Новое назначение

Тихон Кононович Журавлев родился в 1913 году в Воронежской области в семье крестьянина. Служил рядовым в Московской Пролетарской дивизии, участвовал в боях на Курской дуге. После ранения работал корреспондентом газеты Брянского фронта «На разгром врага». Награжден двумя орденами Красной Звезды, орденом «Знак Почета» и медалью «За боевые заслуги». С 1940 года член КПСС.

После войны работал в совхозе «Победа», затем на шахте в Донецке. Первый рассказ Т. Журавлева «По уставу и по сердцу» был опубликован в 1948 году в журнале «Красноармеец». В 1950 году вышла первая его повесть «Рядовой Антипов». Через три года появилась повесть «Комбайнеры», а затем роман «Курган», повесть «Комбат», сборник рассказов «Была война». Сейчас писатель заканчивает книгу воспоминаний «По фронтовым дорогам». Сборник новелл «Новое назначение» повествует о первых шагах молодого военного журналиста.

НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

ПОСЛЕ контузии, после госпиталя, я получил назначение в дивизионную газету. «Как? — удивились товарищи. — Тебя? Строевого? А писать умеешь? А сколько дали на дорогу?» И с этой минуты вопросы сыпались уже один за другим.

Я показал свое назначение: явиться в дивизию такого-то.

— Вот это да! — воскликнул кто-то. — Трое суток! Подышать в дороге вольным воздухом, побыть на войне одному, наедине со своим прошлым и будущим... Счастье!

Мы сидели в бараке на своих кроватях и ждали старшину: тот пошел на склад выписывать сухой паек.

«Как долго! — думал я. — Не лучше ли самому было сходить, чтобы не томиться долгим ожиданием». Заметив мое беспокойство, сосед по койке раскрыл свою сумку и вытащил записную книжку в зеленом переплете.

— А? — похвалился он. — Трофейная! Достал в Касторной четыре штуки. Одну потерял. Другую исписал. А третью дарю тебе на память. На!

Я взял подарок: записная книжка была увесистой, с круглой монограммой на обложке.

— Будешь в нее записывать все, что увидишь. Ты теперь уже не солдат на войне, а этот... как его...

— Писарь, — подсказал я.

— Нет. Летописец!

Вошел старшина и поставил на подоконник сумку, набитую продуктами.

— Товарищ лейтенант, а масла не было, — пожаловался он.

— Дойдет без масла. Были бы сухари да сахар. А чай в любой хате согреют.

Я поблагодарил старшину за паек и начал раскланиваться с недолгими товарищами. Не успели познакомиться, и вот уже — прощай.

Вышел я за ворота, на простор, будто бы вырвался на волю. Да, теперь я сам себе хозяин. Пока не доберусь до переднего края. Прощай, короткий, беспокойный отдых! Самое трудное в резерве — с утра до вечера быть занятым, а в общем-то ничего полезного не делать. Солнце еще не взойдет над лесом, а дежурный офицер уже кричит: «Подъе-ем!». И режут день по распорядку — то на занятие, то на поверку — до самой ночи, пока не раздастся охрипший голос: «Отбо-ой!» Прощай, резерв! Хороша твоя жизнь, но лучше бы не попадать сюда за новой должностью.

Дороги в лесу от барака тянутся на запад во все стороны, и все они ведут к передовой. Так что не заблудишься. Я выбрал самую широкую и прямую, надеясь, что будет она самой короткой.

ТЫСЯЧА ПЕРВЫЙ ПОЛК

МЕНЯ уже тянуло в сон от усталости. Я присматривался в темноте к дорожным столбам с указателями, надеясь увидеть номер своей дивизии. Начиналась прифронтовая полоса, и столбы участились. На одном из них, у перекрестка, было прибито восемь стрелок в разные стороны, Я прочитал их сверху донизу и на самой последней увидел загадочную цифру «1001». Что бы это значило? Стрелка показывала в густой лес, куда-то на узкую тропу между кустами. Возможно, там пекарня или медсанбат — они, всегда скрываются под сказочными номерами. Решил зайти. Манили на загадочную тропу усталые, онемевшие от длинного пути ноги.

Это оказался 1001-й полк 77-й дивизии. Он только что был отведен с передовой и разместился на ночь в лесном поселке. Меня приютили в крайнем доме офицеры второго батальона. Угостили горячей кашей, напоили чаем.

— Ложись, — предложил один свой топчан, закрытый плащ-палаткой. — Мне до утра дежурить.

Я прилег. Офицеры, переговариваясь, тоже улеглись. Хозяин топчана убавил огонь в керосиновой лампе и, пожелав нам доброй ночи, вышел на улицу. Я смотрел в потолок, на светлый круг от лампы, и долго не мог уснуть. Думал о жене — от нее нет писем уже пятый месяц, о случайных спутниках на фронтовой дороге, о старушке, приютившей меня в первую ночь пути.

Нет, не спалось. Присел к столу и развернул потрепанную карту. Вот она, дорога, по которой шел до поворота. Затем перевалил через этот бугор — 117,98 — и вошел в деревню. Варваровка! Четыре длинных улицы! Достал из кармана крохотную записную книжку с адресами друзей, убитых и живых, и вписал туда новый адрес — одинокой старушки.

Офицеры спали. Но один из них, оказалось, внимательно следил за мной из-под шинели. Я даже вздрогнул от его настороженного взгляда.

— Кого-то ищешь? — спросил он строго.

— Да нет, — ответил я.

Он поднялся и недоверчиво заглянул в мою книжку. Пришлось рассказать ему о своем дорожном ночлеге. «Возможно, после войны, если буду жив, еще вернусь в эту деревню». Офицер махнул рукой:

— Зачем?

Он успокоился — координаты недалекой Варваровки не вызвали у него подозрений.

— Это ты так только вначале. Будешь записывать каждого встречного — книжки не хватит.

Я показал ему другую, толстую, в зеленом переплете, и похвалился, для чего мне ее подарили. Он усмехнулся.

— Собирай только не небылицы, а были.

Потом оживился:

— Хочешь расскажу несколько? И запиши их непременно. Для истории.

ЗОЛОТЫЕ ЧАСЫ

БЫЛ у нас в батальоне гвардии старшина Куперберг, из Одессы. До войны он работал на кондитерской фабрике, а жил на улице Фрунзе, 46. Записал этот адрес? Так вот. Отчаянный был гвардеец. Когда мы собирались отбивать Одессу, он каждую ночь ходил в разведку и воевал с такой решимостью, будто бы один хотел прорваться в свой город. У него там осталась мать. И сестренка. Однажды ночью мы заняли большой поселок, где было много беженцев. Среди них старшина нашел одного знакомого. Тот рассказал ему, что мать его и сестренку немцы отвели на кладбище... А дня через два, когда мы захватили другой поселок и взяли много пленных, командир соседнего батальона гвардии капитан Григорий Никифоренко принес нашему старшине золотые часики. На их крышке было вырезано имя сестры старшины. Капитан отобрал эти часы у гитлеровца — Бертольда Келлера, из Бремена. Запиши его адрес... Наш товарищ носил часы в нагрудном кармане, рядом с партийным билетом, до самой смерти. Погиб он в боях под своим родным городом и похоронен там же. Тоже запиши... А часы его у меня остались. Вот они, можешь посмотреть. Только я пока не знаю, кому их вернуть.

ЛИСТОВКА

А ВОТ еще одна реликвия. Это листок от пачки с пшенным концентратом. Верхние слова на нем: «Слава Давиду Чачхиани!» — еще можно разобрать, а все остальное до самого низу почернело от крови. Эту листовку написал в бою парторг моей роты младший сержант Коваленко и передал ее по цепи. Когда она, измятая, дошла до солдата Чачхиани, тот спрятал ее в карман: «Это мне рекомендация в партию. Приложу к заявлению». Но приложить не успел. В тот же вечер он погиб в атаке — пуля пробила сердце, а листовку,залило кровью. Написали мы письмо его родителям в Грузию, в передовой колхоз, и хотели было приложить эту листовку, но политрук рассоветовал — очень уж тяжела она для родителей. И место ей — в музее. Пока вот я листовку берегу. Правда, карандашные слова о нашем Давиде немного стерлись, но кровь его никогда не сотрется.

СЛАВА ЖОКЕЯ

СЕГОДНЯ наш полк отошел на отдых, а на переднем крае остались разведчики. Для ночного поиска. Сейчас, должно быть, уже вышли... Есть у них там один бедовый, младший сержант Иван Белан — жокей из Москвы. Позавчера перед строем командир полка вручил ему орден Славы. Не за разведку. Одна батарея попала в тяжелый переплет — фашисты отрезали ее от нас артиллерийским огнем. А снаряды в батарее кончились. Что делать? Младший сержант выпросил у ездовых лучшую лошадь Резвую и на полном галопе, на виду у гитлеровцев доставил батарейцам два ящика... Потом уговаривали его перейти в ездовые, ближе к лошадям, но он отказался. Пешком, говорит, верней доберусь до Берлина.

ЛОЖКА

ТАКИМ образом, в новой записной книжке появились первые адреса — не друзей, бывших и настоящих, а незнакомых мне людей; первые записи о действительных событиях на фронте. Возможно, я не продолжил бы их, если бы не наткнулся утром на любопытную вещицу.

Собрался уходить на рассвете, когда офицеры еще спали, но хозяин топчана пригласил меня, позавтракать. Мы пошли с ним на огород, в сад, где стояла полевая кухня. Солдаты уже ели. Все они сидели на траве. Одни держали свои котелки на коленях, другие поставили их на землю, между ногами. Расторопный повар предложил свой табурет. Он тут же переоборудовал его в стол, накрыв фартуком. Вместо стула притащил посеченное топором полено. Дежурный офицер, наказав повару накормить гостя, то есть меня, ушел в конец огорода — к обозу.

Перловая каша с мясными консервами была чересчур горячей, и, пока она остывала, я наблюдал за бойцами. Ели они молча, сосредоточенно, будто выполняли какую-то серьезную задачу. У всех были одинаковые котелки, но разные ложки: остроносые из алюминия и круглые из дерева, а то белые или расписанные золотистым лаком. Были даже трофейные, складные, с двумя черенками — ножом и вилкой. У крайнего молоденького солдата, сидевшего на перевернутом ведре, была особая ложка — свинцовая, с толстой ручкой и с круглой шишкой на конце. Такие ложки, помню, в людиновском лесу выливали из пуль, из головок снарядов партизаны. Но как только было возможно — мы выбрасывали эти неуклюжие, тяжелые черпаки, заменяя их штампованными. Сейчас удивила не сама ложка и не то, что молодой солдат носил ее с собой. Меня заинтересовала вырезанная на черенке глубокая, потемневшая надпись: «Карс 1855». Я спросил хозяина, что это за метка. Он перевернул ложку и показал мне другую надпись: «Ляоян 1904». А на выпуклой стороне черпака была высечена звездочка и полукруглой радугой под ней еще одна отметка: «Перекоп 1920 год. Вавилов». Оказалось, первую надпись сделал дед солдата — еще в Крымскую войну, вторую — отец, в японскую, а третью — старший брат, в гражданскую.

— А где же твоя роспись? — спросил я солдата.

Он улыбнулся:

— Дойду до конца войны, тогда и вырежу.

ПОТЕРЯННАЯ ТРУБКА

Я УЗНАЛ фамилию хозяина ложки, имя его и отчество и записал эту историю себе на память. А после, когда шел в дивизию, пожалел: сколько было у меня на войне таких вот случайных, интересных эпизодов, и все они остались незаписанными. Например, тот случай с трубкой.

Пришел в нашу роту из госпиталя новый солдат — Силаев. И после первого же боя, когда мы заняли поселок на горе, исчез. Куда — никто не знает. Пошел слух, что вернулся он под гору, на поле ратное. Зачем? Друзей у него пока не было, разыскивать среди убитых ему некого. «Трубку он, наверное, потерял», — догадался вдруг сержант. «На кой она ему? Зовите парня сюда — свою отдам», — пообещал я. А трубка у меня солидная, прямая, как оглобля. Сосу дымок по настроению, когда захочется, — табак в чубуке никогда не гаснет. В роте у нас были разные трубки: изогнутые, с колпачками, коротенькие носогрейки и подлиннее — боярыни. Держать их в зубах, говорят солдаты, — наслаждение. Но моя бельгийская трубка лучше всех других.

Сержант вздохнул: «Не возьмет он вашу. Его трубка — особая. Сам ее вырезал и обкурил в партизанском отряде». — «Нет, кажется, в окопах, — вмешался другой солдат. — Еще под Москвой...»

Вскоре пришел Силаев — довольный, сияющий. «Нашел?» — спросил его сержант. Солдат кивнул головой и показал не трубку, а черт знает что. Чубук вырезан из корявого нароста какого-то дерева и похож на узловатый кулачок старушки. А мундштук просверлен горячим гвоздем в неошкуренной тонкой веточке этого же нароста. «Выбрось, — посоветовал сержант: — Похожа на дуек». — «Это что за птица?» — «Леший. Колдунья». — «Нет, ни за что не выброшу», — покачал головой Силаев.

Тогда я предложил ему свою трубку: «Поменяемся?»

— «Спасибо, товарищ лейтенант. Лучше я вырежу вам другую».

Нет, видно, дорога была Силаеву именно его трубка.

В разговор вмешался командир второго взвода: «Говорят, один наш писатель собирает всякие трубки — всех времен и всех народов. А такой вот у него наверняка нет».

В тот день я не спросил Силаева, что за тайна у его трубки. А потом уже спросить было не у кого...

«ЕСТЬ УПОЕНИЕ В БОЮ...»

НЕ люблю я красивых слов, особенно в тяжелые минуты. Но однажды оправдал их. Бой уже окончился, и на высотке стало тихо. А старший лейтенант Гаврилов — командир нашей роты — никак не мог успокоиться. Ходил возбужденный по окопам и шептал что-то невнятное, будто молитву читал. Я даже пошутил:

— Богу молишься?

— Да нет, — смутился он. — И сам не пойму, что случилось. Когда началась атака и я увидел, что может она захлебнуться, почему-то вспомнилось в этой горячке стихотворение. Не все, а одна строка: «Есть упоение в бою». И я твердил эти слова до самого конца, даже теперь не могу от них отделаться.

— Упоение-то есть, да роты нет, — вздохнул я.

— Да, — согласился Гаврилов, — больше половины выбило.

И загрустил.

Рядом с нами сидел пожилой солдат — Макаров Антон Сергеевич. Хороший солдат, но молчаливый — от него, бывало, слова не дождешься. Но тут, заметив, что командир горюет, Макаров решил утешить его:

— Ничего, товарищ старший лейтенант, уляжется. О нас еще песни споют и сказки расскажут!

ЗЕЛЕНОЕ ПЯТНО

Я СЛЕЗ с попутной машины у станции Хотынец, накануне занятой нашими войсками. На уцелевшем вокзале пусто и тихо — ни паровозов, ни пассажиров, одни только голые, тоскливые рельсы, покрытые сверху ржавчиной. На потускневшем перроне в зазорах между каменными плитами проросла трава. Здание вокзала с обвисшей крышей и с выдавленными взрывной волной окнами, казалось, глядело на меня, единственного путника, с удивлением. На голых деревьях близкой рощи гомонили галки. Наверное, они тоже только что прилетели сюда вслед за нашими войсками. Подальше, в поселке, слышались голоса и тарахтели брички — должно быть, с востока подтягивались тылы дивизии.

Но редакции и здесь не оказалось. На высокой веранде крайнего дома лежали раненые; два пожилых санитара сидели на ступеньках и ждали машину. К ним подошел третий, помоложе.

— Всех подобрали? — спросил он стариков.

— Только что последнего вытащили. Безнадежный, до госпиталя не дотянет.

— В поле чисто, — поддержал разговор другой санитар. — Остался только у дороги один убитый... Его заберем, когда машины подойдут.

Они рассказали мне, что редакция и все тылы уже перевалили за гору. Дивизия утром взяла перевал, сейчас передние, наверное, где-то у Карачева.

Я вышел из поселка на дорогу, надеясь, что меня догонит попутная машина или подвода. Но дорога была пуста. Редкие грузовики, объезжая станцию, ныряли в какую-то лощину за поселком, туда же втянулся недлинный обоз. Шофера и ездовые, видимо, боялись налета или обстрела на большаке. Но мне бояться было нечего — по одинокому путнику стрелять не станут.

Шоссейная дорога вела на перевал, к двум белым домикам под высокими вербами. Оттуда, из-за горы, подымалась в небо синяя туча, такая синяя, что белые домики под густыми вербами горели на ее фоне, как звезды. Эти два дома на перевале почему-то казались мне уже знакомыми. Будто я видел их уже где-то.

В обе стороны от шоссе раскинулось картофельное поле. Когда по нему пробежал свежий ветер, сочная, темно-зеленая ботва заволновалась, как море. Только небольшое светло-зеленое пятнышко влево от обочины осталось неподвижным. Убитый. Он лежал в ботве, выставив навстречу ветру плечо. Я свернул к нему, снял пилотку. Кто этот человек? Откуда? Сегодня утром он был жив, а теперь вот лежит, не добежав до перевала. Мне не раз приходилось перепрыгивать через павших в атаке, но я никогда еще не был в чистом поле наедине с убитым. Его неподвижное плечо, казалось, взывало: я здесь лежу, чтобы ты шел дальше...

Синяя туча, нависшая над полем, озарилась молнией. Ударил гром. И не успел я выскочить на дорогу, по которой вихрилась пыль, как хлынул дождь, холодный, обжигающий. Белые домики на горе погасли. Темная ботва, промытая первым дождем, стала светлой — озаряемая молнией, она вспыхивала яркой зеленью. А намокшее плечо убитого, наоборот, потемнело. Я шел вперед, оглядываясь, и чувствовал, что это темное пятно в яркой зелени запомнится надолго, будто оно теперь лежит на моей совести — мы всегда в чем-то виноваты перед погибшими. Раскатать бы плащ-палатку да накинуть ее на голову, чтобы скрыться от грозы. Но нет, совестно. Перед солдатом. Ему хотя и не холодно уже, а все-таки...

СОЛНЦЕ В ЛУЖЕ

НА горе, у домов, я нашел попутчика. Трудно в дороге одному. Чего только не передумаешь, особенно после такой вот тяжелой встречи в поле. Лучше уж идти вперед с живыми — за разговором и путь короче, и дышится легче. Спасибо, попутчик — младший лейтенант из какой-то бригады, оказался словоохотливым человеком. Он, как выяснилось, свободно разговаривал на двух языках и служил в бригаде переводчиком.

— В тех двух домах — пленные, — объяснил он мне. — Я на допросе здесь был. Говорят, в Карачеве сильный заслон. В последней, высотке перед городом танки зарыты. Так что мы, видать, у этого Карачева еще попляшем. Слышишь, как гремят?

Впереди не утихала канонада. Гулко молотили землю орудийные выстрелы и взрывы, а на самой горе, у дороги, вспыхивали рыжие копны от снарядов, похожие издали на прыгающие кусты перекати-поле. К югу от высотки открывалась низина, освещенная солнцем. В голубой испарине синели на лугу стога, за ними сверкала река, а на краю земли, уже в невероятной дали, мерещились живые, призрачные силуэты какого-то города.

— Не Карачев ли? — спросил я спутника.

Он остановился.

— Нет. Карачев ближе. По-моему, это лес или роща.

Но через минуту из-за высотки показался какой-то гвоздик — не то заводская труба, не то вышка, пониже мерцали белые полоски, а под уклон от них сбегали крохотные пятнышки.

— То Карачев, — решил я.

— Нет, этот городок, наверное, пока еще у немцев, — возразил младший лейтенант.

Мы пошли дальше.

— Пленные, — снова начал он, — глядят в окно на речку и вздыхают: «Похожа на Рейн», «А город — на Веймар».

Я усмехнулся:

— Войдем в Германию — посмотрим, похож ли этот Веймар на Карачев.

Небо на западе уже прояснилось, и тень от грозовой тучи, освободив долину, медленно всплывала на высотку. Впереди по обочинам дороги суетились артиллеристы с орудиями, — видимо, занимали огневые позиции. Наконец-то и над нами проглянуло из-за тучи ослепительное солнце, и все вокруг, промытое дождем, засверкало и заискрилось. Заблестели частые лужи, большие и поменьше. К одной из них, очень маленькой, подошел солдат с полотенцем через плечо.

— Умываться, — решил мой спутник.

Нет, солдат располагался на дороге бриться. Он стоял на корточках и, вытянув шею, заглядывал в лужу, как в зеркало. Но солнце, видимо, слепило ему глаза. Тогда он встал, спустился медленно, не торопясь, с дороги, обошел одно орудие, второе и остановился перед пушистым одиноким деревцем, тоже сверкавшим всеми своими промытыми, яркими листочками. Солдат поднял голову и долго смотрел вверх — не то в небо, не то на вершину осинки. Ему, видно, было жаль ломать тонкие, молодые ветки. Быстро нагнувшись, солдат поднял с земли сухой прут. Вернувшись на дорогу, он воткнул его прямо в лужицу. Затем, расщепив ножом верхний конец палочки, вставил туда крохотное зеркальце.

— Уютно устроился, — позавидовал я.

Да, на этой вершине, откуда видны были необозримые дали, солдат чувствовал себя как дома.

— Зачем ему Рейн? — вздохнул мой спутник. — Ему и в родном краю хорошо.

ВСТРЕЧА

НАКОНЕЦ, я нашел редакцию. Ночью. В глубоком овраге. Вверху, над обрывом, стояла крытая машина, похожая в ночных сумерках на черный дом, а внизу, в обрыве, еле мерцала изнутри слабым светом полотняная палатка. Меня провел сюда, в эту черную пропасть оврага, шофер машины. Спускаясь по крутой тропинке, он предупреждал:

— Редактор, майор Богомолов, и секретарь его, капитан Устименко, третьего не примут. В палатке у них тесно. Подымайтесь наверх — у нас под машиной просторней.

Майор встретил меня довольно равнодушно. Прочитав направление, он тут же вернул бумажку и, запустив пятерню в густые волосы, осторожно пощупал затылок, будто у него там была рана.

— Надо бы к генералу, но ладно — завтра сбегаешь.

Зато живой, остроглазый капитан оказался более любезным человеком. Он расспросил меня, кто я и что я, откуда к ним свалился и долго ли шел до редакции. Узнав, что я уже работал в газете — немного, правда, еще до войны, — капитан обрадовался. Но старший охладил его пыл.

— Площадь у нас маленькая. Как бы не сказали, что три офицера на такую газетку — слишком жирно.

Пожалуй, на войне нового соратника так встречать не следовало.

ОШИБКА

СПАЛ я на соломе, за машиной. Рано утром потревожили меня бубнившие за спиной голоса. Разговор шел об охоте.

— Стреляная птица, — говорил один.

— Такая шустрая, — удивлялся другой, — не дай бог. Вертится вокруг моего ружья и сама лезет на выстрел.

Кто-то усмехнулся:

— Выстрелил?

— Дуплетом.

Я перевернулся. Солдаты сидели у догоравшего костра и ели печеную картошку. Рядом, опираясь на локти, лежал какой-то офицер в плаще и в надвинутой по самые брови пилотке. Он тоже ел картошку. Лицо его было заспанным, а толстые губы черными. «Прохожий, — подумал я, — забрел, наверное, на огонек».

— Вставай, лейтенант, — пригласил офицер, — пока все не расхватали.

Я перебрался в общий круг. Один солдат выковырнул из костра две обугленных картошки и подкатил их к моим ногам.

— Спит начальство? — спросил я знакомого шофера.

Тот почему-то растерялся.

— Дрыхнет, — сказал офицер.

Солдаты настороженно переглянулись. Я почувствовал что-то неладное.

— А вы откуда? — спрашиваю офицера.

— Отсюда же, — засмеялся он, — работаю в редакции.

— Кем?

— Редактором.

Богомолов! Боже мой! Надо же мне было так споткнуться на самом пороге!

ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ

СОЛДАТ Николай Морозов подшиб у Карачева «пантеру». Швырнул из окопа две гранаты и разорвал ей гусеницу.

— Завтра дать в номер, — приказал редактор. — Поскольку мы уже писали об этом солдате, пусть о нем расскажет теперь комбат. Привези большую теплую статью о герое. Мы ее пустим передовой.

С таким заданием пришел я в батальон. Комбат меня выслушал и рассказал о Морозове много интересного. Я дал ему несколько листов чистой бумаги, попросив писать как можно подробнее.

— Хорошо, — согласился комбат. — Ложись, отдыхай, а я посижу, подумаю.

Было уже поздно. Чтобы не мешать, я лег и тут же заснул. А в полночь разбудил меня встревоженный ординарец.

— Товарищ лейтенант, батальон снимается.

— Куда?

— Вперед.

— А где комбат?

— Его только что вызвали в штаб.

— А статья?

— Написал.

Я посмотрел на стопку бумаги, лежавшую под котелком, и не поверил своим глазам. Листы были чистые, только на первом виднелось несколько убористых строк. Это была боевая характеристика: что солдат-де предан Родине, трижды награжден и, что особенно важно, — идеологически выдержан.

— И все? — спросил я ординарца.

— Да, — ответил он. — Комбат сказал, тут все написано.

Я вернулся к редактору с пустыми руками. Тот засмеялся.

— Надо было самому за него писать.

— Это как же?

— А вот так, как все пишут.

ЖАЛОБА

— МОЖЕТ, рисовать умеешь? — спросил меня редактор.

— Когда-то пробовал.

— Ага, — обрадовался он. — Тогда придумай карикатуру к этой заметке.

В ней старшина хозяйственного взвода жаловался на ездового: что тот спит на каждой остановке и никогда не чистит свою лошадь и что якобы в одной деревне его занесло на печку, а голодный конь бродил по сараям, пока не свалился в погреб.

Я нарисовал: солдат лежит на печке, а в окно виден конь — стоит, понурив голову.

Редактор долго любовался моим произведением, потом решил:

— Не смешно.

И добавил:

— Надо показать, что конь этот грязный. Посади-ка ему на спину грибы.

Я посадил. Пять штук.

— Теперь все ясно, — одобрил редактор.

— Но как же печатать?

— О! — похвалился Богомолов. — Есть у нас чудодей — дай ему нож и линолеум, он что хочешь вырежет.

На другое утро газета вышла с рисунком. Наборщик, видимо, поторопился и нечаянно срезал у коня два гриба и одно ухо. После обеда прискакал на своей лошади ездовой.

— Клеветой занимаетесь, — доказывал он солдатам редакции. — Ваша газета врет.

Из палатки вышел редактор.

— Товарищ майор, — обратился к нему ездовой, — я приехал жаловаться на газету.

— Спал на печке? — спросил его редактор.

— Спал.

— А конь у тебя грязный?

Ездовой замялся:

— Не всегда.

— На что же ты жалуешься?

— На грибы. У моего коня их сроду не было. Это же насмешка...

ОРДА

ПОСЛЕ моих неудачных попыток писать за других и рисовать карикатуры Богомолов как-то намекнул, что в штабе дивизии нужен офицер для связи. Я согласился.

Дали мне единственного подчиненного — шофера Степана Орду с его маленькой машиной, крытой фанерным ящиком. Сновали мы с Ордой в этом ящике во все концы фронта четыре месяца. За это время, кроме коротких писем матери в деревню, я не писал ни строчки, решив, что газетная работа не по мне и летопись моя окончена. Записную книжку забросил, засунул ее в сумку на самое дно, под старые портянки. Но вот в начале декабря пришлось ее оттуда вытащить.

Случилось так: мы с Ордой заблудились вечером в лесу. Шныряли по заснеженным дорогам до тех пор, пока не кончилось горючее.

— Что же делать? — испуганно спросил Орда. — Мы же тут окоченеем.

— А костер на что?

В наступившей лесной тишине, просторной и жуткой, — жуткой потому, что мы от нее на войне отвыкли, — вдруг послышался далекий стук топора по дереву. Там же еле слышно заурчал мотор машины. Орда выхватил из-под сиденья пустую канистру и побежал с ней прямо по снегу в сторону звуков. Когда он скрылся в чаще, дерево затрещало, заскрипело и с каким-то протяжным стоном рухнуло, наполнив лес шелестящим эхом, похожим на тяжелый вздох. Машина зарычала громче.

«Не добежит», — подумал я об Орде.

Но вскоре он вернулся с полной канистрой бензина.

— Товарищ лейтенант, ребята говорят, налево два хозяйства. На этом бензине дотянем. Переночуем там и заправимся. Куда же ночью блуждать по такому холоду.

Через полчаса, исколесив перепутанные дороги, мы добрались-таки до каких-то землянок. В двух нас не приняли, горючего тоже не дали — часть оказалась ветеринарной.

— Вы не туда заехали, — сожалел начальник. — Рядом с нами ГСМ. Так что надо вам к соседям. Они богаче.

Мы снова тронулись в путь. На повороте мелькнула широкая вывеска: ГСМ.

— Горюче-смазочные материалы, — объявил шофер. — То, что нам надо. Черти! Запрятались в тылу под разными буквами, от своих скрываются.

Он остановил машину перед маленькой землянкой.

— Жмите, товарищ лейтенант, на горючее, о ночлеге потом спросим.

Но случилось невероятное. В землянке я наткнулся на своего приятеля из резерва.

— Батюшки! — взмахнул он руками. — Откуда?

Спустя минуту после восторгов и прочего я намекнул о горючем. Потом признался:

— Да и ночевать нам негде.

— А сколько вас?

— Двое.

— Шофер? Зови его сюда.

Я приоткрыл деревянную дверь и высунул голову.

— Орда! Заходи.

— Постой, постой! — испугался приятель. — Говорил: только двое, а зовешь орду. Где же мы вас разместим?

ЧУЖОЕ ТЕПЛО

— И ТЫ отступил? — удивился приятель, узнав о моих неудачах.

— А куда наступать?

Он потребовал:

— Дай-ка мне газету, посмотрю, как ты пишешь.

К сожалению, газеты с собой не было.

— Там пишут за других...

Я рассказал о роковой статье комбата, в которой было несколько строк.

— Надо было растянуть ее.

— Чем?

— Фантазией. Хорошему газетчику напиши два слова, он разукрасит их сотней.

— Тогда я не газетчик.

— А это мы сейчас проверим. Садись поближе к печке и пиши заметку.

— О чем?

— А что тебя сейчас волнует?

Я усмехнулся:

— Печка.

— Вот и напиши о ней. Проблема тепла на фронте.

— Но для меня это уже не проблема. Согрелся. Да и по роду службы в разъездах пользуюсь только чужими печками. А вот когда был ротным или еще раньше — солдатом, — свою имел.

— Пиши о своей, — потребовал приятель.

— Для кого?

— Для себя.

Я думал, он шутит. Но приятель настаивал:

— Иначе не дам горючего. Я сейчас пойду на кухню — закажу вам еду, потом на два часа уеду. Смотаюсь на базу. А ты подумай. И напиши с огоньком, или, как говорят газетчики, с трезвоном.

Он вышел. Я посмотрел на притихшего за печкой Степана и засмеялся:

— Попали мы с тобой в ловушку.

— Товарищ лейтенант! — взмолился Орда. — Что вам стоит? Напишите, раз просит! — Степана больше всего беспокоило горючее.

— Ладно, — пообещал я и попросил: — Тащи-ка мешок из машины. Все бумаги там.

КУЗНЕЦЫ

ВСПОМНИЛОСЬ. Всю ночь лил дождь, и в землянке было сыро, неуютно. Солдаты сидели в мокрых шинелях, сгорбившись — не хотелось даже лишний раз пошевелиться, чтобы завернуть махорку и согреться дымом. Все мы, будто придавленные непогодой, молчали — упорно, самоотверженно, как перед наступлением. Обеспокоенный такой, не сулившей добра, тишиной, сержант Зырянов ушел к соседям: не иначе, посоветоваться, как же нам быть с этим холодом. Возможно, в других землянках что-нибудь уже придумали. А нам пока не удавалось. На рассвете двое ходили в тыл и принесли из какого-то оврага две охапки прелой соломы. Но когда подожгли ее, землянка наполнилась таким едким дымом, что солдаты чуть не задохнулись и вынуждены были затоптать костер ногами.

Без командира и вовсе стало плохо, будто унес он от нас последнее тепло. Мы прислушивались к шороху дождя в траншее и тосковали по сержанту, ждали, не прочавкают ли его сапоги обратно и не принесет ли он заветной команды: «Приготовиться!»

— Господи, — шепнул мой сосед, бывший студент, — пошли хоть красную ракету.

— Ага, — кивнул я. Хоть бы загорелся этот красный огонек сигнала над окопами, чтобы выскочить отсюда, из мокроты, на ветер и согреться в атаке. Самое страшное на войне — сидеть сложа руки в холоде и ждать.

— Ты кому молишься? — спросил кто-то.

— Комбату, — объяснил студент. — Пора бы ему вытащить свою ракетницу.

— Рано, — тяжело вздохнул пожилой солдат. — Не все еще готово для прорыва.

— Когда же все-таки? — отчаянно прозвенел молодой голос. — Я уже так замерз, что, кажется, пусти меня вперед — один прорву оборону. С треском!

В землянку заглянул Зырянов.

— Ругаетесь? — насторожился он.

— Да нет, бога чистим. Прорвало его с дождями!

— На бога надейся... — протянул сержант. — Коммунисты! — объявил он. — В траншею. На собрание.

— Закрытое?

— Да. — Зырянов пошел к другой землянке. — Под открытым небом.

Коммунисты в отделении — это я и солдат, ругавший бога. Мы поднялись нехотя, но когда вышли в траншею, приободрились, потому что на ветру, под холодным дождем, кажется, было теплей, чем под землей. Собрались под обрывом, куда выводил окоп и где были свалены толстые бревна для накатов.

— Ударная бригада, — пошутил мой спутник. — Будем сейчас эти бревна рубить на щепки.

Все выходили на площадку в огромных лаптях из красной глины. Долго очищали сапоги и усаживались на бревна.

— Закрытое собрание считаю открытым, — объявил парторг, никогда не унывающий ротный старшина Яценко.

Не поймешь, когда он шутит, когда говорит серьезно. «Я им покажу улыбочки!» — грозит он иногда солдатам, а сам улыбается. Даже наряд вне очереди или выговор получаешь от него, как благо, потому что объявляет он любое наказание таким веселым голосом, будто вручает подарок. Удивительный старшина! Откуда у него столько бодрости? На той неделе мина воткнулась ему под ноги. Он обошел ее и ухмыльнулся: «Черт-те шо за мина! Попала в траншею и не разорвалась». А рассказывают, когда однажды мина влетела прямо в котел, расшвыряв перловую кашу по всему оврагу, он хохотал до упаду.

Первое слово на собрании взял ротный командир. Этот у нас шуток не любит.

— Дела наши, — объявил докладчик, будто мы этого не знали, — далеко не веселые, а проще говоря, — добавил он, — совсем фиговые.

Командир, надо сказать правду, был грубоватым человеком и не скупился на слова, от которых подчас мороз пробегал по коже.

— Настроение в роте, — заявил он, — паршивое, а дождю этому, прости господи, даже конца не видно. Пора наступает холодная, у фашистов из-под земли уже дымок пошел, не иначе им печки подвезли, а наши тыловики до сих пор не чешутся в данном направлении.

Парторг усмехнулся:

— Немцы, гляди, отогреются и нам огоньку подкинут.

— Поделятся! — поддержал Зырянов. — Дождемся! Такого жару всыпят...

Но командир не дал ему закончить:

— Наступать нам пока заказано, и не мечтайте. И замерзать не имеем права! Вот мы и должны найти выход.

Кто-то посоветовал развернуть разъяснительную работу в роте и больше нажимать на слово. Но ротный махнул рукой: солдат сейчас надо согревать не словом, а дровами. Но где их возьмешь? На тридцать километров за передним краем голое поле. От разрушенной станции в долине остались одни кирпичи да щебень. Выворачивать шпалы на железной дороге? Вряд ли они, пропитанные дегтем, загорятся. Те бревна, что лежат под нами, привезли сюда на машинах батарейцы — будут строить блиндажи, так что их трогать нельзя.

— Я видел в подвале на станции уголь, — сообщил вдруг мой сосед.

— А жести не было? — спросил Яценко. — Для печки.

— Нет... Была только ржавая крыша.

— Очень хорошо, — обрадовался ротный. — Командируем туда повозку.

Потом он поинтересовался, нет ли среди коммунистов печника или каменщика. Зырянов поднял руку:

— Я кузнец.

Ротный уставился на него, должно быть, соображая, при чем же тут кузнец, печку ведь молотком не выкуешь.

— Я еще и жестянщик, — пояснил Зырянов. — Был бы уголь, а печку придумаем.

— Что же ты молчал? — удивился ротный.

Коммунисты засмеялись, все обрадовались такой находке.

Да, это было необычное собрание — с единственным вопросом: о тепле. И несмотря на то что тепла еще не было, нам уже казалось — холод ослаб. Решения, которым завершается каждое собрание, тоже не было. К чему его записывать, когда оно и так ясно: надо обогреть землянки во что бы то ни стало.

Когда мы вернулись в отделение, кто-то спросил:

— Не пахнет?

Хотел, видно, сказать: не слышно ли о наступлении?

Я отрицательно покачал головой.

— А что же вы тогда обсуждали так долго?

Мой напарник ответил с гордостью:

— План ГОЭЛРО! Скоро зальем огнями все траншеи.

Солдаты не верили. Даже залежи угля, открытые в подвале, их не радовали.

— Нужен чугунок, — заявил вдруг студент. — Я вам такую печку вмажу, весь батальон обогреет.

— Поедем со мной, — пригласил его Зырянов. — Поищем в развалинах...

Яценко, студент и Зырянов уехали в тыл на разведку. Они привезли до обеда четыре подводы угля, мы перетаскали его плащ-палатками в свои землянки. Пятая подвода громыхала железом — везли все, что нашел Зырянов для будущих печек.

Немцы, потревоженные этим грохотом, прощупали овраг минами, но когда услышали мирный стук молотка по железу, должно быть, успокоились и только напоминали о себе обычной перестрелкой.

До вечера задымили три печки. Самой первой дала тепло наша. Студент, обещавший обогреть весь батальон, соорудил ее быстро. Он выбил дно в чугунке, прорубил сбоку дыру и вставил туда водосточную трубу с коленом. Потом опрокинутый чугун поставил на два кирпича, накрытые колосниками — железными прутьями. Когда в чугунке разгорелись деревянные чурки, солдат засыпал жар углем и закрыл его сверху сковородкой. Через полчаса печка накалилась докрасна и была похожа на малиновый месяц, до половины выглянувший из-за горы. Дыма не было, но из нашей землянки от сырости струился пар, огибая широкой лентой верхнее бревно у входа. Мокрые шинели дымились от жары, и солдаты испуганно ощупывали себя со всех сторон — как бы и в самом деле не загореться!

— Для начала переборщил, — признался печник. — Обсушимся, потом отрегулируем тепло, будем засыпать уголь по капельке.

Да, это была удивительная печка. Каждому в батальоне хотелось такую же, но, к сожалению, чугунков больше не было. Зырянов и его подручные по распоряжению комбата делали в обрыве другие печки, из жести — «буржуйки». А в соседней роте, говорили, объявился каменщик — он сложил небольшую печурку из кирпичей и обмазал ее глиной. А в третьей землянке будто бы даже соорудили печку в железной бочке из-под горючего.

— И все-таки наша добротнее всех, — хвалились солдаты.

Нам было тепло в землянке, и лучшего блага, казалось, нет на свете. Солдаты сидели распаренные, красные, и кое-кто уже дремал, свесив голову. Бывший студент снял шинель и расстелил ее у печки.

— Сгоришь, — предупредил я его. — Не суйся.

Он отодвинулся подальше и, подложив под голову сумку, вытянулся во весь рост.

— Вначале было слово, — глядя в потолок, объявил студент, — потом появилась печка. Без разговоров и тепла бы не было.

Вскоре его бормотание утихло, он захрапел.

— Сержант, бедняга, за всех работает, — вспомнил кто-то.

— Сержант будет спать всю ночь, — возразил другой. — А этому вот скоро на дежурство.

Подходила пора и мне заступать на свою пулеметную точку. Я вышел из жары в траншею, вдохнул свежий воздух. Дождь моросил назойливый, холодный. Над окопами в трех местах струилась голубая испарина — шел дымок из наших землянок. В остальных пока печек не было, но в конце траншеи, под обрывом, звонко стучали молотки по железу. Да, вначале было слово, согласился я со студентом, а теперь люди, убежденные этим словом, куют тепло всему батальону.

МЕТКИЙ ВЫСТРЕЛ

Я РАСПИСАЛСЯ.

— Куда же столько! — упрекнул Орда. — Чай, не доклад. Лишь бы только на горючее хватило... А то шипит и шипит карандаш — меня даже в сон потянуло.

— Спи.

— А вы, товарищ лейтенант?

— Подожду начальника...

Он вернулся в полночь. За чаем и за разговорами я наконец-то прочитал ему начало своей заметки о тепле. Мы договорились, что всю ее он прочтет после.

— Учти, — предупредил приятель, — я бывший редактор и не потерплю, чтобы газетные кадры болтались без толку...

Дальнейшая история с моими кузнецами была роковой. Оказалось, друг переслал заметку в редакцию фронтовой газеты «На разгром врага». Спустя неделю я получил вежливое послание: кузнецы-де газету сейчас не волнуют, а напишите-ка лучше о стрелках. Я написал о сержанте, который в бою стал командовать взводом. И написал, не скрою, с огоньком. Даже озаглавил свое писание нарочито громко: «За мной! В атаку!» Статью напечатали, только озаглавили потише: «Личный пример командира». А еще спустя неделю я получил вызов в редакцию.

— Зря мы тогда заблудились, — сожалел Орда. — Знаю я эти стажировки. Попадешь — не выкрутишься.

Он оказался прав. С той стажировки началась моя неуемная журналистская жизнь, за которую исписал я не одну записную книжку.

ГЕРОЙ

РЕДАКТОР вызвал меня в полночь.

— Поедете к Мценску, — приказал он, — нужно написать о герое последнего боя — Федотове.

Со сна я даже не понял, о каком герое он говорит. Мы с шофером Клюевым были в этом городе и, кажется, виделась там со всеми отличившимися из частей, отведенных на отдых.

Редактор протянул мне лист бумаги. Это была выписка из фронтового донесения о боях под Мценском. Да, боец Федотов из первого батальона хорошо известного мне полка в рукопашной схватке заколол штыком семерых немецких автоматчиков. Я дважды был в батальоне и, возможно, даже видел этого Федотова, но вспомнить его никак не мог.

Разбудил шофера Ваню Клюева, спавшего прямо в машине, и, пока он собирался, пошел к своей хате за походной сумкой. В Ясной Поляне наш дом был самым крайним, поэтому керосиновая лампа в нем горела всегда всю ночь — на случай новых постояльцев. Офицеры уже спали, но капитан Кутейников, чуткий к любому шороху, на осторожный скрип наружной двери выглянул из-под одеяла.

— Приехали? — спросил он.

— Нет, уезжаю.

— Опять? Куда?

Я рассказал ему.

— Штыком? Семерых? Не верю! — объявил Кутейников.

Я сослался на донесение.

— Проверь, — посоветовал капитан и сел на кровати. — Не доверяйся.

Поскольку Кутейников был моим неофициальным наставником в газете, пришлось его выслушать.

— В донесения попадают порой непроверенные данные, — предупредил он. — Редко, но бывает... Я тоже однажды попался. Прочитал в отчете, что один сержант подбил в бою четыре танка. Приезжаю в штаб армии, — нет, говорят, не четыре, а только три. Спускаюсь ниже в политотдел дивизии, а там пожимают плечами: «Было вроде бы только два. Откуда же взялся третий?» Короче говоря, пока добрался, как по ступенькам, до роты, к месту происшествия, почти все танки растерял. А в самой роте и сержанта такого не оказалось. Был другой, но перепутали его фамилию. И танки подбивал не один человек, а все отделение.

Не знаю, преувеличивал Кутейников или нет, но совет его принял, решил проверить все досконально. И вот мы снова отправляемся в дорогу. Ночь была темная, и шофер беспокоился. На выезде из Ясной Поляны, у каменных ворот усадьбы Льва Толстого, он притормозил машину.

— Темно. Как бы еще не врезаться.

— Ничего, — утешил я. — Потихоньку доедем.

— Зачем же потихоньку? Давайте свернем на усадьбу. А? Там, за прудом, свежее сено. Отдохнем часок — другой у Льва Николаевича, а на рассвете домчу вас молнией. Ведь, товарищ капитан, уже третью ночь мотаемся. Машина-то выдержит, но я могу не выдержать!

Он был прав. Редактор погорячился. Не стоило посылать нас без отдыха в такую темноту. А на усадьбе тихо — там сейчас нет ни одного солдата. Наша танковая бригада, тоже отведенная вчера в тыл, разместилась вокруг усадьбы — в землянках и в жилых домах Ясной Поляны. Редакция занимала крайние хатенки в дальнем конце деревни. Но задерживаться на усадьбе Толстого, хотя и на расстоянии от редактора, я не отважился.

— Поедем отсюда подальше.

Клюев тяжело вздохнул и, заскрежетав сцеплением, дернул машину так, что у меня чуть не слетела пилотка. Он сердился. Тогда я решил успокоить его.

— Не в Ясной Поляне, так в другом хорошем месте отдохнешь.

— В дивизии?

— Ближе. Едем на усадьбу Тургенева, в политотдел.

— Правда? — не поверил шофер. — К Ивану Сергеевичу?

Огромный, сутулый, он еле вмещался в маленькой машине. Согнувшись под косым брезентовым навесом, держал руль одной рукой. Ему водить не «козлика», а грузовик — «буйвола». Но у этого большого человека была душа ребенка. Он страстно любил русскую литературу и, должно быть, поэтому работал в редакции. На войну он смотрел с каких-то наивных, совсем не военных позиций. Меня волновала судьба живых людей на фронте, а его — усадьбы неживых писателей. Вчера мы стороной проезжали Спасское-Лутовиново, и шофер очень упрашивал меня заехать на родину Тургенева хотя бы на часок. Но я торопился в редакцию. Зато немного позже мы вынуждены были заскочить в другое, не менее интересное место. У самой Черни вдруг выяснилось, что горючего до Ясной Поляны не хватит. Регулировщик посоветовал нам свернуть с дороги влево — там, в крайних дворах деревни, была заправочная база.

Делать нечего, съехали мы с большака и по холмистому полю помчались к невидимой деревне. Проселочная дорога вскоре неожиданно свернула вправо, и машина пошла по краю высокого обрыва, косой, почти отвесный склон которого был покрыт сверху донизу дымчатой травой и усеян крохотными ромашками. Внизу, под обрывом, сверкала узкой лентой небольшая речка; прижимаясь к горе, она описывала полукруг и терялась вдали, в густых деревьях, круглых, как зеленые шары. За рекой раскинулась обширная долина с выстроенными в два ряда маленькими хатками. А за деревней, уже на другом пологом склоне, чернел стройный лес, выступающий углом к речке.

— Этот угол я знаю, — заявил водитель. — Осинник!

— Проезжал его?

— Ни разу. Но места эти мне знакомы. По книге. Да и фотографии видел.

Ну да, он о горючем и не думал! Его, видать, не бензин тянул сюда, а исторические места! В крайних дворах заправочной базы не было — она только что переехала ближе к фронту. Я забеспокоился: как бы не застряли мы тут на всю ночь. Но Клюев не тревожился.

— Одну минуточку! — попросил он и побежал к женщинам, сверкавшим у колодца ведрами. Не иначе — расспросить их, откуда у деревни такое имя. Вскоре он вернулся от колодца возбужденный и, махнув рукой в сторону, выпалил: — Там Бежин луг!

«А, чтоб тебя! — подумал я. — Еще не легче. Этого луга нам только не хватало».

— А бензин? Я думал, ты нашел что-нибудь.

— Будет бензин, — пообещал Клюев. — Заказал одной хозяйке чай; пока вы согреетесь, мигом заправлюсь. На том краю деревни — авторота.

Я отпустил его. И зря. Надо было самому ехать. Прошло полчаса, но шофер не возвращался. И чай, оставленный ему, остыл. Пришлось идти самому. Но я догадался: пошел не в автороту, а прямо на Бежин луг, досадуя в душе и на Клюева, и на Тургенева.

Сумерки над лугом были прохладными. От реки по кустам растекался туман,, синеватый, как дым береговых костров. Скошенные полоски на лугу мерцали яркой зеленью и в сумерках были особенно светлыми. В конце каждой полоски высилась копна сена, сложенная наспех неумелыми руками. За кустарником, в низине косые клинья тумана, более густого и белого, воткнулись в гору, собираясь подняться выше, до угла осиновой рощи на косогоре. Копны выглядывали из тумана, как маленькие островки на озере. На одном таком островке сидел мой шофер. Согнувшись, он будто колдовал над папиросой. Красный огонек ее то вспыхивал, то угасал в облачке густого табачного дыма...

— Это о чем же ты думаешь? — спросил я Клюева.

— Обо всем, товарищ капитан, — вздохнул он.

И больше ни слова.

— Ой, гляди, как бы твои классики не подвели тебя! За эту самовольную отлучку на Бежин луг полагается два наряда вне очереди.

— Я и без нарядов мотаюсь по ночам, как наказанный, — усмехнулся Клюев.

Мне стало жаль его, и я внутренне пообещал себе заскочить при возможности на Тургеневскую усадьбу. Теперь эта возможность представилась.

Летняя ночь короткая. До восхода солнца еще далеко, а в поле уже светлеет. Машина теперь шла быстрей. Не доезжая до Мценска, мы свернули на проселочную дорогу вправо, затем у небольшой деревни — влево, на прямой заброшенный большак, огороженный с севера стройной шеренгой старых верб. Должно быть, это была древняя мценская дорога на Москву. Она вела под уклон и там, вдали, утыкалась в черную рощу на косогоре.

— Усадьба? — спросил водитель.

Я кивнул головой.

— Сразу видно, — оживился Клюев. — Когда-то по этой дороге ездил Тургенев, — сообщил он. — Только на лошадях, в пролетке. Машин еще не было.

Роща стояла высокой стеной за неглубоким ярком, но самые большие деревья были подальше, на косогоре. Дорога у яра суживалась и входила в рощу с угла — там, на въезде, у родника, стояли два огромных дуба, корявые стволы которых и могучие скрестившиеся ветви служили воротами.

— Тургенев посадил, — не вытерпел Клюев.

Подъем из яра неудобный, разрыт весенними ручьями, а дорога в роще перегорожена сваленными деревьями: должно быть, немцы рубили их на блиндажи.

— По этой дороге мы вряд ли въедем. Надо найти другую, — предложил я.

— Что вы, товарищ капитан! — обиделся Клюев.

Да, теперь его не отговоришь — разве можно свернуть с дороги, по которой когда-то въезжал сам Тургенев!

Машина, чуть не вытряхнув меня из кабины, выскочила наверх и, лавируя между частыми стволами, объехала сваленные деревья прямо по кустам черемухи. Мне пришлось загородиться локтем от веток, чтобы в глаза не хлестнуло.

Вверху, на просторной поляне, в середине рощи стоял одноэтажный дом под железной крышей. На открытой веранде дома дежурил автоматчик. Я спросил у него, где начальник политотдела.

— Спит, — сказал автоматчик.

— А инструктор? Майор Салов?

— Там, — показал часовой за угол, — умывается.

Тотчас оттуда, из-за угла, выглянула мокрая голова.

— Так рано? — удивился майор. — А что случилось?

Я рассказал ему.

— Федотов, правильно, наш герой. Но только на его счету не семеро, — поправил он, — больше. Одну минуточку, сейчас я умоюсь — проверим...

Майор скрылся. Шофер смотрел на меня из машины большими изумленными глазами.

— Неужели один с семерыми справился? — спросил он шепотом, словно чем-то напуганный.

Я осмотрелся. В дальнем углу поляны торчали две копны свежего сена.

— Ступай, отдохни.

— А вы?

— Я задержусь немного.

Но через некоторое время шофер окликнул меня с дороги:

— Товарищ капитан! Видели Тургенева?

Я даже вздрогнул.

— Идите, покажу.

— Сходите, сходите, пока я дела закончу, — поддержал шофера вышедший на крыльцо Салов.

Белыми ошкуренными слегами, прибитыми к стволам деревьев, было огорожено место в роще, где на деревянном столике возвышался гипсовый бюст писателя. Плечи Тургенева и голова его были заляпаны птичьим пометом, а нос отрублен.

— Я встретил сторожа, — сообщил водитель, — он рассказал, что когда, ворвались немцы, один подбежал к Тургеневу. «А! Фридрих Энгельс!» — крикнул он и рубанул тесаком по носу, потом столкнул ногой с веранды.

Растроганные встречей с пострадавшим писателем, пошли мы осматривать его усадьбу. На всех аллеях нас предупреждали надписи: «Деревья не рубить!» Это солдаты наши уже позаботились. У главной аллеи в кустах шиповника торчали белые пирамиды братского кладбища. На поляне в конце аллеи высилась груда развалин и уцелевшая ниша церкви, из-под карниза которой выглядывал облупленный осколками, перепуганный ангел.

— И ему досталось, — пожалел водитель.

— Пойдем, отдохнем, — предложил я Клюеву. — Хватит.

Мы уселись покурить под копной. Я привалился головой к душистому сену.

— Вы сегодня спросили, — заговорил вдруг шофер, — зачем надо было бегать на Бежин луг. А я ведь и сам не знаю. Об этом и не расскажешь. — Он усмехнулся: — Может, посчитаете: ненормальный...

Я улыбнулся:

— Не надо, Ваня, я все понимаю.

А про себя думал о том, как по-разному проявляется у людей любовь к Родине. Важно только, что сущность у нее одна: что у этого Федотова, которого мы ищем, что у Вани Клюева.

Отдохнуть нам не дали. Пришел майор Салов и сообщил: дивизия вот-вот может сняться с места. Я заторопился, решив без всяких предварительных разговоров в политотделе ехать прямо в батальон к Федотову. Мы уселись в машину и помчались дальше на запад. Прямая дорога, огороженная раскидистыми липами, вела от усадьбы вверх, на далекий холм, из-за которого выглядывала пробитая снарядами белая стена какого-то здания. Я уже однажды видел эту стену. Совсем недавно она была у немцев, и там сидел корректировщик, направлявший снаряды в рощу Тургенева и в соседние колхозные сады. Стена по-прежнему выглядывала на дорогу синими глазницами окон, только взгляд ее теперь не был опасен.

Солнце уже взошло, и тени от лип, раскинувших ветви над пыльной дорогой, протянулись в поле до самой деревни, где маленькие рубленые домики с плотно закрытыми ставнями будто бы спали на пригорке. Один только не дремал, крайний, потому что окна и даже простенок между ними были выбиты взрывной волной, отчего дом казался безликим.

— Неужели этот парень один на семерых пошел? — вернулся Клюев к разговору о герое. Я не понял — восторгается он или удивляется.

Впереди раскинулись необъятные орловские дали. Но шофер их не видел — сдвинув брови, он пристально смотрел на уплывавшую под колеса пыльную дорогу.

— Загрустил?

— А чему же радоваться? Плакать надо! Такие места взрывчаткой поразрывали!

Первый батальон занимал оборону на полпути к Орлу. Неглубокой лощиной мы проехали вдоль деревни на командный пункт. Комбат встретил меня озабоченный.

— Снова к нам? — удивился он.

— Снова. Где тут у вас Федотов?

— Какой? — не понял комбат.

— Который с семерыми фрицами справился.

— А, этот? Да в третьей роте, — спокойно, ничуть не удивившись, пояснил комбат.

Я снял пилотку и вытер ладонью взмокшие волосы.

— Петро! — крикнул комбат ординарцу. — Позови-ка сюда Федотова.

Когда из глубокой траншеи спустился в низину маленький, худой солдат с автоматом на плече и в больших, не по росту, ботинках, у меня упало сердце. Нет, такой вряд ли способен на расписанное в донесении. Видно, прав был мой наставник — преувеличили. Клюев тоже, кажется, засомневался.

— Храбрый портняжка, — усмехнулся он. — Одним взмахом...

— Не портняжка, — возразил ординарец, — а батальонный сапожник.

Да, это был сапожник. Я узнал его и вспомнил, что видел не раз. Он, как правило, сидел в траншее и подбивал солдатам подметки.

— Ну, Иван Семенович, расскажи-ка вот журналистам о своем подвиге, — встретил его комбат.

Федотов тревожно расправил гимнастерку под ремнем и проверил застегнутые пуговицы. Потом улыбнулся, показав редкие, крохотные зубы. Улыбка у него была безобидной, а светлые глаза удивительно добрыми.

— После первой атаки подбил я несколько ботинок, — начал Федотов.

Все вдруг засмеялись — тепло, хорошо. Один Клюев был серьезен. Огромный, сутулый, заложив длинные руки за спину, он восторженно и удивленно смотрел на маленького солдата.

Content

Новое назначение

НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

ТЫСЯЧА ПЕРВЫЙ ПОЛК

ЗОЛОТЫЕ ЧАСЫ

ЛИСТОВКА

СЛАВА ЖОКЕЯ

ЛОЖКА

ПОТЕРЯННАЯ ТРУБКА

«ЕСТЬ УПОЕНИЕ В БОЮ...»

ЗЕЛЕНОЕ ПЯТНО

СОЛНЦЕ В ЛУЖЕ

ВСТРЕЧА

ОШИБКА

ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ

ЖАЛОБА

ОРДА

ЧУЖОЕ ТЕПЛО

КУЗНЕЦЫ

МЕТКИЙ ВЫСТРЕЛ

ГЕРОЙ