы находились под чарами Ариадны, и на их лицах сохранялся отблеск сияния, исходившего от нее.

...Я счастливая! Я живу! Живых не тащат на кладбище!

Странную музыку природных механизмов на отделении слушают изо дня в день, такая у кардиологов работа – слушать.

– Филатов! На УЗИ сердца!

На койке у окна зашевелился сонный сорокалетний мужчина и неохотно пошлепал за медсестрой к лифту.

В кабинете:

– Снимайте майку! На коечку ложитесь.

Врач водила по левой стороне груди небольшим прибором, на экране что-то равномерно двигалось и чавкало...

Звук работы собственного сердца удивил Филатова: чавк-чавк, чавк-чавк...

И в этой чавкалке заключена его душа?

Черт побери! Какая ненадежная штука!

Возьмет да и перестанет чавкать... Звук был мокрым, будто кто-то шмыгал носом.

– Работа нервная? – спросила врач.

– Нет, спокойная.

– Значит, от спокойной работы сердце болит?

– С родичами имущество делим... – неохотно ответил Филатов.

– Понятно. Это может и до инфаркта довести, – усмехнулась врач, не отрывая взгляд от экрана. Когда-то и она с сестрой из-за родительской дачи поссорилась. Скандалили, дачу продали, деньги поделили, а они, как заговоренные, разлетелись прахом по ветру. Она шубу купила – летом ее съела моль, сестра машину приобрела – разбила через месяц...

Чавкалка продолжала отжиматься на экране, врач что-то записывала.

Чавк-чавк-чавк-чавк...

Жидкие кровяные часы...

– Ну что сказать? У вас деформация передней створки митрального клапана. Переставайте нервничать, если не хотите через какое-то время искусственный клапан вшивать. Можете одеваться.

Чавканье прекратилось, верней, ушло в подполье – чавкало уже тихо-тихо, за филатовскими ребрами.

– Не нервничать... – Обследуемый хмуро натягивал майку. – А как не нервничать? Второй год судимся с братом из-за квартиры. Жена у него змея подколодная, да и моя не уступит... Мы-то с братом всегда мирно, а тут с этими бабами как пошло-поехало. Склоки, доносы, драки... Только и ходим – то в милицию, то в прокуратуру...

– А вы отпустите все, и болезнь отпустит.

– Как отпустить? – Филатов мял в руках медкарту с непонятными записями.

– А так, возьмите да и отпустите – квартиру, брата и себя. Гуляйте на свежем воздухе. – Врач бодренькая такая, румяная – видно, что сама хорошо гуляет.

Мужик из кабинета вышел, пошел, пошел по коридору – сам не помнит куда, – ничего не видит. Спотыкается о тележки с больничными кастрюлями...

В лифте двое придурков треплются:

– Смерти боишься?

– Я об этом не думаю...

– А я как представлю, сразу понос начинается...

В палате больной повалился на вонючую кровать: «Если искусственный клапан вшивать не хотите...» Безрадостно это. Бросишь судиться – Зинка зажрет, не бросишь – тем более хреново. А хочется покоя и правды. Но не той, что по метражу, а чтоб сердце успокоилось.

Съежившись, он уставился в грязное окно.

Забыть все и отпустить. Но как?.. Виноват он перед братом Ильей за то, что первый затеял бучу, в которую втянулись и дети, и даже предки, закопанные в могилах. Жена подзуживала: «Отсудим квартиру, твой брат и так богатый!» А он, дурак, слушал, зверел, словно пес цепной, на Илюху. Теперь они и не здороваются. А ведь сколько лет собирались за родительским столом – чистые друг перед другом, родные. Оказывается, это важно...

Мокрое пошлепывание собственного сердца на УЗИ напомнило Филатову хлюпанье расплакавшегося носа – беспомощное, как детское «прости».

Нет, что ни говори, христианские заповеди придуманы с большой жалостью к человеку. В первую очередь к согрешившему. Оступившийся страдает и разрушается больше, чем тот, кому он доставил неприятность. Вон Илюха веселый и здоровый. А я как последний идиот растравливаю душу...

Все начинается с мечты о чем-то очень желанном. Но запретном. Существующее положение вещей никак не подпускает к искомому – держит со всех сторон, предупреждает... Но попробуй остановить человека, который считает, что он в шаге от истинного счастья!.. Есть отношения безусловной ценности, и вдруг ты бросаешься ими... Совершаешь ошибку за ошибкой, и затем наступает самое страшное: уже понимая глупость своих поступков, ты упорствуешь в неправоте, потому что знаешь: назад пути нет. Тем временем мечта, как золотое сокровище, погружается на дно океана и покрывается слоем ила... А у тебя в руках горчайшее из открытий – обманувшись и обманув, ты утерял счастье не только призрачное, но и настоящее. И тогда начинаются мучительные докапывания: а можно ли было сделать иначе? А что, если бы я?..

Теперь Филатов не сомневался, что мудры заповеди Господни, но ведь они хороши только для профилактики. Заразившемуся не спастись, смертельно больному не исцелиться. Конечно, можно забить на суды. Покаяться и причаститься... Но непоправимость случившегося так и будет грызть сердце. И не вернуть в семью покой и безмятежность. Илюха не простит, и Зинка не отстанет. А ежедневно видеть близкого человека с отчужденным лицом – доконает кого угодно... Как сделать свое сердце легким? Чтобы пройти еще хоть сколько-то, поднять еще хоть сколько-то и сделать сколько-то свободными руками. Как отпустить? Но так чтоб с миром... – всем этим он перемутился сполна.

«...И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим...»

Со лба, как лавина, сползала тяжесть, смежая болезненные веки. Все органы и части тела смертельно устали – тревожиться, переживать, оправдываться...

«...И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим...»

Мутные стекла больничных окон и толстенные старые стены, казалось, не пропускали слов наружу, и губы беззвучно нашептывали в открытую форточку:

«...И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим...»

Глупо, конечно, в форточку, но через грязные стекла и потолок еще глупей – не достучишься.

Филатов глянул на мужичка, которого закатили в палату, и сразу отвернулся, продолжил в форточку сигналы посылать... Только к вечеру решился узнать историю соседа – редактора известной газеты, затравленного за принципиальную предвыборную статью. Слушая сбивчивую исповедь, почему-то вспомнил другого правдоискателя, работавшего когда-то с отцом.

...В одном из научных институтов украли ковер из конференц-зала, и так тихо это случилось, что никто не заметил похитителя, кроме одного человека. На общем собрании много шумели, директор настаивал, что виновник кражи – конечно, не институтский работник, а зашедший с улицы прохвост. Тут-то и встал единственный свидетель и указал на вора – весьма приближенного к директору человека... Вору ничего не сделали, зато свидетеля пригвоздили к позорному столбу. Зачем бросил тень на коллектив? Сидел бы себе и молчал в тряпочку! Правдолюбца стали сжирать: снимать с должностей, лишать премий, пока не довели до инфаркта. Если в больнице с сердцем несчастного как-то разобрались, то о том, что творилось в его голове, не знал никто – пустые глаза, обведенные черными кругами, все время смотрят в одну точку... И этот точно такой же, как в рассказе у бати. Приглашенный с соседнего отделения невропатолог уверял, что это депрессия. Но Филатов предчувствовал...

...По городу висят отгремевшие плакаты с разодранными лицами кандидатов в депутаты. «Ноль-третий» ангел проскользнет по сумрачным дождливым коридорам. За кем? Не за «газетным» правдоискателем – повесился, бедняга, как и «ковровый»... Не за Филатовым, он отпустил – и метры, и жену, и брата... Хотя нет-нет и вздрогнет, увидев «скорую»...

За кем летят белые ангелы? И ангелы то или черти?..

Терапия

– Апостол Павел в послании к коринфянам писал: «Тела ваши суть члены Христовы!»

– Так то ж у апостолов члены Христовы! А наши тела произошли от страшной обезьяны, которая жила миллионы лет назад не то в Африке, не то в Китае...

1

Больничная столовая обклеена плакатами с лицом местного депутата.

Отделение терапии обедает.

– Легко варить такие щи, – заметила Нина Павловна, – капуста, вода...

– А вот и неправда, дома так не приготовишь, – возразила Аленка, – дома получается жирное, наваристое... – Толстушка жадно хлебала из алюминиевой миски.

Интересы Нины Павловны переключились на ленивые голубцы, и она долго спорила с Аленкой об их калорийности.

Аленка молодая, энергичная. Нина Павловна пожилая, манерная. Похожие на двух парижанок, они сплетничают за круглым столиком у телевизора.

Телевизор в больничной столовой закован в клетку из железных прутьев.

В семь вечера с клетки торжественно снимают замок, приоткрывают дверку и включают «Клон».

В конце очередной серии больные ругаются, что события в фильме развиваются непростительно медленно. Некто в пижаме зачитывает из газеты «Жизнь» заметку: «68-летняя жительница Перми поколотила до синяков 72-летнюю подругу за нелестный отзыв о Жади – главной героине сериала».

После бурного обсуждения происшествия все расходятся по палатам.

Идем и мы: я, Аленка и Нина Павловна – чаевничать и принимать уколы. В пятиместной палате нас пока трое, на оставшиеся койки белые ангелы еще ловят пациентов...

Аленка в очередной раз показывает альбом с фотографиями жаркой арабской страны. Именно там она подхватила неведомую болезнь легких, которую приносит ветер пустыни.

– Знаете, девки, как страшно на чужбине среди негров помирать.

– В Египте не негры, а арабы.

– Все одно. В самолете задыхалась и думала: только б до России дотянуть.

– И стоило платить столько долларов за путевку, чтобы родину в самолете вспоминать.

– Стоило. У меня ведь страховка была хорошая. Когда заболела, ихние врачи меня на кресле от одного прибора к другому весь день катали, а потом лекарства выдали, полную сумку, только я ни фига не поняла, как их пить...

Мы дружно разбираем Аленкины богатства в виде таблеток, микстур и баллончиков с арабской вязью. Аленка тем временем прыскает в горло гормональный препарат от астмы, и я понимаю, что моя отечественная болезнь куда как легче приобретенной на иностранном курорте.

На выходных Нина Павловна внезапно заболевает гриппом.

В субботу у нее жар, в воскресенье – сердечный приступ. После двух инфарктов для Нины Павловны любая инфекция как стихийное бедствие.

– Врача! Позовите...

Мы с Аленкой по очереди зовем его в течение десяти часов.

Воскресенье – день веселья... Дежурный врач не то чтобы палач, просто не приходит.

Нина Павловна еле слышно просит:

– Не могу встать, судно принесите.

Медсестра на посту категорично отметает подобные заявки:

– Суден нет.

– Человек писать хочет.

– Суден нет!

Нина Павловна сама тридцать пять лет проработала медсестрой в интернате и знала, как поступать в подобных случаях:

– Передайте этой на посту, что я сейчас выброшусь из окна!

Через пять минут медсестра приносит какое-то старое ведро и даже помогает Нине Павловне его освоить.

– Смените мне наволочку!

– Наволочки кончились.

– А сволочи не скончались?

Перебранка продолжается на новом уровне.

Нина Павловна мечтает только об одном: дожить до понедельника и дождаться лечащего врача.

Наша врач Вера Сергеевна такая умница и такая милая, что от одного взгляда выздоравливаешь. Вот уж что на Руси никогда не переведется, так это красивые и добрые женщины. Заходит в палату, а мы сразу улыбаемся. Разглядываем, как одета, как причесана. Ждем, когда она каждого приободрит нужными словами.

Я попала в больницу с осложнениями после ангины.

Впервые увидев мои опухшие, в красных узлах ноги, Вера Сергеевна страшно возмутилась:

– Как можно так не любить себя! Не лечиться, не беречься... Немедленно полюбите, иначе никакие лекарства не помогут.

Я долго думала над тем, как полюбить себя. Меня этому не учили. И решила, что, наверное, надо побольше есть, и налегла на печенье и яблоки.

Палата заполняется больными постепенно.

Мария Александровна едва вошла, сразу притянула к себе взгляды. Лицо ясное. Волосы березового цвета. На руки и ноги смотреть страшно – изуродованы ревматоидным артритом – узловатые, искореженные, как корни деревьев на каменистой почве.

По установившейся в палате традиции рассказывает о себе:

– Приехала в гости к детям и сразу в больницу угодила. В городе зараза всякая, бронхит подцепила. То ли дело в деревне – от одного воздуха оживаешь. Двадцать лет назад врачи меня приговорили к инвалидной коляске: обещали полную неподвижность суставов. Я решила: раз так – поеду умирать на родину, в Вологодскую область. Мне тогда пятьдесят пять было. – Мария улыбнулась и поправила платок на седой голове. – И уж сколько лет я от родимой земли питаюсь. Не отпускает она меня. Огород потихоньку копаю, чего вырастет – большую часть людям отдаю, себе немного оставляю. Я вам так скажу: на земле лечиться проще. В городе два года по больницам таскали, гормонами пичкали. Хорошо, один знакомый врач просто-таки приказал: бросай таблетки, иначе выгоришь изнутри. А в деревне столько лекарства природного: на суставы – глину положу, на спину пшенную кашу горячую, обертывания со скипидаром, баня с травами. Но главное – вера... Раньше я о Боге не думала, жила себе – модница-сковородница, ветер в голове. Может, Господь и приговорил меня к болезни, чтоб одумалась, душой перевернулась. Утром проснешься, суставы болят невыносимо, ни единой покойной точки в теле. Но я молитву прочту и со словом Божьим потихоньку расхаживаюсь. В деревне не засидишься. Список дел длинный – до ночи едва успеваю. Три года назад часовню начала строить. Собираю пожертвования, сама работаю на стройке, деревенские помогают. Стены поставили, этим летом купол возведем. Пьяницы и те приходят, спрашивают: «Чем помочь?» Я за всех молюсь. Главное – желать всем добра, и тогда оно вернется большой силой.

Вечерами, уложив всех по кроватям, Мария подолгу читает молитвы, и мы, слушая ее, засыпаем. Такого удивительного покоя не добиться ни сказками, ни таблетками.

За окнами желтеет замороженный ананасный ломтик луны, и тихое бормотание благочестивой старушки уносит нас в райские сны.

После гриппа Нина Павловна беспрестанно кашляет в своем углу, ворчит и поправляться не хочет.

Вера Сергеевна разводит руками, не зная, что делать с трудной больной: и инфаркт, и характер, а тут еще и простуда.

От сильного кашля у Нины Павловны моча не держится, намокают простыни и нижнее белье. В больнице ее никто не навещает. Только представитель собеса иногда приносит по списку продукты. Но и ест она неохотно.

Иногда, чтобы саму себя подбодрить, напевает смешную частушку:

При царе, при Николашке, Е

ли белые барашки...

А теперя Исполком —

Всю мякину изотрем.

Неожиданно Аленкина мама, каждый день навещавшая дочь, подарила Нине Павловне солидную пачку трусов – новых.

– Это еще из советских запасов – фельдиперсовые. И панталоны с начесом. Носите на здоровье.

Нина Павловна живо примерила фильдиперсовые, затем натянула синие панталоны до колен и просияла.

– Да-а, делали же раньше вещи! Господи, какие были времена! Как к людям относились по-доброму, помогали друг другу.

– Может, оттого, что еще войну помнили, – предположила Аленкина мама. – И жизнь была всем в радость.

Две пожилые женщины быстро нашли общий язык.

– А помните колбасу по рубль двадцать?

– А кости по шестьдесят четыре копейки за килограмм? Какие были кости! Да что там кости, молодость была!

На следующий день мама Аленки принесла из дома и надарила Нине Павловне разных кофточек и юбок.

Старушка приподнялась с кровати, расчесалась, откопала зеркало.

– Ты бы мне помыться помогла, родная... – попросила она благодетельницу.

– И я тоже помогу! – вызвалась Аленка.

Вдвоем с матерью они приготовили для восьмидесятилетней Нины Павловны ванную и устроили ей банный день. После чего нарядили старуху как куклу, повязали платок, налили ей чаю с малиновым вареньем.

– Ну, теперь и помирать можно, – пошутила Нина Павловна.

– Смерть не зовут, сама придет. – Перед сном Мария Александровна как всегда достала молитвенник и с упоением читала акафист Св. Николаю Чудотворцу над притихшими больными. И отчего они скорее поправлялись – от уколов или от тепла ее голоса, – неизвестно.

Но атмосфера царила живительная.

2

Во вторник наш лечащий врач привела в палату новую больную.

У Веры Сергеевны отношение к ней почтительное, как к равной...

Антонина сразу показалась странной пациенткой: вроде не больна, спокойна, почти без вещей. На вид лет пятьдесят, грузная. Глаза застывшие в печали. Руки с красной шелушащейся экземой.

– У меня дома тяжелая ситуация. У мужа болезнь Альцгеймера.

– Можете не продолжать, – прервала Вера Сергеевна.

Но Антонина продолжила:

– Стресс, постоянный стресс. Высокое давление.

– Курите?

– Сейчас штук восемь–десять в день.

– А раньше?

– Пачку... – Больной явно хотелось выговориться. – У мужа почти всю ночь были судороги, его аж до потолка подкидывало. Я на него сверху навалилась, а самой аж дурно. Потом затих. Прошу свекровь: «Ты глянь, дышит или умер. Я боюсь момента, когда душа отлетает. Могу подойти или к живому, или к мертвому...» А вчера он съел свой палец – медленно – откусывая по кусочкам...

Вера Сергеевна покачнулась:

– Лежите, отдыхайте, набирайтесь сил.

Вечером Антонина достала из сумки красную форель:

– Угощайтесь, девчонки. Ставьте чайник.

Девчонки набежали. Тем более что и повод был. Мой день рождения. Торт припасен. Бутылочка...

За выпивкой языки у всех развязались...

Оказалось, Антонина Ивановна сама медик, тридцать лет работает в детской больнице. Для нее сейчас самое страшное – сломаться... Когда Тоня рассказала, что вытворяет муж, у нас волосы дыбом встали.

– Чего ж вы его не сдаете? Есть специальные клиники. – Аленка обалдела от услышанного.

– На работе тоже все удивляются. Говорят: «Дура ты! Чего дома такого держишь?» Я сначала хотела сдать его в интернат, документы собрала, съездила, посмотрела. Такие, как он, там больше двух недель не живут. Знаешь, как в этих клиниках лечат – гноят... Кто за ними захочет ухаживать? Он же хуже ребенка пятимесячного. Ложку не держит, ничего не помнит, никого не узнает. А ведь двадцать пять лет семью содержал, работал на всех нас, дети выросли – двое. Даже не верится...

– А с чего началось-то? – Аленка вживается в триллер.

– Лет шесть назад заметила странности в поведении. Ходит по прихожей: идет в одну сторону – застегнет молнию на куртке, в другую сторону – расстегнет. Спрашиваю: «Ты чего делаешь?» «Порядок навожу». Дальше хуже. Гадить стал в квартире. Сначала писал по углам, потом и какать стал. Наложит кучу и спрячет. Мы с бабулей ходим, ищем, где воняет. А потом уже и не прятал, насрет посреди комнаты и размазывает ногами. Стала покупать ему памперсы, три тысячи рублей в месяц уходит, одеваю только на ночь, днем – в штаны. Замываем его с бабкой в ванной. А он такой непослушный, выскакивает. Не может ни минуты побыть в спокойствии. Ему надо бежать. Он по квартире сколько километров наматывает, ходит стремительно, как одержимый. В кресло усадим: ногу об ногу трет беспрерывно. На ночь ремнями привязываем к кровати, а он спит всего шесть часов, и то после уколов. И все равно ногами сучит об эти ремни, аж до крови... Такое напряжение во всем теле: руки скрючены, ни одного пальца не разжать. Чтобы не прело под ними – тряпочку подкладываем. А сам худющий, дистрофик. Хотя аппетит зверский. Слюни текут, если еду увидит.

– Он не говорит? – спросила я.

– Раньше говорил. Я его спрашиваю: «Вкусно, Ваня?» «Вкусно». – «Скажи спасибо». – «Спасибо». Потом речь пропала. Он только смотрит. Вдруг ни с того ни с сего слезы, как у младенца, польются. Жалко мне его. Помню, как он мечтал: вот будем старенькие, домик в деревне купим, сядем на лавочке, он ведь такой мужик завидный был...

– Знаешь поговорку: «Если Бог хочет наказать человека, он лишает его разума». Вот его за что-то лишил... – говорит Мария.

– Да, может, и есть за что. Он церковь не любил, не затащить внутрь. А может, заболел из-за того, что током его дернуло – прошло через левую руку, потом в голову и через правую вышло... Иногда я думаю, не проклятие ли на нем? Мать его еще во время беременности вытравливала, а когда родила – хотела задушить. Зато вон теперь за ним ходит, пятидесятилетним, понос застирывает да штаны одевает. Говорит: «Пока я жива, ты не сдавай Ваню». Ей тоже тяжко смотреть на сына, но терпит. Я хоть отдыхаю от этого кошмара на работе – сутки через трое. Руки от бесконечной уборки и стирки страшно болят.

– И сколько такие живут? – Аленка как наэлектризованная.

– Врачи говорят, что Ваня скоро умрет. Хочу, чтоб он по-человечески умер дома. Пусть все будет как будет...

– Да вы сами-то доживете до этого? – ужаснулась Аленка. – Я бы его сразу. Он же и не человек уже. Уж лучше заниматься внуками, они живые и вас оживят.

– Передохнуть бы мне пару дней, – не слушая ее, улыбнулась Антонина, – вот попросила свекровь подменить. Да и брат Вани живет в соседнем подъезде, а заходит раз в году: «Я так маму люблю, Ваню...» Так что справятся недельку. Или сдадут его без меня. Только без меня! – Тоня покачала головой. – Если вернусь после больницы, взгляну на него – не смогу...

– Ты ж сама загнешься. – Вера Павловна покосилась на воспаленные руки женщины. – Работаешь и дома вместо отдыха за ним убираешь...

– Ой, девоньки. Никому он не нужен больной – куда ж я его? Здорового мужика бросить – одно дело, а такого?

– «В селах Смоленщины, в селах Рязанщины, слово „люблю“ не услышишь у женщины. Женщина скажет, всю грусть затая, женщина скажет: жалею тебя...» – тихо прочитала Мария.

– Ну, хватит о грустном. Давайте пировать! – Аленка разнесла кусочки торта медсестрам и снова прибралась на столе.

3

Распив вино, затянули песни. Пела и принаряженная Нина Павловна, и Антонина Ивановна, и я, встретившая тридцать восьмой день рождения в больнице. Угораздило...

Не удержавшись, спросила у Антонины:

– Вы, наверное, очень любили мужа, раз так ухаживаете за ним?

Антонина Ивановна с улыбкой призналась:

– Нет, вышла я за него случайно. И никогда не любила. Тридцать пять лет без оргазма. Все это было у меня с Анваром. Паренек – татарин молоденький, худенький, нежный такой. До него у меня никого не было, и он тоже со мной с первой... – Женщина перевела дыхание. – Отвел меня к своим родителям. «Женись только на своей национальности», – сказала мать. А он: «Тоня, ты все равно будешь моей. Мне нужно уехать на месяц, вернусь, жди, и будем вместе».

Проходит неделя-две, цветет сирень, у меня день рождения, несу букет, а глаза грустные. Встречаю соседа: «Еще цветов хочешь?» Пошли по огородам... Все крыльцо завалил. А через неделю говорит: «Выходи за меня».

Я считаю дни, месяц прошел, и мне назло Анвару захотелось выйти замуж...

В день свадьбы – дождь, на крыльцо выхожу в белом платье. Анвар под дикой яблоней ежится, на меня смотрит, будто глазами спрашивает: что же ты делаешь? Обернулась я к жениху и говорю: «Держи меня крепче, Ваня, а то поскользнусь!» Думала, не будет крепко держать – убегу. Но он взял за локоть и в машину посадил. Дождь, слезы...

Анвар ждал меня каждый день у работы с цветами: «Все равно ты будешь моей, женой или любовницей».

А я уже с животом. Целуемся на скамейке. Я его увижу – весь день сыта. Анвару не говорила, где живу, уезжала на автобусе. Домой приду – губы краснющие. – Антонина перевела дух, потом продолжила: – В последний день перед декретом прощались на скамейке. Была Пасха. Двенадцать часов. Полдень.

Анвар очертил рукой круг: «Я буду ждать тебя здесь каждый год в двенадцать часов, на Пасху...»

Прошло время. Я располнела после родов, дочке уже три года. Рассказала подружкам об Анваре. Они на Пасху меня нарядили, прическу сделали и отправили. Я дрожала, пришла без пятнадцати, а потом вдруг поняла: «Господи, да если я встречусь с ним хоть раз, в семью не вернусь...» И стало мне так страшно, и побежала я от этого места, и рыдала, и бежала... До самого дома. И все! Больше никогда не видела его...

– А Анвар?..

– Через семь лет две мои подруги встретили Анвара и привезли пакет с письмами от него... Пошли за дом, там полянка за перелеском, я в костер бросала по одному письму. Нераспечатанному. Мы все трое ревели...

Теперь Антонина не проронила ни слезинки.

– Иван честным мужем был. Скотину держал, огород, работал в две смены. Жили богато. Машина, квартира. Он мне еще до свадьбы сказал: «Все у нас будет». Деньги любил мне приносить: «На, Тонечка, денежку, распоряжайся». Меня берег, я даже в сарай не заходила, он сам свиней откормит – сдаст. Трех сдаст – новая мебель, еще пять – гараж. Но ласки не было. Я ему: «Ты хоть поцелуй меня, слово скажи...» А он: «Тебе что, восемнадцать лет?»

Я каждый вечер в постель как на каторгу, стараюсь подсунуть ему рюмку водочки, чтобы затих скорее. Не любила я его, а все завидовали: какой хозяйственный, надежный, как стена. Надежный. Пока не заболел.

– А может, он заболел оттого, что вы его не любили? – задумчиво произнесла Нина Павловна. – В газете читала, что люди, узнавшие, что их брак неблагополучен, умирают в течение двух лет.

– Неужели умирают? – охнула я.

– Все бывает, – почему-то не удивилась Антонина. – Вину я чувствую перед ним, хотя вида не показывала никогда, что не люблю.

– А разве можно было так с Анваром? – ужаснулась Аленка.

– Не знаю, можно или нельзя. Сын у меня потом родился. Теперь уже внуки. – Антонина Ивановна вздохнула без горечи. – Жизнь прожита, правильная или нет, какая есть. Я и до сих пор паренька того люблю. Разве этого мало? А семья у меня хорошая.

Мария Александровна, молчавшая всю историю, покачала головой:

– Нельзя убивать в себе любовь. Я тоже ради сына жила с нелюбимым человеком, он издевался надо мной, словно фашист, а я терпела – уговаривала себя: ребенку нужен отец. Зажимала в душе и боль, и тоску, и унижение. Вот и довела себя до болезни. А как заболела, стала и мужу не нужна, разошлись...

Аленка спохватилась:

– Ага! Значит, и меня мой кобель довел! От него одни нервы и болезни. А ему, козлу, и заботы нет: как гулял с первого года нашей совместной жизни, так и до сих пор гуляет напропалую... Одно название – муж. А на самом деле – самец гулящий. – Аленка вдруг как-то жалко улыбнулась. – Но люблю я его, гада, сама не знаю за что... – Девчонка выпила залпом вина и расплакалась. – Бросит он меня. Кому я нужна такая? Зарабатываю, правда, неплохо...

– Да что вы сопли распустили? Держаться надо, – приказала ветеранша, опрокинув последнюю рюмку. – То, что все болезни от нервов, и так давно известно... А держаться надо! – Нина Павловна не стала пересказывать свою историю, ее и так все знали. Год назад ее внука, которого она нянчила с младенчества, в подворотне зарезали бандиты, после этого и слегла с инфарктом.

Слушала, слушала я и убеждалась, что все мы оказались в этой палате не от хорошей доли, а от горькой душевной боли, которая выливалась у каждой в разное физическое недомогание.

Бывший муж принес мне в больницу розу в горшочке, и она завяла в тот же вечер.

– Харя у него бандитская, – констатировала Аленка, подкараулившая мое свидание на лестнице.

Хороший друг подарил мне белые хризантемы, и они простояли десять дней до самой выписки...

– Выходи-ка ты замуж за своего хорошего друга, – советовали девчонки в палате.

Правильно советовали, только время не пришло. Я радовалась, что могу немного перевести дух. Лежа в больнице, удобно скрываться от множества проблем: дети, деньги, запутанные отношения...

Ежевечерние молитвы Марии Александровны успокаивали наши истерзанные души. Когда Мария слегла с температурой, за чтением ее сменила Нина Павловна, на следующий день – Антонина Ивановна. Так получилось, что читали они у спинки моей кровати, стоявшей посреди комнаты, ежевечерне заговаривая страхи, тоску и страсти.

«Господи, Боже, Владыко всего мира видимого и невидимого. От Твоей святой воли зависят все дни и лета моей жизни. Благодарю Тебя, премилосердный Отче, что Ты дозволил мне прожить еще один год; знаю, что по грехам моим я недостоин этой милости, но Ты оказываешь мне ее по неизреченному человеколюбию Твоему».

Что лечит? Что доводит до болезни? Целительная Вера Сергеевна и та не могла нам ответить. Она то советовала скинуть вес, то не волноваться, и все это сопровождала грудой пилюль, которые на какое-то время склоняли чашу весов к выздоровлению. На таких капризных колеблющихся весах...

В лимфатических узлах города идет беспрерывная борьба цивилизации с древними законами природы, регулирующими, кому жить, а кому умирать. Эту схватку невозможно осмыслить, не охватив взглядом сотни операционных столов и палат, где решается судьба миллионов клеток большого организма.

Зачистка? Спасение? Во благо? Во вред? Кто знает...

В конце концов, самочувствие мегаполиса – румяное, бледное, улыбающееся или окаменевшее лицо – определяется не только больницами.

Больницы не куют отменное здоровье. Они лишь продлевают время для раздумий.

...Нас выписывают в один день.

Сперва забирают Нину Павловну. Представитель собеса – милая девушка, нежно ведет ее – шатающуюся – под руку:

– Вы бы видели, какую вам машину в собесе выделили, иномарку.

– Да что вы? – Нина Павловна очаровательно подкрашивает губы.

Мария как пришла, так и уходит налегке – с молитвенником, спицами и клубком шерсти.

– Приезжайте, девочки, ко мне на Вологодчину строить часовню и просто пожить.

Я с радостью беру бумажку с адресом – вдруг выберусь? Собираю в папку ворох диагнозов... Хорошо, что не приговоров.

– Полюби себя, – на прощание напоминает мне Вера Сергеевна.

– Постараюсь. – Почти верю в то, что говорю.

Аленка плотно набивает пять полиэтиленовых пакетов: косметика, пижамы, полотенца, журналы, недоеденные продукты. Ее любимый «козел» приезжает за своей кралей на «Жигулях».

Антонина Ивановна, как солдат, отдохнувший на побывке, готовится заступать на вахту. Ей уходить из больницы тяжелее всего – дома ждет та же больница, точнее, хоспис...

Напоследок вручаем лечащему врачу большой букет роз. И расходимся малыми и большими дорогами... Унося в сердце неразрешимые проблемы. Унося в теле отзвуки многолетних душевных непогод.

За больничными стенами солнце кажется нестерпимо ярким, и сердце колотится от радости: «Господи, как хочется жить!!!»

Приемный покой

...По глади моря растянут бесконечный пестрый караван из лодок и лодчонок. Взрослые, дети, животные дрейфуют – в молчании и неподвижности, – никуда не торопятся, как будто их путешествие само по себе – что-то важное и неизбежное.

Нет волн. Нет ветра. И берегов не видно ни с какой стороны.

И понял человек, что когда он умрет, он присоединится к этой веренице цветных суденышек и поплывет вместе с ними. Как во сне...

Наверное, все равно, на какой койке засыпать в последний раз...

Маленький, высохший, как мумия, мужчина прикрыл глаза.

Все близкие рядом. Вот они сидят возле него, но как же далеко до них! Так далеко, как было близко все эти годы, когда он работал на семью, чтобы родные улыбались и дети росли. Сердце не жалеет ни о чем, только теперь все окружающие стремительно удаляются, а он остается неподвижен, его сковало, и он уже все понимает. А они еще нет.

Сын хочет бежать в магазин за продуктами...

– Па, мы заночуем рядом с тобой, не беспокойся.

Врач решил оставить Захар Дмитрича в приемном покое – до утра, когда придет заведующий.

В палату не подняли.

На терапии сказали:

– Не наш.

На кардиологии:

– Не наш...

С двумя перенесенными инфарктами, с хронической стенокардией – чей он? Лежит на узкой клеенчатой кушетке.

Ни в одно отделение не берут: к чему врачам плохая статистика? У Захар Дмитрича опухоль легкого. Такая большая, что закрывает сердце. И кроме опухоли у него столько всяких болячек, что лучше оставить в приемном покое – в покое. На дворе ночь, метель, домой везти – значит убить.

Захар Дмитрич давно болел легкими. А этой зимой вдруг резко исхудал, потерял аппетит и стал почти невесомым. Но утром встанет – кашу сварит, посуду помоет, хотел быть полезным и незаметным – чтобы никого не тревожить.

А вот сегодня заставил жену перепугаться – дышал тяжело, в груди хрипы, температуру померила старику – 34. Шелестит губами едва слышно – видно, что отходит...

Молодой врач со «скорой» хотел во что бы то ни стало вернуть Захара Дмитрича с полдороги в рай...

– Повезем в больницу.

Старик мотал головой: не надо.

Сын стал писать отказ.

Но парнишка на «скорой» упорный, чуть не плачет, уговорил:

– Ну что ж вы! Мы все сделаем! Вот увидите!

Захар Дмитрич кивнул: мол, как хотите...

Сделали уколы, дали кислородную маску.

В машине «скорой» сын снял с себя дубленку, положил отцу под голову. Сверху прикрыл старика взятым из дома одеялом: только теперь заметил, какое оно ветхое! Захар Дмитрич о других пекся, а себя словно стеснялся, для себя – в последнюю очередь.

Вот и сейчас прохрипел:

– Ты чего куртку снял, замерзнешь...

А у самого руки ледяные.

– Держись, дедуля! – подбадривает молодой враченок.

– Как твое имя? – по слогам выговаривает Захар Дмитрич.

– Какое это имеет значение?

Через некоторое время паренек спрашивает:

– Как чувствуете себя?

Захар Дмитрич хитрит:

– Ты мне имя не говоришь...

– Да Алеша я, Алеша!..

В приемном покое Захар Дмитрич немного согрелся под двумя одеялами и даже пытался пошутить с женой и сыном. Но говорить было еще трудней.

Лежал, тяжело дыша, и ворочался, потом просипел, что устал и хочет спать. Устроился поудобнее, повернулся на бок, три раза вздохнул и затих...

Жена сразу почувствовала – все кончено. Ушел родимый.

Сын прибежал из магазина с кульками и оторопел – понял. И знал ведь, что отец болеет, но страшное и непреложное – «умри» – бьет молнией.

Уже не повезут ни на кардиологию, ни на терапию: видимо, врачи чуяли.

И жена чуяла, вчера отмечали день рождения мужа, а радости как не бывало, щемило сердце, и покоя не найти. Он ночь не спал. Она возле него с лекарствами. Измученные оба, но все-таки еще вместе... И сейчас вместе, но вот уже скоро его увезут под белой простыней, а она домой в мокром тяжелом пальто. Одна.

Оставлено под простынею тело. Морг откроется утром. Тогда и перенесут.

Опустел приемный покой.

Пополнился другой приемный...

ПОКОЙ.

Черный шар

Часть 1

Благословляю тебя, Повелитель богов, За несчастье, Что стряслось надо мною, Безгрешным ребенком...

Египет. Надгробная стела эпохи Птолемеев

Встречи на Марата

Писатель Гулый на первый взгляд казался обыкновенным забулдыгой: вечно всклокоченный, в кримпленовых брюках и женской кофте, со следами несвежести на лице. Он напоминал плохо скроенную вещь, которая после первой же стирки безнадежно перекосилась. В дальнейшем вещица полиняла и в некоторых местах даже треснула по швам. Когда-то Гулый работал фельдшером, теперь же, получив инвалидность по болезни, проводил свободное время за печатной машинкой, сочиняя роман страниц этак на двести. Он разживался бумажными неликвидами на фабрике, добросовестно исписывал их и вечерами выносил на помойку корзины отвергнутых мыслей.

Старенькая «Башкирия» нервно постукивала под прокуренными пальцами сочинителя, безумно раздражая других обитателей коммуналки, включая крыс и котенка. Но писательство – занятие неподсудное, а потому остановить Гулого не могли, и он, одержимый десятком яростных муз, стучал днем и ночью.

В остальном он был идеальным соседом – не стирал, почти не мылся и не готовил разносолы на общей плите. И лишь изредка кипятил воду. В задумчивости он ставил полупустой чайник на огонь и вспоминал о нем только тогда, когда герои романа попадали в экстремальные ситуации.

Соседи по обыкновению злорадно смотрели, как выкипает и плавится чайник писателя, но не выключали его из принципиальных соображений. Когда же вонь в кухне перерастала все мыслимые границы, они громко стучали в дверь сочинителя:

– Эй ты, иди пить чай, Достоевский!

Гулый беспомощно хватался за раскаленную ручку, обжигался, болезненно морщился и после просил стакан кипяточка. Соседи плевались, но давали. Они еще долго злились на него, он забывал о них тут же.

Друзья и родственники писателя не навещали, но для него это было несущественно, поскольку к первым он приходил сам, а во вторых едва ли нуждался, справедливо считая одиночество неизбежным союзником в своем ремесле.

Петербург как нельзя лучше подходил на роль запутанного лабиринта, по которому Гулый блуждал в поисках вдохновения. Иногда, замерев несуразной фигурой на берегу канала, он выхватывал клочки бумаги и торопливо писал на них привидевшееся. Он слонялся по небольшим улицам и переулочкам, проездам и скверикам, садикам и дворикам, и не было места в городе, где вы не могли бы на него случайно натолкнуться. И хотя большие проспекты он не жаловал, но и их похозяйски обходил в ночное время, когда исчезала накипь суеты.

Наверное, у каждого города есть свои призраки, и Гулый, несомненно, был одним из таковых.

Иногда Гулый навещал старого приятеля с институтских времен, работавшего до перестройки ветеринаром, а ныне – вынужденного бомжа. Комната у Степана Воеводкина имелась, но жил он в заброшенном доме на Марата.

Дом поставили на капремонт, жильцы съехали, а в пустующих квартирах окна еще не выбили и даже не отключили газ и свет. Вот в этих-то тепленьких, коегде меблированных апартаментах Воеводкин и поселился. Впрочем, он оказался не единственным, кто присмотрел себе бесплатное жилье. В том же здании обосновались не желавшие жить в общаге иногородние студенты, непризнанный художник и банда опустившихся алкоголиков.

История Воеводкина не казалась грустной, хотя, по сути, была именно таковой. Пламенный защитник животных, он всегда честно отстаивал их интересы в государственной ветлечебнице, пока не обнищал настолько, что завтраки пугали его не меньше, чем ужины, а про существование обедов пришлось забыть вовсе.

Гражданская позиция не позволяла ветеринару питаться подопечными, и Степан решил ступить на доходную стезю кооперативной деятельности, столь модной в конце восьмидесятых. Он давно и с удивлением наблюдал, как некие посредственности (на самом деле талантливые люди) неплохо зарабатывают, надувая доверчивых сограждан. И чем более неприкрытым казался обман, тем охотнее поддавались на него. Именно этим Воеводкин и увлекся – обманом с кооперативным лицом.

Для начала он отпечатал стопку объявлений следующего содержания: «Опытный врач избавляет от запоя и беременности за один сеанс». И дал адрес своей коммуналки.

О беременности ветеринар имел некоторое представление, неоднократно принимая роды у собак, а о запоях из личного опыта знал только одно: избавиться от них невозможно, что вскоре и подтвердилось. Неудачи следовали одна за другой, и новоявленный нарколог возненавидел алкоголиков за то, что они пьют и пьют, а ему третий день пожрать нечего. Вот тогда-то бес и попутал его на нехорошее дело.

За месяц к Воеводкину обратилось около дюжины алкоголиков и ни одной беременной, из чего он сделал вывод, что в городе больше пьют, чем занимаются любовью. Увидев первую трезвую посетительницу, Степан даже растерялся...

Бросив сумочку у дверей, малярша Зина сразу приступила к делу. Она поведала о негодяе, обесчестившем ее на ноябрьские праздники, и, путаясь в словах и выражениях, умоляла избавить от греховного плода. Воеводкин от волнения долго не попадал в рукава халата, а после судорожно пытался натянуть белую шапочку и резиновые перчатки.

«Женщина – не сука, справлюсь ли?» – ужаснулся кооператор. Зина к тому времени уже лежала на обеденном столе, переоборудованном под стол операционный.

Внезапно Воеводкин понял, что не в состоянии лишить эту даму беременности. Гуманист по призванию и ветеринар до мозга костей, он просто не мог совершить подобное. Степан сдернул перчатки и, пробормотав, что забыл вымыть руки перед операцией, попятился к двери. Продолжая бессвязно бормотать нелепости, он застыл на секунду у выхода из комнаты, и тут взгляд его упал на раскрытую сумочку. Сверху небрежно валялись часики – серебряные, с финифтью. Беднягу затрясло от голода, вожделения и еще черт знает от чего, так что зубы застучали под марлевой повязкой.

– Ну, скоро вы там? – не поднимаясь, окликнула Зина.

Повинуясь неведомым инстинктам, кооператор схватил часики трясущейся потной рукой и пулей вылетел в коридор.

Дальше все было как в дурном детективе.

Малярша заявила в милицию о том, что Воеводкин не смог избавить ее от беременности, зато избавил от часиков и душевного покоя, так что теперь она никогда не сможет довериться опытному врачу за один сеанс.

Опасаясь, что его заметут, кооператор домой не возвращался, да и в родную лечебницу с тех пор дорога была заказана. Терзаемый совестью и страхом, Воеводкин поначалу ютился на чердаке, куда Гулый приносил ему скудную пищу, а потом перебрался на Марата и устроился подрабатывать грузчиком.

Собираясь вместе, друзья доставали нехитрую жратву, добытую в ближайшем гастрономе: дешевую рыбную консерву, пирожки, начинку в которых видел только повар, или на самый мрачный случай – готовое блюдо «Пазарджик». В городе, где почти все продавалось по талонам, еще оставался свободный доступ к последнему деликатесу. По виду этого продукта вы ничего не скажете о нем (кто хочет узнать состав, пусть читает на этикетке), но закусывать можно, если, конечно, есть что закусывать. А как правило, у них было. Приносили с собой кое-что и художник, и даже безнадежные алкоголики. Бедные студенты, с трудом перебивавшиеся от стипендии до стипендии, редко участвовали в братании интеллектов.

Завсегдатаи встреч в заброшенном доме были существами необычайно кроткими, и Гулый был кротчайшим из них. Художник, с точки зрения присутствующих, являлся несколько странным живописцем, так как рисовал одних синих птиц и непременно с красными глазами. Кому-то он даже продал пару этих пернатых тварей, остальные теснились стройными рядами в его каморке.

Как-то раз он начал портрет Гулого. Писатель неделю позировал, представляя, как это изображение украсит титульный лист будущей книги. Законченный портрет поразил его до глубины души – безусловно, это был он, Гулый... но до чего же синий! И потом эти красные глаза и крылья за спиной, делающие его похожим на старого Пегаса, что символизировали они? Поразмышляв немного, писатель забрал шедевр домой, ведь это был его единственный прижизненный портрет.

После первой бутылки художник обычно читал чтонибудь из Шекспира и неизменно слезился, произнося: «...Печален мой удел. Каким я хрупким счастьем овладел». И все сочувствовали его хрупкому счастью рисовать красноглазых монстров.

После второй собутыльники наперебой начинали рассказывать о женщинах. И только после третьей-четвертой публика могла воспринимать очередные главы из романа Гулого. Разомлевшие до нужной кондиции слушатели одобрительно кивали в такт каждой запятой, проливая бальзам на сердце автора. Зардевшийся Гулый трепетал, как может трепетать только мать, видя недюжинный успех своего дитяти.

Затем все сливалось в единой сладкой песне, переходящей в бредовую дремоту. Друзья спали вповалку на матрасах из чужой жизни, продавленных и пропитанных соком неведомых тел. Они, как выброшенные на необитаемый остров жертвы кораблекрушения, прижимались покрепче друг к другу, стараясь не думать о спасительном корабле, который вряд ли когда-нибудь возьмет их на борт.

По нескольку дней, а то и недель загулявший писатель мог пропадать неизвестно где. Мало ли в Питере заброшенных домов?

Соседи каждый раз надеялись, что больше его не увидят, но неизменно веселый треск «Башкирии» возвещал о возвращении Гулого в родную квартиру.

Квартира №14

Тусклые утренние сумерки липли к телу, как болезнь. После пробуждения взгляд Нила погрузился в сырую мякоть петербургского неба. Как он жаждал увидеть хоть одно солнечное пятно – рыжее, теплое! Дотронуться до него рукой. Он страстно желал света и призывал его, как дикарь, – бессвязно и горячо.

Солнце... сладкое для северянина, как мед. Какой короткой бывает его ласка в Петербурге, где бесцветная зима среди осклизлых от сырости деревьев и домов кажется бесконечной. Вопреки природе зодчие сотворили красоту Северной столицы, но как холодна она под взглядами не знающего солнца неба, как веет от нее гробницей!

Нил мучился этим городом, своей любовью к нему и ненавистью, своей усталостью от него и порождаемой им силой. Властители навязывали мегаполису свои имена, завешивая ими лица домов и храмов, но даже могущественнейшие из смертных не могли нарушить таинственной непостижимости его чрева, в котором переваривались судьбы и эпохи, и время неизменно возвращалось в реку, из вод которой рождалась жизнь на ее берегах...

Нил потянулся и неохотно откинул одеяло. Лето кончилось, на кафедре идут занятия... Он накинул свитер и, встряхнув брюки, снова наткнулся на листок бумаги, который читал ночью. И возможно, вспоминал во сне. «Пролог Z».

«...Что знаем мы о тех временах, когда на черной земле одной из многих планет впервые приживались великие символы – свет и тьма, зло и добро, ненависть и любовь, и что помним мы о тех временах, когда этих полюсов не было? И сохранили ли человеки за долгие века изначальное представление о том, что им открылось? Ведь, взывая о хлебе насущном, мы давно не чувствуем за высохшими словами животворного небесного адресата. Проводники разросшихся мировых религий от доступных и ясных начал увели нас в каменоломни нагромождаемых страхов и иллюзорных тропок, помогающих их преодолевать. И лишь во времена больших перемен, когда рушатся казавшиеся незыблемыми скрепы и устои, нам дается недолгая возможность хотя бы отчасти увидеть вещи в первозданном океане их смыслов. И тогда в нашу жизнь полноправно вторгаются вечно юный Золотой Шар Солнца и таинственный Черный Шар Первобытной Утробы, и мы каждую неделю проживаем заново семь дней творения, семь дней божественной, отцовской и материнской Любви...»

Нил решил придержать рукописный текст, оставленный кем-то в кухне на подоконнике. Вот так выйдешь покурить – и наталкиваешься на чью-то шизофрению... Неужели Гулый сподобился на такое? Или это студенты вчера обронили? У них бывают в гостях весьма странные личности, с которыми воюет Вертепный... Впрочем, пора на работу. Преподаватель схватил сумку и через несколько минут был уже на троллейбусной остановке.

В коммунальной квартире № 14 дома № *** на Староневском проспекте коренной петербуржец Нил жил, согласно прописке, десять лет. Соседи менялись, умирали, садились время от времени в тюрьму, а он все так же занимал одиннадцатиметровую комнатенку, где любая мебель норовила завалиться на хозяина, потому что стены и пол были перекошены под углом в несколько градусов. В результате длительного отбора остались раскладушка и шкаф, прибитый к стене гвоздями. Коврик прикрывал непристойную дыру в паркете, уходящую тоннелем в старые перекрытия. Для непрошеных гостей приходилось расставлять крысоловки. Площадь по документам числилась аварийной, но многие ленинградцы проживали в таких комнатах всю жизнь и не становились от этого непригодными ни для работы, ни для любви...

В девяностом году перестройка уже вовсю шагала по стране и, возможно, коснулась умов, но никак не быта жильцов достойной квартиры.

Ее окна по левой стороне выходили во двор-колодец, сильно пахнущий мочой и еще чем-то, не поддающимся описанию. Дело в том, что любой измученный поисками туалета гражданин мог легко свернуть в укромную подворотню и оставить в ней то, что его организм уже посчитал излишним.

Парадный фасад дома сильно облупился, и с когда-то прекрасного балкона отваливались солидные куски лепнины. Как ни странно, это не отпугивало посетителей кондитерской и кафе, расположенных в нижнем этаже здания.

Единственное дерево у крыльца давно усохло. В упомянутый год широченный голый ствол, переживший несколько революций и блокаду, пришелся как нельзя кстати: именно его облюбовали для воззваний демократы всех мастей. И теперь патриарх двора шелестел на ветру бумажными листами, воскрешенный трудами политиков к новой жизни.

Среди них выделялся пожелтевший плакат «Объявляем 90-й год годом счастливого падения лошади коммунизма» с изображением тощего коняги, задравшего к небесам копыта. Рядом пестрело самодельно переписанное воззвание, уверенно объявлявшее: «Система рухнула. Совдепия уже не та! Призрак коммунизма в Европе пойман, и выпускать его из клетки никто не собирается. Слава Богу, смена режима в Москве происходит без боев на Красной площади и без баррикад на Красной Пресне!..»

Сама же интересующая нас квартира как две капли воды походила на сотни других коммуналок Смольнинского района: десять комнат, кухня, ванная, туалет и два входа – черный и парадный, ведущие с одинаково зловонных лестниц. Затемненно-длинный коридор, заполненный тумбочками и вешалками, замыкал на себя все комнаты и являл собой некое подобие коммунального Бродвея. Из достопримечательностей выделялись старинная печь с изразцами в коридоре и мраморная плита на кухне, служившая подставкой под горячее. Принесли ее с кладбища, но кто и когда, давно забылось, и даже надписи истерлись под чайниками и сковородками.

Так сложилось, что за порядком и нравами жильцов в квартире надзирала семейная пара Вертепных. Заслуженные бойцы коммунального фронта, Сергей Семенович (за глаза называемый просто «СС») и Муза Сильвестровна, упорно отказывались от положенной им по очереди жилплощади в новостройках, считая общественную жизнь своим призванием. Основным занятием супругов на протяжении многих лет было составление жалоб участковому Плетенкину, который состарился на боевом посту за изучением подобных бумаг.

В письмах Вертепные требовали выселения неугодных, а именно тех, кто приглашал в гости непрописанных граждан, включал громко музыку и пользовался туалетом и телефоном дольше трех минут. Когда давно отгремевшая на Западе сексуальная революция перешагнула границы СССР, содержание жалоб Вертепных немного изменилось. Теперь молодежь, закрывающаяся в ванной на полчаса, обвинялась в «группенсексе» (текст оригинала).

– А что же еще там можно делать столько времени? – недоумевала Муза.

Подобные выпады не распространялись на полусумасшедшую даму по прозвищу Императрица. Высокая, тучная, в десятке халатов, накинутых один поверх другого, она производила величественное впечатление. Желая совмещать приятное с полезным, женщина категорически отказывалась закрывать за собой дверь в туалет и лицезрела оттуда повседневную жизнь соседей. А так как силу ее, в отличие от вменяемости, под сомнение никто не ставил, Императрица у всех на виду охотно комментировала из туалета последние новости, листала газеты и принюхивалась к ароматам кухни, расположенной поблизости. И даже Плетенкин бессилен был что-либо предпринять, так как врачи отказывались признавать ее больной, уверяя, что у нас полстраны таких, а в милицию за дурость не забирают.

Но бывали ситуации посложнее, вроде семейных запоев, и тут уж без участкового никак.

Глава семейства Хламовых, похожий на шамана племени людоедов, по трезвости был тих и застенчив. Жена его тоже производила впечатление необычайно забитого существа. В глазах супругов просматривалась некая отрешенность, граничащая с безумием. Они не скандалили, не орали, не дрались, они даже почти не разговаривали! Запирались и пили – день, два, три, четыре... И все это время из комнаты не выходили, так что оставалось загадкой, как они справляли естественную нужду. Обычно на пятый день их добровольного затворничества Плетенкин взламывал дверь, обнаруживая семейство в полном беспамятстве, включая семилетнюю дочь. Вонь из комнаты вырывалась в коридор, соседи изрыгали проклятия, девочку откачивали врачи, а родителей увозили в вытрезвитель...

Основные баталии, однако, разыгрывались в пестро обставленной 25-метровой кухне. Светлое пространство возле окон занимали Вертепные, остальные – кто где пристроился. Хламовы в закутке у раковины, Императрица у помойных ведер, филолог-германист под колонкой, а тишайший бухгалтер Лев Израилевич между двух газовых плит. Ухоженная, бездетная адвокатша держала в застекленном буфете около тридцати баночек со специями и изобретала для мужа изысканные, необычные блюда. Пожалуй, она была единственной, к кому Муза питала уважение. И только писатель Гулый не пристраивался нигде, поскольку не нуждался в разделочном столике и тому подобных мещанских глупостях.

Обычно на кухне только готовили, ели в комнатах. Но Вертепные были исключением: регулярно пили чай по-хозяйски, за дубовым столом. Они накрывали все как положено, со скатертью и сервировкой, за этим Муза строго следила. И похоже, ей доставлял удовольствие общественный тип питания в угаре беспрерывно работающих двенадцати конфорок и грохоте кухонной жизни. Вертепные чаевничали три раза на дню, неторопливо вкушая сладости. Муза, пышная и румяная, как кустодиевская красавица, подернутая паутиной, обычно причмокивала так сочно, что у вечно голодного Гулого частенько текли слюни. А двое студентов-молодоженов из маленькой комнатенки, расположенной прямо за стеной пищеблока, поплотнее захлопывали дверь.

Вазочку со сладостями Вертепная всегда оставляла на столе: как любой крупный хищник, заправила-пенсионерка любила поохотиться, хотя бы ради развлечения. Ловушки для голодных дураков были разнообразны. В ход пускались и свежеприготовленные котлеты, и пироги. Как только чья-то порочная рука тянулась к приманке, Муза возникала словно из-под земли и набрасывалась на вора с обвинениями. Но это вовсе не означало, что все соседи поддавались искушению. Наиболее часто в лапы охотницы попадался неуклюжий брат Императрицы – тощий жуликоватый тип, постоянно таскавший мелкие вещи у соседей.

Последняя история, однако, приключилась с писателем, обвиненным в хищении говяжьей кости. Гулый не отрицал вины. Более того, он клялся, что вернул бы кость на прежнее место, лишь только поглодав ее немного. Но Сильвестровну подобные оправдания не смягчали. «И ладно бы ложкой ее выловил, – гневилась Муза, – так ведь он, гад, ее пальцами, пальцами тащил, а по мне его мерзкие лапы хуже мухи в супе», – и выплеснула похлебку в унитаз. Писатель грустным взглядом проводил содержимое кастрюльки в последний путь и, беспомощно растопырив пальцы, смотрел на них, будто в первый раз познакомился.

Если Муза заправляла в основном на кухне, то СС подвизался вышибалой и делал свою работу весьма успешно.

Как-то раз застенчивый до заикания сосед-филолог пригласил в гости коллегу-иностранца, чтобы побеседовать с ним в неформальной обстановке. И был тут же нокаутирован в коридоре воплем Сергея Семеновича: «Голубые среди нас!» Ошалевшего гостя, попятившегося к выходу, Вертепный, чуя близкую победу, подгонял устрашающими выкриками: «У-у-у, злыдень писюнявый!!!» Иностранец, по счастью, понял не все из сказанного, но чугунную сковороду в руке пенсионера заметить успел и больше на научные диспуты в теплой домашней обстановке не отваживался.

Конечно, участковый Плетенкин редко разбирал подобные дрязги. Если дело не доходило до поножовщины, он и не заглядывал в 14-ю. Разрешать каждое дело о выдворении гостей и об украденной банке килек – жизни не хватит. Жильцы Плетенкина любили не за пособничество, а за невмешательство. Когда было нужно, они и сами хорошо упаковывали пьяного Вертепного с помощью бечевки и выставляли за дверь до приезда дежурного наряда милиции. А случалось это довольно регулярно.

По праздникам СС надирался до поросячьего визга и метал в коридоре кирзовые сапоги во все, что движется, но так как он числился ветераном труда и «дитем блокады», никто не смел и мечтать о выселении его из квартиры.

Внешность Вертепного описанию поддается труднее, чем деятельность. Невозможно подобрать слова, передающие заурядность этого лица, столь типичного, что, кажется, тысячи раз видел его, но никогда не отмечал, как некий фон, серый и безликий.

Нила Вертепный побаивался и сторонился, а к новым жильцам, только заселившимся в пятнадцатиметровую комнату, присматривался, не зная еще, с какого боку на них наехать. На первый взгляд они казались образцовой семьей – муж, жена и ребенок, но СС хорошо помнил русскую пословицу «В семье не без урода» и выжидал удобного случая для расправы.

Знакомство

Петербургский пасынок Нил в большинство календарных дней не спешил с работы домой в опостылевший коммунальный улей. Когда не было повода посидеть за беседою и стаканом с такими же неприкаянными друзьями, приходилось самому коротать бабье лето холостяцкого одиночества. Отчитав положенные часы, ассистент кафедры химии любил прошвырнуться по Невскому, закусить в пирожковой или котлетной, пошататься по этажам Дома книги и конечно же заглянуть во все попадавшиеся на пути книгообмены. Это был парадокс развернувшихся в стране перемен: неожиданно узаконенный натуральный обмен, неформально захватывавший все новые и новые высоты.

Наиболее популярный пункт – на углу улицы Герцена, местечко довольно бойкое. В основном отделе продаж народ не очень-то и толпился, да и выбор книг не мог обрадовать. Зато у прилавка в закутке дым стоял коромыслом. Вожделенные стеллажи были густо уставлены разноформатными экземплярами. Издания распределялись по баллам, причем наиболее престижные попадали в наименьшие цифровые категории. Публика больше интеллигентная, хотя и не протолкнешься. Хамить вроде не принято. Приходилось высматривать из-за спин и угадывать по корешкам. Интересные вещи, как правило, не задерживались.

Впрочем, и сам любитель интеллектуального чтива не желал захламлять убогую келью книжными полками. Мало что из добытых вещей задерживалось надолго: Нил укладывал прочитанный том, бывало, выслеживаемый месяцами, в затрепанный рюкзачок и обменивал снова – на любимую «Историю» Геродота или увесистый фолиант «Петербурга» Андрея Белого. Завершался обход в «Букинисте» у площади Восстания, после чего оставалось только запастись бутылкой вина на вечер, если позволяли средства.

В противном случае он засиживался в забегаловке, на первом этаже дома, в котором жил, и по-прежнему не спешил подниматься в квартиру. Кофе здесь варили неважный, заказав двойной – получаешь наполовину разбавленный, но Нилу нравилось наблюдать за мелькавшими пешеходами, и он всегда занимал один и тот же столик у окна. Созерцателю представлялось, как прямо над головой идут коммунальные битвы, и так в тысячах квартир по всему городу, и становилось весело от нелепости людского существования. Маленькие норки, в них маленькие люди с их маленькими проблемами.

В тот сентябрьский вечер он по обыкновению тянул кофейную бурду, рассеянно скользя взглядом по дождливому Невскому, и невольно отрабатывал в мыслях ситуации из жизни, оставленной за кормой. Нил предполагал, что внутри каждого человека заложена определенная программа развития, и с возрастом она проявляется все отчетливей, тут уж ничего не поделаешь. У них с женой программы не совместились. Поженились совсем молодыми, когда жизнь казалась простой, как школьный учебник. А с годами выяснилось, что два человека, случайно встретившиеся в метро, и то больше понимают друг друга. Но жизнь как-то шла по привычке, и до последнего момента расставаться было тяжело. Ведь и пораженная болезнью нога остается твоей, и отреза´ть ее жалко. А потом, когда рубанул, боль прошла и наступило облегчение, будто избавился от опухоли.

Отвлеченный воспоминанием, он не сразу заметил молодую женщину с ребенком, оказавшуюся возле его столика.

– Здравствуйте, – робкая улыбка из-под мокрого капюшона.

«Новая соседка», – узнал Нил.

– Присаживайтесь.

Бросив на подоконник зонтик и плащ, Катя разместилась за столиком, прижимая к груди спящую дочку с бледным личиком, уткнувшуюся ей в плечо.

Нил из вежливости обронил пару фраз о том, какой милый ребенок. Он давно заметил, что все мамаши чокнуты на своих чадах, и их хлебом не корми, дай только поболтать о пеленках. К его удивлению, соседка не разразилась речью о радостях и тяготах материнства.

– Раньше мы жили с родителями, – Катя передернула плечами, – но не ужились, знаете, как это бывает?

Нил вяло прикинул: «Она называет меня на „вы“ – либо я плохо выгляжу, либо она хорошо воспитана».

– Родители мужа – люди неплохие, – торопливо пояснила соседка, – но все-таки лучше жить отдельно. Мне эта комната досталась от бабушки, вот теперь буду в ней обустраиваться с дочкой, – и, как бы спохватившись, добавила: – И мужем. Вы, наверное, помните Марию Васильевну?

– Да, конечно.

Нил посмотрел на съежившееся за столиком существо, похожее на грустное кенгуру с детенышем. «С бабушкой у нее ничего общего. Та была бодрая жизнелюбка, этакий мужик в юбке. С Вертепным дралась, как на фронте. Однажды он ей руку сломал, так даже в милицию не пошла. Говорила, что семейное дело – для нее все соседи были семья. Супа наварит, алкашей голодных со двора перекормит, а они, как кошки, за ней ходили: об колени терлись, руки целовали, слезливые истории рассказывали. С затуманенными от сытости глазами чего только не понаврут. Когда умерла бабулька, они, как сироты, у гроба ее выли...»

– А в коммуналке даже весело. – Катя продолжала лопотать о своем, неторопливо отхлебывая кофе. – При жизни бабушки я редко сюда заходила. А теперь со всеми соседями перезнакомилась, вот и с вами... – Она улыбнулась Нилу как другу. – Мой муж много работает, а иногда хочется поговорить хоть с кем-то, побыть среди людей. Коммуналка дает это ощущение причастности к жизни, понимаете?

– Не понимаю, – однозначно отрезал Нил. Причастность к жизни Сергея Семеновича и прочих обитателей 14-й квартиры его совсем не радовала.

– У вас странное имя. – Женщина смутилась, встретив неожиданный отпор.

– Нет странных имен, есть только странные люди, – пробормотал Нил. – Моего отца звали Андрей Нилыч.

– По-моему, странных людей в нашей квартире предостаточно. Взять хотя бы Гулого: у него интригующая внешность и такой загадочный взгляд.

– Это от общения с Федор Михалычем Достоевским.

– И как же это они? – снова оживилась Катя.

– Очень просто. Совмещение пределов и раздвоение мозгов.

– А-а, понятно, – ничего не поняв, поддакнула соседка. – Гулый, пожалуй, и вправду немного мрачноват, зато Вертепный просто душка.

– От его веселья как с похмелья голова болит, – усмехнулся Нил. – Сколько раз его сдавали в вытрезвитель, на пятнадцать суток сажали, так ведь все равно выйдет – и снова начинается. Это как хроническая болезнь: и вылечить невозможно, и умереть нельзя.

– Да, я знаю. – Лицо собеседницы вдруг помрачнело, и разговор больше не клеился.

Катя дожевала сладкую полоску и, подхватив малышку, словно пушинку, попрощалась. Мелькнула мысль: «Уж очень девочка невесомая в ее руках, прямо как кукла...» Нил наблюдал из окна, как соседка медленно побрела по вечернему Невскому в сторону площади Восстания. В ее фигуре угадывалось нечто скорбное. В опущенной голове ли, в сутулой спине или еще в чем-то?

Он припомнил, как пару раз встречал Катю с мужем, и ему тогда еще показалось, что семья у них какая-то неживая. Муж, розовощекий крепыш, сильно увлеченный чем-то вне дома, опекал жену и дочь чисто формально, как опекают старушек представители собеса. Они же, Катя и дочка, – а Нил их видел всегда вместе, – жили своей одинокой жизнью.

«Диссидент» и «Киска»

Адольф отрезал два ломтя черного хлеба и положил на них тонкие полоски сала. Ирина недовольно поморщилась. Утром она деликатничала, пила хороший кофе с пикантным сыром и шоколадными конфеточками. Пристрастие мужа к салу, гороховому супу и квашеной капусте казалось ей отвратительным.

Но Адольф не замечал ее недовольства, так как находился в приподнятом настроении и все утро бездарно заигрывал со своей «Киской». За четверть века семейной жизни он так и не смог придумать супруге другое ласковое прозвище...

Будучи сиротой и обладая единственным приданым в виде красоты и здоровья, Ирина отнеслась к вопросу о замужестве самым серьезным образом. Едва достигнув совершеннолетия, она составила выгодную партию, руководствуясь точным расчетом, а не любовной лихорадкой. Известный инженер, ведущий сотрудник закрытого конструкторского бюро Адольф Туманов сразу предложил ей все, о чем мечтали обыватели в советские времена. Вскоре после свадьбы она со вкусом подбирала в новую квартиру атрибуты тогдашнего благополучия – хрусталь, ковры и только появившуюся в те годы в магазинах импортную мебель.

Работала Ирина скорее для того, чтобы не скучать дома, нежели из необходимости. Жизнь текла тихо и безмятежно. Супруг боготворил свою Киску и не отказывал ей ни в чем. Надо отдать должное, денежки Ирина не транжирила, вела хозяйство умело и за двадцать лет превратила семейное гнездышко в этакую шкатулку с драгоценностями, где что ни шкаф – то старина, что ни картина – то шедевр.

...После завтрака Адольф попросил у нее рубль на троллейбус и стал возиться в прихожей. Ирина подозрительно прищурила глазки: «Так и есть, опять сумки для кирпичей собирает». – Она вздохнула, но промолчала.

Это дело Адольф начал еще до перестройки. В застойные времена некуда было энергичному мужику направить свою пассионарность. Работа, хоть и творческая, не давала возможности выпустить пар. Вот и решил Туманов построить дом, да не простой, а как в сказке – золотой, благо что сам изобретатель. Набросал проект, систему водоснабжения хитроумную придумал, ну и тому подобное. Участок ему выделили без проблем и не в садоводстве, а в шикарном дачном месте, где строила дома партийная элита Ленинграда.

Деньги в семье водились немалые, но дом Адольф решил с основания строить сам, своими руками. Он и кирпичи закупать отказался. Кирпич, говорит, пошел не тот: крошится, долго не простоит. Из старого кирпича, дореволюционного, строить надо.

Поначалу Ирина думала, что эта блажь у него пройдет, но не тут-то было. С весны и до поздней осени после работы Адольф ехал прямо на свалку возле железнодорожной станции Девяткино. Там он и добывал бесценный материал. Каждый кирпичик отбирал своими руками: оббивал молоточком налипшую штукатурку, любовался старинными надписями, обтирал тряпочкой и бережно, как археологическую ценность, укладывал в сумку. Инструмент прятал тут же, в тайнике.

Наберет две сумки штук по пять и еще рюкзачок – и сразу к электричке. Новенькие «Жигули» Адольф водить не хотел, боялся, по выходным на дачу его отвозила супруга. Она строго следила за количеством укладываемых в багажник кирпичей, поскольку машина, в отличие от мужа, не железная – могла и сломаться.

По будням Адольф гордо вышагивал под окнами партийных дач со своим обшарпанным рюкзачком, презирая дворцы временщиков и показывая им высунутый язык, как изнемогшая от жары собака. Опростившийся инженер представлял себя Ноем, строящим Ковчег.

В дачном поселке строителя считали чокнутым, и он был от этого в восторге, стараясь всячески преумножать свою славу идиота. Последней его выходкой стала правозащитная акция в пользу соседской собачонки Азы. Черная дворняга с белыми очками вокруг выпученных глаз оказалась привязанной к забору хозяином, так как соседский пудель домогался ее самым бесстыжим образом, да и она была не прочь погулять. Ухажера тоже привязали, и разлученные собаки тоскливо выли вдали друг от друга. Любовная трагедия разыгрывалась неподалеку от корыта, в котором Адольф замешивал цемент. Не в силах наблюдать собачьи терзания, правозащитник прибил к забору плакат: «Свободу Азе». Вскоре ребятишки плакат сорвали, но Адольф, никогда не жалевший сил для достойного дела, подготовил новый. Игра увлекла детей, и в конце концов они начали орать нестройным хором: «Свободу Азе!», «Свободу Азе!», между делом обстреливая из рогаток застекленную веранду ее хозяина. Сила митинга у забора нарастала. Потрясенная происходящим очкастая Аза перестала выть. Адольфу даже показалось, что она бросила в его сторону благодарный взгляд. К вечеру не выдержавший этой клоунады хозяин отвязал беспутную шавку и отпустил гулять на все четыре стороны. Местный «гринпис» торжествовал.

Домой Адольф возвращался затемно.

В секретном КБ о его вояжах на свалку никто не догадывался. Одежду для стройки он прятал в сумке, а на работу приходил в отутюженном костюме, который на него по утрам напяливала Киска. Правда, один раз он чуть не попался. Плелся к остановке и пару кирпичиков по дороге присмотрел. Сначала думал вечерком их подобрать, но не удержался и сунул в дипломат. Пока дошел, уж и забыл о них. На заседании открыл чемоданчик, а они лежат там – заветные... У сослуживцев аж глаза на лоб полезли. Тут Адольф не растерялся и говорит, мол, мышцы накачиваю, тренируюсь, значит.

Для Киски оставалось загадкой, как этот худосочный, сгорбившийся за чертежами мужчина мог проявлять такое упорство в перетаскивании тяжестей. История с постройкой дома раздражала ее не меньше, чем иных жен любовницы и пьянки. Она готова была втридорога купить любые стройматериалы, лишь бы Адольф перестал ходить на свалку. Не говоря о том, как омерзительны ей были находки, которые муж припрятывал дома. Это могли быть и ржавые печные заслонки, и старая кочерга, а то и целая буржуйка. Адольф, не смущаемый тем, что ему строго-настрого запретили перемещение найденного в квартиру, старался незаметно упокоить «сокровища» в большом платяном шкафу. О, наивный! Тем самым он вызывал еще больший гнев супруги, когда она находила свои выходные туфли исковерканными до неузнаваемости под спудом обломков старинной печки. Киска бесилась, обещала покончить с безобразием раз и навсегда, но свалка манила Адольфа, как Клондайк золотоискателей.

А его «доморощенный» особняк поднимался из года в год среди роскошных дач партийных боссов, демократично и независимо, из обломков старого мира, со свалки и на века; как говорится, «отходы – в доходы». Со временем дом стал философией, и конечный результат не так уже интересовал изобретателя, как сам процесс стройки.

Поднялись стены, появились очертания комнат, и тут бах... горбачевская гласность, и Адольфа повело в другую сторону. Конечно, он не перестал ездить на дачу, но все уже было не так, не то чувство...

Покладистый и рассеянный в быту изобретатель оказался непреклонным в идеологических убеждениях. По его собственному признанию, он родился «диссидентом». Возможно, это коренилось в далеком детстве, когда рожденному до войны мальчику простая ярославская крестьянка дала звучное имя Адольф. Что ж, его сверстникам, названным не менее модными в то время именами, как то Герман или Рудольф, прямо скажем, повезло больше. Зато ребенок, долгие годы подвергавшийся нападкам за имя свое, выработал весьма критичное отношение к действительности. Как бы там ни было, исключавшийся из комсомола и не принятый в партию Туманов всегда вел тихую антикоммунистическую пропаганду. Все знали об этом, но почему-то не трогали «диссидента», то ли ввиду больших заслуг перед наукой, то ли еще по каким-то причинам.

В молодости бунтарь жаждал покинуть пределы Родины, но работа с секретными проектами в области космоса сделала это на долгие годы невозможным. Изобретателю запрещалось выезжать за границу, посещать рестораны и другие места, где бывают иностранцы. С началом перестройки интерес к секретности поубавился, поубавился и интерес к космосу.

Теперь, когда наконец стала возможна открытая борьба, хотелось всецело отдаться ей. Адольф не понимал, зачем Киска таскает его по новомодным спектаклям, когда вся страна как сцена, на которой разыгрывается обалденное представление. По сравнению с этим даже свалка оказалась преснятиной. Мог ли он лет десять назад мечтать, что вот так, на его глазах, зашатается великая империя? Все фрондерские выходки застойных времен казались комариными уколами, почти не нарушавшими спокойствия непоколебимого гиганта, и вдруг... он сам начинает развенчивать и сдавать былое могущество! Атрибуты сверхдержавности таяли на глазах, и из-под разжатых пальцев империи вырывались толпы опьяненных свободой людей.

Туманов спешил надышаться переменами на улицах, среди людей его распирало от избытка чувств, он переживал небывалый эмоциональный подъем, переходя от возбужденности к настоящей агрессии. Днем Ирина отлавливала его у метро в толпе митингующих горожан, ночью бунтарь вдохновлялся, слушая радио «Свобода». Кстати, спал он теперь исключительно с приемником, за что был гневно изгнан с супружеского ложа.

Скрючившись на узенькой лежанке у дверей, Адольф вступал в новую жизнь, полную сладости разрушения. Он, как долго сидевший взаперти ребенок, вдруг вырвался из-под замка на волю и, взяв в руки палку, начал яростно крушить ветхий забор, кустарник вокруг него и выстроенную им же накануне крепость. Не один раз борца за демократию били «сталинские соколы», и Киска волокла его домой оплеванного, в разорванном пальто, но счастливого и еще более окрыленного.

На митингах Адольф нес правду в массы с лозунгами «Бей жидов и коммунистов!» и «Мы займем свое место в ряду цивилизованных народов». Жизнь цивилизованных народов представлялась ему смесью картинок из «Международной панорамы» и рассказанных «Голосом Америки» историй. Она была прекрасна и соблазнительна, как африканская саванна с высоты птичьего полета, когда не видно мелочей – ядовитых змей, мух и тому подобной гадости.

Конструкторская работа для Адольфа отошла на второй план, зарождалась конверсия, и лишь одно изобретение выдал кипучий мозг в горбачевскую оттепель (о нем рассказали в программе питерских новостей): по иронии судьбы поборник свободы изобрел не что иное, как новую модель наручников. Туманов все реже ездил в КБ и все чаще околачивался возле «Народного ларька» с первыми неформальными изданиями.

Организатор ларька был типичным демократом первой волны – оптимистичный романтик, убежденный, что стоит только отстранить коммунистов от власти, и Россия тут же станет упорядоченной и законопослушной, как старая английская леди. На заре перемен он одиноко топтался у метро с лозунгами, пугающими несвоевременностью. Под вислоухой ушанкой и ветхим пальтецом агитатора угадывался человек интеллигентный, а значит, жалкий, униженный, как повелось в стране победившего пролетариата... Но события развивались столь стремительно, что вызывающие лозунги сделались общепризнанными и десятки людей встали рядом с отверженным. А сам он, вдохновленный поддержкой, обосновался в железной будке с «Беломором» и газетами. Так возник «Народный ларек», и его хозяин был известен каждому.

Сам Адольф не причислял себя к интеллигенции, он любил теперь козырнуть фразой: «Я крестьянский, от сохи», хотя представить его на пашне было трудновато. Но мысль о близости к народным корням взбадривала одряхлевшее за кульманом тело и давала повод крепко ругнуться в нужный момент. Быть интеллигентом – тяжкое бремя, особенно в России, и он не хотел его нести. Однако пахаря неизменно тянуло к людям тонким и демократичным, и, выкурив пару сигарет с продавцом свободной прессы, Адольф щедро скупал у него весь ассортимент изданий – и черносотенные, и желтые, и даже уфологические, не скупясь на пожертвования в пользу православной церкви, которые собирались тут же в небольшую картонную коробку.

Ветер перемен толкал Адольфа в объятия новых партий и политических движений. Как влюбленный юноша, он бегал на телеграф с депешами в поддержку Сахарова и других депутатов знаменитого первого Съезда.

Старые знакомые все реже приглашали Адольфа в гости, поскольку неожиданно средь шумного веселья он ополчался на идейных противников с такой яростью, что хозяева начинали опасаться не только за репутацию, но и за свою жизнь.

Киску такое развитие событий настораживало. Масла в огонь подливал сын, откопавший в семейных архивах документы, явно свидетельствующие о том, что матерью Ирины была некто Сара Иосифовна Рохинсон. Делал он это не со зла, а с целью восстановления родословной, которая, как он давно уже подозревал, глядя на себя в зеркало, помогла бы ему достичь Земли обетованной. Адольф же, винивший евреев, как и коммунистов, во всех бедах многострадальной Родины, неожиданно попал в двусмысленное положение. Отныне Ирина читала в его глазах любовь, смешанную с ненавистью к ней, как к косвенной сообщнице Ленина и Троцкого.

Новость номер один

Если мужа Киска уважала как стабильный источник дохода, то единственного сына Илюшеньку обожала от всей души. Его скромная деятельность в известном НИИ представлялась ей достойной как минимум Нобелевской премии. Ирина благоговейно вытирала пыль с его рабочего стола, перекладывала труды на незнакомых ей иностранных языках. Сын привык быть первым: в школе, университете – отличник. При этом с детства честолюбивый мальчик болезненно переносил неудачи. Незабываемым оставался случай, когда Илья во втором классе получил двойку. В тот день от переживаний у него начало подергиваться правое веко, хотя ни о каких домашних наказаниях и речи быть не могло. С тех пор нервный тик стойко сопутствовал падениям с пьедестала, однако случались они нечасто. В институте Туманов купался в лучах славы, считаясь самым одаренным среди молодых ученых, а уж о том, чтобы он был лучше всех одет, обут и накормлен, пеклась его маман и, глядя на свое бесценное чадо, не скрывала слез умиления.

В отношении Ирины к сыну мощно звучала собственническая нота, и все знакомые их семьи гадали, кому же эта хищная кошка решит отдать-таки в мужья своего детеныша. Многим показалось странным, что Ирина не стала возражать против брака Илюшеньки и ничем не примечательной девушки Кати, студентки университета. Уже через месяц после знакомства он привел подружку домой показать родителям. Как сам он любил рассказывать, времени ухаживать не было, а жениться решил, едва взглянув: в белой отглаженной блузке, чистенькая и домашняя, она совсем не походила на привычных прокуренных аспиранток и надоевших протеже мамочки. Ирина оценила студенточку взглядом старого антиквара и почему-то решила, что быстро возьмет ее под контроль. Она всегда опасалась, как бы ее сынок не оказался под каблуком девицы с характером. С этой же она, безусловно, поладит. Наивная недотепа согласилась на все условия, и Ирина сытой тигрицей урчала от удовольствия. Так что, поднимая на свадьбе бокал шампанского за молодых, Киска не лукавила, говоря, что именно о такой невестке, как Катя, она мечтала.

С самого начала свекровь пыталась претендовать на особую роль в ее жизни. Еще в школе Катя, поздний ребенок, потеряла отца, мать умерла за год до свадьбы, а в осиротевшую родительскую квартиру нагрянул брат – на десять лет старше – моряк дальнего плавания, на берегу пускавшийся в длительные загулы. Ни с братом, ни с его развязными подругами студентка никогда не находила взаимопонимания.

И вот теперь свекровь, как бы входя в положение сиротки, активно пыталась навязать ей свое место и покровительство.

Но взаимопонимания почему-то не получалось. Наоборот, въевшиеся в память невестки дисгармоничные эпизоды напоминали о себе время от времени.

Первый случился вскоре после свадьбы. Молодая мылась в ванной, когда Ирина постучала в дверь и напросилась войти за чем-то. Катя, испытывая страшную неловкость, впустила свекровь в наполненную паром комнату. Киска, не скрывая жадного любопытства, разглядывала ее тело, и этот оценивающий взгляд, гадко скользящий по ее груди, животу, никак не мог принадлежать матери.

Гораздо неприятнее оказалась другая привычка свекрови, а именно подслушивать и шпионить. Первый раз Катя заметила это, разговаривая в комнате с подругой. Они обсуждали сущие пустяки, когда за матовостью дверных стекол невестка угадала присутствие Ирины. Она стояла сбоку в темном коридоре почти неподвижно и думала, что незаметна. Ирина слушала весь разговор, почти не меняя позы. «Ну и терпение», – злилась Катя, стараясь назло говорить как можно тише.

Потом она притерпелась... Смирилась и с тем, что свекровь ночью подслушивает ее разговоры с мужем. Катя всегда безошибочно угадывала ее присутствие у дверей, по скрипу ли паркета, по сдерживаемому дыханию или шуршанию халата. Они как будто играли в кошки-мышки, и иногда Кате казалось, что это она уже шпионит за Киской, выслеживая, как та шпионит за ней.

Ирина змеей обвивала и душила невестку. Сиротливость Кати только усугублялась этим, она смотрела в глаза сильной, непонятной ей женщины и нутром чуяла опасность. Ей казалось, что Ирина недолюбила, недочувствовала и теперь ее телом, ее глазами и душой пыталась ощутить недоступное. В этом была агрессия, наглая и бессовестная. Катя внутренне сопротивлялась как могла. Но борьба оставляла неприятный осадок в душе, выматывала нервную систему. Хотелось сбросить с себя путы, оборвать липкую повилику, пьющую ее соки.

Илья, далекий от семейных забот, устранился от обустройства отношений жены и матери, считая, что женщины сами во всем разберутся. Он старался замять любую ссору, лишь бы к нему не лезли с проблемами. Формальные улыбки и приветствия его вполне устраивали.

Устав бороться с умопомрачением мужа, Ирина возлагала теперь основные надежды на сына. Адольф, распаляясь, звал его бороться за свободу народов СССР, но сам Илья тихо кропал диссертацию и изучал иврит, надеясь через открывающиеся границы скрыться от переломного момента в истории страны.

На фоне столь масштабных событий, происходящих вокруг, округлившаяся по причине беременности невестка неожиданно снова прозвучала в семье Тумановых новостью номер один. Еженедельно Адольф приносил ей из овощного магазина трехлитровую банку с гранатовым соком, а Илья выискивал в книжных лавках пособия по уходу за младенцами. Ирина не сомневалась, что будет мальчик, и как все, ждала его с радостью и нетерпением. Да разве могло быть иначе? Ведь это Илюшенькин ребенок, ее кровиночка. И потом Ирине казалось, что долгожданный малыш поможет сплотить семью.

Предприимчивость Ирины не знала границ. Она постоянно думала о том, чем кормить мужа-диссидента, сына-ученого и девчонку на сносях, и ежедневно суетилась в погоне за пропитанием. Она с готовностью добывала дефицитные детские вещички, загодя приволокла коляску и кроватку – все самое лучшее, красивое. Целыми днями она кружила по городу на «Жигулях», отоваривая талоны на мясо, крупу и масло, на мыло и порошок, и чудом доставала всякую всячину, что давным-давно исчезла с полок магазинов.

О незабываемые времена, когда в свободной продаже появлялись только зеленые кубинские апельсины и морская капуста, когда все замирали у экранов телевизоров, завороженные «Взглядом», а «Пятое колесо» устами Сидик Афгана, большого друга СССР, и Сергея Шолохова предсказывало грядущее восхождение звезды Ельцина!

По дороге Ирина забирала у метро супруга с плакатами, вечерами провожала невестку к врачу и при этом не забывала наведываться на работу, где успевала схватить к майским праздникам продуктовые наборы с лососем и венгерскими огурцами. Она ловко проворачивала любые дела и не сомневалась, что жизнь на этот раз отплатит сторицей. Но удача, как известно, редко отзывается, когда мы ее окликаем.

Совсем недолго продержала Ирина в нерушимости стены семейного форпоста, и в сентябре 90-го Илья и Катя, прорвав материнскую оборону, переселились в коммуналку на Староневском, в уже знакомую нам 14-ю квартиру.

«Мумия не горит...»

В воскресенье в середине октября Ирина и Адольф навестили невестку и сына в их новом жилище. Ильи, как всегда, дома не оказалось, и свекор со свекровью передали Кате в дар деревянную полку для посуды. Пока Адольф, вооружась дрелью и шурупами, пытался приладить ее к обветшалым стенам кухни, Ирина и Катя сели пить чай в комнате. Теперь, когда сын выпорхнул из родного гнезда, Киска с грустью думала о том, что жизнь будто отбросила ее назад, в прошлое. Она сама выросла в такой же коммуналке на Петроградской стороне.

Хотя два с половиной года совместной жизни с молодыми принесли Ирине одни несчастья и разочарования, ей трудно было смириться с переездом сына. Ради чего она столько лет прививала ему вкус ко всему самому лучшему?

Она не знала, как поступить дальше, разменивать ли свою квартиру, покупать ли новый кооператив или взять да и подождать, пока все само собой определится...

Не успели свекровь с невесткой перекинуться парой слов, как звуки дрели на кухне переросли в голос Адольфа, звучащий как набат. Катя моментально узнала цитаты из «Нового мира», которыми он осыпал головы незадачливых слушателей. Публика стала стекаться на митинг.

Адольф читал наизусть отрывки из Стреляного и других доселе здесь неведомых авторов, после чего начал импровизировать на тему сталинизма. Попытавшаяся поднять голос в защиту Сталина Муза была втоптана в грязь со своими доводами. Адольф, поднаторевший в такого рода дискуссиях, откровенно парил над неотесанной аудиторией.

Нил, выходивший с чайником из кухни, сочувственно подмигнул Кате, заглянувшей осведомиться, как продвигается дело. Всем видом она давала понять, как утомил ее этот родственничек-демократ.

Адольф же, расправившись со Сталиным, перекинулся на Ленина и его сподвижников, а заодно почему-то на Коротича, который прежде писал поэмы о вожде пролетариата, а теперь занялся его разоблачением. Проехался Адольф и по биографиям знаменитых диссидентов, покинувших родину в трудные годы, и в конце своей пламенной речи патетически возопил:

– Я же никогда не покину вас, и вместе мы возродим величие России!

Сергей Семенович, зашедший на кухню сполоснуть миску от щей, недовольно пробормотал:

– Не добили мы вас, сволочей, вот и полезли, как тараканы. Нет на вас Сталина!

Императрица, доселе неподвижно внимавшая оратору, согласно закивала:

– Был порядок, был... Все развалили, все...

– Такие, как вы, душили интеллигенцию в лагерях! – Адольф сорвался на визг. Он всегда чувствовал свое бессилие перед искренней любовью к советскому режиму.

– Да, душили, – подтвердил Вертепный, глядя на Адольфа неподвижными свиными глазками, – вот только тебя среди них что-то не припомню. Ты – говно, а думаешь, что интеллигенция, – спокойно заключил Вертепный и, обтерев рукавом губы от жира, сыто рыгнул и вышел из кухни. Он навернул хороших щец, в меру выпил и оттого был добродушен. СС даже не потрудился выставить из квартиры этого непрописанного демократа.

Но Адольф не понял, как ему повезло. Он глотал ртом воздух, не в силах подобрать слова к отвращению, которое вызвал в нем Вертепный.

– Ненавижу, – прошептал он, яростно пнув ногой так и не прибитую полку.

Надевая пальто, Адольф еще раз столкнулся взглядом с Вертепным, когда тот выходил из туалета с журналом под мышкой: нераскаянный сталинист до последней страницы использовал годовую подписку «Партийной жизни»...

Катя и родственники прощались подчеркнуто вежливо и торопливо, чтобы не успеть наговорить друг другу гадостей.

Соседи разошлись по комнатам после спонтанного митинга, а Катя осталась собирать раскиданные по кухне инструменты.

– Ну и душный же свекор у тебя, – заметил Нил.

– Не то слово! – Она закатила глаза. – Тошнит от его проповедей, наизусть их знаю, всегда одно и то же. Ты не представляешь, какие он отмачивал фортели! Однажды заявил, что уйдет из семьи, если Илья, я и Ирина не покаемся в преступлениях сталинского режима. Он убежден, что у нас в стране нет невиновных даже среди младенцев. Кто не жертва, тот – преступник. Либо ты пострадавший, либо – виновный в страданиях другого.

– Ну и как, ушел?

– Ирина тогда же утром за чашкой кофе во всем покаялась. Все-таки день зарплаты. А Илью эти комические разборки достали. Да разве его одного? Сталин-Ленин, Сталин-Ленин...

– Мысли витают в воздухе, а мы лишь выхватываем какие-то части целого, о котором не имеем представления. Не убирай инструмент. – Нил начал примеривать злополучную полку к стене. – А ты что же, за дедушку Ленина заступаешься? – Черные глаза Нила сузились и стали хитрыми.

– Как не заступаться, – усмехнулась Катя. «Я маленькая девочка, танцую и пою. Я Ленина не видела, но я его люблю». А впрочем, я-то его видела. Когда ездила в Москву к тетушке. Разбудила меня в семь утра, натянула белые гольфы, повязала пионерский галстук и в Мавзолей. Очередь до могилы Неизвестного солдата. Самое начало лета, утром холодрыга страшная, тетушка в крепдешиновом платье такая непоколебимая, а я рядом стою, синею. До Красной площади добрались, а там, оказывается, очередь еще в три витка. Дождь пошел, у меня банты на голове обвисли. Но тетка двадцать лет в партии! Когда наконец дошли, я уже окаменела, как солдат почетного караула. Надо смотреть на мумию, а у меня такая трясучка началась – зуб на зуб не попадает. Полдня потом в ванне отпаривали. Зато тетка была довольна. Обед праздничный закатила. По поваренной книге 53-го года. – Порывшись в ящике, Катя вытащила баночку с индейцем на крышке. – Хочешь кофе?

– Не откажусь. А где твоя дочка?

– Спит. – Катя примостилась с чашкой на подоконнике.

Затемненный двор за стеклом почти не просматривался. Между широко отстоявшими друг от друга рамами кухонного окна тускло белели кочанчики капусты, просвечивали банки с клюквой и антоновские яблоки.

Просверлив второе отверстие и забив в него пробку, Нил сделал перекур и присел на табурет рядом с Катей. На полу валялись мятые листки, из которых выглядывали отвертка и шурупы, также забытые Адольфом. Развернув газету, собеседник ехидно ухмыльнулся: – А вот тебе и современные стишки о любимом дедушке. Смотри, что пишет какой-то Саша Богданов:

Экстремизм дошел до безумия,

И поджег Мавзолей бандит.

Но нетленная наша Мумия!

Наша Мумия не горит!

Мы идем под трехцветным знаменем

И вот-вот закроем Главлит.

Ленинизм горит синим пламенем,

Только Мумия не горит!..

Отложив в сторону майский номер «Антисоветской правды», Нил расправил другую листовку: – «Если Карла Маркса обрить наголо и аккуратно подстричь бороду клинышком, то получится из Карла Маркса вылитый товарищ Ленин! А если Карлу Марксу бороду сбрить и усы подровнять соответствующим образом, то получится настоящий Иосиф Сталин! Вот и не верьте после этого в переселение душ!..» – А если Горбачеву отрастить шевелюру и отрубить палец, то что получится? Катя, как ни странно, не засмеялась. – Знаешь, в детстве для меня существовали две тайны – Бог и коммунизм. Не знаю, которая из двух казалась страшнее. Я изводила отца вопросами: «Есть Бог?», «Настанет ли коммунизм?». Он никогда не отвечал определенно, но на всякий случай советовал в Бога верить, а про коммунизм ничего плохого не говорить. В коммунизме самым загадочным представлялось то, что в магазинах будет все и бесплатно. А брать-то можно только необходимое, но кто его определит, это необходимое? Вот я и боялась, – Катя поперхнулась, – что не выдержу коммунистической честности, нахватаю в светлом будущем ненужного барахла, набью полные карманы карамели, надену на каждый палец по кольцу и перепробую все пирожные.

– Сейчас ведь тоже считается, что мы получаем все необходимое по талонам, – хмыкнул Нил, – а по мне так винные и водочные талоны могут удовлетворить только грудных младенцев. Кстати, ты не могла бы со мной обменяться? У меня в этом месяце на муку и сахар не отоварены. Зато винно-водочные... – Нил тяжело вздохнул и достал из кармана брюк розоватый бумажный блок с наполовину выстриженными купонами.

Ничего не ответив на это заманчивое для нее предложение, Катя продолжила вспоминать:

– Больше всего меня огорчало то, что все люди при коммунизме станут честными, добрыми и справедливыми. Сразу делалось скучно и непременно хотелось злого персонажа, ведь без него ни одна сказка не обходится.

– А о реально злых персонажах в истории коммунистического строительства ты не подозревала, дитя мое?

– Тогда, конечно, нет. Это ведь Адольф родился диссидентом, а я долго верила в сказки. Когда умер Брежнев, я даже всплакнула о том, что больше некому будет бороться за мир во всем мире.

– Да-а, – протянул Нил, – тяжелый случай. Кстати, ты заметила его сходство с Вертепным? Особенно когда он целуется с участковым милиционером – ну точно как Брежнев с Хонеккером!

– Видишь, я такой человек, – вздохнула Катя, – мне несложно поверить в любую небывальщину. Ты помнишь, о чем по вечерам болтали во дворе ребята?

– Э-э... конечно. Страшилки рассказывали про отрубленную руку, как она поднимается по лестнице, стучит в дверь, а потом хватает за горло... Как Муза кота на лестнице. – Нил захрипел, высунув язык.

– Ну, это тоже было. Но особенно таинственно мы шептались об НЛО и о войне. Причем я никак не могла разобраться, с кем будет война – с Китаем или Америкой, но очень боялась. И все представляла, как атомная бомба приземляется прямо в актовом зале нашего детсада, где мы стоим в хороводе и поем что-то типа «В лесу родилась елочка...».

– Мрачняк. – Нил поглядывал через плечо на съежившуюся в углу подоконника фигурку. – Ты бы хоть анекдот рассказала какой-нибудь.

– Попробую, – вздохнула Катя. – Из жизни. Однажды бабушка повела меня в магазин покупать новые туфли, а я, как рассудительная девочка, отказалась: «Зачем мне новые туфли, если скоро война и нас убьют. Давай лучше купим на все деньги мороженое».

– Можно смеяться?

– Бабушка смеялась и мороженое купила, правда, не на все.

Нил вкрутил последний шуруп.

– А моя бывшая недавно в Штаты уехала по контракту, – сказал он вдруг невпопад. – Раньше мы вместе в университете преподавали.

– У нас с тобой много общего, – тихо заметила Катя. – А ты почему никуда не уезжаешь?

Вопрос явно задел его за живое.

– А я и сам не знаю, отчего. Может, просто нет подходящего контракта? – Нил горько усмехнулся.

– Любовь к отеческим гробам?

– Что-то вроде этого... А ты? Не собираешься?

– Я? – встрепенулась Катя. – Мне отсюда некуда ехать, тем более с Машей. Я вообще человек пассивный. Даже не могу избежать малоприятных встреч с родственниками.

«Сколько ему лет? Тридцать? Или еще нет?» – размышляла Катя, с женским любопытством разглядывая соседа. Одет небрежно – безразмерный свитер, джинсы. Прямые почти до плеч волосы обрамляют лицо с мягкими чертами, хотя пронзительно-черные глаза делают его настороженным и колким.

– Ты меня здорово выручил, спасибо, – сказала Катя преувеличенно радостно.

На самом деле ей эта полка сто лет была не нужна. Ценного на кухне ничего оставить нельзя, а вся нехитрая утварь и так помещалась в бабушкином столике.

Нил машинально кивнул, по-видимому, продолжая думать о только что сказанном, вымыл руки и собрался уходить. Он еще раз подергал полку – крепко ли висит – и захотел поставить точку в разговоре, который казался ему незавершенным:

– А что касается коммунистов, то они и все, что вокруг них, поверишь ли, мне вовсе неинтересно. Я не хочу жить мыслями о них. Ненавидеть – значит быть сопричастным. «Я говорю не о мести, не о прощении. Забвение – вот единственная месть и единственное прощение». Кажется, так у Борхеса.

– Но люди не забыли Герострата, а коммунисты сожгли гораздо больше храмов, – заметила Катя.

– Вот и плохо, что не забыли.

– Странное дело, – засмеялась Катя, – только познакомишься с человеком, хочешь поговорить с ним о чем-то интересном, а все разговоры скатываются к политике.

– Значит, в следующий раз поговорим о любви, – откликнулся Нил уже в дверях.

Следующий раз...

Полусонная Катя ощупью пробиралась в сторону ванной, уверенная, что ночью ей никто не помешает стирать пеленки. Натыкаясь на тумбочки с обувью, она благополучно миновала полкоридора и невольно замедлила шаг у комнаты Гулого.

Красная полоска света выбивалась из приоткрытой двери. Затаив дыхание, Катя заглянула: Гулый склонился за маленьким столиком у окна, на железный колпак настольной лампы был зачем-то наброшен красный платок, отчего свет в комнате напоминал отблески пожара.

До Кати донеслось странное бормотание, перемежающееся громкими отчетливыми фразами:

– Вот мое заключение о жизни... Прочитайте – здесь все. Эта книга не из тех, что прочли и забыли, а из тех, что, прочитав, удивились, что, оказывается, знали ее всегда, только запамятовали...

Чья-то горячая рука схватила Катю за локоть, она охнула от неожиданности. Нил, приложив палец к губам, притулился рядом у двери.

– Он сумасшедший? – прошептала Катя.

– Нет, просто алкоголик.

На столе Гулого и правда стояла бутылка недопитой бормотухи, но Катя подумала, что это еще ничего не значит.

– Вы меня не понимаете, милостивый государь, – встрепенулся писатель, – что я для того и пью, что в питии сем сострадания и чувства ищу... Написать исповедь – значит раздеться догола. Решится на такое прилюдно не каждый... но я-таки попробую.

– К кому это он? – испугалась Катя.

Нил молча дышал ей в затылок.

– Невесело, да-а, невесело... – простонал писатель, – но и скорбеть грешно, когда еще остались силы... – Он уронил голову на стол. – Я так полагаю: ежели возникла мысль в голове, то имеет право быть записанной. – Гулый стукнул кулаком по столу, потом вскинулся и, схватив стакан, плеснул в него немного жидкости из бутылки. – Раз есть она в моем мозгу, то непременно присутствует, присутствовала или только будет присутствовать и в остальных беспечных головах, а значит... – Писатель одним глотком осушил стакан и явно приободрился. – Все писатели списывают с одной книги... Загляну-ка и я в нее. Она, конечно, черт-те как написана, на тарабарском языке да еще в зеркальном отражении, но кто захочет – разберет... – Неожиданно Гулый вскочил из-за стола и, бросившись к окну, запричитал: – Кроткая, не делай этого, не делай, умоляю...

Испугавшись, Катя отпрянула от двери и мелкими шажками отступила в сторону кухни.

– Чего не спишь? – Нил курил, не зажигая свет на кухне.

– Хотела постирать, пока мегера дрыхнет. Днем ведь, сам знаешь, она по записи в ванную пускает. – Всклокоченная голова писателя в отблесках красной настольной лампы еще стояла у Кати перед глазами. – Нил, тебе не бывает страшно? Меня страшит слишком многое: морская пучина и огромная высота, смерть и бессмертие, власть и анархия. Я живу в преодолении боязни. – Отставив в сторону ведро с бельем, Катя бессильно опустилась на подоконник.

Нил долго не отвечал. Его лицо то возникало, то исчезало в тусклом свете ночника, мерцающем в мансарде напротив. Полуночник стоял, облокотившись на старый буфет адвокатши.

– Культивирование страха – что может быть страшнее? Хочешь, дам тебе свой рецепт? Я нашел его, проведя однажды ночь в лесу. Мне было семь лет, и я заблудился, идя от станции к даче. Вечерело. Я со страхом искал выхода к какому-нибудь жилью или дороге. Затихающий лес пугал и отталкивал. Когда совсем стемнело, я затаился в овраге, но каждый треск или шелест заставлял сердце отчаянно колотиться. Выскочив из оврага, я помчался сломя голову, натыкаясь на деревья, кусты, падая и плача. В конце концов, обессиленный, я рухнул на землю и лежал, боясь пошевелиться от ужаса. Я застыл как нечто неодушевленное. И вот тогда случилось чудо: я вдруг перестал чувствовать себя чужаком, я стал частью земли, к которой прижался всем телом. Я лег на нее и стал ею, потому что и был ею всегда. И страх отступил. Мне было так же нечего бояться, как глупой травинке или ничтожной букашке. Сама себя природа не боится, и все, что нужно для того, чтобы стать бесстрашным, – это ощутить к ней причастность.

– Возможно, твой рецепт помогает побороть страх перед природой, а как же быть с правителями и богами?

– Боятся те, кто хочет к ним приблизиться: у власти стать или у вечности... – Простуженный голос Нила звучал как плохо натянутая струна. – Я слишком мелкая частица бытия, до которой нет дела ни Богу, ни дьяволу. Кто посягает на свободу праха? Никто! Не для меня посажены райские кущи и раскалены железные вертела. – Нил загасил сигарету. – Религия и власть утверждают, что культивируют страх якобы для того, чтобы удержать человека от греха. Но я убежден: в ком грех есть, осуществит его во что бы то ни стало: боясь, трясясь, замаливая после перед Богом. Зло страхом не искоренить, как невозможно запугать змею словами. Так надо ли пугать? Не знаю, я не специалист в запугиванье душ.

– Ты это выучил из книги?

– Я это вымучил из жизни, оставим Гулым написание книг.

– Сейчас светает, а мы еще не спим. – Катя вздохнула, посмотрев на охапку грязных пеленок. – Белье не выстирано. Муза скоро встанет.

Нил бросил последний окурок в консервную банку, и заболтавшиеся соседи побрели по коридору в свои норы.

Дверь в комнату Гулого была по-прежнему не заперта. Он читал вслух Достоевского, глухо и немного нараспев: «...Считаю петербургское утро, казалось бы, самое прозаическое на всем земном шаре, чуть ли не самым фантастическим в мире... В такое петербургское утро, гнилое, сырое, туманное, дикая мечта какого-нибудь пушкинского Германна из „Пиковой дамы“, мне кажется, должна еще более укрепиться».

Тельняшки и «танки»

Межкомнатные перегородки коммунальной 14-й квартиры разделяли не только мебельные пространства, но и разноликие жанровые миниатюры.

Третьекурсники Даша и Саша, обитатели «бунгало» у самой кухни, были жадными пожирателями жизни во всех ее проявлениях, будь это выставки, дискотеки, поцелуи или сосиски в тесте. Обаятельные и беззаботные, они переживали свою лучшую пору, когда счастье является естественным приложением к юности и любви. В восемь утра, разделив на двоих единственные приличные джинсы и овсянку на воде, молодожены отправлялись в ЛИАП на лекции и без друзей домой возвращались редко.

Гостеприимный метраж, до отказа забитый молодежной тусовкой, напоминал порой не уютное гнездышко, а боевой лагерь. Расхлябанный скрипучий диван принимал от пяти до семи плотно улегшихся тел, да и раскладушка не пустовала. Стол полнился пустыми тарелками и стаканами, мини-холодильник «Морозко» не полнился ничем. Обои, рисунок и цвет которых уже не угадывались, пестрели формулами, хохмовыми рожами и изречениями типа «Бьет копытом, землю роет молодой сперматозоид».

Общительный от природы и неагрессивный по сути Сашка с легкостью находил прибежище своему духу во всевозможных неформальных движениях – политических и не очень. Навалились и боги, не существовавшие в атеистическом детстве, и вдруг на тебе... не один, а сразу много и разных. Хотелось попробовать и то, и другое, и третье.

Этой осенью глава молодой семьи, симпатизируя полосатым бородачам, вознамерился по-митьковски решить продовольственную проблему. Знаменитый рецепт подсказали ему коллеги по кочегарке, где он подрабатывал раз в неделю.

Сварив в двенадцатилитровой эмалированной посудине убойный комбикорм из трех килограммов зельца, четырех буханок черного хлеба и двух пачек маргарина, Сашка пытался угощать им заглянувших на огонек товарищей. Однако в силу своих вкусовых особенностей содержимое таза медленно расходилось по желудкам.

– Как хорошее вино, оно должно настояться... – заключил Сашка и, не желая разлучаться с мечтой, продолжал употреблять блюдо малыми порциями, словно живительный бальзам Фьерабраса.

При этом он непременно причмокивал:

– Вот это еда, дай-ка наложу себе еще!

Постепенно ложка этого митьковского эксклюзива стала проверкой на верность движению. Многих она выбила из седла, особенно после того, как зелье квасно забродило у теплой батареи...

Помимо дивана и стола, жило в комнате и старое немецкое пианино. Сашка, однако, предпочитал гитару, и оскорбленный клавишный инструмент с горечью принимал на крышку три-четыре ряда бутылок во время регулярных студенческих загулов.

В талонные времена запои сократились, поубавилось и количество пищи в желудках. А как известно, ослабленный отсутствием света и витаминов организм становится податливее ко всякого рода агитации. Так что приставале отстраненной наружности не составило труда тормознуть смешливую парочку у Московского вокзала. Заглядывая в глаза, он назойливо предлагал им ознакомиться с наивысшим в истории человечества ведическим знанием.

Средоточием этой мудрости оказалась брошюра с истощенным йогом на обложке, погруженным в блистающие воды какого-то соляриса. Над его головой навязчиво витала любовная сцена. «Легкое путешествие к другим планетам» – название, вполне подходящее для поколения, выросшего на научной фантастике и регулярных правительственных сообщениях о покорении космоса. Проповедник звал будущих авиаконструкторов на планету Брахмалока, где блаженное существование по точнейшим подсчетам продлится 4 300 000 × 1000 × 2 × 30 × 12 × 100 солнечных лет.

– Если этот тип знает, как свалить в лучшие миры, чего он торчит у метро в рваных ботинках? – Дашка подозрительно полистала слегка замусоленный трактат.

– Ты не понимаешь, он другим счастья желает. Ведь так, браток? – ласково улыбнулся Сашка полуобритому парню.

Дашка засыпала продавца вопросами, на что он неизменно отвечал: возьмите, не пожалеете. О том же говорил самоуверенный взгляд автора брошюры с трудно произносимым тарабарским именем. На массивный, словно выточенный из красного дерева череп главного служителя Кришны были нанесены какие-то мазки. Дашка предположила, что на его лысину нагадили попугаи или об нее разбили пару яиц.

Вывернув наизнанку карманы, не до конца опустевшие после недавней стипендии, студенты возвращались домой с вожделенным чтивом. Начало манифеста воспринялось на «ура», ибо оно признавало естественным желанием каждого человека быть счастливым и бессмертным. Вечный юноша, украшенный цветочными гирляндами и похищающий одежды у купающихся пастушек, – это тебе не грозный старец, ревниво карающий непослушных. Ребята взахлеб пересказывали содержание брошюры своим однокурсникам, а после сдачи экзаменов разорились на фундаментальное издание «Бхагавад-гиты».

Жидкотелая Дашка, обернувшись в полупрозрачную занавеску и распустив волосы, томно виляла бедрами перед мужем:

– Я твоя Гопи!

– Гопница, что ли? – не понимал Сашка.

– Дурак! Богиня. Гляди сюда, – она указала на соблазнительную небожительницу в книге.

– Елы-палы, тельняшка идет тебе больше. – Сашку интересовала не внешняя, а внутренняя сторона учения. Однако постичь ее он не успевал, поскольку то и дело отвлекался на более земные предметы, как то сопромат и обычный мат, когда не хватало идейного лексикона.

Трудность была еще и в том, что с детства картавившей Дашке тяжело давалось обязательное многократное распевание: «Харе Кришна, харе Кришна, Кришна, Кришна, харе, харе...»

В брошюре уверяли, что если вы будете бесконечно говорить «пепси-кола», то уже через несколько минут вам это смертельно надоест. Но имя Кришны трансцендентно, и его хочется повторять снова и снова. Усомнившись, Дашка обнаружила, что «пепси-кола» произносится легче и надоедает ей меньше святого имени Хари.

Оказалось также, что питаться можно лишь тем, что сначала было предложено Верховному Господу. И Дашка, сдерживая приступы тошноты, регулярно совершала подношения митьковского комбикорма изображению Кришны, вырванному из толстого талмуда. Кришна морщился, девушка понимающе кивала:

– Мне тоже бананы нравятся. Дык где ж их взять, Господи?

Заскучав, Дашка переключалась с «Харе Кришна» на «Анжелику в гневе». И, обернувшись все той же занавеской, представляла себя уже не Гопи, а красоткой при дворе французского короля.

А вскоре на собрании преданных, где студенты попытались разрешить возникшие недоумения, гладко выбритый мужчина в желтом одеянии спустил их с небес на землю:

– Алкоголь, чай, кофе и табак непозволительны. Наслаждение любовными играми – привилегия, дарованная исключительно Господу. А те, кто ему служит, должны с благоговением склоняться перед лотосными стопами...

– Ничего не понимаю, – шепнула Дашка соседу по собранию.

– Да чего тут понимать: мяса не жрать, с бабами не спать. И поклоняться пяткам.

Окинув суровым взором полуобнаженную грудь Дашки, пастырь посоветовал ей купить увесистый том «Ведической кулинарии» по цене двух месячных стипендий.

– Оппаньки, сестренка! – уныло произнес Александр на выходе из вегетарианского собрания.

Портрет Божественной Милости перекочевал со стены на стол, где был залит кофе и дешевым портвейном, а затем отправился в мусорное ведро. А вскоре его место на стене заняла вырезанная из газеты фотография Цоя.

На этом, однако, приключения Сашки на разных уровнях сознания не окончились. Светловолосый датчанин Оле Нидал покорил его байками о Тибете и тамошних ламах. Просветленный европеец разъезжал по миру с проповедями буддизма и добрался до Ленинграда.

Первоначально рассказчик путешествовал в Непал за гашишем, который перевозил через границы в головах статуй Будды. Он жаждал поделиться с соотечественниками пятью граммами счастья, которое вместе с инструкциями и курительными принадлежностями собирался разбросать с самолета над Копенгагеном в час пик. Затея провалилась, зато в горах датчанин повстречал ламу. Тот на его глазах растворился в воздухе без малейшего косяка и так же просто материализовался обратно. Религиозный опиум оказался забористей, да и распространять его было безопасней.

Декабрьские сонливые вечера располагали к медитации. Сложив ноги крест-накрест, Александр пытался представить фигуру таинственного ламы, чтобы слиться с ним и совместно развоплотиться в эфире. Взгляд ламы был добрым, однако делиться секретами мастерства учитель не торопился. На 184-м повторе монотонного обращения Сашка почувствовал, что уходит в вожделенный астрал, но тут отворилась дверь и в комнату ввалилась Дашка с подругой и группой незнакомых парней с гитарами. Трое битников ненавязчиво поставили на край стола бутылку «Сибирской».

Сашка продолжил тихо растворяться, но уже не в астрале, а в предвкушении приятного общения.

Ольга, толстушка с витыми сосульчатыми кудрями, увидав разложенный коврик и на нем еще не пришедшего в себя Александра, переливчато заголосила:

Мой миленок во солдатах

Прочитал Махабхарату.

От него я не отстану —

Прочитаю Раямаяну!

Кришна, Кришна,

Харе Кришна!

Сашка на полуслоге оборвал надоевшую мантру: – Можно хоть раз в жизни спокойно?.. Дашка, потрясая батоном, взахлеб пояснила: – Представляешь, мы с Ольгой чуваков классных повстречали, из Сибири без денег к нам в Питер автостопом доперли. У них песни прикольные, закачаешься! Возле митинга в защиту прибалтов спели, я, как умная Маша, с каской прошлась... На пьяном угле отоварились. Перекупили талоны у какого-то папаши. Упомянутая военная каска перекочевала на стол с головы запевалы в кирзовых сапогах. Длинноволосый в перманенте и темных очках деликатно откупоривал бутылку. Самый низенький и кряжистый, похожий на стоеросовый дубок, бросил на крюк кожаную куртку с заклепками. Немного согревшись, «стопари» взяли гитары и принялись музицировать. Разлив по стаканам, затянули «Разлив»:

В шалаше у ночного Разлива

Догорает в потемках свеча.

Емельянов с дубиной ревниво

Охраняет покой Ильича...

Разом повеселевшие от водочки оболтусы, оказавшиеся при втором рассмотрении еще более симпатичными, взахлеб рассказывали об осенней остановке в Москве и покорении Арбата. – Вот так мы и гастролируем. От Владивостока до Калининграда. Группа «Сибирские танки»! – закончил длинноволосый с поклоном под всеобщие аплодисменты. На вершине веселья «Танки» доели остатки бурого зельца и выскребли хлебной корочкой стенки незабвенного таза. – Классная жрачка! Сашка сентиментально прослезился: – Дык, братки, для вас ведь готовил... Гостеприимный хозяин попытался что-то втолковать музыкантам про лам и про кришнаитов, но до Сибири сии учения, видимо, не дошли, и тусовщики категорически отказывались ехать автостопом в Непал. – Не, братва, мы на могилу Цоя... У Финбана на 10 утра стрелку забили. Барабанщик из группы «Су´ки и суки´» проводить обещал, – и они опять заголосили о том, как

...завывает паровоз,

Прощально выпуская клубы пара.

Он Ленина в Финляндию увез

Под видом рядового кочегара.

Подбрасывая в топку уголек,

Ильич в окошко смотрит, машет кепкой.

Он вовремя в Финляндию убег,

Хотя любил Россию очень крепко.

Исчерпав оригинальный репертуар, перешли на давно знакомое. В приливе нахлынувшей нежности Сашка снял со стены свою разрисованную гитару, и собутыльники бравым хором, присоединяясь в припеве, исполнили

Я сажаю алюминевые огурцы

На брезентовом поле...

Пение было, однако, прервано стуком и бранью, произведенными вернувшимся из магазина Сергеем Семеновичем. Вышибала не любил незнакомых звуков в квартире и настойчиво заявил о своих правах. Кайф был сломан, и нарушителей спокойствия после долгих препирательств удалось выставить из квартиры. Саша и Даша отправились догуливать вместе со всеми.

Разгоряченных и жаждущих перемен охолонул бьющий в глаза ленинградский снег.

Цыплята «за рубль семьдесят»

С декабря в Петербурге начался сезон гриппа. Илья, как будто нарочно, сбежал от внезапно навалившихся проблем и уже неделю жил в Москве, стажируясь в каком-то институте. Он должен был вернуться только к Новому году. Деньги под салфеткой так и оставались нетронутыми. Катя никуда не выходила да вдобавок загрипповала. Вирус напал особо злой, он крутил тело, вызывая озноб и боли в суставах.

Три дня Катя лежала, глядя в потолок, и в голове было чисто и бело. Девочка, прижавшись к ее раскаленному боку, голодная и тоже больная, тихо стонала. Все это время Маша отказывалась есть и пила одну водичку. Невостребованная грудь затвердела, и молоко шло с кровью. Катя опасалась мастита, но сил сцеживать молоко не было, апатия охватила ее.

На четвертые сутки температура спала, и больная ожила. Первым делом ей захотелось есть. В холодильнике лежал кусок сливочного масла, репчатый лук и ни крошки хлеба – небольшой выбор. Катя с жадностью откусила желтый жирный кусок из пачки. Деньги под салфеткой притягивали взгляд – надо идти.

Она стала бесшумно одеваться, но малышка, почуяв что-то неладное, заплакала. Тогда мать завернула ее в два пуховых платка и, подвязав у груди под шубой, вышла на Невский.

Опьяненная выздоровлением, Катя с удовольствием втягивала в себя влажный, пропахший выхлопами воздух. Она ничего не ела три дня и от легкости шаталась из стороны в сторону.

Жадно заглянула через стеклянную витрину в ближайший гастроном. Чистые прилавки и нет толчеи. Разочарованно пересекла Полтавскую и пошла в сторону площади Восстания.

В мясной тянулась вереница людей. Катя пристроилась позади. Она не знала, что продается, но что-то там несомненно было. У нее уже выработалась перестроечная привычка вставать в очередь не за тем, что надо, а за тем, что дают.

Давали редко, поэтому брали все, а потом меняли. Город пестрел объявлениями типа: «Меняю швейную машину на стиральную», «холодильник на телевизор», «лыжи на кухонный комбайн»... Деньги уже теряли ценность, поэтому люди покупали товары заведомо на обмен – по два холодильника, по два телевизора, если, конечно, удавалось их где-то купить.

Приблизившись к прилавку, Катя увидала наконец, что там за товар – синие цыплята, те, что в народе по старой памяти звали «за рубль семьдесят».

Катю бросало в пот и трясло от слабости, даже дохлые птенцы вызывали у нее дикий аппетит. Она припомнила, как в детстве мама из таких вот синюшных тушек жарила цыплят табака (грузом служили старые отцовские гантели), и получалось весьма недурно. Катя изо всех сил сжимала челюсти, повторяя как молитву: «Только б не упасть, только б не упасть».

Наконец она стянула с весов безжизненную тушку и за ноги потащила домой. Сумки у нее не оказалось, и Катя плелась по загодя освещенному к празднику проспекту с болтающейся птицей в руке. В эту минуту она чувствовала себя счастливой. Старушкам, кряхтевшим за нею в очереди, курятины не досталось, и им пришлось довольствоваться суповыми наборами.

Цыпленок, оказавшийся плохо ощипанным, был столь же волосат, сколь истощен. Невзирая на мелочи, Катя сунула его в кастрюлю, лишь слегка обмыв под краном. На плите бурно выкипало чье-то белье, и брызги порошка сдабривали Катино варево на соседней конфорке. Но ей было наплевать. Зубы желали рвать хоть что-то съедобное.

Две тощие куриные лапы торчали из-под крышки, и Катя с неприязнью заметила их сходство с руками Ирины – та же полусогнутость и узловатость пальцев, толстые крючковатые ногти. Будто сама Ирина высовывала руку из кастрюли.

«Чего только с голодухи не привидится».

Не прождав и часа, она не вытерпела и выхватила цыпленка из бульона. Затащив его в комнату, начала терзать жестковатую плоть. Ее зубы вонзались в волосатую пупырчатую кожу и с наслаждением обкусывали липкие косточки. По мере того как она наедалась, жалость к самой себе поднималась из насытившегося организма.

Теперь, когда голод ушел, женщина опять вспомнила о перегоревшем молоке. Грудь, не переставая, болела тяжким жаром, боль уходила под мышку. Катя посмотрела на брошенную у дверей мокрую шубу, просыпавшуюся из карманов мелочь и разрыдалась. Слезы смешивались с соплями, падая на злополучную куру с волосатыми ногами.

Катя с отвращением отодвинула растерзанную тушку: «Жалкий детеныш, а я его сожрала». Ей хотелось оплакивать всех и вся, и, взглянув на тощие бока цыпленка, она завыла еще горше и о его цыплячьей судьбе тоже.

Она рыдала о своем сиротстве, бескрайнем и горьком, как пахнущая полынью степь. Она припомнила все выпавшие ей смерти и обиды, слабости и болезни, и жизнь, такая короткая, показалась к тому же еще такой невыносимой.

Вдруг быстрая, слегка покалывающая волна прилила к груди – молоко. Катя торопливо схватила ребенка на руки и сунула ему в рот сосок. Маша жадно начала есть, высасывая жар и боль, принося груди облегчение. «Слава Богу! – заулыбалась мать. – Слава Богу!»

Еще свежи были в памяти дни, проведенные летом в больнице на Софье Перовской. Тогда из затвердевшей груди молоко текло с гноем. В приемном покое, наверное, от высокой температуры, лицо врача внушало недоверие и страх.

– Резать будете? – Она пыталась заглянуть в карту, где он писал приговор – «мастит». – Резать грудь будете? – продолжала настаивать она на скорейшем выяснении обстоятельств.

– А как же! – улыбнулся хирург. – Заказывайте, какой формы сделать, какого размера...

Катя потеряла сознание.

Резать не стали. Больно мала та грудь была, негде нарыву разгуляться. Неделю покололи антибиотики в сосок, и воспаление прошло. У пациенток с большими бюстами шансов на легкое излечение почти не было. Инфекция образовывала мощные тоннели в их пышных тканях, и только нож хирурга мог спасти несчастных. После операции женщины орали в полный голос на перевязках под аккомпанемент популярной песни «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы...».

Выздоравливающая прогнала воспоминание о больнице, сцедила оставшееся молоко и, временно примиренная с такой короткой и невыносимой жизнью, блаженно уснула рядом с дочкой.

Ее разбудил приход пожилого доктора, и на этот раз не сказавшего ничего определенного...

Слава КПСС!!!

Если для человека семейного встреча Нового года имеет однозначную привязку к интерьеру, то необремененному мужику предоставляется широкий выбор мест, где он сможет выпасть в осадок.

Отпустив в пятницу с миром большинство последних зачетников, Нил бурно проводил уходящий 90-й с другими преподавателями на кафедре. В воскресенье с утра, когда протрезвевший ассистент изрядно заскучал, а до праздника оставалось еще более полутора суток, внезапно позвонил Жора. Надо сказать, что коллеги по кутежам и бывшие одногруппники не теряли друг друга из виду и встречались время от времени в бане и на дармовых сабантуях.

Уже на первом курсе выбранный старостой Георгий с колоритной фамилией Скобарев ходил в малиновом костюме, галстуке и с чемоданчиком-«дипломатом», стараясь казаться правильным и одновременно считая, что в жизни все надо попробовать. К учебникам он прикасался неохотно, но в связи с повышением по комсомольской линии вялые тройки переходили в четверки, и несмотря на стойкий дебилизм в органической химии, вылет из университета ему не грозил. Жора так и не стал никуда распределяться, а продвигался проторенным путем вплоть до нынешней заветной отметки – инструктора в райкоме комсомола. Тут ему весьма пригодилась черта, сближавшая компаньонов, – умение выпивать не пьянея.

В последний раз приятели выезжали весной куда-то под Сестрорецк в обнесенный забором особняк. Молодежный актив, собранный с ленинградских институтов, натаскивали на отпор неформальным движениям. Нил с любопытством выслушал лекцию, проведенную Жорой, неоднократно прерывавшуюся «бля», и неплохо оттянулся по части выпивки и закуски, оформленных за счет школы контрпропаганды.

Теперь Жора приглашал на халяву расслабиться в профилактории где-то на Оредеже. Предложение было заманчивым: катание на заливном катке, сауна и все прилагающиеся к элитному комсомольскому отдыху удовольствия...

После быстрых сборов Нил окинул на прощание взглядом коммунальный коридор и задержался на Катиной двери. Он вспомнил, как в самом начале декабря к Катиному ребенку заходил пожилой врач. Женщина проводила его до лестницы расстроенная и взволнованная. Визиты продолжались и после. Ссутулившись, словно заболев, Катя уходила от соседских расспросов и почти перестала спускать коляску на улицу. Выходя в коридор, пару раз односложно отвечала на звонки истерично взвинченной свекрови. Муж и вовсе куда-то запропастился. Чего же все-таки у нее стряслось?..

Однако душе хотелось праздника, и, сбегая по лестнице, Нил мгновенно забыл о чужих проблемах.

Встретившись на вокзале, Жора и Нил пожали друг другу руки с улыбками бывалых авантюристов. За полтора часа езды в электричке они успели обменяться последними новостями.

– Представляешь, старик, Семка Мухин погиб, мудак, по пьянке с крыши свалился, вообразил, что он птица. – Жора, в отличие от Нила, следил за судьбой бывших сокурсников. – Первая потеря среди наших. Помнишь, что он учудил на выпускном? Ленка с дочкой одна осталась.

Нил понимающе кивнул. Конечно, ему было жаль Семку, взобравшегося однажды в доказательство своей любви на плечи Медного всадника, и особенно Ленку, томную прозрачную блондинку из Мурманска, но ведь знала, горемычная, с кем связалась. О запоях Семена и его безрассудных прогулках, когда он на спор обходил парапеты высотных ленинградских домов, еще в университете ходили легенды.

– Шурик Боткин, гад, в Бостон отвалил, – продолжал выкладывать Жора. – Маскировался своим, а теперь Родиной торгует: рецепты бабушкиных настоек тамошним пидорасам продает. И куда только государство смотрит? А твоя мадам в Берлине или Брюсселе?

– По слухам, где-то в Швейцарии. Она французский изучала. Ты-то не собираешься кого-нибудь осчастливить?

– Да на кой хрен мне это нужно? Ненавижу горшки и сопли. У меня и так бабского общения выше крыши. Хочешь, и тебя сегодня с какой-нибудь снегурочкой познакомлю?

– Посмотрим, какая снегурочка...

После Боткина и снегурочек почти сразу перекинулись на политику. По долгу службы Жоре до смерти надоедало оболванивать податливых совков и еще неокрепших неформалов. А такого закоренелого пофигиста, как Нил, было нелегко сбить с толку, это сильно интриговало инструктора и разжигало в нем полемический азарт.

– Чем живет профессура политпросвета? – привычно съехидничал химик. – Что новенького на пропагандистском фронте?

– Общение с себе подобными утомляет. – Жора подмигнул Нилу как равному и без перехода начал склонять прибалтов, возжаждавших выхода за пределы СССР.

– Мы дали им все, чего им еще надо? В Европе они никому не нужны, а без нашего рынка у этих козлов ни хрена не получится. Будут жрать свою землю.

– И все-таки разводы – обоюдное благо. Нечего чужих людей держать насильно в одной квартире, да еще в коммуналке. Одобряю Сартра: «Ад – это другие».

– А как насчет того, чтобы имущество поделить? Пусть эти сволочи вернут заводы, которые мы им построили!

– Не все ли равно, по каким карманам рассуют совместно нажитое. Явно не по нашим.

Жора, глотнув «Жигулевского» из бутылки, переключил тумблер на вторую насущную тему:

– Саддам Буша точно уделает! И чего Мишка его так останавливает? В Ираке полно нашего оружия. Знаешь, как «Град» стреляет?! Это им не Вьетнам, бля! Саддам размажет звездно-полосатых тонкой пенкой по всему Персидскому заливу.

– В Афгане уже размазали.

– Да что Афган?! – Жора с презрительной ужимкой передернул плечами. – Эти дикари только и научились что бегать по горам с гранатометами. Теперь лупят друг друга – продажные шкуры.

Доехав до нужной станции, вышли из электрички и, побродив минут сорок по заснеженным улочкам дачного деревянного поселка, сели на рейсовый автобус и еще через полчаса углубились в лес по уютной расчищенной дорожке.

– Это со мной. – Жора предъявил дежурной свое удостоверение инструктора.

– Георгий Александрович? – переспросила пожилая вахтерша, сверившись по тетради.

– И Сергей Степанович Кириешко, – сдерживая смех, произнес Нил, не раз выдававший себя за другого.

Прибывшие разместились в изящном двухэтажном здании, однако комнаты почему-то достались разные. Побросав вещи на кровати, встретились в фойе. За обедом прической и свитером Нил едва ли не одиноко дисгармонировал с опиджаченной, стандартно подстриженной массой политотдыхающих. Он оценил весьма недурственный стол: соленая осетрина, телячьи отбивные, взбитые сливки с ломтиками ананаса. Что же будет дальше?

Публика продолжала съезжаться до вечера. Провожать старый год начали в девять. Уединившись с Нилом и со знакомыми из Петроградского райкома, Жора достал бутылку водки. Прозвучали первые тосты за Родину, давшую нам все, за партию, научившую нас не страшиться никаких высот, за ленинский комсомол и всегда готовых комсомолок...

Без пяти двенадцать, спохватившись, вышли в фойе послушать поздравление Президента. Еще подтянутые, с неснятыми галстуками и протокольно-торжественными лицами, под звон курантов собравшиеся чокнулись, предвкушая трехдневный марафонский запой.

После часу ночи в зале началась дискотека. Накачанный моложавый Дед Мороз раздавал из подарочного пакета импортные презервативы, а обнаженные по пояс снегурочки с формами, как у снежных баб, предлагали бокалы с шампанским. Публика визжала и хрюкала. Пиджаки наконец расстегнулись, а галстучные удавки на шеях были ослаблены. Жора и Нил на время присоединились ко всеобщей ламбаде.

Искрившийся, как бенгальский огонь, Жора возбужденно толкал приятеля в бок:

– Классные телки, ядреные! Пойдем познакомимся?

– А крокодилов сюда не завозят? Идут, знаешь, под настроение.

Жора с воодушевлением ринулся извлекать из толпы танцующих понравившихся ему бабцов. Нил предпочел вовремя улизнуть. Ненадолго вспомнилась Катя, такая грустная перед праздником. Преподаватель вышел в фойе и стал методично накачиваться водярой у шведского стола, поглядывая краем глаза в расплывчатый цветной телевизор. Казалось, что угодно могло измениться в этой стране, но не состав выступающих в новогоднем «Огоньке». В этом был элемент стабильности. В четвертом часу ночи, увидав на экране Кашпировского, Нил задремал в мягкотелом кресле, и сны его были удивительны.

...Несодрогаемая тишина, какая возможна под толщей стоячей воды. Деревья, ручьи, холмы, птицы – все из стекла, бесцветно-прозрачного, но озаренного изнутри неким содержанием вещей – меняющимся оттенком внутренней сути. Хрустальная тропинка открывала под его ногами бездонные играющие фиолетовыми бликами недра. Купол неба сквозил равномерно холодным светом, не идущим ни от звезд, ни от солнца, ни от луны. Осязаемая хрупкость пространства вызывала страх промолвить хотя бы единое слово или совершить лишнее движение, и Нил, затаив дыхание, балансировал между игольчато-ледяными травами и ветвями. Он был единственным подвижным элементом застывшего мира. Вдруг стоячий воздух задрожал, и ураганно пронеслось: «Сла-а-ва!!! Сла-а-ва Ка-Пэ-э-СэС!!! Уррр-а!!!» Зычный крик нарастал, превращая предметы и пейзажи в россыпи стекла. В последний момент Нил увидел, что тропа под его ногами глубоко растрескалась и гигантские ребристые, как устричные раковины, осколки повалились с неба. Он обхватил голову руками...

– Урр-а!.. – орал пьяный в драбадан Жора прямо ему в ухо. Он бесцеремонно толкал приятеля с целью препроводить его в номер досыпать. Приоткрыв глаза, Нил обозрел Жорины голубые трусы в ромашках и облегченно вздохнул.

Окончательно пробудились в два часа дня. Проветриваясь, обошли окрестности, обнаружив присыпанный снегом залитый каток и недавно построенную деревянную сауну. Справа – причудливый узор из извилистых голубых теней на бугристом склоне с пучками кустарника. На стремнине неширокой реки черные провалы – не то проруби, не то незамерзшие полыньи. Узкая тропинка уходила вниз и раздваивалась у еле различимой береговой границы.

– Слушай, Жора, давно хотел тебя попытать, – начал Нил, когда приятели, увязая в снегу, спустились к реке и повернули к излучине, – куда драпать райком собирается, когда лавочку вашу прикроют? Просить политического убежища у Феди Кострова?

– Да ты что, Нил, у нас здесь все схвачено. – Жору внезапно потянуло на откровенность. – Я с осени на учебе в ВПШ.

– Изучаешь речения генсека на последних пленумах?

– Да нет, нас теперь всерьез по экономике натаскивают. «Обогащайтесь!» – вот главный лозунг современности. Те, кто попроще, открывают кооперативы и торговые точки, кто понаглей – прибирают к рукам заводы. Я вот, старик, тоже думаю, не арендовать ли после учебы подвальчик или землю под фермерское хозяйство.

– Ну и что ты будешь делать со своим подвальчиком?

– Открою в нем видеосалон или производство какое-нибудь.

– Тебе скорей бы казино подошло.

– Неплохая идея, только придется тогда свою охранную фирму набирать. Впрочем, земля – тоже неплохо... Разведу зверье, посажу морковку.

– Но ведь ты ни в чем ни бум-бум – ни в пахоте, ни в кроликах.

– Для того и учат. А потом у меня дядя всю жизнь агрономом в колхозах батрачил. Бери, говорит, землю, Георгий, не пожалеешь...

– Да ты знаешь, сколько на это все денег придется вбухать?

– Каждому отучившемуся выдают беспроцентный кредит.

– Но ведь его когда-нибудь возвращать надо.

– Непохоже, что наши собираются его возвращать. Я думаю, они сами скорее революцию сделают, если хоть один козел что-нибудь назад потребует. Так что как ни крути, не пропадем. Присоединяйся, пока не все расхватали.

– Ну и чем я буду у тебя в подвальчике заниматься?

– Да вот, к примеру, откроем цех по производству шампуней. Бросай свою нищую кафедру, заживешь как человек. В этом весь патриотизм и заключается – и тебе польза, и стране нужное дело сделаешь.

Нил ничего не ответил. Ему стало немного не по себе.

– Ладно, определяйся, к лету вернусь, поговорим...

К восьми вечера около трети опиджаченной молодежи разъехалось, и Жора потащил Нила в сауну, чтобы творчески развивать главный закон страны, установленный Эльдаром Рязановым: париться в бане в последний день декабря.

Небольшая компания девушек и парней в простынях уже потягивала банное пивко. Жора тепло поздоровался с круглолицым крепышом, с увлечением поминавшим все того же Саддама.

– Да не, мужики, воевать с нашим оружием – одна бодяга. У меня батя всю жизнь подводные лодки конструировал. Напьется и давай рассказывать: и то у них не то, и это не это. И гудят под водой, как паровозы, и тонут, и взрываются, а куда торпеды летят на испытаниях... Я ему: «Батя, выходит, вас бы при Сталине как врагов народа...» «Нет, говорит, Василий, мы большое нужное дело сделали – третью мировую войну предотвратили. Наши адмиралы твердо знали: с таким оружием воевать нельзя...» Так что и багдадскому чучмеку не зря предлагают вернуть Кувейт на почетных условиях.

– Держи карман шире! Упертый, сволочь. Говорят, детство трудное...

Оставшиеся сутки пролетели легко и незаметно. Нил опробовал наконец-то расчищенный каток, и когда начало смеркаться, Жора с сожалением проводил его на автобус. Где-то за бетонной остановочной будкой пьяный голос невпопад горланил:

Волосы седые на головке детской —

Хорошо живется нам в стране советской.

Утром в четверг Нил снова почувствовал чужеродный осадок на душе, он с трудом принял пересдачу зачетов и, выйдя из здания химфака, свернул со Среднего проспекта к набережной.

Лед уже крепко стал, и по такому случаю захотелось пройти по реке от Академии художеств до Зимнего. Взглянув на сфинкса с ликом Аменхотепа III, Нил подумал, что бедняга наверняка тоскует по своей исторической родине, где всегда вдоволь солнца и не бывает подобных холодов. Продолжавшийся сильный мороз, как клей, соединял детали города и людей в единую форму. В такие дни Петербург статичен: снежные чертежи, раскатанные по Неве, проглянувшие золотые лучи, тончайшим напылением осевшие на каменных стенах, стылая линия горизонта. Впрочем, для Нила городские пейзажи являлись, скорее, не внешним, а внутренним пространством, по которому он беспрестанно путешествовал, не столько наблюдая, сколько воссоздавая его по памяти и ассоциациям... Возле Дворцового моста, освеженный и развеявшийся гуляка поднялся на берег и свернул к Невскому. Сегодня он будет дома раньше обычного.

Погром в 14-й

В коммунальной квартире № 14 странные вещи происходили постоянно, но особенно часто случались они по ночам. Пока большинство ее обитателей пребывало в глубоком сне, тишайший еврей Лев Израилевич мучился бессонницей.

Переключая телевизор с канала на канал, Нудельман всю неделю ловил обрывки новостей с Ближнего Востока. Внимательно вслушиваясь в хрипение старенького «ВЭФа», он первый из жильцов квартиры узнал в январе 91-го о бомбардировках Ирака. Сжавшемуся в комочек Льву Израилевичу «Голос Америки» донес дыхание «Бури в пустыне».

В ту ночь он так разволновался, что даже принятый для пущего спокойствия реланиум не возымел должного действия. Бухгалтер ворочался с боку на бок, и ему мерещилась то иракская бомба, то еще более ужасные вещи. С утра он будет звонить детям в Хайфу, а пока Нудельман трясущимися руками вытащил пару таблеток снотворного, чтоб хоть как-то успокоить раздерганные нервы.

Немного погодя, прослушав повторную сводку последних известий, которые отравой разлились по жилам, он накапал в стакан сорок капель корвалола. Но и это оказалось слишком слабым противоядием, и тогда он опрокинул пару рюмок водки.

Как ни странно, сон не приходил, зато по углам комнаты возникли зловещие очертания призраков. Вконец испуганный потомок Израиля решил испробовать последнее средство – выпить сладкого чаю с сухарями!

Полупришибленный снотворным, не то чтобы во сне, но уже не наяву, схватив чайник, Лев Израилевич двинулся в сторону кухни. Не зажигая свет и даже не открывая глаз, он брел по знакомому до каждой выщербины длиннющему коридору, не подозревая, что еще кое-кому не спится этой ночью.

Сергей Семенович, выпивший накануне лишнего, мучился сушняком. Отхлебнувши из ковшика холодной воды, он в состоянии крайне тошнотворном пробирался по стеночке из кухни.

Соседи двигались по темному тоннелю, как два встречных поезда, и в какой-то момент неизбежно столкнулись.

Нудельман тонко взвизгнул и начал яростно размахивать пустым чайником, не подозревая, что бьет Вертепного прямо по физиономии. Слегка отрезвленный побоями СС пытался обуздать в темноте обидчика, но Лев был не из тех, с кем легко совладать. Коктейль из водки с корвалолом сыграл злую шутку. Возбужденный дракой, он вдруг вообразил, что перед ним... сам Саддам Хусейн, и принялся колотить его с отчаянием обреченного.

Вертепного такой поворот дела окончательно вывел из себя. Взбешенный, он рушил вешалки для одежды, срывая пальто и шубы, за которыми хитро укрывался противник, но поймать изворотливого соседа не мог.

Сергей Семенович не задавал себе вопроса, с кем имеет дело, поскольку после пьянки дрался почти всегда, а с кем – не имело значения. И конечно, никто из них не догадывался включить свет, ибо сознание обоих было здорово воспалено.

Треск и грохот падающих тел продолжались недолго. Нащупав дверной проем, СС пинком отправил в него неугомонного агрессора и запер дверь на защелку. По неистовому стуку изнутри он понял, что зверь в ловушке, и, не в силах более сдерживать приступ тошноты (пили-то накануне кооперативную сивуху), опустошился в туалете, выматерился и ушел.

Лев бился в дверь ванной, где он так глупо очутился, до рассвета. Никто не знает, какие ветряные мельницы виделись ему той ночью.

Утром студенты выпустили взлохмаченное существо в одних трусах и почему-то с чайником в руке. Они с трудом признали в нем тишайшего еврея, а он, заикаясь, поведал им страшную историю ночного погрома.

Все подтверждало правдивость его слов. В коридоре соседи увидели выдернутые с гвоздями вешалки и полки, перевернутые тумбочки с обувью и даже оторванную дверцу от печки с изразцами. А еще, говорят, раньше вещи делали прочно!

Трясущегося Льва отвели под руки в постель. Обнаружив у изголовья початую пачку реланиума, кто-то предположил, что, не выдержав истязаний, старик хотел покончить с собой. На всякий случай вызвали участкового – милиционера или врача. В суматохе не разобрали, чей телефон.

Весть о погромах молниеносно разлетелась по всему дому. Нудельману сочувствовали, его навещали и советовали обратиться за помощью в международные организации. Возмущенная Дашка пригласила корреспондента газеты «Смена», чтобы он провел независимое расследование деятельности общества «Память» в 14-й квартире.

Наутро Сергей Семенович ничего не помнил о ночных злоключениях (вот оно, благотворное действие кооперативного алкоголя) и очень искренне сочувствовал Льву Израилевичу вместе с остальными.

Кажется, влип...

Молодая женщина смотрела на сгустившиеся за окном метельные сумерки и ждала прихода Ильи. Ждала присутствия, но не теплоты. Отношения с мужем нельзя было назвать плохими, они почти перестали существовать. Он жил своей жизнью, она – своей. «Как дела на работе?» – «Нормально». – «Как здоровье дочки?» – «Без перемен». Это напоминало перекличку «пароль – отзыв», и ничего за этими фразами не было: ни ее интереса к его работе, ни его заботы о ребенке. Муж служил декорацией, не более, но как ни странно, эта декорация помогала разыгрывать действо на сцене.

Девочка закряхтела, Катя подошла к кроватке. Постепенно тихие всхлипывания переросли в отчаянные рыдания. Судороги!

Женщина бросилась к пузырьку с лекарством и едва нацедила пол-ложечки. «Сейчас закроется аптека, а впереди еще ночь, – лихорадочно соображала она, – придется бежать с Машкой, Илью ждать безнадежно». Мать быстро натягивала одежду, ругая себя за то, что не запасла лекарство. Судороги безжалостно скрючивали тело малышки, она захлебывалась в крике.

Нил столкнулся с ними на лестнице.

– Ты куда? – Он недоуменно смотрел на растрепанную соседку с разрывающимся от крика свертком в руках. – Что-то случилось?

– Ребенку лекарство, я в аптеку... – невнятно пролепетала Катя.

Вид у нее был такой, что тронул бы и каменное сердце. А у Нила сердце было самое обыкновенное, поэтому он предложил:

– Давай я сбегаю.

– Возьми рецепт, – сразу согласилась соседка, сунув ему в руку бумажку.

Нил бежал в незастегнутой куртке по развязшему от мокрого снега Невскому, мимо светящихся окон кафе и магазинов. Машины, скользкие, как рыбки, сбивались в косяки на перекрестках, а он с огромной скоростью рассекал сырой, по-подвальному затхлый питерский воздух.

В аптеке Нил из любопытства спросил:

– От чего лекарство?

– Противосудорожное.

– Зачем оно ребенку?.. – протянул он, начиная что-то подозревать.

– Папаша, врач знает, что выписывать! – Фармацевт спешила закрыть входную дверь.

Запыхавшийся Нил передал пузырек соседке и невольно замешкался. Он оглядел знакомую комнату Марии Васильевны и заметил, что Катя почти не меняла обстановку. Все так же белели кружевные салфетки, бегемотом возлежал обшарпанный кожаный диван, а по углам застенчиво таились тонконогие этажерки. Только теперь повсюду валялись пеленки и ползунки.

Дрожащими руками Катя влила в раздираемый криком рот вторую ложечку, и Маша начала потихоньку успокаиваться.

– Что с ней?

И кто его дергал за язык?!

Катя отвернулась, собираясь с духом, потом глухо отчеканила:

– У нее тяжелая врожденная болезнь...

Вот тут бы ему взять да и уйти, а он снова ляпнул то, о чем думал:

– Она не видит?

– Да, да, не видит и расти перестала, хотя ей скоро полгода. – Катя выдохнула эти слова и как-то сразу обмякла. – Поначалу мы ничего не знали, до трех месяцев она вела себя как все дети. В роддоме врачи не заметили отклонений. И вдруг свекровь заподозрила, пригласила знакомого педиатра. Дальше пошло-поехало – одно не в порядке, другое...

Нилу стало неловко, он потихоньку двинулся к двери, мысленно ругая себя: «Какое тебе дело, чего суешься в чужую жизнь?»

– Не уходи! – Катя умоляюще посмотрела ему вслед. – Посиди немного.

Он покорно вернулся и сел у стола. «Кажется, я влип».

– Понимаешь, мне почти не с кем об этом поговорить. Тихо схожу с ума, а муж делает вид, что все в порядке. И я изо всех сил делаю вид... но это не всегда удается. – Крошечная батистовая распашонка треснула в ее руках пополам. Катя горько усмехнулась. – Я не жду ни от кого жалости, просто хочу почувствовать, что еще жива, и жива не напрасно. Хочешь чаю?

– Давай, – обреченно кивнул Нил.

Катя поставила ему чашку и, взглянув на часы, подумала, что будет неплохо, если Илья сегодня задержится дольше обычного.

– А может, это и правильно. Сильные живут своей жизнью, а убогие – своей. – Она опустила голову. – У меня такое ощущение, что нас с Машей вытесняют в невидимую резервацию. Несчастье отпугивает людей, они боятся, что оно переползет на них как лишай. А впрочем, я не имею права жаловаться. И ты меня не жалей, просто посиди за компанию, а то грустно сегодня как-то.

Нил понял, что бедняжка в этот вечер особо нуждается в паре свободных ушей, и щедро их предоставил. В его душе шевельнулось смутное подозрение, что все их предыдущие разговоры и встречи не так уж случайны. Это было удивительно и непонятно. Она ведь не походила на женщину, за которой хотелось бы поухаживать. Скорее, потерянная мамаша, которая повсюду таскается со своим младенцем. Как теперь выясняется, тяжело больным.

Еще тогда, в кафе, Нил почувствовал в ребенке какую-то ненасыщенность жизнью. Он бросил взгляд в кроватку: красивое кукольное личико девочки застыло во сне. Маленькое, почти ненастоящее существо мучилось, едва начав жить. В этом было что-то чудовищное.

Катя подошла к спящей и слегка поправила одеяло.

Нил поймал себя на мысли, что кроватка выглядит так, словно принадлежит веселому малышу: яркая драпировка, разноцветные погремушки, мигающая елочная гирлянда, так и не убранная через месяц после Нового года.

– Иногда мне кажется, что жизнь Машеньки только и подпитывается моей энергией. Она настолько слаба, что мне страшно оставить ее даже на час. Она как-то сразу вся остывает, и я боюсь, что уже не успею согреть эти крошечные ручки...

Нил думал, что, наверное, так бывает жалко птицу с перебитыми крыльями. Катя была очень похожа на такую птицу – еще живая, но уже обречена, – и потому он слушал ее до упаду, выпил три кружки чая и ушел спать с чугунной головой.

Муж и в самом деле явился ночевать заполночь, когда перестали ходить троллейбусы.

Академический балет

Илья считал несчастье заразным и оттого не целовался с ним и старался близко к себе не прижимать.

Институт биологического профиля, где он подвизался, также переживал не лучшие времена. Впрочем, как и многие другие академические учреждения. За границу уезжал каждый, кто находил такую возможность. Остальные сотрудники готовились к постановке балета. Да, это была та самая правда, которая не является бредом сумасшедшего!

Дело в том, что директор института в молодости работал балетмейстером. Потом он окончил университет и, обладая недюжинным талантом администратора, быстро прошел путь от рядового сотрудника до завлаба и так далее. Но осталась у него одна слабость – тянуло человека к искусству.

И вот однажды, а точнее в 1987 году, силами академического коллектива поставил он к Новому году балет на античную тему. К первой постановке готовились особо. Лаборантки в рабочее время перешивали белые халаты на туники, аспиранты рьяно репетировали паде-де, а убеленным сединами профессорам отводились достойные роли философов древности. Надо отдать должное директору – он и сам с удовольствием предавался танцу. На фоне нарастающего развала в науке, пожалуй, это было лучшее, что он мог сделать.

Спектакль, к слову, прошел с блеском. Была приглашена элита из университета и ведущих научных учреждений города. Как они рукоплескали! «Трудно гекзаметром выразить радость момента!» – перефразируя одну из реплик героев. О, блестящие танцоры того незабываемого действа, где вы теперь?

Потом последовали еще спектакли. Одну из постановок даже снимало ленинградское телевидение. Хореографическая слава института разрасталась.

Илья обычно подтанцовывал во вторых рядах, хотя в душе ненавидел эти феерии. Отсутствие необходимых для работы реактивов и препаратов не компенсировалось для него живописной ролью щитоносца. Он делал кандидатскую и желал любой ценой разорвать порочный круг своего существования. Не самый первый, но и не последний, он осознал безысходность положения научного сотрудника в перестроечное время.

Летом постановки балетов в институте дополнялись прополками турнепса в Мельничном Ручье. И хотя компания была весьма завидная – ведь и доктора наук не могли уклониться от сельхозработ, – но научные диспуты в полях с овощами уже изрядно поднадоели.

Поначалу Илья честно отбывал повинность, полз на карачках вдоль борозды, делая свою норму и норму научного руководителя. Помогать старшим по званию считалось в институте хорошим тоном. Но уже прошлым летом он искал любую возможность закосить прополку, проводя дни и ночи за пробирками.

Жажда скорого успеха сжигала его. Молодой ученый был уверен, что, обретя научную степень, он получит наконец свой заветный контракт, ведь специалисты по генной инженерии востребованы во всем мире.

С осени Илья обостренно чувствовал, как уходит драгоценное время, и всеми силами старался выбраться из окружавшего его оцепления. Мать, внешне спокойная, напоминала бомбу замедленного действия, готовую разорваться в любой момент с непредсказуемой силой. У отца отказали тормоза, он откликался только на позывные радио «Свобода». А в январе еще и жена с Машей нанесли непоправимый удар по его самолюбию!.. Илья, как внезапно попавший в турбулентность самолет, терял устойчивость. Правое веко у него все чаще подергивалось. Приходилось работать на грани нервного срыва – кофе, сигареты, снова кофе, снова сигареты. Задерживался допоздна, ночевал в лаборатории на сдвинутых стульях, а утром бежал с пробирками в центрифужную.

На этом фоне постановка очередного балета раздражала Илью сильнее обычного. Да и либретто скорее обескураживало – что-то из жизни индейцев Северной Америки. Разошедшийся директор строго проверял явку на репетиции и, ежедневно облачаясь в трико, с превеликим удовольствием руководил группой размалеванных скво. Костяк ее составляли эксцентричные лаборантки моечной. Илья, на этот раз задействованный в роли злобного гурона, прятал за центрифугой деревянную лошадку, а в рабочем столе – украшения из крашеных голубиных перьев и, когда созывали в зал, спешно перевоплощался в стерильном боксе. Портить отношения с начальством перед защитой диссертации не хотелось, и он злобно притопывал и цокал возле картонных декораций, проклиная все на свете – и зарплату, которой считай что нет, и семью, которая есть, и, наконец, страну, в которой все это происходит.

Впрочем, он был не единственным одержимым исследователем. Несмотря на бедственное положение в науке, молодежь любила поколдовать над проектами. Правда, по большей части происходило это теперь в вечернее время. Днем здоровые инициативы заглушали директор со своей суетой и нотационные дамы в возрасте. Когда все лишние для науки, отсидев положенные часы, покидали стены лабораторий, стажеры, аспиранты и дипломники только приступали к священнодействию. Особой популярностью пользовались выходные дни, молодые ученые обязательно выписывали пропуска в институт на субботы и воскресенья. В комнатах было не по-будничному весело и интересно. Для истинно влюбленных в науку «понедельник начинался в субботу», в их головах бурлили свежие идеи и высвечивались грандиозные планы. И кто посмеет осудить их за то, что, защитив свои работы, они уедут в другие страны.

Надо сказать, что отток перспективных кадров за границу только усиливался по мере нарастания перемен в Союзе. Когда кто-то из сотрудников убывал, остальные бросались делить его «наследие» – приборы, реактивы, фильтры. Сотрудники выменивали и вымаливали друг у друга недостающее для работы, пытаясь на голом месте поставить эксперимент.

Каково же было их отчаяние, когда в иностранных журналах пяти-, а то и десятилетней давности, ставших наконец доступными, встречалось описание сделанных ими в текущем году открытий. Но прозябавшие на своих местах немолодые работники по инерции продолжали двигаться... Одни – к заслуженной пенсии, другие – к иллюзорному будущему советской науки.

В гомогенизатор!

Ворвавшись в 8.30 в институт, Илья до смерти напугал уборщицу. Сказать по правде, он и сам смутился, будто сделал что-то выходящее за рамки приличий. Ведь и в годы застоя в академическом институте не считали нужным приходить на работу спозаранку. А теперь и подавно никто не вспоминал о сотрудниках раньше двенадцати – времени, когда начинались репетиции.

Проверив заложенные с вечера опыты и выпив кофе, Илья уселся на старую центрифугу и запел арию Варяжского гостя. Получалось как-то хрипло и заунывно. Это была его прежняя роль из балета «Садко» с оперными вставками.

К обеду ожидался абортивный материал для экспериментов. Каждую неделю его привозили в лабораторию из Института акушерства и гинекологии. Илье приходилось загружать человеческих зародышей в гомогенизатор и выделять из них белки и ДНК. Этот небольшой этап соприкосновения с человеческой плотью подсознательно угнетал ученого. И хотя сам он успокаивал себя, что работает с заведомо мертвым материалом и виноват перед этими зародышами менее, чем те, кто лишал их жизни, тяжесть на душе оставалась. Младший Туманов с тоской думал о крошечных кусочках мяса, которые могли стать людьми, но по каким-то причинам не стали ими, хотя для некоторых это и к лучшему. Лучше бы Катя сделала тогда аборт... Илья вспомнил несбывшиеся надежды, перипетии ее беременности, потом мысль снова перескочила на ожидаемые зародыши, и он вдруг представил, что и Маша могла бы быть среди них. Лежать этаким красным осклизлым комочком, и он измельчил бы его на клетки.

Появившийся к полудню научный руководитель Ильи Борисов ехидно посматривал на аспиранта, дожидаясь своего кофе с сахарозой. Он мерил шагами коридорчик, напевая «С клена падают листья ясеня. Ни фига себе, ни фига себе...». Борисов курил сигарету за сигаретой, доставая их из пачки с нацарапанной детскими каракулями надписью: «Папочка, любимый, не кури!» Лицо Борисова было сумрачным и отрешенным.

Пробегавшая мимо лаборантка весело спросила:

– О чем думу думаете, Михаил Алексеич?

– О женщинах, – многозначительно отвечал Борисов.

Видимо, в его словах была доля правды. Три жены и куча детей, нуждающихся в алиментах, не могли его не беспокоить. Однако не это определяло жизнь Михаила Алексеевича, а написание монографии по генной инженерии, можно сказать, труда всей его жизни.

За работой аспиранта Туманова он следил весьма поверхностно. Обычно Борисов вспоминал о нем, когда срочно требовался грузчик перевезти пианино на дачу или подвинуть в квартире мебель. Илья охотно помогал шефу и в душе восхищался им, потому что у Борисова получались не только неплохие работы, но и хорошие дети. Не наукой единой жив человек.

Жена Борисова тоже числилась в их лаборатории, хотя в основном занималась воспитанием потомства и лишь изредка забегала сварить мужу кофе на спиртовке. Невысокого роста, дородная и добродушная, в майке с полинявшей надписью «АББА», она была полной противоположностью мужу – худосочному длинному невротику. Идиллически-комичная пара своим видом забавляла пол-института.

В затянувшемся ожидании абортивного материала Илья наблюдал забавную сцену. Пожилая сотрудница Анна Павловна обвиняла стажера в хищении нескольких баночек с реактивами, а также в том, что он тайно отливает ядовитые растворы из ее колб. Оскорбленный стажер под надзором седовласой мегеры начал процесс описи, навешивая на все этикетки. На огромной колбе с едко-оранжевой жижей он написал: «Яд Анны Павловны». Мегера была в восторге, он, судя по веселой физиономии, тоже...

Материал для исследований привезли только после обеда. Истомившийся в ожидании Илья буквально набросился на контейнер с зародышами и трудился над их телами как одержимый. К нему снова вернулись невеселые утренние мысли. «Они были обречены, – рассуждал он, погружая кусочки человеческого мяса в гомогенизатор, – как обречены в этом мире все слабые, как обречена Маша и подобные ей жертвы естественного отбора. Слабые унижаемы и уничтожаемы. Я не с ними, но значит ли это, что я против них?..»

Илью обреченность дочки унижала, поскольку печальная тень несовершенства падала на него, и он во что бы то ни стало хотел избавиться от этой тени. «Балласт», которым являлась Катя, также погрязшая в обреченности, никак не вписывался в его будущую жизнь. Илья знал, что тот, кто хочет чего-то добиться в этой жизни, должен переступать через многое. Он планировал цивилизованно развестись, уехать и забыть страну и жену как страшный сон. Пока молодой честолюбец смутно представлял детали, но с намерением определился.

В начале было Слово, и в душе Илья произнес слово приговора. Он мысленно вычеркнул безнадежных из жизни, и этого оказалось достаточно.

Свекровь тоже хотела вычеркнуть Катю и Машу из жизни Ильи, но была недальновидна и не предполагала, что он сам может прекрасно с этим справиться. Она пыталась найти ответ и не находила смысла в жизни безнадежно больного ребенка, кроме безусловного вреда для родственников и окружающих. Больных животных не стесняются усыплять и отстреливать, а уровень сознания этого урода ниже собачьего и останется таковым навсегда. А невестка – дурная самка, которая и мертвого детеныша будет прижимать до последнего, ну словно обезьяна какая-то. Недавно «В мире животных» показывали, как они часами охраняют окоченевшие трупики. «И за что Илюше такое наказание? – злилась Ирина. – С его талантом – и так вляпаться с этими дурами!»

Желание матери было простым и естественным: поскольку все знают, что люди рождаются для радости и счастья, нужно добиваться их любым способом. Был же у спартанцев обычай избавляться от слабых детей.

А правозащитниками она сыта по горло. Всегда найдется тот, кто сдуру начнет выгораживать доходягу или урода – пусть горлопанят! Решать не им! Россия – это тебе не Спарта какая-нибудь, здесь все гораздо круче. Тут и здоровому не выжить.

По привычке прислушалась, когда на лестничной площадке остановился лифт. Не Илюшенька ли домой заглянул? Хлопнула соседская дверь. Нет, он, конечно, не придет сегодня.

Женщина обхватила голову руками и завыла, будто неведомая болезнь терзала ее мозг, а не Машин. «Не дам ему погибнуть. Душу сгублю, но спасу от этих юродивых. В конце концов, этой же дурочке Кате станет легче». – Ирина в исступлении сжала кулаки. Ей так хотелось стиснуть весь мир в кулак, чтоб затрещали суставы и кровь брызнула из-под пальцев.

Перекройщики

Туманов посмотрел на часы: одиннадцать вечера. Глаза болели от ультрафиолета, по усталости он опять забыл надеть очки, когда смотрел электрофорез. Все сотрудники ушли, сегодня он остался один. Илья по-хозяйски обошел помещения, проверил приборы и решил сходить в гости.

Он опустился на лифте к Козлову. Странноватый приятель выращивал в стерильном отсеке человеческие клетки в специальных флаконах – «матрасах». В прошлом наркоман, теперь – воцерковленная личность, Козлов всегда оставался «вещью в себе». Илья не понимал его ни тогда, ни теперь, но встречался иногда по привычке, как со всеми университетскими.

С тех пор как Иван Козлов уверовал, он отошел от мирских соблазнов. Снял дом в Вырице и жил там круглый год. Читал Библию при лучине, топил печь и по выходным пел в церковном хоре. Местный батюшка привечал образованного человека и подолгу вел с ним душеспасительные беседы. Из лощеного франта Козлов превратился в заросшего бородой мужика, и единственное, что связывало его с прежней жизнью, оказалась работа, которую он почему-то не оставил. Иван прилежно ездил в институт и, когда опаздывал на последнюю электричку, оставался ночевать в лаборатории. Он, как и Илья, работал с геномом, перестраивая человеческие хромосомы на свой вкус и лад.

Илья, уже давно не удивлявшийся ничему, однажды все же поинтересовался:

– Ванька, ведь Бог создал человека по образу и подобию своему, чего ж ты его перекраиваешь?

– Не перекраиваю, а усовершенствую, – потупившись, заметил благонравный Козлов.

– Но разве можно сделать совершеннее, чем это получилось у Всевышнего?

– Бог никому не запрещал работать, в том числе и над самим собой, – уклончиво ответил Ванька, рассматривая в микроскоп раковые клетки. – Это мой труд, я зарабатываю на хлеб чем могу. Хорошо растут, – пробормотал он.

– Козлов, какого черта ты здесь работаешь? – Собеседник начал злиться на его невозмутимый затылок.

– Не поминай при мне слугу дьявола.

«Ты и сам не лучше, – ругнулся про себя Илья, не понимая, почему при виде однокурсника в нем всегда поднимается смутное раздражение. – Для меня человек – кусок мяса, вот и делаю с ним что хочу. А ты ведь о душе заботишься, под чистенького замаскироваться хочешь».

Все знали, что у Козлова на рабочем столе в аквариуме живет хищная рыба из семейства пираний. Звали ее Збигнев, она много ела и не представляла никакого интереса для науки. Каждый раз, когда кто-то заходил к Козлову, он пытался сбыть ненасытного хищника. Збигнев, презрительно оттопырив нижнюю губу, глубоко плевал на все происходящее.

– Только не навязывай мне своего Сбитня, – обычно предупреждал Илья.

– За этим божественным созданием в очередь стоят, а ты...

– Я встану самым последним, надеюсь, мне не достанется.

– А зря. Я приучил его есть макароны, перевел на дешевые корма.

– То-то у него рожа такая от вермишели.

Усеянные острыми зубками челюсти Збигнева напоминали два ковша от экскаватора.

Сегодня, однако, предложения забрать Збигнева не последовало. Козлов был сосредоточен, рассматривая препараты под микроскопом.

– Чаю, что ли, выпьем? – предложил Илья.

– Это дело хорошее, – согласился Иван, снял халат и вымыл руки.

Илья давно заметил, что, сколько ни мой лицо и руки, химический запах никуда не исчезает, домой придешь – он и там преследует, словно тело пропиталось им.

А вообще, в лаборатории если что и вымоешь хорошенько, то нет гарантии, что оно не стало через пять минут еще грязнее. Положил в обед чистое яблоко на стол, а, оказывается, час назад на этом самом месте стажер опрокинул пробирку с радиоактивными изотопами... Вот и представляй, сколько ты съедаешь таких яблок и бутербродов, от которых дозиметр трещит как ненормальный. Технику безопасности не только не соблюдали, а даже бравировали этим несоблюдением – совали пальцы в мутагены и канцерогены, смотрели в ультрафиолете ДНК без защитных очков и работали с радиоактивными препаратами там же, где пили чай. Но в основном дурковала молодежь. Илья старался все делать по правилам: перчатки, пинцетики, экраны и тому подобное.

Козлов вытащил банку засахарившегося варенья:

– Угощайся.

– У тебя нет чего-то посущественней? – поинтересовался Илья, с тоской взирая на сладкий конгломерат.

– Так ведь пост, – заметил Иван.

– Давай хоть кильки в томате откроем, у меня есть банка, нужен хлеб.

Козлов вытащил сморщенный обрубок булки из тумбочки, и у Ильи сразу пропал аппетит. «Чертов постник, даже пожрать не может нормально...» Болела голова, в носу пахло уксусной кислотой и меркаптоэтанолом (кто хоть однажды нюхал, понимает). Чай у Козлова оказался зеленый и очень крепкий, от зеленого чая Илью всегда тошнило.

Подташнивало и от самого Козлова, с ног до головы обряженного в грубое одеяние, связанное для него деревенскими старушками из собачьей пряжи. Узловатые крепкие руки и обветренное скуластое лицо дополняли крестьянский облик трудника от науки. Сам густо заросший шерстью, в животную шерсть укутанный, он походил на библейского Исава, издающего терпкий, первобытный запах жизни.

– Как твоя диссертация? – спросил Иван, деликатно цепляя килечку.

– Скоро защита, а твоя?

– Я лишь зарабатываю на хлеб, – привычно повторил постник.

– Ты бы мог найти что-то попроще – хлеба бы купил побольше.

– Мне и этого хватает, – ответил Козлов, попивая пустой чаек и даже не прикасаясь к варенью.

После десяти съеденных ложек Илья так и не понял, из чего оно сварено. Узнаваемым был только сахар.

– Но ведь ты святая святых тронул. В человеческих генах копаешься, письмена Бога редактируешь, кто знает, что из этого получится? – не унимался спорщик, он хотел во что бы то ни стало прошибить эту глыбу спокойствия. – Не много ли полномочий для покорного раба?

– На все воля Всевышнего. – Иван обтер рукавом губы и дал понять, что пустые разговоры отвлекают его от работы. Он снова надел халат, вымыл руки и собрался уходить в бокс.

Илья меж тем взглянул на препарат, лежавший под микроскопом. Распластанные гигантские клетки состроили ему мерзкие рожи, и он понял, что пора хорошенько выспаться.

Бросив прощальный взгляд на Козлова, он еще раз подивился, как это животное умудряется соблюдать чистоту и стерильность в боксе, а впрочем, это не его дело.

Илья с облегчением вернулся в свою комнату. Сегодня он решил ночевать в институте. Стараясь избавиться от неприятного осадка после общения с Козловым, Туманов занялся разборкой стола. Неделями он нагромождал на нем бумаги и пробирки, пока они не начинали сыпаться с вершины айсберга. Потом одним махом, под настроение, разгребал эту кучу, мыл ершиком посуду – в общем, наводил чистоту. Лаборантки у него не было, Борисов большую часть дней на неделе работал дома над монографией, и комната принадлежала Илье почти безраздельно. Сюда же пришла на практику молоденькая студентка Катя. Как давно это было!

Илья вытащил из ящика медицинские журналы, подобранные по одной теме. Он тайно выуживал из библиотек сведения о болезнях, подобных Машиной, и все прочитанное, с одной стороны, ставило его в тупик, с другой – не оставляло надежды. Занимаясь генетическими аномалиями человека, трудно было предположить, что они вот так, как в страшной сказке, сойдут с книжных страниц в его жизнь. Парадокс заключался еще и в том, что Машин случай не был классическим, симптомы заболевания не вписывались ни в один из известных генетических синдромов. Врачи констатировали: родничок на голове ребенка к четырем месяцам закрылся, затвердели и швы между костями черепа – он полностью перестал расти. Это привело к сдавливанию развивающегося мозга, а как следствие, к судорогам и потере зрения. Судя по результатам обследования, мозговая ткань постепенно деградировала. Но ведь в роддоме девочка казалась абсолютно здоровой!!! И не только казалась, но и была объективно... Значит, просмотрели?.. И откуда такая напасть? Подробное обследование в специализированном центре не выявило генетических аномалий ни у него, ни у Кати. Да и у дочки не обнаружили видимых структурных изменений хромосом или тестируемых биохимических нарушений. Скорее всего, болезнь обусловлена точковой мутацией внутри гена. А что это значит? А это значит – темный лес... Однако в большинстве своем неблагоприятные генные мутации рецессивны, и если они есть только у одного из родителей, то не проявляются у ребенка. У них же с Катей случай просто роковой... Илья тяжко вздохнул.

В последнее время один и тот же сон преследовал его как наваждение. Ему виделся мужчина, он хохотал и издевался над ним, над Ильей, и Илье хотелось набить ему рожу, уничтожить, раздавить, но всякий раз в конце сна у этого мерзкого типа, которого он так ненавидел, оказывалось его собственное лицо.

Его не удивляло, что врачи разводили руками и отказывались лечить ребенка. Покоя не давало другое: почему именно в его семье, почему именно с ним это случилось? Илья сначала всех пережалел, затем, скривив душу, смирился – сработала внутренняя сопротивляемость, и наконец решил спасаться в одиночку. Продолжая наращивать полосу отчуждения между собой и родственниками, Илья хватался за работу как за спасательный круг. Осуществляя свой план, он старался сократить общение с семьей до минимума: так было легче жить, да и домой тянуло все меньше и меньше.

Молодой человек выглянул в окно: кружила густая февральская метель, и универсам по ту сторону проспекта просвечивал огнями, как летающая тарелка. Ему вспомнилась такая же метель три года назад в Гавани, где он снял после свадьбы однокомнатную квартиру – всего лишь на месяц, но для них с Катей это было лучшее время. Сколько строилось планов на будущее, как они мечтали о детях!.. Все существующее вовне представлялось абсолютно неважным, и только то, что происходило между ними, казалось значимым и волнующим.

Ошалевшие от счастья, они лишь изредка забегали в институт для того, чтобы выслушать очередные поздравления, выпить кофе и еще острей почувствовать, как они близки. Борисов первый одобрил выбор аспиранта, и все в лаборатории считали их прекрасной парой. Илья тоже не сомневался, что вытянул козырную карту, для него других в колоде не существовало, ведь он привык получать лучшее.

...Сколько раз он закрывал глаза и видел, как они идут в сторону Финского залива. На ней невесомое голубое пальтецо, он в черном плаще. Конец зимы, а вся одежда не по сезону, волосы пересыпаны снегом, но не холодно. Губы, руки горячие, а впереди – бесконечная снежная муть... Как похожи они были на Кая и Герду в полярном замке, когда, сцепившись за руки, стояли на берегу залива, и метель трепала их смешные одежонки. Теперь он ненавидел Катю за то, что она тогда сказала: «Мне стыдно, что мы так невозможно счастливы». Он бы и сейчас хотел заткнуть ей рот: «Дура! Ведь это был всего лишь миг! Надо было не дышать над этим счастьем».

Отойдя от окна, Илья заскрежетал зубами. Никто не знает, сколько ледяных осколков он воткнул в свои глаза и сердце, чтобы из доброго мальчика стать бесчувственным любимцем Снежной королевы.

Исследователь сбросил замызганный халат и начал сдвигать кресла, готовясь к ночевке.

Окорочка

В дверь тихо постучали. Мелькнула мысль: «Может, Илья под утро вернулся...»

Оказалось, соседка зашла предупредить, что заняла очередь за куриными окорочками. Неожиданная оттепель в конце января сменилась непрекращающимися февральскими морозами. Катя куталась сама и напяливала что могла на ребенка. Спустив по лестнице коляску, женщины бросились к лотку на Дегтярной улице.

Очередь была заметна издалека. Она дымилась и поеживалась, исполненная мрачной решимости стоять до конца. Люди молча смотрели, как продавщица в гигантских валенках и ватнике долбила молотком замерзшие брикеты с ляжками. «Ножки Буша» давали без талонов, и многие брали по целой упаковке, тем более что разделить их толком не удавалось.

Катя недоумевала, почему соседка стоит за американскими окорочками... Ведь она адвокат, и ее муж завтра из Франции прилетает, неужели она ему их покупает, неужели он их будет есть? Мысль эта не давала Кате покоя и, как ледышка, застряла в голове, а может, и вовсе примерзла к ней. Ноги сильно заледенели, казалось, она стоит босиком прямо на снегу. Эх, сапоги «Скороход»! Они служат скорому уходу из этой жизни.

Бабулька позади Кати начала вспоминать блокаду и между делом намекнула, что дети в коляске на морозе так долго лежать не могут, они охлаждаются и умирают. Перепуганная Катя взглянула на Машу – черные реснички заиндевели, но личико было теплое.

– Ничего, уже скоро, – прошептала она.

Мужчины стали помогать продавщице разбивать брикеты, и дело пошло быстрее.

Катя вспомнила, как накануне по телевизору показали мужика, откопавшего тушу мамонта. Он отрезал от нее куски и делал неплохие котлеты. Жестковато получалось, зато нажористо. После одной съеденной порции весь день есть не хочется. Новатор предлагал всем желающим обращаться к нему за деликатесом и рецептами, а также рекомендовал включать мамонтятину в меню ресторанов. «Может, и под нами зарыта туша, а мы стоим на ней и не подозреваем?» Потом она снова вернулась к мысли о том, зачем стоит в очереди соседка, ведь она адвокат и ее муж завтра из Франции прилетает...

Когда очередь наконец подошла, Катя перестала чувствовать пальцы. Она долго не могла рассчитаться с продавщицей, у обеих не слушались руки. Запихнув в коляску окорока, женщина поспешила домой. Маша уже покряхтывала, приближалось время приема лекарства.

В коридоре соседка встретила Музу и победоносно показала ей добычу. В мгновение ока Вертепная накинула платок и тоже помчалась на Дегтярную. «Эх, такую даже мороз не берет», – с завистью подумала молодуха, вдыхая запах заурядных духов от промчавшейся пенсионерки.

Вертепная вообще отличалась склонностью к дешевым эффектам. На голове она сооружала прически типа Эйфелевой башни, а в длинном коридоре коммуналки пыталась устроить подобие Третьяковской галереи. В канцелярских магазинах Муза скупала копии картин Шишкина, а также натюрмортов с продуктами питания и развешивала их на стенах. В перестроечные годы она даже разорилась на парочку вакханок. Раньше она считала обнаженную натуру слишком вульгарной, но теперь, когда голые бабы все чаще мелькали в журналах и на экранах, Сильвестровна не желала отставать от времени.

«Да, американские окорочка – не чета нашим тощим цыплячьим лапкам», – подумала Катя, не зная, куда деть полсковороды жира.

– Откормленные. У них все там такие, чего ж от хорошей жизни не жиреть? – рассуждала Муза, поджаривая ножку для Сергея Семеновича и бросая благосклонные взгляды на соседку.

Та знала, что милость ее ненадолго, и все же натужно улыбалась в ответ. Только вчера Муза пыталась выставить ее из ванной, ругаясь из-за бесконечной стирки пеленок, но Катя подарила надзирательнице пачку «Лоска», и та отстала.

Перемерзшая добытчица уже едва ли надеялась, что вечером муж разделит с ней трапезу. Они теперь редко виделись. Илья почти полностью переселился на работу, где его не раздражали жалобы жены и крики ребенка.

Ночами Маша спала очень плохо. Забывшись, она тут же вскидывалась и начинала горестно рыдать. Катя утешала ее как могла, но ребенок, измученный внутренним страданием, не находил покоя ни в чем. Когда ночами Маша подолгу кричала во весь голос, соседи возмущались, и бедная мать выносила малышку на улицу.

Обычно Катя направлялась в сторону небольшого скверика у троллейбусной остановки. По Невскому шатались подвыпившие и наркоманы. Но женщина была настолько контужена своей бедой, что возможные внешние опасности просто не воспринимала. Она садилась на единственную скамеечку, и одурманенный холодным воздухом ребенок засыпал на ее руках. Затихал и ночной проспект, уезжали последние проститутки, а Катя все сидела в скверике из пяти деревьев, заглядывая в окна тех, кому тоже не спится.

Забываясь сама, она видела, как в приглушенном свете за занавесками мелькали чьи-то тени, и сочиняла жизнь незнакомых ей людей, придумывая им такое счастье, что и не бывает. А Машенька спала под беззвездным небом, розоватым от света фонарей, и иногда Кате казалось, что было бы хорошо, если б они замерзли вот так, в скверике.

Но все же, стряхнув дремоту, она тащилась домой, где сонное тепло трущобы по-матерински встречало своих жильцов. Промерзшие, они валились в затхлую полутьму до рассвета.

Рыбалка

Зима тянулась долго, и в начале марта обитатели дома на Марата затосковали. Захотелось им, как в сказке, полакомиться свежей рыбкой.

А тут как раз Воеводкин подобрал на помойке неплохую удочку и давай всех подбивать на рыбалку. Воображение Воеводкина живописало косяки корюшки, а то и более крупных рыб, и стал Степан подумывать о путешествии на залив.

Гулого и художника уговаривать долго не пришлось, вопрос был в другом – в экипировке. Ни у кого из них не было путной одежды. Пробежаться по городу можно и в дырявых кроссовках, а на морозе стоять – другое дело. Но Воеводкин и с этой проблемой справился. Он вручил Гулому ключи от своей комнаты, в которой больше года не был, и отправил писателя поискать обмундирование в гардеробе.

Поход Гулого, однако, затянулся, так как неожиданно нагрянувшие соседи ветеринара приняли писателя за вора и здорово отметелили, сорвав на несчастном всю злость за бесцельно прожитые годы. Пока в милиции разобрались, что к чему, прошло два дня, и лишь на третий изрядно потрепанный Гулый принес охапку теплых вещей и палатку.

На следующее утро вся честная компания завалилась в электричку на Финляндском.

Художник в дамских ботиках покойной жены Воеводкина, в шубке под котик и фетровой шляпе тащил мольберт и большую зеленую сеть. Эту сеть писатель нашел в чулане ветеринара и решил, что она будет, несомненно, полезна на рыбалке. Степан пояснил, что данная вещь предназначена для ловли птиц, а не рыбы. Но живописец вцепился в нее мертвой хваткой и больше не выпускал из рук. Дырки в сети были крупноваты для корюшки. По-видимому, художник мечтал о более весомой поживе.

Гулый, обряженный под странствующего бедуина, волочил палатку, ведро и складной стульчик, а Воеводкин, вполне соответствующий образу бывалого рыбака, нес удочку и рюкзак с провизией. Он запасся хлебобулочными изделиями как минимум на сутки, ну и, конечно, горючей жидкостью, которая помогает рыбакам приговаривать и днем и ночью: «Ловись, рыбка, мала и велика!»

В Тарховке они вышли и, приободренные солнечной погодой, самоуверенно устремились направо.

Маршрут выбирался по слухам, подсказать было некому, и троица неожиданно для себя очутилась на озере Разлив, где тоже рыбачили. Друзья отыскали готовую лунку, слегка раздолбили ее и расположились лагерем. Художник сразу начал ныть насчет того, не перекусить ли им. Гулый озирал заснеженную даль. Воеводкин по-деловому распутывал снасти. И вот долгожданный миг настал: «Ловись, рыбка, мала и велика». Ветеринар даже затрясся, поглядывая на кивок, человек он был азартный. Но вода в лунке оставалась неподвижной.

После первого часа рыбаки выпили по глотку водки из бутылки, после второго – допили до донышка, а еще через полчаса осушили все, что у них осталось: две бутылки портвейна и лекарственную настойку на спирту, излечивающую от потери не то сна, не то аппетита – никто точно не помнил. Закусили разломанной черной буханкой. Дальше события развивались стремительно.

Пока Воеводкин качался над лункой, а Гулый продолжал созерцать, художник окаменевшими пальцами делал наброски представителей местной фауны. Никто даже не пытался взглянуть на бумажный лист, все и так знали: синие, крылатые, с красными глазами. Движения художника становились все более неловкими, обмороженные члены плохо двигались, но он решил до заката расставить сети для птиц.

Он ждал их, летящих от горизонта – волнующих, волшебных. Удалившись от всех, живописец попытался натянуть сеть у берега между ветвями кустарника. Издалека это напоминало метания раненого гладиатора. Все больше запутываясь в сетке, он просовывал руки с кистями в дыры и трепетал в конвульсиях.

Потерпев неудачу, обмотанный сетью птицелов возвращался к друзьям и внезапно провалился в едва затянутую ледком полынью. Воеводкин первый заметил, как бедняга погружается в воду вместе с мольбертом. Гулый и Степан бросились на помощь.

Глазам их предстало печальное зрелище: спеленатый художник барахтался в мутной ледяной каше. Схватиться за плавающий мольберт он почему-то не догадывался. Мокрая котиковая шуба делала его похожим на крупное морское животное в шляпе. Гулый кидал ему ведерко на веревке, чтоб притопший хватался за него, Воеводкин зачем-то тыкал в несчастного удочкой. Перепуганные рыболовы поспешили за помощью к мужикам у ближайшей лунки. По счастливой случайности у тех оказался крюк, которым они и подцепили совершенно занемевшую тушу.

Охотника за синими птицами освободили от пут, накачали водкой и, переодев в сухое, посоветовали ему двигаться к музею. Помогавшие рыбаки знали о существовании теплого бесплатного туалета недалеко от ленинского Шалаша и неоднократно согревались там.

Дойдя до оазиса, живописец рухнул вдоль унитазов, благословляя своих спасителей и вождя пролетариата за то, что благодаря ему на этом месте возвели столь нужную для человечества постройку. Вскоре бедняга в изнеможении уснул, прижимая к груди искромсанную сеть.

Воеводкин сокрушался о неудачной вылазке на природу. Гулый с непроницаемым лицом курил на полу у батареи. Забывшийся беспокойным сном художник тихонько подвывал во сне, как щенок. Ноги его время от времени подергивались, словно сбрасывали невидимые путы.

За весь вечер в туалет зашел всего один посетитель. Увидев спящего рыбака, он застеснялся и решил помочиться на улице.

Красное мохнатое солнце садилось за горизонт, лед опустел. Пострадавшие решили остаться на ночевку в туалете. Тут они наконец достали свою палатку и одеяло и под журчание сливных бачков погрузились в сон.

Несомненно, они были счастливы, как бывают счастливы все бездомные, нашедшие приют на одну ночь.

«Есть ли у тебя сила?..»

Все твердили о новом Петербурге. Кое-где появились вывески на английском языке, а в магазинах неведомые продукты в красивых упаковках.

Гулый не замечал перемен, для него Петербург был явлением вневременным. Если бы кто-то сказал ему, что скоро не станет коммуналок и дворов-колодцев, он бы подумал, что это бред. Вся прелесть Питера и состояла в контрастах дворцов и подворотен. Его нельзя вылизать и причесать, он должен иметь оборотную сторону, грязную и больную, как бок шелудивой собаки. Гулый не верил в обещания по скорому наведению порядка в городе; а потом, что считать порядком – отреставрированные гостиницы и подкрашенные фасады домов, в подвалах которых крысиные норы?

...Писатель заметил, что давно выехал за край бумажного листа и печатает по валику машинки. Мысль так же внезапно прервалась, как и возникла – значит, пора выпить чаю.

На кухне он наткнулся на Катю, суетящуюся возле плиты.

– Будь добра, налей кипяточку.

Соседка наполнила горячей водой большую грязную лоханку, которую ей подал Гулый.

– Заварочки?

– Если можно.

– А сахарку?

– Да что вы... – Писатель взял три ложечки, ведь не каждый день такая везуха.

Катя помешивала прозрачные щи в маленькой кастрюльке, она только что уложила спать ребенка и принялась за обед.

Гулый смотрел на нее, как на любопытную вещицу, однажды где-то виденную.

– Я знаю тебя, – говорил он странно, будто не с нею, а с собой.

– Откуда?

– Потому что знаю Петербург.

– Понимаю. – Брови Кати удивленно поползли вверх.

– Ты кроткая.

– Скорее, раненая...

– У меня много книг, возьми что-нибудь почитать.

В разгар дня шторы в комнате Гулого оказались задернутыми. Повсюду валялись книги, исписанные и запечатанные листки бумаги. Все та же красная тряпица прикрывала настольную лампу.

Катя взяла в руки хорошо знакомую книгу и по памяти проговорила:

«– Есть ли у тебя сила?

– Есть.

– Такая, чтобы вынести полную истину.

– Да.

– Я говорю: нет богов. Ты – один».

– Ты один, – машинально повторила Катя. – Кстати, я видела вас накануне в Лавре.

– Меня можно увидеть всюду, куда пускают бесплатно, – заметил Гулый.

– Сейчас многие уверовали, точнее... – Она запнулась. – Ну, вы понимаете...

– Я верю только в мимолетность, – отрезал писатель, – она делает жизнь уникальной. Опавший лист на ветке никогда не сменится по весне таким же точно. Именно поэтому мы страстно любим все преходящее.

– Трудно представить, чтобы страдающее сердце жило вечно, – тихо сказала Катя.

Гулый хмыкнул. Его плоское, как у камбалы, лицо сделалось асимметричным, так что одна половина улыбалась, другая – плакала.

– Я хочу почитать. – Катя потянула со стола черновик пробежала глазами по исписанным листочкам:

– О чём?

– Ни о чём – ничтожные люди, ничтожные события.

– Зачем?

– Мысли мучают, как повышенное артериальное давление. Приходится пускать кровь.

– Я вам завидую, вы нашли рецепт.

– Не самый радикальный, но помогает.

– Вам не хотелось умереть? – в полумраке было легко задавать такие вопросы. Гулый совершенно не удивился:

– Умереть – нет, хотелось не быть. Потом, я прикинул, что это можно сделать всегда, так почему же именно сегодня?

– А если сегодня самый невыносимый день?

– Чтобы узнать, какой самый невыносимый, надо прожить все, – глаза писателя смотрели независимо друг от друга, словно принадлежали разным людям. – Милая барышня, вы просто прелесть. Спасибо за чай, берите любые книги, только повеселее, не про смерть вечных богов, а хотя бы вот о любви...

Выйдя от писателя, Катя внезапно ощутила, что Петербург – еще и таинственный сумеречный город, без четких граней, состоящий из неопределенности и смуты, задернутых штор и обнаженных тел за ними.

Болото и острова

Катя качала ребенка, находя в его существовании некое оправдание наступившему дню. На Невском шумели машины, грохот механизмов и рев моторов вызывали у нее не то чтобы неприязнь, а скорее тоскливую апатию. Наверное, оттого, что подобный шум накрепко увязался с буднями пятилеток, подвигами сталеваров, ударными стройками и героями-многостаночниками. С детства она ощущала себя маленькой сволочью, не имевшей отношения ко всему мозолистому и рекордному.

Через распахнутую форточку в комнату проникал холодный воздух без свежести. «Я словно болото без островов – ребенок, работа, общепринятые заповеди – ничто не находит опоры в моей зыбкой трясине. Вот кажется, помани жизнь хоть чем-то настоящим так, чтоб захватило всю без остатка, – кинусь за ним на край света!.. Да только есть ли оно в тридесятом царстве, это настоящее, и откуда ему там взяться?.. Я – болото без островов, все засасываю и ничего не порождаю и только завидую твердым берегам, на которых растут сильные деревья и красивые цветы. Господи, да отчего же во мне такая расплывчатость? Неужели от нее никогда не избавиться?!. Со слов знакомых существует мой некий образ, в который можно поверить, и я думаю, что это я и есть. Когда же я сама пытаюсь заглянуть в глубь себя, то вижу все то же болото, в котором не за что зацепиться. Топко, холодно, пусто, и не на чем остановить взгляд, хотя... Хотя и для болот светит солнце, а значит, и в них есть что-то настоящее!.. Может, и во мне... – Катя посмотрела на личико спящего ребенка. – Может, и во мне есть хоть что-то настоящее, за что сможет уцепиться эта бедная малышка?»

СВЕТЛАЯ ТЕПЛАЯ ЛЮБОВЬ – именно так Маша воспринимала мать. Боль и страдания погружали ее в бездну пульсирующих во мраке огненных шаров. Она мучительно обжигалась, съеживаясь в комок воспаленных нервов. Каждый раз бездна казалась бесконечной, но в какой-то момент все-таки отступала, сменяясь прохладой голубых свечений. И тогда девочка невесомо ступала по мякоти зефирных облаков, она прикладывала головку к освежающим струям живой воды, которая тихой музыкой убаюкивала ее.

Сон переходил в сон, мучительный – в блаженный. И пробуждение в нем становилось лишь новым сном, в котором едкий голод заставлял девочку плакать. И тут же СВЕТЛАЯ ТЕПЛАЯ ЛЮБОВЬ успокаивала ее, питая молоком и лаской. И она снова засыпала.

Теперь Маша плыла среди невесомых воздушных фигур. Она нанизывала их на пальчики, и белые прозрачные очертания рассыпались на искрящиеся радужные пятна, нежно звенящие колокольцами. СВЕТЛАЯ ТЕПЛАЯ ЛЮБОВЬ качала ее в колыбели сладких снов...

Но невидимая сила вновь вырывала из покоя и безжалостно бросала к раскаленным шарам, которые испускали тысячи огненных иголок, впивающихся в тело.

Первобытный хаос и свет боролись в ней, бросая из ада в рай, и это была реальность ее снов, это была ее жизнь...

Несказанность

Дверь и стены каморки надвигались со всех сторон, сжимая и без того напряженное пространство. Чтобы разомкнуть его, Нил вышел в тусклую кишку коридора. Увидев измученную бессонницей Катю, он узнал свой взгляд, как будто в отражении – те же одиночество и жажда чего-то несказанного.

Сердце растревоженной женщины испугано замерло: «Слишком поздно», взгляд с другой стороны ответил: «Все неважно, кроме Света, который молчаливо присутствует между нами».

И тайна распахнулась для двоих, как общая душа. Ни словом не обмолвившись о главном, они болтали сразу обо всем. И была в этих разговорах ненасытная торопливость, словно стояли они на вокзале в ожидании поезда, который вот-вот их разлучит.

Нил рассказал о своем распавшемся браке, она – о своем... Повеселевшие и ожившие, они сидели вокруг незамысловатой трапезы на стареньком ковре, прикрывавшем неприглядные тоннели в перекрытиях и крысоловки. Катя согласилась взглянуть на них только после того, как узнала, что в последние дни там ни одного зверя не побывало.

На широком подоконнике, служившем столом, вперемешку с книгами стояли стандартные сосуды с этикетками «Херес». Но хозяин комнаты подливал в стакан не из них, а из пузатой португальской бутыли, в которую неизменно перетаривал все свои алкогольные запасы.

– Ее элементарно приятнее держать в руке, – объяснял Нил, блаженно растянувшийся на перекошенном полу.

– Не понимаю, – Катя с досадой сжала кулаки, – почему мы так часто ошибаемся?

– Это тебе только кажется. Гораздо чаще мы поступаем безошибочно – переходим дорогу на зеленый свет, ложку мимо рта не проносим и так далее.

– Но ведь должно же быть какое-то чутье на западню?

– Во всяком случае, мои крысы лишены его напрочь.

– Они похожи на меня. Ты видишь, я попала в семью мужа, как в большую мышеловку, и даже трудно передать, как больно мне прищемили лапы. Странности в их квартире были для меня хуже твоих лабиринтов под ковром. Вспомнить хотя бы мерзкого обезьяныша.

– Какого? – встрепенулся Нил.

– Игрушечного, он жил у них с детства Ильи.

– Игрушечный – и жил, это уже забавно.

– Скорей ужасно. Ирина привезла его из Риги лет пятнадцать назад, потому что горилленыш чем-то походил на Адольфа.

– Ну, знаешь, – со смешком заметил Нил, – в лице Адольфа в самом деле есть нечто обезьянье – низкий лоб, глубоко посаженные глаза, но чтобы... – Он продолжал хихикать.

– Когда зверушку купили, она была юной и жизнерадостной, со слов Ирины, конечно. А сейчас шерсть завалялась, закаталась, повылезла, так ведь и Адольф постарел. Ирина сажает обезьяну за стол обедать, разговаривает с ней, и самое неприятное – что это не похоже на игру. Я и сама не прочь потискать плюшевого медвежонка, но тут другое... И потом эта отвратительная пластичность его лица...

– Не лица, а морды, – поправил Нил.

– Так вот, морда у него из какой-то упругой ткани. Нажмешь с одной стороны – он вроде улыбается, с другой надавишь – выражение становится свирепым. В руках Ирины он будто бы оживает. Его зовут Людвиг.

– Как я сразу не догадался, что у твари должно быть имя!

– А ты как думал! И имя, и одежда, и постель в спальне.

– Классный парень, а в туалет он случайно не ходил?

– Сам – нет.

– А большой он?

– Как ребенок, наверное, размером с годовалого.

– А ты не думала, что, может, несчастные кого-то потеряли в молодости и на этой почве у них крыша едет?

– Они всегда твердили, что еще один ребенок был бы для них обременителен. Хотя внука Ирина ждала с нетерпением. И так неприятно смотрела на мой живот, словно это ее собственность.

Нил встал и перелил в опустевшую бутыль еще один «Херес».

– А что же, свекор-демократ тоже любит своего двойника? – полюбопытствовал он.

– Возможно, просто прикалывается, но кто его знает. Вечерами он спрашивает Ирину, как провел день их обезьяний сын, не скучал ли, прослушал ли сводку новостей и прогноз погоды. Такие шуточки граничат с помешательством, но мне трудно разобраться в их семейных отношениях. Лично я всегда терпеть не могла обезьянью морду.

– Адольфа?

– Адольфа тоже, – рассмеялась Катя. – Пошлем их всех подальше. Иногда хочется, чтоб некоторые слои памяти поглотила амнезия.

– Могу предложить временную – присоединяйся, хлопнем по рюмочке? – Нил достал Кате второй сомнительной чистоты стакан и щедро плеснул в него вина.

– Что ты, я не пью. – Она замотала головой и тут же отхлебнула.

«Вот она, женская логика!» – подумал Нил.

– А я разве пью? – Он слегка покосился на сетку с пустыми бутылками в углу. – Этот «Херес» прекрасно поднимает настроение – и никаких обезьян! Кругом полно сумасшедших и с человеческими лицами. В нашем подъезде живет чудик на пятом этаже, видела?

– Не-а.

– Бывший физик, он сошел с ума, пытаясь понять бесконечность Вселенной.

– Я его уважаю.

– Ходит, опустив голову, смотрит себе под ноги и что-то бормочет. Но когда я встречаюсь с ним взглядом, о-о-о, я вижу в его глазах нечто такое, – Нил торжественно взмахнул рукою, – будто он и в самом деле понял бесконечность. Это бесследно не проходит... – Нил налил еще по чуть-чуть себе и Кате. – Я, в отличие от большинства ученых, еще в детстве знал, что во Вселенной полно жизни, всякой и разной. Только с возрастом пропало желание знакомиться с ней, теперь она мне кажется не лучше земной. – Нил многозначительно подмигнул Кате. – Нет рая нигде, где есть живые существа.

Катя разомлела от вина, ее тоже потянуло на лирику:

– Я не думаю о космосе, а небо люблю городское, лоскутное. Маленькой, когда родители пропадали на работе, а брат в дворовой компании, я часто оставалась дома одна. Вечерами бывало страшновато, тогда я забиралась на подоконник и смотрела на кусочек неба, зажатый между соседними крышами. Закутавшись в шаль, я часами сидела, уткнувшись в стекло. Потом мы переехали, неба за окном стало больше, а привычка сидеть на подоконнике осталась, позже к ней присоединилась привычка сочинять.

– Ты пишешь?

– Я фантазирую. Записанные стихи как сны, рассказанные с утра. Вроде похоже, но совсем не то, что снилось ночью. Они не нравятся мне.

– В молодости я хотел писать фантастику, – с сожалением в голосе признался Нил.

– Почему ты говоришь о молодости в прошедшем? – изумилась Катя. – Тебе ведь тридцать с небольшим?

– Знание некоторых вещей добавляет возраста даже при полном отсутствии морщин. Лицо вообще вещь малозначительная.

– Женщины так не считают, – удивилась Катя.

– Мое лицо мне не более знакомо, чем любое другое, я не узнал бы себя в толпе. – Нил положил Кате голову на колени, они полулежали в окружении книг и бутылок, перекошенных косяков и кривых зеркал. – Со снами у меня все ровно наоборот. Я часто выдаю их за воспоминания и не представляю без них прожитых лет. Они для меня неподдельны, как фотоснимки, и не менее реальны, чем тело.

Катя задумалась над мыслью, ускользающей в винных парах:

– Интересно, если умрешь во сне, сон оборвется или будет длиться вечно?

– Мой четырехлетний племянник считает, что люди и вовсе не умирают, они становятся то маленькими, то большими. Иногда он мечтательно вспоминает: «Когда я был большим, я ловил в океане акулу», или говорит маме: «Когда ты станешь маленькой, я буду носить тебя на руках и куплю тебе...», – и дальше обещает ей что-то в зависимости от настроения. Я ему верю.

– Зря ты не стал писать.

– Еще успею.

– А я боюсь ничего не успеть. – Катя махнула рукой, опрокинув стакан. Вино тут же всосалось в яму под ковром. – Один мой друг упрекал меня еще лет пять назад: «Ты не умеешь рисковать. Хочешь, скажу, что с тобой будет дальше? Учеба, замужество, дети, все как у всех, ничего выдающегося».

– Честно говоря, не так уж сложно предсказать судьбу девушки, – пробормотал Нил, вытирая пыль с последней заветной бутылочки, купленной по случаю без талонов в буфете Дома ученых.

– Я часто думаю, что все сложилось в моей жизни, как он говорил. Он был гонщиком, разбился на мотоцикле. – Лицо у Кати сделалось виноватым. – Но ведь способность к свершениям дана не каждому, я никогда не была сильной. Помнишь, в школе изучали подвиги школьников – героев Великой Отечественной?

– Ну как не помнить! Валя Котик, Марат Казей...

– После нам предлагалось в классе написать сочинение на тему: «Что бы я сделал на месте Зои Космодемьянской?» И понимаешь, всякий раз, когда я представляла себя на ее месте, то не сомневалась, что как только фашисты начнут меня пытать, я тут же выложу им все военные тайны. Не в силах придумать иное, я прогуляла день, когда писали сочинение.

– Бедный ребенок, – вздохнул Нил.

– После я оправдывала себя тем, что ведь кто-то же вершил свой тихий подвиг в тылу.

– Ну, а остальные? Остальные что написали? – Язык Нила уже заплетался. Почав третью бутыль, он решил, что пора остановиться и оставить чего-нибудь на завтра, чтобы вид пустого сосуда не вызывал у него нездоровую угрюмость...

– Самое поразительное, что почти весь класс написал о своей несомненной готовности к подвигу и к тому, чтобы мужественно встретить мучения и смерть, даже те, кто в школьных коридорах слыли безнадежными трусами.

– А с чего ты взяла, что подвиги – покорение вершин или падение на амбразуру – перевешивают то, что происходит в твоей жизни? Кто взвесит и на каких весах?

– Пойми, я разочаровываюсь не в жизни, а в себе. Раньше мне казалось, что можно в любой момент начать все с чистого листа, и однажды мне это удалось... – Она съежилась. – Но больше я не смогу. У меня нет сил сопротивляться беде, она пожирает меня, и достаточно малейшего толчка, чтобы погибнуть.

– Ну, брось ты, это просто усталость, – буркнул Нил. – Тебе надо почаще отвлекаться, не зацикливаться на проблемах. Предлагаю скрашивать унылые вечера вином и разговорами. – Нил искоса поглядывал на соседку, ожидая ее реакции.

– Где набрать вина на все унылые вечера?

– Это уж моя забота, кто ищет, тот всегда найдет.

– А что скажут соседи?

– Ты хоть раз слышала, чтоб они сказали что-нибудь умное? Вот и успокойся. – Благостно потянувшись, он с гордостью осмотрел стройный ряд пустых бутылок, служивший ему камертоном.

«Приятно осознавать, что вечер не пропал даром».

Передовые и думающие

Адольф и некто Фасулати всю зиму трудились над созданием партии «Передовых и думающих». Враги прогресса за глаза называли их организацию «Партпердум», но Адольф только посмеивался, приговаривая: «Любая позиция имеет оппозицию».

Работали они полуподпольно, поскольку Фасулати маниакально боялся покушения на собственную персону. Как только в мире случался очередной теракт или громкое убийство, он, бледнея, бормотал: «Я следующий», но следующим оказывался опять не он.

Бесконечное ожидание неизбежного делало заместителя Адольфа нервным и подозрительным. Он все время озирался по сторонам и из полуподвального офиса партии выходил крайне редко. Несколько раз видели, как Фасулати, замаскированный под бомжа, мелкими перебежками двигался в сторону гастронома, в руке у него была связка не то бутылок, не то гранат.

А впрочем, может, он вовсе и не маскировался, ведь истинного лица представителя партии никто не знал.

До перестройки Фасулати подрабатывал в обществе «Знание», читая лекции о неопознанных летающих объектах и возможных встречах с инопланетянами. На каком-то этапе он так углубился в этот вопрос, что некоторое время был вынужден отдыхать на Пряжке.

Освободившись от опеки санитаров уже при перестройке, Фасулати, полный бурных замыслов, пустился в плавание по волнам кооперативной деятельности. Он гадал на Таро и без него, привораживал, намагничивал и размножал под копирку бесчисленные астрологические прогнозы и колбасил в общем-то неплохие денежки, но хотелось настоящего, большого дела. Вот тогда-то он и познакомился с белым магом черных кровей Джамой Гималайским.

Судьба Гималайского тронула бы любое сострадательное сердце. Случилось так, что лет тридцать назад на пороге одного из ленинградских роддомов оказался чернокожий подкидыш. Крепкий веселенький младенец мгновенно стал любимцем персонала. Кто-то воскликнул: «А парень-то настоящий Тарзан!» Так и повелось – Тарзанчик да Тарзанчик... Когда оформляли свидетельство о рождении, в графе «имя» записали Тарзан, а над отчеством долго не думали, решили по-обычному – Иваныч.

В семнадцать Иваныч уже выдавал себя, и небезуспешно, за наследного принца неведомой жаркой страны, и никого не смущало странное отчество африканского аристократа. Дальше – больше, принц набирал обороты в сфере мелкого и крупного мошенничества, и всегда магия чернокожего красавца действовала безотказно.

Не выезжая из Ленинграда, он сумел астрально переместиться в Шамбалу, где и получил «навыки мастерства». На его сеансах женщины и мужчины в едином порыве так сливали свое инь и ян, что получалось просто «ню». Слава мага росла, и за солидную по тем временам плату в кооперативный храм Джамы Гималайского стекались толпы жаждущих просветления. Как-то раз затесался и Фасулати, прочитав объявление на стенах одного из питерских ДК.

Небольшой полуподвальный зал, освещенный свечами, украшали человеческие куклы красных тонов и мешочки гри-гри с травами. Женщины прикрепляли амулеты слева от сердца, мужчины – справа. Белый маг в блестящих одеждах факира восседал перед своей паствой, вещая:

– Закройте глаза, приблизьте руки к партнеру. И теперь, если заряженная поверхность притягивает вас, дышите горячо, если отталкивает – отодвигайте руки на некоторое расстояние...

Под эти наставления внушаемые сближались и совершали массу немыслимых движений. Некоторые издавали непристойные вопли, и Гималайский подбадривал их, уверяя, что высшее блаженство доступно каждому. Наиболее экзальтированные дамы, раскачиваясь, теряли сознание, другие продолжали внимать голосу учителя:

– Рука совершает движения в водовороте влекущих ее потоков, свободно поворачиваясь в них, и вы ощущаете приятные вибрации... Превратите поток между ладонями в мощное пламя и раскалите ваши недра в Сушумне, в корне гениталий...

Доведенная до экстаза паства валилась с ног.

Приоткрыв один глаз, Гималайский заметил, что Фасулати по-свойски подмигивает ему. Маг знаком велел ему приблизиться. Переговорив о многом, они сразу сообразили, что вместе свернут горы. Выяснилось, что у них гораздо больше общего, чем могло показаться на первый взгляд, и даже в сумасшедшем доме они слегка разминулись во времени.

Уже через год партнеры заключили греко-африканский союз и открыли международную академию «Алхимия счастья», где раскрепощали молодежь и взбадривали старцев киноварями даосских мудрецов, кружением азиатских дервишей и псевдотантрическими методами. Поначалу доходы возрастали на благодатной ниве экстрасекса и жажды долголетия, но вскоре возбуждение полов вышло за пределы Уголовного кодекса, и правоохранительные органы заинтересовались деятельностью отцов-основателей.

Гималайский почти не пострадал, обладая поразительной способностью выходить сухим из мокрых ситуаций. Он тут же переквалифицировался в нигерийского колдуна с магической силой, сравнимой разве что с цунами. И почитатели его могучего таланта опять толпились в приемной.

Фасулати оказался не столь предприимчив и, переживая не лучшие времена, распространял у метро брошюры о целительных силах зубов амурского тигра и тигровое снадобье, скомпонованное из зубного порошка «Жемчуг» и детской присыпки. Приторговывал он и подпольными амулетами, выдавая связку из девяти собачьих клыков за зубы шакала Анубиса. В ближайшем будущем он подумывал наладить производство лечебных кошачьих мумий, для чего вечерами прикармливал у подъезда облезлых Васек и Барсиков.

Адольф с программным заявлением «Партпердума» тоже околачивался у метро и заинтересовался символикой на одной из брошюр, надеясь превратить ее в партийную эмблему.

Оба диссидента как-то сразу потянулись друг к другу, и вскоре Фасулати переместился в офис партии на Садовой. Он был и за сторожа, и за уборщицу, и за мозговой центр. К тому времени мания преследования все более овладевала несчастным, и ему мерещились то инопланетяне, то агенты КГБ. Терзаемый духами вуду и депрессией, Фасулати сочинял листовки, которые приводили Адольфа в неописуемый восторг.

Особое место в опусах отводилось Космической мафии, которой Фасулати боялся пуще земного дьявола. «Мафии абсолютно безразлично, кто будет править страной – КПСС или ДС, „Народный фронт“ или Нина Андреева, поскольку мафия бессмертна при любом режиме. Она будет бесконечно разделять и стравливать народы. Золотой миллиард, состоящий преимущественно из семитских народов, наиболее подверженных мафиозному инопланетному служению, внедрит зомби-имплантаты через рацион импортируемых продуктов... Устаревший ядерный шантаж сменится шантажом генетическим и информационным, ведь тот, кто владеет Знанием, владеет Миром. Если не принять немедленных мер, и Европа, и Америка, и Россия без боя окажутся в заложниках у Правительства Межпланетного Сиона». Пугаясь собственных прогнозов, Фасулати все чаще прибегал к помощи марихуаны и синтетических психотропов.

В последнем творении его воспаленного мозга «Партия передовых и думающих» призывала к референдуму по поводу добровольного вступления России в состав одной из цивилизованных стран любой, которая не откажется принять для совместной борьбы со злом космического масштаба...

Адольф пребывал в эйфории по поводу этой идеи. Одновременно он производил разведку ситуации, пытаясь выяснить, в какой из развитых стран проживает меньше всего семитов, и результаты оказались неутешительными.

Все цивилизованные государства буквально переполнял губительный для человечества элемент, и тогда Председатель партии обратил свои взоры к Японии, явившей ему облик страны достойной. Оставалось только начать тайные переговоры с ее руководством.

Но Адольф был по-прежнему невыездным, а Фасулати, опасавшийся коммандос на летающих тарелках или захвата самолета гаитянскими магами, категорически отказывался вылетать на благословенные острова.

Христос Воскресе!

В первых числах апреля, за несколько дней до Пасхи, продолжая оставаться в состоянии идейных исканий, Адольф отправился на Московский вокзал встречать старушку-мать, с которой не виделся пять лет.

Бабу Дуню поселили по-родственному, у Кати в комнате. А та была даже рада общению с новым человеком. Несмотря на свои восемьдесят два года, синеглазая старушонка отличалась необычайной живостью и остротой ума. Больше всего она любила рассказывать родословную семьи, обстоятельно, с подробностями и при этом непременно что-то делала – вязала крючком, месила тесто или вышивала крестиком.

В первый же вечер за чаем Авдотья Алексеевна поведала Кате, что Варвара, бабушка Адольфа, работала служанкой в поместье графа Толстого, Льва Николаевича, а ее муж Яков служил там конюхом. С особым вдохновением баба Дуня пересказывала слухи о романе своей матери с писателем, подлинность которого, впрочем, весьма сомнительна. Однако точно известно, будто Лев Николаевич подарил приглянувшейся Варваре отрез дорогой ткани на платье. И до сих пор баба Дуня хранит кусок той материи в сундуке как реликвию.

Катя, широко раскрыв глаза, слушала рассказчицу, пережившую войны и смерти, безвластие и безграничную власть. Ее монологи о судьбах многочисленных братьев, сестер и прочих родственников завораживали, как сказки Шехерезады. Но баба Дуня жила не только воспоминаниями, она охотно комментировала политику Горбачева, цены на продукты и международную обстановку.

Про Машину болезнь в целях конспирации бабушке не сообщили. Ирина строго-настрого запретила Кате плакаться в жилетку, так что перед Авдотьей Алексеевной разыгрывали сцены из жизни счастливого семейства.

Впрочем, бабушка, скорее всего, и не поняла бы, о чем речь. Девочка как девочка, и что пристали к ребенку? Ну, не берет игрушки в руки, много плачет, так это бывает – малая еще. Старушка знала другие проблемы – война, голод, а когда ребенок сыт, все остальное – не так уж важно. Баба Дуня была стопроцентно жизнеутверждающим элементом.

На Пасху все Тумановы собрались у Кати на Староневском.

Куличи Авдотья Алексеевна освятила накануне, и теперь они красовались на столе в окружении разноцветных яиц. Катя привыкла вместо кулича покупать в булочной кекс «Весенний», но разве мог он идти хоть в какое-то сравнение с тем произведением, что сотворила баба Дуня! Сделала она и пасху творожную с цукатами и ванилью. Испекла заварные бабы с изюмом и лимоном. И во все непременно добавляла ароматные специи.

Ирина загодя раздобыла к праздничному столу продукты, кое-что на рынке, кое-что на предприятии, где работала. В ее сумке был и набор дорогих конфет, и бок осетра, и разные мясные копчености. Катя расставляла на белой скатерти винегретик, селедочку, квашеную капусту и другую постно-бесталонную снедь.

Авдотья, повязавши голову праздничным платком, суетилась больше всех. Она не спускала глаз с младшего сына Адиньки, а Ирина пожирала глазами свое единственное чадо.

Илья, с утра не отпущенный в институт, томился в семейном кругу. Чтобы хоть как-то скрасить пребывание среди родственников, он то и дело прикладывался к графину с водочкой.

Адольф, немного потерянный, весь в партийных мыслях, с трудом врубался в происходящее. Зато Ирина артистично изображала любящую супругу, незаметно одергивая на сутулой спине Адольфа новый австрийский костюм.

Маша на удивление тихо ворочалась в своей кроватке, не мешая семейному собранию.

Авдотья Алексеевна, зардевшись от вина, восклицала:

– Христос воскресе!

– Воистину воскресе! – улыбалась в ответ Ирина.

– Воистину воскресе... – едва слышно вторила Катя.

Не утвердившиеся в вере Адольф и Илья снисходительно кивали головами: мол, и мы того же мнения.

Баба Дуня уже мечтала о том, как расскажет у себя на родине, в Ярославле, о чудесной, дружной семье сына. Именно в такие дни, когда за столом собиралась вся семья, она чувствовала, что жизнь прожита не зря и в ней много смысла, тихого и простого. Старушка изо всех сил старалась нахваливать всех собравшихся:

– Иринушка-то все хорошеет раз от разу. Повезло тебе, Адик, с женой. Да и хозяйка она, видно, отменная, дом у вас – полная чаша. – Баба Дуня перекрестилась и взяла из коробочки конфету в золотой обертке.

– Спасибо на добром слове, мама. – Ирина громко чмокнула свекровь в морщинистую щеку. – Вот вы-то уж точно чудо. Не надивлюсь на вас, какая молодец! На все руки мастерица! Машеньке за два дня какое платье сшили, а куличи-то, куличи!.. – Ирина откусила кусочек и даже глаза закрыла. – Ну и тесто, ну и вкус – многовкусие!

Илья тяжко вздохнул и налил еще рюмочку. Застольные беседы родственников ему претили, обмены любезностями опротивели. С бабушкой и вовсе не получалось взаимности. Он ей талдычил про гены и хромосомы, она же никак не могла взять в толк, к чему все это? Но на всякий случай гордилась Илюшенькой:

– Большой ты ученый, внучок, ой, какой важный ученый!..

Младший Туманов снисходительно улыбался и с грустью думал о том, как не скоро еще генная инженерия проникнет в сознание рядовых граждан.

– Христос воскресе!

– Воистину воскресе! – Свекровь и невестка расцеловались.

Ирина умела подстраиваться под людей. Катю этому учила, а та все брыкалась, характер независимый показывала, а того не понимала, что «ласковый теленок двух маток сосет». А теперь вот живет в коммуналке, и Илюша вынужден прозябать с ней за компанию. Ирина тяжко вздохнула, но тут же улыбка вновь заблистала на ее лице: незачем Авдотье Алексеевне знать об их проблемах.

– Давайте, мама, я вам положу салатику и рыбки. – Невестка щедро потчевала старушку, подчеркнуто ласково называя ее мамой.

«И чего бы стоило Катьке называть меня „мамой“, а ведь ни в какую, дура она набитая», – думала Ирина, искоса наблюдая за тем, как Илья опрокидывает стопку за стопкой.

Авдотья положила голову на плечо сына. Любила она младшенького, самый слабенький он был, но и самый упорный.

Вспоминала, как вскоре после войны, когда она с четырьмя детьми недолго жила в Ленинграде, послала Адика за хлебом. Зажал он в кулачке деньги и выскочил из дому, да не возвращался. Забеспокоилась, кинулась искать. Дело было зимой, ребенок упал, поскользнувшись, и головенку в кровь разбил. Так и лежал в сугробе замерзший. Притащила домой, стала раздевать, а мальчик кулачок не разжимает. Хоть и без сознания, а денежку крепко держит.

Баба Дуня утерла слезу и погладила сына по спине:

– Бог мой, что же ты так сгорбился, сыночек? Хотя знаю, знаю: работаешь, изобретаешь... У нас в роду все мужики были башковитые. – Авдотья перешла на шепот: – Может, мать моя, царствие ей небесное, не за просто так отрез от графа получила и кровь Тумановых благородная. Кабы я училась в свое время, небось сейчас бы президентом была.

Адольф махнул на нее рукой, но бабка разошлась не на шутку:

– А что ты машешь на меня? Поди-ка я умнее болтунов, что по телевизору показывают, будто особую породу дураков вывели – демократы называется...

– Мама, прошу тебя, не надо! – От ярости Адольф начал покрываться красными пятнами.

Ирина, взглядами призывая мужа к сдержанности, попыталась перевести разговор на другую тему:

– Мама, давайте лучше Христа помянем.

– То ж мертвых поминают! – ужаснулась старушка. – А Христос живой! Христос воскресе!

– Воистину воскресе! – нестройным хором воскликнули все Тумановы, перекрестилась же только Авдотья.

Маша захныкала в кроватке. Ирина тут же подхватила внучку и стала улюлюкать.

Илья все более томился семейным обедом, то и дело поглядывал на часы. Графинчик уже опустел, и молодой человек с тоскою тыкал вилкой в белый с желтоватым жиром бок осетра.

И тут Авдотью прорвало на откровения. Она отличалась не только простотой душевной, но и чрезвычайной природной наблюдательностью. Прихлебывая чай из блюдечка, она вдруг с изумлением заметила перемены в сыне:

– Что-то ты, Адик, стал как еврей прямо. – Она покачала головой, присматриваясь повнимательнее, так что сын аж заерзал на стуле. – Ну точно вылитый еврей, вот чудеса какие! И вроде не в кого...

Мать попала в самую точку, то есть в самое больное место. Не только она, но и все знакомые замечали в Адольфе это перерождение, как говорится, «за что боролись, на то и напоролись». По молодости кудрявые волосы юного Адольфа казались локонами ярославского пастушка, а большой нос лишь милым недоразумением. Но постепенно мелкие черточки складывались как по плану в определенный тип – и брови, и нос с горбинкой. На работе все подпольные Мойши, Абрамы и Иосифы, поменявшие в свое время имена, принимали Адольфа за соплеменника, доверяя ему сокровенные тайны и по-свойски обсуждая наболевшее. Он сочувствовал им, скрывая досаду, ибо на службе – не на митинге, а главное, люди они все были хорошие, давно знакомые, ведь не против них он выступал. Горько было на душе, горько как-то, а иногда даже и весело: эко я их всех надул. Пусть думают: «Он наш», а я простой ярославский парень, можно сказать, как разведчик, замаскировался. Вот она жизнь какая, а теперь еще и мать туда же гнет! Адольф посмотрел на себя в зеркало и сам недоумевал: вроде бы все по отдельности русское, а как сложишь вместе – ну точно еврей.

Еще более странным был факт сближения внешности Адольфа и тряпичной обезьянки. Жизнь будто подгоняла их друг под друга. Обтрепывалась, протиралась шерсть Людвига – вылезали и волосы ярославского Леля. Западали морщины на лице Адольфа – и ровно в том же месте обозначивались борозды на плюшевой морде игрушки. Кто кого передразнивал? Кто над кем посмеивался?

После того как родная мать признала в Адольфе еврея, праздник пошел на убыль, хотя баба Дуня и Маша этого не заметили. Илью наконец отпустили в лабораторию, остальные Тумановы отправились в Александро-Невскую лавру.

Катя служила бабушке проводником в походах по магазинам. Они останавливались то у галантерейного, то у обувного, покупая подарки родственникам. Авдотья Алексеевна не расставалась с длинным списком пожеланий и напротив каждого отоваренного заказа ставила галочку.

Старушку удивляло обилие продуктов. Катя прикинула, что если это называется обилием, то что же должно твориться в Ярославле?! И Авдотья пояснила столичной барышне, что мясо к ним завозят раз в год, а когда привозят, в очереди стоят по трое суток, ночами отмечаются. Взвесят тебе положенные по талонам килограммы, из которых половина – кости, и удовлетворения никакого. В основном люди питаются с огородов и рынка. Интересно, что рассказывала она об этом чрезвычайно бодро, так что не возникало никакого сомнения, что провинциалка пережила бы и худшие времена, а впрочем, уже и переживала.

В магазинах баба Дуня скупала все мясные консервы, включая конину тушеную из Семипалатинска по чрезвычайно смешной цене. Сливочное масло она присаливала и складывала в стеклянные банки, заливая их сверху холодной водой. Жирную развесную свинину они с Катей тушили и закатывали в трехлитровые баллоны.

– Этого нам на год хватит, – приговаривала баба Дуня.

Катя невольно втягивалась в заботы неведомых ей жителей Ярославля, помогая предприимчивой бабульке во всех делах. А старушка в свою очередь баловала ее вкусной выпечкой.

– Мне хоть мешок муки поставь, все перепеку! – улыбалась она, прихлебывая чай из блюдца.

Каждый день у Авдотьи Алексеевны выходило что-нибудь новенькое – то хрустящие коржики, то рулетики с начинкой, то хворост. Она умудрялась из простых продуктов готовить вкуснятину невероятную. Пирожки с чечевицей и луком получались как мясные, а блины с селедкой и яйцом нежнее, чем с икрой.

– Ешь просто – проживешь до ста! – любила повторять веселая бабулька.

Она оказалась большая мастерица на присказки. Когда Муза нетерпеливо отпихнула ее от ванной, Авдотья кротко взглянула на соседку васильковыми глазами и заметила:

– Не спеши, кривая, в баню, хватит пару для тебя.

Муза захлопала глазами, не зная, обижаться ли ей на эту старушенцию в белом платочке, и после решила разойтись полюбовно.

Было что-то в Авдотье располагающее, даже успокаивающее, как в природе. Восьмидесятилетняя женщина сохранила приятность черт и детскую непосредственность лица, морщины не изуродовали его, а лишь подчеркнули лукавость и доброту. Ее руки не поднимались для драки, и, возможно, поэтому ее пирожки никогда не бывали невкусными. Она умела создавать вокруг себя уют и покой.

Накануне отъезда баба Дуня решила испечь свои коронные плюшки с маком. Она зажгла духовку и начала раскладывать заготовки на противень. Муза пила чай за дубовым столом, но на этот раз без обычного самодовольства.

– Сердце ноет, стенокардия, – пожаловалась она старушке, с усилием прижимая к груди газету «Аномалия».

Поймав удивленный взгляд провинциалки, Вертепная поинтересовалась:

– Не пробовали?

– Что?

– Газету прикладывать.

– Это еще зачем? – оторопела Авдотья.

Муза гортанно хохотнула:

– Вот, читайте!

– Милая, да я без очков не вижу.

– Ну тогда слушайте. Приложите газету с фотографией экстрасенса Задырина к больному месту, и ваша боль утихнет. Курс лечения при различных недугах по 10 и более минут 2–3 раза в день. Помните, что на 3, 5, 7, 9 дни лечения возможна ломка. – Пенсионерка тяжко вздохнула. – Конченый... тьфу, конечный результат будет отличным.

Муза сунула старушке под нос фото мужчины с вдумчиво-напряженным лицом. Руки целителя застыли в момент совершения неких магических пассов.

– Раньше молитвы и иконы помогали, теперь рожи из газет. – Бабушка Дуня перекрестилась и сунула плюшки в духовку. – Господи, избави от лукавого! – Она перекрестилась еще раз.

– Да какой лукавый! Это самая правда, – возмутилась Муза ее недоверию. – Вот что пишут те, кто прикладывали Задырина: «Газета ходит по всем соседям нашего подъезда и всем помогает. Ее затерли до дыр!» А ветераны войны просили редакцию: «Отпечатайте фотографию с „заклинанием“ и пустите в продажу». И представляете, – глаза Вертепной торжествующе сверкнули, – такая открытка уже продается и стоит 10 рублей. Действие открытки значительно сильнее фотографии в газете.

Авдотья Алексеевна вымыла руки и, достав очки, вгляделась в лицо экстрасенса.

– Полковник небось?

– С чего бы вдруг? – удивилась Муза.

– Ишь как смотрит. – Пожилая женщина опять перекрестилась.

– Да вы приложите, попробуйте! Неужто у вас ничего не ноет?

– Заноет – горчичник приложу или лепешку медовую. Нешто я этого бугая на себя класть буду?

Выпив очередные три чашки чая, Муза нехотя оторвала «полковника» от пышного бюста:

– А ведь отлегло. Правда, я не 10, а 20 минут держала. Передозировочка. – Она ласково погладила щекой еще теплую газету.

– А ежели у человека геморрой, куда ему фотографию прикладывать? – поинтересовалась Императрица из туалета.

– Для таких больных лучше сразу распечатать фото на туалетной бумаге. Напишите письмо в редакцию, Муза Александровна, – посоветовал Нил, случайно заглянувший на кухню.

Коммуналка забурлила обсуждением. А Авдотья Алексеевна, достав выпечку, под шумок ускользнула в комнату.

Катя откровенно загрустила, когда Адольф пришел за чемоданами Авдотьи. Сын в свою очередь ужаснулся, завидев баулы и коробки, приготовленные к отправке.

– Нас не пустят в поезд. – Адольф пытался завернуть обратно часть багажа, но по суровому выражению лица матери понял, что уговоры бесполезны и она не расстанется даже с кониной.

Одному Богу известно, как они добирались до вокзала и что творилось в вагоне, где у всех пассажиров оказались такие же несчетные коробки с поживой.

Катя и Адольф долго махали веселому сморщенному лицу в окошке поезда, а потом кинулись на почту сообщать родственникам, когда встречать бесценный груз в Ярославле.

Весна

От чахлого румянца петербургской весны щемило сердце. Солнышко манило из трухлявых стен на улицу, в его свете красивое становилось еще краше, а убогое еще неприглядней. И в настроении у Кати и Маши наблюдались те же перепады.

После майских праздников дожди пробудили спящие скверы, наступил короткий период свежести между ледяной коростой зимы и пыльной серостью лета.

В один из светлых зазеленевших дней Катя толкала коляску с ребенком по Суворовскому проспекту, минуя череду Советских улиц, она сбилась со счету: 1-я, 2-я... 7-я. Машенька в красной кибитке мчалась по мокрым от недолгого дождя асфальтовым полям Смольнинского района, и в мозгу девочки рождались причудливые образы реальности...

Прогулки в дождь она любила. Ей хорошо спалось, и нежно-лиловые сны бесшумными фонтанами переливались в океаны грусти. Но то была грусть без сожалений и разочарований, легкая, как дождевая кисея, раскачиваемая любым порывом ветра.

В солнечные дни радость отпочковывалась изнутри светлыми пузырьками, прорываясь улыбкой на губах. Праздник накатывал лавиной весело подпрыгивающих искрящихся апельсинов. Упругие и ароматные, они шаловливо толкались между собой, и каждое их столкновение рождало серебристый смех. Волна солнечных мячей мчалась с оглушительной скоростью прямо на девочку, и захватывало дух от восторга встречи с нею.

И вот она пленяла Машу в душистый оранжевый круг, и мячи вдруг оказывались невесомыми солнечными зайчиками от тысячи зеркал. Ах, как ослепительно беззаботно они кружились вокруг девочки, словно мыльные пузыри, наполненные дурманящим запахом счастья...

В такие минуты губы ребенка растягивались в улыбке, и мать радовалась, что радостно дочке, а баба Дуня уверяла, что это ангелы веселят младенца во сне. Катя ничего не имела против ангелов, лишь бы они веселили, а не огорчали Машеньку.

Прогуливаясь, Катя думала о таком привычном для каждого русского, об ответах на вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?». Привозное гамлетовское «Быть или не быть?» волнует всех гораздо меньше, потому что каждый знает: «Чему быть, того не миновать». А вот когда неминуемое случится, тогда можно и поразмышлять.

Проходив часа три и так ни до чего не додумавшись, она вернулась в коммунальные стены. Еще на лестнице ее настигли знакомые раскаты: «Не сыпь мне соль на рану, не говори навзрыд».

«Опять Хламовы напились», – смекнула Катя. Они почему-то включали именно эту песню, когда хотели капитально нажраться, и магнитофон повторял ее бесчисленные разы, пока алкоголики не теряли контроль над собой настолько, что уже не могли перекручивать кассету.

«Можно подумать, рана их поистине бездонна». – Катя чертыхнулась, затаскивая коляску в коридор. К несчастью, конурку милых соседей и ее комнату разделяла тонкая стеночка, поэтому больше всего соли на рану попадало именно ей.

Стучать в комнату не имело смысла: запои Хламовых прерывались только участковым. Делал он это исключительно ради дочки алкоголиков, с которой родители запирались и заставляли ее пить вместе с ними. Сколько лет было девочке, никто не знал, но на вид не больше семи. Она числилась недоразвитой и состояла на учете в психдиспансере. В трезвом состоянии супруги заботились о своей дочке, на Новый год покупали елку, на Пасху – кулич и вроде казались людьми. Но таилось в их глазах нечто леденящее душу, безмолвное и страшное.

Вечером Хламова, работавшая поварихой, приносила в алюминиевых бидончиках остатки столовского обеда. Прямо в них же разогревала еду на плите, в них же и подавала. Похлебав по очереди съедобную бурду, Хламовы заползали в комнату, запирая за собой дверь на ключ. Иногда девчушка, вырвавшись в коридор, с любопытством осматривала жизнь соседей.

Кате она казалась недоразвитой физически, но не умственно. Маленькая Хламова болтала, как все детишки, и очень любила сладости. Девочка брала их из рук испуганно и недоверчиво. Воображение рисовало угловатое тельце ребенка, скрытое под ворохом нелепой одежды, и сердце сжималось от жалости к беззащитному тощему зверьку. Жадно разгрызая гнилыми зубками печенье, девочка дружелюбно улыбалась. Катя гладила ее блеклые спутанные волосики и вопрошала безо всякой надежды:

– Когда-нибудь это кончится?

Май пробуждал в Гулом смятение. В этом смятении было все: тяга к перемене мест, тайная тревога и всеобъемлющая любовь к миру, разливающаяся по жилам, словно березовый сок внутри проснувшегося древесного ствола. Гулый оживал и наполнялся смыслом, как сама природа.

Чем больше он приближался к пониманию того, как коротка его жизнь, тем сильнее он любил. Желание писать проистекало из этой же любви. Сквозь клетку бытия Гулый пытался протиснуть руку с посланием к миру. Как попавший в бедствие моряк, он хотел бросить его в бескрайний океан. Не для критиков, не для славы, а для того, кто заметит его и услышит «SOS» бесконечно нежной и одинокой души.

И все ради этого? Смешно. Да, смешно для тех, кто твердо стоит на земле, но не для терпящей крушение души. Комично-нелепый человечек мечтал о том, чтобы люди услышали стук его маленького, разъеденного никотином сердца, и оно бы вдруг стало им небезразлично, как небезразличны они ему. Ну, пусть не все услышат, но один... хотя бы один!

Гулый не был честолюбив, как не бывает честолюбив человек на пороге смерти. Писатель вовсе не собирался умирать, но всегда ощущал себя на пороге... за которым нечто, не оставляющее места для честолюбия.

И все же он был счастлив, потому что музы любили его. Они слетались к нему на ладонь, как птички, навевая мысли, от которых не было покоя старенькой «Башкирии»...

Одна маленькая, навязчивая, как стрекоза, нашептала ему притчу, и Гулый поспешил сесть за печатную машинку: «Давным-давно на берегу безымянной реки...»

Он не успел закончить фразу, как в комнату ворвался взъерошенный Воеводкин.

– Все, конец, нас выселяют! – Он едва переводил дыхание.

– Привет, давай по порядку. – Гулый жалел об исчезновении стрекозы, а вместе с ней и притчи, которую она поспешно унесла на прозрачных крыльях. – Ну, чего у тебя там?

– Приходил участковый, чтоб его... Пригрозил выселить все отребье из пустующих квартир. Отребье – это, конечно, мы с художником и студенты. В сентябре начнут ремонт, поговаривают и об отключении коммуникаций. Но тут есть одна зацепка, как можно продержаться хотя бы лето.

– Ну и?..

– Понимаешь, у этого гада участкового есть тесть в Осельках, ему надо крышу покрыть шифером... Ну вот, он ищет дармовую рабочую силу. Говорит, если мы с художником согласимся побатрачить, то все лето он нас не тронет. Я чего-то засомневался, а потом думаю, чем черт не шутит, сложное ли дело крышу покрыть? И художник подтверждает, что работа плевая.

– Ты хоть раз ее делал?

– Бывают моменты, когда неважно, что ты раньше делал, главное – что с тобой будет дальше, а дальше мы окажемся на улице, если не покроем тестю крышу.

– Ну чего ты все тараторишь, тараторишь... – Гулый закурил, пытаясь вспомнить хотя бы строчку из притчи, но в голове было бело, как на бумаге. Эх, приди Воеводкин на час позже, уж он бы не выпустил из рук эту болтливую стрекозу! Да-а, если она ему и расскажет еще раз эту историю, то уж точно не сегодня. Дух ветеринара вытравливает муз, как дезинсектор.

– В общем, мы сказали, что с нами поедет только один опытный строитель, а мы на подсобке будем ему помогать.

– И кто же это? – безо всякого интереса спросил Гулый.

– Ты, конечно. – Воеводкин слегка пригнулся, как при сильном ветре.

– И когда же вы планируете выезжать на благотворительную акцию в пользу участкового?

– Завтра. – Воеводкин пригнулся еще ниже.

Что-то подсказывало Гулому, что маленькая муза обиделась и вернется не скоро, а значит, ни к чему прозябать в четырех стенах.

– Только предупреждаю сразу: я о шифере знаю не больше, чем ты о прерывании запоев за один сеанс.

– Не напоминай! – Воеводкин радостно потирал руки.

Мосталыгин

Утро началось со споров. Гулый предлагал ехать с Финляндского, чтобы все как положено: сели, открыли бутылочку и поехали. Воеводкин доказывал, что выгоднее отправляться из Девяткино: билеты дешевле и контролеры шныряют не так часто. Но так как ехали они в Осельки, оставалось мало времени на то, чтобы не спеша разлить и выпить.

С трудом нашли компромисс. Решили почать бутылки на перроне в Девяткино, пропустив пару электричек, а остатки допить в вагоне. Билеты и вовсе были вычеркнуты из списка вещей необходимых. Закусь друзья не брали, так как участковый обещал им сытную кормежку у тестя.

К обеду они достигли очень крепкого на вид забора, сверху и снизу которого тянулась колючая проволока. За дощатым частоколом лежали два бегемота – один побольше, другой поменьше. Больший был черен и почти лишен шерсти, меньший космат и неприветлив. Меньший в данном случае не значит маленький.

Открывать калитку сразу не захотелось. Воеводкин еще раз проверил адрес, записанный участковым. Сгрудившись на еле протоптанной дорожке и подталкивая друг друга локтями, они разбудили меньшее чудовище, которое, подняв не то зад, не то морду, стало гулко лаять.

На лай из дома вышел третий бегемот в телогрейке. Он подошел к калитке и, не открывая, пристально посмотрел в глаза каждому. Ребятам снова показалось, что они ошиблись адресом, но рокочуще-булькающий голос сказал: «Пароль». Прибывшие стали оправдываться. Мол, ни в чем не виноваты, разве в том, что ищут тестя лейтенанта такого-то, но, возможно, ошиблись номером дома. Тут бегемот открыл калитку, и все поняли: надо заходить. По тому, как щелкнули засовы за спиной, Гулый интуитивно почувствовал, что отсюда можно выйти, только спросив разрешение.

Обреченные на трудотерапию представились. После этого им назвали всех трех бегемотов. Большой и лысый – кабан Борька, индифферентный ко всему и перемещавшийся с трудом, возможно, полулежа. Меньший и косматый носил неопределенное татарское имя, которое подтвердил утробным урчанием.

– Мосталыгин Петр, – так представился хозяин, он же тесть участкового, которого вновь прибывшие поминали в душе недобрым словом.

Их подвели к невысокому строению. Ребята, не сговариваясь, построились по росту. Хозяин махнул рукой в сторону крыши, засыпанной хвоей и покрытой неизвестным материалом, который не определил бы и опытный кровельщик.

Указав на шифер возле сарая, Мосталыгин процедил:

– Гвозди я принесу.

Стопка волнистых листов выглядела столь внушительно, что хмель из голов приятелей улетучился, в желудке засосало.

Вернувшийся Мосталыгин застал их в том же строю, посматривающих то на шифер, то на крышу. От хозяина исходил запах сырого погреба, домашних солений и потной плоти, давно не знавшей бани. Небрежным движением он бросил ящик с гвоздями под ноги Гулому, а молоток – ровно между ступней художника, чуть заметно кивнул, и Воеводкин понял, что надо следовать за ним.

С задней стороны сарая стояла крепкая лестница аккурат до крыши, но желающих лезть по ней не оказалось. А так как их не было минуты три, Петр нетерпеливо крякнул. Кое-как они залезли, осыпая друг дружку хвоей, и, усевшись на коньке, стали щуриться на солнце.

Хозяин, не проронив ни слова после «теплого» приветствия, ходил кругами неподалеку, заложив руки за спину. Через некоторое время к нему присоединился меньший из бегемотов.

Гулый вспомнил прочитанную в детстве книгу «Тени в море». Его чувства сейчас были сродни ощущениям пловца, увидевшего, как треугольный плавник описывает вокруг него круги.

Русский мужик хоть раз в жизни да побудет монтером, столяром или слесарем. Обратившись к юности, пропитанной романтикой стройотрядов, Гулый нашел в себе силы спуститься за первым куском шифера. К его удивлению, тяжесть оказалась не по силам. Пришлось спускаться художнику, и они, поднатужась, затолкали на крышу волнистый материал. Второй и третий листы раскололись на части, выскользнув из нетвердых рук художника. Четвертый уже был поднят вдвоем с Воеводкиным более ловко. Выдохшиеся из сил работяги остановились передохнуть. Долго щурясь, хозяин спросил:

– А шляпки где, почему не вижу?

– Да мы еще только раскладываем, бить будем после, – нашелся Воеводкин.

Гулый с ветеринаром нехотя полезли на кровлю.

Художник вспомнил псевдоголландские домики со стреловидными крышами на своем последнем холсте и решил, что таких быть не может. «Многое надо переосмыслить», – подумал он и даже стал прикидывать на неосыпавшейся хвое какую-то формулу, связывающую площади, углы и еще что-то, но его задумчивость, как всегда, привела к неприятности. Отложенный в сторону молоток, планомерно ускоряясь, достиг края крыши и беззвучно приземлился на шею Мосталыгина чуть выше воротника телогрейки.

Тут наши друзья узнали, что хозяин умеет говорить. Им было стыдно, как школьницам, попавшим на тюремный двор. Они краснели и ежились. Перечисляя комбинации недостаточно знакомых слов, Петр вызвал полный паралич работников.

Их бессмысленно глупые улыбки он воспринял как насмешку и решил не удовлетворяться одними высказываниями. В руках Мосталыгина появились вилы. Он пытался достать ими художника, сидящего на коньке. Но поджавший ноги работник оказался в недосягаемости. Вилы взрывали рубероид в полуметре от него и искрили при попадании в гвозди. Чувствуя свою вину и от этого нисколько не возмущаясь, ловец синих птиц молил Бога о спасении и благодарил за то, что тот оставил эти несколько сантиметров безопасности.

Хозяин был, однако, отходчив, а может, просто не хотел тратить силы попусту. Приметившись очередной раз в художника, он вдруг направил вилы в землю. Брошенный в Гулого молоток также не достиг цели. Пробив кровлю, он исчез на чердаке. Писатель стал тихо сползать вниз... Но к счастью, гвозди вошли в его штаны и остановили это бессмысленное движение. Чтобы разрядить обстановку, Воеводкин решил принять огонь на себя.

Спрыгнув с крыши, он опытным жестом потрепал меньшего бегемота по брюху и заискивающе кивнул:

– Скоро будут щенки.

– Это кобель, – после небольшой паузы заметил Мосталыгин, впрочем, не отрицая возможности появления на свет каких-то щенков. – Ты что, ветеринар? – Он явно заинтересовался.

Воеводкин понял, что наступил его звездный час.

Хозяин попросил ветеринара обмерить большего бегемота, не слишком ли он жирен для его веса, какой процент бекона или одно сало нарастает? Степан, хорошо знакомый с такого рода примочками, облапал тушу и авторитетно заявил:

– Надо больше давать барбариса.

Его чуткое ухо также заметило перебои в работе сердца существа, когда-то бывшего поросенком. Специалист рассыпался в сложных терминах и авторитетных рекомендациях. После заключительного аккорда Петр удалился в дом, вернувшись с двумя стопками и армейской фляжкой.

Усевшись на замшелую колоду, он разлил нечто по рюмкам, а истомленным сидельцам тихо сказал:

– Работайте.

Ребята бесцельно задвигали шифер по верхотуре, имитируя деятельность.

– Я тебя сразу приметил, ты наш. Где служил? – спросил Мосталыгин.

Степан что-то невнятно бормотал про кавалерийский пограничный корпус, наполовину расформированный, но еще укомплектованный лошадьми, в котором он начал приобщаться к ветеринарии.

– A этих я сразу раскусил. Обычно они и этап не выдерживают, – заметил хозяин. – Отвел и шлепнул... Но на крышу их хватит.

Не зная темы беседы, Гулый и художник глупо улыбались с высоты, делая вид, что все идет по плану.

Воеводкин в приливе странной радости благодарил армейскую юность, вспоминая командира, которого он лечил от головной боли конскими таблетками, и как-то не к месту заметил:

– Копыто пошло не то, и ухналь теперь длинный...

Будучи не понят, ветеринар тут же замолчал.

За всей этой сценой давно наблюдал из-за забора молодой человек кавказской национальности – аспирант-ботаник из Степанакерта Манвел. Живя в Петербурге и не имея поддержки с родины, он был вынужден, как человек на генетическом уровне мастеровой, подрабатывать в дачных поселках ремонтами.

Работа на крыше чрезвычайно заинтересовала его. Сначала он подумал, что эти люди снимают еще приличный шифер, ломают его и выкидывают. «Может, продадут недорого», – подумал он.

Дальнейшее наблюдение привело Манвела в замешательство. Зачем люди играют на крыше с молотком и гвоздями, где смысл? Наконец он с удивлением понял, что работники в поте лица кроют крышу, причем вдумчиво и серьезно.

Повинуясь странному инстинкту, Манвел перепрыгнул через забор, влез на крышу и начал работать. Вскоре художник и Гулый слезли с конька, и приятели все втроем подавали листы, а затем, разместившись вблизи, любовались, как невзрачные скаты хозяйственной постройки засияли цветом коринфского мрамора.

Сарай был невелик, куски большие, так что полтора часа, проведенные Манвелом в молчаливом труде, даже не вызвали усталости. Он радовался, что благодаря его усилиям порядок победил хаос.

– К обеду строиться! – приказал хозяин.

Вслед за хозяином в дом вошел Манвел, наша троица почтительно пропустила его вперед. Друзьям даже не верилось, что приглашение относилось и к ним.

Дом был грязен и темен, но при этом просторен и наполнен запахами продуктов, законсервированных тем методом консервации, который не предусматривает плотных крышек и глубокого охлаждения. Посреди комнаты стоял стол, алюминиевые миски по числу вошедших были аккуратно расставлены вокруг эмалированных тазов, наполненных солениями разного рода. Большое ведро с вареной картошкой казалось единственным источником тепла в комнате.

Так как в углах не было образов, а портрет Сталина в изголовье кровати не был сразу замечен, то все присутствующие, не дожидаясь молитвы либо других приглашений, стали вдумчиво есть находившееся на столе.

Петр Мосталыгин оказался щедрым хлебосолом. Работники и не заметили, как перед каждым оказалась большая алюминиевая кружка со слегка окрашенной жидкостью охмеляющего действия, как потом выяснилось, конфискованной у кого-то, укравшего ее где-то.

Неожиданно и художник оказался в фаворе у мрачного хранителя этой странной территории. По просьбе Мосталыгина он нарисовал на тетрадном листке его руку, сжимающую рукоятку нагана с бутафорски увеличенным номером, продиктованным хозяином по памяти.

– Дак ведь можешь, а я-то думал, ты – человек пустой. – Он дивился на мастерски сделанный рисунок. – Как живая, и моя, с чужой не спутаешь.

Манвел не знал этих людей, но был удивлен приливом чего-то домашнего. Он вспомнил медленные семейные ужины, где все уже давно сказано и остается только съесть столько, сколько требуется для насыщения организма. Мысленно он вернулся домой в еще не разбитый дом в Степанакерте, где за столом большая семья и все братья живы... Приложив дедовский нож к столу и плотно прижав его рукой у края, слегка пощипывая кончик лезвия, Манвел пытался наигрывать одну из мелодий его родной южной земли. Полностью уйдя в себя от сытости и общения, он был искренне счастлив тому, что задержался у неприветливого забора, который прежде проходил мимо.

И только Гулый чувствовал себя неуютно, поскольку привыкший к постоянному поиску врага хозяин сконцентрировал внимание на его лице. Писатель ощущал, что пища не снабжается достаточным количеством желудочного сока, руки скованы и хочется уйти, но вдруг лицо Мосталыгина просияло. Он неожиданно понял, что этот изможденный человек есть похудевшая копия майора начпрода, бессменного партсекретаря армейской ячейки. «Да, и этот наш, – подумал про себя хозяин. – Андрейка бы плохих людей не прислал».

Теперь, убедившись в полной лояльности ко всем присутствующим, хозяин начал рассказывать и о себе. Он сказал, что много пользы принес этой стране, которая сделала его Человеком с большой буквы. Если верить ему, то старшие офицеры многих исправительных заведений радостно откликнутся при упоминании его фамилии. Он был добрым человеком, но не к врагам народа, которых ненавидел еще до того, как их лица появлялись перед ним, начальником конвоя.

В этом доме Петр жил давно один и жил, как привык служить. Никто не мог войти на территорию без пропуска и пароля, и уж тем более выйти. Пропуском для наших троих кровельщиков послужила телеграмма, данная на его имя участковым и сообщающая о приезде троицы на работу. В ней были указаны приметы, день отправки работников, дата, подпись.

Петр крайне редко общался с людьми. После смерти жены и замужества дочери никто не переступал порог его комнаты. Соседи по даче, проходя мимо забора, здоровались с Петром, бормоча что-то о погоде. Он никогда не отвечал, ожидая ключевого слова, но так как его не следовало, он молча провожал их тяжелым взглядом. А соседи в свою очередь думали, что монстры живут не только на видео, но и рядом с ними.

Исключение составляли многодетные цыгане, которые проникали на территорию, не здороваясь, воровали съедобные плоды и предлагали услуги по всем бытовым вопросам. Петр, однако, не сердился на них, в их никчемной жизни он видел повиновение коммунистическому порядку, где не существует буржуазной морали и собственности.

Проводив гостей подталкиванием в спину и наложив на дорогу всякой снеди Воеводкину и Манвелу, хозяин ушел в очередной запой...

Пил он странно, один, в полной тишине, сидя за столом напротив двери. В двадцати сантиметрах от правой руки находился армейский бинокль – фетиш прошлой жизни. Раньше на его месте лежал наган, который Мосталыгин сдал, увольняясь в запас. Но бинокль одним лишь видом приближал Петра к тем временам, когда с канистрой хмелящей жидкости, превозмогая сон, он сутками смотрел на дверь, готовый в любую секунду уложить наповал всякого открывшего ее, если на нем нет военной формы.

В зимнее время, находясь в запое, хозяин не топил дом и даже воду для питья доставал из деревянной кадки, пробивая сверху ковшом лед. Петр знал, что запои приводят к потере веса у кабана, но не мог избежать их, потому что это было единственное время, когда он чувствовал себя опять молодым и на посту.

Невостребованный в своем уединении, проклиная лихие времена, Мосталыгин откармливал кабана, чтобы помочь семье дочери вырваться за рамки талонов. Борька честно старался выполнять план по мясу. В холодные дни, чтоб не терять привеса, кабан спал с Петром в одной кровати. Животное честно пережевывало ведра бесформенной хряпы и опережало все графики привесов, какие Мосталыгин нашел в книгах по животноводству.

Бабы раздражали Петра с юности. Общаясь с ними, он был лишен главного аргумента в споре – удара в зубы. Не мог он и внятно собеседовать с ними. Смерть жены и замужество дочери избавили его от общения с никчемными созданиями, которые, по мнению Петра, были все-таки необходимы для продолжения рода человеческого.

Оставив, таким образом, странного тестя участкового с его кабаном, Воеводкин и художник вернулись в родное гнездо на Марата в полной уверенности, что жить им там и поживать все лето.

Солнцепоклонники

Катя включила свет на кухне и обомлела: пол, столы, раковина – все было усеяно мертвыми тушками тараканов. Химический сладковатый запах щекотал ноздри.

– Идем отсюда, ночью Муза устроила травлю. – Нил потащил ее за рукав. – Какое насилие над животными – ужас!

Тараканы хрустели под ногами, пока молодежь спешно пробиралась по коридору к выходу. Нил подхватил Машу на руки, и втроем они зашагали по утреннему проспекту в сторону Лавры.

В конце мая ожили не только скверы, но и каменные джунгли. Пустые глазницы окон в домах, поставленных на капремонт, тусклые дворы, грязные троллейбусы – все было переполнено весенними флюидами. А неугомонные вестники демократических реформ раздавали возле троллейбусной остановки свежие листовки.

«Если выразить то, что происходит в стране одним словом, то надо прямо сказать: „Воруют!“ Рыночная горбатономика – это дикий капитализм по-советски. Обещая народу в скором времени передышку, депутаты делят шкуру уже проданного медведя. Русский медведь продан! Причем лет на двадцать вперед! Таможня дает „добро“ на вывоз всего ценного из страны. Последний этап в развитии Коммунизма – это этап полного разграбления страны паразитирующей надстройкой. Лежит – бери! Взял – беги! Воруй, пока перестройка!»

Нил не стал читать дальше и сунул серенькую бумажку в карман. Ему хотелось думать не про воров, а про Катю.

У магазина «Фарфор» стояла сонная очередь, шла перекличка записавшихся на сервизы. Заговорщики миновали витрину с изящными фигурками и завернули позавтракать в «Пышечную». Они купили горку горяченных, густо посыпанных сахарной пудрой пышек и уселись пить кофе из оббитых чашек с надписью «Общепит».

– Со студенческих лет обожаю пышки. – Катя облизнула сладкие губы. – Сколько раз пыталась делать такие дома, ничего не получается. Вот оно, истинное чудо советской кулинарии.

Нил, глядя на спутницу, думал о том, как все в ней незатейливо и в то же время необъяснимо. Один из скудных цветков, что неизвестно каким образом вырастают на худой земле Петербурга. Ее светлые, почти прозрачные глаза смотрели сквозь мир, не оценивая и не изучая его, будто сквозь стекло. Тоненькая, с бледным личиком, она казалась холодной как снег и загадочной как туман. Нил вовсе не удивился бы, если Катя, как Снегурочка, растворилась в лучах сегодняшнего уже почти летнего солнца... И словно в тон его мечтаниям, выйдя на яркую улицу, женщина отчего-то поникла.

У ворот лавры их встретила толпа калек и нищих, продавцов крестиков и распятий.

– Зайдешь?

– Нет, я подожду тебя снаружи.

Катя соорудила на голове из пеленки подобие платка, забрала из рук Нила девочку и медленно поднялась по ступеням. Немногочисленные задержавшиеся прихожане расходились после утренней службы. Поставив свечи, женщина застыла у иконы Божьей Матери, не в силах разлепить губы и желая вымолить чудо, в которое не верила. Молитва так и не приходила, и тогда Катя двинулась вдоль стен. «О Господи, как здесь душно и сумрачно. А эти лики всех святых... Кого из них просить о милости к моей Машутке?.. Все смотрят, но никто тебя не видит и ничего не даст в ответ...»

Бесцельно слоняясь по монастырскому двору, Нил вдруг представил, сколько изображено ликов Христа: светловолосых с прозрачными глазами, смуглых с пылающим взором, кудрявых, как итальянцы, и синеглазых, как русские князья, – все разные, и перед всеми колена преклоняют, как перед единым. Продолжая раздумывать, он бросил несколько монет в ладонь старушки, покрытой отвратительными струпьями. Каков же должен быть Создатель, по чьему образу и подобию вылеплены люди? И, подражая которому, они конструируют Его образы и свои «игрушечные» творения? Самолет ведь тоже сделан по образу и подобию птицы, только много ли у них общего? Самолет мощнее и вроде летает выше, но все равно не то. А может быть, душа – загадка, мучающая землян, и есть тоска по неведомому образу, тоска цветка бумажного по настоящему живому цветку? Сознание Нила погружалось в зыбкий сумрак неопределенности.

– О чем ты думаешь? – прервала его мысли Катя, вышедшая из опустевшего собора.

– О том, что мы проживем жизнь, так ничего и не узнав о ней.

– Но возможно, если бы мы узнали все, то не перенесли бы этого.

– Более того, мы не перенесли бы даже того, что уже перенесли, если бы знали об этом заранее, – скаламбурил Нил.

Катя повернула к нему испуганное лицо. Видно было, что церковь не умиротворила ее. Взгляд женщины блуждал поверх земного, и в эту самую минуту Нил снова ощутил едва заметную трещину между ней и бытием.

– Мне страшно. – Катя схватила его за руку, как дети цепляются за взрослых. – Я не знаю, что с нами будет, беда или благо? Если б я могла в Бога верить, что за счастье б это было, что за счастье!.. Но я не могу поверить, что существует столь великодушное начало, которому было бы до меня дело... Бог бесстрастен в своей вечности. Что может быть общего у мотылька-однодневки и звезды?

– Солнце греет и Землю, и мотылька, пускай лишь один день.

– И все равно я не могу любить то, что выше моей мысли, то, что непостижимо и недосягаемо... Моя любовь к Маше – последняя нетронутая чистота, которую я нашла в своем сердце. – Она умоляюще посмотрела на Нила, будто желая, чтобы он ее разубедил. – Машенька – единственная душа, которая ведет меня за руку... – Неожиданно мать судорожно прижала сверток, будто кто-то хотел его отнять. – Моя девочка принимает страдания безропотно... Она хватается за меня, а мне страшно, оттого, что я слабая... Я хочу лучшей доли, я сопротивляюсь неизбежному... – Голос Кати все время прерывался. Несчастная зарыдала, уткнувшись в детское одеяло.

Растерянный Нил усадил ее на скамью. Нахлынувшие слова утешения показались такими пустыми, что он не знал, как их произнести. Катя будто прочитала его мысли:

– Ненавижу слова жалости, они лживы. На самом деле люди радуются тому, что беда случилась не с ними. Я не про тебя, а вообще. Готовы ли они взять мою боль на себя? Никогда! Вот ведь и Бог – Он выше жизни земной, и утешение его не в ней. Мы все страдаем манией величия, думая, что Всевышнему есть до нас хоть какое-то дело. – Катя немного успокоилась и рассуждала уже без запальчивости. – Но вера в кого бы то ни было спасительна, она позволяет переложить на чужие плечи ответственность за свою жизнь и свою душу. – Женщина беспомощно развела руками. – У меня же этого никак не получается. Я каюсь, а простить меня некому, я не вижу снисхождения на лице безгрешного Бога.

– А я вот давно принадлежу только себе, и меня это ничуть не огорчает, – бодро отчеканил Нил. – Признаюсь, мне не так страшно умереть, как воскреснуть. От ада попахивает детской страшилкой, от рая – коммунизмом, причем таким, как в Чевенгуре. Даже если эти заведения и в самом деле где-то существуют, лучше бы мне там не оказываться. Я не хочу, чтобы моя душа принадлежала Богу или дьяволу. Я хочу, чтобы она была только моей и исчезла вместе со мной. – Он встал со скамейки и широко улыбнулся. – Я – как растение на солнце, запасаю хлорофилл и зеленею, а когда придет срок, сброшу пожелтевшие листья... – Нил перехватил Машеньку из рук Кати, они поднялись со скамейки, пересекли площадь и побрели по залитому солнцем Невскому.

– Какой ты все-таки славный, – проворковала Катя, пристально разглядывая его профиль.

Он быстро обернулся к ней:

– Кукушка хвалит петуха... – и тут уже оба расхохотались.

Непринужденно обмениваясь фразами, они незаметно миновали свой дом, обогнули книгообмен у площади Восстания и неторопливо двинулись в сторону Адмиралтейства.

– Если я не могу быть христианином, мусульманином или буддистом, – продолжал рассуждать Нил, – могу я быть камнем на дороге или травой у обочины, ну скажи?

– В каком-то смысле камнем быть сложнее.

– В том смысле, что камни не злы и не порочны?

– Их непорочность от отсутствия души. Где нет одушевленности, нет и порока. – Катя не слишком вдумывалась в то, что говорила.

– Откуда тебе это известно? – Нил, наоборот, был всецело поглощен темой. – В человеческом понимании душа – это вязкое тесто, распухшее на дрожжах религиозности. Да разве можно такую душу хотя бы рядом поставить с душой растения, простой и безыскусной? Все помыслы человека – дрянь! Он ковыряется в этой плохо перевариваемой массе из богов и идолов, веры и суеверий, пытаясь найти смысл жизни. А подняться до этого смысла только и можно, став травой или камнем. Ты представь, ведь они в гармонии с миром. Пригреет солнце – камень теплый, наступает тьма – он трупом застывает в ней, и никаких терзаний!

– Но ведь это не жизнь. Это почти самоубийство. – Перед Аничковым мостом проплывал прогулочный катер, и пассажиры в летних одеждах приветливо помахали руками заболтавшейся парочке со свертком.

– Ты видела, какие неприязненные взгляды бросают друг на друга представители разных вероисповеданий? Камни же – не одаривают друг друга ненавистью! – Лицо Нила просветлело. – Я понимаю Бога как солнце. Светит всем одинаково, а там уж кто как его лучи воспринимает... Иные принесут дары и думают, что солнце уж и в услужении у них, а ведь ему все равно кого согревать! Оно ни злое, ни доброе! Греет оттого, что не может иначе. Это мы его в пустыне проклинаем, а на севере боготворим. А оно-то не казнит и не милует. Потому и суда страшного нет, что не судья оно, а Свет... И жизнь дает не за заслуги и испепеляет не за грехи. – Нил сжал Катину руку. – Если я и приму Бога, то только солнцу подобного. Не учителя, не карателя, а нечто светлое и неизменное и любимое каждой тварью, которая думает, что и не знает его, и не любит, и не помнит, а сама на нем лишь и зиждется! Ему в ответ улыбается, его светом наполняется... – Нил сиял. – Как трава, как дерево, с той лишь разницей, что они в Боге безмолвствуют, а люди все пытаются ему свои мысли приписать, и впору посмеяться тому камню над ними, да он выше этого и не гордится.

Катя зачарованно смотрела на спутника, он был так взволнован, словно рассказывал ей историю любви.

– И ведь не чувствую я себя ни скверным, ни грязным, что вне церкви я, вне религии. Скажи, разве солнце дарит свет за нашу веру в него? И по вере каждый тепла получает? Да нет же! Свет божественный есть свет безадресный. Такую простоту говорю, что самому удивительно, а ведь узревшие «истинного Бога» растерли бы меня в порошок...

Раскалившаяся звезда наконец-то вступила в свои царственные права, прогревая фасады зданий и асфальт под ногами спешащей улицы, и Нил блаженно смотрел на свежее голубое небо.

– Вот я весь тут перед ним раскрытый, как подсолнух! Я ведь с рождения во власти солнца... – Неунимавшийся лектор состроил рожу бесконечно счастливого идиота. – Да что я, все мы – солнцепоклонники. Ты посмотри на людей. Куда б они ни шли – на работу, на свидание, в церковь – все они с ним, в нем, под ним, им осчастливленные и умиротворенные.

Лица прохожих плавились в радостных улыбках и ухмылках. Около сквера перед Александринским театром гуляки купили мороженое и не спеша прохаживались по дорожкам.

– А что, если организовать партию любителей солнца? Ну и набьется же туда народу, – хитро прищурилась Катя, поглядывая краем глаза на шахматную партию, которую разыгрывали на скамейке два пенсионера.

– Можно... но лучше не организовывать. Пусть идеи остаются свободными.

– А мы с тобой организуем партию на двоих: только ты и я.

– Тогда уж лучше на троих, чтоб не нарушать обычай. Думаю, Маша не будет против.

Девочка, ничего не подозревавшая о создании новой партии, мирно покачивалась на руках Нила. Почти всю полдневную прогулку он держал ее спокойно и бережно, безо всякой потуги на самопожертвование.

– Может, зайдем куда-нибудь перекусить? – предложила Катя с тайной мыслью затащить Нила в любимое заведение.

Они миновали колоннаду Казанского и, свернув на Плеханова, продвинулись метров триста до крыльца с невзрачными ступенями. Посетителей, кроме них, не было. Кондитерская встретила их холодными пирожками и сосисками в тесте. Уставшая стоять у пустого прилавка продавщица ушла в подсобку. Проголодавшиеся ходоки уселись за столик возле нарисованного масляной краской на стене огромного кита. На спине морского животного шатались веселые крестьяне, какие-то дома и стога сена.

– Я всячески сопротивляюсь магической силе этого города, – проговорила Катя, задумчиво разглядывая грязные окна здания напротив, – но ничего не могу поделать, он завораживает, как колдун. Я такая же его часть, как эти серые стены, сумрачные улицы, мы все связаны – я, Маша, люди, притаившиеся за непрозрачностью стекол. Ничто не случайно, даже то, что мы сейчас сидим тут.

– Я знаю это. – Нил взял Катину руку и поднес прохладные тонкие пальцы к своим губам.

Наступившую вдруг тишину разбавлял лишь золотой свет, проникающий из-за окна и ласкающий спину гиганта-кита. Солнечные нити обволакивали замершую в поцелуе пару, словно снимали слепок на память...

Домой спутники возвращались под вечер на троллейбусе с замызганными окнами. Катя, склонив голову на плечо кавалера, болтала о несущественном. Нил негромко отвечал чего-то на ушко, с наслаждением прикасаясь к ее щеке и волосам.

Он знал, что запомнит сегодняшний день навсегда. Забывались крупные даты и праздники, но такие дни – никогда. И все они были солнечными. Солнце соединялось для Нила со счастьем, и когда это впервые произошло, он уже не помнил. Наверное, это случилось в отдаленном детстве, когда каждое утро казалось началом новой жизни, а каждая ночь грозила исчезновением.

В квартире № 14 счастливчиков встретил грандиозный скандал. СС и Муза поснимали на кухне все конфорки и спрятали их в назидание соседям, которые не моют плиту.

Возможно, действие яда для насекомых губительно сказалось на психике жильцов, но вызревавшая с утра склока к вечеру переросла в настоящую битву. Разъяренный Вертепный бил об пол тарелки соседей, зная, что те не смогут ответить тем же. Муза заранее убрала с поля боя возможные ценности.

«И эти „по образу и подобию“?» – мелькнуло где-то в подсознании догоравшего дня...

– У меня есть электрический чайник, плевать на них, – устало пробормотала Катя, – пошли пить чай.

Пока они сидели в комнате, шум на кухне усилился. Женские вопли переросли в отчаянный визг. Для адаптировавшегося к коммунальной жизни Нила это было не более интересно, чем звуки радиоприемника. Катя же решила выглянуть в коридор и увидела следующее.

Оскорбленная Дашка злорадно опрокинула чайник с еще теплой заваркой Музе на голову. От неожиданности та на мгновение окаменела. Коричневые струйки стекали с ее неподвижного лица. Очнувшись, Муза издала поистине страшный рев и одним махом окатила молодку месивом из таза с замоченным бельем. Мокрые, они сцепились в рукопашную и, падая на скользком полу, били друг друга, залепленные чаем и грязью. Остальные соседи замерли, наблюдая битву титанов. Муза безжалостно хлестала зарвавшуюся студентку по спине мокрыми кальсонами Вертепного, но та, изловчившись, подставила подножку, и огромный монстр, не удержав равновесия, рухнул в полный рост, сметая со стола алюминиевые бидончики Хламовых. Несчастные алкоголики, безучастно наблюдавшие за происходящим, уже смирились с пропажей конфорок и с тем, что придется хлебать холодные щи. Но когда поверженная Вертепная примяла тушей их рыбные котлетки, все трое скривились и заплакали. Муза тоже готовилась проронить слезу – столь жалким было ее положение: в разодранном халате она беспомощно барахталась на полу в остатках столовского обеда. В этот миг Сергей Семенович оторвал вековую мраморную плиту, и, кто знает, чем бы потасовка закончилась, если бы Плетенкин не подоспел вовремя...

Кто кого

Ирина лежала, прижав к себе Людвига. Тряпичное тельце податливо гнулось в ее руках. Мысли отскакивали от стен и бумерангами били по голове. Одиночество, тоскливое и грустное, серым дождем наполняло комнату. Черный шар... В который раз он снился ей. Она брала его в руку, и какой же он был тяжелый! Если б кто-нибудь знал! Она знала. Так же, как и то, что Черный шар несет смерть.

Иногда он оборачивался угольно-дымчатым котенком и хитро подмигивал ей желтыми, как мед, глазами, будто звал поиграть. Ах, как тоскливо было держать его в руках!.. Но еще страшнее было бросить его под ноги тем, кому он предназначался. Он прыгнул к ней в руки неспроста, Ирина должна в свою очередь указать ему дорогу. Но как оторвать его от руки, как решиться? В последнее время Ирине казалось, что Шар сам все решил за нее и рука ее не более чем слепое орудие.

Чем ближе становилось осуществление задуманного, тем больнее сжималось сердце. Киска отходила эту беременность с Катей, будто сама носила под сердцем ребенка, которого хотела. Она чувствовала в себе колоссальный запас нереализованной любви, которую могла бы отдать малышу, но... Но она представляла себе здорового жизнерадостного внука!.. После случившегося с Машей пустота окружила ее. Она словно ослепла и оглохла от обиды. Сволочная жизнь поманила прекрасной мечтой, а после показала фигу. Ирина считала себя оскорбленной и обманутой. Злость от разочарования наполняла душу жаждой мщения.

Раньше, встречая на улицах инвалидов, она всегда быстро отводила взгляд. Они были существами из другой, темной и нехорошей жизни, от одной мысли о которой ее передергивало от неприязни, смешанной с презрением и жалостью. Теперь же фантазия рисовала картинки из будущего, где она сама становилась объектом презрительных взглядов, ведь рано или поздно о Машиной болезни узнают все – родственники, сослуживцы, знакомые... О судьбе сына Ирина и вовсе страшилась думать: представить Илью, катающего в скверике инвалидную коляску, она никак не могла. Все что угодно, только не это, только не с ним.

Слезы подступали к горлу, когда Ирина вспоминала рождение внучки. Памятуя о прошлых неприятностях, Ирина пригласила в роддом консультанта из генетического центра. Невропатолог, окулист и педиатр также обследовали новорожденную и не углядели никаких отклонений. Сколько было радости! Ничто не предвещало беды – и вот страшные симптомы проявились, когда малышке было уже четыре месяца. Судьба перехитрила, обвела вокруг пальца. Если бы в роддоме сразу определили, что девочка больна, то, конечно, Ирина приняла бы срочные меры. Уж она-то знала, как надо действовать. Но новорожденная не вызвала подозрений даже у самых опытных специалистов, и только в январе сомнений не осталось: девочка безнадежна. За что? Женщина ломала голову, не находя в своей жизни грехов, достойных такого наказания.

Но судьба еще не знает, с кем вступила в поединок! Ирина нервно засмеялась, покусывая острыми зубками ухо обезьянки. Посмотрим, кто кого...

Она взвешивала мысли, поступки, желания и наконец ее разгоряченная голова погрузилась в сон – такой же тревожащий, как реальность.

Надежда?..

Едва Нил открыл дверь в квартиру, Катя сразу подбежала к нему, попросив через час спуститься в кафе, и тут же прошмыгнула в комнату, из которой доносился командирский голос свекрови.

Нил умылся, достал колбасу с подоконника. Разогревать чай не хотелось, хотя Муза уже вернула на прежнее место газовые конфорки. Он машинально жевал бутерброды, запивая нехитрый ужин пивом, купленным неподалеку от «Старой книги».

С тех пор как новая соседка появилась в коммунальной квартире, жизнь Нила начала меняться. Достаточно долго он не анализировал ситуацию и только теперь отчасти отдавал себе отчет в том, что происходит... Необъяснимые внутренние перемены заставляли его спешить с работы домой – к Кате и Маше.

А ведь раньше светлые весенние вечера он нередко проводил в Петропавловке с приятелями-альпинистами. Обычно они переодевались на пляжной скамейке и перелезали через невысокий забор возле Трубецкого бастиона. Шли налево, ко внутренней стене Алексеевского равелина. Выщербленная временем кирпичная кладка со множеством трещин и выступов служила разминочной дорожкой, по которой лазили без каких-либо приспособлений.

Преподаватель занимался альпинизмом с университетской скамьи, считая это не спортом, а мировоззрением. Вокруг него за эти годы сложился круг друзей – фанатов путешествий и скал. Летом они на несколько недель разбивали лагерь на берегах Вуоксы. В самом городе альпинисты тоже присмотрели вертикали, на которых можно отвести душу. Но в эту весну Нила не тянуло к проторенным маршрутам...

Без пятнадцати восемь он уже сидел за любимым столиком, нетерпеливо ожидая Катю. По ее взъерошенному виду в квартире он определил, что случилось нечто важное.

Из окна он заметил Ирину с коляской и детскими пожитками. Забросив в «Жигули» вещи, свекровь приняла из рук невестки ребенка и села за руль. Минут десять женщины благоустраивали Машу на заднем сиденье, затем попрощались.

Катя влетела в кафе возбужденная и запыхавшаяся. «Какая она красивая. За соседним столиком наверняка думают, что у нас свидание». – Нил усмехнулся собственным мыслям. Традиционное представление о любовной интриге неизменно рушилось в ее присутствии.

– Отправила ребенка на денек погостить к бабушке, – с ходу пояснила она.

– Как же ты решилась? – Нил знал, что Катя не доверяет свекрови.

– А знаешь, она в последнее время удивительно заботливая, и потом, все-таки не чужая!.. Да и Машутка, разве ее можно не любить?! – Катя, раскрасневшаяся и веселая, с ходу начала выкладывать новости. – Не знаю, как и сказать... – Она перевела дух. – Свекровь предлагает сделать Маше операцию. Нашла хорошего хирурга-профессора, показала ему Машины снимки, и он пригласил нас на обследование. Профессор совершенно уникальный, он много больных детей спас. Неужели можно что-то сделать? Мне аж не верится!.. – Она комкала руками салфетку так, что та разлетелась в клочья. – Что ты думаешь об этом? – Не дожидаясь ответа, Катя продолжала мечтать: – А вдруг Маше станет легче? Профессор объяснил, что придется вскрывать швы между костями черепа и вставлять специальные распорки, чтобы увеличить объем головы и позволить мозгу расти. Представляешь, если операция поможет, Маша будет оживать, восстановятся зрительные центры, а после она и вовсе поправится... Господи, какое счастье!

«И все-таки мы продолжаем верить в сказки», – сокрушенно подумал Нил. Никогда прежде он не видел Катю такой воодушевленной, она словно напиталась жизнью. Не хотелось нарушать очарование именно сейчас, когда она самозабвенно упивалась надеждой.

Радостные Катя и Нил отправились шататься но ночному городу. Их тени дрожали на глади невской воды, силуэты мелькали у Марсова поля и Михайловского замка, сливались в поцелуях на аллеях Летнего сада. Как беззаботные студенты, они курили дешевые сигареты и согревали друг другу озябшие руки. С завистью заглядывали в мерцающие теплым светом окна. Им хотелось вдруг оказаться в незнакомой жизни за таинственно задернутыми шторами, где будут они же, но уже совсем в других обстоятельствах.

На рассвете две гибкие тени поднимались по безлюдной лестнице, тихо смеясь и перешептываясь. В пустовавшей комнате сиротливо царили сумерки, клочьями забившиеся в детскую кроватку. Катя прильнула к нерешительно топтавшейся на пороге фигуре:

– Я так хочу быть счастливой.

Нил крепко прижал ее к себе. Он любил эту женщину вопреки злу всего мира, вопреки тьме всех ночей. Любовь... что в ней? Шесть букв и бесконечность. Ее никак нельзя упростить настолько, чтобы объяснить. Да и кому нужны объяснения, когда кровь бешено стучит в висках и время торопит чувства...

Проснувшись, Нил нежданно поймал себя на том, что оказался несчастлив от того, в чем другие находят радость. Привязанность к соседке отложилась на сердце тяжелым бременем.

– Бедный СС, он не успел нас разоблачить. – Катя сонно потянулась и снова зарылась в подушки.

– Ты просто не знаешь его, он уже все запротоколировал и вечером отнесет заявление в прокуратуру, – отшутился Нил. Но ему было невесело, и он стал поспешно собираться в университет.

...Сигарета за сигаретой, дела не клеились, практикум он сорвал, но это было неважно. За окном шел дождь, заливая тоскливой влагой Васильевский остров, и это тоже было неважно. А что важно? ОНА БЫЛА С НИМ...

Но рядом с ней был и запах смерти. Нил явственно ощущал его, когда держал Катю в объятиях, и от этого было страшно разжать их даже на минуту. Это не был запах разложившейся плоти, это был вообще не плотский запах. Предчувствие будущего, может быть.

Поведение Кати напоминало синдром резкого улучшения состояния тяжелобольного перед неизбежным концом. Она бодрилась, была уверена, смела. Нил не сомневался, что это напускное, теперь он знал ее всю – она загнала боль и страх глубоко внутрь и усилием воли держала их на замке. Но если надежды не оправдаются, напряжение вырвется наружу, и бог знает что тогда произойдет.

Илья, как обычно обходительно-равнодушный ко всему происходящему, одобрял любые действия жены по принципу «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Вернувшийся на пару дней из Москвы, он готовился командироваться в Новосибирск, и дела семейные для него уже были за бортом самолета.

Девочка угасала на глазах, но мать теперь этого как будто не замечала, уверяя всех и себя в первую очередь, что через пару месяцев наступит выздоровление. У Нила отнимался язык всякий раз, когда он намеревался отрезвить бедняжку. Любя и жалея кого-то, невольно поддаешься его настроению.

Свекровь подливала масла в огонь радости «скорого выздоровления». Она зачастила в коммуналку на Староневском, хлопоча с необычайным оживлением – приносила продукты, готовила еду и гуляла с девочкой. Катя нашла в ней неожиданную поддержку и объясняла поведение Ирины ее верой в излечение внучки и желанием этому поспособствовать.

Даже СС не решался нападать на непрописанную гражданку, которая вихрем врывалась то на кухню, то в ванную. Женщины с подобным характером были ему хорошо известны. Такая могла и любить, такая могла и убить... Прямая походка, властный голос, высокомерный взгляд и сильная рука – все говорило за то, что с Ириной лучше не связываться, и Вертепный, покряхтывая для виду, старался обходить ее стороной.

На семейном совете единственным противником операции выступил Адольф, в диссонанс общему настроению осудивший и Киску, и Катю.

– Дайте человеку пожить спокойно, – возмущался свекор, – пусть все будет, как Бог даст.

Надо отметить, что к началу лета, удивляя многих, Адольф обратил свой взор к религии. Евангелие лежало теперь вместо радиоприемника возле его спартанского ложа, и в речах он все чаще апеллировал к православию как к последней цитадели спасения всех русских.

– Раз уж ты решила нести свой крест, – взывал он к невестке, – неси до конца! И не пытайся переложить ответственность на врачей. Я понимаю, что легче тешить себя иллюзиями... – Он запнулся и, горестно покачав головой, возможно, впервые внимательно посмотрел на внучку. – Все, все, девочки, бегу на заседание координационного совета.

В коридоре диссидент встретился с Вертепным. Они бросили друг на друга взгляды, полные ненависти и презрения, и, порычав издалека, разошлись.

Катя после ухода свекра сидела, обхватив голову руками, в который раз убеждая себя: «Я не могу упустить шанс на излечение малышки». Свекровь с завидным постоянством ласково вторила ей:

– Мы не должны отказываться... Ты потом не простишь себя, ведь могла что-то сделать и побоялась. А мужчины, чего их слушать? Э-эх, что они понимают? Не на них ведь лежит вся забота, да и вообще, они на многие вещи смотрят проще. Находят утешение в работе, политике, – она участливо присела возле невестки, – а нам, бабам, ребеночек как глаз во лбу, разве я тебя не понимаю? Илюша у меня ведь тоже один. – Ирина тяжко вздохнула. – Вся душа о нем изболелась, да и ты мне небезразлична. Бог даст, все у вас наладится. Бог – он наказывает, да не убивает: глядишь, жизнь еще образуется. – Ирина завораживала Катю словами, и той становилось легче. – Ты прикинь, если сейчас не сделаем операцию, потом, может, будет поздно, и что? Будешь себя корить. А смотреть, бездействуя, на страдания нашей крошки – сердце надорвется! Ведь и мне она не чужая, моя кровиночка. Разве ж не хочется мне видеть ее здоровенькой?! Не мучай себя сомнениями, дорогая моя, не мучай... Вот увидишь, как все хорошо получится, я верю, и ты верь... – Свекровь плела паутину слов, и Катя вязла в них, как муха. Милее всякой лести, всякого снадобья бывают общие слова положительного смысла. В них нет ничего, кроме мелодии утешения, которая способна заманить на край света. Катя задавила в себе скрипучее нудное сомнение, противное, как звук несмазанных петель. Ей вдруг захотелось, как в детстве, перелистнуть несколько страниц и заглянуть в конец страшной сказки, ведь конец у всех сказок – счастливый. Но Петербург – странный город, в нем сказка о Снежной королеве не кажется вымыслом, а улицы и дома оказываются идеальной сценой для трагедии...

Часть 2

Как ходил Ванюша бережком

Вдоль синей речки,

Как водил Ванюша солнышко

На золотой уздечке...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И тихо встанет печаль немая,

Не видя, звезды горят, костры ли?

И отряхнется, не понимая,

Не понимая, зачем зарыли...

А. Башлачев

Больница

Сочный июльский день пенился и брызгал сотнями ароматов. Шквал зелени поглотил развороченные дворы, пыльные дома и унылые лица. Подобно тропическому цветку, город открылся солнцу до самых потаенных уголков и трещин. Князь полдня и знойного лета незримо присутствовал на раскаленных набережных и проспектах, заросших крапивой задворках и томящихся от жары крышах. Солнце, гораздо более древнее, чем все, что удавалось откопать археологам, в который раз давало понять, что именно оно – начало и конец всего живущего на земле...

Катя с ребенком на руках сидела на скамеечке больничного парка. Медсестры вывозили на каталках лежачих больных. Солнечный свет падал на лица сынов человеческих – идиотичные и блаженные – и они принимали его как благодать.

В больнице остро чувствуешь, что кроме жизни есть еще и смерть. Ее приближение обставлено капельницами и искусственным светом операционной, буднично и по-деловому. И врачи кажутся жрецами, знающими особую тайну, позволяющую каждый день бороться с человеческой немощью.

– Каким оно будет, следующее лето без меня? Я хочу знать. – Девчушка лет двенадцати настойчиво дергала медсестру за халат. – Ну, скажи, каким оно будет?

– Солнечным...

Машенька улыбалась бессознательно-счастливо, как это бывает во сне, и трогательно прижималась к матери. Катя не сомневалась – дочка узнает и любит ее. Обе они, по сути несчастные существа, вдвоем составляли нечто почти счастливое. Внешний мир, как ни странно, только мешал их счастью, напоминая о том, каким оно должно быть, а каким – нет. Все в этом благоустроенном для нормальных людей обществе ранило душу Кати. Каждое его прикосновение было сравнимо с ожогом. Жалость на лицах убивала. Сочувственные взгляды, откуда б они ни направлялись, Катя отбивала щитом напускного спокойствия.

О, люди, уверенные в своем благополучии, помните, что нет ничего вечного, кроме света звезд. Тех, что светят сейчас, и тех, что будут светить потом, и еще тех, что светили задолго до ныне существующих...

В клинике среди женщин с недужными детьми Катя впервые почувствовала, что не одинока в своем горе. Поначалу она не могла понять, как матери, годами ухаживающие за безнадежными, порой совершенно неподвижными отпрысками, не перестают улыбаться, подкрашиваться по утрам и спать по ночам. Узнав о болезни Маши, она отвыкла делать эти простейшие вещи и теперь в больнице училась заново. Пожалуй, самым трудным оказалось не задавать себе по сто раз в день один и тот же вопрос: «А что будет завтра, через месяц, через год?» Хотя болезнь считалась неизлечимой, Маша могла прожить еще лет десять. Только что это будет за жизнь, если сейчас годовалая девочка выглядит не больше четырехмесячной?

Конечно, втайне все родители не переставали надеяться на чудо. На скамеечках парка из уст в уста пересказывались удивительные истории излечения подопечных знаменитого хирурга. Больным гидроцефалией профессор делал шунтирование, обеспечивая отток лишней жидкости из-под черепной коробки. Мозг начинал свободно расти, и дети после удачных операций не страдали умственной отсталостью. Один из первых прооперированных пациентов уже собирался в школу. Однако предсказать дальнейшее будущее малыша никто не решался.

Люди растят детей в надежде увидеть и пожать плоды своих трудов. Кате же надо было научиться любить, не требуя ничего взамен – ни сейчас, ни потом. И она научилась любить Машеньку, не ища в любви ничего, кроме этой самой любви. Странно, но она по-своему была счастлива. Полгода назад, выслушав приговор врачей, Катя испытала ненависть за случившееся ко всему миру. Но теперь осознание своей доли как единственно возможной ее успокоило. «Она не оценит твой подвиг», «Для Маши не существуешь ты, не существует мир...», «Ради чего ты с ней возишься?». Мать не могла им объяснить, ради чего, но это был вовсе не подвиг. Катя нуждалась в дочери не меньше, чем дочь нуждалась в ней. Бросить все и начать новую жизнь она не могла, зная, что Маша лежит никому не нужная и смотрит в пустоту невидящими глазами, не получая даже крохи тепла.

Обследование проходило медленно, а впрочем, торопиться не было причин, так как болезнь протекала не в острой форме. Маше ставили капельницы, проводили облегчающую терапию. Профессор, собиравшийся делать операцию, старался излишне не обнадеживать Катю. Да и сама она решила теперь не загадывать, а положиться на Бога.

Смирению способствовало и соседнее здание тюрьмы «Кресты», отгороженное от больницы только кирпичным забором. Из окон женского туалета прекрасно просматривался глухой прогулочный двор, и горемычные бабы, покуривая, наблюдали за жизнью заключенных. Родственники и сподвижники зеков залезали на невысокие пристройки больничного корпуса и оттуда что-то кричали, получая взамен белые записочки. Сколько Катя ни следила за работой этой почты, она так и не смогла понять, как она действует. В целом же столь близкое соседство заведений наводило на мысль, что несвобода присуща житию человека. Все мы узники – кто в больнице, кто в тюрьме, кто в душе своей...

Несчастье, как известно, сближает людей, и матери на прогулках делились друг с другом своими горестями и радостями.

Восемнадцатилетняя Наташа с дочкой жила в больнице уже почти год. Ее муж, симпатичный паренек с улыбкой во все лицо, служил на флоте, а в родной деревеньке родственникам обуза ни к чему. Младенец родился крепеньким, да вот беда – суставы на ногах и руках не сгибались. Прослышав про чудо-ортопеда, поехали в Питер. Врач согласился лечить девочку, но для полного выздоровления требовались годы. Он сам сконструировал аппарат для разработки суставов, и лечение уже принесло первые результаты. Симпатичная черноглазая малышка, растянутая, как паучок, за ручки и ножки, местами загипсованная, окруженная подвешенными грузами и сложными конструкциями, активно крутила в руках игрушки. Когда Катя заглянула однажды к Наташе в соседнюю палату, малютка отчаянно зарыдала.

– Дочка боится посторонних, думает: сделают больно, – пояснила мамашка недавней знакомой. – Врачи говорят: потом она все забудет. Вырастет девка с нормальными руками и ногами, не поверит, как было на самом деле. – Мать заулыбалась. – Это Степка надоумил ехать в город, в роддоме не разрешил от ребенка отказываться. А я-то, дура, испугалась, не знала, что делать, страшно такую растить. А Степка мужик упрямый, нас в охапку – и в Питер. Теперь пишет, что дочку очень хочет увидеть. Через полгода она уже ножками пойдет, врачи обещают, я верю. Так хочется, чтобы она побежала навстречу папке, больше ничего и не надо! – Наташка задавила гадюку-слезу и снова засияла.

Катя по-доброму позавидовала их семье. Не всем маленьким пациентам так повезло. Большинство лежало в отделении без родителей, те давно от них отказались. И все же зомбированные водянкой мозга, тяжелыми внутренними болезнями, с изуродованными конечностями дети оставались все теми же детьми, добрыми и озорными. Мальчик без ног с удовольствием играл в мяч, ловко подпрыгивая на коротких культяшках. Трехпалый малыш, брошенный сразу после рождения, был ласков невероятно и тянулся к каждому, кто подходил к кроватке. Врачи обещали сделать ему протезы, чтобы он мог выполнять элементарные действия. Девочка после шунтирования мозга бродила по коридору, качая резинового пупса. Никто не давал гарантии, что она доживет до детородного возраста, но как нежно она баюкала куклу.

В нездоровых человеческих ростках не было озлобленности к миру, отвергнувшему их за несовершенство. Они благоволили к нему, благодарные и за малость. А жизнь, несмотря ни на что, продолжала сурово скалиться, давая понять, что в ее саду слабакам не место. Уж если родители отказали им в любви, то чего же ждать от остальных?..

Черный шар

Ирина знакомым маршрутом выруливала к больнице. Как стройное дерево, выросшее на воле при равномерном освещении и питании, она радовала глаз избытком жизненней силы – в теле, лице, движениях. На таких экземплярах безукоризненно сидит любая одежда, каждое дело они делают играючи; даже если им не везет, окружающим кажется, что везет всегда и невероятно много.

Впрочем, если бы кто-то знал, что творилось в душе у роскошной дамы, он ужаснулся бы и пожалел ее. Ирина мучила себя до головокружения, до холода во внутренностях. Она находилась в состоянии одержимости, когда привычные нормы отступают и только одна навязчивая идея цепко держит мозг в постоянном напряжении. Ирина продолжала машинально готовить еду, не чувствуя вкуса, и одеваться по погоде, не замечая ее перемен. На работе она бессмысленно перекладывала документы с места на место и часами выводила на бумаге странные узоры. Черкание ручкой помогало ей сосредоточиться. Рука вырисовывала какие-то кружочки, треугольники, полоски. Потом Ирина рвала их, но мысли, как стеклышки в детском калейдоскопе, складывались в четкий узор.

Последние десять дней Ирина почти не спала, сны пугали ее не меньше действительности. Она четко продумала план, и все в нем выглядело настолько естественным, что вряд ли кто стал бы искать подвох. Она уже держала в руке ЧЕРНЫЙ ШАР. Оставалось только бросить его под ноги тем, кому он предназначался...

Профессор в который раз просматривал рентгеновские снимки черепа Марии Тумановой. По истории болезни он не мог до конца определить, что же именно смущает его в данной ситуации. Бабушка настаивает на операции, мать не против, и вроде бы можно сделать, но цель... Какова цель? Девочка безнадежна в том смысле, что не будет нормальной никогда, возможно, операция облегчит ее состояние, возможно... Каковы шансы? 50 на 50, или нет, не то... Шансов очень мало.

Профессор снова разложил перед собой результаты обследований, решение так и не приходило. Уже две недели мать с ребенком лежали в больнице, и все это время он старался избегать Катю, не замечать ее пылающих надеждой взглядов. Как трудно привыкнуть к тому, что матери ждут от тебя чуда.

Живой организм в миллион раз сложнее любой науки, и уж если в нем чего-то разладилось, причины и следствия надо искать в вечности. Природа допускает непоправимые ошибки, отзывающиеся кривизной человеческих судеб, и разве можно исправить их все с помощью скальпеля и хирургической нити?

Врач знал, что пределы его усилий ограничены, однако хирургу нельзя быть пессимистом. Операции, которые он делал, давали положительный результат, правда, не в столь запущенных случаях. Он почти физически ощущал ауру Катиного ребенка – едва мерцающую, зыбкую, прикосновение к которой чревато...

В операционной руки и мозг профессора работали автономно от души. Есть тело, есть история болезни, и нужно выложиться до конца, пытаясь приблизить больную плоть к выздоровлению и совершенству. Конечно, он сделает все от него зависящее, но до конца никто не может сказать, что там внутри... Никакие снимки не дадут полного представления о состоянии трепещущей живой ткани, которую он будет держать в руках. Иногда удачи бывают случайными, а смерти неожиданными. Быть может, мозг, безумно сдавленный нерастущими костями, просто разорвет от перепада давления, когда он вскроет черепную коробку. Не все зависит от мастерства, но многое от тайны, скрытой внутри одушевленного материала...

Для хирурга очень заманчив шанс сделать редкую и сложную операцию. Он должен их проводить, чтобы учиться спасать тех, кого еще можно спасти. Формально противопоказаний не больше, чем показаний, хотя интуиция подсказывает...

Врач захлопнул карту, устало бормоча: «Собачья работа».

В извилистом лабиринте, где девочка блуждала уже несколько недель, стены везде были одинаково неприступны – ни провалов, ни щелей, ни выпуклостей, ни впадин... Коричневая монотонность одуряла сознание.

Повсюду царила тишина, лишенная даже внутреннего звучания. Неба над ней и вовсе не было видно. Стены поднимались ввысь, смыкаясь вдали над головой, от этого движение по узким проходам становилось особенно унылым. Тянуло в сон, и Маша то и дело впадала в дремоту. Пространство казалось настолько непроницаемым, что девочка не сомневалась – выхода нет.

Но из прошлых снов Маша знала, что рано или поздно бесконечность кончается или сменяется другой бесконечностью, что в общем-то одно и то же. И однажды стены вправду разомкнулись так неожиданно, что девочка застыла в нерешительности.

В проеме показался свет, сотканный в лазурную, прохладную ткань, пронизанную золотыми нитями. Прежде Маша не видела такой ослепительности. Будто миллионы сияющих звездочек кто-то сгреб рукою воедино и протянул ей на ладони.

Однако ощущение, что все не так просто, заставляло девочку оставаться неподвижной. И она не обманулась. Невесть откуда на ткани появилось темное пятно. Оно постепенно сгущалось, наливаясь смолистым соком. Теперь это был ШАР. Он дымился, разбухая едкой чернотой. Достигнув определенных размеров, ШАР стражем застыл в проеме, загородив собою путь.

Маша старалась не смотреть на него, но больше смотреть было не на что... Взгляды ребенка приклеивались к вязкой непрозрачной темноте, в которой могла бы утонуть и вся девочка, пожелай ШАР этого.

Маша понимала, что мимо ШАРА не пройти открывшимися воротами. Он здесь для нее... Но она по-прежнему не двигалась с места, зная, что все решится помимо ее воли. Оставалось только ждать, когда этот сон сменится на другой.

Управлять снами было не в ее власти...

«Любовь – дитя, дитя свободы...»

Анестезиолог Анатолий Петрович, лысеющий мужчина лет пятидесяти, работал в больнице меньше года. После развода с женой он переехал из Москвы в Питер к матери. Вдвоем они ютились в однокомнатной квартирке, и Анатолий взирал на будущее без оптимизма. Зарплата в больнице была невысока, но он исправно делал свое дело – по той причине, что ничего другого не умел. И пожалуй, жизнь думала о нем больше, чем он о ней.

Сидя в ординаторской, Анатолий Петрович в очередной раз переживал свое незавидное положение, мусоля в голове наболевший вопрос: «Где б деньжат по-легкому срубить?» – когда в дверь вошла весьма недурная женщина, окруженная облаком дорогих духов, и представилась:

– Я бабушка Маши Тумановой, Ирина Викторовна.

– Присаживайтесь.

– Вся семья волнуется за девочку, вы же понимаете...

«Ах, это по поводу годовалой нерастущей девочки из седьмой палаты, сейчас начнутся слезы». – Анатолий нехотя кивнул и ждал продолжения, такого знакомого. Дама уселась на стул, склоняя к врачу холеные плечи в открытом платье.

– Мой сын и невестка намучились с этим ребенком, это очень тяжело, а главное – безнадежно. Они еще молодые, вся жизнь впереди... А девочка так слаба, понимаете?..

Лицезрея прелести Ирины, врач с трудом воспринимал ее монолог. Посетительница, приняв это за добрый знак, перешла в атаку:

– Я не уверена, что ребенок перенесет операцию. Наркоз и здоровому в тягость, а с ее показаниями...

– Ну что вы, гражданочка, – машинально принялся успокаивать ее Анатолий, не отрывая взгляда от полной груди, туго обтянутой шелковым платьем, – у нас всякие случаи бывали...

– Вот именно, что всякие... – Ирина почти вплотную приблизилась к нему, сверля глазами.

И тут только врач понял, что «бабушка» вовсе не ищет утешения. Его аж в пот бросило. Может, показалось?

Женская интуиция подсказала Киске, что этот болван у нее в руках.

– Помогите нам... то есть мне. – Это звучало как приказ. – Вы ведь знаете все тонкости операции... – Она собралась с духом. – Нам тяжело смотреть на страдания Машеньки, да и ей невыносима такая жизнь. А под наркозом, вы верно подметили, всякое случается, и это так естественно... – Ирина порывисто сжала руку врача и вложила в нее солидную пачку, завернутую в бумагу.

Пальцы Анатолия сомкнулись на шуршащем пакете. Теперь врач не сомневался в намерениях гражданочки, но, пребывая в смятенных чувствах, не знал, что ответить. Посетительница сама прервала неловкую паузу:

– Я зайду к вам попозже. И знайте, я умею быть благодарной...

Как только дверь захлопнулась, Анатолий Петрович разорвал бумагу, и дыхание у бедолаги перехватило. В глазах запрыгали нули, сердце заколотилось от духоты и возбуждения:

– Чертовка, а не баба...

Придя в себя, анестезиолог бегло прокрутил в голове ситуацию.

Девочка безнадежна, он читал ее карту. Ни у кого не хватит маразма утверждать, что она погибла не от собственной болезни. Она и без его помощи непременно вскоре скончается. С таким внутричерепным давлением... Тем более под скальпелем... А благодарность просительницы прольется золотым дождем... Одно непонятно, зачем профессору этот сгусток осложнений? А впрочем, не его дело... Анатолий Петрович размял затекшие члены, улыбнулся лысому отражению в зеркале и игриво запел:

– «Любовь – дитя, дитя свободы, законов всех она сильней...»

Вечером Киска еще раз заглянула к Кате, чье лицо застыло алебастровой маской – все краски, все соки покинули его.

– Ну, моя родная, – свекровь приобняла ее твердой рукой, привычным жестом выкладывая на тумбочку бесталонные деликатесы, – теперь ты можешь быть спокойна. Я сделала все, что могла. Так что возьми себя в руки. Скоро, очень скоро все разрешится...

– Спасибо, спасибо!.. – Катя горячо поцеловала свекровь.

В последние дни ощущение уверенности и равнодушия снова оставило ее. Несчастная жадно искала опору, и Ирина на мгновение показалась ей твердым островком посреди болота. Катя захотела ей что-то еще сказать, но слезы подступили к горлу, и она лишь благодарно вздрагивала, как получивший помилование смертник.

Глядя на нее, Ирина чуть не потеряла сознание, но она знала, ради чего, она знала...

ЧЕРНЫЙ ШАР покатился, медленно набирая обороты.

День взятия бастилии

Перемены, произошедшие с художником, безусловно, имели какую-то внутреннюю причину, но она была неизвестна Воеводкину и Гулому. Они знали только, что синие птицы покинули сердце их товарища и там поселились иные музы. Оставалось гадать над тем, какие картины пробудили они в его воображении. Впрочем, гадать пришлось недолго, поскольку терзавшие художника фантазии вскоре выплеснулись на свободу.

...Воеводкин проснулся от странного поскребывания за стеной. «Теперь еще и мыши завелись». – Покряхтывая, он слез с матраса и поплелся проверить соседнюю комнату на предмет присутствия грызунов. Каково же было его удивление, когда он увидел полуголого художника, обдирающего обои. Сначала Степан подумал, что живописец свихнулся, иначе как объяснить то рвение, с которым он скребет, шлифует, можно сказать, вылизывает стену в тридцатиметровой комнате. То, что в его действиях присутствует некий смысл, Воеводкин заподозрил, когда художник стал подтягивать к вертикали боевую «артиллерию» – краски, кисти всех мастей и еще кучу непонятных для ветеринара приспособлений. Последними вещами, которые он приволок в залу, оказались стремянка и драный матрас.

– Да здравствует настенная живопись, – съязвил Степан, догадавшийся, в чем суть происходящего.

Но художник, казалось, был глух и слеп ко всему, что творилось вокруг. Он оштукатурил и выгладил облюбованную поверхность, ставшую свежей, как только что натянутый холст. Перед тем как приступить к работе, художник навесил на дверь в комнате железный крюк, чтобы запираться изнутри. Видимо, он чувствовал в этом необходимость, слыша постоянное шарканье шлепанцев Воеводкина за спиной. Когда все приготовления были завершены и ветеринар остался за дверью, он приступил.

Со стороны могло показаться, что художник танцует возле стены, то припасть к ней пытаясь, то шарахаясь от нее. Он рисовал исступленно, никогда прежде не охватывало его такое волнение. Дрожь волнами пробегала по телу, отзываясь покалыванием в кончиках пальцев. Кисть, повинуясь мощным энергетическим вихрям, воплощала замысел без единого изъяна. Временами художник плакал от счастья, что ему довелось, что ему привиделось, что ему смоглось. Потом он смеялся как дитя над заветной игрушкой в наплыве беспредельного счастья. Ему не хотелось есть, спать, говорить. Рука не уставала, голова была светла. Невесомый, как бабочка, порхал он вдоль «полотна» и, хлебнув воды, опять принимался за работу, боясь упустить даже миг вдохновенного волнения.

Наблюдавшие в замочную скважину Гулый и Воеводкин решили, что несчастный, возможно, считает себя синей птицей, раз пытается взлететь со стремянки. Они не подозревали, что увлеченный художник просто теряет равновесие. Оступившись, он несколько раз падал вниз, но, нечувствительный ни к каким раздражителям, кроме внутренних, тут же поднимался снова. Так продолжалось целых семь дней. Друзья слышали, как ночью деревянный крюк, звякая, опадает, и легкие шаги уносят художника из затвора. Воеводкин регулярно оставлял под дверью свежий хлеб, и огорчался, что друг съедал его очень редко.

Окончательно Гулый и Воеводкин убедились в помешательстве художника, когда тот не вышел отпраздновать с ними 14 июля, День взятия Бастилии. Никогда прежде такого не случалось. Под лозунгами «Свобода, равенство, братство!» они всегда дружно напивались до беспамятства, и вот... Друзья вдвоем почали бутылку портвейна, но веселье не приходило, чего-то не хватало. Возможно, недоставало родственной единицы, чтобы было как всегда на троих. Воеводкин скреб шлепанцем за ухом, вспоминая лучшие времена, Гулый сосредоточенно разбавлял скуку портвейном. Писатель переживал временный упадок вдохновения, когда ничего не пишется, еще меньше думается и хочется в далекие страны, где ты никого не знаешь и никто не узнает тебя. Его часто называли странным, и он ухватился за это слово: странный – странник – с раной...

Вечером дверь в комнату полупьяных приятелей распахнулась, и творец появился неузнаваем: бородатый, веселый, озаренный. Он воскликнул:

– Хочу славы!

– Ославьте его! – вякнул ветеринар.

Торжествующий живописец жестом пригласил друзей в «мастерскую». Даже Воеводкин ощутил холодок волнения внутри. Что там, по ту сторону стены, возле которой он спит? Гулый нес внутри себя пустоту.

Закатный луч солнца косо освещал комнату. Справа от потолка до пола во весь рост развернулась панорама древнего города. Сказочность его не вызывала сомнения, поскольку он был написан ослепительно яркими, радостными красками детства. За белой крепостной стеной виднелись многочисленные церкви с золотыми и лазурными куполами. Все дома в городе изобиловали причудливыми башенками, балкончиками, флюгерами. Сады пестрели множеством диковинных деревьев, плоды на которых были, скорее, фантастичны, нежели реальны. Красоту же цветов, буйствовавших повсюду, словами невозможно передать.

Картина таила в себе загадку. Дело в том, что река, протекающая у подножия города, отражала какое-то светило. При этом часы на городской башне отчетливо показывали 12.

Прямо напротив белоснежных стен, на другом берегу, росли огромные мрачноватые синие и зеленые ели, и казалось, их освещает полуночная луна. Город же был так ярок и светел, что возникало ощущение солнечного полдня.

Как завороженный, Воеводкин переводил взгляд то на женское лицо, застывшее в окне, то на завернутую в плащ фигуру мужчины, выходящего из городских ворот. Он пересчитал воинов на сторожевых башнях, птиц, летящих в небе, ветряные мельницы на лугах, но смятение от этого не уменьшилось.

Гулый был не то чтобы потрясен, он был ужален в самую сердцевину древней подсознательной памяти! Писатель трогал пальцами стену, словно надеясь осязанием проникнуть в глубь изображения. Краски, всего лишь краски, поверх которых проступает недоговоренность... Гулый долго не отходил от картины, пытаясь разгадать ее как кроссворд, как головоломку. Он и сам не мог понять, что именно так бередило душу, заставляя вспоминать о чем-то забытом, и в десятый раз всматривался в купола и башни, фигурки животных и лица людей. Они, казалось, взывали к нему с мольбою отворить их уста. И когда-нибудь он непременно сделает это...

Придя в себя, Гулый и Воеводкин стали искать приятеля, чтоб наградить его комплиментами и всяческими восторгами.

Художник храпел в соседней комнате на матрасе, счастливо улыбаясь во сне. Перед тем как уснуть, он, видимо, успел укусить в нескольких местах палку колбасы и хлебнуть пьянящей жидкости из стакана. Творец заснул в позе человека свободного и абсолютно счастливого. Друзья любовно укрыли его одеялом. Воеводкин не сдержался и слегка погладил спящего по голове. Потом Гулый и Степан сели возле него, как у кроватки ребенка, тяжело переболевшего, но, к счастью, вернувшегося к ним. Они опять не могли ни о чем говорить, но теперь уже потому, что чувства переполняли их, и какая-то несказанная доброта к миру вытекала слезами из глаз.

Перед операцией

Когда взведены курки, остается только ждать выстрела. И Ирина в тяжком напряжении ждала. ЧЕРНЫЙ ШАР брошен под ноги жертве. Совершающей жертвоприношение жрице остается только слушать тиканье часов. Никто не знает, кто больше волнуется перед казнью, палач или жертва. «Тик!» – стучит сердце жертвы, «так!» – сердце палача. В какое-то мгновение Ирине захотелось впасть в безвременье и безволие, но когда заряжены пистолеты и взведены курки, это уже невозможно. А значит, нужно идти к барьеру. Но почему так боязливо на сердце? Не потому ли, что силен в нем предрассудок страха перед смертным грехом.

Все вроде бы легко, когда не собственной рукой ты останавливаешь чье-то бытие, но быть причастной к прерыванию жизни страшно. Ирина вспомнила аборт, сделанный вскоре после рождения Ильи, она знала, что это была девочка, и часто видела ее потом во сне. Но избавление от беременности в обиходе больше не считается убийством. Не разрешив человеку жить, мы вроде как не делаем греха, за это не осудят ни соседи, ни подруги. Такая власть над нерожденной плотью не дана в природе никому, помимо человека. Не может дерево само вдруг сбросить почки или цветы, желающие стать плодами. Одни люди способны опорожнить себя от чувствующего материала... Но ежели все-таки пробилась неугодная, мешающая сильным жизнь, то, значит, нужно обломить гнилую ветку, чтоб не мешала наливаться соком. Примерно так считала и Ирина...

По невероятной иронии судьбы профессор решил оперировать девочку в день рождения Адольфа. Ирина уверяла мужа, что это добрый знак. Илья не успевал вернуться из Новосибирска, и Ирина благодарила за это Господа. Она максимально старалась вывести сына за рамки происходящего. И он не сопротивлялся.

Накануне вечером Нил навестил Катю в больнице. Они вышли за ворота парка и побрели куда глаза глядят. Тополиный пух заметал тротуары, и было особенно тихо, настороженно тихо, тихо до безумия. Они поднялись по ступенькам в магазинчик и купили восточное печенье с пряностями очень странного вкуса. Потом жевали его на ходу. Как долго Нил не сможет стереть из памяти сладковато-имбирный вкус того печенья...

Вечером Катя осталась с Машей наедине. Багровый закат только усиливал тревогу перед завтрашним днем. Тоска невыносимо теснила грудь, обжигала мозг, и Катя не представляла, как пережить эту ночь. Она нашла скамеечку позади больничного корпуса, сидя на которой можно было видеть Неву. Женщина примостилась на ней с малышкой и смотрела на город, пока глаза не устали от слез: «Господи, неведомый и беспощадный, Ты все знаешь обо мне. Я не прошу милости к себе, о милости к ней я молю. Разве недостаточно ее страдания, чтобы утолить Твой гнев? Наверное, Ты уже сжалился над нами, но какова она – Твоя милость, не страшней ли она смерти? А может, смерть и есть милость Твоя?»

Ночью Катя не стала класть девочку в кроватку, а крепко прижала к себе. Она целовала ее маленькую головку, ручки, нежную, как стебелек подснежника, шейку. Машенька улыбалась во сне, иногда смеялась: тихонечко и как-то жалобно.

Этот день

Этот день был самым обычным для миллионов людей. В этот день не случилось землетрясение или же наводнение, и солнце равнодушно взирало на происходящее в неизвестно который век от рождества Вселенной...

Профессор занес скальпель над обритой налысо головкой. Тельце девочки, беспомощное и исхудавшее, могло поместиться на двух его ладонях. На секунду заныло сердце. Но только на секунду...

Машу внесли из операционной прямо в палату. «Почему не в реанимацию?» – сердечко екнуло от страха, и Катя, замирая, подошла к кроватке. Бескровное страдальческое личико выглядывало из-под шапки бинтов с расплывшимися красными пятнами.

Катя приложила к губам крошечные ледяные ручки. Она лихорадочно соображала, что делать дальше – сумбурные мысли путались в голове. Врачи молча двинулись к дверям.

– Что мне делать? – Она испуганно шагнула за ними.

– Согрейте девочке ножки, она замерзла... в операционной холодно.

Мать трясущимися руками наполнила горячей водой грелку и сунула ее под одеяло. «Какое ледяное тельце». – Она интенсивно растирала руками ступни и голени ребенка. Прошло минут двадцать. Девочка перестала согреваться. «Господи, да куда же они все ушли и почему ничего не сказали? А я и не расспросила, как всегда, растерялась... Да что же это происходит?» Жуть кольнула изнутри – девочка лежала тихо-тихо, совсем неподвижно. «Так всегда после наркоза?» – а подсознание уже не верило этому. «Сколько будет длиться сон?» – Горячая мучительная боль до тошноты сжала ее внутренности. Трясясь всем телом, она приблизила свое лицо к губам малышки – девочка не дышала...

Последняя мысль: «Так не бывает». Последний ответ: «Бывает и так».

Раненым зверем она метнулась в коридор, беспомощно хватаясь за стены.

– Помогите, врача... – вместо крика губы шевелились беззвучно.

В столовой как раз раздавали обед. В коридоре толпились люди с подносами и тарелками. Катя наткнулась на чей-то суп, выискивая белые халаты...

Врачи вытолкали ее из палаты. Анатолий Петрович с чемоданчиком юркнул в дверь.

– Пустите!.. – Мать хрипела, уткнувшись лицом в холодный кафель. – Пустите!..

Через секунду дверь распахнулась, и Анатолий Петрович побежал по коридору, держа прикрытого одеялом ребенка. Две безжизненные голые ножонки болтались на его руке. Медсестра спокойно, как будто откуда-то из другого измерения, объясняла матери, что девочку отнесли в реанимацию. От ее лица исходил запах обеда и сытости.

Внутри Кати произошел взрыв чудовищной силы, готовый снести все – город, больницу, Вселенную... Пытаясь сдержать разлетающиеся обрывки своего существа, она выбежала из здания. В безлюдном парке буйствовал июльский ливень. Жалобно стеная, женщина припала к мокрому дереву, желая превратиться в ничто. Горе, которое раздирало ее на части, было так огромно, что, казалось, земля расступится под ногами, чтобы избавиться от непомерной тяжести.

С черного хода вышел завернутый в плащ человек с непокрытой головой. Он шел, не замечая дождя. Катя узнала профессора и с перекошенным лицом бросилась наперерез. Он тотчас остановился, будто ждал ее. Мать, в последний раз моля о невозможном, выпила горечь его взгляда. Не в силах произнести хотя бы слово, она сникла. Лицо врача походило на мокрый осенний лист.

– Она умерла, – выдавил он наконец. И уже для себя добавил: – Собачья работа.

«Умерла... умерла... умерла... Что это значит?..» – Катя вышла за ворота больницы, плохо соображая, куда и зачем идет. «Девочка моя лежит там одна, зачем я ухожу?.. Я снова струсила...» – но она убегала все дальше и дальше по незнакомым улицам. Кто-то задал ей вопрос – она в ужасе отпрянула, не понимая, что с ней творится. Люди и собаки отшатывались от нее. «Что я наделала? Зачем оставила Машеньку в больнице – замерзшую, с растерзанной головкой?.. Надо вернуться... Сейчас я пойду туда...» Но вместо этого ноги уносили прочь, будто кто-то гнал ее, обездоленную, не чувствующую ни тела, ни души, не находящую в себе сил возвратиться.

Дождь прошел, и лишь одно облако, маленькое, кудрявое, весело кувыркалось в небе. Оно смеялось и ликовало, подгоняемое теплым ветром. Ему совсем не хотелось опускаться вниз – туда, где тяжко и смрадно жили люди...

Но женщина с намокшими волосами держала его, словно воздушный шарик, на веревочке и не отпускала улететь навсегда в бездонную синь. Вокруг нее, подобно пожару, хлопали огненные крылья, они отбрасывали черные тени, и ошарашенная беглянка уносила их с собой.

На мгновение Маша вспомнила бездну с огненными шарами, словно душа ее заглянула в зеркало прошлого. Но она знала, что больше не вернется туда. Она знала, что этот сон последний. И в следующее мгновение этого сна мать опять будет с нею, ибо воздушный шарик неумолимо тянул за собой руку, держащую его!

Это был такой покой и такое счастье, какое бывает только в детстве, когда очнешься от ночного кошмара и сердце замирает от радости, что, оказывается, страшное только приснилось, и вся жизнь еще впереди. И смерти нет.

Этот вечер

Нил звонил в больницу после работы, около пяти он уже знал о случившемся. Едва хлопнула дверь в Катиной комнате, он побежал к ней.

– Катя, ты дома? Открой! – Ему никто не отвечал, он продолжал стоять у двери. – Открой, Катя!

Самые дурные предчувствия мучили его. Нил опустился на стул у телефона и закурил. Минут через десять она открыла. Катя сидела в сумрачной комнате, сгорбившись у детской кроватки.

– Ты вся мокрая... – Нил погладил ее плечо.

– Ты знаешь? – едва слышно спросила она.

– Да, я звонил в больницу...

При упоминании о больнице боль подступила с новой силой. Катя застонала. Как если бы ее собственная рука или нога лежали там, в этом здании у тюремной стены. Машины вещи, ее кроватка невыносимо дополняли кошмар этого дня. Только придя домой, Катя окончательно поняла, что у нее больше нет дочки и она никогда не принесет ее в эту комнату. Как все просто, чудовищно просто! Она даже не предполагала, что смерть настолько проста, проста, как один-единственный шаг: сделал – и ты уже за гранью.

Сердце ее надорвалось, но сердце мира все так же неспешно бьется – с кухни доносятся запахи еды и звон посуды, из коридора – телефонный разговор, во дворе – смех пьяных. Все проявления жизни в одночасье стали невыносимы.

– Как жить?.. – прошептала она.

Нил через силу, противный самому себе, пытался ее успокоить:

– Все еще будет, вот увидишь, ты сильная...

– Ничего больше не будет... – Глядя в пустоту расширенными глазами, Катя силилась выхватить из темноты прошлое. – Ты ничего не знаешь о моей жизни. Если бы знал, то понял. Все началось еще в 88-м... Я смалодушничала... – Глаза Кати расширились еще больше и в темноте казались чужими. – Все, что случилось сейчас, лишь расплата... Я тебе все расскажу... Но это... долгая история, а мне... слишком больно... – Она повернула к Нилу беспомощное, заплаканное лицо.

– Ты ослабла, я принесу чаю. – Нил бросал пустые слова в пустоту.

– Потом, – безразлично пробормотала она и прилегла на край дивана. – Иди... Все потом...

Нил вышел из комнаты уверенный, что измученная Катя наконец засыпает. Он сел на кухне и закурил, уставившись в окна мансарды напротив. Женщина за стеклом шила, пристроившись поближе к свету. Нил тупо следил за ее мерно двигающимися руками – туда-сюда, тик-так... Наблюдателя отделяло всего несколько метров и две пары рам, он даже видел, как швея щурилась, вдевая нитку в иголку. Мысли остановились, как стрелки часов...

Из оцепенения его вывел пронзительный крик. Нил с трудом сообразил, что кричат во дворе, и высунулся наружу.

– Батюшки родные, помогите! – разносилось со дна колодца.

Посреди заасфальтированного пятачка распласталось тело.

Повинуясь неведомой силе, Нил бросился к Катиной двери, хотел ее позвать, но тут же осекся. Страшная тяжесть навалилась на него, как это бывает, когда хочешь очнуться от сна, но оцепенелое сознание никак не может пробиться к реальности.

Во дворе кричало уже несколько человек, они вызвали «скорую». На Кате было все то же мокрое платье, спутанные волосы заплели окровавленное лицо.

Народ высыпал из квартир. С Невского проспекта во двор стали подтягиваться любопытные.

– Какая молоденькая! – причитали старушки. – Наверное, наркоманка, они все время в том подъезде собираются.

– Да, да, я уж сколько раз на них жаловался, – поддержал их сухонький старичок в обвисших трениках, – но что толку.

Нил прикрыл Катю курткой. Она лежала на мокром асфальте, и тело ее, лишенное души, по сути, мало чем отличалось от мертвого тела дождевого червя, плавающего в лужице возле ее откинутой руки. Нил сел рядом, пространство вокруг сжалось, и город вдруг показался крошечным, как спичечный коробок. Неужели можно жить в этом узеньком мирке с небом искусственным, словно подвесной потолок?

А люди продолжали выползать из своих конурок подслеповатыми кротами. В стоптанных шлепанцах и расхристанных халатах они бродили по дну каменного колодца, и самое отвратительное состояло в том, что смерть вызывала у них жадное любопытство. Они вздыхали, отчасти даже довольные, что этот случай разнообразил их жизнь. Поистине ничего не изменилось в человеческой натуре со времен гладиаторских боев, и вечная игра на жизнь или на смерть и по сей день остается самой захватывающей.

«Скорая» увезла Катино тело, соседи пошли звонить ее родственникам.

Перевернутый человек несся с оглушительной скоростью по улицам ночного города, проклиная серое, как лицо покойника, петербургское небо. Этот город принимал в свое чрево миллионы душ, а потом отпускал их. Что помнили они? Оставался ли след и в его каменной душе? А может, они и не покидали его вовсе, застывая невидимыми стражами у старых стен?.. Все ерунда, и город не более чем слепок фантазии, равнодушный, как взгляд сфинкса...

Как душно под спудом свинцовых облаков! Вонзиться бы в эту броню! И, преодолев ее, оказаться в пространствах безмерных и светлых. Взять бы и рвануть прочь от отягощенного житья в этих карликовых домишках, среди карликовых делишек и карликовых пород людей. Это было всепоглощающее, болезненное до крика желание благодатности бытия, свободного и сплошь пронизанного солнцем. Тоска по радости, которой не было в этом мире.

Оглушенный и расплющенный тяжелейшими из небес, Нил беспомощно опускался на дно Петербурга.

Поминки

Возвратившаяся с похорон Муза трогательно поведала остальным жильцам подробности траурной церемонии. Она рассказала, как два голубя сели на край гроба, и это, несомненно, были души умерших. Как убивались родственники, в особенности Адольф. По ее словам, постаревший борец с режимом выпил бутылку водки не закусывая, и его едва довели до машины. Прибывшая из Ярославля Авдотья, казалось, не удивилась произошедшим событиям, то и дело повторяя: «Бог дал, Бог взял...» Она читала молитву у изголовья новопреставленных, ругала Ирину, что ребенка не крестили, и старалась соблюсти все обряды: свечку – в руки, иконку – на грудь, на лобик – ленточку с молитвой.

Сама Муза со слезами умиления уверяла, что Катя была ей как дочь родная, вспоминала совместные уборки мест общего пользования и битвы в очередях за колбасой. Машу она именовала теперь не иначе, как ангел небесный, хотя прежде, помнится, звала ее плаксивой засранкой. Филолог и адвокатша тоже расчувствовались, припоминая кротость и незлобивость безвременно ушедших, и каждый взгрустнул заодно о чем-то своем. Сергей Семенович не преминул заметить, что мир устроен так несправедливо, что хорошие соседи живут недолго, зато самые гадкие коптят до века. И насельники коммуналки вдруг поняли, что есть у всех них чтото общее, что все они люди, и живут в одном доме, и вытираются одним и тем же воздухом, как общим полотенцем...

К вечеру Муза напекла пирожков с рисом, сварила киселя и угощала собравшихся на поминки, чтобы все было как у людей – по-доброму, по-христиански. Каждый приносил с собой, что мог, в основном водочные запасы, квашеную капусту, соленые огурцы да картошечку. Сели на кухне дружно, сдвинув столы. Вышло двенадцать человек, и посередке – Вертепный.

Последний уже с утра приложился к стакану, что, однако, не лишило его трезвости ума. В разгаре действа СС осторожно заметил, что Катина комната вроде как освободилась и по закону кто-то из соседей может занять пустующую площадь. И кому, как не им с Музой, отдать в этом вопросе предпочтение. На некоторое время присутствующие замерли, затаив дыхание. Потом начали перешептываться, припоминая, какими льготами и правами одарило их родное правительство.

Возмущенный Сашка в тельняшке решительно объявил, что они ждут тройню и дело о комнате суд однозначно решит в их пользу. Дашка демонстративно отодвинула от себя пол-литровую бутылку портвейна «Ереван», всем видом показывая, что ей теперь излишества ни к чему. Не остался в стороне и вертлявый брат Императрицы. Он предъявил справку из дурдома, где говорилось, что его безумная сестра имеет право на дополнительную площадь и освободившаяся комната как раз ей подойдет. Группа поддержки из туалета подтверждала сказанное шумовыми эффектами.

Соседи продолжали разрабатывать версии дележа пятнадцати метров, переходя на все более повышенные тона и все в более грубых выражениях. Дело кончилось, как обычно, драчкой с битьем посуды и оконных стекол.

Все забыли, по какому поводу собрались, зато хорошо помнили, из-за чего началась потасовка. Хламовы отбивали кулачные удары Музы доской для пирога. Сергей Семенович вступил в схватку с братом царственной особы, обвиняя его в том, что тот подделывает талоны на водку, а делиться не хочет. Брат Императрицы орал, что это гнусная ложь и он как порядочный гражданин талоны не подделывает, а водку просто ворует, и бил Вертепного наотмашь квачком от унитаза.

Один Гулый тихо сливал со всех бутылок остатки в свою рюмку и, потягивая дивный коктейль из русской водки, сливянки и яблочного аперитива, повторял: «Эх, кроткая, зачем ты это сделала...»

Муза-стрекоза

Гулый думал, что маленькая Муза-стрекоза никогда не вернется, чтобы досказать ему притчу. И поэтому, когда летней ночью она неожиданно впорхнула в окно, писатель не поверил своим глазам.

Безусловно, он был пьян, но не настолько, чтобы не узнать ее искристо-прозрачные крылышки. Писатель бросил взгляд на «Башкирию». Его подружка находилась примерно в таком же состоянии раздрая, что и он сам, – истрепанная лента, пыль между клавишами, сдвинутая набок челюсть каретки. Гулый одним взмахом руки отхлестал ее по щекам, приведя в чувство. Машинка заржала, как пришпоренная кобыла, и понеслась.

Давным-давно на одном берегу безымянной реки рос Райский сад, на другом – сине-зеленые Елки-Палки.

Жители Сада все видели в райском свете, а потому и противоположный берег представлялся им райским уголком. А по ту сторону реки обитатели мрачного леса рассматривали неведомый им Рай как такие же Елки-Палки.

Прекрасные обитатели Райского сада собирали плоды и травы, улыбаясь доверчиво миру и друг другу. Мир для них уподоблялся слиянию благодатной музыки и божественного света. Они скорее ощущали его, нежели осознавали. Любовь меж ними была так велика, что они не отличали себя от ближнего. Они любили, не подозревая о возможности нелюбви; они слышали музыку, не зная, откуда она, ибо мелодия жила внутри них; они бывали сыты, не задумываясь над пропитанием.

Как погремушками, играли они драгоценными камнями. Ласкали зверей, исполненных бессознательной любви к ним. Они не жаждали новизны, так как не знали пресыщения, и не думали о том, что за пределами Сада и есть ли вообще у Рая предел...

Они замечали появление и исчезновение звезд на небе, но никак не связывали чередование света и тьмы со временем, о существовании которого не догадывались, ибо жили вечно.

Течение реки, легкое дуновение ветерка являли единственное изменение в этих краях...

Насельники Елок-Палок также не ведали о рождении и смерти. Однако помыслы их были коварны, а душа сумрачна, как лес, в котором они обитали. Никто не знает, сколько времени жили они на заболоченном бесплодном берегу, но однажды им это надоело. Они переплыли реку и с изумлением обнаружили на другом краю Райский сад. Он поразил их великолепием, обилием даров природы и драгоценностей.

Жители Сада ласкались к ним, так же как и животные, ища ответной любви и ласки. Но пришельцы из темных лесов не знали любви, и странно-блаженные существа вскоре начали раздражать их.

Однажды переселенцы сговорились и без сожаления перебили всех райских жителей. Зверей же стали употреблять по своей привычке в пищу.

Лесные убийцы завладели богатствами чудесной земли, но какая-то тоска поселилась в их сердце с той поры. Доселе невиданное свершилось в благодатном краю. Звери отныне пожирали друг друга и нападали на людей, а те в тяготах и болезнях отживали короткий век и умирали!

Однако еще более невероятным событием оказалась способность пришельцев рождать крошечных живых существ, подобных жителям Рая! Они производили на свет беспомощные и безобидные тельца и исполнялись любви к ним, к которой примешивалось чувство вины и сострадания. Их рождение в муках и крови напоминало о содеянном грехе и наполняло искупительной любовью сердца.

О, как они любили рожденных ими существ! Как прижимали к себе и ласкали их, как берегли их покой и жизнь. И возлюбили они новорожденных более самих себя, и познали они добро и зло, глядя в их дивные глаза, полные бессознательной любви к ним и к миру.

И с тех пор, как начали рождаться они, пошел отсчет времен. Всем хотелось знать сроки рождения и смерти, ибо бессмертие и Рай люди потеряли безвозвратно. И построили они крепостную стену и город на берегу, желая сделать уютными и безопасными дни и ночи, которые отныне были сочтены.

А чудесные младенцы, так напоминавшие блаженных жителей Рая, подрастая, становились похожими на взрослых обитателей Елок-Палок, и тоска начинала владеть их душами, и страх, и раскаяние мучило их. И лишь появление очередного новорожденного ангела наполняло их жизнь воспоминанием и переживанием о чем-то, от чего наворачивались на глаза слезы и сердце сладко щемило от любви...

Стрекоза упорхнула в ночь, а писатель вспоминал город за белой крепостной стеной, купола, реку с отраженным в ней светилом и лица людей, уста которых отворились, чтобы поведать ему эту историю. Гулый посмотрел на часы – двенадцать ночи, а светло, как днем.

Расследование

Что может быть хуже серого питерского утра? Две рюмки портвейна позволяют доспать до одиннадцати, больше никак. Сон бежит, и тяжелые мысли занимают его место. Аллергия на серость неба, домов, чаек поднимается тошнотой и душит. Если бы заплакать, но нет, слезы сталактитами застывают в сердце, и за грудиной колет, колет, колет... Будто это вовсе и не сердце, а тряпичный комок, утыканный иголками.

Еще пара рюмок позволяет прогнать день до обеда. Он захлебывается в собственной сырости, но еще пара рюмок – и уже легче. Теперь до вечера можно расслабиться, ждать синие мертвецкие сумерки, и после наконец-то ночь, избавляющая от необходимости видеть могильный свет, не радующий никого из живущих в этом склепе.

Но пара рюмок снова примиряет с бытием, и даже легче оттого, что ночь придерживает малокровный свет. Уж лучше ничего, чем эта скудность.

У Нила тоска рождалась не в сердце и даже не в душе, а сразу во всем теле, будто его обволакивало серой удушающей слизью и он покоился в липком коконе. Причин к этому находилось много, на самом же деле одна – бессолнечность бытия. Он мысленно охватывал все десять каморок 14-й квартиры и в каждой видел тщедушную человеческую жизнь, замкнутую среди шкафов и этажерок, проеденных молью ковриков и пыльных салфеток, и все это под аккомпанемент промозглого дождя. Где ты, последний Юг?

Нил сделал пару глотков портвейна. Почему огромный ослепительный золотой шар детства с годами сжимается в рыжеватый апельсин, а после и вовсе в засохшую желтую корку?

Солнце... По-настоящему он всегда любил только его! Наверное, потому, что оно дарило надежду каждый день и не разочаровывалось в мире даже тогда, когда мир сам разочаровывался в себе.

Илья вернулся из командировки, когда страсти вокруг случившегося с Катей поулеглись. Нил видел, как несколько раз они с Ириной тихонько проскальзывали в комнату и забирали вещи. Похоже, только Адольф пребывал в печали. Возможно, он впервые осознал благотворность запоя для русской души. Вытирая слезы, Адольф жаловался каждому встреченному, что Родина лишила его последнего – дня рождения, подаренного простой ярославской крестьянкой. Он винил судьбу и коммунистов в заговоре и утверждал, что без евреев здесь точно не обошлось... Ирина утешала мужа, как дитя: главное, что сладкое на стол все же подали, и какая ему разница, поминки это или именины.

Нила на похороны не пригласили, для семьи Тумановых он оставался малознакомым соседом. Иногда он и сам удивлялся тому, как много знает о людях, для которых он почти невидимка.

Во всей этой истории чувствовалась недосказанность, мучившая его. Был здесь какой-то подвох, он чуял его нутром, как чуял все, что касалось этой женщины. Катю погубила не смерть дочери, а нечто большее... Вина за прошлое, которое она не смогла себе простить?.. Она хотела рассказать ему что-то, значит, он вправе знать. Нечего и думать, чтобы говорить об этом с Тумановыми. Он попробует докопаться до правды сам. В любом другом случае он наплевал бы да и забыл обо всем, но только не в этом...

Нил заставил себя пройтись ненавистным маршрутом от Финляндского вокзала до Крестов, уверенный, что больница каким-то образом поможет распутать клубок тайн, наверченных вокруг Катиной смерти. При виде красного кирпичного забора его замутило, но он с хладнокровным лицом проследовал через парк и по черной лестнице поднялся на отделение.

В палате, где всего неделю назад лежали Катя и Маша, оставались три женщины с детьми, двух уже выписали. Нила все помнили, он часто забегал к Кате, и женщины охотно наперебой рассказывали о случившемся.

– Она, бедненькая, будто с ума сошла, до чего жалко и ее, и девочку. А ведь Катя верила, что все будет хорошо. – Полная женщина с претолстеньким младенцем шумно вздохнула.

– А что будет хорошо? – машинально переспросил Нил.

– Ну как же? Врачи успокаивали ее, особенно этот... Анатолий Петрович. Каждый день заходил, заботливый такой.

– А по-моему, слащавый до приторности, – сплюнула мамаша на соседней койке.

– Зачем вы так?.. – обиделась толстуха. – Просто мы не привыкшие к хорошему обращению. А Анатолий Петрович внимательно про девочку выспрашивал что да как, с родственниками общался. Со свекровью я их несколько раз вместе видела, по-моему, они нашли общий язык.

– Почему вы так решили? – спросил Нил, хотя в общем-то не удивился.

– За несколько недель до операции шла я по коридору в столовую, – с воодушевлением рассказывала наблюдательная мамаша, – и видела, как она зашла с анестезиологом в ординаторскую. В тот день обед вкусный давали – пюре с котлетой, я хорошо запомнила. Да вот и вчера, представьте, Катина свекровь забирала отсюда справки, а после я видела ее с Анатолием Петровичем в парке. Уж о чем они говорили – не знаю, но он взял ее под локоток, и мне показалось, что разговор у них приятельский.

«От скуки готова сочинить роман», – подумал Нил.

Он совершенно не представлял Катю в положении этих женщин. В ней присутствовала некая эфемерность. Дело было даже не в том, что кровати в палате продавлены до пола, тумбочки обшарпаны, а со стен лохмотьями свисает штукатурка. Просто она не смогла бы превратиться в них – затвердевших, заматеревших, устоявшихся. Катя светилась красками одного дня, она излучала разноцветье мимолетности. А эти женщины, как хорошо налаженные механизмы, были рассчитаны на долгие годы функционирования. Они смогут выжить и в этой палате, и в этой стране, и в эти времена. И все-таки справедлив естественный отбор: небесное – к небу, земное – к земле.

– Ну что ж, – в очередной раз вздохнула сердобольная соседка, – что смогли, они для девочки сделали, а остальное уж дело Господа. – Она перекрестилась, шумно вздохнув, будто внутри нее накопилось много лишнего воздуха.

Покинув больничные стены, Нил думал о тех счастливцах, что доживают до самой смерти, так и не успев ее испугаться. Он же испугался смерти, едва появившись на свет Божий. Ему было пять лет, когда он узнал главное: умрет все, что он любит, в том числе и он сам. Он не говорил о смерти с родителями, рассуждая, что если ему, так далеко отстоящему от могилы, уже боязно, то каково должно быть им, прожившим половину жизни. За бабушку он, наоборот, радовался: чрезвычайно набожная, она больше всего любила рассказывать внуку о загробной жизни. Нил же полюбил единственной любовью мир преходящий и несовершенный. И рецепт от страхов нашел по эту сторону бытия.

Вечером, после того как Ирина ушла, громко хлопнув дверью, Нил стал готовиться к намеченной вылазке. Дверь в комнату Кати захлопывалась на «собачку», и он надеялся ножиком открыть замок. Нил точно не знал, что именно хочет найти, тем более что родственники даром время не теряли и все уже перерыли. В первую очередь они вынесли старинные часы, этажерку и кожаный диван. Катины личные вещи, скорее всего, их мало интересовали.

Дождавшись момента, когда диван Вертепного заскрипел за стенкой, Нил приступил к задуманному. Английский замок открылся без труда, и мужчина тихонько захлопнул за собой дверь. Он не был в этой комнате со дня смерти Кати. Еще не выветрился запах налаженной жизни, но в атмосфере произошло физически ощутимое изменение. Отсутствовало колоссальное напряжение, так мучавшее Нила при жизни хозяев, будто бесы и призраки покинули ее в одночасье.

Карманный фонарик осветил раскиданные в беспорядке вещи, перевязанные веревками тюки, одеяла, книги. Тут же валялись детские колготки и распашонки. Среди кучи хлама взгляд его упал на черную сумку из кожзаменителя. Внутри она оказалась набита фотографиями, старыми поздравлениями, письмами подруг, и еще там была медицинская карта. Нил развернул ее:

«Екатерина Туманова. Женская консультация №... Беременность I. Резус положительный, группа крови II». Он нетерпеливо листал страницы, не веря своим глазам. Даты посещения врача – 1988 год. «Но ведь Маша родилась в 90-м?..» Нил быстро заглянул в конец карты – «Родила девочку 3 кг, 49 см. Роды без патологии», и самое удивительное – «Выписана без ребенка»...

Нил снова перелистал карту, недоуменно соображая, где тот ребенок и почему Катя не забрала его из роддома, жив он или умер? Об этом в карте ни слова. А впрочем, это объяснимо: медкарта заведена на мать. Нил еще раз просмотрел все бумаги, надеясь найти хоть какой-то намек на судьбу младенца, но ничего не обнаружил.

Он забрал карту и тихонько пробрался к себе. В коридоре стояла удивительная тишина. Похоже, никто не заметил его маневров. Уже лежа на раскладушке, Нил опять вернулся к размышлениям о своей находке. Роды в Институте акушерства и гинекологии, и ни слова о судьбе новорожденного...

В эту ночь почему-то не спалось. Нил все время спрашивал себя, зачем ему копаться в неприятной истории. Катиным родственникам не понравилось бы расследование их тайн, и все же... Никто однозначно не смог бы ответить, на что мы имеем право в этом мире.

Смерть близкого человека заставляет взглянуть на жизнь более откровенно, чем мы позволяем себе в повседневности. Кольнет неприятная мыслишка: и ты не вечен. А разве ты искренен хотя бы в главном? Ведь завтра может быть поздно. И тебя поднимает над бытовухой и ежедневной смутой боязнь не сделать главного. Хочется сказать «люблю» и «ненавижу» тем, от кого скрывал это десятки лет. И нет опаски быть истолкованным неверно. Ведь все мысленные оценки уйдут в небытие, останутся лишь совершенные шаги: ошибочные или верные, но те, что мы успели сделать. В такие дни летишь на высоте, недосягаемой для среднестатистических оценок.

В Институте акушерства и гинекологии Нил оказался впервые и чувствовал себя очень неловко. Он поднялся по широкой центральной лестнице, осторожно поглядывая на беременных пациенток. Надежды найти разгадку судьбы первой девочки почти не было.

В кабинете главного врача отказались предоставлять ему какую-либо информацию, впрочем, другого он и не ожидал. Однако в коридоре молоденькая девушка в белом халате, вняв его мольбам, посоветовала пройти прямо на послеродовое отделение и спросить кого-нибудь из персонала.

Немного потоптавшись в нерешительности, Нил накинул принесенный с работы белый халат и, преодолевая робость, пошел по просторным чистым коридорам. Где-то за стенами галдели птичьей стаей новорожденные. Они заявляли о своих правах на жизнь, и это было здорово!

Заведующая послеродовым отделением – полная женщина с волевым лицом – не сразу поняла, чего хочет от нее этот практикант. Выяснив, что он и вовсе с улицы, она тут же попыталась выставить его за дверь.

Нил, представившись Катиным родственником, изо всех сил пытался найти к ней подход:

– Все так неожиданно: смерть двоюродной сестры, смерть ее дочки... А тут еще эти документы.

– Я-то здесь при чем? – нетерпеливо перебила заведующая. – Решайте свои семейные дела в другом месте.

– Поймите, я нашел свидетельство того, что у моей сестры был еще ребенок, о котором никто не знал. Он родился здесь, в вашем институте. – Нил протянул ей карту.

Врач стала читать, листая потрепанные страницы. А посетитель тем временем продолжал ее увещевать:

– Родителей у Кати нет, а мне небезразлично узнать, что случилось. Помогите разобраться. – Он умоляющим взглядом посмотрел на заведующую. – Скажите, что с ребенком?

Женщина продолжала держать в руках открытую карту, и по ее взгляду он понял: удача есть, она вспомнила.

– Во-первых, я не в состояния упомнить всех рожениц. Во-вторых, я не имею права предоставлять вам какую-либо информацию о наших пациентах. – Врач строго смотрела из-под очков. – Вы ведь не следователь по уголовному делу, да и документов, подтверждающих родство, у вас нет.

Нил продолжал напирать:

– Но поймите, человека уже нет в живых, и я так и не узнаю, что мучило сестру. – Он начинал терять надежду.

Заведующая помолчала некоторое время, затем, сняв очки, заговорила:

– Вспомнила я эту мамочку... Ребеночек был безнадежно болен. Вызывали эксперта из генетического центра на Тобольской. Он подтвердил врожденное заболевание, подробности вам ни к чему. Патология могла быть вызвана чем угодно: неблагополучной экологией, генетической несовместимостью супругов, инфекцией. Хотя впоследствии анализы не выявили инфекции в утробе матери. Специалисты из генетического центра утверждали, что она может родить здоровенького ребенка. – Женщина устало протерла глаза. – Ну что вам еще сказать? Патология очень редкая, может, поэтому я и запомнила этот случай. А мать тогда была страшно подавлена, родственники уговорили ее отказаться от девочки: зачем в 19 лет взваливать на себя такую обузу? Эти дети нуждаются в специальном уходе, понимаете? Все, что вы рассказали о втором ребенке, невероятно. Как говорится, кирпич дважды на одну голову не падает, – она еще раз подчеркнула, – эти дети – ошибка природы, а не закономерность. Люди обычно стараются о них забыть и родить здоровенького малыша, особенно если молодые. Кто бы мог подумать, что случай повторится? – Заведующая недоуменно пожала плечами. – Науке еще так мало известно о человеке.

– А девочка жива?

– Вот уж не знаю. Скорее всего, ее отправили на Бобруйскую, а потом в Павловский интернат, ведь мы не занимаемся судьбой этих детей.

– Катя знала, где она?

– А зачем? – искренне удивилась врач. – От детей отказываются, чтобы не видеть их страданий и самим не страдать. Так зачем ей разыскивать ребенка?

Посетитель вышел из кабинета и, словно пытаясь еще за что-то зацепиться, слонялся по коридору. В распахнутых дверях ординаторской орудовала шваброй нянечка. Нил и сам не знал, что его толкнуло подойти к ней.

– Извините, – он снова набрался наглости, – вы не помните ее?

Женщина отложила тряпку и внимательно посмотрела на фотографию.

– Конечно, помню, а что?

– Она погибла. – Нил вкратце рассказал о случившемся.

– Господи... – Анна Петровна, а именно так представилась нянечка, сняла косынку и вытерла руки. – Пойдем присядем.

Пожилая женщина повела его в тихий коридорчик со скамеечками. В отличие от заведующей, она вела себя по-свойски и документов не спрашивала.

– Вот здесь она все и стояла, в этом коридорчике у окна...

Нил посмотрел на философский факультет университета и подумал, что из этого окна она могла видеть его, идущего на стрелку Васильевского острова. Сколько раз, возможно, проходили они с Катей друг мимо друга, сталкивались в библиотеке, в университетском коридоре. Ему даже казалось, он припоминал ее – светленькую студентку с косой – где-то виделись мельком, всегда рядом и никогда вместе...

Анна Петровна незатейливо повествовала:

– Я утешала ее, горемычную. Все стоит, вот как вы, у окна и плачет. Уж больно не хотелось ей от дочки отказываться. Вам, мужикам, это не понять. – Нянечка смахнула ладонью слезу. – Она ведь ее уже к груди приложила. Мать-то все ей в личико смотрела, будто старалась навсегда запомнить... – Нянечка поперхнулась. – А как стали документы оформлять на отказ, так попросила, чтоб девочку больше кормить не приносили. Решила ее больше не видеть. Иначе, говорит, увижу и не смогу подписать бумажки. Любое сердце надорвется от такого. Везут детей на каталке в палаты кормить, а она, как преступница, прячется в коридорчике. Дети голодные кричат – какая ж мать выдержит такую пытку? Кололи ей успокоительное, да разве уколами боль из души вытравишь? – Анна Петровна горестно продолжала: – Грудь ей перевязали, пила камфору в порошках, чтоб молоко пропало. Ходит по отделению этакий цыпленок тощий, плоскогрудый, в бинтах – не дай бог кому такое пережить. – Женщина перекрестилась. – Я ее и чаем отпаивала, и всяко успокаивала, жалко – молоденькая ведь еще. Роды тяжелые были, только в себя пришла, а тут такое горе навалилось. Девчонка совсем потеряла голову. Может, она бы и забрала дочку, да родственники не позволили... Свекровь хорошо помню – кровь с молоком. С врачами переговорила и сразу кинулась документы на отказ оформлять. На ребеночка даже не взглянула ни разу! Дед у них видный такой еврей. – Нил невольно улыбнулся, смекнув, что речь идет об Адольфе. – Как петух, вышагивал по коридору, с начмедом о чем-то договаривался, выхлопотал, чтоб Кате разрешили домой уйти и там долечиваться. По этому поводу прямо в коридоре митинг устроил. Мол, негуманно мать содержать по соседству с отказным ребенком, это нарушает права человека. – Анна Петровна тоже не удержалась от улыбки, вспоминая правозащитника. – Да оно и правильно. Ей бы лучше уйти из больницы поскорее. Так и решили: документы подпишет – и в тот же день ее увезут. Уговаривали хором: молодая еще, других нарожаешь, успеется. Муж-то у Катьки – производитель хоть куда, цветущий бугай, и с чего у них дети такие? – Женщина недоуменно развела руками.

– А муж-то чего советовал? – переспросил Нил. Во всей этой истории Илья был ему особенно отвратителен.

– Да все они твердили одно: подпиши и забудь, все равно дочка ничего не понимает – дебилка. А Катька сначала плакала по ночам, а потом сломалась. Подписала не глядя. Побелела, будто вся кровь из нее зараз вытекла. Хоть и много я тут всякого повидала, но Катю не забуду. Так и сказала я ей тогда: «От своих детей не отказываются. Сколько б ты потом еще ни родила, а эту девочку никогда не забудешь». Я ведь женскую натуру знаю: больной ребенок – он во сто крат дороже здорового для матери, за него все сердце истерзается, все мы, бабы, жалостливые, а у Катьки душа чувствительная, сиротой жить – всякого натерпишься.

– Да, видать, и не смогла она забыть, – сказал Нил.

– А ведь Катя была у меня, – спохватилась Анна Петровна. – Года полтора назад приходила она к главному врачу узнать, где девочка лежит отказная, а после и ко мне заглянула. Она ждала второго малыша и вроде была довольна, но я по глазам поняла: мучается она, не забыла. Не знаю, нашла ли она тогда доченьку, свиделись ли они, да только жаль мне ее, горемычную. Иные, бывает, здоровых бросят и не вспоминают, сколько таких... Свалят свое добро на государство и забудут. Вот и вся история, – заключила нянечка. – Да, вот еще, забыла... Видела я те бумаги отказные мельком: в графе «имя ребенка» Катя тогда написала свое имя – «Екатерина». Выходит, сама от себя отказалась. – Женщина протерла лицо ладонями, словно стирая что-то нехорошее.

Нил выскочил на Менделеевскую линию. Беззаботные студенты с хохотом проносились мимо, и он ощутил, как четко мир разделен на две половины: светлую и темную, и никогда не знаешь, где тебя настигнет ночь, а ты не ждешь ее и думаешь, что свет будет вечно.

У набережной он в изнеможении опустился на холодный гранит, уставившись в похожую на сливовое повидло воду Невы. Теперь было очевидно, что от второго ребенка Катя отказаться не смогла, и родственники тихо ненавидели ее за это. Ситуация казалась вполне прозрачной, если бы не операция... Все повторяется на новом витке: родственники уговаривают, она соглашается, жертва идет на заклание. Ирина – несомненно ключевая фигура происходящего. Нил припомнил, с каким рвением она готовила внучку к операции, но ведь в этом нет ничего противозаконного. А может, она по-своему желала добра? Нил и сам начинал путаться в понятиях. В некоторых странах неизлечимо больным людям дают возможность быстро и безболезненно умереть. Маша не могла ничего решать, но кто сказал, что прекращение ее страданий не более гуманно, нежели продолжение их? Но Нил тут же почувствовал, как гадки ему эти мысли.

Гадливость настроения надо было как-то смыть, и он завалился в ближайший бар на Среднем, чтобы основательно забыться, а мир, как известно, тесен.

Арсений Балованый, известный в университете добродушной улыбкой и пристрастием к алкоголю, обмывал отъезд в Штаты. Вечно расслабленный, пребывающий в прострации Арсений был не в состоянии ехать куда бы то ни было, если при этом требовалось приложить хотя бы минимальные усилия. Ему не хватало мужества даже на то, чтобы вставить передние зубы, выбитые лет десять назад, а что уж говорить о перемещении за океан. Но жена-пианистка, получившая контракт на работу, вместе с антиквариатом и картинами зачем-то вывозила в Америку и Арсения.

Нил влился в хорошо знакомую компанию и тут только заметил потрясающую перемену во внешности старого приятеля. Вместо беззубых десен блистала белоснежная улыбка.

– Жена говорит, за границей протезироваться дорого, – пояснил Арсений, – заставила в поликлинике вставить бесплатные челюсти. Завтра самолет, так что прилечу в Америку с голливудской улыбкой. – Балованый показал безукоризненный оскал.

...Пили до утра, но уже не в баре, а у кого-то дома, на Седьмой линии. Как до метро дошли, и откуда взялись те трое, и что за разговор с ними вышел – никто не помнил. Арсений вспылил и зачем-то полез в драку. У ларьков бодались что было мочи. Новоиспеченные зубы Арсения не выдержали жаркого прощания с отчизной. Они разлетелись по асфальту, как жемчуг с разорванных бус... В аэропорту Балованый грустно улыбался провожающим привычным беззубым ртом, таким его окончательно и запомнили...

После проводов Нил, слегка помятый в утренней драке, пошел к давно забытому школьному другу и капитально нажрался. Вернувшись через сутки домой, он продолжил пить с Вертепным и впервые подумал о том, что у них есть что-то общее. Возможно, это страна, а может, город, но что-то очень большое!

Август девяносто первого...

А через месяц с небольшим после свершившихся печальных событий телефон в коммунальном коридоре трезвонил не умолкая.

Адвокатша с горячностью восклицала:

– Лебединое озеро... ты видела? Теперь нам отсюда будет не выехать! Господи, кто бы мог подумать?.. Заметь, ни одного умного лица, ни одного искреннего слова!.. Просто шайка бандитов! Да, да! Бежать куда угодно!

20 августа предприятие, где работали Хламовы, забастовало, и алкоголики с чистой совестью предались любимому досугу за закрытыми дверями. Вертепные почти не отходили от телевизора в ожидании, чья возьмет. Филолог составлял открытое письмо от лица интеллигенции. Дашка в качестве добровольца расклеивала по городу листовки с обращением Ленсовета. Сашка участвовал сначала в возведении баррикад у Мариинского дворца, потом в оцеплении. Ночью у костра среди прочей пестрой публики рядом с ним оказались кришнаиты с бубнами и «Сибирские танки». «Харе Кришна» сливалось с напевами про Ильича в единую мантру во спасение. Еще не Петербург, но уже не Ленинград готовился к обороне...

Нил просматривал в метро специальный выпуск «Невского времени», купленный у спекулянтов за шестьдесят копеек.

Поезд отходил от станции, облицованной гранитом ветчинного цвета, когда преподаватель выхватил взглядом знакомую парочку лиц: Ирина и Анатолий Петрович разговаривали в опустевшем холле. Мысли понеслись с оглушительной скоростью, как огни подземного тоннеля. «Просто наваждение какое-то», – убеждал себя Нил.

И все же он вышел на следующей остановке и сел обратно, в сторону «Московских ворот». Выскочив из вагона, Нил увидел, как Ирина и анестезиолог прощаются. Он безотчетно двинулся за Катиной свекровью. Не упуская ее из виду, он старался держаться незамеченным в толпе пассажиров. Дурная роль в плохом детективе его никогда не прельщала. Все случилось само собой.

Ирина, поеживаясь, шла по сумеречным улицам, и Нил, как сомнамбула, следовал за ней. Будто яркая вспышка высветила события этого лета, и они последовательно выстроились в логическую цепь. Он больше не гадал – теперь он знал наверняка. Случайная встреча в метро, сама по себе ничего не значившая, дала его мозгу ключ к разгадке.

Нил следил из-за лифта, как Ирина открывает ключом замки. Спокойный до оцепенения, он резко шагнул следом за ней в квартиру и сразу захлопнул дверь. Получилось ловко, как в кино.

– Кто вы? – Женщина испуганно обернулась. – Что вам надо?

– Вы меня не узнаете? – Нилу противен был собственный неестественный голос.

– Да, да... сосед Кати, – протянула она недоуменно, ожидая разъяснений.

– Я шел за вами... Я видел вас у «Московских ворот».

– Маньяк, что ли? – усмехнулась Ирина, высокомерно подняв брови.

– Вы убили Машу? – выпалил Нил.

– О, теперь вижу, что не маньяк, я ошиблась, вы – сумасшедший... – Она устало скинула с плеч платок и пошла в комнату, будто забыв о нем.

Опьяненный собственным прозрением, мужчина шагнул за ней. Первое, что бросилось ему в глаза – сидящая в кресле обезьяна, изрядно потрепанная, в жилетке и брюках. «Педрик, тьфу ты, нет... Людвиг». – Он пытался вспомнить имя этой дряни. Людвиг несомненно был персонажем из дурного сна.

– Зачем?.. – спросил Нил едва слышно.

Он мысленно представил на одной чаше весов цветущее тело Ирины, на другой изможденное, почти невесомое Машино тельце. Сколько их таких, уверенных в себе, ходит по земле, попирая чужие жизни, возможно, немощные и убогие. Забвение – это ли лучшая месть и лучшее прощение?! Нил повернулся и пошел к двери.

За его спиной раздались всхлипывания, лицо Ирины исказилось, губы тряслись.

– Я должна была спасти сына, – она повторяла это скорее для себя, чем для него, – я должна была, должна...

– А вы уверены, что он в этом нуждался? – обернулся Нил. – Отец должен спасти Россию, мать – сына, ну прямо семья спасателей, у вас это что, наследственное? И где же теперь спасенный?

Лицо Ирины просветлело:

– Илюша выехал на той неделе за границу. Боже мой, как вовремя!.. – Она истерично расхохоталась. – Вам не понять унизительность положения Ильи в институте и как тяжело он это переживал. Я уже не говорю о квартире на Невском. – Ирина передернулась всем телом, вспоминая, как Хламовы хлебали из бидончиков столовское пойло. – А вы? Зачем вам-то лезть в чужую жизнь? Впрочем, я не так глупа, обо всем догадалась... Как вы жалки оба...

– Зачем вы убили ребенка? – Нил не хотел ее казнить и даже не хотел винить, просто вырвалось.

– Я не убивала! – Ирина забилась в глубь дивана. – Девочка уснула, для нее это стало избавлением от кошмара жизни. Ничтожества вроде вас будут рыдать над страданием, умиляться им, но ничего не сделают, чтобы избавить от него. Если б Маша была сознательным человеком, то молила бы об избавлении, можете не сомневаться.

– И вы решили ей помочь из благих намерений?

– Да, да, да и еще раз да! Ее смерть не более значима, чем смерть котенка, утопленного в ведре, убитой на бойне коровы или подстреленной на охоте дичи. Хотя этих зверей жальче, они могли бы получать удовольствие от жизни, произвести на свет потомство, она – никогда. Только страдание, поймите, одно страдание, и больше ничего ей не было доступно.

– Но она же человек!.. – проскрипел зубами Нил. Он ненавидел себя за то, что отчасти Ирина повторяла его мысли, самые отвратительные из них.

– Что такое человек?! – вскричала она. – Ну скажите мне! Разложите по пунктам, и вы убедитесь, что у Маши и половины из них не наберется. – К Ирине вернулся привычный властный голос и безапелляционная манера говорить. – Слепите глиняный горшок с руками, ногами и головой, назовите его человеком, и я разобью его! Разобью! Потому что мало существовать, надо еще и осознавать свое существование. А что Машенька? Набор больных клеток, воспаленный мозг, и никакого будущего. Ведь отключают же от аппарата искусственного дыхания людей, находящихся в коме?

– Значит, гуманизм...

– Да, если хотите, гуманизм... – Ирина развела руками: мол, чего же проще. – А вы бы стояли над несчастными и проливали слезы.

– И все равно это убийство, в какие бы оправдания его ни облачали.

– А я и не думала оправдываться. Убийство во благо не требует оправданий. Я сделала лучше всем, кроме себя самой. А если вы хотите обвинить меня – пожалуйста, кричите об этом на каждом повороте, кто вам поверит? – Ирина трясла бумажками как безумная. – Вот приговор генетиков, вот заключение патологоанатома и профессора, сделавшего операцию. Все признают, что ее недуг был смертельным. Или они тоже, по-вашему, виноваты?! Поймите, их брак был обречен, все дети рождались бы такие, как Маша, одним словом – генетическая несовместимость. И кому, как не Илюше, было об этом знать? Но он из пустого благородства тянул эту похоронную повозку, и кто-то должен был подложить камень под колесо! Такие хлюпики, как вы, на это неспособны. Вы смешны, как и Катя. Возможно, вы не поверите, – голос Ирины дрогнул, – но я любила ее и любила внучку. Никто не знает, какой ценой дался Иуде его поцелуй, никто не знает и моей души... Я вас не боюсь, я боюсь только себя. Уходите! – Лицо Ирины превратилось в маску.

Нил желал только одного – навсегда забыть эту женщину, судорожно вцепившуюся в обезьяну с человеческим лицом.

Осень

Жизнь Нила не сошла с рельсов, но и не желала двигаться в привычной колее. Звонки Жоры будили смутное желание переменить маршруты, выйти из подвешенного состояния.

– Ну что, дружище, надумал? Я взял помещение в аренду. Мне нужны свои, надежные люди. Бросай ты это болото на кафедре! Вот увидишь, у нас все получится!

Перед тем как решиться на что-то важное, всегда надо немного притормозить, подумать, возможно, уехать куда-то...

Зеленые гусеницы электричек расползались от перронов Финляндского вокзала. Нил обожал вокзалы, потому что всегда хотел куда-то ехать. В детстве – на Северный полюс, студентом – в Африку, а сейчас – в какой-нибудь захолустный городишко с деревянными домами и сонными курами. Но все складывалось как в стишке про Рассеянного с улицы Бассейной: «А с платформы говорят: „Это город Ленинград“». Неведомые силы приковали его к этому исторически-болотистому месту, независимо от того, в какой конец света отправлялись поезда. И только пригородная электричка иногда подхватывала его, унося в сторону Приозерска.

Лето девяносто первого было на исходе, а он так и не почувствовал его в городе. В Питере оно определялось только температурой воздуха и количеством ларьков с мороженым, здесь – все иначе... Недалеко от погранзоны молодой человек спрыгнул с электрички и углубился в лес, сшибая случайно встреченные сыроежки.

Лето уже розовело у самой верхушки иван-чая, а значит, за поворотом – осень. Как болезнь, некоторое время она ведет тайное разрушение, почти не давая о себе знать, пока наконец не прорвется наружу во всей своей лихорадочной красоте. Но его не обмануть. Нил знал, что она здесь задолго до появления желтых листьев и обложных дождей. Осень дышала ему прямо в сердце, и он грустил о том, что непоправимо.

Пройдя пару километров, путник сел перекусить. Невесть откуда приблудившаяся собака цапнула из пакета кусок колбасы и теперь заинтересованно поглядывала на нежданного благодетеля.

– Возможно, ты хочешь разделить со мной не только бутерброд, но и одиночество. – Нил дружески потрепал мохнатого попутчика. – Но я не ищу иного тепла, кроме солнца. Если одиночество родилось вместе с тобой, незачем искать кого-то, кто унесет его однажды, как рюкзак за плечами.

Нил радовался дикости здешних мест. Пустынная дорога, с двух сторон окруженная светлыми сосновыми лесами и прозрачными болотцами, лечила его от болезни, название которой – Петербург. Он никуда не торопился и, сорвав несколько ягод брусники, повалился в вереск, становясь разнеженным и ватным, как полуденные облака.

Он лег на землю и стал ею, потому что и был ею всегда. И он никогда не отделял себя ни от травы, ни от червя, что в ней. И как солнце выгоняет росток из семени, так выманивало оно размягченную душу из тела, и не было в ней ничего потаенного для его света.

Прошлое, будущее, настоящее на затерянной дороге значили не больше горсти опавших листьев. Нил лежал, почти не двигаясь, то и дело проваливаясь в неглубокий сон. Мягкий золотистый свет кружил мысли вокруг незначительно-счастливых эпизодов жизни, и все они казались настолько солнечными, что даже сейчас хотелось прищуриться.

Добравшись до скал на берегу Вуоксы, Нил вытащил альпинистское снаряжение – крюки, веревки, карабины и резиновые галоши. Народу было немного, хотя попадались знакомые лица. А значит, бутылка портвейна не вернется с ним в город.

Несколько часов Нил прыгал с полочки на полочку ловко, как обезьяна, потом столько же времени лазил через силу, преодолевая боль в мышцах, и еще часок, пока мышцы на руках не забились окончательно.

Уже в сумерках он подсел к костру, вдыхая дивный запах макарон с тушенкой. Портвейн из рюкзака Нила разлили по железным кружкам, его сменил «Дербент», потом «Молдавский розовый»... Засидевшись у костра, Нил едва не опоздал на последнюю электричку в город. Ребята остались ночевать в палатках.

Заспанный Финляндский встречал его казенно и неприветливо. От Восстания он шел пешком до родного облупленного фасада.

На балконе за лето вытянулась тонконогая березка. Взглянув на нее, вспомнил Катю.

Прошел под арку, в нос ударил запах мочи и еще чего-то непонятного. Прибалдевших наркоманов в подъезде окинул взглядом, как родных, – привык. Лифт не работает, значит, на последний через две ступеньки. Значит, все как обычно, значит, дома, значит, в Петербурге!..

Один из многих...

К концу лета стихийная жизнь в доме на Марата стала угасать. Сначала отключили электричество, газ и воду, а еще через неделю прислали рабочих ломать внутренние стены под перепланировку.

Гулый, обитающий в пространствах, не разделенных на квадратные метры, переживал разрушение своего приюта метафизически.

Воеводкин более приземленно воспринимал ситуацию. Он стоял перед дилеммой: вернуться ли в комнату по месту прописки или искать другой заброшенный дом.

В наиболее тяжелом состоянии находился художник. Впавший в депрессию живописец второй день подряд разбазаривал плоды своего труда. Он вынес на улицу полотна с красноглазыми птицами и продавал по дешевке прохожим. Картины редко кому нравились, но по пятере кто же откажется взять произведение искусства? Одних красок сколько угроблено, а еще рама... Когда последняя синяя птица улетела в неведомые края, несчастный заперся в комнате с настенной живописью, не желая сдавать Порт-Артур...

Гулый и Воеводкин строили различные планы спасения «града Китежа». В какой-то момент они решили вместе со штукатуркой по частям отодрать картину от стены, но художник, не желающий слышать о расчленении, ушел в глухую оборону. Несколько дней он проклинал из-за двери строителей-«оккупантов», потом затих.

Когда рабочие оторвали дверь вместе с железным крюком, они обнаружили у размалеванной стены неподвижное тело бедняги. Не желая обидеть творца, они потихоньку оттащили его в дальний угол и положили на матрасы. Но как только раздались первые удары о стену, живописец, закрыв лицо руками, с душераздирающим криком бросился вон.

Гулый и Воеводкин смотрели на то, как сказка на их глазах превращается в руины. Разламывались на куски купола, дома и городские ворота, трещины врезались в тела беззащитных жителей. Огромное светило над рекой взорвалось, превратившись в облако пыли. Картина небывалых разрушений предстала глазам зрителей. Даже рабочие, отступив на несколько шагов, замерли в недоумении. По краям стены еще выглядывали наполовину обрубленные звери и люди, невозможно нелепые на фоне всеобщей катастрофы, но и они вскоре превратились в ничто. Гулый перекрестился, что удивило Воеводкина даже больше, чем падение стены...

Оба приятеля чувствовали, что с разрушением приюта на Марата исчезло что-то очень важное из их жизни, гораздо более важное, чем кров над головой. Треснул плот, на котором столько времени плыли жертвы неумолимого урагана. Теперь они ухватятся каждый за свое бревно, и ветром их понесет по воле волн к новым неведомым берегам.

Гулый окончил роман. Он выдавил себя до конца, так что не осталось ничего, кроме оболочки. Последние главы он печатал почти без остановок, но пальцы все равно не поспевали за мыслью. На двух указательных, которыми он непрофессионально барабанил по клавишам, кровь выступила из-под коротко срезанных ногтей. Но вот труд окончен, и старенькая «Башкирия» накрыта тряпкой до лучших времен. Писатель был счастлив, что выплеснулся в слове, и несчастлив оттого, что исписанные листы ничего не стоят.

Месяцы жизни на бумаге опустошили Гулого, и писатель возжелал жизни бурной и полной приключений. Он собрал немного вещей в спортивную сумку, запер дверь в комнату на замок и попрощался с соседями. Если бы кто-то успел спросить его, куда и зачем, он не смог бы ответить.

Гулый знал, что падать в пропасть много проще, чем карабкаться наверх, но самое сложное – задержаться в полете. И он летел... Со стороны кто-то, может, и не замечал этого, но сам он ощущал удивительную невесомость в тощем, как скелет динозавра, теле. Нелепая фигурка писателя, скользнув в осенние сумерки, быстро удалялась от дома на Староневском.

Шаг за шагом рождались первые строчки нового романа: «Одна из многих планет, одна из многих дорог, по ней иду я – один из многих».

Эпилог I

Постаревшая, но еще красивая женщина в интернатском саду бережно прижимает завернутую в пледик девочку, худенькую, как тростинка. Ножки ребенка бессильно свешены, из-под косынки выбиваются густые русые волосы.

Неподалеку в большом овраге протекает тонкая пересыхающая речушка, берега которой плотно обхвачены гигантскими ладонями мать-и-мачехи. Людей не видно, все вокруг замирание и тишина – белозанавешенные окна двухэтажного корпуса, пустынные беседки, загнанные в сон качели, бетонные вазоны для цветов. И лишь седовласая дама роняет живую улыбку в стоячий воздух сентября. Она гладит детскую головку, губы ее шелестят в песне, на лице затаенная нежность.

Рядом с ней на скамейке лежит нечто странное, напоминающее большую облысевшую плюшевую обезьяну.

Женщина склоняется к недвижному ребенку и едва слышно шепчет:

– Катя, Катенька...

Или ей это только кажется?..

Эпилог II

Долго ли, коротко ли думал Нил над предложением Жоры – неизвестно, но по прошествии нескольких лет фирма по производству шампуней принесла приятелям ощутимый доход. Дела новоявленных бизнесменов шли в гору, и бывший преподаватель покинул келью в 14-й квартире, переселившись в дом куда более респектабельный. Однако, проезжая с женой и сыном по Староневскому, он всегда украдкой поглядывает на облупленный фасад, вспоминая теперь уже милых сердцу коммунальщиков, с которыми пришлось пережить тесные времена.

Остается сказать еще несколько слов о героях, чья судьба больше не связана ни с Россией, ни с Петербургом.

Илья живет и работает в Калифорнии, продолжая экспериментировать на зародышах, только теперь уже американских. Говорят, он женился на негритянке, и она родила наконец роду Тумановых достойного наследника. Чернокожий внук Адольфа появился по воле Божьей в день его рождения, возвратив диссиденту праздник, утерянный на российских просторах.

Вскоре Адольф уехал жить к сыну и потерпел крушение очередных иллюзий, что в таком возрасте, конечно, нелегко. Приземлившись в стране многопудовой Свободы, первый год он плакал от счастья. Все последующие годы плакал от разочарования. Его часто можно встретить с плакатами у ворот Белого дома, он яростно протестует... А против кого или чего – против нынешней администрации или войны в Ираке, против снижения пособий эмигрантам или укрощения мустангов... – не суть важно.

Главное – всегда быть в оппозиции!

Рассказы

Интенсивная терапия

1. My way[1]

And now, the end is near;

And so I face the final curtain...

Люблю эту песню, представляя, что и у меня какой-то путь.

Есть, был или намечается...

Подруга-живописица признается:

– Мечтаю встретить человека, который увидит мои картины, оценит, бросит к моим ногам мастерскую, виллу, яхту и предложение замуж – и я соглашусь.

Подобные мечты не приходят мне в голову. Обычно все бросаю я – ради признания кого-то...

И вот что удивительно. Сколько ни разбрасываюсь я своей жизнью, сколько ни стелю ее под ноги любимым – они уходят. А путь остается.

– Твою маму увезли на «скорой», – звонок с проходной Университета.

В Царском Селе одна больница.

Приемный покой. На каталке сразу узнала ее... Слава Богу – жива!

Красное напряженное лицо. Мама в нелепо задранной шубе, голова провалилась ниже воротника. Хриплое дыхание, посиневшие пальцы на откинутой руке. Пена изо рта.

– Что с ней?

– Обширный инсульт. Кома. – Два врача щупали пульс, смотрели зрачки, снимали кардиограмму.

Я помогала стаскивать одежду, обнажая беззащитное, синюшно-желтое старческое тело – никогда не видела его таким. И не знала, что у мамы дырявые колготки, а юбка держится на булавке...

– Несите ножницы, свитер разрежем! – кричала медсестра. – Да пока вы ищете, я уже разорвала!

Ассистентка пересчитывала на столе деньги из сумки и просила расписаться за документы: пенсионное, единый именной льготный билет, пропуск в Университет – «удостоверение № 8, зав. кафедрой»...

– Где она упала?

– На ступеньках главного здания, выходила после лекции.

– Кем работает?

– Профессор.

Каталка загрохотала, я бежала следом, роняя мамины вещи: сапоги, шапку.

Вызванивала по сотовому брата. В завывании метро он не мог разобрать моих слов. Я орала, чтоб приезжал. Что мама... Он отвечал, что ничего не слышит, едет...

Под дверью реанимации свернулась в позе зародыша на низком подоконнике – колени к подбородку, плачу. «Ма, у меня никого, кроме тебя. Никого. Людей-то много. Но ведь никто из них не будет стоять под дверью реанимации... Только ты всегда могла примчаться к доче. Когда б ни позвонила, чего бы ни случилось. Ма, держись...»

Вышел врач:

– Идите домой, к ней не пустят. Подключили аппарат искусственного дыхания. Состояние очень тяжелое, прогноз давать не буду. Делаем все возможное.

Два часа ночи, в городе никакого движения, кроме лета снежинок.

Впервые замечталась, как подруга: вот если бы встретился такой, что и оценит, и предложит... Нет, это не по-моему.

По-моему будет так: вы оставите меня – состарившаяся собака, выросшие дети, уехавшие друзья. Как оставил меня тот, кто соглашался идти со мной до конца жизни, но не по той дороге. А я не примыкающий. Я ведущий. Не подозревала об этом. До самого последнего момента. Когда повернулась спиной и пошла дальше. Одна.

Можно отдать сердце, но нельзя отдать путь.

...I did it my way[2].

2. Разговор глазами

Мы разговариваем с мамой глазами.

Она смотрит на меня из своего болезненного заточения. Мы пересекаемся в реальности палаты, но только отчасти – она не полностью в этом мире, и мир не полностью в ней. И я не могу проникнуть в клетку, откуда она испуганно и недоуменно смотрит.

Мама пробыла в коме три дня.

К ней не пускали, и я помнила ее такой, какой видела в последний раз дома...

Из реанимации маму перевели в палату интенсивной терапии. У нее парализована правая половина тела и отсутствует речь.

Я боюсь, но очень спешу ее увидеть.

Ты представляешь родного человека одним и вдруг видишь его совершенно другим, изменившимся настолько, что сердце падает в темноту ужаса. И хочется закричать, но не смеешь даже плакать.

Лицо мамы – отекшее и неподвижное – настолько лишено обычного выражения, что сначала я ошиблась кроватью.

– Ма, это я. Видишь?

Узнав, мама схватила мою руку и больше не отпускала. Так рефлекторно хватаются младенцы за палец.

– Как в палате для новорожденных, да? – пошутила сестричка.

У меня нутряная жалость ко всему, что цепляется за жизнь малыми средствами...

Мама шумно зевнула – как дитя. Единственной двигающейся рукой подтянула одеяльце к подбородку, исторгая бессвязное гуканье.

В палате интенсивной терапии больные мычат, стонут, кричат. Членораздельная речь только у тех, кто пришел ухаживать.

Отпустить мамину руку заставила медсестра:

– Чего сидите просто так? Сходите купите памперсы, влажные салфетки, поилку...

– Ма, внуки передают тебе привет. Скучают, спрашивают.

Ресницы сомкнулись-разомкнулись.

– Из Краснодара звонила сестра твоя Валя, я ей все рассказала. Она в церкви заказала службу за здравие...

Мама моргнула.

– С работы привет передают. Леночка-лаборантка, помнишь?

Хлопнула веками.

...Раньше нам мешали слова – лишние. Теперь ничто не мешало.

Я не знала, что можно так понимать друг друга.

3. Молитва

Мне советуют молиться за маму. У меня не получается.

Начинала читать «Отче наш», на середине сбивалась, мысли уводило в сторону. При таком молении меня никто не расслышит – ни на земле, ни на небе.

Заливаю в рот чайной ложечкой суп, мама сглатывает с трудом. Давится.

Сейчас все с трудом. Учиться говорить, учиться двигать рукою. Мама очень хочет мне помочь, как послушный, но ничего не умеющий ребенок.

Но мы справляемся.

Вот только молиться у меня не получается.

Когда весь день меняешь памперсы, вечером хочется выпить шампанского – полусладкого, холодного, с пузырьками.

И закусить шоколадкой.

После нескольких глотков молитва нашла меня.

Я сжимаю мамину руку, и она чувствует, сколько во мне счастья и любви. Я целую ее лоб, волосы, шею. И Бог пребывает со мной, хоть я и путаюсь в словах молитвы.

Мама, ты ведь тоже в кого-то влюблялась? Вспоминаешь ли ты об этом теперь, когда только глаза твои и могут говорить?

Когда-нибудь и я буду вот так же лежать – обездвиженная, в палате интенсивной терапии. Или в другой, не менее хреновой палате. И что вспомню я, глядя в потрескавшийся потолок районной больницы?

...В гардеробе висит плакат от Минздрава:

«Желающим дожить до 90 лет полагается иметь талию не более 88 см для женщин и не более 102 см для мужчин».

У меня сомнительная талия. И я точно не доживу до девяноста.

Но это и неважно. Важно просто жить. С любой талией.

Господи, шепни маме на ушко, что любишь ее. Я уже шепнула.

4. Как ребенок

После двух недель лечения у мамы заметны улучшения.

Она перекатывается на бок и, когда я прихожу, во весь голос распевает:

– Аа-ааа-ааа-ааа...

Мотая головой по подушке для большей выразительности, мама делает маленький концерт для меня. Соседи по койкам ни на что не реагируют, кроме капельниц.

Мама единственная из всех пытается выкарабкаться из «овощного» состояния.

У нее бывает логопед, и она начинает говорить «да», «нет», «хочу».

Особенно ей нравится слово «ма-ма», его она поет громко, утвердительно. Подолгу. И глаза блестят от счастья, что у нее получается.

Мама радовалась и радовала. Она лучилась желанием жить и тем, что может делать простейшие вещи.

– Будем кушать?

– Да-а-а-а...

– Фруктовое пюре или творожок?

Кивает и старательно открывает рот, как это делают дети.

Покушав, играет платочком, зажатым в правой действующей руке: помахивает им, лукаво водит глазками, наслаждаясь крохами движения. Мамины игры умиляют даже медсестер.

– Ма, правую ногу чувствуешь?

Улыбается от щекотки. Но виновато. Нога по-прежнему без движения.

Надеваю ей белые шерстяные носки. Новую рубашку. Она светится благодарностью. Руку целует.

Волосы за ушко заправит и смотрит: ну вот я такая, больная и виноватая.

А я ей:

– Вот поправишься, домой поедем. Сил набирайся.

Медсестры поддерживают в маме боевой настрой на выздоровление:

– Скоро весна, дача есть? Рассаду сажать пора.

Мама задумывается над словами сестрички. И грустнеет.

5. Заклинание

В свой день рождения я купила маме свежие хризантемы.

Прежде чем поставить цветы на тумбочку, поднесла ей – понюхать.

– Ма, сегодня мой день рождения. Я – твоя дочь...

Мама заволновалась. Зашлась в кашле...

Сегодня ей впервые стало хуже.

Она не ела, резко сбавила активность, побледнела, начала температурить и кхыкать.

Сделали рентген. Определили воспаление легких. Последовали капельницы с антибиотиками, ингаляторы для облегчения дыхания. Лечащий врач призналась, что у девяноста процентов лежачих больных возникает пневмония от застойных явлений.

Я ходила потерянная. Что-то сбилось в механизме положительного развития событий.

Прочитав горестный посыл на моем лице, у входа в больницу меня взяла за рукав цыганка.

– Подскажи, дорогая, как пройти в зубную поликлинику?

Указала ей не меньше трех вариантов пути – с подробностями.

– Ты хороший человек, – сказала она и поинтересовалась, сколько у меня наличности.

Я остановилась на полтиннике.

Цыганка перешла к делу:

– Кто у тебя болеет?

– Мама.

– Вот тебе заклинание, не каждому его говорю, а только тому, кто мне понравится. Повторяй, пока идешь до палаты, и мама поправится. Только полтинник не годится. Кто ж за такие деньги хорошее заклинание скажет? Стольник. И не жалей. Ты ведь хочешь, чтоб мать поправилась?

Я кивнула и, как Буратино, отдала свой «золотой». И честно повторяла магические слова, пока брела по коридорам больницы.

Цыганка бросила вслед:

– В следующий раз купишь мне пачку чая и бананы, иначе заклинание не сработает...

Дети осудили мои эксперименты с заклинаниями.

Я оправдывалась:

– Мне была нужна помощь...

– Ма, тебе нужна помощь. Только не от цыганки.

6. В плюс, в минус...

Аномальные снегопады заваливали манной небесной улицы.

Узким коридором между высоченных сугробов – иду, при всем желании никуда не свернуть...

Каждый день одним и тем же маршрутом. Мимо морга, мимо магазина ритуальных услуг, в ворота, в дверь, пять рублей бахилы, второй этаж, карантин по ОРВИ, больничный туалет.

Торможу у сломанных весов – взвешиваюсь.

– Весы сломаны, – предупреждают меня.

– Я знаю... – и продолжаю двигать гирьки.

– Они на пять килограммов врут.

– В плюс, в минус?

– Никто не знает, что плюс, а что – минус...

Открываю дверь палаты интенсивной терапии. Четверо пациентов – с широко открытыми ртами, как выброшенные на берег рыбы.

Одна из рыбок – моя мама.

– Ну как ты?

Мама еще вчера вынула вставные челюсти и стесняется широко улыбаться. А может, не хватает сил?

Нет, хватает. Через пять минут она смеется, захлебываясь в кашле, когда я выкладываю домашние новости.

– У нас все как обычно. Сделала шестилитровую кастрюлю макарон по-флотски для свинок (так я называю деток), они только и делают что интересуются питанием, хлопают дверцей холодильника и плохо учатся.

Представь, вчера они купили в магазине набор «залей собачью лапу»: мешочек гипса и формочка. Собака как почуяла – моталась по квартире, пытаясь спастись, но дети ее все-таки поймали и макнули лапы в жидкий гипс. Правда, полученный слепок через пару часов разбили баскетбольным мячом. А собака нашлепала белых следов по паркету, и маленький их заклеивал сверху скотчем, чтобы я не смывала...

Мама розовела от смеха. Градусник показывал нормальную температуру.

Дальше я травила байки про выборы на Украине. Мне хотелось заглушить одиночество в маме и страх смерти и старости в себе.

Когда медсестры меняли памперсы больным, я отводила глаза от оплывших, желтых тел восьмидесятилетних женщин. А ведь когда-то их страстно желали мужчины. Ласкали эти животы. Чтобы в них зачались дети.

Меня подмораживало от тоски... Бунт против тления доходил до того, что хотелось, выйдя из больницы, отдать свое тело первому встречному – только бы не пропадало.

Хотелось любви – осязаемой, горячей, плотской – как кипятка с мороза – чтоб согреться...

Уходя от мамы, опять становлюсь на сломанные весы.

– Они не работают.

– Я знаю.

Как и то, что мой вес не уменьшается.

Глупо ставить рост своих акций у противоположного пола в зависимость от падения килограммов. Какая разница, сколько килограммов, лишь бы эти килограммы хотели жить!

Туалет, лестница, сброшенные бахилы, ритуальные услуги, морг.

Вспомнилось, как мы целовались возле морга с мужем, теперь бывшим, тогда – еще женихом. Я возмущалась: «Здесь трупы!» А он: «Порадуем их, ведь жизнь-то продолжается».

Текли ручьи, пахло весенней землею. И было все равно где целоваться. Хоть в аду.

Прошло много лет, все те же десять метров между трупами, что лежат в холодильнике, и теми, кто целуются на улице у морга.

А температура сейчас и там и там одинаковая. Зима.

7. Считай капельки

– Считай капельки, – сказала медсестра маме.

Мама пристально смотрит на капельницу. В этот момент у нее безмятежное лицо.

Дома я тоже считаю капельки. Они капают с потолка. Такое впечатление, что потолок плачет. Пятна расплываются. И как облака на небе, все время меняют очертания... С каждой оттепелью невидимый художник рисует новые силуэты...

Мы живем на последнем этаже. По приказу мэра в городе сбивали сосульки с крыш, рабочие орудовали железными ломами и продолбили кровлю.

Падение температуры до нуля, и сразу течет – в комнатах, на кухне, в прихожей – я подставляю ведра и сутками слушаю: кап-кап-кап...

Как в капельнице. Только с озвучкой.

Рядом с мамой, на соседней койке появился столетний дед. С иконописным лицом – благородный, мужественный профиль, седые волосы.

Нехватка мест на отделении привела к тому, что постинсультных мужчин укладывают в женской палате. Смешение полов допускается – больные практически равнодушны к внешним раздражителям.

Деду и маме меняют памперсы, они стонут, повернутые друг к другу лицами, смотрят в глаза и обмениваются едва уловимыми импульсами сострадания...

Украдкой наблюдаю, как грузный, седеющий мужчина ловко смачивает деду тампоном язык и губы, стрижет ногти. Умывает. Причесывает. Дает микстуру. Наверное, уютно жить с таким заботливым сыном – мелькнуло и утонуло в общем потоке мыслей об угасании благородных обликов.

Восковое лицо столетнего деда почти не меняет своего философско-стоического выражения. Ничто так не смиряет дух, как больницы и кладбища. Когда-то деятельные существа превращены возрастом и болезнью в сплошную немощь. Дряблые мышцы, синие сосуды под пергаментом кожи, – сила ушла из тел, и вместе с силой – желания.

Есть и еще одно сходство палаты интенсивной терапии и кладбища: в какое время суток ни заглянешь, больные всегда в одних пределах – в прямоугольниках кроватей: серый, синий, коричневый и желтый – по цвету одеял.

Сегодня я почти не шутила, и мама не смеялась.

Тридцать шесть и восемь. Давление сто десять. На сердце тяжело.

– Аритмия, – пояснила дежурная.

Звезды мигают над моргом – у них тоже мерцательная аритмия.

Из сугроба торчит огромный ледяной фаллос метра два высотой – упавший с крыши отморозок.

Сосульки в этом году аномальны, как и снегопады... За всю жизнь не видела таких гигантских ледяных наростов на крышах – одной ледяной иглы достаточно, чтобы прошить насквозь человек пять, если не больше...

8. Ведутся работы

Мама как будто только сейчас осознала, что лежать ей долго. А может, услышала что-то от докторов на обходе, она тревожилась, словно хотела сказать что-то важное и у нее не получалось...

Я трясла доктора. Та удивлялась моему нетерпению:

– Ну вы же понимаете, прошел всего 21 день...

Быстрого улучшения не наступало. Правая половина тела так и оставалась неподвижной.

Закладывая памперс, замечаю, как мама похудела и обессилела – маленькая, черные синяки на бедрах, исколотые вены. И взгляд – такой безнадежный и тоскливый, что я едва сдерживаюсь, чтобы не плакать в палате.

Над маминой кроватью – фотообои. Озеро, вокруг скалы, лес и вдалеке гора со снегом на вершине. Смотрю на картинку каждый день, а сегодня спросила у сестрички:

– Где это, как вы думаете?

– Думаю, в России...

– Почему?

– Да у нас полно таких гор и лесов. И солнце над ними никогда не светит...

Пасмурно. Я вдруг уловила основное слово – пасмурно.

Уважаю медсестер. Грубо или ласково, но они делают нужную работу. Всовывают ложки с гречневой кашей в бессильные рты, моют задницы, вливают лекарства в вены. Конечно, это их обязанность. Но ведь за те же деньги можно работать и продавцом. А они – среди больных, а не среди покупателей. Наверное, есть все-таки какая-то предрасположенность к милосердию у медицинских работников.

Сегодня я разговаривала с сестрами больше, чем с мамой.

Мама все меньше реагирует на меня. Она перестала выглядывать из своего заточения... Смотрит в одну точку, и изредка слезинки скатываются с глаз.

Ее немного радует массаж спины, поглаживания рук, причесывание и иные ласки. Но вера и радость, которые были после выхода из комы, – исчезли. Видеть маму не только больной, но и убитой своим состоянием тяжело до болей в желудке. Под конец посещения сгорбливаюсь от ноющего комка внутри.

По телефону даю отчет брату о состоянии мамы. Мы стараемся дежурить у нее по очереди. Так легче. Потом обмениваемся новостями. У брата всегда хорошие новости – он оптимист. У меня так не получается.

Выйдя из больницы, начинаю всхлипывать с подвыванием. Хорошо, что улица пустынная – никому нет до меня дела. Мороз хватает за лицо, словно раздает пощечины. Мокрые щеки покрываются ледяной коркой.

К ледяному фаллосу возле морга какие-то шутники приставили дорожный знак – «ведутся работы» – человек с лопатой копает землю. Вроде могилу роет... Тьфу! Сморкаюсь и ругаю себя за такие мысли.

Бреду домой обычным маршрутом.

Светятся окна парикмахерской, кого-то стригут, завивают, веет благополучной жизнью – мама бывала здесь.

Яркие огоньки ресторанчика на бульваре, хочется зайти в него: выпить кофе, послушать музыку и забыть на полчаса, кто я такая и где живу. Представить, что это незнакомый город и мне здесь уютно и интересно...

9. День и ночь защитника Отечества

На окне готовится расцвести бабушкин цветок. Перед смертью бабуля завещала этот амариллис мне. Он распускается несколько раз в году и согласно семейной легенде – по праздникам... К чьему-то дню рождения или к юбилею. Но просто так – никогда. Сейчас у амариллиса тугой зеленый бутон на ножке.

Гадаю, к какому дню распустится? По календарю ничего не предвидится. Похоже, мне придется самой придумать событие, чтобы поддерживать легенду о бабушкином цветке.

В шестом часу вечера вошла в палату и, увидев маму, прочитала на ее лице то, что позднее сухо произнесет дежурная – «это умирающий больной»...

Мама впервые не узнала меня. Глаза остановившиеся, дыхание тяжелое.

Поискала медсестер – 23 февраля – никого на посту, все празднуют.

Привела одну, слегка веселую...

– Да вы не волнуйтесь, она с утра так дышит. Мы знаем и контролируем.

Настояла, чтобы по телефону вызывали дежурного врача.

Сестричка отрапортовала:

– У нас тут больная резко потяжелела... Да, у входа в палату, крайняя...

Дежурная врач оказалась сдержанно-честной. Листая медкарту, недоумевала:

– Неужели вам лечащая сразу не сказала, что инсульт настолько обширный, что у вашей матери почти нет шансов. Отек легких на фоне ослабления сердечной деятельности. Положите ей руку на грудь.

Я положила, в груди булькало, – представила, как там заполнено жидкостью и сквозь это море мама из последних сил проталкивает воздух, проталкивает саму жизнь...

Усевшись у маминой кровати, забылась в безвременье. Слушая надрывные хрипы, вскоре сама начала дышать как она – на полном надрыве легких, дергаясь грудной клеткой, шеей, сердцем.

Это было страшное попадание в резонанс, когда начинаешь соединяться в одно страдание с близким человеком и помочь уже ничем не можешь – ни ему, ни себе... Но и оторваться страшно. Пока мы вместе, кажется, я чем-то удерживаю маму – хотя бы поглаживаем руки с такими знакомыми очертаниями пальцев, ногтей и кожей в старческих пятнышках.

Откинув одеяло, врач показала бардовые пятна на ногах:

– Микроциркуляция крови нарушена.

Я кивнула. Понимая только одно – все плохо.

...Вырвавшись на секунду из бессознания, мама протянула ко мне правую руку, словно хотела погладить по голове.

Какой же худенькой и беспомощной стала ее рука! Я захлебнулась от жалости, от нежности и скорби...

Столетний дед на соседней койке очнулся и бодрствовал вместе со мной. Он неотрывно смотрел на мать. У него тоже не было речи после инсульта. Но видно было по взгляду, что близость смерти холодила и его.

После полуночи черты маминого лица осунулись. Глаза оставались полузакрыты. На лбу испарина. Нос заострился, рот изменил очертания... Я уже видела эти страшные треугольные рты и обметанные налетом языки – это выражение смерти на лице я запомнила, когда умирали папа и бабушка.

Маме сделали капельницу и несколько уколов. Но лучше ей не становилась. Хрипы и клокотание за грудиной усиливались. Я позвонила брату. После полуночи он приехал дежурить. И врач его предупредила:

– Она вряд ли переживет эту ночь.

– Можно мне остаться посидеть?

– Можно. Только надо ли вам это видеть?

Я ушла в третьем часу, собираясь вернуться в семь утра.

Мама умерла в четыре.

Брат позвонил. Я пошла своим обычным коридором из сугробов.

В последний раз – ворота, дверь, за пять рублей бахилы, второй этаж, карантин по ОРВИ... туалет.

Мама в коридоре, опять на каталке, как тогда в приемном покое. Только теперь она накрыта простыней. И врачи над ней не суетятся.

А я опять забираю ее вещи. Но бежать за каталкой бессмысленно. И ждать мне теперь только справку. О смерти.

10. Когда тебя уже нет

Мамочка, я впервые говорю с тобой вот так – когда тебя уже нет.

Наверное, я навсегда тебя запомню беспомощным малышом, выглядывающим из-под одеяла, кулачок под щечкой. Одеяло натянешь до подбородка – словно прячешься... Доверчивые добрые глазки и детская улыбка. Перед смертью ты снова стала ребенком. И это поразило меня больше всего. Сколько же ангельской любви и радостного удивления было в твоих глазах! Ты прежде никогда не была такой. А тут ты словно что-то увидела, и я увидела это в тебе... Или через тебя.

Когда ты умирала, я почему-то думала о рождении ребенка. Что он появляется на свет в таких же муках. Ты дышала как роженица – часто, тяжко, тебе не хватало воздуха.

...Наши пути – сюда и отсюда. Они сопряжены с похожими страданиями. Мы цепляемся за жизнь младенцами и цепляемся умирающими, и жизнь всегда ускользает от нас, разрешив немного пожить в свободном дыхании.

Я сходила в церковь. Потом прогулялась в центр города и купила детям пирожных.

Когда вошла домой, сыновья в один голос:

– Ты как бабушка!

Бабушка всегда по дороге к нам покупала тортик или пирожные. Я ругала ее, говорила: лучше бы ты взяла что-то полезное... А мама смеялась и пила с внуками чай.

И вот сегодня я – как она: ноги сами понесли в кондитерскую. Захотелось детям напомнить о бабушке. И получилось. Они пили чай и все время вспоминали ее. Как будто она рядом...

Прохожу мимо дома родителей. От переживаний слабеют ноги, сажусь на скамеечку, и не сдвинуться... Господи, как же мне теперь жить на этом перекрестке, где умерли папа, мама, бабушка? И даже квартира умерла.

Я смотрю в окна, за которыми прошла жизнь нашей семьи и мое детство. Родители исколесили полмира в командировках, писали диссертации и книги и нас с братом успели вырастить. Что осталось? Что? Я отвечу на это, но не теперь...

I’ve lived a life that’s full –

I’ve travelled each and every highway.

And more, much more than this,

I did it my way.

Regrets? I’ve had a few,

But then again, too few to mention.

I did what I had to do

And saw it through without exemption[3].

11. Китайские лопаты

Позвонила тетя Валя, сестра мамина:

– Твоя мать всегда была в строю. Жизнь лежачего больного не для нее. Она проскакала свою жизнь, как воин – поле боя. Недаром и умерла в День защитника Отечества.

Тетя прислала пятьдесят тысяч на похороны. Для нас с братом это было спасение.

Получив деньги в сберкассе, двинулись по траурному маршруту: морг-кладбище-ритуальные услуги-часовня-снова морг... Снова кладбище.

В Питере продолжались снегопады. В городе закрыли несколько магазинов – крыши павильонов не выдерживали снежного навала.

Кладбище занесло по самые верхушки крестов. Даже трактора по аллеям не могли проехать. Тех, кого хоронили в середине кладбища, тащили к могилам на санках – как в блокаду.

Проваливаюсь в снег до подмышек и представляю, что будет с пенсионерами, которые придут проститься с мамой. Работники кладбища разводят руками – чистить дорожки не обязаны.

Спрашиваю:

– Лопаты у вас хотя бы есть?

– Ну вот одна имеется.

Маленькая и на одном гвозде закреплена.

Поехали в маркет. Оказалось, в этом году лопаты – самый ходовой товар в хозяйственных магазинах. Хорошую найти – проблема. Только китайский однораз.

Всей семьей чистили дорогу до места захоронения. Одна из трех лопат сломалась. Почему-то думала, что первой отлетит пластмассовая часть, а лопнуло древко.

Самым мучительным оказалось самое простое – собрать по списку вещи, которые наденут на маму в морге.

Перебираю в шкафу знакомые блузки, юбки. От них пахнет ее духами, ее телом.

С пиджаком долго не могла определиться. Держу в руках трикотажный серый, и тут – звонок от коллеги по кафедре:

– Юль, ты вещи выбрала?

– Пиджак не могу...

– Возьми серый трикотажный, ее любимый. Она в нем лекции читала.

– Да...

Трусики, колготки, полотенце, простыню, платочек в руку...

Вместо белого платочка на голову нашла новый шарфик, смутила надпись – «Пума». Все хорошо, только бы «пумы» не было заметно в гробу. Но, наверное, догадаются, как уложить красиво.

12. Интенсивная терапия

Я успела раньше всех зайти в часовню при морге и посмотреть на маму.

Она была настолько не похожа на себя живую – как будто хоронят другого человека...

Рядом с иконой Божьей Матери прямо посередине груди надпись «Пума». Перевернула шарфик другой стороной.

Больше никаких накладок.

Похороны были просветленными и благостными.

Много красного на белом. Розы охапками.

Приятно, когда незнакомые люди говорят о твоей маме, что она хороший работник и внесла достойный вклад в науку и педагогику. А друзья и близкие признаются, что всегда любили ее.

После поминок меня обнимали, целовали, советовали.

Совали в картонные коробки напитки и еду со столов.

За весь день я ни разу не заплакала.

Вернувшись домой, села на диван, тоска пригнула – до тошноты.

Рельсы отношений с мамой оборвались и разобраны. А мне сейчас так нужно проложить их дальше...

Начала доставать закуски из коробок и обратно раскладывать их по тарелкам.

А потом звонила и приглашала – тех, кто знал маму, и тех, кто не знал...

Хотелось, чтобы застолье продолжалось, чтобы никто не расходился, чтобы все говорили о ней, и пока они собраны во имя ее, она будто и не исчезает... Как будто бы мы, находящиеся за столом, можем каким-то образом общаться с ней посредством поедания пирожков и выпивания киселя. Во все это верилось и всего этого хотелось. Не хотелось оставаться одной.

Я подставляла табуреты, доставала и доставала тарелки, хотелось кормить и наливать. Мама любила застолья, любила людей. Пусть говорят о ней, вспоминают. Будут рядом...

...помню, Юлька, мы с твоим братом поймали в речке двух ершиков, принесли твоей маме, она почистила их и суп нам из двух рыбок сварила – не поленилась...

...красивая она была до старости и веселая, всего месяц назад на моем дне рождения отплясывала. Обрадовалась бы, увидев, как мы тут сидим...

...каждый день ее из окошка видела. В любую погоду – подтянутая, сумки с бумагами и книгами – на работу...

...на рынке с ней встретились, в руках полные сетки – говорит: внукам вкусненькое купила, прибегут ведь голодные...

– Юлька, я тоже долго мучился, не мог смириться. И знаешь, я разговариваю с мамой, как будто она где-то есть и меня слышит. Только так я смог успокоиться...

После этих слов прорвало шлюзы в сердце. Слезы обрушились из меня, как воды с потолка квартиры.

Вода лилась ручьями. Во всех комнатах. По всем углам. По всем пределам.

В Питере началась оттепель.

И вся громада остроконечных сосулек обернулась рыданиями...

I’ve loved, I’ve laughed and cried,

I’ve had my fill – my share of losing.

But now, as tears subside,

I find it all so amusing[4].

В день похорон матери расцвел бабушкин амариллис. Алый.

Оказалось, он распускается не только к радостным датам, но и к знаменательным... А знаменательные бывают – печальными. Это дополнило семейную легенду.

Если понимать интенсивность как яркость, силу и энергию, то мать прожила интенсивную жизнь.

Для меня же интенсивной терапией оказались дни маминой болезни и ухода: я вылечилась от детства, хоть и не стремилась к этому. Но смерть лечит не спрашивая – никто теперь не назовет меня дочкой, разве что по ошибке...

После похорон брат признался, что хотел бы забыть этот месяц маминого пребывания в больнице и помнить ее такой, какой она была до инсульта. На что я ответила, что этот месяц был частью ее пути. И мне не удастся его забыть.

Ночью моей подруге приснился сон:

– Вижу: на бульваре мама твоя – молодая, щеки розовые, радостная – словно свет от нее исходит. Идет тебе навстречу и машет рукой. Но вдруг останавливается, не доходя, и сворачивает.

И вы расходитесь каждый своей дорогой: мама своим путем, ты – своим...

...I did it my way.

Мне стало трудно писать. Наверно, это связано с бессвязностью моего внутреннего состояния. С уходом мамы какой-то важный этап жизни окончился, а новый не начался – хотя что такое новый? На самом деле жизнь течет все так же, просто мне кажется, что я выпала из нее. Но и это не совсем верно. Мне как раз хочется жить! Очень хочется. Просто одеться и идти – не разбирая дороги... Во мне такая мешанина чувств и переживаний, что сама путаюсь. Запутавшись, засыпаю.

Проснувшись, опять пребываю в странном состоянии потерянности.

Плачу. Когда вспоминаю о маме, родителях, себе.

Жду. Сама не знаю чего, но жду.

Дышу. Надеждами, замыслами. Все придумано? Возможно.

Сегодня снилось, что ела клубнику.

For what is a man? What has he got?

If not himself – Then he has naught.

To say the things he truly feels

And not the words of one who kneels[5].

Февраль 2010. Царское Село

Госпитализация

Звоню в «скорую» около десяти вечера.

– Можно вызвать врача?

– Вы умираете?

– Нет, конечно, – отвечаю уверенно.

– Тогда ждите утра.

К полуночи я уже была не в столь приподнятом настроении и еще раз набрала 03.

– Ну, что у вас?

– Температура 39,5, ноги болят, трудно ходить.

– У нас с такими симптомами врачи на «скорой» всю ночь работают.

Мне стало стыдно. И в третий раз я позвонила уже утром. После чего окончательно убедилась, что «скорая» живым недоступна.

– Вызовите сначала участкового. Если потребуется, он направит на госпитализацию.

– Участковый в течение дня, – отчеканил какой-то полуробот в регистратуре.

Дожидаясь решения своей участи, решила вызвать сыну врача из детской поликлиники. У него намечались признаки ОРЗ, и бабушка паниковала.

– Тебя заберут в больницу, а я с ним что делать буду?

В детской поликлинике поинтересовались:

– Какой фирмой и в каком году выдан страховой полис?

Услышав ответ, тут же огорошили:

– Ваш полис устарел. Пока не поменяете, не обслуживаем.

– Но у ребенка кашель и температура.

– Да хоть чума! Страна не резиновая, граждан и так много. Впрочем, вы можете заплатить двести пятьдесят рублей, и врач будет...

Пытаясь осознать полученную информацию, лихорадочно ищу свой собственный полис. Попутно объясняю бабушке, что у нас страна не резиновая...

– Лечи внука народными средствами!

Участковая, добравшаяся до меня уже в сумерках, с ужасом рассматривает распухшие с красными узлами ноги:

– Последний раз такие ноги я видела в блокаду.

Утешаю себя тем, что это всего лишь шутка, врачу не больше тридцати.

– Собирайте вещи. И ждите сантранспорт.

– Это долго?

– А вы как думали?

– Тогда можно я без него? Больница-то рядом.

– По правилам вы должны ехать на сантранспорте, иначе вас не примут.

Около восьми вечера меня сбросили в приемном покое.

На соседней койке девушка с серым лицом рассказывала врачу, с какого года она инфицирована СПИДом. Вид у нее был пострадавший – порезы, побои. После ухода доктора она доплелась до туалета и обильно залила пол и раковину кровью. Поступившая с гипертонией пенсионерка поскользнулась на кровавом полу и въехала головой в стену, так что синяя шишка налилась над бровью. На возмущенные возгласы вышла сонная санитарка. Чвякнула два раза тряпкой и назидательно заметила:

– Здесь вам больница, а не институт благородных девиц.

В двенадцать ночи после четырех часов ожидания, измерения температуры и подробного заполнения медицинской карты флегматичный врач в шлепанцах сказал мне, что мест на отделении терапии нет.

– Звоните завтра, может, освободятся. А сейчас идите домой.

– Идти? – обалдела я.

– Ну да.

– А сантранспорт?

– Обратно без сантранспорта.

– А какие лекарства пить?

– Что пили, то и пейте...

Когда сгребала в кулек полотенце и тапки, отчего-то припомнилось «и пошли они солнцем палимы...». Однако солнца давно не было, была полночь и мороз минус двадцать. Я поежилась на порожках приемного покоя, думая, как переступить через обширную корявую наледь. Сделала шаг пошире, пятка предательски заскользила, поехала, поехала... и тело с какой-то внутренней безнадежностью обрушилось. Руки, как крылья, ударились о лед.

Обратно в приемный покой меня завозили на каталке. Посмотрев список, все тот же флегматичный врач сказал, что есть места на хирургии и теперь мне туда в самый раз.

Медсестра закатила меня в полутемную палату и посоветовала:

– Занимай вон ту койку у стеночки, вчера на ней старушка умерла. Очень хорошее место, не дует.

– Спасибо, – обрадовалась я, что не дует... и провалилась в счастливое забытье.

Цупутис

Однажды цыпленок Цуп-цупутис клевал коноплю. Подкралась хитрая лиса, хотела было схватить его, да не тут-то было. Петух увидал лису, взлетел на забор и закричал: – Эй, наш Цуп-цупутис в опасности, спасите Цуп-цупутиса! Услышала петуха свинья, услышали петуха овцы, услышали собаки – все дружно бросились на выручку, прогнали лису и спасли Цуп-цупутиса.

Литовская сказка «Два цыпленка»

Лето. Зелено. Тихо. Как на острове... Пациентов в Институте гриппа немного – каждый понедельник забрасывают по «скорой» несколько человек. Больные занимают просторные палаты стационара, большая часть из которых пустует. После ремонта в помещениях светло, уютно. Кормежка вкусная! Персонал ласковый! Поискать, что ли, книгу благодарностей? Работники института тоже подлечиваются в клинике – урывками: то врач забежит себе капельницу сделать, то сотрудница – на массаж. Юра – работник вивария. Он объявился в девятой палате, сразу закрутив вокруг себя вихрь сумятицы и восклицаний. Раздеваться не хотел:

– Я в больнице не могу, страшно боюсь перед врачами раздеваться. Увидят мой голый живот, сестрички молоденькие... – хихикает, как в детском саду. Нелепые байки травит в коридоре...

Все в нем привлекает внимание: манера одеваться, манера говорить, и сам взгляд его – бесхитростный и хитроватый – как у ребенка. Блеснет черными глазищами – словно молнию метнет, и тут же кроткий такой сделается, тихий, почти забитый...

– Мне сон был, что в тридцать три года меня убьет казуар. Сейчас мне сорок пять, а единственный казуар сдох в зоопарке еще в семидесятых. Потом был сон, что завел я птицу крокодилоеда и гулял с ней по Васильевскому, – ловлю обрывок Юриной речи уже в столовой, и уши мои расцветают. – Много лет снился мне китоглав абу-маркуб, он водится в верховьях Нила...

Юра хлебает супчик. На нем красные шерстяные тапки, какие не делают с советских времен. Брюки заправлены в носки. Смуглое узкое лицо, борода, черные спутанные волосы до плеч. Фигурка у Юры изящная, подвижная, как у ящерицы.

– Хотите бутерброд с колбасой? – предлагаю лишний.

– Я не ем такое, острое люблю, – поэтому сюда попал. – Юра охотно поддерживает любой разговор. – Зазря я так, зазря много острого ем, в животе тяжесть. Одну дольку чеснока – ладно, а целую головку и две луковицы каждый день и две полные ложки горчицы – зазря я так. И восемь яиц зазря. Вот утиное одно нужно каждый день.

– Откуда ж утиное? – удивляется соседка за столиком.

– Дома у меня утка, индюк.

– Да где ж они помещаются?

– Помещаются, помещаются, и еще шесть собак и пять кошек. Уживаются. Иерархия у них, иерархия. – Юра любит каждое слово повторять по нескольку раз. – И тараканов я развожу – науфетиков, хороший корм для всех остальных...

После завтрака выстраивается очередь на уколы перед процедурным кабинетом.

– Не хочу идти на укол. Боюсь: вдруг аминазин? Но сдюжу, сдюжу. – Юра явно дрейфит, нервно жестикулирует. – Я, когда мне плохо, представляю всю свою гвардию – Буран, Пират... И еще сказку про Цупутиса, бабушка мне читала...

– Расскажите, расскажите сказку! – воскликнула Иришка, потирая уколотую задницу.

– Жили два цыпленка, у одного имя было скромное короткое, а у другого длинное, важное. Когда пришла лиса, Цупутиса кликнули, он быстро прибежал, а брата его курочка звала очень долго, перечисляя все его звания – Цупу-лупу, Капу-тапу, Шушу-мушу, Око-коко, Утю-тютю, Куд-кудако, златоперый, шелкоклювый... за это время лиса подкралась и съела задаваку, а Цупутису хоть бы что... – ухмыльнулся Юра, довольный произведенным на Иришку впечатлением. – Мне нравятся сказки тем, что они и в жизни сказываются... У меня самый главный петух в виварии всегда зовется Цупутис.

После укола Юра расслабился и позвал нас в соседнее здание посмотреть подопытное зверье. Мы с соседкой по койке шустро засобирались... Ира – сентиментальная домоседка, загремевшая в больницу с воспалением легких. На тумбочке у нее – фотография трехлетнего сына и мужа-кондитера. В больнице она скучает, иногда листает глянец и ест сладкое...

Мы перебежали через двор, вахтерша, нисколько не удивляясь, пропустила Юру с двумя больными дамами в исследовательский корпус. Повсюду царил развал и ремонт. В том числе и на четвертом этаже...

Из распахнувшейся двери пахнуло спертым воздухом. Клетки, клетки, клетки. Грызуны всех мастей.

– Это морские свинки – Кобзон и Муслим. А это свинки-розетки, особая порода. Крыса Нерон, от него голубые крысы рождаются. Раньше стоили в шесть раз дороже обыкновенных, а теперь так же. А у этих свинок берут кровь, они в работе, поэтому более пугливые, – поясняет Юра.

Белые мыши-верхолазы так и лезут на прутья, цепляясь розовыми лапами, суют мордочки между прутьев. Часть клеток с этикетками «Лаборатория эволюции вируса гриппа „проба № 5“».

В соседней комнате птичник. На сене и старых тряпках вальяжно расселись куры: белые, черные мини-брамы – с опушенными лапами. Петухи всех видов собраны еще в одной комнате, – бродят по диванам, креслам, столам. Все капитально загажено пометом.

– Это мой кабинет, – с гордостью говорит Юра.

– Где же ты садишься?

– Почищу ножичком и сяду.

– А если зверь отработал свое перед наукой, его в расход?

– Сам зверей не убиваю, только помогаю держать лаборантке.

– А знаешь Володю Загибаева? Вместе учились, а после института он сюда вроде распределялся.

– Да как же не знать! – так и подпрыгнул Юра. – Загибаев – начальник мой, хороший человек, лучший друг мой! Но строго мне сказал: «Зловещее не делать!» И я соблюдаю, хотя была тяга такая – науфетиков за шиворот всем бросать. – Хозяин вивария потупил взгляд. – Была, была немножечко, была такая тяга – науфетиков за шиворот – «зловещее» – так я это называю....

Ирка ежится, представляя, каково сотрудникам лаборатории испытывать на своей шкуре «зловещее».

– Надеюсь, здесь нет твоих любимцев?

– Припрятались немножечко... – шутит или не шутит Юра.

– Ты где-то учился на биолога?

– Нет, я юннат. Юннатская станция на Поклонной горе. Хорошее было время, в походы ходили. Я всю жизнь со зверьем. В зоопарке работал с дикой водоплавающей птицей... С марабу, с лебедями, с чайкой умею. Сейчас моих птиц в зоопарке уже не осталось. Я там был с 79-го по 81-й. Мы с Галицким держали строго, при Смирнове было нормально, при Боброве трудновато, и ветврачиха сменилась... В зоопарке трудно, в восемь приходить. А здесь в институте хорошо, отсюда ж кто уйдет?

– Медсестры Юру «помоечником» дразнят за то, что он отходы с кухни собирает, а ведь он все для животных. Вот какие у него свинки хорошие, сытые, чистые. И куры белоснежные, – шепчет Ирка.

– И все же у него отклонения от нормы... – вздохнула я.

– Заметь, не в худшую сторону! – парировала сопалатница.

Юра выпустил курочек побродить по институтскому коридору. День выходной, сотрудников нет. Ира присмотрела себе рыженькую морскую свинку, решила забрать перед выпиской.

Когда возвращались, сестричка на посту спросила меня:

– Кроликов видели?

– Нет. Юра не показывал.

– Кролики у них все страшные, опухшие какие-то, наросты у них на шее, жалкие звери, им больше всех достается...

Дождливый день. Вижу из окна, как Юра выносит бачки с мусором, чистит что-то на газонах, косит траву. Интересные у него рубашки: расцветки тканей веселые, петушиные: розовые, желтые, в сочетании с красными тапками – ну точно Цупутис...

Юра в больнице не лежит, утром сделает капельницу и уколы и убегает работать, вечером опять возвращается на процедуры, иногда ночует в клинике, иногда – нет...

– Заходи к нам в палату в девять вечера чай пить, – приглашает Ира.

– Зайду... – Юра не ломается, говорит, что думает, делает, что хочет.

Ровно в девять постучал. Мы с соседкой чай заварили и стали приставать с вопросами:

– Ты по два дня дома не бываешь, а кто же за твоими зверями убирает?

– Сами как-то, бывает, приходишь и убирать нечего. Биогеоценоз: куры едят тараканов, науфетики помет подбирают... Поилки я им оставляю вдосталь. Спи себе, наевшись...

– И чем же такую банду можно накормить?

– Шесть тысяч я получаю, – признается Юра. – Готовлю варево: банка тушенки, пачка гороха, пачка перловки, пачка ячневой или пшенной. Вот такой рациончик...

– И они едят?

– Привыкли немножечко. Немножечко тушенкой пахнет.

– И как же они ладят, не передерутся кошки с собаками?

– У меня комната восемь метров, на тахте лежат собаки, кошки на шкафах – у них свой ярус. Ко мне телевидение приезжало снимать. Немножечко снимали, удивлялись немножечко...

– Какая же женщина согласится с вами жить? – Ирка провоцирует на личную тему.

– Никакая, – без тени сожаления соглашается Юра. – Они ее слушаться не будут. Здесь стая, я вожак, после меня – Буран. А ее полюбить могут, а властвовать ей лучше и не пытаться – разорвут. Я сплю на матрасе из сена, и подушка такая же. Окна все лето открыты, стекол нет, зимой немножечко затягиваю полиэтиленом.

– Не холодно?

– Да разве с ними захолодаешь? Дома я всегда босиком, всегда. Тут вот нашел тапки...

– А соседи терпят твой зоопарк?

– Я стараюсь, чтоб все гуляли на поводе. Я хорошо держу зверей.

– А мама?

– А маме чего? Они же за дверью. Сестра с мужем в соседней комнате, тоже привыкли. Я без зверей не могу, они знают – не могу я без них... Пропаду...

– А какие-то команды ваши друзья понимают?

– Собаки знают солдатские: «Равняйсь», «Смирно», «Товсь», «Огонь», «Пли», «Жрать». Кошки – те хуже понимают.

Удивляюсь:

– Ты в армии служил?

– В армии не служил, комиссовали. Сам-то я очень хотел, да только мне оружие дай, я не знаю сколько уложу. Я осетин. Мстительный я. Да, точно, точно... Есть такое дело немножечко. – Юра коварно смеется в бороду. А лицо все равно остается добрым.

На некоторое время в палате воцарилась тишина...

– В школе девчонка была... – Глаза гостя лукаво сверкнули. – Я ее дразнил – «курица», у нас так принято было, а она трепала меня. Но потом я возмездие совершил, она подошла в зоопарке к гусям, а я ей юбку задрал и говорю: чего она моих казарок пугает, казарок-то чего! «Нахал, нахал!» – хохочет Юра, передразнивая свою «курицу». – Точно, точно все так и было. Теперь мы в расчете с Ленкой. Было, было такое. Мальчишки дразнили меня в школе гансиком, потом евреем, говорили, что я Христа убил. Один гад пинал меня ногами, а я потом в зоопарке его встретил, иду с ведром, и он с женой и дочкой – как дернул от меня. Испугался. Было, было немножечко...

Вошла медсестра, прервав нашу беседу:

– Юра, на укольчик!

– Не аминазин? Нет? Аминазин – это сразу наповал, – опять заволновался Юра. – Но раз слово юнната дал, раз слово дал – надо идти... У меня честь огроменная, честь сквернить не позволю никому...

Конечно, Юре делают не аминазин, а лечат желудок или что-то с ним связанное...

Юра стал частенько заходить к нам. Он не ел торты и колбасы. Иногда кружку чаю выпивал с печеньем. В десять медсестра разгоняла нас на уколы. Но какой-то час или полчаса мы трепались от души. Нам нравилось расспрашивать Юру о разном, потому что он ничего не скрывал и говорил не так, как все, и жил не так... – по простодушию и сохраненности связи с природой.

– В отроческие годы вечерку заканчивал. Если партию в картишку проиграю, я дубину брал и все ломать начинал, – немножечко скамейку, беседку немножечко, – опять смеется в бороду. – Фулюганил. Девчонки шиповника за воротник набросали, помню, отходил их палкой. Приставали ко мне чуть-чуть, я подножку одной, а она чуть-чуть в урну полетела... Да, да, точно, точно – в урну полетела. Буйный был по молодости. Мог и зарубить лопатой, если кто животных обижает. Теперь я в Обществе защиты животных состою. Мало нас там собирается, мало. Но корочка имеется, иногда, кстати, помогает. На улице часто задерживают: что в мешке? Серп много лет носил... Мало ли что еще. Замок, например, тяжелый...

Я представила, как серп блеснет в ночи и вспыхнут черные-пречерные глаза...

– А за что попал в Скворцова-Степанова?

– Пырнул я одного маленько ножичком, было такое дело, обижал он меня в школе сильно, вот я и отомстил. А всего восемь раз был в фашистских застеночках – так мы это место называем, люди там разные: уголовники с больными рядом лежат. Пятнадцать коечек без тумбочек: одна к одной, если хочешь книжечку – в ноги клади, только так, ничего своего... А комната по размеру как эта (значит, метров двадцать!), и ничего своего, и не гулять... Хуже нет, нет хуже...

– А мужчины с женщинами как-то общаются? – с тихим ужасом спросила Ирка.

– В фашистских застеночках женщины с мужчинами никак не могут, иначе сульфазин. Это куда как хуже аминазина. Одна мне говорит: «Дай сигаретку – грудь покажу». Показала. Я на нее все сигареты извел... Меня, когда принимали в Скворцово-Степаново, раздели догола, а я вижу, медсестра, глядя на меня, удовольствие получает, ну я ей и отомстил. Когда она мылась в душе, тоже заглянул... И все-все увидел! – Юра ужасно довольный. – Мама хлопотала меня из дурки забрать. Но я бы не смог жить, я бы не смог, если б не они, не животные... Природа – мой Бог. Лес, звери... Без них я бы не смог...

– А любовь, жена?..

– Есть живой примерчик. Образно чуть-чуть гражданский брак, природный. Вижу ее раз в год, она в неврологическом интернате. Я просвет для нее хорошенький. Она всех животных переносит, вот если только ноуфетик в кровати ползает – это уже слишком. В 97-м году последний раз у меня была. Она в Зеленогорске, в клинике, навещаю. Я, как Буратино, врываюсь к ним в царство Карабаса, и всем весело. Бывает, нас отпустят на залив, бывает... Почему она такая? Бывает, дети родителям не нужны, отправляют в дом малютки, не нужны... А меня к ней пускают только с мамой... Ну, вот я как Буратино – в очаг надо! В очаг!

И тут же хорохорясь, как петух, Юра явно прихвастнул:

– А любовниц у меня много было, много! Но мы с ними не сходились на идеологической почве. Одна потребовала, чтобы я крестился, тогда она меня полюбит. А я не хочу. У них там в христианстве все греховно, а я люблю ночью порнофильмы смотреть... – Подумав, Юра добавил: – Я за патриотизм и нудизм.

– Так ты ж раздеваться стесняешься, – подловила его Ирка.

– Бывает такое, немножечко, бывает.

– Ну а на пляже?

– Надеваю плавки широкие, очень-очень широкие...

– До колен, что ли? – мы просто ухахатывались.

– До ягодиц. А у них там все видно, а вы смотрите, само собой, и вам все видно...

Ира вдруг вспомнила:

– Мне надо своим позвонить. Я завтра на выписку.

– Телефон дай, – с ходу спросил Юра.

Ирка растерявшись:

– Не могу, у меня муж ревнивый, убьет.

Юра поворачивается ко мне:

– Телефон дай. – Он ко всему миру напрямую.

Я, покраснев, соврала:

– У меня мама строгая. Лучше ты свой дай.

Юра быстро и неразборчиво называет цифры, как будто заранее знает, что ему не позвонят:

– Но ты меня не найдешь, сколько ни звони, я то там, то тут, занят немножечко... Так что не найдешь меня. Я, бывает, сам звоню, особенно если веселый, бывает, бывает такое немножечко, особенно если выпью... Все номера набираю.

Было как-то стыдно, что я не дала Юре свой телефон, вроде открестилась. Случается так: в сильные морозы проходишь мимо бездомного пса и думаешь: мне некуда его взять и покормить нечем, и отворачиваешься, чтоб забыть...

– На уколы! – Сегодня была строгая медсестра; застав обрывок Юриной трепотни про женщин, она гаркнула на нас: – Чего вы его слушаете? Он убогий, у него и женщины никогда не было, живет с родителями. А посмотрите-ка, чего он мне нарисовал!..

Я выскочила в коридор, ожидая увидеть что-то невероятное, но на двери девятой палаты болтался маленький листок с простым рисунком – кружок, две точки, какие-то черточки и подпись: «Курица 2007»...

Я умерла в «Пятерочке»...

Я умерла в «Пятерочке». Рухнула между полками с овощами и консервами. На мои плечи скатились банки кабачковой икры и оливок без косточек. Пара кочанов плюхнулась на живот и улеглась на нем, как двойня. Связка крупных бананов упала между ног, напоминая о годах юности. Фасовщик рыбы, приложив к моему лбу замороженного палтуса, заметил, что палтус мертвей меня на минус двадцать, а значит, я, в отличие от палтуса, могу самостоятельно плыть к выходу...

Поверьте, в «Пятерочке» было гораздо веселее, чем в метро. В тот раз я лежала на гранитном полу гремящей подземки. Перед лицом передвигались сотни конечностей, и, не двигаясь, лежали песчинки. Разглядывая их, я удивлялась, что именно они, а не родственники и близкие, оказались со мной в последние минуты жизни. Но, услышав, как песчинки рыдают обо мне, я успокоилась, – все правильно...

Конечно, неправильно покидать этот мир в душной приемной «Электросети», но это было делом чести. Милая девушка два часа считала мою задолженность по двум квартирам и комнате. Увидев квитанции, я захотела вызвать кого-нибудь на дуэль, чтобы срочно расквитаться с жизнью. Поблизости тряслись одни пенсионеры, и, не найдя достойного противника, я выстрелила себе в глаз адреналином. Божественное дуновение донесло до моего трупа: «Пока не оплатишь киловатты – не сдохнешь». – Какие они все-таки добрые, эти ангелы.

Отвратительна была и моя смерть на лестнице. Представьте: темная-претемная лестница без единой лампочки и по бокам освещенные прямоугольные проемы дверей – соседи проснулись посмотреть, как, не дойдя трех сантиметров до родной квартиры, я свалилась среди плевков и окурков, и над моей раздолбанной башкой светилось прекрасное граффити «все эмо – суки». Наиболее добрые из соседей сожалели, что сплюнули возле моей двери. Но ведь никогда не знаешь, кто упадет на твой плевок или окурок...

Единственный раз мне представилось доблестно погибнуть – это случилось возле памятника воинам-освободителям. В зимнем тулупчике я ковыляла за сибирскими пельменями, когда от внезапного выстрела в спину (читай – от приступа стенокардии) ткнулась лицом в сугроб под трехметровой надписью «1941—1945. Никто не забыт, ничто не забыто». Впитав всем телом боль и славу предков, я покидала эту жизнь почти героем. К сожалению, тот раз был не последним... Заботливые дворники пришли и отодрали мой тулуп от снега и, дав мне крепкого пинка, отправили искать пельмени.

Умирая гораздо чаще Анны Карениной, я умудрилась ни разу не оказаться под поездом, хотя живу рядом с железной дорогой. Рельсы – это отвратительно.

Но более всего мне не хотелось бы, чтобы смерть меня настигла в ванной или в туалете. Представляя свое голое тело в дурацкой позе, я стараюсь реже умываться и чистить зубы, сократить мочеиспускание до нескольких секунд, ну, в общем, не делать ничего такого, что могло бы скомпрометировать в момент ухода... С утра я чисто одеваюсь, причесываюсь и ложусь на диван, красивая, как Клеопатра. Перед смертью я обычно звоню мужу, который говорит мне, что очень занят. И приходится ждать его с работы, чтобы он, как и положено романтическому герою, успел пожать мою хладеющую руку.

Иногда ни с того ни с сего я начинаю думать, что есть такие лекарства, которые помогают.

Именно поэтому последний раз смерть достала меня в аптеке, – недоговорив в окошечко что-то про «ваше здоровье и долголетие», я сползла по стенке, а яркие рекламки «чая для похудания» украсили мое белое лицо.

Спокойная женщина с образованием фармацевта набрала «03» и посоветовала мне лечиться, а в «скорой» еще более спокойный мужчина с образованием «1-й Мед.» посчитал мой пульс и предложил отправиться в дурку, – оба они плохо учились, раз так долго пытались разговаривать с трупом.

Примечания

1

Песня в исполнении Фрэнка Синатры.

2

Я сделал это своим путем (англ.).

3

Я прожил полную жизнь, Я исколесил полмира. И что гораздо важнее, Я сделал то по-своему. Сожалею ли я о чем? Да, Но не о многом. Я делал то, что должен был делать, И честно выполнил все.

4

Я любил, я смеялся и плакал, И на мою долю выпали потери. Теперь, когда слезы высохли, Все кажется таким забавным.

5

Что есть человек? Что еще у него есть, Если не он сам? Иначе – он нищий. Человек должен говорить то, что он чувствует и во что верит, А не повторять слова тех, кто пресмыкается перед другими (англ.).

Content

Юлия Вертела
Интенсивная терапия

После боли

Повести

Лимфатические узлы

Гинекология – роддом

Хирургия

Инфекционное

Травма

Бесприютные и приюты

Онкология

Неврология

Кардиология

Терапия

Приемный покой

Черный шар

Часть 1

Встречи на Марата

Квартира №14

Знакомство

«Диссидент» и «Киска»

Новость номер один

«Мумия не горит...»

Следующий раз...

Тельняшки и «танки»

Цыплята «за рубль семьдесят»

Слава КПСС!!!

Погром в 14-й

Кажется, влип...

Академический балет

В гомогенизатор!

Перекройщики

Окорочка

Рыбалка

«Есть ли у тебя сила?..»

Болото и острова

Несказанность

Передовые и думающие

Христос Воскресе!

Весна

Мосталыгин

Солнцепоклонники

Кто кого

Надежда?..

Часть 2

Больница

Черный шар

«Любовь – дитя, дитя свободы...»

День взятия бастилии

Перед операцией

Этот день

Этот вечер

Поминки

Муза-стрекоза

Расследование

Август девяносто первого...

Осень

Один из многих...

Эпилог I

Эпилог II

Рассказы

Интенсивная терапия

1. My way

2. Разговор глазами

3. Молитва

4. Как ребенок

5. Заклинание

6. В плюс, в минус...

7. Считай капельки

8. Ведутся работы

9. День и ночь защитника Отечества

10. Когда тебя уже нет

11. Китайские лопаты

12. Интенсивная терапия

Госпитализация

Цупутис

Я умерла в «Пятерочке»...

Примечания