Скотт Роберт Фолкон

Экспедиция к Южному полюсу. 1910–1912 гг. Прощальные письма.

Роберт Фолкон Скотт Экспедиция к Южному полюсу. 1910–1912 гг. Прощальные письма

Ушедший в бессмертие

Человек, написавший книгу, которую вы держите в руках, едва ли думал о том, что она будет опубликована, и, конечно, не мог даже предполагать, что по прошествии почти ста лет ее будут читать с неослабевающим интересом. Это не книга в обычном понимании, а деловые дневниковые записи руководителя Британской антарктической экспедиции, которые в силу сложившихся обстоятельств остались не обработанными автором и печатаются в своем первозданном виде. Личные качества автора и трагизм обрисованной им ситуации таковы, что дневник капитана Скотта стал потрясающим свидетельством величия человеческого духа в борьбе с непреодолимыми силами природы.

Прочитав эту книгу, вы познакомитесь только с подробной историей второй, и последней, экспедиции Р. Ф. Скотта в Антарктиду в 1910–1912 гг. О самом авторе, о его первой антарктической экспедиции на страницах дневника по понятным причинам почти никаких сведений не приведено, и этот пробел в некоторой мере призвано восполнить настоящее предисловие. Что же за человек был капитан Скотт?

Роберт Фолкон Скотт родился 6 июня 1868 г. на юге Англии в местечке Девонпорт (юго‑западное предместье Плимута) в потомственной морской семье. Его дед — корабельный казначей Роберт Скотт — вышел в отставку в 1826 г., купил имение Аутлендс и пивоваренный завод. Трое его сыновей служили в Индийской армии, еще один стал корабельным врачом в Королевском военно‑морском флоте, и только пятый сын Джон, отец будущего антарктического исследователя, по слабости здоровья не пошел на военную службу и остался в семье помогать отцу. Ему исполнилось 37 лет, когда родился Фолкон (или Кон, как его называли в семейном кругу), ставший третьим ребенком и первым сыном.

В раннем детстве этот белокурый и голубоглазый мальчик не отличался крепким здоровьем, был ленив и неаккуратен, в играх с приятелями не упускал случая устроить веселую проделку. До восьми лет Кон обучался дома под руководством гувернантки, затем поступил в местную школу, где не проявлял рвения к накоплению знаний, что сильно озабочивало отца. Когда мальчику исполнилось тринадцать лет, его определили в Подготовительное военно‑морское училище им. Форстера, и с этого времени вся дальнейшая жизнь Кона оказалась связанной со службой в Королевском военно‑морском флоте Великобритании.

Училище размещалось на борту старого парусного корабля «Британия», стоявшего в гавани Дартмута. Здесь прошли два года жизни юного моряка, до отказа заполненные занятиями в учебных классах, изнурительными тренировками в постановке и уборке парусов, шлюпочными учениями, палубными работами и еще многими премудростями морского дела. Кон не любил проигрывать, и ему пришлось напрячь все силы, перебарывать в себе мечтательную леность, чтобы не отставать от сверстников. В августе 1883 г. он успешно сдал экзамены, перешел в категорию унтер‑офицеров и был назначен на броненосный корвет «Боадицея». Кон учился нести вахту, командовать шлюпкой, руководить матросами на учениях, но большая часть времени, как и прежде, уходила на изучение морских наук.

Весной 1887 г., когда Р. Скотт служил на «Ровере», одном из четырех кораблей учебной эскадры, произошла его встреча и знакомство с человеком, который определил дальнейшую судьбу будущего покорителя Южного полюса. Этим человеком был Клементе Маркхем — секретарь Королевского географического общества, в прошлом морской офицер, участвовавший в поисках пропавшей в Северо‑Американской Арктике экспедиции Джона Франклина. Теперь Маркхем вынашивал идею Британской экспедиции в Антарктиду. Приглашенный в качестве гостя совершить плавание на флагманском корабле учебной эскадры, он однажды обратил внимание на юного мичмана, который, командуя шлюпкой, очень уверенно выиграл шлюпочные гонки и был по этому случаю приглашен к обеду на флагманское судно к командиру эскадры. В завязавшейся за командирским столом непринужденной дискуссии юный моряк неожиданно для собеседников проявил глубокие знания по вопросам военно‑морского искусства, чем приятно поразил офицеров и присутствовавшего на обеде секретаря географического общества. «Ему было тогда восемнадцать лет, — вспоминал потом Клементс Маркхем, — и на меня произвели большое впечатление его ум, познания и обаяние».

Процедура сдачи экзаменов на звание лейтенанта была в те годы весьма длительной, требовала большого напряжения и растянулась на целый год. Но и эта трудная пора становления морского офицера осталась позади. В августе 1889 г. Р. Скотт был произведен в лейтенанты и начал нелегкую жизнь младшего командира, заполненную учениями, вахтами, выходами в море, стрельбами и редкими днями отдыха. Кроме того, ему приходилось и дальше упорно учиться, чтобы приобрести военно‑морскую специализацию, в качестве которой Кон выбрал минно‑торпедное дело. Много учиться требовалось еще и потому, что на флоте происходила глубокая реорганизация, старые парусные корабли быстро сменялись новыми паровыми и броненосными.

В эти годы на семью Скоттов обрушилось несчастье. Глава семьи неудачно вложил деньги, оставшиеся от продажи пивоваренного завода, который не приносил прибыли, и в 1894 г. разорился. Для Роберта Скотта это означало, что впредь он может рассчитывать только на свое лейтенантское жалованье. Для младшего офицера это было тяжелым испытанием, но Кон твердо принял спартанский образ жизни, отказался от многих удовольствий, в то же время стараясь выглядеть респектабельным молодым джентльменом.

Сэр Клементс Маркхем, ставший в эти годы президентом Королевского географического общества, упорно продолжал убеждать правительство в необходимости снаряжения национальной Британской антарктической экспедиции. Дело упиралось, как всегда, в деньги. По самым скромным подсчетам, требовалось собрать порядка 100 тыс. фунтов стерлингов. Такая сумма и сегодня считается весьма внушительной, а в конце XIX в. она выглядела баснословной. Для сравнения заметим, что среднее годовое жалованье лейтенанта Королевского флота составляло 400 фунтов стерлингов.

Минный офицер с броненосца «Импресс оф Индиа» Р. Ф. Скотт и президент Королевского географического общества сэр Клементс Маркхем возобновили знакомство в испанской бухте Виго, во время захода туда в 1896 г. кораблей эскадры Ла‑Манша. Оказалось, что они хорошо помнят друг друга, хотя с их первой встречи прошло девять лет. В состоявшемся разговоре Р. Скотт блеснул эрудицией в вопросах минно‑торпедного дела, а Клементс Маркхем развивал идею Британской антарктической экспедиции. Каждый был увлечен своим делом. Первого собеседника Антарктида еще не интересовала. Однако, по словам одного из его биографов, «вскоре он стал буквально охотиться за любой информацией, относящейся к таинственному, скованному льдом материку, лежащему далеко на юге».

Между тем несчастья преследовали семью Скоттов. В 1897 г. скончался отец Роберта, а через год заболел тифом и вскоре умер младший брат Арчи. Роберт Скотт остался единственной опорой для матери и сестер. И без того сильно стесненный в средствах, теперь он был вынужден отказывать себе во всем. К этому времени размеренная, рутинная служба на корабле начинала тяготить молодого офицера, который втайне мечтал о том, куда бы с большей пользой приложить свою немалую энергию. А судьба ему готовила новый жизненный поворот.

Летним июньским днем 1899 г. Р. Скотт, приехавший на некоторое время в Лондон, неожиданно встретил на улице К. Маркхема, который сообщил ему, что снаряжение экспедиции в Антарктиду должно вот‑вот начаться. Спустя два дня, заручившись поддержкой К. Маркхема, Р. Скотт подал рапорт о своем желании возглавить Британскую антарктическую экспедицию. Организация экспедиции продвигалась медленно. Особенно строго обсуждался вопрос о ее начальнике. Только через год, после долгих прений, кандидатура Р. Скотта, который к этому времени стал капитаном 2 ранга, была окончательно утверждена. В августе 1900 г. он был освобожден от обязанностей старшего помощника командира линейного корабля «Маджестик» и приступил к работе в новой должности.

К тому времени опыта деятельности подобного рода практически не существовало. Первый человек ступил на землю Антарктиды всего лишь пять лет назад. Это был молодой австралийский натуралист норвежского происхождения Карстен Борхгревинк. Он же организовал и успешно провел первую зимовку в Антарктиде на мысе Адэр в 1899–1900 гг. Годом раньше, в 1898–1899 гг. в антарктических водах совершила вынужденную зимовку на затертом во льдах корабле бельгийская экспедиция Адриена де Жерлаша. Добытые этими экспедициями сведения о природе Антарктиды — все, чем располагало человечество к началу XX в. Скотт внимательно проработал все материалы, которые были опубликованы об Антарктиде, но их оказалось до обидного мало. Перед начальником новой экспедиции стояла трудная задача. Почти все приходилось решать и делать впервые: в каком месте устроить базовый лагерь, где зимовать — на берегу или на корабле, что избрать в качестве средств передвижения по снегам и льдам, чем кормить собак, каковы должны быть рацион зимовщиков, одежда, обувь, лыжи, сани, палатки, примусы, какое и сколько брать горючего — сотни вопросов, на которые никто не мог дать исчерпывающего ответа.

Осенью 1900 г. Р. Скотт и К. Маркхем отправились в Норвегию к Фритьофу Нансену, самому авторитетному в те годы полярному исследователю, который в 1895 г. установил рекорд продвижения по дрейфующим льдам к Северному полюсу, достигнув северной широты 86°14. Нансен очень доброжелательно принял англичан и дал им много дельных советов относительно снаряжения, одежды, питания, но он не знал особенностей антарктических условий и поэтому ничего не мог добавить к отчету Борхгревинка. Судя по всему, Р. Скотт произвел на знаменитого норвежца сильное впечатление, нашедшее отражение в воспоминаниях: «Он стоит передо мной, крепкий и мускулистый. Я вижу его интеллигентное, красивое лицо, этот серьезный, пристальный взгляд, эти плотно сжатые губы, придававшие ему решительное выражение, что не мешало Скотту часто улыбаться. В наружности его отражался мягкий и благородный характер и в то же время серьезность и склонность к юмору…»

В марте 1901 г. было спущено на воду судно, специально построенное для антарктической экспедиции, получившее имя «Дискавери» («Открытие»). Это название ранее уже носили два британских корабля. Первым был 55‑тонный парусник, на котором в 1610–1616 гг. поочередно вели поиски Северо‑Западного прохода из Атлантического океана в Тихий знаменитые в прошлом капитаны Г.Гудзон, Т.Баттон, Р. Байлот и У. Баффин. Вторым был 300‑тонный шлюп, принимавший участие под командованием Ч. Кларка, в третьем кругосветном плавании Дж. Кука в 1776–1779 гг. Новый «Дискавери», водоизмещением 1620 т, нес парусное вооружение барка и был оснащен вспомогательной паровой машиной. Он был построен по распространенному в те годы типу деревянных китобойных барков с очень прочным корпусом, рассчитанным на плавание среди дрейфующих льдов. Экипаж «Дискавери» и его командный состав за небольшим исключением были укомплектованы военными моряками. Третьим помощником капитана стал молодой ирландец Эрнст Г. Шеклтон — впоследствии широко известный исследователь Антарктиды. Должность второго врача экспедиции занял Эдуард А. Уилсон, взявший на себя также обязанности биолога и художника, вскоре ставший близким другом Р. Скотта и разделивший впоследствии его участь. Физические исследования были поручены Луису Берначчи, недавнему участнику экспедиции Борхгревинка и единственному, кто имел опыт работы в Антарктиде. Этот человек также оставил словесный портрет Скотта, добавляющий характерные штрихи к облику начальника экспедиции: «…красивый, хорошо сложенный мужчина среднего роста с небесно‑голубыми глазами… У него был приятный голос и приятная улыбка, держался он бодро и обладал очаровательными манерами. При встрече с ним сразу приходило в голову — как хорошо плавать под командой человека способного, доброго и отзывчивого».

Август — последний месяц лета в Северном полушарии и самое подходящее время для отправления тихоходных парусных судов к берегам Антарктиды, где короткое лето начинается пятью месяцами позже. В первых числах августа 1901 г. «Дискавери» покинул берега туманного Альбиона и в конце ноября прибыл в Новую Зеландию. Здесь был произведен осмотр и мелкий ремонт корпуса судна, погружены последние тонны припасов и топлива. 24 декабря 1901 г. экспедиция простилась с цивилизованным миром и взяла курс к морю Росса. 9 января 1902 г. «Дискавери» подошел к мысу Адэр. Последовавшие за тем четыре недели экспедиция провела в плавании на восток вдоль ледяного барьера Росса. У восточного края ледника была обнаружена гористая суша, которую назвали Землей Короля Эдуарда VII. Дальнейший путь к востоку преградили сплоченные льды, и пришлось повернуть на обратный курс. В одной из ледяных бухт в барьере Росса Скотт поднимался на привязном аэростате, чтобы рассмотреть поверхность этого загадочного природного феномена. С высоты 200 м он увидел безжизненную белую равнину, уходящую на юг до самого горизонта, поверхность ее была покрыта пологими застывшими волнистыми складками, тянувшимися параллельно морскому краю барьера. 8 февраля 1902 г. «Дискавери» вошел в залив Мак‑Мёрдо, где Скотт решил устроить базовый лагерь. Судно поставили на зимовку возле юго‑западного берега полуострова Росса, на берегу выстроили хижину, где сложили аварийный запас на случай, если льды раздавят корабль, и приступили к рекогносцировочным маршрутам по окрестностям.

Неопытность исследователей проявилась с первых же шагов. По словам самого Скотта, «в то время мы были ужасающе невежественны: не знали, сколько брать с собой продовольствия и какое именно, как готовить на наших печах, как разбивать палатки и даже как одеваться. Снаряжение наше совершенно не было испытано, и в условиях всеобщего невежества особенно чувствовалось отсутствие системы во всем». 20 апреля началась полярная ночь. Жизнь на зимующем корабле постепенно наладилась.

Матросы расчищали проходы в снежных заносах, заготавливали снег для получения воды, топили печи, кормили собак, готовили снаряжение и одежду для санных походов. Офицеры и научные работники вели наблюдения за звездным небом, полярными сияниями, регистрировали вариации магнитного поля Земли, температуру воздуха, скорость и направление ветра, следили за изменениями ледяного покрова. Не забывали и о развлечениях. Регулярно издавался печатный орган экспедиции «South Polar Times», ставились любительские спектакли.

С наступлением светлого времени возобновились разведочные походы по окрестностям. В первоначальные планы не включался поход к Южному географическому полюсу, но достижение этой точки представлялось настолько заманчивым, что, готовя программу летних походов, Скотт решил предпринять и поход на юг. Для этого в 85 милях к югу от базового лагеря был создан промежуточный склад продуктов и керосина.

Первые весенние походы снова выявили много недостатков в снаряжении, но самым неприятным было появление признаков цинги, к которым привело несбалансированное питание консервированным мясом, почти полное отсутствие витаминов и тяжелые физические нагрузки. Пришлось срочно возобновить охоту на тюленей и прекратить употребление мясных консервов. Заболевания быстро пошли на убыль.

2 ноября 1902 г. Р. Скотт, Э. Уилсон и Э. Шеклтон с одними санями, в которые были впряжены шестнадцать собак, выступили в поход на юг. Продвижению мешали снежные бураны, не позволявшие иногда по целым суткам выбраться из палатки, глубокий рыхлый снег, в котором вязли тяжелые сани и теряли силы люди и собаки. Начали сказываться ошибки и недочеты в снаряжении. Керосиновая печь потребляла гораздо больше горючего, чем планировалось, и скоро пришлось ввести строжайшую экономию, отказаться от горячей пищи в полдень. Уилсона мучили приступы снежной слепоты, у Шеклтона появились признаки цинги. Одна за другой окончательно теряли силы, падали на снег и больше не поднимались собаки. Их приходилось убивать и скармливать остальным. Упряжка таяла на глазах, а скорость передвижения неуклонно падала. Но командир маленького отряда, затерянного в снегах Антарктиды, не терял присутствия духа. Непобедимый зов крайнего юга уже поселился в нем и властно заставлял идти только вперед.

«Мы уже зашли на юг дальше, чем кто‑либо до нас. Каждый шаг вперед — новая победа над неведомым, — записывал Скотт в свой дневник. — На всех наших картах Антарктики за восьмидесятой параллелью нарисован простой белый круг… даже линии меридианов кончаются, упершись в этот круг. Мы всегда стремились проникнуть в глубь этого пространства, и теперь, когда мы добились своего, оно перестает быть белым пятном; это вознаграждает нас за многие лишения». Двигаясь на юг, они были первыми людьми, которые достигли никем еще не виданных мест и по праву первооткрывателей присваивали им имена.

В канун Нового, 1903 года они достигли 82°16 ю. ш. и 1 января повернули обратно. Продуктов и керосина оставалось в обрез, дневной рацион был урезан до минимума, и порядком изнуренные путешественники уже испытывали муки голода. Вдобавок вскоре упала замертво последняя собака, и теперь уже никто не мог помочь им тащить тяжелые сани. Все дальнейшее путешествие свелось к отчаянной борьбе за жизнь. Вскоре окончательно вышел из строя Шеклтон. У него распухли десны, шла горлом кровь, мучили приступы кашля. Скотт с Уилсоном тянули сани вдвоем. Порой их товарищ был даже не в состоянии идти, и его приходилось везти на санях. Став невольной обузой для своих спутников, Шеклтон вдобавок к физическим страданиям испытывал невыносимые моральные муки. Все трое представляли страшное зрелище для непосвященного. Их лица обросли бородами, кожа на них почернела, растрескалась и покрылась язвами от обморожений, глаза ввалились, одежда висела клочьями. Этот поход закончился 3 февраля после 93 суток, проведенных в снегах на лютом морозе.

На базе их ждало известие о приходе вспомогательного судна «Монинг». Он доставил почту, свежие продукты, горючее, дополнительное снаряжение. «Дискавери» продолжал оставаться скованным ледяными тисками, между кораблями лежало около десяти миль монолитного припайного льда. Экспедиционные грузы, доставленные на «Монинге», были переправлены в базовый лагерь с помощью санных партий. Девятерых матросов, не пожелавших остаться на вторую зимовку. Скотт отпустил на родину, а также отправил на «Монинге» Шеклтона, мотивируя это решение плохим состоянием его здоровья. «Это было сильным ударом для бедного Шеклтона, — писал потом Скотт, — но я не мог поступить иначе. Я сказал ему, что при нынешнем состоянии его здоровья он не вынесет новых лишений». 2 марта 1903 г. вспомогательное судно взяло курс на север.

Оставшиеся в базовом лагере деятельно взялись за подготовку к приближавшейся зиме. Партии добровольных охотников при всякой возможности увеличивали запасы свежего тюленьего мяса — единственного в сложившихся условиях продукта, помогавшего избавиться от цинги. 24 апреля началась полярная ночь. В середине мая была отмечена самая низкая температура воздуха ‑55 °C. Зимовка протекала вполне благополучно, и Скотт мог с удовлетворением записать в дневник: «Нельзя сказать, чтобы мы терпели большие лишения».

С наступлением теплого времени все были готовы к новым походам внутрь ледяного континента. Сам Скотт решил возглавить отряд для исследования ледяного плато Земли Виктории, расположенного на западе за горным хребтом, высоко над уровнем моря. В этом путешествии было пройдено около 400 км в западном направлении, собраны геологические коллекции, позволившие сделать заключение о геологическом прошлом горной страны, что представляло огромный научный интерес. Путешествие было трудным. Пронизывающие ветры, низкие температуры, частые поломки саней, пришедшие в ветхость палатки и выработавшие свой ресурс походные печи — все эти и многие другие препятствия требовали огромного напряжения физических и духовных сил. «Должен признаться, что немного горжусь этим путешествием. Мы встретились с огромными трудностями, и год назад мы, безусловно, не сумели бы преодолеть их, но теперь, став ветеранами, мы добились успеха. И если принять во внимание все обстоятельства дела, чрезвычайную суровость климата и другие трудности, то нельзя не сделать вывод: мы практически достигли максимума возможного» — такова оценка похода самим начальником экспедиции.

Научные результаты, достигнутые Британской антарктической экспедицией под руководством капитана Роберта Скотта, для своего времени были без преувеличения огромны. Открыта часть антарктической суши — Земля Короля Эдуарда VII (ныне полуостров Эдуарда VII), установлена природа ледяного барьера Росса, оказавшегося морским краем гигантского (самого крупного на Земле) шельфового ледника, проведено первое рекогносцировочное обследование прибрежной горной цепи, составляющей часть Трансантарктических гор, установлено существование высокогорного ледяного плато в глубинных частях материка и проложены два протяженных маршрута по его поверхности на юг и на запад, собраны обширные геологические коллекции, позволившие осветить геологическое прошлое материка, получены богатые материалы по гидрометеорологии, биологии и характеристикам магнитного поля в месте базирования экспедиции.

Возвращение экспедиции в страны цивилизованного мира вызвало широкий общественный резонанс во всей Европе, а также в Австралии, Америке и Японии. Самый теплый прием антарктическим первопроходцам оказали власти и общественность Новой Зеландии. Помимо дружеских приветствий и поздравлений, их всюду радушно приглашали в гости, с них не брали платы за посещение клубов, проживание в гостиницах, проезд в общественном транспорте. В ответ на телеграмму Скотта о благополучном возвращении пришло поздравление от короля Эдуарда.

10 сентября 1904 г., в день прибытия «Дискавери» в Портсмут, Скотт получил чин капитана 1 ранга. Городские власти Портсмута устроили великолепный банкет, на котором прозвучало много искренних и теплых спичей. Выступивший с кратким ответным словом Скотт особенно подчеркнул заслуги всех своих подчиненных, а затем скромно добавил: «Мы сделали много открытий, но по сравнению с тем, что осталось сделать, это не более как царапина на льду».

Приветственные розы, которыми во множестве награждались участники экспедиции, иногда больно кололись своими шипами. Торжественный завтрак по случаю прибытия «Дискавери» в Лондон был устроен в складском помещении, мрачные стены которого наспех задрапировали флагами. Корреспондент «Дэйли экспресс» возмущенно заметил, что «городские власти Лондона не оказали гостеприимства людям, достойно поддержавшим репутацию английских моряков как смелых исследователей. Вместо банкета в ратуше — завтрак на складе». Никто из лордов Адмиралтейства не присутствовал на завтраке, хотя начальник экспедиции и абсолютное большинство ее участников были военными моряками. Лорд‑мэр прислал вместо себя шерифа.

Возвратившись на родину, Скотт вскоре узнал, что почти одновременно с британской в антарктических просторах работали и другие экспедиции. Эрих Дригальский возглавлял германскую экспедицию на судне «Гаусс», которая открыла Землю Вильгельма II вблизи 90° в. д. Шотландец Уильям Брюс на китобойном судне «Скоша» открыл Землю Котса на берегу моря Уэдделла. Менее удачной оказалась шведская экспедиция Отто Норденшельда, чье судно «Антарктик» было раздавлено льдами и затонуло вблизи восточных берегов Земли Грейама, но все люди были спасены вспомогательным судном.

Для Скотта потянулись трудные дни, занятые работой над подробным отчетом об экспедиции, разъездами для чтения лекций и встреч, на которые он получал бесчисленные приглашения. Он посетил Эдинбург, Глазго, Данди, Гуль, Истборн, и всюду его восторженно приветствовали почитатели. Встречавшие его в разных городах устроители этих выступлений с удивлением замечали, что он выходит из вагона третьего класса. К этому его обязывала не только скромность, но и жесткий семейный бюджет. В это время, заканчивая дела по экспедиции, Скотт получал только половинное жалованье. Бедность преследовала его почти всю жизнь, но он всегда стойко нес свою аскетическую ношу.

Скотт стал кавалером ордена Виктории, получил золотую медаль Королевского географического общества. Золотыми медалями его также наградили географические общества: Шотландское, Филадельфийское, Королевское Датское, Шведское, Соединенных Штатов Америки. Несколько зарубежных географических обществ, и в их числе Императорское русское, избрали Скотта своим почетным членом. В начале 1905 г. Скотт был избран почетным доктором наук знаменитого Кембриджского университета. За короткое время он стал широко известным человеком, национальным героем Великобритании и нес это бремя славы достойно и скромно, оставаясь доступным, обаятельным в общении английским джентльменом. Все научные работники экспедиции получили Антарктическую медаль, отлитую по приказу короля.

Не обошлось и без неприятностей. Экспедиционное судно «Дискавери», прекрасно зарекомендовавшее себя в антарктических льдах, хотели сохранить для будущих исследований, передав его в ведение Адмиралтейства. Однако деятели морского ведомства потребовали продажи судна для возмещения долгов экспедиции, что и было сделано. Удрученный Клементс Маркхем, которому шел семьдесят пятый год, подал в отставку с поста президента Королевского географического общества. Осенью 1905 г. вышла в свет книга Скотта «Путешествие на „Дискавери“». Она была посвящена «отцу экспедиции и ее самому верному другу» — Клементсу Маркхему. Закончивший дела с отчетом и книгой капитан 1 ранга Р. Ф. Скотт возвратился на военную службу и был назначен командиром линейного корабля «Викториэс».

В редкие часы досуга Скотт иногда бывал у своих многочисленных друзей и знакомых. Один из таких визитов принес ему знакомство с красивой и независимой молодой женщиной. Кэтлин Брюс была одиннадцатым ребенком священника из Йорка, рано осиротела, воспитывалась сначала у дальних родственников, потом в монастырской школе, позже посещала художественное училище в Лондоне, проявив склонность к занятиям скульптурой. Недавно она вернулась из Парижа, где ее способности отметил Роден. Позже биограф Скотта заметит, что «Кэтлин обладала ясным логическим умом, открытым и искренним характером, была совершенно свободна от претенциозности и чрезмерных потребностей». Молниеносный роман бравого морского офицера и женщины‑скульптора завершился венчанием в сентябре 1908 г. Скотт в это время был командиром первоклассного линейного корабля «Балуок», но вскоре ему предложили постоянную должность в структуре Адмиралтейства, что давало возможность жить в Лондоне и разрабатывать планы новой экспедиции в Антарктиду.

Бывший спутник Скотта в походе на юг Эрнст Шеклтон в 1907 г. организовал собственную экспедицию в Антарктиду, главной целью которой объявил достижение Южного географического и Южного магнитного полюсов. В качестве средств транспорта он взял с собой десять низкорослых неприхотливых маньчжурских лошадок, девять собак и автомобиль. Базовый лагерь был устроен на мысе Ройдса (в 35 км севернее бывшей базы Скотта). Южная партия этой экспедиции в составе Э. Шеклтона, Д. Адамса, Э. Маршалла и Ф. Уайлда 9 января 1909 г. достигла 88° 23 ю. ш., откуда повернула обратно, не дойдя до полюса 180 км. Северная партия экспедиции в составе Т. Дэвида, Э. Маккея и Д. Моусона 16 января 1909 г. достигла Южного магнитного полюса, который в те годы находился в координатах 72° 25 ю. ш. и 155° 16 в. д. Это был грандиозный успех Шеклтона, но Южный полюс устоял.

Теперь, чтобы добыть деньги на экспедицию, Р. Скотт должен был первым пунктом ее задач поставить достижение полюса, остальное его возможных кредиторов и меценатов не интересовало. Лейтенант Э. Эванс, которого Скотт вскоре назначил своим помощником, впоследствии заметил: «Мы никогда не собрали бы средства, необходимые для экспедиции, если бы подчеркивали только научную сторону дела. Многие из тех, кто сделал в наш фонд самые крупные взносы, совершенно не интересовались наукой, их увлекала сама идея похода к полюсу». 13 сентября 1909 г. Р. Скотт сделал официальное заявление: «Главной целью экспедиции является достижение Южного полюса, с тем чтобы честь этого свершения досталась Британской империи».

Примерно за неделю до заявления Скотта пришло сенсационное сообщение из Арктики. Два американских полярных путешественника почти одновременно заявили, что достигли Северного полюса: Р.Пири утверждал, что сделал это в апреле 1909 г., а из телеграммы Ф. Кука следовало, что он побывал на полюсе годом раньше — в апреле 1908 г. Никто не знал, что сообщение американцев круто изменило судьбу еще одной экспедиции, которую снаряжал норвежский путешественник Руаль Амундсен, три года назад покоривший Северо‑Западный проход. Амундсен давно мечтал о путешествии на Северный полюс и тщательно готовил свою экспедицию, но теперь его планы рушились. После триумфа американцев никто не даст ему даже ничтожной суммы, а денег катастрофически не хватало. Вот почему он диаметрально изменил свои планы и решил попытать счастья на южной вершине планеты. Вот почему неожиданно в самой южной точке Земли пересеклись пути и судьбы двух великих полярных путешественников.

Страсти вокруг Антарктиды между тем накалялись. Пришли сообщения из Америки, Германии и Японии о намерениях вступить в борьбу за первенство на Южном полюсе. Сюжет принимал почти детективные формы.

В такой неожиданно обострившейся обстановке, на все лады подогреваемой прессой, Роберт Скотт возглавил свою вторую экспедицию в Антарктиду. Его экспедиционным судном стал китобойный барк «Терра Нова», принимавший участие в первой экспедиции в качестве второго вспомогательного судна. Во вторник 29 ноября 1910 г. этот корабль покинул гостеприимные берега Новой Зеландии и взял курс к морю Росса. Все дальнейшие события драматической экспедиции на протяжении шестнадцати месяцев день за днем подробно описаны самим капитаном Скоттом. Его подчиненные и друзья скупо описали трагический финал. Что можно к этому добавить?

Полюсная партия капитана Скотта достигла Южного полюса 17 января 1912 г., через месяц после того, как там побывала норвежская пятерка во главе с Р. Амундсеном. На обратном пути англичане все погибли от голода и сильных морозов.

У тех, кто впервые знакомится с историей гибели группы капитана Скотта, создается впечатление, что если бы пурги не было, то… Подобная постановка вопроса неприемлема, потому что все уже произошло и ничего изменить нельзя. Но здесь особый случай. Допустим, что три путешественника добрались до склада, где было достаточно керосина и продуктов, что погода не стала хуже в дальнейшем. До базы на мысе Эванса оставалось 210 км пути. Средняя скорость передвижения за последний месяц составляла 14 км в день. Она не только не могла возрасти (увеличивался вес саней из‑за припасов, взятых со склада), но даже удержать ее на этом уровне было бы почти невероятно. Потребовалось бы еще как минимум 15 суток изнурительного пути. За плечами всех троих было 140 дней тяжелейших физических нагрузок, все страдали от ушибов и обморожений, все находились на грани физического истощения. Шансов дойти до базы у них, увы, уже не оставалось даже при самых благоприятных внешних обстоятельствах.

Отрезок времени в 120–130 суток близок к тому предельному, в течение которого человек способен активно переносить тяжелые физические нагрузки, постоянно находясь в условиях низких температур, без малейших признаков комфорта во время ночного отдыха. Превышение этого срока ставит под угрозу жизнь из‑за наступающего физического истощения, при котором падает сопротивляемость морозу, возникает состояние безразличия, утрачивается способность адекватно оценивать обстановку. Без помощи извне в подобной ситуации быстро наступает обмораживание и гибель.

Фатальный исход похода англичан был предопределен недопустимо низкой скоростью передвижения санных партий. При этом поход главной партии растягивался на срок больше четырех месяцев и никак не укладывался в сезон короткого антарктического лета. Анализ ситуации, сложившейся в походе полюсной партии Скотта, показывает, что шансов на благополучное возвращение практически не было уже с 4 января, когда назад отправилась последняя вспомогательная группа лейтенанта Э. Эванса. Эти трое только чудом добрались до базы на 111‑й день пути. Причем самого Эванса уже везли на санях.

Поэтому продолжение похода англичан на юг с точки зрения обыкновенного человека выглядит настоящим безумством. Но Роберт Скотт и его товарищи не были обыкновенными людьми. В Антарктиде тогда вообще все люди были необыкновенными. А те, кто шел к полюсу, были безусловно выдающимися и храбрыми. Они знали, на что идут, и прошли этот путь до конца. Это было безумство храбрых! Если бы группа капитана Скотта возвратилась на базу, не дойдя до полюса, едва ли нашелся человек, который бросил бы им слова упрека. Просто их имена упоминались бы в ряду исследователей Антарктиды наравне со многими другими. Но этого не случилось.

Доблестные британцы перешагнули через невозможное. Трагедия полюсного отряда капитана Скотта обернулась одним из величайших образцов человеческого духа. Можно попытаться этого достичь, но нельзя уже превзойти. «Безумство храбрых — вот мудрость жизни!» — не о них ли сказал великий писатель?

Но во имя чего они погибли, спросит дотошный скептик, зачем вообще нужны такие жертвы? На этот вопрос в свое время ответил великий полярный путешественник, известный общественный деятель и гуманист Фритьоф Нансен: «История рода человеческого представляет собой непрерывное стремление выйти из тьмы к свету. Поэтому неразумно спорить о пользе познания; человек хочет знать, а если он этого больше не хочет, то он уже не человек».

И трудно придумать лучшую эпитафию на первом памятнике Скотту и его спутникам, погибшим во имя познания природы, чем знаменитая строка Альфреда Теннисона: «То strive, to seek, to find and not to yield» («Бороться и искать, найти и не сдаваться»). Именно так они и жили — боролись, искали, находили и не сдались до конца.

Последние слова, написанные Скоттом, были: «Ради Бога, не оставьте наших близких…» Родина услышала предсмертный крик капитана. Его матери, вдове и близким всех погибших спутников были назначены пожизненные пенсии. Был учрежден единый Фонд Скотта, в который со всех концов империи поступали благотворительные взносы. В короткое время было собрано более 75 тыс. фунтов стерлингов (всего к моменту ликвидации фонда в 1926 г. в него поступило 86 006 фунтов). Примерно половину поделили между родственниками погибших, выплатили все долги, остававшиеся за экспедицией, крупная сумма была выделена на издание научных трудов. Оставшиеся после этого 18 тыс. фунтов поделили поровну на сооружение памятника, мемориальной доски в соборе Св. Павла и учреждение Фонда финансирования полярных экспедиций.

Памятники капитану Скотту установлены на родине в Девонпорте, в Лондоне на площади Ватерлоо (работы Кэтлин Скотт), в Крайстчерче (Новая Зеландия), в Кейптауне, в Портсмуте (также выполненный Кэтлин Скотт). В Кембридже в 1926 г. основан Институт полярных исследований им. Скотта. Наконец, у набережной Темзы возле моста Ватерлоо поставлен на вечную стоянку его первый экспедиционный корабль «Дискавери», ставший мемориальным, едва ли не лучший из всех памятников, установленных в честь капитана.

Деев Михаил Гаврилович,

кандидат географических наук,

старший научный сотрудник

географического факультета МГУ,

почетный полярник

Глава I. По бурным морям

Последние приготовления в Новой Зеландии

Первые три недели ноября пролетели так быстро, что я не мог заниматься своим дневником и теперь должен восстанавливать его лишь по памяти.

Даты тут не имеют значения, но в течение всего этого периода офицеры и команда неустанно работали.

По прибытии с судна были выгружены все грузы береговой партии, включая постройки, сани и т. п. Пять дней оно простояло в доке.[1] Боуэрс подверг тщательному осмотру и сортировке все запасы и освободил много места, выгрузив тару и сложив содержимое ящиков в лазарет. Наш приятель Миллер [2] в это время осмотрел течь в судне и проследил ее до кормы. Он нашел трещину в фалстеме. [3] В одном случае отверстие, проделанное для сквозного стержня, оказалось слишком велико для болта. Миллер сумел преодолеть это затруднение, и когда судно спустили на воду и нагрузили, то течь чрезвычайно уменьшилась. Хотя она все же существовала, но была лишь немного больше той, какую всегда можно ожидать в старом деревянном судне.

Струя воды, которая была видна и слышна на корме, совершенно остановлена. Без паров течь можно удерживать посредством ручной помпы, качая два раза в день по четверти часа или двадцати минут. Но в сильно нагруженном состоянии судна, как в настоящее время, для этого понадобится от трех до четырех часов ежедневной работы насосом.

Прежде чем судно вышло из дока, Боуэрс и Уайт [4] вместе с частью грузчиков снова пересмотрели под навесом все запасы береговой партии. По‑видимому, все шло без всякой заминки. Покупки, сделанные в Новой Зеландии, и полученные там подарки — масло, сыр, копченые окорока, грудинка, языки, мясные консервы — были собраны и оприходованы.

Одновременно на обширном пространстве гавани соорудили постройки. Все было снова пересмотрено, рассортировано и помечено, чтобы не произошло никаких затруднений при сборке на месте. Наш превосходный плотник Дэвис, Форд, Эббот и Кэохэйн — все участвовали в этой работе. Была воздвигнута большая зеленая палатка и сделаны для нее стойки.

Когда судно вышло из дока, на палубе закипела работа. Офицеры и команда с частью грузчиков занялись погрузкой судна. Люди Миллера строили стойла для лошадей, убирали палубу, укрепляли палубные надстройки и приводили все в порядок. В машинном отделении работала команда Андерсена;[5] ученые занимались организацией своих лабораторий, а повар — устройством камбуза и т. д. На судне не находилось местечка, которое не было бы занято рабочими.

Мы готовились произвести погрузку следующим образом: в главном трюме укладывались все припасы береговой партии и части домов. Над этим сверху, на главной палубе, чрезвычайно тесно были уложены лесоматериалы, оставшиеся от домов, сани и всякое походное снаряжение, а также более крупные инструменты и машины, употребляемые для научных наблюдений. Все это сильно урезало пространство, предназначенное для людей, но размеры его были определены ими самими. Люди передавали через Эванса, что просят не принимать их в расчет и готовы стеснить себя насколько возможно. Несколько меньше кубических футов свободного пространства не имеет значения для них, говорили они. Пространство, отведенное людям, простирается от носового люка до штевня [6] на главной палубе.

Под баком [7] помещаются стойла для пятнадцати лошадей — максимум того, что можно было им отвести; спереди узкая, неправильной формы часть этого пространства набивается фуражом.

Прямо позади переборки бака находится маленький люк, служащий входом в обеденное помещение команды в бурную погоду. Далее идет фок-мачта, [8] а между нею и передним люком — камбуз и шпиль. С левой стороны переднего люка помещается очень крепкая деревянная постройка — стойла для четырех лошадей.

Позади носового люка находится холодильник. Он набит тремя тоннами льда. Туда положены 162 бараньи, три говяжьи туши и несколько жестянок со сладким мясом и почками. Туши уложены рядами, и между ними проложены деревянные доски. Такой порядок очень удобен, и я твердо надеюсь, что мы будем иметь всю зиму свежую баранину.

С каждой стороны главного люка и непосредственно примыкая к холодильнику помещены двое из наших трех моторных саней. Третьи сани стоят поперек кормы, там, где раньше помещалась лебедка. Впереди этого места устроен склад баков с керосином. Другой такой склад, покрытый сверху кипами фуража, находится между главным люком и грот-мачтой. Кроме того, ящики с керосином, парафином и спиртом расставлены вдоль всех проходов.

Мы запаслись 405 тоннами угля в бункерах и главном трюме, 25 тонн сложены в пространстве, оставленном в переднем трюме, и несколько больше 30 тонн на верхней палубе. Мешки с этим углем, вдобавок к тем предметам, о которых мы уже упоминали, составляют очень уж тяжелый палубный груз, и опасения за него вполне естественны. Но все, что можно было сделать для его укрепления и безопасности, было сделано.

Сумятицу на палубе завершают наши 33 собаки, [9] привязанные цепями к стойкам и болтам на холодильнике и главном люке между моторными санями.

Со всем этим грузом на борту судно все-таки сидит на два дюйма выше грузовой марки.[10] Резервуары наполнены прессованным фуражом, за исключением одного, содержащего 12 тонн пресной воды — количества, достаточного, как я надеюсь, на тот промежуток времени, когда мы дойдем до льдов.

Что касается фуража, то я первоначально заказал в Мельбурне 30 тонн прессованного овсяного сена, но Отс постепенно убедил нас, что этого корма далеко не достаточно, и количество сена для наших лошадей увеличилось до 45 тонн, кроме 3 или 4 тонн для немедленного употребления. Излишек состоит из 5 тонн сена, 5 или 6 тонн жмыхов, 4 или 5 тонн отрубей и некоторого количества дробленого овса. Мы совершенно не берем с собой зерна.

Мы ухитрились всюду насовать собачьих сухарей; общий вес их около 5 тонн. Мирз противится кормежке собак тюленьим мясом, но я думаю, что нам придется так поступать в течение зимы.

Мы остановились у Кинсеев [11] в их доме «Те Нот» в Клифтоне. Дом этот стоит на краю утеса, поднимающегося на 400 футов над морем. Оттуда вид открывается далеко на равнины Крайстчерча и на северный берег, ограничивающий их.

Если взглянуть прямо вниз, то видна гавань и извилистые устья двух маленьких речек, Эйвона и Уаимакарири. Вдали высятся горы, постоянно изменяющие свой вид, а еще дальше за северным изгибом моря можно видеть в ясную погоду красивые, покрытые снегом пики Канкура. Это чарующее зрелище. Такой вид, когда любуешься им из какого‑нибудь защищенного от солнца уголка в саду, пылающего массой красных и золотистых цветов, порождает в душе чувство неизъяснимого удовлетворения всем окружающим. Ночью мы спали в этом саду под спокойным ясным небом. Днем я отправлялся в свою канцелярию в Крайстчерче, заходил на судно или на остров и возвращался домой по горной дороге над Порт‑Хиллзом. Приятно вспоминать эти прогулки, они мне давали досуг для многих необходимых совещаний с Кинсеем. Он чрезвычайно интересовался экспедицией. Такой интерес со стороны чисто делового человека является и для меня преимуществом, которым я не замедлил воспользоваться. Кинсей будет моим агентом в Крайстчерче во время моего отсутствия. Я дал ему обычные полномочия своего поверенного и полагаю, что снабдил его всеми необходимыми сведениями. Его доброта к нам была выше всякой похвалы.

Выход в море

Суббота, 26 ноября. Мы назначили отплытие на 3 ч пополудни, и за три минуты до этого часа «Терра Нова» отошла от пристани. Собралась масса народа. Кинсей и я завтракали с друзьями на судне Новозеландской компании «Ruapehu» (Кинсей, Энслей, Артур и Джордж Роде, сэр Джордж Клиффорд и др.) и затем проводили «Терра Нова» до мыса, пройдя «Кэмбриэн» («Cambrian»), единственный находившийся тут военный корабль. Мы возвратились на портовом буксире. Два других буксирных судна, а также бесчисленное множество лодок следовали за уходившим судном. Киноаппарат усердно работал. Мы прошли по холмам в Сумнер. Видели «Терра Нова». Она казалась маленькой точкой на северо‑востоке.

Понедельник, 28 ноября. В 8 ч я захватил экспресс, шедший в Порт‑Чалмерс. Кинсей проводил нас. Уилсон присоединился в поезде. Родс встретил нас в Тимару. Получил телеграмму, в которой сообщалось, что «Терра Нова» прибыла в воскресенье вечером. Приехал в Порт‑Чалмерс в 4 ч 30 м. Нашел все в порядке.

Вторник, 29 ноября. Видел в городе Фенвика по поводу «Central News». Благодарил Гленденинга за прекрасные подарки (130 серых фуфаек). Отправился в ратушу, чтобы повидать городского голову. На корабле все благополучно.

Мы покинули пристань в 2 ч 30 м. Яркое солнце, веселый вид. Мелких судов провожало нас несколько больше, чем в Литтелтоне. Миссис Уилсон, миссис Эванс и Кинсей оставили нас и вернулись назад на портовом буксире. Другие буксиры следовали дальше с резервной канонеркой. Около 4 ч 30 м все покинули нас. Пеннел проверил компас, и корабль двинулся полным ходом.

«Терра Нова» во льдах

Вечер. Неясные очертания земли. Мерцает маяк на мысе Саундерс.

Среда, 30 ноября, полдень. Пройдено 110 миль. Весь день дул легкий ветерок с севера, усиливающийся к ночи и повернувший к северо‑западу. Яркое солнце. Корабль качает на юго‑западном волнении. Все бодры, за исключением одного или двух, страдающих от качки.

Мы идем вперед и легко скользим по волнам, но сжигаем уголь. По сообщению, в восемь утра сожгли за сутки уже 8 тонн.

Четверг, 1 декабря. Месяц начинается довольно хорошо. В течение ночи ветер усилился; мы ускорили ход до 8, 9 и 9,5 узла.[12] Свежий северо‑западный ветер и неспокойное море. Проснулся от сильного волнения.

Судно при этих условиях представляет любопытный, но не особенно приятный вид.

Внизу все так плотно заставлено и упаковано, как только способен ухитриться человек. А на палубе!.. Под баком стоят пятнадцать лошадей бок о бок, мордой к морде, семь с одной стороны, восемь с другой, а в проходе между ними — конюх; и все это качается, качается, качается непрерывно, повинуясь неправильному, ныряющему движению судна.

Если заглянуть в отверстие, оставленное в переборке, видишь ряд голов с грустными, терпеливыми глазами, наклоняющихся вперед со стороны правого борта, тогда как противоположный ряд откидывается назад; затем наклоняется левый ряд голов, а правый откидывается. Должно быть пыткой для бедных животных выносить день за днем по целым неделям такую качку. В самом деле, хотя они продолжают исправно есть, но от постоянного напряжения теряют вес и вообще хиреют. Все же об их ощущениях нельзя судить по нашей мерке. Есть лошади, которые никогда не ложатся, и все лошади могут спать стоя; у них в каждой ноге есть связка, которая поддерживает их вес, не напрягая чрезмерно их силы. Даже наши бедные животные ухитряются отдыхать и спать, невзирая на ужасную качку. Полагается им 4 или 5 тонн корма, и наш вечно бдительный Антон убирает с бака остаток. Он сильно страдает от морской болезни, но прошлой ночью курил сигару. Немного затянулся, затем наступил перерыв вследствие рвоты, но все‑таки он вернулся к своей сигаре и, потирая живот, заметил Отсу: «Нехорошо». Ну, не молодчина ли этот Антон!..

Помещающиеся у переднего подветренного люка четыре лошади защищены брезентами, и им вообще, пожалуй, лучше, чем их товарищам. За холодильником, по обе стороны главного люка, в двух громадных ящиках стоят моторные сани; ящики эти 16 X 5 X 4 поставлены на несколько дюймов выше палубы и занимают ужасно много места. Третьи сани стоят поперек кормы, где раньше помещалась задняя лебедка. Все эти ящики покрыты грубым брезентом и прикреплены толстыми цепями и канатами, так что неподвижность их вполне обеспечена.

Керосин для саней хранится в жестянках и баках, упакованных в крепкие ящики, установленные в ряд, поперек палубы перед самым ютом [13] и рядом с моторными санями. Керосина взято 2,5 тонны, и он занимает порядочно места.

Вокруг этих ящиков, от камбуза до руля, палуба завалена мешками с углем, составляющими палубный запас, — быстро, впрочем, убывающий.

Мы вышли из Порт‑Чалмерса, имея на корабле 462 тонны угля. Это было больше, чем я рассчитывал, и все‑таки грузовая марка была на 3 дюйма выше уровня воды. Корабль сидел кормой фута на два глубже, но это скоро должно измениться.

На мешках с углем, на санях, в пространстве между ними и на холодильнике размещаются собаки — всего 33. Их поневоле приходится держать на цепи; они пользуются прикрытием, насколько возможно на палубе, но положение их незавидное. Волны беспрестанно разбиваются о наветренный борт и рассыпаются тяжелым дождем брызг. Собаки сидят, повернувшись хвостами к потокам воды, и вода бежит с них струями. Жаль смотреть, как они ежатся от холода, и вся их поза выражает страдание; иной раз та или другая бедняжка жалобно взвизгивает. Вся группа представляет печальную, унылую картину. Поистине тяжелая жизнь у этих бедных созданий!

Мы кое‑как ухитряемся все усесться за столом в кают‑компании, хотя нас 24 офицера. Двое или трое обыкновенно бывают на вахте, а все же тесно. Стол у нас очень простой. Замечательно, как наши два буфетчика, Хупер и Нилд, умудряются со всем справляться: посуду вымоют, каюты приберут, всегда и везде готовы услужить и при этом неизменно веселы и приветливы.

При таком большом составе команды, по девяти матросов на каждую вахту, управлять судном легко. У Мирза и Отса свои помощники для ухода за собаками и лошадьми; но в такую ночь, как прошедшая, целая компания добровольцев не спит и проявляет трогательное усердие. Одни готовы помочь управиться с лошадьми и собаками в случае каких‑либо осложнений; другие вызываются ставить или убирать паруса или наполнять ящики углем из палубного запаса.

Роберт Скотт на борту судна «Дискавери» («Открытие») перед отправлением в свою первую экспедицию

Справа налево: Роберт Скотт, его первый помощник лейтенант Альберт Армитедж, доктор Эдуард Уилсон и Эрнест Шеклтон

Больше всех от морской болезни страдает, кажется, Пристли. Другие, которым не многим лучше, имеют уже некоторый опыт: им качка не впервые. Понтинг видеть не может пищи, но работы не прерывает. Мне рассказывали, что на пути в Порт‑Чалмерс он ставил несколько групп перед кинематографическим аппаратом, хотя неоднократно должен был отходить к борту. Вчера он проявлял пластинки, держа ванночку для них в одной руке и обыкновенный таз в другой!..

Мы прошли сегодня 190 миль. Это хорошее начало, но в одном отношении оно было невыгодно. Мы шли к острову Кэмпбелл, но уже рано утром стало ясно, что благодаря такому быстрому ходу мы прибудем к острову среди ночи, вместо того чтобы прибыть туда завтра, как я предполагал. Задерживаться в ожидании наступления дня было бы невыгодно при данных обстоятельствах, и потому мы отказались от этой части нашей программы.

Позднее днем ветер отошел к западу, слегка задерживая нас. Я надеюсь, что он не будет кружить дальше. Мы отошли теперь больше чем на один румб [14] к востоку от нашего курса ко льдам и больше чем на три румба от подветренной стороны острова Кэмпбелл, так что никак не можем подойти к острову.

Пятница, 2 декабря. День величайших бедствий. С 4 ч вечера ветер стал быстро свежеть, и вскоре мы шли только под марселями, кливером и стакселем. [15] Ветер дул все сильнее, и море сразу забушевало. Скоро судно глубоко заныряло, забирая много воды через подветренный борт. Отс и Аткинсон с помощью еще нескольких человек работали при лошадях, удерживая их на ногах. Ящики с керосином, фуражом и пр. стали срываться с верхней палубы. Больше всего бед наделали мешки с углем; волны буквально срывали их и швыряли на привязанные ящики. «Вы знаете, как тщательно все было привязано, но, как бы старательно все ни было привязано и прикреплено, ничто не могло устоять перед напором этих ящиков с углем»; [16] они действовали как тараны. «Ничего другого не оставалось, как только бороться со злом. Почти все люди работали целыми часами, сбрасывая со шкафута [17] мешки с углем за борт, перевязывая и укрепляя ящики с керосином и пр., насколько можно было при столь трудных и опасных условиях. Волны беспрестанно заливали людей и временами почти накрывали их. В такие минуты приходилось цепляться за что попало, чтобы не быть смытыми за борт. Только сорвавшиеся мешки с углем и ящики делали эту задачу весьма нелегкой. Едва восстанавливалось некоторое подобие порядка, набегала какая‑нибудь чудовищная волна, вырывала из рук веревки, и работу приходилось начинать сначала».

Ветер всю ночь усиливался, и море свирепело; судно безумно ныряло. Мы убавили паруса и остались при одних грот‑марселе [18] и стакселе. Наконец остановили машины и легли в дрейф, но и это мало помогло. С передней части судна, где Отс и Аткинсон работали всю ночь напролет, часто сообщали, что падали лошади. Предстояла беда хуже этого, много хуже: из машинного отделения донесли, что насосы засорились и вода поднялась выше решеток.

С этой минуты, было около 4 ч утра, машинное отделение сделалось центром внимания. Вода поднималась, несмотря на все усилия, и Лэшли, стоя по шею в бурлящей воде, упорно работал, стараясь прочистить насосы. Одно время казалось, что с помощью трюмного насоса и паровой донки [19] как будто удастся осилить воду, но эта надежда оказалась скоропреходящей: пятиминутное откачивание неизменно приводило к одному результату — общему засорению насосов.

Дело принимало плохой оборот. Количество забираемой воды при столь сильной качке крайне ухудшало положение. «Мы знали, что при нормальных условиях воды пропускалось немного, но мы знали и то, что значительная часть воды, заливавшей верхнюю палубу, должна была протекать вниз; она струями проникала сквозь палубу. „Тяжело груженное судно и без того сидело глубоко. Еще немного, и оно могло погрузиться сверх меры, а в таком положении все могло случиться“. Ручной насос откачивал какие‑то капли, и никак нельзя было добраться до его всасывающей трубы. Вода, по мере того как поднималась, приходила в соприкосновение с котлом и нагрелась, наконец, до того, что невозможно было работать у всасывающих труб. Уильямс признал себя побежденным и вынужден был потушить огни в топках.

Что делать? Положение в данный момент представлялось весьма мрачным. Волнение, казалось, еще усиливалось; масса зеленой воды обрушивалась на корму; судно под этим напором переваливалось с боку на бок; большой кусок фальшборта [20] был унесен.

Мне самому случалось стоять по пояс в воде.

Палуба представляла собой поистине ужасное зрелище, а в машинном отделении вода, хотя и не в очень большом количестве, так разливалась по всему полу, что производила устрашающее впечатление. Лейтенант Эванс поставил ютовых матросов в две смены с ведрами. Всю ночь и весь следующий день они вычерпывали воду, и их работа, сверх ожидания, оказалась не совсем бесплодной. Вода по крайней мере не прибывала; как будто даже слегка убывала. Мы далеко не миновали опасности, но у нас загорелась надежда. Да и как я мог не надеяться, видя такое удивительное усердие всей команды. Офицеры и матросы пели за своей тяжелой работой; ни один не утратил бодрости духа.

Ночью утонула одна собака; одна лошадь околела, и еще двум очень худо; вероятно, лишимся и их. «Волной иногда уносит собаку, и ее спасает только цепь. Мирз с помощниками беспрестанно спасают то одну, то другую от грозящего им удушения и стараются получше укрыть их — задача почти безнадежная. Одну бедняжку так и нашли задушенною; другую унесло с такой силой, что цепь порвалась, и она исчезла за бортом, но следующая волна каким‑то чудом принесла ее обратно, и собака теперь совершенно здорова». Шторм взял с нас тяжелую дань, но я чувствую, что все кончится хорошо, если только мы справимся с водою. Еще одну собаку унесло за борт. Увы! Слава богу, шторм слабеет. Волны все еще высятся горами, но судно уже не так бросает. Молю Бога, чтобы мы смогли к утру вновь стать под паруса.

Суббота, 3 декабря. Вчера ветер к вечеру постепенно утих. Палубу не так заливало, поэтому меньше воды поступало внутрь судна и машинное отделение понемногу освобождалось от нее. Работа продолжалась непрерывно в две смены. Лейтенанту Эвансу наконец удалось прочистить насосы, и, к общей радости, вода впервые хлынула из насоса полной струей. С этой минуты стало ясно, что мы справимся, и, хотя насос несколько раз опять засорялся, все же вода в машинном отделении быстро убывала. К полудню развели огни в топках. Ручной насос был приведен в полный порядок и почти досуха выкачал воду из трюмов. Теперь можно было вынуть большое количество угля и золы.

Все опять хорошо, и мы плывем в южном направлении под парами и парусами. Кэмпбел и Боуэрс на верхней палубе деятельно заняты проверкой всего. Днем мы выбросили в море через люк на баке наших двух мертвых лошадей. Это оказалось нелегкой задачей, потому что отверстие люка было слишком мало и лошадиный труп с трудом пролезал в него. Осмотрели холодильник и нашли его в полном порядке.

Хотя мы еще не совсем вне опасности, так как новый шторм мог бы привести к гибельным последствиям, однако удивительно, как изменилось к лучшему наше положение за последние сутки. Остальные сознались, что они тоже разделяли вчера мою точку зрения относительно серьезности положения, но теперь мы снова полны надежд.

Насколько можно подсчитать, мы, кроме повреждения бортов, потеряли двух лошадей, одну собаку, 10 тонн угля, 65 галлонов керосина и ящик спирта для научных препаратов. Потеря серьезная, но меньше, чем я ожидал. «Мы сравнительно легко отделались; все же нехорошо было нарваться на шторм в такое время». Третья лошадь, которая в шторм была на время подвешена на повязке, стоит опять на ногах, хотя еще не твердо, и может поправиться, если не будет нового шторма. Осман — наша лучшая упряжная собака — сегодня утром был очень плох, но после того как он весь день пролежал в сене в тепле, ему стало гораздо лучше. «Еще несколько собак сильно хворали и требовали ухода…» Ветер и волнение как будто опять усиливаются, с юга идут крупные волны; но барометр стоит высоко; новой бури не должно быть, пока он не упадет.

Понедельник, 5 декабря. Ю. ш. 56°40. Барометр почти не меняется с субботы. Западный ветер то усиливается, то ослабевает. Мы снова легли на курс, и все, по‑видимому, обстоит благополучно. Хуже положение лошадей. До сегодняшнего утра, несмотря на благоприятный ветер и море, судно сильно раскачивается на волнах юго‑западного направления. Наши животные очень страдали, особенно те, которые находились на баке. Сомневаюсь, смогут ли они перенести еще бурную погоду, не отдохнув некоторое время. Молюсь, чтобы не было больше штормов. Декабрь должен быть хорошим месяцем, в море Росса он всегда был хорошим, и в настоящее время все указания благоприятны. Но надо быть ко всему готовым; я сильно беспокоюсь за наших животных.

Собаки совсем поправились и благодаря прекрасной погоде снова в хорошей форме. Груз на палубах будет уменьшен; весь уголь снят с верхней палубы, керосин хранится теперь лучше, так что в этом отношении нам не страшен новый ураган. Кэмпбел и Боуэрс работали не покладая рук, приводя все в порядок на палубе.

Снова выдвигается вопрос, не устроить ли нам станцию на мысе Крозье. Это представило бы много выгод: дало бы возможность легко дойти туда в короткое время, потому что не будут отрезаны ни осенние, ни летние партии, потому что Великого ледяного барьера можно достигнуть, не переходя через трещины, и потому что путь к полюсу сразу идет прямо к югу; затем сравнительно мягкие климатические условия и отсутствие буранов у островков, куда собираются пингвины для кладки яиц; удобство для наблюдения высиживания императорского пингвина и для нового изучения геологии вулкана Террор, не говоря о разных мелких удобствах, таких, как добыча льда, камня для сооружения убежища и пр. Неудобства состоят главным образом в возможной трудности выгрузки — так как прибой очень затруднил бы дело и мог бы даже помешать выгрузке лошадей и моторов. Затем — несомненная необходимость перейти значительное расстояние по голым скалам прежде, нежели удастся добраться до ровного снежного покрова, от которого, быть может, отделяет крутая гряда вышиной в 300–400 футов. И опять‑таки может оказаться затруднительным управление судном во время выгрузки из‑за течений, айсбергов и плавучих льдов. Надо посмотреть, но в общем проект высадки на мысе Крозье несомненно заманчив. В худшем случае можно бы высадить лошадей в проливе Мак‑Мурдо и отправить их в обход походным порядком. Солнце сегодня ярко сияет, все сохнет, и волнение, кажется, утихает.

Вторник, 6 декабря. Ш. 59°7, 177°51 в. д. Хороший ход S17 Е153; 457 до Полярного круга. Волнение продолжает утихать; ход ровный и спокойный. Я очень рад, главным образом за лошадей. У некоторых из них отеки ног; однако все едят хорошо. Бедняжки, они сильно изнурены и истощены, но в общем стали веселее и здоровее. Нет сомнения в том, что им плохо на баке, но, так или иначе, кого‑то нужно было туда поместить. Четыре лошади, помещенные в средней части судна, которые, по предположениям, должны были находиться в самых скверных условиях, оказались в значительно лучшем положении, чем лошади на баке.

Барометр опускается, но не быстро и стоит все еще выше нормального. Днем затуманило. Еще один день, и мы должны выйти из района западных сильных ветров.

Мы продолжаем обсуждать проект высадки у мыса Крозье и, по мере того как рассматриваем его, все больше увлекаемся им. Например, с такой базы мы должны составить себе верное представление о движении Великого ледяного барьера и об относительном движении среди выдвигаемых давлением ледяных гряд. Несомненно, было бы величайшим счастьем благополучно высадиться там со всеми нашими припасами и громоздкой кладью.

Все очень веселы. Весь день слышен смех и песни. Любо плавать с такой веселой командой. Сегодня неделя, как мы вышли из Новой Зеландии.

Среда,10 декабря. Ш. 01°22, 179°56 в. д. Хорошо идем S25 Е150. Антарктический полярный круг 313. Барометр быстро и неуклонно падал всю ночь, а сегодня утром неожиданно так же круто пошел вверх. Одновременно с этим с юго‑запада подул резкий бриз и заставил нас уклониться от курса на три румба. Море было по‑прежнему спокойно, что свидетельствует о близости льда. Сегодня в полдень температура воздуха и воды была 34° [+1,1 °C] — еще лишнее подтверждение этого предположения. Подул славный ветер, и вновь идем по курсу делая от 7 до 8 узлов. Множество птиц около нас. Впервые увидели буревестников и большую чайку (скуа) Мак‑Кормика. Продолжают появляться альбатросы и буревестники. От холода мы все голодны, и страшно смотреть, как быстро все съедобное уничтожается нашими двадцатью четырьмя молодцами со здоровыми аппетитами.

Вчера обсуждал работу западной геологической партии и объяснял Понтингу, как желательно было бы, чтобы он к ней присоединился. Я даже думал поставить его во главе этой партии, как старейшего и опытнейшего путешественника. Говорил об этом ему, потом Гриффису Тэйлору. Последний, видимо, был глубоко огорчен. Мы втроем обсудили этот вопрос, и Понтинг сразу же отказался, объявив свое полное согласие признать главенство Тэйлора. Получилось удовлетворительное решение, показавшее Понтинга в самом выгодном свете. Он, несомненно, славный малый.

Сэр Клементс Маркхэм, инициатор экспедиции на «Дискавери»

Кстати, приведу здесь образчик того, каким духом воодушевлены наши люди. После шторма, в той части верхней палубы под баком, где помещаются лошади, открылась сильная течь, и грязь из стойл протекала вниз на койки и постели. Но никто об этом не заикнулся. Люди как можно лучше завешивались клеенками и брезентами, но ни разу не пожаловались. Надо признаться, что столовая команды донельзя неудобна. Все разбросано; вода всюду нашла себе дорогу; дневного света нет; воздух проникает только через небольшой люк; освещение лампами крайне неудовлетворительно. Люди на палубе неоднократно мокли до костей и не имели возможности переменить одежду. Если все это принять в соображение, надо дивиться их безропотной выносливости.

Первый лед. Сегодня за обедом пронесся слух, что появились льды. Эванс подтвердил заявление Читэма, что, когда солнце выглядывает из‑за облаков, далеко к западу виднеется айсберг.

Четверг, 8 декабря. Ш. 63°20, 177°22 з. д.; S31 Е138. До Полярного круга 191.

Вчера вечером в первую вахту ветер значительно посвежел и начал довольно сильно задувать. Судно слегка отклонилось от курса — не более чем на два румба. Пришлось убрать брамсель и грот‑мачту, а позднее, ночью, ветер постепенно перешел во встречный.

В 6 ч утра пришлось убрать все паруса, и сегодня весь день судно ныряет при крепком ветре и умеренном волнении. Барометр в течение суток поднимался, но теперь как будто собирается повернуть назад. Было светло всю ночь, что всегда приятно, только этот противный ветер сильно испытывает терпение, тем более что угля у нас выходит больше, чем я рассчитывал. Мы умудрялись держать от 62 до 63 оборотов машины на девяти тоннах угля, но каждые три дня вынуждены были опреснять воду, на что уходило еще полтонны. Кроме того, полтонны в неделю расходует повар. Пробивать путь к Южному полюсу, бесспорно, не так легко!

Ночью меня очень беспокоила качка. Судно ныряло, беспорядочное волнение кидало его резкими, короткими движениями. При каждом броске мысли мои обращались к нашим бедным лошадям. Они сегодня чувствуют себя как будто недурно; но понятно, что постепенно теряют силы. Так и хочется, чтобы судно больше не качало и чтобы они хорошенько отдохнули. Бедные, терпеливые создания! Невольно спрашиваешь себя, надолго ли они сохраняют память о претерпеваемых страданиях. Животные часто помнят места и условия, в которых они терпели бедствия или испытывали боль. Помнят ли они такие обстоятельства, которые производят на них глубокое впечатление страха или внезапной боли, сглаживается ли у них воспоминание о длительных тяжелых переживаниях? Кто скажет? Было бы великим благодеянием природы, если бы у них изгладилась память об этих неделях медленной, но неизбежной пытки.

Собаки снова чувствуют себя прекрасно. Для них самое неприятное быть постоянно мокрыми. Именно вследствие этого состояния, длившегося в течение всего шторма, мы едва не лишились нашего чудного собачьего вожака. Утром его нашли в крайнем истощении, только слабо вздрагивающим. Жизнь едва теплилась в нем. Османа зарыли в сено, и так он пролежал сутки, отказываясь от пищи. Он проявил изумительную выносливость своей породы тем, что уже через сутки ожил как ни в чем не бывало.

Около нас кружились антарктические буревестники (Реtrels). Одного поймали.

Попозже, около 7 ч пополудни, Эванс увидел два айсберга далеко слева; их можно было видеть только с салинга.[21] Уже много раз видели китов Balaenoptera Sibbaldi. Говорят, это самые большие из всех млекопитающих. [22]

Пятница, 9 декабря. Ш. 65°8, 177°41 з. д. Хороший ход S4 W109. Остров Скотта S00 W147.

В 6 ч утра увидели впереди айсберги и паковые льды. [23] Сначала мы думали, что это осколки айсбергов, но, проникнув дальше, встретили небольшие, сильно подтаявшие льдины толщиной не больше 0–3 футов. «Я надеялся, что такого льда мы не встретим до 65° или, по меньшей мере, 66° широты». Решили идти к югу и западу насколько позволит открытая вода, и нам это отчасти удалось.

В 4 ч дня, в то время, когда я пишу эти строки, мы все еще продолжаем находиться в открытой воде и по‑прежнему идем, почти не отклоняясь от курса. Прошли сквозь пять или шесть полос тонкого льда. Ни одна из них не превышала 300 ярдов в поперечнике. Мы прошли мимо нескольких очень красивых айсбергов, по большей части столообразной формы, высотой от 60 до 80 футов, и мне начинает казаться, что в этой части Антарктики найдется немного айсбергов большей высоты.

Два айсберга заслуживают более подробного описания. Один, к которому мы подошли очень близко с левой стороны, чтобы снять его для кинематографа, был высотой футов в 80, с плоским верхом, и как будто оторвался сравнительно недавно. Верхняя и нижняя части описываемого айсберга были, по‑видимому, разного происхождения, как будто материковый ледник был покрыт постепенным напластованием ежегодно нараставшего снега. То, что я назвал «проникающими слоями голубого льда», представляет собою замечательное явление; можно подумать, что эти слои представляют поверхности, оттаявшие под влиянием жаркого солнца и ветра и потом опять замерзшие.

Это требует исследования.

Второй айсберг отличался бесчисленными вертикальными трещинами. Они, по‑видимому, шли зигзагами, ослабляя структуру горы, так что различные расселины были образованы ими под разными углами и были разнообразного вида, вследствие чего поверхность горы была очень неправильна и прорезана огромными вертикальными щелями. Можно предположить, что такая гора пришла из страны ледяных переворотов, например с Земли Короля Эдуарда. Сегодня мы видели мною китов‑полосатиков, выбрасывающих высокие черные струи, — Balaenoptera Sibbaldi. Кругом нас летают антарктические и снежные буревестники, а сегодня утром летал капский голубь.

Мы встретили паковые льды севернее, чем ожидали, и не знаем, чем это объяснить. Надеемся, но без большого к тому основания, что не встретим слишком тяжелых льдов.

«Дискавери», вмерзший в лед во время первой арктической экспедиции Роберта Скотта

10 ч вечера. Мы хорошо подвигались в течение дня, но полосы пакового льда встречаются все чаще по обеим сторонам, уже полями значительной протяженности. Попадается множество айсбергов; около половины их плосковерхие; остальные — подтаявшие и прихотливых форм.

Небо сегодня удивительное. Облака всевозможных форм, в разнообразных условиях света и тени. Солнце беспрестанно выглядывало из‑за облаков, временами ярко освещая то ледяное поле, то вздымающийся отвесной ледяной стеной айсберг, то клочок морской лазури. Солнечное сияние и тени весь день сменяли друг друга. Вечером очень мало зыби и судно идет без качки, на ровном киле, спокойно; изредка только получается толчок, когда оно наткнется на льдину.

Трудно передать чувство облегчения при таком спокойном ходе после недавних бурных дней. Облегчение, ощущаемое лошадьми, можно только вообразить; собаки же заметно повеселели и порезвели, так же как и люди. Плавание обещает сойти благополучно, невзирая на грозящие задержки. Если лед уплотнится, я непременно потушу топки и выжду, пока он раскроется. Не думаю, чтобы лед долго оставался закрытым на этом меридиане. Этой ночью мы должны перейти 66‑ю параллель.

Суббота, 10 декабря. По счислению 66°38 ю. ш., 178°47 з. д. Хорошо идем S17 W94. Мыс Крозье 688. Оставались на палубе до полуночи. Солнце только что погрузилось за южный горизонт. Зрелище было исключительное. Северное небо, роскошно‑розового цвета, отряжалось в морской глади между льдами, горевшими огнями разных оттенков от цвета полированной меди до нежного желтовато‑розового; к северу и айсберги и льды отливали бледно‑зеленоватыми тонами, переливавшимися в темно‑фиолетовые тени, а небо переходило от бледно‑зеленых тонов в шафранные. Мы долго засматривались на эти чудные световые эффекты. Судно в течение ночи пробиралось по разводьям, и утро застало нас почти у края открытого моря. Мы остановились, чтобы запастись водой с чистенькой торосистой льдины, и достали около 8 тонн воды. Ренник сделал измерение лотом; [24] глубина 1960 морских саженей. Трубка принесла два маленьких кусочка вулканической лавы с примесью обыкновенного морского глобигеринового ила.[25]

Уилсон застрелил несколько буревестников. Нельсон вертикальным неводом изловил несколько раковидных и других животных, взял пробу воды и измерил температуру на глубине 400 метров. На этой глубине вода теплее.

Около полутора часов мы шли сначала через довольно слабый пак, а затем среди тяжелых старых льдин, сгруппированных около большого айсберга. Мы сделали обход. Идти стало легче. Хотя, по мере нашего продвижения к югу, льдины попадались не такие громадные, толщина их увеличилась. Я заметил большие пласты сравнительно тонкого льда, очень рыхлого и легко раскалывающегося. Эти льды похожи на те, которые мы встречали во время плавания на «Дискавери», но только несколько толще.

В 3 ч мы остановились и убили четырех тюленей‑крабоедов. [26] Вечером к обеду у нас была печенка, очень вкусная.

Сегодня вечером попали в очень плотный лед, и было сомнительно, стоит ли пробиваться через него. Но ясный небесный свод на юге заставляет меня думать, что в этом направлении должна находиться более чистая от льдов вода. Может быть, расстояние до нее около 00 миль, но 00 миль при данных условиях — это много. Когда я, в 11 ч вечера, спустился вниз, чтобы лечь спать, Брюс силой, и не без успеха, пробивался вперед, но время от времени вынужден был останавливать судно. Я заметил, что лед становится глаже и тоньше. Местами виднелись признаки сжатия, и там лед был очень тонок.

«Мы весьма тщательно изучали опыт наших прежних плаваний, чтобы выбрать лучший меридиан, по которому идти к югу. Я думал, и до сих пор думаю, что все указывает на 178° западной долготы. Мы вошли в морские льды, приблизительно следуя этому меридиану, и в награду за нашу предусмотрительность попали в такие плохие условия, каких доселе не встречало ни одно судно — хуже, чем я себе представлял на любом меридиане. Для того чтобы понять затруднительность нашего положения, нужно составить себе понятие о том, что такое сплошные льды и как мало известно об их движениях.

Пак в этой части света состоит: 1) из прошлогоднего льда, образовавшегося на море у края антарктического материка; 2) из очень тяжелых старых льдин, прошлым летом вынесенных из бухт и проливов, но не успевших уйти на север до наступления зимы; 3) из сравнительно толстого льда, образовавшегося на море Росса ранней прошлой зимой, и 4) сравнительно тонкого льда, образовавшегося в некоторых частях моря Росса в середине или к концу прошлой зимы.

Все эти ледяные покровы в продолжение всей зимы, несомненно, двигаются и перемещаются, разрываются, напирают друг на друга, толпятся. Тысячи айсбергов быстро несутся сквозь эти льды, образуя торосы и гряды и вообще производя всякие беспорядки. В разводьях вода зимой, конечно, замерзает, образуя новый, более тонкий покров.

С наступлением лета северная кромка покрова разрушается, тяжелая океанская зыбь проникает в нее, дробя лед на более мелкие куски. Тогда вся масса двигается к северу и прибой с моря Росса переходит в наступление на южный край ее.

Этим объясняется, почему у северных и южных пределов плавучих льдов льдины и обломки бывают сравнительно невелики, тогда как в середине встречаются ледяные поля в две и три мили в поперечнике. Объясняется и то, почему сплошные льды могут состоять из разнообразных ледяных масс, перемешанных в хаотическом беспорядке.

Далее станет понятно, почему ледяной пояс с течением лета становится более узким, а отдельные льдины тоньше и меньше.

Мы знаем, что там, где в начале января можно найти сплоченные льды, в феврале можно встретить открытое море. Вообще можно сказать, что, чем позже, тем больше шансов на успешное плавание.

Прокладывая себе путь через паковые льды, судно должно пробиваться через них, расталкивать или обходить их, с учетом, что нельзя толкать льдины, имеющие больше 200 или 300 ярдов в поперечнике.

Может ли судно пройти или нет, зависит от толщины и свойства льда, величины отдельных льдин и их сплоченности столько же, сколько и от силы судна.

Положение главных масс паковых льдов и сплоченность отдельных льдин зависят почти всецело от преобладающих ветров. Нельзя знать, какие ветры преобладали до прихода данного судна; поэтому нельзя точно знать о положении и сплоченности льдов.

Сплоченность льдов в известных пределах меняется день ото дня и даже час от часу. Такие изменения тоже обусловливаются ветром, но не всегда непременно местным ветром, так что они являются иной раз прямо загадочными. Видишь, как льдины в данное время напирают одна на другую, а час или два спустя между ними оказывается разрыв шириной в фут или больше.

Когда льдины плотно прижимает друг к другу, трудно, а иногда невозможно пробить себе дорогу через них, но, когда сжатие слабеет, множество узких трещин позволяет протиснуться зигзагами».

Глава II. В плавучих льдах

Воскресенье, 11 декабря. Ночью лед становится все сплоченнее, и пробиться через него в 6 ч утра оказалось почти безнадежной задачей. Состав его здесь однороден — отдельные льдины, фута в 2 1/2 толщиной, очень плотны. Они тесно спрессованы друг с другом, но из‑за неправильной их формы между ними часто образуются открытые пространства, по большей части треугольной формы.

Надо полагать, что такие льды занимают гораздо большее пространство, чем первоначально, когда они представляли одно цельное поле. Если б море Росса весной было сплошь покрыто льдом, то все количество плавучих льдов к северу от него, когда они разобьются, должно было бы покрывать громадную площадь. Лед, в котором мы застряли, наверное, пришел из моря Росса. Это вызывает, однако, недоумение, так как сжатие отсутствует.

Мы плотно засели в паковый лед на весь день. С 6 ч утра сильный ветер со снегом дул с запада и северо‑запада. Ветер уменьшился к ночи, и барометр, начавший быстро падать прошлой ночью, остановился. Я надеюсь, что ветер скоро переменится. Напор льдов прекратился, но они не раскрылись.

Сегодня утром Ренник бросал лот и встретил дно на глубине 2015 морских саженей. Лот принес оттуда частицы первичной лавы. Это как будто свидетельствует о сильном разрушении вулканической лавы льдами…

После обеда все люди пошли на лед побегать на лыжах. Такой моцион — большое удовольствие.

Ожидание требует терпения, хотя в такой ранний сезон мы должны были бы быть готовы к этому. Трудно знать, когда сможем опять попробовать двинуться.

Понедельник, 12 декабря. Сегодня лед немного разреженнее. Льдины лишь слегка соприкасаются краями, тогда как вчера они плотно напирали одна на другую. Лейтенант Боуэрс, Отс и Гран отправились исследовать возвышенность, некоторыми принимаемую за островок, но оказавшуюся, как я и был уверен, айсбергом, любопытной, впрочем, формы — вроде купола, окруженного очень низкими ледяными утесами.

Развели пары и в 11.30 пошли недурно на всех парусах, только очень неровно. Вышли из крупных, толстых льдов в более легкие, но скоро опять попали в тяжелый лед и целых полчаса не двигались с места. Так и пошло: то молодые, легкие льды, то старые, массивные; иногда попадалась выдвинутая сжатием гряда торосов, крайне тяжелая.

Вчера самым приятным событием явилось то обстоятельство, что мы продвинулись на 15 миль к юго‑востоку и таким образом фактически не приостановили своего продвижения вперед, хотя оно и было довольно медленным.

Не знаю, что думать об этих льдах и когда мы из них выберемся.

Сегодня мы испытали печь Аткинсона, приспособленную для ворвани. Внутри печи находится изогнутая кольцом трубка с отверстиями в нижней части. Через эти отверстия на асбестовую горелку капает жир. Ворвань помещается в баке, соответствующим образом смонтированном вокруг дымохода. Избыток ворвани из этого резервуара попадает в питающую трубку в печке, снабженную краном, регулирующим эту струю. Устройство прибора очень простое и, как уже было доказано, чрезвычайно эффективное. Печь дает много тепла, но, конечно, от нее исходит некоторый запах ворвани. Однако с такой печью на юге никто не останется без пищи и теплого жилища.

Мы с Райтом обсуждали, почему торосы на морском льду дают пресную воду. И сошлись на том, что рассол просто вытекает изо льда. Интересно было бы выловить кусок морского льда и проследить этот процесс. Интересен самый факт, показывающий, что процесс, образующий торос, на самом деле производит пресную воду. Этот факт может иметь чрезвычайно важное значение для исследования ледяного покрова.

Поистине нелегко добраться до нашей зимовки. Сначала штормы с большим волнением, теперь эта борьба со льдами.

Вторник, 13 декабря. Я почти всю ночь не ложился. Никогда не испытывал таких быстрых и резких перемен. В последнюю «собачью» вахту [27] мы шли сквозь молодой, мягкий лед вроде «сала», [28] делая на всех парусах по четыре или пять узлов. В первую вахту опять попали в тяжелый, крепкий лед. Средняя вахта застала нас в открытой полынье, а кругом был прочный, толстый лед. Мы прошли его, затем, стараясь держаться открытой воды и недавно замерзших водных поверхностей, хорошо продвинулись вперед. Под конец этой же вахты снова стало плохо, а в начале следующей так плохо, как никогда: кругом тяжелый, торосистый лед, льды, выступающие на 7 или 8 футов над поверхностью воды и очень глубоко уходящие в воду. Точно такой лед мы видели у Земли Короля Эдуарда во время плавания на «Дискавери».

Последнюю часть утренней вахты мы провели в длинной полынье, недавно затянутой льдом.

Такие перемены страшно действуют на нервы. Ничто так не утомляет, как необходимость беспрестанно приспосабливаться к новым условиям. Один час все как будто идет хорошо; в следующий — положение кажется безвыходным. Не знаешь, на что решиться, особенно если принять в расчет трату угля, и хорошо ли мы сделали, пробуя продвинуться так далеко на восток.

В течение первой вахты мнения разошлись. Казалось, следовало остановиться, потому что было бесполезно толкаться без всякого результата. Но затем наступило улучшение и, казалось, все было хорошо. Однако трудно себе представить условия более тяжелые; положение менялось ежечасно. Сегодня утром мы встретились за завтраком в очень бодром настроении. Судно хорошо продвигалось в течение двух часов, потом мы вдруг попали в чрезвычайно плохие условия и тотчас же остановились. Я полагаю, что мы могли бы снова двинуться назад, но решили лучше воспользоваться этим обстоятельством и запастись водой. Большие льдины во всяком случае очень удобны для этой цели. Лот, брошенный Ренником, на глубине 2124 морских саженей указал такое же дно со включением вулканической лавы.

Вторник, 13 декабря (продолжение). 67°30 ю. ш., 177°58 з. д.

Хорошо идем S20 W27. Мыс Крозье S21 W644. Мы попали в сплошную массу льда, затем пробились сквозь него и медленно, с большим трудом, проложили себе дорогу к одной из недавно замерзших полыней. Но когда добрались до ее слияния с другой полыньей в юго‑западном направлении (куда я предполагал идти), то испытали большое недоумение. Оказалось, что большие льдины обнаруживают стремление сомкнуться. Плотность 6–7‑дюймового молодого льда в полынье, казалось, сильно возрастала от бокового сжатия. Но какова бы ни была причина этого, мы все же двинуться не могли.

Наконец было решено потушить огни и стоять на месте, пока не наступит перемена к лучшему. При настоящем положении вещей делать попытки прорваться — напрасная трата угля. В течение последних дней нас относит к востоку. Является ли это обычным направлением в этом районе или оно вызвано преобладанием ветра с запада? Возможно, что от этого в значительной мере зависит срок нашего освобождения из ледяного плена. Досадно, но надо вооружиться терпением. Воспользуемся остановкой для научных работ.

Во льдах солнце редко бывает. Однако все утро было солнечное; только к полудню снова набежали с севера тучи, а теперь валит снег. Штиль.

Среда, 14 декабря. Положение N2 W'. Нас все еще со всех сторон окружает лед. С грот‑мачты можно видеть несколько клочков открытой воды в разных направлениях. Но общий вид — все такой же унылый, торосистый лед.

Ветер дует с юго‑запада, 2 балла. Солнце светит ярко, и видно хорошо.

Судно повернулось по ветру, и льды кругом находятся в постоянном движении. Они, медленно двигаясь, изменяют свое относительное положение. Темп 35° [+1,6 °C]. Вода 29,2–29,5° [‑1,6–1 °C]. В подобных условиях тонкий рыхлый лед должен все время размякать. Несколько дюймов такого льда, во всяком случае, позволят нам продвинуться.

Только тут вполне представляешь себе убийственную монотонность продолжительного пребывания в дрейфующих льдах, какую пережил Нансен и другие. Невольно воображаешь себе такие дни помноженными на недели и на месяцы. Для нас по крайней мере это ново, у каждого своя работа, поэтому нет места слишком тоскливому нетерпению. Нельсон и Лилли всю ночь занимались измерениями течений и получили кое‑какие результаты. Они собираются систематически исследовать подводные температуры и поработать с вертикальным неводом.

Течение удовлетворительное. Последние два дня определение местонахождения судна было хорошим.

Лучше всего держать курс на север и на запад. Я очень опасался, что нас отнесет к востоку, а следовательно, к области постоянного пака. Если же мы будем продолжать идти в прежнем направлении, то выход нашего судна в открытую воду — только вопрос времени.

Сегодня утром мы все упражнялись в ходьбе на лыжах на большом ледяном поле, у которого стали на ледяной якорь. Гран замечательно искусен в ходьбе на лыжах и прекрасно обучает этому нас. Было жарко и пришлось сбрасывать одну одежду за другой. Солнечный Джим [Симпсон] и Аткинсон разделись до пояса и в таком виде носились по ледяному полю в течение некоторого времени. У всех почти были защитные очки от яркого света. Понтинг пробовал сделать цветную фотографию, но оттенки льдов слишком нежны.

Вечером я вышел на лед с лейтенантами Кэмпбелом и Эвансом. Каждый из нас поочередно возил остальных двух. Это было довольно легко — везти от 310 до 320 фунтов. Но, очевидно, возить такой груз на санях будет невозможно. До чего загадочная вещь эта перевозка грузов!

Если бы только знать, что этому сидению скоро будет конец, то, собственно, не о чем было бы и тужить. Оно дает нам возможность практиковаться с нашими приборами для исследования морских глубин и всех приохотило учиться лыжному искусству.

Прибой значительно усилился, но невозможно определить направление, откуда он исходит; можно только отметить, что судно и обломки льда то и дело ударяют по льдине.

Сегодня мы открыли холодильник — мясо в превосходном состоянии, большая часть его все еще заморожена.

Четверг, 15 декабря. 66°23 ю. ш., 177°59 з. д. N2, Е51/2. Утром положение оставалось прежним. Перед завтраком пробежался на лыжах. Совсем иначе себя чувствуешь, когда моционом приведешь кровь в обращение.

После завтрака были выданы людям лыжи. Всем очень хочется научиться, и Гран давал уроки утром и днем.

Мирз вывел часть собак— две упряжки по семи собак — и запряг их в сани. Он выбрал для испытания тех, которые находились в наихудшем состоянии. Многие сильно разжирели, и дыхание у них стало короткое, хотя трудно себе представить, с чего бы им жиреть: они никогда не получают больше двух с половиной сухарей в день. Лошади в общем имеют очень хороший вид, особенно те, у которых стойла на палубе.

Ренник получил глубину 1844 сажени; опрокидывающиеся термометры были помещены непосредственно у дна и на 500 саженей выше. Во время нашего выжидания мы сделали ряд измерений температуры дна. Нельсон попробует сделать еще несколько наблюдений над течениями сегодня вечером или завтра.

Очень неприятно, что нас все уносит к северу, но мы радуемся, что не идем к востоку. Сегодня ночью было тихо и около судна видна вода, но, по‑видимому, она не распространяется далеко. Между тем хрупкие и более тонкие льдины тают. Все должно помогать нам, но такое ожидание испытывает наше терпение.

Мы уже знаем, что при северо‑западном и западных ветрах льдины стремятся сомкнуться и расходятся, когда нет ветра. Вопрос заключается в том, разойдутся ли они больше при восточном или юго‑восточном ветре. На это мы надеемся.

Признаки наличия свободной воды, несомненно, скорее увеличиваются вокруг нас, чем уменьшаются.

Пятница, 16 декабря. Сегодня утром ветер подул с северо‑востока. Повалил снег, мелкий град и затем дождь. Он усилился и продолжался весь день.

Льдина, на которой мы катались на лыжах, раскололась, мы вытащили наши ледовые якори, поставили передний парус и двинулись с ним. С хорошим ветром мы еще подняли паруса на фок‑мачте и медленно отодвинули в сторону тяжелые льды. Во время завтрака наше судно вошло в длинный канал с чистой водой, и мы около получаса хорошо плыли. Попав опять в сплошные льды, мы нашли их более тонкими и медленно двинулись дальше. В общем сделали 3 мили.

Я уже несколько времени замечаю огромного размера льдины, представляющие как бы цепочку озер среди массы сплошных льдов. Мне очень хотелось узнать их толщину. Они, наверное, происходят от замерзания сравнительно недавних полыней в этом зимнем льду, из чего следует, что они с каждым днем должны становиться более рыхлыми. Если бы знать наверное, во‑первых, что эти обширные ледяные поля простираются к югу, во‑вторых, что судно в состоянии через них пройти, то стоило бы поднять пары. Мы подошли к краю такого поля, сквозь которое судно под парусами не пройдет, но я уверен, что прошло бы под парами. Типичный ли этот лед? И много ли его впереди?

Сегодня одна лошадь свалилась. Отс полагает, что это случилось во сне. Все же это нехорошо: у них не очень‑то много сил. Вот почему задержка так неприятна, иначе не о чем было бы особенно сожалеть.

Суббота, 17 декабря. 67°24 ю. ш., 177° 34 з. д. Дрейф в продолжение 48 ч на S82, Е9,7. Был сильный дождь, барометр падал, предсказывая шторм. Сегодня утром ветер усилился до 6 баллов.

К полудню кривая барографа пошла вверх, ветер слегка спал и небо постепенно очистилось.

Сегодня довольно ясно, дует слабый юго‑западный ветер. По‑видимому, с запада должны бы начаться сильные бури в таких широтах. Я, кажется, в первый раз вижу дождь у Южного полярного круга. Интересно знать, как он действует на таяние льдов.

Мы едва продвинулись в течение дня, но айсберги, которые стали за эту неделю нашими старыми друзьями, непрерывно находились в движении. Один из них приблизился, описав вокруг корабля почти полный круг. Очевидно, эти айсберги находятся в беспорядочном движении. В течение 48 часов их, видимо, несколько отнесло к востоку, как и нас. Другое интересное наблюдение, сделанное вечером, заключалось в том, что ряд толстых льдин медленно проплыл мимо судна, а более тонкий лед окружил его.

Цвет неба к югу как будто указывает на открытое море. Я с нетерпением жду возможности двинуться с места, и все же кажется, что благоразумнее еще несколько обождать. Я, наверное, так и решил бы, если бы не лошади.

Все удивительно веселы и бодры духом. Весь день слышен смех.

Нельсон закончил измерения температуры. Последнее наблюдение им было сделано сегодня на 1800 метрах.

Интересно, что температура самого нижнего слоя воды 20 декабря была на две десятых градуса выше, причем она равна температуре на соответствующей глубине 15 декабря. [29]

Серия температур моря

Воскресенье, 18 декабря. Ночью было тихо и льды разошлись. Между ними больше открытой воды, хотя не слишком много. В общем, то, что мы наблюдали при расхождении льдов, указывает на очень незначительное увеличение пространства открытой воды. Все же у нас создалось впечатление, что льдины не стремятся сдвигаться, а скорее имеют тенденцию расходиться. Они лишь слегка соприкасаются, и это обстоятельство благоприятно для судна в его попытках прокладывать себе дорогу, так как каждая льдина может сдвигаться, когда ее толкают.

Если ледяное поле ограничено открытой водой, то ясно, что незначительное увеличение его периферии или небольшое внешнее движение льдин должно сильно увеличивать пространства открытой воды и создавать условия для свободного передвижения.

В 3 ч утра сообщили, что лед разошелся. Тотчас же был отдан приказ разводить пары. Жребий брошен, и мы должны сделать решительный шаг в направлении к открытому морю.

«Дискавери» на зимовке в заливе Мак‑Мёрдо во время первой экспедиции. Залив свободен ото льда

С северо‑запада идет большая волна; она поможет нам двигаться.

Вечер. Опять необыкновенные перемены. Сначала дело шло очень плохо. Понадобилось почти полчаса, чтобы двинуться с места, и почти час, чтобы пробраться к одной из больших льдин, о которых я говорил. Затем, к моему ужасу, судно остановилось. Снова с большими усилиями мы протолкнулись к трещине, проходившей через ледяное поле, но продвигаться в ней пришлось с большими усилиями и остановками. Затем нам опять пришлось повернуть к югу, чтобы избежать другую льдину больших размеров, но когда ее обошли, то стало легче. С 6 ч мы могли держаться постоянного курса, лишь изредка задерживаясь на пути перед какой‑нибудь более толстой льдиной. К 7 ч стало еще легче продвигаться через молодой лед, а в 8 ч судно вышло на открытую воду. Некоторое время мы думали, что наши затруднения уже кончились, и радость была велика. Но, увы, она продолжалась недолго. К концу этой полосы мы снова попали в плотный паковый лед. Без сомнения, примесь этого льда вызывает появление открытых полыней, и я не могу не думать, что это ледяное поле Земли Короля Эдуарда. Мы направляемся на юго‑запад, насколько можем.

Какая это раздражающая игра! Никогда нельзя сказать, что может произойти через полчаса или даже через четверть часа. На один момент все как будто идет хорошо, но в следующую же минуту начинаешь сомневаться в успехе.

Новая рыба. Как раз в конце открытой полыньи сегодня вечером мы перевернули маленькую льдину и на верх другой соседней льдины выбросило рыбу. Остановились подобрать ее. Это оказалась красивая серебристая Notothenia. Как я думаю — новый вид.

Снежные шквалы налетают с промежутками. Постоянный северо‑западный ветер. Сравнительно тепло.

Мы увидели сегодня вечером первого взрослого императорского пингвина.

Понедельник, 19 декабря. Невзирая на множество сильных толчков, судно в течение ночи прошло порядочное расстояние, но сегодня с утра условия такие ужасные, как никогда. Мы попали, по‑видимому, в самую середину сжатых ледяных масс, простирающихся во все стороны до пределов зрения. Положение со всех сторон крайне опасное. Я решил продвигаться к западу, только бы выбраться из этого ужасного сплоченного льда. Громадное терпение представляет единственное средство в данном случае.

Это большая неудача.

Попали мы в эти толстенные льды в час пополудни и протиснулись через самые чудовищные, какие я когда‑либо видал. Выдвинутые давлением гряды возвышались на 24 фута над поверхностью и погружались, наверно, не менее чем на 30 футов в глубину. Наносимые нами удары свидетельствовали о несокрушимости этих масс. К утру мы выбрались в узкие открытые расселины, покрытые тонким ледяным салом.

Благодаря этому мы несколько продвинулись. Боюсь, что повредили руль, он плохо поворачивается в одну сторону. Положение все же трудное во всех отношениях. Утро было солнечное и безветренное.

Полдень. 67°54,5 ю. ш., 178°28 з. д. Хороший ход S34 W37; мыс Крозье 606. К полудню с юга потянул туман с очень легоньким бризом. Погода снова переменилась, но я, право, не знаю, к лучшему или к худшему.

Стало меньше старых, толстых льдов; с другой стороны, годовалые льды, страшно торосистые, заключающие в себе старые льдины, непомерно увеличились в объеме.

Мы прошли мимо ледяного поля, имеющего не меньше мили в поперечнике.

Из этого можно заключить, что до открытой воды очень далеко.

Сегодня утром продвигались, в основном придерживаясь курса, но перспективы снова плохие — лед как будто смыкается. Придется опять запастись терпением. Мы должны настойчиво проталкиваться вперед.

Мы в плену.

5 ч 30 м. Во время дневной вахты мы прошли мимо двух громадных айсбергов. Первый из них был неправильной столообразной формы. Слоистая поверхность у него явно отсутствует. Я предполагаю, что неровное дно бывает этому причиной, потому что оно придает неодинаковую выпуклость частям этого айсберга. Вторая гора имела купол и двойной пик. Эти горы все еще являются загадкой. Но я склоняюсь к своему первоначальному взгляду, что у них образуется купол, когда они выброшены на берег и изолированы.

Эти две горы оставили длинные полосы открытой воды в ледяном поле. Мы прошли через них, делая около 3 узлов, но, увы, в том направлении, которое нас увлекло несколько к востоку от юга. Трудно переходить с одного пути на другой, но сами эти пути совершенно свободны от льда. Я заметил с огорчением, что встречаемые нами льдины начинают принимать гигантские размеры. Одна или две из них были не меньше двух или трех миль в поперечнике. Это, по‑видимому, указывает на очень далекую открытую воду. Но одно наблюдение доставило нам все‑таки большое удовлетворение: мы заметили, что толщина льдин все уменьшалась. Первоначально они были сильно сдавлены и сжаты. Видны были полосы и груды льда, образованные в результате сжатия, усеивавшие поверхность крупных льдин, но по перевернутым обломкам было ясно, что в то время, когда произошли все эти пертурбации, льдины были тонкие.

Около 4 ч 30 м мы достигли группы шести или семи низких плосковерхих айсбергов высотою около 15 или 20 футов. Они были такие же, как на Земле Короля Эдуарда, и, вероятно, происходили оттуда. Три из них красивой однообразной формы, с плоскими верхушками и прямыми перпендикулярными стенками. Другие имели нависшие карнизы, а некоторые были покаты к краям. По другую сторону айсбергов не видно было открытой воды и нельзя было знать, что будет дальше.

Положение неожиданно опять изменилось к лучшему. По обе стороны от нас все еще большие льды, но торосов на них немного; на поверхности их имеются лужи, и проходы между ними заполнены ледяным салом; толстый лед встречается редко. Разница удивительная.

Тяжелый лед и гигантские айсберги вызывали чрезвычайно тревожное настроение, казалось совершенно немыслимым, чтобы судно смогло пробиться через них. Воображение рисовало всевозможные предположения, как, например, возможность продолжения дрейфа дальше на север и освобождение от льдов только в более позднее время года. То обстоятельство, что теперь окружающий нас лед немногим толще 2–3 футов, является огромным облегчением. Точно освободились от ужасного заключения.

Эванс сегодня дважды предлагал остановиться и выждать, а в трех случаях и я колебался в своем решении продолжать путь. Если условия не изменятся и в дальнейшем, нет надобности говорить, как мы будем рады, что продолжали упрямо стремиться вперед, несмотря на безнадежные перспективы. Удержится ли это положение или нет, но все же приятно, что позади нас остается проходимый лед…

Пропасть, которая заставила Скотта, Уилсона и Шеклтона отказаться от дальнейшего продвижения на юг во время первой экспедиции

Видел двух морских леопардов [30] в воде, лениво нырявших под льдинами. У них красивые гибкие движения.

Я просил Пеннела составить карту плавучих льдов. Это даст понятие о происхождении разных видов льдов и об их общем направлении. Мне сдается, что выдвигаемые сжатием гряды по большей части образуются вследствие прохода айсбергов через сравнительно молодой лед. Я себе представляю так: при замерзании моря льды уносят с собой айсберги, но ясно, что скорость движения их различна. При частых остановках айсберги крошат плавучие льды. Это мнение подтверждается наблюдением. Большинство гряд состоит из обломков поля толщиной не более одного‑двух футов. Кажется также, будто помятый, битый лед встречался нам большей частью там, где много айсбергов. Выдавленная сжатием гряда у встреченного нами вчера столообразного айсберга громоздилась с одной его стороны до 15 футов высотой. Вчера было много айсбергов и наблюдалось значительное сжатие. К вечеру их не было, и — сжатия почти никакого. Сегодня утром айсбергов мало и сжатие сравнительно незначительное. Все это указывает на то, что ничем не теснимые льды едва ли стали бы сильно сжимать судно.

Сегодня утром видел императорского пингвина. Когда я пытался его поймать, то у самого судна поднялся один из китов нового вида, описанного Уилсоном, имеющий острый спинной плавник. Я полагаю, что этот плавник был четырех футов высотой.

Приятно видеть, как ныряют снежные и антарктические буревестники на перевернутых и затопленных льдинах. Вода смывает со льдин «Euphausia» — род маленьких креветок, которыми питаются морские птицы. Антарктические буревестники ведут себя довольно робко.

Список прозвищ моих спутников

Эванс — Тедди;

Уилсон — Билл, дядя Билл, дядюшка;

Симпсон— Солнечный Джим;

Понтинг — Понко;

Кэмпбел — Помощник, Господин помощник;

Пеннел — Пенелопа;

Ренник — Парни;

Боуэрс — Пташка;

Тэйлор — Гриф и Кейр Харди;

Нельсон — Мэри и Бронте

Черри‑Гаррард — Черри;

Райт — Сайлас, Торонто;

Пристли — Раймонд;

Дэбенхэм — Дэб;

Дрейк — Фрэнсис;

Аткинсон — Джен, Хелмин, Атчисон;

Отс — Титус, Солдат, Фермер;

Левик— Тоффарино, дружище;

Лилли — Лисли, Геркулес, Лизи.

Вторник, 20 декабря, полдень. 68°41 ю. ш., 179°28 з. д. Хороший ход S36 W58; мыс Крозье S20 W563. Благоприятные условия продержались вчера до полуночи. Мы переходили из одного разводья в другое, испытывая лишь случайные небольшие затруднения. К 9 ч прошли вдоль западной кромки большого скопления очень толстого льда из морского залива. Такой лед может явиться из внутренних областей и заливов пролива Виктории, где снег глубоко залегает. На мгновение возникло опасение, что ледовая обстановка ухудшается, но нам за час удалось пройти эти тяжелые льды и вернуться в прежнее положение, двигаясь между огромными льдами.

Во время средней вахты Боуэрс сообщил о встречной льдине в 12 кв. миль. Мы очень хорошо продвигались ночью и во время утренней вахты. К 8 ч утра с запада поднялся умеренный ветер, и лед начал смыкаться. Мы с трудом подвигались, так что пришлось потушить огни в ожидании, чтобы лед снова разредился. Этим временем займемся измерением глубины, произведем тралы неводами. Боюсь, что еще далеко до открытой воды.

Льдины очень велики, а в том месте, в котором мы остановились, они, по‑видимому, сформировались в начале прошлой зимы. Опять появились признаки увеличивающегося сжатия. Вчера айсберги попадались на нашем пути редко, но сегодня их несколько вокруг нас. Одни из них увенчаны большими торосами. Любопытно, каким образом эти огромные глыбы очутились на такой высоте. Мне думается, что этот айсберг отделился от гряды, образовавшейся в результате сильного сжатия.

Позже это предположение оказалось ошибочным. При ближайшем осмотре стало совершенно очевидно, что айсберг опрокинулся и что большая часть верхнего слоя толщиной, может быть, в 20 футов соскользнула с него, оставив на вершине торосы, словно острова. Видно, опять придется вооружиться терпением.

Вечером того же дня. Ветер переместился с запада к WSW и продолжает дуть с силой почти в шесть баллов. Мы стоим спокойно у ледяного поля; по ветру от нас 200–300 ярдов открытой воды.

Почти весь день небо было чистое, лишь изредка проплывали по нему клочки низких слоистых облаков и быстро двигались легкие перистые облачка. Лед закрылся. Надеюсь, он снова раскроется, когда ветер станет слабее. Позади нас очень много открытой воды. Айсберг, о котором я писал сегодня утром, кружится вокруг нас на расстоянии 800 ярдов от судна. Координаты и расстояние изменились настолько неравномерно, что совершенно ясно, что дифференциальное движение между поверхностными слоями воды и слоями, передвигающими айсберги (от 100 до 200 м вглубь), совершенно разнородны.

Несколько часов провели на льду, упражняясь в ходьбе на лыжах, что всегда доставляет нам удовольствие. Главная наша забота теперь — уголь; мы его изводили страшно много. С тех пор как судно вошло в полосу льдов, мы прошли 240 миль. Измерение лотом сегодня указало 1804 сажени. Температура была 20° [‑6 °C] прошлой ночью и держалась весь день на 2–3° ниже точки замерзания. Сегодня очень хорошие условия для ходьбы на лыжах.

Среда, 21 декабря. Ветер все еще сильнее дул сегодня утром, но переместился к юго‑западу. Небо было обложено тучами; очень холодно и неприятно. Теперь солнце проглядывает сквозь тучи, ветер стихает, и вообще погода становится лучше. В течение ночи нас относило к двум большим айсбергам, а когда время подошло к завтраку, мы очутились в неприятной близости к одному из них. Но все же, если бы нам удалось продвинуться в юго‑восточном направлении, то мы, очевидно, попали бы на открытую воду.

Местоположение в полдень — 68°25 ю. ш., 179°11 з. д. Мы развели пары и двинулись вперед. Один или два раза нам пришлось потерять около двадцати минут, пробиваясь сквозь скверные места, но все указывает на то, что скоро наше положение облегчится. Плотность окружающих нас льдов приводит в отчаяние, а из‑за айсбергов нет возможности хотя бы некоторое время постоять спокойно.

Понтинг снял несколько прекрасных фотографий, а Уилсон сделал несколько прелестных рисунков льдов и гор. Описание нашего плавания во всяком случае не будет иметь недостатка в хороших иллюстрациях. Между нами, оказывается, много талантов по этой части.

Дэй, Тэйлор, Дэбенхэм и Райт также принимают участие в работе по фиксированию айсбергов и льдов, встречающихся на нашем пути.

5 ч дня. Ветер несколько улегся и дует с юго‑запада. Мы прошли утром 2,5 мили, потом опять застряли. Благодаря нашим усилиям мы отошли на довольно большое расстояние от угрожающих айсбергов. Некоторые из них, находившиеся с подветренной стороны, уже далеко, но все же они существуют, и это лишает наше положение полной безопасности. О, как раздражают подобного рода бесконечные задержки, в то время как расход угля прекращается! Кроме того, нас относит на север и на восток. Все это поистине страшно неприятно. Не люблю тушить огонь в топках, когда нас окружают эти айсберги.

Уилсон отправился ловить пингвинов, для этого он лег ничком на лед. Мы видели, как птицы к нему подбегали, потом в нескольких футах от него поворачивались и обращались в бегство. Он говорит, что они бежали к нему, пока он пел, и убегали от него, как только он умолкал. Все это были годовалые птицы и казались необыкновенно пугливыми; их, по‑видимому, привлекало к судну смешанное чувство любопытства и страха. Они все также милы и до крайности комичны, интересны и очень любопытны. Каждый раз, когда мы начинаем петь, они прибегают вприпрыжку. Мы поем специально для них. Часто можно увидать группу полярных исследователей, сидящих на юте и во весь голос распевающих: «У нее колокольчики на пальцах рук и кольца на пальцах ног, она едет на слоне…» и т. д. Исполнители всегда окружены толпой восхищенных пингвинов Адели. [31] Мирз привлекает их больше всех — у него большой, музыкально звучащий, хотя и несколько детонирующий, голос. Он заявляет, что под звуки гимна «Боже, спаси короля» пингвины неизменно устремляются обратно в воду, и, спору нет, это случается довольно часто.

Ряд айсбергов должен составлять большую преграду для паковых льдов, в значительной степени мешая их дрейфу и образуя проходы открытой воды. В связи с тем что айсберги, несомненно, влияют на образование гряд путем сжатия, ясно, что они оказывают большое воздействие не только на формацию льдов, но и на их движение.

Четверг, 22 декабря. В полдень 68°26 2" ю. ш., 179°8 5' з. д. Перемены нет. Ветер упорно дует с юго‑запада при ясном небе и устойчивом барометре. Этому не видать конца. Не везет нам, да и только. Мы погасили в топках огни. У нас под ветром айсберги, но надо как‑нибудь пройти мимо них; нельзя больше без толку жечь уголь. У нас осталось его меньше 300 тонн, судно просто пожирает его. Нельзя не пугаться — а тут еще лошади с каждым днем хиреют. Одно только ободряет нас: это большие разводья к востоку и юго‑востоку, но нет возможности к ним пробраться через тесно сплоченные льды. Хоть то хорошо, что нас так мало унесло в восточном направлении. Аткинсон нашел в кишках пингвина Адели нового солитера, очень тонкого, в одну восьмую дюйма длиной, с головкой в виде пропеллера.

Пятница, 23 декабря. Вчера к 10 ч вечера поднялся легкий ветер, и судно повернулось. Поставили передние паруса, и нас подвинуло на несколько сот ярдов к северу, но скоро мы опять засели, очутившись очень близко к большому айсбергу, с наветренной его стороны. При быстро усиливающемся ветре положение не совсем приятное, хотя и не особенно опасное. Поставив все паруса, судно медленно обошло айсберг, увлекая за собою льды, и как только уменьшилось их давление, скользнуло в открытую воду, которая находилась под самым айсбергом.

Мы увидели перед собой вполне реальную перспективу уйти к востоку и позднее — к югу. За утреннюю вахту мы значительно продвинулись вперед, следуя вверх по разводьям, и задолго еще до полудня повернули на юг, а затем на юго‑запад.

Мы продвинулись на 81/2 S22'E и около 5'SSW. Около часа пополудни мы увидели идущий к югу длинный канал, отделенный от нас только широкой полосой льда со многими полыньями. Мы пытались прорезать его, но засели на полпути и с одними парусами не могли двинуться ни взад, ни вперед. Пары приказано развести, но придется ждать их почти до полуночи. Выберемся ли мы из этих льдов к Рождеству?

Льды сегодня были крупнее, но тоньше и более рыхлые. На поверхности их пятнами разбросаны большие лужи; из них некоторые разбегаются длинными линиями, как будто идут от трещин; местами есть и трещины без воды. Такие льды, очевидно, составлены из старых, смерзшихся вместе льдин, а линию соединения скрывает выпавший позже снег.

Месяц назад было бы, вероятно, трудно разглядеть неровности или различие в природе разных частей льдин, но теперь молодой лед по большей части под водой и быстро тает — оттого и лужи… Я склонен думать, что почти все большие льдины, так же как и льдины меньшей величины, бывают сложного состава. Цементирование для льдин не требует непременным образом черты рыхлости, принимая во внимание, что толщина цементирующихся льдин не слишком варьируется. Молодой лед или даже лед, образовавшийся за один сезон, понятно, не может плотно прикрепиться к старым толстым льдам залива, и потому их можно найти изолированными — даже в этот сезон.

Торжественная встреча «Дискавери» в Новой Зеландии после возвращения из первой экспедиции

В личной жизни нашей команды особенных происшествий не может быть в такое, в сущности, скучное время. Но отрадно следить за тем, как постепенно, бессознательно укрепляются добрые отношения между ее членами. Невозможно себе представить большей свободы от ссор и всяких дрязг. Я ни разу не слыхал ни одного сердитого слова и не видал ни одного недоброго взгляда. Все наше маленькое общество пропитано духом терпимости и благожелания. И нельзя не порадоваться, видя, что люди способны сохранять такие неизменно добротоварищеские отношения, проживая в столь тяжелых условиях, среди такого однообразия, окруженные опасностями.

Идут приготовления к празднику. Странно подумать, что мы уже пережили самый долгий день южного года.

Сегодня утром видели кита длиной 25–30 футов. Встречаются пингвины Адели, стаями в 20 и больше птиц. Никогда мне не приходилось до сих пор встречать их в таком большом количестве на сплошных льдах.

После полуночи 63 декабря. Проталкиваясь вперед и назад, нам удалось вырваться из ледяной тюрьмы и проследовать в канал, ведущий к открытой воде.

Судно попало в такую полосу, где открытой воды больше, чем льда. Вода образует большие, неправильные полыньи в три или четыре мили в поперечнике, соединенные множеством каналов. Последние — явление непонятное — все еще заключают в себе огромных размеров льдины. Мы сейчас прошли мимо одной льдины, имеющей не меньше двух миль в поперечнике. В таких каналах, с плавающими в них льдинами, мы не можем двигаться по прямой линии. Нам часто приходится делать большие обходы, но в общем в спокойных водах и при благоприятном ветре мы подвигаемся все же хорошо. Даже в таких открытых водах, как здесь, удивительно, что льдины столь велики. Нет сомнения, что прибоя с юга здесь не может быть. На льдинах лужи; толщина льдин не больше двух футов. Впереди виднеются один или два айсберга.

Суббота, 24 декабря. Сочельник — 69°1 ю. ш., 178°29 з. д.; S22 Е29, мыс Крозье 551. Увы! Сегодня в 7 ч утра мы уперлись в сплошное ледяное поле, простирающееся по всем направлениям, кроме того, по которому мы пришли.

Должен признаться, что, ложась в 3 ч утра, я уже думал, что пришел конец нашим бедам. Чуть‑чуть смущала только мысль о размерах льдин, но я никак не подозревал, что мы опять угодим в сплоченный лед за этими большими пространствами открытой воды. Все было благополучно до 4 ч, когда впереди снова появилась белая стена; в пять мы прошли все каналы и вошли в пак. В 7 ч мы очутились совсем близко от огромного, состоявшего из множества льдин поля.

Не припомню, видал ли я еще подобной величины ледяные поля. Но это поле не обойти и не пробить. Делать нечего, пришлось остановить машину и загрести жар. Каждую минуту лед может разойтись и открыть дорогу к другому пространству открытой воды к югу. Но нельзя поручиться, что такие задержки не случатся еще и еще, пока существуют эти огромные льды. Недели через две они начнут понемногу распадаться, и судну во многих местах можно будет пройти.

Как поступить при таких обстоятельствах — очень трудно решить.

Дать огням в топках потухнуть — значит идти на расход двух с лишком тонн угля при новом нагревании котла. Если же огней не тушить, этих двух тонн хватит всего на день. Значит, если стоять придется дольше суток, экономнее будет тушить. Стало быть, при каждой остановке надо решать, сколько придется простоять — меньше или больше суток.

Прошлой ночью мы хорошо подвигались в течение 5 или 6 ч, но не следует забывать, что это нам стоило 2 тонны угля в прибавку к тому, что уже истрачено. Если будем ждать, то, по всей вероятности, нас отнесет к северу. Во всех других отношениях условия должны улучшиться, за исключением того, что южная кромка льдов постоянно увеличивается.

Наблюдения над течением и ветрами в сплошных льдах показали приблизительно следующее:

Это как будто указывает, что обыкновенно течение зависит от ветра. У нас преобладали западные ветры, и это в области, где должны были бы преобладать восточные.

Теперь у нас восточный ветер, каков‑то будет результат?

Воскресенье, 25 декабря, Рождество. По счислению 69°5 ю. ш., 178°30 з. д. Третьего дня я совсем было понадеялся, что праздник застанет нас в открытой воде, но обманулся. Лед окружает нас; низко ходят облака, и время от времени падает из них легкими хлопьями снег, затемняя небо. Там и сям небольшие полыньи отбрасывают столбы черных теней на облако, и эта чернота преобладает в том направлении, откуда мы прибыли. Везде же все кругом окутано белой дымкой, висящей над сверкающим льдом.

Мы фактически не можем двигаться под парусами и едва ли могли бы проталкиваться, идя под парами. Кажется, что с каждым шагом вперед возможность продвижения уменьшается.

Ветер, прошлой ночью так долго дувший с запада, упал. Сегодня тянет с северо‑востока равномерный бриз [32] с силой в 2–3 балла. Поскольку человек никогда не должен терять надежду, то мы надеемся на то, что восточный ветер будет дуть не переставая. Опять требуется терпение и терпение.

Здесь мы находимся, по‑видимому, в полной безопасности. Лед так тонок, что не может сжатием повредить нам; айсбергов нет вблизи. Тонкий лед дразнит нас ложными надеждами. Несмотря на неблагоприятные перспективы, все на судне веселы в предвкушении праздничного обеда.

Кают‑компания разукрашена флагами. Сегодня утром на богослужении присутствовали все и рьяно пели гимны. Куда нам теперь пытаться идти: на восток или запад? Я пытался идти на запад, потому что большинство морских путей находится там и потому что никому до сих пор не приходилось сталкиваться с такими тяжелыми условиями, как наши. Других причин для выбора этого направления нет, а вся последняя неделя, в течение которой мы шли на запад, не подтвердила соображений, которыми мы руководствовались при выборе именно этого направления. День ознаменовался неожиданным событием: у принадлежащей Крину крольчихи родились 17 детенышей. А он заранее роздал 22! Не знаю, какая судьба ожидает это семейство, но пока в сене под баком им тепло и уютно.

Полночъ. Валит густой снег. Температура +28° [‑2° C]. Холодно и слякотно. Сейчас кончился наш веселый вечер. Обед был чудесный: суп с томатами, маленькие пирожки, рагу из пингвиновых филе, ростбиф, плум‑пудинг, спаржа, шампанское, портвейн и ликеры — меню поистине праздничное. Обед начался в 6 ч и кончился в 7. Целых пять часов после того вся компания сидела за столом и во весь голос пела. Среди нас нет особых талантов, однако каждый старался как мог и хоры были оглушительные. Даже удивительно, что у такой немузыкальной команды такая страсть к пению. В канун Рождества они подвизались до часу ночи. И вообще никакая работа у нас не делается без припевов. Не знаю, слыхали ли вы эти припевы? У матросов торгового флота их целый репертуар, и без них они не будут поднимать ни парусов, ни якоря. Поются припевы большей частью не в тон и каким‑то гортанным голосом, но когда несколько человек затягивают хором, эффект получается поразительный.

Роберт Скотт перед отправлением в свою последнюю экспедицию

Команда обедала в полдень; меню почти то же, что у нас; вместо шампанского — пиво и небольшое количество виски. Они, по‑видимому, от души веселились.

На льду у самого судна сидят три группы пингвинов; всех я насчитал 39. Их легко можно бы изловить, отсюда ясно, что в плавучих льдах всегда можно добыть пищу.

Сегодня вечером я заметил большого поморника, садившегося на перевернутую ледяную глыбу у края большой льдины. На этой льдине несколько пингвинов расположилось ночевать. Они вступили в шумное совещание по поводу поморника, после чего всей компанией двинулись к нему. В нескольких шагах от поморника передовой пингвин остановился и повернул назад, но товарищи стали подталкивать его вперед. То один, то другой мялся, топтался, не решаясь первым подойти к врагу. С оживленным лопотанием и взаимным подстреканием они, наконец, как‑то боком, с опаскою, к нему придвинулись.

Вплотную подойти к поморнику они не могли, потому что тот сидел на глыбе, но, когда пингвины подобрались очень близко, поморник, до сих пор как будто не замечавший их, взмахнул крыльями и отлетел в сторону и там сел. Они повернулись к поморнику и собирались повторить ту же процедуру, но тот опять взмахнул крыльями и улетел. Очень интересно было наблюдать за боязливыми, протестующими движениями пингвинов. Легко понять эти движения и перевести их на человеческие ощущения.

По другую сторону судна вторая группа пингвинов ссорилась из‑за небольшой глыбы, на которой все равно трудно было бы удержаться. Кривлянья, с которыми каждый взбирался на намеченную шаткую возвышенность и сталкивал своего предшественника, чтобы потом самому с нее свалиться, были не менее забавны, чем процедура с поморником. Птицы эти в самом деле доставляют много удовольствия.

Понедельник, 26 декабря. 69°9 ю. ш., 178°13 з. д. Положение самое безотрадное. От всякой надежды, что восточный ветер раскроет лед, приходится, кажется, отказаться. Вокруг огромные площади сплошного льда. Трудно представить себе что‑нибудь более безутешное.

Полосы водяного неба виднеются на севере, но к югу везде однообразный цвет белого неба. День пасмурный, ветер ENE силой от 3 до 5 баллов. Временами падает снег. Едва ли может быть более безутешный вид для наших глаз.

Прошлой ночью, лежа на койке, я как будто слышал размеренное потрескивание мелкого льда, а сегодня сообщили, что льдины стали меньше, и затем мы ощущали нечто вроде килевой качки. Вероятно, шла медленно двигавшаяся длинная волна вдоль судна, покачивавшая его, но для нас она не служит подмогой. Сегодня ночью льдины вокруг нас так же велики, как были раньше. Я вижу очень мало признаков их разрушения или ослабления их спайки.

Очень, очень тяжелое время.

Мы умудрялись проходить 2 или 3 мили в юго‑западном направлении под парусами, попеременно отступая назад, а затем, наполнив паруса, старались продвинуться вперед по узкому каналу. Но это мало помогает. Такое положение, конечно, может привести в уныние. Отрадно одно: готовность всех и каждого приложить последние силы, как бы ни были незначительны достигаемые результаты.

Ренник снова бросал сегодня лот на глубину 1843 сажени. Невольно поражает, что мы никак не можем отыскать причины такого периодического открытия и смыкания льдин. Однако можно ли вообще объяснить это движение приливом и отливом? Условия, в которых мы находимся в данное время, по‑видимому, зависят от отдаленных причин. Где‑то к северу или к югу от нас дует ветер в каком‑нибудь другом направлении; он то увеличивает, то ослабляет давление. Кроме того, такие полосы открытой воды, по которым мы прошли к северу, доставляют проход и ледяным массам. В нашем плену раздражает эта неопределенность положения, зависящая от того, что мы не знаем ее причин и не в состоянии предсказать влияния перемен ветра. Можно только смутно предполагать, что далеко за горизонтом происходят явления, непосредственно влияющие на наше положение.

Вторник, 27 декабря. По счислению 69°12 ю. ш., 178°18 з. д. Во время первой вахты мы прошли около двух миль, то проталкиваясь сквозь льды, то ложась в дрейф. Затем судну опять пришлось задержаться. В середине пути лед окружил нас со всех сторон, подчас сжимая судно, и мы не продвинулись даже на ярд. Ветер постепенно усиливался и дошел до силы среднего урагана, относя нас на ESE. Мы вынуждены были спустить марсели. В утреннюю вахту мы вновь начали продвигаться, причем лед открывался с обычным поразительным отсутствием всякой на то причины. Мы проделали милю или две в западном направлении в тех же условиях, что и вчера. Льдины как будто меньше размером, но перспективы наши весьма ограниченны — кругом густой туман. Единственное, что нам твердо известно: в том направлении, в котором мы движемся, имеются пространства открытой воды, расположенные на расстоянии одной или двух миль одно от другого. Мы начинаем продвигаться между двумя льдинами, проходим 200 или 300 ярдов и наталкиваемся на огромную глыбу. Это означает задержку продолжительностью от десяти минут до получаса, пока судно обходит глыбу и ложится в дрейф с подветренной стороны. Когда путь снова свободен, операция повторяется. Если судну удается, наконец, набрать немного хода, оно раскалывает препятствие и медленно проходит через него. Отчетливо ощущается набегание волны — медленное и постепенное. Я насчитал, что промежуток длится около девяти секунд. Все сегодня говорят, будто лед раскрывается. Уилсон видел большую льдину, расколовшуюся на четыре куска таким образом, что судно никак не могло быть тому причиной. Раскрытие больших льдов есть, несомненно, добрый знак. «Я писал много о плавучих льдах, хотя при обыкновенных условиях мог бы ограничиться немногими словами. Но вряд ли вы удивитесь, если я скажу вам, каким препятствием они были для нас».

Положение сегодня вечером также очень невеселое. Вся надежда на то, что восточный ветер раскроет плавучие льды, по‑видимому, исчезла. Между льдинами появляются полыньи, разводья, и мы, точно крабы, медленно проползаем из одной полыньи с другую.

Ночью задул сильный ветер. Вот когда я с облегчением подумал, что наше положение могло бы быть намного хуже. Ветер завывал в снастях, а мы между тем совершенно спокойно стояли среди льдов, нисколько не беспокоясь ни за судно, ни за паруса, не думая об айсбергах и сжатии льдов. Можно было спокойно спуститься вниз и безмятежно заснуть. Вспоминались лошади, но ведь, наконец, лошадей испокон веку возили на небольших судах, иногда в очень далекие плавания.

Восточная партия, безусловно, выгадает от малейшей нашей задержки. Чем позже они попадут на Землю Короля Эдуарда, тем лучше… [33]

Экспедиция для устройства промежуточных складов для предстоящего путешествия к Южному полюсу будет сокращена, но, если даже нам удастся прибыть в январе, работы непочатый край. Надо признаться, что положение могло быть много хуже и если бы только была уверенность в освобождении не дальше, скажем, как через неделю, то тужить, собственно, было бы и не о чем.

Боюсь, что в холодильнике не все благополучно. На баранине появилась плесень, и говядина начала портиться. Чувствуется несомненный запах. Холодильник приказано было открывать, когда температура опускалась ниже +28° [‑2 °C]. «Я думал, что мясо от этого затвердеет», но, видимо, нужна вентиляция воздуха. К ночи сегодня, когда температура понизится, мы, вероятно, вынем говядину и поставим виндзейль, [34] чтобы очистить воздух. Если это не поможет, придется повесить туши на снасти.

Позднее, в 6 ч вечера. Ветер переменил направление с SE на ESE. Прибой утихает. Это свидетельствует о том, что впереди открытая вода и что взятый нами курс в общем правильный.

Небо очищается, но ветер все еще налетает порывами с силой от 4 до 7 баллов. Лед слегка смерзся, и мы во второй половине дня совсем не продвинулись.

9 ч вечера. Сегодня легла одна из лошадей. Она и раньше ложилась. Может быть, это не имеет значения, но, с другой стороны, это не очень утешительное обстоятельство и его можно посчитать дурным предзнаменованием.

Кончаю этот том моего дневника при обстоятельствах, которые нельзя назвать благоприятными.

НОВЫЙ ТОМ ДНЕВНИКА

1910–1911 гг.

Все еще в плавучих льдах

Среда, 28 декабря 1910 г. 69°17 ю. ш., 179°42 з. д. Мыс Крозье S22 W530. Ветер улегся; небо прояснилось; теперь солнце ярко светит и греет. Температура 28° [‑2 °C]. Во время средней вахты ветер стих и упал до 2–3 баллов. Мы прошли за время вахты 1,5 мили и с тех пор прибавили еще почти целую милю. Вошли в более разреженные льды. Посещение «вороньего гнезда» [35] убедило нас в значительном улучшении положения. Льды окружают нас со всех сторон, но процент совсем тонких льдин велик, и даже те, что потолще, как будто ломаются. Определить условия можно только на протяжении 3 миль или около этого — радиус наблюдений из «вороньего гнезда». В пределах этих 3 миль нет сомнений в том, что судно сможет легко пробиться. Дальше, на южной стороне неба, есть кое‑какие намеки на открытую воду. Мы проталкивались и дрейфовали к югу и западу во время непогоды и теперь находимся опять неподалеку от 180‑го меридиана. Кажется невероятным, чтобы мы были еще далеко от южной границы пака.

Основываясь на этих наблюдениях, мы решили снова развести пары. Надеюсь, что теперь мы пробьемся.

Свалившаяся вчера лошадь была выведена на палубу. Бедняжка находится в жалком состоянии. Страшно исхудала, очень слаба на задних ногах и страдает от ужасного накожного раздражения, от которого шерсть лезет клочьями. Полагаю, что день‑другой пребывания на открытом воздухе принесет ей большую пользу. Еще одна или две лошади в плохом состоянии, но все же не в таком плачевном, как эта. Отс неустанно ухаживает за животными, но он, кажется, не совсем понимает, что, пока мы стоим во льду, судно неподвижно, и поэтому больному животному на открытой палубе до известной степени возможен моцион.

Если мы теперь, наконец, выберемся, то, может быть, спасем всех лошадей, однако не будет ничего удивительного, если придется еще двух или трех потерять.

Главные наши заботы теперь об этих животных, а также об иссякающем запасе угля.

Сегодня утром множество пингвинов ныряло за пищей вокруг судна и под него. В первый раз они подходят так близко. По всей вероятности, расхрабрились из‑за того, что неподвижен винт.

Пингвин Адели на земле или на льду донельзя забавен. Спит ли он, ссорится ли или играет, любопытствует ли, пугается или сердится, он неизменно смешон. На воде — совсем другое дело. Нельзя не любоваться им, когда он стрелой ныряет сажени на две, или прыгает на воздух с ловкостью дельфина, или плавно скользит по зыби полыньи. Двигается он, вероятно, не так быстро, как кажется, но удивляет своей гибкостью, ловкостью, красотой и вообще умением управлять движениями.

Когда бродишь взором по пустому простору льдов, трудно верится, какое обилие жизни кишит непосредственно под их поверхностью. Опущенный в воду невод мгновенно наполняется диатомеями, [36] показывающими, что плавучая растительная жизнь здесь во много раз богаче, чем в тропических и умеренных морях. Этих диатомей обыкновенно не больше трех или четырех общеизвестных видов. Ими кормятся несчетные тысячи маленьких креветок (Euphausia), которые плавают у краев каждой льдины и выплескиваются на перевернутые обломки. В свою очередь, они служат пищей разным созданиям, малым и большим, как‑то: крабоеду или белому тюленю, пингвинам, антарктическому и снежному буревестникам и множеству неизвестных рыб.

Рыб этих, должно быть, большое обилие, судя по изловленным нами на перевернутой льдине и по тому, что два дня назад видели несколько матросов. Они рассказали, что видели полдюжины рыб, если не больше, с фут длиной, уплывших под лед. Рыб ловят тюлени и пингвины и, по всей вероятности, также чайки и буревестники.

Из млекопитающих нередко встречается длинный гибкий морской леопард, вооруженный страшными зубами и уж, наверное, содержащий в своем желудке несколько пингвинов, а может быть, и юного тюленя. Косатка (Orca gladiator) [37] попадается не так часто во льду, но в большом числе водится у берегов. Это лютое китообразное, ненасытно жадное, пожирающее или пытающееся пожрать всякое не слишком большое животное. Наконец, упомянем о громадных китах разных видов, от синего кита (Balaenoptera Sibbaldi), самого огромного из всех млекопитающих, до разных видов меньших размеров, еще не получивших названий. Эти громадные животные встречаются в большом числе, и понятно, какое им требуется количество пищи и, стало быть, какое несметное множество мелкой твари должны содержать в себе эти моря. Под мирными ледяными полями и в спокойных полыньях свирепствует все та же исконная, всеобщая война, вызванная борьбой за существование.

И утром и днем солнце ярко светило. Сегодня после полудня все недежурные лежали на палубе и грелись в его лучах, беспечные, довольные.

10 чутра. Мы двинулись в 8 ч, и пока условия благоприятны для нас. Лед сравнительно тонкий, льдины от 2 до 3 футов толщиной, за исключением торосов. Между ними большие полыньи. Судно движется хорошо, делая три мили в час, хотя иногда и задерживается группой торосистых льдин. Небо обложено. Слоистые облака идут от NNE. Ветер дует с той же стороны. Это, может быть, для нас выгодно, так как паруса оказывают большую помощь. К тому же офицеру на вахте легче, если солнце не светит ему прямо в глаза.

Когда я писал эти строки, лед как будто стал смыкаться, но я все же надеюсь, что он не закроется совсем. Никаких признаков открытой воды на юге. Увы!

12 ч. Видел двух морских леопардов, игравших в кильватерной струе.

Четверг, 29 декабря. Наконец‑то дождались желанной перемены! Мы под парами плывем среди небольших льдов с обтертыми краями, очевидно разбитых напором волн. Перемена совершилась почти внезапно. Мы очень хорошо продвинулись за ночь, сделав одну или две остановки. Пару раз нам даже повезло — попали в открытую воду. По одной полынье спокойно продвигались целый час, сделав добрых шесть миль.

Сегодня утром мы прошли большое пространство, покрытое широкими пластами льда от 6 дюймов до фута толщиной. Среди них изредка попадались лужи воды и группы более тяжелых льдин. Позднее картина была та же, за исключением того, что листы тонкого льда раздроблены на довольно равномерные части — не более 30 ярдов в поперечнике. Это самый многообещающий признак приближения к открытому морю, который мне когда‑либо приходилось видеть.

Ветер по‑прежнему дует с севера, и это благоприятно для нас, небо обложено, и идет дождь со снегом. Солнце пыталось было пробиться сквозь тучи, но безуспешно.

Вчера вечером мы были свидетелями интересного явления, известного под названием обледенения. Судно, все решительно, включая снасти до последнего каната, покрылось тонким слоем льда. Причиной тому — выпавший и подмерзший дождь. Любопытное и красивое зрелище.

Наше плавание сквозь льды было сравнительно неинтересно с точки зрения зоолога, так как нам встречалось мало животных наиболее редких видов и мало птиц с замечательным оперением. Мы проплыли мимо десятков тюленей‑крабоедов, но не видели ни одного тюленя Росса и не смогли убить ни одного морского леопарда. Сегодня видели очень немного пингвинов. Боюсь, что нам не удастся сделать никаких наблюдений, которые разъяснили бы нам наше положение.

Освобождение после 20‑дневного пребывания во льдах

Пятница, 30 декабря. 72°17 ю. ш., 177°9 в. д. Хорошо продвинулись за двое суток S19 W190. Мыс Крозье S21 W334.

Наконец‑то вышли из сплошных льдов. Можно свободно вздохнуть, и есть надежда, что удастся выполнить наибольшую часть нашей программы. Но с углем надо будет обращаться с величайшей осторожностью.

Вчера днем потемнело вследствие падающего снега. Барометр упал, и ветер усилился до шести баллов с востока и северо‑востока. К вечеру снег стал падать гуще и барометр опустился еще больше. Во всякой другой части света можно было бы с уверенностью ждать бури. Но здесь мы знаем уже по опыту, что барометр почти не указывает на ветер.

В течение дня и вечера полыньи стали чаще, и мы продвигались довольно быстро. К концу первой вахты мы попали в случайные полосы льда. Ветер повернул к северу, и барометр перестал падать. Во время средней вахты снег прекратился, и вскоре после этого — в 1 час — Боуэрс провел судно через последнюю полосу льда. К 6 ч утра мы совсем вышли в открытое море. Судно прошло около одного небольшого айсберга. На нем сидели группы буревестников. Ясно, что эти птицы рассчитывают на прибой, который должен выкидывать им пищу на лед. Среди сплошных плавучих льдов корма много, но он не так легко доступен. Стая антарктических буревестников довольно долго летела за нами, скорее кружась около судна, чем следуя за ним, по примеру северных морских птиц. Отрадно освободиться из ледяного плена с уверенностью, что через несколько дней мы достигнем мыса Крозье, но грустно вспомнить, какую массу угля стоили нам последние две недели.

6 ч дня. Ветер к полудню ослабел. Паруса были взяты на гитовы, [38] и мы остановились в 11 ч, чтобы бросить лот. Он показал 1111 саженей. Мы находимся, по‑видимому, на краю континентального шельфа. [39] Нельсон взял несколько образцов и измерил температуры.

Солнце светит сквозь туманное небо и согревает воздух. Снежная буря покрыла льдом канаты. Теперь лед подтаивает и падает на палубу со звоном, грязная же влага быстро испаряется. Через несколько часов судно высохнет, к нашему большому удовольствию. Ведь очень неприятно, как это было вчера вечером, ощущать под руками и ногами мокрый и скользкий снег.

Движение судна не оправдало в значительной степени наших расчетов, по которым мы должны были быть к Новому году у мыса Крозье.

8 ч вечера. С 3 ч довольно сильный ветер дует прямо нам в лицо. Мы опять ползем: делаем узла два. Перестанет ли когда‑нибудь судьба преследовать нас? Лошади, конечно, страдают от короткой, резкой качки, несносной и для нас.

К р а т к и й о б з о р п л а в а н и я в паковых льдах Мы вошли в сплошные льды в 4 ч пополудни 9 декабря на 651/2° ю. ш. Вышли мы из них в час пополудни 30 декабря на 711/2° ю. ш. Мы пробирались через них 20 дней и несколько часов. Прошли по прямой линии 370 миль, средним числом 18 миль в день. При входе во льды у нас было 342 тонны угля, при выходе из них осталось 281 тонна, т. е. мы истратили за эти дни 61 тонну, средним числом одну тонну на 6 миль.

Цифры неутешительные, но, принимая во внимание исключительные условия, можно, полагаю, признать, что могло бы быть еще хуже.

9– го. Свободный канал, идем под парами.

10– го. Сомкнутые льды.

11– го. 6 ч вечера. Плотный лед. Останавливаемся.

12– го. 11 ч 30 м утра, пошли.

13– го. 8 ч утра, тяжелые льды. Останавливаемся. Огни в топках потушены в 8 ч пополудни.

14– го. Мы стоим.

16– го. То же самое.

17– го. То же самое.

18– го. Полдень. Тяжелые льды и полыньи. Идем под парами.

19– го. Полдень. Такой же лед и полыньи. Идем под парами.

20– го. Утро. Огни в топках потушены.

21– го. 9 ч утра. Пошли. В 11 ч остановились.

22– го. 9 ч утра. Стоим на месте.

23– го. Полночь. Пошли.

24– го. 7 ч утра. Остановились.

25– го. Огни в топках потушены.

26– го и 27‑го. То же самое.

28– го. 7 ч 30 м пополудни. Развели пары.

29– го. Идем под парами.

30– го. То же.

Эти строки указывают, что мы под парами шли девять дней из двадцати. У нас были две продолжительные стоянки: одна в пять дней, другая в четыре с половиной дня. В трех случаях мы останавливались лишь на короткое время, не заглушая огня в топках.

Я просил Райта отметить сплошные льды на карте, составленной Пеннелом. Таким образом, можно будет иметь ясное представление о наших испытаниях.

«Мы побили рекорд, достигнув северной кромки паковых льдов. Между тем другими мореплавателями открытое море Росса достигалось три или четыре раза в более ранние сроки.

Трудно себе представить испытание более убийственное для терпения, чем долгие дни бесплодного ожидания. Досадно смотреть, как уголь тает с наименьшей для нас пользой. Правда, имеешь по крайней мере хотя то утешение, что действуешь, борешься и надеешься на лучшую участь. Праздное же ожидание хуже всего. Можете себе представить, как часто и тревожно мы забирались на салинг, в «воронье гнездо» и изучали положение. И, странно сказать, почти всегда замечалась какая‑нибудь перемена. То в нескольких милях от нас загадочным образом раскрывалась полынья, то место, на котором она была, так же загадочно закрывалось. Громадные айсберги бесшумно ползли к нам или мимо нас, и, непрестанно наблюдая эти чудовища при помощи дальномера и компаса, определяя их движение относительно судна, мы далеко не всегда были уверены, что сможем от них уйти. Когда судно шло под парами, перемена окружающей обстановки бывала еще заметнее. Случалось войти в разводье и пройти по нему милю‑другую без помехи; иногда мы натыкались на большое поле тонкого льда, который легко ломался под напором обитого железом носа нашего судна. Но случалось, даже тонкого слоя ничем нельзя было проломить. Иногда мы сравнительно легко толкали перед собой большие льдины, а то вдруг опять небольшая льдина, точно одержимая злым духом, упорно преграждала путь. Иногда мы проходили через огромные пространства снежуры, которая терлась, шипя, о борт судна. Вдруг шипение безо всякой видимой причины прекращалось, и винт бесполезно вращался в воде.

Дни, когда судно находилось под парами, проходили в постоянно меняющейся обстановке, и вспоминаются они как дни непрерывной борьбы.

Судно вело себя великолепно. Никакое другое судно, в том числе «Дискавери», попав в такой сплошной лед, так успешно не пробилось бы. «Нимрод», конечно, также никогда бы не добрался до южных вод, если бы он попал в такой паковый лед. Вследствие этого я удивительно привязался к моей «Терра Нова». Точно живое существо, сознательно выдерживающее отчаянную борьбу, она могучими толчками наскакивала на огромные льдины, продавливая, раздвигая или увертываясь от них. Если бы только машины экономнее поглощали уголь, судно было бы во всех отношениях безукоризненным.

Раз или два мы очутились среди таких льдов, которые возвышались на 7–8 футов над водой, с торосами, достигавшими 25 футов вышины. Судну не было бы спасения, если б его сжали такие льдины. Нас сначала пугало такое положение. Но человек со всем свыкается. Большого сжатия мы не испытывали ни разу, да его, мне кажется, никогда и не бывает.

Погода часто менялась во время нашего пребывания во льдах. Сильный ветер дул то с запада, то с востока, небо часто все заволакивалось, и бывали снежные метели, падал снег хлопьями, выпадал даже легкий дождь. При таких условиях нам было лучше в дрейфующих льдах, чем было бы вне их. Самая скверная погода мало могла нам вредить. К тому же больший процент был солнечных дней, так что даже при порядочном морозе все принимало веселый, приветливый вид. Солнце радовало изумительными световыми эффектами, расписывая небо, облака и льды такими дивно нежными тонами, что можно бы приезжать издалека, чтобы полюбоваться ими. При всем нашем нетерпении мы неохотно лишились бы тех многих прекрасных зрелищ, которыми обязаны нашему пребыванию в паковых льдах. Понтинг и Уилсон усердно работали, стараясь уловить эти эффекты, но никакое искусство не в состоянии передать глубокую голубизну айсбергов.

В научном отношении нам удалось кое‑что сделать. Мы ухитрились попутно, рядом измерений морских глубин проследить постепенный подъем морского дна от океанских глубин до мелководья у материка и установить формацию дна. Эти измерения доставили нам также много интересных наблюдений над температурой различных слоев морской воды.

Затем мы значительно обогатили познания о жизни в паковых льдах посредством наблюдений над китами, тюленями, пингвинами, птицами и рыбами, равно как и над морскими животными, изловленными тралами. Жизнь в той или другой форме изобилует в этих льдах, и борьба за существование тут, как и везде, представляет заманчивое поле для наблюдений.

Мы систематически изучали свойства льда как айсбергов, так и морских льдов, собрали много полезных сведений по этой части. Лейтенант Пеннел, кроме того, поработал и над магнитными явлениями.

Но все это, конечно, немного по сравнению с количеством времени, потраченным нашими многочисленными научными специалистами. Многим не пришлось работать по своей специальности, хотя ни один не оставался праздным в других отношениях. Все наши ученые ночью стоят на вахте, если ничем особенным не заняты. Я никогда не видал людей, с большей готовностью берущихся за всякие работы и более усердных в исполнении их. Что бы ни требовалось делать: ставить или убирать паруса, добывать лед для пополнения запаса воды или вытаскивать лот, — само собой разумеется, что берутся все офицеры и матросы с большой охотой. Я думаю, положение не изменится, когда надо будет выгружать запасы или совершить другую какую‑либо тяжелую физическую работу. Дух предприимчивости горит так же ярко, как и вначале. Каждый силится помочь всем остальным, и никто до сих пор не слыхал ни одного сердитого слова, ни одной жалобы. Интимная жизнь нашего маленького общества сложилась очень приятно, чему нельзя не подивиться ввиду неизбежной тесноты.

Поведение команды не менее достойно всякой похвалы. На баке видно то же стремление, как и в кают‑компании, первым броситься на какую угодно работу, та же готовность жертвовать личными интересами ради успеха экспедиции. Отрадная возможность писать с такой высокой похвалой о своих товарищах, и я чувствую, что такая поддержка должна обеспечить успех. Слишком было бы злою насмешкой со стороны судьбы дозволить такому сочетанию знаний, опытности и энтузиазма пропасть даром, ничего не совершив».

Глава III. На суше

Суббота, 31 декабря. Канун Нового года. 72°54 ю. ш., 174°55 в. д. Мыс Крозье S17 W286. «Канун Нового года застал нас в море Росса, но не у конца наших невзгод». Ночь была ужасная и тянулась без конца. Во время первой вахты мы отклонились на два румба и поставили косой парус. От этого нам не стало лучше, но судно пошло значительно быстрее. Мысль о наших несчастных лошадях не давала мне заснуть. К утру ветер и волнение усилились. Перспективы были весьма мрачны. В 6 ч впереди увидели лед. В обычных условиях безопаснее всего было бы сделать поворот оверштаг [40] и держать курс к востоку. Но в данном случае мы должны были рисковать и ради наших лошадей поискать более спокойные воды.

Миновав ряд плавучих льдин, над которыми разбивались волны, мы скоро подошли к сплошному льду и, обойдя его, были приятно удивлены, очутившись в сравнительно спокойных водах. Пройдя еще немного, судно остановилось и легло в дрейф. Теперь мы стоим в чем‑то вроде ледяной бухты. С наветренной стороны морской лед простирается на милю или около того, а по бокам выступают два рога, которые и образуют приютившую нас бухту. Море улеглось, хотя ветер все так же силен; осталась только легкая зыбь, так что нам очень хорошо.

Лед дрейфует немного быстрее судна, и поэтому нам время от времени приходится медленно передвигаться под парами на подветренную сторону.

До сих пор все шло гладко. Из опасного положения мы вышли, достигнув такого, при котором уходило только много угля. Вопрос в том, что окажется более стойким — метель или наше временное убежище?

Ренник бросал лот и получил показания — 187 морских саженей. В сочетании со вчерашними 1111 саженями и измерениями Росса, равными 180, это представляет интерес, так как свидетельствует о быстро растущем градиенте континентального выступа. Нельсон собирается сделать восьмифутовый агасизский трал. К сожалению, мы не могли освободить трос для трала — он сложен под фуражом. Пробовали тралить на легком манильском тросе, но результат был весьма незначительный. Сначала грузила оказались недостаточно тяжелы для того, чтобы погрузить его на дно, а во второй раз с более тяжелым грузилом и более длинным тросом он опустился только на очень короткое время. Ценность улова была крайне невелика, но нашим биологам приходится мириться с трудными условиями.

Вечер. В течение дня наше убежище хотя и сократилось в размерах, но зато хорошо защищало нас от сильного прибоя. В восьмом часу вечера мы пошли под парами в западном направлении, чтобы найти новое убежище, так как на юге и на востоке появился дрейфующий лед. Волнение снова уменьшается. Ветер, дувший вчера с юга, переместился к SSW; основной прибой идет к SE или SSE. Имеется, видимо, еще один прибой, но со стороны, откуда дует ветер, прибоя нет. Шквалистый ветер постепенно утихает; небо проясняется, и, кажется, подходит конец бурной погоде. Надеюсь, что Новый год принесет нам больше счастья, чем старый.

Приятно в последний раз писать «1910 г.». Берег виден!

Сегодня в 10 ч вечера облака на западе рассеялись и перед нами открылся отдаленный, но великолепный вид на облитые солнцем высокие горы. Особенно четко выделялись горы Сабин и Хюэлль. Последняя с этой стороны представляет красивую, острую вершину. Гора Сабин была в 110 милях от нас, когда мы ее увидели. И уверен, что могли бы видеть ее и раньше еще за 30 или 40 миль далее, такова удивительная прозрачность атмосферы.

Конец 1910 г.

1911 г.

Воскресенье, 1 января. 73°5 ю. ш., 174°11 в. д.; мыс Крозье S15 W277. В 4 ч утра мы продолжали свой путь, медленно двигаясь на юго‑восток. Ветер переменил направление на юго‑западный и упал до 3 баллов, в то время как мы уходили изо льдов. Затем мы попали в крутую волну и корабль подвергся резкой килевой качке. В 8 ч утра мы вышли изо льдов и на всех парусах направились к югу. По этому курсу мы идем ровнее, но качка еще довольно сильная. Отс доносит, что лошади недурно переносят ее.

Вскоре после 8 ч утра небо очистилось, и в течение всего дня ярко светило солнце. Первую половину дня ветер дул с северо‑запада, но в полдень упал. К 10 ч утра мы ускорили ход до 55 оборотов. Волнение затихает, но не так быстро, как я ожидал. Вечер совершенно тих. В 11 ч многие, наслаждаясь солнцем, сидели на палубе и читали.

Берег ясно виден. Сегодня вечером в 75 милях к западу видели остров Кульмена.

Измерение глубины лотом в 7 ч вечера показало 187 саженей; в 4 ч утра — 310 саженей.

Понедельник, 2 января. 75°3 ю. ш., 173°41 в. д.; мыс Крозье S22 W159. За дивной ночью последовало и дивное утро; солнце светило почти беспрерывно. Несколько человек зачерпнули ведро морской воды и тут же на палубе вымылись с мылом, специально изготовленным для соленой воды. Вода, понятно, была холодная, но приятно посушиться на солнце. С тех пор как мы прошли за Южный полярный круг, купанье на палубе прекратилось. Один Боуэрс продолжал купаться во всякую погоду.

Все еще сильное волнение. Причину его трудно понять, так как вчера было спокойно, а с наветренной стороны протяженность водной поверхности не достигает и 200 миль.

Уилсон зарисовал белобрюхого кита, [41] замеченного нами в паковых льдах.

В 8 ч 30 м мы увидели вулкан Эребус на расстоянии около 115 миль. Небо покрыто легкими белыми облаками. Подул восточный ветер силой в 2–3 балла. Мы прекрасно продвигаемся, поставив все паруса.

Вторник, 3 января в 10 ч утра. Условия почти те же, что и прошлой ночью. Мы всего в 24 милях от мыса Крозье. Берег хорошо виден, хотя Эребус окутан слоистыми облаками.

К югу как будто яснее, может быть, скоро выглянет солнце, но ветер вызывает тревогу. Ощущается небольшая зыбь, которая судну мало мешает, но может оказаться весьма неудобной при высадке, хотя пока на высадку как будто мало надежды.

Мы продолжаем измерять глубины. Начиная от 71 ° широты, дно постепенно опускалось, а теперь получаются 31 0– 350 морских саженей вместо 180. Промер глубины «Дискавери» восточнее острова Росса показал 450 морских саженей.

6 ч вечера. Надежды нет! Увы, приходится отказаться от мыса Крозье и всех его прелестей.

Вскоре после 1 ч пополудни мы поравнялись с Барьером в 5 милях на восток от мыса. Зыбь ENE продолжалась. Высота Барьера была не более 60 футов. Из «вороньего гнезда» его удобно обозревать. Заметна была легкая, по крайней мере с милю, покатость к краю. Позади ясно видна земля Блэкайленда [Черного острова] или Уайтайленда [Белого острова], возвышающаяся над грандиозными очертаниями выдвинутых сжатием ледяных гряд. Мы начертили план края Барьера от той точки, на которой мы подошли к нему, до скал мыса Крозье. На вид он почти не изменился со дней экспедиции на «Дискавери», и Уилсон считает, что он соприкасается с утесом в том же месте.

Барьер круто поворачивает назад на расстоянии 2–3 миль от утесов, тянется в этом направлении с полмили и затем снова поворачивает на запад, сохраняя довольно ровную поверхность. Только за несколько сот ярдов от утесов эта ровная поверхность переходит в хребет, образовавшийся в результате сильного сжатия. При этом следы сжатия на краю менее заметны, чем я ожидал.

Понтинг усердно работал кино— и фотоаппаратами.

В самом углу у скал Ренник измерил лотом глубину— 140 морских саженей. Нельсон взял несколько температур и образцов со дна. При опускании лота на ста метрах глубины лотлинь вдруг ослаб, но через минуту опять натянулся и пошел дальше. Любопытно, что бы такое задержало его? Полагаем, что грузило ударилось в кита или тюленя.

Спустили одну из китобойных лодок и в ней свезли нас к берегу: Уилсона, Гриффиса Тэйлора, Пристли, Эванса и меня. Было столько охотников, что, вместо обычной команды, на весла сели Отс, Аткинсон и Черри‑Гаррард; последний поймал несколько крабов.

Прибой не позволил нам высадиться. Я было надеялся удостовериться, можно ли пройти между ледяной грядой и скалой — путь, по которому Ройдс однажды добрался к месту гнездования императорских пингвинов. Подходя к углу, мы увидели, что большая глыба морского льда втиснулась между Барьером и скалой и повернулась настолько, что нижняя поверхность ее поднялась фута на три или четыре из воды. На самом верху глыбы сидели старый линявший императорский пингвин и молодой, терявший пух. (Пух уже сошел с головы и с крошечных крыльев и начинал сходить с груди.) В таком возрасте и в этой стадии развития императорский пингвин доселе нам был незнаком. Было бы торжеством изловить этот экземпляр, но к нему нет доступа. Прелюбопытный вид представляли ноги и хвосты двух пингвинов и крыло взрослой птицы, торчавшие из нижней поверхности застрявшей льдины. Птицы, очевидно, замерзли на ней, и теперь вода замывала их под льдину.

Убедившись в невозможности высадиться из‑за прибоя, мы гребли вдоль скал, но недолго. Скалы мыса Крозье необычайно интересны. Каменная порода, из которой они состоят, по большей части туф вулканического происхождения, заключает в себе толстые пласты столбообразного базальта. Можно было проследить красивые узоры, выведенные искривленными и втиснутыми в туф колоннами, а также полые пещеры с цельными и наполовину усеченными столбами. В темно‑коричневой каменной массе попадались ярко‑желтые полосы, происходящие, по мнению геологов, от действия разных солей на камень. Скалы местами нависли. Местами море под ними выдолбило длинные, низкие пещеры и продолжало врываться туда по гладкой наклонной плоскости. Отовсюду нависали ледяные сосульки, и в одном месте из них образовалась как бы бахрома, из которой постоянно падали оттаявшие капли, образуя миниатюрный водопад. Казалось, точно большой брандспойт льет воду через край скалы. Проплывая близко мимо отвесной скалы, мы слышали очень внятное эхо. Затем мы возвратились на судно, тем временем пытавшееся развернуться в бухте. Это оказалось очень нелегким делом.

Создалось довольно опасное положение, когда приходится ощупью пробираться в каком‑нибудь сомнительном проходе.

Китобойная лодка была поднята, и мы отправились к тому месту, где пингвины кладут яйца и выращивают детенышей. Всякая надежда найти удобное место для высадки почти что исчезла.

У самой колонии пингвинов было несколько стоявших на мели айсбергов. Мы подошли к ним совсем близко и несколько раз опускали лот. Он достигал глубины от 12 до 34 морских саженей. У подножия колонии, очевидно, имеется довольно обширная отмель. За несколькими подобными же айсбергами, вероятно, есть удобные якорные места, но нет ни одного укрытия, дозволяющего высадиться на плоский берег, о который неустанно разбиваются волны. Чтобы выгрузить припасы, потребовались бы недели, и кто знает, во сколько времени нам удалось бы высадить лошадей и моторные сани. Пришлось скрепя сердце отказаться от нашего излюбленного плана — такая жалость! Все на этом берегу сулило хорошую зимовку: удобное место для дома, лед в качестве запасов воды, снег для животных, покатые склоны для бега на лыжах, обширные гладкие каменные площадки для прогулок. Близость к Барьеру и колониям двух видов пингвинов, удобный подъем на вулкан Террор создают благоприятные условия для биологических и других исследовательских работ. Тут же хорошие обсервационные пункты для всевозможных наблюдений, довольно удобный путь на юг с невозможностью быть отрезанным и пр. и пр. Очень жаль бросать такое место!

Проходя мимо колонии пингвинов, я подумал, что мы вряд ли правы, полагая, что все гуано сдувается ветром. Мне кажется, что местами должны быть порядочные накопления его. Пингвины с судна ясно видны. Большая колония занимает огромную площадь и, должно быть, простирается до пределов удобной и укрытой местности. Малая колония разбросана на отдельных участках. И ту и другую колонии, по‑видимому, можно еще значительно расширить. Такие свободные площадки были бы идеальным местом для зимней станции, если б только найти легкий способ выгрузки.

Я заметил много отдельных групп пингвинов на снежных склонах к морю, далеко от колоний; трудно себе представить, зачем бы им так далеко уходить?

Пока мы стояли напротив колонии, у самого судна поднялись на поверхность несколько китов‑косаток. Житье им тут с этими тысячами пингвинов, снующих у них под носом.

Видели старый сигнальный шест, оставленный нами, когда мы здесь стояли с судном «Дискавери». Он торчит так же прямо, как когда его поставили. Мы сличали все, что видели, со старыми фотографиями. Ни в чем не заметно перемены. Это очень удивительно, в особенности относительно края Барьера.

На запад от колоний пингвинов идет неприступный берег с высокими ледяными утесами, и местами из‑подо льда выглядывают голые скалы. Даже если б здесь возможно было высадиться, от поверхности Барьера нас отрезали бы снежные скаты с глубокими трещинами. Нет никакой надежды найти удобное место до мыса Ройдса. Все занялись наблюдениями по намеченной мной программе, которая излагается ниже.

Гора Террор несколько часов назад очистилась от облаков, и вид ее несколько раз менялся. Подняться на нее, наверно, будет легко. Залив с северной стороны Эребуса значительно глубже вдается в берег, чем это отмечено на карте.

Солнце весь день упрямилось: то выглядывало, то опять скрывалось. Отсутствие его весьма ощутимо.

Программа

Брюс проверяет скорость хода посредством ручного лага.

Боуэрс отмечает высоту предметов, встречающихся на пути.

Нельсон записывает результаты.

Пеннел отмечает на карте местоположение с носа и кормы.

Черри‑Гаррард записывает результаты.

Эванс наблюдает и зарисовывает на плане местность по траверсу.

Аткинсон записывает результаты.

Кэмпбел измеряет поперечные расстояния посредством искателя.

Райт записывает результаты.

Ренник измеряет глубину машиной Томпсона.

Дрейк записывает результаты.

Остров Бофорта выглядит очень черным с юга.

10 ч 30 м. Мы встретили лед у Птичьего мыса. Прошли несколько перемычек. Впереди есть открытая вода, но я опасаюсь, что в проливе встретится довольно толстый лед.

Среда, 4 января, 1 ч пополудни. Мы обошли Птичий мыс и теперь видим место нашего назначения, но сомнительно, доходит ли открытая вода так далеко.

Мы пошли по открытому каналу вдоль самого берега. Птичий мыс имеет округленную форму со многими выступами. Трудно сказать, который из них настоящий мыс.

Такая же суровая, неприступная, льдом окованная береговая линия простирается непрерывно от колонии пингвинов, что на мысе Крозье, до Птичьего мыса. На запад от последнего есть обширная площадь земли, на которой находятся одна большая колония и несколько маленьких.

На однотонном, темном, красновато‑буром фоне земли заметно множество серых пятен — это гранитные валуны. В подзорную трубу можно различить один такой валун на остроконечном возвышении не менее 1300 футов над уровнем моря.

Вблизи колонии лениво ныряла другая группа китов‑косаток, состоящая из старого кита с очень высоким, прямым спинным плавником и нескольких молодых. Мы внимательно наблюдали за небольшой компанией пингвинов, прыгавших в воду и плывших прямо к врагам. Казалось невероятным, чтобы пингвины, беспрестанно выпрыгивая из воды, не замечали зловещего плавника. Однако они, по‑видимому, просто не обращали никакого внимания на косаток, но что самое странное: хотя пингвины должны были пересечь путь косаток, среди последних не было заметно ни малейшего движения. Птицы невредимо проплыли на другую сторону. Объяснить это можно только пресыщением косаток.

Обходя Птичий мыс, мы постепенно открывали хорошо знакомые и незнакомые места: гору Дискавери и Западные горы, смутно видневшиеся сквозь дымку. Приятно было вновь увидать их. Нам, в сущности, пожалуй, лучше на этой стороне острова. Чувствуется как бы что‑то родное в этой обстановке.

4 ч пополуночи. Крутые, голые склоны западной стороны Птичьего мыса, если смотреть на них с юга, скорее походят на высокие утесы и сразу бросаются в глаза. Тут мы опять попали в дрейфующие льды. Многие из нас провели ночь на палубе. Мы прошли мимо очень больших льдин, очевидно замерзших в проливе. Это любопытно, так как все предшествующие свидетельства указывали на то, что с севера от мыса Ройдса ледяные поля очищались ранней весной. Я заметил несколько льдин совершенно нового типа. Поверхность их покрыта чешуями, каждая из которых состоит из многих маленьких, набегающих друг на друга ледяных чешуек, положенных по отношению к поверхности под одним и тем же углом. Мне сдается, что это может происходить там, где на поверхности льда имеются заструги и слои тонкой пыли, на которые сверху ложится снег.

Мы находимся в пяти милях от мыса Ройдса, а должны были бы уже там быть.

4 ч пополудни. На каждом шагу неожиданности. В 6 ч утра мы вышли из плавучих льдов, находившихся в проливе в трех милях к северу от мыса Ройдса, и направились к этому мысу в полной уверенности, что кромка льдов повернет к западу от него. Но, к нашему удивлению, мы прошли мимо мыса по чистой воде, местами покрытой снежурой. Прошли мимо мысов Ройдса и Барни, миновали ледник на южной стороне последнего, обогнули и прошли, наконец, мимо Неприступного острова, продвинувшись на добрые две мили к югу от мыса Ройдса. Судно могло бы пройти и дальше, по снежура начинала густеть. К тому же удобного места для зимовки не было ближе мыса Армитедж. Он находится на крайнем южном конце острова, милях в 12 от небольшого мыса Хижины, где стоял дом, построенный для команды судна «Дискавери».

«Никогда в этом проливе не видел я ледяного покрова в таком состоянии или берег столь свободным от снега. Эти факты, взятые вместе с необыкновенной теплотой воздуха, привели меня к заключению, что лето было очень теплое. Выбор мест для зимовки большой: один из маленьких островков, берег Ледникового языка. [42] Но мне прежде всего хотелось выбрать такое место, которое было бы нелегко отрезать от Барьера. Мысль моя остановилась на мысе, который мы, бывало, называли мысом Чаек. Он остался позади нас и отделялся от нашей прежней стоянки двумя глубокими бухтами по обе стороны Ледникового языка. Я полагал, что эти бухты останутся замерзшими до поздней поры и что, когда они снова замерзнут, лед на них быстро окрепнет. Я созвал совет и предложил на обсуждение следующие предложения: зимовать на Ледниковом языке или идти к западу. Я лично был за последнее предложение, и, действительно, оно при обсуждении найдено явно заслуживающим предпочтения. Итак, мы вернулись обратно, обогнули Неприступный остров и на всех парах направились к крепкому льду у мыса. Пробив тонкий лед, окаймлявший большую прочную льдину, судно в полутора милях от берега тяжело ударилось о крепкий лед бухты. Тут были и путь к мысу, и пристань для выгрузки. Мы поставили судно на ледовые якоря.

Уилсон, Эванс и я пошли к мысу, который я назвал в честь нашего достойного старшего офицера — мысом Эванса.

Первый же взгляд, как мы и ожидали, открыл нам идеальные места для зимовки. Каменистый грунт тут состоит главным образом из сильно обветренного вулканического конгломерата с оливином, отчего образовалось множество грубого песку Для дома мы выбрали место, открытое к северо‑западу и сзади защищаемое многими холмами. Это место, кажется, представляет все выгоды (которые я впоследствии подробнее опишу) для зимовки, и мы решили, что дождались, наконец, благоприятного перелома.

Самое благоприятное обстоятельство то, что можно будет, по всей вероятности, в скором времени установить сообщение с мысом Армитедж. Именно в связи с этим у меня было столь сильное желание пройти к горе Террор. Немудрено, что и меня обуревали мрачные предчувствия при мысли о том, что мы вынуждены будем возвратиться к мысу Ройдса. Известно, что лед к югу от мыса Ройдса становится прочным и безопасным только в конце сезона, возможно в мае. До этого времени пространство между мысом Ройдса и мысом Барни ненадежно. Каким же образом, задаю я себе вопрос, наша экспедиция по подготовке складов вернется на свою базу? Теперь же я почти уверен, что к выбранному нами новому месту мы сумеем добраться сравнительно рано. Возможно только, что возникнет необходимость пересечь морской лед глубоких бухт северной и южной частей Ледникового языка, где лед, раз сформировавшись, уже не подтаивает. Даже если это и случится, состояние льда в той и другой стадии можно будет заметить перед тем, как партия решится вступить на него».

После стольких невзгод счастье подарило нас улыбкой: целые сутки стоял штиль при ярком солнце. Такая погода в этой местности подходит ближе к моему идеалу, чем любое другое испытанное мною состояние. Тепло от солнца вместе с живительным холодом воздуха дает мне невыразимое ощущение силы и здоровья, тогда как золотой свет, проливаемый на это дивное сочетание гор и льдов, создает великолепие, которое вполне удовлетворяет мое чувство красоты. Никакими словами не передать того впечатления, которое производит открывшаяся перед нашими глазами чудесная панорама. Понтинг в восторге и изливает его в таких выражениях, которые у другого и о другом предмете могли бы показаться чересчур напыщенными.

Лейтенант Эванс в «вороньем гнезде»

Выгрузка. Рабочая неделя

Пока мы были на берегу, Кэмпбел принимал первые меры к выгрузке припасов. Выгрузили двое моторных саней и живо распаковали их. Тут нам опять повезло. Сани и все принадлежности к ним, несмотря на непогоду и на всю пролившуюся на них в пути морскую воду, вышли из ящиков такими чистыми и свежими, точно накануне были упакованы. Спасибо офицерам, позаботившимся о том, чтобы сани были укрыты брезентами и накрепко привязаны. После саней очередь дошла до лошадей. Некоторых из них нелегко было поставить в ящик. На большинство Отс действовал уговорами, а нескольких матросы просто вынесли. Хотя лошади все исхудали и некоторые оказались донельзя истощенными, я был приятно удивлен проявленным ими оживлением; некоторые даже расшалились. Не могу сказать, как я был рад, когда все 17 лошадей были привязаны к воткнутым в лед кольям. С той минуты как они почувствовали под ногами снег, они, видимо, ожили, и я не сомневаюсь в том, что они быстро совсем поправятся. Мы благополучно доставили их на место, и это можно считать за истинное торжество. Для них, бедняжек, каким должно быть наслаждением впервые после столь долгого заточения покататься по снегу, и как они должны были обрадоваться возможности почесаться! Все они, очевидно, страдали от накожного раздражения. Каково же им было терпеть такую пытку в течение нескольких недель без этой возможности. Я замечаю, что теперь, когда лошади привязаны вместе, они оказывают друг другу эту услугу и самым дружеским образом грызут бока одна у другой.

Выгрузка лошадей

Мирз рано вышел с собаками и почти целый день заставлял их возить небольшие тяжести. Много хлопот наделало нелепое поведение пингвинов, беспрестанно группами наскакивающих на нашу льдину. С той минуты как ноги пингвинов касались льдин, они всеми своими замашками выражали неистовое любопытство с полнейшим тупоумным пренебрежением к могущей грозить им опасности. Подходят они переваливаясь, обычным глупым манером тыкают клювом то в одну, то в другую стороны, не обращая внимания на свору собак, рычащих и рвущихся к ним, точно говорящих: «Чего вам надо? Что за возня?» Пингвины приближаются еще на несколько шагов. Собаки рвутся, кидаются, насколько позволяет привязь или сбруя. Пингвины нимало не смущаются, только ерошат перья на шее и сердито что‑то кудахчут, точно ругают непрошеных гостей. Все их приемы и ужимки можно бы, кажется, перевести словами: «О, вот вы какие! Ну, не к таким попали: мы не позволим запугать себя и командовать нами». Еще один последний, роковой шаг, и они уже в пределах досягаемости. Прыжок, сдавленный крик, красная лужица на снегу — инцидент исчерпан. Ничем не удержать этих глупых птиц. Как ни стараются наши люди отпугнуть, в ответ получается только характерное ныряние головой и гортанное кряхтение: «Вам, дескать, какое дело? Чего суетесь, глупые? Отстаньте».

При виде первой пролитой крови налетают большие поморники, и начинается пир. Замечательно, что присутствие их, по‑видимому, не возбуждает собак. Поморники просто садятся в нескольких шагах от них и выжидают своей очереди, ругаясь и ссорясь между собой по мере того, как прибывает добыча. Такие случаи беспрестанно повторялись и сильно расстраивали собак, отвлекая их от дела. Мирз то и дело выходил из терпения.

После полудня моторные сани уже работали до конца дня: Дэй на одних, а Нельсон на других. Несмотря на небольшие неудачи, они перевезли на берег изрядные тяжести. О больших успехах говорить рано, но, без сомнения, ожидать их можно.

Следующая очередь была за домом. Большое количество леса в течение дня было выгружено, так что вечернее солнце сегодня освещает совсем уже не такое положение, какое было даже сутки назад.

Я сейчас вернулся с берега.

Место для дома выровнено, и строители, получив провизию на восемь дней, поселились на берегу в большой зеленой палатке. Лошади привязаны на удобном снежном склоне, так чтобы им нельзя было есть песок. Отс и Антон [Омельченко] ночуют на берегу, чтобы присматривать за лошадьми. Собаки привязаны к длинной цепи, протянутой на песке: они лежат, свернувшись, после долгого дня и уже глядят бодрее. Мирз и Дмитрий Геров ночуют в зеленой палатке, чтобы не терять собак из виду. Запасы пищи для лошадей и собак, так же как и для людей, уже выгружены. Двое моторных саней благополучно доставлены на берег.

Для первого дня недурно. В 6 ч утра завтра опять начнется работа.

Отрадно видеть, наконец, результаты многомесячной подготовки. В то время как я пишу эти строки (в 2 ч пополуночи), вокруг храпят люди, утомленные целым днем тяжелой работы и готовящиеся к другому такому же дню. Надо и мне поспать, так как я провел 48 часов без сна. Но теперь по крайней мере могу надеяться на приятные сновидения.

Четверг, 5 января. Сегодня в 5 ч утра все были на ногах и в 6 ч уже за работой. Никакими словами не выразить усердия, с которым трудится каждый, как постепенно хорошо налаживается работа.

Я сегодня немного опоздал и потому был свидетелем необыкновенного происшествия. Штук шесть‑семь косаток, старых и молодых, плавали вдоль ледяного поля впереди судна. Они казались чем‑то взволнованными и быстро ныряли, почти касаясь льда. Мы следили за их движениями, как вдруг они появились за кормой, высовывая рыла из воды. Я слыхал странные истории об этих животных, но никогда не думал, что они могут быть так опасны. У самого края льдин лежал проволочный кормовой швартов, [43] к которому были привязаны две эскимосские собаки. Мне не приходило в голову сочетать движения косаток с этим обстоятельством, и, увидя их так близко, я позвал Понтинга, стоявшего на льду рядом с судном. Он схватил камеру и побежал к краю льда, чтобы снять косаток с близкого расстояния, но они мгновенно исчезли. Вдруг вся льдина колыхнулась под ним и под собаками, поднялась и раскололась на несколько кусков. Каждый раз как косатки одна за другой поднимались подо льдом и задевали о него спинами, льдина сильно раскачивалась и слышался глухой стук. Понтинг, к счастью, не свалился с ног и смог избегнуть опасности. Благодаря счастливейшей случайности трещины образовались не под собаками, так что ни та, ни другая не упали в воду. Видно было, что косатки удивились не меньше нас. Их огромные безобразные головы высовывались из воды футов на 6–8, и можно было различить бурые отметины на головах, их маленькие блестящие глаза и страшные зубы. Нет ни малейшего сомнения, что они старались увидеть, что сталось с Понтингом и собаками.

Собаки были ужасно напуганы, рвались с цепей, визжали. Еще бы! Голова одной косатки была, наверно, не больше чем в пяти футах от одной из них.

Затем, потому ли что игра показалась им неинтересною, или по чему другому, только чудовища куда‑то исчезли. Нам удалось выручить собак и, что, пожалуй, еще важнее, спасти керосин — целых пять или шесть тонн, стоявших на припае [44] рядом.

Нам, конечно, было известно, что косатки водятся у кромки льдов и, несомненно, схватят каждого, кто имел бы несчастье упасть в воду, но то, что они могли проявлять такую обдуманную хитрость, расколов лед толщиной не меньше 2,5 фута, действуя притом сообща, — это было для нас новостью. Ясно, что они обладают замечательной сметливостью, и мы отныне будем относиться к ним с должным уважением.

Заметки о косатке (Orcagladiator) из описаний разных зоологов «Одна была убита у острова Гринич: длина 31 фут, зубы около 2,5 дюйма над челюстью, длина всего зуба 3,5 дюйма».

Из книги «Четвероногие Британии» Белла:

«Косатки свирепостью и прожорливостью превосходят все прочие виды китов.

В желудке экземпляра, имевшего 21 фут длины, были найдены остатки 13 дельфинов и 14 тюленей.

Бывали случаи, что косатки загоняли в бухту стадо белых китов и буквально разрывали их на клочки.

Зубы большие, конические, слегка изогнутые, 11 или 12 с каждой стороны челюсти…»

Из книги «Млекопитающие» Флоуера и Людеккера: «Отличаются от всех животных этого вида большой силой и свирепостью.

Собираются стаями для охоты и истребления больших китов».

Из книги «Морские млекопитающие» Скаммона: «Взрослые самцы, величина 20 футов в среднем; самки 15 футов.

Крепкие, острые замыкающиеся конические зубы. Соединяют большую силу с проворством. Извергают низкую, густую струю.

Привычки их обнаруживают смелость и хитрость, свойственные их плотоядным наклонностям.

…Три или четыре, не задумываясь, соединенными силами нападают на обыкновенных китов самых больших размеров, и те так цепенеют от ужаса, что часто даже не пытаются спастись бегством.

Бывали и такие случаи, что несколько косаток осаждали китов, буксируемых китобойным судном, и утаскивали их, несмотря на наносимые им при этом с лодок раны.

Склонен думать, что косатки редко нападают на больших китов. Они обладают большой быстротой. Иногда можно наблюдать, как они высовываются из воды, держа в зубах тюленя, трясут и грызут свою жертву и проглатывают ее, по‑видимому, с большим наслаждением.

Они разрывают белых китов на куски».

Вчера Понтинг пришел в восторг, увидев наше судно из большой пещеры, образовавшейся в айсберге. Он успел снять несколько крайне удачных фотографий. Сегодня я с ним пошел туда, и, действительно, редко видал что‑нибудь похожее по красоте. Это была собственно громадная трещина в наклоненном айсберге. Отверстие с задней стороны было как бы завешено тонким, прозрачным слоем льда, сквозь который видно было небо, казавшееся фиолетового цвета. Происходило это вследствие ли контраста с голубизною пещеры или вследствие оптического обмана, не знаю. Из более широкого входа в пещеру были видны, тоже отчасти сквозь лед, судно, Западные горы и лиловое небо — картина дивной красоты. Понтинг в полном восхищении от вида вулкана Эребус. Чтобы придать законченный вид пейзажу, он дополняет его, поместив на переднем плане два айсберга и несколько человеческих фигур.

Ложусь весьма довольный сегодняшней работой. Надеюсь достигнуть еще лучших результатов при усовершенствованной организации и большем знакомстве с условиями работы.

Сегодня мы выгрузили остальной лес для дома, весь керосин, парафин и всякого рода масла, а также большое количество овса и разную мелочь. Завтра лошади начнут работать. Сегодня они еще бездействовали, зато моторные сани работали хорошо, без задержек. Однако я все еще боюсь, что они не поднимут тяжелых грузов, как я надеялся. Для собак дневная работа слишком тяжела, и Мирз думает перевести их на ночную.

Сруб дома почти уже поставлен. Работали до 1 ч ночи и потом опять с 7 ч утра. Это дает понятие о том, как все воодушевлены. Дом, насколько могу судить, будет стоять футах в 11–12 над водой. Не думаю, чтобы так высоко доставали брызги в таком укрытом месте, даже если бы подул сильный северный ветер, когда вскроется море. Во всех прочих отношениях положение прекрасное. После такой утомительной работы трудно приниматься за дневник.

Пятница, 6 января. Сегодня опять работали с 6 ч утра.

Уилсон, Аткинсон, Черри‑Гаррард и я взяли каждый по лошади, вернулись на судно и привезли на берег груз. Затем мы переменили лошадей и поехали еще раз. Каждый из нас утром взял трех лошадей, а после обеда я взял одну.

Брюс, смененный Ренником, взял одну лошадь утром и одну после обеда. Из оставшихся пяти Отс считал двух непригодными для работы и трех нуждающимися в отдыхе. Поразительна сила животных, с которыми мне пришлось работать. Я привез груз в 700 фунтов, а один раз около 1000 фунтов.

Соединенными усилиями лошадей, моторных саней, собак и людей мы так подвинули работу, что завтра должны будем выгрузить все припасы; останутся только топливо и 60 тонн корма для лошадей.

Моторные сани работают все‑таки не очень хорошо. Я боюсь, что они не смогут везти грузы, которые предназначались для них. Все же они нам, вероятно, помогут, а теперь являются оживляющей и привлекательной деталью пейзажа, когда с гуденьем движутся по льдине. На некотором расстоянии, без глушителей, их гуденье звучит, как молотилка в действии.

Собаки поправляются, но все еще возят только легкие грузы и каждый раз возвращаются изнуренными. В их настоящем состоянии надежда на них плоха; но и то сказать — жаркая погода дурно на них влияет.

Люди отличаются. Кэмпбел со своей Восточной партией восемь раз сходили с грузами на судно и обратно, что составляет добрые 24 мили. Все с уверенностью заявляют, что лыжные палки очень помогают тянуть. Удивительно, как нам раньше никогда не приходило в голову использовать их для этой цели. Аткинсон сегодня совсем ослеп от снега, Брюс тоже. Есть и другие пострадавшие, но в меньшей степени. Хорошо, что опыт научил нас необходимости предохранять глаза.

Теперь прибавилось другое беспокойство: от трения о твердый лед сильно изнашиваются сани. Благодаря тому что полозья сделаны из превосходного дерева, пока еще нет большого вреда, но рисковать нельзя. Уилсон придумал средство — полозья одних саней обтянул полосами, вырезанными из шкуры нарочно убитого им тюленя. Весьма вероятно, что это поможет, тогда полозья и других саней можно обтянуть.

После двух суток яркого солнечного сияния сегодня выдался серенький день.

Я обошел наш полуостров, чтобы посмотреть, какова его южная часть. Сотни больших поморников сидели в гнездах и, как всегда, набросились на меня, когда я проходил мимо них. Они сперва кружатся с диким криком. Достигнув известной высоты, они стремительно бросаются вниз и на расстоянии какого‑нибудь фута от головы взмывают опять. Которые посмелее, те даже бьют крыльями по голове. Сначала это пугает, но опыт учит, что они бьют исключительно только крыльями. Гнездо самки поморника расположено на скале, как раз между лошадьми и собаками. Каждые две‑три минуты люди проходят в двух шагах от нее, но наседка не покидает своего птенца. Она даже как будто постепенно становится более доверчивой и больше не бросается на проходящих. Сегодня Понтинг подошел к ней на расстояние нескольких шагов и с великим терпением ухитрился получить удивительные кинематографические снимки: наседка кормит цыпленка и ухаживает за ним.

Главный канал для талой воды на мысе Эванса превратился в стремительный поток. Эванс, Пеннел и Ренник произвели определение меридиана. У нас точно будет установлена долгота.

Суббота, 7 января. Снова солнце и еще ярче прежнего. Снег ослепительный, и многие страдают временной слепотой.

Можем похвастаться исполненной работой. Вся провизия выгружена. Это немалый подвиг. Остались на судне только приборы, принадлежности для научных работ и жидкая провизия в бутылках. Остаются два последних, самых громоздких предмета — уголь и корм для лошадей. Думаю, всю разгрузку кончим в течение недели. Это время судно может стоять у кромки льда без паров, что составит большую экономию.

Груз перевозили весь день, и условия транспортировки все улучшаются. Две партии из четырех матросов и трех офицеров за десять поездок протащили грузы в среднем от 250 до 300 фунтов на человека и проделали около 25 миль.

Лошади теперь работают хорошо, но начинают задавать нам немного хлопот. Вообще они нрава довольно спокойного, но иной раз под грузом упрямятся. Происходит это отчасти из‑за гладкого льда. Лошади чувствуют, что постромки болтаются у их задних ног, и это их раздражает, животные нервничают. Поэтому трудно бывает их двинуть с места, но, раз тронувшись, они, по‑видимому, боятся, что сани налетят на них сзади, если они замедлят шаг или остановятся. В результате лошади все время волнуются и наиболее нервные становятся своенравными и непослушными. Отс удивительно управляется с ними; не знаю, что бы мы стали делать без него.

Я сделал семь поездок с лошадьми и отделался шишкой на голове и несколькими царапинами. Одна лошадь сорвалась у самого судна и поскакала с гружеными санями. Груз у берега опрокинулся, и лошадь прискакала на станцию с пустыми санями. Отс весьма благоразумно вернул ее за новым грузом. По мере того как лошади войдут в силу, с ними, несомненно, будет все больше возни. Две или три лошади уже вырывались из упряжки. Ряд таких мелких неожиданностей подвергает опасности жизнь и животных и людей. Но пока кончалось благополучно.

Снежный вал для защиты пони от непогоды. Шельфовый ледник Росса

У Мирза сбежала собачья упряжка. Как‑то одна из собак (Макака) упала. Встать на ноги ей не удалось, и другие собаки волокли ее вскачь чуть не полмили. Я уже считал ее мертвой, но она оказалась почти невредимой.

Лошади еще зададут нам хлопот, так как с течением времени они становятся все резвее. Даже будучи в том состоянии, в каком они находятся теперь, им и наполовину не так плохо, как мы себе представляем. Сбежавшая лошадка не слишком выбилась из сил после дополнительного пробега.

Наша станция начинает принимать вид благоустроенного лагеря. Мы продолжаем находить все новые достоинства в выбранном нами месте. Длинный ровный берег дает возможность расставить и разложить припасы в самом систематическом порядке. Все будет под рукой, и никогда не возникнет сомнения, где искать тот или другой ящик. Строительство дома подвигается быстро. Уже приступили к обшивке остова. Должно быть, в нем будет очень тепло, потому что в добавление к двусторонней обшивке и прокладке из морской травы я думаю расположить вокруг дома корм для лошадей.

Задаю себе вопрос: куда мы поставим на зиму лошадей?

Единственное неудобство здешней местности то, что лед становится тонким, трещинноватым, местами на льдинах образуется снежура. Ноги лошадей проваливаются, но они, видимо, уже привыкли к таким вещам, потому что этим не смущаются. Сейчас спешка для всех желанна, поэтому будем работать и завтра, в воскресенье.

На нас нагрянул целый рой мелких бед: кроме снежной слепоты, — болячки на лице и губах, пузыри на ногах, порезы и ссадины. У каждого что‑нибудь да есть, несерьезное, но неприятное. Впрочем, конечно, это все входит в программу. У меня самого адски болят подошвы ног.

«Природа и стихия, понятно, зададут немало хлопот. Зато отрадно знать, что это наши единственные противники и что так мало грозит опасности от внутренних трений и столкновений».

С Понтингом на днях было пренеприятное приключение. Желая непременно добыть художественные фотографии с эффектными объектами, вроде торосистых льдин или отражений в воде на первом плане, он со своими маленькими санками, нагруженными фотокамерами и кинематографическим аппаратом, в одиночестве отправился к сидевшим на мели айсбергам. Однажды утром он шел и беспечно волочил за собой санки. Очки его запотели от дыхания, и вдруг он почувствовал, что лед под ногами подается. Понтинг потом говорил, что не помнит такого ужасного ощущения. И немудрено: вблизи — никого, никакой помощи, если бы он провалился. Он инстинктивно рванулся вперед, а лед при каждом шаге подавался, санки волочились по воде. К великому счастью Понтинга, слабое место, на которое он попал, было очень невелико, так что через какие‑нибудь две‑три минуты он выкарабкался на твердый лед. Тут только он заметил, что с него градом льет пот!

Припоминая прошлое, нужно сознаться, что при ходьбе по тающему льду мы не соблюдали достаточно осторожности.

Глава IV. Наше поселение

Воскресенье, 8 января. Бедственный день. Я имел глупость разрешить выгрузить третьи моторные сани. Это быстро исполнили, сани поставили на твердый лед. Немного погодя Кэмпбел сказал мне, что кто‑то из матросов, переходя по рыхлому льду шагах в двухстах от судна, провалился одной ногой. Я не придал этому большого значения, поняв, что он провалился только сквозь верхнюю кору льда. Около 7 ч мне пришлось отправиться на берег с небольшим грузом. Кэмпбел остался отыскивать удобное место для перевозки мотора. Навстречу ему я послал из лагеря Мирза с собаками и жестянкой керосина. Минут через 20 он возвратился с известием, что мотор провалился. Кэмпбел и Дэй вскоре подтвердили эту печальную весть.

Оказывается, Кэмпбел, опасаясь за сани, прикрепил к ним канат, поставил к канату несколько человек, предполагая с разбега перевести сани через опасное место. Но только они взялись за канат, как один из людей, Уильямсон, сразу же провалился сквозь лед по самые плечи. Его немедленно вытащили. Пока его вытаскивали, лед под мотором стал прогибаться и тут же рухнул вместе с санями. Люди не выпускали каната из рук, но он прорезывал лед, заставляя людей все больше напрягать силы, пока они один за другим не были вынуждены выпустить канат из рук. Еще полминуты, и на месте саней образовалась большая прорубь. Счастье, что хоть люди все целы. И все же это для нас крупная потеря. Грустно думать, что один из двух лучших моторов, стоивших нам столько времени и забот, теперь лежит на дне морском. А ведь только вчера другие такие же моторные сани с очень тяжелым грузом благополучно прошли по этому самому месту, на котором сегодня произошла авария. Кроме того, вчера я сам проходил там с гружеными лошадьми.

Мирз с Кэмпбелом направились к месту аварии и, возвратившись, сообщили, что лед там с каждым часом становится опаснее.

Стало ясно, что путь для перевозки больших тяжестей с судна отрезан. Боуэрс с Мирзом опять вернулись к судну, им удалось перевезти одежду и кое‑какую мелочь. С тех пор сообщение прекратилось; на берегу работали, но на судне люди почти бездействовали.

В 6 ч я пошел по кромке льда, подальше к северу. Мне удалось найти место ближе к толстому льду, по которому еще могут ходить сани. Я сигнализировал, чтобы судно перевели туда возможно скорее, если нужно, то под парами. Сейчас оно стоит зажатым в лед и сможет продвинуться дальше, лишь когда лед начнет расходиться.

Мы с Мирзом, прежде чем вернуться, обозначили новый путь жестянками из‑под керосина. И вот опять ждем, пока смилуется судьба. Сооружение дома между тем подвигается. Остается в общей сложности проложить четыре слоя обшивки, из которых два почти закончены. Через некоторое время будет сделано остальное и проложена изоляция.

Ночью дул резкий северный ветер, стоял туман. Сейчас ветер утихает и солнце снова ярко светит. Сегодня, кажется, был самый жаркий день из всех. Во время прогулки пот катился с меня градом, а позднее, когда после второго завтрака я сидел на солнце, почти можно было себе вообразить, что находишься в Англии в теплый летний день.

Первую ночь провожу на берегу. Пишу в новой, очень удобной палатке с круглым верхом.

Понедельник, 9 января. Я не выходил из палатки до 6 ч 45 м, и первое, что увидел, — судно, которого вчера еще не видно было из лагеря. Оно медленно и с трудом пробиралось вдоль кромки льда. Как я узнал позднее, оно отошло в 6.15, а прибыло к отмеченному мною пункту в 8.15. Позавтракав, я отправился туда и, к радости моей, нашел надежный путь вплоть до самого судна. Немедленно поднял флаг, давая знать, чтобы вывели лошадей. Началась работа. Моторные сани весь день ходили взад и вперед. Но больше всего работы по перевозке грузов досталось лошадям, хотя значительную помощь оказывают и собаки и люди. В среднем ни один человек не тащит меньше 300 фунтов. Собаки же, по пяти на упряжку, возят от 500 до 600 фунтов и, понятно, бегут много быстрее людей или лошадей.

Таким образом, мы перевезли массу всякой всячины: сначала около трех тонн угля для постоянного обихода, потом 2,5 тонны карбида, трубу, печи и вентиляторы для дома, все аппараты и приборы для биологов и для физиков, медицинские припасы — одним словом, почти все, кроме топлива и корма. И то мы доставили 7 тонн корма. Так что на этот день пожаловаться нельзя, сделано много. Но под конец удачного дня случилось несчастье с одной из собак. Она вдруг закашлялась, очевидно силясь от чего‑то откашляться. Через две минуты ее не стало. Причину ее смерти никто не может угадать. Аткинсон делает вскрытие, чтобы узнать, в чем дело. Нам нельзя терять животных.

Грузы с судна возят все лошади, кроме трех. Эти три, по мнению Отса, слишком нервны для работы на такой скользкой поверхности. Однако он сегодня сделал опыт с самой нервной из них, и она благополучно пришла с тяжелым грузом.

Завтра, должно быть, будут работать 12 или 13 лошадей.

У Гриффиса Тэйлора лошадь три раза вырывалась и убегала — первые два раза больше по его вине, а третий из‑за глупой выходки одного из матросов. Несмотря на это, товарищи не простили Тэйлору этого третьего побега и немилосердно трунили над ним. Было особенно смешно, когда он с серьезным видом и решительной поступью сопровождал последний и необыкновенно тяжелый груз, никого не удостаивая ни взглядом, ни словом.

Сегодня мы добились особенной слаженности в работе. Эванс заведует путями сообщения — выискивает опасные места, покрывает трещины досками и снегом.

Боуэрс проверяет каждый доставленный на берег тюк и бегает на судно распорядиться, в каком порядке отправлять грузы. Это бесценный человек. Нет ни одного ящика, которого бы он не знал, нет такого предмета, которого он не мог бы во всякую минуту указать. Ренник и Брюс усердно помогают на разгрузке судна. Уильямсон и Лис нагружают сани и распоряжаются очень разумно.

Квартирмейстер Эванс наблюдает за снаряжением саней и лагеря. Форд, Кэохэйн и Эббот помогают плотнику. Дэй, Лэшли, Лилли и другие тоже заняты на разных работах. Уилсон, Черри‑Гаррард, Райт, Гриффис Тэйлор, Дэбенхэм, Крин и Броунинг объезжали лошадей. Раза два в этом деле япомогал им.

Сообщили, что лед становится рыхлым, но я не нашел этого: приключение с мотором сделало людей нервными.

Погода же в общем теплая, и временами светит солнце, но сегодня ночью подул холодный ветер с юга. Строительство дома быстро подвигается. Дня через два у нас все нужное будет на берегу.

Вторник, 10 января. Сегодня шестые сутки, как мы находимся в проливе Мак‑Мурдо, и можно сказать, что мы уже устроились. Никогда и ничего подобного так быстро и в таком совершенстве не удавалось совершить.

Утром возили главным образом корм. Сани непрерывно подвозили кипы, и после полудня на берег была доставлена последняя (за исключением запаса приблизительно в одну тонну, сложенного в складах Восточной экспедиции). Утром было сделано некоторое пополнение нашего запаса брикетов для топлива, во второй половине дня их возили к нам непрерывным потоком. У нас теперь более 12 тонн этого топлива, и в случае необходимости мы им воспользуемся.

Кроме того, весь день доставлялись разные вещи: инструменты, одежда, багаж. Все идет так хорошо, что я почти боюсь, не готовит ли нам эта летняя погода какого‑нибудь коварства.

Дом подвигается быстро, и все согласны с тем, что он должен оказаться в высшей степени удобным жилищем. «Он широко вознаграждает за все затраченное на него время и внимание». Стены имеют двухстороннюю обшивку с прокладкой из отличных простеганных мешков, набитых морской травой.

Крыша с внутренней и наружной стороны снабжена дощатой настилкой. На нее положен двойной рубероид, потом изоляция из мешков, набитых морской травой, потом опять дощатая настилка и, наконец, тройной рубероид. Первый пол настлан. На нем будет изоляция, потом войлок, второй пол и сверху линолеум. Со всех сторон низ дома можно обложить вулканическим песком, которого вокруг огромное количество. Если это сделать, то вряд ли будет дуть снизу. Вообще невозможно представить, чтобы много теплоты могло пропасть через пол посредством соприкосновения или излучения. В добавление к изоляции стен с южной и восточной сторон дома высоко нагромождены тюки прессованного сена, а с северной стороны устраивается зимнее помещение для лошадей. Оно будет находиться между стеной дома и стеной, сложенной из прессованного сена, в два тюка толщиной и в шесть тюков вышиной. Сверху конюшню покроем бревнами и брезентом, потому что не хватает досок. Придется наблюдать, чтобы на кровле не накапливалось много снегу; во всех других отношениях конюшня хоть куда.

Между лошадьми есть очень неспокойные; однако все, кроме двух, сегодня работали и до вечера не было никаких эпизодов.

После чая Отс предложил повести двух строптивых животных на привязи за другими санями, а сам вывел сильную, но нервную лошадь. Я вел одну из лошадей, считавшуюся спокойной. Сначала все шло хорошо, три груза благополучно прибыли. Но вдруг, когда разгружали сани, запряженная в них лошадь чего‑то испугалась и, едва не сбив с ног Понтинга с его камерой, помчалась с санями прямо к другим лошадям. Наконец, порядочно‑таки выбившись из сил, она прискакала с горы в лагерь, но, странно сказать, не нанеся большого вреда ни себе, ни саням.

Мы снова отправились в том же порядке. На полпути моя лошадь передней ногой попала в повод, испугалась, задергала головой, подняла пустые сани. Повод порвался, и она понеслась. Другая запряженная в сани лошадь дико зафыркала и тоже рванулась вперед. Мне с трудом удалось сдержать ее, пока не подбежал на помощь Отс. Пытались продолжить путь, но лошадь была слишком напугана; никакие ласки и успокоительные слова не помогали. Она рвалась, поднималась на дыбы, и мне поневоле пришлось ее выпустить. Лошадь поскакала назад, и все печально последовали за нею. У лагеря Эдгар Эванс поймал ее, но она сбила его с ног и опять понеслась.

Наконец, Отс с Антоном схватили лошадь и повели. Она довольно послушно шла к судну, но на обратном пути снова стала шалить. Эванс, ведший ее под уздцы, позвал Антона. Они вдвоем старались держать ее и тоже не удержали. Лошадь вырвалась, опрокинула груз и с пустыми санями прибежала в лагерь. Все это она натворила после того, как три раза сходила туда и обратно без малейшего приключения и когда мы уже смотрели на нее как на славное, благонадежное, спокойное животное. Теперь я боюсь, что нелегко будет опять угомонить ее. Таким образом, у нас три, а не две строптивые лошади.

Я так подробно описал этот случай, чтобы стало понятно, каким неожиданностям подвергаешься с этими животными, не имея возможности на них положиться. Большинство наших животных кажутся теперь спокойными, но каждое из них может внезапно сорваться, если что‑нибудь будет не так. Не подлежит сомнению, что удар саней об их задние ноги — главный корень зла.

Погода как будто портится. Сегодня в полдень дул довольно сильный северный ветер со снегом и градом, а теперь ветер повернул к югу и небо обложило — все признаки пурги. Лед трескается, и может случиться, что от него оторвутся куски и уплывут. В этом случае придется опять разводить пары. Выпавший в полдень град на несколько часов сделал поверхность льда очень неудобной и для людей, и для собак.

Собаки работают хорошо, но Мирз полагает, что некоторые из них слепнут от снега. Я никогда не видал, чтобы такое бывало с собаками, но Дэй говорит, что в экспедиции Шеклтона случалось. Вскрытие околевшей вчера собаки не показало ничего, чем объяснялась бы ее смерть. Аткинсон мозга не исследовал и думает, не в нем ли крылась причина смерти. Утешительно хоть то, что не обнаружено ничего заразного.

Среда, 11 января. Сегодня неделя, как мы здесь, а кажется, будто целый месяц, так много сделано в этот короткий промежуток времени.

Угрожавшая пурга разразилась сегодня в 4 ч утра. Ветер все усиливался до полудня. Кэмпбел и его санная партия прибыли в лагерь с небольшим грузом. Мы не возражали против этого, и я полагаю, что им нравилось путешествие в бурю. Они собирались в обратный путь, но судно пропало из виду, и они остались с нами завтракать.

Из‑за непогоды вне дома не было возможности работать, поэтому мы занялись внутренней отделкой здания. Снаружи отделка закончена, осталось только устлать пол линолеумом и закончить крышу. Еще несколько дней работы для плотника, и тогда все будет окончено. Дом превосходный, место хорошо укрытое: в то время как ветер неистовствовал вокруг судна, у нас было сравнительно тихо. Кэмпбел сказал, что он заметил огромную перемену, подходя к берегу.

Я послал людей разрывать сугроб затвердевшего снега за лагерем. Они сейчас же напали на толстый лед. Работа их заинтересовала, и они начали выдалбливать пещеру, которая будет служить нам кладовой или ледником. Выдолблено уже 6–8 футов, теперь делаются боковые углубления. Через несколько дней у нас будет просторное помещение во льду— идеальное хранилище для мяса. Мы обсуждали вопрос, как объяснить происхождение столь твердого сугроба, приписывали ему большую древность, но копавшие добрались до слоя земли и нашли внизу перья поморника. Это нанесло удар нашей теории.

В полдень ветер стал затихать, и я после завтрака отправился на судно. Было радостно узнать, что оно может поднять пар в течение двух часов с затратой 13 центнеров угля. Во время бури ледовые якоря держались хорошо. Насколько я вижу, открытая вода простирается к востоку и западу, доходя почти до Ледникового языка.

К ночи ветер совершенно упал и вернулась прекрасная погода прошлой недели. Я надеюсь, она продержится по крайней мере еще несколько дней.

Четверг, 12 января. Яркое солнце весь день, но после полудня с юго‑юго‑запада подул холодный ветер и напомнил нам о нашем удобном выборе места. Сегодня ночью анемометры [45] на Наблюдательном холме показывали силу ветра в 20 миль, но в нашей долине ощущался слабый ветерок.

Сегодня все утро без устали работали семь лошадей и собаки. Я в первый раз запряг собак на сибирский манер. Управлять ими было нетрудно, только в критические минуты я все забывал русские слова: «ки — направо», «чуй — налево», «айда — прямо», «тпру — стой» и т. д. Я вижу, что придется ввести кое‑какие перемены. Так, например, мне кажется, что в одну упряжку лучше запрягать не больше пяти собак, причем погонщик должен идти сзади. Впрочем, еще рано решать. Мы многому научимся во время подготовительной экспедиции.

Вскоре после полудня с судна донесли, что припасы все выгружены. Остается привезти еще только баранину, книги, картины и пианолу. Итак, мы в восемь дней высадились совсем и готовы ко всем случайностям. Недурно!

В доме можно бы поселиться хоть сейчас, но мы, вероятно, подождем еще с неделю. За это время плотник займется отделкой темной комнаты, разных кладовок и углов, в том числе того, в котором будут храниться метеорологические инструменты.

Наш ледник тоже подвигается, но это работа медленная и тяжелая. Зато, когда ее кончат, ледник будет во всех отношениях превосходный.

Завтра мы начнем доставлять на судно балласт. Лошади свезут его тонн 30. Работы по дому и леднику будут продолжаться. Одновременно начнется подготовка к устройству складов на пути к полюсу. Я сегодня уже говорил по этому поводу с Боуэрсом. Этот человек просто клад: сразу схватывает все ваши мысли и, очевидно, до тонкости вникает в самое существенное.

Завтра думаю отправиться с Мирзом на нескольких собаках к мысу, на котором поставлен дом, чтобы исследовать лед и вообще осмотреть окрестности. Судя по тому, как обстоят дела, до конца месяца можно будет отправить вспомогательную партию для устройства складов. Но лошади должны будут пересечь мыс без груза. Одна дорога идет внизу по южной стороне мыса через пролив, а другая — кругом, оставляя землю на северной стороне и выходя на лед на самом мысу. По всей вероятности, судно возьмет большую часть груза.

Суббота, 14 января. Оборудование нашей станции идет быстрыми шагами. Вчера утром дул сильный ветер с SSE; температура упала до +15° [‑9 °C], небо заложило. К югу очертания берега видны сквозь дымку, поэтому я отказался от прогулки с собаками. После полудня стало тише. Мы начали опять возить балласт и так усердно поработали, что до ночи свезли более десяти тонн. Добыча балласта организована отлично. Делается это так: на горном склоне на высоте футов 30–40 из земли выкапываются большие, лежащие близко к поверхности камни, кладутся на тяжелые сани и спускаются вниз ко льду по гладкой снежной тропе. Там камни перекладываются на обыкновенные сани, и лошади увозят их к судну.

Я ночевал на судне и нашел, что там холоднее, чем в лагере; в каютах всю ночь температура была ниже точки замерзания. Единственное тепло заключалось в веселом настроении нашего общества. Вода замерзла в котле, и сегодня утром пришлось развести огонь в одной топке. Вчера вечером (в первый раз за десять дней) я взял ванну и побрился, а сегодня от завтрака до чая писал письма. Балласт возили без устали, и теперь его погружено не менее 26 тонн.

По возвращении в лагерь отрадно было видеть успехи, сделанные даже за такое, в сущности, короткое мое отсутствие. Работа на сооружении ледника сильно продвинулась вперед. В нем теперь уже поместится вся баранина и значительное количество тюленьего мяса и пингвинов.

Неподалеку от ледника Симпсон и Райт выдалбливают погреб для магнитных наблюдений. Они уже выдолбили тоннель в семь футов и начали долбить камеру, которая будет иметь 13 футов в длину и пять в ширину. Твердый лед на этом скате — для нас находка. Оба грота будут идеально хороши по своему назначению.

Плита и печка поставлены в доме, теперь ставятся трубы. Крытое крыльцо почти окончено, так же как и все внутри. Плотники заняты разными мелочами, выполняя требования отдельных лиц.

Сегодня я отдал распоряжение в связи с экспедицией по устройству складов, распределению лошадей, собак и т. п.

Завтра будет наш первый день отдыха. На той неделе начнутся приготовления к санным экскурсиям. Кроме того, я уже обсуждал и составлял список животных, которые «Терра Нова» должна привезти в будущем году.

Устойчивый ветер с SSE то поднимается, то падает. Сегодня в ночь он опять поднялся, раздувает парусину палатки.

Из лошадей некоторые не оправдали моих ожиданий: медленны на ходу и задерживают более резвых. Двух из лучших Отс назначил Кэмпбелу, но это распоряжение мне придется отменить. «Затем я не совсем уверен, насколько они вынесут мороз, а в этой первой экскурсии могут встретиться весьма нелегкие условия. Предвидится, конечно, еще возможность потерять их на тонком льду или от увечий, неизбежных в труднопроходимых местах. Хотя у нас теперь 15 лошадей (две отданы восточной партии), я далеко не уверен, будут ли они у нас все целы, когда в будущем году мы предпримем наш главный поход. Нужно только быть осторожным и надеяться».

Воскресенье, 15 января. Как и было решено, день этот посвятили отдыху. Большинство команды пользовалось досугом, чтобы писать письма.

Мы встали поздно; завтракали в 9 ч. Утро сулило хороший день и не обмануло нас. Светило солнце, и почти не было ветра.

В 10 ч утра команда и офицеры сошли с корабля, и мы все собрались на берегу. Я прочитал нашу первую в лагере молитву, торжественно прозвучавшую на открытом воздухе.

После молитвы я сказал Кэмпбелу, что мне придется взять его лошадей и дать ему других. Он вполне оценил мои доводы и согласился со мной.

Еще раньше Кэмпбел просил у меня разрешения пойти к мысу Ройдса через ледник, и я разрешил. После нашего разговора мы отправились вдвоем исследовать путь, который ожидали найти сильно пересеченным трещинами. Однако поверхность фирнового снега над голыми холмами нашего мыса оказалась такой удобной для ходьбы и свободной от трещин, что я соблазнился и прошел порядочное расстояние. Потом я повернул обратно, предоставив Кэмпбелу, Грану и Нельсону, привязанным один к другому веревкой, идти дальше на лыжах. На это я согласился не прежде, чем удостоверился, что путь к мысу Ройдса не представляет больших трудностей. С вершины последней возвышенности мы увидели Тэйлора и Райта, находившихся впереди нас уже на спуске. Они пришли другой дорогой, очевидно направляясь к той же цели.

Я возвратился в лагерь. После второго завтрака мы с Мирзом, взяв сани и девять собак, пересекли мыс и по морскому льду, который примыкал к южной стороне мыса, направились к мысу Хижины. С собой мы захватили немного провианта, маленькую печку и спальные мешки. Мирз заранее нашел удобную дорогу через мыс. Собаки везли дружно, и мы довольно быстро продвигались к Ледниковому языку. Лед по большей части был обнаженным от снега, но ближе к Ледниковому языку стали попадаться снежные сугробы, сильно развеянные ветром. Поднявшись на глетчер, мы увидели направо от нас склад, оставленный «Нимродом»,[46] и направились туда. Там было изрядное количество прессованного сена и ящиков с маисом, но зернодробилки, на которую мы так рассчитывали, не нашлось. В море почти до самого глетчера стояла открытая вода.

Мы спустились по легкой покатости глетчера. В четверти мили от конца Ледникового языка нас остановила открытая трещина футов в 15 ширины. Пришлось опять подыматься на глетчер, отойти на полмили дальше от конца языка и, подойдя снова к трещине, обогнуть ее с запада. Отсюда мы уже без препятствий прошли к мысу Хижины. У его оконечности нам встретилась небольшая полынья и затем порядочной длины трещина. Я сильно промочил ноги, переходя ее. У всех трещин мы видели сотни тюленей.

К великому нашему огорчению, мы нашли дом наполненным снегом. Шеклтон сообщал, что дверь была выломана ветром, но он влез в окно с несколькими товарищами и укрылся в доме. Уходя, они не заделали выломанного ими окна, вследствие чего теперь почти вся внутренность дома набита твердым, смерзшимся снегом и укрыться в нем уже нельзя.

Мирзу и мне удалось перелезть через снег и осмотреть аккуратно сложенные посередине дома ящики. Потребуется много работы, чтобы выкопать их оттуда. Из домика для магнитных наблюдений мы достали несколько листов асбеста и кое‑как устроили местечко, на котором сварили себе какао.

Для нас было большим огорчением найти старый дом в таком заброшенном состоянии. А мне так хотелось найти все старые постройки и ориентиры невредимыми. Ужасно грустно провести ночь под открытым небом и знать, что все, сделанное для удобства, уничтожено. Я лег в самом удрученном настроении. Казалось бы, самое элементарное выражение культурности человека должно состоять в том, чтобы люди, посетившие такие места, оставляли после себя все на помощь и отраду будущим путешественникам. Сознание, что такой простой долг забыт нашими непосредственными предшественниками, страшно угнетало меня.

Понедельник, 16 января. Спали плохо до самого утра и потому встали поздно. Позавтракав, отправились в горы. Дул резкий юго‑восточный ветер, но солнце светило, и я приободрился. Я никогда не видел, чтобы было так мало снегу. Лыжный след был совершенно прерван в двух местах. Пролом и Наблюдательный холм почти обнажены; обнажен был также большой склон на одной стороне высоты Прибытия, а на вершине Кратерного холма виднелось огромное обнаженное плато. Как бы нас порадовало такое зрелище в прежние времена! Водоем оттаял, и тина зеленела в свежей воде. Углубление, вырытое нами в насыпи, возвышавшейся над поверхностью водоема, сохранилось. Мирз обнаружил это, провалившись в него по самую грудь. Он сильно вымок при этом.

На южной стороне мы могли видеть, как и прежде, гряды льда за мысом Прам, выдвинутые сжатием. Лед в заливе Лошадиной подковы оставался нетронутым и, видимо, не испытывал давления. Морской лед давил на мыс Прам и вдоль ледяного подножия Пролома, выдвинув новую ледяную гряду, на протяжении 2 миль опоясывающую мыс Армитедж. Мы нашли старые термометровые трубки Феррара [47] выступающими из снежного склона, как будто они были поставлены туда только вчера. Крест Винса [48] тоже как вчера поставлен — краски совсем свежие, и заметна надпись, только флагшток повалился, но его можно было в течение пяти минут поставить снова.

Мы нагрузили на сани несколько асбестовых листов из старого погреба, пригодных для магнитных наблюдений Симпсона, и, держась на расстоянии ⅓ мили от мыса Хижины, беспрепятственно двинулись к Ледниковому языку.

Я надеялся проехать широкую трещину с запада, но она протянулась на большое расстояние, и нам пришлось вернуться на ледник на то место, откуда мы выехали. В лагерь прибыли к чаю. Кладовую в ледяном гроте я нашел совсем оконченной, со сложенными в ней бараниной и пингвинами. Температура в гроте никогда не превышает 27° [‑3 °C], так что это будет прекрасным хранилищем для наших зимних запасов. Симпсон тоже почти окончил магнитный погреб рядом. В доме печка хорошо топилась, было тепло и уютно. Дня через два мы займем его.

Я позвал Понтинга и указал ему на интересное влияние таяния на ледяные скалы к востоку от лагеря. Мне удалось заметить, что слои льда выдавливались над тонкими полосами грязи, словно эти последние образовали линии раскола, по которым соскользнули слои.

Мне пришла мысль, что, хотя морской лед в ближних бухтах замерзнет в начале марта, нам будет трудно перевести на него лошадей из‑за обрывистости скалистого берега. Мы должны быть готовы к тому, что окажемся отрезанными от судна на более продолжительное время.

Все, ходившие вчера к мысу Ройдса, благополучно туда дошли. К моему возвращению Кэмпбел, Левик и Пристли только что отбыли.

Вторник, 17января. Сегодня мы поселились в доме и опомниться не можем от восторга, так в нем удобно и хорошо. После завтрака я застал Боуэрса за сооружением перегородок для спальных отделений, о строительстве которых с ним условился, но скоро я увидел, что это не подойдет, и поручил ему отделить офицерское помещение от помещения команды перегородкой из поставленных рядами ящиков, чем, я уверен, и те и другие остались весьма довольны. В пространстве между моей перегородкой и перегородкой команды по моему распоряжению поместилось пять человек: Боуэрс, Отс, Аткинсон, Мирз и Черри‑Гаррард. Они большие друзья и устроили себе очень уютную спальню. Симпсон и Райт поместились в углу около своих инструментов. За ними Дэй и Нельсон в пространстве, включающем биологическую лабораторию у большого окна. Рядом помещение для троих: Дэбенхэма, Тэйлора и Грана. Они также разделили свое помещение на спальню и мастерскую.

Весело смотреть, как усердно каждый работает, приводя все в порядок. Дня через два наш дом станет самым уютным из всех домов, а не пройдет и недели, как вся станция — люди, животные — войдет в колею и жизнь потечет своим правильным чередом. Поистине удивительно, как подумаешь, сколько сделано за это короткое время!

Завтра будет ровно две недели с того дня, как мы вошли в пролив Мак‑Мурдо, а мы уже успели совершенно устроиться и, как только лошади окончательно оправятся после тяжелого плавания, даже готовы предпринять нашу экспедицию по устройству складов. Я и не подозревал, что мы можем оказаться такими деятельными.

Всю ночь шел снег: сегодня утром в лагере лежало три‑четыре дюйма рыхлого снега, у судна, по словам Симпсона, даже до шести. Лагерь весь белый. Днем дул сильный ветер с юга и наметало сугробы. Здесь в лагере мы, по обыкновению, мало чувствуем его, но видно, как он бешено вращает анемометр на холме и как снег облаками несется мимо судна. Лед тронулся между нашим мысом и судном. Любопытно одно, что он остается цел по прямой линии к судну. Открытая вода составляет теперь канал параллельно судну, простираясь всего на несколько сот метров к югу от него. Вчера китобойная лодка подошла совсем близко к лагерю, и если бы судно было под парами, то оно также могло бы приблизиться к нам на несколько сот метров. Большая льдина у входа в бухту, к которой судно пришвартовано, уже некрепко держит его, и неизбежно, что весьма в скором времени эта льдина уплывет. Надеюсь, что судно тогда найдет себе более укрытое и безопасное место ближе к нам.

Большой айсберг сегодня проплыл мимо нас. Аткинсон уверяет, что это оторвавшийся конец глетчера мыса Барни. Надеюсь, что на судне это известно: интересно было бы присутствовать при рождении айсберга в здешних местах.

Сегодня вечером погода прояснилась, хотя ветер все еще сильный. Лошади ветра не любят, но холод переносят отлично, и все болячки на них зажили.

Среда, 18 января. Прошлая ночь на судне была тревожной. Было приказано развести пары, но в час пополуночи льдина начала раскалываться, и весь остаток ночи пришлось возиться с ледяными якорями. Пар поспел как раз к тому времени, как судно сорвалось. Утром оно пришвартовалось к кромке льда на несколько сот метров ближе к нам. Уладив все дела в доме, я прошелся туда и посоветовал лейтенанту Пеннелу, оставленному командовать судном, подойти ближе к берегу. Ледяные якори были сняты, и мы медленно вошли туда, закрепившись на льдине на расстоянии 200 ярдов от припая и в 400 ярдах от жилища. В настоящее время положение судна чрезвычайно удобно. Если подует южный ветер, оно прижмется ко льду и конец мыса будет для него великолепным укрытием. При северном ветре оно сможет повернуть совсем близко к берегу, к месту, глубина которого не будет превышать трех морских саженей. За такой полосой льда волнение едва ли застигнет судно врасплох. Местечко выбрано как будто необыкновенно удобное и безопасное, хотя в этих краях ни в чем, конечно, нельзя быть уверенным; опыт учит, что легко ошибиться. Пеннел великолепен в данной ситуации. Я ему, безусловно, доверяю. Он неизменно бодр, неустанно бдителен и всегда готов ко всем случайностям.

Ночью температура упала до 4° [‑15 °C] при довольно резком бризе SSE, и утром на воздухе было очень неприятно. К полудню ветер упал, показалось солнце. К вечеру — почти штиль, но небо снова заложило. Дует теплый южный ветерок при легком снеге — признаки, как будто сулящие метель. Сообщение с судном теперь лучше, но лед местами немного тонок у краев.

В доме водворяется все больший комфорт. Боуэрс закончил сооружение складского помещения на южной стороне — прекрасное место для хранения нашего походного снаряжения. Каждый день он предлагает или выполняет какой‑нибудь план, повышающий благоустройство нашего лагеря. Симпсон и Райт достойны всяческого восхищения. Они неустанно работают по подготовке всего необходимого и, на мой взгляд, будут готовы включиться в повседневную работу раньше, чем мы предполагали. Не знаешь, кого хвалить, так неутомимо все работают для общего блага. Каждый в своем роде — клад.

Повар Клиссолд отличается. Он теперь подает нам тюленье мясо, пингвинов и чаек. Я никогда не едал этих блюд так вкусно приготовленными. «Это обстоятельство имеет большую практическую важность, так как оно обеспечивает наше здоровье на года». Сегодня, к великому своему удовольствию, был высажен на берег буфетчик Хупер и тотчас же принялся за дело. Я думаю, он освободит наших ученых от всех грязных работ. Антон и Дмитрий всегда готовы прийти на помощь, они оба прекрасные малые.

Четверг, 19 января. Наш дом — самое комфортабельное помещение, какое только можно себе представить. Мы создали для себя чрезвычайно привлекательное убежище, в стенах которого царит мир, спокойствие и комфорт. К такому прекрасному жилищу не подходит название хижины, но мы остановились на нем, потому что не могли придумать другого. «Слово „хижина“ вводит в заблуждение».

Наша резиденция представляет собою дом значительной величины, лучше которого никогда ничего не было построено в полярных областях! Он имеет 50 футов в длину, 25 в ширину и 9 в вышину «Если вы можете представить себе наш дом приютившимся у подошвы холма на длинной полосе темного песка с аккуратно расставленными перед ним грудами ящиков со всякими припасами и с морем, набегающим внизу на обледенелый берег, вы будете иметь понятие о непосредственно окружающей нас обстановке. Что же касается нашего более отдаленного окружения, то нелегко подобрать слова, которые достойным образом передавали бы его красоту. Мыс Эванса — один из многих и самых ближних отрогов вулкана Эребус, поэтому всегда над нами возвышается величественная, покрытая снегом дымящаяся вершина вулкана. К северу и к югу от нас глубокие бухты. За ними по нижним уступам горы спускаются огромные глетчеры, высокой голубой стеной врезающиеся в море. Синева моря усеяна сверкающими айсбергами и огромными плавучими льдинами. Вдалеке, за проливом, но с такими смелыми, великолепными очертаниями, что они кажутся близкими, стоят красивые Западные горы со своими многочисленными высокими, острыми пиками, глубокими, обледенелыми долинами и резко изваянными кручами. Все это составляет такой дивный горный ландшафт, которому на свете мало подобных.

Понтинг в полном восторге. Он утверждает, что в жизни не видел красивее местности, и целые дни и большую часть ночей проводит в «собирании мотивов» для фотокамеры и кинематографа».

Ветер бушевал весь день. После недавнего снегопада это хорошо. Такой ветер утрамбовывает сыпучий снег в заструги и делает поверхность льда твердою. Лошади, понятно, такую погоду не любят, но нельзя их баловать перед самой дорогой. Я думаю, что закаливание — процесс, полезный для животных, если не для людей; природа помогает первым, с удивительной быстротой снабжая их теплой шубой. Мне кажется, что на наших лохматых лошадках уже густеет шерсть. Собаки, по‑видимому, меньше боятся холода, но они и не так подвержены ему. Лошадей можно было бы устроить лучше, если бы мы только могли привязывать их к кольям не в снегу.

Боуэрс построил южную кладовую и продолжил флигель поперек крыльца с наветренной стороны, соединив кровлю его с кровлей крыльца. Это огромное улучшение, от которого большую пользу получат живущие близ входной двери. Плотник устанавливает перекрытия и балки для крыши над стойлами для лошадей, сооружение которых будет закончено через несколько дней. Внутреннее благоустройство улучшается с каждым часом.

Сегодня я пересмотрел все меховые спальные мешки и нашел их в наилучшем порядке; шкуры вообще прекрасные. Пробовал заниматься усовершенствованием саней, но у меня по этой части неясные понятия.

Наше выступление я назначил на 25‑е число. Эвансу поручено приготовить сани со всеми принадлежностями; Боуэрс будет заведовать заготовкой мешков с провизией.

Гриффис Тэйлор и товарищи советовались с Уилсоном насчет предстоящей им западной экскурсии. Уилсон — славный малый — прилагает все усилия, чтобы как следует подготовить их.

Понтинг смастерил себе темную камеру, справив всю плотницкую работу чрезвычайно быстро и так хорошо, что все любовались. Сегодня вечером он в какой‑нибудь час прорубил окошко в темной камере.

Мирз влюбился в граммофон. Оказывается, у нас прекрасный набор пластинок. Пианолу привозят по частям. Право, не знаю, стоит ли труда?

Отс неутомимо сопровождает лошадей. Он неоценим по своей преданности и заботе о них.

Дэй и Нельсон, приложив много забот и стараний к оборудованию своего угла, приступили к работе. Не подлежит сомнению, что по своей изобретательности они до последней возможности используют предоставленное им тесное пространство в доме.

Я немало думал об осенних экскурсиях. Как еще много предстоит сделать, если учесть, что, отправившись в путь, мы можем оказаться отрезанными от нашей зимовки. По этой причине необходимо забрать с собой большое количество провианта для людей и животных.

Пятница, 20 января. Дом наш принимает все более грандиозные размеры. У Боуэрса пристройка совсем окончена, кровля и прочее не пропустят снега. Эта пристройка — чудесное место для запасной одежды, мехов и таких припасов, которые нужно иметь под рукою. Продолжение крыши отлично защищает крыльцо. Конюшня почти готова; она составляет прочную, хорошо крытую пристройку с северной стороны. Нельсон прибавил небольшую пристройку с восточной стороны, а Симпсон задумал такую же у юго‑восточного угла, так что главный корпус здания во все стороны пустил побеги. Симпсон кончает свой ледяной погреб с не пропускающей свет обивкой, нишами, полом и всем прочим. Райт со своим помощником Фордом почти окончили постройку из разных остатков древесины помещения физической лаборатории. Для нее был привезен один остов, но теперь она будет отлично приспособлена для наших целей.

Гран вымазал лыжи «рекордом» (так называлась смесь дегтя, парафина, простого жидкого мыла и льняного масла с прибавлением какого‑то патентованного вещества, по словам Грана, препятствующего замерзанию). Квартирмейстер Эдгар Эванс и Крин приготовили сани. При этом Эванс проявил большое искусство, и я не сомневаюсь в пригодности его саней.

Раздали членам экспедиции разное экспедиционное снаряжение и зимнюю обувь. Мы от всего в восхищении. Сначала выданы валенки и войлочные туфли Иегера, потом летние защитные костюмы — пыльники и меховые рукавицы — лучше быть ничего не может. Сегодня перебрали и выдали меховые сапоги — по две пары на человека, тоже прекрасной добротности. Они сперва показались мне маловатыми, но меня ввела в заблуждение затверделость, происходившая от холода и сухости; растянули — и готово. Они просто прекрасны. У меня возникла мысль прикреплять защитные брюки к меховым сапогам обмотками. Все время думаем о том, как облегчить наше путешествие.

Мы теперь проверили большую часть припасов и до сих пор не нашли ни одного предмета, который не был бы превосходен по качеству или не сохранился бы в совершенстве. Экспедиция хорошо вознаграждена за свои заботы относительно выбора пищевых запасов и фирм, у которых мы могли получить лучшие вещи. Благословения так и сыпались на голову г‑на Уайтта за то, что он так пекся о наших интересах, не забывал ни одной мелочи. Все предметы нашего гардероба безукоризненно хороши. «Я не без гордости могу сказать, что нет той подробности, которую я хотел бы изменить».

На мысе был найден императорский пингвин в периоде линьки. Хороший образец кожи.

Аткинсон нашел в его кишках цисты ленточной глисты. Совершенно ясно, что этот паразит не был перенесен с другого хозяина и что его история не похожа на историю любого другого солитера. Аткинсон сделал немалое открытие в паразитологии.

Сегодня ночью ветер повернул к северу и здорово дует. Мне не очень нравится положение судна, так как все время около него открываются льдины. Небо совершенно чистое, и я не думаю, чтобы ветер мог долго продолжаться при этих условиях.

Ренник установил пианолу. Он добрый малый, и нельзя по этому случаю не пожалеть его. Нелегко ему возвратиться на судно после того, как он одно время был назначен на берег для участия в экспедиции. Заведование складами и транспортом поручено Боуэрсу, поэтому Ренник вынужден был остаться на судне. Пианола отдана, собственно, в его полное пользование, и то, что он так заботливо установил ее для нас, говорит в его пользу.

Дэй объяснил, каким способом он полагает справиться с недостатками моторных саней. Он надеется на это, но боюсь, что особенно полагаться на машины нельзя.

Будет большой удачей экспедиции по устройству вспомогательных складов, если только нам удастся перевезти припасы и провести лошадей мимо Ледникового языка.

Сегодня подавались котлеты из тюленьего мяса, до того вкусно приготовленные, что невозможно отличить их от самых лучших говяжьих. Двум из обедавших я выдал их за говяжьи, и так как они не сделали никаких замечаний, то я признался в обмане только тогда, когда каждый из них съел по две котлеты. В первый раз я ем тюленье мясо, не замечая его особого вкуса. Вернее, в руках нашего повара этот вкус делается приятным. Повар, бесспорно, превосходный.

Суббота, 21 января. Недаром положение судна так беспокоило меня. Посреди ночи, почуяв недоброе, я вышел из дому и сразу увидел, что дело плохо. Лед ломался при северной зыби и свежеющем ветре. К счастью, ледяные якоря глубоко вошли в лед, и некоторые еще держались. Пеннел разводил пары, матросы возились с сорвавшимися якорями.

Мы послали на помощь людей с берега. В 6 ч утра пар был поднят, и я с радостью увидел, что судно повернулось к ветру, предоставляя нам собирать якоря и канаты. Оно отошло к западу. Почти сразу же после этого сорвался большой айсберг и сел на мель на том самом месте, которое только что занимало судно.

Мы провели день, перевешивая припасы, выбирая одежду для нашей санной экспедиции, и многое успели сделать.

Днем судно возвратилось к северной кромке льда. Ветер не ослабевал (около N30W), вдоль всей кромки лед был непрочный. Наши люди занесли туда ледяные якоря, и судно снова направилось на запад. Только я вышел на лед, прошел слух, что судно село на мель. Мы с лейтенантом Эвансом побежали на мыс и убедились в основательности этого слуха: судно сидело, видимо, прочно и в очень неловком положении. По‑видимому, оно пробовало обойти вокруг мыса и двигалось полным ходом, так как течение быстро сносило его к югу. Позднее Пеннел сообщил мне, что он действительно пробовал зайти за мыс, но из‑за сильного течения несколько времени подвигался кормой, пока не коснулся грунта.

При виде этой картины сердце у меня упало. Я отправил Эванса на китобойной лодке бросить лот, затем опять подобрал якоря, поставил людей на работу и в угнетенном настроении вернулся на мыс — смотреть и ждать.

Меня мучили назойливые мысли о судьбе шестидесяти человек, если судно не сможет возвратиться в Новую Зеландию. Единственным утешением была твердая решимость, несмотря ни на что, идти к югу, как было задумано. Меньшим злом казалась мне возможность полного освобождения судна при помощи лодок, потому что село оно, несомненно, при высокой воде. Это было, в сущности, печальным выходом из создавшегося положения.

Трое или четверо из нас мрачно глядели с берега на происходившую на судне суету. Видно было, как люди переносили груз на корму. После Пеннел рассказывал, что они в очень короткое время перетащили 10 тонн.

Первый луч надежды озарил нас, когда заметили, что судно очень медленно поворачивается. Потом мы увидели, как люди перебегали от борта к борту, очевидно силясь раскачать судно. От этого «Терра Нова» сначала стала ворочаться как будто быстрее, но потом опять остановилась, правда ненадолго. Машины все время давали задний ход. Вскоре стало заметно легкое движение. Но мы только тогда убедились в том, что судно сходит с места, когда с него и с китобойной лодки донеслись радостные крики. В тот же момент «Терра Нова» свободно пошла задним ходом и, к общему несказанному облегчению, наконец совсем снялась с мели.

Ветер упал, судно надежно пришвартовано к северной кромке припая; большинство команды, надеюсь, теперь отдыхает. Должен отметить великолепный стиль работы, продемонстрированный командой. Слов не нахожу выразить мое восхищение удивительной ловкостью, с которой был выполнен трудный маневр при самых неблагоприятных условиях. Начиная с Пеннела, все офицеры и члены команды самоотверженно выполняли свою работу на протяжении последних недель. Как радостно будет вспомнить эту бескорыстную помощь, которую они нам оказывают.

Вечером приходил Пеннел и все подробно рассказал. Он нравится мне с каждым днем все больше.

Мирз с Отсом ходили на Ледниковый язык и удостоверились, что лед там крепок. Нужно, чтобы он остался таким еще только три дня; нам поистине не повезет, если этого не будет.

Воскресенье, 22 января. Тихий день. Нечего записать.

Судно мирно стоит в бухте. Резкий северный ветер почти улегся к вечеру. Довольно тепло. Температура в доме сегодня вечером 63° [+18 °C]. Мы весь день возились с платьем, все усердно шили. Лошади, выделенные для восточной партии, сегодня утром были погружены на судно.

Понедельник, 23 января. Долго прожить в спокойных условиях в этих краях нельзя. Когда я сегодня встал в 5 ч, погода была тихая, прекрасная, но, к удивлению моему, в бухте между берегом и льдом оказалась открытая полоса воды и лед сплошной массой уплывал.

На судне это скоро заметили, снялись с якоря, послали к берегу шлюпку и вышли в море. Мы не прерывали своих приготовлений, но вскоре Мирз донес, что из южной бухты быстро уносит лед. Это оказалось преувеличением, но от берега действительно оторвалась громадная льдина. С целью разведки льда мы с Мирзом прошли до припая. К счастью, он простирался мили на две вдоль скалы, образующей наш мыс. Здесь мы открыли место, по которому можно спуститься лошадям, но без грузов. С этой минуты пошла страшная спешка. Работа закипела. Мы отправили на судно все сани для перевозки провизии и корма. Через час пойдут, надеюсь, собаки со сбруей для лошадей и прочим, т. е. отправляется все, что требуется вспомогательной партии для устройства складов, за исключением лошадей.

По моему распоряжению лошади завтра утром должны будут пересечь мыс и затем по льду направиться на юг. [49] Невольно молишься, чтобы лед продержался всего несколько часов. Путь в одном месте лежит между айсбергом, находящимся на открытой воде, и большой полыньей перед глетчером. Лед в этом месте может оказаться слабым, и узкий перешеек каждую минуту может переломиться. Мы рассчитываем почти что на минуты. Если все будет хорошо, завтра утром, когда придут лошади, я отправлюсь на судно и оно тотчас же направится к Ледниковому языку.

Глава V. Сооружение складов. Выступление

Вторник, 24 января. Всю ночь в доме была большая суматоха. Мы выступили сегодня в 9 ч утра. Шлюпка с судна пришла за западной партией и за мною в то время, как лошадей выводили из лагеря. Мирз и Уилсон шли впереди, исследуя путь.

На судне меня повели смотреть улов морской фауны, сделанный биологом Лилли. Это было нечто изумительное: множество губок, исоподов и пентоподов, больших креветок, кораллов и пр. и пр. Но главной добычей являлись несколько ведер кефалодисков, которых доселе было изловлено не более семи экземпляров. [50] Лилли ликует и считает, что один этот улов оправдал бы всю экспедицию.

До полудня мы обошли остров, бросали лот к северу и к западу от Неприступного острова. Измерения глубины показали 30 и 40 морских саженей. В подзорную трубу видны были лошади, шедшие по припаю. Убедившись, что у них все благополучно, мы под парами направились к Ледниковому языку. Открытая вода доходила как раз до него, и судно застряло в углу, образуемом морским льдом и глетчером, почти касаясь его своим левым бортом. Я пошел встречать лошадей, пока Кэмпбел отправился исследовать широкую трещину в припае на Южном тракте. Лошадей без больших затруднений доставили на Язык и привязали на льду около самого судна. Кэмпбел возвратился и сообщил, что трещина не менее 30 футов в ширину. Было ясно, что обойти ее надо через глетчер. Я попросил Кэмпбела отметить кольями путь в обход трещин. Отс донес, что лошади готовы продолжать путь. После чая их повели по дороге, намеченной Кэмпбелом, предварительно переправив груз на лед.

Все было хорошо, пока они не сошли на лед и Отс не повел их через старую, засыпанную снегом трещину. Его и следующая лошадь перешли на ту сторону. Третья хотела перепрыгнуть, но в середине трещины провалилась по брюхо. Она не могла двигаться и с каждым усилием погружалась все глубже и глубже, так что, наконец, над размякшим снегом видны были только голова и передние ноги. Не без труда мы опутали ее веревками и общими усилиями вытащили бедняжку в жалком виде и сильно дрожавшую.

Остальных лошадей мы провели в обход дальше к западу. Благополучно доставив их на лед, покормили и отправили назад за вьюками. Тем временем наделали хлопот собаки. Очутившись на твердом льду с легким грузом, они неудержимо понеслись, ничего не разбирая. Удивительно, как мы все в целости попали на лед. Уилсон и я управляем одной упряжкой, лейтенант Эванс и Мирз — другой. Я воздерживаюсь высказывать мнение о собаках, так как сильно сомневаюсь, насколько они окажутся полезными, зато лошади, наверно, будут большим подспорьем. Они ведут себя замечательно солидно, ступают бодро, даже весело, гуськом, одна по следам другой. Одно нехорошо — это легкость, с которой их ноги уходят в рыхлый снег. Случается это беспрестанно в таких местах, на которых ноги людей едва оставляют след. Провалившись, лошади храбро выкарабкиваются, но жалко смотреть на них. На сани сверх груза пришлось прибавить еще по кипе сена (105 фунтов). Мы сделали привал в шести милях от глетчера и в двух милях от мыса Хижины. Холодный восточный ветер. Температура 19° [‑7 °C].

В среду, 25 января 1911 г., отправляется с 8 лошадьми и 26 собаками осенняя вспомогательная партия в составе 12 человек: Скотт, Боуэрс, Отс, Черри‑Гаррард, Гран, Аткинсон и Крин (последние двое были оставлены в лагере, прозванном «Безопасным»), матросы Эванс, Форд и Кэохэйн (13 февраля они возвратились с наиболее слабыми лошадьми), Мирз и Уилсон с собаками и санями. Первый транспорт, включающий провизию и топливо на 14 недель, около 5385 ф., свезен в склад № 1.

Четверг, 26 января. Вчера я пошел на судно, взял с собой сани, запряженные собаками. Все шло хорошо до той минуты, пока они не увидели в 30‑футовой трещине кита и не кинулись к нему. Едва удалось остановить их прежде, чем они добежали до воды.

Провел день в писании писем и в распоряжениях относительно судна. К ночи поднялся свежий северный ветер. Судно билось о глетчер до тех пор, пока не подошли плавучие льды и не защитили его от прибоя. Лошади и собаки пришли около часа дня, а в 5 ч мы все окончательно собрались в путь.

Незадолго перед тем Пеннел созвал людей. Я поблагодарил их за усердие и превосходное поведение. Никогда я не плавал с лучшей, на подбор, командой. Душу радовали их сердечные проводы. Понтинг продержал экспедицию еще полчаса, фотографируя нас, лошадей и запряженных в сани собак. Надеюсь, что у него получилось хорошо. Было немного грустно прощаться с этими молодцами — с Кэмпбелом и его людьми. От всей души надеюсь, что им будет сопутствовать успех, ибо их самоотверженность и благородный дух поистине достойны награды.

Итак, мы готовы со всей нашей кладью. Чем‑то все это кончится? Понадобится не меньше трех дней, чтобы перевезти грузы на совершенно безопасное место. Морской лед не должен бы вскрыться раньше. Ветер дует опять с юго‑востока.

Пятница, 27января. Лагерь № 2. Поднялись в 9 ч 30 м, перевезли груз фуража на 33/4 мили к югу. Возвратились в лагерь позавтракать, потом перенесли лагерь и припасы на другое место. Припасы мы разделили на три части: две части — корм для лошадей, одна — провизия для людей, с прибавлением некоторой доли корма. Работа медленная, но приходится медленно и осторожно уходить от возможности быть унесенными морским льдом.

Мы стоим в миле к югу от мыса Армитедж. Разбив лагерь, я прошелся к востоку на разведку. У мыса Армитедж лед опасно тонкий. Во избежание этой опасности, очевидно, придется сделать значительный обход. Другие все отправились к нашему старому дому, поставленному экспедицией на «Дискавери», посмотреть, насколько возможно его откопать. Как я и ожидал, надежды мало. Нанесенный внутрь дома снег смерзся очень крепко, его не вырубить и за несколько недель. Видели там большое количество сухарей, немного коровьего масла, какао и пр., так что мы не останемся без съестных припасов, если бы вышла задержка, при возвращении на мыс Эванса.

Собаки сегодня очень устали. Управление второй упряжкой я окончательно передал Уилсону. Ему этого очень хотелось, и я уверен, что он справится, но уверен и в том, что собаки больших тяжестей не потянут. Сегодня 500 фунтов оказались убийственной тяжестью для 11 собак — насилу дотащили. Мирз рассчитывал давать им по 2/3 фунта сухарей в день, но я сразу подумал, что этого будет мало.

Лошади зато работают прекрасно: груз в 800–900 фунтов им нипочем. Отс говорит, что они сегодня могли бы пройти и дальше.

Суббота, 28 января. Лагерь № 2. Лошади возвратились в лагерь № 1 за остатками груза, а я пошел к югу искать путь к большой выдвинутой давлением ледяной гряде. Морской лед к югу покрыт хаотически перемешанными, неправильными застругами, памятными нам со времен плавания на «Дискавери». Гряда ломаного льда новая. Она кончалась к востоку от того места, к которому я подошел. На действие давления указывала только громадная смерзшаяся волна торосов, образующая нечто вроде грота со сводом или куполом. Этот грот был окружен несметным количеством тюленей, из которых иные лежали, спали, другие резвились в мелкой воде. Полагаю, что старый лед в этом гроте остался под водой, а над ним у тюленей своя особая лужа, в которой вода в солнечный день, может быть, не так холодна.

Лошадей, очевидно, можно было провести этой дорогой. Когда я вернулся к своим, меня встретили известием, что одна из лошадей (Кэохэйна) захромала. Похоже на растяжение сухожилия, но это не совсем еще верно. Отс от природы не оптимист и смотрел на это дело очень мрачно.

У Боуэрса лошадь тоже слаба на передние ноги, но мы об этом знали и раньше. Весь вопрос в том, долго ли продержится. Жаль ее, это вообще славное, сильное животное.

Аткинсон весь день пролежал с больной пяткой. Его лошадь была привязана сзади к другим саням и шла хорошо. Это добрый знак.

После полудня я провел лошадей на 2=/4 мили к югу до перехода через гряду, затем на 1⅓ мили по восточному направлению, к краю Барьера, и взобрался на него. Пройдя полмили от края, мы разгрузили сани. Как раз перед тем лошади глубоко провалились. Эта рыхлость как будто произошла от местного подъема в поверхности.

Возле Барьера, в четверти мили к северу от нас, мы заметили какой‑то темный предмет. Я пошел туда и увидел, что это верхи двух более чем наполовину засыпанных снегом палаток, оставленных, вероятно, Шеклтоном. Между ними спал линявший императорский пингвин. Парусина одной палатки была невредима, но с другой наполовину сорвана.

Лошади сегодня тащили великолепно, собаки тоже, но мы решили и тех и других отныне нагружать полегче, очень не подгонять их и вообще по возможности беречь их силы. Нам еще многому остается поучиться, чтобы приноровиться к их работоспособности.

Кэохэйн уговаривает свою лошадь: «Бодрись, голубчик, к полюсу пойдешь!», как бы думая подбодрить ее этим. Все веселы. Таких молодцов поискать.

Воскресенье, 29 января. Лагерь № 2. После завтрака читал молитвы. День прекрасный. Семь здоровых лошадей два раза сходили к Барьеру, проделав всего 18 географических миль, [51] из них девять — с порядочными грузами, и ни одна даже не запыхалась. Лошадь Отса, нервная, с норовом, воспользовалась минутою, когда ее не держали под уздцы, и ускакала. Кончилось тем, что ее сани ударились в другие, валек сломался и лошадь помчалась по лагерю, бешено лягая болтавшуюся постромку. Отс пошел за нею, когда она поуспокоилась. Оказалось, что ничего не пострадало, кроме валька.

Гран пробовал бежать на лыжах со своей лошадью. Все было хорошо, пока он бежал рядом; когда же он побежал сзади, шуршание лыж по снегу испугало лошадь. Следовательно, лошадь с грузом бежала быстрее норвежского лыжника.

Вообще дело у Грана спорится, хотя лошадь у него ленивая. Ему стоит большого труда поднять ее с места, но он всегда в духе и весел.

Собаки с каждым днем поправляются и приучаются к работе. С первым грузом они пробежали на 1200 ярдов дальше запасов, оставленных на Барьере, — к месту, выбранному для Безопасного лагеря — главного продовольственного склада.

Не думаю, чтобы тронулась какая‑либо часть Барьера, но лучше быть готовым ко всему. Нужно, чтобы лагерь наш оправдывал свое название Безопасного.

Днем собаки свезли еще груз на то же место, сделав всего 24 мили — вполне достаточно для одного дня.

Эванс и я пешком перетащили один груз через ледяную гряду. Остается доставить еще один груз на Барьер. Если мы доберемся до Безопасного лагеря, то можем пробыть там, сколько пожелаем, прежде чем начнем наше путешествие. Только начав его, надо будет спешить.

День был по большей части пасмурный, но к вечеру прояснилось. Ветра очень мало. Температура все эти дни колебалась между +9° ночью и +24° днем [соответственно ‑12° и ‑4 °C]. Условия для езды на санях весьма благоприятные.

Понедельник, 30 января. Лагерь № 3 (Безопасный). Шир. 77°55, мыс Армитедж N64; Верблюжий Горб Голубого ледника слева; Касл‑Рок N40. Поднял всех в 7 ч 30 м утра; окончательно ушли с лошадьми в 11 ч 30 м. Много дела, потому и задержки. Придется подтянуться. Аткинсону прорезали нарыв на пятке. Дня через два он будет совсем здоров.

Я вел хромую лошадь. Нога у нее не распухла, но боюсь, что испорчена навсегда: есть признаки повреждения кости и расколото копыто.

Когда мы проходили мимо сложенного корма, направляясь к этому лагерю, случилась большая неприятность. Лошади проваливались очень глубоко, с большим трудом довезли свои грузы, причем сильно разгорячились. Расстояние всего 1,5 мили, но они умаялись больше, чем от всего остального перехода. Пришлось сделать привал и после завтрака собраться на военный совет. Я изложил свой план, состоящий в том, чтобы идти дальше, взяв с собой на пять недель провианту для людей и животных, после 12–13 дней пути сложить двухнедельный запас и возвратиться сюда. Грузы рассчитаны на 600 фунтов с небольшим для каждой лошади и на 700 — для каждой упряжки собак. Для лошадей это немного, если поверхность льда будет хороша. Они смогут свободно идти, что, впрочем, сомнительно. Собакам, вероятно, придется несколько облегчить грузы. Лучшего ничего не придумать.

Сегодня после обеда я отправился вперед на лыжах, чтобы посмотреть, не изменилась ли обстановка. В двух или трех милях пути никакого улучшения я не заметил.

Боуэрс, Гаррард и все три матроса пошли выкапывать палатку, оставленную экспедицией Шеклтона на «Нимроде». Они нашли походную печку, провизию и остатки торопливо брошенной трапезы. Одна палатка была полна твердого льда, замерзшего после оттепели. Парусина по большей части сгнила, за исключением материи, использованной для дверей. Мысль привезти сюда на лошадях все, что там осталось, не нравится Отсу. Я думаю привезти, сколько можно будет, на собаках, остальное оставить. Это, очевидно, была стоянка какой‑нибудь вспомогательной партии или части команды «Нимрода», и если палатка простояла так долго, то нет повода опасаться, чтобы наше добро в один год пропало. Завтра мы проверим припасы, построим склад и нагрузим сани.

Вторник, 31 января. Лагерь № 3. У нас все готово к выступлению. Сегодня мы проделали эксперимент с лошадью Скучный Уилли: надели ей лошадиные лыжи. Результат получился сказочный. Она стала легко расхаживать кругом нас, ступая, точно по твердой земле, на таких местах, на которых без лыж жалко барахталась. Отс никогда не верил в эти лошадиные лыжи, да и я думал, что даже самой смирной лошади потребуется с ними попрактиковаться.

Тотчас после этого удачного опыта с лыжами я решил, что надо постараться достать еще такие. Всего через полчаса Мирз и Уилсон уже были на пути к базе, отстоящей от нас милях в двадцати с лишком. Может быть, на наше счастье, лед еще не прошел, только боюсь, что надежды на это мало.

Между тем думается, что лыжами можно бы удвоить проходимое расстояние.

Аткинсону сегодня получше, хотя далеко еще не хорошо, так что эта проволочка ему на пользу. Мы не можем выступить, пока не вернутся собаки, отправившиеся за лыжами. Есть еще надежда, что дальше Барьера поверхность окажется более твердой, но мне сдается, надежда эта может быть не особенно основательна. Во всяком случае, хорошо, что мы открыли возможность пользоваться этими лыжами.

В первый раз ночью низкая температура: 2,4° [‑18 °C]. В палатке довольно тепло.

Среда, 1 февраля. Лагерь № 3. День прошел в сравнительном бездействии и с некоторыми неприятностями. В полдень вернулись Мирз и Уилсон, донесли, что лед уже вскрылся за островом Бритен и попасть на мыс Эванса нельзя. Лыж для лошадей, увы, нет. Я решился отправиться завтра без них. Поздно вечером Аткинсону осмотрели ногу — нехороша. Раньше нескольких дней ни в коем случае он поправиться не сможет. Приходится оставить его. Решил оставить при нем Крина. К счастью, у нас есть запасная палатка и печка. Как вести лошадей — уж не знаю. Остается одно — приспособиться к обстоятельствам.

Бедный Аткинсон сильно хандрит.

Я послал Грана на мыс Хижины в наш старый дом с последней почтой. Он пошел на лыжах и отсутствовал почти четыре часа. Я уже начал беспокоиться, потому что поднялась пурга. Гран едва не проглядел лагерь на обратном пути. Я рад, что он вернулся.

Провизии у нас больше чем достаточно, и если все пойдет так же, как теперь, то мы проживем в большом довольстве.

Четверг, 2 февраля. Лагерь № 4. Пустились наконец в путь. Поднялись в 7 ч, покинули лагерь в 10 ч 30 м. Аткинсон с Крином остались, к великому огорчению последнего. У Аткинсона очень болит нога. Он сильно сокрушается о своем состоянии, в чем, признаюсь, я не могу слишком ему сочувствовать: незачем было так долго скрывать и запускать болезнь! Крин как‑нибудь доставит еще сена с окраины Барьера. Его мне очень жаль.

Выступив со всеми лошадьми (лошадь Аткинсона пришлось вести мне), я, к удивлению своему, заметил, что они неглубоко уходят в снег и что, к великой моей радости, мы сразу пошли довольно бойко. Так продолжалось больше часа, после чего дорога пошла опять похуже. Все же лошади по большей части справлялись хорошо. Только у Берди‑Пташки (любимое прозвище Боуэрса) лошадь очень тяжелая и с трудом передвигается даже тогда, когда остальные ступают сравнительно легко. Она усердствует, и чем больше старается спешить, тем глубже уходит в снег, поэтому пришла она вся в мыле. Я потребовал нашу единственную пару лошадиных лыж — оказалось, ее забыли взять.

Невольно приходит на ум, не лучше ли дорога ночью и рано утром, при более низкой температуре?

Мое предложение идти ночью встретило всеобщее одобрение. Если поверхность пути улучшится, то лошади в более теплые дневные часы смогут лучше отдыхать и, естественно, лучше пойдут ночью.

Итак, мы отдыхаем в наших палатках, с тем чтобы подняться в путь к ночи. Гран добровольно с большой охотой вызвался идти назад за лыжами. В качестве специалиста‑лыжника он нам очень полезен.

Прошлой ночью температура упала до +6° [‑14 °C]. После того как ветер прекратился, стало тепло и тихо.

Впечатления

Соблазнительная теплота спального мешка.

Шипение походной печки и благоухающий пар кушанья, исходящий из вентилятора палатки.

Контраст между маленькой зеленой палаткой и необозримой белой пустыней.

Визг собак и ржание коней.

Тучи сыпучего снега, гонимые ветром.

Хрустение наста под ногами.

Прорытые ветром в снегу борозды.

Голубая дуга под дымным облаком.

Звонкий стук лошадиных копыт и, за ними, шуршанье полозьев.

Монотонный говор погонщиков, подбодряющих или бранящих лошадь.

Топот собачьих лап.

Легкое похлопывание парусины нашей палатки.

Глухое гудение той же парусины под сильным ветром в метель.

Гонимый ветром снег, мельчайшей пылью проникающий во все отверстия и щели, забирающийся под шапку, колющий, точно иголками.

Туманный лик солнца, робко выглядывающий сквозь тонкий сыпучий снег и проливающий бледный, не дающий теней свет.

Вечное безмолвие великой снежной пустыни. Несомый с юга полупрозрачными столбами снег — бледные, желтоватые призраки, предрекающие надвигающуюся бурю, затушевывающие одну за другой резкие черты ландшафта.

Пурга — возмущение природы; трещина — поставленная природой западня. Никакой охотник так ловко не спрячет своей ловушки. Мост из легкого, чуть волнистого снега никак не намекает на скрытую опасность. О ней не догадаться до того мгновения, пока человек или животное не проваливается, барахтаясь, а потом старается вылезть, карабкаясь и цепляясь за края.

Бездонное молчание, прерываемое единственно только мягкими, глухими звуками идущего отряда.

Пятница, 3 февраля, 8 ч утра. Лагерь № 5. Стали сниматься с лагеря в 10 ч вечера, выступили в 12 ч 30 м. Дорога, сначала плохая, постепенно улучшалась. Были две короткие передышки, а в 3 ч 20 м утра сделали привал, чтобы поесть и покормить лошадей. Шли потом с 5 до 7 ч. Прошли всего 9 миль. Дорога под конец была как будто лучше, но перед самой остановкой Боуэрс, шедший впереди, погрузился в глубокий рыхлый снег. Следовавшие непосредственно за ним разделили его участь, и в сугробе мигом забарахтались три лошади. Их кое‑как вытащили. Двух вывели на сравнительно твердое место. Остальных, запутавшихся, распрягли и осторожно водили, пока тоже не напали на более или менее твердое место. Тогда разбили лагерь. Тут опять показали себя лыжи. Надели пару на большую лошадь Боуэрса. Сначала она ходила неловко, но это продолжалось всего несколько минут. Когда же ее запрягли, она привезла не только свои сани, но еще и другие, и все это по таким местам, на которых она прежде проваливалась. Будь у нас больше этих лыж, мы, наверно, могли бы надеть их на семерых из наших восьми лошадей, а немного погодя, полагаю, и на восьмую лошадь Отса. Нет сомнения, что в такой «обуви» они без всяких затруднений возили бы нагруженные сани. Досадно, как вспомнишь, что мы лишаемся такой существенной подмоги только потому, что лыжи забыты на станции!

Еще впечатления

Жалко смотреть, как лошади барахтаются на рыхлых местах. Первый раз неожиданное потрясение как бы возбуждает в них деятельность: чувствуя, что застряли, они стараются вырваться силой. Если рыхлое место невелико, животные с большим усилием, фыркая и дрожа, выбираются на твердую поверхность. Если это место обширно, лошади все‑таки храбро пробиваются до истощения сил. Большинство лошадей после первой минуты бросается вперед обеими передними ногами разом, скачками, толчками волоча за собой сани. Это, конечно, страшно утомительно. Время от времени им приходится останавливаться. В этот момент ужасно жалко смотреть на них, наполовину зарытых, тяжело дышащих от страшного напряжения. Подчас та или другая свалится и лежит, вся трепещущая и на время изнуренная. Для них это должно быть страшно тяжело. Удивительно, как скоро к ним возвращаются силы. Спокойным, ленивым в таких случаях много легче, нежели горячим.

Рыхлый снег, наделавший нам столько хлопот, очевидно, лежит в глубокой впадине одной из больших ледяных волн, которые тянутся через выдвинутые давлением гряды у мыса Крозье по направлению к Блэффу. Таких волн, вероятно, больше. Под конец сегодняшнего перехода мы прошли их несколько. Насколько могу судить, кажется, будто рыхлый снег лежит только местами и не простирается во всю длину впадины. Нам следует искать дорогу с лошадьми более крепкими на ноги, задерживая остальных, пока путь не исследован.

Какими удивительными неожиданностями отличается эта работа! Каждый день что‑нибудь новое — новые препятствия, угрожающие преградить нам дальнейший путь. А может быть, игра именно потому так и заманчива.

Впечатления

Чем более я думаю обо всем оборудовании нашей санной экспедиции, тем более убеждаюсь, что мы весьма недалеки от совершенства, достижимого в данных условиях для цивилизованного человека.

Черту, разделяющую необходимое от роскоши, довольно трудно определить.

Можно бы уменьшить тяжесть в ущерб удобствам, но все, что было бы возможно сэкономить, равнялось бы ничтожной доле груза.

Если предположить, что доведенная до крайности борьба за существование вынудила бы нас выкинуть все, не составляющее обязательной необходимости, вот что бы мы сберегли за это трехнедельное путешествие:

То есть половина груза одних саней, а их десять, или около одной двадцатой доли всего нашего багажа. Если эта часть тяжести представляет все, что, при каких бы ни было обстоятельствах, можно подвести под рубрику «предметы роскоши», то из этого следует, что уступка, сделанная комфорту, не стоит и разговора. Такой жертвой мы уже никак не увеличили бы числа пройденных нами миль.

После этого, может быть, скажут, что у нас набрано слишком много провизии, из расчета 32 унции в день на человека. Я хорошо помню, как мы изголодались в 1903 г., просидев четыре или пять недель на 26 унциях, и вполне уверен, что за это время мы потеряли много жизненной силы. Положим, что 4 унции в день, пожалуй, еще можно было бы сэкономить. Тогда на всех нас вышло бы меньше фунта в день, или на 63 фунта за три недели, т. е. на одну сотую долю нашего настоящего груза.

От такой‑то незначительной разницы зависит физическое благосостояние людей, пока при них находятся животные, потребности которых соразмерно много больше, чем потребности людей. Из этого следует, что благоразумие требует содержать людей на высокой степени питания, пока у них целы животные, везущие за них тяжести.

Время долгих переходов при сокращенных рационах и тщательном внимании к мельчайшим потребностям настанет, когда люди должны будут полагаться на собственные силы для передвижения груза.

6 ч пополудни. Ветер дул с юго‑запада, но теперь стихает. Небо пасмурно. Пишу после 9‑часового сна; остальные еще мирно спят. Продвижение с животными позволяет уделять долгие промежутки для отдыха, которые не всегда знаешь чем заполнить. По новому распорядку дня собаки отстают в пути на час или даже больше, стараясь прибыть в новый лагерь вскоре после того, как привяжут лошадей. Собаки везут хорошо, особенно упряжка, которой управляет Мирз, но что‑то свирепеют. Две белые собаки у Мирза приучены бросаться на чужих. На судне они вели себя довольно смирно, теперь же неистово лают, если к их упряжке подойдет кто‑либо, кроме их погонщика. Они однажды на меня залаяли, когда я указывал место для стоянки, и Осман, мой старый приятель, обернулся и слегка куснул меня за ногу. При мне не было палки, и нет сомнения, что, не будь сам Мирз на санях, вся упряжка, следуя примеру белых собак, накинулась бы на меня.

Голод и страх — вокруг них вращается вся жизнь этих животных. На пустой желудок собака делается злой. Смотришь почти со страхом на внезапное, свирепое проявление первобытного инстинкта в прирученном животном. Инстинкт мгновенно вырастает в слепую, нерассуждающую, беспощадную страсть. Так, например, наши собаки в упряжи вообще дружны между собою: тянут бок о бок, укладываясь на отдых, переступают друг через друга. Отношения между ними, по‑видимому, самые мирные. Но стоит им только подумать о еде — страсти пробуждаются, каждая собака подозрительно смотрит на соседку. Малейший пустяк— и драка в полном разгаре. С такою же внезапностью загорается у них ярость, если они перемещаются на ходу. Спокойная, мирная упряжка одну минуту лежит, лениво растянувшись, помахивая хвостами, а в следующую — превратилась в кучу бешеных, рвущих, грызущих чертей. Только такие суровые факты еще примиряют с необходимостью жертвовать животными ради предприятий вроде нашего.

Суббота, 4 февраля. [Набл. холм < Блэфф 86°; Набл. холм. < Нолл 80х/2°; гора Террор N4W; Набл. холм N69W] 8 ч утра, 1911. Угловой лагерь № 6. Удовлетворительный ночной переход. Пройдено 10 миль с небольшим.

Поднял всех в 10 ч. Дул сильный ветер с юго‑востока, температура ниже 0°. Под конец завтрака ветер утих и проглянуло солнце.

Дорога сначала была плохая. Лошади на протяжении двух миль то и дело проваливались. Один только Дядя Билл — лошадь Боуэрса — мерно выступал на своих лыжах. Потом дорога стала лучше, и идти стало легче. Пройдя 5 миль, сделали привал для второго завтрака. Путь улучшился еще больше, если не считать нескольких трещин. В две трещины лошадь Отса провалилась передними ногами, а в третью — вся целиком. Остальные как‑то спаслись. Двумя милями дальше трещины как будто перестали попадаться, а под конец мы выбрались на совсем твердую поверхность, по которой идти было легче. Эту местность, по‑видимому, обметают ветры, постоянно дующие вокруг мыса Крозье. Неизвестно, как далеко она простирается к югу, но теперь, наверно, идти будет хорошо. Луна ярко нам светила, только небо опять обложило. К югу оно имеет угрожающий вид. Я думаю, не будет ли метели, хотя ветер пока северный.

Лошади в хорошем виде. Захромавший было конь Джемс Пигг замечательно поправился, хромота его совсем прошла. 8 ч вечера. Пурга. Ветер умеренный; температура тоже.

Впечатления

Глубокий сон без сновидений, следующий за долгим переходом и сытным ужином.

Сухой треск, с которым ломается верхняя ледяная кора, заставляя вздрагивать людей и животных.

Собаки привыкают к этим звукам и уже не пугаются их, но продолжают ими интересоваться и, кажется, воображают, что это забавляются какие‑то прячущиеся существа. Насторожатся и прыгают из стороны в сторону, надеясь схватить проказников. Сколько б раз ни обманывала их эта надежда, они ее не бросают. [52]

Собака должна или есть, или спать, или чем‑нибудь интересоваться. Жадность, с которой она хватается за все, что может приковать ее внимание, подчас даже трогательна. Однообразие вечного бега для нее убийственно.

В этом заключается главное затруднение для погонщика на снежной равнине, где глаз не встречает ничего, что могло бы привлечь или остановить внимание. Собака близка к человеку по своей потребности живых интересов, но, увы, как далека от него своей неспособностью предвидеть!

Собака живет сегодняшним днем, часом, даже моментом. Человек способен жить и терпеть ради будущего.

Воскресенье, 5 февраля. Угловой лагерь № 6. Пурга налетела на нас вчера около 4 ч пополудни и продолжалась сутки при умеренном ветре, после чего ветер повернул слегка к западу и подул с гораздо большей силой. Теперь он очень окреп и здорово треплет нашу утлую палатку. Кажется, так долго продолжаться не может, но вспоминается наша близость к мысу Крозье и продолжительность тамошних метелей. По обыкновению, в таких случаях мы едим, спим и беседуем по возможности спокойно. До нас доходят скудные вести о нашем маленьком внешнем мирке, если не считать слуха, будто лошадь Боуэрса съела одну из своих обмоток!

11 ч вечера. Все еще сильный ветер, теперь уже настоящая пурга. Крутит снег, сухой, как мука. Достаточно двух минут, чтобы человеку превратиться в белую фигуру. Наша маленькая палатка — прекрасное укрытие. Мы только что отлично поужинали, насладились на покое трубочкой и дружеской беседой у огня, почти забыв о времени и о завывающей вокруг буре, и теперь, лежа в спальных мешках, в тепле и уюте, едва можем представить себе, какой ад там, за тонкой парусиной — нашей единственной защитой от непогоды.

Понедельник, 6 февраля, 6 ч пополудни. Угловой лагерь № 6. Ветер ночью еще усилился и весь день не унимался. Выйдешь из палатки — нехорошо! Но у нас никто от дела не отлынивает. Отс периодически выходит кормить лошадей, Мирз и Уилсон — к собакам; остальные — когда что понадобится. Лошадям недурно, хотя видно теперь, насколько можно бы усовершенствовать их попоны. Собакам, должно быть, совсем хорошо. Зароются, свернувшись калачиком, в снег и, когда их зовут кормить, выползают из своих нор, из которых валит пар, так там тепло. Температура, к счастью, высока. В палатке очень недурно, но для терпения это — большое испытание. Буря продолжается уже с лишком 50 часов, а конца не видать! Сугробы кругом лагеря очень глубоки — некоторые сани почти засыпаны. Старая история: ешь да спи, спи да ешь. Удивительно, сколько человек в состоянии спать.

Вторник,) февраля, 5 ч дня. Угловой лагерь № 6. Ветер всю ночь не унимался, приутих только к 8 ч утра. В 10 ч на SW и W показалось голубое небо. Уайтайленд, Блэфф и Западные горы ясно обозначились. Ветер совсем упал, и мы получили возможность выполнить кое‑какие нужные работы в лагере — откопать сани, устроить поудобней лошадей. В 11 ч на южный горизонт наползла низкая, темная туча. Не было сомнения, что ветер опять собирается на нас нагрянуть. В 1 ч пополудни снова закрутил снег и солнце спряталось. Что‑то слишком уж судьба нас преследует. В эту минуту, когда я пишу, ветер снова упал до легкого бриза, светит солнце, весь южный горизонт прояснился. Блэфф очистился от туч, и это хороший признак. Нам нужно собраться с силами для будущей недели. А теперь надо делать все возможное для наших лошадей. Все как будто обещает благоприятную ночь для перехода.

Среда, 8 февраля. Лагерь № 7. Пеленг: широта 78°13; гора Террор N3W; Эребус 231/2 Террор, 2‑й пик с юга; высшая точка 2, Уайтайленд, 74 Террор; Касл‑Рок 43 Террор. Только что завершили ночной поход. Пройдено 10 миль 200 ярдов. Лошади сильно пострадали от метели. Должно быть, не спали. Глядят тупо, безучастно, а две или три заметно похудели. Хуже всех маленькой лошадке Форда. На нее нагрузили не больше 400 фунтов, и то она на полпути отказалась идти. Сняли 200 фунтов, и фактически повез Форд, ведя лошадь под уздцы. От бедняжки остались одни кости да кожа; ее совсем не следовало брать. Это та самая лошадь, которая едва не погибла на море. День сегодня чудный. Корма мы даем много больше против положенного, и надеюсь, что лошади скоро опять поправятся. Но в таком состоянии, в каком они сейчас, метелей им больше не вынести. Боюсь, что далеко мы не уйдем. Нужно стараться во что бы то ни стало сохранить жизнь большинства лошадей. Собаки в лучшем виде. Для них пурга была только приятным отдыхом.

П а м я т к а: оставили в лагере № 7 два тюка корма.

Четверг, 9 февраля. Лагерь № 8. Прошли 11 миль. Ночью хороший ход, поверхность превосходная. Мы везли очень легкий груз, за исключением одной или двух лошадей.

Бедная лошадь Форда поправляется слабо, ест с жадностью, судьба ее очень сомнительна. Лошадь Кэохэйна — Джимми Пигг не так хромает, как вчера. В общем, все держатся твердо.

При слабом противном ветре идти было прохладно. Температура 5–6° ниже 0 [‑20–21 °C], но на солнце было тепло весь вчерашний день. Сегодняшний день снова обещает быть теплым. Если такая погода продержится весь день, то нам нечего будет бояться за лошадей. Мы пришли к убеждению: они страдают главным образом оттого, что шерсть у них сравнительно негуста.

Перед нами прекрасный вид Западных гор, но на очень далеком расстоянии. Трещин нет, однако мы будем очень удивлены, если совсем их больше не встретим.

Теперь мы начинаем уяснять себе, как надо поступать с лошадьми в будущем году, если они продержатся; лошади и собаки уже не страдают от снеговой слепоты.

Пятница, 10 февраля. Лагерь № 9. Пройдено 12 миль 200 ярдов. Идти было холодно; ветер очень холодный; небо пасмурное, поэтому дорогу видно. Заметили, что сани, лошади и пр. бросают тени вокруг себя. Поверхность пути очень хороша, и животные работают отлично.

В начале перехода мы натолкнулись на несколько волнистую поверхность, но последняя часть пути была почти совершенно плоской. Мне кажется, что я наблюдал то же самое во время нашего предыдущего перехода.

Ветер меняет направление и начинает дуть порывами с юга на запад и даже на север. Заструги имеют явно SSE‑е направление. Не может быть и тени сомнения, что самый сильный ветер дует вдоль берега, огибая излучину глубокой бухты к югу от Блэффа.

Спрашивается: можно ли рассчитывать на продолжение такой поверхности льда, если идти все время прямо к югу? В таком случае в будущем году можно будет без больших затруднений достигнуть глетчера Бирдмора.

Мы покидаем наши спальные мешки около 9 ч вечера. Около 11 ч 30 м я окликаю Отса: «Как дела?» Получаю ответ: «Все готово». Начинается суета с санями и лошадьми. Пальцы мерзнут за этой работой, да и ногам не тепло. Теплые одеяла снимаются с лошадей, надевается сбруя. Сани нагружаются палатками и лагерными принадлежностями, к которым прибавляются наполненные торбы, в полной готовности для следующей остановки. Одна за другой лошади отвязываются и запрягаются в сани. Отс зорко наблюдает за своей лошадью: такому нервному созданию долго стоять в постромках не годится. Кто попроворнее, тот с нетерпением и досадой поджидает остальных. Уилсон и Мирз снуют там и сям, готовы помочь каждому. Но мы все ждем: тут надо собрать привязи, там замешкались, возятся с палаткой. Досада берет стоять, держа онемелыми пальцами под уздцы лошадь, отворачивающую от ветра голову. Наконец все готово. Кричишь: «Готово, Боуэрс. Вперед!» Он бодрым шагом выводит свою большую лошадь вперед и так же бодро идет весь последующий путь. Лошади прозябли, рады тронуться, некоторые даже рвутся и мечутся. В пьексах плохо идти по скользкому насту, поэтому в первые минуты погонщикам нелегко угнаться за лошадьми. Но моцион быстро согревает, через какие‑нибудь десять минут весь отряд идет уже ровным, мерным шагом.

Шаг все еще бойкий, но свет плохой. Время от времени тот или другой из нас, нечаянно ступив на скользкое место, падает. Это единственное приключение на ходу. Лошади послабее отстают, но немного, так что на первой остановке снова занимают свое место в строю. Мы дошли до того, что довольствуемся одной остановкой на каждые полперехода. Прошлой ночью было слишком холодно, и поэтому мы отдыхали всего несколько минут.

Когда подходим к половине ночного перехода, я даю свисток. Тогда Боуэрс заворачивает слегка влево; товарищи, разделяющие его палатку, отходят еще дальше, чтобы освободить место для привязывания лошадей. Отс и я остаемся позади Боуэрса и лейтенанта Эванса. Другая пара саней нашего отряда становится за двумя санями отряда Боуэрса. В таком же порядке мы разбиваем и лагерь. Лошади привязываются под прямым углом к линии нашего направления. Концы каната, к которому они привязаны, закрепляются за пару саней. В несколько минут лошади на своих местах, укрыты, палатки поставлены, печки затоплены.

Тем временем погонщики собак, задержавшись в старом лагере, навьючивают последние сани и пускаются по нашим следам. Свое прибытие в новый лагерь они стараются приурочить так, чтобы оно пришлось тотчас после нашего. Обычно это им удается.

На полпереходе мы останавливаемся на час или полтора. На место дневной стоянки прибываем обыкновенно около 8 ч утра, и часа через полтора уже почти все покоимся в своих спальных мешках. Таков в настоящее время наш распорядок дня.

На долгой стоянке мы по возможности устраиваем наших животных получше, возводя вокруг них снежные валы, тщательнее укрывая их одеялами и т. п.

Суббота, 11 февраля. Лагерь № 10. Пеленг: широта 78°47; Блэфф S79W; крайняя левая точка Блэфф 65°. Блэфф Уайтайленд рядом с проливом. Пройдено 11 миль — 6 и 5 миль между остановками. Поверхность опять рыхлее. Похоже на то, что дальше к югу будет не так хорошо, как до сих пор, но это покажут предстоящие два перехода.

У лошади квартирмейстера Эванса — Блоссом очень маленькие копыта, и ей приходится очень трудно. Вопрос не столько в тяжести, сколько в ходьбе. Нет сомнения, что большой помощью были бы какие ни есть лыжи, но какие? Все лошади немного устали. Хорошо хоть, что погода благоприятствует настоящему отдыху. Ночные переходы, без сомнения, очень хороши.

Даже собакам сегодня труднее, но они везут молодцами. Мирз заменил передовую Османа Рябчиком, так как Осман стал очень уж непослушен или же сильно оглох. Рябчик же отлично везет.

(Памятка для будущего года. Завести крепкий бамбуковый шест с острым железным наконечником для исследования глубины трещин.)

Воскресенье, 12 февраля. Лагерь № 11–10 миль. Склад — 1 тюк корма. Магнитное склонение компаса 150Е. Курс истинный N30E по компасу. Чем дальше, тем поверхность хуже и хуже. Лошади то и дело глубоко проваливаются. До второго завтрака мы прошли 61/4 мили. Лошадь Блоссом все время сильно отставала. Во время второго перехода она стала отставать еще больше, и на 9‑й миле нам пришлось задержаться. Эванс сказал, что Блоссом протащится еще с милю. Мы прошли и это расстояние, расположились лагерем.

Небо обложено: к югу темнее, сулит снег. Очень трудно придерживаться курса. Мы близки к 79‑й параллели. Надо в точности установить положение этого лагеря, который будет называться лагерем Блэфф и в будущем должен играть важную роль. Пеленг: Блэфф 36°13; Блэкайленд Rht, кр. Я решил отправить обратно квартирмейстера Эдгара Эванса, Форда и Кэохэйна с тремя ослабевшими лошадьми, которых они вели под уздцы. Остальные пять заметно поправились и проходят, во всяком случае, еще несколько дней. Надо постараться дойти до 80‑й параллели. Сегодня мы провели вечер в приготовлениях для приведения в исполнение этого плана. Черри‑Гаррарда мы берем в нашу палатку.

Понедельник, 13 февраля. Прошли 9 миль 150 ярдов. Лагерь № 12. Вчера к ночи ветер поднялся с юга и стал развевать снег — все признаки пурги. Однако мы выступили в 12 ч 30 м и прошли 7 миль по наносному снегу. Сначала было чрезвычайно холодно, но в это время небо прояснилось с обычной в этих местах поразительной быстротой.

Около полудня небо было совсем ясно, снег перестало мести. Я уже понадеялся на хороший переход, но когда мы выступили, снег понесло пуще прежнего. Вскоре путь совсем занесло. Пройдя мили две, я решил сделать привал. Пурга в полном ходу. Я предупредил Уилсона, что сделаю привал, если погода испортится, и надеюсь, что он и Мирз тоже остановились там, где их застала непогода. Перед уходом они видели, что квартирмейстер Эдгар Эванс отправился обратно в лагерь № 11. Надеюсь, они благополучно прошли до перевала. Эта неунимающаяся непогода крайне утомительна. На этот раз нам удалось устроить себя и лошадей очень хорошо. Вокруг животных мы воздвигли длинные снежные валы, за которыми они в значительной степени укрыты. В палатке нас пятеро, но еще не слишком тесно.

Шерсть на лошадях, несомненно, становится гуще. Не вижу причины, почему бы нам не достичь 80‑й параллели, если только погода позволит.

Удивительный человек Боуэрс! Всю ночь у него на голове простая поярковая шляпа, прикрепленная ремешками под подбородком. Лицо его и открытые уши красны от мороза. Мы же все рады были закутаться в плотные шерстяные шлемы и шапки с наушниками. Никогда не видал я человека, столь нечувствительного к холоду. Сегодня, например, он добрый час оставался на воздухе после того, как мы ушли в палатку: просто возился с разной мелочью около саней. Черри‑Гаррард проявляет себя также замечательным человеком — без очков он ничего не видит, и вследствие этого ему приходится бороться со всевозможными неудобствами. Но об этом никто не догадался бы, потому что он всегда как‑то ухитряется сделать больше того, что ему положено.

Вторник, 14 февраля. Лагерь № 13. 7 миль 650 ярдов. Неприятный день. Погода прояснилась. Ночь была ясная, но холодная, ниже 0° [‑18 °C] с резким юго‑западным бризом. Вскоре после выступления мы попали в очень тяжелое положение. Лошади часто погружались по колено в снег; нанесенный метелью рыхлый снег лежал кучами, вызывая сильное трение полозьев. Мы тащились кое‑как, и все же Гран со своей лошадью Скучный Уилли стал отставать. Я посоветовался с Отсом о том, сколько сегодня нам следует еще пройти, и он прехладнокровно предложил пройти в эту ночь 15 миль! Это меня задело, и я шел, пока счетчик на санях не показал 6,5 мили. К этому времени Скучный Уилли отстал на 3/4 мили, его уже нагоняли собачьи упряжки. Вдруг вдали послышался громкий лай; ясно было, что там что‑то неладно. Мы с Отсом поспешили туда. Мне встретился Мирз, который сказал, что его собаки отбились от рук и, увидев, что Скучный Уилли упал, накинулись на него. Их, наконец, отбили и лошадь привели под уздцы без саней. Она была порядочно искусана, но, к счастью, кажется, не опасно. Скучный Уилли храбро защищался и, со своей стороны, порядком потрепал и покусал нескольких собак. Гран усердно помогал ему и при этом сломал свою лыжную палку, а Мирз обломал шест, которым погонял собак. Собакам, как видно, тоже здорово досталось, хотя, раз они рассвирепели, им все нипочем. Ни одна, по‑видимому, серьезно не пострадала.

Позавтракав, четверо из нас пошли назад и на себе привезли нагруженные сани. Тут мы сразу узнали свойства этой ледяной поверхности — лучше, чем в несколько часов хождения при лошадях! Случай вообще плачевный, и вина в этом лежит на многих. Оказывается, бедного Скучного Уилли загрузили больше, чем прочих лошадей. Я и сам виноват, что недостаточно внимательно наблюдал за этими мелочами и допустил, что он так отстал.

После завтрака мы снова отправились в путь, но не прошли и двух третей мили, как убедились, что Скучный Уилли не в состоянии дальше идти и что необходима остановка. Дали ему теплое месиво, накрыли потеплее и окружили солидным снежным валом. День обещал ему покой и тепло, и надо надеяться, что он, благодаря принятым мерам, поправится. Все же это крайне неприятная история.

Наст становится таким неровным и рассыпчатым, что вопрос о лыжах для лошадей снова настоятельно возникает.

Все заструги идут с юго‑запада, так же как и ветер в этих краях. Не подлежит сомнению, что ветер во всякое время года обметает берег.

Возник вопрос относительно напластований затвердевших слоев снега. Профессор Дэвид [53] считает, что образование снежных пластов (коры) зависит от времен года, но он, по‑видимому, ошибается. Они — следствие метелей, однако после каждой метели новые пласты образуются только над неровными сугробами, созданными прежней метелью. Метель, по‑видимому, оставляет сугробы, покрывающие от одной шестой доли до одной трети всей поверхности. Такие сугробы, должно быть, обращают ложбины в холмы с новыми ложбинами между ними, которые, в свою очередь, засыпаются последующими метелями. Если это верно, то единственное средство установить годовое напластование заключалось бы в том, чтобы вывести среднее число нанесенных сугробов и это число помножить на число бывших в году метелей.

Среда, 15 февраля. Лагерь № 14. Пройдено 7 миль 775 ярдов. Поверхность ужасная. Тонкий наст, проламываемый копытами лошадей, и рыхлые комья снега, пристающие к полозьям, — хуже вчерашнего.

Впервые лошадь Боуэрса временами отказывалась идти. Ее задние ноги очень глубоко проваливаются. Зато Скучный Уилли чувствует себя положительно лучше. Солдат — Отс на все смотрит мрачно, но я убедился, что у него такой уж характер. Несмотря на это, он с величайшим вниманием относится к ослабевшим лошадям.

Пришлось делать частые остановки. Однако мы кое‑как прошли до завтрака 4 мили и 3,5 — после завтрака.

Температура во время завтрака ‑15° [‑26 °C]. Холодно было сидеть в палатке, выжидая, пока лошади отдохнут. Теперь ‑7° [‑21 °C], но солнце ярко светит и нет ветра. Воздух совсем мягкий, пьексы и носки легко сохнут. Провизии хватит при сделанном нами распределении рационов. По‑настоящему все хорошо, кроме состояния лошадей. Я все более убеждаюсь в необходимости сохранить их, чтобы в будущем году лучше использовать. Смешно было бы нескольких загнать до смерти, как предлагал Отс. Я и то нахожу, что мы недостаточно берегли первых трех. Одно несомненно, хорошие лыжи были бы ценнее золота на этой поверхности, и если мы действительно сможем добиться чего‑либо в этом отношении, то в будущем году в состоянии будем значительно улучшить условия наших переходов.

Четверг, 16 февраля. Лагерь № 15. Пройдено 6 миль 1450 ярдов. Поверхность значительно лучше, но лошади измучены. Три или пять из них могут еще идти без труда. Лошадь Боуэрса тоже может пройти еще немного, но Скучный Уилли порядком измучен и гнать его дальше было бы слишком большим риском. Поэтому мы завтра пускаемся в обратный путь. Температура ночью упала до ‑21 ° [‑30 °C] с резким юго‑западным ветром. Боуэрс, по обыкновению, отправился в своей поярковой шляпенке, с непокрытыми ушами. К счастью, пройдя одну милю и взглянув на него, я приказал остановиться. Уши его совсем побелели. Черри и я занялись ими и привели в нормальное состояние, между тем как пациент ничего, по‑видимому, не ощущал, а только дивился и досадовал, что с ним могла приключиться такая беда. Отсу были хлопоты с носом. Мне слегка отморозило щеку и Черри‑Гаррарду тоже. Пробовал идти в легких шерстяных рукавицах, но очень холодно.

Пятница, 17 февраля. Лагерь № 15. Широта 79°28 1/2″S. Вчера небо заложило, температура поднялась и выпало немного снега. Когда мы повернули, дул ветер с юга, холодный, резкий. Мы принялись устраивать продовольственный склад.

Я собирался пройти половину перехода и вернуться в тот же лагерь, дав, таким образом, Скучному Уилли возможность отдохнуть, но при данных обстоятельствах не хотел бы рисковать.

С упаковкой получилось много больше тонны весом. Жаль, что не удалось дойти до 80‑й параллели. Но, во всяком случае, этот склад окажется для нас большим подспорьем в будущем году: до этого места можно будет полностью обеспечить лошадей кормом.

Лагерь № 15, думаю, очень хорошо приметен. Кроме флагштока и черного флага мы нагромоздили ящики из‑под сухарей — пустые и полные. Они будут служить рефлекторами. Жестяные коробки из‑под чая прикрепили к саням, поставленным стоймя в снегу.

Над тем местом, где зарыт склад, поставили гурий, [54] большой и солидный, вышиной в 6 футов. Кроме того, оставили снежные валы, воздвигнутые для защиты лошадей. Вообще это сооружение должно быть видно за несколько миль.

Я забыл упомянуть, что 15‑го числа, оглянувшись назад, мы увидели такой же гурий, поставленный в лагере на расстоянии 12,5 мили позади нас. Это был мираж.

Можно теперь уже предвидеть, что для некоторых наших товарищей весенние путешествия будут тяжелым испытанием. Нос у Отса вечно под угрозой отмораживания; Мирзу один палец на ноге доставляет много мучений, а хуже этого ничего быть не может при подъеме на горы. Я сильно озабочен мыслью, как‑то я опять выдержу подъем на вершину глетчера; мороз заставляет задуматься. Думаю, что справлюсь, но нужно быть готовым ко всему.

Глава VI. Приключения и опасности

Суббота, 18 февраля. Лагерь № 12. На север 22 мили 1996 ярдов. Возвращаясь от лагеря № 15, шагах в 50 на восток от склада, я рассыпал немного овса, чтобы при следующем посещении проверить действие ветра и снега.

Когда мы покинули лагерь, минимальный термометр показывал ‑16° [‑27 °C]. Надо сообщить Симпсону.

Лошади пошли бодро. Гран вел мою лошадь с привязанным сзади Скучным Уилли; Отс свою с привязанной сзади лошадью Черри‑Гаррарда; Боуэрс, по обыкновению, шел впереди с легкими санями. [55]

Мы выступили на полчаса позже них, но скоро обогнали обоз, подобрав по пути оброненный ими мешок с овсом. Через 10 =/4 мили мы остановились для второго завтрака. Только что позавтракали, как, к нашему удивлению, бодрым шагом явился и обоз. Я рад, что лошади идут так бойко. Они будут делать по 10–12 миль в день без остановок для кормежки. Думаю, что им нетрудно увеличить это расстояние.

Для собак путь очень труден. Нам частенько приходилось то одному, то другому соскакивать и бежать у саней. Однако прошли 23 мили; три перехода сделано. Корма осталась еще на четыре дня. Никаких затруднений не предвидится.

Лагерь мы разбиваем в поздние часы суток, когда температура сильно падает и снег метет по земле. Условия на Барьере становятся очень суровыми, надо будет получше устроить лошадей.

Воскресенье, 19 февраля. Выступили в 10 ч вечера. Лагерь разбили в 6 ч 30 м. Прошли около 26 миль. Собаки бежали очень хорошо, поверхность льда, после первых 5–6 миль пути, улучшилась. У лагеря № 11 мы напали на след квартирмейстера Эванса. Он, по‑видимому, значительно продвинулся вперед. Лагерь № 10 был сильно занесен снегом. Испытанная нами слабая пурга в этих местах, наверно, свирепствовала. Нужно будет поискать завтра каких‑нибудь признаков задержки Эванса.

Старые следы здесь видны отчетливее.

Лошади и собаки получают пайки, которые в обыкновенное время считались бы вполне достаточными, и все‑таки они отчаянно голодают. И те и другие едят собственные испражнения. Когда дело идет о лошадях, это еще не так ужасно, так как в испражнениях, должно быть, остается немало непереваренного зерна. С собаками же это — самая тяжелая сторона работы. Остальное скорее забавно. Удивительно, как они по целым часам бегут своей неизменной мерной рысцой, точно в ногах у них стальные пружины. Кажется, будто собаки не знают усталости. Это видно из того, как в конце утомительного перехода малейшая неожиданность встречается ими со всей свежестью непочатых сил. Осман восстановлен в почетной должности вожака. Любопытно, как часто меняются они, за исключением пожилого Старика, неизменно пребывающего на своем посту.

Мы все стали опытными путешественниками, научились удивительно быстро разбивать лагерь. Миг! — и палатка поставлена, печка в полном ходу. Черри‑Гаррард у нас поваром. Он отлично справляется с этими обязанностями, живо подучившись также всем тонкостям ухода за собой и своим снаряжением.

Как много значит такой уход, стало особенно заметно после того, как Черри водворился в нашей палатке с обледенелой обувью. У Уилсона и у меня почти всегда наготове для перемены сухие носки и меховые сапоги. Это только одна из множества мелочей, показывающих, как много зависит от опытности и внимания. Каждая минута, потраченная на то, чтобы держать свои вещи сухими и чистыми от снега, оплачивается сторицею.

Понедельник, 20 февраля. Пройдено 29 миль; отличный переход по твердой, чисто выметенной ветром поверхности. Первые 17 миль шли при низкой температуре, было очень холодно. Вдруг ветер переменился, и температура так поднялась, что ко времени остановки стало совсем тепло, казалось даже жарко. Собаки устали, но отнюдь не выбились из сил. Всю вторую половину перехода они бежали бодрой рысцой с удивительно равномерным ритмом. Я часто слезал с саней и бежал по нескольку миль, поэтому, думаю, сегодня хорошо высплюсь. Квартирмейстер Эдгар Эванс в лагере № 8 оставил тюк сена, не захватив и другой тюк, который должен был взять из склада. Это доказывает, что его лошади в хорошем состоянии. Надеюсь послезавтра найти их в целости и невредимости.

На этом переходе мы любовались чудными световыми эффектами на южной части неба, при низко стоящем солнце. Над нашими головами, на серовато‑синем фоне, плыли ярко‑розовые облака. Вдали, как сквозь дымку, местами блестели освещенные солнцем горы.

Здесь крайне трудно предсказать, что случится завтра. Иногда южное небо смотрит мрачно и грозно, а через полчаса уже все изменилось. Земля то видна, то опять скрывается, смотря по тому, поднимется или опустится завеса тумана. Можно подумать, что погода кем‑то фабрикуется, а не является последствием тех или других условий. Все это очень интересно.

Вторник, 21 февраля. Новый лагерь, милях в 12 от Безопасного. Пройдено 15,5 мили. Выступили, по обыкновению, около 10 ч вечера. Сначала было светло, но скоро стемнело и стало трудно различать поверхность дороги. Собаки, по‑видимому, утомились. Часа через полтора после нашего выступления мы пришли к ледяной гряде, очертания которой лишь смутно различались. Вдруг Уилсон крикнул: «Держитесь за сани», и я заметил, как его нога уходит в трещину. Я подскочил к саням, но трещины не увидел. Пять минут спустя, в то время как обе упряжки бежали рядом, средние собаки нашей упряжки вдруг исчезли. В ту же секунду вся упряжка, пара за парой, барахтаясь изо всех сил и стараясь вылезть на твердый лед, стала проваливаться. Передний, Осман, напряг всю свою богатырскую силу и удержался. Удивительно было смотреть на него. Сани остановились, и мы отскочили в сторону.

В следующую минуту положение выяснилось. Оказывается, мы шли вдоль моста из смерзшегося снега, перекинутого через трещину. Сани на нем остановились, собаки же повисли над бездной между санями и Османом. Почему мы с санями не провалились за ним — совершенно непонятно. Я уверен, что лишние несколько граммов веса увлекли бы и нас.

Выяснив свое положение, мы оттащили сани от моста, якорем прицепили их ко льду и затем заглянули в глубь трещины. Собаки жалобно выли, повиснув в самых невозможных положениях, очевидно, страшно напуганные. Две из них выскочили из сбруи и смутно виднелись много ниже, на другом снежном мосту. Под действием тяжести повиснувших собак веревка с обоих концов цепи глубоко впилась в снег у трещины, и ее не было возможности сдвинуть с места.

Уилсон и Черри‑Гаррард, заметив случившееся, поспешили к нам на помощь. Сначала казалось, что почти нет надежды спасти наших бедных собак. К счастью, прежде чем пуститься в путь, я удостоверился, что нами захвачена с собой веревка; такие веревки применяются при подъеме на горы в Альпах.

Черри‑Гаррард поспешно притащил этот крайне полезный предмет. В подобных неожиданных случаях сразу всего не сообразишь, и в первые минуты все суетились довольно бестолково. Мы ни на дюйм не могли сдвинуть ни главную постромку саней, ни упряжь Османа и душившую его веревку. Скоро, однако, мысли наши прояснились. Мы разгрузили сани, отнесли в безопасное место спальные мешки, палатку и печку. Осман удушливо храпел. Ясно было, что его необходимо скорее освободить. Я сорвал ремни с одного спального мешка, и ими, с помощью Мирза, удалось на несколько дюймов оттянуть веревку, освободить Османа и разрезать на нем хомут.

Затем, прикрепив веревку к главной постромке, мы общими усилиями принялись тащить собак. Одного пса достали и отвязали, но тем временем веревка так глубоко врезалась в край льда, что дальше вытянуть ее не было никакой возможности. Но теперь мы могли сделать то, чего следовало бы добиваться с самого начала, а именно — поставить сани поперек трещины и с них работать. Это нам удалось, хотя при этом пальцы у нас немели. Уилсон крепко держался за прицепленную якорем постромку; остальные работали у другого конца. Веревка, которой управлялся Осман, была очень тонкая и могла оборваться. Поэтому пришлось спустить Мирза на фут или два ниже, и он прикрепил спасательную веревку к концу постромки.

Работа пошла правильнее. Мы вытащили собак попарно на сани и одной за другой перерезали хомуты. Труднее всего было оттащить последних собак, потому что они находились под нависшим краем ледяной коры, притиснутые отягченной снегом веревкой. Наконец, задыхаясь, мы вытащили на твердый лед и последнюю собаку.

Из тринадцати животных одиннадцать были спасены. Я не бросал надежды спасти и последнюю пару. Спустили спасательную веревку, чтобы узнать, хватит ли ее до нижнего снежного моста, на котором, прижавшись, сидели несчастные псы. Длина веревки — 90 футов, по оставшемуся же концу видно было, что мост находился на глубине около 65 футов. Я сделал на ней петлю и велел спустить себя вниз. Мост оказался крепким. Я схватил обеих собак. Одну за другой их вытащили на поверхность. Тут я услышал крики, визг и вой. Оказывается, несколько спасенных собак побрели ко вторым саням, и там завязалась жестокая драка. Все бросились разнимать драчунов, но скоро вернулись и, не без труда, вытащили и меня.

Все хорошо, что хорошо кончается. Надо сознаться, что поистине счастливо кончился этот крайне серьезный эпизод. Мы ощутили потребность подкрепиться пищей и сделали привал, поздравляя друг друга с таким, граничащим с чудом избавлением от большой опасности. Если бы сани провалились, Мирз и я неизбежно сильно пострадали бы, если б не были убиты.

Собаки — удивительные животные. Они пережили ужасную встряску. Три из них получили более или менее серьезные внутренние повреждения. Многие, барахтаясь в надежде выбраться, висели на одном тонком ремне, стягивавшем брюхо. Одна собака, на которой хомут сидел посвободнее, ухитрилась уцепиться за оба края трещины и с отчаянным воем делала усилия, чтобы совсем перелезть. Две собаки, повисшие вместе, каждый раз, как положение им позволяло, дрались и грызлись между собой. Трещина на это время превратилась в сущий ад, и несчастным животным время должно было казаться вечностью.

В 3 ч 20 м мы окончили спасательную работу; случилось же несчастье во втором часу! Некоторые собаки висели, наверно, более часа.

Я имел возможность основательно рассмотреть трещину. К востоку она поуже, а к западу слегка расширяется. В этом направлении я заметил любопытные изогнутые расщепления. Трещина продолжалась и ниже моста, на котором я стоял, но, думаю, нельзя было опуститься много ниже, не подвергаясь опасности быть защемленным. Снежный мост спас меня дважды. Возможно, имелось много шансов найти какую‑нибудь спасительную преграду, но я отнюдь не считаю, чтобы на это можно было рассчитывать. Провалиться глубже, куда не хватило б горной спасательной веревки, было бы ужасно.

Тотчас после завтрака мы отправились дальше. Скоро попали в рыхлый снег и на ровную поверхность. Можно надеяться, что трещин больше не встретится. Мы с трудом плелись, потому что собаки очень измучены. Да и мы тоже порядочно умаялись. К счастью, погода нам благоприятствует, палатка, в которой я пишу, залита солнечным светом. Такого тихого, теплого дня еще не было с тех пор, как мы выступили в поход. Находимся всего в каких‑нибудь 12 милях от Безопасного лагеря. Надеюсь завтра добраться туда без дальнейших приключений, но меня беспокоят некоторые собаки. Будет счастьем, если они все поправятся.

Сегодня мои товарищи оказались на высоте; Уилсон и Черри‑Гаррард проявили сметливости и сноровки больше других.

Я начинаю думать, что нам не избежать зоны трещин, тянущихся от Блэффа до мыса Крозье. Свою надежду я возлагаю на то, что опасность простирается не далее как на милю или две и что самые трещины становятся более узкими по пути к Угловому лагерю. Если восьми лошадям удастся перебраться через них без несчастных случайностей, то не думаю, чтобы дальше грозила большая опасность. Во всех будущих походах, разумеется, мы должны твердо придерживаться этого курса.

Я начинаю беспокоиться о возвращающихся лошадях.

Сдается мне также, что мы мало кормим собак. За последние дни они потеряли больше сил, чем следовало бы. Животные и теперь голодны до изнеможения.

У Мирза чрезвычайно сухая кожа на ногах. В то время как мы обильно потеем и наша кожа остается розовой и мягкой, его кожа становится шершавой и как бы роговеет. Сегодня он нас очень насмешил, начав скрести свои ноги. Звук при этом был такой, будто строгали чурбан твердого дерева, а сама операция выглядела так, словно он пытался подстругать ноги, чтобы на них можно было натянуть меховые сапоги!

Суммарная таблица переходов, сделанных экспедицией по устройству складов

Склонение 152Е

Расстояние в географических милях

Среда, 22 февраля. Безопасный лагерь. Вышли в 10 ч. С собаками плохо. Они страшно голодны, исхудали как щепки и очень устали. Я уверен, что этого не должно бы быть, просто мы их мало кормим. В будущем году необходимо увеличить им паек и придумать для них какой‑нибудь разумный режим. Одних сухарей мало. Мирз прекрасно знает свое дело, но недостаточно знаком со здешними условиями. Одно верно: никогда собаками не свезти тяжелых грузов, если на санях будут сидеть люди. Мы все должны научиться бежать у саней; русский обычай надо бросить. Мирз, кажется, собирался прокатиться к полюсу на собаках, но эта экспедиция на многое открыла ему глаза. [56]

Мы прибыли в Безопасный лагерь в 4 ч 30 м утра. Квартирмейстера Эдгара Эванса и бывших с ним нашли в наилучшем здравии, но, увы, с одной только лошадью. Насколько я мог понять, лошадь Форда прошла всего четыре мили на обратном пути от лагеря № 11 (Блэфф); тут налетела пурга, и бедная лошадка, несмотря на самый старательный уход, не вынесла ее. Эванс говорит, что Форд часами возился с нею — прикармливал, водил, но, наконец, вернулся в палатку и донес, что лошадь упала. Пробовали поднять ее на ноги, но усилия оказались тщетными; она не могла стоять и вскоре издохла.

Они прошли еще миль десять, но пурга доконала и вторую лошадь — Блоссом. Она вся как‑то съежилась и страшно исхудала. После этого перехода животное уже еле двигалось. Эванс рассказывает, что трогательно было глядеть на ее усилия: пройдет метров сто и станет, упершись передними ногами, носом ко льду. Дали ей отдохнуть, кормили, кутали в одеяла — ничто не помогло. Пришлось и Блоссом оставить на пути, ведущем к Южному полюсу.

Зато конь Джемс Пигг удивительно поправился. За ним, конечно, очень ухаживали, и теперь ему дается корма вволю при легкой работе. Почему бы ему и не поправиться? Потеря чувствительная, хотя погибшие лошади были старше всех и Отс больших надежд на них никогда не возлагал.

Аткинсон и Крин ушли, не оставив следа, хотя бы записку. Крином привезено порядочное количество фуража, и мы нашли зарытым запас тюленьего мяса.

После нескольких часов сна мы двинулись дальше по направлению к мысу Хижины.

Ночные переходы имеют много хорошего: одни чудные световые эффекты при наступлении ночи чего стоят!

Среда, 22 февраля, 10 ч вечера. Безопасный лагерь. Поднялись в 11 ч утра, проспав четыре часа.

Уилсон, Мирз, лейтенант Эванс, Черри‑Гаррард и я отправились к мысу Хижины. Там нас ожидала загадка. Аткинсон с Крином очистили дом от снега, подготовили его для жилья, но сами куда‑то ушли. На стене карандашом было написано, что в доме лежит мешок с почтой. Поиски мешка остались безрезультатны. Наконец мы догадались, что Аткинсон с Крином отправились в Безопасный лагерь нам навстречу как раз в то время, когда мы шли к мысу Хижины. (Потом мы видели след их саней.) Ничего не оставалось делать, как направиться опять к Безопасному лагерю. По прибытии туда мы встревожились, «увидя только две конусообразных палатки и не заметив третьей, куполообразной. И лишь когда нашли ее благополучно установленной, вздохнули с облегчением. Лед вокруг мыса Армитедж, очевидно, очень ослаб; около него такие огромные полыньи, каких я на этом месте никогда не видал».

Но все, что случилось в этот день, бледнеет перед удивительным содержанием почты, врученной мне Аткинсоном. В своем письме Кэмпбел сообщал обо всем, что он сделал, и о том, как нашел Амундсена, поселившегося в Китовой бухте. Это сообщение вызвало одну только мысль в моем уме, а именно: всего разумнее и корректнее будет и далее поступать так, как намечено мною, — будто и не было вовсе этого сообщения; идти своим путем и трудиться по мере сил, не выказывая ни страха, ни смущения.

Не подлежит сомнению, что план Амундсена является серьезной угрозой нашему. Амундсен находится на 60 миль ближе к полюсу, чем мы. Никогда я не думал, чтоб он мог благополучно доставить на Барьер столько собак. Его план идти на собаках великолепен. Главное, он может выступить в путь в начале года, с лошадьми же это невозможно.

У Ледникового языка еще стоит лед — так поздно! Можно подумать, что в этом году он не вскроется вовсе. У мыса Армитедж лед так тонок, что я сильно сомневаюсь, безопасен ли он для лошадей.

Четверг, 23 февраля. День провели в приготовлениях; приводили в порядок сани и пр. для встречи Боуэрса в Угловом лагере. Сильно дуло и носило снег, вообще было скверно. Уилсон и Мирз убили трех тюленей на корм собакам.

Пятница, 24 февраля. Поднялись в 6 ч. Выступили в 9 ч. Я, Крин и Черри‑Гаррард с одной палаткой и санями; лейтенант Э. Эванс, Аткинсон и Форд с другими санями и палаткой; Кэохэйн вел свою лошадь. До полудня мы шли на лыжах. Вторые сани не поспевали за нами. После полудня мы уже шли без лыж, что гораздо утомительнее. Физически сильным людям, как мы, можно на лыжах делать очень большие переходы.

Вторые сани отстали главным образом потому, что их тянули слабее, но в некоторой степени задержка происходила и из‑за конструкции саней. У нас — десятифутовые сани, а у группы Эванса — двенадцатифутовые. Преимущество в данном случае на нашей стороне.

День выдался пренеприятный. Когда мы проснулись, все было покрыто инеем. Перед завтраком я вычистил свои лыжи, но они тотчас снова заиндевели. Утро занялось как будто ясное, слегка морозное, однако наша надежда на хорошую погоду не сбылась: стало сыро, пасмурно, температура приближалась к 0° [‑17 °C]. Днем показались ненадолго Эребус и Террор. Теперь сильно несет снег, все признаки наступающей пурги. Отвратительная ночь!

Суббота, 25 февраля. Славный, ясный день. Дорога хорошая. Вчера прошли 9 миль с небольшим и столько же сегодня. Завтра утром должны добраться до Углового лагеря.

Поднявшись в Зч утра, увидели в направлении Уайтайленда короткую черную черту, проектировавшуюся на небосклоне. Мы удивились: неужели в этом районе может оказаться обнаженная скала, но потом заметили — черта движется. Прошли 1,5 мили в этом направлении и убедились, что это были Отс и Боуэрс с лошадьми. По‑видимому, они шли очень быстро и не заметили нашего лагеря. Сегодня мы напали на их след. Боюсь, что у них осталось всего четыре лошади.

Нам приходится соразмерять продолжительность наших переходов с силами лошади Джемса Пигга, хотя люди могли бы пройти много больше. Двигаясь на лыжах, мы охотно везем на себе часть груза. Это необходимо всем для тренировки.

Воскресенье, 26 февраля. Шли к Угловому лагерю. Второй, главный отряд экспедиции нашел, что идти трудно, и снял лыжи. Джемс Пигг тоже был недоволен поверхностью. Нам пришлось сделать привал и позавтракать, пройдя всего З мили.

За исключением установки палатки, лагерная работа идет вяло. Придется всем внушить, что здесь мы для дела, а не для потехи. Это не пикник. До склада оставалось еще З мили. По всем признакам Боуэрс со своими спутниками тут делал остановку. Мы обрадовались, найдя снежные ограды для пяти лошадей. На этом месте мы оставили провизии на шесть недель, мешок овса и З/4 тюка сена. Затем Черри‑Гаррард, Крин и я собрались домой, предоставив остальным исподволь вести измученную лошадь. Прошли 61/4 мили по прямой линии, напились чаю и сделали еще 8 миль. До Безопасного лагеря, должно быть, остается не больше 10 миль. Поставили палатку в 10 ч вечера. Стряпать было темно.

Понедельник, 27 февраля. Как проснулись, смотрим: сильнейшая пурга. Сидим пока безвыходно в палатке. Если выйти, в одну минуту занесет. Кое‑как втащили кухонные принадлежности и хорошо поели. Страшно за лошадей: где‑то Боуэрс, Отс и Гран с пятью лошадьми? Времени для возвращения было два дня, и они, быть может, где‑нибудь укрыли лошадей. [57] Наверно, пурга наступила неожиданно.

Признаюсь, я ее не ожидал. Ветер силой в 8–9 баллов рвал и тряс палатку; температура упала. Не везет нам.

Вторник, 28 февраля. Безопасный лагерь. Упаковались и в 6 ч пошли в Безопасный лагерь. Очень холодно и вообще дела плохи. Уилсону и Мирзу с самого нашего ухода сопутствовало одно ненастье, оно застигло и Боуэрса с Отсом. Пурга длилась два дня. Лошади живы, но в жалком состоянии. С востока дул резкий, холодный ветер. Нет никакого смысла дальше здесь ждать. Мы поспешно приготовились всей компанией двинуться к мысу Хижины. Укладка заняла много времени. Снегу выпала масса, и часть саней была занесена на 3–4 фута. Около 4 ч благополучно отправились вперед двое саней с собаками. Стали собираться в путь с лошадьми. Когда с них сняли одеяла, мы ужаснулись. Что наделала с ними пурга! Все лошади без исключения исхудали до последней степени. Особенно плачевно состояние Скучного Уилли.

Предполагалось лошадей отправить по следам собак. Наша маленькая компания должна была выступить последней и раньше лошадей выйти на морской лед. Меня очень тревожил переход по льду: я видел там много полыней.

Лошади тронулись в путь, но Уилли, шедший последним и без груза, сейчас же свалился. Мы старались поднять его. Он и сам делал усилия встать на ноги, но не мог.

Пришлось быстро менять распоряжения. Черри‑Гаррард и Крин пошли дальше; Отс и Гран остались со мной. Мы делали отчаянные усилия, чтобы спасти бедняжку Уилли: подняли его еще раз на ноги, дали горячее овсяное пойло. Подождав час, Отс осторожно повел его. Мы тем временем нагрузили сани и, надев лыжи, повезли их. Саженях в ста от лагеря бедный Уилли свалился опять, и я убедился, что это — конец. Мы разбили лагерь, окружили Уилли снежным валом, делали все возможное, чтобы только поставить его на ноги. Но все старания оказались тщетными. Жалость брала смотреть на Уилли. Около полуночи мы уложили и подперли его, как могли удобнее, а сами легли спать.

Среда, 1 марта. Утро. Нашего бедного Уилли ночью не стало. Грустно, что почти довели его домой, и вдруг — такой конец! Ясно, эти пурги бедным животным не под силу. Шерсть у них плохая; но если бы даже она была самого первого сорта, то все же, попав в такую пургу, лошади быстро выбились бы из сил. Между тем нельзя допустить, чтобы они приходили в скверное состояние в самом начале работ экспедиции. Получается, что в будущем году необходимо будет выступить позднее.

Что же делать! Мы поступали по мере своего понимания и опыт купили дорогой ценой. Теперь надо приложить все старания к тому, чтобы спасти остальных лошадей. Мы будем счастливы, если доведем до мыса Эванса четверых или хотя бы трех. На Джимми Пигга надежда плоха; большая лошадь Боуэрса также сильно пострадала от ужасной пурги. Не запомню такой в феврале или марте. Температура ‑7° [‑22 °C].

С л уч а й с Б о уэ р с о м Запишу происшествия ночи 1 марта, пока они свежи в моей памяти.

Четверг, 2 марта. Утро. Происшествия последних двух суток легко могут нарушить все наши планы, сорвать экспедицию. Одно утешение, что каким‑то чудом дело обошлось без человеческих жертв. Вчера мы, Отс, Гран и я, рано поднялись и после печальной ночи смерти нашего Уилли отправились на лыжах к складу фуража. Он находился в полумиле от края Барьера, в юго‑юго‑восточном направлении от мыса Хижины.

Когда мы туда подходили, небо было мрачное, низко нависшее. Впереди виднелись огромные ломаные массы плавучих льдов. Сначала они показались мне оптическим обманом, какой часто бывает в здешних краях, но, подойдя близко к складу, я убедился, что море действительно было покрыто обломками барьерного льда. Я невольно подумал о лошадях и собаках. Что с ними? Самые мрачные опасения захватили меня.

Мы повернули вдоль края Барьера и вдруг наткнулись на небольшую трещину. Быстро промчались через нее. В четверти мили дальше убавили шаг. Впереди стали появляться еще трещины; мы по возможности ускорили шаг и не убавляли его до тех пор, пока не очутились на прямой линии между Безопасным лагерем и утесом Касл‑Рок. Первой моей заботой было предупредить лейтенанта Эванса. Мы поставили палатку, и Гран пошел к складу с запиской, а мы с Отсом стали ломать голову над нашим безотрадным положением.

Если бы та или другая партия добралась до какого‑нибудь безопасного места на Барьере или на мысе Хижины, то в Безопасный лагерь немедленно был бы отправлен связной. К этому времени он должен был бы уже прийти.

Прошло с полчаса, как вдруг у меня вырвалось восклицание: «Славу богу!» В отдалении показались две темные точки, в которых я признал людей. Я поспешил к ним навстречу. Это были Уилсон и Мирз с собаками. Они удивились, увидя меня, и выразили опасение, не уплыли ли лошади на льдинах. Оказывается, Уилсон и Мирз видели лошадей в подзорную трубу с вершины Наблюдательного холма и полагали, что я с ними. Это их обеспокоило, и они пошли нам на помощь, второпях не успев даже позавтракать. Мы сварили для них какао и стали обсуждать свое печальное положение. Только они напились какао, как Уилсон заметил фигуру человека, спешившего к складу с запада. Гран побежал к нему. Это оказался Крин. Он был настолько истощен, что не мог связно говорить. Оказалось, в 2 ч 30 м утра лошади были поставлены на ночь на морском льду, в достаточном отдалении от виденной накануне трещины. Посреди ночи…

Пятница, 3 марта. Утро. Вчера меня прервали во время писания. Продолжаю. В 4 ч 30 м утра Боуэрс, выйдя из палатки, увидел, что лед кругом обломился; под тем самым местом, где были привязаны лошади, открылась трещина, и одна из лошадей исчезла. Люди второпях свернули лагерь, заставили лошадей перепрыгивать с одной льдины на другую, после чего сами перетащили нагруженные сани. Все трое — Боуэрс, Черри‑Гаррард и Крин, очевидно, поработали на славу — неутомимо и бесстрашно. С большим трудом они перебрались на более солидные льдины, стоявшие ближе к Барьеру Одно время им показалось, что удастся перейти на Барьер, но вскоре убедились в безнадежности этого — во все стороны тянулись огромные трещины. Не зная, как тут быть, Крин вызвался идти отыскивать меня. Море во время вскрытия клокотало, как кипевший котел, и со всех сторон высовывались головы косаток. К счастью, лошади их не пугались.

Крин долго шел по морскому льду, перепрыгивая со льдины на льдину, и, наконец, напал на толстую льдину, с которой уже при помощи лыжной палки смог взобраться на верх Барьера. Рисковал он отчаянно, однако попытка удалась.

Выслушав принесенное Крином известие, я послал Грана и с ним Уилсона и Мирза обратно к мысу Хижины. Сам же с Крином и Отсом отправился на место происшествия. В Безопасном лагере мы сделали остановку, чтобы забрать провианту и керосину, а затем осторожными обходами подобрались к Барьеру. К радости моей, я увидел заблудившихся. Мы пустили в ход спасательную веревку и с ее помощью втащили Боуэрса и Черри‑Гаррарда на поверхность Барьера. На безопасном расстоянии от края Барьера разбили лагерь, и тогда только все принялись за спасательную работу. Подвижка льда прекратилась. Льдины были неподвижны, прижаты к краю Барьера. Людей мы достали в 5 ч З0 м пополудни, а сани и все вещи были на Барьере лишь к 4 ч утра. В то время как мы вытаскивали последний груз, лед снова пришел в движение. Мы убедились, что нет никакой надежды достать лошадей. Бедных животных пришлось оставить пока на льдине, обильно снабдив их кормом.

Предыдущую ночь никто из нас не спал, и все вконец измучились. Я решил, что нам надо немного отдохнуть. Вчера всех поднял в 8 ч З0 м утра. Перед завтраком мы увидели, что льдину с лошадьми стало уносить. Пробовали прикрепить льдину к Барьеру якорем с помощью спасательной веревки, но якори соскальзывали. Печальная была минута. За завтраком мы решили уложиться и пойти вдоль Барьера.

Таково было положение, когда я делал в дневнике вчерашнюю запись. Меня прервал Боуэрс, разглядывавший в подзорную трубу пролив. Он заявил, что видит лошадей на расстоянии приблизительно одной мили к северо‑западу. Мы сразу же уложились и пошли. Спуститься к бедным животным оказалось нетрудно. Мы решили сделать еще одну, последнюю попытку спасти им жизнь. Но тут была допущена ошибка.

Я шел вдоль края и открыл место, по которому мне казалось возможным — в чем я не ошибся — поднять лошадей на поверхность Барьера. Но мои спутники, несколько возбужденные и переутомленные, пытались заставить одну лошадь перепрыгнуть со льдины на Барьер. Бедняжка сорвалась и упала в воду. Чтобы прекратить ее мучения, лошадь пришлось убить. Ужасно! Я подозвал всех и показал найденную мной дорогу. Боуэрс и Отс отправились по ней с санями, добрались до оставшихся двух лошадей и тем же путем стали возвращаться. Тем временем Черри и я расчищали дорогу от края Барьера. Нам удалось спасти лишь одну лошадь, хотя я был в полной уверенности, что удастся спасти обеих. На одном месте, где надо было прыгнуть, лошадь Боуэрса поскользнулась и с плеском погрузилась в воду. Мы вытащили ее на рыхлую, размокшую льдину, со всех сторон окруженную косатками, но бедняжка уже не в силах была подняться, и из‑за гуманности поневоле ее также пришлось застрелить. Такие случаи слишком ужасны!..

В 5 ч пополудни мы свернули свой бивак и возвратились туда, где я первоначально наметил место для лагеря. Но и оно показалось мне небезопасным. Я исходил почти две мили, отыскивая место, где нет трещин. Не нашел, и около полуночи мы легли спать.

И вот сейчас мы готовимся печально шествовать к мысу Хижины. Пропажа лошадей расстроила все наши планы. Хорошо еще, что люди все целы и невредимы.

Суббота, 4 марта. Утро. Вчера сначала было ужасно трудно идти. За четыре часа мы прошли всего каких‑нибудь три мили до склада фуража. Отсюда Боуэрс отправился в Безопасный лагерь узнать о судьбе лейтенанта Эванса. Мои записки, оставленные там для Эванса, были взяты.

После второго завтрака мы дотащились до палатки, установленной на месте встречи с Уилсоном, где мы оставили лыжи и остальной груз. Ничего из оставленного сейчас не было. Мы нашли следы саней, которые вели с барьерного льда к земле, а дальше увидели и отпечаток копыт. Следы привели нас прямо на твердую землю, к высшей точке мыса Прам. Я решил разбить тут лагерь.

В то время когда мы раскладывались, показались четыре человека, направлявшиеся к нам. Это был Эванс со своими спутниками. Вчера они поднимались к утесу Касл‑Рок и нашли там хорошее место для стоянки. Прибывшие находились в отличном состоянии. Было приятно слышать, что они нашли хорошую дорогу. Группа Эванса вернулась в свой лагерь, взяв у нас одни сани с легким грузом. Аткинсон сегодня отправится на мыс Хижины, чтобы сказать о нашем положении Уилсону. Остальные должны будут встретить и помочь нам подняться на гору. Я сейчас отправлюсь; надеюсь благополучно провести лошадь.

Воскресенье, 5 марта. Утро. Поднялись на гору в лагерь Эванса, разбитый под утесом Касл‑Рок. Эванс и его спутники вышли встречать нас и помогли нам доставить туда груз. Подъем был крутой, утомительный. Лошадь вел Отс. Только что мы сделали привал для второго завтрака, как появились Аткинсон и Гран. Первый успел побывать на мысе Хижины и оповестить о нашем прибытии.

Я послал Грана в Безопасный лагерь за сахаром и шоколадом; Эванса, Отса и Кэохэйна оставил в лагере, а сам с остальными шестью отправился на мыс Хижины. В лагере Эванса было тихо, но на горе дул сильный ветер. У мыса же Хижины ветер был еще сильнее. Дом мы нашли в относительном порядке и расположились в нем спать.

Глава VII. В доме «Дискавери»

Понедельник, 6 марта. Утро. Поднял всех и в 7 ч 30 м Уилсон, Боуэрс, Гаррард и я отправились к Касл‑Рок. Лейтенанта Эванса встретили у его лагеря. Все грузы были уже втащены на гору. Отс и Кэохэйн возвратились за лошадьми. На вершине хребта мы запрягли в сани людей и лошадей и по хорошей поверхности бодрым шагом направились к дому. К концу пути погода испортилась. Стало пасмурно, пошел снег со всеми признаками пурги. На склоне хребта мы распрягли лошадей. Уилсон под уздцы свел их со скалистых уступов. Сани и все нужное перевезли на себе. Щекотливое дело — везти сани вдоль голубого берегового льда, обрывающегося над морем. Постоянно приходится искать точку опоры. Однако все благополучно достигли дома. У лошадей теперь прекрасные стойла под верандой.

Напившись какао, мы переправили с вершины Пролома остальных собак и сани. Снег перестал падать, ветер слегка утих. Собрались на покой с сознанием, что все — и люди и животные — благополучно собраны под кровом.

Вторник,) марта. Утро. Вчера утром мы с Уилсоном прошли к мысу Прам, расположенному восточнее дома. Там в бухте нашли невскрытый морской лед, а на нем стадо тюленей. Одного молодого тюленя мы убили и унесли с собой порядочное количество мяса и немного жира.

Тем временем остальные мои спутники занимались приведением дома в более удобообитаемый вид. После обеда мы все усердно принялись за дело и совершили чудеса.

Пустыми ящиками отгородили внутри дома большую комнату в виде буквы L. Щели между ящиками заделали войлоком. Из пустой керосиновой жестянки и нескольких штук огнеупорного кирпича соорудили прекрасную маленькую печку и соединили ее со старой печной трубой. На этой печке мы варим или жарим наиболее солидные кушанья; чай же и какао готовим на примусе.

Температура в доме низкая, но во всех других отношениях нам здесь вполне хорошо. Сухарей— сколько угодно, а после охоты на мысе Прам — вволю и тюленьего мяса. Чая, кофе и какао — масса, имеется также достаточный запас сахара и соли. Кроме того, есть небольшой запас лакомств, как‑то: шоколад, изюм, чечевица, овсяная крупа, сардинки и варенья. Это позволяет разнообразить наше меню. Так или иначе на время нашего пребывания здесь мы ухитрились устроиться очень уютно и чувствуем себя, хотя временно, но «как дома».

Четверг, 9 марта. Утро. Вчера и сегодня было много работы с домом. Затруднения устранялись по мере того, как возникали. Печка грозила поглотить весь наш запас топлива. Мы переделали ее. Теперь для растопки ее нужно всего несколько щепок, а затем она дает большой жар от сгорания одной ворвани. Сегодня сделаем еще разные усовершенствования, отрегулируем тягу и увеличим плиту. Кроме того, снаружи помещения мы навесим старые паруса с «Дискавери». Все это позволит удерживать тепло внутри дома.

Начали есть тюлений жир и находим, что поджаренные на нем сухари превосходны.

У нас имеется все необходимое для удобного и приятного существования, нужно только накопить побольше опыта, чтобы извлечь всю возможную пользу из имеющихся в нашем распоряжении средств.

Погода за последние дни была удивительно, даже, пожалуй, зловеще хороша. Море несколько раз уже подмерзало и опять вскрывалось. Жаркое солнце дало нам редкую возможность высушить всю нашу утварь.

Вчера утром Боуэрс с небольшой партией пошел подбирать припасы, на прошлой неделе спасенные с уплывшего льда. Лейтенант Эдвард Эванс вызвался идти с этой партией, состоявшей, кроме Боуэрса, из Мирза, Кэохэйна, Аткинсона и Грана. Они вышли около 10 ч 30 м утра. Мы помогли им подняться на гору. В 7 ч 30 м вечера я видел, как они дошли до лагеря, в котором находились спасенные вещи; это милях в 12 отсюда. Я жду их не раньше завтрашнего вечера.

Любуюсь легкостью, с которой в трудную минуту каждый из моих сотрудников проявляет находчивость. Уилсон, по обыкновению, всегда первый подает полезные советы. Он мастер сберегать одежду и нас всех тому же учит. Я пришел к убеждению, что неумение беречь одежду представляет величайшую опасность для англичан.

Пятница, 10 марта. Утро. Ходил вчера с Уилсоном на Касл‑Рок посмотреть, нет ли возможности пробраться к мысу Эванса сухим путем, так как по морскому льду идти уже нельзя. День ясный, на солнце было очень тепло. Дорога к мысу Эванса, если она имеется, наверно, пролегает через самый труднопроходимый отрог Эребуса. От Касл‑Рок весь бок горы кажется сплошной массой трещин, но возможно, что дорога нашлась бы на высоте 3000 или 4000 футов над уровнем моря.

Дом становится все теплее и уютнее. Ночью в нем отлично, холодно бывает только ранним утром. На воздухе температура колеблется приблизительно между +8° [‑13 °C] и +2° [‑16 °C] ночью. Сегодня дует сильный ветер с SE и несет снег. Надо добыть еще тюленьего жира для печки.

Суббота, 11 марта. Утро. Вчера утром ходили за жиром к мысу Прам. Сильный ветер со стороны Пролома, но со стороны мыса Прам довольно тихо.

Вечером дошли до полдороги к Касл‑Рок. На вершине дул пронзительный, холодный ветер. Группу Боуэрса, ушедшую за санями, не было видно. После ужина они явились, порядком намучившись. К счастью, ветер поднялся, когда они уже подходили к дому. Температура опускалась до ‑10° [‑23 °C] и ‑15° [‑26 °C], но днем ярко светило солнце, и Боуэрс со своими спутниками на лыжах довольно легко везли сани.

Условия жизни в доме постоянно улучшаются. Если так пойдет и дальше, то скоро не о чем будет заботиться, а следовательно, не хватит работы по дому.

Множество разных предметов, оставленных в доме и вокруг дома экспедицией «Дискавери», нашло себе полезное применение. Это заслуживает описания. [58]

Понедельник, 13 марта. Утро. В субботу к вечеру погода испортилась. Вчера была слабая метель. Вечером ветер усилился и повернул к югу. О береговой лед бились такие огромные волны, что брызги почти долетали до собак. Это напомнило мне о шторме, прибившем нас к берегу, когда мы шли на «Дискавери».

Что‑то случилось с печкой. Мы топим ее тюленьим жиром, и в субботу вечером весь дом наполнился дымом. Все из‑за этого черны, как трубочисты, а одежда покрыта маслянистой сажей. В таком виде мы выглядим, как банда настоящих головорезов. Пурга прервала наши работы, и все внимание обращено на печку, на стряпню и на разные внутренние сооружения. В каждом деле находится множество советчиков, поэтому все делается более или менее хорошо. В доме стоит острый запах жира и чад. Мы к нему привыкли, но представляю, как нас будут обходить за версту, когда мы вернемся на мыс Эванса!

Среда, 15 марта. Утро. С воскресенья ветер непрерывно дует с юга; не запомню такого упорного южного ветра.

И в понедельник и во вторник я ходил на Кратерный холм. Мои опасения, не уйдет ли большая льдина от мыса Прам, оказались напрасными. Она все еще на месте, только трещины становятся шире. Скверно будет, если она уйдет; тогда мы не сможем добывать тюленей.

Вчера, спускаясь с горы, я увидел приближающуюся странную фигуру. Это оказался Гриффис Тэйлор. Он и его спутники благополучно вернулись и теперь не могли наговориться о своих приключениях. Работа их, по‑видимому, состояла главным образом в том, чтобы подтвердить многие открытия, сделанные экспедицией на «Дискавери», но оставленные без надлежащего внимания. Во всяком случае, физиографические явления и свойства льда теперь будут основательно изучены. Весьма интересный факт — продолжительная ясная, солнечная погода, которой наслаждались исследователи в первые четыре недели своей работы. Их как будто совсем миновали преследовавшие нас бури и метели. Но я должен предоставить Гриффису Тэйлору самому рассказать обо всем, что, понятно, займет немало времени. Все они очень хорошо отзываются о квартирмейстере Эвансе.

Сегодня у нас большая охота на тюленей. Надеюсь получить жира и мяса по крайней мере на две недели. Дай бог, чтобы наша льдина не уплыла.

Пятница, 17 марта. Утро. На мысе Прам убили 11 тюленей, позавтракали там и отнесли в лагерь около полутонны жира и мяса. Тяжело было тащить в гору.

Вчера последняя партия отправилась в Угловой лагерь: лейтенант Э. Эванс, Райт, Крин и Форд — с одной упряжкой; Боуэрс, Отс, Черри‑Гаррард и Аткинсон — с другой. Большое мужество проявил Райт, отправившись с ними, отдохнув всего лишь один день. Он замечательно тянет сани.

Тюлени на молодом льду у мыса Эванса

Дэбенхэм сделался главным поваром, и, по‑видимому, ему это нравится. Тэйлор очень весел, полон рассказов и анекдотов. Вчера утром стояла прекрасная погода, но потом подул сильный северный ветер, не прекращавшийся до середины ночи и сгрудивший в проливе молодой лед. Затем ветер внезапно повернул на юг, и я решил, что начнется пурга; но сегодня утром ветер изменил направление, потянув к юго‑востоку. Слоистые облака, которые пригнал сюда северный ветер, исчезают, и выпавший вчера мокрый снег тает. Вечер, видимо, будет хороший.

Мы неутомимо занимаемся улучшением нашего жилища. Печки не узнать. Наставили трубу, и теперь обратной тяги больше не бывает, ветер не гонит дым внутрь дома. Этим самым мы значительно экономим топливо. Сейчас решаем проблему, как изолировать снаружи и изнутри помещения от холода.

Молодой лед носит то туда, то обратно, но море все еще не замерзает. Только в районе мыса Прам четыре дня держались несколько обломков от края Барьера. Некоторые из них уже крошатся, обнаруживая под поверхностью глубокий слой снега, из чего можно заключить, что это, вероятно, приплывший морской лед, не старше одного‑двух лет. Глубина снега объясняется близостью к старому краю Барьера.

Я начал носить пижамные брюки, надену еще лишнюю рубашку. Удивляюсь, как мне тепло в легкой одежде. До сих пор я надевал под пижамный жакет только фуфайку и вязаную рубашку и одну пару нижнего белья под защитные брюки. Давнишняя дырка в нижних штанах означает, что одно место не прикрыто ничем, кроме защитных брюк, и все же я никогда не ощущал холода.

Несмотря на наши мелкие заботы и работы, я начинаю тяготиться этим ожиданием. Впрочем, меня возьмет нетерпение и в нашей главной квартире. Тяжело сидеть без дела и созерцать бедствия, обрушивающиеся на нашу экспедицию. Придется совсем изменить дальнейший план действий. До полюса, увы, еще очень, очень далеко!

Я понемногу теряю веру в собак. Боюсь, что они никогда не смогут идти тем ходом, которого от них ожидаем.

Суббота, 18 марта. Утро. Все еще дует ветер и несет снег. Здесь, видно, никогда не дождаться тихой погоды, пока море не замерзнет как следует. Вчера с SE дул такой ветер, что я насилу мог идти против него. Ночью затихло; в полночь ярко светила луна. Потом небо заволокло и температура поднялась до +11° [‑11 °C]. Теперь ветер опять налетает с юга; все это предвещает пургу.

После того как в пятницу дул сильный ветер, лед должно было прижать к мысу Хижины. Под самым мысом на мель село поле молодого льда значительной величины, и сегодня утром нашли на нем тюленя. Только что собрались идти убивать его, как он нырнул в воду, — видимо, выспался. Все же отрадно, что была возможность убить тюленя в такой близости от нашего жилища.

Понедельник, 20 марта. В субботу вечером опять подул сильный ветер с юга; небо мрачно, низко ходили слоистые облака; снег несло. Пену от волн опять бросало через береговой лед, и брызги почти долетали до собак. К утру в воскресенье ветер повернул к SE и весь день дул с большой силой; температура опустилась до ‑12° [‑24 °C].

Мы почти не отлучались из дому или из его непосредственной близости. К ночи ветер упал; сегодня утром в течение нескольких часов дул легкий ветерок, и температура поднялась до ‑2° [‑19 °C].

Такая длительная непогода очень вредно отзывается на собаках. Мы приложили все старания, чтобы устроить их получше, но вследствие беспрестанно меняющегося направления ветра нет возможности доставить им укрытие со всех сторон. Пять‑шесть собак у нас бегают на свободе; тем же, кто посильнее, такой свободы дать нельзя. Собаки от холода очень страдают, но хуже им не делается.

Упавшая в трещину на обратном пути маленькая белая собака вчера околела. Не думаю, чтобы она могла выжить и при самых благоприятных условиях, потому что, очевидно, было внутреннее повреждение. Кроме того, открылась наружная язва, которая приняла гангренозный характер. Еще три собаки очень плохи, но, может быть, их еще удастся спасти.

Сегодня нам повезло. Прижатый к мысу Хижины молодой лед стал прочно на своем месте, образуя нечто вроде выступающей удобной платформы. Сегодня убили на нем двух тюленей. Это дало нам хороший запас мяса для собак и жира для печки. После появились еще тюлени, так что теперь есть надежда, не уходя далеко, пополнять наши запасы.

Старик— вожак упряжки

Вайда

В то время как я пишу, ветер опять поднимается и как будто снова поворачивает к югу Одно хорошо, что эти сильные, холодные ветры при отсутствии солнца должны быстро остудить воду в проливе.

Непрерывная непогода удручающе действует на настроение, но в доме нам живется недурно. Ощутителен только недостаток движения, необходимого при плотной еде, какой требует наш здоровый аппетит.

Вторник, 21 марта. Вчера, в 8 ч вечера, ветер снова потянул с юга. До 2 ч ночи он постепенно усиливался и подул с SSW силой 9–10 баллов. Волны беспрестанно всей тяжестью бились о припай. Брызги дождем падали на кровлю дома. Крест бедного Винса, поднимающийся на 30 футов над водой, окутывало брызгами.

Для собак это было ужасно. Мы вышли из дома и отвязали еще двух или трех, причем морские брызги промочили нашу одежду насквозь.

Со дня нашего прибытия сюда это уже третья буря. Во время бури бухта становится недоступной для судов. Можно только дивиться, каким образом не было ни одной такой бури, когда наше судно «Дискавери» стояло в этой бухте в 1902 г.

Последняя буря оставила следы, свидетельствующие о том, что она бывает очень редко. Волнистый снежный покров припая изборожден по всем направлениям и подернут соляным осадком. Этого мы еще никогда не видали.

Припай в юго‑западном углу бухты сломан, и впервые показалась голая скала.

Сани, постройки для магнитных наблюдений и вообще все, что находится на открытых местах мыса и ничем не защищено, густо покрылось тем же соляным осадком от брызг. Наша ледяная платформа уплыла; значит, с тюленями на этой стороне мыса надо проститься, во всяком случае на время.

Больше всего от этого непрерывного, феноменального ненастья страдают собаки. По меньшей мере четыре из них — в скверном состоянии; шесть или семь— далеко не здоровы и неспособны к работе. И только около дюжины собак здоровы, веселы и бодры, что, безусловно, удивительно. От природы ли они сильнее и выносливее или по какой другой причине, сказать невозможно — только Осман, Цыган, Красавица, Хохол и несколько других находятся в блестящем состоянии, а Лопоухий лучше, чем был когда‑либо.

Ввиду невозможности содержать собак сколько‑нибудь для них сносно на привязи и утомительной, постоянной заботы об этом мы решили большинство их выпустить на волю. Будет удивительно, если не случится между ними убийства. С другой же стороны, их, наверно, больше передохнет, если держать на привязи. Попробуем держать на цепи наиболее сварливых.

Всего ужаснее для бедных животных, когда густая шерсть на задней части тела обледенеет до самой кожи и задние ноги немеют и почти парализуются от холода. Одна надежда, что, бегая на свободе, животные восстановят кровообращение.

Да, да, счастье что‑то не улыбается нам! Этот месяц добром не помянем. А все же могло бы быть еще хуже. Лошади стоят в тепле и очень поправились. Мы слегка увеличили их рацион.

Красавица

Вчера мы поднялись на Наблюдательный холм, чтобы осмотреть несколько примеров сфероидального выветривания. Уилсон о них знал и руководил нами. Геологи говорят, что эти явления указывают на столбовидное строение и что верх столбов выветрен.

Осмотренные нами образцы отличались большим совершенством. Вечером нам был преподан интересный урок геологии. Если бы только погода дозволяла нам движение на воздухе, я без сожаления пожил бы здесь с нашими двумя геологами.

Сегодня утром ветер уменьшился и повернул к SE. Море, понятно, тоже улеглось. Температура утром доходила до +17° [‑8 °C] и опускалась до +11° [‑11 °C]. Но теперь ветер опять усиливается. С каждой минутой становится холоднее.

Четверг, 23 марта. Утро. Партии, отправившейся для устройства продовольственных складов на пути к полюсу, еще не видать, а сегодня неделя, как мы проводили их. Во вторник мы поднялись на возвышенность Биг Боулдер [Большой Валун] над Лыжным склоном.

От геологов мы узнали кое‑что об оливинах — зеленых, кристалловидных или оксидированных до ярко‑красного цвета, — о гранитах, кварцах, роговой обманке и полевых пшатах, о железистых окисях, о лавах — основной, плутонической, огнезданной, — о шистах, базальтах и пр. и пр. Все это надо будет полнее осмыслить…

Во вторник опять начался ветер с SE и дул всю ночь.

Вчера утром было тихо, и я поднялся на Кратерный холм. Слоистые облака широкой завесой повисли над проливом; на восток и на юг от него — голубое небо; Западные горы, залитые солнцем, рисовались ясно, резко, величественно, пока и на них не спустилась облачная завеса. Утром казалось, как будто от Барьера оторвались и уплыли большие глыбы. С возвышенности видно было, что это незначительные обломки, сдвинутые недавней бурей и образовавшие голубую стену, легко отличимую от общей белизны.

В бухте мыса Прам застряло старое ледяное поле и довольно много молодого льда. На них, по обыкновению, группировались тюлени. Температура в полдень дошла до +20° [‑6 °C]. После полудня с востока поднялся холодный ветер. К вечеру температура уже опустилась до 0° [‑18 °C]. Пролив упорно не замерзает.

Мы успешно занялись сооружением ламп, в которых будем жечь тюлений жир, таким образом обеспечив себе освещение на наступающие долгие темные дни. Молодой лед в заливе Прам подвергается сжатию.

Пятница, 24 марта. Утро. Все еще летают большие поморники, но в небольшом числе и какие‑то робкие, боязливые. После недавней линьки они темного цвета.

Вчера ходил на вершину возвышенности Прибытия. Дул очень резкий ветер, от которого трудно было укрыться.

Вечером и всю ночь было тихо, температура поднялась до +18° [‑7 °C]. Сегодня идет снег, довольно большими хлопьями.

Первый раз вчера я рассмотрел береговой лед на южной стороне бухты. Он представляет собой стену высотой футов в 5–6 над поверхностью воды, подводная часть равняется футам 12–14. Морское дно ясно видно, и, видимо, на него опирается эта белая стена. Это, должно быть, типичный образец такой же стены, тянущейся вдоль всего берега. Только местами в ней промыты пещеры, над которыми нависает ледяная масса. Любопытно наблюдать разъеденную волнами в недавнюю бурю поверхность этой ледяной стены.

Партия по устройству складов на пути к Южному полюсу возвратилась вчера утром. Все время стояла ненастная погода, и они потеряли след, пройдя в результате лишних З0 миль между Безопасным и Угловым лагерями. Свирепствовавшая у нас буря не пощадила и их. Сила ветра доходила там до 8 баллов. Начало нести с NW, перейдя в сильнейший ветер с SSE.

Как только ветер унимается, море подмерзает, но тонкая ледяная корка при высокой температуре не утолщается, и прилив образует множество каналов.

Мы сделали подсчет запасам и приготовились пробыть здесь еще дней двадцать.

Суббота, 25 марта. Утро. Два дня удивительно теплой погоды. Пасмурно, идет снег, ветер дует лишь легкими порывами. Вчера вечером при южном ветре небо прояснилось, а сегодня утром море кругом открытое. Досадно, что лед такой непрочный. Вода с каждым днем холодеет, и льдообразование будет интенсивней. Солнце как будто утратило всю силу, хотя в полуденные часы лучи его все еще согревают поверхность воды. Остается всего неделя до того дня, когда я полагал, что все мы опять соберемся на мысе Эванса.

Повышение температуры воздуха причиняет разные неприятности внутри дома. Лед на внутренней стороне кровли принялся быстро таять, талая вода капает на пол, струится по стенам. Но вот стало холоднее, и, пока я пишу, беда уже прекращается, правда на время. Чтобы совсем устранить ее, надо бы убрать весь лед с потолка или же поддерживать в доме температуру немногим выше нуля.

Воскресенье, 26 марта. Днем. Вчера утром опять ходил на вершину возвышенности Прибытия. Дул очень холодный ветер. В полдень пошел на восточный склон Наблюдательного холма. Ближе к полудню ветер стих. Чудный вечер. Полное безветрие; дым поднимался прямым столбом. Море подмерзло как будто бы окончательно; но ночью ветер подул с SE, и вдоль всего берега опять открытая вода! Ветер и снегопад, свирепствовавшие утром, утихли во второй половине дня. Прошел к Пролому и вернулся обратно через Кратерный холм и высоту Прибытия.

На восток от мыса Армитедж море покрылось льдом; на запад от мыса оно замерзает небольшими участками; у берега — открытые проходы до Касл‑Рок. Лед в бухтах по обеим сторонам Ледникового языка как будто на вид прочный. В доме опять сильно течет. Сегодня молились в доме. Читал молебствие. Видели сегодня одного большого поморника.

Понедельник, 2) марта. Сегодня утром продолжал дуть ветер и шел снег. Во второй половине дня ветер, меняя направление, дошел до Пролома и повернул обратно через Кратерный холм к возвышенности Прибытия. Днем сильный восточный ветер. Лед крепнет к югу от нашего мыса, но в х/2 или =/4 мили от берега к северу море чисто. Говорят, местами чисто и по обеим сторонам Ледникового языка. Это неприятно. Край Барьера ясно виден на всем протяжении — свидетельство того, что снегопада нет. Выходим прогуляться над Проломом. Радует меня, что почти все мои сотоварищи охотно гуляют и только один или двое из них предпочитают сидеть у огня.

Собаки с каждым днем поправляются. У всех, кроме одной или двух, хороший мех. Меня очень порадовало, что некоторые из них добровольно сопровождают нас в наших прогулках. Приятно смотреть, как они бегут, не обращая внимания на сильный снегопад.

Вторник, 28марта. Море медленно, но прочно замерзает. Лед держится и утолщается к югу от мыса Хижины вопреки сильному восточному ветру и несмотря на разбросанные, упорно не закрывающиеся полыньи. Трудно сказать, чем это объяснить. Непонятно, отчего не уменьшается размер полыней. Думается, нет ли каких‑нибудь воздушных течений, которые проходят по этим местам. Немало льда, по‑видимому, уцелело среди и около северных островов; но отсюда, на таком далеком расстоянии, нельзя угадать, есть ли там сплошное поле.

Мы строим стойла под восточной верандой еще для четырех лошадей. Когда окончим эту работу, можно будет приютить семь животных, которых должно хватить для зимних и весенних операций.

Четверг, 30 марта. Лед держится к югу от нас, хотя нескоро утолщается. Вчера было тихо, и, кажется, по обеим сторонам Ледникового языка лед находится в одном положении. Единственной безопасной частью дороги будет, очевидно, расстояние от мыса Хижины до острова Черепашья спина. Море здесь плохо замерзает даже в тихую погоду.

Наше пребывание здесь угрожает затянуться. Тяжело, очень тяжело. Но жить можно, и это уже многое значит. Я не слишком удивлюсь, если нам придется пробыть здесь до мая. Вчера я видел над лагерем поморников. Сегодня их нет.

Сегодня утром у мыса Хижины поднялись из воды два кита. Хотя лед повсюду не толстый, любопытно было смотреть, как киты выискивали места с тонким льдом и полыньи, чтобы вздохнуть и выбросить фонтан.

Пятница, 31 марта. Я исследовал ветер, дувший вчера вдоль гребня, и пришел к заключению, что в этом направлении от Эребуса движется сравнительно тонкий слой воздуха. Кажется, что он движется вниз с каждой стороны гребня. На морском льду под мысом Прам фактически не было ветра, а в западном направлении от мыса Хижины морозная дымка двигалась на NW. Температура держится около 0° [‑18 °C]. Несомненно, этот постоянный ветер сопутствует наступлению зимы, а между тем море никак не может замерзнуть.

Райт рассказал о том чрезвычайно важном значении, которое имеет нулевая температура при замерзании соленой воды, так как она является точкой замерзания концентрированной морской воды. Самое небольшое отклонение температуры на несколько градусов выше или ниже нуля в значительной степени отражается на скорости ледообразования.

Вчера к востоку от мыса Армитедж местами лед имел 8 дюймов толщины, и только в нашей бухте — 6 дюймов. Говорят, он крепок к югу и далее к северу от Ледникового языка, за исключением одной открытой полосы.

Еще на неделю у нас всего хватит в достатке, а затем придется сократить лакомства. Зато сухарей, тюленьего мяса и жира у нас вдоволь: стало быть, можно в крайнем случае просуществовать много дольше. Дни между тем становятся короче, и делается холоднее.

Суббота, 1 апреля. Вчера ветер дул с гор по западному склону к морю. На восточном склоне ветра почти не было, а на мысе Прам стоял штиль. В нашей бухте показался тюлень и был убит. Находили рыбу, замерзшую во льду. Тэйлор на маленьком пространстве нашел несколько рыб. Гребни, выдвинутые сжатием в заливе мыса Прам, по расчетам Райта, достигли 3 футов. Этот лед там уже около десяти дней. Теперь в южном направлении ходить безопасно.

Я вчера отправился к Третьему кратеру, что рядом с Касл‑Роком. В ближайшей бухте лед как будто держится. То же самое наблюдается и во всей Северной бухте, за исключением языка открытой воды к северу от ледника.

Сегодня ветер такой же, как и вчера; открытая вода тоже. Меня сильно разбирает нетерпение.

Воскресенье, 2 апреля. Утро. Вчера в первый раз обошел по льду мыс Армитедж до мыса Прам. Лед везде крепок, только у самого мыса много небольших полыней. Могу объяснить это наличием слоев сравнительно теплой воды над мелкими местами. У мыса убит один императорский пингвин. Видели несколько поморников. Три тюленя зашли в нашу бухту, и нескольких видели за мысом Прам в заливе Подковы. В морском льду найдено множество замерзшей рыбы, больше все мелкой, хотя попадаются отдельные экземпляры длиной в 5–6 дюймов. Должно быть, она попала в снежуру, застыла в ней, а снежура превратилась в лед.

Обратно возвращались через холмы. Наблюдали дивный закат солнца и на западе огненные облака.

Ветер в первый раз за три дня утих, но к вечеру опять подул с севера. Ночью было великолепное южное сияние: яркая полоса света от SSW до ENE проходила в 10° от зенита с двумя колеблющимися спиралями на вершине.

Минимальная температура ночью ‑5° [‑20 °C], но мне думается, что большая часть льда принесена ветром.

Сегодня утром море к северу все покрыто льдом. Появилась надежда на скорое освобождение. Лед теперь стоит сплошь до мыса Эванса, только у Ледникового языка он очень тонок. Три или четыре дня без ветра или с легкими ветрами — и он везде окрепнет.

Среда, 5 апреля. Утро. Восточный ветер с небольшим перерывом в воскресенье продолжался пять дней. Он постепенно усиливался и холодел, все более и более насыщался снегом. Так было до вчерашнего дня, когда после пасмурного дня пошел снег, температура опустилась до ‑11 ° [‑24 °C].

В воскресенье и понедельник ходили вместе с Гриффисом Тэйлором за Касл‑Рок. Считаю, что ветер местный и что пролив замерз к северу, так как сильный снегопад и ледяные кристаллы (со скал) формируют ледяной наст в направлении ветра. В понедельник мы могли наблюдать приближающуюся белую полосу; вчера она была ближе к берегу, хотя ветер не стал слабее. В эти два дня ходить не представляло удовольствия. Вчера забирались на холмы, чтобы как можно лучше осмотреть окрестности. Ни один человек, кроме нас, не вышел из дому. Вечером ветер упал, и замерзание продолжалось всю ночь. Минимальная температура ‑17° [‑27 °C]. Сегодня везде лед. Думается, что на этот раз он удержится. В заливе Прибытия толщина льда достигает 6–7 дюймов, но вновь образовавшиеся за ним полыньи покрыты равномерной эластичной и грязной пленкой льда толщиной всего в 1 дюйм. Вчера вечером небо прояснилось, и сегодня в первый раз за много дней засияло солнце. Если такая погода продержится хоть одни сутки, мы спасены. Нам пора двигаться в путь. Лакомства подходят к концу. Сахар совсем на исходе.

Поморники куда‑то исчезли: последнего видели в воскресенье. Эти птицы под конец своего пребывания здесь становятся очень дикими, и оперение их темнеет. Голодными они не казались, между тем теперь им, должно быть, нелегко добывать пищу.

Тюлени все еще приходят в нашу бухту. Вчера их было пять. К счастью, собаки их еще не заметили; собаки не заметили и того, что морской лед может их (т. е. собак) выдержать.

У меня был интересный разговор с Тэйлором об агломератах и бальзатовых дайках у Касл‑Рока. Совершенство маленьких конических кратеров под Касл‑Роком подтверждает, по‑видимому, теорию, к которой мы пришли, что после отступления великого ледяного покрова были еще вулканические пертурбации.

Большое удовольствие следить, как Райт занимается проблемами гляциологии. Он здесь имел случай наблюдать много интересных явлений. Райт зорко следит и записывает все изменения, которые происходят со льдами. Мы часто ведем с ним беседы.

Вчера Уилсон зажарил тюленье мясо на пингвиновом жире. Вкус напоминал рыбий жир и не особенно понравился. Некоторые из нас съели свои порции и, вероятно, съели бы и все, если б у нас был такой аппетит, как в те дни, когда мы возили сани. Вспоминаются дни, проведенные на «Дискавери»!

Вес убитого нами императорского пингвина доходил до 96 фунтов: побил все рекорды!

Все собаки, кроме двух, здоровы. Хуже всех Дикому, но, кажется, выживут все.

Четверг, 6 апреля. Утро. Погода и вчера простояла ясная, прекрасная. Это был один из весьма немногих хороших дней, выпавших на нашу долю со времени прибытия на мыс Хижины.

Солнце сияло с раннего утра до захода за Северные горы, около 5 ч пополудни. Море совсем замерзло; только к северу лед был тонок. Поднялся довольно сильный северный ветер, сломавший этот тонкий лед. Льдины стали напирать друг на друга, а у берега открылось несколько полыней. Мы с Райтом ступили на край нового льда, но далеко не пошли — показалось небезопасным.

Интересно наблюдать за движением ломающихся, колышущихся пластов тонкого льда: один пласт расколотым краем поднимается из воды и наползает на другой длинными языками. Это движение совершается под неумолкающую музыку, точно стеклянные колокольчики звенят высокими, но мелодичными нотами — напоминает щебетание птиц в лесу. Мы говорим: «Лед поет».

После полудня, после обеда, я прошел почти две мили к северу по молодому льду; толщина его около 3,5 дюйма. За ужином мы составляли программу, как в три приема добраться до мыса Эванса. Решили в субботу идти людям, в воскресенье — собакам, в понедельник — лошадям, с условием, конечно, что погода продержится.

Пятница, 7 апреля. Нас несколько человек прошлось к северу по льду: Аткинсон, Боуэрс, Тэйлор, Черри‑Гаррард и я.

Лед 5 дюймов толщины нашли всюду, кроме открытых полыней, которых еще много. Отходя от берега, мы напали на интересную формацию: лед лежал небольшими блинами, как бы выдавленными снизу, образуя нечто вроде мозаики. Это тот лед, который образовался с подветренной стороны пролива и дошел до наветренной стороны его против сильных ветров, дувших в понедельник и вторник.

Не менее интересно было наблюдать, как эти наползающие ледяные пласты царапают нижний лед.

Тэйлор, неосторожно стараясь перепрыгнуть через подернутый тонким льдом канал, провалился. У него был очень испуганный вид, когда мы минуты через две подскочили к нему на помощь. Однако выкарабкался он сам с помощью своего топорика и пошел домой с Черри. Тэйлор был настолько находчив, что, пока находился в воде, даже придумал шутку, которую тотчас же высказал, как только мы подбежали к нему.

С остальными я пошел дальше, пока не поравнялись с серными конусами под Касл‑Роком. Тут мы перешли на берег, взаимно помогая друг другу, взобрались на утес и возвратились сухим путем.

По‑видимому, все благоприятствует нашему завтрашнему выступлению, но небо к ночи опять что‑то затягивает тучами, угрожая переменой погоды. В здешних местах, по‑видимому, больше трех хороших дней подряд не бывает.

Мы набрали много вмерзшей в лед рыбы величиной от селедки до пескаря. Полагаем, что она была загнана тюленями в момент замерзания льда. Сегодня же Гран нашел одну большую рыбу, замерзшую в то время, когда она глотала маленькую. Похоже на то, что большая гналась за маленькой, и обе угодили в лед.

Здесь мы так хорошо устроились, что почти жаль уходить. Чудесная, здоровая жизнь, проводимая по большей части на открытом воздухе, с прогулками, имевшими более или менее интересную цель. Лазание по горам дает превосходный аппетит; на мысе Эванса будем вспоминать эти прогулки. На мыс Эванса меня очень тянет. Хочется посмотреть, все ли там благополучно, и узнать, насколько наша отмель смогла противостоять напору северных ветров. Не могу отделаться от мысли, что дом могло повредить волнами в одну из жестоких бурь.

Наша жизнь на мысе Хижины

Мы собираемся вокруг огня, сидя на ящиках, каждый с добрым куском хлеба с маслом и жестяной мисочкой чаю. Тепло, уютно, хорошо. После второго завтрака мы опять уходим. В доме ничто надолго нас не удерживает, а от движения на вольном воздухе мы все здоровеем.

Наступающие сумерки и ожидание ужина часам к 5–6 загоняют нас в дом с изрядными аппетитами. Наши кулинары, отличаясь один перед другим, стараются над приготовлением блюда из сочной жареной тюленьей печенки. Скажут, пожалуй, что одно блюдо не допускает большого разнообразия, но из малой толики муки, горсти изюма, ложки порошка карри можно много сделать хорошего; недурна также приправа из гороховой муки. Как бы то ни было, наше блюдо никогда не надоедает нам, хвалебные восклицания можно слышать каждый вечер, вернее, почти каждый вечер, потому что на днях (4 апреля) Уилсон, проявлявший гениальность в изобретении разных кушаний, едва не погубил свою репутацию. Он вздумал жарить тюленью печенку в пингвиновом жире, уверяя, что этот жир можно очистить от неприятного привкуса. Достали жир, тщательно вытопили его. Получился он прозрачно‑чистым, свободным от всякого запаха, но наружность, как известно, обманчива, и кушанье оказалось пропитанным тем ароматом, которым отличается мясо этой птицы и о котором лучше не распространяться. Три героя одолели свои порции, но остальные, отведав, порешили довольствоваться сухарями с какао.

После ужина мы час‑другой курим и беседуем. Это приятный, отрадный для души час, во время которого обмениваются своими воспоминаниями люди, обогащенные буквально мировым опытом. Нет почти ни одной страны, которой не изъездил бы тот или другой из нас, до того мы различны по своему положению и по своим занятиям.

Через час или полтора после ужина мы один за другим удаляемся, раскладываем спальные мешки, разуваемся и предаемся неге. В наших мешках из шкур северного оленя теперь, когда они успели просохнуть, удивительно тепло и уютно, да и в доме сохраняется большая часть тепла. Благодаря удачно сооруженным лампам и порядочному запасу свечей мы имеем возможность почитать еще часик или два и, плотно закутанные в наши меха, изучаем социальные и политические вопросы за истекшее десятилетие.

Нас всего шестнадцать. Семеро занимают почти весь пол одного крыла внутреннего строения в виде буквы L; четверо спят в другом крыле, где хранятся наши запасы. Остальные пятеро укладываются за перегородкой и уверяют, что здоровее спать в более прохладной температуре. Спим мы от восьми до девяти часов без просыпа; многие не прочь бы поспать и все двенадцать. Из этого видно, что наша до крайности упрощенная жизнь чрезвычайно здорова, хотя по нашим закопченным лицам и рукам посторонний, может быть, рассудил бы иначе.

Воскресенье, 9 апреля. Утро. Весь вчерашний день и ночь была умеренная метель; температура доходила до +5° [‑15 °C], снег не очень несло. В пятницу лед в проливе вскрылся на расстоянии =/4 мили от мыса Хижины. Трещина, начавшаяся у нашего мыса по северной стороне его и загибавшая к NE, расширилась до 15–20 футов. Странно, что лед при этом остался на месте.

Как только подул ветер, лед, не медля ни минуты, пошел к северу. Из этого видно, что наша недавняя экскурсия была весьма рискованной. Шаткость здешних условий невероятна. Во всяком случае, такого глупого заигрывания с молодым льдом больше не будет. Вследствие этого я решил, что возвращение на станцию лошадей придется отложить, должно быть, до сравнительно позднего срока.

Ходил вчера ко Второму кратеру возвышенности Прибытия, собираясь оттуда посмотреть, в каком состоянии более северные бухты, но снег так несло, что ничего не было видно. Смутно виднеющаяся на горизонте белая линия как бы указывает на то, что вышедший лед не унесло далеко отсюда.

Видели вчера несколько поморников; время для них очень позднее. Тюлени неохотно выходят на лед. Сегодня один сидел у мыса Армитедж, но в нашей бухте уже три дня, как они не показываются. Лошади, наверно, смогут пойти на станцию еще не скоро.

Понедельник, 10 апреля. Днем. Думал сегодня отправиться к мысу Эванса. Поднял всех рано, но когда, позавтракав, мы совсем было собрались в путь, небо вдруг помрачнело и пошел снег. Так, с малыми промежутками, продолжалось весь день, и только к закату прояснилось. Условия самые скверные для нашего предприятия: дальше ста ярдов мы не видели бы ничего.

Все слагается неблагоприятно для прочного замерзания пролива.

Четверг, 13 апреля. Покинули мыс Хижины во вторник в 9 ч утра. Пошло нас девять человек: я, Боуэрс, квартирмейстер Эдгар Эванс, Тэйлор — с одной палаткой; лейтенант Эванс, Гран, Крин, Дэбенхэм и Райт — с другой.

В старом доме остался Уилсон и при нем — Мирз, Форд, Кэохэйн, Отс, Аткинсон и Черри‑Гаррард. Они проводили нас по склону до вершины горы. Считалось долгом чести взобраться до самого верха без передышки. Я нахожу это утомительным подвигом, особенно рано утром, однако должен был покориться правилу.

Погода хороша. Мы прошли мимо Касл‑Рока с восточной стороны; на склонах лежал рыхлый снег. Перевалив через хребет, нашли ровную поверхность, чисто выметенную ветром, и прошли мимо обоих кратеров уже с западной стороны отсюда. Как и ожидали, увидели в бухтах по обеим сторонам глетчера твердый лед, но в ближайшей бухте его было очень немного. Ясно, что, прежде чем спуститься вниз, нам придется долго идти вдоль западного склона, а тогда представится задача: как перейти через береговые скалы? Когда мы отошли на 7,5 мили, поднялся ветер, стемнело, и поэтому в критическую минуту, в 2 ч пополудни, сделали привал и заварили чай.

Полчаса спустя погода прояснилась. Мы получили возможность осмотреть место для спуска к ледяным береговым утесам, но весь скат от скалы Хаттона до самого Эребуса был в трещинах и расселинах. Выбрали удобную тропу по направлению к краю утесов, только у самых утесов спуска не могли найти: самое низкое место представляло отвесный обрыв высотой в 24 фута.

Когда мы сюда дошли, ветер усилился, снег мело с хребта — надо было быстро на что‑нибудь решиться. Я пробрался к краю обрыва и нарубил во льду углубления для ног, стоя в которых можно было действовать веревкой. К счастью, этот карниз был удобен для такой работы, и я спустил по веревке троих: Э. Эванса, Боуэрса и Тэйлора. После благополучно спустил сани, как были, нагруженными, а затем и всех остальных. Для последних троих я плотно вбил кол в снег, закинул за него веревку, и стоявшие наверху спускали товарищей вниз. Сам я спустился последним. Все это было исполнено в каких‑нибудь 20 минут, легко и аккуратно. От мороза никто серьезно не пострадал. Очень доволен результатом.

Переход с санями к Ледниковому языку оказался очень тяжелым, потому что лед был покрыт соляными кристаллами. Мы достигли языка около 5 ч 30 м. Там нашли спуск и довольно легко подняли сани на 6‑футовую стену. Круто, но по твердой поверхности сани шли легко. Вскоре стемнело. К тому же стали попадаться бесчисленные зигзагообразные трещины, в которые кое‑кто из нас попадал с риском надорваться. Зато северная сторона языка была ровно покрыта снегом. Идти по ней было легко, тем более что удобная долина вела прямо к низкому месту на ледяной стене, а случившийся тут выбитый кусок представлял легкий спуск.

Я решил идти прямо к мысу Эванса, без ночевки. Поэтому в 6 ч мы только сделали привал, чтобы напиться чаю. В 6 ч 30 м вдруг стемнело, было очень трудно что‑либо рассмотреть перед собой. С большим трудом мы сошли на морской лед и кое‑как проплелись еще несколько часов. В 10 ч пришли к маленькому островку Острый хребет — и, уже не в состоянии видеть что‑либо впереди, были вынуждены разбить лагерь. В 11 ч 30 м легли спать в не особенно приятных условиях.

Ночью ветер начал усиливаться. Утром смотрим — свирепая пурга! Было очень страшно за лед, на котором мы стояли. Боуэрс и Тэйлор взобрались на островок. Возвратившись, они сообщили, что на вершине ветер ужасный, но внизу, по обеим сторонам, сравнительно тихо. В надежде на временное затишье прождали весь день.

В 3 ч мы с Боуэрсом обошли островок и на его наветренной стороне открыли небольшую ледяную платформу. Решил перенести лагерь сюда. На это потребовалось два часа работы при жестоком холоде, зато скалы, поднимавшиеся почти от самых палаток, служили нам хорошей защитой. Только временами бешеный порыв ветра налетал на прочно укрепленные палатки, но шум над нашими головами от бушующей наверху бури был оглушительный — мы едва могли слышать собственные голоса. Улеглись еще на такую же безотрадную ночь, как и первая, утешая себя только уверенностью, что нас не снесет в море. Только вот провизии у нас осталось всего на один раз.

Ночью ветер немного утих, и мы смогли смутно различить очертания земли.

Я разбудил товарищей в 7 ч утра. Долго не медля, мы, отчаянно прозябшие, в промерзлой одежде, отправились против крепкого ветра. Шли через силу, но оставалось всего две мили. Поравнявшись с нашим мысом, мы убедились, что морской лед плотно окружал его. И только тогда вздохнули с невыразимым облегчением, когда увидели дом и, добравшись до него, узнали, что там все благополучно.

Оказалось, что в наше отсутствие пропали собака и лошадь Хаккеншмит. Это еще ничего, могло бы быть хуже. Остальные животные все вполне здоровы.

Я в восторге от всего, что нашел в доме. Метеоролог Симпсон натворил чудес; впрочем, и все другие тоже. Описание отложу до другого раза.

Пятница, 14 апреля. Страстная пятница. Спокойный день. Ветер продолжается со скоростью от 20 до 30 миль в час.

Читал молитвы для всех.

Суббота, 15 апреля. Погода по‑прежнему отвратительная. Ветер весь день дует со скоростью 30–40 миль в час; снег сильно несет, и теперь, вечером, идет снег. Жду, когда можно будет отправиться на мыс Хижины с добавочными припасами. Сейчас сигнализировал им огнем о нашем благополучном прибытии. Получили такой же ответный сигнал.

Воскресенье, 16 апреля. Вчерашний ветер продолжался до 6 ч, потом вдруг затихло, и лишь редко налетали порывы с севера.

Сегодня объезжал лошадей и в первый раз основательно осматривал их. Не хотелось бы говорить, какое у меня получилось впечатление при виде этих жалких одров!

Глава VIII. Домашние впечатления и экскурсия

Впечатления при возвращении на главную станцию Четверг, 13 апреля. Выбирая место для нашего дома, я считался с возможностью, что северные ветры нагонят прибой, но рассудил: во‑первых, сильного северного прибоя в проливе никогда не замечалось; во‑вторых, сильный северный ветер непременно должен принести плавучий лед, который задержит прибой; в‑третьих, эта местность превосходно защищена глетчером Барни. И наконец, нет и признаков, показывающих, чтобы плоское взморье размывалось морем, так как составляющие ее осколки скал совершенно остроугольны.

Когда стали строить дом и я увидел, что его фундамент всего на 11 футов выше уровня морского льда, это меня слегка встревожило, но потом я снова успокоился, взвесив все условия, допускающие постройку дома на берегу.

Тот факт, что подобный вопрос приходилось обдумывать, дает понятие о моем состоянии, когда вследствие необычных условий невольно во всем сомневаешься.

События подтвердили мои первоначальные предположения, но должен сознаться, что я испытал такое чувство, будто принял на себя ответственность в деле, где ошибка в расчете могла бы иметь роковые последствия.

Только застав дома всех в целости, я понял, как до того беспокоился. При нормальных условиях мне и в голову не пришла мысль, будто станции может угрожать какая‑нибудь опасность. После же того как пропали лошади и лед вскрылся у Ледникового языка, я не мог отделаться от опасения, что в воздухе носится беда, что, например, сильный прибой может смыть все со взморья. Мрачные мысли о такой возможности и о последствиях ее неотвязно преследовали меня вопреки основательным доводам, заставившим избрать это место как самое безопасное.

Позднее замерзание моря, ужасающая продолжительность бурь и описанные мною различные ненормальности постепенно утвердили во мне глубокое недоверие к таинственному антарктическому климату. Немудрено, что и воображение мое рисовало всевозможные бедствия, могущие обрушиться на тех, с кем и так я был разлучен.

Наш путь к мысу Эванса был проделан в тех тяжелых условиях, которыми сопровождается поход в сильный ветер и пургу. При сером свете раннего утра все имело неприветливый вид. Платье на нас замерзло. Пальцы, мокрые и холодные, пока мы были в палатке, при упаковке саней обмерзали.

По мере приближения к мысу стали появляться отрадные признаки жизни — то старые следы в снегу, то длинная шелковая нить от метеорологического шара. Когда же мы подошли к скалам мыса и разбросанным близ него многочисленным айсбергам, севшим на мель, то уже больше ничего не видели.

К удивлению моему, крепкий лед простирался и дальше мыса. Мы обогнули мыс и зашли в Северную бухту. Тут мы увидели построенный на Флюгерном холме забор для защиты дома от ветра, а минуту спустя — и весь дом. Он был цел и невредим; море, очевидно, его не тронуло. Я с облегчением вздохнул.

Русский участник экспедиции Дмитрий Геров

Русский участник экспедиции Антон Омельченко

Мы наблюдали за двумя работавшими поблизости конюшни фигурами — увидят ли нас? Минуты через две они увидели и побежали в дом сообщить о нашем прибытии. Три минуты спустя все девять обитателей (Симпсон, Нельсон, Дэй, Понтинг, Лэшли, Клиссолд, Хупер, Антон и Дмитрий) с радостными криками выбежали к нам на лед. Они нас закидали вопросами, а мы их. Потребовалось не больше одной минуты для того, чтобы узнать важнейшие события из мирной жизни на станции со дня нашего ухода. Такими событиями можно, пожалуй, назвать гибель собаки и лошади. Лошадь эта, прозванная Хаккеншмитом, имела подлую привычку лягать подходивших к ней и передними и задними ногами. Она была явно другой породы, чем остальные, — красивее и стройнее, с признаком арабской крови. Причину смерти Нельсон не смог установить ни при жизни по симптомам болезни, ни при вскрытии после смерти. Несмотря на лучший корм и на заботливейший уход, она стала постепенно хиреть и слабеть и, наконец, не могла стоять от слабости. Ничего не оставалось, как прикончить ее. Антон уверяет, что она умерла просто из подлости, чтобы нам «насолить». Хотя это и серьезная потеря, но, как я теперь припоминаю, у меня и раньше имелись сомнения в том, что эта лошадь будет нам полезна. Я уже тогда предполагал, что она окажется источником неприятностей для нас. С ней все время было очень трудно справляться из‑за ее скверного нрава и норовистости. Я предвидел, что нам с ней трудно придется, особенно в начале похода, в который ее бы взяли. Эти соображения несколько смягчили неприятное известие о ее гибели. Собаку я оставил очень больной, поэтому известие о ее смерти не было для меня неожиданностью.

Других печальных происшествий не было в маленьком запасе ожидавших меня новостей. Внутреннее устройство дома оказалось в высшей степени удовлетворительным, научные наблюдения шли своим неизменным чередом. После нашего примитивного житья на мысе Армитедж жизнь в этом теплом, сухом доме казалась верхом роскоши. Сам дом внутри был для нас дворцом: простор, чудное освещение, всякие удобства! Приятно было есть, как едят цивилизованные люди, взять ванну в первый раз после трех месяцев, приятно чувствовать на себе чистое, сухое белье и платье. Такие мимолетные часы полного физического благополучия (мимолетные потому, что привычка скоро притупляет чувство удовольствия) навсегда остаются в памяти каждого полярного путешественника по резкому контрасту с перенесенными лишениями.

Немного часов или даже минут пробыл я в доме, как меня уже потащили подробно осматривать все происшедшие в нем за мое отсутствие перемены, которыми вполне законно гордились их инициаторы.

Первым посетил я «метеорологический уголок» Симпсона. Тут взор блуждал по множеству полок, уставленных большим количеством самозаписывающих инструментов, электрических батарей и выключателей. В то же время ухо улавливало тиканье многих часов, тихое жужжание мотора, а иногда трепетную нотку электрического звонка. Все виденное и слышанное давало лишь смутное впечатление той крайней методичности, с которой наблюдаются и записываются ежедневные и ежечасные колебания климатических явлений, но вместе с тем позволяло заглянуть в сложную организацию образцовой метеорологической станции — единственной, с таким совершенством устроенной у полюса. Для того же чтобы вполне уяснить себе цели, поставленные нашим метеорологом, и научную точность, которой он добивался, мне потребовались бы дни, даже месяцы. Постигнувши до некоторой степени эту работу, я написал краткий очерк о ней, который найдет себе место на следующих страницах (см. главу X).

Первое мое впечатление было неясное. Я только понял, что в «Симпсоновом углу» можно с одного взгляда установить, с какой силой дул и дует ветер, насколько колеблется в своих показаниях барометр, какой градус холода показывает термометр. При большей любознательности можно было, далее, осведомиться относительно степени насыщения атмосферы электричеством и о других не менее важных предметах. Возможность обогатиться такими знаниями, не выходя из дома, была весьма заманчива, и способность изучать колебания бури, не подвергая себя ее ярости, доказывала немалую победу духа над плотью.

Темная комната помещается рядом с той стороной скамьи паразитологов, которая граничит с уголком Солнечного Джима, — фраза получилась запутанная.

Точнее, физики проверяют свои инструменты и пишут свои книги на одном конце стола, образующего прямой угол с внешней стеной дома. Другой его конец предоставлен Аткинсону, зоологу и специалисту‑паразитологу, который должен писать, сидя спиной к темной камере. Аткинсона еще нет, поэтому угол его не оборудован. Дальше мое внимание обратилось на темную камеру и ее владельца. Никогда фотографическое искусство не имело такого храма в полярных краях, да редко где и в других экспедициях. Такая роскошная лаборатория для проявления негативов оправдывается единственно качеством исполняемой в ней работы, а в настоящем случае присутствием такого художника, как Понтинг. Он спешил показать мне результаты своей работы за летние месяцы, а я между тем обводил взором опрятные полки с подбором камер, большую фарфоровую раковину с автоматически действующим краном, две ацетиленовые горелки с абажурами и все другие приспособления. Тут все поощряло к работе, обеспечивая наилучший успех; а фотографу честь и слава, ибо все ухищрения, им придуманные, исполнены почти исключительно его руками. Тут явно сказывается польза опыта, приобретаемого в путешествиях. Понтингу приходилось работать в примитивных условиях неосвоенных земель, вследствие чего из него вышел человек «на все руки», умеющий управляться со всякого рода орудиями и при любых обстоятельствах.

Так, когда на первой очереди были строительные работы, а рабочих рук не хватало, Понтинг получил только, так сказать, внешнюю скорлупу своей мастерской, с самым скудным сырым материалом для ее оборудования. В очень короткое время появились полки и ванны, были навешены двери, сооружены оконные рамы, и все это, к удивлению присутствующих, было сделано с безукоризненным мастерством. Счастье, что можно было быстро выполнить такую работу, так как мимолетных часов краткого летнего времени нельзя было уделять ни на что, кроме непосредственного фотографирования. Понтинг, по своему темпераменту, не терпел потери времени. В хорошую погоду он почти не спал. Насколько позволяли обстоятельства, он старался не пропустить случая для успешной работы.

Плоды такого трудолюбия Понтинг предъявил мне в виде множества метров кинематографических лент, имевшихся у него в запасе. Еще большее количество их было оставлено им на судне, не говоря о полках, заставленных ящиками с негативами, и о толстом альбоме с отпечатками.

Самым превосходным его качеством, пожалуй, является удивительная способность схватить живописные, эффектные кадры. Поэтому компоновка его снимков необыкновенно хороша. Он каким‑то чутьем в точности определяет соотношение переднего плана и перспективы, умело схватывает в кадре элементы живой природы. Искусным применением разных объектов и большей или меньшей выдержкой он подчеркивает тонкие теневые эффекты на снегу и воспроизводит его изумительную прозрачность. Он — художник, влюбленный и свою работу. Душа радуется, когда слушаешь его восторженные рассказы о достигнутых результатах и его планы на будущее.

Не успел я налюбоваться всеми сокровищами темной камеры, как меня повели в помещение биологов. Нельсон и Дэй с самого начала заявили о своем намерении устроиться вместе, так как оба отличаются необычайной методичностью и аккуратностью. Они очень обрадовались, когда намерение их получило одобрение, и друзья таким образом избавились от возможности получить неряшливого сожителя. До нашего ухода осенью не было приступлено к устройству этого помещения. Теперь же я нашел его образцом уменья использовать площадь. Во всем преобладали опрятность и порядок. Микроскоп стоял на особом столике, обставленном эмалированной посудой, разными сосудами и книгами. За спиной сидящих — две койки, в два яруса, с задернутыми занавесками, выдвижными ящиками для белья и приделанными к ним подсвечниками с рефлекторами. Над головами была очень хитро устроенная сушилка для носков с несколькими сетками. На все это потребовалась художественная столярная работа, поразительно отличавшаяся от наскоро сколоченных приспособлений в других спальных помещениях. Столбы и доски коек были гладко обструганы по краям и выкрашены под красное дерево. Стол Нельсона очень удобно стоит под самым большим окном и тоже снабжен ацетиленовой лампой, так что он и в летнее и в зимнее время имеет все удобства для кабинетной работы.

Дэй, как видно, был неутомим во все время моего отсутствия. Всеобщим похвалам его искусству, выражениям благодарности за оказанную помощь при установке инструментов и вообще для облегчения научных работ не было конца. Ему одному мы обязаны всеми приспособлениями для отопления, освещения и вентиляции, оказавшимися вполне удовлетворительными. Тепло и свет не оставляли ничего желать, и воздух в то же время всегда был чист и свеж. Дэй также ввел некоторые усовершенствования в моторных санях.

От отопления мое внимание вполне естественно перешло к кухонному оборудованию, которым заведовал Клиссолд. Я уже много слышал о его удивительном искусстве в области кулинарии и отчасти уже лично убедился в этом. Теперь меня провели в отделение Клиссолда с плитой, печками, утварью, стенными столами и уставленными всяким добром полками. Приятно было слышать, что печка оказалась экономной, а патентованные брикеты превосходно заменяют уголь. Сам Клиссолд был всем доволен, за исключением только толщины стен большой печи и размеров хлебной печки. Он опасался, как бы она не оказалась слишком мала, чтобы постоянно снабжать весь персонал достаточным количеством хлеба. Несмотря на это, он показал мне ее с явной и вполне справедливой гордостью, ибо он сам придумал к ней остроумное приспособление, не уступавшее ни одному из изобретений, какими мог похвастаться наш дом. Когда поднималось в квашне тесто, оно этим самым замыкало электрический ток, звонил звонок и загоралась красная лампочка. Клиссолд сообразил, что продолжительный звонок не особенно приятно подействует на нервы нашей компании, а продолжительное горение не продлит существования лампочки. Поэтому пристроил часовой механизм, который, после краткого промежутка, автоматически прерывает ток. Кроме того, с помощью того же механизма можно было вызывать эти сигналы в разные промежутки времени, по желанию. Так, пекарь, лежа в постели, мог пользоваться ими через короткие промежутки. Уходя же из дома, он мог поставить аппарат так, чтобы по возвращении одним взглядом удостовериться, что происходило в его отсутствие. Это, во всяком случае, премилая выдумка, но когда я узнал, что на нее пошел всякий хлам, вроде выпрошенного у кого‑нибудь зубчатого колеса или пружинки, магнитика и т. п., мне стало ясно — у нас весьма замечательный повар. Когда до моего сведения дошло, что Клиссолд принимал участие в совещании о недугах Симпсонова мотора и что он способен соорудить сани из простых ящиков из‑под клади, я уже не так удивился. Оказывается, он много занимался ручным трудом и механикой, до того как взялся за кастрюли и сковороды.

Мои первые впечатления включают такие вещи, которым я спешил посвятить специальное внимание, а именно, помещения для животных. Я убедился, что нашим русским молодцам подобает не меньше похвалы, чем моим соотечественникам‑англичанам.

Антон с помощью Лэшли устроил конюшни. Во всю длину пристройки тянулись опрятные стойла, отделенные друг от друга перегородками до пола так, чтобы беспокойные ноги лошадей не могли попасть под них. Кормушки спереди были обиты жестью, чтобы лошади, имеющие дурную привычку грызть дерево, не могли ей предаваться. Я не мог подавить вздоха при мысли о том, скольким стойлам придется пустовать, в то же время радуясь тому, что какой бы ни стоял мороз, какие бы ни дули ветры, для уцелевших десяти лошадей места, теплого, укрытого, больше чем достаточно.

Впоследствии мы имели возможность всем лошадям, кроме двух или трех, предоставить двойное помещение, в котором они могут и полежать, если пожелают.

Лошади имели недурной вид, если вспомнить, как мало, собственно, их кормили. Шерсть на них, удивительно длинная и мягкая, представляет большой контраст с шерстью лошадей, оставленных на мысе Хижины. Их проезжали Лэшли, Антон, Дмитрий, Хупер и Клиссолд обыкновенно верхом. Так как море еще только недавно замерзло, манежем служило песчаное взморье, простиравшееся до озера Чаек. По этому пространству во всю прыть носились всадники без седел, и я был свидетелем не одного забавного случая, когда лошадь и всадник расставались друг с другом с поразительной бесцеремонностью. Этот вид упражнений я не считал особенно полезным для животных, но решился пока не вмешиваться, а дождаться возвращения нашего коневода.

На попечении у Дмитрия осталось всего пять или шесть собак. Они были в довольно хорошем состоянии, принимая в расчет все обстоятельства. Дмитрий, очевидно, очень старательно ходил за ними. Он даже поставил небольшую пристройку, могущую в случае надобности служить лазаретом для заболевших животных.

Таковы в общих чертах впечатления, вынесенные от первых часов моего пребывания на нашей станции по возвращении, впечатления, безусловно, приятные, противоположные тем, какие рисовал мне страх на пути домой. По мере того как проходили дни, я смог дополнить общие впечатления не менее удовлетворительными деталями и все более осознавал, за какую обширную и многосложную, но в высокой степени совершенную организацию я принял на себя ответственность.

Понедельник, 17 апреля. Собрались отправиться на мыс Хижины с двумя 10‑футовыми санями, в составе восьми человек:

1. Я, Лэшли, Дэй, Дмитрий с одними санями.

2. Боуэрс, Нельсон, Крин, Хупер с другими.

Отправились в 8 ч утра, забрав, кроме легкого личного багажа, провизию на неделю и запасы, чтобы оставить в старом доме: коровье масло, овсяную крупу, муку, свиное сало, шоколад и пр.

Две лошади дотащили сани до места, находившегося на расстоянии одной мили от Ледникового языка. Ветер, дувший до сих пор с севера, переместился во второй половине дня к SE и стал еще холоднее. (В первую половину дня ветер на мысе Эванса все время дул с севера, и лошади повернули ему навстречу.) Пасмурно, освещение плохое. Нашли место, по которому можно было перейти на ледник, но потом сбились с пути. Перешли Ледниковый язык почти по прямой линии, но встретилось много трещин. Я шел впереди и не раз вдруг исчезал с глаз товарищей, которые сильно пугались, пока не подходили настолько близко, чтобы разглядеть, что случилось. Очень тяжело было идти по морскому льду и тащить сани против сильного ветра, разносившего снег. У всех участников экспедиции были обморожены лица, у некоторых очень замерзли ноги. Чинили сани и тащили их дальше.

Обнаружили, что сползший с ледяного утеса сугроб образовал новый карниз и что наша веревка была с обоих концов завалена снегом.

Все так прозябли, что я решил сделать привал: напиться чаю и переобуться.

Пока готовили чай, Боуэрс и я прошлись к югу, потом к северу, вдоль береговых скал в поисках удобного места, где можно было бы подняться. Наконец нашли нависший карниз, доступный для подъема с помощью горной веревки. Повсюду поблизости от скалы Хаттона или на северной стороне спуск невозможен.

После завтрака мы разгрузили одни сани и поставили их стоймя; передним концом они как раз доставали до края карниза. Четыре человека удерживали их на месте, а я, взобравшись по спинам и по саням, топориком прорубил во льду ступени и влез на верх карниза. На веревке был поднят Боуэрс и другие; затем поштучно вытащили кладь. Последним остался Крин. За ним мы спустили сани на веревке и подняли его, улыбающегося от удовольствия во весь рот. Впрочем, мы все были довольны, так как считали, что ловко преодолели препятствие. Несмотря на страшный холод, все работали на редкость толково и расторопно.

Наконец все было собрано и упаковано. Оставалось еще подняться на крутой склон при очень плохом освещении, делая частые обходы во избежание трещин.

Когда мы достигли вершины и проплелись мимо кратеров, все уже порядком измучились, обливались потом. На подходе к Касл‑Року погода улучшилась, стало светлее. Мы остановились для ночевки в 9 ч вечера на склоне Барьера к северу от Касл‑Рока. Ночь холодная, но тихая; ‑38° [‑38,5 °C]. Спали недурно.

Вторник, 18 апреля. Мыс Хижины. Поднялись в 7 ч утра при лунном свете. Позавтракав, быстро собрались в путь. Лэшли, как всегда, великолепно справляется с работой по разбивке и свертыванию лагеря.

На Касл‑Рок поднимались с большим трудом и при этом сильно вспотели. При такой температуре это более чем неприятно. Пришли к мысу Хижины в 1 ч пополудни. Там нашли всех здоровыми и в отличнейшем настроении. Не видать, чтобы по нас особенно скучали!

Обитатели старого дома рассказали, что после нашего ухода стояла дурная погода, с морозами и метелями. Затем долго дул юго‑западный ветер. Температура была ‑20° [‑29 °C] и ниже. Ветер положительно не давал морю замерзнуть у берега. Открытая вода доходила до мыса Хижины.

Уилсон сообщил, что в понедельник видел большого поморника. Я убедился, что тюленьего жира было израсходовано больше, чем ожидалось. К счастью, два дня назад был убит тюлень и запас жира несколько пополнился. А в день нашего возвращения еще убили тюленя. Теперь меньше крепкого льда, чем до нашего прихода.

Среда, 19 апреля. Мыс Хижины. Тихая ночь. В полдень море замерзло на 4,5 дюйма. Это доказательство того, что при благоприятных условиях море легко может замерзнуть.

На льду появились три тюленя. Всех троих убили и пополнили подходивший к концу запас жира. Теперь хватит его еще на 12 дней, а к тому времени, надеемся, подоспеют другие тюлени.

Собираюсь отправиться в обратный путь, но в настоящее время небо обложено тучами и ветер поднимается с юга. Сегодня днем весь лед, замерзший прошлой ночью, разошелся. Море как будто пыталось замерзнуть, но ветер скоро стал крепчать. Лошади — ничего себе, но шерсть у них далеко не такая длинная и густая, как у тех, которые стоят на станции на зимнем положении. Видимо, в их корме недостаточно жировых веществ. Завтра тронемся обратно. За обитателей старого дома я больше не беспокоюсь. Им здесь очень недурно.

С собаками дело обстоит по‑прежнему — все в довольно хорошем состоянии, за исключением Вайды и Рябчика, у которых шерсть недостаточно густа.

На меня произвела большое впечатление широкая осведомленность Крина и Лэшли во всяких работах, связанных с благоустройством наших походных лагерей.

Четверг, 20 апреля. Мыс Хижины. Сегодня утром все было готово, но, конечно, началась пурга. Погода невозможная. Снег валит, и ветер дует с юга. Во второй половине дня ветер переместился к SE; температура низкая. Решили прогуляться к мысу Армитедж, но эта прогулка оказалась крайне неприятной. Вокруг мыса дует совершенно невыносимый ветер, силой в 7 баллов. Температура ниже ‑30° [‑35 °C].

Море — черный котел, над которым стоит густой туман, так называемый «морозный дым». В такую погоду никогда не станет лед.

Пятница, 21 апреля. Тронулись в обратный путь в 10 ч 30 м утра.

Назначил Мирза заведовать станцией. При нем остались Дмитрий для ухода за собаками и Лэшли с Кэохэйном смотреть за лошадьми. Нельсон, Дэй и Форд остались, чтобы составить себе понятие о здешней жизни и накопить опыт. Со мной пошли: Уилсон, Аткинсон, Крин, Боуэрс, Отс, Черри‑Гаррард и Хупер.

Как обычно, поднялись по лыжному склону без единой остановки. Лэшли и Дмитрий проводили нас почти до Касл‑Рока. Дул очень холодный ветер, и некоторые из нас обморозились.

Последнего уступа мы достигли около 2 ч 30 м. Оказалось, что наш карниз оторвало ветром. Ветер и снегопад усилились. Вышла досадная задержка. С помощью веревки спустили на лед Боуэрса и еще нескольких человек, а затем, не разгружая, и сани. Последними спустились по веревке я и Крин. Веревку мы закинули на кол, как на блок, так что легко смогли сдернуть ее и унести. Таким образом нам удалось сохранить почти всю старую спасательную веревку. Я не мог представить себе, что все это мы проделаем за такой короткий промежуток времени, когда вокруг мела сильная метель.

Пока все припасы спустили на лед, мы успели прозябнуть до костей. Это была одна из тех минут, когда надо действовать быстро. Все запряглись в сани и бегом бросились под укрытие скал. Тут мы мигом поставили палатки, как можно скорее напились горячего чая и, лишь после того как переменили обувь, почувствовали себя много лучше.

Пошли опять в 4 ч 30 м. На глетчере освещение было очень плохим. Мы, по обыкновению, заблудились, то и дело попадая в трещины. Наконец, нашли старое место и по нему спустились, опять при этом сильно вспотев. Вдруг Крин заявил, что наши сани тащить гораздо тяжелее других, хотя груз на обоих был одинаков. Без задержек дошли до маленького острова Острого хребта, со страшным трудом волоча за собой наши сани. Крин опять сказал, что между нашими санями огромная разница, несмотря на одинаковый груз. Когда я сообщил об этом Боуэрсу, он вежливо согласился со мной, но я был уверен, что он и его товарищи не совсем этому верят, предположив, что так нам показалось от усталости. Однако поменяться санями он охотно согласился. Разница оказалась действительно поразительная. Другие сани показались нам перышком в сравнении с прежними. Мы ускорили шаг, чтобы скорее добраться домой, невзирая на градом лившийся с нас пот.

До дома мы дошли на десять минут раньше остальных, успевших за это время убедиться в разнице веса обоих саней. Эта разница замечалась только на покрытом солью морском льду; на снегу же она почти не ощущалась. Должно быть, это зависит от волокна дерева, из которого сделаны полозья. Стоит вникнуть в это обстоятельство повнимательнее.

Пришли мы домой все залитые потом. Одежда на нас промокла, и, когда сняли с себя защитную одежду на пол, с нас посыпались льдинки. Их накопилось невероятное количество, в доказательство того, как тяжело возить сани в мороз. При таких условиях было бы крайне неприятно жить на открытом воздухе. Во время зимней или весенней экспедиции, если так разгорячиться, невозможно сохранить хотя бы подобие приятного самочувствия.

Наш удивительный повар приготовил именно то кушанье, которое в нашем состоянии было самое подходящее: огромную миску риса, сваренного с винными ягодами, и чуть ли не ведро какао. Все домашние были нам душевно рады, а удобства дома, как всегда, привели новоприбывших в восторг.

Суббота, 22 апреля. На мысе Эванса. Зимовка. Время для санных экспедиций прошло. Несмотря на все понесенные утраты, хорошо водвориться у себя дома.

Сегодня мы наслаждаемся весьма непривычной тишиной. Море наконец замерзает, но вид с нашего Наблюдательного холма, к сожалению, очень ограничен. Отс и остальные проезжают лошадей. Я привожу в порядок свои бумаги и готовлюсь к зимней работе.

Глава IX. Работа и работники

Воскресенье, 23 апреля. Зимовка. Сегодня в последний раз видели солнце. Дивно красив был залитый его золотыми лучами глетчер Барни. Из‑за глетчера самого солнца не было видно. Под розовыми лучами красивые ледяные утесы глетчера бросали глубокие тени.

Впечатления

Долгие, мягкие сумерки серебряным звеном соединяют сегодняшний день со вчерашним; утро и вечер как бы идут рука об руку под полуночным, беззвездным небом. Прошлой ночью, а также почти весь день дул очень сильный ветер, и молодой лед, как и следовало ожидать, разошелся. Полосы льда как будто еще остались к югу от Ледникового языка и по краям нашей бухты.

Окончательное замерзание, как видно, достигается постепенными прибавлениями к береговому припаю.

Читал молитвы. У нас только семь экземпляров сборников гимнов; те же, которые были доставлены на берег для нашего первого богослужения, забрали (что крайне глупо) обратно на судно!

Мне сдается, что нам слишком хорошо в нашем доме; боюсь, как бы не изнежиться. А все же приятно видеть общее хорошее настроение: до сих пор ни одной фальшивой нотки во взаимоотношениях между моими товарищами.

Понедельник, 24 апреля. Учреждена должность ночного дежурного, главным образом, чтобы наблюдать за полярным сиянием, проявления которого пока были очень слабы. Наблюдатель должен осматривать небо ежечасно или еще чаще, если что‑нибудь на нем покажется. Сторожу даются хлеб с маслом, сардинками и какао, который можно варить на имеющейся у Симпсона бунзеновской ацетиленовой горелке. Я взялся за дежурство первым; другие следуют по очереди. Долгие ночные часы дают возможность справить множество мелких неоконченных работ. В доме тепло, хотя огни потушены.

Симпсон в наше отсутствие делал опыты с воздушными шарами. Сегодня утром он выпустил один на пробу. Шар шелковый; его вместимость — один кубический метр. Он наполнен водородом, который изготовляется в особом генераторе. Процесс получения газа простой. В наполненном водой сосуде ставится вверх дном другой сосуд, из которого к шару подводится трубка и прикрепляется каучуковый рукав, содержащий гидрат кальция. Простым наклонением рукава можно влить в генератор требующееся количество кальциевого гидрата. По мере получения газа он переходит в шар или собирается во внутреннем сосуде, который служит как магазин, если закрыт кран шара.

Приспособления для использования шара очень остроумны. Под маленьким флагом прикрепляется весящий всего 2,25 унции прибор, отмечающий температуру и степень давления воздуха. Он подвешивается на 10–15 футов ниже шара на шелковой нити, такой тонкой, что 5 миль ее весят всего 4 унции; для того же, чтобы порвать ее, нужно усилие в 1,25 фунта. К нижней части прибора прикреплена такая же шелковая нить, аккуратно намотанная на конусообразные катушки. При подъеме шар сматывает нить с катушек без задержки или трения.

Чтобы предохранить нить от разрыва при дергании в момент освобождения шара, два куска шнурка, соединенные с медленно сгорающим фитилем, выдерживают напряжение между прибором и шаром, пока не сгорит фитиль.

Надувается шар приблизительно в четверть часа. Затем зажигается фитиль, и шар освобождается. При весе в 8 унций и подъемной силе в 2,5 фунта он быстро поднимается.

После того как шар станет невидимым для вооруженного глаза, за ним можно следить в подзорную трубу до тех пор, пока миля за милей разматывается шелковая нить. Стоит сильнее натянуть шелковую нить, как она разрывается между прибором и шаром, и прибор падает. Затем наблюдатели следуют за нитью и находят прибор с готовой записью температуры и давления воздуха.

Сегодня был сделан пробный опыт с прибором, но нить оборвалась у катушек. После обеда повторили опыт с двойной нитью, и вполне удачно.

Я распределил лошадей для тренировки. Помимо Антона и Отса, животных получают Боуэрс, Черри‑Гаррард, Хупер, Клиссолд, квартирмейстер Эванс и Крин. Мне пришлось предупредить людей, что они отнюдь не обязательно поведут именно тех лошадей, за которыми теперь ухаживают.

Уилсон усердно рисует.

Вторник, 25 апреля. Вчера весь день и всю ночь было сравнительно тихо, лишь сегодня слегка задувает с юга. Температура сначала сравнительно высокая ‑5° [‑20 °C], постепенно упала до ‑13° [‑25 °C], вследствие чего пролив наконец подернулся льдом и можно надеяться, что наши товарищи скоро вернутся к нам с мыса Хижины. Только бы еще три дня не было пурги, тогда переход будет вполне безопасен. Но я не думаю, чтобы Мирз стал торопиться.

К огорчению Понтинга, здесь не было таких красивых закатов, какими мы любовались на мысе Хижины, — вероятно, вследствие постоянных густых туманов (морозной дымки). Со времени нашего возвращения, в особенности вчера и сегодня, небо и море в послеполуденные часы были поразительно красивы.

Понтинг сделал несколько цветных снимков, но не особенно удачно; негативы все в пятнах. Уилсон не выпускает из рук карандашей и кистей.

Аткинсон распаковывает и собирает свои стерилизаторы и инкубаторы. Райт возится с электрическими приборами. Лейтенант Эванс делает съемку мыса и его окрестностей. Отс переделывает конюшню, устраивает более просторные стойла и т. д. Черри‑Гаррард строит каменный домик для набивки чучел и придумывает, как лучше устроить зимнее убежище на мысе Крозье. Дэбенхэм и Тэйлор пользуются последними светлыми часами, чтобы изучить топографию полуострова. Одним словом, все чрезвычайно заняты.

Я думал, что зимние прогулки будут менее интересны, нежели у мыса Хижины, но быстро изменил свое мнение. Будет меньше лазания по горам, зато есть много интересного по всем направлениям. Сегодня я обходил Северную бухту, осмотрел громадные массы скал на старых моренах глетчера Барни и прошел дальше под исполинскими голубыми утесами самого глетчера.

Световые эффекты заката, глубокие тени, черные островки и белые ледяные горы — все вместе это составляло одно удивительно красивое целое.

Симпсон и Боуэрс выпускали шар на двойной нити с подвешенным прибором. Они размотали около трех миль нити и задержали, после чего прибор отделился от шара. Под действием легкого южного ветра шар сначала летел в северном направлении; поднявшись на 300–400 футов, он повернул к югу, но летел не быстро. Когда было выпущено около двух миль нити, он как будто опять полетел к северу или поднимался прямо вверх.

После обеда Симпсон и Боуэрс отправились за своим сокровищем, но где‑то к югу от так называемого Неприступного острова нашли лишь порванную нить. Было слишком мало света, чтобы продолжать поиски.

Обрушились стенки кухонного очага. Заделали их цементом, хотя не вполне уверен, что это поможет.

Среда, 26 апреля. Тихо. Обошел мыс Эванса. Наблюдал на подножии льдин замечательно красивые ледяные кружева от брызг, застывших во время южных бурь.

Четверг, 27 апреля. Четвертый день подряд без ветра, но пасмурно. Днем выпал легкий снег, теперь, вечером, ветер с севера. Скоро вернется наша партия. Температура около ‑5° [‑20 °C], и лед должен быстро увеличиться в толщине.

Ледяной грот

Обошел айсберги возле мыса Эванса.

Очень красивы, в особенности один, словно пробитый насквозь и образующий огромную арку. Интересно будет зимой полазить по этим чудовищам.

По просьбе публики сегодня я составил программу зимнего курса лекций. Наверно, будет чрезвычайно интересно вести беседы со знатоками по стольким различным предметам. У нас необычайный подбор разнообразнейших талантов и призваний. Трудно вообразить общество людей, переживших так много и столь различное. Оказывается, что в одном доме бок о бок живут люди, побывавшие во всех странах и климатических областях мира. Какое собрание самых разнородных знаний!

Пятница, 28 апреля. Еще один сравнительно тихий день. ‑12° [‑24 °C]. Ясно.

Побывал в ледяных пещерах, находящихся на южной стороне глетчера. Они поистине удивительны. Понтинг сделал несколько фотографий с продолжительной экспозицией. Райт набрал несколько чудесных ледяных кристаллов. Ледниковый язык близко подступает к высокому отвесному выступу из сиенита, окружая его. Выступ покрыт многочисленными трещинами и представляет любопытную композицию, состоящую из широкого клина белого фирна, лежащего поверх голубого льда. Слоистость этих поверхностей весьма загадочна, и при разъяснении различных проблем ледяного покрова это может оказаться чрезвычайно поучительным.

Море, кажется, замерзло окончательно.

Если новая пурга вновь не очистит пролив ото льда, то в отношении этого сезона можно подвести следующий итог:

Бухты замерзли 25 марта

Пролив замерз 22 апреля

Пролив вскрылся 29 апреля

Пролив вновь замерз 30 апреля

П о з д н е е. Данные о замерзании моря у мыса Хижины.

Ночь с 24 на 25 апреля. В середине дня 25‑го формирующийся лед вскрылся, образуя каналы.

26 апреля. Лед сошел полностью; пролив, по‑видимому, открыт.

27 апреля. Пролив, по‑видимому, замерзает.

Рано утром 28 апреля. Лед на всей поверхности пролива.

29 апреля. Весь лед сошел.

30 апреля. Замерзает.

4 мая. Канал открылся вдоль берега до Касл‑Рока, шириной в 300–400 ярдов. Если погода будет хорошая, экспедиция отправится 11 мая.

Сегодня над вулканом Эребус разыгралось удивительное полярное сияние — одно из самых красивых, которое я когда‑либо видел. После световой игры на небе появился красный оттенок.

Суббота, 29 апреля. С Уилсоном посетили Неприступный остров. Его агломераты, сиениты и ламы в основном такие же, как и на мысе Эванса. Высота острова — 540 футов. Крутой подъем на вершину, по осыпающемуся песку и камням. Сверху — отличный вид на окрестности нашей станции и на лед в проливе, который, по‑видимому, простирается далеко за мыс Ройдса. Позади острова на льду имеется несколько зловещих трещин.

Спустившись с горы, мы полазили по прибрежному льду и нашли его с южной стороны сильно поврежденным. Брызги от морских волн достигали большой высоты. Любопытно, что самые громадные волны идут с юга и что именно с этой стороны всего больше требуется защита.

Ледяные глыбы с северной стороны странно выветрены, а на снежных сугробах мы заметили любопытные полосы грязи.

На острове довольно много снега, но к вечеру его, должно быть, уже не будет, потому что с вершины мы увидели приближающуюся с юга бурю. Сначала из поля зрения исчез Блэфф, затем мы увидели, как буря обрушилась на Блэкайленд, затем на мыс Хижины и Касл‑Рок. Она быстро придвигалась и настигла нас на пути домой, с треском ударяясь о высокие скалы, сметая и крутя накопившийся на льду снег.

К ночи шквал стих и небо прояснилось, но я очень боюсь, что лед в проливе снова вскрылся: к западу зловещие черные пятна.

Воскресенье, 30 апреля. Мои вчерашние опасения оправдались. Утром выяснились, что молодой лед пострадал от вчерашнего шквала. Сначала с высоты Флюгерного холма (66 футов) нам показалось, что пролив позади острова не вскрывался. После молитвы мы с Уилсоном взобрались на вершину прибрежной гряды, которую называем Валом. С высоты 650 футов можно было рассмотреть, что широкую полосу морского льда целиком вынесло в открытое море и между мысом Хижины и островом Черепашья спина ночью опять образовалась полынья. Наши бедные товарищи на мысе Хижины остаются пока в прежнем положении. Одно утешение, что пролив сегодня снова подмерз. Но что же будет, если от каждого шквала море будет так очищаться?

Сделал интересную прогулку. Оказывается, по склону глетчера можно подняться, не встречая трещин, на добрых полмили. Впрочем, слишком больших трещин нет и намного дальше.

Вид великолепен. В такой ясный день, как сегодняшний, можно еще пользоваться несколькими светлыми часами. Положим, это скорее сумерки, а все‑таки окрестности ясно видны.

Беседовали о любопытных конусах, характерных для этой прибрежной гряды (Вала). Нет сомнения, что их производит отчасти лед, отчасти выветривание. Нас интересуют также причины образования полыней и разных видов зернистости льда.

Сегодня мы наделили названиями все более приметные места в окрестностях зимовки.

Вторник, 2 мая. Вчера было тихо. Утром выпустили шар. Он поднялся не больше чем на милю, как от него отделился прибор. После обеда я с Боуэрсом, взяв лошадь, отправились на поиски прибора, который мы нашли в Южной бухте совсем близко от берега. Прошли мимо Неприступного острова. Дальше за айсбергами лед очень толст — 14 дюймов и больше, но за Неприступным островом были свежеподмерзшие небольшие полыньи.

Вечером Уилсон открыл курс лекций докладом «Об антарктических птицах». Несмотря на специальный характер темы, доклад получился интересный. Занимательнее всех оказался поднятый докладчиком вопрос об отсутствии пигмента в оперении представителей полярной фауны. Означает ли это, что у животного ограничен запас энергии? Усиливает ли белая окраска изолирующее свойство шерсти или перьев? Или животное благодаря своему белому одеянию излучает меньшее количество своей внутренней теплоты? Самое интересное явление в окраске полярных животных — это обилие альбиносов среди больших буревестников — обитателей высоких широт.

Сегодня мы в первый раз играли в футбол.

Появившийся с юга ветер помог моей команде забить три гола.

Ветер того же направления дул на ясном небе днем, но к вечеру затих. Я заметил зловещую полынью, которая, по‑видимому, тянется далеко к югу. Боюсь, что она идет поперек нашей лошадиной тропы от мыса Хижины. Хотелось бы, чтоб оставшиеся там товарищи поскорее вернулись. Начинаю сомневаться, продержится ли простирающийся к югу лед теперь, когда исчез Ледниковый язык.

Среда, 3 мая. Опять тихий, ясный день. Уилсон и Боуэрс вывели нескольких собак для пробега в упряжке. Я прошел по льду Северной бухты. Там много трещин и битых льдин различной толщины. Видно, как прилив и ветер сдвигают тонкие пласты. В недавно образовавшихся разводьях плавает молодой лед толщиной в 4 дюйма.

Температура все еще высока, ниже ‑13° [‑25 °C] вчера не доходила, хотя при таком безветрии и ясном небе должна бы быть гораздо ниже. Наблюдается странный факт: в тихую погоду отмечается разница в 4–5° между температурой воздуха у дома и на Флюгерном холме (64 фута высотой). Причем наверху бывает теплее — явление, обратное тому, которое можно было бы ожидать.

Когда я возвращался с прогулки, южная сторона неба, казалось, становилась все темнее и темнее. Позже небо начало застилать слоистое облако, появившееся, бесспорно, оттуда. Это было около пяти часов дня. Около семи часов подул северный ветер средней силы. Как все это отражается на поверхности пролива, увидеть нельзя, но боюсь, что лед снова местами вскрылся. Вскоре после полуночи ветер упал так же внезапно, как и поднялся.

Вечером Симпсон прочел нам первую лекцию по метеорологии «Короны, ореолы, радуги, северные и южные сияния». У него замечательный дар изложения. За один час я узнал от Симпсона об этих явлениях больше, чем из всех прежних расспросов.

Отмечаю два‑три вопроса, касающихся каждого явления.

Корона. Внутреннее кольцо различных цветов — от белого до коричневого, — называемое ореолом. С внешней стороны иногда видны дополнительно два‑три кольца призматического отсвета. Это явление вызвано дифракцией света [59] на каплях воды или кристаллах льда. Диаметр колец обратно пропорционален величине капель или кристаллов: разные размеры капель или кристаллов вызывают появление ореола без колец.

Венец вокруг солнца. Вызывается рефракцией [60] света при прохождении через ледяные кристаллы и отражением света от них. Прежде всего в данном случае следует отметить гексагональную и тетрагональную системы кристаллизации; [61] затем — бесчисленное множество форм, которые вместе с преломлением могут изменить это явление. Преобладают две формы — пластинка и игла. Эти кристаллы, падая в воздухе, принимают определенное положение: пластинки падают горизонтально, покачиваясь, игла же быстро поворачивается вокруг своей более длинной оси, которая сохраняет горизонтальное положение.

Симпсон иллюстрировал лекцию великолепными опытами. Эти факты, так же как и рефракция света, проходящего через кристаллы, хорошо объясняют различные смежные явления образования венца, например такие, как те, которые мы видели на Великом ледяном барьере. Они также способствуют пониманию величин критических углов рефракции [62] (32 и 46°), радиусов внутреннего и внешнего колец, положения ложных солнц, зенитных орбит и прочих явлений.

Необходимы дальнейшие измерения, например, столбов ложных солнц и изучение ледяных кристаллов. (Следует заняться изучением ледяных кристаллов, виденных на Барьере.)

Р а д у г и. Образуются отражением от капель воды и рефракцией при прохождении через них. Оттенки варьируются в зависимости от размера капель: чем меньше капля, тем светлее цвета и тем они ближе к фиолетовой части спектра. Видимо, белая радуга, замеченная нами на Барьере, образовалась благодаря крайне мелким каплям.

Двойные радуги диаметром в 84 и 100° по законам рефракции должны иметь: у внутренних радуг — красный цвет внешний, у внешних — красный цвет внутренний, т. е. красные цвета соприкасаются.

Хотелось бы видеть больше радуг на Барьере. Хорошую радугу видели в феврале с зимней стоянки. Она наблюдалась в NE‑м направлении. В записях следует отмечать цвета и относительную ширину цветных полос.

Радужные облака. Явление пока не изученное. Необходимы наблюдения, особенно при угловом положении Солнца.

С и я н и е. Определенно бывает чаще и интенсивнее в годы появления максимального количества пятен на Солнце. Это убеждает в существовании связи явления с процессами, происходящими на поверхности Солнца.

Факты, требующие подтверждения:

Дуга; центр дуги в магнитном меридиане.

Лучи имеют направление по склонению магнитной стрелки.

Полосы и завесы с изгибами не изучены.

Корона. Образуется сходящимися лучами.

Необходимо записать о движении и направлении лучей. Можно предположить, что красные или зеленые лучи будут предшествовать движению или сопровождать его. Сияния иногда сопровождаются магнитными бурями, но не всегда. В общем возможно существование связи их между собой и некоторой зависимости от третьего фактора.

(Любопытна явная связь между спектром сияния и спектром газа аргона. Возможно, что это случайность.)

Сформулированы две теории:

Аррениус. [63] Бомбардировка [земной атмосферы] мельчайшими заряженными частицами, излучаемыми Солнцем, которые фокусируются магнитным полем Земли.

Биркеланд. [64] Бомбардировка свободными отрицательными электронами, которые фокусируются магнитным полем Земли.

Экспериментально доказано, что кальций, который имеется на Солнце, ионизируется.

Профессор Штёрмер собрал обширный материал, свидетельствующий о связи этого явления с магнитными бурями. [65]

Четверг, 4мая. С невысокого Флюгерного холма (64 фута) не видно, разошелся ли в проливе лед после вчерашнего ветра. Море замерзло, что после двенадцатичасового штиля неизбежно должно было случиться. Обратили внимание на темную поверхность льда, хотя, возможно, нам это показалось при слабом освещении или, может быть, оттого, что на поверхности льда было немного снега.

Сегодня опять играли в футбол. Чудесный моцион, от которого мы великолепно согреваемся. Лучше всех играет Аткинсон; впрочем, Хупер, Э. Эванс и Крин тоже играют весьма недурно.

Весь день опять было тихо. Прошелся по льду за аркообразный айсберг. В полмиле за ним толщина льда всего 4 дюйма. Он, должно быть, образовался после вчерашнего ветра, т. е. в течение каких‑нибудь 16 часов. Такое быстрое замерзание льда — добрый знак, а вот быстрое исчезновение его под южным ветром — знак совсем уж не добрый.

С нетерпением жду возвращения наших товарищей с мыса Хижины, особенно ради обеих лошадей. При такой устойчивой тихой погоде на мысе Хижины можно без особого труда добывать тюлений жир, недостаток которого единственное, что может поставить наших товарищей в тяжелое положение…

Новый лед, по которому я шел, очень скользкий и свободный от эффлорисценции. [66] Я считаю, что это дополнительный признак быстрого формирования льда.

Пятница, 5 мая. Опять тихий день и такая же ночь. Температура всего ‑12° [‑24 °C]. Что бы значила такая сравнительно теплая погода? Как обычно бывает в такие затишья, температура на Флюгерном холме выше всего лишь на 3 или 4°.

Отрадно смотреть на активную деятельность моих товарищей. Никто не сидит без дела, все за работой, и нет сомнения, что эта работа со временем принесет богатые плоды.

Не думаю, что в какой‑либо иной обстановке могут так ярко проявиться характеры людей, как в той, в какой мы находимся во время похода. Вот когда происходит замечательная переоценка ценностей. В обычных условиях даже при незначительной настойчивости легко добиться своего. Самоуверенность — вот маска, которою прикрывается множество слабостей. Обычно некогда, да и нет охоты заглядывать под эту маску, и получается, что мы часто принимаем людей по их собственной оценке. Здесь же показная сторона — ничто; в счет идут только внутренние качества человека. В такой обстановке кумиры поневоле меркнут и их заменяют люди, обладающие скромным достоинством. Пыли в глаза не пустишь!

Уилсон неутомимо работает карандашом и кистями, быстро увеличивая свое собрание прелестных эскизов, временами дополняя свой зоологический труд, начатый еще на «Дискавери». В то же время он всегда готов помочь и посоветовать другим. Его здравые суждения всеми ценятся, и немудрено, что все беспрестанно к нему обращаются.

Симпсон, мастер своего дела, неусыпно следит за многочисленными самозаписывающими инструментами и с научной прозорливостью наблюдает за всеми изменениями в атмосфере. Работает он за двоих метеорологов и тем не менее постоянно стремится еще более расширить поле своих наблюдений, установить их соотношения. В результате текущие метеорологические и магнитные наблюдения производятся с небывалой в полярных экспедициях точностью.

Райт, добродушный, сильный, всегда начеку, силится разгадать загадку льдов здешних удивительных мест. Он взялся за работы, связанные с изучением электричества, пользуясь всеми новейшими открытиями в области связи электричества с радиоактивностью.

Эванс, прилагая все усердие своего светлого ума, вполне достигает успеха, которым обычно увенчивается крайняя старательность. Ему мы обязаны большим сбережением времени, что важно во всяком деле, но особенно необходимо при физических работах. Его же трудолюбию мы обязаны точным исследованием окружающей местности и тем, что можем рассчитывать получить карту, на которой будут нанесены все результаты произведенных доселе изысканий. Норвежец Гран состоит у него помощником.

У Тэйлора ум всепоглощающий и всесторонний, вечно деятельный, с широким кругозором. Что бы он ни написал, будет интересно; у него легкое перо.

У Дэбенхэма ум яснее. В нем мы имеем работника хорошо дисциплинированного, устойчивого, спокойное слово которого убеждает. Он — воплощенная основательность и добросовестность.

Практическому уму Боуэрса мы по большой части обязаны тем, что у нас все идет гладко. У него свой метод, которому все легко подчиняются, метод, заключающийся в том, что затраты в точности соразмеряются с имеющейся наличностью. Благодаря Боуэрсу я знаю, на сколько именно времени хватит каждого рода наших припасов, и могу быть уверен, что он не допустит пустой траты. Нельзя себе представить более гармоничного сочетания деятельного ума и неутомимого тела. Деятельность его неугомонная, не допускающая ни одной праздной минуты и постоянно выливающаяся в новые формы.

Вот он направляет подъем шара и минуту спустя уже бежит по льду за державшей шар нитью. Только что справившись с этим делом, он бросается проезжать свою лошадь, а после того возится с собаками. Эту обязанность он сам на себя возложил, потому что сейчас некому за ними ходить. Боуэрс страстно любит быть на открытом воздухе, не тяготится никакой непогодой и в то же время с неменьшей пользой проводит в доме много часов. До последних мелочей он изучает вопрос о пище и одежде, наиболее подходящих во время санных походов. Тем самым он окажет мне немалую подмогу, притом такую, какой никто другой не мог бы оказать.

Рядом с углом физиков Аткинсон спокойно занимается паразитологическими исследованиями. Он уже раскрыл новый мир. Мережи — дело его рук, и уловы — его материал. Он то и дело приходит ко мне и спрашивает, не хочу ли я взглянуть на предметном стеклышке его микроскопа какую‑нибудь протозою [67] или асцидию. [68] Рыбы и сами‑то еще мало известны науке, удивительно, что их паразиты уже изучаются.

Стол Аткинсона, с расставленными на нем микроскопами, пробирными трубками, спиртовыми лампочками и прочим, находится рядом с темной камерой, в которой Понтинг проводит большую часть дней. Его поддерживает восторженное отношение художника к своему делу. Окружающий нас мир представляется ему не таким, каким мы его видим. Понтинг судит о мире по его живописности. Вся радость его в том, чтобы воспроизвести мир художественно; неудача — его горе. Более внимательного отношения к работе не может быть, и нельзя сомневаться в ее плодотворности. Из этого вовсе не следует, что Понтинг относится равнодушно к занятиям других, но вся его энергия сосредоточивается на деталях собственной работы.

Черри‑Гаррард, как и Боуэрс, — любитель жизни на открытом воздухе. Это скромный, спокойный работник, всей душой преданный походной жизни, с одним стремлением — всем помогать. «Видали его в критические минуты: характер надежный и сильный, не без жесткости». В доме он редактирует нашу полярную газету; на дворе сооружает какие‑то каменные кельи и печки для топки тюленьим жиром, главным образом имея в виду предстоящую зимнюю экскурсию на мыс Крозье, а также потому, что такие опыты полезны для любой партии, могущей по какому‑нибудь несчастному случаю быть отрезанной от своей базы.

Очень полезно знать, как лучше использовать скудные средства, какими природа снабжает человека в этих краях.

В доме

Слева направо: Черри‑Гаррард, Боуэрс, Отс, Мирз, Аткинсон

В связи с этим я изучаю в нашей полярной библиотеке все, что относится к постройке хижин из снега и применяемым для этого орудиям.

Отс всем сердцем предан лошадям и уходу за ними, и я уверен, что к открытию санного пути он их представит в лучшем виде. Его помощник, Антон Омельченко, все время возится в конюшне. Славный малый!

Квартирмейстер Эдгар Эванс и Крин занимаются починкой спальных мешков, валенок и, главным образом, приводят в порядок походные принадлежности. Одним словом, никто не бездействует. Праздность для всех равным образом немыслима.

Суббота, 6 мая. Еще два безветренных дня. Лишь изредка дует порывами. Вчера вечером Тэйлор прочел нам вступительную лекцию по необыкновенно занимательному вопросу — современной физической географии, объясняющей все виды эрозии почв в широких чертах независимо от подстилающих горных пород.

Они должны, следовательно, иметь свою собственную терминологию. Русла рек, как предполагается, не имеют временного характера — в основном они архаичны.

В связи с наращиванием почвы они прошли через географические циклы, возможно даже через много циклов. В каждом географическом цикле они развились, начиная с инфантильной V‑образной формы; русла ширились и углублялись, углы береговых склонов уменьшались по мере наступления более зрелых стадий, до тех пор пока уровень берегов почти перестал отличаться от уровня моря. В поздних («старческих») стадиях река представляет собой широкий, спокойный поток, текущий по долине с крайне небольшой разницей в уровне. Цикл, таким образом, завершен. С новым наслоением почвы начинается новый цикл. Это касается простых случаев, но фактически почти все случаи варьируются благодаря неравномерности наслоений, происходящих в результате осыпей, благодаря различной степени твердости скал и т. д. Отсюда изменения в положениях речных русел и тот факт, что различные части одной и той же реки находятся в различных стадиях цикла.

Тэйлор иллюстрировал свои пояснения примерами: Красная река в Канаде. Плоская, хотя и приподнятая равнина, вода разлита прудами, река течет в инфантильной форме «V».

Долина Рейна. Великолепный вид из Майнца вниз благодаря инфантильной форме недавно поднявшегося в результате наслоения района.

Русские равнины. Примеры «старческого» периода.

Более сложными являются процессы, протекающие в Голубых горах; последние, бесспорно, являются земными складками. Река Непеан протекает по отрогу складки, образуя долину по мере того, как поднималась складка. Причудливые долины, образованные эрозией твердых скал, покрывающих мягкую почву. Оползни изолировали озеро Джорджа и изменили бассейны рек, сдвинув их к югу.

Потом Тэйлор собирается рассказать о влиянии льда на ландшафты. Его объяснения, конечно, дадут нам обширную почву для обсуждений.

Воскресенье, 7мая. Дни теперь очень коротки. Непонятно, почему не возвращаются наши с мыса Хижины. Боуэрс и Черри‑Гаррард поставили будку с максимальными градусниками на ледяном моле, неподалеку к северо‑западу от дома. Другую — поменьше — они хотят поставить на вершину Вала. Они повезли ее на тележке с велосипедными колесами. Оказалось, что тележка четко катится по соленому льду, на котором так плохо скользят сани. Этой тележкой нелегко управлять, но она может очень пригодиться, пока снегопады еще не такие частые.

Вчера пускали шар. Он достиг весьма почтенной вышины (вероятно, двух‑трех миль), прежде чем прибор отделился от него. Шар взлетел почти по прямой линии, а нить, падая, легла фестонами на скалистой части мыса, где очень трудно уследить за нею. Пока Боуэрс занимался этим, Аткинсон заметил, что прибор упал в бухте, в нескольких сотнях ярдов от берега. Прибор достали. Таким образом мы получили первые важные сведения о температуре на большой высоте.

Аткинсон и Крин выставили сети на глубине нескольких саженей. Вчера, утром и вечером, в ней оказалось свыше сорока рыб. Сегодня на том же месте утренний и вечерний улов дали по 20–25 рыб. Нам подали рыбу к завтраку, но еще более удовлетворительный результат дал микроскоп: Аткинсон открыл множество новых паразитов и надолго обеспечил себе работу.

Прошлую ночь опять была моя очередь сторожить, так что я рад буду выспаться теперь.

Вчера играли в футбол. Хорошо поразмяться! Одно жаль: становится темно.

Клиссолд все придумывает кулинарные новости. Сегодня подал превкусное заливное из тюленьего мяса.

Понедельник, 8 мая, и вторник, 9‑е. В понедельник я в виде лекции обрисовал свой план предстоящей весенней экспедиции. Это, понятно, всех заинтересовало. Я не мог не намекнуть, что, по моему мнению, всего лучше можно будет достичь полюса, если грузы везти на лошадях и на себе. Все, по‑видимому, согласились со мной. Никто, как видно, не считал возможным положиться на собак, когда дело дойдет до перехода по глетчеру и до подъема на горы. Я просил всех серьезно обдумать эту задачу, на свободе обсудить ее и обращаться ко мне со своими соображениями. А задача будет очень трудная. В этом тем больше убеждаешься, чем глубже в нее вдумываешься.

Сегодня (вторник) Дэбенхэм показал мне свои фотографические снимки, снятые на западе. Вместе с теми, которые были засняты Тэйлором и Райтом, они составят чрезвычайно интересную серию видов. Формы льдов, в особенности в районе ледника Кётлица, — единственные в своем роде.

Пролив уже неделю как стал. Не понимаю, почему все еще нет наших с мыса Хижины. Погода держится удивительно тихая, хотя как будто собирается испортиться. Может быть, они этого и испугались и поджидают луны. Все же я не буду спокоен, пока не увижу их. Черри‑Гаррард продолжает свои опыты с каменными хижинами и с отоплением ворванью. Все это он имеет в виду, чтобы продлить пребывание на мысе Крозье.

Боуэрс поставил будку с термометром на льду на расстоянии =/н мили и другую — поменьше — на склоне. Странным образом температура на льду совпадает с температурой Флюгерного холма, между тем как температура у дома всегда на 4 или 5° ниже в спокойную погоду. Чтобы дополнить эти исследования, один термометр надо будет поставить в Южной бухте.

Наука — основа для любой области труда!

Среда, 10 мая. Со вчерашнего вечера ветер дул с юга со скоростью 10–12 миль в час; лед держится. Температура ‑12–19° [‑24–29 °C]. Наши не идут. Зашел далеко за Неприступный остров. Мыс Хижины и Касл‑Рок показались позади острова Палатки, т. е. на большом расстоянии от замеченного нами раньше пространства открытой воды. Толщина льда — 9 дюймов. Немного для восьми— или девятидневного периода замерзания. Однако, несмотря на это, он очень крепок, а поверхность мокрая и очень скользкая. Мирз, должно быть, ждет, чтобы было 12 дюймов, или боится, что лед скользок для лошадей. Все же я бы хотел, чтобы они были здесь.

Сегодня во время прогулки я взял с собой термометр. Температура была ‑12° [‑24 °C] на Неприступном острове и только ‑8° [‑22 °C] на льду. По‑видимому, на льду меньше ветра. Я снова подумал, как трудно найти убежище в этих местах на подветренной стороне острова и гор. По‑видимому, наветренная сторона холмов представляет лучшее убежище, чем подветренная, как я это уже заметил в других местах. Может быть, это происходит оттого, что туда обыкновенно много наметает снега. Под одной горой я нашел хороший уголок. Лед навис надо мной с обеих сторон, образовав нечто вроде грота. Воздух тут был абсолютно тих.

Понтинг прочел нам интересный доклад о Бирме, проиллюстрировав его прекрасными туманными картинами. Слог Понтинга в описаниях цветист, но не лишен артистического темперамента. Боуэрс и Симпсон дополнили его доклад своими воспоминаниями об этой стране пагод. Последовала беседа о религии, искусстве, культуре народа Бирмы, о его любви к праздности, к философским размышлениям и пр. Наши лекции имеют большой успех.

Пятница, 12 мая. Вчера утро было спокойное. Играли в футбол. Днем задул сильный ветер скоростью от 30 до 60 миль в час. Небо не очень мрачное, но уже несколько времени частично покрыто перистыми облаками, в которых ясно видна ложная луна.

Все это время я от дома далеко не уходил, но был один день, когда сильно опасался, не вскроется ли лед в проливе. Сегодня вечером ветер стихает — и я отправился к Флюгерному холму. Думается, что лед остался крепким.

Удивительно, что наряду с сильным ветром снега нанесло мало. Может быть, это вызвано тем, что в последнее время снегопады редки.

Аткинсон почти уверен, что он выделил из снега весьма подвижную бактерию. Ее, вероятно, принесло воздухом. Хотя в воздухе бактерий не найдено, эта могла носиться в верхних воздушных течениях и опуститься со снегом. Если это подтвердится, то открытие будет интересное.

Сегодня вечером Дэбенхэм прочел лекцию по геологии. Он в общих чертах рассказал о происхождении и классификации горных пород с той целью, чтобы следующие его лекции были понятнее.

Суббота, 13 мая. Вчера часам к 10 вечера ветер упал. Утро сегодня было тихое и ясное, только светила луна сквозь тонкую дымку из ледяных кристаллов, от нее исходило блестящее крестовидное сияние с белой ложной луной — параселеной. Ложные луны с призматическими пятнами появлялись внутри блестящего кольца — отражения от главного источника света. Уилсон сделал прелестный эскиз этого явления.

Я ходил к Неприступному острову и, взобравшись по его крутой стороне, осмотрел состояние льда в окрестностях. Сильный ветер, дувший вчера, не вызвал в нем никаких изменений. Карабкаясь на красивые крутые утесы, я рассчитывал добраться до вершины острова и легко оттуда спуститься. Но, оказалось, это не так легко было сделать. Я натолкнулся на круто нависший утес из лавы и вынужден был скользить вниз. От падения меня спас ледяной топорик. Остров очень крут со всех сторон. Известно только одно место для восхождения на него. Было бы интересно найти другие.

После чая Аткинсон принес радостную весть, что собаки возвращаются с мыса Хижины. Мы выбежали на лед встречать товарищей. Мирз донес, что все обстоит благополучно и что лошади следуют недалеко позади.

Собак распрягли и посадили на цепь. Судя по их виду, они замечательно здоровы и бодры. С ними, очевидно, за последнее время не было хлопот, они даже не дрались.

Полчаса спустя прибыли Дэй, Лэшли, Нельсон, Форд и Кэохэйн с обеими лошадьми. И люди и животные — в лучшем виде.

Большая радость знать, что вернулись наконец люди и собаки. Отрадно также видеть всех наших десять лошадок уютно устроенными на зиму. Ведь успех нашего предприятия зависит, по‑видимому, главным образом от них.

Я еще не видел результатов принесенных метеорологических наблюдений, но говорят, что с самого нашего ухода с мыса Хижины там все время стояла прекрасная, тихая погода, за исключением последних трех дней, когда дул очень сильный ветер. Любопытно, что у нас был только один день с ветром. Завтра мне обещали дать таблицу регистрации замерзания льда.

22 апреля, на другой день после нашего ухода, было убито четыре тюленя и после того еще несколько, так что в старом доме оставлен порядочный запас мяса и жира. От прочих припасов, как видно, осталось немного. Пришлось съездить в склад за сеном. На морском льду близ Касл‑Рока три дня назад был убит морской леопард, всего второй, виденный в проливе.

Любопытно, что возвратившиеся, по‑видимому, не придают особенного значения вкусной еде, которой они здесь пользуются. То же было бы и с нами, если бы, прежде чем вернулись в дом, мы не пожили дня два в палатках. Все более и более выясняется, что в наших условиях требуется лишь самый простой стол: тюленьего мяса вволю, мука и жир, с прибавлением чая, какао и сахара — вот все, что нужно, чтобы быть вполне здоровыми и не ощущать лишений.

Температура на мысе Хижины была не такая низкая, как я ожидал. Во время затишья, наступившего после нашего ухода, нахлынула, как видно, необычайно теплая волна. Градусник показывал немногим ниже 0° [‑17 °C], пока не начался ветер. Тогда температура сразу упала до ‑20° [‑29 °C]. В виде исключения ветер вызвал падение температуры вместо повышения…

(Точный инвентарь запасов на мысе Хижины не имеет непосредственного отношения к истории экспедиции, но лишь иллюстрирует заботливость и тщательность, с которой велись все операции. Можно вкратце упомянуть о потреблении карбида для приготовления ацетилена. Первая банка была откупорена 1 февраля, вторая — 26 марта, седьмая — 20 мая и следующие восемь — через промежутки в 9,5 дня.)

Воскресенье, 14 мая. Серое, пасмурное утро. Проезжал лошадей. Дал Райту несколько заметок о количестве льда на антарктическом материке и о зимних подвижках морского льда. Надо разъяснить ему более широкое значение наших задач изучения окружающей природы. Ему нужно бы прожить здесь года два, чтобы вполне усвоить все это. При всем своем уме и энергии он сделает мало путного без такой расширенной опытности.

К полудню небо прояснилось, и я после обеда прошелся в Западную бухту к ледяным утесам. Чудный день и вечер. Все облито лунным светом, таким ярким и чистым, словно золотым. Удивительная красота! В такое время наша бухта принимает странно знакомый, близкий сердцу вид. Когда глаз покоится на нашей стоянке, на доме с освещенными окнами, чувствуешь что‑то свое, родное.

Глубокое впечатление производят на меня существующие между нами всеми взаимные сердечные отношения. Не думаю, чтобы поверили только моей констатации истины о том, что между нами не бывает вовсе трений. Вообще принято полагать, что все мелкие дрязги, случающиеся в жизни, подобной нашей, потом невольно или намеренно забываются. Мне же нет надобности ничего затушевывать, ничего скрывать. В нашем доме нет натянутых отношений, и ничто, повторяю, так не поражает, как проявляемый во всех случаях всеобщий дружественный дух. Такое состояние было бы удивительно и отрадно при любых условиях, тем более когда вспомнишь, из каких разнообразных элементов составлена наша компания.

Об этом стоило бы распространиться подробнее. Так, не далее как сегодня Отс, ротмистр шикарного драгунского полка, возился с Дэбенхэмом, молодым ученым из Австралии, перепрыгивая через столы и стулья.

Нельзя не гордиться таким подбором людей!

Температура опустилась до ‑23° [‑31 °C]. Это самая низкая из всех, которые мы до сих пор здесь отмечали. Несомненно, она еще понизится. Насколько можно судить по прожитой нами части зимы, я нахожу огромную разницу между ней и зимой 1902/03 г.

Глава X. На зимовке. Современный стиль

Понедельник, 15 мая. Весь день дул сильный северный ветер — около 30 миль в час. Гряда слоистых облаков длиной в 6000–7000 футов (измерено по Эребусу) быстро неслась к северу. Не редкость, что верхние слои воздуха двигаются в направлениях, противоположных нижним, но странно, что это явление держится так упорно. Симпсон не раз уже отмечал, что характерной чертой здешних атмосферных условий является «неохотное смешивание» разных слоев воздуха. Этим, по‑видимому, объясняются многие любопытные колебания температуры.

Сделал небольшую прогулку: приятного мало. Уилсон прочел интересный доклад о пингвинах. Он указал на примитивное расположение перьев на крыльях и на теле птицы, на видоизменения, происшедшие в мышцах крыльев и строении ног. Он высказал предположение, что пингвины обособились, вероятно, в весьма ранней стадии развития птиц и происходят по довольно прямой линии от летучего ящера — археоптерикса юрского периода. Ископаемые исполинских пингвинов эоценовой и миоценовой эпох свидетельствуют о том, что этот род с тех пор изменялся весьма мало.

Докладчик перешел к классификации и местам распространения различных видов этих птиц, к характеристике гнездования, яйцам и т. п. Затем он вкратце описал здешние виды пингвинов — Адели и императорского, который не является столь неизученной областью для старых специалистов.

Особенно заинтересовали меня слова Уилсона о желательности эмбриологического изучения императорского пингвина с целью пролить больше света на развитие вида, выражающееся в потере зубов и пр. Не менее интересно был о и сообщение Понтинга о том, что взрослые пингвины Адели учат своих птенцов плавать. До сих пор этот вопрос оставался неясным. Говорили, будто старые птицы толкают птенцов в воду, будто бросают их в колониях, где птенцы выведены. И то и другое не кажется вероятным. Понятно, молодым птицам приходится учиться плавать, но любопытно, насколько сознательно старые пингвины обучают своих птенцов.

Во время нашего похода одна из собак — Вайда — особенно отличалась свирепым нравом и нелюдимостью. В доме на мысе Хижины она совсем было захирела, видимо из‑за своего плохого меха. Я стал лечить ее массажем. Вайда к этой операции сначала относилась с большим недоверием, но я продолжал массаж под аккомпанемент сердитого рычания. Со временем ей, видно, понравилось согревающее успокоительное действие этой манипуляции, и каждый раз, как я выходил из дома, Вайда стала бочком подходить ко мне ластиться, хотя все еще с некоторой подозрительностью. По возвращении на мыс Хижины собака сразу узнала меня. Теперь, как только я показываюсь, она подходит ко мне, сует голову мне в ноги. Без малейшего протеста она позволяет себя растирать, всячески теребить и с веселыми прыжками сопровождает меня на прогулках. Странное животное! Должно быть, оно так не привыкло к ласке, что долго не могло поверить ей.

Вторник, 10 мая. Всю ночь продержался северный ветер, но сегодня до полудня он утих, и мы смогли сыграть в футбол. Света хватает, но разве только что хватает.

Райт утром дал нам полезные наставления, как обращаться с электрическими инструментами.

Потом я и Дэй осмотрели наши запасы карбида. Оказалось, что его хватит на два года, но я этого не разглашу, потому что у нас меньше всего принято экономить в освещении.

Электрические приборы

Для измерения обыкновенного потенциального градиента у нас есть два самопишущих квадратных электрометра. Принцип этого прибора одинаков с принципом старого прибора Кельвина: часовой механизм, соединенный с электрометром, разворачивает бумажную полоску, намотанную на катушку. Время от времени игла прибора нажимается электромагнитом и делает точку на движущейся бумаге. Относительное положение этих точек составляет запись. Один из наших приборов приспособлен для записи измерений лишь с точностью до показаний другого прибора, посредством сокращения длины кварцевого волокна. Это сделано для того, чтобы можно было продолжать запись во время снежных пург, когда разница потенциалов воздуха и земли очень велика. Приборы заряжаются батареями Даниеля; часы контролируются главными часами.

Прибор для измерения радиоактивности представляет собой измененный тип старинного электроскопа с золотым листком. Измерения производятся взаимным отталкиванием кварцевых волокон, действующих на пружину. В лупу размеры отталкивания ясно видны на шкале.

При помощи этих приборов производятся различные измерения:

Ионизация воздуха. Проволока известной длины, заряженная 2000 вольт (отрицат.), на несколько часов выставляется на воздух. Затем ее наматывают на раму и измеряют электроскопом степень разряда.

Р а д и о а к т и в н о с т ь различных горных пород по соседству с зимовкой определяется непосредственным измерением излучения пород.

Проводимость воздуха, т. е. относительное движение ионов в воздухе, измеряется пропусканием воздуха через заряженную поверхность. Степень поглощения + и — ионов измеряется. Отрицательные ионы движутся быстрее положительных.

Среда, 17 мая. В первый раз за эту зиму температура воздуха поднялась при южном ветре. Сила ветра со вчерашнего вечера была около 30 миль в час. В воздухе много снега, и температура поднялась от ‑6° [‑21 °C] до ‑18° [‑28 °C].

Среди ночи я услышал, как залаяла собака, и, осведомившись, узнал, что это лает одна из двух наших Серых. У нее что‑то неладно с левой задней ногой, пришлось перевести ее в теплое место. Утром она была найдена мертвой.

Боюсь, что мало надежды на наших собак. С печалью вспоминаю о том, с какой уверенностью я рассчитывал на это средство передвижения. Что делать! За ошибки приходится расплачиваться.

Уилсон сегодня сделал вскрытие: не нашел ничего определенного, чем можно было бы объяснить смерть собаки. Это уже третья собака на зимовке умирает без видимой причины. Уилсон раздражен такой загадочностью и завтра собирается осмотреть мозг.

Утром поднялся на Вал — прибрежную скалистую гряду. Было настолько светло, что можно было различить наш поселок. Здешние постройки почему‑то кажутся более внушительными, чем на мысе Армитедж. Это, должно быть, оттого, что здесь окружающая обстановка не такая грандиозная. Там горы больше, и на их фоне человеческие сооружения кажутся карликовыми.

Сегодня к вечеру ветер опять подул с севера. Эти частые и внезапные перемены направления — для нас новость.

Отс сейчас прочел нам прекрасную маленькую лекцию об уходе за лошадьми. Он изложил свой план корма животных. По мнению Отса, лошадей надо весной закалять, а зимой давать нежный корм. Естественная пища лошадей — трава и сено. Лошадям требуется большее количество часов для наполнения желудка пищей небольшой емкости, малопитательной. Поэтому желательно кормить лошадей часто и легкой пищей. Отс рекомендует следующий режим питания:

Утром — мякина.

Полдень, после пробега — снег. Мякина или попеременно овес и жмых.

5ч дня — снег. Горячее пойло с жмыхом или вареный овес и мякина; после всего — немного сена.

От такого корма животные прибавят в весе, но к работе это их не подготовит. В октябре он предполагает давать грубый корм, только холодный и увеличить часы пробегов.

Что же касается корма, которым мы располагаем, его мнение следующее:

Мякина из молодой пшеницы и сена — корм сомнительный. В ней, по‑видимому, совсем нет зерна, и будут ли крестьяне срезать молодую пшеницу? В этом корме, очевидно, нет «жиров», но он очень хорош в обычных зимних условиях.

NB. Мне думается, что этот вопрос еще следует выяснить. Мы много спорили об отрубях. Несомненно, они полезны, так как заставляют лошадей жевать овес, к которому их прибавляют.

Жмых — жирный, поднимает энергию, прекрасен для лошадей.

Овес, которого у нас два сорта, — также очень хороший корм для рабочих лошадей. Имеющийся у нас белый сорт значительно лучше бурого.

Наш тренер продолжал объяснять нам значение тренировки лошадей, важность держать их «в равновесии», для того чтобы они тянули, прилагая меньшие усилия. Он признался, что выводить лошадей только для тренировки очень трудно, но думает, что кое‑чего можно добиться, прогоняя их быстрее и время от времени заставляя осаживать назад.

Отс привел в пример разные кунстштюки, которым обучают цирковых лошадей иностранцы, а также обученных англичанами лошадей для игры в поло. Это, по его словам, своего рода гимнастическая тренировка.

Обсуждение этого вопроса было весьма поучительным. Я перечислил здесь только важнейшие пункты.

Четверг, 18 мая. Ветер ночью упал; сегодня тихо, падает легкий снег. С наслаждением играли в футбол. Это единственный спорт, возможный при таком освещении.

Я нахожу наш зимний уклад жизни весьма удобным. Впрочем, то же, вероятно, думает каждый, кто стоит во главе какого‑нибудь предприятия, так как в его власти изменить его. С другой стороны, устанавливая в настоящем случае распорядок, приходится принимать в расчет удобства для работы и для развлечений, не теряя из виду основное — подготовку к экспедиции.

Зимние занятия каждого связаны по большей части с предусмотрительно заготовленными инструментами и орудиями, одеждой и санным обозом; строй жизни же приспособляется к этим занятиям. Поэтому мы можем поздравить себя с тем деловым образом жизни, который установился среди членов нашей экспедиции зимой.

Пятница, 19 мая. Утром дул северный ветер при сравнительно высокой температуре: около ‑6° [‑21 °C]. В полдень играли в футбол; в этом занятии мы с каждым разом делаем новые успехи.

К вечеру ветер опять подул с севера, а к ночи снова затих.

Вечером Райт читал лекцию «О проблемах ледяного покрова». Тема была трудная, и он заметно нервничал. Он говорил о кристаллизации льда, сопровождая лекцию очень хорошими иллюстрациями разнообразных форм кристаллов, о способе их образования при различных условиях и разных температурах. Это было поучительно. Но когда он заговорил о замерзании соленой воды, то его разъяснения оказались не совсем понятны. Райт излагал их довольно бессвязно. Затем он рассказывал о ледниках и их движении. Приводя различные теории, Райт иллюстрировал рассказ собственными наблюдениями, сделанными в этой области. В результате беседы, последовавшей за лекцией, мы пришли к решению: посвятить еще один вечер более обширным вопросам — поговорить о Великом ледяном барьере и о внутреннем ледяном покрове. Доклад на эту тему я думаю написать сам.

С удовлетворением отмечаю, что обсуждение проблем ледяного покрова и интерес, проявленный к ним, оказали свое действие на Райта — он решил посвятить изучению их все свое время. Это может оказаться весьма ценным, так как Райт — трудолюбивый и способный человек.

Аткинсон опустил свою сеть на новое место, глубиной в 15 сажен, и вчера утром добыл 43 рыбы. Улов небывалый, зато вечером было поймано всего только две рыбы.

Суббота, 20 мая. Сильный южный ветер. Идет снег, очень холодно. Мы далеко не отлучались. Уилсон и Боуэрс взобрались на вершину Вала. Там дул ветер силой в 6–7 баллов при температуре ‑24° [‑31 °C]. Их изрядно покусал мороз. Когда они явились в таком виде, их встретили веселыми восклицаниями. Вот как у нас выражают сочувствие к пострадавшим! Что касается Уилсона, такое отношение объясняется тем, что он своим отказом кутать голову возбуждает зависть тех из нас, которые не могут выходить на мороз с такой, как Уилсон, легкой защитой головы и лица.

Ветер сегодня ночью упал.

Воскресенье, 21 мая. По обыкновению занимался наблюдениями. Утром ветер с севера. Думал сходить на мыс Ройдса, но мне сказали, что открытая вода доходит до глетчера Барни, а прошлой ночью мои собственные наблюдения как будто подтвердили это. Я отправился туда и нашел лед крепким. Впереди все время видел темную полосу, указывавшую, что до края льда очень близко. Такое упорное присутствие открытой воды к северу чрезвычайно замечательно и даже необъяснимо.

Был очень интересный спор с Уилсоном, Райтом и Тэйлором относительно образования льда в западной части пролива. Как объяснить присутствие морских организмов в ледниковом льду к северу от глетчера Кётлица? Мы выработали теорию, согласно которой когда‑то лед, благодаря наличию моренного материала сверху и на нижних слоях ледяной массы, был погружен в воду; когда же большая часть этого материала выветрилась — лед всплыл.

Завтра схожу на мыс Ройдса.

Температура в этом году упорно понижалась. Сначала она долго держалась около 0° [‑17 °C], потом продолжительное время была около ‑10° [‑23 °C], теперь же редко отклоняется от ‑20° [‑29 °C] и даже еще понижается. Сегодня, например, — 24° [‑31 °C].

Забавы ради мы назвали метеорологические станции Боуэрса — Арчибальдом, Бертрамом и Кларенсом. В записях их обозначают начальными буквами, но в разговоре их называют полным именем.

Сегодня вечером на небе разыгралось такое чудное сияние, какого я еще не видал. Одно время небо от NNW до SSE и до самого зенита представляло сплошную массу арок, полос и завес, находившихся в постоянном быстром движении. Особенно восхитительны были колеблющиеся завесы. Вот у одного конца поднимается волна яркого света и бежит к другому или возникает сверкающее пятно и быстро расходится, как бы в подкрепление бледнеющему свету завесы.

З а м е т к и о с и я н и и

Преобладающий цвет сияния — бледновато‑зеленый, но движению любой сверкающей части его явно предшествует алая вспышка. В этом явлении — бесконечная прелесть, прелесть жизни, краски, движения, таинственно вспыхивающих и не менее таинственно исчезающих, чего‑то неуловимого, далекого от действительности. Это — язык мистических знаков и предзнаменований, вдохновение богов, чудесная, чисто духовная сигнализация. Зрелище, напоминающее нам языческие ритуалы и возбуждающее воображение. Может быть, обитатели какого‑нибудь другого мира (Марса), повелевающие могущественными силами, окружают нашу планету этими огненными символами, этими золотыми письменами, ключом для расшифровки которых мы не обладаем?

Признание Понтинга, что он не в состоянии фотографировать сияние, возбуждает у нас много толков. Норвежцу, профессору Штёрмеру, это как будто удавалось. Симпсон записал его способ, состоящий, по‑видимому, просто в быстроте, с какою действуют объектив и чувствительная пластинка. Понтинг уверяет, что он достиг еще большей быстроты, однако у него ничего не выходит, даже при продолжительной экспозиции. Дело не в одном сиянии: звезды точно так же не удаются ему. Даже при пятисекундной экспозиции звезды являются короткими светлыми черточками. У Штёрмера же звезды выходят точками, что указывает на краткость экспозиции, но вместе с тем на некоторых его фотографиях есть детали, которые как будто не могли бы получиться при короткой экспозиции. Все это очень странно.

Понедельник, 22 мая. Уилсон, Боуэрс, Аткинсон, Э. Эванс, Клиссолд и я отправились на мыс Ройдса с тележкой, нагруженной нашими спальными мешками, походной печкой и кое‑какой провизией. Тележка эта представляет собой раму, изготовленную из стальных трубок и поставленную на четыре велосипедных колеса.

Поверхность льда на 2–3 дюйма засыпана снегом, едва покрывающим «цветы» соленого льда. Для подобных условий пути тележка — изобретение Дэя — отлично подходит, особенно там, где на соляных кристаллах деревянные полозья подвергаются слишком сильному трению. Я склоняюсь к мнению, что в очень многих случаях колеса на морском льду служили бы лучше полозьев.

Мы в 2 ч 30 м дошли до мыса Ройдса. По пути, в бухте за мысом Барни, убили императорского пингвина. Птица отличалась удивительным оперением: грудь ее отражала тусклый северный свет не хуже зеркала.

Почти стемнело, когда мы, спотыкаясь, перебрались через скалы и наткнулись на дом, оставленный Шеклтоном. [69] Клиссолд пустил в ход печку, а я и Уилсон отправились к Черному берегу и вернулись обратно, обойдя кругом Голубого озера. Температура снаружи доходила до ‑31° [‑35 °C], и в доме было страшно холодно.

Вторник, 23 мая. После холодной ночи, проведенной очень уютно в спальных мешках, утро мы потратили на проверку припасов, оставленных внутри и вне дома.

Нашли порядочное количество муки и датского коровьего масла, довольно много парафина и небольшой запас хорошо подобранной провизии. Всего было достаточно, чтобы при надлежащей бережливости такую компанию, как наша, содержать в течение шести — восьми месяцев. В случае надобности было бы, несомненно, весьма полезно иметь в своем распоряжении подобный склад. Припасы несколько разбросаны, да и сам дом вследствие необитаемости представляет обветшалый, безотрадный вид, почему‑то несравненно более неприветливый, чем наш старый дом на мысе Армитедж, поставленный участниками экспедиции на «Дискавери».

Напившись какао, мы не имели повода долее тут мешкать и пустились в обратный путь. Единственными полезными предметами, которыми мы здесь попользовались, были два‑три лоскута кожи и пять книжек гимнов. До сих пор у нас было всего семь экземпляров. Это пополнение улучшит наши воскресные богослужения.

Среда, 24 мая. Происшествий никаких. Северный ветер. Температура постепенно поднялась до 0° [‑18 °C]. Так как мне предстояло ночное дежурство, то я не выходил. Луны нет, на дворе мало привлекательного.

Аткинсон прочитал нам интересную маленькую лекцию по паразитологии, сделав краткий обзор жизненного цикла экто— и эндопаразитов [70] — нематод, трематод. [71] Он отметил, что почти всегда имеется промежуточный хозяин, что в одних случаях паразиты вызывают заболевание, а в других присутствие их даже может оказаться полезным. [72] Аткинсон указал, что в изучении этих явлений удалось добиться лишь незначительных успехов. Он упомянул анкилостомид — глистов, паразитирующих в кровяных сосудах, бильгарции (трематоды), поражающие мочевой пузырь (Египет), филярию (круглые, нитевидные черви), трихины (у свиньи) и других паразитов; перечислил вызываемые ими заболевания.

От глистов Аткинсон перешел к простейшим — трипаносомам, вызывающим сонную болезнь и разносимым мухой цеце, [73] и дал сравнительную картину жизненного цикла. Рассказал о том, как они размножаются в организме промежуточного хозяина или существуют в виде цист [74] в организме основного хозяина, наподобие возбудителей малярии, распространяемых комарами анофелес. Все это было очень интересно. В процессе последующего обсуждения Уилсон рассказал о червях, паразитирующих у куропаток. Чрезвычайно интересно, что почти идентичный вид червей встречается в природе в свободном состоянии. Часть жизненного цикла этого паразита протекает в свободном состоянии. Здесь мы подошли к вопросу, который был поднят Нельсоном, относительно дегенерации, наступающей в результате паразитического образа жизни. Судя по всему, все паразиты произошли от существ, живших в свободном состоянии. На вопрос о том, что такое дегенерация, трудно дать вполне удовлетворительный ответ. Говоря по существу, подобные термины носят эмпирический характер.

Четверг, 25 мая. Южный ветер с сильными порывами и снегопад. Температура необычайно высокая: ‑6° [‑21 °C]. Это был настоящий шторм. Атмосферные условия здесь, несомненно, очень интересны. Симпсон обратил наше внимание на ветры, дующие на мысе Эванса в феврале, марте и апреле, — записи, сделанные за эти месяцы, показывают чрезвычайно высокий процент штормов. Мы положительно не испытывали ничего подобного ни на Барьере, ни на мысе Хижины.

Пятница, 26 мая. Тихий, ясный день. Приятно после недавнего ненастья. Огромное разнообразие в здешней жизни, если есть возможность каждый день выходить поразмять ноги. Сегодня я отправился на Вал. Никаких признаков открытой воды. Таким образом, мои опасения, что в предстоящем сезоне наше продвижение будет прервано, улеглись. В будущем пурга может оказаться только временной неприятностью, тревога же о ее последствиях в конце концов тоже ослабла.

Во второй половине дня я разыскал лыжи и лыжные палки и пробежался по льду. После недавно выпавшего снега и от ветра поверхность удобна для лыж. Это отрадно, так как теперь хорош и санный путь. Значит, открыты оба способа передвижения. Тревога, испытанная нами в апреле и мае по поводу молодого льда, — дело прошлое. Любопытно, что в бытность нашу здесь с судном «Дискавери» обстоятельства сложились так, что этой заботы у нас не было вовсе.

Мы живем очень хорошо. Стол у нас прямо роскошный. За обедом вчера был превосходный суп‑пюре из тюленьего мяса, очень напоминающий заячий суп. За супом следовал не менее вкусный тюлений бифштекс, пирог с почками и фруктовое желе. Когда мы утром проснулись, в воздухе уже стоял запах жаренья. К завтраку вслед за овсянкой мы получили хлеб с маслом, в заключение каждый получил по паре аппетитных рыбок (Notothenia); эти рыбки удивительно хороши на вкус. И на десерт — мармелад. Второй завтрак состоял из хлеба с маслом, сыра и кекса. В настоящую минуту обоняние подсказывает мне, что к ужину готовится баранина. Трудно было бы при существующих обстоятельствах представить себе более аппетитно составленное меню или режим, менее способный вызвать признаки цинги. Мне не верится, чтобы у нас могла появиться цинга.

Сегодня Нельсон читал нам очень хорошо составленный краткий обзор основных задач биолога. Один факт особенно поразил нас в его докладе, а именно — процент выживания. Вообще говоря, выживают только два отпрыска от двух родителей. Это одинаково касается как человеческих особей, так и «морской щуки», в икре которой находится до 24 000 000 зародышей. Он много говорил об эволюции, приспособлении и т. п. Особенно горячие споры вызывал вопрос о менделизме. [75] Наследование признаков обладает какой‑то необыкновенно притягательной силой для человеческого ума. Горячо обсуждались также эксперименты профессора Лёба с морскими коньками. Насколько ему удался искусственный партеногенез? [76] Судя по всему — не очень.

Хорошая тема для талантливого пера — показать, как расширялся интерес к полярным вопросам: сравнить, например, духовные интересы прежних полярных мореплавателей с интересами наших зимовщиков. По мере того как расширяется наше знание, все принимает другой вид.

Расширение человеческих интересов среди дикой обстановки всего нагляднее, может быть, уясняется сравнениями. Хотя бы такая простая вещь: наши предки называли «страшными, ужасными» скалы и группы гор, которыми мы в наше время восхищаемся, справедливо находя их прекрасными, величественными, возвышающими душу. Поэтическое понимание таких явлений природы вызвано не столько переменой в человеческих чувствованиях, сколько расширением наших знаний, убивших суеверные влияния.

Суббота, 27 мая. Очень неприятный день — холодно, ветер. Не выходил.

Вечером Боуэрс читал нам свой доклад о рациональной пище во время санной экспедиции. С его стороны было большой смелостью браться за это, но он с замечательным терпением выискивал соответствующие факты в книгах, затем с не меньшей ловкостью увязывал их с фактами, почерпнутыми из собственной практики. Рыться в полярной литературе в поисках фактов, относящихся к питанию, — неблагодарная задача, и еще труднее придавать должный вес разноречивым утверждениям. Некоторые авторы вовсе умалчивают об этом важном предмете; другие не отмечают внесенных в него на практике изменений или прибавлений, дозволяемых обстоятельствами; третьи забывают описывать свойства разных пищевых продуктов.

Наш докладчик, распространяясь о рационах старого времени, говорил занимательно и поучительно, но изложение его, естественно, стало бледнее, когда он приступил к физиологической стороне вопроса. Однако он справился с ней храбро и не без юмора.

В последовавшей за докладом беседе главную роль играл Уилсон, он яснее осветил все сомнительные пункты. «Побольше жировых веществ (углеводов)», как будто говорит наука. Консервативная же практика с некоторой осторожностью отзывается на это наставление. Я, конечно, займусь этим вопросом так основательно, как только дозволят имеющиеся налицо сведения и опыт. Пока же было очень полезно в общей беседе привести и обсудить все существующие мнения по этому предмету.

С наибольшим чувством обсуждались сравнительные достоинства чая и какао. Сам я, признавая все, что можно сказать относительно вреда стимулирующих и возбуждающих веществ, склонен многое говорить в пользу чая. Зачем отказывать себе в таком невинном возбудительном средстве в часы усиленного движения, если можно побороть реакцию более глубоким отдыхом в часы бездействия?

Воскресенье, 28 мая. Ночью было приключение. Одна из лошадей (серая, которую я водил в прошлом году и спас с оторвавшейся льдины) или упала, или хотела лечь в стойле, тогда как голова ее с обеих сторон была привязана. Она билась и брыкалась до того, что тело ее перевернулось задом наперед и попало в крайне неудобное положение. К счастью, почти тотчас мы услышали шум и перерезали веревки. Отс поставил ее на ноги. Она была сильно напугана, но теперь опять совсем здорова, и ее проезжали, как всегда.

Как обычно, читал молитвы. После полудня прошелся на лыжах вдоль берега бухты. На обратном пути пересек ее поперек. Ветра почти никакого, небо ясное, температура ‑25° [‑32 °C]. При таком морозе воздух удивительно мягкий. Как ни может это показаться парадоксальным, но верно то, что ощущение холода не согласуется с показаниями термометра, а обусловливается прежде всего ветром, а затем, в меньшей степени, влажностью воздуха и носящимися в нем ледяными кристаллами. Не могу себе отдать ясного отчета в этом, но могу положительно заверить, что при безветрии и температуре ‑10° [‑23 °C] мне бывает холоднее, чем было сегодня, когда термометр опустился до ‑25° [‑32 °C], а ветер и влажность воздуха, по‑видимому, оставались одинаковы.

Удивительнее всего то, что мы никакими средствами не можем измерить влажности или даже осадков или испарения. Я сейчас говорил с Симпсоном о непреодолимых трудностях, мешающих опытам в этом направлении, так как холодный воздух может содержать лишь самое малое количество влаги, а насыщение требует очень небольшой разницы в температуре.

Понедельник, 29 мая. Еще один прекрасный тихий день. Выходил и до и после полуденного завтрака. Утром ходил с Уилсоном и Боуэрсом смотреть термометр, поставленный у Неприступного острова. По пути туда всегда сопровождавшая меня собака залаяла. Мы смутно ее видели и поспешили к ней. Оказалось, что она лает над молодым морским леопардом. Это уже второй, найденный нами в проливе в этом году. Он нужен нам для коллекции, но жалко было убивать его. Длинное, гибкое тело этого тюленя можно назвать почти красивым в сравнении с обыкновенным толстым, неуклюжим тюленем Уэдделла». Бедное животное быстро поворачивалось из стороны в сторону, уклоняясь от ударов по носу, которыми мы хотели его оглушить. Поворачиваясь, оно широко открывало пасть, но странно — ни одного звука не вырывалось из нее, даже шипения.

После второго завтрака мы на санях увезли нашу добычу, сперва сфотографировав животное при магниевом освещении. Понтинг сделал большие успехи в этом искусстве, с помощью которого можно зимой получать художественные снимки.

Лекция — Япония. Вечером Понтинг порадовал нас прелестным докладом о Японии, сопровождая его замечательными туманными картинами собственного изготовления. Ему всего лучше удаются описания эстетических наклонностей этого народа, которому он, безусловно, симпатизирует. Он показал нам радостные японские праздники цветов в честь вишневого цвета, ириса, хризантемы, мрачного цвета бука, водил нас по дорожкам лотосовых садов, куда ходят мечтать в часы серьезного настроения. Он нам показал также красивые виды гор Никко, городов, храмов, исполинских Будд. Потом, более туристским слогом, он говорил о вулканах и их кратерах, о водопадах и горных теснинах, о крошечных, заросших деревьями островках, о характерной черте Японии — купальнях и купальщиках и т. д. Его описания полны жизни, и мы очень приятно провели вечер.

Вторник, 30 мая. Занят своими физиологическими исследованиями. Аткинсон видел морского леопарда у приливной трещины. Это был тюлень‑крабоед [77] — молодое и очень энергичное животное. Любопытно, что он в противоположность вчерашнему морскому леопарду шумно отбивался, издавая прерывистое, гортанное рычание.

Ходил к дальнему айсбергу, у которого собралась публика, привлеченная Понтингом, явившимся туда с фотокамерой и магнием. Было тихо и сравнительно тепло. Сердце радовалось веселой болтовне и смеху. Хорошо было смотреть, как лошади со своими провожатыми подходили из темноты, еще более оживляя картину. Небо в полдень было необыкновенно ясное, а к северу даже ярко освещенное.

В течение последних трех дней мы наблюдали необычайно высокие приливы, так что аппарат для измерения их испортился и возникло некоторое сомнение в правильности нашего способа измерения. Дэй занялся этим вопросом, который мы сегодня подвергли основательному обсуждению. Измерения приливов окажутся бесполезными, если мы не будем уверены в точности нашего способа. Вследствие высокого прилива на прибрежном льду образовались лужи соленой воды, и сегодня, во время охоты за тюленями‑крабоедами, в этих лужах показались очень яркие вспышки фосфоресцирующего света. Мы полагаем, что причина их — маленькие копеподы. [78] Я только что нашел упоминание о таком же явлении в книге Норденшельда «Вега». [79] Он и, по‑видимому, еще до него Белло [80] отметили это явление. Любопытный пример биполярности.

Другим интересным явлением, замеченным сегодня, было перистое облако, освещенное солнцем. Уилсон и Боуэрс наблюдали его на 5° выше северного горизонта, тогда как солнце было на 9° ниже горизонта. Мы высчитали, что без рефракции облако должно было находиться на высоте 12 миль. Если допустить рефракцию, то явление представляется весьма возможным.

Среда, 31 мая. Утром небо было облачное и температура поднялась до ‑13° [‑25 °C]. После второго завтрака отправился к «Краю земли». Лыжи вязли в снегу не только в глубоких сугробах. В воздухе чувствовалось что‑то удручающее. Мне стало очень жарко, и я пришел с прогулки с обнаженной головой и руками.

В 5 ч ветер после полного затишья вдруг подул с юга со скоростью 40 миль в час, и с тех пор у нас пурга. Ветер порывистый, от 20 до 60 миль в час. Никогда не видал я, чтобы буря нагрянула так внезапно. Из этого можно судить, как легко было бы заблудиться, отойдя от жилища даже на небольшое расстояние.

Сегодня Уилсон читал нам очень интересный доклад о рисовании. Он начал с объяснения своего метода: делать сначала набросок, записывая, какие потребуются краски. Для здешнего климата этот способ он считает более подходящим, нежели работа с цветными карандашами. Не так стынут пальцы и притом совершенствуешься по мере того, как возрастает наблюдательность. Крайне важна, по мнению Уилсона, точность в исполнении. Его объяснения и манера выражаться сильно напоминали Рёскина. [81] Не должно быть неосмысленных линий, каждая линия должна быть плодом наблюдения; схватывать контраст света и тени, уметь тонко оттенять и различать — все это невозможно без тщания, терпения и изощренного внимания.

Уилсон вызвал на лицах слушателей улыбку, критикуя неудачные работы других членов нашей компании, указывая, сколько в этих работах предвзятого.

— Нарисует подобный художник айсберг, — сказал он, — совершенно верно, таким, какой он в данный момент, и изучает его. Море же и небо оставляет без внимания, с тем чтобы нарисовать их потом, предполагая, что они такие же, как и везде, довольствуясь затем припоминанием, какими они должны быть. Гармонии природы нельзя ловить наугад.

Уилсон привел много цитат из Рёскина, затронул вопрос о компоновке и попутно сказал несколько сердечных слов о мастерстве Понтинга.

В этом докладе, выдержанном в обычном для автора скромном тоне, невольно проявилась личность Уилсона, его глубокая искренность. Как человек, Уилсон стоит очень высоко — до чего высоко, это я полностью понял за последние месяцы. Нет другого члена нашей компании, который пользовался бы таким всеобщим уважением, как он. Только сегодня после его доклада мне стало ясно, с каким терпением, как неуклонно он посвящал свое время, свое внимание другим рисовальщикам, как помогал им в их работах. И таков Уилсон во всем. Ни один доклад не состоялся без его участия. С ним советовались при разрешении любых практических или теоретических задач, возникающих в нашем полярном мирке.

Достижение великого результата терпеливым трудом — лучший вид наглядного обучения человечества, тогда как то, что достигается гением, как оно ни велико, редко может быть поучительным. Глава нашего научного персонала — Уилсон подает могучий пример сохранения той добротоварищейской сплоченности, которая составляет столь характерную и благотворную особенность нашей маленькой общины.

Глава XI. Праздник зимнего солнцестояния

Четверг, 1 июня. Всю ночь дул сильный ветер, временами достигая скорости 72 миль в час. Анемометр пять раз обрывался. Температура ‑13° [‑25 °C]. И сегодня утром ветер был еще сильный.

Кстати сказать, мы сделали открытие, а именно — эти сильные ветры благоприятно действуют на нашу вентиляцию. Огонь сам по себе хороший вентилятор, способствуя обращению воздуха внутри здания и тяге свежего воздуха снаружи. Недостаток его в том, что он вытягивает внутренний воздух только снизу. Наша система вентиляции осуществляется при помощи нормальной тяги от огня и посредством отверстий, проделанных в дымоходе, через которые вытягивается воздух с более высоких уровней. Эта система, кажется, применяется впервые. Делать отверстия в дымоходе — дело рискованное, потому что при малейшей неисправности в тяге дом может наполниться дымом. У нас этого не случается. В наших печных трубах всегда сильная тяга. Причиной тому — их необычайно большие размеры и высота наружной дымовой трубы.

При ветре тяга значительно усиливается. А при очень сильном ветре она была бы слишком сильна для печей, если б не облегчалась дополнительными вентиляторами. Поэтому в ветреную погоду тяга автоматически усиливается. Так как сильный ветер обыкновенно сопровождается заметным подъемом температуры, то увеличение тяги происходит как раз тогда, когда без этого внутри дома становилось бы душно. Выгода такой системы в том, что сколько бы ни жило в доме людей, при всем стряпаньи и курении, воздух почти всегда остается приятно теплым, чистым и свежим.

Ничто не совершенно под луной, поэтому я сказал «почти всегда». Исключение бывает в тихую и теплую погоду. Тогда огонь в кухне по утрам туго разгорается. Приходится на время закрывать вентиляторы, и, если в этот момент повар готовит завтрак на сковороде, его намерение не остается для нас тайной. Такая комбинация случается редко и продолжается недолго, потому что, как только огонь разгорится, вентиляторы можно открыть и тяга восстанавливается почти мгновенно.

Наличие всегда свежего воздуха внутри дома весьма важный фактор в вопросе сохранения здоровья его обитателей.

Предоставляю Дрейку сопоставление «настоящих» имен с именами, обозначенными в договорах, полученных нами от школ. Сегодня же я записал клички наших лошадей. Первоначально они получили имена по названиям школ, собравших средства на их покупку, но потом матросы, которые чрезвычайно изобретательны в сочинении кличек, дали им другие имена.

У лошадей такие клички:

Джемс Пигг— Кэохэйна

Боунз— Крина

Майкл — Клиссолда

Снэтчер — Эванса (квартирмейстера)

Джию Чайнамен Кристофер — Хупера

Виктор — Боуэрса

Сниппстс Нобби — Лэшли

Пятница, 2 июня. Все еще сильный ветер; вчера рано утром снег перестал мести, трудно объяснить почему. Ночью небо прояснилось. Сегодня утром сияние развернуло на севере свои красивые флаги, а на востоке появилась бледная дуга. Любопытно, что температура все держится высокая: около +7° [‑14 °C]. В здешних метеорологических условиях очень трудно разобраться.

Суббота, 3 июня. Вчера вечером ветер упал, но в 4 ч утра полное затишье вдруг сменилось ветром, дувшим со скоростью 30 миль в час. Почти мгновенно, не больше как в одну минуту, температура поднялась на 9 градусов. Я не запомню другого подобного столь необыкновенного и интересного случая внезапного подъема температуры при южном ветре. Можно предположить, что во время затишья слой холодного воздуха на поверхности земли очень тонок и при внезапном ветре получается резкий инверсионный градиент. [82]

Когда поднялся ветер, небо было необычно ясное, каким я его никогда не видел, созвездия горели ярко, и Млечный Путь блестел, точно полоса южного сияния.

Симпсон только что прочел нам лекцию о своих приборах. Его объяснения замечательно ясны.

Далее следует список применяемых нами приборов.

Ветер продержался весь день. Выходить из дому было неприятно. Но я все‑таки пошел прогуляться по берегу. Было очень темно, скалы казались черными, снегу лежало очень мало. Старые следы шагов на песчанистом, мягком грунте наполнялись снегом и выделялись белыми пятнами на черном фоне. По возвращении зубрил пищевую статистику.

Симпсон во всех отношениях заслуживает удивления — и как работник, и как ученый, и как лектор.

Воскресенье, 4 июня. Отчет о том, как прошло это типичное в наших условиях воскресенье, будет звучать следующим образом:

Завтрак. Полчаса уходит на выбор гимнов и приготовления к молитве. Дом в это время убирают. Богослужение: пение гимна, утренние молитвы и псалмы, еще один гимн, молитвы, молебствие и, наконец, заключительный гимн и наша особая молитва. Уилсон дает тон, и начинается пение гимна. Я стараюсь не сбиться с тона, но это не всегда мне удается. После церкви люди выводят своих лошадей и отправляются на прогулку. Тихий, прекрасный день. Сегодня Уилсон, Боуэрс, Черри‑Гаррард, Лэшли и я приступили к постройке нашего первого ледяного дома — иглу. Мнения о том, каким орудием лучше резать плиты смерзшегося снега, сильно расходятся. У Черри‑Гаррарда был нож моего изобретения, изготовленный Лэшли; у Уилсона — пила; у Боуэрса — лопатка. Мне сдается, что всех лучше будет работать нож, но другие еще не соглашаются со мной.

Насколько можно судить, этому ножу нужно приделать более длинную ручку, а зубья пилообразного лезвия должны быть значительно грубее. Возможно, что лезвие должно быть тоньше.

Нам до тех пор надо упражняться, пока научимся. К чаю у нас было положено всего три ряда снежных кирпичей, но было слишком темно, чтобы продолжать работу.

В воскресенье после полудня все делают «вылазки». Я на лыжах прогулялся по ледяному полю. После недавних ветров поверхность льда до Неприступного острова очень удобна для ходьбы на лыжах. Здесь, да, по‑видимому, и на протяжении почти всего берега можно установить, что в это время, т. е. в первую неделю июня, мокрые, липкие соляные кристаллы покрываются снегом и поверхность льда делается пригодной для деревянных полозьев. За островом слой снега очень тонок, он едва покрывает лед, и поверхность еще плоха.

На южной стороне острова произошел небольшой обвал. Семь или восемь обломков скал весом в тонну или две свалились на льдину. Это интересный пример перемещения горных пород при посредстве морского льда.

Понтинг побывал на айсбергах, снимал их при магниевом освещении. Я проходил мимо южной части острова и видел вспышки магния. Ни дать ни взять — молния. Освещались небо и, по‑видимому, предметы, весьма отдаленные от фотокамеры. Очевидно, магний может служить отличным средством для сигнализации. Собираюсь сделать опыты по этой части. Вспышка магния — сигнальный аппарат летом. Убили еще одного тюленя‑крабоеда. Он занесен сюда айсбергами.

Понедельник, 5 июня. Ветер весь день дул с юга; небо пасмурное, и воздух наполнен снежными кристаллами. Температура все поднималась и сегодня вечером дошла до +16° [‑8 °C]. Все как будто предвещает пургу. Но чем объяснить такую высокую температуру, одному богу известно. Ходил прогуляться по скалам; было тепло и сыро.

Тэйлор прочел нам доклад о глетчере Бирдмора, о котором он старательно собрал все имеющиеся сведения. По его словам, поверхность глетчера Бирдмора имеет больший уклон в сравнении с глетчером Феррара. Если трещин действительно там так много, как говорит Тэйлор, то скорость движения глетчера должна быть весьма значительной. По‑видимому, имеются три места с многочисленными трещинами там, где глетчер стеснен и поэтому уклон круче.

Тэйлор рассказал о геологии района глетчера Бирдмора, описал найденные исследователями горные породы, изложил вкратце нерешенные задачи в этой области науки. На северной части района глетчера Бирдмора коренные породы как будто сложены из красноватых и серых гранитов и шифера (возможно, содержащего полезные ископаемые). Гора, известная под названием Облаконосной, сложена из диорита; гора Беклей — из осадочных пород. Формация ее гадательно такова: несколько пластов угля, а сверху и снизу песчаник. Интересно удостовериться, так ли это, и поискать уголь.

Гора Доусон, по словам Тэйлора, сложена из розоватых известняков со вклиненной в него темной породой. Впрочем, это очень сомнительно! Известняк интересен благодаря возможности встретить в нем ископаемые кембрийской эпохи (Archeocyatus). Он еще упомянул об интересной находке таких же, как в Сухой долине, вулканических конусов недавней формации, образовавшихся после отступления льдов.

Элементы, которые следует отмечать при геологических и физико‑географических исследованиях

1. Конфигурация острова Надежды.

2. Характер краевых частей стен (ледяных).

3. Тип вторичных ледников — утесы или курганы, подвергшиеся расколам (осколочные).

4. Могут ли вторичные ледники постепенно переходить в первичные?

5. Форма и величина склонов, глубоких промоин на периферии ледяного поля.

6. Могут ли вторичные ледники пробивать промоины?

>. Могут ли верховые морены иметь мозаичную структуру?

8. Характер последовательности слоев.

9. Типы морен, размеры блоков (глыб).

10. Выветривание ледников, типы поверхности. Следы бокового или горизонтального деления? Рябь, снежные стулья? Остекловывание, слоистые структуры (соты), следы выпахиванья, коралловые рифы, ледяные бастионы (выступы).

11. Размеры прослоев ленточных глин; имеют ли они неправильную форму, напластованы последовательно или порублены.

12. Поперечные разрезы долин со склонами порядка 35°?

13. Нунатаки, [83] высоты округленных (нунатаков?), величина углов на профиле, эрратические валуны. [84]

14. Данные о последовательности в ледниковой дельте.

Дэбенхэм отметил при обсуждении доклада значение мелких геологических образцов. Он считает, что множество маленьких осколков горных пород, взятых из разных мест, более ценны, чем немногие крупные образцы.

У нас произошла интересная маленькая дискуссия.

Для геологов и физико‑географов «оледенелые земли» представляются участками, формы которых обусловлены предшествующей деятельностью льда. Я протестую против такого представления.

Я представляю себе под этим термином и считаю это понятие более современным, что «оледенелые земли» — это территории, целиком или частично покрытые льдом и снегом, причем — в настоящее время.

Терминами, имеющими различное значение, являются: льды покровные и льды эрозированные.

Сегодня я помогал Отсу чертить попоны для лошадей. Главная задача, по‑моему, в том, чтобы попона покрывала всю заднюю часть тела животного.

Вторник, 6 июня. Температура доходила до +19° [‑7 °C]. Сегодня южный ветер продолжался до вечера. Небо ясное, за исключением красивых изорванных облаков вокруг горы. Вечером луна показалась из‑за горы и поплыла по безоблачному северному небу. Ветер стих, и стало удивительно красиво.

Сегодня — день моего рождения, о чем я, вероятно, забыл бы, но не забыли мои добрые товарищи. За вторым завтраком появился огромный торт. Нас всех сгруппировали вокруг него и сфотографировали. Клиссолд разукрасил торт обсахаренными фруктами, узорами из шоколада, маленькими флажками и даже моей фотографией.

После прогулки я увидел, что делаются большие приготовления к праздничному обеду. Когда настал обеденный час, мы сели за богато уставленный всякими яствами стол с развешанными вокруг флагами. Меню состояло из необыкновенно вкусного тюленьего супа (специальность Клиссолда), жареной баранины с желе из красной смородины, спаржи, компота и шоколада. Пили крюшон из сидра, состав которого так и остался дли нас тайной; были еще херес и ликер.

После такого роскошного угощения все развеселились и разговорились. В то время как я это пишу, одна группа сидит в темной камере и горячо обсуждает политические вопросы; другая группа — в конце обеденного стола — излагает свои взгляды на происхождение материи и вероятность открытия ее в далеком будущем; третья спорит о военных вопросах. Отрывки разговоров, доходящие до меня от разных групп, сталкиваются иногда пресмешно. Эти споры, может статься, и бесполезны, но они доставляют большое удовольствие участвующим. Нельзя без улыбки слышать, каким торжеством звучит голос спорщика, воображающего, что он отпустил округленную фразу или победоносно решил тот или другой спорный пункт. Молоды они все, мальчики, но такие хорошие. Во всех этих словесных стычках хоть бы прорвалось одно сердитое или резкое слово, хоть бы один диссонанс. Все эти словопрения разражаются смехом.

Торжественный обед в честь дня рождения капитана Скотта

Слева направо: Аткинсон, Мирз, Черри‑Гаррард, Отс (стоит), Тэйлор, Нельсон, Скотт, Уилсон, Симпсон, Боуэрс, Гран (стоит), Райт, Дэбенхэм, Дэй

Нельсон сейчас предложил Тэйлору поучить его геологии за… пару носков! Засыпаю под шум голосов!

Среда, 7 июня. Прекрасный день. Ходил по льду довольно далеко к югу. Захватил с собой Боуэрса и зашел к Нельсону в его ледяной погреб, застав его около термометра. Поверхность гладкая, точно полированная, удобная для лыж. Луна ярко светит, в воздухе тихо и бодро. Температура ‑10° [‑23 °C] — идеальные условия для зимней прогулки.

Вечером я читал доклад «О Ледяном барьере и о материковом льде», для чего подобрал много новых фактов. Все с таким увлечением участвовали в последовавшей за докладом беседе, что мы разошлись не раньше полуночи. Я этот доклад сохраню, он послужит превосходным основанием для всех будущих работ на подобные темы.

Укрытия над отверстиями во льду

Иногда приходится вторично открывать уже известные вещи. Так, например, во время сооружения укрытий для отверстий во льду нам пришлось с этим столкнуться.

В период экспедиции на «Дискавери» мы были довольно хорошо осведомлены в этом деле, но, к сожалению, не записывали результатов своего опыта. Я набросал вышеприведенные зарисовки для Нельсона и обнаружил по дороге к отверстию, что сугроб соответствовал моему чертежу. Чертежи говорят сами за себя. Я считаю, что стенка «L» должна быть выше стенки «а».

Была моя очередь ночью дежурить. Безмолвные часы прошли быстро и приятно. Лег спать в 7 ч утра.

Четверг, 8 июня. Не вставал до 1 ч пополудни, болит голова — неизбежное последствие бессонной ночи. Гулял вокруг айсбергов при ярком лунном свете, но с юга быстро находили тучи.

Пробовал мой снеговой нож; он совершенствуется. Дэбенхэм и Гран сегодня утром отправились на мыс Хижины. Завтра должны вернуться.

Пятница, 9 июня. Со вчерашними тучами не было ветра, но с тех пор как они обложили небо, оно очистилось всего часа на два около середины ночи. Луна проливала яркий свет. Его почти можно было принять за дневной.

За исключением этого краткого промежутка, повисшая над нами завеса слоистых облаков то густеет, то редеет, поднимается и опускается с ошеломляющей изменчивостью. Нам недостает теорий для объяснения этих загадочных атмосферных явлений, между тем досадно лишаться преимуществ лунного света.

Сегодня утром Нельсон, Райт и я рассуждали о действии морской воды на таяние Барьера и морского льда. Это было для меня полезно тем, что обратило мое внимание на равновесие слоев морской воды.

После полудня я совершил на лыжах прогулку вокруг острова Острого хребта, всего пять‑шесть миль; дорога была хорошая, но местами все еще неровная, с встречающимися подчас грядами, образовавшимися в период, когда лед был еще мягкий. Снег удивительно рыхл на южной стороне обоих островков. Ясно, что в самую сильную пургу можно совсем укрыться от ветра, если встать с наветренной стороны большого острова. Теперь становится все очевиднее, какую хорошую защиту от ветра представляют высокие, крутые предметы.

Прошел мимо трех спящих на льду тюленей. Два других были убиты вблизи айсбергов.

Суббота, 10 июня. Угрожавшая пурга настигла нас; ветер налетел в 9 ч 30 м утра.

Симпсон провел ночь, обдумывая теорию, которой можно было бы объяснить это явление, и сегодня утром изложил ее нам. Она даст хорошую основу для будущих наблюдений. Симпсон представляет себе атмосферу АС в потенциальном равновесии с широкой полосой устойчивости, т. е. разница в температуре между А и С значительно меньше, чем адиабатический градиент. [85]

При этом существует тенденция к охлаждению посредством излучения до тех пор, пока какой‑нибудь критический слой В не достигнет должной точки. Таким образом, у [слоя] В образуется слоистое облако. С этого момента АВ продолжает охлаждаться, но ВС защищено от радиации, в то время как происходит подогрев от радиации снега и, возможно, от скрытого тепла, образующегося при формировании облака.

Состояние быстро приближается теперь к неустойчивому равновесию, где ВС имеет тенденцию к снижению.

Благодаря отсутствию солнечного тепла это явление будет протекать более быстро на юге, чем на севере; поэтому нарушение начнется раньше на юге. Раз начавшись, нарушение будет быстро распространяться на север, принося с собой снежную бурю. Фактами, подтверждающими эту теорию, являются образование слоистого облака перед снежной бурей, снег и теплая температура во время бури и ее порывистый характер.

Это хорошая отправная точка, но, конечно, она имеет слабые стороны.

Аткинсон нашел в рыбе трипанозому, окрасил ее, сфотографировал и нарисовал. Это открытие тем интереснее, что вообще найдены немногие виды этой бациллы. Трипанозома — разносчик сонной болезни.

Ветер с метелью продолжался весь день. Я вышел на прогулку, но погода не располагала к ней.

Мы начали заниматься подробностями нашей экипировки для предстоящей весенней экспедиции. Говорили о подошвах с шипами, о подшивке меховых сапог тюленьей кожей и об устройстве двойной палатки.

Квартирмейстер Эдгар Эванс и Лэшли удивительно разумно выполняют все наши инструкции.

Воскресенье, 11 июня. Славное, ясное утро; полная луна плывет высоко. Утром для моциона пробежался на лыжах в бухту и взобрался на Вал. Посреди дня поднялся было ветер и погнал снег, но теперь опять почти тихо.

На утренней молитве Черри‑Гаррард — славный малый — сымпровизировал аккомпанемент к двум гимнам. Ему выразили благодарность и поощрение, и в следующее воскресенье он справится уже со всеми тремя гимнами.

В эту пору зимнего солнцестояния с каждым днем все меньше и меньше новых впечатлений; кажется, будто события замыкаются в самый узкий круг. Однако если поразмыслить, окажется, что это неверно. Так, например, у нас сегодня было целых три важных обсуждения погоды и состояния льдов, могущих послужить материалом для многих рассуждений. На основании их уже сделано несколько незначительных распоряжений.

Если здесь так трудно удовлетворительно вести дневник, то насколько труднее записывать сполна все события одного дня в условиях цивилизованной жизни. Вот почему, думаю я, дома мне всегда было так трудно вести дневник.

Понедельник, 12 июня. Погода нас не балует. Ветра сегодня было немного, но луна скрывается за слоистыми облаками.

Ужасно обидно, когда лишаешься и того удовольствия, которое луна доставляет своим светом. Часть наших в следующем месяце собирается совершить экскурсию на мыс Крозье. Не знаю, как они смогут это сделать, если до тех пор не улучшатся метеорологические условия.

Дэбенхэм и Гран еще не вернулись: пятый день, как ушли.

Боуэрс и Черри‑Гаррард после полудня отправились на мыс Ройдса. Предполагают там переночевать. Утром туда ходили Тэйлор и Райт и возвратились вскоре после второго завтрака. Сегодня утром сделал короткую пробежку на лыжах и такую же во второй половине дня.

Вечером лейтенант Эванс прочел нам лекцию по топографии. Говорил он застенчиво и медленно, но очень старательно и перед этим много потрудился над изготовлением туманных картин. Я по этому случаю поспешно записал кое‑что, требующее, по моему мнению, особого внимания. Мне кажется, что я теперь понимаю, почему прежним (таким, как Белчер [86]) исследователям не давалась полярная работа.

Каждый участвующий в экспедиции к Южному полюсу должен

1. Сохранить в памяти приблизительные изменения магнитного склонения на разных этапах пути, знать, как их использовать, чтобы установить истинный курс по компасу (магнитное склонение изменяется очень медленно, так что не требуется большого усилия памяти).

2. Знать истинный курс от одного склада к другому.

3. Уметь делать наблюдения с помощью теодолита.

4. Уметь установить широту данного места.

5. Будет полезно, если он, кроме того, будет в состоянии установить и долготу.

6. Уметь читать путевой счетчик на санях.

7. Отметить и запомнить неточность своих часов и установить степень, с которой увеличивается эта неточность с течением времени.

8. Помогать топографу отмечать совпадение предметов, места, где раскрываются долины, также новые горные пики и пр.

Вторник, 13 июня. Чудный день. Мы наслаждались тихим ясным лунным сиянием. Температура упала до ‑26° [‑32 °C]. Поверхность льда отличная для ходьбы на лыжах. Утром пробежался в Южную бухту, а после полудня далеко обошел Неприступный остров. В такую погоду холодное великолепие пейзажа не поддается описанию. Восхитительно все, от темной, почти фиолетовой синевы звездного неба до сверкания айсбергов и кристаллов под ногами. Над южным выступом горы местами яркими переливами играет сияние. Поперек неба к северу пролетел яркий метеор.

Ледяные гряды, образовавшиеся после пурги

Придя домой, я нашел возвратившихся с мыса Армитедж Дэбенхэма и Грана. Они собирались вернуться еще в воскресенье, но погода задержала их. Видимо, там у них ветры были еще сильнее, чем у нас.

У дома на мысе Хижины они нашли бедную собачку, маленького Макаку, свернувшегося перед дверью, до жалости исхудавшего, ослабевшего, но настолько сохранившего еще энергии, чтобы залаять на них.

В январе (7‑го), когда мы выгружали припасы, Макака попал под полозья, и сани долго волочили его. После этого он все хворал, но с неизменной бодростью переносил все тяготы похода. Во время нашего пребывания на мысе Хижины больно было смотреть на него. Шерсть упорно не росла на всей задней части его тела. Мы уже не думали, чтоб он мог выжить. Когда группа Мирза уходила с мыса Хижины на мыс Эванса, Макаку не запрягли и позволили ему бежать за санями на свободе.

По возвращении их на зимовку я тотчас же осведомился о бедной собачке. Дмитрий сказал, что она пришла с ними, но потом оказалось, он ошибся. Макаку хватились еще в пути, и после того его уже не видали.

Об этом я узнал всего несколько дней назад и совсем уж потерял надежду увидеть бедное животное. Непостижимо, как могло несчастное, хромое, полунагое созданье целый месяц просуществовать без приюта и призора. Морда у Макаки была вся в крови, из чего можно было заключить, что он убил тюленя, но как он ухитрился это сделать, как смог прокусить толстую шкуру тюленя — решительно непонятно. Уж подлинно, голод всему научит.

Среда, 14 июня. Бури нам не дают покоя. Сегодня утром небо заволокло тонким слоем облаков, не суливших ничего хорошего.

Немедленно после второго завтрака нагрянул ветер, по обыкновению, порывами, достигавшими скорости 65 миль в час. Я все‑таки прошелся вокруг дома. Какая разница против вчерашней чудной прогулки! Удивительны эти быстрые перемены.

Посетил ледяной погреб Райта. Маятник поставлен и скоро будет готов для наблюдений. Райт сказал мне, что видел очень интересные примеры роста ледяных кристаллов на стенках погреба и заметил при этом же необъяснимое смешение величины зерен льда. Это указывает, как мало данных можно почерпнуть из структуры льда.

Сегодня вечером Нельсон прочел нам вторую лекцию по биологии. Он начал с краткого обзора научной классификации животных, распределив их на семейства, типы, группы, классы, отряды, роды, виды. Он считает, что задачи биолога в подобного рода экспедиции сводятся к «определению условий, при которых органические вещества существуют в море».

Далее он указал на различие животных, обитающих на дне, не обладающих способностью передвигаться, — бентоса, подвижную жизнь средней полосы моря — нектона и плавающих организмов — планктона. Затем он весьма убедительно рассказал о важном значении крошечных растительных организмов, являющихся основой всей жизни.

В дельфине‑косатке можно найти тюленя, в тюлене — рыбу, в рыбе — более мелкую рыбу, в мелкой рыбе — копепод, в копеподе — диатомею. Если это обычный путь на протяжении всего цикла питания, то диатомея, или растительный организм, является основой всего.

Свет — самое основное для жизнедеятельности или обмена веществ растений, но свет быстро исчезает в глубине вод, так что все живое в океане в конечном итоге зависит от фитопланктона. Поэтому изучить эти явления — значит понять суть проблем.

Здесь докладчик отклонился от темы лекции и стал описывать различные приборы, предметы и инструменты, которыми пользуются на корабле и на берегу: рыболовный трал, трал Агасиза, сеть «Д» и обыкновенную драгу.

Он сказал пару слов о применении сетей «Д». Затем последовало объяснение, как пользоваться ситами для определения и классификации дна: в зависимости от характера дна происходят те или иные изменения животных, обитающих на нем.

Потом он рассказал нам о плетеных сетях из прекрасного шелкового материала, в которых на каждый дюйм приходится 180 петель, о материалах стоимостью в две гинеи за ярд, о немецких плетеных неводах для количественных измерений и их сомнительной точности, о тралах молодой рыбы.

Затем последовал рассказ о химическом составе морской воды с общим содержанием соли приблизительно в 3,5 %, хотя эта цифра часто меняется: пропорция различных солей как будто не меняется. Таким образом, пробы на хлор обнаруживают содержание соли количественно. Жизнь планктона должна зависеть от степени насыщенности солью, а также от температуры, давления и движения.

Если планктон находится в поверхностных слоях воды, тогда плотность, температура и т. п. поверхностных слоев воды окажутся важным фактором. Почему биологи прилагают столько усилий к тому, чтобы исследовать более глубокие слои воды? Почему нельзя предположить, что жизнь в глубинах моря зависит от питания живых организмов отмершими?

Здесь лектор снова отклонился, пустившись в описание бутылок для измерения глубины вод, глубоководных термометров, счетчиков, регистрирующих скорость течения, о которых, мне думается, я уже упоминал в этом дневнике. До какой глубины достигает свет — проблема трудноразрешимая, и нам пришлось поспорить о ней, обсуждая этот вопрос. Симпсон предложил разрешить проблему лабораторным путем при помощи опытов и утверждал, что таким образом легко будет определить ее. Аткинсон предложил вырастить бактерии в искусственных условиях. По его теории, растительная жизнь невозможна якобы без инфракрасных лучей, которые, вероятно, проникают не глубже 7 футов или около того. Против этого свидетельствует замечательная добыча немецкой экспедиции — нахождение Holosphera Viridis на глубине 2000 морских саженей. Этот случай как будто подтвержден. Всеобщее веселье вызвал Боуэрс, пожелавший узнать, «к кому ближе пикногониды — к арахнидам (паукообразным) или к ракообразным». Вопрос сам по себе весьма разумный, но вызвал смех из‑за длинных названий.

Нельсон— чрезвычайно способный лектор, очень ясно излагает свой предмет и никогда не вдается слишком в технические подробности.

Четверг, 15 июня. Резкий холодный ветер. Небо было обложено до 5 ч 30 м вечера. Провел день в праздности. У лошади Джимми Пигг был припадок колик. Ее вывели из конюшни и лечили на льду. Ей как будто стало лучше, но, вернувшись в свое стойло, она отказалась от корма.

Вечер. Сейчас Отс сказал мне, что Джимми исправно поел. Надеюсь, что все обойдется.

Пятница, 16 июня. Опять пасмурно. Ветра мало, но и лунного света немного. Джимми совсем выздоровел.

Днем обошел айсберги. С айсбергов неправильной формы отвалилось много льда; значит, выветривание айсбергов в значительной мере происходит зимой, так что срок существования отдельного айсберга весьма ограничен, даже если он находится в высоких широтах.

Дэбенхэм сегодня читал доклад о вулканах. Содержание очень хорошее, но голос у него немного монотонный, и среди слушателей заметны были признаки сонливости. Все, однако, оживились, чтобы участвовать в горячем и забавном споре, последовавшем за докладом.

Лектор продемонстрировал сперва таблицу географического распределения вулканов. Как известно, действующие вулканы обычно имеют тенденцию располагаться рядами. Проследив расположение этих рядов в других частях света, он заметил, что поблизости от пролива Мак‑Мурдо обнаружить распределение вулканов систематически рядами трудно. Между прочим, Дэбенхэм подчеркнул те важные выводы, которые можно извлечь из обнаруженных в районе Эребуса изменений в залеганиях песчаников, и перешел к описанию форм вулканов.

Массовый тип, образованный чрезвычайно текучими лавами, например, Мауна‑Лоа (Гавайи), Везувий.

Более совершенные конусы, образованные осыпью пепла, — Фудзияма, Дискавери.

Взрывчатый тип с паразитическими конусами — Эребус, Морнинг, Этна.

Извержения через трещину — имеют место в исторический период только в Исландии, но лучшие примеры — в доисторический период: Деккан (Индия) и Орегон (США).

Имеются лишь слабые основания предполагать, что существует связь между соседними вулканами, — действие одного вулкана очень редко сопровождается действием другого. Вероятнее всего, что выходные каналы этих вулканов совершенно отделены друг от друга.

Продукты извержения вулканов. Лектор упомянул о свободном выходе какого‑то количества водорода. Позже этот вопрос вызвал некоторые споры. То, что вода разлагается, можно легко понять, но что же происходит с кислородом? Симпсон предполагает наличие сильно окисляющегося материала. Обсуждался также газ С02 и его ядовитые свойства — мифический «анчар» — сернистые пары, достигающие своих окончательных стадий.

Фактически через склоны вулканов потеря тепла не происходит или происходит в минимальном количестве.

Спорили о физических явлениях, вызывающих взрывы, в особенности барометрическое влияние. Было много не связанных между собой сведений о лавах — жидких, подвижных и вязких, а также о конусах и пещерах. Во всех случаях лавы текут медленно — тепло было обнаружено близко от поверхности через 87 лет после извержения. На Этне лава лежит поверх снега. Затем лектор дал обзор вулканизма наших окрестностей. Он описал различные отверстия на Эребусе, считает Касл‑Рок «пробкой». Последнее вызвало некоторые споры. Он думает также, что Наблюдательный холм является частью старого вулкана, не имеющего ничего общего с Кратерным холмом; Неприступный остров как будто не имеет никакой связи с Эребусом.

В заключение мы немного поговорили о происхождении вулканизма, а затем обсудили старый вопрос — связь его с морем. Почему вулканы всегда находятся неподалеку от моря? Дэбенхэм считает, что это не причина и следствие, а два следствия какой‑то одной причины.

Большой спор вызвал вопрос о том, можно ли наблюдать действие барометрических изменений на пары, выделяемые Эребусом. Поговорили немного о теории вулканов; Дэбенхэм упомянул об американских теориях — таяние от температуры внутренней.

Суббота, 17июня. Северный ветер, изменчивая температура до ‑16° [‑27 °C]. Луна все еще прячется. Невесело.

Воскресенье, 18 июня. Опять пурга. Это, наконец, невыносимо. Пора бы погоде установиться. К сожалению, луна переходит в новую четверть.

Как обычно, читал молитвы. Пение гимнов вышло не совсем удачное. Аткинсон произвел обычные ежемесячные наблюдения. Не думаю, чтобы были значительные изменения в показателях.

Понедельник, 19 июня. Приятная перемена: тихо и ясно, но холодно, температура до ‑28° [‑33 °C]. В 1 ч 30 м пополудни луна скрылась за Западными горами, после чего на льдине, несмотря на ясное небо, стало очень темно. Пересек залив на лыжах, потом обошел мыс и отправился обратно домой, наперерез резкому северному ветру.

Аткинсон делает новую прорубь для своей мережи. По той и другой причине — оттого что порвалась мережа и прорубь замерзла — давно не было улова. Не думаю, чтобы в темные месяцы ловилось много рыбы, но Аткинсону много и не нужно. Что же касается нашего стола, то рыба, хотя и довольно вкусная, не составляет для него большой потери.

Наша жизнь уже давно протекает по установившемуся неизменному порядку. Клиссолд поднимается около 7 ч утра и разводит огонь. В 7 ч 30 м. Хупер подметает и накрывает на стол. От 8 ч до 8 ч 30 м люди отправляются по разным хозяйственным делам — приносят лед, топят его на огне и т. п. Антон идет кормить лошадей, а Дмитрий отправляется к собакам. Хупер начинает будить заспавшихся, пугая их поздним часом. При этом он обыкновенно обманывает их на четверть часа. Начинается потягивание и обмен утренними приветствиями, подправленными разными юмористическими, полусонными прибаутками. Уилсон и Боуэрс в «костюме Адама» встречаются у большого таза, наполненного свежим снегом, и принимаются растирать им лоснящееся тело. Немного погодя их заменяют другие, менее храбрые, довольствуясь весьма скромным количеством воды. Вскоре после 8 ч 30 м скрепя сердце выползаю я из очень удобной постели и приступаю к своему туалету, для чего мне достаточно чуть не стакана воды. Приблизительно через 20 минут я одет, постель моя заправлена, и я сажусь за свою овсянку. К тому времени и остальные присаживаются к столу, но два‑три лентяя являются к самому концу предельного срока.

Установлено правило не допускать задержки в работе, и иных приходится слегка подгонять, чтобы не отставали. К 9 ч 20 м завтрак окончен, и когда часы пробьют половину — со стола уже убрано.

От 9 ч 30 м до 1 ч 30 м команда занята подготовительными работами к предстоящей санной экспедиции. Эти работы, по всей вероятности, займут наибольшую часть зимы. С починкой спальных мешков и переделкой палаток уже покончено, но есть еще много неоконченных или еще не начатых работ, как‑то: сооружение мешков для провизии, подошв из тюленьей шкуры с шипами, попон и пр.

После завтрака Хупер вторично основательно выметает. моет посуду и вообще прибирает. Хорошо, что нам нет надобности самим все это проделывать. У нас получаются долгие, нераздробленные на посторонние занятия дни, целиком посвященные научным работам. Следовательно, тем самым достигается, в конце концов, сбережение энергии мозга.

Ко второму завтраку мы собираемся в 1 ч 30 м или в 1 ч 45 м и проводим за ним очень веселые полчаса. После завтрака, если погода дозволяет, проезжаются лошади. Это многим из нас дает занятие на добрый час. Остальные в это время гуляют или что‑нибудь делают для моциона. Затем мы возвращаемся к своим работам, а команда занимается всякой всячиной.

Обед — в 6 ч 30 м; на него отводится час. Остальное время читают, занимаются разными играми, иногда кончают ту или другую работу. Обыкновенно какая‑нибудь добрая душа заводит граммофон. Три раза в неделю бывают лекции или доклады, которые всегда привлекают слушателей и вызывают оживленный обмен мыслями.

В 11 ч гасятся ацетиленовые лампы. Если кто желает еще посидеть или почитать в постели, то должен довольствоваться свечами. Но и свечи гасятся к полуночи. С масляной лампой остается только ночной дежурный.

Так проходят дни. Жизнь, пожалуй, не особенно деятельная, но и далеко не праздная. Немногие из нас спят больше восьми часов. Днем в субботу или в воскресенье утром происходят более обстоятельные омовения. Мы бреемся, меняем белье. Такими мелочами знаменуется переход от одной недели к другой.

Сегодня Дэй прочел нам доклад о своих моторных санях. Он, по‑видимому, очень надеется на успех, но я боюсь, что его сани не настолько надежны, насколько это представляется пылкому воображению Дэя. Желал бы я с большим доверием отнестись к его стараниям, потому что он премилый юноша.

Вторник, 20 июня. Ночью температура спустилась до ‑36° [‑38 °C]. Это самая низкая температура за всю зиму. Как обыкновенно бывает при низкой температуре, день тихий.

Сегодня утром было очень красиво. На западе заходил рог луны; Эребус виднелся сквозь густую дымку. Это свидетельствует о том, что плотность дымки зависит скорее от температуры, чем от барометрического давления. Я с наслаждением пробежался на лыжах.

Экскурсия на мыс Крозье готовится к выходу Идут совещания о том, как обеспечить экскурсантов максимально большими удобствами в столь суровых условиях. В книге Свердрупа [87] «Новая земля» я напал на заметку о пользе двойной палатки. Эдгар Эванс смастерил для одной палатки подкладку. Она прикреплена к внутренней стороне шестов так, что воздух проходит между нею и наружной оболочкой. Я считаю такую палатку большой удачей. Помимо того, благодаря ей исчезнет настоятельная необходимость в разрешении проблемы снежных хижин, хотя мы и будем продолжать работу в этом направлении.

Еще новость — спальный мешок из гагачьего пуха, заложенный внутри мехового мешка из шкур северного оленя. В таком мешке вначале будет, несомненно, хорошо спать, но когда он обледенеет — тогда, пожалуй, беда.

Дэй всю свою энергию прилагает на сооружение печки, работающей на ворвани. Ему много помогает в этом опыт, приобретенный на мысе Хижины.

Ворвань вливается в кольцеобразный сосуд А. Масло переходит оттуда через трубку В и расходится по поверхности плиты С, ограниченной бортами. dd — выступы, служащие проводниками тепла; ее — оловянный дымоход для огня с отверстиями в основании его.

Чтобы зажечь печку, нужно подогреть плиту С спиртовым примусом, но когда масло разгорится как следует, то получаемого от него тепла совершенно достаточно для того, чтобы растопить ворвань в А и поддерживать поступление масла. Температура постепенно повышается до тех пор, пока масло не начнет поступать из В в парообразном состоянии, в том случае, конечно, если тепло, отдаваемое печкой, будет достаточно сильным.

Эту печку привели сегодня в действие в течение пяти минут при низкой внешней температуре и с замерзшей ворванью. Для экспедиции на мыс Крозье эта печка будет иметь большое значение при постройке жилища, а летом накопленный опыт окажется бесценным для экспедиции на Запад. При наличии хорошей печки на ворвани исчезнет необходимость брать с собой в береговой поход топливо, и если нам удастся усовершенствовать ее, то это принесет нам благодарность потомков.

Экскурсия на мыс Крозье преследует несколько научных целей. Как я уже упомянул, каждый участвующий должен питаться по особому режиму, чтобы установить нужное для человека количество жиров и углеводов. Уилсон, кроме того, собирается испробовать действие двойной ветронепроницаемой одежды, вместо особо толстой шерстяной. Если в двойной непроницаемой одежде весной будет так же тепло, как летом в одинарной, то ясно, что, отправляясь на возвышенность Земли Виктории, нам мало придется увеличивать груз.

Я думаю, что новые горные сапоги с шипами, которые тоже будут испробованы в этой экскурсии, окажутся очень полезными. Это тот же тип обуви, который мы применяли в первую нашу экспедицию на «Дискавери» с прибавлением стальных шипов в полдюйма длины. Металлические пластинки приклепываются через парусину к внутренней кожаной подошве; парусина же со всех сторон покрывает меховой сапог и сверху зашнуровывается. Такая обувь весит не больше половины обыкновенного пьекса, но очень легко и прочно прикрепляется к лыже.

Приближается день зимнего солнцестояния — поворота зимы к лету. Приятно будет пользоваться светом для более деятельных приготовлений к будущему сезону.

Среда, 21 июня. Температура опять упала до ‑36° [‑38 °C]. Небо подернулось странной дымкой при очень слабом ветре. От мороза что‑то портится в установленных на открытом воздухе инструментах с часовым механизмом и что‑то делается с аппаратом для получения ацетилена, впрочем, ничего неисправимого.

Ходил на лыжах вокруг айсбергов, но было темно и неинтересно. Ночью сохранялась низкая температура. Тэйлор сообщил о замечательно красивом сиянии.

Четверг, 22 июня. Д е н ь з и м н е г о с о л н ц е с т о ян и я. Солнце достигло низшей точки своего стояния в 2 ч 30 м пополудни по среднему гринвичскому времени, т. е. в 2 ч 30 м утра 23‑го числа по времени 180‑го меридиана, по которому мы живем. Это событие было отмечено торжественным обедом, подобным тому, каким обычно дома, в Англии, знаменуется праздник Рождества. К чаю подали огромный торт, за который Черри‑Гаррарду, снабдившему нас им, была вынесена горячая благодарность. Вокруг большого стола были развешаны флаги, национальный и флаги каждой санной партии, а стол уставлен многочисленными бутылками с шампанским и бокалами вместо обычных кружек и кувшинов с лимонадом. В 7 ч мы сели за обед, заслуживающий названия роскошного банкета по сравнению с нашим скромным будничным меню.

Начав с тюленьего супа, признанного всеми самым мастерским произведением искусства нашего повара, мы перешли к ростбифу с жареным картофелем и брюссельской капустой. Затем следовали: пылающий плумпудинг и прекрасные пирожки, наконец, изысканная закуска из анчоусов и тресковой икры. Это был не просто чудный обед, а настоящий пир, если прибавить к нему расставленные по столу разнообразные лакомства, вроде жареного миндаля, обсахаренных фруктов, шоколадных конфет и т. п.

Кроме всего этого — обилие шампанского и целая армия бутылок с различными ликерами, так что, когда очередь дошла до тостов, было из чего выбрать.

Я произнес маленький спич, в котором обратил внимание слушателей на то обстоятельство, что настоящим празднеством отмечается не только середина зимы, но и середина плановых экспедиционных работ. (Боюсь, что есть между нами люди, не думающие о том, как быстро летит время, и только еще принимающиеся за работы, которые должны бы быть в полном ходу.)

Я начал свой спич с упоминания того, что мы пережили за прошедшие лето и ползимы, что впереди еще ползимы и второе лето и нам надлежит в точности знать, каково наше положение во всех отношениях. Благодаря умению и стараниям лиц, заведующих хозяйством и животными, у нас сохранено достаточное количество припасов и перевозочных средств для достижения главной цели. Многое в будущем, сказал я, зависит от случая, но опыт подсказывает, что невозможно найти людей, более способных поддержать меня в предстоящем походе к полюсу, нежели те, кто весной пойдет со мной на юг. В заключение поблагодарил всех за оказанное мне доверие и единодушную помощь.

Мы выпили за успех экспедиции, после чего все сидящие за столом сказали по нескольку слов. Результат получился весьма характерный: можно было наперед знать, в каком духе выскажется каждый.

Само собой разумеется, что все говорили коротко и скромно. Неожиданностью была глубокая сердечность, с какой товарищи отзывались обо мне, из‑за чего я вынужден был просить прекратить любезности. Все же приятно было убедиться, что мое отношение к ученым членам экспедиции искренно оценено. Я почувствовал теплую благодарность к этим добрым, милым юношам за их задушевные слова.

Если успеху способствуют взаимное расположение и добротоварищеские отношения, то мы, поистине, заслуживаем успеха. С самого начала экспедиции не было ни одной размолвки между кем‑либо из членов нашей компании. К концу обеда водворилось веселое настроение.

Комната была освобождена для Понтинга и его фонарей. Граммофон играл вовсю.

У стола отвинтили ножки и поставили его стоймя. Стулья расставили рядами. Получилась очень приличная аудитория. Понтинг с умным расчетом дождался этого случая, чтобы показать нам ряд диапозитивов собственного изготовления с видами окрестностей. Никогда я так не ценил работу Понтинга, как теперь, при виде этих прекрасных картин. Без всякого сравнения они превосходят все, что до сих пор достигнуто фотографией в этих широтах. Наша публика шумно аплодировала.

После представления стол снова поставили на ноги и на нем был приготовлен пунш, который мы пили за здоровье партии Кэмпбела и наших добрых друзей на «Терра Нова». Потом стол убрали опять и образовалась кадриль.

К этому времени действие возбуждающих напитков на людей, столь давно привыкших к безусловно трезвой жизни, сильно дало себя знать. Биолог ушел спать. Молчаливый Отс через край кипел весельем и непременно хотел танцевать с Антоном. Эдгар Эванс неуклюжим шепотом признавался всем в своих искренних чувствах. Патрик, или просто Пат Кэохэйн, сделался невозможным ирландцем и все затевал споры о политике. Клиссолд сидел, широко ухмыляясь, и только время от времени от восторга испускал зычное «ура» или ни к селу ни к городу вставлял какую‑нибудь тяжеловесную шутку. Остальные с разгоревшимися глазами пользовались редким угощением с таким усердием, которое в другое время, наверно, не вызывало бы столь снисходительной улыбки.

Вдруг среди общего разгула появился Боуэрс, и за ним несколько человек внесли громадную «рождественскую елку» с ветвями, увешанными горящими свечами, пестрыми хлопушками и маленькими подарками для всех, предусмотрительно заготовленными, как я потом узнал, сестрой Уилсона. Самую «елку» соорудил Боуэрс из палок и прутьев, искусно связанных бечевками; «ветви» он обернул цветной бумагой. Все это было сделано замечательно ловко, и раздача подарков доставила огромное удовольствие.

В то время как мы у себя дома так беззаветно предавались веселью, стихии точно пожелали участвовать в нашем празднике, правда не столь буйно, но с большой торжественностью. Восточная сторона неба вся горела колеблющимися, сияющими массами света. Она представляла на редкость яркую, оживленную картину, которая то вспыхивала, то медленно блекла и угасала, чтобы снова возродиться в еще более чарующей красоте. Яркий свет то лился рекой, то массами собирался в одном месте, от которого огненные столбы взвивались вверх, потом волнами разбегались по более бледному полю, как бы оживляя его.

Невозможно созерцать такое дивное явление природы без некоего священного трепета, вызываемого, впрочем, не столько его блестящим великолепием, сколько нежностью и прозрачностью красок, а главное, дрожащею эфемерностью беспрерывных переливов. Тут нет ничего разящего, ослепляющего, как описывали полярное сияние некоторые путешественники. Зрелище скорее действует на воображение своей нереальностью, чем‑то спокойно величественным, несмотря на беспрерывную подвижность.

Невольно дивишься, почему история не упоминает о поклонении полярному сиянию? Ведь так было бы легко узреть в этом явлении воплощение божества или демона. Нам, маленькой группе людей, молчаливо созерцавших это волшебное видение, казалось святотатством вернуться в легкомысленную и удушливую атмосферу дома. Когда я, наконец, вошел в него, то обрадовался, что в мое отсутствие почувствовалось общее влечение в сторону постелей. Не прошло и получаса, как сон уже одолел последнего из кутил. Так окончилось наше великолепное празднество в ознаменование дня зимнего солнцестояния.

Конечно, нет ничего особенно похвального в таком искусственном взвинчивании, но вряд ли кто решится строго отнестись к одной такой вспышке разгула в длинном ряду спокойно проводимых дней.

И наконец, мы ведь праздновали рождение года, который должен в хорошем или дурном смысле быть одним из самых знаменательных в нашей жизни.

Глава XII. В ожидании партии с мыса Крозье

Пятница, 23 июня, и суббота, 24 июня. Два тихих дня. Никаких происшествий. Возвращаемся к нашему обычному распорядку дня.

Воскресенье, 25 июня. Замечаю, что не упомянул о первом номере возрожденного Черри‑Гаррардом журнала «Саус Поляр Таймс», поднесенном мне в день нашего праздника. Прехорошенькая книжка, переплетенная с большим вкусом. Крышку из тюленьей кожи и резного дерева сделал Дэй. Сотрудники под своими статьями не подписываются, но мне удалось угадать имена почти всех.

Редактор поместил одну мою статистическую статью о плане предстоящей экспедиции к Южному полюсу и прекрасно написанную статью Тэйлора о геологической истории нашего района. Остальные статьи, за исключением нескольких редакционных и метеорологических заметок, более легкого содержания. Стихи вообще средней руки, но одна статья, озаглавленная «Валгалла», показалась мне положительно незаурядным произведением. В ней описывается прибытие некоторых членов нашей компании к воротам, к которым, как гласит народная молва, привратником поставлен святой Петр. Написана она с очаровательным юмором, без малейшей натянутости. Шутки, имеющие ход в небольшом кружке, редко бывают понятны лицам, к нему не принадлежащим, но в этой статейке есть такие удачные, которые достойны распространения в более обширном кругу.

Да и вся она отличается несомненной литературностью и тонкой отделкой.

Я не колеблясь приписываю эту вещицу Тэйлору, но Уилсон и Гаррард присуждают ее Мирзу. Если они окажутся правыми, мне придется признать свое суждение о человеческих качествах весьма неудовлетворительным. Непременно надо доискаться автора.

День тихий. Прочитал, по обыкновению, церковную службу, а после полудня прошелся с Уилсоном на Вал, чтобы до ухода Уилсона на мыс Крозье поговорить с ним без помех. Мне хотелось узнать его мнение о результатах научной работы. Он согласился со мной относительно необыкновенно удачного подбора нашего персонала. Я воспользовался случаем, чтобы указать Уилсону на желательность точного уговора с Понтингом и Тэйлором насчет отбора фотографий и составления отчетов ввиду предстоящего возвращения их в цивилизованный мир.

Погода за последнее время вела себя что‑то очень таинственно. 23‑го и 24‑го числа она угрожала пургой, но теперь снова разгуливается, со всеми признаками дальнейшего улучшения.

Понедельник, 26 июня. Сегодня в полдень, при ясном небе, было светло, как в сумерки. Радует даже такой слабый намек на дневной свет. После полудня поднялся ветер и погнал снег; прорицатели снова пригрозили пургою. Но часа через два ветер упал, вечер выдался тихий и ясный, также и ночь. По теории Симпсона, пурге всегда предшествует облачное небо.

Тэйлор читал нам крайне интересный доклад о физической географии обследованной прошлой осенью области. У Тэйлора блестящий светлый ум, и изложение его восхитило нас широтой взглядов. Диапозитивы были сделаны с фотографий Дэбенхэма, и между ними были очень красивые. По мнению Понтинга, Дэбенхэм довольно сведущ в фотографии и правильно подходит к работе.

Поскольку лекция является кратким изложением отчета, составленного Тэйлором, нет надобности повторять ее содержание. Благодаря продемонстрированным снимкам еще нагляднее обнаружилось удивительное явление — различие глубины долин, в которых лежат побочные (притоки) ледники. Эти долины пробиваются самими ледниками. Глетчер Канада, например, неподвижен, но все же он прорезал очень глубокую долину. Глетчер «Двойная завеса» висит под углом в 25°, не имея фактически никакой долины.

На лекции говорилось также о различиях между свойствами воды, обнаруженной мною в озере Бонни в декабре 1903 г., и Западной партией в феврале 1911 г. Нет сомнения в том, что накопление воды в озере должно продолжаться в течение двух или трех летних месяцев, но трудно представить, чтобы она могла снова за зиму вся испариться. Если все же это возможно, значит «выпаривание» становится вопросом первостепенной важности.

Между прочим, среди диапозитивов была прекрасная картина, наглядно показывавшая открытие губок на глетчере Кётлица. На этом глетчере найдено множество больших губок — представителей современной фауны. Как могли они туда попасть? Об этом мы много спорили, но удовлетворительного разрешения не нашли. Невольно приходит в голову мысль, что, пожалуй, не исключается возможность того, что отягощенный валунами и булыжниками глетчер в конце концов освободился от них, в результате чего лед поднялся. Интересно бы дознаться.

Приготовления к экспедиции на мыс Крозье теперь окончены. Каждому участнику придется везти на себе 253 фунта. Груз немалый!

Дэй придумал прелестную лампочку, в которой сжигается тюлений жир, с таким остроумным приспособлением, что получается ясное, белое пламя. Мы постепенно приучаемся с успехом употреблять этот жир и как топливо, и как осветительный материал. Это будет играть важную роль в будущих антарктических исследованиях.

Мыс Крозье — оконечность Великого ледяного барьера

Вторник, 27 июня. Участники экспедиции на мыс Крозье выступили сегодня утром в наилучшем настроении, разместив тяжелый груз на двух девятифутовых санях. Понтинг сфотографировал их при магниевом освещении. Для кинематографа заснять экскурсию не удалось, так как недостаточно светло. Наши три путешественника нашли, что сани довольно легко идут по морскому льду, даже когда мы перестали им помогать. Боюсь, что на Барьере будет иначе. Но теперь никаких больше препятствий к отъезду не было, и они отправились.

Я с небольшой вспомогательной партией на всякий случай проводил их за мыс Ройдса. Тэйлор и Нельсон дошли до первого островка и возвратились с известием, что у путешественников все благополучно. Симпсон, Мирз и Гран пошли провожать их дальше и еще не возвращались.

Сейчас вернулся Гран. Он прошел с ними на лыжах 5,5 мили. Говорит, что Симпсон и Мирз возвращаются пешком. Он сообщил, что между островом Палатки и Ледниковым языком дорога местами плоха. Хорошо, что было кому помочь нашим путешественникам. Это зимнее путешествие — очень смелое предприятие, но его затеяли настоящие люди. Да будет им удача!

Расход угля

Боуэрс сообщает, что расход угля в настоящее время (середина зимы) равен 100 фунтам в день.

25 фунтов требуется нерегулярно для помещения, где проводятся магнитные наблюдения.

Со времени нашей высадки на берег ушло, по сведениям, полученным от Боуэрса, 8,5 тонны.

Это составляет излишек, равный 100 фунтам в день, а именно: 8,5 тонны за 150 дней равно 127 фунтам ежедневно, или 889 фунтам в неделю, или около 20,5 тонны в год.

Отчет от 4 августа. Израсходовано до настоящего времени 9 тонн = 20 160 фунтов.

190 дней по 106 фунтов в день. Остается 20,5 тонны угля.

Подсчитано, что до возвращения судна остается 8 тонн угля.

Общий расчет на год — 17 тонн. В будущем году у нас будет 13 или 14 тонн. [88]

Среда, 28 июня. Температура держится около ‑30° [‑35 °C] при ясном небе. В полдень было необыкновенно светло. Даже через два часа после полудня я смог взобраться на Вал, пробираясь между его валунами. Отсутствие наших экскурсантов на мыс Крозье очень заметно. До их возвращения не будет лекций, поэтому мы зажили очень тихо.

Четверг, 29 июня. Ночью в доме было немного душно. Я не мог спать так же, как и многие другие. Температура доходила всего до +50° [+9 °C], но я увидел, что выводная труба в печке была закрыта. Думаю, что хорошо было бы проветривать перед сном, но еще не совсем уяснил себе, как это сделать. Всю ночь было тихо. В 8 ч 30 м, когда я вышел из дому, тоже стояла тишина, а в 9 ч ветер вдруг поднялся до скорости 40 миль в час. В ту же минуту температура поднялась на 10°. Любопытно, что этот шквал налетел при ясном небе. Если ветер не упадет очень скоро, это поколеблет наши теории.

Через час ветер утих почти так же внезапно, как поднялся. Вслед за ним опустилась и температура, только несколько медленнее. Нельзя не удивляться такому явлению — этой волне сравнительно теплого воздуха, набежавшей среди безветрия и при ясном небе. Принесло и унесло ее, как вихрем. Откуда и куда?

После завтрака обошел на лыжах айсберги. Прекрасная дорога и довольно хорошее освещение.

Мы теперь, преодолев множество затруднений, получаем хорошие записи при помощи аппарата для измерения силы прилива. Дэй посвятил много времени изучению этого вопроса и, после длительной работы над ним, хорошо овладел его основами. Мы привезли самозаписывающий прибор из Новой Зеландии, но он был передан Кэмпбелу. Соорудить новый для нашего собственного пользования оказалось нелегкой задачей. Провод, выходящий из нижнего груза, протягивается сквозь трубку, наполненную парафином, так же как в дни, когда мы были на «Дискавери», и удерживается противовесом, будучи предварительно пропущен через блок на столбе, установленный на высоте 6 футов над уровнем льдины.

В своем первом приборе Дэй обматывал провод вокруг блока, обороты которого приводили в движение перо на регистрирующем барабане. Это было бы удачным решением задачи, если б не было так трудно добиться хорошей механической связи между регистратором и блоком. В результате скольжения запись получалась неудовлетворительная, и приспособление пришлось забраковать. Тогда регистрирующий прибор соединили с широким рычагом, который, в свою очередь, приводился в движение проводом. Этим приспособлением мы пользуемся до сих пор. Сколько, однако, дней и даже недель прошло в попытках преодолеть трудности, возникавшие при установке соответствия между силой прилива и показаниями регистрирующего барабана! Затем, когда все как будто шло гладко, мы обнаружили, что льдина не меняет положения вместе с водой, она была как бы припаяна к береговому льду. В тот момент, когда мы обсуждали вопрос о перенесении прибора на более отдаленное место, между ним и берегом появилась новая трещина и на этом «шарнире» льдина может двигаться как будто более свободно.

Пятница, 30 июня. Температура все падает; сегодня ‑39° [‑39,5 °C].

Дэй смастерил прибор для измерения течения. Прибор совсем прост. Он уже испробовал его неподалеку от мыса. Нет сомнения, однако, что движение воды между островами носит неравномерный, изменчивый характер. Мне бы очень хотелось провести наблюдения, которые указали бы на наличие движения воды в проливе. Сегодня я отправился с Дэем, чтобы найти трещину, которая, по моим предположениям, должна простираться к северу от Неприступного острова. Мы нашли ее, пройдя 2 или 2,5 мили. Для работ подобного рода идеальное место — это трещина в ледяном покрове. Она непременно открывается, и поэтому окаймлена тонким льдом. Я думаю, что проба бутылкой даст такие же хорошие результаты, как и аппарат Дэя, по крайней мере манипулировать ею будет гораздо удобнее. Дэй предполагает теперь усовершенствовать свой следующий прибор и ввести в бутылку электрическую лампочку.

Те из наших собак, которые гуляют на свободе, напали на тюленя; другого мы нашли мертвого, очевидно затравленного довольно давно. Оказывается, Дмитрий дальше к северу видел несколько тюленей. Мирз сегодня убил одного большого, кроме того, которого собаки затравили утром.

Хорошо, что есть поблизости тюлени, но досадно, что собаки открыли их залежку.

Очень приятно, что хорошая погода так долго держится.

Суббота, 1 июля. Мы изобрели новые сапоги к лыжам, и, кажется, они будут удачны. Я считаю, что необходимо по мере возможности придерживаться в принципе хюитфельтовских креплений к лыжам. На Барьере приходится носить меховые сапоги, а для меховых сапог необходимо только свободное крепление. Для этого мы взяли с собой крепления «Финон», состоящие из ремней для крепления носка и каблука. С таким приспособлением на ногах человек не может как следует управлять своими лыжами и находится под угрозой растяжения сухожилий. Учитывая последнее обстоятельство, многие решили отправиться, прикрепив свои лыжи только одним ремнем. Мы уже делали так во время экспедиции на «Дискавери». Между прочим, мне пришла мысль использовать на соответствующем сапоге железную крестообразную полоску и охватывающий пятку ремень Хюитфельта. Эдгар Эванс отличился по сапожной части — он только что окончил пару, почти удовлетворительную.

Капитан Скотт на лыжах

Подметки состоят из двух прослоек тюленьей кожи, пропитанной квасцами и укрепленных у ноги дощечкой венестры. На месте каблука — деревянная колодка. Верхняя часть достаточно широка, чтобы вставить в нее меховой сапог, и укрепляется всего лишь одним ремнем. Башмак весит 13 унций — против 2 фунтов, которые весит каждый пьекс. Таким образом, башмак и меховой сапог вместе весят меньше, чем один пьекс.

Если нам удастся усовершенствовать это приспособление, то для нас оно окажется необычайно полезным.

Райт в своей пещере подвешивал маятник. Много хлопот потребовалось для того, чтобы засекать время. Разрешению этой проблемы чрезвычайно помогла телефонная связь, проведенная между пещерой и домом. Хронометр установлен идеально. Райт говорит, что его ледяная площадка оказалась в пять раз прочнее фундаментальной каменной кладки Потсдама. Единственное затруднение — низкая температура, замораживающая испарения от его дыхания на стеклянном окне защитного купола. Я уверен, что результаты испытаний, проводимых для определения силы тяжести, окажутся прекрасными.

Температура весь день держалась около ‑30° [‑35 °C] без ветра и при ясном небе. К вечеру поднялся ветер и сразу достиг скорости 25 миль в час. Температура же осталась на ‑32° [‑36 °C]. На дворе, нельзя сказать, чтобы было приятно!

Воскресенье, 2 июля. Ночью был ветер, но к утру опять совершенно стихло. Температура, как обычно, около ‑35° [‑37 °C]. Луна снова взошла; первая четверть ее показалась из‑за Эребуса около 5 ч пополудни. Она перейдет меридиан, к сожалению, ночью, но такие дни приятны и при низкой луне. Отрадно, что для наших товарищей, отправившихся к мысу Крозье, выдалось такое спокойное время.

Понедельник, 3 июля. Опять тихий день, но небо какое‑то подозрительное. Тонкие слоистые облака то образуются, то расходятся. Такие же облака вьются над Эребусом. Возможно, что на мысе Крозье ветер.

Люди ушли далеко на ледяное поле. Весело смотреть на огоньки, светящиеся у какой‑нибудь проруби или полыньи, слушать далекие звучные голоса или шуршанье лыж.

Вторник, 4 июля. Пурга и приключения.

Вчера к ночи поднялся ветер; температура хотя и поднялась на несколько градусов, но не настолько, сколько следовало бы при таком ветре. Сегодня до полудня ветер дул со скоростью 40–45 миль в час при температуре ‑25–28° [‑32–33 °C]. Не такая, казалось бы, погода, чтобы выходить из дому.

После полудня ветер слегка утих. Тэйлор и Аткинсон ходили на Вал смотреть защищенный термометр. После того два удальца, Аткинсон и Гран, без моего ведома решили отправиться на ледяное поле смотреть термометры «Арчибальд» и «Кларенс», поставленные в Северной и Южной бухтах. Было 5 ч 30 м. Гран вернулся к обеду в 6 ч 45 м. Я только позже узнал, что он удалился от берега не более как на 200–300 ярдов, но пробирался домой целый час.

Отсутствие Аткинсона осталось незамеченным почти до конца обеда, т. е. до 7 ч 15 м. Я слыхал, что ветер утих еще в начале обеда и пошел слабый снег, но кругом все еще стоит густая тьма.

Несмотря на некоторую досаду, серьезного опасения у меня пока не возникало. Все же, по мере того как люди выходили из дома, я разослал их в разные стороны на небольшие расстояния, приказав кричать и показывать фонари. Кроме того, на Флюгерном холме я велел зажечь керосиновый факел. Эдгар Эванс, Крин и Кэохэйн отправились с фонарем в северном направлении.

Пока происходили эти безрезультатные поиски, с юга опять поднялся ветер, но не особенно сильный. Небо стало проясняться, луна пробивалась сквозь застилавшие ее облака. С таким путеводителем мы ежеминутно ожидали возвращения нашего странника. Затянувшееся отсутствие Аткинсона пугало нас не на шутку. В 9 ч 30 м Эванс с товарищами вернулись без Аткинсона. Теперь уже нельзя было отрицать возможности несчастья. Около 10 ч мы организовали несколько спасательных отрядов, получивших подробнейшие наставления. Оказывается, Аткинсон был сравнительно легко одет и, что всего хуже, ушел в кожаных пьексах. Хорошо, что на нем была хоть защитная одежда.

Первым отправился Э.Эванс. С ним пошли Крин, Кэохэйн и Дмитрий с легкими санями, спальным мешком и фляжкой коньяку. Эвансу было приказано обыскать бухту, расположенную между мысом и ледником Барни. Затем они должны были повернуть к востоку и вдоль открытой трещины следовать до Неприступного острова. Эванс (лейтенант) с Нельсоном, Фордом и Хупером, экипированные подобным же образом, вышли вскоре после них и должны были идти вдоль берега Южной бухты. Затем им следовало повернуть к острову Острого хребта и обыскать его. За ними направились к айсбергам Райт, Гран и Лэшли, чтобы досконально там все осмотреть и уже оттуда, описав круг, прибыть на Неприступный остров и искать там. После ухода этих партий Мирз и Дэбенхэм отправились с фонарями обыскивать наш мыс. Симпсон и Отс пошли по прямой линии через северную льдину к термометру «Арчибальд», в то время как Понтинг и Тэйлор еще раз осмотрели образованную проливом трещину, расположенную в направлении глетчера Барни, а Дэй то и дело ходил на Флюгерный холм и через определенные промежутки времени зажигал на его вершине пучки пропитанной керосином пакли. И наконец, я и Клиссолд остались в доме. С каждым часом я все больше и больше тревожился.

Ледяная гора Замок

Я не постигал, почему вполне здоровый человек в такую погоду и в такой одежде не мог вернуться или в худшем случае укрыться где‑нибудь.

Аткинсон собирался уйти не дальше как на милю, а уже было 10 ч 30 м. Прошло всего пять часов с момента его ухода. К какому заключению можно было прийти? И все‑таки я никак не мог себе представить, чтобы на открытом льду, где не было ничего опаснее неглубокой трещины или крутого сугроба, с ним случилось какое‑нибудь несчастье. Я все же надеялся, что будет обыскано каждое место, где только могла случиться авария.

11 часов. 11 ч 30 м. Уже шесть часов, как он ушел! Наконец, в 11 ч 45 м слышу голоса, и, к великой моей радости, Мирз и Дэбенхэм вводят странника. У Аткинсона сильно обморожена рука, лицо также, но меньше. Как обычно бывает в подобных случаях, он сильно растерялся, а, впрочем, совершенно здоров.

Насколько можно было понять из довольно несвязного рассказа Аткинсона, он прошел не более четверти мили по направлению к защищенному термометру и решил вернуться. Сначала он попробовал идти так, чтобы ветер дул немного в сторону от первоначально соблюдаемого им направления. Немного погодя он наткнулся на старую прорубь для рыбной ловли, находившуюся, как ему было известно, в 200 метрах от мыса. Аткинсон прошел эти 200 метров, как ему казалось, в правильном направлении, но до дома не дошел. А между тем, если бы он тогда повернул на восток, то наткнулся бы на берег поблизости от дома. То, что Аткинсон этого не сделал, а пошел прямо, показывает, в каком он находился замешательстве. Не подлежит сомнению, что человек в пургу должен не только поддерживать кровообращение в своих членах, но и бороться против онемения мозга и отупения рассудка, грозящих роковыми последствиями.

В самом деле, Аткинсон не имеет особенно ясного представления о том, что с ним было после того, как он не нашел мыса. Он, как видно, бесцельно бродил, пока не набрел на островок, обошел его вокруг. Аткинсон говорит, что он ничего не видел на два шага перед собой, часто попадал в трещины. Под прикрытием каких‑то скал он остановился. Тут он обморозил руку из‑за того, что долго не мог надеть снятую и обмерзлую рукавицу. Однако он все же натянул ее и стал копать яму, чтобы в ней засесть и ждать. Увидев кусочек луны, Аткинсон отошел от острова. Вскоре он потерял луну из виду и хотел вернуться обратно, но острова не нашел. Наконец, он набрел на другой остров, а может быть, и на тот же самый. Здесь он опять дождался луны и составил себе по ней приблизительный курс, как вдруг увидел вспышки на мысе, и быстро пошел в направлении огня. Аткинсон говорит, что кричал кому‑то находившемуся близко, на мысе, и очень удивился, не получив ответа.

Рассказ совсем бестолковый. Слушая Аткинсона, я думал, что он был на волосок от гибели и что если бы продлилась пурга, он едва ли спасся бы. В долгие часы ожидания меня особенно мучила мысль, что после краткого затишья пурга могла возобновиться.

6 ч утра. Все вернулись домой. К счастью, все разрешилось благополучно, но нам больше не надо таких бесполезных эскапад. Нельзя, однако, отрицать, что такое приключение лучше всех моих наставлений убедило наших зимовщиков в том, что с пургою шутить не годится.

Среда, 5 июля. У Аткинсона ужасная рука. На каждом пальце огромные пузыри. Сегодня вечером Понтинг сфотографировал его руку. Как я и ожидал, история Аткинсона в том виде, в каком она была записана вчера, нуждается в поправках частично благодаря некоторой несвязности его рассказа, а частично потому, что Аткинсон сам вновь обдумал и пересмотрел все обстоятельства.

По‑видимому, сперва он напал на Неприступный остров и отморозил себе руку еще до того, как дошел до него. Только подойдя к нему с подветренной стороны, он заметил, что отморозил руку. Немного подождав там, Аткинсон стал пробираться к западному краю, предполагая, что находится где‑то недалеко от Вала. Затем, блуждая в снежном урагане, в попытках обойти неровности в припае он окончательно потерял остров, в то время как был, вероятно, всего в нескольких ярдах от него.

Находясь в этом затруднительном положении, Аткинсон все же не отступил от своего первоначального намерения идти против ветра, и можно объяснить лишь счастливой случайностью то обстоятельство, что позднее он напал на остров Палатки. Он обошел вокруг этого острова и в конце концов вырыл себе укрытие на его подветренной стороне, думая, что это Неприступный остров. Когда появилась луна, он, так ему показалось, как следует проверил направление и, когда отправился к дому, немало был удивлен, увидев, что Неприступный остров появился слева. Расстояние, которое он прошел от острова Палатки — от 4 до 5 миль, — частично объясняет его задержку на обратном пути. Все свидетельствует о том, что Аткинсон был на волосок от того, чтобы окончательно заблудиться.

Лошади с некоторых пор страдают мучительным раздражением кожи. Я был уверен, что причиной тому какой‑нибудь паразит, хотя Отс винил корм.

Сегодня у Аткинсона под микроскопом оказалась крошечная вошь, снятая с шерсти одной из лошадей — Снэтчера. Мы надеемся, что раствор карболовой кислоты избавит бедных животных от этой напасти. Некоторые из лошадей стерли у себя клочки шерсти, что в этом климате весьма нежелательно. Надеюсь, что мы скоро одолеем беду.

День опять удивительный, с чудным лунным светом. Эребус красиво выдвигался из снежных облаков, словно невидимая рука с бесконечной осторожностью сдергивала с него полупрозрачный покров, выставляя во всей чистоте благородное очертание освещенной луной горы.

Четверг, 6 июля. Температура к ночи вдруг опустилась до ‑46° [‑44 °C]. И теперь еще ‑45° [‑43 °C] при довольно сильном южном ветре. Морозная погода.

Э. Эванс соорудил из тюленьей шкуры новую верхнюю обувь для ходьбы на лыжах. Лучшего, кажется, ничего не придумать.

Сегодня утром сделал короткую прогулку пешком и более продолжительную — на лыжах — во второй половине дня. В результате последнего снегопада дорога плохая. В настоящее время почему‑то очень трудно засесть за работу, и я все откладываю заданные себе задачи.

В полдень, в день зимнего солнцестояния, солнце было на 11 ° ниже горизонта. Теперь оно поднялось не больше чем на один градус, а все‑таки на северном небе появилась заметная краснота. Может быть, наступившие холода имеют к этому отношение.

Пятница,) июля. Температура ночью опустилась до 49° [‑45 °C]. Холоднее этого не было и навряд ли будет. Утром ясно и тихо. Температура ‑45° [‑43 °C]. После полудня с SE налетел ветер со скоростью 30 миль в час. Температура постепенно поднялась до ‑34° [‑36 °C] и на этом остановилась. Я испугался такой комбинации и отказался от прогулки.

Мех у собак становится довольно густым, да они вообще не жалуются. Лошадям тоже лучше, но я буду рад, когда они совсем избавятся от своих мучителей.

Сегодня был жертвою очень странного заблуждения.

На нашей маленькой печке поставлен железный цилиндр для таяния льда, снабжающий необходимой водой темную камеру и научные приборы. Этот железный сосуд, если не наполнен льдом, конечно, нагревается и обыкновенно бывает обвешан просушивающимися носками и рукавицами. Сегодня я дотронулся до этого сосуда и тотчас же отдернул руку, ощутив жар. Я несколько раз повторил опыт, и всякий раз ощущение жара было настолько сильное, что я даже предупредил своих товарищей об опасности обжечься.

Мирз же мне заметил на это, что сосуд только что набили льдом, и, приложив руку к цилиндру, добавил: «Но он же холодный!» Так это и было. Холодная, слегка влажная поверхность железа вызвала у меня ощущение сильного жара.

В этом наблюдении ничего нет нового. Очень часто замечалось, что при низких температурах прикосновение голой руки к металлической поверхности вызывало ощущение ожога. Тем не менее этот случай является интересным вариантом уже известного факта.

Рука причиняет Аткинсону большие страдания. Обморожение было глубже, чем я думал. К счастью, он начинает уже чувствовать свои пальцы, но чувствительность вернулась к ним лишь через сутки.

Понедельник, 10 июля. Был шторм, какого не запомню в этих краях, и еще далеко не кончился.

Ветер начался около полудня в пятницу и постепенно усиливался, пока в субботу не достиг средней скорости 60 миль в час; порывы же доходили до 70 миль в час. Такая сила ветра, хотя редкая, небеспримерна. Необычной чертой этого шторма является длительность такой низкой температуры. В пятницу вечером термометр показывал ‑39° [‑39 °C]. Всю субботу и большую часть воскресенья температура не поднималась выше ‑35° [‑37 °C]. Вчера вечером термометр показывал ‑20° [‑29 °C] с небольшим и сегодня, наконец, дополз до 0° [‑18 °C].

Нечего говорить, что никто далеко от дома не отходил. В ночь на воскресенье я был дежурным и мог выходить лишь на самое короткое время. Спирало дыхание. Десяти шагов, сделанных против ветра, было достаточно, чтобы обморозить себе лицо. Чтобы добраться до анемометра, надо было пройти до конца дома и подняться на лестницу. Дважды, исполняя это, я должен был, так сказать, грудью напирать на ветер и, нагнув голову и отвернув лицо, шатаясь, боком пробираться. В эти два дня ужасного ненастья мысли мои часто уносились на мыс Крозье к нашим путешественникам. Я только мог надеяться, что им удалось укрыться от бури.

Этот шторм их, наверно, не миновал. Одна надежда, что они успели своевременно устроить себе какое ни на есть убежище. Иногда я представлял себе, что они больше нас страдают от ветра, но трудно верилось, чтобы пингвины для своей колонии и высиживания яиц выбрали слишком уж открытое место.

Сегодня, когда температура стоит на 0° [‑18 °C], можно без большого неудобства переносить даже ветер, дующий со скоростью 50 миль в час. С нами, должно быть, происходит нечто вроде акклиматизации, потому что когда мы впервые прибыли в пролив Мак‑Мурдо, то такой ветер, как сегодняшний, переносили бы, наверно, с трудом.

Вторник, 11 июля. Небывалая по упорству непогода. Температура поднялась до +5° [‑15 °C] и даже +7° [‑14 °C]; ветер держится скорости 40–50 миль в час. В воздухе стоит густой снег, а луна кажется расплывчатым пятном. Четвертый день длится шторм.

Если поразмыслить над количеством перемещающегося воздуха (около 4000 миль), то получишь представление о том, сколько же воздуха может перенести такая буря, и сможешь сделать вывод, что потенциально теплые верхние слои воздуха, изливающиеся в нашу полярную область, поступают из более умеренных источников.

Собаки повеселели от сравнительного тепла и резвятся.

Я ходил взад и вперед по нашему взморью и по окрестным скалистым пригоркам, и, несмотря на ветер, мне было очень тепло. В большом сугробе с подветренной стороны огромной каменной глыбы я вырыл себе яму и лег в нее. Ноги покрыл рыхлым снегом. В яме было так тепло, что можно бы отлично выспаться.

За зиму я с удовольствием наблюдал забавные ухищрения заведующих различными запасами. У них имеется множество тайничков, в которых припрятаны ценные предметы, для того чтобы о них никто не знал и не брал бы их, пока не представится настоящая необходимость. Каждый хранит что‑нибудь про черный день. Так, например, Э. Эванс, если кто у него выпрашивает кусок парусины, сперва обязательно расспросит, на что и зачем нужно, и тогда уже признается, что у него, пожалуй, найдется небольшой кусочек, хотя у самого спрятаны целые рулоны этого материала.

Орудия, запасы металлов, кожи, ремни и десятки всяких иных предметов с такой же ревнивой бережливостью охраняют Дэй, Лэшли, Отс и Мирз, а главный заведующий запасами Боуэрс доходит до того, что лицемерно оплакивает небывалые недохваты. Такая скаредность— лучшая гарантия того, что серьезная нужда нас не застанет врасплох.

Среда, 12 июля. Сегодня всю ночь и весь день ветер бешеными порывами потрясал дом. Длинные клочковатые штормовые тучи неслись на небольшой высоте. Бледная, водянистая луна слабо виднелась сквозь застилавшие ее слоистые облака. Это призрачное освещение вместе с клочьями мчавшихся туч и крутящимся в воздухе снегом придавали пейзажу удивительно угрюмый, безотрадный характер. Анемометр на Флюгерном холме между 9 и 10 часами утра показал скорость ветра 68 миль в час, побив этим все рекорды. Температура, к счастью, доходит до +5° [‑15 °C], так что работать можно.

Четверг, 13 июля. Ветер продолжался всю ночь, с еще более яростными порывами. Один из таких порывов установил новый рекорд: анемометр показал 77 миль в час.

Снег так плотно прибит ветром, что только самые яростные порывы поднимают снежную пыль. Любопытно отметить, как природа устанавливает равновесие, одним злом вытесняя другое.

Вчера в течение часа после второго завтрака ветер как будто стал немного утихать, и лошади недолго погуляли. Я и сам вышел пройтись, упираясь против ветра, который чуть не сорвал с меня легкую верхнюю одежду, с диким хлопаньем развевавшуюся вокруг меня. Когда, немного погодя, ветер опять усилился, мне стоило больших усилий добраться до дома.

И сегодня утром еще свирепствует шторм, но небо проясняется. Тучи собрались к югу, около вершины Эребуса. Луна, хотя и светит ярче, все еще какая‑то водянистая, свидетельство того, что над нами еще повис тонкий слой паров.

Работа идет неустанная. Люди делают к лыжам сапоги нового образца и подошвы с шипами. Лейтенант Эванс вычерчивает планы Сухой долины и глетчера Кётлица. Физики все время работают. Мирз делает сбрую для собак. Отс освобождает лошадей от паразитов. Понтинг делает отпечатки со своих негативов. В науке нельзя прибегать к «дилетантским» методам, она требует ума, стимулируемого честолюбием или удовлетворением поставленных перед собой задач.

Наша самая любимая игра для вечернего развлечения — шахматы. Охотников так много нашлось, что не хватает наших двух досок.

Пятница, 14 июля. Стряслась беда, ужасно нас напугавшая. Да и теперь мы далеко еще не спокойны.

Вчера в полдень одна из лучших наших лошадей — Боунз вдруг перестала есть. Вскоре после того стало очевидно, что у нее сильные боли: несомненно, колики. Отс мне донес, но мы сначала не очень встревожились, вспомнив скорое выздоровление в таких же условиях другой лошади — Джимми. Больную отправили погулять с Крином. Я два раза проходил мимо них и уже думал, что все обойдется, но Крин мне после сказал, что ему с нею было много хлопот. Каждые несколько минут с бедняжкой делались жестокие схватки. Она сначала рвалась вперед, как бы силясь убежать от невидимого врага, потом старалась лечь. Крин с большим трудом удерживал ее на ногах, потому что лошадь эта сильная. По возвращении в конюшню ей стало хуже. Отс с Антоном терпеливо водили горячим мешком под ее брюхом. Она все старалась лечь. Отс, наконец, счел за лучшее позволить ей это. Она растянулась на полу и только время от времени вздрагивала, корчилась от боли, поднимала голову, даже порывалась подняться на ноги. Никогда до того я не представлял себе, как жалка лошадь в таком положении. Она не издает ни звука. Ее страдание выражается вздрагиванием и движениями головы, которую она обращает к людям, с несомненным выражением мольбы. Часы проходили, не принося облегчения. Нельзя было не признать, что лошадь серьезно больна. Отс дал ей пилюлю с опиумом, потом другую. Оставалось только ждать. Отс и Крин не отходили от пациентки. Я несколько раз навещал ее — перемены не было. К полуночи я сильно приуныл. Нам нельзя больше терять ни одной лошади; их без того осталось слишком мало. Одно из двух: или мы должны сохранить оставшихся в живых, или мы рискуем успехом всей экспедиции!

Все до сих пор шло так хорошо, что я стал забывать о своих опасениях, надеясь, что и дальше будет хорошо. Поэтому, когда к полуночи бедному Боунзу, который проболел целых 12 часов, лучше не стало, вся моя уверенность разлетелась.

Вскоре после полуночи мне донесли, что больная как будто успокоилась. В 2 ч 30 м я опять был в конюшне и нашел заметное улучшение. Лошадь все еще лежала на боку, вытянув шею, но спазмы прекратились. Глаза глядели спокойнее, и уши настораживались на шум. Пока я на нее смотрел, она вдруг подняла голову и без усилия встала на ноги. Затем, точно пробудившись от злого кошмара, начала принюхиваться к сену и к соседке. Через 3 минуты она выпила ведро воды и принялась за корм.

Сегодня в полдень случайно обнаружилась причина болезни, с указанием, что опасность не вся еще прошла. В стойле нашли небольшой ком полупереваренного, прокисшего сена, подернутый слизью и содержащий несколько маленьких ленточных глистов. Это бы еще ничего, но к этой массе пристала полоска внутренней слизистой оболочки кишки. Аткинсон полагает, что большой беды тут нет, если в течение недели‑другой осторожно обращаться с кормом. Будем надеяться.

Между тем у нас было много споров относительно первых причин беды. Вероятнее всего, они заключаются в брожении сена, в недостаточном количестве воды, в слишком натопленной конюшне. Кроме того, лошадь могла простудиться в бурю, ее могло продуть, разгоряченную от прогулки. Все эти причины могли способствовать заболеванию. Едва ли можно приписать случаю, что захворали именно те две лошади, которые помещаются у конца конюшни ближе к печке. Отныне будем меньше топить, пробьем большой вентилятор и увеличим количество воды. Так или иначе, надеемся предотвратить подобную опасность в будущем.

Суббота, 15 июля. Утром был сильный ветер со снегом. Ветер и днем был резкий и холодный, но к вечеру совсем упал и небо прояснилось. Ходил на Вал; лазал по скалам в своих новых башмаках из тюленьей шкуры и остался ими очень доволен. Отс считает, что у многих лошадей имеются глисты, и мы придумываем, какими бы средствами избавить от них лошадей.

Боунз чувствует себя хорошо, хотя он и не так резв, как до случившейся с ним неприятности. В конюшне установлен прекрасный большой вентилятор.

Не так‑то легко успокоиться после треволнений, пережитых в четверг ночью. Положение уже слишком критическое.

Воскресенье, 16 июля. Сегодня утром опять маленькая тревога: еще у одной лошади случился такой же припадок, впрочем легкий. Она два раза ложилась, но через полчаса все прошло. Не понимаем, что бы такое могло их тревожить?

Обычный распорядок воскресного дня. День спокойный, если не считать редких порывов довольно сильного ветра. Нашим товарищам на мысе Крозье, наверно, приходится тяжело.

Понедельник, 17 июля. Погода все не устанавливается. Ветер налетает с большой силой и через час‑другой замирает. Гонит облака. Луны в светлые часы суток не видно. Гулять не тянет.

Но всего девять дней отделяют нас теперь от «светлой жизни» и от того дня, когда мы снова сможем играть в футбол. Надеюсь, что мы к тому времени в состоянии будем играть.

Я по многим причинам рад, что скоро будет светло. Шторм и вызванное им бездействие дурно подействовали не только на лошадей. Понтингу не совсем по себе, его нервная натура не выносит такого зимнего прозябания. Аткинсон насилу уговорил его выходить на прогулки, затащив с собой на работу — копать ямы в снегу и делать проруби. Тэйлор тоже тяжел на подъем, вид у него нехороший. Когда же можно будет опять играть в футбол? Это всех расшевелит. Возвращение дневного света должно излечить все недомогания, физические и умственные.

Вторник, 18 июля. Сегодня в полдень было ярко‑алое небо и настолько светло, что видно дорогу.

Этот один светлый час доставляет огромное удовольствие, но для него требуется ясное небо, а оно‑то составляет большую редкость. После полудня обошел айсберг с внешней стороны. Это все, что я мог сделать, чтобы поспеть за Снэтчером. Ходок он хороший.

Среда, 19 июля. Опять тихо и хорошо. Температура постепенно понизилась до ‑35° [‑37 °C]. Ходил к старой трещине к северу от Неприступного острова. Эванс и Нельсон еще до шторма оставили там сани с прибором для измерения глубины. Ход событий не совсем ясен, но создается впечатление, что буря пронеслась над трещиной, вздымая мелкие обломки тонкого льда, образовавшегося вслед за последним вскрытием льдов. Эти поднятые ветром частицы превратились в основное ядро тяжелых снежных сугробов, под тяжестью которых льдина погрузилась и вода начала заливать сани. Удивительно, что такое сложное явление вызывается столь простой, по‑видимому, причиной. Эта трещина теперь смерзлась и, затянувшись, открыла другую, находящуюся гораздо ближе к нам, по направлению, кажется, к мысу Барни.

Мы заметили на небе странный вид светил, заходящих в северо‑западном направлении. В дни зимнего солнцестояния наблюдаемая в том направлении луна была сильно искажена и окрашена в кровавый цвет. Ее можно было принять за пламя далекого костра, но никак не за луну. Вчера планета Венера, в таких же условиях, приняла вид японского фонаря или бортового красного фонаря на судне. В том и другом случае заметны были мигание и переливы света из темно‑оранжевого цвета в багрово‑красный, причем последний преобладал.

Четверг, 20 июля, и пятница, 21 июля. Записывать нечего. Лошади пока все здоровы. Все в хорошей форме, по крайней мере в настоящий момент. По утрам пьют много воды.

Суббота, 22 июля. Улучшению, как нам кажется, способствует лучшая вентиляция в конюшне, а также увеличенный рацион соли.

Сегодня у нас опять свирепая пурга. Ветер порывами достигал скорости до 72 миль в час. Нашим товарищам на мысе Крозье, должно быть, пришлось немало пережить. С радостью вспоминаю, что скоро будет светло.

Понедельник, 24 июля. Пурга продолжалась весь вчерашний день (воскресенье). Вечером ветер побил все рекорды, достигнув скорости до 82 миль в час. Флюгер нашего анемометра отчасти укрыт прибрежной возвышенностью; на открытой же горе, утверждает Симпсон, показатели анемометра на 20 процентов выше. Стало быть, при таких порывах ветер, не встречающий препятствий, достигает почти 100 миль в час, т. е. силы урагана. Сегодня Нельсон нашел свои сани перевернутыми вверх полозьями.

Во время моего ночного дежурства я мог заметить, как ветер быстро падал и, наконец, совсем утих. При температуре +7° [‑14 °C] атмосфера была почти удушливой. Температура и сегодня продержалась довольно высокая. Я ходил смотреть трещину, у которой неделю назад мерили глубину. Тогда она была шириной в несколько футов, подернутая тонким льдом; теперь края ее сошлись, выдвинув острую гряду торосов в 3–4 фута вышиной. Выдвинувшийся край льда имеет дюймов 18 в толщину, конечно, вследствие теплой погоды.

Вторник, 25‑е, и среда, 26 июля. Эти дни записывать положительно нечего. Жизнь протекает спокойно и однообразно. Все здоровы. Никто не выказывает скуки или удрученности. Лошади, по‑видимому, здоровы и бодры, как никогда; за двумя‑тремя исключениями, то же можно сказать о собаках.

Свет быстро прибавляется. Сегодня (среда) в полдень было очень хорошо. Воздух совершенно прозрачный. Все очертания Западных гор проступают на горизонте, словно нарисованные очень нежной кистью.

Четверг, 27‑е, и пятница, 28 июля. Тихо. Небо розовеет. Свет заметно прибывает. Никто из нас не хандрил, однако приближение светлых дней вызывает у всех истинно праздничный подъем духа.

Веселое настроение нашей компании никогда ничем не затмевалось. Дружеское, благодушное взаимное подтрунивание, установившееся с первых же дней, не прекращалось, как не ослабевал и вдохновляющий нас энтузиазм. И то и другое пережило угрюмые, трудные зимние дни, и с приближением весны воспрянуло со свежей силой. Если и бывали минуты пессимизма, когда, казалось, предвиделось ослабление этих добротоварищеских уз, то теперь таким опасениям нет места, как нет места и сомнению в том, что мы вносим в нашу работу единомыслие и готовность к взаимопомощи, небывалые в этой области труда. Такой дух должен помочь нам превозмочь все трудности. Это — доброе предзнаменование.

Суббота, 29‑е, и воскресенье, 30 июля. Два спокойных дня, температура низкая — в пределах ‑30° [‑35 °C]. Только изредка налетает порыв ветра и дует несколько минут. Исчезла одна из наших лучших собак, Жулик. Боюсь, что его загрызли другие собаки и что мы его больше не увидим, а только найдем его окоченелый труп, когда станет светлее. Мирз не думает, чтобы собаки напали на Жулика, а полагает, что пес попал в какую‑нибудь трещину или тюленью прорубь. Во всяком случае, по‑видимому, придется примириться еще с одной утратой. Ужасно досадно.

Сегодня Гран по моей просьбе ходил на мыс Ройдса и даже дальше посмотреть, сколько открытой воды.

Насколько я понял, он прошел полпути до мыса Бэрд, пока дошел до тонкого льда. Лишь в 5–6 милях за мысом Ройдса лед все еще крепкий и покрыт нанесенным ветром снегом. Это — крайняя неожиданность. В первый год экспедиции на «Дискавери» лед непрерывно вскрывался позади Ледникового языка; во второй год нашего пребывания лед вскрылся у мыса Ройдса совсем ранней весной, едва ли даже не зимой. В год прибытия «Нимрода» лед за мысом Ройдса редко когда бывал крепким. Это тем более странно, что нынешней зимой наблюдались небывалые по силе ветры и зима была жестокая. Остается предполагать, что для нашей станции мы выбрали местность, особенно подверженную действию ветров. Но вместе с тем не верится, чтобы здесь было больше ветров, нежели на мысе Хижины.

Сегодня утром я гулял два часа. Удивительно приятно видеть неровности пути и любоваться знакомыми местами при нежно‑фиолетовом освещении. В час пополудни северная сторона неба была багрового цвета.

Понедельник, 31 июля. Сегодня было пасмурно и света меньше, но месяц кончается, август уже принесет солнце.

Странно, что еще не видать наших путешественников с мыса Крозье. Они уже пять недель, как ушли.

Лошади начинают беситься. Чайнамен визжит и брыкается в стойле; Нобби не визжит, зато брыкается так усердно, что переломал часть своего стойла. Шум, учиняемый животными, по ночам очень беспокоит. Представляются всякие ужасы. Но когда дежурный входит в конюшню, лошади поглядывают на него такими сонными, ленивыми глазами, точно у них ничего подобного никогда не бывало и быть не могло.

Небо на севере сегодня удивительно красиво. Горизонт был чист, и обрывки слоистых облаков снизу освещались красным огнем. Симпсон предсказывает метель не дальше как через сутки. Интересно посмотреть, что будет.

Вторник, 1 августа. Месяц начался чудным днем. Утром я прошелся по всему нашему «имению» — по рытвинам, покрытым льдом или песком с землей. При этом я преследовал двоякую цель: думал, не найду ли останков бедного Жулика, — это мне не удалось, и затем хотел испытать наши новые подошвы с шипами. Ими я остался вполне доволен. Они обладают всеми свойствами, желательными для ходьбы по гладким льдам: легкостью, теплотой, просторностью. К тому же они легко надеваются и снимаются.

Свет сегодня особенно хорош. Солнце непосредственно отражалось в одном неправильной формы с радужными отливами облаке. Явление необычайной красоты. Воздух был очень тих. Приятно было слышать, как наши люди где‑то работали. В такие дни звуки голосов, шуршание лыж или стук ломов доносятся за две или три мили. Сегодня не раз слышались веселые голоса, песнями встречавшие весну и солнце.

Мне кажется, стоит упомянуть, что у нас в действии два телефона: по одному указывают время для Райта, работающего с телескопом; другой телефон поддерживает сообщение с Нельсоном, который находится у своей проруби в трех четвертях мили отсюда. Второй телефон изготовлен из одной неизолированной алюминиевой проволоки, с возвращением тока через землю. Это доказывает, что нам нетрудно будет наладить предполагаемую связь с домом на мысе Хижины.

Краткий отчет о зимней экскурсии

Среда, 2 августа. Наши экскурсанты, отправившиеся на мыс Крозье, возвратились вчера вечером. В течение пяти недель они перенесли невероятные невзгоды. Никогда я не видал таких измученных, можно сказать, истрепанных непогодою людей. Лица их были все в морщинах, скорее даже как бы в шрамах, глаза тусклые, руки побелели. Кожа на руках от постоянного холода и сырости была в каких‑то складках, но следов обморожения немного. Очевидно, эта беда почти миновала их. Больше всего они страдали от недостатка сна. Сегодня наши путешественники, основательно выспавшись, уже выглядят совсем иными — более бодрыми.

Историю всего пережитого ими пусть расскажут они сами, я же могу лишь в общих чертах дать понятие, главным образом о результатах испытания, которому они добровольно подвергли себя, и о пользе, извлеченной из всего испытанного ими для нашего будущего дела.

Уилсон очень похудел, но сегодня к нему в значительной степени вернулись его обычная живость и бодрость. Боуэрс совсем прежний. У Черри‑Гаррарда лицо слегка одутловатое и вид все еще истомленный. Ясно, что он вытерпел больше всех, хотя при этом, как говорит Уилсон, ни на минуту не падал духом. Лучше всех выдержал испытание Боуэрс. Я считаю его не только самым бесстрашным, но и самым выносливым из всех полярных путешественников. Больше из намеков, нежели из прямых заявлений, я вывел свои заключения об его неутомимой энергии и об удивительной физической силе, дающей ему возможность продолжать работу при условиях, положительно парализующих его товарищей. Уж подлинно, мал да удал.

Насколько я мог понять, события этого похода развертывались приблизительно следующим образом.

Путешественники, каждый со своими 250 фунтами груза, дошли до Барьера на второй день. Здесь характер пути совершенно изменился, становился все хуже и хуже. Целый день люди выбивались из сил и прошли всего 4 мили. После этого они были вынуждены разделить груз и волочить его в два приема. Половинный груз казался им тяжелее, чем на морском льду все 250 фунтов. Между тем температура понижалась и в течение недели держалась около ‑60° [‑50 °C] и ниже того. В одну ночь температура упала до ‑71° [‑56 °C], на следующую ночь — до ‑77° [‑60 °C]. Хотя при таком поистине ужасающем холоде в воздухе было сравнительно тихо, однако временами налетал легкими порывами ветер и действие его было убийственное. Никогда еще человек из цивилизованного мира не бывал в подобных условиях, имея единственной защитой парусиновую палатку.

Мы сегодня пересмотрели все рекорды и убедились, что Амундсен во время своей экспедиции к Северному магнитному полюсу испытал в марте месяце температуру, доходившую даже до ‑79° [‑62 °C]. Но следует помнить, что с ним были эскимосы, которые каждую ночь строили ему ледяной дом. К тому же тогда было уже много дневного света, термометр Амундсена также, вероятно, не был защищен от излучения. Наконец, после пятидневного отсутствия Амундсен возвратился на свое судно.

Наши же товарищи были в отсутствии пять недель. Почти две недели им потребовалось на то, чтобы перейти самую холодную полосу, после чего они обошли мыс Маккея и вступили в обметаемую ветрами равнину. Пурга следовала за пургою. Небо было постоянно затянуто тучами, и люди с трудом пробирались при свете немного лучшем, чем полная темнота. Иногда они попадали на склоны вулкана Террор, забирая влево от своего пути. Иногда спускались в глубокие лощины справа, где острые ледяные гряды чередовались с трещинами и другими препятствиями. Добравшись до предгорья мыса Крозье, путешественники поднялись на 800 футов и здесь стали строиться. Потребовалось три дня, чтобы соорудить каменные стены и из привезенной с собой парусины устроить кровлю. Только после этого люди смогли, наконец, заняться тем, для чего собственно пришли.

Сумрачный полуденный свет продолжался так недолго, что путешественники должны были выходить впотьмах, рискуя заблудиться на обратном пути, опять‑таки в темноте. В первый день им потребовалось два часа только для того, чтобы дойти до ледяных гряд, и еще почти столько же, чтобы перелезть через них, связав себя веревкой. Наконец, они добрались до места, находившегося выше колонии пингвинов. Отсюда слышны были крики птиц, но путешественники долго не могли найти удобного спуска. Кое‑как они возвратились в свою лачугу, когда и без того плохой свет совсем померк.

На другой день путешественники отправились вновь, петляя меж неприступных ледяных заграждений под высокими, местами грозно нависшими базальтовыми скалами. В одном месте им пришлось проползти сквозь узкий туннель, точно пробитый во льду. До морского льда путешественники добрались, когда уже темнело. Им пришлось поспешить. Поэтому вместо 2000–3000 птиц, насчитывавшихся здесь во время стоянки судна «Дискавери», они обнаружили всего лишь около сотни. Трех пингвинов убили и наскоро содрали с них шкурки, чтобы запастись жиром для печки, и побежали в лагерь. Из полдюжины яиц годными оказались только три. Возможно, пингвины покидают эту местность, но вероятно также, что им не наступило время и позже они соберутся в полном составе. Когда собранные яйца будут изучены, этот вопрос должен проясниться.

Уилсон отметил еще одну деталь, свидетельствующую о том, как силен у пингвинов инстинкт продолжения рода. Он и Боуэрс, когда искали яйца, наткнулись на округленные льдинки, которые эти смешные создания нежно лелеяли.

Но продолжим описание мытарств наших путешественников. Не успели они сойти с крутых гряд, как совершенно стемнело. Счастье их, что не сбились с пути и вернулись в свой лагерь.

В эту ночь началась пурга, усиливавшаяся с каждой минутой. Путешественники убедились, что выбранное ими место для стоянки — самое неподходящее. Было бы гораздо лучше, если б они устроились на открытом месте. Северный ветер, вместо того чтобы ударять им прямо в лицо, здесь отклонялся в сторону и сбоку налетал яростным крутящимся вихрем. Положенные на крышу тяжелые массы снега с камнями сносило ветром, парусина вздувалась, натягивая до предела укреплявшие ее веревки, каждую минуту угрожая сорваться и улететь. Палатку с разными ценными предметами пришлось припереть к самой стене, расставить ее пошире. Путешественники тщательно укрепили ее, обложив со всех сторон снегом и большими камнями. Но бешеный порыв ветра сорвал ее и унес.

Сидя в лагере, люди ожидали, что крышу вот‑вот снесет, не зная, что в таком случае придется делать. Чтобы уберечься от этого, они старались изо всех сил прочнее укрепить ее. Через четырнадцать часов крышу‑таки снесло ураганом, в тот самый момент, когда путешественники пытались приколотить один угол. Их разом завалило снегом, и они, задыхаясь, нырнули в свои спальные мешки. Немного погодя Боуэрс высунул голову и по возможности нормальным тоном сказал: «Мне отлично». — «Нам тоже», — откликнулись другие.

После того все молча пролежали ночь и половину следующего дня. Между тем ветер завывал, не унимаясь. Снег проникал во все щели мешков. Лежавшие в них дрожали, не представляя себе, чем это кончится.

Палатка путешественников после метели

[Это был тот самый шторм (23 июля), во время которого мы отметили максимальную силу ветра. По‑видимому, там, на мысе Крозье, он достиг еще большей силы, чем у нас.]

В следующий день к полудню ветер стал спадать, и несчастные путники выползли из своих обледенелых гнезд. Первым делом они кое‑как закрепили покрышку и затопили печку. В первый раз за двое суток люди поели и стали придумывать, как бы построить более надежное убежище. Решили, что каждую ночь следует поглубже рыть яму и как можно лучше прикрывать ее половиком. На этот раз путешественникам повезло: в четверти мили к северу они напали на лежавшую между камнями палатку. К их удивлению, палатка была почти совсем целой, что свидетельствовало о необычайной добротности материала.

На другой день Уилсон с товарищами пустились в обратный путь, но тут нагрянула новая пурга и продержала их двое суток. К этому времени все вещи путешественников пришли в неописуемое состояние. Спальные мешки так замерзли и затвердели, что их невозможно было не только скатывать, но даже мало‑мальски согнуть, не ломая кожи. Пуховая подкладка в оленьих мешках Уилсона и Черри‑Гаррарда едва затыкала изнутри такие трещины. Все носки, меховые сапоги и меховые рукавицы давно покрылись слоем льда. На ночь путешественники клали их в боковые карманы, но они не то чтобы сохли, но даже не оттаивали. Черри‑Гаррарду иногда требовалось три четверти часа, чтобы влезть в свой мешок, который так сплющился, смерзся, что без большого труда его невозможно было раскрыть.

Невозможно себе представить ужасное положение злополучных путников, когда они брели домой через Барьер при температуре, упорно державшейся ниже ‑60° [‑50 °C]. Но они все‑таки добрели сперва до мыса Хижины, а на следующую ночь и до дома.

Уилсон огорчен, что ему мало удалось наблюдать пингвинов. Для меня же и всех оставшихся на зимовке полезно представить в своем воображении картину этого предприятия — одного из удивительнейших подвигов в истории полярных стран. Люди не убоялись ужасов полярной ночи, не убоялись сразиться с невообразимыми морозами и свирепейшими снежными бурями. В этом факте заключается нечто новое. В течение пяти недель упорствовали люди и выдержали. Это ль не геройство? Поход к мысу Крозье обогатил наше поколение таким сказанием, которое, нужно надеяться, никогда не забудется.

Притом результаты этого похода далеко не ничтожны. Мы отныне будем знать, когда и при каких условиях кладет яйца такая замечательная птица, как императорский пингвин. Даже если наши сведения останутся неполными по части ее эмбриологии, мы обязаны нашим товарищам знанием метеорологических условий, существующих зимой на Великом ледяном барьере. До сих пор мы только имели некоторое представление о суровости этих мест; теперь же имеем доказательства. На климатологию пролива Мак‑Мурдо пролит яркий свет. [89]

Результаты экспериментов по части диеты и экипировки, проделанных во время похода с санями на мыс Крозье

Несколько пунктов, интересовавших нас в связи с предстоящей экспедицией к полюсу, выяснены удовлетворительно. Наши товарищи, отправляясь в поход, поставили себе задачей испытать разные пищевые рационы. Они взяли с собой только пеммикан, [90] коровье масло, сухари и чай. В первые же дни они нашли, что Уилсон слишком налег на жир, а Черри‑Гаррард — на сухари, и установили золотую середину, оказавшуюся равно удовлетворительной для всех. Была предложена только одна перемена — прибавить за ужином какао. Наши товарищи решили удовольствоваться горячей водой, полагая, что чай отнимет у них последнюю надежду на сон.

Относительно спальных мешков можно сказать так: внутренний мешок из гагачьего пуха, пожалуй, полезен некоторое время весной, но он скоро леденеет, вследствие чего значительно увеличивается его вес.

Боуэрс один только не пользовался все время мешком из гагачьего пуха. За время путешествия он каким‑то непостижимым образом умудрился вывернуть и вытрясти свой спальный мешок из оленьей шкуры два или три раза.

Вот таблица, из которой становится ясно, какова разница в весе спальных мешков до и после этой операции:

Это дает некоторое понятие о том, сколько мешок набирает льда.

Двойной палаткой остались очень довольны. Обычный вес ее 35 фунтов, а по возвращении достиг 60 фунтов. Лед по большей части скапливается на внутренней палатке.

Подошвы с шипами все хвалят, кроме Боуэрса, у него какая‑то странная привязанность к прежней обуви. Мы улучшили множество деталей одежды, рукавиц и обуви, но устранить затруднения, возникающие в связи с ношением этих предметов в жестокие холода, по‑прежнему невозможно. Все, что может изречь по этому поводу Уилсон, сводится к тому, что «экипировка превосходна, превосходна». Я уверен, что, насколько опыт мог нас научить, мы близки к совершенству. Пожалуй, только меховое одеяние эскимосов превосходит наше. Но об этом можно затеять лишь академический спор, так как испытать его сейчас немыслимо.

Во всяком же случае мы можем утверждать, что наша система одеяния выдержала гораздо более серьезное испытание, чем какая‑либо другая, включая мех.

Результат путешествия: Уилсон потерял 31/2 фунта, Боуэрс — 2 1/2 фунта, Черри‑Гаррард — 1 фунт.

Глава XIII. Возвращение солнца

Четверг, 3 августа. У нас так долго держалась хорошая ясная погода при не особенно низких температурах, что мы едва ли вправе роптать на перемену, которую нашли, проснувшись сегодня утром. Слоистые облака широким покровом застлали небо, а ветер налетел знакомыми порывами, предвещающими шторм. Сила ветра весь день медленно возрастала. Температура воздуха поднималась вплоть до ‑15° [‑26 °C], но снега пока еще нет. Пары, закрывавшие Эребус утром, уносило к NW. Сейчас гора опять скрылась.

Наши ожидания так часто не сбывались, что мы признаем себя положительно неспособными предрекать погоду. Поэтому‑то не решаемся предсказать метель, даже ввиду такого беспокойства в природе. Не менее обманчива записка, врученная Симпсону профессором Сиднейского университета Дэвидом, сопровождавшим Шеклтона в качестве геолога. Записка содержит описание явлений, предвещающих бури, вместе с объяснением причин и действий здешних пург. Ни разу не случилось ничего такого, что бы подтверждало его наблюдения. Мало того, наши наблюдения много раз противоречили им. По правде сказать, ни одной буре не предшествовали одни и те же явления. Это — факт.

Низкая температура, испытанная нашими товарищами на Барьере, естественно заставила нас задуматься о положении Амундсена и его норвежцев. Если и у них термометры постоянно показывают температуру ниже ‑60°, то норвежцы переживут страшную зиму. Трудно поверить, чтобы у них собаки не передохли. Я бы очень тревожился, если б Кэмпбел был там.

Суббота, 5 августа. Небо все такое же бурное, но изменений в погоде пока нет. Сегодня выпало довольно много легкого снега. Свежий северный ветер гонит его, и получается очень странный, но красивый эффект на севере. Окрашенные ярким пурпуром сумерки как бы просвечиваются сквозь дымку.

Путешественники, возвратившиеся с мыса Крозье, насмешили нас, рассказав про случай с Боуэрсом. На обратном пути он нашел унесенную ветром палатку, устроил из нее нечто вроде чехла, укрепив ее вокруг себя и своего спального мешка. При этом Боуэрс объявил, что если теперь ветер и унесет палатку, то пусть уносит заодно и его.

Возобновились лекции. Вчера Симпсон прочел нам прекрасную лекцию по общей метеорологии. С помощью таблиц он показал разницу силы солнечных лучей в полярной и экваториальной областях. Выходит, что при разнице в 80° по широте солнце дает тепла приблизительно всего лишь на 22 % меньше, чем на любой точке экватора. Опять‑таки с помощью таблиц Симпсон сделал сравнение температур воздуха на разных широтах. Если судить по этим таблицам, лето у Южного полюса на 15° холоднее, нежели у Северного; зато зима на 3° теплее, чем у Северного полюса. Другое дело, конечно, если зимовать на самом Барьере. Не думаю, чтобы Амундсен уступил эти 3°!

От обсуждения вопроса о температурах наш лектор перешел к давлениям и возрастающему градиенту в условиях высоких южных широт, как это показали результаты экспедиции на «Дискавери». Это, безусловно, базируется на теории, согласно которой антициклон возникает в районе Южного полюса. Обсуждались также теории Локкиерса— они подтверждаются множеством фактов. Западные ветры бурной части Атлантического океана являются якобы циклонами, следующими один за другим. По гипотезе Локкиерса, восемь или десять циклонов беспрестанно вращаются, двигаясь со скоростью 10° долготы в день. Локкиерс представляет себе при этом, что они простираются от 40‑й параллели за пределы 60‑й, вызывая, таким образом, сильные западные ветры в бурной части Атлантического океана и восточные и южные — на 60 и 70°. За 70° обычно возникает неравномерное проникновение холодного воздуха из полярного района с восточным компонентом, характерным для состояния антициклона.

Симпсон разработал новую теорию этого явления. Он предполагает, что поверхностный слой воздуха быстро охлаждается над территориями континента и Барьера и что край этого холодного района охвачен теплым воздухом южных границ локкиеровских циклонов. В результате устанавливается состояние неустойчивого равновесия, которое очень легко может перейти в движение. Поскольку, как мы обнаружили, массы холодного воздуха разных температур смешиваются с величайшим трудом, данное положение нельзя облегчить каким‑либо последовательным процессом. Оно будет сохраняться до тех пор, пока поток не освободится в результате какой‑либо другой, менее значительной причины, и тогда, когда толчок уже дан, он вызывает огромную пертурбацию. Принято считать, что теплый воздух проходит по направлению к полюсу в высоких слоях, непрерывно от экватора. Это тот самый потенциально теплый воздух, который, смешавшись в результате пертурбации с холодным воздухом внутреннего слоя, придает такую высокую температуру нашим ветрам.

Такова эта теория. Ее, как и предшествующую ей, можно подвергнуть сомнению и оспорить, и, конечно, в результате наших работ с воздушным шаром или других наших наблюдений она будет опровергнута или изменена. Пока что, однако, совсем неплохо поддерживать мысль в состоянии деятельности подобного рода проблемами. Это прокладывает путь к прогрессу.

Воскресенье, 6 августа. Воскресный день проходит по установленному порядку. Пение духовных песен достигло у нас такого совершенства, что мы начинаем гордиться своим хором. В полном составе он звучит весьма солидно.

Утро было пасмурным. При бледном освещении и слабых тенях колорит такой, точно пейзаж замазан мелом. Все тускло и плоско.

После полудня небо прояснилось. Вставшая над Эребусом луна залила бледным золотом разбегавшиеся облака. Теперь, вечером, в воздухе стоят ледяные кристаллы и пары снова собираются в слоистые облака. Вот уже несколько времени, как правильно чередуются облачность и ясность неба. Приятную новость при этом представляет безветрие.

Аткинсон исследовал кровь всех ходивших на мыс Крозье и нашел в ней слабое увеличение кислотности, чего и следовало ожидать. Отрадно, что нет признака цинги. Если бы употребление консервов склоняло организм к этой болезни, то продолжительность и неблагоприятность данных условий должны были бы ее вызвать. Думаю, нам нечего страшиться цинги и в предстоящем дальнем походе к полюсу.

Несколько раз я беседовал с Уилсоном о их переживаниях во время экскурсии на мыс Крозье. Уилсон говорит, что больше всех страдал, несомненно, Черри‑Гаррард, хотя он не только не жаловался, но все время старался помогать другим.

Кстати: мы оба пришли к заключению, что труднее приходится самым младшим по возрасту. Примером этому служит Гран, который моложе всех (ему 23 года), а теперь и Черри‑Гаррард, 26 лет. Уилсон (39 лет) говорит, что он никогда так мало не страдал от холода, как во время этого похода. Видимо, самый лучший возраст для подобной работы — от 30 до 40 лет. Боуэрс, конечно, чудо; ему 29 лет. Перешедшим сороковой год жизни утешительно вспомнить, что Пири, когда он достиг полюса, было 52 года!!

Четверг, 10 августа. Почти нечего заносить в дневник, я занимался другими записями.

Погода эти дни стояла умеренно хорошая и по‑прежнему совершенно непонятная. Ветер наблюдался как при ясном небе, так и при облачном. Во вторник подул довольно сильный ветер, но до шторма не дошел. Поднялся он без всяких предзнаменований, и все, что мы считали ими, оказалось вздором. Вернее всего, следует быть всегда готовым к ветру, но не ожидать его.

Свет быстро прибавляется. Дэй приделал к нашему окну еще одну раму, так что новый свет проникает в комнату сквозь тройные стекла. Теперь между рам собирается немного льда.

Лошади здоровы, но доставляют много хлопот. Все были покойны, а тут вдруг расшалились до невозможности. Чайнамен все еще брыкается и визжит по ночам. Антон уверяет, будто лошадь так делает, чтобы согреться. Возможно, это отчасти и верно.

Когда Чайнамен ест снег, он обыкновенно забирает его в рот слишком много и сразу глотает. Забавно смотреть на него в эту минуту. Видимо, от снега коню становится внутри холодно. Он переминается на всех четырех ногах, и выражение морды при этом у него обиженное, пресмешное. Но не успеет снег растаять, как Чайнамен принимается опять за прежнее. Другие лошади берут снег понемногу или дают большому комку растаять на языке. Это тоже вызывает забавную гримасу.

Виктор и Сниппетс — неисправимые грызуны. Если передняя доска стойла на месте, они ни на минуту не перестают ее грызть. Приходится убирать доску, как только кончается кормежка. Тогда они ищут что‑нибудь другое, за что бы можно ухватиться зубами.

Боунз без всякого повода принялся лягаться по ночам, исколотил всю заднюю стену стойла. Мы покрыли доски мешками, так что стук нас не беспокоит, но отучить коня от этой привычки нет возможности. Досаднее всего то, что своими замашками лошади могут повредить себе. Одно хорошо, благодаря очень простому средству — обмыванию настоем табака — вши вывелись. Отс видел, как применяли это средство у них в полку, и испытал его здесь. Это тем большее счастье, что у нас вышли все химические препараты, обыкновенно употребляемые в подобных случаях.

Я окончательно отобрал лошадей, которые пойдут с нами к югу, и распределил их между людьми. Начиная с 1 сентября новые провожатые примут лошадей на свое попечение, чтобы как можно лучше узнать их и приучить их к себе.

Такое распределение имеет ряд совершенно очевидных преимуществ. Вот новый список:

Боуэрсу — Виктор

Уилсону — Лобби

Аткинсону — Джию

Райту — Чайнамен

Черри‑Гаррарду — Майкл

Эвансу (квартирмейстеру) — Снэтчер

Крину — Боунз

Кэохэйну — Джимми Пигг

Отсу — Кристофер

Мне и Отсу — Сниппетс

Вчера Боуэрс и Симпсон в первый раз после долгого времени опять запустили шар.

Шар поднялся по южному ветру, но остановился на ста футах, затем взвился еще на 300–400 футов и после того полетел уже прямо в южном направлении над островами Острого хребта. Казалось, все шло хорошо. Шнурок, пока его держали, натягивался, потом, как и надлежало, свободно повис. Мы проследили нить на расстоянии двух миль или больше, бегая по прямой линии до острова Острого хребта. Она шла прямо на этот островок, но обрывалась в нескольких сотнях метров от него. Обошли весь островок, думая найти шар, но безуспешно. Почти то же самое случилось, когда запускали шар в последний раз. Мы недоумеваем: в чем причина? Близость потоков воздуха, непрерывно движущихся к нам с юга, — весьма интересное явление.

Наши путешественники все еще никак не придут в себя. Сильно болят ноги, налицо и другие признаки переутомления. Спешу исключить Боуэрса, который, как бы себя ни чувствовал, с обычной бодростью побежал искать шар.

Вчера днем во время прогулки я наблюдал удивительно эффектное зрелище: полная луна ярко светила со стороны противоположной блекнувшим сумеркам. Айсберги освещались с одной стороны бледно‑желтым светом луны, а с другой — еще более бледным светом дня холодного, зеленовато‑голубоватого оттенка. Получался контраст поразительной красоты.

Пятница, 11 августа. Ночью началась давно ожидавшаяся пурга.

Вчера вечером Отс прочел вторую лекцию «Об уходе за лошадьми». Он был краток и не отклонялся от темы. «Не рождается, а создается»— таково его суждение о хорошем специалисте по тренировке животных. «Лошади совершенно неспособны мыслить, но обладают великолепной памятью». Зрительные и слуховые ассоциации напоминают им обстоятельства, при которых они впервые увидели или услыхали что‑то. Кричать на лошадь бесполезно: девять раз из десяти она крик будет ассоциировать с чем‑то неприятным и, взволновавшись, сама учинит неприятность. Со стороны седока, сидящего верхом на брыкающейся лошади, смешно кричать «Гей!».

— Я это знаю, — сказал Отс, — потому что я сам это делал. Следует также помнить о том, что повышение голоса при обращении к одной лошади может вызвать проявления беспокойства у других лошадей. Самое главное — быть твердым и спокойным.

— Память лошадей, — объяснял Солдат, — предупреждает их о предстоящих событиях.

Он приводил примеры, когда кони охотников и беговые лошади перестают есть и проявляют другие признаки крайнего возбуждения еще до наступления событий, к которым их подготавливают. Поэтому нужно применять все усилия к тому, чтобы держать лошадей в лагере в спокойном состоянии. Их следует укрывать сразу же после остановки и не снимать попон до самого последнего момента перед выступлением в поход.

Дав несколько указаний относительно управления лошадьми, лектор перешел к вопросу о мерах по улучшению наших конюшен. По мнению Отса, было бы хорошо, если б для каждой лошади имелось более просторное стойло, а также небольшая соломенная подстилка, на которую она могла бы ложиться. Некоторые наши лошадки ложатся, но редко лежат дольше 10 минут, потому что им слишком холодно лежать на земле. Отс также считает, что было бы разумно до наступления зимы остричь животных, сомневаясь в целесообразности чистить лошадей.

Затем он перешел к некоторым практическим вопросам, связанным с приготовлениями к предстоящему путешествию на юг, — мешкам‑кормушкам, привязям, попонам. Отс предложил забинтовать всем лошадям ноги.

В заключение лектор затронул такие сложные вопросы, как снежная слепота лошадей и трудности передвижения по рыхлой поверхности льда. В качестве предохранения от первой Отс предложил выкрасить лошадям челки, довольно сильно уже отросшие.

Отс любит заканчивать свои рассказы какой‑нибудь веселой историей. История, рассказанная вчера вечером, вызвала взрывы хохота, но, увы, повторить ее невозможно — она абсолютно нецензурна.

Мы обсуждали в основном последний пункт лекции, а именно: снежную слепоту лошадей. Выкрашенные челки показались неудовлетворительным решением проблемы. Самым рациональным предложением можно считать шляпу от солнца. Это лучше, чем шоры. Еще лучше — козырек над глазами, прикрепленный к недоуздку. Сомневаюсь, чтобы этот вопрос трудно было уладить. Проблема лыж для лошадей куда более серьезная. За последнее время мы немало поломали над ней голову, а квартирмейстер Эванс мастерит пробные лыжи для Снэтчера. При этом он руководствуется нашими смутными воспоминаниями о башмаках, которые надевают, когда косят траву на лужайках.

Помимо вопроса о форме лыж, возникает проблема их крепления. По этим обоим вопросам поступили вчера всевозможные предложения, и многое разъяснилось благодаря спорам. Я считаю, что с незначительными изменениями наши теперешние лыжи для лошадей, сделанные по принципу решетки или теннисной ракетки, являются в конце концов наиболее приемлемыми. Единственный их недостаток — это то, что они сделаны для очень рыхлого снега и излишне велики для условий Барьера. Это приведет к тому, что на трудных местах они будут деформироваться. Наилучший выход из положения — принять за основу башмаки, надеваемые во время подстрижки травы на лужайках, которые представляют нечто вроде твердого мешка над копытом, и усовершенствовать их.

Понедельник, 14 августа. За сравнительно кратковременной бурей, при ветре, дувшем со скоростью 50 миль в час, и температуре ‑30° [‑35 °C] последовали два дня чудной безветренной погоды. Сегодня — третий такой день. В ясные дни на протяжении 3–4 полуденных часов совсем светло, отчего веселеют и люди и животные.

При малейшей возможности лошади удирают от своих провожатых, пускаясь галопом, распустив по ветру хвосты и высоко вскидывая задние копыта. Собаки не менее игривы и много подвижнее, чем в темное время. Эскимосскую пару взял на себя Клиссолд. Он их объезжает. В субботу его сани перевернулись у приливной трещины. Клиссолд остался на снегу, а его упряжка исчезла в отдалении. Вожак, взятый им из упряжки Мирза, возвратился много позднее, он умудрился перегрызть сбрую, «эскимосов» же нашли на расстоянии двух миль, за ледяным бугром. Вчера Клиссолд ездил на этих собаках на мыс Ройдса и привез оттуда груз по 100 фунтов на каждую. Недурно, в особенности если подумаешь, что Мирз объявил эскимосских собак никуда не годными. Клиссолда стоит похвалить.

Вчера опять пускали шар, на этот раз с большим успехом. Шар, прежде чем отделиться от шнурка, пролетел четыре мили, и прибор упал без парашюта. Около 2 V2 миль шнурок протянулся в северном направлении, затем повернул обратно и лег в 30 ярдах параллельно первому направлению. Прибор нашли невредимым вместе с аккуратно выполненной записью.

Последние дни Нельсон все больше времени находится вне дома. Он провел серию опытов с изменением температур, отобрал пробы воды, и, хотя результаты крайне незначительны, все проделано им чрезвычайно точно. Его методы отличаются большой научной обоснованностью, которая теперь считается необходимой при выполнении подобного рода работ. Надо признать, что он принадлежит к числу тех немногих людей, которые имеют опыт в этой области. Вчера Нельсон с помощью Аткинсона и Черри‑Гар‑рарда вытащил со дна сеть. Аткинсона очень интересует эта работа. Он добился замечательных результатов в ней, в частности обнаружив у тюленей множество новых паразитов. Он пытался установить наличие связи между ними и аналогичными паразитами, которые обнаружены у рыб, в надежде проследить полный цикл жизни в организме первичного и промежуточного «хозяина». Но оказалось, что «хозяевами» паразитов, смежными с рыбами, могут быть также моллюски или другие существа, которыми питаются рыбы. Из этого следует, что перед Аткинсоном открываются новые перспективы для изучения производимых Нельсоном уловов. Жизненный цикл, совершаемый более сложными организмами, обитающими в этих краях, отличается сравнительной простотой — обстоятельство, таящее в себе большие возможности для паразитолога.

Прогулки теперь доставляют большое удовольствие. Все так красиво в этом полусвете, когда алеет северное небо, по мере того как дневной свет меркнет.

Вторник, 15 августа. Прибор, отделившийся от шара, показывает, что он поднялся на 2,5 мили и что температура на этой вышине всего на 5–6° по Цельсию ниже, чем на поверхности земли. Можно полагать: если этот воздушный слой простирается и над Барьером, то его температура там должна быть значительно выше, нежели на поверхности. Симпсон же предполагал, что над Барьером находится очень холодный слой атмосферы.

Ацетилен вдруг изменил нам, и я в первый раз пишу при дневном свете.

Этой ночью впервые получился прирост к нашей колонии: Лэсси произвела на свет шестерых или семерых щенят. Мы всю семью устроили в конюшне, возможно теплее и уютнее.

Очень отрадно видеть, какие хорошие отношения установились между нашими молодыми русскими и всеми остальными. Оба они усердно работают. У Антона работы больше. Дмитрий умнее и начинает порядочно говорить по‑английски. Оба отлично уживаются со своими сослуживцами, и вчера забавно было наблюдать, как маленький ростом Антон, расшалившись, нахлобучил на голову великану Э. Эвансу поярковую шляпу.

Райт вчера читал доклад о радии.

Наиболее интересным из затронутых им вопросов был вопрос о радиоактивных элементах, наводящий на мысль о превращении металлов. Потом беседа касалась значения открытия радиоактивности для физических и химических теорий о происхождении материи, для объяснения геологией температурного режима Земли, для медицины, использующей радиоактивность в лечебных целях. Геологи и врачи не придавали большого значения радиоактивности, но физики, конечно, превозносили свой товар, и это оживляло спор.

Четверг, 1) августа. Погода за последнее время баловала нас. Пожаловаться на нее не можем. Температура воздуха все держится около ‑35° [‑37 °C], ветра очень мало, и небо ясно. В такую погоду на протяжении трех часов до полудня и стольких же после полудня совсем светло. В эти часы пейзаж и небо раскрашиваются в прелестные нежные тона. Сегодня в полдень вершины Западных гор и вершина Эребуса были ярко освещены солнцем, тогда как за последнее время висевшие над Эребусом пары сгущались в необычайно темные и фантастичные по форме облака.

Шар запускается теперь ежедневно. Вчера прибор был торжественно выручен, но сегодня шнур завлек следивших за ним в скопление айсбергов и там взвился ввысь. Потом за ним гнались по открытому льду в сторону острова Палатки, затем к Неприступному острову и обратно. Стемнело прежде, чем кончилась погоня. Бежавшие направлялись уже к острову Острого хребта.

Бессовестная Лэсси убила всех своих щенят. Это объясняется, может быть, тем, что она щенилась в первый раз. Пока бедные крошки были живы, она то и дело убегала от них. Когда же ее приводили к ним силой, она или затаптывала их или ложилась на них, пока не уходила последнего. Ужасно досадно.

По мере того как прибавляется свет, все работают больше и усерднее. Весело смотреть на такую усиленную деятельность.

Пятница, 18 августа. Аткинсон прочитал нам вчера вечером лекцию о цинге. Он говорил медленно и вразумительно, но все же ясно уяснить себе, что это за болезнь, никак нельзя. Он сделал краткий обзор ее истории и сообщил о средствах, давно применяемых для ее лечения во флоте.

Он довольно подробно описал симптомы: депрессия, слабость, обмороки, петихиальная сыпь, [91] багровые пятна, набухшие десны, поражение тканей, отеки и т. п. еще более скверные вещи. Он рассказал далее о некоторых теориях, имеющихся на этот счет, и о методах лечения, применяемых в соответствии с ними. Ближе всех подошел к истине Ральф, обнаружив снижение хлора и щелочи в моче. Сэр Элмрот Райт считает, что истину открыл он при помощи методов, применение которых стало возможным только в последние годы. Он обнаружил повышенную кислотность в крови, интоксикацию кислотой. Это состояние повышенной кислотности наступает благодаря наличию двух солей — двууглекислого натрия и натриевой соли фосфорной кислоты; они вызывают наблюдаемые симптомы и инфильтрацию жира в органы, что приводит к ослаблению сердечной деятельности. Метод получения и исследования сыворотки пациента был уже описан (титрование, колориметрический метод измерения процента содержания веществ в растворе), так же, как и анализ, производимый при помощи лакмусовой бумаги нормального или сверхнормального раствора. При этом анализе сыворотка рядового здорового человека дает обычно показатели от 30 до 50; больного же цингой — 90.

Молочно‑кислый натрий увеличивает щелочность крови, но в незначительных пределах и является единственным химическим средством лечения.

Вот все, что касается диагноза, но вопрос о причинах, профилактике и лечении болезни становится от этого не намного яснее. Фактически мы в этой области не сделали почти никаких успехов. Лектор, однако, продолжал знакомить нас с практической стороной вопроса.

Короче, он считает основной причиной испорченную пищу. Тем не менее второстепенные или побочные причины могут оказаться еще более способствующими развитию болезни. Сырость, холод, скверный воздух, плохое освещение — собственно, любые факторы, выходящие за пределы нормального и здорового существования. Единственное средство борьбы с болезнью — изменить эти факторы. Что касается диеты, то лучшим целебным средством являются свежие овощи. Лектор проявил неуверенность в целебных качествах свежего мяса, но допустил, что это возможно в условиях полярного климата. Лимонный сок годится, только если принимать его регулярно. Он слегка затронул соответственные качества различных растительных веществ, выразив сомнение в пригодности тех, которые содержат слишком много фосфатов, например чечевица. Затем Аткинсон вновь перешел к теории, рассказывая снова о причинах окисления под действием бактерий и о возможности инфекции в эпидемической форме. Уилсон, по‑видимому, неохотно соглашается с теорией «интоксикации кислотой»; он считает, что она еще «не доказана». Его замечания, как всегда, были разумными и практичными. Он доказал ценность свежего мяса в условиях климата полярных районов.

В настоящее время мысль о цинге от нас далека, но после того, что мы пережили во время экспедиции на «Дискавери», мы сознаем, что нельзя отказываться от любого труда, как не следует пренебрегать никакой, самой ничтожной предосторожностью, чтобы предохранить себя от этого врага. Следовательно, такой вечер, как вчерашний, принесет большую пользу.

Можно с уверенностью сказать, что у нас здесь цинги не будет, однако нельзя быть уверенным в том, что мы ее избегнем в предстоящем путешествии к полюсу. В нашей власти одно: принимать все предосторожности, какие только возможны.

Сегодня я сбегал на так называемый остров Палатки и взобрался на самую вершину его. Я там не был с 1903 г. Меня поразило большое количество сыпучего песка на острове. В направлении от юга к северу песок как будто становился мельче. Оттуда открывался славный вид: особенно хорошо виден Пролом, образовавшийся в результате разрушения Ледникового языка. От дома до вершины острова и обратно будет миль 7 или 8. В такую погоду — это хорошая для здоровья прогулка.

Стоя наверху и любуясь чудным видом на горы, острова и глетчеры, я подумал, какая разница с тем, что видят норвежцы. Позади них — необозримая, белая равнина Барьера; впереди — столь же необозримое море под ледяным покровом. Одна ширь да гладь, ничего, что могло бы служить путеводным знаком, если изменит свет. Только едва ли они отходят далеко от дома.

Такое положение в будущем для нас неблагоприятно.

Погода все еще держится. Шестой день без ветра.

Воскресенье, 20 августа. Вчера началась давно ожидаемая пурга. Началась она с сильного ветра, который с помощью температуры воздуха, поднявшейся до +2° [‑16 °C], вымел лед и сделал его чистым и гладким. На днях я еще мог ходить везде в своих меховых сапогах на подошвах из тюленьей кожи, теперь же нужна большая осторожность, чтобы не поскользнуться на каждом шагу. Я считаю, что это вызвано сильным таянием ледников (абляцией).

Небо сегодня ясное, но ветер еще сильный, хотя и теплый. Я прошелся вдоль берега Северной бухты и влез на глетчер по затвердевшему сугробу, нанесенному в образовавшуюся во льду лощину. Было круто и скользко, но зато этим путем можно подняться на Вал, минуя скалы, которые режут мягкую обувь.

Проблемы ледяного покрова в наших окрестностях становятся все более заманчивыми и непонятными, по мере того как с наступлением светлой поры мы снова возвращаемся к их исследованию. Некоторые из этих проблем будут разрешены.

Понедельник, 21 августа. Вчера вечером всех взвешивали и измеряли. Удивительно, как мало мы изменились. По тому, что показывают динамометр и спирометр, у нас как будто прибавилась сила мышц и легких, но вес изменился очень мало. Я за зиму потерял почти 3 фунта, и то это случилось за последний месяц, когда было больше моциона. Вообще мы можем быть вполне довольны состоянием нашего здоровья.

С лошадьми нет сладу. Сегодня из четырех три сбежали. Кристофер и Сниппетс убежали от Отса, а Виктор от Боуэрса. Это у них не от дурного нрава — просто застоялись и разрезвились. Но боюсь, что мы не справимся с ними, когда дело дойдет до постоянной работы в санях. Отс теперь не дает овса, иначе они совсем отобьются от рук. Отрубей, на беду, у нас маловато.

Вторник, 22 августа. Я снова принялся за изучение ледников. В 300 метрах от нас есть глетчер, лицевая сторона которого представляет множество загадок.

Вчера Понтинг рассказывал нам о своих путешествиях по Индии. Он не скрывает того, скольким он обязан своими знаниями разным «путеводителям», но рассказывает хорошо, и туманные картины у него замечательные. Собственные воспоминания выходят у него драматичными. Мы с увлечением слушали описание восхода солнца в священном городе Бенаресе.

На рассвете молящаяся толпа купающихся в священной реке. Бесконечно повторяемый молитвенный обряд. Затем, когда солнце постепенно восходит, воцаряется внезапное молчание всех этих тысяч людей, такое молчание, которое можно, кажется, осязать. Наконец, при появлении первых лучей из десятков тысяч гортаней вырывается восторженный крик, одно лишь слово: «Амба». Этот импрессионистский стиль рассказа чрезвычайно привлекателен и, естественно, требует от лектора широкого кругозора. Итак, перед нами проходили Джайпур, Удайпур, Дарджилинг и множество других, самых разнообразных мест и предметов — храмы, статуи, множество памятников и древних погребений, чудесные изображения замечательного Тадж‑Махала, лошади, слоны, аллигаторы, дикие кабаны, фламинго. Затем следовали воины, факиры и баядерки. Целый ливень впечатлений. Нельзя не заметить бесспорную привлекательность подобной манеры; эффект получается обаятельный. В лекциях вообще обращается слишком много внимания на то, чтобы связывать один эпизод с другим. Напрасно. Лекция вовсе не должна представлять одно связное целое. Может быть, даже лучше, чтобы этого не было.

Я в эту ночь был дежурным и наблюдал за приближением пурги, которой предшествовали необычайные явления. Между 1 и 4 часами пополуночи небо очень медленно затянуло облаками. Около 2 ч 30 м температура быстро поднялась от ‑20° [‑29 °C] до ‑3° [‑19 °C]. Барометр падал с редкой в этих краях быстротой. Вскоре после 4 ч налетели порывы ветра, но без снега. Одно время скорость порыва ветра возросла от 4 до 68 миль в час и не более как за минуту опять упала до 20 миль. Другой шквал достиг скорости 80 миль, но начался не с такой низкой цифры.

Любопытно было наблюдать действие пурги на дом. Сначала — все тихо, потом она обрушивается с такой силой и треском на вентиляторы и трубы, точно сейчас все поломает и разгромит. В такие минуты с удовольствием вспоминалась солидность нашей постройки. От подобного порыва даже тяжелая, засыпанная снегом крыша конюшни, вполне укрытая с подветренной стороны, содрогалась с большой силой. Легко можно было представить себе, каково‑то пришлось нашим странникам на мысе Крозье, когда снесло их крышу.

Когда в 6 ч утра пошел снег, порывистость ветра унялась и началась нормальная пурга.

Сегодня сильный ветер. Он гонит по небу рваные клочья облаков и подымает с сугробов массы снега. Бурный день для встречи солнца! Будь сегодня хороший день, мы бы в первый раз увидели солнце. Вчера оно освещало предгорье на западе, но сегодня мы видели только позолоченные, бешено несущиеся облака. А хорошо, когда вдруг обдаст тебя дневным светом.

Среда, 23 августа. Вчера вечером мы встречали восход солнца шампанским, объединив это празднество с днем рождения Виктора Кэмпбела, с которым оно совпало. Встречали солнце, но не видали его, а потому и шампанское не радовало. Между тем буря продолжается. Ночью она достигла полной силы. В течение нескольких часов ветер держался средней скорости 70 миль в час. Температура воздуха достигла +10° [‑12 °C], и снега выпало масса. Сегодня в 7 ч утра его крутило в воздухе, как никогда.

Можно подумать, что сила бурь соразмеряется продолжительностью предшествующих им редких полос хорошей погоды.

Четверг, 24 августа. Еще день и ночь яростного ненастья, а конца все не видать. Температура воздуха достигла +16° [‑8 °C]. Временами снег перестает падать, тогда быстро уменьшается пурга, но за такими передышками скоро следуют новые массы снега. На дворе совсем тепло, можно ходить с непокрытой головой. Из этого и заключаю, что человек в самом деле до известной степени закаляется и привыкает к морозу. В Англии, я думаю, никто не захочет выходить в бурю с непокрытой головой при такой температуре. Мы третий день сидим в доме. Это скучно, но ничего не поделаешь. На дворе в воздухе такая муть, что за несколько шагов ничего не видать.

Пятница, 25 августа. Шторм продолжался всю ночь. Сегодня утром еще сильный ветер, но небо ясно. Снег больше не несет, и замешкавшиеся над Эребусом немногие облака, формой похожие на спину кита, сулят дальнейшее улучшение погоды.

Вчера вечером в северной части горизонта стояла такая черная туча, что если бы мы столько раз не обманывались в течение зимы, можно было бы поклясться, что там где‑нибудь открытая вода. Я считаю причиной этого явления тень, отбрасываемую уходящими снеговыми тучами. Сегодня небо к северу чисто, так что море не могло вскрыться в проливе.

Во время снежных пург, если уже решиться выйти ненадолго, необходимо надевать непромокаемые вещи, так как шерсть и сукно в две минуты тяжелеют от оседающих на них снежных кристаллов и, попав в тепло, тотчас же промокают, хоть выжимай.

Я не очень‑то привыкаю к какой‑нибудь одежде, но должен признаться в большой любви к моему заслуженному форменному пальто за его долголетнюю, верную службу. Двадцать три года прослужило оно верой и правдой, и ничего — живет! Знало оно и дождь, и ветер, и соленую морскую воду, и тропический зной, и арктическую стужу. Оно пережило много поколений пуговиц, от золотой молодости их до бодрой старости, и теперь щеголяет погонами с четырьмя полосками с такой же важностью, как когда‑то щеголяло единственным золотым жгутом скромного лейтенанта. И ему еще далеко до мусорной кучи.

Вчера Тэйлор читал нам свою последнюю лекцию по физической географии, обильно иллюстрированную нашими собственными диапозитивами, снимками, сделанными Понтингом на Альпах, и лучшими иллюстрациями из разных научных книг. Над приготовлениями диапозитивов много потрудились как Понтинг, так и сам лектор.

Темой лекции была эрозия льда. Благодаря иллюстрациям легко было сравнивать формы здешних гор и контуры ледников с теми, которые детально изучены в других местах. Существенным отличием здешних ледников является отсутствие моренного материала на нижних поверхностях, их относительно незначительное движение, их крутые стороны и т. д.

Трудно было бы передать значение, которое имеют различные или одинаковые черты, присущие сравниваемым на снимках объектам, не прибегая к помощи этих снимков. Достаточно отметить, что те моменты, на которые лектор обращал особое внимание, были всем понятны и что лекция была чрезвычайно познавательной.

Причина возникновения так называемых «горных амфитеатров», великолепными образцами которых мы располагаем, все еще несколько загадочна. Кроме того, следует отметить также необходимость произвести исследования, которые могли бы пролить свет на эрозию, имевшую место в прошлые века.

После лекции Понтинг показал нам целый ряд диапозитивов с альпийскими пейзажами. Многие из них являются шедевром фотографического искусства. Для финала Понтинг заснял при магниевом освещении внутренний вид нашего дома, превращенного в аудиторию. Придется немало подрисовать, но в настоящем случае это, мне кажется, более чем позволительно.

Отс рассказал мне, что одна из лошадей — Сниппетс — ест тюлений жир!

Удивительное животное, нечего сказать!

У северной стороны дома, к которой примыкает конюшня, гравий постепенно утоптался и осел, так что под дощатой стеной образовались широкие щели, через которые из конюшни к нам доносятся не очень‑то приятные испарения! Мы стараемся заткнуть отверстия, но до сих пор без большого успеха.

Суббота, 26 августа. Вчера было ясное небо при утихающем ветре, сегодня же почти совсем тихо. Полуденное солнце скрывает от нас длинный склон Эребуса, который спускается прямо к мысу Ройдса.

Вчера в полдень ходил на Вал, но ничего от этого не выиграл. Чтобы увидеть первый луч светила, следует выйти на ледяное поле. Вчера после полудня Эвансу удалось на секунду увидеть оттуда верхний край солнечного диска, в то время как Симпсон увидел то же с Флюгерного холма. Лошади очень резвы, их едва удерживают во время прогулки. Можно с уверенностью сказать, что они чуют возвращение дневного светила. Вчера их выводили утром и днем. Отс и Антон вывели Кристофера и Сниппетса значительно позднее. В 50 ярдах от конюшни лошади сорвались у них и ускакали на лед. Прошел почти час, прежде чем их пригнали. Такие выходки — одна резвость. Порочного в них нет ничего.

Сияний за последнее время наблюдалось сравнительно немного, но вчера ночью в 3 ч опять было хорошее сияние. Сегодня, как раз перед вторым завтраком, солнцем позолотило ледяное поле, и мы с Понтингом пошли к айсбергам. Ближайший из айсбергов недавно перевернулся, и на него легко было взобраться. С вершины его нам ясно было видно солнце над неровными очертаниями мыса Барни. Какое наслаждение стоять тут снова залитым ярким солнечным светом! Мы почувствовали себя совсем молодыми, пели, кричали «ура». Нам вспомнилось ясное, морозное утро в Англии. Все так сверкало! Ощущение было очень бодрое.

Ничего нельзя сказать нового про возвращение солнца после полярной ночи, между тем это такое важное и заметное событие, что обойти его молчанием никак нельзя. Оно изменяет взгляды на жизнь каждого в отдельности человека. Дурная погода уже не так страшна. Если сегодня буря, то завтра будет хорошо. Сегодняшняя проволочка вознаградится завтра.

После полудня я забрался на Вал, и в то время как перелезал через его сопки, до меня доносились радостные крики, песни людей и ржание лошадей.

Мы теперь почти пришли к убеждению, что Вал — это просто морена, покоящаяся на ледяной платформе.

Солнце несколько минут простояло над актинометром, [92] но не произвело на него заметного впечатления. Когда мы тут стояли с судном «Дискавери», то до сентября не могли получить никакого отпечатка. Удивительно, что при таком потоке света тепла так мало.

Воскресенье, 2) августа. Облачное небо и холодный юго‑восточный ветер. Обычный воскресный распорядок дня. Никто не проявляет особого рвения к работе.

Понедельник, 28 августа. Вчера поздно вечером Понтинг и Гран обошли айсберги. Возвращаясь, они увидели собаку, бегущую к ним с севера. Собака бросилась к ним и прыгала вокруг них, не помня себя от радости. Они узнали нашего долго пропадавшего Жулика. Гривка его была в запекшейся крови, и от него несло тюленьим жиром. Брюхо у него было полное, но по острому спинному хребту видно было, что эта сытость у него лишь временная.

Сегодня, при дневном свете, Жулик выглядит совсем молодцом и, очевидно, ужасно рад, что попал домой.

Мы решительно не можем себе объяснить, что с ним случилось. Ровно месяц, как он пропал; как же он все это время прожил? Дорого бы мы дали, чтобы послушать его, если б он мог только рассказать. Против предположения, что пес отлучился самовольно, говорит все его прежнее поведение и радость, с которой он возвратился. Если б Жулик хотел вернуться, он не мог бы заблудиться нигде поблизости, так как, по словам Мирза, в тихую погоду лай наших собак слышен на расстоянии добрых 7–8 миль. Кроме того, всюду есть следы и разные приметы, по которым и люди и животные безошибочно могут находить дорогу. Могу объяснить себе только тем, что Жулика унесло на льдине, хотя, насколько нам известно, открытой воды никогда не было ближе 10 или 12 миль. Опять загадка!

В прошлую субботу запускали шар. Шнурок нашли оторванным на расстоянии мили от станции. Боуэрс и Симпсон исходили много миль в поисках прибора, но так и не нашли его. В качестве объяснения они выставляют такую теорию, что если в воздушных течениях существует большая разница в силе, то шнурок недостаточно крепок, чтобы выдержать напряжение при переходе шара из одного течения в другое. Это изумительно и вынуждает нас применить новый способ. Думаем теперь бросить шнурок и прикреплять прибор к флагу с флагштоком в надежде, что последний при падении вонзится в снег.

Солнце светит в окно. Лучи его уже достигают противоположной стены.

Я как‑то упоминал о любопытных конусах, составляющих такую характерную черту нашего Вала. Они вышиной от 8 до 20 футов, отчасти неправильной формы, но у многих из них очертания совершенно правильны. Сегодня Тэйлор и Гран взяли кирку и лом и принялись разрывать один из маленьких конусов. Сняв слой свободно лежащего щебня, они наткнулись на камень, поперек поверхности которого тянулись две‑три неправильные трещины. Следов льда нет.

Дмитрий и Клиссолд сегодня ходили на мыс Ройдса на двух небольших упряжках собак. Там около дома они нашли собачьи следы, но не думают, чтобы они принадлежали Жулику. Дмитрий полагает, что Жулик подвизался где‑то далеко на западе.

Мыс Ройдса

С мыса Ройдса всегда приносят массу иллюстрированных газет и журналов, привезенных, должно быть, «Нимродом» в его последнее посещение. Делается это якобы из желания доставить развлечение нашим русским товарищам, но на самом деле все находят их очень интересными.

Вторник, 29 августа. Вчера на светочувствительной пластинке актинометра в результате полуторачасового воздействия на него солнечных лучей был зафиксирован отпечаток, тогда как последний раз в субботу на пластинке был найден еле заметный след. Итак, солнце уже дает тепло, хотя столь мало, что установить это можно только с помощью прибора.

Вчера Мирз рассказывал нам про свои похождения на земле лоло, [93] дикой местности в Центральной Азии, принадлежащей Лхасе. Кроме одной плохонькой карты, картин у Мирза не было. Несмотря на это, одним своим чарующим рассказом он продержал нас почти два часа в напряженном состоянии. Скитальчество у Мирза в крови. Он только тогда и счастлив, когда странствует по диким местам.

Мирз сейчас уже мечтает один отправиться на мыс Хижины; ему надоедает та скудная мера цивилизации, какой мы можем пользоваться здесь.

Мирз от природы наблюдателен и обладает невероятной памятью, благодаря чему замечает и запоминает всевозможные факты и явления. Но из‑за недостатка научной подготовки он способен принимать на веру те преувеличения, к которым обычно склонны путешественники, впервые сталкивающиеся с некоторыми непонятными явлениями. Несмотря на подобного рода недостатки, лекция была исключительно интересной.

В экспедиции, о которой нам рассказывал Мирз, он потерял своего товарища и руководителя — бедного Брука. Экспедиция отправилась вверх по реке Янцзы. Из Шанхая до Ханькоу, а оттуда к Ичану участники экспедиции добирались пароходом, а потом на барже, которую тянули кули, через чудесные ущелья и через одну опасную стремнину по направлению к Чунцину и Ченду.

Кули с грузом в 100 фунтов проходили по 30–40 миль в день. Соль там добывается из скважин, которые бурят бамбуком. Глубина скважин подчас достигает почти целой мили. Случается, что такую скважину бурят иногда три поколения людей.

Мирз рассказал о китайском пограничном городе Кванчине, о его населении. Население Кванчина в основном занимается изготовлением лечебного снадобья из мускуса, извлекаемого из желез мускусной кабарги.

Мирз также рассказал нам об удивительной древней плотине на реке и о храме, воздвигнутом ее строителю, написавшему двадцать веков тому назад: «Копайте рвы, но берега старайтесь сохранять на низком уровне».

Лектор водил нас по горным тропинкам через высокие заснеженные перевалы и по перекинутым через реки бамбуковым мостам в Вассу — центр лесосплава, откуда огромные массы леса китайцы сплавляют вниз по течению реки. Плоты несутся через ужасные стремнины.

— В большинстве случаев эти стремнины проходят благополучно, — сообщил лектор.

Выше по течению реки (Мин) живет мирный народ чин‑мин — туземцы древнего происхождения — и, кроме них, дикие племена лоло. Они завязали подозрительную дружбу с вождем, ведущим подготовку к войне.

Мирз описал нам пир, заданный этим вождем в зале с варварским убранством, стены которого были увешаны шкурами и оружием. Мужчины были одеты в выкрашенные в красный цвет оленьи кожи и с ног до головы были увешаны оружием. Музыка была варварская, равно как и угощение.

Затем последовал рассказ про охоту за новыми животными — китайским такином (неравномерно окрашенным медведем), за золотошерстой обезьяной, за голубыми горными овцами, а затем — рассказы о новых фруктах и цветах и о множестве встреченных ими малоизвестных птиц.

Еще приключения среди диких горных племен. Белые и черные ламы, поклонение фаллосу. Интересные пещеры доисторического происхождения, с находящимися внутри них терракотовыми фигурами, напоминающими аналогичные, найденные в Японии, — факт, свидетельствующий о наличии определенной связи.

Далее следовали новые рассказы о существующей в тех местах феодальной системе, этой машине, катящейся на хорошо смазанных колесах; об одной из самых счастливых человеческих общин; о временной разлуке с Бруком, писавшим в своем дневнике о том, что племена настроены весьма дружелюбно и охотно помогают ему, однако на следующий день путешественник был убит; о нахождении его тела и пр.

Когда Мирз покидал эту страну, прибыл посланник из Непала, возвращавшийся из Пекина в сопровождении большой свиты и направлявшийся в Лхасу. Мирзу, который говорит на многих языках, посланник и его приближенные предложили сопровождать их, но Мирз вынужден был отказаться от этого предложения, хотя такой случай может представиться лишь один раз в жизни.

Вот краткое изложение рассказа, украшенного Мирзом сотней других мелких, но интересных фактов. Например, он рассказал нам о ведущейся страной Лоло торговле зеленой мухой, откладывающей воск. Эти насекомые в определенный сезон разводятся тысячами китайцев, которые существуют продажей производимого этими мухами воска. Однако между сезонами все насекомые погибают. В начале сезона открывается базар, на который жители дикой горной страны Лоло приносят бесчисленное множество крошечных бамбуковых ящичков. В каждом таком ящичке находится пара насекомых — самец и самка. Разведением этих насекомых население Лоло вносит свой вклад в промышленность страны.

Мы все здесь — более или менее искатели приключений, и поэтому ничто нас так не трогает, как всякие из ряда вон выдающиеся переживания в диких странах. Хорошо, что они еще имеются на нашей сверх меры цивилизованной планете!

День был славный, ясный. Утром пускали шар без шнурка с флагом. Он медленно полетел по прямой линии к северу и перелетел через глетчер Барни. Трудно было следить за ним через стекла, беспрестанно тускневшие от дыхания, однако мы видели, как прибор отделился от шара, когда медленно тлевший фитиль догорел. Боюсь, он упал на глетчер, и на то, чтобы достать его, мало надежды. Мы решили опять прикреплять шнурок, но катушку пустить вверх вместе с шаром так, чтобы она разматывалась с другого конца; тогда не будет трения от прикосновения к снегу или камню.

Это исследование верхних воздушных слоев оказывается делом весьма нелегким, но мы еще не сдаемся.

Среда, 30 августа. Хороший, ясный день. Шнурок от пущенного сегодня шара вскоре оторвался вследствие какого‑то недостатка в клетке, содержащей катушку. К счастью, прибор вместе с записью был найден в Северной бухте.

Вот уже пятая запись свидетельствует о существовании постоянной инверсии температуры, которая сначала поднимается на первых сотнях футов от земли и затем постепенно опускается. Оказывается, температура, аналогичная температуре поверхности земли, отмечается только на высоте 2000–3000 футов. Установление одного этого факта вознаграждает за все наши хлопоты.

Четверг, 31 августа. Обошел с Уилсоном все «имение», ходили и на Вал. Мы почти разрешили некоторые вопросы, долго приводившие нас в недоумение. Вал, несомненно, — морена, покоящаяся на разрушающейся оконечности глетчера. Большая часть лежащего под ней льда выходит на поверхность, но у нас возникли сомнения, не является ли этот лед результатом зимнего движения ледника и летнего таяния его. Мнения разделились насчет того, был ли материал, из которого состоит морена, нанесен слоями сверху ледника или выдвинут из‑подо льда, как это наблюдается в альпийских глетчерах. Нет сомнения, что ледник отступает сравнительно быстро. Поэтому мы считаем, что лежащие вокруг дома ледяные глыбы не что иное, как остатки глетчера. Но тут мы столкнулись с непонятным явлением, а именно, присутствием пингвиновых перьев, найденных в нижних ледяных пластах обоих наших ледников.

Передвижением уровней моренного материала, по‑видимому, объясняется высыхание некоторых озер и террасообразная форма других, тогда как странные рытвины в земле, очевидно, происходят от трещин в подпочвенном льду.

Мы теперь вполне убедились, что причудливой формы конусы на Вале не что иное, как результат выветривания больших масс агломерата. [94] В этом отношении они — единственные в своем роде. Не найдено только еще удовлетворительное объяснение причины широких сбросов, [95] проходящих через каждую небольшую возвышенность в наших окрестностях. Они, наверно, должны происходить от неравномерного выветривания потоков лавы, но сам процесс себе представить трудно. Наклон пластов лавы на нашем мысе соответствует наклону лавы на Неприступном острове и указывает, что центр извержения находится в южном направлении, а не в сторону Эребуса. Тут есть над чем задуматься геологам.

В среду вечером ветер дул с большой силой с NNW, днем он притих и, в то время как мы возвращались с нашей прогулки, подул с SE со снегом. Когда мы дошли домой, пурга была в полном разгаре.

Глава XIV. Приготовления. Весенняя экспедиция

Пятница, 1 сентября. Всю ночь был сильный ветер, к утру он утих, налетая порывами, за которыми последовал прекрасный день — тихий, ясный. Если сентябрь продержится такой же, как август, нам не на что будет жаловаться. Перед полуднем Мирз и Дмитрий отправились на мыс Хижины. Собаки — в наилучшем виде. Упряжка Дмитрия полным галопом взяла торосистую приливную трещину, но погонщика при этом сбросило на снег. К счастью, тут стояло несколько человек. Я кинулся за мчавшимися мимо меня санями и удачно прыгнул на них. Аткинсону, тоже бросившемуся на помощь, не посчастливилось; он упал, и упряжка поволокла его по льду. Почувствовав тяжесть, собаки убавили шаг. Тут подоспели остальные помощники и остановили их. Дмитрий очень сконфузился. Он замечательно ловок, такой случай с ним произошел впервые.

Мирзу в сущности еще нет надобности уходить, но он, вероятно, думает, что лучше обучит собак, если будет с ними один. Получается, как будто выступает передовой отряд, чтобы открыть летнюю кампанию.

Я это время прилежно работал над вычислениями по части загрузки саней и обдумывал все подробности предстоящей экспедиции, пользуясь при этом драгоценной помощью Боуэрса. В свете этих вычислений план все больше развивается, и, мне кажется, наша организация не оплошает. Все же остается обдумать еще массу деталей. Каждое распоряжение должно быть гибким в большей, чем обычно, степени, так как нужно учитывать противоположные возможности, например, бесперебойную работу моторных саней или их полную непригодность.

Я думаю, мы сможем осуществить свой план и без моторов, только в таком случае нужно, чтобы ни в чем другом не было неудачи. Все же мы должны целиком использовать помощь, какую только моторы в состоянии оказать.

Наша весенняя экспедиция должна совершиться по строго намеченному плану. Лейтенант Эванс, Гран и Форд пойдут вперед, чтобы разыскать и снова отметить Угловой лагерь. Мирз после этого доставит туда столько корма, сколько свезут собаки. Симпсон, Боуэрс и я отправимся к Западным горам. Остальных волей‑неволей приходится оставить дома проезжать лошадей. Нелегкая предстоит задача содержать лошадей в порядке, когда им прибавим корма.

Сегодня произошла смена хозяев. По новому распределению: Уилсон берет себе Нобби, Черри‑Гаррард — Майкла, Райт забирает Чайнамена, Аткинсон берет Джию.

Новые хозяева очень довольны доставшимися им животными, хотя последних никак нельзя назвать лучшими.

Воскресенье, 3 сентября. Погода все еще держится, температура воздуха с лишком ‑30° [‑36 °C]. Все идет хорошо, все в духе. Вчера Боуэрс читал нам лекцию о полярной одежде. Он до тонкости разработал этот вопрос по сочинениям, имеющимся в нашей полярной библиотеке, с прибавлением от себя умных критических и юмористических примечаний. После недавнего путешествия на мыс Крозье он вправе считаться авторитетом по этой части. Отдельные детали проблемы нашей одежды слишком специальны и слишком часто служили предметом обсуждения, чтобы говорить теперь о них особо, но как результат нового изучения предшествующего опыта арктических путешествий следует с удовлетворением отметить, что преимущества нашей экипировки с каждым днем становятся очевиднее. Она, несомненно, лучшая из всех доселе придуманных для подобных целей, с той разве разницей, что для весны, пожалуй, можно было бы отдать предпочтение одежде из шкур, но таковой мы не можем завести. В других отношениях мы постоянно вводим то или иное улучшение.

Воскресенье, 10 сентября. Целую неделю не писал. Каюсь, но все мое время было занято разработкой деталей плана экспедиции на юг. Могу с радостью сказать, что покончил с ними. Каждую статью и цифру проверял Боуэрс. Он оказал мне огромную помощь.

Если моторы окажутся удачными, нам нетрудно будет добраться до глетчера, но и в противном случае мы при сколько‑нибудь благоприятных условиях все‑таки туда доберемся. Двинуть с этого пункта три партии, состоящие каждая из четырех человек, потребует немало предусмотрительной распорядительности. Если таковой будет достаточно, то помешать достижению цели может только сочетание слишком уж многих неблагоприятных обстоятельств. Я старался предусмотреть все возможности, какие только поддаются предвидению, и наметить меры для борьбы с ними. Боюсь тешить себя преувеличенными надеждами, однако если принять все в соображение, то, кажется, многое говорит в нашу пользу. Животные находятся в наилучшем здравии. Лошади с каждым днем становятся сильнее и ретивее, по мере того как их все чаще проезжают; сухой корм укрепляет их мышцы. Это уже совсем не те животные, которые в прошлом году ходили с нами на юг. Если еще месяц им дать тренировки, я уверен, что не найдется ни одной, которая бы не справилась с тем грузом, какой мы на нее навьючим. Но их всего десять, лишней ни одной, поэтому у нас вечно будет страх, как бы с той или другой не случилось чего прежде, чем она выполнит свою долю работы.

Лейтенант Эванс, Форд и Гран рано утром в субботу ушли в Угловой лагерь. Надеюсь, что они без труда найдут его. В тот же день Мирз и Дмитрий возвратились с мыса Хижины. Собаки в прекрасном состоянии и в полной силе. Мирз не видал тюленей во всей округе, а так как он отправился на мыс Хижины, собственно, для того, чтобы насушить тюленьего мяса на пеммикан, то ему незачем было там оставаться.

Я предоставляю Мирзу полную свободу действий и обычно, задавая ему ту или другую работу, говорю о ней лишь в общих чертах. Мне нужно, чтобы до конца октября он доставил в Угловой лагерь 14 мешков корма (каждый в 130 фунтов) и был готов отправиться во вспомогательную экспедицию вскоре после ухода партии с лошадьми. Для его здоровых собак это дело не будет трудным.

Всего больше надежды возлагаю я на здоровье и бодрость нашей компании. Никаких признаков слабости не найти в этих двенадцати молодцах, выбранных мною для похода на юг. Все они теперь обладают опытом в санных экскурсиях, все связаны между собой дружбой, не виданной в подобных обстоятельствах.

Благодаря им и в особенности Боуэрсу и квартирмейстеру Эдгару Эвансу все детали нашего оборудования и экипировки обдуманы с величайшей тщательностью и проверены на практике.

Приятно сознание, что все заранее уточнено, доведено до тонкости. Сколько ни пересматриваешь факты и цифры, не находишь в них ни одной ошибки, не предвидишь ни одного затруднения.

На моторные сани я не рассчитываю, но если окажется, что они работают исправно, это значительно облегчит нашу первую задачу — переход до ледника Бирдмора. Помимо помощи, я бы желал, чтобы эти машины хотя б отчасти имели успех, оправдав потраченные на их сооружение время, деньги, силы. Я все еще верю в возможность моторной тяги, хотя понимаю, что при нынешней непроверенности и несовершенстве этого дела нельзя еще слишком полагаться на моторные сани. Прибавлю, что мое мнение — самое осторожное из всех, высказанных до сих пор. Дэй убежден, что он сможет на некоторых санях продвинуться далеко к югу, и охотно взял бы гораздо больше груза, чем я ему определил. Лэшли, пожалуй, менее уверен в этом, но в целом все же надеется на успех. Клиссолд идет с моторными санями четвертым. Я уже упоминал о нем как о талантливом механике. Он очень опытный человек и большой знаток моторов; Дэй рад иметь его помощником.

На прошлой неделе мы слушали две лекции. Одну читал Дэбенхэм о геологии вообще и особенно о геологическом строении нашего района. Эта лекция многое уяснила мне в отношении гнейсового основания скал, песчаников и доломитовых вторжений. Думаю, мы будем в состоянии сделать немало полезных наблюдений, когда дойдем до Южного материка.

Наши ученые прилагают особенное старание к тому, чтобы сделать свои лекции интересными. У них вошло в обычай использовать для этого диапозитивы, изготовленные с наших фотографий, с иллюстраций, взятых из книг или же с рисунков самого лектора. Это очень оживляет лекции, но лишает лектора возможности читать свои записи.

Моторные сани

Вторую лекцию читал Понтинг. Его запас картин, по‑видимому, неистощим и всю зиму служит нам неиссякаемым источником развлечений. Лекциями его восхищаются, на них собираются все. На этот раз он продемонстрировал ряд видов Великой китайской стены и других удивительных памятников Северного Китая. Понтинг всегда ухитряется подробно упомянуть о нравах и обычаях населения тех стран, по которым он путешествовал. Так, в пятницу он рассказывал нам о китайских фермах и кустарной промышленности, соколиных охотах и других видах спорта, излюбленных китайцами, и главным образом об одной милой забаве, состоящей в том, чтобы пускать голубей с привязанными к их хвостам маленькими дудочками. При полете птиц эти дудочки издают нежные звуки.

Понтинг — клад из‑за одних своих лекций, но с каждым днем он все больше и больше ценится нами как художник‑бытописатель нашей жизни. Никогда еще ни одну экспедицию не иллюстрировали так щедро, как нашу. При этом надо сказать, что нет ни одной работы, сделанной Понтингом наскоро, небрежно. Он никогда не оставался доволен первым снимком, и случалось, что удовлетворялся лишь четвертым или пятым. Такое же стремление к совершенствованию проявляется всеми нашими сотрудниками, побуждает их напрягать все усилия, чтобы достигнуть наилучших результатов в области своей специальности. Все это наводит на мысль, что если южная экспедиция не увенчается успехом, если мы не достигнем приоритета в открытии полюса, все же ничто не помешает считать эту экспедицию одной из самых замечательных, какие когда‑либо работали в полярных областях.

В пятницу Черри‑Гаррард выпустил второй номер нашей газеты, еще удачнее первого. Бедный Черри сочинял передовую статью в поте лица, и это очень заметно: остальные статьи написаны в более легком тоне. На сей раз главным автором явился Тэйлор, но статья его длинновата. Нельсон выступил с юмористической вещицей, украшенной прелестными иллюстрациями, лучше каких не создавал и сам Уилсон. Юмор, конечно, местный, но я убедился, что для популярного издания другого юмора не должно быть.

Погода испортилась, но не настолько, чтобы удерживать нас в доме.

Четверг, 14 сентября. Опять несколько дней не писал. Был страшно занят: доканчивал план летней кампании, брал уроки фотографии, готовился к экскурсии на запад. Вчера читал доклад «О планах предстоящей южной экспедиции». Все меня слушали с восторгом. Общее впечатление таково: лучше, чем мы задумали, нельзя использовать имеющихся в нашем распоряжении средств. Ни у кого не нашлось ни одного замечания, никто не предложил ни одного улучшения. Составленный план, по‑видимому, снискал общее доверие. Остается испытать его на деле.

Прочтены последние лекции. В понедельник Нельсон сделал интересный краткий обзор по биологии, проследив ход развития животных форм от простейших одноклеточных организмов.

Сегодня Райт говорил о последних лабораторных исследованиях строения материи. Тема нелегкая, все же он дал некоторое понятие о направлении трудов великих светил физики, о целях, достигаемых ими, о средствах, которые они употребляют.

Эти лекции служили для нас большим развлечением, и мы очень огорчились бы их прекращением, если бы не имелась к тому столь уважительная причина. Я решил чаще прибегать к фотографии во время нашего путешествия к югу, чаще, чем это делалось до сих пор. С Понтингом в качестве учителя это будет легко. Он готов приложить все усилия к тому, чтобы достичь хороших результатов, при этом не только в своей работе, но и в работе других. Это еще лишнее доказательство того, что он прекрасный малый.

Завтра Боуэрс, Симпсон, квартирмейстер Э. Эванс и я отправимся на запад. Хочу взглянуть еще раз на глетчер Феррара, проверить поставленные там Райтом в прошлом году вехи, обновить свои навыки в работе с санями (технические детали так легко забываются), наконец, поработать с фотокамерами. Я не решил, сколько именно времени мы будем в отсутствии, ни даже куда именно пойдем. Такая неопределенность имеет свою прелесть.

Всю неделю было хорошо, но температура воздуха держится ближе к ‑29° [‑34 °C], а сегодня упала до ‑35° [‑37 °C]. Чего доброго, предстоят холодные дни.

Воскресенье, 1 октября. В четверг вернулись из замечательно удачной и поучительной короткой весенней экскурсии; отсутствовали всего 13 дней, начиная с 15 сентября. Прошли в 10 дней 152 географические мили (175 простых). 2,5 дня мы шли до мыса Масляного, на который доставили часть припасов для Западной партии. В эти дни мы везли по 180 фунтов на человека. Все шло гладко и хорошо. Двойная палатка — большое удобство. 16‑го числа стоял чудный день до 4 ч пополудни, но потом с юга подул холодный ветер и нас порядком в разных местах обморозило. Поверхность пути — так себе; встречалось много рыхлых сугробов, в которых сани становились передком вверх. На этой стороне пролива как будто много меньше снега. Не оттого ли, что здесь меньше ветра?

Боуэрс настаивает на том, чтобы ему одному проделывать всю работу в лагере. Чудо — не человек! Никогда подобного ему не встречал.

Заструги поперек этой части пролива носят особый характер: наст изборожден длинными волнистыми полосами, поперек которых идут такие же полосы, но менее глубокие. Получается нечто вроде так называемого узора «елочкой».

Сложив привезенный экстренный груз, мы отправились дальше, к глетчеру Феррара. С левой стороны очень низкий прибрежный лед; приливных трещин нет, снежный покров на морском льду очень неглубок. Мы чувствуем себя прекрасно. Боуэрс — чистое сокровище! Эванс тоже. Симпсон быстро приобретает опыт. Лагерная жизнь по мне; одного не люблю — вставать и выходить ночью, а прошлой ночью пришлось вставать три раза.

Мы пробовали защищать себе нос и лицо, так как весь день шли против ветра.

19‑го числа мы дошли до Соборных утесов. Тут мы нашли вехи, поставленные Райтом поперек глетчера. Остаток этого дня и весь следующий день производили точную съемку их положения.

Дувший с глетчера очень холодный ветер все усиливался. Несмотря на это, Боуэрс возился с теодолитом. Удивительный он, в самом деле, человек. Я никогда не видел, чтобы кто‑нибудь мог так долго, на столь сильном морозе работать с инструментом голыми пальцами. Мои пальцы, например, больше нескольких секунд не выдерживали.

Мы убедились, что вехи передвинулись приблизительно на 30 футов. Оказывается, старый глетчер Феррара более прыток, чем мы полагали. У разных вех движение определяется по‑разному — от 24 до 32 футов, и это всего за 7,5 месяца. Сделано еще весьма важное, впервые произведенное наблюдение над движением береговых глетчеров. Движение их больше, чем я ожидал, но все же настолько незначительно, что свидетельствует об их сравнительной неподвижности. Боуэрс и я сделали на глетчере множество довольно удачных снимков, набивая руку для предстоящей работы с фотоаппаратом во время экспедиции к Южному полюсу.

21‑го числа мы спустились с ледника и разбили лагерь у северной его оконечности. В проливе была, по‑видимому, буря; над Эребусом собрались кучевые облака, напоминающие формой спину кита; время от времени над Листером собираются мрачные, предвещающие бурю тучи, а со скал несет снег. В нашей же Счастливой долине безоблачно. Это, видимо, благодатное местечко. Отсюда мы в течение следующих дней не спеша походили вдоль берега, заглянули в Новую гавань и влезли на морену, измеряя углы и собирая образцы горных пород. У мыса Берначчи мы нашли много чистого кварца, а в нем жилы медной руды. Я добыл образец, содержащий два или три больших куска меди. Это первый случай нахождения минералов, указывающий на возможность разработки их месторождения.

На следующий день мы увидели низкую длинную ледяную стену, которую сначала приняли за выдвинувшийся в море ледниковый язык. Подойдя поближе, мы заметили на нем темное пятно и узнали, что он отделен от берега. Приблизившись к нему совсем близко, приметили сходство с хорошо известным нам Ледниковым языком у Эребуса. Когда же, наконец, увидели торчавший флаг на нем, мы поняли, что это, пожалуй, и есть тот самый кусок глетчера, который оторвался прошлой осенью. Мы не ошиблись. Разбив лагерь у дальнего конца айсберга и поднявшись на его вершину, скоро нашли оставленный Кэмпбеллом склад корма и ряд шестов, поставленных осенью для указания пути лошадям. Итак, огромный, около двух миль в длину, айсберг, оторвавшийся от глетчера Эребуса, твердо засел здесь. Он описал полукруг, так что прежний западный конец обращен теперь к востоку. Если принимать в расчет многочисленные трещины в этой ледяной массе, крайне удивительно, что она уцелела, совершив такое дальнее плавание.

Одно время мы собирались на этой льдине строить дом. Какое странное плавание совершили бы жители! Ледниковый язык, бывший в пяти милях на юг от мыса Эванса, теперь вдруг очутился в сорока милях к WNW от него!

Отсюда мы продвинулись еще немного на север, пока 24‑го числа на нас не опустился туман и не скрыл от нас берег, который в этом месте делает изгиб.

Находящийся тут остров Данлоп, наверно, когда‑то был под водой. Его берег высотою в 65 футов на всем протяжении состоит из террас и усеян круглыми валунами, отшлифованными водой. В одном месте мы нашли такие же валуны на высоте ста футов над уровнем моря. Почти все они наносные, и, в отличие от обыкновенных морских голышей, сторона их, обращенная в землю, осталась остроугольной.

Берег к северу от мыса Берначчи отличается от окрестностей ледника Феррара и Новой гавани тем, что тянется рядом закругленных бухточек, окаймленных низкими ледяными стенами. Там, где берег выступает небольшими мысами, имеются обнажения гнейсовых пород и частично морен, залегающих неправильными пятнами, весьма интересными для геолога. Дальше длинными волнистыми линиями простирается покрытая снегом возвышенность, покато спускающаяся к берегу. За ней — опять ряд горных хребтов, прорезанных глубокими долинами. Насколько мы могли проследить, долины эти радиусами расходятся от вершины, с которой берет свое начало ледник Феррара.

По мере того как приближаешься к берегу, снежная скатерть, составляющая первый план картины, все больше и больше закрывает вид на пики, стоящие в отдалении от берега, и даже со значительного расстояния невозможно хорошо видеть внутренние долины. Исследовать эти долины с вершины ледяной шапки — одна из задач, поставленных перед Западной партией.

Я до сих пор не представлял себе, чтобы весеннюю экскурсию можно было совершить так приятно.

24‑го числа после полудня мы собрались в обратный путь. Пройдя почти 11 миль, остановились на ночевку с внутренней стороны обломка Ледникового языка. 25‑го числа направились по прямой линии на мыс Эванса. На ночевку остановились уже довольно далеко от берега. Боуэрс измерял углы с нашего полуденного привала, а я заснял панораму, при этом сильно передержав снимок.

26‑го числа прошли всего 2,5 мили, как на нас нагрянула свирепая пурга. Мы пошли ей навстречу. Вначале я еще пытался идти в пургу. Это было вполне возможно, хотя ветер очень замедлял движение. Пройдя еще две мили, решили сделать привал. Нам долго не удавалось поставить палатку, однако справились и, усердно поработав внутри нее метлой, очистили все от снега.

Благодаря заботе и усиленной топке на наших вещах было сравнительно мало снега: опыт всегда полезен. Пурга продолжалась все 27‑е число, а 28‑е оказалось самым тяжелым днем из всех. Ветер дул в лицо, режущий, морозный, постепенно усиливающийся. Несмотря на это, мы упорно шли вперед, останавливаясь время от времени, чтобы обернуться и дать нашим лицам отойти. Только около 2 ч дня удалось найти подходящее место для полуденного привала под защитой ледяной гряды.

От длинного, утомительного перехода сильно пострадал Симпсон. Все лицо его было обморожено и теперь еще в пузырях. Снег несло, пока мы сидели в палатке, и только в 3 ч он перестал. Мы смогли снова двинуться, хотя ветер нисколько не утих. Тут я увидел над южным хребтом Эребуса зловещее, мутное небо, сулившее новую пургу. В необоснованной надежде, что она обойдет нас, я пошел дальше, как вдруг Неприступный остров исчез с наших глаз. Мы кинулись искать место для привала, но пурга уже нас настигла со всей силой. Снег несло и крутило, не было никакой возможности поставить внутреннюю палатку. Потребовалось много времени на то, чтобы поставить и внешнюю палатку. Наконец, благодаря Эвансу и Боуэрсу, нам это удалось. Пришлось рисковать обмороженными пальцами и изо всех сил цепляться за палатку, дюйм за дюймом укреплять ее. Если принять во внимание обстановку, это было еще сделано не особенно медленно. Напились какао и стали ждать. В 9 ч вечера снег перестало крутить, но мы решили идти дальше, несмотря на ветер.

Пришли домой в 1 ч 15 м пополуночи, донельзя изнуренные. Ветер не унимался ни на мгновение; температура воздуха держалась около ‑16° [‑27 °C]. Я не запомню более тяжелого перехода, чем пройденная нами в последний день 21 миля.

В сущности, за исключением последних дней, эту экскурсию мы совершили даже с некоторой долей комфорта. Я и не считал возможным в весеннее время пройти так удачно.

Температура воздуха у самого глетчера Феррара была ‑40° [‑40 °C], а затем колебалась между ‑15° [‑26 °C] и ‑40°. Конечно, это выше, нежели можно ожидать на Барьере, но сама по себе и такая температура не составляет большого удовольствия. Во многом мы обязаны собственному большому опыту. Мы употребляли на треть больше топлива, чем летом. Благодаря теплу и двойной палатке после завтрака и ужина пользовались часом досуга и отдыха, во время которого сушили носки и пр. и потом не спеша снова надевали их. Обувь мы меняли немедленно после того, как разбивался лагерь. Таким образом ноги у нас были теплыми всю ночь. Спальные мешки почти все время возили на санях открытыми. Хотя от солнца пока, по‑видимому, немного тепла, однако я такого мнения, что возить спальные мешки открытыми полезно даже в самый большой мороз. Благодаря этому наши мешки содержались в более сухом виде, чем если бы днем они оставались скатанными. Внутренняя палатка, правда, довольно сильно обледеневает, но я не вижу, как можно было бы этому помочь.

Эта экскурсия дает мне возможность посоветовать геологической партии, каким путем лучше идти к Гранитной гавани, а именно — вдоль берега, где лед по большей части защищен цепью прибрежных айсбергов, предохраняющих его от всякого давления. Вне этих гор иногда до самых мысов имеется немало однолетнего льда, спрессованного вместе с остатками старого пака. Ходить тут нелегко, как мы убедились на обратном пути. За этим поясом нам попадались неправильной формы полосы сильно торосистого льда. Все это указывает на общую тенденцию льда собираться и сплачиваться вдоль берега.

Цели нашей небольшой экскурсии достигнуты, но самое большое удовольствие доставляет мне сознание, что в походе к Южному полюсу со мной будут такие люди, как Боуэрс и Эдгар Эванс. Не думаю, чтобы в подобные экспедиции когда‑либо отправлялись люди, более закаленные или более опытные в санном деле. Маленький Боуэрс — прямо диво.

Я тут только понял, как он проявил себя на мысе Крозье, где они испытали гораздо большие невзгоды.

Несмотря на то что мы так поздно вернулись домой, все поднялись, и я сразу узнал все новости. Лейтенант Эванс, Гран и Форд возвратились из Углового лагеря на другой день после нашего ухода. Они отсутствовали шесть ночей, из коих четыре провели на Барьере в очень тяжелых условиях. Одну ночь они испытали температуру в ‑58° [‑50 °C].

Меня порадовало известие, что в Угловом лагере все хорошо сохранилось, уцелели даже остатки снежных валов, воздвигнутых нами для защиты лошадей. Это устраняет всякие опасения относительно возможности найти лагерь Одной тонны.

У Форда сильно отморожена рука. Это досадно, потому что свидетельствует о беспечности с его стороны. К тому же весьма возможно, что пропадет кончик одного пальца. Если ж это случится или если рука будет заживать медленно, Форду нельзя будет участвовать в Западной экспедиции, а заменить его некем.

У лейтенанта Эванса и Грана цветущий вид.

У лошадей вид тоже хороший, и про них сообщают, что все очень резвы.

Среда, 3 октября. Несколько дней отвратительной погоды. В пятницу — день нашего возвращения — была чудная погода, как в декабре. Неопытный приезжий мог бы удивиться: чего мы медлим, не отправляемся на юг? На этот вопрос ответила суббота: дул холодный ветер. В воскресенье еще хуже: густой снег с пургой. Так продолжалось до понедельника и весь понедельник. Против дома нанесены такие сугробы, каких никогда не бывало. За каждой грудой ящиков — огромные кучи снега. На всех тропинках навалило с фут снега, но на скалах его мало, вероятно вследствие того, что уже сильно тает. Уилсон говорит, что первые признаки оттепели были замечены им 17 сентября.

Вчера погода постепенно улучшилась, и сегодня опять ясно и тепло. До сегодняшнего утра можно считать приблизительно один хороший день на восемь дурных.

Лейтенант Эванс, Дэбенхэм и Гран в пятницу с утра отправились к небольшому выступу, названному Головой турка. Эванс хочет измерять углы, а Дэбенхэм займется геологическими исследованиями. Они до сих пор сидели больше в палатке, но все же кое‑что успели сделать. Гран вчера вернулся захватить еще провизии и ушел обратно сегодня утром. С ним ушел на весь день и Тэйлор. Дэбенхэм сейчас приходил поесть. Он в восторге от сделанных им открытий. Лавы, из которых сложена Голова турка, по его мнению, древнего происхождения. Дэбенхэм сделал множество фотографий и вообще остался крайне доволен своими наблюдениями. Он собирает массу материала с целью доказать, что вулканические перевороты происходили тут независимо от Эребуса и даже, быть может, до того времени, как эта гора впервые была выдвинута из бездны.

Мирз уже более недели, как ушел на мыс Хижины. Тюленей там теперь, как видно, большое обилие. Дмитрий в пятницу приходил с письмами и снова ушел в воскресенье. Славный он малый и очень сметливый.

Понтинг наготовил удивительных кинематографических пленок. Мой интерес к фотографии очень сблизил меня с ним. Я понял, какой он хороший человек. Когда надо помочь другим, научить их, он никаким трудом не тяготится, а к собственной работе относится восторженно.

Понтинг достигает необычайных результатов, и если ему удастся выполнить всю свою программу, то у нас для увековечения нашей экспедиции будет такая кинематографическая и фотографическая коллекция, подобной которой ничего еще не бывало.

Новость, и очень серьезная. Аткинсон говорит, что лошадь Джию еще слишком слаба, чтобы возить груз. Ей на судне было нехорошо, и она еле осталась живой, проплыв от судна к берегу (Джию из партии, доставленной Кэмпбелом). Она всю зиму поправлялась, так что Отс даже удивился: вид у нее хороший, ест исправно, хотя в сравнении с другими худощава. Я и не ожидал, что она долго выдержит, но чтобы она отказалась работать в самом начале — это серьезный удар. Боюсь, что у нас с лошадьми вообще еще много будет горя.

Отсу много хлопот доставляет его лошадь Кристофер, которому совсем не понравилось, когда его в воскресенье запрягли. Сегодня он опять сорвался и пустился в галоп.

В таких случаях Отс храбро бежит за ним, обходит его и погоняет к конюшне. На расстоянии нескольких сот шагов от нее он осторожно подкрадывается к лошади. Та с минуту внимательно к нему приглядывается — и снова удирает. Когда эта игра обоим надоест, Кристофер спокойно останавливается перед дверью конюшни. Если еще не слишком поздно, его запрягают в сани, но для этого надо непременно привязать Кристофера за переднюю ногу. Когда он благополучно запряжен и попрыгает на трех ногах, можно отвязывать четвертую. С ним будет мученье, но эта сильная и здоровая лошадь должна сослужить верную службу.

Дэй все больше надежд возлагает на моторы. Он очень изобретателен и делает новые валы из дубового бруска, который ему дал Мирз. При этом он использует в качестве токарного станка маленький мотор, полученный им от Симпсона. Возможно, что моторы выручат нас.

Я был очень занят: составлял наставления для судна, для станции и для отдельных санных партий. Дела еще много впереди, и много, слишком много записывания.

Время положительно летит, а солнце поднимается выше и выше. Мы с солнцем и завтракаем и ужинаем, да и ночи уже не темны.

Глава XV. Последние недели на мысе Эванса

Пятница, 6 октября. Вместе с подъемом наружной температуры в доме началась оттепель. Со стен капает. Накапало и на мой дневник, что видно по его страницам. Теперь, правда, капает уже меньше, и если больше капели не будет, значит, за зиму в доме влаги накопилось мало, что свидетельствует о качестве постройки. Сырости не очень много, иначе пятна были бы больше.

Вчера я основательно осмотрел Джию и убедился, что лошадь не годится. Она слишком слаба для перевозки тяжестей, а за три недели ее не поправишь. Надо считаться с фактами, и я решил Джию оставить. Придется обойтись девятью лошадьми. Чайнамен не особенно надежен, на Джимми Пигга полагаться слишком нельзя, зато остальные семь лошадей в полной исправности, как‑нибудь должны нас вывезти.

Если будут еще потери в лошадях, останется одна надежда на моторы, а потом?.. Что же делать, главное, не надо терять мужества, несмотря ни на что.

Отрадно уже то, что пять лошадей — Виктор, Сниппетс, Кристофер, Нобби и Боунз — в безукоризненном состоянии. Они от природы сильны, прекрасного сложения, и даже шестая лошадь, малорослый Майкл, если и не так ладен, то силой нельзя сказать чтоб был бы обижен.

Сегодня Уилсон, Отс, Черри‑Гаррард и Крин со своими лошадьми ушли на мыс Хижины. В 5 ч оттуда вдруг зазвонил телефон. (Мирз уже несколько дней тому назад, как провел телефон, но до сих пор еще не было связи.) Минуты через две мы услышали голос Мирза — значит, связь установлена! Я довольно долго разговаривал с Мирзом, а после того и с Отсом. Положим, в самом факте нет ничего особенного, и все же удивительно то, что за полярным кругом можно переговариваться на расстоянии 15 миль. Отс сказал, что лошади дошли вполне благополучно; Кристофер немного устал, но и груз у него был тяжелее всех.

Если удастся содержать телефон в порядке, это будет большим благодеянием, особенно впоследствии для Мирза.

Погода чрезвычайно неустойчива. В последние два дня было недурно, но временами налетает ветер и крутит снег. Вечер сегодня пасмурный и очень мрачный.

Мы все помешались на фотографии. Понтинг своим мастерством все больше восхищает нас. Его ученики с каждым днем совершенствуются, у всех выходят почти хорошие негативы. Лучше всех они получаются у Дэбенхэма и Райта, но Тэйлор, Боуэрс и я тоже недурно усвоили щекотливые тонкости экспозиции.

Суббота, 7 октября. Как бы желая уличить нас в несправедливости, забракованный конь Джию сегодня утром отличился: он прошел 3,5 мили без остановки, даже не запыхавшись, хотя путь был много хуже, нежели два дня назад. Если и дальше так пойдет, Джию можно будет снова включить в наши расчеты. Я уже задумываюсь над тем, чтобы ему и Чайнамену дать 10‑футовые сани вместо 12‑футовых. Многого от них, конечно, ожидать нельзя, но только бы они продолжали работать, как теперь, — и то хорошо. У нас пошли долгие и веселые переговоры со старым домом на мысе Хижины, и, конечно, не пропускаем удобного случая для обмена шутками и остротами. Прошлой ночью там бушевала пурга, тогда как здесь было тихо и шел снег; только сегодня ветер дошел до нас.

Воскресенье, 8 октября. Чудный день. Все разбежались по своим делам. Лошади работали хорошо. Мы с Понтингом отправились к гряде и наснимали множество фотографий.

Все бы хорошо, но день не прошел без приключения. Около 5 ч Нельсон из своего ледяного дома известил нас по телефону, что Клиссолд свалился с айсберга и расшиб себе спину. В три минуты Боуэрс снарядил сани. Аткинсон, к счастью, был дома и поехал с нами. Я нашел Понтинга сильно напуганным, а Клиссолда почти без чувств. В эту минуту подходили лошади с мыса Хижины. Одну я на всякий случай задержал. Уложив пациента в спальный мешок, мы, не теряя времени, доставили его домой.

Оказывается, Клиссолд служил Понтингу «моделью» и они лазали по айсбергам в поисках объектов для съемки. Насколько я понял, Понтинг, чтобы предохранить Клиссолда от падения, дал ему свои сапоги с шипами и топорик, но Клиссолд, соскользнув с округленного ледяного бугра, прокатился футов двенадцать, потом просто свалился с высоты шести футов на остроугольный выступ ледяной стены.

Клиссолд, должно быть, ударился спиной и головой, и, несомненно, у него легкое сотрясение мозга. Прежде чем потерять сознание, он жаловался на спину и, когда его в доме перекладывали, очень стонал. Клиссолд очнулся через час после того, как его привезли, и, видимо, испытывал сильную боль. Ни Аткинсон, ни Уилсон не думают, чтобы было что‑нибудь серьезное, но основательно они еще не осматривали Клиссолда. Во всяком случае, он получил сильное потрясение. Я все еще очень беспокоюсь. Аткинсон на ночь впрыснул Клиссолду морфий и будет дежурить около него ночью.

Беда редко приходит одна. Вскоре после того как привезли Клиссолда, мне пришла в голову мысль о том, что почему‑то долго нет Тэйлора, который на велосипеде поехал по направлению к Голове турка. Узнав, что в подзорную трубу видны две фигуры, приближающиеся со стороны Южной бухты, я успокоился. Во время ужина явился Райт, сильно разгоряченный, и рассказал, что Тэйлор обессилел и остался в Южной бухте, просит привезти ему горячей воды и коньяку. Я счел за лучшее отправить за ним сани. Прежде чем посланные успели обогнуть мыс, Тэйлор уже плелся по берегу домой. Он был страшно изнурен. Оказывается, несмотря на усталость, Тэйлор продолжал двигаться вперед к своей цели, хотя давно уже должен был бы рассудить, что пора возвращаться. Этим вторым неприятным приключением закончился день.

Вторник, 10 октября. Состояние Клиссолда все еще вызывает тревогу. Две ночи он провел недурно, но и теперь еще едва в состоянии шевелиться. Он ненормально раздражителен, но это, говорят, один из симптомов сотрясения мозга. Сегодня Клиссолд утром попросил есть — это добрый признак, — затем настоятельно осведомился, снаряжаются ли его сани. Чтобы не огорчать больного, мы уверили его, что все будет готово, хотя на самом деле надежда слабая, чтобы он смог принять участие в выполнении нашей программы.

Вчера с мыса Хижины вернулся Мирз, немного опередив пургу. Он принес известие еще о новой потере: Дикий, один из наших лучших псов, заболел тем же таинственным недугом, как и два других; промучился ночь, а к утру сдох. Уилсон полагает, что причиной этому — микроскопический червячок, попадающий в кровь, а оттуда в мозг. Печально, но я не унываю.

У Форда пальцы поправляются медленно. Остается только рукой махнуть: будь что будет! Тяжело, несмотря на всю заботу, иметь на руках разом столько больных.

Погода скверная. От октября месяца я ожидал лучшего. Это сильно мешает прогулкам лошадей.

Пятница, 13 октября. За последние три дня оба наши больные заметно поправились. Клиссолд несколько меньше жалуется на боли; настроение его быстро улучшается. Его все еще тешат уверениями, что он пойдет с моторными санями, но Аткинсон сказал мне, что об этом нечего и думать. Будет хорошо, если он успеет выздороветь ко времени нашего отправления.

Вот уже два дня, как поправляется рука у Форда. Аткинсон предполагает, что дней через десять Форду можно будет собираться, но уход за рукой должен быть особенно тщательный, пока погода не станет совсем летней.

А она до сегодняшнего дня держалась отвратительная. Зато сегодня — чудный день. С утра светит солнце и так греет, что все послеполуденные часы можно сидеть на открытом воздухе. Фотографирование в эти часы — истинное наслаждение.

Лошади, за несколькими исключениями, ведут себя хорошо. Благодаря терпению Боуэрса Виктор стал теперь послушен. Чайнамен ходит солидно. Не совсем приятно, что у него медленный шаг, но это еще не беда, если только он идет ровно.

Всего больше хлопот с Кристофером. Он забавен, и хотя ничего неприятного пока не случается, но я все время побаиваюсь, как бы он кого не укусил или не лягнул. Любопытно, что в конюшне и под седлом или на прогулке под уздцы он смирный, но как только дело доходит до саней, в него точно вселяется какой‑то бес. Лошадь брыкается и кусается с явной злонамеренностью. С каждым днем Кристофера запрягать как будто становится не легче, а труднее. Последние два раза его пришлось повалить, так как с ним не справиться, даже когда он стоит на трех ногах! В такие моменты кругом упрямца собираются Отс, Боуэрс и Антон. Двое из них привязывают лошади переднюю ногу и с обеих сторон держат голову. Отс сзади надвигает оглобли. Но чертенок с быстротой молнии оборачивается, и тут — пошли работать в воздухе задние копыта. Это продолжается до тех пор, пока Кристофер не утомится, и только тогда представляется возможность его одолеть.

В последние два дня, как я уже заметил, на упряжку Кристофера уходило столько времени, что Отс ради ускорения процедуры вынужден был привязать короткую веревку к обеим передним ногам упрямца и повалить его. Однако, даже стоя на коленях, Кристофер не перестает биться и ухитряется лягаться. Только когда он запряжен и побегал на трех ногах, можно развязывать четвертую ногу.

Так, по крайней мере, было до сегодняшнего дня, но сегодня разыгралась целая комедия. Кристофер спокойно шел рядом с Отсом, как вдруг его испугала собака. Он закинул назад голову, вырвал веревку из рук Отса и помчался. Это не было слепым испугом. Просто Кристофер воспользовался случаем, чтобы освободиться, и тотчас же самым систематическим образом начал отделываться от груза. Сначала он круто вывертывался и сдвинул, наконец, с места два тюка сена. Затем, увидев другую лошадь с санями, накинулся на нее так стремительно, что та едва успела вовремя посторониться. Его коварный расчет был ясен: стукнуться своим грузом о чужие сани, чтобы избавиться от него. С этим намерением два или три раза он бросался на Боуэрса, потом на Кэохэйна, причем далеко не отходил, а кидался с оскаленными зубами, лягаясь во все стороны. Но тут сбежались люди, и сначала один, потом другой — Отс, Боуэрс, Нельсон и Аткинсон — на ходу вскочили на сани. Кристофер пробовал тем же способом отделаться и от живого груза. Ему удалось‑таки сбросить Аткинсона, но остальные уперлись пятками в снег, и маленький злодей, наконец, умаялся. Однако после этого он продолжал свирепо огрызаться на каждого, кто подходил к поводу. Прошло еще порядочно времени, прежде чем Отсу удалось совладать с ним.

Такова эпопея Кристофера. От души рад, что нет других ему подобных. Эти проделки сулят немало хлопот в будущем, но мне думается, что немного рыхлого снега на Барьере окажется лучшим лекарством.

Сегодня вечером должны возвратиться лейтенант Эванс и Гран. Они по телефону оповестили о своем уходе с мыса Хижины, а также о том, что Мирз отправился в Угловой лагерь. Эванс говорит, что он взял с собой восемь мешков корма и что собаки побежали во всю прыть.

С лошадьми дело обстоит очень хорошо. Животные быстро поправляются, и даже Джию, хотя я перестал возлагать какие бы то ни было надежды на это животное.

Воскресенье, 15 октября. Оба наши пациента хорошо поправляются. Клиссолд две ночи проспал без снотворного и повеселел; боли в спине совсем оставили его.

Погода положительно потеплела и уже три дня стоит ясная. Термометр показывает не больше одного‑двух градусов ниже нуля (‑18 °C), воздух удивительно мягкий и приятный. Все существенные приготовления окончены; лошади с каждым днем становятся бодрее.

Клиссолда у плиты заменили Хупер и Лэшли, и могу по справедливости сказать, что ни хлеб, ни разные блюда качеством не ухудшились. Хорошо иметь таких людей, для которых не существует трудностей.

Вторник, 1) октября. Не все, однако, благополучно. Несмотря на скверную погоду, Эвансу удалось закончить свою топографическую работу по съемке мыса Хижины. Он провел работу очень тщательно, и поэтому она оказалась весьма полезной. Сегодня собирались было вывезти на лед моторные сани. Поверхность от снежных наносов очень неровная, и у первых самых лучших саней соскочила цепь. Ее поставили на место, и машина двинулась дальше, но как раз перед тем как выйти на лед, на пути попалась ледяная гряда. Передок приподнялся, и цепь опять соскочила с зубчатых колес. В критическую минуту Дэй поскользнулся и нечаянно нажал на регулятор. Машина рванулась. Под задней осью появилась зловещая струйка масла. Осмотр показал, что раскололся алюминиевый подшипник оси. Его сняли и внесли в дом. Может быть, удастся еще поправить его, но времени остается очень мало. Этот случай показывает, что нам не хватает еще опыта и мастерских.

В душе убежден, что большой помощи от моторных саней нам не будет, хотя, впрочем, с ними еще ничего не приключалось такого, чего нельзя было бы избегнуть. Побольше осторожности и предусмотрительности, и моторные сани были бы для нас драгоценными помощниками. Беда в том, что, если они нам изменят, никто этому не поверит.

Мирз вернулся из Углового лагеря в воскресенье в 8 ч утра и в тот же день по телефону известил меня об этом. Он, очевидно, шел быстро, что очень утешительно в смысле работоспособности собак. 60 географических миль в два дня и одну ночь — хорошо; лучшего требовать нельзя.

Клиссолду, к его великому огорчению, пришлось сказать, что ему нельзя будет отправляться в поход с моторными санями. Он продолжает поправляться и, я надеюсь, к тому времени, когда нам надо будет выступать с лошадьми, поправится совсем. При моторах вместо него будет находиться Хупер. У меня масса работы, письменной и подготовительной. Два дня у нас дул северный ветер — явление крайне необычное. Вчера дуло с SE, сила ветра была 8 баллов; температура ‑6° [‑21 °C]. Так продолжалось несколько часов — интересное метеорологическое сочетание. Мы уверены, что за всем этим последует пурга с юга. Надо полагать, что так и будет.

Среда, 18 октября. С юга нагрянула пурга. В воздухе густо крутит снег.

Тщательный осмотр мотора убедил нас в возможности исправить беду. Вчера Тэйлор и Дэбенхэм ушли на мыс Ройдса, намереваясь пробыть там два дня.

Воскресенье, 22 октября. Подшипник к четвергу починили, и, насколько можно судить, работа сделана отлично. С тех пор моторная команда неустанно готовилась к походу. Сегодня все готово. Грузы расставлены на морском льду, моторные сани испытываются, и, если погода продержится, они завтра уйдут.

Мирз и Дмитрий пришли в четверг в хвосте пурги. Одно время от пурги им не было видно даже передних собак. Острова Палатки они совсем не видели, а в миле от станции оказались под солнцем и ясным небом, причем кругом стояла сравнительно тихая погода.

Еще одна из лучших собак — Цыган заболела тем же загадочным недугом. Дали слабительное, и ей как будто стало легче. Если это та же болезнь, то облегчение, вероятно, будет лишь временным, конец наступит быстро.

В пятницу после полудня ушли собачьи упряжки, в том числе и Цыган. Сегодня Мирз по телефону сообщил, что он опять отправляется в Угловой лагерь, но Цыгана не берет. Погода продолжается прескверная, лошадей нельзя было выводить ни в четверг, ни в пятницу, потому что снова зашалили. Когда лошади стоят, приходится уменьшать им порцию овса. Это досадно, потому что именно теперь они должны бы правильно работать и получать полные рационы.

Температура воздуха опять около нуля [‑18 °C]. На Барьере значит ‑20° [‑29 °C]. Любопытно, как внезапное понижение температуры подействует на моторы. Дэй и Лэшли по‑прежнему уверены в них. Следовало бы, конечно, моторам хоть сколько‑нибудь вознаградить нас за все беспокойство и положенный на них труд.

Отвратительная погода помешала перевозке к мысу Хижины дополнительных припасов, которые предполагаются для вспомогательных партий, возвращающихся со складов, и на случай, если не вернется судно «Терра Нова». Главные припасы сегодня свезены на лошадях на Ледниковый язык.

Относительно перевозки — я убеждаюсь, что, несмотря на всю заботливость, с которой я старался возможно яснее изложить подробности моего плана, только на одного Боуэрса могу положиться, что он все исполнит без ошибки, не путаясь в бесчисленных цифрах. Что же касается практической работы, систематического обучения лошадей, то самый подходящий — Отс. Он всей душой предан этому делу.

Выдержки из переписки капитана Скотта за октябрь 1911 г.

«Не знаю, что сказать насчет Амундсена и того, что ему предстоит. Если ему суждено добраться до полюса, то он должен дойти туда раньше нас, потому что будет двигаться на собаках быстро и непременно выступит рано. Поэтому я давно решил поступать совершенно так, как будто его не существует. Бег с ним наперегонки расстроил бы весь мой план; к тому же не за тем как будто мы сюда пришли.

Может быть, вам что‑нибудь будет известно еще раньше, чем до вас дойдут эти строки. Возможностей разных много. Можете, во всяком случае, быть уверены, что никакой глупости не скажу и не сделаю; боюсь только, что наша экспедиция из‑за этого много потеряет в глазах публики. К этому нужно быть готовым.

Во всяком случае, важно то, что будет сделано, а не людская хвала.

Слов не нахожу каждый раз, как хочу говорить об Уилсоне. Мне кажется, что в самом деле я никогда не встречал такой чудной, цельной личности. Чем теснее я с ним сближаюсь, тем больше нахожу в нем, чему удивляться. Каждое его качество такое солидное, надежное: можете вы себе представить, как это здесь важно? О чем бы ни шло дело, заранее знаешь, что совет Билла будет дельный, разумный и практический, совет в высшей степени добросовестный и безусловно самоотверженный. Прибавьте к этому знание людей и всяких дел значительней того, чем может показаться с первого раза, жилку мягкого юмора и тончайший такт, и вы составите себе некоторое понятие об его ценности. Он у нас, кажется, всеобщий любимец, а это много значит.

Боуэрс не только удовлетворяет, но превосходит мои ожидания. Он, положительно, клад — заслуживает безусловного доверия и невероятно энергичен. Он из всех нас самый выносливый, а это много значит; ничто, по‑видимому, не в состоянии повредить этому маленькому закаленному телу, а духа его уже, конечно, не устрашат никакие лишения. Мне придется рассказать вам сотни примеров его неутомимого усердия, самоотверженности, несокрушимого благодушия. Боуэрс всегда удивляет, потому что обладает недюжинным умом, а память его на мельчайшие подробности совершенно исключительная. Представьте его себе таким, каков он есть, — не только моим бесценным помощником по всем деталям, относящимся к организации и ведению нашей санной экспедиции, но и восхитительным спутником и товарищем.

Одним из лучших наших приобретений я считаю Райта. Он во всем крайне основателен и всегда готов абсолютно на что угодно. Подобно Боуэрсу, санная наука дается ему как утке плавание и хотя по этой части еще не проходил суровой школы, но уверен, что выдержит ее почти так же хорошо. Ничто никогда не расстраивает его, и я не могу себе представить, чтобы он был чем‑нибудь недоволен.

Остальных не стану так обстоятельно описывать, хотя большинство заслуживает не меньшей похвалы. Все, вместе взятые, представляют удивительный подбор.

Отс очень всеми любим. Это вечно веселый юморист, прикидывающийся пессимистом, трудится с лошадьми денно и нощно и беспрестанно является с сердобольными донесениями о разных их недомоганиях.

X… одержим настоящей страстью помогать другим; просто удивительно, на какие он готов жертвы, чтобы только оказать человеку добрую услугу, не проявляя при этом ни малейшей навязчивости.

В работу необходимо вкладывать всю душу. В данных условиях результаты могут быть достигнуты только в том случае, если человек проявляет самую упорную целеустремленность.

Y… усердно выполняет свою собственную работу, прилагая при этом максимальные усилия, но отличается поразительным отсутствием инициативы и поэтому совершенно не старается понять, чем занимаются другие. Это такого рода личность, которая забивается в угол и так там и пребывает.

Команда так же хороша. Эдгар Эванс проявил себя полезным членом нашей компании. Он смотрит за санями и всей санной экипировкой с заботливостью поистине изумительной. В походе он вынослив, терпелив и обладает неистощимым запасом анекдотов.

Крин — счастливая натура. Он всегда готов идти на что угодно и куда угодно. Чем работа труднее, тем для него лучше. С Эвансом они большие друзья. Лэшли такой же, каким был прежде, — работящий донельзя, спокойный, трезвый, решительный. Как видите, со мной замечательные люди, и было бы скверно, если б нам не удалось ничего достигнуть.

Изучение отдельных характеров в таком смешанном обществе безусловно прекрасных людей доставляет мне приятное развлечение. Нет ничего увлекательнее изучения взаимоотношений людей, которые, будучи самого различного воспитания и обладая самым разнообразным личным опытом, остаются в полном смысле товарищами. Некоторые темы разговоров, которые были бы щекотливыми между простыми знакомыми, здесь являются как раз любимейшими предметами шуток. Так, например, Отс вечно подтрунивает над Австралией, ее народом и учреждениями. В отместку ему австралийцы нападают на закоснелые предрассудки британской армии. И я ни разу не видал, чтобы в этих спорах у кого‑нибудь сорвалось сердитое или обидное слово. Так вот, сижу я тут и не нарадуюсь. Трудно было бы, кажется мне, чем‑нибудь еще улучшить организацию нашей партии; у каждого своя работа, к которой он специально подготовлен и приспособлен; нет ни пробела, ни излишка; все именно так, как я себе представлял. То же можно сказать и относительно людей, которым предстоит выполнить эту работу».

Продолжение дневника

Сегодня день обещал быть хорошим, но уже поднялся ветер и снова собираются тучи. К югу от Эребуса сегодня утром стояло очень красивое «флагообразное» облако. Возможно, что это предзнаменование будущей бури.

Еще несчастный случай. В час пополудни прибежала Снэтчер (одна из трех лошадей, которые возят припасы для склада) с порванной постромкой, болтающимися санями, вся в мыле. Сорок минут спустя является ее погонщик Э. Эванс, почти такой же разгоряченный. Одновременно с ним прибывает Уилсон со своей лошадью Нобби. Из их слов нельзя толком понять, что именно случилось. Оказывается, после того как сани разгрузили, Боуэрс держал лошадей. Они с виду были спокойны, но вдруг одна вскинула голову и все удрали — Снэтчер по прямой линии домой, Нобби по направлению к Западным горам, Виктор со все еще цепляющимся за него Боуэрсом неизвестно в какую сторону. Пробежав две мили, Уилсон обогнал Нобби и загнал его домой. Через полчаса после возвращения Уилсона пришел и Боуэрс со своей лошадью Виктором. Лошадь была измучена, с окровавленным носом. Кусок носа был почти оторван и держался на лоскутке кожи. Сам Боуэрс также был вымазан весь в крови. От него мы узнали причину всей суматохи.

Лошади стояли довольно спокойно, как вдруг Виктор, тряхнув головой, зацепил ноздрей за крючок для прикрепления вожжи на хомуте Снэтчера. Рванулся и сорвал себе кожу и мясо. Боуэрс его сдержал, но двух других лошадей удержать не мог.

Виктор потерял много крови. Она замерзла на оторванной коже, придавала ране ужасный вид и значительно увеличила ее чувствительность. Не понимаю, как Боуэрс ухитрился не выпустить из рук испуганное животное; вряд ли кто‑либо другой был бы на такое способен. Тяжесть, повисшая у бедняжки лошади на носу, раскачивалась на ходу и еще более приводила ее в исступление. Приходилось несколько раз останавливать Виктора. Теперь, когда кусок кожи отрезан, рана оказалась не такая серьезная, как казалось на первый взгляд. Лошадь еще дрожит, но ест. Это добрый знак. Не знаю, почему подобные неприятные события приключаются непременно по воскресеньям.

Из этого случая сделали два урока. Во‑первых, как бы смирно ни вело себя животное, его погонщик никогда не должен от него отходить. Это рискованно. Во‑вторых, надо изменить форму крючков на хомутах.

Подобные случаи, положим, следовало ожидать: нельзя же здоровых, в расцвете сил лошадей заставить вести себя овечками. Я жду, когда мы, наконец, отправимся и сможем определеннее знать, на что рассчитывать.

Случилась еще одна неприятность. Весь этот сезон мы избегали играть в футбол, именно во избежание несчастных случаев, но в прошлую пятницу устроили игру, чтобы заснять ее для кинематографа, и у Дэбенхэма разболелось колено. Что оно у него было прежде ушиблено, я только теперь узнал, иначе не позволил бы ему играть. Уилсон полагает, что раньше как через неделю Дэбенхэму нельзя будет отправляться в путь. Сколько драгоценного времени опять даром пропадает у нас! Одно утешение, что эта отсрочка даст возможность основательнее поправиться руке Форда. Клиссолд сегодня в первый раз вышел из дому; ему лучше, но спина все еще болит.

Санная экспедиция отправляется

Вторник, 24 октября. Подряд два хороших дня. Вчера моторные сани, казалось, были совсем готовы, и мы все сошли на лед проводить их. Но тут неизбежно обнаружилось множество маленьких погрешностей. Машины дошли не дальше мыса. Исправляя выхлопное приспособление, Дэй не предусмотрел обогреватели для карбюраторов. Одна трубка оказалась согнутой и поврежден один зажим. Дэй и Лэшли весь день провозились с ними.

Сегодня в 10 ч утра опять запустили машины. Было немало остановок, но все же с каждым разом они работают лучше, только очень медленно, так как мы пускаем их далеко не на всю мощность. Мне кажется, они намного тяжелее, чем мы предполагали. Дэй запускает свой мотор, слезает с саней и идет пешком, время от времени притрагиваясь пальцем к регулятору. Лэшли еще не совсем освоился с тонкостями управления рычагами, но я надеюсь, что за день или два он напрактикуется.

Единственное, что угрожает действительной опасностью, это то, что цепи скользили, когда Дэй хотел пустить мотор по льду с очень неглубоким снежным покровом. Чтобы сдвинуть с места сани с таким тяжелым грузом, мотору требуется большое усилие, но я надеюсь, что машина будет действовать на любой поверхности. Осматривая впоследствии место, где они прошли, я видел на льду борозды от шляпок гвоздей.

В настоящую минуту (12 ч 30 м) машины ушли на милю в Южную бухту. Видны обе. Двигаются они медленно, но без остановки.

Мне ужасно хочется, чтобы этот опыт удался, даже если моторным саням не суждено сыграть большую роль в нашей экспедиции. Небольшой доли успеха было бы достаточно, чтобы показать, чего можно от них ожидать и способны ли они в конце концов произвести переворот в транспортировке грузов в полярных условиях. Сегодня, глядя, как машины работают, и припоминая, что все обнаруженные до сих пор погрешности были чисто механическими, не могу не верить в их достоинства. Эти, хотя и небольшие, погрешности и недостаточная опытность показывают, как опасно скупиться на испытания.

Во всяком случае, прежде чем нам отправиться, мы, наверно, узнаем, кончилась ли попытка катастрофой или увенчалась хоть каким‑нибудь успехом.

Лошади в прекрасной форме. Нос Виктору залечили, и он возит сани с большим увлечением. Даже Джию неуклюже резвится и брыкается. Наши пациенты быстро поправляются, только Клиссолд еще трусит за свою спину, но напрасно.

Аткинсон и Кэохэйн пошли в повара — и лучших желать нельзя.

Сегодня утром Мирз по телефону известил о своем возвращении из Углового лагеря. Значит, припасы все туда свезены. На этот пробег ушло столько же времени, сколько и на первый. Если бы только можно было положиться на собак, что они всегда будут так работать, было бы великолепно.

Вообще дела идут недурно.

1 ч пополудни. Сейчас доложили, что моторные сани уже в 3 милях отсюда. Что же, отлично!

Четверг, 26 октября. Вчера не видел моторов и, лишь пройдя далеко по Южной бухте, рассмотрел их в подзорную трубу у Ледникового языка. До полудня был сильный ветер, но мне казалось, что им следовало бы уйти дальше. Как назло, телефон ничего не сообщает с мыса Хижины. Очевидно, там что‑то неладно. После обеда Симпсон и Гран отправились туда.

Сегодня утром только что Симпсон позвонил ко мне. Говорит, что моторным саням не сладить с поверхностью. Повторяется именно то, что меня испугало в понедельник: на очень легком снегу, покрывающем лед, цепи скользят. Машины работают исправно и все идет хорошо, как только они попадают на глубокий снег.

Я набрал восемь человек и сейчас пойду с ними посмотреть, нельзя ли чем помочь беде.

Пятница, 27 октября. Вчера около 10 ч 30 м утра с мрачным предчувствием отправились мы к Ледниковому языку. День ясный, бодрящий. В пути попадались тюлени, и издали мы часто принимали их за моторы. Лишь подойдя к языку, убедились в своих ошибках: моторов не было видно. Сначала я думал, что они искали более хорошую дорогу по другую сторону языка, но и в этом ошибся и долго не мог представить себе, что с ними случилось. Наконец, мы разглядели их в большом отдалении двигавшимися в направлении к мысу Хижины. Вскоре мы увидели на снегу ясные, твердые следы, приятно отличающиеся от двойных следов и гладких пробелов, замеченных на скользких местах, на голом льду. Мы сразу повеселели, так как ясно было, что машины не только идут, но и без большого труда одолевают весьма неудобную поверхность пути.

Мы нагнали их милях в 2,5 от мыса Хижины, встретив тут же Грана и Симпсона, которые уже возвращались домой. Оказывается, с моторными санями все благополучно. Машины, раз наладившись, работают хорошо, но цилиндры, особенно два задних, склонны чрезмерно нагреваться, между тем как движение воздуха от винта или ветер, обдувая карбюратор, чересчур охлаждает его. Задача заключается в том, чтобы установить тепловое равновесие. Это достигается тем, что машина запускается, потом останавливается, дабы тепло распространилось равномерно. Способ, конечно, довольно примитивный.

Мы перегнали моторные сани и сделали привал впереди них. Лэшли и Дэй тоже остановились для завтрака. После завтрака Лэшли подвел свою машину и без труда дошел с ней до мыса Армитедж. Дэю же с Э. Эвансом пришлось помучиться на плохой дороге. Мы предлагали им помощь, но они отказались. В довершение всего поднялся ветер и начал крутить. Мы уже побывали в доме и нашли там Мирза, но все потом опять вышли. Я послал за Лэшли и Хупером и вернулся выручать Дэя. Целый час бились мы, как вдруг машина наладилась и так быстро побежала, что мы не могли догнать ее. Без дальнейших задержек она докатила до мыса Армитедж. Между тем разыгралась форменная пурга, и весело было смотреть, как мотор несся прямо в валивший и крутивший кругом снег.

Мы все собрались в старом доме. Чувствуется, что там много поработали Мирз и Дмитрий. В доме — чистота и опрятность, построен великолепный кирпичный очаг с новой трубой прямо через крышу— работа в полном смысле прекрасная. Вместо прошлогодних временных, нескладных сооружений у нас теперь устроен прочный очаг на много лет. Провели ночь крайне приятно. На другое утро около 9 ч были уже на льду. Мне хотелось скорее посмотреть, как пойдут моторные сани. Я был приятно удивлен, когда оказалось, что и для той и другой машины потребовалось не больше 20 минут, чтобы, несмотря на довольно сильный ветер, двинуться с места.

Лэшли пробежал с полмили и, сделав краткую остановку для охлаждения цилиндров, добрые три географические мили шел уже без остановки. Барьер от мыса Армитедж находится всего в пяти милях. Машина Лэшли быстро к нему приближалась, но тут Лэшли немного недосмотрел: у него не хватило смазки, и машина слишком нагрелась. Пробежав еще с милю, сани пришлось остановить в нескольких сотнях метров от снежного склона, ведущего к Барьеру, ждать, пока подвезут смазку и восстановится равновесие теплоты в машине.

Эти сани ходят на второй скорости, что делает их более быстроходными — они идут 2,5–3 мили в час. Продвигались бы совсем хорошо, если бы не приходилось делать остановок, чтобы охлаждать моторы. На машине Лэшли — старый мотор, которым уже пользовались в Норвегии. Механизм второй машины несколько видоизменен. Этот вид моторных саней был испытан уже в ряде случаев.

Дэй после обычных колебаний тоже пошел хорошим ходом. Мы скоро увидели, что люди уже бегут рядом с санями. Короче говоря, Дэй остановился лишь для того, чтобы передать Лэшли смазку, потом опять пустился галопом и без малейшей задержки вскачь взял склон. Таким образом, Дэй первый с мотором поднялся на Великий ледяной барьер! Все зрители проводили его громким «ура», но Дэю было не до того. Не теряя времени, моторные сани помчались дальше, и скоро люди, сопровождавшие их, сделались совсем маленькими.

Мы возвратились назад помогать Лэшли, но и у него мотор пошел и тоже, хотя не с таким шиком, но без задержки поднялся на склон. Мы еще успели на ходу пожать Лэшли руку. Его машина работала хуже, я думаю, главным образом вследствие неравномерного нагревания.

Так покинули нас моторы, покатившие по наилучшей доселе встреченной нами дороге — твердо утрамбованному ветром снегу без заструг. Мирз говорит, что такая поверхность простирается до Углового лагеря, если не дальше.

Только бы не случилось чего‑нибудь серьезного, а с машинами можно будет постепенно управиться. В этом я уверен.

Каждый день должен приносить улучшение, как было и до сих пор: люди будут приобретать большую уверенность и опыт, большее знание машин и условий работы. Нелегко лишь предвидеть размеры результатов прежних и недавних несчастий с катками. Новые, которые смастерил Дэй, уже трескаются. К тому же на санях Лэшли плоха одна цепь. Может быть, он сумеет достаточно прочно починить ее, чтобы сани могли идти по хорошей дороге, но есть вероятность, что его мотор очень далеко не пойдет.

Теперь уже ясно, что если б катки были защищены металлическими кожухами и полозья покрыты металлом, они были бы как новые. Не понимаю, почему мы не догадались этого сделать? Но и так я успокаиваюсь на том, что лучших людей не найти для выполнения данной задачи.

Моторные сани не играют решающей роли в нашей программе, и возможно, что они не послужат для нас большим подспорьем, но они уже оправдали себя. Даже на матросов, относившихся к ним весьма скептически, моторы произвели глубокое впечатление. Эванс сказал мне: «Господи, помилуй, да если эти штуки так пойдут, вам больше ничего и не будет нужно». Всякое нововведение постигается исключительно опытом. Так и с моторными санями. Потребуется не менее ста миль, благополучно пройденных ими по Барьеру, чтобы убедить наблюдающих эти машины со стороны.

Проводив моторы, мы поспешили вернуться в старый дом на мыс Хижины и напились там чаю. От непривычной мягкой обуви и неровной поверхности ноги мои очень болели, но мы все‑таки решили сейчас же вернуться на мыс Эванса. Погода была чудесная, и в 9 ч мы были уже дома, сделав всего одну остановку, чтобы попить чаю на острове Острого хребта. Шли со средней скоростью 3,3 мили в час, а всего в день прошли 26,5 мили. При данных условиях недурно, но боюсь только, как бы не пострадали мои ноги.

Суббота, 28 октября. Ноги мои болят, и на одной растянуто сухожилие. В день или два это пройдет. Вчера вечером в конюшне был большой скандал: Чайнамен и Кристофер жестоко подрались, и Грану едва не досталось от их копыт. Очень уж раскормили мы лошадей, совсем от рук отбились. Отс говорит, что Сниппетс все еще прихрамывает и одна нога у него немного воспалена. Не очень приятное известие. Дэбенхэм что‑то медленно поправляется. Западная экспедиция уйдет после нас; теперь это уже несомненно. Досадно то, что у них даром пропадает так много хорошего времени. Я в сущности рад буду уйти и попытать счастья.

Понедельник, 30 октября. Вчера опять был хороший день. Чувствовалось, что понемногу в самом деле наступает лето, но сегодня после прекрасного утра опять заглянула зима. Ветер воет и рвет. Вчера Уилсон, Крин, квартирмейстер Э. Эванс и я облачились в наши походные костюмы и лагерем расположились у айсбергов в угоду Понтингу и его кинематографу. Он заснял ряд пленок, которые, по моему мнению, должны оказаться самыми интересными из всей его коллекции. Ничто, как мне кажется, так хорошо не выходит, как сцены из лагерной жизни.

По возвращении мы застали вернувшегося с мыса Хижины Мирза. Он и собаки здоровы. Мирз рассказал нам, что лейтенант Эванс в субботу вернулся в старый дом за забытым там небольшим рюкзаком. Эванс передал, что у Лэшли моторные сани сломались неподалеку от Безопасного лагеря. Из‑за плохого литья один из цилиндров оказался поврежденным. К счастью, у них имелись запасные части, и Дэй и Лэшли всю ночь ремонтировали сани при ‑25° [‑32 °C]. К утру все было готово. Пробный пробег прошел удовлетворительно: оба мотора тащили тяжести. Тут Эванс хватился мешка и побежал на лыжах за ним назад, предоставив моторам идти дальше. Не знаю точно, но кажется, они шли посменно — один после другого.

Из‑за этой новой неудачи и из‑за того, что двое из наших самых усердных рабочих сильно утомились от двухдневной возни с машинами, я решил выступать не завтра, а в среду. Если уляжется пурга, Аткинсон и Кэохэйн завтра отправятся на мыс Хижины, чтобы удостовериться, насколько можно положиться на Джию.

Вторник, 31 октября. Пурга сегодня утром утихла, а после полудня погода прояснилась. Светит солнце, и ветер падает. Мирз и Понтинг только что отправились на мыс Хижины. Аткинсон и Кэохэйн пойдут, как условлено, вероятно, часа через два. Если продержится погода, мы все отправимся завтра. Так‑то, вместе с первой главой нашей летописи, кончается эта часть моего дневника. Будущее неизвестно. Я ничего не придумаю, что было бы упущено из того, что надлежало сделать для достижения успеха.

Глава XVI. Поход на юг. На Барьере

Среда, 1 ноября 1911 г. Вчера вечером мы узнали, что расстояние до мыса Хижины Джию прошел приблизительно за 5,5 ч. Сегодня мы выступили маленькими партиями. Около 11 ч утра вышли первыми Майкл, Нобби и Чайнамен. Чертенка Кристофера запрягали с обычными церемониями. Он отправился, озлобленно лягаясь. Отс бежал за ним, отчаянно цепляясь за вожжи. Боунз смирно поплелся с Крином. Тотчас вслед за ними тронулся в путь и я со Сниппетсом, которого вел на поводу.

Десять минут спустя, по обыкновению мчась во весь опор, обогнал нас Э. Эванс со Снэтчером.

Небо было мрачное, угрожающее. Ветер дул с большой силой, а лошади ветер не любят. Еще на одну милю дальше к югу меня обогнал Боуэрс с Виктором, оставив меня там, где я предпочитаю находиться, — в хвосте колонны. Вдруг я заметил, что впереди одна из лошадей остановилась — и ни с места. Мне показалось, что это Чайнамен, еще ничем себя не проявивший и поэтому остававшийся загадкой, но, к счастью, яошибся. Это оказался мой старый приятель Нобби, неизвестно почему заупрямившийся. Так как он очень силен и вообще находился в хорошем состоянии, то дело легко уладилось при помощи Антона, подступившего к нему сзади с известными ему убедительными приемами. Бедному Антону с его коротенькими ножками трудно поспевать за нами.

Снэтчер скоро встал во главе колонны и прошел все расстояние в четыре часа. Эванс говорит, что в начале и в конце перехода не заметил в нем разницы: Снэтчер совершил его играючи. Боунз и Кристофер тоже пришли совсем свежими; последний всю дорогу брыкался и резвился. Просто конца нет его выдумкам. Главный вопрос, как предохранить Отса от проказ Кристофера. Нужно, чтобы около него всегда находились две‑три смирные лошади, но это трудно устроить, потому что между ними большая разница в скорости хода.

Немного позже я наткнулся на небольшую компанию, состоящую из Боуэрса, Уилсона, Черри и Райта, и с удовольствием отметил, что Чайнамен идет бодро и без усилий. Он не резв, но вынослив и, мне кажется, пройдет далеко.

Виктор и Майкл опять ушли вперед. Три остальные наши группы проделали путь за пять без малого часов и пришли в самую пору, так как погода испортилась окончательно. Вскоре после нашего прихода ветер обратился уже в настоящий шторм.

Четверг, 2 ноября. Мыс Хижины. Быстрота наших передвижений в значительной степени определяется скоростью шага лошадей. Это мне напоминает речную гонку или довольно беспорядочный флот из разнокалиберных судов весьма различной скорости. Дальнейший план кампании вполне разработан. Лошадей мы разделили на ленивых, идущих со средней скоростью, и резвых. Снэтчер выступит последним и, вероятно, обгонит передовых. Все это требует немалого расчета. Для начала решено идти по ночам, и надеюсь, сегодня выступим после ужина. Погода с каждым часом улучшается, что в это время года еще ничего не значит. В настоящую минуту лошадей очень хорошо разместили. Майкла, Чайнамена и Джемса Пигга мы попросту взяли в дом. Здесь же с собаками Мирз и Дмитрий, а также и Понтинг со своим большим фотографическим аппаратом. Боюсь, что ему немного будет случаев поработать.

Пятница, 3 ноября. Лагерь 1. У мыса Хижины дул пронзительный ветер, слегка крутил снег, но мы отправились, как условились. Первым в 8 ч вечера выступил Аткинсон со своей партией, состоящей из Джию, Чайнамена и Джимми Пигга. Почти в 10 ч отправились Уилсон, Черри‑Гаррард и я. Наши лошади шли все вместе, спокойно и ровно, по морскому льду. Ветер значительно упал, но вместе с ним упала и температура, так что небольшой оставшийся ветер резал как ножом. В Безопасном лагере мы застали Аткинсона. Он уже отзавтракал и собирался снова в путь. По его словам, Чайнамен и Джию устали. Вскоре после того, как мы разбили лагерь, явился Понтинг с Дмитрием и небольшой упряжкой собак. Он вовремя успел установить кинематографический аппарат, чтобы уловить быстро приближавшийся арьергард. Впереди бежал Снэтчер, которого то и дело приходилось удерживать. Поистине — мал да удал! Кристофер при запряжке разыграл обычную комедию, но теперь его, очевидно, смирила поверхность Барьера. Все же мы не решались еще дать ему отдыхать. Вся партия промчалась мимо, вслед за передовым отрядом.

Закусив, мы уложились и пошли бодро вперед. Я вообще не люблю этих полуночных закусок, но для людей предутренние часы очень приятны, в особенности когда, как, например, сегодня, идешь при легком ветерке и постепенно усиливающихся лучах солнца. Шедший впереди нас отряд разбил лагерь милях в пяти за Безопасным лагерем. Мы догнали их час спустя. Лошади были в порядке, но все вообще устали; Чайнамен и Джию даже очень. Почти все они лениво едят, но, я думаю, это временное явление. Мы воздвигли для них валы, хотя ветра нет и солнце с каждой минутой становится жарче.

На востоке что‑то вроде миража. Небольшие предметы кажутся сильно преувеличенными, с темными вертикальными полосами.

1 ч пополудни. Пора кормить. Разбудил всех. Отс раздал рационы. Все лошади едят исправно. День жаркий, удушливый; снег слепит глаза. Забываешь, что температура низка (всего 22° [‑5 °C]). Припоминаются залитые солнцем улицы, нагретые его лучами мостовые, а между тем не далее как 6 часов тому назад большой палец на моей руке едва не был отморожен. Обо всех таких неудобствах, как мерзлая обувь, сырая одежда и сырые спальные мешки, нет и помина.

Вблизи лагеря найдена жестянка от керосина с запиской, извещающей, что моторные сани проходили здесь 28 октября в 9 ч вечера быстрым ходом. Они опередили нас на 5–6 дней и должны бы удержать за собой это расстояние.

— Боунз съел у Кристофера наглазники, — доложил Крин.

Это значит, что Боунз уничтожил защиту, без которой Кристофер жмурится от жаркого солнца. А наглазники обещали быть весьма полезными.

Суббота, 4 ноября. Лагерь 2. Выступил впереди всех. Думаю отныне придерживаться этого порядка. Аткинсон вышел в 8, наши — в 10, Боуэрс, Отс и компания — в 11–15. Только что отошел, как подобрал бодрую записку, извещающую, что с моторными санями все обстоит благополучно, идут они прекрасно. Дэй писал: «Надеюсь встретиться с вами у 80°30». Не далее как в двух милях от этого места он, бедняга, запел другую песнь. Утром 29‑го у них, по‑видимому, случилась беда. Должно быть, выдалась плохая дорога, и все пошло вкривь и вкось. Они пролили немало керосина и смазки. Затем дело пошло еще хуже. Милях в четырех дальше мы нашли жестянку с печальной запиской: «У Дэя отломился кусок цилиндра № 2». Мы прошли еще полмили и, как и ожидали, нашли моторные сани. Записки от лейтенанта Эванса и Дэя разъяснили все дело. Про запас имелся всего один цилиндр, и тот Лэшли взял для своего мотора. Потребовалось бы много времени для исправления машины Дэя, чтобы она могла работать на трех цилиндрах. Дэй и Лэшли решили бросить ее и продолжать путь на одной. Они забрали все шесть мешков с кормом и кое‑какую мелочь, не считая керосина и смазки. Тем и кончилась мечта о великой пользе моторов! След последней машины пока еще указывает нам путь, но теперь я, конечно, каждую минуту жду, что наткнусь где‑нибудь и на ее обломки.

Лошади работают недурно. Поверхность пути по большей части попадается рыхлая, невозможная, но грузы, конечно, легкие. Джию справляется со своим делом лучше, нежели я ожидал. Чайнамен же — наоборот. В сущности обе эти лошади — негодные клячи.

Ночью, когда мы разбили лагерь, было довольно холодно ‑7° [‑22 °C], дул очень свежий ветер. Лошади этого не любят. В настоящую минуту солнце светит сквозь белую дымку, ветер улегся, и бедные животные отдыхают.

Сейчас, в 1 час дня, — время кормежки. Животные еще не у кормушек, но подходят к ним.

Воскресенье, 5 ноября. Лагерь 3 Угловой. Сюда мы добрались вполне благополучно. Лошади шли хорошо, несмотря на рыхлую поверхность, но, конечно, при легких грузах. Сегодняшний день покажет, как пойдет дело с более тяжелыми грузами. Нашел очень тревожную записку от лейтенанта Э. Эванса, написанную 2 ноября утром. Он сообщает, что максимальная скорость движения моторных саней — 7 миль в день. Они погрузили девять мешков корма. К югу от нас я заметил три черные точки. Должно быть, это не что иное, как брошенный мотор с гружеными санями. Люди же, как им было предписано, пошли далее, в качестве вспомогательной партии. Большое разочарование! Я ожидал большего от машин, поскольку они уже попали на поверхность Барьера.

Лошади на пищу очень прихотливы. Не любят жмыхов, но охотно едят оставленный здесь корм. Впрочем, сегодня и от этого отказываются. Большая жалость, что они именно теперь плохо едят. Можно себе представить, как они впоследствии проголодаются. Боюсь, что Джию и Чайнамен далеко не уйдут.

Понедельник, 6 ноября. Лагерь 4. Мы двинулись в обычном порядке, приняв меры, чтобы везти полные грузы, на тот случай, если замеченные три точки действительно окажутся мотором. Наши опасения подтвердились. Записка от Э. Эванса извещала, что повторилась та же беда: раскололся толстый конец цилиндра № 1; в остальном же машина была в исправности. Машины, очевидно, не приспособлены к такому климату — недостаток, впрочем, наверно, исправимый. Одно доказано, система передвижения вполне удовлетворительна.

Моторная команда, по уговору, пошла вперед, везя грузы на себе.

Лошади отлично справлялись с полными грузами. Даже Чайнамен и Джию бодро везли каждый свои 450 фунтов и столь же бодро завершили дневной переход. Аткинсон и Райт находят, что эти лошади поправляются.

Лучшие лошади везут свои грузы шутя, а груз моего Сниппетса достигал 700 фунтов, даже с лишком, включая сани. Поверхность пути, правда, здесь много лучше. В прошлом году это место мы перешли легко. Успех всех нас очень подбодрил, свидетельствуя, что значительное укрепление сил лошадей зависело от разумной тренировки. Даже Отс доволен.

Когда мы разбивали лагерь, грозила разыграться пурга, поэтому пришлось настроить снежных валов. Час спустя дул уже довольно сильный ветер, но снега было немного. За валами лошади, по‑видимому, чувствуют себя хорошо. Новые попоны хорошо прикрывают их, и так как снежные валы одной с ними высоты, то лошади не ощущают ветра. Такой защите научил нас прошлогодний опыт; радует сознание, что то злополучное путешествие хоть на что‑нибудь пригодилось. Пишу в конце дня. Ветер все еще силен. Боюсь, что этой ночью нельзя будет двинуться. Вчера Кристофер опять поднял страшную возню; запрячь его удалось с величайшим трудом. Эту неприятность придется, видно, переносить еще немало времени.

Температура воздуха +5° [‑15 °C] — ниже, чем следовало бы быть в пургу. В палатке холодно, но лошадей ветер, по‑видимому, не очень беспокоит.

Эта пурга отличается некоторыми чертами, заслуживающими внимания.

Прежде чем двинуться из Углового лагеря, мы заметили тяжелое нагромождение туч около мыса Крозье и горы Террор и черную черту низких слоистых облаков на западных склонах Эребуса. У нас же солнце светило, было тепло и приятно. Вскоре после того как мы тронулись, кругом нас образовался туман, который то густел, то редел. Поднялся легкий южный ветер. Над нами собрались облака — кучевые и слоистые, по своему виду сулившие ветер.

На первом привале (милях в пяти к югу) Аткинсон обратил мое внимание на любопытное явление. Можно было заметить, как поперек диска низко стоящего солнца быстро поднимались слои тумана. Против света поднимались также и темные тени. По всей вероятности, это был нагретый солнцем воздух. Образовалось скопление паров, которое постепенно распространилось по всему небу слоистым покровом, впрочем, везде не особенно плотным: положение солнца всегда можно было различить. Часа два‑три спустя ветер стал усиливаться, дуть обычными резкими порывами. Было замечательно, что небо над южным небосклоном оставалось ясным, голубым и облака время от времени как будто туда собирались. Временами они рассеивались, и раскрывалось значительное пространство голубого неба. Общий вид такой, будто вся эта пертурбация произошла от окружающих нас условий и скорее движется с севера на юг, а не навеяна ветром — явление довольно типичное. С другой стороны, это еще не свирепая снежная метель. Например, берег, вчера закрытый облаками, сегодня ясно виден, так же как и гора Блэфф.

Во время утреннего и большей части предыдущего перехода, прежде чем мы почувствовали движение воздуха, темные слоистые тучи стояли над морем Росса и над восточной частью Барьера к SE, местами с признаками ветра. В то же время к югу от нас появлялись темные слоистые полосы, которые на небосклоне казались маревом. Когда мы разбивали лагерь после утреннего перехода, эти полосы исчезли за массой белого тумана (а может быть, крутившегося снега); ветер же все время усиливался. Мое общее впечатление такое, что буря шла с юга, но обогнула восточную часть Барьера и лишь тогда уже разыгралась во всю ширь, захватив и нас.

Вторник, 7 ноября. Лагерь 4. Пурга длилась всю ночь и продолжается до сей минуты, когда я пишу, под вечер. Сначала слабая, без большого снега, с проблесками ясного неба и даже солнца, она усиливалась до сегодняшнего утра, когда, наконец, повалил густой снег и небо заволокло низкими тучами. Вскоре после полудня снег и ветер улеглись, снег же падает и теперь. Небо очень хмурое и неспокойное.

Ночью облака были рваные. Я был уверен, что буре пришел конец. Действительно, к утру небо над нами и далеко к северу совсем очистилось, только на юге тучи закрывали солнце, и над островом Росса низко повисли темные массы. Все казалось хорошо, но я с беспокойством заметил, что над Блэффом опять начала образовываться завеса. Два часа спустя все небо обложило и пурга разыгралась в полную силу. Во вторник вечером небо было по‑прежнему обложено, но быстрого движения облаков не наблюдалось. Завеса над Блэффом представляет собой широкую и низко нависшую гряду слоистых облаков, с виду не предвещающую сильного ветра. Теперь вечер; ветер падает, но на юге небо все еще хмурится и чувствуется общее беспокойство. Температура воздуха весь день стояла на +10° [‑12 °C].

Лошади, которым вначале было сравнительно хорошо, по обыкновению, пострадали, как только начался снег. Мы сделали все возможное, чтобы укрыть и защитить их, только при густом и быстро крутящемся снеге ничто не помогает. Нам, людям, сносно и не холодно, но каково сидеть тут и знать, что ненастье с каждой минутой подрывает силы животных, от которых так много зависит! Нужно быть подлинно философом, чтобы в подобных условиях сохранять спокойствие духа.

Сегодня утром в разгар пурги подоспела команда с собаками и расположилась в четверти мили от нас. Мирз взял на себя большой риск, догнав нас так скоро, но отрадно было убедиться, что собаки охотно везут грузы и не отказываются бежать даже против такого ветра, какой был эти дни. Из этого можно заключить, что собаки должны быть для нас большим подспорьем.

Палатки и сани сильно занесены. Мы несколько раз раскапывали сугробы, образующиеся за валами, защищающими лошадей. Буду душевно рад, когда выступим опять в путь. А уж как буду рад солнцу!

Лошадям тепло под новыми попонами. Мелкий, носящийся в воздухе снег отчасти проникает под попоны, особенно же под широкие подпруги. Если оставить его, он тает и кожа мокнет. На первый взгляд нелегко понять, почему пурга так удручает бедных животных. Я думаю, что причиной этому, прежде всего, чрезвычайно мелкие частицы снега, которые набиваются между волос, достигают самой кожи, тают и поглощают теплоту животного. Кроме того, лошадей раздражает эта снежная пыль, постоянно действующая на наиболее нежные места — глаза, ноздри и в меньшей степени на уши. Это беспрестанное раздражение изнуряет животных, не дает им заснуть. Для лошадей же всего важнее, чтобы ничто не беспокоило их, когда они стоят на покое.

Среда, 8 ноября. Лагерь 5. Вчера до позднего часа небо оставалось пасмурным и угрожающим. Долго не решались мы подняться в путь. Многие не советовали. Я все же решил, что идти надо, и вскоре после полуночи выступил передовой отряд. К моему удивлению, лошади, когда сдернули с них попоны, оказались свежими и в отличном состоянии. Джию и Чайнамен даже порезвились, пробежались. Когда их отвязали, Чайнамен стал игриво брыкаться. Все три бодро потащили свои грузы. У нас от души отлегло, когда мы убедились, что они нисколько не пострадали от пурги.

Передовой отряд сделал еще шесть географических миль, и когда мы прошли то же расстояние бодрым, ровным шагом, то застали партию уже расположившейся лагерем. Они пошли дальше. Мы же дождались арьергарда и вместе с ним догнали передовой отряд. Следующие пять миль все семеро шли вместе, не разлучаясь. Благодаря этому и тому, что ветер падал и солнце грело все жарче, было весело идти. С каждым часом росло наше доверие к животным. Они везли свои тяжелые грузы, не проявляя и тени усталости. Большинство из лошадей время от времени на секунду останавливается, чтобы набрать полный рот снега, а вот маленький Кристофер бежит без остановки. Он по‑прежнему не дает себя запрягать и, чтобы отделаться от хомута, выкидывает всевозможные хитрые штуки. Вчера, когда его поставили на колени и так держали, он лег. Только это ему не помогло, так как прежде чем он вскочил на ноги и побежал, постромки были прикреплены, и ему волей‑неволей пришлось поработать, пробежав 13 миль. Отс изо всех сил держится за повод, пока лошадь не утихомирится. Но это бывает не скоро: даже пройдя 10 миль, конь воспользовался минутным невниманием, чтобы брыкнуть. Милях в четырех от здешнего лагеря квартирмейстер Э. Эванс на минуту ослабил повод у Снэтчера, и тот моментально поскакал, да еще на скользком снегу. Эванс еле удержал повод в руке.

В шестистах ярдах отсюда нашли тюк сена. Боуэрс подобрал его на свои сани, что довело груз до 800 фунтов, но Виктор повез его как ни в чем не бывало. Такие случаи очень подбодряют. Конечно, поверхность пока очень хороша. Ноги лошадей редко уходят в снег до поджилок, так как снег по большей части твердый. Замечу мимоходом, что лошади нигде не проваливаются выше поджилок, как описывает Шеклтон. Один‑единственный раз это случилось в прошлом году, но тогда лошади совсем не могли вытащить сани. Щетка у нижнего сустава ноги лошади отпечатывается на снежном насте, и верхняя часть этого отпечатка служит показателем глубины отверстия, проделываемого копытом. Отсюда видно, что каждый лишний дюйм составляет огромную разницу.

Мы без труда находим расставленные в прошлом году кучи ледяных глыб — гурии. Все они очень четко выделяются на местности. Вместе со снежными валами, воздвигнутыми для защиты лошадей, и со следами старых лагерей эти гурии должны облегчить нам возвращение.

Все чувствуют себя как нельзя лучше. Было удивительно тепло сегодня в 11 ч утра; ветер затих совершенно, солнце чудное. Такой погодой наслаждаются и люди и животные. Будем надеяться, что теперь, когда мы удаляемся от полосы ветров, она продлится. Собаки нас скоро догнали, нимало не утомившись.

Четверг, 9 ноября. Лагерь 6. Придерживаясь программы, мы проходим несколько больше 10 географических миль за ночь. Аткинсон вышел со своей партией в 11 ч и шел безостановочно 7 миль, чтобы избавиться от легкого, но холодного ночного ветра, который вскоре прекратился. Он несколько задержался, отдыхая во время завтрака, так что мы их догнали и присоединились к ним. Последние две мили мы прошли вместе. Опыт показал, что медленно продвигающиеся лошади авангарда выбиваются из ритма, когда присоединяются к остальным, в то время как быстро идущий арьергард замедляет ход. Совместное путешествие не является, по‑видимому, преимуществом, но все же лошади идут хорошо.

Случилась забавная история. Райт остановил лошадь, чтобы посмотреть счетчик на своих санях. Чайнамену это не понравилось, и он коротким галопцем побежал за другими лошадьми. Райт на своих длинных ногах едва успел догнать и остановить проказника. Но самое забавное тут, что Джию заразился игривостью товарища и неуклюже поскакал за ним. И это та самая лошадь, которую мы считали едва способной выдержать один переход! Столь похвальная шаловливость с ее стороны — приятный сюрприз. Кристофер все такой же невозможный, но я боюсь, что если он станет спокойнее, это будет упадок сил. Собаки с такой легкостью пробежали за нами более 10 миль этого перехода, что Мирз решил было сперва гнать их и дальше, но потом передумал, решив, что лучше всего работать по‑прежнему, не напрягаясь.

Все как будто обещает успех. Погода прекрасная; температура воздуха +12° [‑11 °C] при ярком солнце. Слоистые облака над Дискавери и над Уайтайлендом. Заструги расположены по разным направлениям. Поверхность снега сильно изрыта, что свидетельствует о том, что Блэфф влияет на направление ветра даже на таком далеком расстоянии, на каком находится наш лагерь, но довольно тверда, и вообще нельзя сказать, чтобы была плохой.

Дует неприятный южный ветерок. Он заставляет нас ценить снежные валы, за которыми лошадям на солнце очень хорошо.

Пятница, 10 ноября. Лагерь 7. Ужасный переход. Первые 5 миль пути сильный ветер дул прямо в лицо, потом началась пурга. Райт ехал впереди и с таким трудом придерживался курса, что, пройдя 3 мили, решил со своей командой сделать остановку. К счастью, перед тем как разбить лагерь, он напал на след лейтенанта Э. Эванса, шедшего с моторной командой. Если будет приличная погода, нам можно будет следовать за ним. Лошади работали прекрасно, да и поверхность пути отличная. Ветер упал как раз, когда уже разбили лагерь, прояснилась погода. Досадно потерять даже 1,5 мили.

Вчера Кристофера взяли хитростью: запрягли за валом, и прежде чем он догадался, в чем дело, — очутился между оглоблями. Пытался удрать, но Отс повис на вожжах.

Суббота, 11 ноября. Лагерь 8. Перед самым нашим выступлением погода немного прояснилась. Выпавший в течение дня снег остался лежать рыхлыми хлопьями. Вдобавок поверхность этого района была покрыта слабым настом с твердыми застругами. Местами в углублениях между застругов снег лежал сыпучими, точно песок, кучами. Более тяжелые для лошадей условия трудно представить. Все же они справились недурно, а более сильные лошади — даже очень хорошо, но пройденных 9,5 мили было довольно с них. Такая поверхность пути заставляет задумываться. Я знал, что местами она будет трудной, но такой, как сегодня, не ожидал. Пока мы разбивали лагерь, пошел снег, при легком северо‑восточном ветре. Трудно разобраться в погоде. Несомненно, все связано с общим поворотом к теплу, но хотелось бы, чтобы небо скорее прояснилось. Собаки, несмотря на плохую дорогу, в одну ночь пробежали 20 миль. Работают они пока великолепно.

Воскресенье, 12 ноября. Лагерь 9. Переход один хуже другого. Поверхность пути отвратительная, хотя сегодня как будто полегче вчерашней. Пройдя пять миль, передовой отряд привел нас прямо к прошлогоднему лагерю, отмеченному флагштоком. Тут я нашел записку лейтенанта Э. Эванса, написанную в веселом тоне 7‑го числа в 7 ч утра. Стало быть, он опередил нас почти на пять дней. Это хорошо! Аткинсон разбил лагерь за этим гурием и дал очень мрачный отзыв о Чайнамене. Он сказал, что лошадь не протянет больше одной или двух миль. Погода ужасная — мрачная, суровая, валит снег. Настроение делается угнетенным. Между прочим, арьергард догнал нас и прошел мимо лагеря еще три мили. Отс думает, что Чайнамен продержится еще много дней. Остальные животные тоже не обманули наших надежд, а Джию даже превзошел их.

Погода меняется ежеминутно. Когда мы ставили лагерь, дул холодный северный ветер, небо потемнело, пошел легкий снег. Сейчас же, спустя всего час, небо проясняется, светит солнце. Температура воздуха днем держится около +10° [‑12 °C].

Понедельник, 13 ноября. Лагерь 10. Опять мучительный переход; освещение ужасное, поверхность пути очень плоха. Лошади хотя и вывезли, но на такой дороге выбиваются из сил. Большую часть пути мы шли по следам впереди идущих. Один отряд другого не видел или видел только к моменту остановок. Принимая все это в расчет, на лошадей жаловаться нельзя. От Джию даже не ожидали такой удали.

Как только мы устроились в лагере, выглянуло солнце, воздух потеплел. Неприятные впечатления, оставленные тяжелым переходом, мгновенно изгладились. Стало тихо и хорошо. Когда мы доберемся до лагеря Одной тонны, который расположен всего в 17–18 милях отсюда, мы лучше уясним себе как и что, но сейчас я очень беспокоюсь о наших лошадях. Не таких нам нужно было бы брать. Если наши лошади выдержат до конца, в этом будет заслуга Отса. Только бы улучшились погода и поверхность пути. В настоящую же минуту и та и другая — отвратительны.

3 ч пополудни. Уже несколько часов, как снег валит без перерыва, прибавляя дюйм за дюймом к и без того рыхлому покрову. Что бы значила такая погода? Для того чтобы это объяснить, очевидно, нужно найти внешнюю причину такому избытку осадков, как, например, открытое море. Ветер и облачность на NE и необычно высокая температура воздуха как будто указывают на это. Если, на наше несчастье, такое исключительное положение продолжится, — будет поистине ужасно.

В лагере очень тихо, настроение у всех удрученное — верный признак, что дела не ладятся. Сегодня утром, когда светило солнце, в центре нашей палатки было 50° [+10 °C]. На воздухе ‑10° [‑23 °C].

Вторник, 14 ноября. Лагерь 11. Дорога немного улучшилась. Идти было несколько легче, и все повеселели. На полпути солнце ярко засветило, потом на время скрылось, но теперь опять выглянуло. Воздух прогрет насквозь. Тихо, не шелохнет. Снежный покров глубиной в три‑четыре дюйма должен быстро убывать. Все же тяжело пробиваться через этот снег, хотя лошади пока держатся молодцами. Кристофер уже три раза давал себя запрячь без фокусов. За следующим лагерем (где оставлена тонна припасов, почему он и назван лагерем Одной тонны) Кристоферу нужно будет давать в полночь остановку, чтобы облегчить длинные переходы. Идти почти 12 миль без остановки для животных, идущих в арьергарде, тяжело. До лагеря Одной тонны всего 7 миль. Сегодня мы прошли мимо двух гуриев, поставленных Эвансом, и мимо одного прошлогоднего, поэтому склад найти будет нетрудно.

Хотя мы прошли уже черную полосу утесистого выступа Блэфф, но признака земли уже четыре дня не видим. Я не считал возможным, чтобы туман мог продолжаться так долго в этом районе. Прежде мы, бывало, неоднократно видали землю. Или все небо было ясным, или нависшие тучи время от времени приподнимались и раскрывали нижнюю часть скал. Если б мы руководствовались единственно близостью земли, нам пришлось бы плохо. Расставленные вдоль пути ледяные гурии — очевидно, наилучшие путеводители на этой необозримой снежной равнине. По обыкновению, Мирз и Дмитрий с собаками подоспели вскоре после того, как мы разбили лагерь.

Приток теплого, влажного воздуха в это время года, вызывающий увеличение снежного покрова, представляет, несомненно, интересное метеорологическое явление. По‑видимому, этим объясняются крайне резкие перемены погоды на Барьере на границе весны и лета.

Среда, 15 ноября. Лагерь 12. Безо всякого труда нашли наш лагерь Одной тонны. Он отстоит от мыса Эванса в 130 географических милях, от последнего лагеря — в 7–8 милях. Чайнамен, пройдя 5,5 мили до привала, на котором мы завтракали, сильно устал. Отдохнув, дальше он пошел хорошо. Остальные лошади проделали это расстояние шутя, впрочем, и поверхность пути значительно улучшилась. Мы решили дать всем лошадям отдохнуть здесь день, а потом уже требовать от них перехода по 13 географических миль в день. Лошади вывезут, думает Отс, но находит, что они начали худеть и утомляться скорее, чем он ожидал. Учитывая обычный пессимизм Отса, этот отзыв можно считать благоприятным. Я лично смотрю на дело с большей надеждой. По моему мнению, сейчас многие лошади даже в лучшем виде, нежели когда выступали в поход, исключая, конечно, слабых, на которых мы всегда смотрели с сомнением. Надо ждать, как пойдут дела.

Оставленная Эвансом записка от 9‑го числа извещает, что их группа дошла до 80°30, имея с собой четыре ящика с сухарями. В 2,2 дня они прошли с лишком 30 миль — белее чем удовлетворительно. Только бы они поставили побольше ледяных гуриев.

Вчера был чудесный день, светило яркое солнце, но около полуночи небо постепенно заволоклось и вокруг солнца образовались очень красивые кольца. Четыре отдельных кольца обозначались совершенно четко. Уилсон различил даже пятое, оранжевое с синим ободком. Получался красивый контраст. Мы теперь ясно видим отражение кольца на снегу. На небе собралась масса слоистых облаков. Вокруг всего горизонта небо было свободно, а над нашими головами с утра накопилась было смесь слоистых и кучевых облаков, которые унесло сначала к югу, а потом к востоку. Эта сбившаяся масса кучевых облаков медленно превратилась в однородные слоистые, которые теперь, по мере того как солнце приобретает больше сил, как будто редеют. Идет очень редкий кристаллический снег, но на земной поверхности снег, по‑видимому, убывает, не дожидаясь процесса испарения. Снежные кристаллы, оседая на наши вещи, держатся не больше мгновения, поэтому сани со всем, что на них находится, быстро сохнут. Пока небо было ясно над горизонтом, мы отчетливо видели очень далекую землю на западе от нас, в том числе белые горные массивы, милях в 120 от нас к WSW. Эребус уже с неделю, как не виден. В этом направлении постоянно громоздятся тучи. Очень интересно наблюдать за изменениями погоды на Барьере, но все же солнечные дни лучше сегодняшнего, когда кругом — одна пустынная белизна, удручающе действующая на настроение.

Вчера к ночи при ясном небе температура воздуха упала до ‑15° [‑26 °C], но как только небо затянуло тучами, поднялась до 0° [‑17,5 °C]. Сейчас она дошла до +16, +20° [‑8, ‑6 °C]. Многие из нас носят очки со стеклами зеленоватого цвета. Мы находим этот цвет очень спокойным для глаз. Через очки можно все видеть, даже яснее, чем незащищенными глазами.

Твердые заструги здесь наблюдаются главным образом в WSW‑м направлении. Очевидно, были большие ветры, сносившие снег к югу. Это явление мы наблюдаем от самого Углового лагеря — свидетельство того, что вдоль всего берега ветер дует с земли. Оставленный здесь минимальный термометр пока показывает ‑73° [‑58 °C]. Это несколько меньше, чем мы ожидали. Он был поставлен на открытом месте, и, очевидно, его ни разу не заносило снегом.

Не нахожу овса, который я тут рассыпал. Возможно, его занесло, хотя по разным приметам видно, что снежные наносы были очень небольшие.

Четверг, 16 ноября. Лагерь 12. Отдыхаем. Весь день дул упорный небольшой южный ветер, ослабевший к вечеру. Температура воздуха ‑15° [‑26 °C]. Лошадям, укрытым теплыми попонами и за снежным валом, неплохо. Мы переложили грузы так, чтобы наиболее сильные лошади везли по 580, а слабые — по 400 фунтов.

Пятница, 17 ноября. Лагерь 13. Аткинсон поднялся около 8 ч 30 м, мы же, т. е. все остальные, — около 11 ч. Привал для кормежки сделали, пройдя 7,5 мили. Аткинсон в это время как раз уходил дальше. Он часом раньше нас прибыл и на место следующего лагеря, отстоящего в 13,25 географической мили от последнего. Лошади вообще шли недурно, принимая во внимание вес их грузов, хотя поверхность тоже была сравнительно хороша. Кристофер собрался было поупрямиться, но его задобрили, и он спокойно дал пристегнуть постромки. На полозьях его саней образовался лед, поэтому тащить ему было тяжело. Придя на место, нам пришлось много с ним повозиться. Оказывается, и груз у него был тяжелее других.

Еще рано соображать, выдержат ли маленькие животные до конца. Пока на это можно только надеяться, хотя слабая порода и возраст некоторых лошадей уже сказываются. С другой стороны, даже плохие лошади пока удивительно показали себя, поэтому трудно догадываться, на сколько и надолго ли хватит тех, что получше.

Последний переход мы совершили при странно холодном ветре. Температура воздуха ‑18° [‑28 °C]. Солнце светило, но от него было мало пользы. Оно и теперь ярко светит, при ‑11° [‑24 °C]. Лошадям за снежным валом как нельзя более уютно и тепло.

Суббота, 18 ноября. Лагерь 14. Лошади что‑то плохо везут. Дорога как будто стала хуже, но впредь лучшего вряд ли можно ожидать. Мне пришло в голову — не много ли мы везем съестных припасов? После совещания решили, что один мешок продуктов можно оставить здесь. Прошли обычные 13 географических миль. Вчера вечером, когда разбивали лагерь, было ‑21° [‑29 °C], а теперь ‑3° [‑19 °C]. Наши клячи удивительно держатся. Отс думает, что Чайнамен продержится еще дня три, а Райт говорит — неделю. И то хорошо. Но во сколько раз было бы лучше, если б у нас был десяток настоящих, здоровенных, благонадежных животных! Мы висим на волоске: доберемся ли до глетчера или нет? Пока что плетемся с грехом пополам. Во всяком случае, при солнечном свете все хоть выглядит веселее!

Воскресенье, 19 ноября. Лагерь 15. Попалась истинно ужасная дорога. Сани еще легко скользят поверху, но лошади глубоко вязнут. В результате Джию совсем выбился из сил. Может быть, он выдержит еще один переход, но едва ли больше. Остальные лошади сегодня справились недурно, хотя передние ноги иногда наполовину уходят в снег, а у маленького Майкла еще глубже. К счастью, погода стоит дивная, и лошади на солнце спокойны и довольны. Заструги перемешаны; нижние твердые слои, по‑видимому, как и прежде, образованы WSW‑м ветром, но поверх них нанесены другие, волнообразные заструги, указывающие на недавний SE‑й ветер. Снимали фотографии.

Понедельник, 20 ноября. Лагерь 16. Поверхность пути получше. Заструги все определеннее идут с SE. Напали на твердые места, возбудившие во мне надежды, но ненадолго. Клячи все еще плетутся. Джию как будто тянет пободрее, чем вчера, наверно, еще на один переход его хватит. Чайнамен сначала тащился через силу, но потом подбодрился и он. Собакам было тяжело. Я решил облегчить их груз на один мешок корма. Во время перехода небо было пасмурно, но теперь опять чисто и ясно. Температура: ночью ‑14° [‑26 °C], теперь +40° [+4 °C]. Легонький южный ветер, от которого животные хорошо защищены снежными валами. Я уверен, что долгий день отдыха на солнце будет всем на пользу. Наши лошади шли вчера очень бодро. Им как будто стало легче преодолевать рыхлый наст и трудную, рыхлую поверхность. Лошади теперь не так быстро худеют, как было замечено нами в лагере Одной тонны. Один Виктор страшно отощал. Нобби же, наоборот, кажется сильнее и здоровее, чем был, когда мы выступили. Он один готов есть во всякое время и сколько угодно. Остальные едят недурно, но и получают значительно усиленную порцию. Я начинаю смотреть на них с большей надеждой. Кристофер вчера разбил весь передок саней. Значит, в нем еще хватает прыти.

Вторник, 21 ноября. Лагерь 17. 80°35 ю. ш. Дорога значительно улучшилась, поэтому лошади шли бодро и степенно. Переутомления ни у одной не заметно, так что нельзя было не отнестись оптимистически к ближайшему будущему. (Температура ночью была ‑14° [‑26 °C].) Опасно одно, как бы не ухудшилась дорога. Мы отправились к нашему постоянному лагерю и увидели впереди большой ледяной гурий. На 80°32 ю. ш. мы нагнали моторную команду. Оказывается, они уже шесть дней, как ожидают нас на этом месте. Вид у них прекрасный, но жалуются на голод. Это свидетельствует о том, что количество пищи, вполне достаточное для людей, провожающих лошадей, совершенно недостаточно для людей, везущих на себе большие тяжести. Следовательно, меры, принятые нами в отношении продовольствия в связи с предстоящим переходом через горные вершины, правильны. Я и то не сомневаюсь в том, что мы скоро проголодаемся. Дэй очень похудел, можно сказать, отощал, но вид у него здоровый. Погода прекрасная, только бы она продлилась. Температура воздуха в 11 часов +6° [‑14 °C].

Решено, что моторная команда пройдет с нами еще три дня; потом Дэй и Хупер пойдут обратно. Мы надеемся, что Джию хватит еще на три дня; дальше он не выдержит ни в коем случае. Тогда его придется убить на мясо для собак. Забавно, что Мирз ждет не дождется возможности накормить собак. Он этого ждал со дня на день. С другой стороны, Аткинсону и Отсу ужасно хочется довести беднягу дальше того места, где Шеклтон убил свою первую лошадь. Вести о Чайнамене очень благоприятны. Теперь как будто есть надежда, что лошади в самом деле исполнят то, что от них ожидается.

Среда, 22 ноября. Лагерь 18. Все более или менее в прежнем положении. Лошади худеют, но не очень слабеют. Даже клячи еще держатся. Джию теперь называется «Чудо Барьера», а Чайнамен — «Громобой». Еще два дня, и мы будем значительно дальше того места, где Шеклтон убил первую лошадь.

Нобби продолжает отличаться перед всеми лошадьми, хотя груз у него фунтов на 50 тяжелее, чем у других. У большинства лошадей груз менее 500 фунтов и, надеюсь, будет и в дальнейшем сокращаться. Собаки все еще в хорошем состоянии и сегодня утром без особенных усилий своевременно прибежали. Ночью было ‑14° [‑26 °C]. По всему видно, что мы должны дойти до глетчера без особых затруднений. Погода чудная. Отдых в самые теплые часы дня идет лошадям впрок, но ночные переходы в одном отношении для них невыгодны. Путь для саней гораздо лучше, когда нагрет солнцем; часа же за три до и на столько же после полуночи трение полозьев заметно усиливается. Вопрос в том — что лучше для лошадей: отдых в тепле или лишние усилия при движении в ночное время? В настоящее время мы продвигаемся хотя не быстро, но с равномерной скоростью, с немногими задержками. Лошади, по‑видимому, привыкают к неустанной, равномерно тяжелой работе и на глубоких местах уже не так артачатся. Ночью образуется особый вид наста, который кажется твердым, пока животное не наступит на него всей своей тяжестью. В этот момент кора вдруг ломается и копыта проваливаются дюйма на три‑четыре. Для бедных животных это очень неприятно. В ночное время больше встречается мест, где проваливаются и люди, так что движение вообще затрудняется. Впрочем, этот наст сравнительно мало беспокоит, да и дорога вообще лучше, чем была. Если жаркое солнце и дальше будет пригревать, то обстановка улучшится еще больше. Не видно, почему бы этому положению измениться за какие‑нибудь сто миль. Температура воздуха +2° [‑16 °C].

На западе местами видна земля. Боуэрс указывает на постоянную темную полосу. Может быть, это выходы базальта?

Четверг, 23 ноября. Лагерь 19. Подвигаемся. Я думаю, что лошади дойдут. До глетчера теперь 150 географических миль. Все же сказать наверно еще нельзя. Если бы какая‑нибудь из лошадей вдруг отказалась, было б плохо. Дорога, кажется, такая же. После кормежки лошади шли гораздо лучше, что, вероятно, объясняется уменьшением трения. На юге собираются тучи. Температура воздуха +9° [‑12 °C]. Как бы не было метели. Только бы не пришлось нам задержаться, а то не хватит корма.

Пятница, 24 ноября. Лагерь 20. Весь день вчера дул холодный ветер, переходивший с S на SE при пасмурном небе. Было сумрачно, когда мы выступали, но тучи быстро рассеялись; с востока на запад прорывались полосы ясного неба, и вскоре остатки туч разбежались. Теперь солнце светит ярко и жарко. Мы легко прошли обычное расстояние по весьма недурной дороге. Лошади шли свободно. С тех пор как мы соединились с моторной командой, порядок установлен такой, что те, которые везут тяжесть на себе, отправляются впереди кляч, остальные выходят часа через два‑три. Сегодня мы подошли не так скоро, из чего видно, что клячи шли весьма недурно. Но приговор уже был произнесен, и, когда мы пришли на место, бедного старого Джию отвели на некоторое расстояние назад и пристрелили. После того как мы сомневались, дойдет ли он до мыса Хижины, нельзя не подивиться, когда подумаешь о пройденных им восьми переходах дальше нашей прошлогодней границы. А вообще Джию мог бы пройти еще. Правда, к концу он уже мало тащил, и прикончить его надо было, в сущности, из милосердия. Чайнамен как будто поправляется и, наверно, пройдет еще несколько дней. Остальные не выказывают упадка сил и голодают в меру.

Поверхность пути утомляет нас, так как почти все время снег оседает на два‑три дюйма. Пора кончать. Дэй и Хупер сегодня в ночь уходят от нас.

Суббота, 25 ноября. Лагерь 21. В первую половину перехода дорога была обильно покрыта ледяными кристаллами, очень затруднявшими движение; во вторую половину пути было намного лучше, а к концу стало совсем хорошо. Температура +2° [‑16 °C]. Для ночи это очень тепло, так что желательно перейти на дневные переходы. Сегодня мы выступим на два часа позже, то же самое сделаем завтра.

Вчера с нами простились Дэй и Хупер. Мы продолжаем путь по новому расписанию. Температура воздуха ‑8° [‑22 °C]. Выступили вместе. Эдгар Эванс, Лэшли и Аткинсон везут на себе десятифутовые сани; они вышли вперед. За ними — Чайнамен и Джемс Пигг. Остальные партии отправились минут десять спустя. На привал для завтрака мы пришли одновременно и оттуда отправились в том же порядке. На переходе Чайнамен и Джемс немного отстали, но на место стоянки, как полагалось, мы пришли вместе. Возчики нашли первую половину перехода очень утомительной. Температура воздуха +2° [‑16 °C].

Солнце светило всю ночь, только к полуночи набежало легкое облако, почти заслонив идущую впереди нас партию. Почти прямо по нашему курсу смутно виднелась земля. Лошади постепенно теряют силы. Завтра мы опять уменьшим груз, устроив еще один склад. Мирз сейчас подошел к нам с сообщением, что Джию он скормил собакам в четыре приема. Мясо коня оказалось достаточно жирным. Мирз говорит, что еще одной лошади им хватит до глетчера. Это очень хорошо. Люди подталкивают сани лыжными палками и находят в этом большое облегчение. Я думаю довести лошадей до глетчера. Джию, несомненно, превзошел все ожидания, а Чайнамен, по‑видимому, сослужит еще большую службу. Несколько переходов, и мы благополучно достигнем нашей первой цели.

Воскресенье, 26 ноября. Лагерь 22. Привал для завтрака. Дошли довольно легко по сравнительно хорошей дороге. Выступили в 1 ч ночи (в полночь по местному времени). Мы теперь ухитряемся делать по 2 мили в час — весьма недурно. Небо сначала было слегка облачным, а к трем часам пал сильный туман. Мы потеряли из виду людей с санями, ушедших всего на 300 метров вперед. Теперь солнце пронизывает туман. Здесь, на 81°35 широты, мы покидаем наш склад в центральной части Барьера. Каждой возвращающейся партии дается, так же как партии, ушедшей от нас у горы Хупер, одна неделя на обратный путь.

Лагерь 22. В первой половине перехода пошел снег. Ветер с WSW, силой 2–3 балла. В общем, нечто вроде летней метелицы, напоминающей нашу апрельскую неустойчивую погоду. Вторую половину перехода лошади совершили хорошо. Завтра мы выступим на два часа позже, т. е. в 3 ч утра. Температура воздуха +13° [‑10 °C]. Скоро сможем перейти к дневным переходам и будем тянуть сани сами. Заструги как будто становятся чаще. Ходьба по ним утомительна: на каждом шагу ноги проваливаются на два‑три дюйма. Чайнамен и Джемс Пигг нисколько не отставали от прочих. Обычно скучновато идти по необозримой снежной равнине, когда небо и поверхность снега сливаются в один саван мертвой белизны, но отрадно находиться в такой прекрасной компании, и все идет гладко и хорошо. Собаки подошли, когда мы остановились лагерем. Мирз говорит, что дорога была лучше, чем когда‑либо.

Понедельник, 27 ноября. Лагерь 23. Температура воздуха в полночь +8° [‑13 °C], в 3 ч утра +2° [‑16 °C], в 11 ч утра +13° [‑10 °C]; в 3 ч пополудни +17° [‑8 °C]. Самый тяжелый переход из всех совершенных доныне. В начале перехода дорога была очень скверной. Мы несколько раз нагоняли передовой отряд. Это сбивало лошадей с усвоенного ритма и задерживало нас. Небо снова заволокло, хотя после вчерашней легкой метели наступило улучшение. Выступив в 3 ч утра, мы немногим раньше 9 ч дошли до места привала для завтрака. Вторая половина перехода была еще хуже. Передовой отряд отправился на лыжах. Ориентиров никаких нет, и лыжники с величайшим трудом могли придерживаться даже приблизительного курса. Вдруг повалил тяжелый снег. Температура воздуха поднялась. Лыжи облепило снегом. Впечатление в основном такое, что эта отвратительная погода надвигается на нас с NE. Мы вышли в 4 ч утра, и я думаю, что и впредь всегда будем выходить в это время. Дорога к этому времени сделалась просто невозможной. Тащить по ней сани было страшно тяжело, но вдруг подул южный ветер, и тотчас же мы ощутили облегчение.

Мы прошли положенное число миль, но в самых тяжелых условиях. Животные сильно умаялись. Опять пошел сильный снег, и бог знает, когда перестанет.

Если бы не отвратительная дорога и плохое освещение, было бы еще не так худо. Заструг опять стало меньше, глубокого снега тоже немного. Ноги людей и животных проваливаются на три‑четыре дюйма в мягкий снег, упираясь в твердую ледяную кору. Для людей это утомительно, но не столько для животных, потому что в целом‑то дорога пошла ровнее. Сейчас подошел Мирз и сообщил, что поверхность пути из рук вон плоха. Завтра мы выступим еще часом позже. Наличность фуража такова, что мы во что бы то ни стало должны делать те же 13 географических миль в день. Одна надежда, что обстановка улучшится. Уже несколько дней, как не видали земли, отчего становится еще труднее. Когда животное устает, устает и сопровождающий его человек, поэтому в конце дневного перехода мы все не особенно веселы, хотя все время спим вволю.

Вторник, 28 ноября. Лагерь 24. Выступили при ужаснейшей погоде. Снег стоит перед нами стеной, падает, крутит; дует сильный южный ветер. Чайнамен и Джемс Пигг выступили в 3 ч 15 м утра. Мы последовали в 4 ч 20 м, и все сошлись на привале в 8 ч 30 м. На полпути стало немного лучше. Небо как будто собиралось проясниться, но теперь, пока мы завтракаем, опять потемнело. Когда будет конец этой противной метели? Для животных дорога лучше, чем для людей. Почти везде под снегом на глубине от 3 до 6 дюймов — твердая ледяная кора. К концу перехода нам пришлось перебираться через ряд высоких, твердых, широко разбросанных в юго‑восточном направлении заструг. Совсем не понимаю, откуда они взялись.

Вторая половина перехода мало чем лучше первой. Стоило только сильному ветру с юга повернуть к SE, как на нас нагрянула метелица. От крутившегося и коловшего лица снега почти ничего не было видно.

Последние несколько переходов дались нам нелегко, но все же мы довели их до конца, и хотя лагерь пришлось разбить среди метели, небо как будто светлеет. Лишь бы утих хоть на время ветер и засияло солнце. Тогда рассеется мрачное настроение, нагнанное на нас тягостными переходами.

Сегодня застрелили Чайнамена — «Громобоя». Молодец конь, хотя не из сильных, но выдержал дольше, чем мы ожидали, и кончил жизнь всего несколькими днями раньше своих товарищей. У нас осталось всего четыре мешка корма (по 130 фунтов каждый). Их должно хватить для оставшихся лошадей на семь переходов, а до глетчера меньше 90 миль. Боуэрс говорит, что во время последней и предыдущей пург барометр стоял феноменально низко. Эти пурги, несомненно, неожиданны; в летнее время таких не испытывали в здешних местах. Единственная надежда, что с ними мы покончили. Оставшиеся у нас лошади все довольно‑таки плохи. Нобби и Боунз еще посильнее других, Виктор же и Кристофер — самые слабые, но все, должно быть, дойдут до цели. Земли все еще не видно.

Среда, 29 ноября. Лагерь 25. 82°21 ю. ш. Стало много лучше. Вчера поздно вечером показалась земля. Неожиданно близко появилась великолепная трехглавая гора Маркхэма и мысы Литлтон и Голди. Мы своевременно совершили переход, выступив около 4 ч 20 м утра и дойдя сюда в 1 ч 15 м пополудни — приблизительно за 7,5 ч. Наша средняя скорость равняется, в общем, двум милям в час.

Земля неясно виднелась на всем пути, иногда удивительно близко. Во время первой половины перехода белые слоистые облака нависали над нашими головами, но теперь небо проясняется, солнце ярко светит и жарко греет. Землю видим уже почти перед собой; лошадям идти осталось меньше 70 миль. Они устали, но я уверен, что в состоянии проработать еще дней пять, а некоторые и много больше. Чайнамена хватило собакам на четыре раза; полагаю, что так будет и со всеми остальными лошадьми. Стало быть, собаки смогут проработать сколько нужно, отдохнуть и на обратном пути долго будут сыты. Собственно говоря, мы и теперь уже могли бы пробиться с их помощью и при этом без особой задержки, но по всем соображениям желательно как можно дольше щадить людей. Поэтому я от всей души надеюсь, что нам удастся пройти остальные 70 миль в том же порядке, как теперь. Сниппетс и Нобби теперь идут сами по себе и хорошо держат след. Обе лошади постоянно внимательно поглядывают на своего погонщика, готовые остановиться при первой же его остановке. Они ежеминутно едят снег.

Людям гораздо легче идти, когда не надо вести лошадь. Это пустяк, но он утомляет. Раздражают маленькие проказы животного, вроде беспрестанных попыток грызть веревку и т. п. Притом у каждого животного свой, весьма определенный характер. Когда‑нибудь надо будет написать о них и их особенностях.

Возчики со своими санями выступили на полтора часа раньше нас и пришли в лагерь прежде нас на добрый час, пройдя все расстояние без особого труда. Поверхность пути хороша, когда солнце ее подогревает. Этим я оправдываю свое решение постепенно перейти от ночных переходов на дневные. Нехорошо, когда дорога не гладкая, а покрыта хрупкими ледяными корками, которые проламываются под ногами людей и лошадей. Таких было немного с того дня, как мы покинули лагерь 12 Одной тонны, но они опять стали появляться, особенно вчера и сегодня. Заструги замечаются все больше со стороны SE, должно быть, вследствие того, что ветры постоянно обметают берег. Мы снова напали на поверхность «проламывающегося наста» — территории, на которой наст проламывается с громким треском. С момента нашего выхода из лагеря Одной тонны он нам попадался редко. Только вчера и сегодня он нам опять встретился. Вообще метеорологические условия в центре Барьера совсем не те, что ближе к морю. Здесь гораздо лучше, поэтому все в наилучшем настроении. Мирз мерил дыры, пробитые копытами лошадей, и установил около 8 дюймов в поперечнике при глубине нередко в целый фут. По этому можно судить о трудности работы.

Вчера Боуэрс приготовил рагу из вырезки от Чайнамена и, говорят, очень вкусное. Поваром в настоящее время состою я. Обсуждали вопрос о лыжах для лошадей. Очень хотел бы, чтобы животные ходили в них, — это избавило бы их от лишней траты энергии при переходах по такой дороге, как эта.

Четверг, 30 ноября. Лагерь 26. Приятный день, но путь был тяжелый для бедных животных, которые все, за исключением одного Нобби, день ото дня заметно слабеют. Вчера мы опоздали больше чем на полчаса. Несмотря на то что груз облегчился и лошадей осталось еще восемь, дела обстоят не слишком хорошо. Впрочем, до нашей первой цели теперь, должно быть, меньше 60 миль. Дорога сегодня ужасная. Лошади то и дело проваливались по колена. Только к концу перехода местами было потверже. Вообще же и солнце мало помогало. Собаки работают прекрасно и, несомненно, окажут нам большую подмогу. Земля задернута белым туманом. Во время нашей дневки она показывалась лишь порою, и я сделал несколько фотографий.

Пятница, 1 декабря. Лагерь 27. 82°47 ю. ш. Лошади быстро теряют силы. Вопрос в днях для всех, кроме Нобби. У них хватило бы сил еще на несколько времени, но корм на исходе, и сегодня вечером, вопреки мнению некоторых моих спутников, я решил, что Кристофера надо прикончить. Он застрелен. О нем мы жалеем меньше, нежели о других, памятуя все неприятности, которые он нам причинил. Здесь мы также оставляем склад (Южный склад), так что лошадям не прибавляется тяжести, а скорее даже убавляется. За три перехода мы должны дойти до глетчера Бирдмора. С остальными семью клячами и собаками помехи не предвидится. Но на сани, которые везут люди по такой дороге, не следует давать тяжелых грузов.

Моему Нобби сегодня примеряли лошадиные лыжи. Он чудесно прошел в них около 4 миль, но лыжи оказались дрянными и полопались, так что пришлось снять. Нет сомнения, что это именно то, что требуется для лошадей. Если б наши кони могли носить их с самого начала, они бы далеко не так изнурились. Мне кажется, что вид земли их немного оживил, но не очень.

Мы выступили пригреваемые солнцем. Справа удивительно ясно прорисовывались горы. К концу перехода с востока набежали тучи и растянулись по небу тонким слоем, через который все еще виднелась земля, хотя и смутно. С горы Лонгстаф спускается красивый глетчер. Он прорезал глубокую долину, стены которой стоят под углом по крайней мере в 50°. Помимо этого, хотя на более низких грядах имеется много промоин, сами горы мало изрезаны ущельями. Горы представляются округленными громадами. Как раз против нас поднимается утес желто‑бурого цвета, а по бокам его другие, темные или совсем черные. Любопытно бы знать, какая это порода. В следующей гряде тоже много голых скал.

Суббота, 2 декабря. Лагерь 28. 83° ю. ш. Выступили при очень неблагоприятной погоде. Недаром вчера с SE набежали облака, посулив недоброе. Сегодня мы весь день шли со снегом и при самом плохом освещении. Лошади сначала двигались вяло, глубоко проваливались. Ветра почти не было; температура воздуха высокая. Я предложил Отсу взять на себя общий надзор над всеми лошадьми, но он предпочел взять одну под уздцы. Я с большим удовольствием предоставил ему Сниппетса, а сам побежал на лыжах. Идти было очень легко, и я несколько раз сфотографировал лошадей на ходу. В 3 ч освещение (по актинометру Уоткинса) было очень хорошее. Вторую половину перехода лошади шли значительно лучше. Я шел впереди и, чтобы не отстать, должен был ускорить шаг. На место мы пришли в блестящем состоянии.

Грустно, но надо произносить Виктору смертный приговор, чем бедный Боуэрс очень огорчается. Виктор в прекрасном состоянии, и его хватит собакам на пять раз. Лошадей волей‑неволей надо убивать, потому что кончается корм.

Мы достигли 83‑й параллели и, наверно, дойдем до глетчера. Сегодня вечером небо проясняется, и метеорологические условия вообще улучшились. Невольно падаешь духом, когда пробиваешься вперед сквозь сплошную белую стену снега. Не будь передового отряда, который указывает нам курс, было бы очень трудно. Собаки держатся великолепно, и с завтрашнего дня мы несколько увеличим их грузы. Завтра вечером придется убить еще одну лошадь. Тогда корма для остальных пяти хватит как раз на три дня. Насколько можно судить, все будет хорошо, если только погода дозволит нам добраться до глетчера, не сбиваясь с пути. В своем дневнике спутник Шеклтона Вильд записывает 15 декабря, что в этот день он в первый раз за месяц не может отметить великолепную погоду. У нас же, наоборот, хороший день до сих пор был исключением. Все же мы еще не потеряли ни одного дня. Когда мы разбивали лагерь, было тепло, и снег, падая, таял. Все вещи у нас промокли насквозь. Отс вчера переселился ко мне в палатку, он поменялся местами с Черри‑Гаррардом.

Теперь в двух палатках мы размещаемся в таком составе: в одной я, Уилсон, Отс и Кэохэйн; в другой — Боуэрс, Эдгар Эванс, Черри, Крин и санная команда — лейтенант Эванс, Аткинсон, Райт и Лэшли.

Мы все стали есть конину, питаемся хорошо, голода никто не чувствует.

Воскресенье, 3 декабря. Лагерь 29. С погодой нам до смешного не везет. Я всех поднял в 2 ч 30 м утра, думая выступить в 5 ч. Шел густой снег, однако идти еще можно было бы, но пока мы завтракали, ветер усилился. К 4 ч 30 м с юга дул уже настоящий шторм. Защищавший лошадей снежный вал разнесло, намело громадные сугробы, и сани мигом занесло. Такого ветра я в здешних краях летом еще не испытывал. К 11 ч поутихло. В 12 ч 30 м мы поднялись, поели и собрались. Тучи прорвались, показалась земля, а в 1 ч 30 м солнце уже ярко сияло. Отправились в 2 ч. Кругом, со всех сторон была видна земля, и, если бы не облако к SE, все сулило бы прекрасный день. В 2 ч 15 м я заметил, что облако расползается. Через четверть часа оно заслонило собой землю в 30 милях от нас, а к 3 ч настигло нас. Солнце скрылось, повалил снег. Условия для ходьбы сделались ужасные. Ветер с SE усилился, свернул на SW, немного спустя вдруг перескочил на WNW, потом на NNW. Теперь дует в этом направлении и крутит густо падающий снег. Перемены эти происходят с неимоверной, прямо ошеломляющей быстротой. Невзирая на все невзгоды, нам удалось продвинуться на 11,5 мили к югу. В 7 ч вечера мы добрались сюда на ночлег, измученные переходом при таких невозможных условиях.

Передовой санный отряд прошел еще 6 географических миль дальше, прежде чем остановился лагерем. Я думаю, эта работа им уже невмоготу. Сегодня Боуэрс и я пошли вперед на лыжах. Определяли курс по компасу. Крутившийся перед лыжами снег мешал нам, но в последний час слабо засветило солнце. Погода основательно испортилась. Если так продолжится на глетчере, мы окажемся в очень затруднительном положении. Пора бы, кажется, счастью повернуть в нашу сторону. При такой обстановке каждая миля дается ценой тяжкого труда.

Лошади великолепно сделали свое дело. Корма хватит на несколько большее время, чем мы ожидали. На Викторе оказалось порядочное количество жира, то же будет и с остальными. Нам не о чем было бы беспокоиться, если б только благоприятствовала погода.

Понедельник, 4 декабря, 9 ч утра. Лагерь 29. Я всех поднял в 6 ч. Ночью ветер перебросился с NNW на SSE. Он был несильный, но солнце скрылось, и небо помрачнело. Смутно виднелись клочки земли. Мы полагали, что как‑нибудь сможем продвинуться вперед, но во время завтрака ветер вдруг усилился. Когда мы выглянули из палатки, одного взгляда была достаточно, чтоб отказаться от мысли отправиться в путь. Свирепая метелица крутила снег, сухой и мелкий, как мука. Мы все работали, воздвигая новые, солидные снежные валы для защиты лошадей. Работа неприятная, но существенно содействующая спокойствию животных, которые за валами стоят сонные и скучные, но нисколько не зябнут. Вчера вечером собаки пришли в лагерь вместе с нами. Возчики со своими санями подошли сегодня поутру, как раз когда мы кончали вал. Следовательно, мы опять все в сборе.

Шедшие позади с большим трудом разбирали наши следы и говорят, что, не будь следов, они не могли бы держаться курса. В эту погоду нет никакой возможности двигаться вперед, а чем объяснить ее — положительно не знаешь. Барометр вчера к ночи поднялся от 748 до 761 мм. Феноменальный скачок. В атмосфере, очевидно, происходит какая‑то большая неурядица. Что ж, надо терпеть и надеяться на лучшее; вот и все. Только берет невольная досада, когда сравниваешь такую погоду с той, которую испытали наши предшественники.

Лагерь 30. Ветер утром упал, а в 12 ч 30 м небо начало проясняться. К 1 ч засветило солнце, к 2 ч мы выступили, а к 8 ч вечера пришли в этот лагерь, пройдя 13 миль. Во все время перехода земля была ясно видна, и мы легко различали все ее очертания. Есть много не отмеченных на картах глетчеров (например, около горы Рейд целых три). Очертания у гор округлые, массивные, с небольшими выступами и пиками. Глетчеры прорыли глубокие проходы между ними и спускаются под очень большими углами. На предгории выделяются два‑три пика с голыми, почти перпендикулярными вершинами. Они, должно быть, гранитные. Узнаем после. Впереди нас поднимается гора Надежды, покрытая круглой ледяной шапкой и усеянная большими камнями. Завтра должны дойти до нее без труда: всего 12 миль. Лошади сегодня шли великолепно, легко преодолевая глубокий снег в ложбинах. Они, очевидно, в гораздо лучшем состоянии, чем лошади Шеклтона, и не подлежит сомнению, что они прошли бы много дальше, если б хватило корма. Собаки — прелесть, но пришли голодные, так что пришлось пожертвовать бедным маленьким Майклом, на котором, как и на прочих, оказалось очень много жира.

За эти два ужасных дня мы потеряли всего 5–6 миль, но ненадежное состояние погоды внушает мне опасения относительно глетчера. Там более, нежели где‑либо, нам нужна будет хорошая погода. Преследует сознание, что лето выдалось ужасное… Мы, можно сказать, одолели первую часть нашего путешествия. Если смотреть с этого лагеря на SSE, где видна самая далекая земля, кажется более чем вероятным, что на Барьере возможно достигнуть более высокой широты. Так что Амундсен, который идет тем путем, должен, если ему сколько‑нибудь повезет, сократить горный переход до каких‑нибудь 100 миль. Во всяком случае, это подает прекрасные надежды на будущий год, если только придет новый транспорт. Глубина ложбин равняется, по‑видимому, 12–15 футам или около того. Ночью были сильные порывы ветра, мало обещающие хорошего.

Четырехдневная задержка

Вторник, 5 декабря, полдень. Лагерь 30. Сегодня утром проснулись, смотрим: бешеная пурга с воем и вихрем. Испытанные нами до сих пор пурги все еще не проявляли своей характерной черты — мелкого, как порошок, снега. Сегодня мы эту черту узнали в полной красе. Довольно было простоять две минуты, чтобы запорошило всего с головы до ног. Температура воздуха высокая, так что снег пристает, прилипает. Что касается лошадей, то у них голова, хвост, ноги — все, что не защищено попонами, обледенело. Они стоят глубоко в снегу. Сани почти засыпаны. Огромные сугробы поднимаются выше палаток. Мы позавтракали, построили заново валы и опять полезли в свои мешки. Не видать соседней палатки, не то что земли. Ума не приложу, что бы означала такая погода в это время года. Нам уже слишком не везет, хотя, конечно, счастье еще может повернуть в нашу сторону. Сомневаюсь, чтобы кто‑либо мог идти вперед в такую погоду даже при попутном ветре; против же ветра двигаться невозможно.

Что это? Сколько‑нибудь широко распространенная атмосферная пертурбация, дающая себя чувствовать во всем этом районе, или мы являемся жертвами исключительных местных метеорологических условий? В последнем случае есть над чем задуматься, если представить себе, что наша маленькая компания борется против всяких невзгод в одной местности, тогда как другие благополучно двигаются вперед под солнечными лучами. Много значит счастье, удача! Никакая предусмотрительность, никакое умение не могли подготовить нас к такому положению. Будь мы вдесятеро опытнее или увереннее в наших целях, мы и тогда не могли бы ожидать таких ударов судьбы.

11 ч вечера. Ветер весь день дул изо всей силы, и снег выпал, какого я не запомню. Заносы кругом палаток прямо чудовищны. Температура утром была +27° [‑3 °C], а после полудня поднялась до +31 ° [0 °C]. Снег таял, падая на что‑нибудь, кроме самого же снега. Из‑за этого на всем образуются лужи. Палатки промокли насквозь, ночные сапоги, верхняя одежда, словом — все. С шестов, поддерживающих палатки, и с дверей капает вода. Вода стоит на покрывающем пол брезенте, пропитывает спальные мешки. Вообще — скверно! Если нагрянет мороз прежде, нежели мы успеем просушить наши вещи, придется туго. И все‑таки — это имело бы свою забавную сторону, если б не серьезная задержка, — времени терять нам никак нельзя. И надо же было ей случиться именно в это время! Ветер как будто утихает, но температура не падает. Снег, все такой же мокрый, не унимается. Кэохэйн даже сочинил по этому поводу прибаутку, очень складную, в рифму. Смысл такой, что скоро придется перевернуть палатку и сделать из нее лодку.

Среда, 6 декабря, полдень. Лагерь 30. Скверно, невыразимо скверно.

Мы стоим лагерем в «Бездне уныния»! Пурга свирепствует с неослабевающей яростью. Температура воздуха дошла до +33° [+1 °C]. В палатке все промокло. Выходящие наружу возвращаются точно из‑под проливного дождя. С них течет, и тут же образуется у ног лужа. Снег поднимается все выше и выше вокруг палаток, саней, валов, лошадей. Последние жалки донельзя. О, это ужасно! А до глетчера всего 12 миль! Одолевает полная безнадежность, против которой тщетно борешься. Чудовищное терпение нужно в таких условиях!

11 ч вечера. В 5 ч, наконец, чуть‑чуть просветлело. Земля теперь видна, но небо все еще затянуто. Снега масса. И ветер еще порядочно силен, а температура не понижается. Нехорошо. Но если положение не ухудшится, завтра утром можно будет двинуться в путь. На нас нитки нет сухой.

Четверг,) декабря. Лагерь 30. Пурга продолжается. Положение становится серьезным. Корма, и то не полный рацион, после сегодняшнего дня остается всего на один день. Завтра надо идти или придется пожертвовать лошадьми. Это еще не беда: с помощью собак можно будет продвинуться дальше, но хуже всего то, что мы сегодня уже попользовались частью той провизии, которая, по расчету, должна расходоваться на глетчере. Первая вспомогательная партия сможет идти не более двух недель с сегодняшнего дня.

Буря, по‑видимому, еще не собирается утихать. Мелькнувший было вчера вечером проблеск обманул: около 3 ч утра температура воздуха и ветер снова поднялись, и все опять пошло по‑прежнему. Не вижу признака конца. Все согласны со мной, что нет возможности тронуться с места. Остается одно: покориться, но это нелегко. Нельзя не признать такое бедствие незаслуженным, когда планы были составлены так тщательно и принятые меры отчасти уже увенчались успехом. Если пришлось бы начинать сначала, не вижу, что можно было бы в этих планах изменить. Сообразно с пережитым опытом были широко приняты в расчет и возможные полосы дурной погоды. Декабрь у нас здесь лучший из всех месяцев, и самый осторожный организатор не мог предвидеть такого декабря. Тяжко лежать в спальном мешке и думать, как все это ужасно, а между тем при сплошном свинцовом небе положение наше с каждым часом ухудшается. А температура +32° [0 °C].

Мирз от снега временно ослеп на один глаз. Надеюсь, этот отдых ему поможет. Он говорит, что глаз уже давно у него болел. В такую погоду не может быть хорошего настроения, но наши ребята всегда готовы развеселиться, и вчера, во время краткого проблеска надежды, уже слышался смех.

Полночь. Нисколько не лучше или почти нисколько. Барометр поднимается. В этом, пожалуй, слабый луч надежды. Такое положение — вынужденное бездействие, когда каждый час на счету, — хоть кого выведет из терпения. Сидеть тут и созерцать испещренные пятнами зеленые стены палатки, лоснящиеся мокрые бамбуковые шесты, развешанные посредине грязные, промокшие носки и другие предметы, печальные лица товарищей, прислушиваться к неумолкаемому шлепанью мокрого снега и к хлопанью парусины под напором ветра, чувствовать, как прилипает одежда и все, к чему прикасаешься, и знать, что там, за этой парусиной, нет ничего, кроме окружающей тебя со всех сторон сплошной белой стены, — таково наше занятие. Если к этому прибавить горькое чувство, с которым мы вынуждены признать возможность провала всего нашего плана, то каждый поймет, как незавидно наше положение. Все же возможно продолжать борьбу, находя новый стимул в самих этих постоянно возникающих затруднениях.

Пятница, 8 декабря. Лагерь 30. Надеялись вопреки очевидности и, конечно, обманулись. Утром проснулись — тот же снег, тот же ветер. Позавтракали в 10 ч, а к полудню ветер стал падать. Принялись выкапывать сани — задача нелегкая. Затем перенесли палатки на другие места. От постепенного увеличения давления снега все палатки съежились до минимальных размеров. Прежние места превратились в глубокие ямы с углублением в центре, куда стекает ледяная вода. В поставленных заново палатках мы нашли хоть некоторый уют, особенно после того как ветер упал. Около 4 ч небо как будто начало проясняться, и можно было смутно различить кое‑где клочки земли. Ветер заиграл легким бризом, и в нас встрепенулась надежда. Увы, пока я пишу, солнце снова скрылось и снова пошел снег. Положение становится отчаянным. Лейтенант Эванс и его помощники пробовали повезти груз. Им удалось сдвинуть сани с сидящими на них четырьмя людьми, и они потащили их на лыжах. Без лыж они уходили в снег до колен. Снег страшно глубок. Мы пробовали запрячь Нобби — он погрузился по брюхо. Уилсон считает, что лошадям пришел конец, но Отс полагает, что они в состоянии пройти еще один день, если выступить завтра. Иначе придется убить их завтра же, а самим отправиться как‑нибудь с санной командой, которая идет на лыжах и с собаками. Только спрашивается, что смогут сделать собаки по такой дороге. Очень боюсь, что и они спасуют. О, если бы вернулась хорошая погода! Хотя бы только на время, до глетчера! Температура +33° [+1 °C] — и ни с места. Все отвратительно мокро.

11 ч вечера. Ветер повернул к северу, и небо, наконец, в самом деле проясняется. Солнце светит менее скупо, и земля выглядывает из мглы. Температура воздуха понизилась до +26° [‑3 °C], вода уже убывает. Будет слишком жестоко, если завтра повторится дурная погода. Сегодня все повеселели от надежды выйти из этого положения. Бедные лошади тоскливо ждут корма, которого осталось так мало. Между тем они не голодны, так как последнее время не доедали содержимого своих торб; да и вид у них удивительно хороший, если все принять в соображение. Сегодня возрождается надежда, но ничто не вернет нам четырех потерянных дней.

Суббота, 9 декабря. Лагерь 31. Раза два или три я вставал ночью и каждый раз находил медленное улучшение погоды. В 5 ч 30 м мы все поднялись, а в 8 ч выступили с лошадьми. День выдался ужасный. Вследствие массы выпавшего снега путь был невыносимо тяжел. Через час полозья больше не скользили. Мы погоняли бедных, недокормленных животных, но больше нескольких минут ни одна лошадь не шла передовой. Задние двигались как‑то лучше. Казалось, нам никогда не сдвинуться с места. Пришлось прибегнуть к помощи людей. Боуэрс и Черри‑Гаррард пошли вперед с 10‑футовыми санями. Таким образом с большим трудом мы прошли около мили. Положение спас квартирмейстер Эванс, надевши Снэтчеру последнюю пару лыж. После этого Снэтчер шел без особых понуканий. Остальные лошади следовали за ним, но постепенно, одна за другой, измучились и отстали. На протяжении трех или четырех миль (при температуре +23° [‑4 °C]) мы шли среди неровностей, образованных сжатием, но дорога была не очень трудна, если не считать ужасной рыхлости снега.

Мы весь день плелись без остановки, без еды. К 8 ч вечера мы были в какой‑нибудь миле от подъема к проходу, который Шеклтон назвал «воротами». Эти «ворота» я надеялся пройти гораздо раньше и с лошадьми. Так и случилось бы, если б не убийственная пурга. Удар чувствительный, но положение еще не отчаянное, если только не испорчена в конце дорога.

Санная команда еще не догнала нас, несмотря на легкие грузы. Она, должно быть, остановилась на отдых, хотя при нормальных условиях легко перегнала бы нас.

В 8 ч вечера лошади вконец измучились, все до одной. Они подползали медленно, с трудом. К этому времени я уже сам запрягся и тащил до смешного легкий груз, и то находил его порядочно тяжелым. Когда разбили лагерь, лошадей всех застрелили. [96] Бедняжки! Удивительную службу сослужили они, если принять в расчет ужасные условия, при которых работали. Жалко было убивать их так рано. Собаки бегут хорошо, несмотря на плохую дорогу, но и тут, конечно, помощь получается не та, какая была бы нужна. (Температура воздуха +19° [‑7 °C].) Не могу же я при таком снеге давать им тяжелые грузы. Местность величественная: три громадных гранитных столба образуют правые устои «ворот»; левым же устоем является острый отрог горы Надежды. Снега на земле гораздо больше, чем было до бури. Невзирая на затмевающие будущность сомнения, все сегодня веселы, и идет оживленный обмен шутками.

Глава XVII. На глетчере Бирдмора

Воскресенье, 10 декабря. Лагерь 32. [97] Я был очень озабочен мыслью, как двинуть наши грузы по такой ужасной дороге, и если это нам удалось, мы обязаны главным образом лыжам.

Я всех поднял в 8 ч, но только к полудню мы справились со всеми перекладками грузов и были готовы двинуться в путь. Собаки везли основной груз в 600 фунтов и 200 фунтов припасов для складов. К великому моему удивлению, когда мы, т. е. я со своей командой, крикнув «Раз, два, три, дружно!», сдвинули сани, оказалось, что они пошли довольно легко. Первую милю мы прошли за полчаса, предварительно тщательно поскоблив и просушив полозья.

День был чудный, и мы скоро вспотели. После первой мили начался подъем. Сначала мы поднимались на крутой склон, не снимая лыж. Но подъем становился все круче, дорога все больше портилась, и мы, наконец, должны были снять лыжи. Тащить сани стало крайне утомительно. Мы беспрестанно проваливались выше лодыжек, а местами почти до колен. Полозья подернулись тончайшим слоем льда, от которого мы никак не могли освободить их. В рыхлых местах сани погружались до поперечных перекладин и все время точно пахали снег.

В 5 ч добрались мы до вершины склона и, попив чаю, начали спускаться на обратный скат. Это было почти так же трудно, но кое‑как справились с помощью лыж.

Остановились на ночевку в 9 ч 15 м. Внезапно с глетчера нагрянул сильный ветер. Я заранее решил тут остановиться, так как лейтенант Эванс со своей партией не мог нас догнать. По этому поводу Уилсон сообщил мне весьма тревожные вести. Оказывается, по словам Аткинсона, из‑за тяжелой работы с санями после пурги Райт выбился из сил, да и Лэшли тоже уже не так бодр. Меня давно беспокоит эта команда. Сегодняшний переход ясно показал, что там что‑то неладно. Они далеко отстали и вынуждены были снять лыжи. Чуть не полчаса потребовалось им на то, чтобы пройти несколько сот ярдов. Поверхность пути, правда, ужасная, и вдобавок с каждой минутой становится хуже. Плохо будет, если люди начнут пасовать. Что касается меня, я никогда не чувствовал себя лучше и бодрее. Моя команда также постоит за себя. Э. Эванс, известно, богатырь, а Отс и Уилсон мало чем уступают ему.

Тяжелое восхождение на ледник Бирдмора

Такого снега, какой лежит здесь, на месте лагеря, мы еще не видали. Это, может быть, потому, что место находится в углублении. С каждым шагом уходишь по колени, к тому же неровная поверхность снега плохо выдерживает сани. Возможно, что начавшийся ветер — ниспосланная нам благодать: снег как будто уже твердеет. Рыхлый снег — результат последней пурги. Интересно, что в этих же местах Шеклтон встретил твердый, голубой лед. Разница поразительная. С каждым шагом становится очевиднее, насколько ему везло по сравнению с нами. Завтра собаки еще полдня пойдут со мной, после чего я их отправлю домой. Нам придется прибавить 200 фунтов груза на каждые сани. Это бы еще не беда на сколько‑нибудь приличной дороге, но если обстановка не изменится, то весьма похоже, что придется установить смены. С глетчера сегодня дует сильный ветер.

«Глетчер Бирдмора. Посылаю с собаками всего маленькую записку. Дела не в таком уж розовом свете, в каком могли бы быть, но мы не унываем и уверяем себя, что должен же быть поворот к лучшему. Хочу только сказать вам, что я в состоянии по‑прежнему от других не отставать».

Понедельник, 11 декабря. Лагерь 33. День очень хороший в одном отношении, в другом же очень плох. Мы пошли прямо наперерез глетчера и испытали немало неприятностей. Шли на лыжах, а собаки следовали за нами. Я предостерег погонщиков, чтобы держались ближе к своим саням, и мы, должно быть, благодаря лыжам, а собаки благодаря рыхлому снегу прошли немало трещин, не замечая их. В одну только трещину у матроса Э. Эванса провалилась нога вместе с лыжей.

Мы устроили склад (названный Нижним глетчерным) так, чтобы он бросался в глаза. Оставили здесь много всякой всячины. Старая команда возчиков сначала продвигалась плохо, но потом, подчистив полозья, облегчив немного сани и переложив грузы, с шиком обогнала нас. Выступив около 11 ч, мы в три часа сделали привал для собак, переложили грузы с их саней на наши. [98]

Закусив, около 4 ч 30 м мы поднялись, пошли дальше. Меня очень беспокоил вопрос: справимся ли мы с полными грузами или нет? Со своей командой я отправился первым и, к великой радости, убедился, что справляемся недурно. Правда, временами сани погружались в сугроб, но мы в таких случаях научились терпению. Чтобы вытащить сани, приходилось боком подбираться к ним, причем ради большей свободы движений Э. Эванс бросал лыжи. В подобных случаях важнее всего держать сани в постоянном движении, но в течение часа раз десять бывали критические моменты, когда сани едва не останавливались, и немало таких моментов, когда вовсе не двигались. Это было очень неприятно и утомительно. Вдруг дорога сделалась ровнее.

После продолжительной остановки, рассчитанной на то, чтобы дать другим подойти, я выступил в 5 ч и до 9 ч пробежал около двух миль. Я был в восторге: мне уже казалось, что исчезли все затруднения. К сожалению, у других было иначе. Боуэрс догнал нас через полчаса. Под конец и у них дело пошло получше. Я верю, что дальше так и будет. У одного Кэохэйна плохо спорится дело. Я думаю, только потому, что он временно ослеп. Но лейтенант Эванс со своими прибыл не раньше 10 ч. Выступили они исправно, но потом с ними приключились разные беды. Они сделали ошибку, чрезмерно напрягая свои силы, из‑за чего переутомились и умаялись вконец. Вдобавок у них не в порядке лыжная обувь.

Как раз когда я думал отличиться, случилась эта неприятность. Ужасная досада! Везде вокруг такой рыхлый снег, что при каждом шаге уходишь в него по колени. Тащить сани просто невозможно; очень трудно и собакам. Одно средство — лыжи, а мои упрямые соотечественники питают против них такое предубеждение, что не запаслись ими.

Собаки должны добраться домой без большого труда. Вдоль всего пути корма для них припасено достаточно.

Около 7 ч подул ветер с глетчера. Утро было теплое, прекрасное. К вечеру образовались легкие слоистые облака — признак предстоящей хорошей погоды. Многие из нас из‑за собственной же неосторожности временно ослепли от снега. От этого недуга страдают — не в одинаковой, впрочем, степени — Э. Эванс, Боуэрс, Кэохэйн, Лэшли, Отс.

Сегодня утром Уилсон отправился смотреть каменную глыбу, стоящую на глетчере. Она была сложена из гранита, в котором вкраплены крупные кристаллы кварца. Очевидно, эта скала той же формации, что и столбы у «ворот» и другие скалы по соседству.

Вторник, 12 декабря. Лагерь 34. Трудный день. До полудня моей команде досталась наиболее тяжелая работа. Мы несколько раз увязали в снегу, и, как ни бились, сани вязли и тащились будто свинцовые. Другим командам было несравненно легче, хотя они также усиленно работали. В 2 ч 30 м я сделал привал для второго завтрака и тут обнаружил причину наших мучений, а именно — образовавшуюся на полозьях тоненькую ледяную пленку с разбросанными по ней твердыми комками. Лейтенант Эванс со своей командой был отправлен вперед, и мы не смогли их догнать. Но они видели, как мы разбивали, а потом снимали лагерь, и сделали то же самое.

Со страхом я собирался в путь после завтрака. Однако когда, повозившись с санями и освободив их от льда, мы двинулись, все пошло как по маслу, так что, пройдя мили две, мы опять заняли место впереди колонны с очевидной возможностью удержаться на нем. В 6 ч я заметил, что другие начинают отставать, поэтому в 7 ч велел разбить лагерь, предполагая завтра подняться раньше и вообще установить лучший порядок движения. Мы прошли миль 8, а может быть, и все 9, но при такой дороге счетчики на санях никуда не годятся.

Мое ожидание, очевидно, сбылось. Вся нижняя долина наполнена снегом от недавней пурги, и без лыж мы оттуда не выбрались бы. Без них уходишь по колена, а если при этом тащишь сани, то погружаешься еще глубже. Поэтому без лыж было бы невозможно двигаться с нашими грузами. Над рыхлым снегом образуется ледяная корка. Через какую‑нибудь неделю корка эта, по всей вероятности, сможет выдержать и сани и людей. Теперь же она ничего как следует не держит. Сани нередко вязнут в ней наполовину. Нечего и говорить, как в таких случаях трудно тащить груз. Мы направили свой путь к гряде Коммонуэлс.

Около полудня мы достигли почти середины глетчера. Тут мы заметили, что на находящемся к SW от нас безымянном глетчере много высоких ледяных гряд. Тогда я переменил курс, и мы направились к Облаконосной горе, а потом еще дальше на запад. Таким образом, перед нами открылся гораздо лучший вид на южную сторону глетчера, нежели какой видел Шеклтон. Например, мы наблюдаем множество пиков, которых он не видел вовсе. Из‑за недавней бури мы запоздали против Шеклтона на 5 и 5,5 дня, но на такой дороге нельзя было больше нагрузить сани; они и так нагружены слишком высоко и поэтому легко опрокидываются. Не думаю, чтобы глетчер мог быть так широк, как сообщает Шеклтон. Пейзаж, понятно, не такой величественный, как вид на ледник Феррара, но обладает многими интересными особенностями. Например, отчетливо полосатая структура горы Элизабет, которая, по нашему мнению, вполне может быть повторением песчаника Бикона. На гряде Коммонуэлс больше полос. Все трое суток, что мы тут стоим, ветер по ночам дул с глетчера, или, вернее, с SW, а к утру затихал. Между ночной и дневной температурой тоже большая разница. Когда мы выступили, было +33° [+1 °C]; при нашей тяжелой работе мы буквально обливались потом. Теперь +23° [‑4 °C]. Партия лейтенанта Эванса сегодня продвигалась значительно лучше. Сегодня утром в нашу палатку принесли их обувь, и матрос Эванс отремонтировал ее.

Среда, 13 декабря. Лагерь 35. День выдался отвратительный. Выступили в 8 ч. Тащить сани было ужасно тяжело, хотя полозья скользили легко. Местами образовалась новая ледяная корка, недостаточно крепкая, чтобы выдержать лыжи, и каждый раз, как возчики ступали на такое место, они скользили назад. Сани погружались в рыхлый снег — и ни с места. Лейтенант Эванс со своей командой ушел первым. Мы следовали за ними и одно время помогали им при вынужденных остановках, но это оказалось нам не под силу. Я ушел вперед и разбил лагерь в 1 ч пополудни, предоставив им отставать. За завтраком я решил попытаться прикрепить десятифутовые полозья под перекладинами. С этой работой мы провозились три часа. Задержки не было, так как другие партии двигались медленно. Эванс перегнал нас и стал успешно подниматься по довольно крутому склону. К этому времени солнце нагрело поверхность и температура сильно поднялась. Команда Боуэрса выступила после Эванса и очутилась поистине в ужасном положении. Они делали отчаянные усилия, чтобы двигаться вперед, но все глубже и глубже вязли. Очевидно, полозья их саней больше не скользили. Вскоре мы смогли убедиться, какой ужасной стала дорога. Вдобавок к утренним затруднениям снег сделался мокрым и липким. Мы протащили свой груз и скоро перегнали Боуэрса, но работа была адской. Пот градом лил с нас, и мы задыхались. Сани то и дело попадали одним полозом на более твердый снег, накренивались набок, и никакими усилиями нельзя было их сдвинуть.

Выбравшись наверх, я нашел там партию Эванса. Для того чтобы втащить свои сани, они вынуждены были работать посменно. Их примеру вскоре последовал и Боуэрс. Весь наш груз мы дотащили к 7 ч, когда уже пора было устраиваться на ночевку. Это стоило нам частых остановок и слишком уж изнурительного труда. Другим по такой дороге, наверно, не протащить полного груза, да я весьма сомневаюсь, удастся ли сделать это дальше и нам. Однако завтра все равно надо попытаться.

Не думаю, чтобы мы сегодня сделали больше 4 миль, и вообще в нашем положении не видать большой перемены. Мы теперь находимся на высоте 1500 футов над уровнем моря. Я надеялся, что обстановка улучшится по мере того, как мы будем подниматься, но скорее похоже на то, что будет не лучше, а хуже. До самой Облаконосной горы долина представляет собой как бы громадный бассейн для накопления именно такого снега. Остается тащиться скрепя сердце, хотя это ужасно обескураживает. Я совсем не хочу есть, но жажда большая. Температура воздуха +42° [+5 °C]. Я нахожу, что для настоящего времени наш горный паек даже слишком сытный. Во время завтрака около лагеря кружились два больших поморника, должно быть, привлеченные близостью лагеря «Бойня».

Четверг, 14 декабря. Лагерь 36. Я ночью долго не спал, отчасти от несварения желудка, отчасти от сырой на мне одежды. К этому прибавились сильные судороги от чрезмерной мышечной работы. Губы у нас потрескались. Глазам, слава богу, лучше. Мы собираемся в путь с не очень‑то блестящими надеждами. Температура воздуха +59° [+13 °C].

Вечером. (Высота около 2000 футов.) Сегодня утром лейтенант Эванс со своей партией отправился первым. С час тащить им было очень тяжело, но после, к великому моему удивлению, дело у них пошло легче. За ними шел Боуэрс, тому давалось уже не так легко. За ним на расстоянии 200 ярдов двинулась и моя партия, с таким размахом, что я подумал, что все будет хорошо. Мы скоро поравнялись с другими и предложили взять у них часть груза, но Эвансу гордость не дозволила согласиться. Немного спустя мы поменялись санями с Боуэрсом. Его сани мы везли легко, тогда как наши им показались очень тяжелыми. Боюсь, что Черри‑Гаррард и Кэохэйн слабоваты по сравнению с другими, хотя и напрягают все свои силы. Позавтракали мы вместе, довольные своим трудовым утром.

Днем у нас пошло еще лучше, и мы остановились на ночевку в 6 ч 30 м в значительно лучшей обстановке, сделав не менее 11 или 12 миль (простых). Было ужасно жарко, вся одежда на нас насквозь пропотела, и мы сбросили верхние шерстяные фуфайки. Зато теперь кожа у нас холодная и неприятно липкая; но за эту и всякую другую неприятность вознаграждает сознание, что мы избавились от рыхлого снега и совершили хороший переход. На том месте, где мы завтракали, голубой лед под нашими ногами был покрыт на два фута снегом. Здесь же снега не более одного фута, так что скоро, я думаю, будет голый лед. К вечеру небо заволокло и ветер подул не с глетчера, а снизу на глетчер. На Барьере, должно быть, опять готовится непогода. Интересно, коснется ли она этой части глетчера. Есть трещины — одна шириной дюймов 18 перед самой палаткой Боуэрса, и другая, поуже, перед моей. С рыхлым снегом мы, кажется, покончили. Нельзя желать лучшего, как продолжения такой же поверхности, как здесь. Сегодня под конец мы везли свои грузы с величайшей легкостью. Отрадно, когда успешно подвигаешься вперед и находишь вознаграждение за вложенный в дело труд.

Пятница, 15 декабря. Лагерь 37. (На высоте около 2500 футов.) Выступили в 8 ч, шли до 1 ч. Поверхность пути все улучшается. Снежный покров на голубом льду делается тоньше, но небо закрыто и мрачно, тучи все понижаются. Команда Эванса, безусловно, идет медленнее всех, не намного быстрее движется и команда Боуэрса. Вчера огромным облегчением была возможность идти ровно, без невольных остановок, но зато вчера и сегодня утром, как только сани останавливаются, сдвинуть их с места очень трудно — полозья примерзают. Приходится дергать сани соединенными усилиями. Сегодня нам в первый раз удалось остановиться, для того чтобы поправить на себе обувь или сделать кой‑какую нужную мелкую работу. За такое облегчение мы крайне благодарны.

На том месте, где мы завтракали, голубой лед был покрыт снегом меньше чем на фут. Здесь же снегу уже всего на девять дюймов, а местами проглядывает голый лед или твердый мерзлый снег. Я думал лагерь разбить в 6 ч 30 м, но уже в 5 ч на нас обрушился снег. Ничего не было видно, везти сани стало очень тяжело. В 5 ч 45 м поневоле пришлось устроиться на ночь. Опять задержка! Не везет, да и только. Думали сделать сегодня большой переход. Впрочем, прошли все‑таки около 11 миль (простых).

После ужина опять стало как будто проясняться, но мне не правится вид неба. Ненастье идет с SE со всеми признаками той бури, которая окончательно извела лошадей. Дай бог, чтобы не настиг нас этот ужасный снег как раз в худшей части глетчера.

Нижняя часть глетчера не очень интересна, разве только с точки зрения структуры льда. За исключением горы Киффин, мало видно обнажений горных пород, а строение этой горы с такого расстояния невозможно определить. Нет и морен на поверхности глетчера. Соседние глетчеры очень хороши, и в них есть очень глубокие прорезы. Стены же долины, в которой мы находимся, необыкновенно круты. Местами они не меньше 60°. Северные склоны почти сплошь покрыты льдами, но южные и наиболее крутые склоны, очевидно нагреваемые солнцем, почти обнажены. Тут, должно быть, ледяные массы сильно тают и обветриваются. На отлогостях под южной стороной скал заметны значительные скопления льда; выше же скалы по большей части голые, так что можно наблюдать их напластования. Это очень интересно. Только бы нам хорошую погоду! Неужели мало еще мы натерпелись?

Суббота, 16 декабря. Лагерь 38. Мрачное утро. К полудню просветлело и кончилось чудным вечером. Утро всегда бывает тревожное, но весь день продержался светлым, так что идти было удобно и мы прошли 11 миль (простых). За это время вид глетчера сильно изменился. После вчерашнего снега переход был тяжелый. Выступив в 7 ч утра, мы позавтракали в 12 ч 15 м, потом шли до 6 ч 30 м, всего 10 часов — предельное число часов ходьбы за один день. Мы должны были бросить лыжи, попав на очень трудное место, где над старыми, затверделыми застругами под тонким настом образовались новые, мягкие заструги. Наст выдерживал вес саней на протяжении двух‑трех шагов, а потом ломался, и мы проваливались дюймов на 8–10. Иногда под ногой трескался еще скрытый под снегом твердый лед. По такой поверхности мы некоторое время поднимались и вдруг напали на преграждавшую нам путь длинную ледяную гряду, полагаю, ту самую, которая заставила Шеклтона свернуть к Облаконосной горе.

Мы повернули по направлению к этой горе и вскоре вышли на твердый лед, изрытый трещинами и наполненными рыхлым снегом ложбинками. Неровность увеличивается, но по мере того как мы подходим ближе к скалам, снега меньше. Завтра мы поищем морену и, если найдем, то попытаемся идти по ней. Горы налево от нас отличаются горизонтальными напластованиями, чередующимися со снегом. Обнаженные скалы совсем черные. Облаконосная гора — бурая с черными поперечными полосами. Стороны глетчера к северу от этой горы показывают любопытный разрез: верхняя часть менее крута, чем нижняя. Это наводит на предположение, что условия, при которых образовался глетчер, менялись в последующие века.

Надо спешить сколько хватит сил, ибо мы уже на шесть дней запоздали против Шеклтона, все из‑за той злополучной бури. Нам пока не встречались такие опасные трещины, каких я ожидал; собаки отлично дошли бы сюда. Ужасно жарко идти, и страшно потеешь на ходу. Остановившись же, мгновенно стынешь, но солнце вознаграждает за все неприятности. Не знаешь, как быть с лыжами, — они представляют значительную тяжесть, между тем в известных обстоятельствах они чрезвычайно полезны. Все вполне довольны нашими походными рационами. Те, которые давно уже везут сани на себе, говорят, что они далеко не так голодны теперь, как были вначале. Приятно думать о том, что большинство будет все время так хорошо питаться.

Воскресенье, 1) декабря. Лагерь 39. Сегодня вскоре после выхода мы очутились в неудобном положении: впереди оказалась большая неровность и длинные волнообразные гряды между нами и землей. На хребте этих волн — голубой лед, в углублениях — рыхлый снег. Местами приходилось перелезать через гряды, имеющие до 30 футов вышины. Мы просто садились на сани и пускали их с такой стремительностью, что они поднимались до некоторой высоты на следующую гряду, после чего надо было с неимоверным трудом взбираться на новый хребет. Промучившись таким образом два часа, я увидел перед собой гряду выше всех предыдущих. Хребет ее образовывал карниз, с которого спуска не было, а продолжался подъем на глетчер. По этому карнизу мы очень удобно прошли две мили, после чего снова стали взбираться на крутизну. Гладкого льда опять не стало, а попадались поочередно полосы твердого и рыхлого снега, и только местами выглядывал лед. Во все стороны тянулись небольшие трещины, в которые то и дело проваливались ноги. Прошли всего около 5 геогеографических миль.

Вечером. Температура воздуха +54° [+12 °C]. Высота над Барьером около 3500 футов. После второго завтрака решил держаться центра глетчера. Это было рискованно, но результат оправдал мое решение. Мы поднялись на намеченную мной с утра более или менее округленную гряду и остановились на ночевку в 6 ч 30 м, сделав 12,5 мили. Гора Надежды отошла на задний план, и отсюда нам видны более высокие возвышенности. Если нам удастся удержать эту скорость, то мы опередим Шеклтона. Не вижу причины, почему бы нам это не удалось, разве только из‑за неровной поверхности, которая виднеется впереди. Авось, счастье повернется, наконец, в нашу сторону. Казалось бы, заслужили! Несмотря на тяжелый труд, все веселы и здоровы, пищей довольны и готовы на дальнейшие труды. Глаза у всех поправляются, за исключением бедного Уилсона. Вспоминая, как он страдал прошлый раз, когда мы ходили на юг, боюсь, что ему будет очень плохо.

Сегодня утром нам было невыносимо жарко, и мы шли в одном нижнем платье, которое промокло, хоть выжимай. Если так раскроешься, солнце добирается до кожи, но когда после этого обдует ветром, испытываешь поистине ужасное состояние.

Губы у нас очень болят. Мы их покрываем мягким шелковым пластырем — лучшего в данном случае ничего не придумать.

Мне сдается, что на возвышенностях больше всего страдания будет причинять охлаждение обожженной солнцем кожи. И теперь уже неприятно поражает холод, лишь только остановишься. Страшно мучит жажда. На ходу мы откалываем кусочки льда и много пьем воды на остановках. Топлива как раз на это хватает, но нам больше ничего не нужно, и у нас остается запасец для использования его на возвышенностях.

Сегодня сначала по твердому снегу, потом по шероховатому льду везти сани было довольно легко. Встречается много наполненных снегом неглубоких трещин. Для саней это нехорошо, но наши сани, кажется, пройдут благополучно. Мы весь день носили подбитые гвоздями сапоги и очень ими довольны. Изобретатель их, так же как и башмаков для лыж, квартирмейстер Эдгар Эванс сияет от удовольствия. Мы действительно ему очень обязаны. Погода как будто опять ухудшается. Снежные тучи валят, по обыкновению, с востока. Завтра, я думаю, будет пасмурный день. [99]

Понедельник, 18 декабря. Лагерь 40. Завтракали на высоте почти 4000 футов над Барьером. Как я и ожидал, небо серое и идет снег. Земля видна с правой руки. Хотя было темно и уныло, мы могли продолжать путь. От 8 ч 20 м прошли свои положенные 8 простых миль, сначала по довольно сносной поверхности, но потом лед стал очень шероховат. Затем попалась покатость, где было еще хуже. Я свернул влево. Сначала большой пользы от этого не было, но, когда перевалили через возвышенность, дорога пошла много лучше и на время дело значительно наладилось. С правой стороны от нас открывался красивый вид на гору Аделис Маршалл и Дикие горы с их замечательными горизонтальными напластованиями. Райт среди мелких выветренных обломков нашел несомненный кусочек песчаника и другой — черного базальта. Нам непременно надо получше ознакомиться с местной геологией, прежде чем мы окончательно покинем глетчер. Сегодня утром все наши вещи были окаймлены бахромой из ледяных кристалликов. Очень красиво.

Под вечер. Ночной лагерь 40, на высоте около 4500 футов над Барьером. Температура воздуха +11° [‑11 °C]. Широта около 84°34. После второго завтрака попали на очень неровную поверхность в нескольких сотнях шагов от ледяной гряды. Ничего не поделаешь, надо было переходить. Дальше глетчер представлял собой широкий бассейн с неправильными, волнообразными полосами и довольно сносной поверхностью, которая, впрочем, скоро опять ухудшилась. Идти было очень трудно, однако это не помешало нам пройти добрых 14 миль. Теперь от Шеклтона мы отстали меньше чем на пять дней.

Около полудня небо как будто собиралось проясниться, но потом с востока опять набежали снежные тучи, и сейчас снова идет снег. За весь день раз‑другой мы могли едва различить восточную сторону глетчера. Да и западную сторону не настолько было видно, чтобы на остановках сфотографировать ее. Это очень досадно, хотя спасибо и за то, что удается делать положенные переходы. Все еще очень потеем на ходу, на остановках же изводит жажда.

Вторник, 19 декабря. За завтраком. Лагерь 41. Выступив сначала по хорошей дороге, мы скоро попали на растрескавшийся зигзагами лед. В две трещины я провалился и сильно расшиб себе колено и ляжку Кое‑как мы добрались до прекрасной, гладкой дороги, по которой отлично было идти. Последнюю милю из‑за попадавшегося мерзлого снега тащить было немного тяжелее, но мы все‑таки достигли верхнего бассейна глетчера. Вокруг нас, как будто очень близко, высятся горные массивы, примыкающие к верхней части глетчера. Похоже на то, что в последних теснинах мы встретим немало препятствий. Мы долго простояли на привале, где завтракали, измеряли углы, фотографировали, надо было и порисовать. Когда мы выступили, вдоль ледника дул слабый юго‑западный ветер, небо, сначала пасмурное, стало быстро проясняться.

Ночью. Лагерь 41. Высота над Барьером около 5800 футов. После завтрака мы двинулись со скоростью двух миль в час или даже больше. Остались этим весьма довольны, так как в результате за день прошли 17 простых миль, без большого напряжения сил, за исключением одного меня, страдавшего от утренних ушибов. Прохладный ветер освежал нас, так что идти было очень приятно. Сегодня одежда на нас не мокрая, и мы столь не мучились от жажды, как раньше. Температура воздуха +53° [+11 °C], минимум +42° [+5 °C]. Эванс и Боуэрс все еще заняты измерением углов. У нас набирается материал для прекрасной карты. Такие дни радуют сердце.

Среда, 20 декабря. Лагерь 42. На высоте около 6500 футов. Только что закончили половину перехода — 10 миль 1150 ярдов (географических), т. е. более 12 простых миль. Мы сможем удовлетвориться результатами сегодняшнего дня, если учесть еще переход, который нам предстоит сделать после второго завтрака.

После продолжительного привала для завтрака шли почти 7 ч. Проделали 19,5 географической мили — почти 23 простые мили — и поднялись на 800 футов. Утром миновали значительное пространство твердого снега, потом перешли на твердый лед, чередующийся со снегом. Так продолжалось весь день. После завтрака Уилсон и Боуэрс прошли обратно мили две — искали сломанный счетчик Боуэрса, но безуспешно. В их отсутствие нас окутал туман, принесенный в долину восточным ветром. Идти в этом тумане было очень неприятно, но он постепенно разошелся. Наступил ясный и теплый вечер. Когда поднялся туман, мы увидели впереди огромную длинную ледяную гряду. Я высмотрел место, где склон поглаже. Под этим местом расположились лагерем на ночь. (Широта 84°39 6'.) Теперь, должно быть, опередили Шеклтона. Весь день мы любовались удивительной полосатой структурой скал. Сегодня над горою Дарвина чудное ясное небо.

Только что назначил, кому завтра возвращаться домой: пойдут Аткинсон, Райт, Черри‑Гаррард и Кэохэйн. Все огорчены, и, кажется, в особенности бедный Райт. Меня страшила необходимость выбора, печальнее ничего нельзя себе представить.

Я рассчитал, что, согласно нашей программе, от 85°10 мы должны отправиться к полюсу в составе восьми человек с 12 единицами провианта. Этого пункта мы должны достичь завтра вечером, с недохватом пищи на один день. После всех наших неудач нельзя не быть довольным настоящим положением.

Четверг, 21 декабря. Лагерь 43. Ш. 85°7, д. 163°4. Высота около 800 футов. Верхний глетчерный склад. Температура воздуха ‑2° [‑19 °C]. Утром мы поднялись на ледяную гряду и наверху попали на очень плохую дорогу со множеством трещин, в которые все по очереди проваливались. Аткинсон и Эванс ушли в трещину на всю длину своей сбруи. Эванс получил порядочную таки встряску. Гнилой лед тянулся долго, и мне пришлось всячески лавировать, чтобы постараться попасть на лучшее место.

В полдень ветер подул с севера и принес неизбежный туман, окутавший нас, как раз когда мы находились на самых скверных местах. Сделав привал для завтрака, мы должны были прождать 2,5 ч, пока не выглянуло солнце. Отправившись дальше, мы вскоре оставили позади трещины и вышли на длинный снежный склон, который провел нас мимо горы Дарвина. Подъем был крутой. Однако до 7 ч 30 м я выдержал. Другие значительно отстали. Я тем временем занялся установкой лагеря. Переход хороший. Поднялись на возвышенность, где нашлось удобное место для склада. Завтра выступаем с полным грузом. Первый же переход покажет, в какой мере мы сможем это делать. Температура опустилась ниже нуля [‑18 °C], но ночь спокойная и ясная. В палатке тепло и приятно. Такая погода благоприятствует происходившей сегодня пересортировке и упаковке грузов. Мою работу донельзя облегчает маленький неутомимый Боуэрс, который смотрит за всеми подробностями и мелочами.

Мы сегодня поднялись очень высоко. Я надеюсь, что не нужно будет спускаться опять, но, кажется, все‑таки немного придется, даже если мы возьмем направление к юго‑западу.

«21 декабря 1911. 85° ю. ш. Мы как‑никак, а боремся против неблагоприятных условий. Погода постоянно держит нас в тревожном состоянии; в остальном мы в точности исполняем установленную программу. Я чрезвычайно бодр и своей выносливостью могу потягаться с кем угодно. Жаль, что нам так не везет, потому что наше оборудование до малейших подробностей отвечает нашей задаче.

Пишу в палатке, в ожидании, когда рассеется туман. Положение наше становится нестерпимее — мы снова угодили в район, изобилующий ужаснейшими трещинами. Эванс и Аткинсон сегодня провалились на всю длину своей сбруи, наполовину же мы проваливались все. Так как я иду впереди, то мне первому и достается. Страшно волнует, когда не знаешь, куда приведет следующий шаг. Но все это в самом деле может быть занимательно, если только есть возможность двигаться вперед. С тех пор как я писал последние строки, еще продвинулся вперед и выбрался из долины, из тумана и из района трещин. Так что мы, можно сказать, находимся на вершине и обеспечены провиантом. Казалось бы, должны добраться до цели».

Глава XVIII. К полюсу по горным вершинам

Новая книжка

На чистом листке: лета — мои, 43; Уилсона, 39; Э. Эванса, 37; Отса, 32; Боуэрса, 28; средний возраст 36.

Пятница, 22 декабря. Лагерь 44, высота около 7100 футов. Температура ‑6° [‑14 °C]. Барометр 568 мм. Третья стадия нашего путешествия открывается при благоприятных условиях. Сегодня утром мы заложили склад и с чувством простились с возвращающимися товарищами, которые беспрекословно покорились моему приговору. Славные они ребята! [100]

Около 9 ч 20 м мы выступили со своими тяжелыми грузами и, признаюсь, не без опасений. Впрочем, эти опасения скоро рассеялись, когда оказалось, что мы могли бойким шагом подниматься в гору. Вторые сани следовали за нами по пятам. Это доказывало, что мы устранили из нашей компании слабых. Следовательно, выбор отправленных назад был удачен.

Мы нисколько не утомились и завтракали в 1‑м часу. Тут надо было исправить счетчик. Это задержало нас до 3 ч 20 м. На ночевку мы остановились в 6 ч 45 м. Таким образом, за 7 часов ходьбы мы прошли 10,5 географической мили.

Наблюдения: южн. шир. 85°131/2/; вост. долг. 161°55; магнитное склонение 176°46 Е.

Завтра увеличим число ходовых часов. Надеюсь довести их до 9. Грузы с каждым днем будут облегчаться, так что мы должны без труда одолеть положенный урок. Сегодня мы, я думаю, поднялись на 250 футов, хотя мне казалось больше.

Мы окружены громадными ледяными грядами по всем направлениям, кроме того, по которому мы идем, т. е. на SW. Идем мы, как видно, более или менее параллельно хребту отрога от горы Дарвина. Впереди нас довольно крутой подъем, и похоже на то, что за ним есть ледяные гряды. Впрочем, трудно судить, что и как, при таком хаосе подъемов и спусков. При намеченном мною курсе широта меняется медленно, но, мне кажется, мы этим путем избегаем ледяных гряд; во всяком случае, я пока что буду его держаться.

Мы перешли через две‑три широкие трещины (30 футов), перекрытые натуральными мостами, идущими довольно прямо по направлению с юга к северу. Погода сегодня весь день, как и вчера вечером, была дивно хороша (темп. ночью ‑9° [‑23 °C]). Утром около часа в воздухе стояла легкая дымка от набежавших с севера облаков. Теперь опять совсем ясно. Прекрасный вид на горы, которые Уилсон сейчас рисовал.

Суббота, 23 декабря. Завтрак. Барометр 560 мм. Выступили в 8 ч в юго‑западном направлении. Часа три все шло хорошо, а там начались трещины и неровности, все хуже и хуже, так что пришлось круто свернуть к северу, потом к западу. На западе пока ясно, но по этому направлению невыгодно идти. Прошли 8,5 географической мили; недурно. (Темп. ‑4° [‑20 °C]. Южный ветер силою в 2 балла.) Хорошо то, что мы поднимаемся. С одного склона нам открылся к SE хороший вид на землю и на ледяные гряды. Последних как будто меньше, по мере того как мы поднимаемся. Не очень приятно, что приходится идти так далеко на запад, но когда‑нибудь придет же этому конец.

Вечер. Лагерь 45. Температура воздуха ‑4° [‑20 °C]. Барометр 550 мм. Высота около 7750 футов. Дневной переход был сопряжен с большими приключениями. Поднялись сначала по склону, чуть ли не пятому за последние два дня. Наверху мы увидели налево от себя новую гряду, но менее высокую и более покрытую снегом, чем та, которую мы одолели утром. Меня соблазняло испытать ее, и я стал было поворачивать туда, но остался все же верен своему прежнему решению. Опять свернул к западу и поднялся еще по одному склону. Это привело нас на удивительнейшую поверхность, пересеченную по всем направлениям узкими трещинами, совсем невидимыми под тонкой корой твердого мерзлого снега, на котором не было заметно ни единого признака расселины. Мы стали проваливаться поодиночке в одну за другой трещины, а иногда и по двое вместе в одну. Такое часто случалось с нами и прежде, но обыкновенно это бывало вследствие невозможности проследить на поверхности направление трещин или же там, где они покрыты рыхлым снегом. Каким образом над трещиной может образоваться твердая кора — настоящая загадка. Подобное явление как бы указывает на чрезвычайную медленность движения льдов.

85°22 1" ю. ш.; 159°3Т в. д. Сегодня утром в более широких трещинах мы заметили, что нижняя сторона моста бывает подточена, тогда как на всем глетчере зияет верхний край.

Близ узких трещин сегодня мы шли около десяти минут по твердому насту, под которым лежал сыпучий кристаллический снег. Казалось, будто каждым своим шагом мы пробивали парниковую раму. В 5 ч все внезапно изменилось. Твердую поверхность сменили знакомые заструги. Со всех сторон ровнее вытягивалась и линия горизонта. До 6 ч я все придерживался курса на SW и тогда уж расположился лагерем с приятной уверенностью, что мы наконец достигли настоящей вершины.

Сегодня мне все как‑то представляется в розовом свете. Мы прошли 15 географических миль (более 17 простых) и поднялись почти на 800 футов. Все это за каких‑нибудь 8,5 ч. Мое решение подниматься во что бы то ни стало, не стесняясь курсом, вполне оправдывается. Меня весьма удивит, если у нас будут еще затруднения с трещинами или кучами. Впервые у меня такое чувство, как будто цель у нас действительно перед глазами. Мы в состоянии не только везти грузы, но везти их гораздо быстрее и дальше, чем я ожидал в минуты самых смелых надежд. Об одном молюсь, чтобы была нам дана, хотя на это время, хорошая погода. Теперь дует, как я и ожидал, холодный ветер, но, будучи тепло одетыми и сытыми, мы можем вынести и не такие невзгоды. Надеюсь, что мы достигли того поворотного пункта, которого ждали так терпеливо.

Воскресенье, 24 декабря. Завтрак. Барометр 548 мм. Поднялись на 160 футов. Канун Рождества. Прошли 7,5 мили и поднялись, мне кажется, больше, чем показывает барометр. Все это проделано в течение пяти часов по такой дороге, которая должна быть образцом того, что ожидает нас в будущем. С нашими теперешними грузами работа довольно тяжела, но мы подвигаемся вперед, а это главное.

С левой стороны показалась высокая ледяная гряда, кажется, всего одна, но я рад буду совсем распроститься с такими явлениями. Ветер дует непрерывно с SSE очень резкий. Мы теперь одеваемся потеплее и голову защищаем несколько больше.

Барометр 545 мм. Лагерь 46. Поднялись за день всего на 250–300 футов. Гипсотермометр показывает 8000 футов высоты.

Первые два часа после завтрака все шло очень хорошо. Затем сани немного застряли, мы пошли медленнее, однако за день сделали с лишком 14 миль. Мы потеряли из виду большую ледяную гряду, но сегодня вечером с той же стороны появилась другая. Поверхность пути попеременно то очень твердая, то довольно мягкая; кругом то возвышения, то ложбины. Мы, очевидно, обходим район неровностей. Только бы это не заставило нас свернуть еще больше к западу. 14 миль в 4 ч еще не так плохо при существующих обстоятельствах. Южный ветер продолжается. В лагере он очень неприятен, но на ходу освежает. Температура держится около ‑3° [‑20 °C].

Единственное неудобство — это то, что наши лица все время покрываются льдом.

Во весь день не попадалось ни одной трещины. Это — добрый знак. Солнце продолжает светить на безоблачном небе.

Ветер то поднимается, то падает, а кругом нас дикое запустение. Мы сами очень веселы и завтра празднуем Рождество. В походной кладовке кое‑что найдется.

Понедельник, 25 декабря. Рождество. Завтрак. Барометр 538 мм. Поднялись на 240 футов. Ветер ночью и сегодня утром был сильный, ночью шел легкий снег. Много снега развеяло, но к тому времени, как мы выступили, он улегся, осталось его на фут глубины. Я боялся, что это испортит дорогу, но первые полтора часа прошли блестяще. После того мы стали подниматься и, к нашей досаде, очутились опять среди трещин, на краю которых лежал очень твердый мерзлый снег, причем между высокими грядами. Очень трудно было найти место, куда нога могла бы твердо ступить, чтобы перетащить сани. Достали лыжные палки, и это помогло. Приходилось только много лавировать. Некоторые из нас наполовину проваливались. Промучившись таким образом полчаса, я оглянулся и увидел, что вторые сани остановились на значительном расстоянии от моих: кто‑нибудь, очевидно, угодил в трещину. Мы видели, что там копошатся, кого‑то вытаскивают. Пока те не подошли, мы простояли полчаса, причем сильно озябли. Оказалось, что это Лэшли неожиданно провалился и чуть не потащил за собой других. Сани между тем продвинулись вперед и так плотно втиснулись между краями трещины, что пришлось доставать горную веревку. Только с ее помощью и удалось вытащить Лэшли. Он говорит, что трещина в виде буквы V имеет 50 футов глубины и 8 футов в поперечнике. Лэшли сегодня исполняется 44 года, и он такой здоровяк, что даже падение оставило его невозмутимым.

Перевалив через гряду у трещины, мы выбрались на лучшую дорогу. Шли довольно удачно. К часу пополудни сделали с лишком 7 географических миль, поднявшись в это утро почти на 250 футов; ветер был сильный и мешал, задерживая сани; теперь немного полегчало.

Ночной лагерь 47. Барометр 539 мм. Темп. ‑7° [‑21 °C]. Я так сыт, что едва могу писать. Наевшись за завтраком разных лакомств — шоколада и изюма, — мы сначала шли хорошо. Но скоро опять напали на трещины — огромные, заваленные снегом балки, тянувшиеся почти по нашему направлению, — и на пересекающие нам путь расселины, в которые мы часто проваливались. После двух миль такого пути пришли к огромной котловине с возвышенными краями. Что это? Провалившаяся вершина горы или углубление, прорытое водами потока, некогда образовавшего на этом месте водоворот? Миновав трещины, мы бойким шагом спустились по легкому уклону. Великолепно! Я шел не останавливаясь почти до 7 ч 30 м. Всего мы прошли 15 географических миль (17,25 простой мили). Я знал, что нас ждет лукулловский ужин, и не ошибся, так что лучше отложу описание его до утра.

Южн. шир. 85°50; вост. долг. 159°8; барометр 540 мм.

К концу перехода чувствовали себя даже бодрее, чем вначале. Поверхность вокруг нас то поднимается, то опускается длинными волнистыми скатами, в расположении которых незаметно определенной системы. Мы расположились лагерем посреди отлогого склона.

В середине дня перед нами снова развернулся прекрасный пейзаж. Гряда Доминион круто обрывается, затем тянутся два прохода и еще два массива земли. К северу от Диких гор находится другой проход и другой массив земли. Все эти проходы, несомненно, прорезаны водяными потоками, а массив земли отмечает внутреннее очертание обнаженных прибрежных гор, общее направление которых идет, как кажется, к SSE. Из этого можно вывести заключение, что путь к полюсу ближе, если идти по Барьеру все время к SSE. Об этом мы узнаем больше, когда лейтенант Эванс обработает свои наблюдения.

Надо сказать несколько слов о нашем вчерашнем ужине. Он состоял из четырех блюд: вволю пеммикана, с ломтями конины и подливкой, приправленной луком, карри и толчеными сухарями; кисель из арроурота [101] и какао; плумм‑пудинг; какао с изюмом. Наконец, на десерт — карамель и вареный в сахаре имбирь. После такого пира трудно было пошевелиться. Уилсон и я не смогли доесть своей порции плумм‑пудинга. Мы все великолепно спали и основательно согрелись. Вот что значит досыта наесться.

Вторник, 26 декабря. Завтрак. Барометр 537 мм. Прошли 63/4 географической мили в 43/4 ч. Из‑за плумм‑пудинга, пожалуй, сделали маловато. Кажется, мы выходим на такую поверхность, которая, по всей вероятности, продержится на всем остальном пути. Встречаются еще небольшие неровности, но в общем дорога выравнивается. Несомненно, есть небольшой подъем.

Лагерь 48. Барометр 535 мм. Первые два часа после завтрака шли хорошо, потом попали на шероховатый покатый лед, и саням пришлось плохо. Разбили лагерь в 6 ч 30 м. Под конец сани шли легче.

Не странно ли, что я остаюсь недовольным переходом в 15 миль, тогда как рассчитывал на десять с небольшим при полных грузах?

Достигли 86‑й параллели. Наблюдения: южн. шир. 86°2; вост. долг. 160°26. Температура устойчиво держалась последнее время на ‑10–12° [‑23–24 °C] ночью и на ‑3° [‑19 °C] днем. Ветер сегодня как будто полегче, дует не то с юго‑востока, не то с юга. Я думал, что мы покончили с ледяными грядами, но сегодня к вечеру направо от нас показалась изрытая трещинами покатость. Ее‑то мы обойдем, но могут встретиться и другие. Волнистость равнины придает поверхности большое разнообразие благодаря, конечно, различным углам, под которыми ветер поражает склоны. Сегодня утром мы на полчаса опоздали, чем и объясняется некоторая разница в пройденном расстоянии, хотя я буду доволен, если мы в среднем будем проходить 13 географических миль в день.

Среда, 27 декабря. Завтрак. Барометр 535 мм. Ветер сегодня легкий, а тащить тяжело. Все потели, особенно команда вторых саней, которая с большим трудом не отставала от нас. Мы то поднимались, то спускались. Подъемы же очень утомительны, особенно когда попадаем на заструги, на которых сани кидает из стороны в сторону. И все‑таки мы прошли 7,5 географической мили.

Сегодня утром случилась крупная беда: Боуэрс разбил единственный имевшийся у нас гипсотермометр. Теперь нечем проверять наши два анероида.

Ночной лагерь 49. Барометр 530 мм. Температура воздуха ‑6,3° [‑21 °C]. После завтрака хорошо было идти по мягкой, прикрытой снегом поверхности, но потом встретились твердые, скользкие заструги. Шаг мы все еще держали хороший, хотя я предчувствовал, что будет неладно. И действительно, перевалив за небольшую возвышенность, мы снова очутились среди трещин и всяких препятствий. Целый час бились, выискивая дорогу, проваливались в трещины. На вершине опять попали в котловину — по‑видимому, центр всего этого хаоса. Только в последние час с четвертью мы выбрались снова на мягкий снег, по которому идти было хорошо. Лагерь разбили в 6 ч 45 м, сделав 13,5 мили.

Направлять партию, указывая дорогу, — задача нелегкая. Нельзя позволять своим мыслям разбегаться, как это могут делать другие. Когда, как это было сегодня, мы попадаем в трудные места, я нахожу эту должность утомительной и ответственной. От души надеюсь, что подобных мест больше не будет. Солнца мы не теряли из виду с тех пор, как достигли вершины глетчера; необыкновенно долгий период солнечного света. Вообще — монотонная работа. Счетчик и теодолит — господа положения.

Четверг, 28 декабря. Завтрак. Барометр 523,6 мм. С завтрашнего утра я снова становлюсь поваром. День был неспокойный, но мы все‑таки осилили 13 миль. Мои сани сегодня пошли легко, но после двух часов пути я заметил, что команде вторых саней тяжело. Я поменялся с лейтенантом Эвансом и нашел, что его сани действительно тяжелее. Команда не отставала, но шла не таким темпом, как моя. Тогда я заставил квартирмейстера Э. Эванса поменяться местами с Лэшли. Дело пошло как будто лучше, но дорога вдруг изменилась. Мы наткнулись на возвышенность с твердыми застругами. На вершине ее сделали привал для завтрака.

В чем же причина нашего затруднения? По одной теории, некоторые члены второй команды истощены; по другой — все происходит оттого, что они не так ступают и не вошли в ритм. Наконец, по третьей теории, — сани тяжело идут. Оказалось, что дело все в санях; расспросив как следует, я убедился, что виною тут беспечность. Полозья скользили отлично, но из‑за плохой погрузки и увязки клади остов саней покривился. Люди не истощены, и я им прямо объявил, чтобы они сами находили выход из трудного положения. Нет никакой причины, которая мешала бы им справляться с препятствиями так же легко, как справляется наша команда.

Ночной лагерь 50. Температура ‑6° [‑21 °C]. Барометр 526 мм. Южн. шир. 86°27 2'; вост. долг. 161°1 15 '. Магнитное склонение 179°33′Е.

Пятница, 29 декабря. Завтрак. Барометр 522 мм. Высота около 9050 футов. Такой ужасной дороги еще не бывало. Тащить сани очень тяжело. Все же прошли 6,5 географической мили. Трудно будет совершать переходы по намеченной программе, если такая дорога будет часто. Мы, кажется, медленно, но непрерывно поднимаемся. Отрадно, что вторая партия идет теперь наравне с нами. Трудности вызваны частично слишком большим грузом на санях, а частично плохим темпом продвижения.

Ночной лагерь 51. Барометр 520 мм. Температура ‑6° [‑21 °C]. После завтрака опять пробивались весь день и едва осилили 12 миль. Нас измучили две возвышенности. Развеваемый ветром сыпучий снег уносится, по‑видимому, через эти хребты и кучами оседает на северном склоне. Эти‑то кучи пуще всего нам и мешают. Погода на вид сомнительная. Над нашими головами толпой несутся перистые облака, разбегаясь к востоку и западу. Ветер, попеременно поднимаясь и падая, гонит их от SE к SSW. Неприятно, потому что задерживает сани, но, полагаю, этот же ветер улучшает поверхность дороги. Будем надеяться, что завтра станет легче.

Только очень уж монотонно. Идешь и невольно отвлекаешься, уносясь мыслями к более милым местам и воспоминаниям. Только необходимость придерживаться курса или какое‑нибудь препятствие живо приводят в себя. Сегодня было несколько часов, когда мы пробирались с большим трудом. Такие часы — самые лучшие, потому что забываешься и незаметно подвигаешься вперед.

Суббота, 30 декабря. Завтрак. Барометр 519 мм. Ночной лагерь 52. Барометр 518 мм. Поднялись около 150 футов. Очень утомительный день, и сделано всего 11 миль. Ветер дул с юга к SE, правда не такой сильный, как обыкновенно. Обычное ясное небо. Высота, по указанию анероидов, — 9126–8970 футов.

На ночь мы устроились на склоне и сегодня утром не скоро достигли вершины. Это нас сразу утомило. Вторые сани отстали. Я не стал их ждать, а прошел 6,5 мили, сделал привал для завтрака и затем продолжал путь. Лагерь разбил в 6 ч 30 м. Остальные подошли в 7 ч 15 м. Под конец перехода мы опять поднялись на возвышенность, усыпанную знакомым сыпучим снегом. Расстояние между обеими возвышенностями составляло 8 миль, и, следовательно, требовался какой‑то период самой неустанной работы. Завтра я сделаю лишь половину перехода, установлю склад и сооружу 10‑футовые сани. Вторая команда, несомненно, утомлена. Остается посмотреть, как‑то она справится с санями поменьше и более легким грузом. Поверхность пути положительно хуже, чем была 50 миль назад. Температура воздуха ‑10° [‑23 °C]. Мы догнали Шеклтона. Все было бы хорошо, если бы я мог уверить себя, что вторая команда в состоянии идти дальше.

К полюсу!

Воскресенье, 31 декабря. Канун Нового года. Лагерь 53. Барометр 513 мм. Высота около 9126 футов. Температура ‑10° [‑23 °C]. Вторая команда оставила склад — лыжи и еще кое‑какие вещи, всего весом около 100 фунтов. Я их отправил первыми. Они пошли, хотя не очень‑то быстро. Мы последовали за ними, но догнали лишь тогда, когда они, как договаривались, сделали привал в 1 ч 30 м. К этому времени мы прошли ровно 7 миль и, должно быть, порядочно поднялись. Взобрались на одну крутую возвышенность в начале перехода и на другую в конце, пройдя всего 5 миль от одной к другой. По этим скатам тащиться всего тяжелее, но мы, в сущности, поднимались весь день.

Наварили себе побольше чая и принялись за работу — разгружать сани. Это заняло немного времени, но происходящий в другой палатке процесс сооружения десятифутовых саней — длинная история. За него принялись квартирмейстер Э. Эванс и Крин и замечательно сработали. Э. Эванс — несомненно, бесценное приобретение. Соорудить сани в таких условиях — подвиг. Лейтенант Эванс сейчас установил широту — 86°56 южная, так что мы весьма близки к намеченной на сегодняшний день цели — 87‑й параллели. Здесь теряем полдня, но надеюсь это наверстать, подвигаясь вперед много быстрее.

Этот склад называется Склад третьего градуса. В нем оставляется провизия на неделю для обеих команд.

Удивительно, как мало миража здесь, на этих высотах, и какое слабое преломление лучей. Все, кроме матросов, сидим в двойной палатке. Впервые положили ее на подкладку. Стало много уютнее.

10 ч вечера. Переделка саней потребовала больше времени, чем я ожидал, но теперь почти окончена. 10‑футовые сани на вид весьма удобны. Мы лишний раз напились чаю, забрались (нас пятеро) в свои спальные мешки. Тепло, как в печке. Света достаточно, чтобы писать или работать. Легли не раньше 2 ч утра.

Наблюдения: южн. шир. 86°55 47 '; вост. долг. 165°5 48 '. Магнитное склонение 175°40′Е. Барометр утром 511 мм.

Понедельник, 1 января 1912 г. Новый год. Барометр 510 мм. Поднял людей около 7 ч 30 м утра и выступили в 9 ч 30 м. Лейтенант Эванс со своими пошел вперед пешком. Мы последовали за ними на лыжах и сглупили. Заблаговременно не осмотрели лыжной обуви, и понадобилось добрых полчаса, чтобы привести ее в порядок. Уилсону особенно пришлось повозиться. Когда мы, наконец, двинулись, сани, к нашему удивлению, пошли очень легко, и мы стали быстро догонять товарищей.

Ночной лагерь 54. Барометр 508 мм. Поднялись около 150 футов. Высота над Барьером около 9600 футов. Сделали привал для завтрака, пройдя 5,5 мили, и рано продолжили путь. К 7 ч 30 м прошли все 11,3 географической мили. У нас за завтраком опять была задержка. Э. Эванс чинил палатку, а я исправлял печку. Однако под конец мы догнали остальных и последние четверть часа шли с ними рядом. Удивительно, как легко было тащить сани. Мы весь день едва напрягали силы.

Опять весь день поднимались, но склоны уже не такие крутые. Я боялся, что на твердых местах с лыжами будет неудобно. Ничуть не бывало. Температура ‑14° [‑26 °C]. Температура падает и падает, как кажется, вместе с ветром. В двойной палатке очень хорошо. Всем выдано по палочке шоколада: надо же чем‑нибудь отпраздновать Новый год!

Вспомогательная партия не в духе. Нехорошо они устраивают свои дела. Будущность как будто проясняется. До цели осталось всего 170 миль, и провианта вдоволь.

Вторник, 2 января. Лагерь 55. Температура воздуха ‑17° [‑27 °C]. Высота около 9980 футов. Вспомогательная партия выступила рано — раньше 8 ч, шла до 1 ч, потом опять от 2 ч 35 м до 6 ч 30 м. Мы выступали каждый раз часом позже и без труда догоняли их. Прошли 13 миль.

Температура ‑11° [‑24 °C]. Южн. шир. 87°20 8'; вост. долг. 160°40 53". Магнитное склонение 180°.

Небо, в первый раз с тех пор, как мы покинули глетчер, слегка заволокло, но солнце виднеется сквозь завесу слоистых облаков, и по всему горизонту голубое небо. Заструги сегодня все шли с SE, как и ветер, впрочем весьма легкий. Надеюсь, что облака не означают приближение сильного ветра и не сулят плохую дорогу, которая к концу дня ухудшилась.

За сегодняшний день мы лишь немного поднялись. Путь как будто выравнивается. К нам прилетел большой поморник и сопровождал нас, очевидно, из любопытства — то садился на снег, поджидая, то вспархивал, когда мы приближались. Он, по‑видимому, был голоден. Необычный посетитель на таком расстоянии от моря.

Среда, 3 января. Лагерь 56. Высота — за завтраком 10 110 футов, вечером — 10 180 футов. Температура ‑17° [‑27 °C], минимальная ‑18,5° [‑28 °C]. До полюса 150 миль. Вчера вечером я решился на некоторую реорганизацию и сегодня объявил лейтенанту Тэдди Эвансу, Лэшли и Крину, чтобы они возвращались. Они огорчены, но покоряются, не ропщут. Боуэрс переселится в нашу палатку, и завтра мы отправимся уже впятером. Пищи у нас имеется на месяц больше, чем для пяти человек. Должно хватить. На лыжах нам было хорошо идти, но вторая команда на своих ногах за нами не поспевала. Поэтому мы проделали путь около 12 географических миль. Очень меня беспокоит, как‑то мы справимся завтра. Если с полным грузом дело у нас пойдет хорошо, тогда можно быть более или менее спокойным. Сегодня дорога местами была очень плоха и дул сильный ветер.

«Южн. шир. 87°32. Посылаю последнюю записку с дороги. У нас получается славная компания; сделаны все распоряжения, и все идет хорошо».

Четверг, 4января. Температура ‑17° [‑27 °C]. За завтраком ‑16,5° [‑27 °C]. Сегодня утром, понятно, мы опоздали, так как надо было перегрузить сани и покончить с разделением вещей и припасов. Удивительно, как благодаря Э. Эвансу все ловко укладывается на маленькие сани. Мне хотелось испытать, как их потащим. Ничего, пошли довольно легко. Боуэрс — без лыж, поэтому запрягается между Уилсоном и мною, но немного сзади. Ему приходится идти не в ногу и, к счастью, нас не сбивает.

Вторая партия проводила нас некоторое расстояние на случай, если бы что случилось, но как только я убедился, что дело у нас пойдет хорошо, мы остановились и стали прощаться. Тэдди Эванс ужасно огорчен, но бодрился и перенес огорчение, как подобает мужчине. Бедный Крин расплакался. Даже Лэшли был растроган. Я был рад, что их сани оказались для них игрушкой, так что они, несомненно, недолго промешкают на обратном пути. Расставшись с ними, мы шли до 1 ч 15 м и прошли с лишком 6 миль.

Ночной лагерь 57. Температура ‑16° [‑27 °C]. Высота 10 280 футов. После завтрака 1,5 ч прошли шагом, но затем попали на дорогу, усыпанную сухим сыпучим снегом. Тащить стало очень тяжело. К 7 ч кое‑как осилили 12,5 мили. Работа была очень нелегкая.

К вечеру ветер затих, и теперь нет его совсем. Солнце так греет, что, несмотря на низкую температуру, мы с удовольствием замешкались на открытом воздухе. Забавно тут стоять и вспоминать все ужасы, которые нам предсказывали: будто снег на солнце тает на лыжах и пр. и пр. Теперь мы подвигаемся по очень плоскому, но слегка отлогому плато. Заструги разбросаны все более и более беспорядочно. Направление их большей частью с SE. Что‑то ожидает нас дальше? Теперь пока все как будто идет необыкновенно гладко, но едва верится, чтобы не было препятствий, которые не осложнили бы нашу задачу. Может статься, что дорога еще наделает нам хлопот.

Пятница, 5 января. Лагерь 58. Высота утром 10 430 футов, вечером — 10 320. Температура ‑14,8° [‑26 °C]. Южн. шир. 87°57, вост. долг. 159°13. Температура ‑21° [‑29 °C], минимальная ‑23,5° [‑31 °C]. Ужасно утомительный день. Легкий ветер с NNW навевал отдельные облака, постоянно сыпались ледяные кристаллы, вследствие чего поверхность после первого часа пути стала такой, что хуже быть не может. Выступив в 8 ч 15 м, мы шли безостановочно до 1 ч 15 м и прошли 7,4 географической мили. К 7 ч было пройдено 12,5 географической мили, труднее которых мы не встречали на плоскогорье. Заструг с каждым днем все больше. Сегодня днем попадались сбивчивые поперечные заструги. К вечеру мы попали на очень неровную поверхность, свидетельствующую о сильных южных ветрах. Сани, к счастью, еще не пытаются опрокидываться. Мы вздыхаем о таком ветре, который снес бы твердый снег, но сегодня на это надежды мало. Все же мы очень близки к 88‑й параллели. До полюса осталось немногим больше 120 миль, до последнего же лагеря — Шеклтона всего один переход. Вообще мы продвигаемся.

Теперь мы делаем немного больше 1,25 мили в час, и это требует больших усилий. Тени медленно ползут впереди, поперек нашего пути, с правой стороны на левую. Чего‑чего не передумаешь во время этих монотонных переходов! Каких воздушных замков не строишь теперь в надежде, что полюс наш! Боуэрс сегодня делал несколько наблюдений и будет это делать отныне через каждые два дня. Мы очень мало ощущаем холод. Самое лучшее в нашем положении — это осушающая сила солнца. Наши носки и меховые сапоги каждое утро почти сухи. Готовить на пятерых отнимает много больше времени, нежели чем на четверых. Пожалуй, на полчаса больше в течение всего дня. Этого я не принял во внимание, устанавливая новые порядки.

Суббота, 6 января. Высота 10 470 футов. Температура ‑22,3° [‑30 °C]. Возникают препятствия. Вчера вечером мы попали в заструги. Сегодня утром вышина их увеличилась, и мы теперь находимся в целом море острых мерзлых волн, памятных нам еще по нашему северному опыту. После первых 1,5 ч мы сняли лыжи и поплелись пешком. Местами идти было ужасно тяжело. В довершение всего каждая заструга покрыта щетиной острых, ветвистых ледяных кристаллов. Прошли 6,5 мили. Если продолжится такая дорога, мы не сможем выполнять положенный себе урок. Ветра нет.

Лагерь 59. Южн. шир. 88°7. Высота 10 430–10 510 футов. Температура ‑22,5° [‑30 °C], минимальная ‑25,8° [‑32 °C]. Утро. Опять ужасно тяжело было тащить сани. Пройдя около часа, мы хватились, что один из спальных мешков свалился с саней. Пришлось вернуться назад за ним. Это заняло у нас больше часа и расстроило весь день. Прошли всего 10,5 географической мили, таких трудных, каких почти не запомню. Мы подумываем оставить лыжи здесь, главным образом из‑за риска сломать их. По застругам вечно идем то в гору, то с горы, а сани по ледяной щетине не скользят. Боюсь, что с застругами мы уже не расстанемся. Значит, надо готовиться к тяжелой ходьбе. Дня через два думаю облегчить груз, устроив склад. Мы уже находимся южнее последней стоянки Шеклтона, и южнее нас, наверно, никто не бывал.

Воскресенье, 7 января. Высота 10 560 футов. Завтрак. Температура ‑21,3° [‑30 °C]. Неприятностей не оберешься. Вчера мы совсем было решили оставить лыжи из‑за заструг. Сегодня утром прошли за 40 минут милю, и заструги стали понемногу исчезать. Я все обдумывал вопрос о лыжах, и, наконец, после совещания мы возвратились за ними. Это заняло у нас почти 1,5 ч. Когда снова двинулись, к ужасу моему, оказалось, что на лыжах почти не протащить саней. Первый час был ужасен из‑за пристававшего к полозьям и лыжам сыпучего снега. Мы, однако, упорствовали. К концу утомительного перехода дело пошло лучше, хотя было все еще страшно тяжело. После этого я уже не буду оставлять лыж.

Тащить еще очень тяжело. 5 географических миль прошли за 4 с лишком часа.

Днем. Лагерь 60. Температура ‑23° [‑30 °C]. Высота 10 570 футов. Южн. шир. 88°18 40"; вост. долг. 157°21. Магнитное склонение 179°15′W.

Этот переход был самый короткий из всех, но у нас есть оправдание. Однако, если так пойдет и дальше, нам долго не вынести подобного напряженного труда. Впрочем, к счастью, так не будет. Завтра мы отложим провизии на неделю. Это облегчит груз фунтов на сто. Сегодня подул опять южный ветер силой 2–4 балла. Спасибо ему. Думается мне, что он исправит дорогу.

Заструг гораздо меньше, и те, что идут с юга, по‑видимому, пересилили те, которые образовались по юго‑восточному направлению. Облака быстро мчались с юга. Путь был усыпан сухими ледяными кристаллами. Эти еще сносны, гораздо лучше «щетинистых». Замечательно то, что ветер и крутящийся снег только постепенно сносят эту самую «щетину». Сегодня почти нисколько не поднялись. Мы находимся на плоской равнине. Не похоже, чтобы предстояли еще подъемы. Лучшего пути нельзя желать, если бы только исчезли или затвердели осадки кристаллов. Я ужасно рад, что мы не бросили лыж. Боуэрсу без них пришлось очень трудно, хотя его, по‑видимому, ничто не утомляет. Эванс при переделке саней жестоко порезал себе руку. Надеюсь, что из этого не выйдет ничего плохого. Пищи вполне достаточно. Какое счастье, что мы напали на такую удачную комбинацию рационов. Продовольственная часть у нас, в самом деле, безукоризненна.

Понедельник, 8 января. Лагерь 60. Полдень. Температура ‑19,8° [‑29 °C], минимальная ночью‑25,0° [‑32 °C]. Первая пурга, встреченная нами на плато. Утром мы побоялись выступить, потому что ветер с каждой минутой усиливался. Солнце не было затемнено, а между тем снег не только развевается ветром, но, очевидно, и падает с неба. Солнце сияет ярче по мере того, как усиливается ветер. Все это очень похоже на те пурги, которые мы натерпелись на Барьере. Только здесь гораздо меньше снега, чем можно бы ожидать, да и ветер меньше, что тоже является неожиданностью.

Руку Эвансу перевязали. Отдых должен быть для нее полезен. Пожалуй, что и всем нам не мешает отдохнуть. В спальных мешках и в нашей двойной палатке уютно и тепло. Все же такая задержка никак не должна продолжаться больше одного дня ввиду не только потери времени, но и наличия ограниченного количества провианта. Ночная температура воздуха ‑13,5° [‑25 °C]. В течение дня снег усилился и в первый раз затмил солнце. Температура ниже, нежели бывает обыкновенно во время пурги, но нам очень хорошо в нашей двойной палатке. Снег не липнет и не заносится в палатку, так что спальные мешки остаются в хорошем состоянии. Температура ‑3° [‑19 °C]. Барометр слегка поднимается. Надеюсь, можно будет завтра утром отправиться дальше, но боюсь, что такой атмосферный переполох может продлиться дольше местных бурь.

Я не нахвалюсь своими товарищами. Каждый исполняет свой долг по отношению к другим. Уилсон, прежде всего как врач, постоянно настороже, чтобы облегчить и исцелять небольшие недомогания и боли, неизбежные при нашей работе; затем как повар, искусный, заботливый, вечно придумывает что‑нибудь, что может скрасить лагерную жизнь, и, наконец, крепкий, как сталь, в работе. Он не слабеет от начала до конца каждого перехода.

Э. Эванс — работник‑богатырь, одаренный поистине замечательной головой. Теперь только я уясняю себе, как много мы обязаны ему. Лыжи и обувь на шипах были для нас положительной необходимостью, и если первоначальная мысль принадлежала не ему, то ему и только ему мы обязаны разработкой подробностей и прекрасной отделкой.

Каждые сани и каждое к ним приспособление, палатки, спальные мешки, сбруя — все это дело его рук. И когда при этом нельзя припомнить ни единого слова, выдающего неудовольствие или нетерпение, то станет ясно, какой он ценный помощник. В настоящее время Э. Эванс наблюдает не только за установкой палатки, но и упаковкой. Удивительно, как ловко все у него укладывается на санях таким образом, что все нужное всегда под рукой, как заботливо оберегается поворотливость и легкость движений саней. На Барьере, до того как были убиты лошади, Э. Эванс беспрестанно вертелся около саней, исправляя ошибки в погрузке.

Маленький Боуэрс — чудо природы. Он всегда в хорошем настроении. Всю продовольственную часть я предоставил ему, и он в любую минуту знает в точности, сколько у нас чего и что следует выдавать каждой возвращающейся партии. Перераспределение припасов, происходившее в разное время в связи с изменениями в общей организации, — сложная задача, но Боуэрс не допустил ни одной ошибки. Сверх заведования припасами он ведет обстоятельнейший и добросовестнейший метеорологический журнал. Теперь ко всему этому он еще взял на себя обязанности фотографа и ведение астрономических наблюдений. Ничем он не тяготится, никакой работой. Трудно заманить его в палатку. О холоде он как будто забывает и, лежа в своем мешке, пишет или разрабатывает свои наблюдения, когда другие давным‑давно спят.

Приятно думать, что из этих трех человек каждый не только особенно хорошо может справляться со своей работой, но он мог бы выполнять работу других так же хорошо. Каждый в своей области неоценим. Отс был незаменим при лошадях. Теперь он неутомим на ногах, исполняет свою долю лагерной работы и не хуже всех нас переносит труды и лишения. Я не хотел бы остаться без него. Таким образом, лучшего подбора людей не придумать.

Вторник, 9 января. Лагерь 61. Южн. шир. 88°25. Высота 10 270 футов. Барометр, кажется, поднялся. Температура ‑4° [‑20 °C]. Утром, до завтрака, ветер все еще дул и развевал снег, но потом как будто ослабел и постепенно перешел с S на ESE. После второго завтрака нам удалось выступить при плохом освещении, но по хорошей дороге. Остальной день мы шли безостановочно и прошли 6,5 географической мили. Мы достигли 88°25 южной широты. Это дальше, чем дошел Шеклтон. Отныне все ново для нас. После пурги барометр поднялся. Мы, кажется, находимся на ровном плоскогорье и больше подниматься не должны бы.

Вост. долг. 159°17 45 '. Магнитное слонение 179°55′W. Минимальная температура ‑7,2° [‑22 °C]. Любопытно, что после шторма температура продолжала подниматься, и теперь совсем тепло: ‑4° [‑20 °C]. Солнце весь день было мутное, но теперь засияло ярче. Облака все еще несутся с востока. Идти ужасно однообразно, но роптать не приходится, если только удастся пройти положенное расстояние. И я думаю, что удастся, если мы устроим еще склад.

Случилась очень досадная вещь: часы Боуэрса вдруг отстали на 26 минут. Может быть, они остановились от мороза, когда он вынимал их из кармана, или же Боуэрс нечаянно коснулся стрелок. Во всяком случае, после этого задумаешься оставлять припасы на этой необозримой равнине, тем более что пурга отчасти замела наши следы. Когда мы выступили, мы едва могли рассмотреть вчерашние следы. Впрочем, это произошло и потому, что освещение было очень плохое.

Среда, 10 января. Лагерь 62. Температура ‑11° [‑25 °C]. Широта склада 88°29′S; магнитное склонение 180°. Утром было ужасно тяжело идти; прошли всего 5,1 географической мили. Решил заложить склад на привале, где завтракали. [102] Воздвигли ледяной гурий, оставили провианта на неделю и кое‑какую одежду. Себе взяли только самое необходимое. Берем с собой провианта всего на 18 дней. Вчера я еще сказал бы, что мы, наверно, дойдем, но теперь дорога из рук вон плоха. Если так продолжится, нам будет очень трудно выдержать нужное число дней.

Путь весь покрыт снегом, сыпучим, как песок, и, когда солнце на него бьет, получается нечто ужасное.

Вскоре после полудня стало пасмурно. Мы бойко повезли свои облегченные сани, но в течение последних двух часов солнце снова начало бросать тени и стало донельзя утомительно. Прошли всего 10,8 географической мили.

Всего 85 миль до полюса, но, как видно, чтобы дойти туда и оттуда, потребуется отчаянное напряжение сил. Все же мы подвигаемся. Это уже хорошо. Сегодня к вечеру небо заволокло. Температура ‑11° [‑24 °C] — много выше, чем я ожидал. Трудно представить себе, что творится с погодой.

Заструги более и более спутаны, идут от юга к востоку. Очень трудно держать курс при неверном освещении от быстро несущихся облаков. Облака эти идут неизвестно откуда, собираются и рассеиваются без видимой причины. Метеорологические условия как будто указывают на существование области переменчивых легких ветров. Эти условия будут ухудшаться по мере того, как мы подвигаемся вперед.

Четверг, 11 января. Завтрак. Высота 10 540 футов. Температура ‑16,3° [‑27 °C]. Сегодня в первые 2,5 ч пути было тяжело, хотя все же сани можно было двигать, но потом вышло солнце (до этого было пасмурно и при легком юго‑восточном ветре шел снег), и остальной день был мучителен донельзя.

Никогда не испытывал я ничего подобного. Сани все время скребут полозьями и скрипят. Прошли 6 миль, но с огромной тратой сил.

Ночной лагерь 63. Высота 10530 футов. Температура ‑16,3° [‑27 °C], минимальная температура ‑25,8° [‑32 °C]. Такое же мучение, как и днем, а прибавилось всего 5 миль. До полюса около 74 миль. Выдержим ли мы еще семь дней? Изводимся вконец. Из нас никто никогда не испытывал такой каторги. Облака весь день снуют то сюда, то туда, беспрестанно меняя формы. Все время шел снег сухими кристаллами. Сначала был легонький южный ветер, но скоро замер. Солнце вечером яркое и жаркое, и почти не верится, чтобы мог быть мороз. По мере нашего продвижения снег делается как будто мягче. Заструги, иной раз высокие и снизу подточенные, не особенно тверды, на них нет ледяной корки и только один раз вчера поверхность проломилась под ногами, как бывало на Барьере. Постоянного ветра здесь положительно не бывает. Мы все еще имеем шансы на успех, только бы нам осилить эту работу, а вообще переживаем ужасные дни.

Пятница, 12 января. Лагерь 64. Температура 0° [‑17,5 °C]. Шир. 88°57. Еще такой же тяжелый переход по снегу, с каждым часом размягчающемуся. Солнце сначала светило очень ярко; ветра не было.

Первые два часа двигались из рук вон медленно. До завтрака, за 4=/4 ч, прошли 5,6 географической мили. Завтракали на шир. 88°52. После завтрака шли 4 часа, сделали 5,1 мили, а всего с утра 10,7 мили.

После завтрака дело пошло как будто лучше. С запада потянулись облака при легком, прохладном ветре. В течение нескольких кратких минут мы наслаждались приятным ощущением, которое бывает, когда сани свободно идут. Увы! Спустя всего несколько минут пошло хуже прежнего, несмотря на то что солнце скрылось. Однако этот краткий отдых послужил нам на пользу. Дело в том, что я было испугался, подумав, не изменяют ли нам силы. Эти несколько минут доказали, что дай нам только порядочную дорогу, и у нас все пойдет по‑прежнему. При такой же, как эта, ужасно приедается монотонность. Захандрив, легко воображаешь себя вконец изнуренным. Можно бы совсем упасть духом, если не то, что на дневных и ночных стоянках мгновенно забываешь все невзгоды и собираешься с духом на новые усилия. А усилия требуются немалые, чтобы день за днем одолевать нужное число миль. Однако если выдержим еще четыре таких перехода, как последний, должны, кажется, достичь цели, но и только, в обрез.

В ночном лагере сегодня все перезябли. Мы думали, что нагрянул большой мороз, но, к удивлению, температура оказалась выше вчерашней, при которой мы грелись на солнце! Непонятно, почему было так холодно. Может быть, от чрезмерной усталости или от большой степени влажности воздуха. Удивительный человек Боуэрс! Невзирая на все мои убеждения, он настоял на своем — делал наблюдения после того, как мы устроились на ночь. И это, пройдя весь день по мягкому снегу на собственных ногах, тогда как нам на лыжах было сравнительно легко.

Ночные наблюдения: южн. шир. 88°57 25 '; вост. долг. 160°21, магнитное склонение 179°49′W. Минимальная температура воздуха ‑23,5° [‑31 °C]. Ночуем сегодня всего в 63 географических милях от полюса. Должны дойти, но ах! Если бы только нам дорогу получше! Вполне очевидно, что мы вступили в полосу безветрия. Заструг немного, расположены они редко и все мягкие. Полагаю, что с SE иногда налетают пурги, впрочем не свирепые. Мы оставляем глубокие следы в снегу, глубоком и рыхлом.

Суббота, 13 января. За завтраком. Высота 10 390 футов. Барометр стоит низко (?). Шир. 89°3 18". Мягкий снег. Сани тащить очень тяжело. Шли медленно. Думали, что так продолжится и дальше, но, к нашему удивлению, после двух часов пути попали в целое море застругов. Все они вытянуты в направлении от S до E, преимущественно в ESE. Дул холодный ветерок с SE и SSE, оттуда, где небо покрыто облаками. Прошли 5,6 мили и миновали 89‑ю параллель.

Ночной лагерь 65. Высота 10 270 футов. Температура воздуха ‑22,5° [‑30 °C], минимальная ‑23,5° [‑31 °C]. Южн. шир. почти 89°9. После завтрака выступили благополучно. Думал, что переход выйдет хороший, но после двух часов пути начался опять сыпучий кристаллический снег. Все же прошли 5,6 мили, а за весь день 11. Ничего, осилим!

Местность, кажется, слегка понижается. Заструги такие же, как утром. Тоска берет, так надрываться, чтобы сдвинуть с места легонькие сани. Все же подвигаемся вперед. Мне сегодня удалось отвлечь свои мысли от нашей задачи, и это очень освежило меня. Плохо бы нам было без лыж, хотя Боуэрс ухитряется без них пробираться через мягкий снег, не слишком утруждая свои коротенькие ножки.

Всего 51 миля до полюса. Если и не дойдем, то будем чертовски близко от него. К вечеру поднялся маленький южный ветерок; от души надеюсь, что он усилится. Чередующиеся с мягким снегом заструги как будто указывают, что до береговых гор не очень далеко.

Воскресенье, 14 января. Лагерь 66. За завтраком температура воздуха ‑18° [‑28 °C], ночная ‑15° [‑26 °C]. Солнце весь день мутно светит с пасмурного неба. Легкий южный ветер очень низко разносит снег, вследствие чего поверхность дороги лучше. Утром мы ровным шагом прошли 6,3 мили и 5,5 мили днем. Только держать направление было очень трудно и утомительно. Часто я ничего не мог различать, и Боуэрс указывал мне дорогу. При таких условиях лыжи доставляют огромное облегчение. Сегодня вечером в воздухе стоит какая‑то муть. Солнце едва возможно различить, температура повысилась. По многим признакам можно ждать пурги. Надеюсь, что ее все‑таки не будет: больших ветров здесь, кажется, не бывает, а при легком ветре нам можно будет идти. До полюса осталось меньше 40 миль.

Опять почувствовали холод. За завтраком 89°20 53 'S. У всех были холодные ноги, впрочем, причиной этому — состояние наших меховых сапог. Я вымазал кожу жиром, и получилась ощутимая разница. Отс, кажется, больше других чувствует холод и усталость. Впрочем, физически все в прекрасном состоянии, переживаем критический момент, но все же, казалось бы, мы должны победить. Барометр значительно понизился, не можем только решить, от подъема ли на пологую возвышенность или от перемены погоды. О! Если бы дождаться нескольких погожих дней!

Так близко, и мешает одна погода!

Понедельник, 15 января. За завтраком. Высота 9960 футов. Последний склад. В течение ночи совсем прояснилось, солнце сияло на совершенно чистом небе. Легкий ветер, но и тот упал. Температура понизилась до ‑25° [‑31 °C], минимальная ‑27° [‑32 °C].

Я подумал, что это предрекает тяжелую работу, и не ошибся. Поверхность дороги ужасающая, однако за 43/4 ч прошли 6 географических миль. Все порядком умаялись к тому времени, как пришли на место ночной стоянки. Здесь оставили последний склад: пищи на четыре дня и кое‑какую мелочь. Груз теперь очень легок, но боюсь, что трение полозьев уменьшится не намного.

Ночь. Высота 9920 футов. Температура ‑25° [‑32 °C]. После завтрака сани шли удивительно легко, отчасти из‑за уменьшения грузов, отчасти, думается, вследствие лучшей упаковки, а главным образом, скорее всего, благодаря выпитому чаю. Как бы то ни было, мы совершили отличный дневной переход: 6,3 мили, что в итоге за день составило 12,3 мили. Заструги сильно перепутаны, большей частью они вытянуты с SE. Самые большие простираются к востоку, и сани то и дело стукаются об их гряды. Ветер с WNW холодный, но погода держится хорошая и в этом направлении застругов нет.

Группа Скотта на привале

Слева направо: Эванс, Боуэрс, Уилсон, Скотт

Лагерь 67. Наблюдения за завтраком: южн. шир. 89°26 57 ', южн. шир. по счислению 89°33 15"; вост. долг. 160°56 45"; магн. склон. 179°Е.

Странно представить себе, что два больших перехода должны привести нас к полюсу. Сегодня сложили в склад провизии на 9 дней. Дело, можно сказать, верное, единственная грозная возможность — это если опередил нас норвежский флаг. Боуэрс продолжает усердно делать наблюдения, и удивительно, как он их обрабатывает, лежа в своем спальном мешке в нашей тесной палатке. Минимальная температура за эту ночь ‑27,5° [‑33 °C]. До полюса остается всего 27 миль. Теперь уж должны дойти.

Вторник, 16 января. Лагерь 68. Высота 9760 футов. Температура ‑23,5° [‑31 °C]. Сбылись наши худшие или почти худшие опасения. Утром пошли бодро и прошли 7,5 мили. Полуденное наблюдение показало 89°42 южн. широты. После завтрака мы собрались в дальнейший путь в самом радостном настроении от сознания, что завтра будет достигнута цель. Прошли еще около двух часов, как вдруг Боуэрс своими зоркими глазами разглядел какой‑то предмет, который он сначала принял за гурий. Он встревожился, но рассудил, что это, должно быть, заструга. Полчаса спустя мы разглядели черную точку впереди, и вскоре убедились, что это не могло быть естественной чертой снежного ландшафта. Когда подошли ближе, точка эта оказалась черным флагом, привязанным к полозу от саней. Тут же поблизости были видны остатки лагеря, следы саней и лыж, идущие в обоих направлениях, ясные отпечатки собачьих лап, причем многих собак. Вся история как на ладони: норвежцы нас опередили. Они первыми достигли полюса. Ужасное разочарование! Мне больно за моих верных товарищей. Мы многое передумали и о многом переговорили. Завтра надо идти дальше, к полюсу, а затем с максимальной скоростью спешить домой.

Конец всем нашим мечтам. Печальное будет возвращение. Очевидно, мы спускаемся. Также очевидно, что норвежцы нашли более легкий путь.

Среда, 17 января. Лагерь 69. Температура утром ‑22 [‑30 °C], ночью ‑21° [‑29 °C]. Полюс! Да, но насколько иные условия против тех, которые мы ожидали. Мы пережили ужасный день. К нашему огорчению прибавьте противный ветер силой 4–5 баллов, при температуре в ‑22° [‑30 °C]. Товарищи шли через силу с застывшими руками и ногами. Никто из нас после полученного удара не мог заснуть, и мы выступили в 7 ч 30 м.

Некоторое время шли по следам норвежцев. Насколько мы могли разобрать, их было только двое. На протяжении около трех миль прошли мимо трех небольших гуриев. Потом стало пасмурно. Так как следы оказались все более и более занесенными, притом уходили слишком далеко на запад, то мы решили направиться прямо к полюсу.

В 12 ч 30 м у Эванса руки так озябли, что решили сделать привал. Ввиду исключительного случая особенно хорошо позавтракали. Прошли 7,4 мили. Наблюдения дали 89°53 37 ' южн. широты. После завтрака мы сделали еще 6,5 мили прямо на юг.

Сегодня Боуэрс всячески изощряется делать наблюдения при необычайно трудных условиях. Ветер дует вовсю, температура ‑21° [‑29 °C]. В воздухе чувствуется эта страшная холодная влажность, которая в одну минуту пронизывает до костей. Мы опять спускались, но впереди, кажется, небольшой подъем. В остальном очень мало перемены против страшной монотонности последних дней. Великий боже! Что это за ужасное место и каково нам понимать, что за все труды мы не вознаграждены даже сознанием того, что пришли сюда первыми! Конечно, много значит и то, что мы вообще сюда дошли. Завтра, вероятно, ветер будет попутным. Несмотря на свое огорчение, мы знатно попировали в честь достижения полюса. Внутри чувствуем приятность: к нашему обычному меню мы прибавили по палочке шоколада и по папиросе — приношение Уилсона. А затем побежим домой. Борьба будет отчаянная. Спрашивается, удастся ли победить?

Четверг, 18 января. Утро. Подвели итоги всех наблюдений и решили, что находимся в 3,5 мили от полюса. Прошли одну милю за полюс и три мили в правую сторону от него. Приблизительно в этом направлении Боуэрс увидел не то гурий, не то палатку.

Палатка Амундсена на Южном полюсе

Рисунок Эд. Уилсона

Сейчас дошли до этой палатки. Она в двух милях от нашего лагеря или, стало быть, в полутора милях от полюса. В палатке мы нашли записку, гласящую, что тут были пять норвежцев: Руал Амундсен, Олаф Биаланд, Гельмер Гансен, Сверре X. Гассель и Оскар Вистинг. 16 декабря 1911 года.

Палатка хорошая; небольшая, но плотная, поддерживаемая одним бамбуковым шестом. Тут же записка ко мне от Амундсена с просьбой доставить письмо от него королю Гаакону!

В палатке оставлены следующие предметы: 3 небольших мешка из оленьей шкуры с беспорядочной коллекцией рукавиц и носков, весьма различных по описанию, секстант, норвежский искусственный горизонт и гипсотермометр (без термометров с точкой кипения воды) и еще гипсотермометр английского производства.

Оставил записку, извещающую, что я с товарищами посетил палатку. Боуэрс сфотографировал, а Уилсон зарисовал ее. После завтрака мы прошли 6,2 мили на SSE по компасу (т. е. в северном направлении). Сделанные за завтраком наблюдения показали наше местонахождение — в — ⅗ мили от полюса. Температура за завтраком ‑21° [‑30 °C]. Мы воздвигли гурий, водрузили наш бедный обиженный английский флаг и сфотографировали себя. На таком морозе сделать все это было нелегко. Меньше чем в полмиле на юг от нас мы увидели воткнутый в снег старый полоз от саней и завладели им, чтобы употребить его в качестве мачты. К полозу прикрепили парус, сделанный из холста, служившего нам подстилкой. Этот полоз был поставлен норвежцами, я полагаю, для обозначения в точности положения полюса, насколько они могли по своим расчетам определить его. (Высота 9500 футов.) К полозу была прикреплена записка о том, что палатка находится в 2 милях от полюса. Уилсон хранит эту записку. Нет никакого сомнения, что наши предшественники основательно удостоверились в том, что цель действительно ими достигнута и что программа их вся выполнена. Я думаю, что полюс находится на высоте 9500 футов. Это замечательно! Ведь на 88‑й параллели мы были на высоте около 10 500 футов.

Гурий, поставленный норвежцами, и путевой знак Амундсена на Южном полюсе

Рисунок Эд. Уилсона

На Южном полюсе

Слева направо: Отс, Бауэрс, Скотт, Уилсон, Эванс

Наш флаг мы отнесли на 3/4 мили к северу и оставили его прикрепленным к шесту, как можно ближе к намеченному нами месту. Мне представляется, что норвежцы прибыли сюда 15 декабря и ушли 17‑го, несколько ранее той даты, которую я в Лондоне назвал «идеальной», а именно — 22 декабря. Мне сдается, что они ожидали встретить на вершинах более суровый мороз. По свидетельству Шеклтона, иначе не могло быть.

Итак, мы повернулись спиной к цели своих честолюбивых вожделений. Перед нами 800 миль неустанного пешего хождения с грузом. Прощайте, золотые грезы!

Глава XIX. Возвращение с полюса

Пятница, 19 января. До завтрака пройдено 8,5 мили. Температура воздуха ‑20,6° [‑29 °C]. Вскоре после ухода с полюса мы напали на норвежский гурий и на свои собственные следы. Прошли по ним до зловещего черного флага, впервые возвестившего об успехе наших предшественников, забрали флаг, а к флагштоку прикрепили свой парус. Сейчас расположились на 1,5 мили дальше по нашим следам. Вот и все пока о норвежцах. Рельеф на этой широте отличается значительной волнистостью; сегодня это было заметнее, нежели когда мы шли в южном направлении.

Ночной лагерь 2 (считая с юга). Высота 9700 футов. Температура ‑18,5° [‑28 °C], минимальная ‑25,6° [‑32 °C]. Днем в течение трех часов шли благополучно, в последние же полтора часа стало опять намного хуже. Странная погода: снеговые тучи, очень мрачные и застилающие свет, несутся с юга, засыпая нас крошечными ледяными кристаллами. Временами выглядывает солнце и ветер поворачивает к SW. Ледяные кристаллы совершенно портят дорогу. Весь последний час было очень тяжело тащить сани, несмотря на легкий груз и на наполненный ветром парус. Наши старые следы местами занесены глубоким снегом, и над ними образовались острые заструги. Видно, этот сыпучий снег носит с места на место, как песок. Чем объяснить, что наши следы занесло через три дня, тогда как следы норвежцев сохранились целый месяц?

С попутным ветром идти теплее и приятнее, хотя на стоянках чуть ли не больше ощущаем холод. Мы легко находим поставленные нами гурии. Я надеюсь, что так будет всю дорогу, но пока не достигнем склада Третьего градуса (в 150 милях отсюда), будет немного страшно. Боюсь, что обратный путь окажется ужасно утомительным и монотонным.

Суббота, 20 января. За завтраком высота 9810 футов. Сегодня утро прошло вполне благополучно, хотя дорога была отчаянная. За 5 ч 20 м сделали 9,3 мили. Пришли к своему последнему южному складу, где возьмем провизии на 4 дня. Отсюда до склада, устроенного нами 10 января, — 55 миль. Мы должны пройти это расстояние за 7 дней с сегодняшнего вечера. Погода все та же, только ветра побольше. Парус хорошо помогает продвижению.

Ночной лагерь 3. Высота 9860 футов. Температура ‑18° [‑28 °C]. Когда мы отправились после завтрака, дул сильный ветер и разносил снег. Сначала с помощью паруса мы пошли быстро, но скоро попали на дорогу совсем особого рода. Снег нанесло сугробами, он прилипал к лыжам, и лыжи приходилось передвигать с большими усилиями. Работа была ужасная, но мы неустанно шли. Лагерь разбили немного дальше гурия, поставленного нами 14‑го числа.

Боюсь, что завтра нам предстоит испытать то же, что и сегодня. К счастью, ветер держится. Буду очень рад, когда Боуэрс достанет свои лыжи. Эти длинные переходы не под силу его коротеньким ножкам, хотя он никогда и ни за что не сдается. Боюсь еще, что Отс больше всех нас чувствует холод и усталость. Ветер довольно сильный. Мы сделали хороший переход и заработали добрый ужин, а в палатке нам очень хорошо. Главное теперь — это поддержать равномерную скорость. Надеюсь, это нам удастся и мы вовремя поспеем на корабль. Сегодня пройдено всего 18,5 мили.

Воскресенье, 21 января. Лагерь 4. Высота 10 010 футов. Температура воздуха колебалась между ‑18° [‑28 °C] и ‑11° [‑24 °C], сейчас ‑14° [‑26 °C]. Пурга. Когда мы проснулись, сильно пуржило, шел густой снег, солнце светило очень тускло. Сегодня мы решили не выходить из опасения потерять след. Думали просидеть по меньшей мере сутки, но во время второго завтрака вдруг прояснилось и ветер улегся. Мы стали собираться, но сани так обледенели, что раньше 3 ч 45 м мы не могли двинуться. Шли до 7 ч 40 м — четыре часа утомительнейшей ходьбы. Даже с помощью ветра мы сделали всего 5,5 мили (6,25 простых). Дорога плохая, а на новых застругах просто ужасная. Кроме того, начался довольно крутой подъем.

Трудно, я вижу, дадутся нам следующие сто миль. Тяжело было здесь тащить сани с горы, в гору же, вероятно, будет еще много тяжелее. Счастье, что хоть трещины довольно ясно видны, наши же гурии различаем, подойдя к ним меньше чем на милю. До следующего склада остается 45 миль, провизии же у нас при себе на 6 дней. Там провизии на 7 дней, а идти надо 90 миль до склада Третьего градуса. Если туда дойдем, можем быть более или менее спокойными. Все же надо, чтобы на всякий случай оставалось пищи хоть на два лишних дня, учитывая, что, пожалуй, нелегко будет найти свой след.

Понедельник, 22 января. Высота 10 000 футов. Температура ‑21 ° [‑29 °C]. Переход был, кажется, самый утомительный из всех. Пришлось всю дорогу усиленно тащить сани, несмотря на их легкость и помощь ветра вначале. К концу перехода вышло солнце, и почти мгновенно вся поверхность покрылась мягким снегом.

Выступили ровно в 8 ч, шли целых 9 часов. Таким образом, прошли 14,5 географической мили, но, видит бог, было нелегко. Мы почти на 89‑й параллели. Боуэрс сегодня производил наблюдения. Боюсь, что вышли из области ветров. Отсюда остается 2,5 мили до гурия, поставленного нами у 64‑го лагеря, и 30 миль до склада Полуторного градуса, а провизии у нас при себе на 5 дней. Лыжные сапоги порядком обносились, а впереди миль еще много. Думал, что сегодня поплетемся, но барометр без изменений.

Вторник, 23 января. Утренняя температура ‑34° [‑36 °C]. Минимальная ночная ‑30° [‑35 °C]. За завтраком высота 10 100 футов. Температура при ветре силой в 6–7 баллов ‑19° [‑28 °C]. Выступили с небольшим ветром по трудной дороге. Потом ветер усилился, и до завтрака мы сделали 8,7 мили, когда разыгралась уже настоящая пурга. Старый след ясно виден. Мы без большого труда могли идти по нему. Это большая удача.

Днем пришлось изменить намеченный порядок. При хорошем попутном ветре мы распустили весь парус. Боуэрс уцепился за сани, Эванс и Отс удлинили постромки. Двигались мы очень быстро и могли бы оказаться в небольшом расстоянии от следующего склада, если б Уилсон вдруг не заметил, что у Эванса отморожен нос. Нос побелел и затвердел. Мы сочли за лучшее в 6 ч 45 м остановиться на ночь. Не без труда поставили палатку, но теперь, хорошо поужинав, чувствуем себя довольно сносно.

Сомнений нет, что Эванс сильно изнурен. Пальцы у него в пузырях, и нос серьезно поврежден частыми обмораживаниями. Он сам сильно хандрит, встревожен за себя, а это недобрый знак. Думаю, что Уилсон, Боуэрс и я здоровы и бодры, насколько это возможно при существующих обстоятельствах. У Отса очень зябнут ноги. Я буду рад, когда уберемся с этих возвышенностей. Мы всего в 13 милях от склада и должны бы завтра туда дойти. Погода как будто проясняется. Дай нам бог сносный след до склада Третьего градуса, а там уж будет не так страшно.

Среда, 24 января. За завтраком температура ‑8° [‑22 °C]. Дела не очень хороши. Утренний сильный ветер к завтраку расходился в здоровую пургу. Пришлось залезть в спальные мешки.

Идти было худо, однако мы сделали 7 миль. Сначала Эванс, потом Уилсон пошли вперед высматривать след. В течение первого часа Боуэрс один правил санями. Потом он и Отс шли рядом с ними. На мягких местах им очень трудно было поддерживать нужную скорость. В 12 ч 30 м вышло солнце. Стало невозможным разглядеть следы, и мы вынуждены были остановиться. К этому времени ветер достиг высшей силы. Черт знает, так трудно было онемевшими от холода пальцами ставить палатку! До склада всего 7 миль, я был уверен, что дойдем туда сегодня вечером. Это второй шторм с того дня, как мы ушли от полюса. Все это не нравится мне. Неужели погода портится уже для поворота к осени? Если так, да помилует нас бог! Впереди у нас ужасный переход по вершинам при скудном рационе. Одна опора моя — Уилсон и Боуэрс. Не нравится мне и то, что Отс и Эванс так легко поддаются обмораживанию.

Четверг, 25 января. За завтраком температура ‑11° [‑24 °C]; ночью ‑16° [‑27 °C]. Слава богу, нашли склад! Пролежав в мешках весь вчерашний день и всю ночь, мы решили завтракать попозже и обойтись без второго завтрака. Шторм, казалось, свирепствовал по‑прежнему, но за завтраком показалось солнце и дало достаточно света для того, чтобы разглядеть старые следы. Долгой и тяжелой работы на морозе стоило нам выкопать из‑под снега сани, снять лагерь, но мы, наконец, справились. Около 11 ч пошли без паруса, сани тащили на себе.

Около 2 ч 30 м, к общей радости, мы увидели красный флаг на складе. Здесь закусили и запаслись провизией на 9,5 дня, после чего пошли дальше по следу. Шли до 8 ч, сделали еще 5 миль сверх 12, которые прошли раньше. До следующего склада не больше 89 географических миль. Пора бы нам распроститься с этим плоскогорьем.

У нас не совсем благополучно. У Эванса в скверном состоянии пальцы и нос. У Отса жестоко зябнет одна нога, а Уилсон сегодня мучается с глазами. Один только Боуэрс да я пока еще держимся, ничем не хвораем. Погода все еще не установилась, и я боюсь, как бы в это время года не заладили пурги. С юга дует сильный ветер, что очень помогает нам под парусом.

Нужно ли говорить, что я буду спать гораздо лучше, зная, что мешок с провизией снова наполнен. Теперь одна серьезная забота: найти следующий склад Третьего градуса. Следы пока хорошо видны. Иногда шагов на 50–60 они теряются под снежными заносами, но до сих пор всегда снова ясно выходили на поверхность. Если освещение хорошее, можно идти по следу без малейшего труда. Наша беда — метели, пурги, потому что они не только задерживают, но и изводят нас сыростью и холодом. Боуэрсу сегодня опять удалось сделать наблюдения. Удивительно, как он ухитряется это делать при таком холодном ветре. Он сегодня надел лыжи, а Уилсон шел пешком рядом с санями или помогал тащить их.

Пятница, 26 января. Температура ‑17° [‑27 °C]. Высота 9700 футов. Выступили поздно, в 8 ч 50 м, хотя я всех разбудил довольно рано. Надо поменьше задержек. Дул довольно сильный ветер, снег сильно мело, но следы уцелели. Прошли 7 миль и благополучно пришли на место старого лагеря, на котором 7‑го числа задержала нас вьюга. Дальше за лагерем следы оказались совершенно занесенными. Мы долго искали их, наконец, пошли, но вскоре остановились для завтрака. Погода постепенно прояснилась, хотя ветер держался. Зная, что есть два гурия на расстоянии 4 миль один от другого, мы не очень беспокоились, пока Боуэрс своими зоркими глазами не увидел один из них далеко вправо. К счастью, Боуэрс держал прямой курс: немного погодя другой гурий показался далеко налево. Очевидно, по пути к полюсу здесь плохо держали курс. Между этими гуриями нет и признака наших следов. Последний гурий, отмечающий положение нашего лагеря 59 (6‑го числа), находится в полосе твердых заструг. Я утешился, обнаружив во время остановки слабый след. Только бы завтра можно было его держаться! Сегодня прошли 16 миль, но в счет идут только 15,4.

Суббота, 27 января. Лагерь 10. Температура за завтраком ‑16° [‑27 °C], вечером ‑14,3° [‑26 °C], минимальная ‑19° [‑28 °C]. Высота 9900. Разбудил всех на полчаса позже обыкновенного, однако выступили вовремя. Утренний переход был через полосу заструг, походившую на море бурных, замерзших волн. Уилсон и я шли на лыжах. Работа щекотливая, так как след беспрестанно пропадал, да и вообще были заметны лишь самые слабые признаки его: фут‑другой колеи от полозьев с едва возвышающимися краями, десяток метров следа от колеса счетчика или чуть‑чуть притоптанный снег, где ступала нога. Хотя иногда все это было крайне неясно, но все же создавалось некоторое впечатление, служившее путеводной нитью. Беда в том, что по пути на юг нам приходилось беспрестанно лавировать, обходить наибольшие возвышенности, поэтому делалось много зигзагов. От таких задержек мы потеряли много больше мили. И все же, так или иначе, след не потерян! Неожиданно напали на гурий, прошли мимо него и сделали еще 7 миль. После полудня заструги постепенно уменьшались. Сегодня идем по местам довольно ровным, препятствий почти нет, и, к радости нашей, след опять выступает гораздо яснее. За последние два часа мы находили его без малейшего труда.

Весь день дул легкий попутный ветер с юга при сравнительно высокой температуре. Воздух опять сухой, поэтому палатки и все наши вещи постепенно выходят из обледенелого состояния, в которое они пришли на прошлой неделе вследствие метелей.

Спальные мешки медленно, но верно пропитываются влагой, и боюсь, что потребуется немало такой погоды, чтобы привести их в надлежащее состояние. Впрочем, мы все спим в них недурно. Часы сна все сокращаются. Мы постепенно становимся голоднее. Не худо бы побольше пищи, особенно ко второму завтраку. Если в несколько переходов доберемся до следующего склада (до него всего 60 миль, а у нас провизии есть на целую неделю), то можно будет немного раскошелиться. Правда, сытно поесть нельзя будет, пока не дойдем до того склада, где у нас оставлен запас конины. Туда еще далеко, а работа непомерная.

Воскресенье, 28 января. Лагерь 11. За завтраком ‑20° [‑29 °C]. Высота ночью 10 130 футов. За ужином темп. ‑18° [‑28 °C]. Мало ветра, и утром было тяжело идти. За 5 ч мы почти бегом прошли 8 миль да еще столько же днем за 3 ч 40 м при попутном ветре и лучшей дороге. Трудно сказать, поднимаемся ли мы вверх или спускаемся. До склада осталось 43 мили, провизии на 6 дней. Мы остановились напротив гурия, поставленного нами после завтрака 4‑го числа, в полудне ходьбы от того места, где мы отпустили последнюю вспомогательную партию.

По пути к полюсу были обронены три предмета: трубка Отса, меховые рукавицы Боуэрса и ночные сапоги Эванса. Рукавицы и сапоги мы подобрали у самого следа, нашли и трубку, преспокойно лежащую на снегу. Сегодня след саней был очень ясен. Колея от полозьев становится все более глубокой и резкой, она тянется оттеняющейся от окружающего снега чертой иногда на полмили вперед. Если так продолжится и продержится погода, мы легко достигнем склада. И рад же я буду перенести его на сани! Мы с каждым днем голоднее, это несомненно. Второй завтрак положительно недостаточен. Мы порядком исхудали, особенно Эванс, но ни один из нас еще не изнурен. Не думаю, чтобы мы были в состоянии везти тяжелый груз, но с нашим легким еще можем справиться хорошо. Теперь гораздо больше прежнего говорим об еде и рады будем наесться вволю.

Понедельник, 29января. Лагерь 12. За завтраком температура ‑23° [‑31 °C], за ужином ‑25° [‑32 °C]. Высота 10 000 футов. Прекрасный переход в 19,5 мили, из них 10,5 до завтрака. Много помог ветер. Снег сильно мело, но следы по большей части были очень четки. Незадолго до завтрака мы напали на след возвращавшейся вспомогательной партии, так что теперь имеется три разных санных следа. Всего 24 мили до склада. Их легко можно пройти за полтора дня, только бы завтра был хороший день. Ветер и заструги— с SSE и SE. Если продержится погода, с переходом по материковому льду мы должны бы покончить не дальше как через неделю.

За это время дорога сильно изменилась. Сыпучий снег сметен в кучи, затвердевшие и прибитые ветром. Остальной снег точно подернут глазурью. Вероятно, ветер так действует на него, он как бы полирует сметаемый снег. Сани, подгоняемые ветром, великолепно скользят по нему. Под глазурью он мягок и сыпуч, как песок.

С каждым днем мы положительно становимся голоднее. Должно быть, послезавтра можно будет увеличить рационы. Убийственное однообразие, но, слава богу, число пройденных миль, наконец, быстро увеличивается. Теперь путь пойдет под гору и едва ли можно ожидать дальнейших задержек.

Вторник, 30 января. Лагерь 13. Высота 9860 футов. За завтраком температура ‑25° [‑32 °C], за ужином ‑24,5° [‑31,5 °C]. Слава тебе, господи, еще один отличный переход — 19 миль. Мы прошли мимо последнего гурия перед складом. Впереди ясно виден след. Погода хороша, ветер попутный, дорога с горы, а не в гору. Если счастье мало‑мальски поблагоприятствует нам, мы должны достигнуть склада около половины утреннего перехода. Это — светлая сторона картины, есть и обратная, весьма мрачная. Уилсон растянул на одной ноге сухожилие, нога весь день болела и к вечеру распухла. Он, понятно, храбрится, не придает этому значения, но в нашем положении я не могу легко относиться к такому случаю. Вдобавок Эванс сорвал два ногтя на руке. Обе руки у него в очень плохом состоянии и, к моему удивлению, он малодушничает. Эванс на себя не похож с тех пор, как повредил руку. Ветер весь день перескакивал от SE к югу и обратно, но, к счастью, не слабеет. С больными пальцами еще можно справиться, но если у Уилсона нога не поправится, тогда плохо будет не на шутку.

Среда, 31 января. Высота 9800 футов. За завтраком температура ‑20° [‑29 °C], за ужином ‑20° [‑29 °C]. День начался прекрасный, с умеренным ветром. Мы пришли к складу Третьего градуса, забрали все там оставленное, а для завтрака сделали остановку часом позже. После того дорога опять испортилась, ветер почти совсем утих. На беду это случилось именно тогда, когда у нас везут только четверо. Уилсон по возможности бережет ногу, идет тихонько рядом с санями. Это помогло. К вечеру воспаление уменьшилось, нога скоро совсем поправится. Большое неудобство в нашем положении иметь при себе человека с больной ногой.

Нет сомнения в том, что мы движемся по волнистой поверхности, но неровности пути не очень отражаются на темпе нашего передвижения. Нас задерживают лишь песчаные кристаллы. С тех пор как мы тут были в последний раз, произошла сильная абляция поверхности, поэтому теперь следы полозьев пролегают высоко.

Сегодня мы подобрали лыжи Боуэрса, оставленные 31 декабря, — последнюю вещь, которую мы могли найти на вершине. Слава богу! Теперь наш путь прямо в северном направлении. Были бы только посильнее ветры.

Четверг, 1 февраля. Лагерь 15. Высота 9778 футов. За завтраком температура ‑20° [‑29 °C]. За ужином ‑19,8° [‑29 °C]. Почти весь день приходилось тащить сани, налегая грудью на лямку. Прошли 8 миль за 4,75 ч. После полудня дело сначала пошло живо, тем более что мы спускались по крутому склону, потом дорога испортилась. Встретились сыпучие снежные заносы, тащить сани было очень тяжело. Трудились мы до 8 ч вечера, пока не пришли к гурию, поставленному 29 декабря. Чтобы дойти до следующего, Верхнего глетчерного склада, недели должно хватить с избытком. Имеем на руках провизии полными рационами на 8 дней. Мы увеличили их на одну седьмую долю, и получается ощутимая разница. Ноге Уилсона гораздо лучше, но у Эванса рука в ужасном виде: сходят два ногтя, полопались пузыри.

Пятница, 2 февраля. Лагерь 16. Высота 9340 футов. За завтраком температура ‑19° [‑28 °C], за ужином ‑17° [‑27 °C]. Выступили благополучно, при сильном южном ветре. Скоро подошли к крутому спуску. Сани мы не смогли удержать, и они перевернулись, опрокинув и нас всех, одного за другим. Мы сбросили лыжи и отмахали без них 9 миль до завтрака, т. е. до 1 ч 30 м. После завтрака пошли опять без лыж, быстрым шагом. К полудню заметили любопытное явление. Следы были занесены, но таким образом, что образовалось нечто вроде возвышающегося насыпного пути, по которому мы и тащили сани.

Вскоре после полудня подошли к крутому склону, тому самому, на котором 28 декабря мы поменялись санями. Все шло хорошо до тех пор, пока я, стараясь на очень скользком месте удержаться на ногах и в то же время не терять следов, не свалился, сильно ударившись плечом. Теперь, вечером, оно жестоко болит. Таким образом, в нашей палатке прибавился еще один инвалид. Из пятерых — трое пострадавших, а самая скверная дорога еще впереди! Счастливы мы будем, если выберемся без серьезных бед. У Уилсона с ногой получше, но она легко может опять ухудшиться, так же как у Эванса пальцы.

Спустившись со склона, мы напали на целое море перепутанных заструг и потеряли свой след, но несколько позже случайно нашли след возвращавшегося лейтенанта Тедди Эванса. По этому следу мы теперь идем. Ухитрились отсчитать 17 миль. Лишняя пища, несомненно, идет нам впрок, и все же мы опять порядком голодны. Становится понемногу теплее, возвышенность понижается. До горы Дарвина осталось не больше 80 миль. Пора нам сойти с этих возвышенностей. Дня через четыре мы с ними распростимся. Мешки наши все больше мокнут, и нам нужно бы побольше сна.

Суббота, 3 февраля. Лагерь 17. Температура за завтраком ‑20° [‑29 °C]. Высота 9040 футов. Шли недурно, без лыж; пришли опять к крутому скату с трещинами, впрочем немногочисленными. Во избежание нового падения я надел лыжи. Спускались мы осторожно, с помощью паруса, беспрестанно теряя след, но увидели вправо от нас сильно обветренный гурий. Из‑за разных задержек, поисков следа и т. п. мы в это утро сделали всего 8,1 мили. После завтрака дело пошло было лучше, но на твердом откосе опять потеряли следы. Ночуем сегодня близ лагеря 20‑го декабря, но гурия не видно. Решил, что поиски следов и гуриев— одна потеря времени, поэтому мы как можно быстрее пойдем в северном направлении.

Поверхность пути сильно изменилась с тех пор, когда мы шли на юг. Сейчас она большей частью гладко отполирована, но кучи новых зубчатых заструг представляют неприятные препятствия. Пальцы у Эванса понемногу поправляются, но пройдет много времени, прежде чем он будет в состоянии помогать как следует при работе. У Уилсона с ногой дела много лучше. У меня с плечом тоже, хотя порой все еще подергивает. Лишняя пища всем нам на пользу, но сна нужно бы побольше. Надеюсь, до глетчера осталось немного дней пути.

Воскресенье, 4 февраля. Лагерь 18. Высота 8620 футов. Температура за завтраком ‑20° [‑29 °C] и за ужином ‑23° [‑30 °C]. Утром сани тащили без лыж по хорошей, твердой поверхности. Сделали 7,9 мили. Перед самым завтраком Эванс и я одновременно неожиданно угодили в трещины. Для Эванса это было вторым падением, пришлось сделать привал. После завтрака мы спускались на лыжах по твердой блестящей поверхности и весьма удачно, особенно к концу перехода. Всего прошли 18,1 мили, спустились на несколько сот футов.

На полпути с большой ясностью выдвинулась земля. Я решил направиться прямо к горе Дарвина, которую мы обходим. По всему заметно, что покидаем плоскогорье. Сейчас температура воздуха на 20° ниже, чем когда мы впервые здесь проходили. Наше физическое состояние не улучшается. Особенное опасение вызывает состояние Эванса. Он как‑то тупеет и вследствие сотрясения, полученного утром при падении, ни к чему неспособен. Слава богу, что у нас три раза в день хорошая пища. И несмотря на это, мы становимся все голоднее. Боуэрс великолепен. Он все время исполнен энергии и деятельности. Надеюсь, что больше мы не будем падать на льду.

Понедельник, 5 февраля. Лагерь 19. За завтраком — высота 8320 футов, температура ‑17° [‑27 °C]; за ужином — высота 8120 футов, температура ‑17,2° [‑27,5 °C]. Утро хорошее, трещин немного; прошли 10,2 мили. Вскоре после завтрака начались разные затруднения. Мы ясно видели землю, но как добраться до нее! Через час пути мы подошли к огромным ледяным грядам и большим широким трещинам, местами открытым. Нам пришлось все более и более сворачивать к западу, так что сбились с курса. Позже мы снова повернули к северу, и опять поперек дороги встретились открытые трещины. Лавировать между ними очень трудно, без лыж я бы за это дело не взялся.

Ночевку пришлось устроить на очень неровном, но защищенном от ветра месте, и впервые за несколько последних недель нам было в лагере хорошо. До склада должно быть 25–30 миль, но нельзя предвидеть, какие препятствия встретятся впереди. От постоянных ветров наши лица сильно потрескались — мое меньше других. Товарищи говорят, что при попутном ветре носы сильнее болят, нежели при встречном. Нос Эванса почти в таком же состоянии, как и его пальцы. Он вообще сильно разбит.

Вторник, 6 февраля. Лагерь 20. Высота за завтраком 7900, за ужином 7210 футов. Температура ‑15° [‑26 °C]. Отвратительный день. Пройдено не очень много миль. Когда мы утром поднялись, было пасмурно, а всюду вокруг трещины. К счастью, перед тем как нам выступать, прояснилось. Мы направились прямо к горе Дарвина. Спустя полчаса очутились посреди огромных провалов. Ничего, могущего бы служить мостами, не было. Впрочем, глубина провалов, кажется, незначительная. Между двух таких провалов мы свернули к северу, но, к нашему огорчению, встретили целый хаос всевозможных препятствий. Пришлось возвращаться назад около мили и затем свернуть к западу. Здесь попалось целое море беспорядочно разбросанных застругов, среди которых было очень трудно тащить сани. Подняли парус. У Эванса разболелся нос, Уилсон сильно прозяб. Вообще — скверно. Привал для завтрака сделали среди застругов. Одно утешение: небо на западе прояснилось, и местность заметно понижалась.

После завтрака с трудом поплелись дальше, выбрались из области заструг и опять вышли на глянцевитую поверхность. Переправлялись через множество трещин. На лыжах это очень легко. К концу дня убедились в возможности придерживаться более или менее прямого курса к складу, расстояние до которого примерно 10–15 миль.

Провизия на исходе, погода ненадежная, пришлось пережить много тревожных часов. Но сейчас, вечером, хотя мы ушли не так далеко, как я предполагал, надежда оживает. Всего больше беспокоит нас Эванс. Его порезы и раны гноятся, нос очень плох, и вообще у Эванса все признаки изнурения. На глетчере ему, быть может, станет лучше; при менее суровых условиях раны его успокоятся. 27 дней шли мы от глетчера к полюсу, 21 день идем обратно. Всего 48 дней. Немногим меньше 7 недель проведено при низких температурах и почти непрерывном ветре.

Среда, 7 февраля. Лагерь 21. Склад на горе Дарвина, или Верхний глетчерный. Высота 7100 футов. Температура за завтраком ‑9° [‑23 °C]. Неприятный день, но окончился хорошо. Мы сильно испугались, удостоверившись, что в жестянке сухарей мало. Не понимаем, как могло это случиться; лишнего против положенной каждому порции не выдавалось. Боуэрс этим очень встревожен. Не хватает сухарей на целый день.

Мы выступили в 8 ч 30 м. Пришлось спускаться по склонам и уступам, покрытым твердыми застругами, что очень утомительно. За завтраком ветер усилился. Подкрепившись горячим чаем и хорошей пищей, мы пустились в дальнейший путь в лучшем настроении и вскоре убедились, что цель наша близка. В 6 ч 30 м увидели склад, а через час расположились возле него лагерем.

Нашли записку от Тедди Эванса, извещавшую, что вторая вспомогательная партия благополучно прошла тут обратно 14 января в 2 ч 30 м. Температура повысилась, но сегодня вечером дует холодный ветер.

Итак, эти 7 недель мы прожили на льду и почти все в добром здоровье, но, думаю, что еще одна такая неделя очень дурно подействовала бы на Эдгара Эванса, который час от часу теряет силы. Удовлетворительным результатом всего предыдущего является безусловное доказательство того, что обе экспедиции достигли полюса и что вопрос о приоритете открытия решен бесповоротно.

Четверг, 8 февраля. Лагерь 22. Высота 6260 футов. Температура утром ‑11° [‑24 °C], за завтраком ‑5° [‑20 °C], за ужином 0° [‑17,5 °C]. Пройдено 9,2 мили. Склад покинули довольно поздно, так как нужно было привести все в порядок, взвешивать сухари и пр. Утро выдалось скверное. Очень сильный, холодный ветер. Направились к горе Дарвина осмотреть скалы. Отправил туда Боуэрса на лыжах, потому что Уилсон в настоящее время ходить на лыжах не может. Боуэрс добыл несколько более или менее однотипных образцов мелкозернистого гранита, который от выветривания делается красным. Этим объясняется и розовый цвет известняка. По возвращении Боуэрса мы быстро стали спускаться. Мы с Боуэрсом шли впереди на лыжах, Уилсон и Отс пешком, по бокам саней, Эванс шел отдельно. Завтракали в 2 ч, много ниже и ближе к горе Беклей. Ветер дул сильный, почти шторм. Все озябли и очень скучны.

Мы решили держать курс к морене, находящейся под горой Беклей. Надев обувь на шипах, перешли через несколько неправильных крутых откосов с большими трещинами и спустились к скалам. Морена была очень интересной, поэтому, пройдя несколько миль и выбравшись из‑под ветра, я решил разбить лагерь, чтобы остаток дня посвятить геологическим исследованиям.

Было очень интересно. Мы очутились под отвесными скалами из интенсивно выветривающегося песчаника с ясно проступающими пластами угля. Уилсон своими зоркими глазами разглядел на угле несколько отпечатков растений. Между прочим, он отколол кусок угля с прекрасно вырисованными на нем листьями, а также несколько кусков с отлично сохранившимися отпечатками толстых стеблей, показывающих клеточное строение. В одном месте мы видели слепок маленьких волн в песке. Сегодня добыли кусок известняка с отпечатками. Жаль только, что нельзя себе представить, откуда этот камень. Он, очевидно, редкий, так как подобных образцов мало встречается в морене. Попадается довольно много чистого белого кварца. Вообще мы провели крайне интересный день, и нет слов передать облегчение, которое испытали, уйдя от ветра в укрытое место с относительно умеренной температурой. Надеюсь, даже уверен, что при более благоприятных условиях мы все подтянемся.

Весь день находились в тени, но сейчас солнце дошло до нас, несколько затемненное вечерней мглой. Много можно бы написать о том, какое наслаждение чувствовать под ногами камень после 14‑недельного пребывания на снегу и льду и в течение 7 недель почти не видя ничего другого. Это похоже на ощущение, с которым ступаешь на берег после плавания. Испытав столько невзгод, мы заслужили немного ясной, хорошей погоды и теперь надеемся получить возможность высушить наши спальные мешки и вообще привести в порядок все наши вещи.

Пятница, 9 февраля. Лагерь 23. Высота 5210 футов. Температура за завтраком +10° [‑12 °C], за ужином +12,5° [‑11 °C]. Пройдено около 13 миль. Шли, придерживаясь края морены, до конца горы Беклей. Тут остановились и снова занялись геологическими поисками. Уилсон добыл множество отпечатков растений на известняке. Слишком устал для того, чтобы записать геологические заметки. Сегодня утром все мы почувствовали себя какими‑то раскисшими, должно быть, отчасти от подъема температуры, а отчасти вследствие реакции. Надо было бы нам держаться ближе к глетчеру, севернее горы Беклей, но при плохом освещении спуск показался нам крутым и мы постарались избежать его. Кончилось тем, что очутились между труднопроходимыми грядами, из‑за чего должны были слезать по крутым ледяным уступам, спускающимся на большую глубину, словно замерзший водопад. Трещины оказались более твердыми, нежели мы ожидали. Спускались не без труда. Нашли свой лагерь от 20 декабря и здесь позавтракали. После завтрака шли еще 3,75 ч. Счетчик снят с саней, поэтому не можем отмечать пройденное расстояние.

Идти было очень тепло, и мы все порядком устали. Сегодня удивительно тихо и ясно, но днем было пасмурно. Замечательно, что можно стоять перед палаткой и греться на солнце. Теперь мы сыты, но для того, чтобы можно было не сокращать рационы, нужно идти безостановочно, а мы нуждаемся в отдыхе. Все же, с божьей помощью, как‑нибудь доберемся, мы еще не выбились из сил.

Суббота, 10 февраля. Лагерь 24. Температура за завтраком +12° [‑11 °C], за ужином +10° [‑12 °C]. Отмахали хороший утренний переход, невзирая на то, что зашли слишком далеко к востоку и попали на шероховатый, потрескавшийся лед. Чудно выспались, что отразилось на всех лицах. Выступили не раньше 10 ч и завтракали только в 3 ч. После завтрака стало пасмурно. В течение 2,5 ч мы с трудом держали курс. Затем солнце совсем скрылось. Северным ветром снег понесло нам прямо в лицо, стало темно, и направлять сани не было никакой возможности. Мы разбили лагерь.

После ужина показалось солнце, снега шло меньше; упавший же снег легок, как пух. Пищи у нас еще на целых два дня, и хотя мы не уверены в нашем местонахождении, но, наверно, находимся не более как в двух дневных переходах от Среднего глетчерного склада. Однако, если до завтра небо не прояснится, придется или идти наудачу или уменьшить рационы. Очень нехорошо. Этой ночью можно будет отоспаться. Снег сегодня днем падал крупными, сухими кристаллами. Небо теперь ясно, температура слегка понизилась, и снежные кристаллы стали мельче.

Воскресенье, 11 февраля. Лагерь 25. Температура за завтраком +6,5° [‑14 °C], за ужином +3,5° [‑16 °C]. Такого трудного дня еще не бывало, и в большой мере мы сами в этом виноваты. Выступили по сквернейшей поверхности при легком юго‑западном ветре, под парусом, на лыжах. Освещение ужасное, отчего все принимало призрачный вид. По мере того как мы шли, освещение становилось хуже, и вдруг мы очутились среди гряд. Тут мы совершили роковую ошибку — решили свернуть на восток. Шесть часов шли в надежде пройти значительное расстояние, в чем мы, кажется, не ошиблись, но в последний час убедились, что попали в настоящую ловушку. Полагаясь на хорошую дорогу, мы не убавили порций за завтраком и сочли, что все обстоит благополучно, но после завтрака попали в такой ужаснейший ледяной хаос, какой только мне случалось видеть. Целых три часа мы метались на лыжах из стороны в сторону в поисках выхода из тупика. То нам казалось, что мы взяли слишком вправо, то толкнулись слишком влево. Между тем путь становился все непроходимее. Я сильно приуныл. Были минуты, когда казалось, что найти выход из этого хаоса почти невозможно. Наконец, рассудив, что должен быть выход налево от нас, мы кинулись туда. Но там оказалось еще хуже, еще больше льда и больше трещин. Лыжи мешали. Пришлось их снять. После этого мы ежеминутно стали попадать в трещины. Великое счастье, что все обошлось без беды. Наконец, по направлению к земле увидели более пологий склон. Направились в ту сторону, хотя знали, что до того места от нас очень далеко. Характер местности изменился: вместо неправильно испещренной трещинами поверхности пошли огромные провалы, туго набитые льдом, переходить через которые было очень трудно. Мы измучились, но все же шли вперед и к 10 ч вечера выбрались‑таки.

Теперь я пишу после 12‑часового перехода. Думаю, что сейчас мы более или менее на верном пути, но до склада еще немало миль, поэтому пришлось уменьшить рационы. Из трех оставшихся у нас порций пеммикана мы сделали четыре. Если завтра не подвинемся сильно вперед, придется пожертвовать вторым завтраком. Сегодняшний день послужил испытанием нашей выносливости и способности довольствоваться скудным ужином после таких трудов.

Испытание мы выдержали хорошо.

С глетчера подул хороший ветер, очищает небо и дорогу. Дай бог, чтобы он продержался завтра. Долго спать не будем, поднимемся завтра пораньше.

Понедельник, 12 февраля. Лагерь 26. Находимся в очень критическом положении. С утра все шло хорошо, и мы проделали изрядное число миль по сносной дороге. За два часа до завтрака нас порадовал вид лагеря, в котором мы ночевали 18 декабря, на другой день после того как заложили склад. Это свидетельствовало, что мы находимся на верном пути. После завтрака, подкрепившись чаем, двинулись вперед, в полной надежде пройти остальное расстояние, но, по роковой случайности, мы забрали слишком влево, потом поднялись на гору и, усталые, измученные, угодили в лабиринт трещин и расселин. Из‑за разногласия во мнениях относительно направления мы после этого немало блуждали, пока, наконец, в 9 ч вечера не очутились в самом худшем месте из всех. После нового совещания решили тут ночевать. И вот сидим сейчас, поужинав очень скудно. Провизии в мешке осталось всего на один раз, а местонахождение склада под сомнением. Во что бы то ни стало завтра должны туда дойти. Пока же мы бодримся через силу. Ясно одно — попали в тиски. К счастью, до настоящего времени мы питались все же хорошо. Дай‑то бог, чтоб завтра была хорошая погода.

Вторник, 13 февраля. Лагерь 27, у Облаконосной горы. Температура ‑10° [‑23 °C]. Несмотря на тревожное состояние духа, эту ночь мы все хорошо спали. Что касается меня, я был озабочен более других, потому что, выходя часто из палатки, видел, как небо постепенно заволакивалось и начинал идти снег. К тому времени, как нам, по обыкновению, надо было вставать, кругом стояла тьма. Ничего не было видно, следовательно, незачем и вылезать из мешков. В 8 ч 30 м я мог смутно различить гору. В 9 ч мы встали, решив хотя бы напиться чаю с одним сухарем, без пеммикана, чтобы остаток пищи приберечь на случай крайней нужды.

Мы собрались в путь. Сначала пришлось кружиться в лабиринте ломаных ледяных глыб, но час спустя напали на старую потемневшую моренную тропу. Тут дорога стала гораздо лучше. Туман продолжал висеть над окрестностями, и в течение часа мы шли, постоянно проверяя свое местонахождение. Дальше местность стала ровнее, и мы смогли немного продвинуться вперед. Эванс обнадежил было нас, крикнув, что впереди виден склад. Увы! Это оказалось тенью на льду.

Но вот вдруг Уилсон увидел флаг склада. Словно гора свалилась с плеч. Скоро в наших руках была пища на 3,5 дня. У всех отлегло от сердца. Нужно ли говорить, что мы сделали привал и как следует поели.

Остальную часть дня я придерживался левее, поближе к горе, пока мы не наткнулись на каменные морены. Здесь Уилсон от нас отделился и отправился собирать коллекцию. Мы же с санями ушли вперед. Лагерь разбили поздно, у нижнего конца горы, и здесь, почти как бывало прежде, сытно поужинали.

Вчера мы пережили самое тяжелое испытание за все путешествие. Оно оставило в нас жуткое ощущение угрожающей опасности. Опасность теперь миновала, но ясно одно: нужно спешить. Впредь провизию следует распределять таким образом, чтобы в случае непогоды мы не оставались без нее. Нельзя так рисковать.

Очень отрадно было узнать, что обе другие партии благополучно выбрались. Лейтенант Эванс, по‑видимому, попал в такую же переделку, как и мы.

Завтра, кажется, будет очень хороший день. Долина постепенно светлеет. У Боуэрса был сильный припадок слепоты от снега, у Уилсона тоже. Эванс не в силах помогать нам в работе.

Среда, 14 февраля. Температура за завтраком 0° [‑17,5 °C], за ужином +10° [‑12 °C]. Славный день с изредка налетающим с глетчера ветром. Переход совершили изрядный. Выступили поздновато. Спускались с морены. Сначала я думал взять вправо, но, к счастью, вскоре одумался и решил следовать за изгибами морен. Таким образом, мы легко взошли на глетчер и здесь надели обувь на шипах. Час спустя подняли парус, но и с ним большой скорости не достигли, отчасти из‑за сыпучих снежных заносов, подобных тем, которые мы встречали на вершинах, отчасти из‑за наших истрепанных полозьев. За завтраком мы их оскребли и натерли наждачной бумагой. После завтрака шли по снегу, только местами попадался лед. Плохое начало, но с помощью ветра и при ходьбе под уклон мы до ночевки все‑таки осилили 6,5 мили.

Никак нельзя утаить, что все мы работаем неважно. У Уилсона все еще болит нога, и он остерегается ходить на лыжах. Больше всего беспокоит нас Эванс — ему очень худо. Сегодня утром у него на ноге образовался огромный пузырь. Это нас задержало, и дважды пришлось переодевать свою обувь на шипах. Я подчас опасаюсь, что состояние его ухудшается с каждым днем. Одна надежда, что он оправится, когда начнется правильная работа на лыжах, такая, как сегодня. Эванс голоден, Уилсон тоже. Между тем было бы рискованно увеличивать рационы. Напротив, я, в должности повара, даже несколько сокращаю порции. Мы менее проворно справляемся с разбивкой лагеря, и поэтому мелких задержек случается все больше и больше. Сегодня вечером я говорил об этом с товарищами и надеюсь, что это поможет. Нельзя проходить нужное расстояние, не увеличивая часов перехода. До следующего склада — Нижнего глетчерного — около 30 миль, провизии же у нас на три дня.

Четверг, 15 февраля. Лагерь 29. Температура за завтраком +10° [‑12 °C], за ужином +4° [‑15 °C]. Пройдено 13,5 мили. Опять провизии мало. В точности не знаем расстояния до следующего склада, но полагаем, что около 20 миль. Переход был трудный; пройдено 13 мили. Тащимся мы через силу, подстрекаемые страхом голода; сил же, очевидно, немного. К вечеру небо заволокло, земля скрылась надолго. Мы сократили не только пищу, но и сон, и от этого порядком таки умаялись. Надеюсь, что дня через полтора или в крайнем случае через два мы будем у склада.

Пятница, 16 февраля. Пройдено 12,5 мили. Температура за завтраком +6,1° [‑14 °C], за ужином +7° [‑13,5 °C]. Положение тяжелое. Эванс, кажется, помрачился в уме. Он совсем на себя не похож. Куда девалась его обычная спокойная самоуверенность. Сегодня утром, а потом еще раз днем он задержал нас в пути под каким‑то пустым предлогом.

Мы сократили рационы, но и при этом положении с натяжкой хватит до завтрашнего вечера. До склада никак не больше 10–12 миль, но погода против нас. После завтрака нас окутало густым снегом; землю еле‑еле видно. Этот день, полный неприятностей, с новыми невзгодами впереди, навсегда останется в памяти. Все может еще хорошо кончиться, если мы завтра пораньше достигнем склада, но когда имеешь при себе больного, поневоле становится страшно. Впрочем, не надо забегать вперед. Спим мы так мало, что больше нет сил писать.

Суббота, 17 февраля. Ужасный день. Эванс выспался, вид у него как будто лучше. По обыкновению, он заявил, что ему совсем хорошо. Он даже встал на своем месте в упряжке, но полчаса спустя умудрился потерять с ног лыжи и должен был оставить сани. Дорога была ужасной. Мягкий, недавно выпавший снег прилипал к лыжам и полозьям. Сани двигались с трудом. Небо было серым, земля смутно виднелась.

Пройдя около часа, мы остановились. Эванс догнал нас, но с большим опозданием. Через полчаса он опять отстал под тем же предлогом. Попросил у Боуэрса кусок бечевки. Я уговорил его поравняться с нами возможно скорее. Он ответил, как мне показалось, довольно весело. Надо было спешить. Нам четверым приходилось усиленно тащить сани, и при этом мы обильно потели. Поравнявшись со скалой, прозванной Монументом, остановились. Увидев, что Эванс остался далеко позади, сделали привал. Сначала мы не тревожились, заварили чай, позавтракали. Эванс, однако, не являлся — он все еще был виден далеко позади. Тут мы не на шутку встревожились, и все четверо побежали к нему на лыжах. Я первый подошел к нему. Вид бедняги меня немало испугал. Эванс стоял на коленях. Одежда его была в беспорядке, руки обнажены и обморожены, глаза дикие. На вопрос, что с ним, Эванс ответил, запинаясь, что не знает, но думает, что был обморок. Мы подняли его на ноги. Через каждые два‑три шага он снова падал. Все признаки полного изнеможения. Уилсон, Боуэрс и я побежали назад за санями. Отс остался при нем. Вернувшись, мы нашли Эванса почти без сознания. Когда же доставили его в палатку, он был в беспамятстве и в 12 ч 30 м тихо скончался.

Обсуждая симптомы болезни Эванса, мы пришли к заключению, что он начал слабеть, еще когда мы подходили к полюсу. Его состояние быстро ухудшилось от страданий, которые причиняли ему его обмороженные пальцы и частые падения на глетчере, пока он, наконец, не утратил всякую веру в себя. Уилсон уверен, что при одном из этих падений он получил сотрясение мозга. Страшное дело — так потерять товарища. Хотя, если спокойно обдумать, нельзя не согласиться, что после всех тревог прошлой недели вряд ли можно было ожидать лучшего исхода. Обсуждая вчера за завтраком свое положение, мы поняли, в каком отчаянном «переплете» находились мы, вдобавок имея на руках больного.

В 1 ч утра мы уложились, перевалили через ледяные гряды, после чего легко нашли склад.

З а м е т к а. Время, ушедшее на собирание коллекции геологических образцов с ледника Бирдмора, труд, затраченный на собирание и на транспортировку дополнительного груза в 35 фунтов к последнему, были дорогой ценой, уплаченной за эти образцы. Но, если эта цена и была дорога, научная ценность коллекции была тоже велика. Образцы пород, вошедшие в коллекцию, — подчас такие незаметные, что просто чудо, что собиравшие смогли их различить, — являются наиболее ценными из собранных экспедицией. Благодаря им проблемы, связанные с давностью и прошлым этой части Антарктического континента, смогут быть полностью разрешены.

Глава XX. Последняя книжка дневника

Воскресенье, 18 февраля. Лагерь 32. (Лагерь «Бойня».) Температура ‑5,5° [‑20 °C]. После прошлой ужасной ночи мы дали себе пять часов сна у Нижнего глетчерного склада, и сегодня около 3 ч пришли сюда, довольно легко осилив перевал. Здесь мы нашли большое количество конины. Это позволило нам подкрепиться хорошим ужином, за которым последует еще много подобных ужинов, так что впредь можно рассчитывать на лучшее питание. Лишь бы не замешкаться в пути. От обильной пищи сразу же ощущаешь прилив жизненных сил, но меня беспокоит вопрос— каков будет путь на Барьере?

Понедельник, 19 февраля. Температура за завтраком ‑16° [‑27 °C]. Сегодня, когда мы выступили, было уже поздно (после полудня), так как я отвел почти 8 часов на сон. Кроме того, было много работы с переменой поврежденных саней, установкой новой мачты, с упаковкой конины и личных вещей. Путь был именно таков, какой я ожидал. Солнце ярко освещало его покров из рыхлого, сыпучего снега. Рад, что хоть выдался такой хороший день для нашей работы, но нам нужен ветер или более благоприятные условия для того, чтобы сани могли хорошо двигаться по такой поверхности. Боюсь, однако, что в ближайшие 3–4 дня больших перемен не будет.

Лагерь 33. Температура ‑17° [‑27 °C]. За короткий рабочий день и по ужасной дороге мы кое‑как осилили 4,6 мили. Казалось, будто тащишь сани по сухому песку пустыни, полозья нисколько не скользят. Если так будет дальше, нам придется плохо. От души надеюсь, что такая дорога — лишь результат близости к берегу этой безветренной области, из которой мы скоро выберемся, если будем продвигаться без задержек. Может быть, я преждевременно об этом беспокоюсь; во всех других отношениях дела поправляются. Развернутые спальные мешки сушатся на санях, а главное, мы опять получаем полные рационы. Сегодня к ужину было нечто вроде рагу из пеммикана и конины, и все единодушно заявили, что ни в одну санную экспедицию лучшего ничего они не ели. Отсутствие бедного Эванса облегчает положение нашей группы, но если б он был с нами в своем нормальном виде, мы, вероятно, двигались бы быстрее. Ввиду позднего времени года спрашиваю себя не без тревоги: что‑то ожидает нас впереди?

Понедельник, 20 февраля. Лагерь 34. За завтраком температура ‑13° [‑25 °C], за ужином ‑15° [‑26 °C]. По‑прежнему та же ужасная дорога. Четыре часа усиленной работы утром привели нас к лагерю, в котором на пути к полюсу задержала нас четырехдневная снежная вьюга. Мы искали, не осталось ли тут еще конины, но не нашли. После завтрака снова взялись за лыжи, доставившие нам некоторое облегчение. Всего за весь день сделали 7 миль. Следы от лыж довольно ясны, и по ним идти было легко. Оставили позади еще один гурий. Плетемся страшно медленно, но надеемся на изменение к лучшему. Сегодня к вечеру на SE показалась облачность, которая может нам послужить на пользу. В настоящее время сани и лыжи оставляют глубокие колеи, они ясно видны позади на протяжении нескольких миль. Тяжело, но все невзгоды, по обыкновению, забываются, лишь только мы устраиваемся на ночевку и подкрепляемся хорошей пищей. Дай нам бог лучшую дорогу, потому что сил у нас меньше против прежнего, а осень быстро надвигается.

Вторник, 21 февраля. Лагерь 35. За завтраком температура +9° [‑12 °C], за ужином ‑11° [‑24 °C]. Когда мы выступали, было сумрачно и пасмурно, но намного теплее. Идти было так же нехорошо, как вчера. Весь день длился тяжелый труд, порою внушая самые угрюмые мысли, сквозь которые пробивался светлый луч надежды, когда нам случалось напасть на след или на гурий. За завтраком нам показалось, что мы сбились с дороги, но час или два спустя прошли мимо последнего снежного вала, воздвигнутого нами для защиты лошадей от ветра. После того мы напали на круг, оставшийся от палатки, и затем уже шли по следам лошадей. Отсюда начинается район, где гурии отстоят друг от друга на большом расстоянии. Если мы благополучно минуем этот район, то выйдем на путь, правильным образом отмеченный гуриями, и при мало‑мальски благоприятных условиях уже с него не собьемся. Но все зависит от погоды. Никогда мы не осиливали каких‑нибудь 8,5 мили с большими трудностями, как сегодня. Так продолжаться не может. Мы отдаляемся от земли, авось, через день‑другой дело пойдет лучше. От души надеюсь, что так будет.

Среда, 22 февраля. Лагерь 36. Температура за завтраком ‑2° [‑19 °C]. Несомненно, на обратном пути мы попали в отвратительные условия, а ввиду позднего времени года дела могут сложиться действительно скверно. Сегодня утром с SE поднялся довольно бурный ветер и сильно гнал снег по поверхности. Мы сразу же потеряли и без того слабый след, но все‑таки шли довольно быстро. Настал час завтрака, а гурий, который мы надеялись увидеть, не появлялся. Боуэрс был уверен, что мы ушли слишком далеко на запад, и поэтому взяли несколько правее. Прошли еще одну лошадиную стоянку, не увидев ее. Вечером, изучив карту, мы убедились, что хватили слишком на восток. При ясной погоде ошибку можно исправить. Но дождемся ли ясной погоды? Положение тяжелое, тем более что, исправив ошибку, мы снова можем повторить ее. Вечером ветер начал спадать, и небо на юге проясняется. Это несколько обнадежило нас. Во всяком случае, отрадно отметить, что при всех этих невзгодах никто не падает духом. Сегодня к ужину было рагу из конины, такое вкусное и сытное, что мы почувствовали прилив новых сил и бодрости.

Маршрут похода к Южному полюсу Роберта Скотта

Четверг, 23 февраля. Лагерь 37. Температура за завтраком ‑9,8° [‑23 °C], за ужином ‑12° [‑24 °C]. Выступили с восходом солнца, ветер почти совсем утих. Боуэрс измерил целую серию углов. С помощью карт мы приблизительно сообразили, в каком положении находимся по отношению к старым следам. Данные имелись столь скудные, что мы, пользуясь ими, принимали на себя большую ответственность. К счастью, Боуэрс своими удивительно зоркими глазами разглядел вдали старый гурий. Подзорная труба подтвердила его открытие. Мы все повеселели. После завтрака увидели еще гурий. Прошли мимо него и разбили лагерь всего в 2,5 мили от склада. Его не видно, но лишь бы погода была хорошей, тогда нам его не миновать. Поэтому все значительно приободрились.

За семь часов прошли 8,2 мили. Значит, по такой дороге мы можем делать в день по 10–12 миль. Следовательно, дела еще не так плохи: мы находимся на пути, обозначенном гуриями, и, надеюсь, пробелов не будет уже до самого дома.

Пятница, 24 февраля. Завтрак. Прекрасный день. Слишком хорош. Час спустя после того, как мы выступили, ледяные кристаллы испортили поверхность. До склада дошли значительно раньше полудня. Запасы наши в порядке, только вот керосина мало. [103] Придется очень осторожно экономить топливо. Остальной провизии, считая с сегодняшнего вечера, у нас будет на целых 10 дней, идти же предстоит меньше 70 миль. Нашли записку от Мирза (он проходил тут 15 декабря), в которой он сообщил, что поверхность плохая; и другую записку от Аткинсона, извещавшего после перехода, совершенного в хорошем темпе (2,25 дня пути от склада с конским мясом), что Кэохэйн поправился после болезни. Также была еще коротенькая и не очень веселая записка от лейтенанта Эванса. Он пишет, что дорога плохая и стоят морозы. Эванс, должно быть, находился в тревожном настроении. [104]

Мы бесконечно обрадовались, что добрались до этого склада, и на время отбросили все тревоги. Сомнений нет, что от самой Бойни мы постепенно поднимались. Везде, где из прибрежного Барьера не выдвигаются глетчеры, он опускается волнистой, но постоянно сглаживающейся поверхностью. Дорога сверху мягкая, но внизу твердая. Теперь уже ощущается большая разница между дневной и ночной температурами воздуха. В настоящую минуту, когда я пишу, в палатке совсем тепло. У бедного Уилсона жестокий припадок слепоты, из‑за того что вчера он слишком напрягал глаза. Желательно бы иметь побольше топлива.

Ночной лагерь 38. Температура ‑17° [‑27 °C]. Опять немного приуныли. После полудня встретилась поистине ужасная дорога, и мы прошли всего 4 мили. Плохо будет, если так продолжится все время. Не знаю, что и думать, но быстрое похолодание не предвещает ничего хорошего. Большое счастье, что хоть наши рационы пополняются кониной. Сегодня за ужином мы ели роскошное рагу. Спрашивается, что победит: дурное ли время года с его тяжелыми метеорологическими условиями или наши здоровые организмы при хорошей пище?

Суббота, 25 февраля. Завтрак. Температура ‑12° [‑24 °C]. Насилу сделали утром 6 миль. Выступили невеселые; дорога была не лучше вчерашней, поэтому облегчения не предвиделось. Однако понемногу поверхность пути исправилась, стало меньше заструг, полозья заскользили легче, поднялся легкий попутный ветер. Мы прибавили шагу. Тащить сани все же очень тяжело. Волнистость льда сглаживается, неровности остаются.

Милях в двух впереди видны снежные валы двадцать шестого лагеря. Все следы ясны, особенно четко выдается след лейтенанта Эванса. Это, конечно, в нашу пользу, но мы очень устаем тащить сани, хотя опять привыкаем к лыжам. Боуэрс не совсем усвоил приемы ходьбы на лыжах и немного обижается на меня за критику, но в добром сердце его я ни на минуту не сомневаюсь. Гораздо легче писать дневник за завтраком. Поели отлично — по четыре сухаря с маслом на человека и по кружке очень крепкого чая.

Сегодня как‑то ожила надежда, хотя особенного улучшения не видно. Ах, если бы только немного ветра! Эванс, по‑видимому, все время шел с попутным ветром.

Лагерь 39. Температура ‑20° [‑29 °C]. После полудня стало получше. Впервые после долгого перерыва сделали больше десятка миль — за день прошли 11,4 мили. Зато и работа же была! Она и еще будет, если не поднимется нам на помощь ветер. Здесь Эвансу, видимо, помогал сильный ветер, дувший, вероятно, с SE. По ночам, когда небо, как в настоящую минуту, ясно, температура бывает очень низкой. Погода, в сущности, чудесная, худо лишь одно, что портится дорога и нет ветра. Все следы видны очень четко, но валы, поставленные для защиты лошадей, сильно занесены. В 27‑м лагере кто‑то догадался заменить старый гурий новым. Впрочем, старые гурии, по‑видимому, не очень пострадали.

Воскресенье, 26 февраля. Завтрак. Температура ‑17° [‑27 °C]. Сначала небо было облачным, но следы и курган были видны на большом расстоянии. Справились мы неплохо: за утро прошли 6,5 мили. Боуэрс и Уилсон теперь идут впереди. Для меня это большое облегчение, потому что могу тащиться за ними, не обращая внимания на следы. Ночи стали очень холодны. По утрам мы отправляемся в путь с холодными ногами, так как дневная обувь совсем не просыхает. Пищи нам хотя и хватает, но нужно бы еще больше. Надеюсь, к следующему складу, до которого не больше 50 миль, мы придем с достаточным излишком пищи, чтобы иметь возможность несколько расщедриться. Нас все еще преследует страх, что может не хватить топлива.

Лагерь 40. Температура ‑21° [‑29 °C]. За девять часов безостановочной ходьбы проделали 11,5 мили. До следующего склада всего 43 мили. Погода чудная, но холодно, очень холодно! Ничто не просыхает, и слишком часто мерзнут ноги. Мы нуждаемся в большом количестве пищи, особенно в жире. Топлива ужасно мало. В это время года едва ли можно надеяться на улучшение дороги, но хотелось бы помощи от ветра, хотя опять‑таки при такой температуре ветер может нас жестоко пробрать.

Понедельник, 27 февраля. Отчаянно холодная ночь. ‑33° [‑36 °C], когда мы встали, а минимальная ночная температура ‑37° [‑38 °C].

Кое‑кто из моих спутников страдает от холодных ног, но спали все хорошо. Необходимо скорее увеличить рационы. Утром мы прошли 7 миль и до ночи надеемся пройти еще пять. Облачное небо и хорошая дорога, а теперь и солнце вышло. Приятно отсчитывать гурии, но все же есть еще многое, о чем нужно беспокоиться. Почти все наши разговоры вращаются вокруг еды; только поевши, о ней забываем. Земля скрывается, это хорошо. Дай бог, чтобы не было больше задержек. Понятно, что мы постоянно толкуем о том, где и когда мы встретим собачьи упряжки и т. п. Положение критическое, хотя может случиться и так, что уже на следующем складе будет устранена всякая опасность. И тем не менее нас все время одолевает тяжелое сомнение.

Лагерь 41. Температура ‑32° [‑36 °C]. Все еще хорошая, ясная погода, но очень холодно. Сегодня полное безветрие. Сделали хороший по этим дням переход — 12,2 мили — и намного раньше обычного залезли в свои мешки. До склада — 31 миля; топлива в крайнем случае хватит на три дня, пищи — на шесть дней. Перспектива как будто немного проясняется. С завтрашнего вечера можно будет позволить себе некоторый излишек.

Прелюбопытная поверхность пути: проламывающиеся под ногами свежие, мягкие заструги, затем какая‑то клочковатая кора, под которой лежит кристаллический снег.

Вторник, 28 февраля. За завтраком. Прошедшей ночью термометр показывал ‑40° [‑40 °C]. Холодина отчаянная, но спали недурно. Я решил увеличить рационы, и это, несомненно, хорошо подействовало на нас. Выступили при ‑32° [‑36 °C] и легком, но резком северо‑западном ветре. Ноги сильно озябли, и нам пришлось долго возиться с обувью. Однако поднялись сегодня раньше и на ночевку остановимся тоже пораньше. Авось, выдастся хорошая ночь. Пока не достигнем склада, положение наше будет поневоле критическим. Чем более я раздумываю об этом, тем мне кажется вероятнее, что оно таковым останется и после. До склада всего 24,5 мили. Солнце ярко светит, но дает мало тепла. Нельзя не признать, что центральная часть Барьера — ужасное место.

Лагерь 42. Поев превосходного рагу из конины, мы после отвратительного дня улеглись спать в приятнейшем настроении. Ветер продолжается. Прошли 11,5 мили. Температура слегка повысилась, но ночь предстоит, должно быть, холодная ‑27° [‑33 °C].

Среда, 29 февраля. Завтрак. Ночь холодная. Минимальная температура ‑36° [‑37,5 °C]. Когда мы встали, при северо‑западном ветре было ‑30° [‑35 °C]. Отправляться в путь было страшно холодно. Боуэрс и Отс, к счастью, были обуты в новые меховые сапоги. Я остался пока в старых. Ожидали трудную работу— и не ошиблись. Вскоре, однако, дело пошло лучше. После 5,5 ч ходьбы сделали привал. Следующий лагерь будет у склада — отсюда ровно 13 миль. На это должно пойти не более полутора дней. В таком случае топлива хватит в обрез, провизии же остается еще на три дня. Увеличение рационов принесло огромную пользу. Горы теперь нам нипочем. Ветер все еще легкий, с запада. Не понимаю, что это за ветер.

Четверг, 1 марта. Завтрак. Ночь была страшно холодной; минимальная температура ‑42° [‑41,5 °C]. Как и всегда, теперь очень холодно было отправляться в путь. Вышли в 8 ч и остановились в виду склада; флаг его от нас менее чем в трех милях. Прошли вчера 11,5 мили, и сегодня утром — 6. Вчера тяжело было тащить сани, а сегодня еще труднее. Погода же чудесная. Дни и ночи безоблачные, ветра мало. Хуже всего то, что легкие порывы налетают с севера и становится невыносимо холодно. Впрочем, сегодня исключение: солнце светит, и сравнительно тепло. Все наши вещи сохнут.

Пятница, 2 марта. Завтрак. Беда редко приходит одна. Вчера после полудня мы без большого труда дошли до склада в центральной части Барьера, но с тех пор претерпели три удара, поставившие нас в скверное положение. Первым делом мы нашли очень скудный запас горючего. При строжайшей бережливости его едва может хватить до следующего склада, до которого отсюда 71 миля. Второе несчастье. Отс показал свои ноги. Пальцы его в плачевном состоянии, очевидно, отморожены во время последних ужасных холодов. Третий удар разразился ночью, когда ветер, которому мы было обрадовались, нагнал темные тучи, обложившие небо. Температура ночью упала ниже ‑40° [‑40 °C], и сегодня утром потребовалось больше полутора часов для того, чтобы справиться с обувью. И все‑таки мы выступили в путь раньше 8 ч утра. Одновременно мы потеряли из виду следы и гурий. Сколько могли, мы наугад держали курс к северо‑западу, но ничего не видели. В довершение — дорога прямо невозможная. Несмотря на сильный ветер и туго надутый парус, мы сделали всего 5,5 мили. Положение наше очень опасное. Не подлежит сомнению, что, так нестерпимо страдая от холода, мы не в состоянии совершать дополнительные переходы.

Суббота, 3 марта. Завтрак. Вчера мы снова набрели на след. Прошли около 10 миль и немного приободрились, но сегодня утром так худо, как никогда еще не было. Вышли хорошо, со славным ветром. В течение часа хорошо продвигались, но потом поверхность стала отвратительной. Ветер так и гнал вперед. Все было против нас. После 4,5 ч ходьбы нам стало невмоготу, и мы вынуждены были остановиться, пройдя только 4,5 мили. (Лагерь 46.) Себя ни в чем винить мы не можем — тащили изо всех сил. Задержка произошла главным образом из‑за отвратительной дороги. Ветер сильнейший, а мы были не в состоянии двигать сани. При хорошем освещении легко разглядеть причину. Поверхность пути последнее время была хорошей и твердой, теперь же покрыта тонким слоем шершавых кристаллов, слишком крепко вмерзших, чтобы ветер мог их сдвинуть. Они‑то и вызывают просто невозможное для полозьев трение. Помилуй нас бог, но нам не выдержать этой каторги!

В своем кружке мы бесконечно бодры и веселы, но что каждый чувствует про себя, о том я могу только догадываться. Обувание по утрам отбирает все больше и больше времени, поэтому опасность с каждым днем увеличивается.

Воскресенье, 4 марта. Завтрак. Будущее очень‑очень мрачно. Вчера к ночи мы, по обыкновению, забыли все свои беды, залезли в мешки и после горячего ужина великолепно выспались. Проснувшись, хорошо поели и собрались в путь. Солнце ярко светило, след был ясно виден, но дорога вся покрыта колючим, мерзлым инеем. Все утро тащили из всех сил и за 4,5 ч сделали всего 3,5 мили. Вчера вечером было облачно, в воздухе стояла мгла, поверхность пути плоха. Сегодня утром — солнце, а дорога ничем не лучше. Надеяться не на что, разве что на сильный, сухой ветер, но в это время года на него мало надежды. Сразу же под верхним слоем кристаллов находятся твердые заструги, недели две назад представлявшие, должно быть, отличную поверхность для саней.

До следующего склада около 42 миль. Провизии у нас имеется на неделю, но топлива не более чем дня на три‑четыре. Мы расходуем его чрезвычайно экономно, но на пищу при такой усиленной работе скупиться нельзя. Положение ужасное, но никто из нас еще не падает духом; по крайней мере мы притворяемся спокойными, хотя сердце замирает каждый раз, как сани застрянут на какой‑нибудь заструге, за которой густой кучей нанесен сыпучий снег.

Сейчас пока температура держится около ‑20° [‑29 °C]. Нам все же лучше и намного легче, но холодную волну воздуха можно ожидать с минуты на минуту. Боюсь, что Отс очень плохо перенесет такую напасть. Помоги нам, провидение! Людской помощи мы ожидать больше не можем, разве только в виде прибавления к нашему рациону из следующего склада. Скверно будет, если и там окажется такой же недохват топлива. Да и дойдем ли? Каким коротким показалось бы нам такое расстояние там, на плоскогорье! Не знаю, что бы со мной было, если б Боуэрс и Уилсон не проявляли такого стойкого оптимизма.

Понедельник, 5 марта. Завтрак. К сожалению, должен сказать, что дела идут хуже и хуже. Вчера ненадолго поднялся ветер, и наши мизерные утренние 3,5 мили к вечеру мы дотянули до 9 с небольшим. Легли спать, поужинав чашкой какао и замороженным, едва подогретым пеммиканом (лагерь 47).

Такое воздержание сказывается на всех, главным образом на Отсе, ноги которого в плачевном состоянии. Одна нога вчера к ночи страшно распухла, и сегодня он сильно хромает.

Мы выступили, позавтракав пеммиканом с чаем. Стараемся себя уверить, что так пеммикан вкуснее. Утром шли 5 ч по несколько лучшей дороге, покрытой высокими бугорчатыми застругами. Раза два сани опрокидывались. Прошли около 5,5мили. До склада остается два больших перехода и еще около четырех миль. Топливо совсем уже на исходе, и бедный Солдат почти вконец умаялся. Это вдвойне печально, потому что мы ничем не можем ему помочь. Обилие горячей пищи еще могло бы его поддержать, но и то, боюсь, что очень мало.

Никто из нас не ожидал таких страшных холодов. Больше всех страдает от них Уилсон. Причиной этого является, главным образом, самоотверженная преданность, с которой он ухаживает за ногами товарища. Друг другу мы помочь не в состоянии, каждому хватает заботы о самом себе. Мы мерзнем на ходу, когда дорога трудная и ветер пронизывает насквозь нашу теплую одежду. Товарищи бодрятся, лишь когда мы забираемся в палатку. Положили себе задачей довести игру до конца, не падая духом, но тяжело долгие часы надрываться и сознавать, что продвигаемся так медленно. Можно только твердить: «Помоги нам, Бог!» — и плестись через силу, страдая от холода, чувствуя себя вообще отвратительно, хотя внешне и сохраняя бодрость. В палатке мы болтаем о всякой всячине, избегая говорить о еде с тех пор, как решили восстановить полные рационы. Это рискованно, но идти голодными в такое время мы положительно не могли бы.

Вторник, 6 марта. Завтрак. Вчера было немного лучше: с помощью ветра нам удалось сделать 9,5 мили. От вчерашнего лагеря 48 до склада оставалось 27 миль. Зато сегодня утром опять ужасно. Ночью было тепло, и я в первый раз за все путешествие проспал лишний час. Затем мы долго провозились с обуванием. Когда же тронулись в путь, то, волоча из последних сил сани, едва могли одолеть по одной миле в час. Стало пасмурно, повалил снег, и мы три раза вынуждены были снимать с себя хомуты, чтобы искать след. В результате сделали неполных 3,5 мили за утро.

Сейчас светит солнце, а ветра нет. Бедный Отс не в состоянии тащить. Он сидит на санях, пока мы ищем дорогу. Отс удивительно терпелив; я думаю, ноги причиняют ему адскую боль. Он не жалуется, но оживляется уже только вспышками и в палатке делается все более молчаливым. Сооружаем спиртовую лампу, чтобы как‑нибудь заменить походную печку, когда выйдет керосин. Она, конечно, печки не заменит, да и у нас спирта мало. Если б удалось проходить до девяти миль в день, то еще можно было бы подойти на близкое расстояние к складу прежде, чем наши запасы совсем истощатся. Теперь же нас могут выручить только сильный ветер и хорошая дорога. Хотя сегодня утром был порядочный ветер, сани все же волочились с огромным трудом, как будто груженные свинцом.

Будь мы все в нормальном состоянии, я все же надеялся бы выпутаться. Нас страшно связывает бедный Отс, хотя он и делает все, что в его силах, но при этом, должно быть, ужасно страдает.

Среда, 7 марта. Совсем плохо. У Отса одна нога в очень скверном состоянии. Он удивительно мужественный человек. Мы все еще говорим о том, что будем вместе делать дома.

Вчера до лагеря 49 прошли 6,5мили. Сегодня утром за 4,5 ч прошли ровно 4 мили. До склада еще 16 миль. Если только мы найдем там надлежащий запас пищи, а дорога и дальше продержится такая же, как сегодня, мы еще сможем добраться до следующего склада, что у горы Хупер, но не до лагеря Одной тонны, до которого на 72 мили дальше. Мы надеемся, хотя без достаточного к тому основания, что собачьи упряжки побывали в складе у горы Хупер. Тогда еще можно бы дойти. Если же там опять будет недостача топлива, тогда мало надежды.

В состоянии бедного Отса, очевидно, надвигается кризис. Впрочем, мы все не можем похвастаться силами, хотя вопреки совершаемой нами поистине чрезмерной работе еще удивительно держимся. Одно, что нас поддерживает, — это хорошая пища. Утром сегодня сначала не было ветра, но потом поднялся небольшой, холодный. Солнце светит, гурии видны яснее. Хотелось бы идти по следу до конца.

Четверг, 8марта. Завтрак. Хуже и хуже. Левая нога бедного Отса никоим образом не дотянет. Сколько уходит утром времени на обувание — ужас! Мне приходится час ждать в ночной обуви, прежде чем начать менять ее, и все‑таки я обыкновенно бываю готов первый. У Уилсона с ногами теперь тоже нехорошо, но это главным образом от того, что он много помогает другим.

Сегодня утром мы сделали 4,5 мили, до склада осталось 8,5 мили. Смешно задумываться над таким расстоянием, но мы знаем, что при такой дороге мы не можем рассчитывать и на половину наших прежних переходов, да и на эту половину мы тратим энергии почти вдвое. Капитальный вопрос: что найдем мы в складе? Если собачьи упряжки побывали там, то мы сможем пройти еще немалое расстояние. Если же и там опять мало топлива, бог да помилует нас! Боюсь, что мы во всяком случае в скверном положении.

Суббота, 10 марта. Катимся неудержимо под гору. У Отса с ногами хуже. Редкой силой духа обладает он; должен же знать, что ему не выжить. Сегодня утром он спросил Уилсона, есть ли у него какие‑нибудь шансы. Уилсон, понятно, должен был сказать, что не знает. На самом деле их нет. Я и без него сомневаюсь, чтобы мы могли пробиться. Погода создает нам гибельные условия. Наши вещи все больше леденеют, ими все труднее и труднее пользоваться. Но, конечно, самой большой обузой является бедный Титус. Утром, пока его приходится ожидать, почти истощается согревающее действие хорошего завтрака, тогда как именно и следует пускаться в путь тотчас же после еды. То же самое повторяется и за вторым завтраком. Бедняга! Жалость берет, на него глядя: нельзя не стараться подбодрить его. Вчера мы достигли склада у горы Хупер. Хорошего мало. Нехватка во всем. Не знаю, виноват ли тут кто. Собачьи упряжки, которые были бы нашим спасением, очевидно, сюда не доходили. [105]

Утро во время завтрака было тихое, но когда мы выступали, подул с WNW ветер и стал быстро усиливаться. Через полчаса пути я убедился, что мы не в состоянии бороться против такой погоды. Мы вынуждены были поставить палатку, в которой проводим остаток дня на холоду с бушующей вокруг нас пургой (лагерь 52).

Воскресенье, 11 марта. Ясно, что Титус близок к концу. Что делать нам или ему — одному богу ведомо. После завтрака мы обсуждали этот вопрос. Отс благородный, мужественный человек, понимает свое положение, а все же он, в сущности, просил совета. Можно было только уговаривать его идти, пока хватит сил. Наше совещание имело один удовлетворительный результат: я просто приказал Уилсону вручить нам средство покончить с нашими страданиями. Уилсону оставалось повиноваться, иначе мы взломали бы аптечку. У нас у каждого по 30 таблеток опиума, а ему оставили трубочку с морфием. Тем кончилась трагическая сторона этой истории (лагерь 53).

Сегодня утром, когда мы поднялись, небо было все заложено. Ничего не было видно, мы потеряли след и, наверно, немало побродили. За все утро прошли 3,1 мили. Тащить сани было ужасно тяжело. Впрочем, мы этого и ожидали. Я убедился, что больше 6 миль в день нам теперь уже не сделать, если не поможет ветер и не улучшится дорога. Провизии у нас на 7 дней, а до лагеря Одной тонны от нашего сегодняшнего вечернего места должно быть 55 миль. 6 X 7 = 42. Если не будет хуже, остается пробел в 13 миль. Между тем быстро надвигается осень.

Понедельник, 12марта. Вчера мы прошли 6,9 мили, а в остальном — без перемен. Отс мало помогает; руки у него не лучше ног. Сегодня утром 4 мили мы прошли за 4 ч 20 мин; до вечера можем надеяться сделать еще 3 мили. 6 X 7 = 42, а до склада будет 47 миль. Сомневаюсь, чтобы можно было дотянуть. Дорога все такая же ужасная, мороз жестокий, силы убывают. Боже, помоги нам! Уж более недели нет и признака благоприятного ветра, и, по‑видимому, каждую минуту можно ожидать противного ветра.

Среда, 14 марта. Мы, несомненно, с каждым днем слабеем; все словно сговорилось против нас. Вчера, когда проснулись, нас встретил сильный северный ветер при температуре ‑37° [‑38 °C]. Против такого ветра мы не могли идти. Остались в лагере 54 до 2 ч, после прошли еще 5 миль. Хотели, отдохнув, пройти еще сколько‑нибудь, но все слишком прозябли, так как северный ветер ни на минуту не утихал, а когда солнце стало садиться, температура понизилась еще больше. Долго возились, готовя ужин впотьмах (лагерь 55).

Сегодня утром выступили с легким южным ветром, подняли парус и довольно скорым шагом прошли мимо гурия, но на полпути ветер перескочил на W, потом на WSW, насквозь продувая нашу одежду, забираясь за рукавицы. Бедный Уилсон так прозяб, что долго не мог снять с ног лыжи. Лагерь устраивали, собственно говоря, мы с Боуэрсом одни, и, когда мы, наконец, укрылись в палатку, нам всем было смертельно холодно. Температура понизилась до ‑43° [‑42 °C] при сильном ветре. Надо идти вперед, но постановка лагеря с каждым разом становится труднее и опаснее. Мы, должно быть, близки к концу. Бедному Отсу с ногой опять хуже. Боюсь подумать, что с ней будет завтра. Мы с величайшим трудом спасаемся от обмораживания. Никогда не снилось мне, чтобы в это время года могли быть такие морозы и такие ветры. Вне палатки — один ужас. Должны бороться до последнего сухаря, но уменьшать рационов нельзя.

Пятница, 16 марта, или суббота, 17‑го. Потерял счет числам, но вероятнее, кажется, последнее. Жизнь наша — чистая трагедия. Третьего дня за завтраком бедный Отс объявил, что дальше идти не может, и предложил нам оставить его, уложив в спальный мешок. Этого мы сделать не могли и уговорили его пойти с нами после завтрака. Несмотря на невыносимую боль, он крепился, мы сделали еще несколько миль. К ночи ему стало хуже. Мы знали, что это — конец.

На случай, если будут найдены эти листки, я хочу отметить следующие факты. Последние мысли Отса были о его матери, но перед этим он с гордостью выразил надежду, что его полк будет доволен мужеством, с каким он встретил смерть. Это мужество мы все можем засвидетельствовать. В течение многих недель он без жалоб переносил жестокие страдания, но до самого конца был в состоянии разговаривать о посторонних предметах и это делал охотно. Он до самого конца не терял, не позволял себе терять надежду. Это была бесстрашная душа. Конец же был вот какой: Отс проспал предыдущую ночь, надеясь не проснуться, однако утром проснулся. Это было вчера. Была пурга. Он сказал: «Пойду пройдусь. Может быть, не скоро вернусь». Он вышел в метель, и мы его больше не видели.

Пользуюсь случаем сказать, что до самого конца мы не покидали своих больных товарищей. Что касается Эдгара Эванса, когда у нас положительно не было пищи и он лежал без памяти, то, ради спасения остальных, казалось необходимостью оставить его. Провидение милостиво убрало его в самый критический момент. Эдгар Эванс умер своей смертью, и мы ушли от него только два часа спустя после кончины. Теперь мы знали, что бедный Отс идет на смерть, и отговаривали его, но в то же время сознавали, что он поступает как благородный человек и английский джентльмен. Мы все надеемся так же встретить конец, а до конца, несомненно, недалеко.

Могу писать только за завтраком, и то не всегда. Холод убийственный: ‑40° в полдень. Мои товарищи бесконечно бодры, но нам всем ежеминутно грозит опасное обморожение. Хотя мы беспрестанно говорим о благополучном исходе, но не думаю, чтобы хоть один из нас в душе верил в возможность его.

Мы теперь мерзнем и на ходу и во всякое время, не мерзнем только за едой. Вчера из‑за пурги мы вынуждены были сделать привал и сегодня продвигаемся ужасно медленно. Стоим в старом лагере 14, в двух переходах от лагеря Одной тонны. Здесь оставляем наш теодолит, фотографический аппарат и спальный мешок Отса. Дневники и пр., как и геологические образцы, которые мы везем по особой просьбе Уилсона, найдут при нас или на санях.

Воскресенье, 18 марта. Сегодня за завтраком мы находились в 21 миле от склада. Несчастье преследует нас, но еще возможен поворот к лучшему. Вчера опять дул противный ветер и гнал снег нам в лицо; пришлось остановиться. Ветер с NW силой 4 балла, температура ‑35° [‑37 °C]. Нет такого человека, который мог бы справиться с ним, а мы изнурены почти до предела.

Моя правая нога пропала — отморожены почти все пальцы, а еще два дня назад я мог похвастаться двумя здоровыми ногами. Таковы ступени, приближающие меня к концу. Я имел отменную глупость примешать к растопленному пеммикану ложечку порошка карри и поплатился сильным расстройством желудка. Всю ночь промучился, не спал. Утром шел совсем больной; ногу отморозил и не заметил. Достаточно самой малейшей оплошности, чтобы получилась такая нога, на которую невесело смотреть. Теперь лучше всех чувствует себя Боуэрс, но и то неважно. И он, и Уилсон все еще рассчитывают выбраться или только делают вид — уж не знаю! В походной печке последний керосин, и то он налит только наполовину. Спирта осталось самая малость. Вот и все, что стоит между нами и жизнью. Ветер в настоящую минуту попутный, это, пожалуй, в нашу пользу. Когда шли к полюсу, то такое число миль, какое мы проходим теперь за день, показалось бы нам до смешного ничтожным.

Понедельник, 19 марта. Завтрак. Вчера вечером с трудом устроились на ночевку и страшно зябли, пока не поужинали холодным пеммиканом и сухарем с полкружкой какао, сваренного на спирту. Тогда, против ожидания, согрелись и спали хорошо. Сегодня поднялись с обычной проволочкой. Сани ужасно тяжелы. До склада 15,5 мили, должны бы дойти в три дня. Ну и продвижение! Пищи есть еще на два дня, но горючего еле‑еле хватит на день. Ноги у нас у всех плохи. У Уилсона лучше, чем у других. Всех хуже моя правая нога, левая еще здорова. Нет возможности лечить ноги, пока нет горячей пищи. Лучшее, на что я теперь могу надеяться, это ампутация ноги; но не распространится ли гангрена? — вот вопрос. Погода вздохнуть не дает. Ветер с севера и северо‑запада, температура сегодня ‑40° [‑40 °C].

Последняя страница дневника Скотта

Среда, 21 марта. Лагерь 60 от полюса. В понедельник к вечеру доплелись до 11‑й мили от склада. Вчера весь день пролежали из‑за свирепой пурги. Последняя надежда: Уилсон и Боуэрс сегодня пойдут в склад за топливом.

Четверг, 22 и 23 марта. Метель не унимается. Уилсон и Боуэрс не могли идти. Завтра остается последняя возможность. Топлива нет, пищи осталось на раз или на два. Должно быть, конец близок. Решили дождаться естественного конца. Пойдем до склада с вещами или без них и умрем в дороге.

Четверг, 29 марта. С 21‑го числа свирепствовал непрерывный шторм с WSW и SW. 20‑го у нас было топлива на две чашки чая на каждого и на два дня сухой пищи. Каждый день мы были готовы идти — до склада всего 11 миль, — но нет возможности выйти из палатки, так несет и крутит снег. Не думаю, чтобы мы теперь могли еще на что‑либо надеяться. Выдержим до конца. Мы, понятно, все слабеем, и конец не может быть далек.

Жаль, но не думаю, чтобы я был в состоянии еще писать.

Р. Скотт

Последняя запись:

Ради бога, не оставьте наших близких.

Как были найдены умершие. (По сообщению доктора Э. Л. Аткинсона)

Спустя восемь месяцев мы нашли палатку. Она была частично занесена снегом и походила на гурий. Перед нею стояли лыжные палки, а впереди них бамбуковый шест, который, вероятно, служил мачтой на санях. Палатка была на линии гуриев, поставленных нами в прошлом году, и отстояла в четверти мили от остатков одного из них, представлявшего собою небольшое возвышение под снегом.

В палатке были тела капитана Скотта, доктора Уилсона и лейтенанта Боуэрса. Уилсон и Боуэрс были найдены в положении спящих, причем их спальные мешки были закрыты над головами, как будто они сами это сделали вполне естественным образом.

Скотт умер позднее. Он отбросил отвороты своего спального мешка и раскрыл куртку. Маленькая сумка, в которой находились три записные книжки, лежала у него под плечами, а одна рука была откинута поперек тела Уилсона. Палатку они укрепили хорошо, и она устояла перед напором всех снежных бурь этой исключительно суровой зимы. Все мы, участники экспедиции, опознали трупы. Из дневника капитана Скотта я узнал о причинах несчастья. Когда все собрались, я прочел об этих причинах, а также о месте смерти квартирмейстера Эванса и о героической кончине капитана Отса.

Мы отыскали все их снаряжение и откопали из‑под снега сани с поклажей. Среди вещей было 35 фунтов очень ценных геологических образцов, собранных на моренах ледника Бирдмора. По просьбе доктора Уилсона они не расставались с этой коллекцией до самого конца, даже когда гибель смотрела им в глаза, хотя знали, что эти образцы сильно увеличивают вес того груза, который им приходилось тащить за собой.

Когда все было собрано, мы покрыли тела наружным полотнищем палатки и прочли похоронную службу. Потом вплоть до следующего дня занимались постройкой над ними огромного гурия. Этот гурий был закончен на следующее утро и на нем поставлен грубый крест, сделанный из двух лыж, использованных почти целиком. По обеим сторонам гурия были поставлены стоймя двое саней, надежно укрепленных в снегу, чтобы они служили дополнительными отличительными знаками. Между восточными санями и гурием поставлен бамбуковый шест с металлическим цилиндром, в который была вложена следующая записка:

Гурий, воздвигнутый над останками погибших

«12 ноября 1912 года, широта 79 градусов 50 минут. Юг. Этот крест и гурий воздвигнуты над телами капитана Скотта, кав. орд. Виктории, офицера королевского флота; доктора Э. А. Уилсона, бакалавра медицины Кембриджского университета, и лейтенанта Г. Р. Боуэрса, офицера королевского индийского флота, — как слабый знак увековечения их успешной и доблестной попытки достигнуть полюса. Они это свершили 17 января 1912 года после того, как норвежская экспедиция выполнила то же самое. Жестокая непогода и недостаток топлива были причиной их смерти. Также в память их двух доблестных товарищей, капитана Иннискиллингского драгунского полка Л. Э. Дж. Отса, который пошел на смерть в пургу приблизительно в восемнадцати милях к югу от этой точки, чтобы спасти своих товарищей; также матроса Эдгара Эванса, умершего у подножия ледника Бирдмора. „Бог дал, бог и взял, благословенно имя господне“.

Записка была подписана всеми членами отряда. После этого я решил пройти с полным составом экспедиции на двадцать миль к югу и попытаться найти тело капитана Отса.

Целых полдня мы продвигались на юг по силе возможности вдоль линии похода прошлого года. На одном из старых валов, построенных для защиты лошадей, отмеченном просто складкой снежной поверхности, мы нашли спальный мешок Отса, который был взят с собой путешественниками после того, как Отс их оставил.

На следующий день мы прошли еще на тринадцать миль к югу в надежде найти тело и производили поиски. Но, дойдя до того места, где Отс оставил товарищей, мы увидели, что отыскать погибшего нет никакой возможности. Милосердный снег покрыл его тело, устроив ему самые подходящие похороны. Здесь, вблизи того места, где, по нашему предположению, умер Отс, мы опять построили гурий в память о погибшем и поставили там маленький крест с такой надписью:

«Вблизи этого места умер чрезвычайно доблестный джентльмен, капитан Иннискиллингского драгунского полка Л. Э. Дж. Отс. В марте 1912 года, возвращаясь с полюса, он добровольно пошел на смерть в пургу, делая попытку спасти своих товарищей, застигнутых бедой. Эта записка оставлена спасательной экспедицией 1912 года».

Эту записку подписали мы с Черри.

Я решил повернуть отсюда назад и по силе возможности перевезти все запасы в дом на мысе Хижины. Я думал тогда, что, покуда у нас хватит сил, нам нужно будет стараться дойти до лейтенанта Кэмпбела и его партии. Так как морской лед, по всей вероятности, оказался бы непроходимым, то нам, скорее всего, пришлось бы избрать дорогу вдоль плато, поднявшись на первый ледник Феррара и продвигаясь потом вдоль плато, пока мы были бы в состоянии держаться этого пути.

На второй день мы опять были у места упокоения троих товарищей и распрощались с ними навсегда. Одинокие в своем величии, они будут лежать без всякого изменения, не подвергаясь телесному разложению, в самой подходящей для себя могиле на свете.

В январе следующего года, когда «Терра Нова» вернулась в последний раз, чтобы увезти домой оставшихся в живых, участники поисков капитана Скотта выезжали на санях к мысу Хижины и воздвигли там крест в память Скотта и его товарищей.

Этот крест, девяти футов в вышину сделанный Дэвисом из австралийского красного дерева, стоит ныне на вершине Наблюдательного холма. Он обращен к Великому ледяному барьеру, и его отлично видно с места зимовки «Дискавери».

Крест, воздвигнутый на наблюдательном пункте в память о погибших участниках экспедиции

Строка из теннисоновского «Улисса» написана на кресте по совету Черри‑Гаррарда.

В память

капитана Р. Ф. Скотта, офицера флота,

доктора Э. А. Уилсона, капитана Л. Э. Дж. Отса,

лейтенанта Г. Р. Боуэрса, квартирмейстера Э. Эванса,

умерших на своем обратном пути с полюса в марте 1912 г.

«Бороться и искать, найти и не сдаваться».

Прощальные письма Роберта Скотта

Вместе с дневниками в палатке были найдены следующие письма.

К миссис Э. А. Уилсон

Дорогая миссис Уилсон!

Когда это письмо дойдет до вас, мы оба с Билом уже давно окончим свое существование. Мы сейчас очень близки к этому, и я бы хотел, чтобы вы знали, каким он был чудесным человеком до конца — неизменно бодрым и готовым принести себя в жертву ради других. Ни разу у него не вырвалось ни одного слова упрека мне за то, что я втянул его в эту скверную историю. Он не страдает, к счастью, и терпит только небольшие неудобства.

В глазах его сияет синева утешительной надежды, а его дух умиротворен удовлетворением, которое доставляет ему вера в то, что сам он является частью великих планов Всемогущего. Ничего не могу прибавить вам в утешение, кроме того, что он умер так, как жил, — храбрым, истинным мужчиной и самым стойким из друзей.

Все мое сердце преисполнено жалостью к вам.

Ваш Р. Скотт

К миссис Боуэрс

Дорогая миссис Боуэрс!

Боюсь, что это письмо получите после того, как на вас обрушится один из самых тяжелых ударов за всю вашу жизнь.

Я пишу в ту минуту, когда мы очень близки к концу нашего путешествия, и оканчиваю его в обществе двух доблестных и благородных джентльменов. Один из них — ваш сын. Он стал одним из самых моих близких и верных друзей, и я ценю его удивительно прямую натуру, его ловкость и энергию. По мере того как росли затруднения, его неустрашимый дух сверкал все ярче, и он оставался бодрым, полным надежды и непоколебимым до конца.

Пути провидения неисповедимы, но должны же быть все‑таки какие‑то причины для того, чтобы была отнята такая молодая, сильная и многообещающая жизнь.

Все мое сердце преисполнено жалости к вам.

До конца он говорил о вас и о своих сестрах. Понимаешь, какой, должно быть, счастливой была его семья, и, быть может, хорошо, когда позади видишь только одну счастливую пору.

Он остается несебялюбивым, самоотверженным и изумительно полным надежд до конца и верит в божие милосердие к вам.

Ваш Р. Скотт

Сэру Дж. М.Бэрри

Дорогой мой Бэрри!

Мы помираем в очень безотрадном месте. Пишу вам прощальное письмо в надежде, что оно, может быть, будет найдено и отослано вам…

Собственно говоря, мне хочется, чтобы вы помогли моей вдове и сыну — вашему крестнику. Мы показываем, что англичане еще умеют умирать отважно, сражаясь до конца. Станет известно, что мы выполнили свое задание, достигнув полюса, и сделали все возможное, вплоть до самопожертвования, чтобы спасти больных сотоварищей. Я думаю, что это послужит примером для англичан будущего поколения и что родина должна помочь тем, кого мы оставляем оплакивать нас. Я оставляю свою бедную девочку и вашего крестника, Уилсон оставляет вдову, а Эдгар Эванс тоже вдову в очень бедственном положении. Сделайте все возможное для признания их прав. Прощайте. Я совершенно не боюсь конца, но грустно утратить многие скромные радости, которые я планировал на будущее во время долгих переходов. Я не оказался великим исследователем, но мы совершили величайший поход, когда‑либо совершенный, и подошли очень близко к крупному успеху.

Прощайте, мой дорогой друг.

Ваш навеки Р. Скотт

Мы в отчаянном состоянии, отмороженные ноги и т. д. Нет топлива, и далеко идти до пищи, но вам было бы отрадно с нами в нашей палатке слушать наши песни и веселую беседу о том, что мы станем делать, когда дойдем до дома на мысе Хижины.

Позднее. Мы очень близки к концу, но не теряем и не хотим терять своего бодрого настроения. Мы пережили в палатке четрехдневную бурю, и нигде нет ни пищи, ни топлива. Мы намеревались было покончить с собой, когда положение вещей окажется таким, как сейчас, но решили умереть естественной смертью на посту.

Умирая, прошу вас, дорогой мой друг, быть добрым к моей жене и ребенку. Окажите мальчику помощь в жизни, если государство не захочет этого сделать. В нем должны быть заложены хорошие начала. Я никогда не встречал за всю жизнь человека, которым бы восхищался и которого любил бы больше вас, но я никогда не мог показать вам, как много значила для меня ваша дружба, потому что вам приходилось многое давать, а мне — ничего.

Достопочтенному сэру Эдгару Спейеру

16марта 1912 г., 79,5° широты

Дорогой мой сэр Эдгар!

Надеюсь, это письмо дойдет до вас. Боюсь, что нам приходится умирать, а это поставит экспедицию в скверное положение. Но мы были у полюса и умрем как джентльмены. Жалею только оставляемых нами женщин.

Благодарю вас тысячу раз за вашу помощь и поддержку и вашу великодушную доброту. Если этот дневник будет найден, то он покажет, как мы помогали умирающим товарищам и боролись до самого конца. Я думаю, это покажет, что дух мужества и способность переносить страдания не покинули нашу расу…

Уилсон, лучший из людей, когда‑либо существовавших, многократно жертвовал собой ради больных товарищей по экспедиции.

Я пишу ко многим друзьям в надежде, что письма дойдут до них когда‑нибудь, после того как нас найдут в будущем году.

Мы почти что справились с невзгодами, и очень жаль, что из этого ничего не вышло, но потом я почувствовал, что мы переоценили свои силы. Никого не приходится винить, и я надеюсь, что не будет предпринято никаких попыток в смысле указаний на отсутствие поддержки нам.

Прощаюсь с вами и вашей милой женой.

Ваш навеки Р. Скотт

Вице‑адмиралу сэру Фрэнсису Чарлзу Бриджмэну

Дорогой мой сэр Фрэнсис!

Боюсь, что мы строимся к расчету: не выскочить. Пишу несколько писем в надежде, что они будут когда‑нибудь доставлены. Хочу поблагодарить вас за дружбу, которой вы меня награждали в последние годы, и сказать вам, как мне было чрезвычайно приятно служить под вашим руководством. Хочу сказать вам, что я не был слишком стар для этой работы. Первыми сдали люди более молодые… В конце концов мы показали хороший пример своим соотечественникам, если не тем, что попали в скверное положение, так тем, что встретили его как мужчины, оказавшись в нем. Мы могли бы справиться, если бы бросили заболевших.

Прощайте.

Ваш навеки Р. Скотт

Простите за почерк, сейчас ‑40°, и так было почти целый месяц.

Вице‑адмиралу сэру Джорджу ле Клерк Эджертону

Дорогой мой сэр Джордж!

Боюсь, что с нами кончено, — но мы были у полюса и совершили длиннейшее путешествие из когда‑либо известных.

Надеюсь, что письма дойдут когда‑нибудь по назначению.

Побочные причины того, что нам не удалось вернуться, объясняются болезнью различных участников похода, но истинной причиной, задержавшей нас, является ужасная погода и неожиданный холод к концу путешествия.

Этот переход через Барьер был в три раза ужаснее, чем все пережитое нами на плоскогорье.

Тут никто не виноват, но результат опрокинул все мои расчеты, и мы находимся здесь немного больше чем в 100 милях от базы и доживаем последние минуты.

Прощайте. Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы мою вдову обеспечили, поскольку это будет зависеть от морского ведомства.

Р. Скотт

Мистеру Дж. Дж. Кинсей — Крайстчерч

24 марта 1912 года

Дорогой мой Кинсей!

Боюсь, что с нами покончено — четырехдневная пурга, как раз когда мы собирались идти к последнему складу. Мои мысли часто обращались к вам. Вы были верным другом. Вы доведете экспедицию до конца, уверен в том.

Мысли мои— о моей жене и сыне. Сделаете ли вы для них, что сможете, если страна не сделает?

Мне хочется, чтобы у мальчика была удача в жизни, но вам достаточно хорошо известны мои обстоятельства.

Если бы я знал, что жена и мальчик обеспечены, то не очень бы сожалел, оставляя мир этот, потому что я чувствую, что стране не приходится нас стыдиться— наше путешествие было величайшим из всех известных, и ничто, кроме совершенно исключительного невезения, не заставило бы нас потерпеть неудачу при возвращении. Мы были у Южного полюса, как и намеревались. Прощайте. Приятно вспоминать вас и вашу доброту.

Ваш Р. Скотт

Были найдены также письма, адресованные матери Скотта, его жене, шурину и еще нескольким друзьям. Из этих писем приводятся следующие выдержки:

«…Жалко, что счастье нам не улыбнулось, потому что наше снаряжение было правильным до самых мелочей.

Я не буду страдать физически и оставляю этот мир свободным от лямки и полным отличного здоровья и сил.

С того времени, как я писал приведенные выше строки, мы оказались в 11 милях от своего склада, с одним приемом горячей пищи и с двухдневным запасом холодной. Мы справились бы с невзгодами, не задержи нас на четыре дня ужаснейшая буря. Я полагаю, что шансов на спасение нет. Мы решили не убивать себя, но бороться до конца, пробиваясь к этому складу, но в борьбе этой наступил безболезненный конец.

Заинтересуй мальчика естественной историей, если сможешь; это лучше, чем игры. В некоторых школах это поощряется. Я знаю, ты будешь держать его на чистом воздухе.

Больше всего он должен остерегаться лености, и ты должна охранять его от нее. Сделай из него человека деятельного. Мне, как ты знаешь, приходилось заставлять себя быть деятельным — у меня всегда была наклонность к лени.

Как много я мог бы рассказать тебе об этом путешествии! Насколько оно было лучше спокойного сидения дома в условиях всяческого комфорта! Сколько у тебя было бы рассказов для мальчика! Но какую приходится платить за эту цену!

Скажи сэру Маркхэму, что я часто его вспоминал и ни разу не пожалел о том, что он назначил меня командовать «Дискавери».

ПОСЛАНИЕ ОБЩЕСТВУ

Причины катастрофы не вызваны недостатками организации, но невезением в тех рискованных предприятиях, которые пришлось предпринимать.

1. Потеря конного транспорта в марте 1911 года заставила меня двинуться в путь позже, чем я предполагал, и вынудила нас сократить количество перевозимых грузов.

2. Непогода во время путешествия к полюсу и особенно продолжительная буря на 83° ю. ш. задержала нас.

3. Мягкий снег на нижних подступах к леднику опять‑таки понизил нашу скорость.

Мы настойчиво боролись с этими досадными обстоятельствами и победили их, но это сказалось на уменьшении нашего продовольственного резерва.

Каждая мелочь нашего пищевого довольствия, одежда и склады, устроенные на внутреннем ледниковом щите и на протяжении всех этих долгих 700 миль до полюса и обратно, были продуманы в совершенстве. Передовой отряд вернулся бы к леднику в прекрасном состоянии и с излишками продовольствия, если бы не вышел из строя, к нашему изумлению, человек, гибели которого мы меньше всего могли ожидать. Эдгар Эванс считался сильнейшим человеком из всего отряда.

Глетчер Бирдмора не труден в прекрасную погоду, но на обратном пути у нас не было ни единого действительно хорошего дня. Это обстоятельство в связи с болезнью товарища невероятно осложнило наше и без того трудное положение.

Как я уже говорил в другом месте, мы попали в область ужасно неровного льда, и Эдгар Эванс получил сотрясение мозга. Он умер естественной смертью, но оставил наш отряд в расстройстве, а осень неожиданно быстро надвигалась.

Но все вышеперечисленные факты были ничто по сравнению с тем сюрпризом, который ожидал нас на Барьере. Я настаиваю на том, что меры, принятые нами для возвращения, были вполне достаточны и что никто на свете не мог бы ожидать той температуры и состояния пути, какие мы встретили в это время года. На плоскогорье на широте 85–86° мы имели ‑20°, ‑30°. На Барьере на широте 82°, на 10 000 футов ниже, у нас было довольно регулярно днем ‑30°, ночью ‑47°, при постоянном противном ветре во время наших дневных переходов. Ясно, что эти обстоятельства произошли совершенно внезапно, и наша катастрофа, конечно, объясняется этим внезапным наступлением суровой погоды, которая как будто не имеет никакого удовлетворительного объяснения. Я не думаю, чтобы кому‑либо когда‑либо приходилось переживать такой месяц, который пережили мы! И мы все‑таки справились бы, несмотря на погоду, если бы не болезнь второго нашего сотоварища — капитана Отса и не нехватка горючего на наших складах, причину которой я не могу понять, и, наконец, если бы не буря, налетевшая на нас в 11 милях от склада, где мы надеялись забрать свои последние запасы. Право, едва ли можно ждать большего невезения — это был последний удар. Мы прибыли на 11‑ю милю от нашего старого лагеря Одной тонны с горючим на одну последнюю еду и с запасом пищи на два дня. В течение четырех суток мы не в состоянии были оставить палатку — буря воет вокруг нас. Мы ослабели, писать трудно, но я, лично, не жалею об этом путешествии. Оно показало, что англичане могут переносить лишения, помогать друг другу и встречать смерть с такой же величавой храбростью, как и в былое время. Мы шли на риск, мы знали, что идем на риск. Обстоятельства повернулись против нас, и поэтому у нас нет причин жаловаться. Нужно склониться перед волей провидения с решимостью делать до конца то, что в наших силах. Но если мы пожелали отдать свои жизни за это дело, ради чести своей родины, то я взываю к своим соотечественникам с просьбой позаботиться о наших близких.

Если бы мы остались в живых, то какую бы я поведал повесть о твердости, выносливости и отваге своих товарищей!

Мои неровные строки и наши мертвые тела должны поведать эту повесть, но, конечно, конечно же, наша великая и богатая страна позаботится о том, чтобы наши близкие были как следует обеспечены.

Р. Скотт

Комментарии

В первой трети XX в. оригинальнейший писатель Стефан Цвейг опубликовал сборник новелл, исторических миниатюр, как сказано в подзаголовке, с необычным названием «Звездные часы человечества». Каждый такой час не только точно назван и указан, но и определен, с каким событием он связан. Одна из новелл, миниатюр озаглавлена «Борьба за Южный полюс» и рассказывает о трагедии Роберта Скотта, о его последних письмах. И почти в эти же годы читатели знакомятся с миниатюрой (скорее эссе), которую создал не менее известный писатель Лион Фейхтвангер «Путешествие к полюсу». В этом рассказе основное внимание уделено исследователю, путешественнику норвежцу Роалю Амундсену, но одновременно, хоть и в очень сжатой форме, сказано о трагедии Роберта Скотта. Появление этих произведений двух столь разных авторов не случайно.

Дело в том, что в 1912 г. трагически завершилась вторая экспедиция английского полярного исследователя капитана Роберта Фалькона Скотта и его спутников в Антарктику, к Южному полюсу. Дневники и письма Роберта Скотта к родным, друзьям, к английскому обществу были найдены на груди замерзшего полярного исследователя. В них запечатлена трагедия сильных, умных людей, и одновременно это повествование о том, как должны бороться с трудностями, стремиться их преодолеть настоящие мужественные люди.

Путешествие к Южному полюсу норвежской экспедиции, возглавляемой прославленным полярником Роалем Амундсеном, и английской, руководимой Робертом Скоттом, привлекло внимание всего мира. Опубликованные в Англии, на родине Роберта Скотта, в 1913 г., почти сразу же после трагедии, два тома материалов, включали все дневники Скотта, прощальные письма, а также вспомогательные документы (отчеты других участников экспедиции). Это издание вышло под названием «Scott's Last Expedicion» («Последняя экспедиция Скотта»). Первый том составили все бумаги Р. Скотта (его дневники, письма), второй — материалы других членов экспедиции.

Дневники Роберта Скотта, его последние письма неоднократно были переизданы на английском языке, а также опубликованы на других языках.

В России дневниковые записи Р. Скотта на русском языке появились до 1917 г. под названием «Дневник капитана Р. Скотта» (перевод с англ. З. А. Рагозиной; книгоиздательство «Прометей», без указания года издания). Второе издание этого перевода, несколько дополненного, было осуществлено в 1934 г.

Следует отметить, что эти издания не удовлетворяли ни научным, ни переводческим требованиям. Фактически читатель лишь получал представление о дневниках Роберта Скотта. Только в 1955 г. Географгиз выпустил полноценный том, на титуле которого было напечатано «Последняя экспедиция Скотта», под редакцией, со вступительной статьей и комментариями Н. Я. Болотникова. При подготовке этого издания переводчиком В. А. Островским была произведена сверка русского текста с первым томом английского двухтомника 1913 г. В результате были восстановлены многие опущенные фрагменты дневников, содержавшие интересные, значимые подробности жизни и деятельности членов экспедиции, исправлены неточности в переводе, а также в использовании специальной терминологии. Что немаловажно, в издании 1955 г. был произведен перевод градусов по Фаренгейту на общепринятую ныне систему градусов по Цельсию. Эти сведения даны в квадратных скобках. Таким образом, читатель получил наиболее полное издание дневников и прощальных писем Роберта Скотта на русском языке: были упущены лишь некоторые примечания английского редактора, не столь значимые для современного читателя.

Новое, настоящее издание полностью воспроизводит текст в переводе издания 1955 г. со всеми его особенностями.

В конце комментариев помещена таблица перевода английских мер в метрические, что позволит в случае необходимости уточнить те или иные данные в тексте дневников Роберта Скотта.

Иллюстрации и карты взяты из издания 1955 г., а также из других книг, посвященных Роберту Скотту и его экспедициям в Антарктику.

Список участников Британской антарктической экспедиции 1910–1913 гг.

Береговая партия

В издании 1955 г. есть интересное примечание, в котором сказано, что в прежних русских публикациях дневников Роберта Скотта по каким‑то причинам не упоминается фамилия нашего соотечественника конюха Антона Омельченко. В этом же примечании приведены некоторые сведения о каюре, погонщике собак, Дмитрии Герове (в англ. издании Geroff), а также об Антоне Омельченко. Есть основания предполагать, что Геров (Горев) был уроженцем Обского Севера, где, видимо, были куплены для экспедиции ездовые собаки. А. Омельченко до участия в экспедиции предположительно жил на Дальнем Востоке в районе Харбина, так как лошади были куплены там.

Перевод английских мер в метрические

Галлон — 4,546 литра

Миля морская — 6080 футов, или 1852 метра

Миля уставная (статутная) — 1760 ярдов, или 1609 метров

Фут — 12 дюймов, или 30,5 сантиметра

Ярд — 36 дюймов, или 3 фута, или 91,5 сантиметра

Дюйм — 25,4 миллиметра

Морская сажень — 1,83 метра

Тонна «длинная» — 1,016 тонны

Центнер — 50,8 килограмма

Фунт коммерческий — 453,6 грамма

Унция — 29,8 грамма

Для перевода градусов Фаренгейта в градусы Цельсия следует из данного количества градусов Фаренгейта вычесть 32 и остаток помножить на 5/9. Например: 212 °Ф = (212 — 32) х 5/9 = 100 °C; 180 °Ф = (180 — 32) х 5/9 = 82,2 °C.

Примечания

1

Корабль «Терра-Нова» во время плавания из Англии в Новую Зеландию вынужден был в порту Литлтон стать в док из-за пробоины в корпусе.

2

Миллер (М. J. Miller) — мэр города Литлтон.

3

Фалстем — составная часть форштевня (см. 7) деревянного судна.

4

Уайт (Wyatt) — управляющий делами экспедиции.

5

Командой Андерсена Р. Скотт называет рабочих литейного завода фирмы «Джон Андерсен и сын» в Литлтоне, которые принимали участие в починке корабля.

6

Штевень — наиболее прочные части корпуса, которыми заканчивается набор судна в носу и корме, т. е. форштевень и ахтерштевень.

7

Бак — надстройка в носовой части палубы, идущая от форштевня.

8

На трехмачтовом судне различаются: фок-мачта — передняя; грот-мачта — вторая от носа судна; бизань-мачта — самая задняя мачта.

9

В приложении к английскому изданию книги приводится список средних школ Англии с указанием, на пожертвования какой из них была приобретена та или иная собака в районе устья Оби. В приложении указаны английские и русские клички собак. Но Р. Скотт в своих дневниках называет собак русскими кличками, так как английские клички, видимо, не закрепились, ибо каюром был русский человек Д. Геров. В этом же приложении дан и список лошадей с указанием тех людей, которые пожертвовали деньги на их закупку.

10

Грузовая марка — знак (ряд горизонтальных линий) на обоих бортах судна в середине его длины, показывающий предельно допустимое погружение судна в зависимости от времени года и района плавания.

11

Кинсей (Kinsey) — друг Р. Скотта, его доверенное лицо в Новой Зеландии.

12

Узел морской — единица измерения длины, расстояние, проходимое судном за полминуты (равен 1/120 мили). Выражение «скорость 10 узлов» означает «скорость 10 миль в час».

13

Ют — часть палубы от бизань‑мачты до конца кормы.

14

Румб — в морской навигации 1/32 часть горизонта. Картушка (кружок, прикрепленный к магнитной стрелке или стрелкам компаса) разделена на 32 румба и, как всякая окружность, на 360°. Компасные румбы отсчитываются от севера к востоку.

15

Марсель, кливер, стаксель — названия парусов.

16

Здесь и далее тексты, заключенные в кавычки без указания источника, взяты редактором английского издания из частной переписки Р. Скотта.

17

Шкафут — часть палубы между фок— и грот-мачтами.

18

Грот-марсель — второй снизу прямой парус на грот-мачте.

19

Грот‑марсель — второй снизу прямой парус на грот-мачте.

20

Фальшборт — верхняя часть борта судна; борт выше верхней палубы.

21

Салинг — решетчатая площадка, прикрепленная на месте присоединения стеньги (рангоутное дерево, служащее продолжением мачты) с брам‑стеньгой (продолжение стеньги).

22

Киты Balaenoptera Sibbaldi (иначе голубые или синие киты) — блювалы (современное название Balaenoptera musculus L.), действительно самые большие животные. Длина их достигает 35 метров, масса — более 100 тонн.

23

Паковые льды — многолетние морские льды.

24

Лот — прибор для измерения глубин и взятия образцов грунта со дна моря.

25

Глобигериновый ил — глубоководный морской осадок из скоплений известковых остатков микроорганизмов в виде раковинок корненожек (фораминифер) из рода глобигерин.

26

Тюлень‑крабоед — распространенный в антарктических водах представитель настоящих тюленей. Обитает в паковых льдах. Питается в основном ракообразными, отсюда произошло название животного. Подвижен и ловок.

27

Собачья вахта, или «собака» — капитанская вахта с полуночи до 4 ч утра.

28

Сало (sludgy) — термин русских поморов, вошедший в науку. Под ним подразумевается первоначальная форма льдообразования: тонкая ледяная пленка, сливающаяся с поверхностью воды и покрывающая море матовыми пятнами или полосами, по виду напоминающими масляные.

29

Вывод Р. Скотта неясен. Видимо, здесь допущена какая‑то ошибка в показаниях глубин и температуры воды.

30

Морские леопарды — один из видов антарктических тюленей. Они очень проворны, длина туловища достигает 4 метров, средний вес — 500 килограммов. Окраска тела серовато‑коричневая с яркими черными и желтыми пятнами. На берег выходит редко, ведет одинокий образ жизни. Питается рыбой, пингвинами, иногда нападает на тюленей.

31

Пингвины Адели — характерные для Антарктики представители морских птиц: высота — 60–80 сантиметров, масса — до 7 килограммов; голова, шея, спина и ласты — синевато‑черного цвета, грудь и брюхо — белые, клюв и лапы — черные. Признаки этого вида — черное горло и снежно‑белое колечко вокруг глаз.

32

Бриз — слабый прибрежный ветер, дующий днем с моря на нагретый берег, а ночью с охлажденного побережья на море.

33

Зимовочная сухопутная партия Р. Скотта делилась на три партии: южная (под начальством Р. Скотта) должна была достигнуть Южного полюса; западная (возглавляемая геологом Гриффисом Тэйлором), располагаясь на мысе Эванса, должна была изучить ледники и хребет Земли Виктории; восточная (возглавляемая лейтенантом Кэмпбеллом) «не смогла высадиться на Земле короля Эдуарда, была переправлена судном „Терра Нова“ на северную часть Земли королевы Виктории и стала, таким образом, известна под названием северной партии…»

34

Виндзейль — длинный парусиновый рукав, в него вставлены деревянные или металлические обручи. Используется для вентиляции внутренних помещений корабля.

35

Воронье гнездо — бочка, укрепляемая на салинге фок-мачты, в которой находится наблюдатель.

36

Диатомеи — микроскопические водоросли желто‑бурого цвета, важнейшие организмы планктона, ценный источник пищи живого населения моря. Распространены в пресных и морских водах.

37

Косатка (Orga gladiator), или кит‑убийца, — представитель дельфиновых из подотряда зубатых китов, встречающийся во всех морях и океанах. Прожорливый хищник, питающийся мелкими дельфинами, ластоногими, рыбой. Самцы достигают 10 метров длины, самки — 7 метров. Название получил от спинного плавника, имеющего изогнутую форму косы или сабли. Плавник у самцов до 2 метров высоты, у самок — вдвое меньше.

38

Гитовы — снасти, служащие для уборки парусов. Взять на гитовы — подобрать парус гитовами.

39

Континентальный шельф, материковая отмель, — продолжение прибрежной части материка, покрытое мелким морем (до 200 метров и более). Граница шельфа Антарктиды простирается вдоль изобаты примерно на 500 метров. Ширина его в среднем для всего континента около 150 километров.

40

Поворот оверштаг — поворот судна, идущего под парусами против ветра.

41

Белобрюхий кит — речь идет о сельдяном ките (финвале) из подсемейства полосатиков — втором по величине и самом многочисленном представителе крупных китов.

42

В книге Э. Шеклтона «В сердце Антарктики» дается объяснение Ледникового языка (Шеклтон его называет Языком глетчера): «Язык глетчера — это весьма замечательное ледниковое образование, — ледник выдается там в море, спускаясь с юго‑западных склонов вулкана Эребуса. Он имеет длину около 8 км, тянется с востока на запад, утончаясь постепенно к морю, и достигает в том месте, где спускается с суши, около 100 км ширины; лед в нем сильно сдавлен и пронизан трещинами по всей своей поверхности, он поддерживается в пловучем состоянии на глубокой воде и представляет собой явление природы все еще довольно таинственное. Язык глетчера находится примерно в 13 км к северу от мыса Хижины, а до мыса Ройдс от него около 20 км к югу».

43

Швартов — трос (или цепь), с помощью которого судно привязывается к берегу, пристани или к другому судну.

44

Припай — неподвижный морской лед, примерзший к берегам.

45

Анемометр — прибор для определения силы ветра (сила ветра в 20 миль означает, что ветер дул со скоростью около 90 м/с).

46

Речь идет о складе припасов, устроенном экспедицией Э. Шеклтона 14 февраля 1908 г. на северной стороне Ледникового языка. «Я считал, — писал Э. Шеклтон в своей книге „В сердце Антарктики“, — не лишним устроить там склад припасов, необходимых для санных путешествий, так как таким способом мы выигрывали бы доставку их примерно на расстоянии 20 км».

47

В 1902 г. участником первой экспедиции Р. Скотта на «Дискавери» Ферраром на Наблюдательном холме мыса Хижины были установлены почвенные термометры, названные его товарищами трубками Феррара.

48

Крест Винса был воздвигнут в 1904 г. на мысе Хижины участниками первой экспедиции Р. Скотта в память своего товарища — Винса, погибшего во время пурги.

49

Этот, как мы его назвали, «Южный тракт» являлся единственно возможным сообщением между новой зимовкой на мысе Эванса и мысом Хижины, где экспедицией на «Дискавери» был построен дом. Крутые горные стремнины и изрытые трещинами ледяные скаты острова Росса делали сухопутный переход невозможным. По прибрежному же льду под утесами и вдоль ледяных обрывов путь был гладкий, кроме одного места, где пересекал его глетчер. Там надо было перелезать через самый глетчер, через нагромождения старого льда в бухтах и молодого, державшегося всего один сезон, морского прибрежного льда. Отсюда ясно, как важно было до вскрытия берегового льда перебраться по этому ненадежному участку пути. Ожидать, пока уйдет весь лед и судно получит возможность пройти под парусами к мысу Хижины, значило потерять много времени. Случилось же так, что лед тронулся на следующий день после того, как лошади прошли по нему.

50

Губки, исоподы, пентоподы, креветки, кораллы, кефалодиски — мелкие морские животные.

51

Современная географическая миля равна 7420 метрам. Р. Скотт, определяя пройденное расстояние в географических милях, видимо, имел в виду так называемую уставную (статутную) милю, равную 1760 ярдам, или 5280 футам, или 1609 метрам.

52

В английском издании в этом месте сделаны примечания, в которых приводится отрывок из дневника Уилсона: «Кроме того, наблюдались бесчисленные оседания. Корки ломались над образовавшимися под ними пустотами. На больших пространствах происходило оседание на 1/4 дюйма, сопровождавшееся своеобразным хрустом или звуком, похожим на приглушенный выстрел. Вожак моей упряжки Старик — самая умная и хорошая собака из всех — каждый раз, как кто‑нибудь проваливался рядом с ним, решал, что под коркой находится кролик, прыгал на это место передними лапами и зарывал нос в снег. Движение это производилось с необыкновенной быстротой и никогда не задерживало упряжку, но было в высшей степени забавным. У меня есть еще смешная маленькая собака Макака. Она не велика, но очень резва и очень работящая. Она впряжена в паре с толстой, ленивой и весьма прожорливой черной собакой по имени Нугис. Во время каждого перехода веселая маленькая Макака нет‑нет да заметит, что Нугис не тянет, перескочит через постромки, куснет Нугиса, и вот она уже снова на своем месте, раньше чем жирная собака сообразит, в чем дело».

53

Т. В. Эджворт Дэвид — профессор Сиднейского университета, геолог, участник экспедиции Э. Шеклтона.

54

Гурий — опознавательный знак, сложенный из камней или снежных кирпичей.

55

От лагеря № 15, или, как назвали его исследователи, лагерь Одной тонны, Скотт, Уилсон, Мирз и Черри‑Гаррард отправились назад на собаках до Безопасного лагеря (№ 3). Найдя там все в порядке, Скотт оставил Уилсона и Мирза с собаками, сам же с Черри‑Гаррардом возвратился в Угловой лагерь, захватив еще припасов для склада, в надежде встретить Боуэрса с арьергардом.

56

Р. Скотт не верил в возможность достижения полюса на собаках, надеясь только на силы и выносливость, свои и спутников. В этом крылась одна из причин неудач экспедиции.

57

В эти два дня Боуэрс, Отс и Гран с пятью лошадьми благополучно достигли Безопасного лагеря.

58

Как указывает редактор английского издания (опираясь на текст дневника Уилсона), зимовщики нашли в доме кучу смерзшихся старых журналов и иллюстрированных изданий. Они их аккуратно оттаяли, высушили и в результате получили много интересного чтения.

59

Дифракция света — отклонение световых лучей от прямолинейного распространения при прохождении сквозь узкую щель или около какого‑нибудь малого по размеру или резкого препятствия.

60

Рефракция — преломление светового луча.

61

Гексагональная (шестиугольная) и тетрагональная (квадратная) системы кристаллизации; в кристаллографии — совокупность видов симметрии, характеризующихся: первая — постоянным присутствием одной оси симметрии шестого или третьего порядка; вторая — одной четвертой оси симметрии.

62

Критический угол рефракции — наименьший угол падения светового луча, при котором наблюдается полное внутреннее отражение.

63

Аррениус Сванте Август (1859–1927) — шведский физико‑химик, автор ряда исследований по астрономии и астрофизике. Автор теории электролитической диссоциации, которая принадлежит к числу величайших обобщений химии XIX в. Аррениусу принадлежат важные открытия в области учения о скоростях химических реакций, им дано уравнение, связывающее скорость реакции с температурой (уравнение Аррениуса). Лауреат Нобелевской премии (1903 г.). Р. Скотт упоминает о теории Аррениуса. В ней говорилось, что полярные сияния вызываются действием на земную атмосферу заряженных пылинок, которые отталкиваются от Солнца световым давлением, приобретая при этом и определенное направление и большие скорости.

64

Биркеланд Христиан (1867–1917) — норвежский физик, профессор университета в Христиании (Осло), участник норвежских экспедиций по исследованию полярных сияний (1899–1900 гг., 1902–1903 гг.). Автор теории об активном воздействии Солнца на верхние слои земной атмосферы посредством особого излучения. По его теории полярные сияния возбуждаются потоками заряженных частиц, извергаемых отдельными «активными» зонами поверхности Солнца и вторгающихся в верхние слои земной атмосферы.

65

Штёрмер Карл Фредерик (1874–1957) — норвежский математик и геофизик, автор математической теории полярных сияний. Произвел сложный анализ путей, по которым быстро летящие электроны, испускаемые Солнцем и попадающие в верхние слои атмосферы, могут двигаться в магнитном поле Земли.

66

Эффлорисценция — выветривание кристаллической соли из морской воды на поверхности льда при быстром понижении температуры.

67

Протозои — простейшие, тип одноклеточных животных.

68

Асцидии — класс морских хордовых животных подтипа оболочников.

69

Дом, построенный экспедицией Шеклтона на «Нимроде».

70

Эндопаразиты — вирусы, бактерии, простейшие, паразитирующие в различных органах и тканях растений и животных; противополагаются эктопаразитам, обитающим на поверхности животного или растительного организма.

71

Нематоды — глисты из группы круглых червей, паразиты растений, животных и человека; трематоды — из группы глистов‑сосальщиков класса паразитических плоских червей.

72

Аткинсон ошибается: безвредных паразитических червей, по данным современной науки, в природе не существует.

73

Трипаносомы — род простейших микроскопически малых паразитных животных из класса жгутиковых. Распространены главным образом в тропических областях. Сонную болезнь вызывает передаваемая мухой цеце так называемая гамбийская трипаносома.

74

Циста — временная форма существования многих одноклеточных растений и животных, имеет защитную оболочку, которая также называется цистой. Некоторые простейшие могут существовать в неблагоприятных условиях в форме цисты несколько лет.

75

Менделизм — учение о закономерностях наследственности, положившее начало генетике как науке. Основоположником считается австрийский монах Грегор Иоганн Мендель (1822–1884).

76

Речь идет об экспериментальных работах американского биолога Жака Лёба (1859–1924) в области искусственного партеногенеза (девственного размножения).

77

Тюлень Уэдделла (Ведделла) — наиболее многочисленный и широко распространенный из четырех видов настоящих тюленей Антарктики. Крупный, длиной 2,5–3 м, очень мирный и непугливый зверь. Получил название по имени английского китобоя Джеймса Уэдделла, открывшего этот вид тюленей в 1823 г., во время плавания в антарктических водах.

78

Копеподы — мелкие животные отряда веслоногих из класса раков, тип членистоногих. Живут в пресной и соленой воде.

79

Подразумевается книга шведского полярного мореплавателя Нильса Адольфа Эрика Норденшельда (1832–1901) «Путешествие вокруг Европы и Азии на пароходе „Вега“ в 1878–1880 гг.». На русском языке выдержала несколько изданий.

80

Белло Жозеф Рене — лейтенант французского флота, участник английской экспедиции В.Кеннеди (1851), посланной в числе других экспедиций на поиски пропавшей экспедиции Джона Франклина.

81

Рёскин Джон (1819–1900) — английский писатель и искусствовед, професор Оксфордского университета, идеолог прерафаэлитов. Произведения Рёскина о проблемах культуры отличаются изысканностью слога.

82

Инверсионный градиент — изменение температуры воздуха на единицу высоты при инверсии (обратном распределении температуры, возрастании температуры с высотой).

83

Нунатаки (эскимосск.) — отдельные скалы или вершины, выступающие над поверхностью ледника. Наиболее типичны для периферии ледниковых покровов Гренландии и Антарктиды.

84

Эрратические валуны — обломки горных пород, принесенные ледником.

85

Адиабатический градиент — изменение температуры на единицу высоты, которое устанавливается в поднимающихся или опускающихся массах воздуха при отсутствии теплообмена с соседними воздушными массами.

86

Белчер Эдуард (1799–1877) — английский мореплаватель, исследователь Ново‑Гебридских островов и архипелага Бисмарка. В 1852–1854 гг. возглавлял одну из морских экспедиций, отправленных на поиски Дж. Франклина.

87

Свердруп Отто (1854–1930) — норвежский полярный исследователь, капитан экспедиционного судна Фритьофа Нансена «Фрам», впервые совершившего дрейф через Центральный полярный бассейн (1893–1896 гг.), участник ряда полярных экспедиций, в том числе и советских.

88

Все расчеты произведены в английских мерах веса (см. таблицу на с. 558).

89

Восхищение Р. Скотта мужеством Уилсона и его спутников, которые «не убоялись ужасов полярной ночи, не убоялись сразиться с невообразимыми морозами и свирепейшими снежными бурями», понятно. Но пребывание группы Уилсона на мысе Крозье было слишком кратковременным, чтобы был «пролит яркий свет» на климатологию пролива Мак‑Мурдо.

90

Пеммикан — консервированное высококалорийное кушанье, приготовляемое из мяса, жиров и других питательных ингредиентов.

91

Петихиальная сыпь — мелкие кровоизлияния на коже величиной от булавочной головки до горошины. При надавливании пальцем не исчезают.

92

Актинометр — прибор для измерения прямой солнечной радиации (излучения), основанный на превращении энергии излучения в теплоту.

93

Земля, населенная народностью лоло тибетско-бирманской группы.

94

Агломерат — рыхлое скопление различных минеральных образований, не скрепленных каким‑либо цементом: обломки горных пород, песок, вулканический пепел и т. п.

95

Сброс — смещение одного участка земной коры относительно другого в вертикальном или наклонном направлении по трещине разрыва.

96

По этой причине лагерь получил название «Бойня».

97

Дэй и Хупер, члены бывшей моторной команды, повернули обратно 24 ноября; Мирз и Дмитрий с собаками поднялись до склада на нижней части глетчера и повернули обратно 11 декабря; на юг же двинулись главная и вспомогательная партия в следующем порядке: 10 декабря вышла из лагеря «Бойня»: Сани № 1. Скотт, Уилсон, Отс и Э. Эванс. Сани № 2. Лейтенант Эванс, Аткинсон, Райт, Лэшли.

Сани № 3. Боуэрс, Черри‑Гаррард, Крин, Кэохэйн. декабря у склада на верхней части глетчера: Сани № 1. Скотт, Уилсон, Отс, Э. Эванс. Сани № 2. Лейтенант Эванс, Боуэрс, Крин, Лэшли. Аткинсон, Черри‑Гаррард и Кэохэйн отсюда вернулись обратно. января, в 150 милях от полюса: Сани № 1. Скотт, Уилсон, Отс, Боуэрс, Э. Эванс. (Прим. редактора английского издания.)

98

От Нижнего склада, устроенного Р. Скоттом в нижней части глетчера Бирдмора, Мирз и Дмитрий Геров с собачьими упряжками возвратились обратно. Остальные отправились дальше на юг в следующем порядке: сани № 1 — Скотт, Уилсон, Отс, квартирмейстер Эдгар Эванс; сани № 2 — лейтенант Эдвард Эванс, Аткинсон, Райт, Лэшли; сани № 3 — Боуэрс, Черри‑Гаррард, Крин, Кэохэйн.

99

В районе лагеря 39 был устроен еще один склад, названный «Средний глетчерный склад».

100

22 декабря утром из лагеря 43 (85°7 ю. ш., 163°4 в. д.) возвратились обратно Аткинсон, Райт, Черри-Гаррард и Кэохэйн. К Южному полюсу продолжали путь Скотт, Уилсон, Отс, квартирмейстер Эдгар Эванс — с санями № 1; лейтенант Эдвард Эванс, Боуэрс, Крин, Лэшли — с санями № 2.

101

Арроурот — крахмал, получаемый вымыванием из корневищ некоторых тропических растений.

102

Этот склад получил название «Полуторный градус».

103

Недостаток керосина на складах, что привело к роковой развязке, объясняется не ошибочным расчетом потребности в горючем, а тем, что под влиянием низких температур кожаные прокладки в банках с керосином сжались, герметичность укупорки нарушилась и часть горючего улетучилась.

104

На обратном пути Эдвард Эванс заболел цингой и с большим трудом добрался до базы.

105

Черри-Гаррард и Геров с собачьими упряжками ожидали путешественников в лагере «Одна тонна», чтобы доставить их на базу к приходу «Терра Нова». Р. Скотт наметил срок своего возвращения на середину марта — начало апреля. Учитывая скорость, с какой возвращались другие партии, Аткинсон, замещавший на базе начальника экспедиции, решил, что группа Скотта должна достичь лагеря «Одна тонна» между 3 и 10 марта, поэтому собачьи упряжки были им отправлены раньше. Черри-Гаррарда и Герова в лагере «Одна тонна» также захватила сильная четырехдневная метель. Продовольствия у них было только на обратный путь. Им оставалось двинуться на один переход к югу, рискуя разойтись с группой Р.Скотта, либо ждать в лагере, куда Скотт должен был обязательно прийти. Черри-Гаррард принял решение дожидаться группы Р. Скотта. Лишь прождав сверх условленного срока двое суток, Черри-Гаррард и Геров отправились в обратный путь. В дороге они пережили множество невзгод, и оба едва не погибли. Геров тяжело заболел и не мог вести свою упряжку. Его привез Черри-Гаррард.

Content

Скотт Роберт Фолкон Экспедиция к Южному полюсу. 1910–1912 гг. Прощальные письма.

Ушедший в бессмертие

Глава I. По бурным морям

Последние приготовления в Новой Зеландии

Выход в море

Глава II. В плавучих льдах

Глава III. На суше

Выгрузка лошадей

Глава IV. Наше поселение

Глава V. Сооружение складов. Выступление

Глава VI. Приключения и опасности

Глава VII. В доме «Дискавери»

Глава VIII. Домашние впечатления и экскурсия

Глава IX. Работа и работники

Глава X. На зимовке. Современный стиль

Глава XI. Праздник зимнего солнцестояния

Глава XII. В ожидании партии с мыса Крозье

Глава XIII. Возвращение солнца

Глава XIV. Приготовления. Весенняя экспедиция

Глава XV. Последние недели на мысе Эванса

Глава XVI. Поход на юг. На Барьере

Глава XVII. На глетчере Бирдмора

Глава XVIII. К полюсу по горным вершинам

Глава XIX. Возвращение с полюса

Глава XX. Последняя книжка дневника

Как были найдены умершие. (По сообщению доктора Э. Л. Аткинсона)

Прощальные письма Роберта Скотта

Комментарии

Примечания