Мишель Фейбер

ЕВАНГЕЛИЕ ОГНЯ

Как и всегда, спасибо Еве

«Сосвидетелствую бо всякому слышащему словеса пророчества книги сея: аще кто приложит к сим, наложит Бог на него язв написанных в книзе сей.»

(«И я также свидетельствую всякому слышащему слова пророчества книги сей: если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы, о которых написано в книге сей.»)

Иоанн Богослов[1]

Бытие

Смотритель музея распахнул еще одну древнюю дверь, и от тела каменного льва отвалилась, словно она только этого и ждала, голова. Большая каменная голова, высеченная столетия тому назад, врезалась в пол. От удара по нему заскакали осколки керамических плиток. Голова перекатилась и улеглась у левой лапы льва, приоткрыв рот с выбитыми клыками и уставив гневный взгляд — мимо обрубка собственной шеи — в расписной потолок.

— Немыслимо, — сказал Тео, решивший, что от него могут ожидать некоего выражения благоговейного ужаса.

— Да нет, ничего немыслимого, — хмуро отозвался музейный смотритель. — Грабители пытались уволочь и голову льва тоже. Долго отламывали ее — топорами, ломами, даже из винтовок по ней стреляли. Один из них выпалил льву в шею, а пуля отскочила и попала ему в ногу. Дружки его только рассмеялись. И занялись другими экспонатами.

Тео вступил в ободранный зал, потупившись, — так, точно испытывал смирение перед могучей печалью Аллаха, взиравшего на его оскверненное святилище, — а на самом деле, пытаясь различить следы крови. В этом зале произошло убийство и, вдобавок к нему, несчастье с получившим пулю в ногу грабителем. Однако с того дня полы успели подмести, протереть. Не очень старательно, но все-таки. На полу еще оставались там и сям малюсенькие осколки стекла, крошки керамики, обрывки тканей.

Смотритель тоже пострадал от налетчиков. Голова его была обтянута неопрятной, смахивавшей на подгузник белой повязкой, с розоватым пятном не впитанной ею крови посередке. Повязка пребывала в нелепом несоответствии с его двубортным темно-серым костюмом, темно-коричневой кожей и дорогими туфлями. Зачем щеголять такой отдающей Первой мировой обмоткой, если рану можно стянуть несколькими полосками хирургического пластыря?

«Выкаблучивается» — подумал Тео, сознавая, впрочем, что проявляет безобразную черствость. Этот тип — чистопородная жертва, тут и сомневаться не в чем. Однако жертв трагических событий отделяла от прирожденных невезушников тонкая разграничительная черта. Прирожденные были людьми дьявольски неприятными, слонявшимися, шаркая ногами, вокруг тебя с жалкими физиономиями и грязными бинтами над ними. Они просто притягивали к себе беду и — война там или не война — заканчивали тем, что обзаводились ореолами незаслуженного страдания. Тео подозревал, что смотритель принадлежит именно к этой породе. Великая несправедливость войны и голова в окровавленной повязке отвечали его статусу мученика, — вот он и исполнял эту роль, как умел. Меланхолический фатализм, который журналисты привычно именуют «спокойным достоинством», сквозил в каждом его слове и движении.

«Я твою долбанную страну не разорял» — подумал Тео, — мысли этой он устыдился, но ведь менее правдивой она от того не стала. Тео был лингвистом, научным сотрудником Торонтского института классической литературы, а не каким-нибудь неотесанным солдатиком-янки. К тому же, музей ограбили сами иракцы, а вовсе не американцы.

— Здесь у нас хранились манускрипты Оттоманской империи, — сообщил смотритель скорбным, елейным, монотонным голосом. — Свитки династии Аббасидов. И подписанное Екатериной Великой издание Корана тысяча семьсот восемьдесят седьмого года.

— Как это печально, — сказал Тео.

— И глиняные таблички из Урука, одного из важнейших городов Месопотамии, с клинописным текстом, так до сих пор и не расшифрованным.

— Трагедия, — согласился Тео. «Ты только не растолковывай мне все значение Урука, — подумал он, — я, знаешь ли, не идиот.» И вообще, почему смотритель с таким упорством изъясняется на английском, хотя Тео говорил с ним по телефону на вполне пристойном арабском? Он словно бы норовит подчеркнуть унижение, которое испытал в результате созданной вторжением в его страну катастрофы.

— У нас имелись также брачные контракты седьмого века до Рождества Христова, — пожаловался смотритель и высоко, так что повязка смялась о его воротник, поднял голову. — Времен Синнахерибов.

— Ужасно, — сказал Тео. Им понемногу овладевало неприятное чувство: если он не перехватит инициативу в этом разговоре, смотритель вскоре сочтет нужным объяснить ему, что Ирак был колыбелью культуры, мирным плавильным котлом учености и терпимости еще в те времена, когда прочие народы пребывали в скотском младенчестве — и ду-бу-ду-бу-ду. Все это было чистой правдой, да только Тео не испытывал никакого желания выслушивать ее от скорбного человечка с подгузником на голове. — Однако, послушайте, мистер Мухибб, не сочтите… э-э… за бесцеремонность, но, может быть, мы займемся тем, что пока еще цело. Я, в конце концов, ради этого сюда и приехал.

— Они забрали все, все, — пожаловался смотритель и заломил руки. — Здесь не осталось ничего такого, что грабители сочли бы недостойным похищения.

Тео вздохнул. Он уже привык к подобным жалобам, охранительным заклинаниям, предназначавшимся для ушей тех, кто мог задумывать новые налеты. От визитера, желавшего выяснить, какие сокровища были все-таки спасены, какие экспонаты спрятаны в подвалах или рассованы по домам предусмотрительных служителей музея, требовалось, чтобы он завоевал доверие смотрителя, а для этого необходимы многочасовые разговоры, долгие обеды с вином, — только после них правда начнет выходить наружу, экспонат за экспонатом, и в конце концов, Тео сможет повторить щедрое предложение своего Института. А он не знал, хватит ли ему терпения на такую канитель. Начать с того, что он пытается похудеть, а долгий, состоящий из многих блюд арабский обед сведет все его старания избавиться от лишнего веса на нет. Да и настроения для того, чтобы завязывать с коллегой компанейские отношения, у него вот именно сейчас не было. Подруга Тео только-только — сорок пять минут назад — сообщила ему по мобильнику, что ей необходимо время и, главное, место для того, чтобы разобраться в своих приоритетах. Главным ее приоритетом, подозревал Тео, был суровый красавец по имени Роберт, занимавшийся фотографированием дикой природы.

— В пятницу я возвращусь в Торонто, — сказал ей Тео, поджаривавшийся по пути к музею в дорожной пробке.

— Место необходимо мне сейчас, — ответила подруга.

— Ну, э-э… я как-то не понимаю, чем могу тебе тут помешать, — сказал он. — Сама же видишь — я здесь, ты там, одна. Во всяком случае, я надеюсь, что ты…

— Мне нужно, чтобы ты понял: к твоему возвращению многое может измениться.

— Многое?

— Между нами.

— Ну так… зачем эта таинственность? Почему бы тебе не сказать мне все сейчас?

«Валяй, — думал он, — скажи, что тебе не нужен толстяк-ученый, когда ты можешь заполучить мускулистого фотографа, который выслеживает долбанных антилоп.»

— Пока мне сказать нечего. Я просто нуждаюсь во времени и месте, вот и все.

— Ладно… э-э… — он чихнул — аллергическая реакция на выхлопы дизельных двигателей, грязнивших влажный воздух, — хрен с тобой, поступай, как знаешь.

И теперь, таскаясь за смотрителем по разграбленному музею, Тео испытывал искушение сцапать его за отвороты пиджака и заорать ему в рожу: «Нужны тебе деньги или нет? Все же просто. Мы на пять лет выставляем твои сокровища в Институте, в обмен на славненькую, богатенькую программу реставрации. Под конец этих пяти лет в Ираке опять наступит мир, а у тебя будет восстановленный музей и ты получишь все твои бирюльки назад. Договорились или как?»

— Извините, — сказал смотритель и поднял палец: замереть и прислушиваться. Со стороны музейного фасада доносился какой-то стук. (Дверной звонок больше не работал, а блоки системы громкой связи выдрали из стен и все, что от нее осталось, — это обрывки проводов, свисавшие по углам с потолков.)

— Извините, — повторил смотритель. — Прошу вас, подождите немного здесь.

И он поспешил на призывный стук.

Тео присел на полированного дерева шкафчик, повалившийся набок и изрыгнувший свои картотечные ящики. Он окинул взглядом зал — пустой, если не считать останков разбитой вдребезги стеклянной витринки, нескольких древесных стружек и — в дальнем углу — неимоверно тяжелого ассирийского крылатого быка, от постамента которого несло мочой и дезинфекцией. Затем услышал, как отворилась и захлопнулась тяжелая дверь музея. Хорошо бы, выкурить, пока он ждет, сигарету. Не глупо ли сидеть вот так посреди дома, совсем недавно опустошенного грабителями и иеху, и не решаться осквернить его воздух табачным дымом?

Внезапно все окна здания взорвались. Послышались три или четыре громовых хлопка, первый из которых ударил в Тео, точно порыв ураганного ветра. Из наружного мира пахнуло яростным жаром и светом. Тео заморгал. Только очки и спасли его от ослепления. Колени Тео покрылись крошечными осколками стекла, а когда он опустил голову, чтобы взглянуть на них, такие же посыпались из его волос.

Он встал, остатки присутствия духа уберегли его от попытки смести с себя стекло голыми ладонями. Он попытался встряхнуться на собачий манер. И обнаружил, что его и так уже трясет.

Тео направился было к выходу, но тут же и передумал. С улицы неслись крики, новые громкие хлопки. Смотритель вместе с его дурацкой повязкой, наверное, разбросан сейчас по улице, по штукатурке стен и автомобилям — точно брызги грязи или еще не подсохшее граффити. Тео пожалел, что не вел себя с ним подружелюбнее, был слишком замкнутым, холодным. Как-то оно нехорошо — видеть в человеке занозу в заднице, и всего за две минуты до его гибели. Но в том-то и беда: в этой затраханной стране невозможно сказать, кто проживет еще целую вечность, до полусмерти раздражая тебя, а кто дарует тебе сейчас последние из бесценных минут своей жизни. Однако вести себя с кем-то по-доброму в этой затраханной стране попросту невозможно. Это заканчивается тем, что ты либо гибнешь сам, либо тебя заедают до смерти паразиты в человеческом облике.

Снаружи явно шла стрельба. Ирак — в этот момент его истории — переполняли легко возбуждавшиеся люди, которые либо не знали, что на карте мира есть такой город, Торонто, либо плевать на него хотели и потому, столкнувшись с молодым приехавшим из Канады мужчиной, затруднялись сообразить, какого обхождения — если не считать выстрела в грудь — он может заслуживать. Тео побежал к лестницам, находившимся в центре музея. В подвале, вспомнил он, полным-полно уборных. Вот в них — или в каком-нибудь складском помещении — он и укроется и подождет, пока все утихнет.

Проскочив половину винтовой лестницы, Тео обнаружил, что прикрепленную над нею к стене сильно беременную барельефную богиню, которой он любовался, в первый раз спускаясь в подвал, изувечил взрыв. Живот ее, — оказавшийся к удивлению Тео пустым, — треснул, точно яйцо. Тео взглянул на подвальный пол, куда упали осколки камня.

Среди осколков лежали девять неплотно спеленатых тканью папирусных свитков.

Исход

— По-моему, «Двадцать пять классических композиций кул-джаза», — сказала она, — это твой диск.

Он взглянул на нее поверх картонной коробки с вещами, которую прижимал к груди, и ответил:

— Нет, твой.

— Я его даже не слушала никогда. Ни разу.

— С этим спорить не буду, — сказал он. Оба стояли в прихожей квартиры, бывшей для них общей в течение четырех лет и восьми месяцев. Книжный шкаф, из которого он удалил свои книги, выглядел теперь почти пустым — длинные голые полки из кремового оттенка сосны с притулившейся в углу одной из них стопкой толкующих о путях самоусовершенствования книжонок в бумажных обложках. — И все-таки диск — не мой. Я купил его для тебя.

— Вот именно: ты купил, а не я.

— Это был рождественский подарок, — сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. — Я думал, что, если мы начнем с простых, понятных каждому вещей, тебе будет легче освоиться с джазом.

— Я не нуждаюсь в «простых вещах», — ответила она. — И в твоей снисходительности тоже.

Он опустил коробку на пол, вернулся к сильно попустевшему шкафичку для компакт-дисков, из которого на него взирала с корпоративным каменным безразличием подобранная Мередит музыка. Рядом с ее Брайаном Адамсом и «REO Speedwagon» зияли пустоты, которые занимали прежде его Джон Адамс и Стив Райх; трудно было поверить, что они могли простоять бок о бок почти половину десятилетия и не обжечься друг об друга. Тео вынул «25 классических композиций кул-джаза» из строя расставленных в алфавитном порядке дисков, — порядок этот выдерживался им со времени, когда они с Мередит съехались. (Диск стоял на «Р» — «разное», а не на «Д» — «джаз»; колебания, которые он испытывал, принимая это решение, Тео помнил так же подробно, как первую ночь с Мередит.) Диск так и остался запечатанным в целлофан.

— Ты даже не поинтересовалась, откуда у меня на лице порезы, — сказал он.

— Неудачно побрился? — спросила Мередит.

— Они и на носу есть, и на лбу. На некоторые придется, наверное, швы накладывать.

Она снисходительно вздохнула.

— Ладно, расскажи.

— Я был в Мосулском музее, а перед ним, на улице, взорвали бомбу. Все окна повышибало. Меня осыпало битым стеклом.

Мередит отпила кофе из чашки, которую держала в руке. Узкое запястье ее побелело, она слишком крепко сжимала чашку.

— Нечего нам было соваться в Ирак, — сказала она.

— Да, такого мнения придерживаются многие, — иронически ответил Тео. — В том числе и те, кто взорвал лимузин тамошнего политика прямо перед музеем, в котором я находился. Я потом услышал в новостях, что жену политика взрыв… э-э… распределил по множеству направлений. Голову ее нашли в вестибюле музея. Она пробила окно, точно пушечное ядро, и отскочила от стены.

На Мередит его сублимированная радость по поводу расчленения женщины никакого впечатления не произвела.

— Я говорю о том, что нам вообще туда соваться не стоило, никому из нас и ни по какой причине, — сказала она. — Ни ради войны, ни ради наведения порядка, ни с предложением денег, ни для переговоров, строительства, получения нефти, ни ради того, чтобы попадать в выпуски новостей или снимать документальные фильмы. Следовало просто предоставить их самим себе. Они были безнадежно прогнившей шайкой полоумных еще до того, как мы к ним полезли, а мы только сделали их еще более безнадежными, гнилыми и полоумными. Нам лучше убраться оттуда к чертовой матери и в следующие сто лет даже не смотреть в их сторону — пусть делают, что хотят.

От речи столь длинной у нее перехватило дыхание. На глаза навернулись слезы. Тео знал: если он сейчас поведет себя правильно, то через десять минут получит театральную вспышку гнева, которая оставит Мередит дрожащей и жаждущей утешения — в постели. Может, побыть здесь еще немного? Нет, десять минут — срок слишком долгий.

— Ладно, отнесу коробку в машину, — сказал он.

— Это твоя подружка тебя так разукрасила? — спросил, стронув машину с места, Лоуэлл.

— Что?

Дружеские отношения с Лоуэллом Тео поддерживал еще со времен университета. Достаточно дружеские для того, чтобы попросить его о помощи при переезде на холостяцкую квартиру, но не достаточно для того, чтобы растолковывать ему эмоциональные оттенки происходящего.

— У тебя все лицо изодрано, — сказал Лоуэлл.

— Да нет, это битое стекло.

— Во как.

— Пару дней назад я был в Ираке, в Мосуле, есть там такой город. Заглянул в музей. А перед ним взяли и взорвали бомбу. Покушение. Здание музея немного пострадало. И я заодно.

Лоуэлл усмехнулся:

— Ну, знаешь, если едешь отдыхать в зону боевых действий…

— Я не отдыхать туда ездил, а как представитель моего Института. Хотел договориться о перевозе сюда кое-каких произведений искусства.

— Большое разочарование.

— Да, и особенно для иракцев, которые погибли при взрыве.

— Ну, они-то к этому уже привыкли. Они же прямо на небо отправляются, так? В Рай, или в Нирвану, или как оно у них называется. Я читал об этом. По пятьдесят пылких девственниц на рыло. Это тебе не облачка да арфы.

Тео неуверенно улыбнулся. Он понимал, что Лоуэлл — не тот человек, с которым стоит делиться сведениями о великом открытии.

На заднем сиденье машины, среди книг, дисков, одежды, обуви, лежал — рядом с барахлившим «Уолкменом», которого следовало выбросить лет еще сто назад, видео камерой, велосипедным шлемом и глиняной кружкой с картинкой из комикса «Дальняя сторона» — кейс, а в нем девять свитков. Они проделывали, наконец-то, последний отрезок их долгого пути. Несколько миль, отделяющих один пригород Торонто от другого и свитки обретут покой в их новом доме.

Тео сгорал от нетерпения. Папирусы только что дырку в его кейсе не прожигали. Они походили на тайный запас порнографических картинок, просмотр которых ему приходилось раз за разом откладывать. Нет, в его влечении к свиткам ничего извращенного не было, сравнение с порнухой это так… метафора… Метафора обещаний, которые папирусы неустанно нашептывали ему с заднего сиденья — обещаний того, что они собираются с ним сделать.

В подлинности свитков сомнений он не питал — в том, то есть, смысле, что их несомненно замуровали в барельеф именно тогда, когда он был изваян, то есть почти две тысячи лет назад. Замуровали герметично и это — вместе с непонятно каким консервантом, которым была пропитана овивавшая их ткань, — позволило папирусам сохраниться в превосходном состоянии: остаться гибкими, крепкими, напрочь лишенными склонности обращаться в прах, присущей обычно древним документам. Одно уж это их свойство делало свитки очень, очень необычными. Как правило (не то, чтобы выражение «как правило» можно считать применимым к открытию свитков, которые протянули две тысячи лет, ну да ладно), такая находка порождала недолгую газетную шумиху, а затем никто о ней годами ни слова не слышал, и все эти годы группа ученых и специалистов по сохранению древностей обсуждала наилучший способ извлечения хотя бы ошметков смысла из жалкой бумажной кашицы, — пока она окончательно не рассыпалась в пыль. А обнаружение свитков столь древних, позволяющих просто-напросто развернуть их и прочитать, как последний номер «Торонто Стар», — дело попросту неслыханное.

То же, что их, написанных старательно и разборчиво человеком по имени Малх, обратившимся в первом столетии в христианство, было найдено девять, можно считать истинным чудом.

Братья и сестры, спасибо за ваши послания и молю вас простить меня за то, что вам слишком долго пришлось ждать ответа на них. Я недостоин такого терпения. Я хочу сказать этим, что человек по имени Малх заслуживает внимания не большего, чем валяющийся на улице дохлый пес; прислушивайтесь же к словам его лишь в той мере, в какой они свидетельствуют о величии Иисуса из Назарета, Мессии, Сына Божия.

В отношении прозаическом, это было не самым блестящим вступлением — особенно с точки зрения атеиста вроде Тео. Однако когда он впервые просмотрел свитки в музее Мосула, его особенно взволновало то, что они оказались написанными на арамейском. Будь это текст на египетском коптском, курдском, персидском или даже на классическом арабском (языке, на котором Тео сносно читал с помощью словарей Корана), он счел бы свитки национальным достоянием, ему, Тео, безусловно не принадлежащим. Утащить их из уже разграбленного музея, вокруг которого горели машины и поджаривались людские тела, означало бы совершить воровство. Но арамейский… арамейский был для Тео все равно что любимое дитя. Тео знал его лучше любого, практически, из обитателей Северной Америки, лучше многих ученых восточного мира. И такое совпадение: он обнаруживает, да еще и в весьма драматичный момент своей жизни, арамейский мемуар, который буквальным образом падает к его, Тео, ногам, — было слишком поразительным, чтобы махнуть на него рукой. Эти свитки предназначались для Тео. Никаких других объяснений случившееся не имело.

Если сказать правду, жизнь моя была по большей части ничего не стоившей, но ведь и жизнь любого человека, еще не узнавшего Иисуса Мессию, ничего не добавляет к ценностям мира. Первые тридцать пять лет ее представлялись мне, пока я их проживал, полными сладких побед и горьких разочарований, теперь же я вижу, что завоевывал пустоту и ничего не добился.

Покинув дом моей матери, я зарабатывал хлеб насущный так: был писцом, заполнявшим свитки пустыми словами пустых людей, кои почитали себя великими властителями, был разносчиком слухов и доносителем. Официальные звания мои выглядели иначе. Но сказанное мною сейчас правдиво описывает деяния мои.

Первая моя служба была при дворе прокуратора Валерия Грата. Голова моя уподоблялась фонарю, горевшему гордостью от того, что я служу особе столь высокой. Я переводил самые ничтожные высказывания прокуратора с римского на язык простого народа. Для высказываний более значительных у него имелись иные записчики. Три года провел я за этим занятием. Столько же пользы было бы, если бы я приложил перо мое к потоку текущих по улице нечистот и начертал бы нечто на поверхности их, изливающихся в сточную канаву. Однако я всегда жаждал подняться повыше.

Вот почти и все, что Тео удалось прочитать до сих пор, поскольку жизнь его заполняло совсем иное. Если не считать нескольких часов, которые он провел в самолетах, перелистывая потрепанные журналы и наблюдая за тем, как одетые в форму девушки исполняют символические танцы, якобы обеспечивающие безопасность пассажиров, времени для размышлений у него не было. Добраться от музея до Багдадского аэропорта это оказалось серьезным испытанием — и не одним, а одним с половиной, — пропитанным высокооктановой тревогой, бывшей, судя по всему, основным внутренним продуктом Ирака. Чего только с Тео ни случалось — или почти случалось и, останься Мередит его подругой, рассказ об этом мог бы произвести на нее сильнейшее впечатление. А то, что передряги, из которых он едва-едва выходил невредимым, были вполне рутинными, — заурядными испытаниями человека, которому хватило глупости полезть в Ирак именно сейчас, а не особого рода опасностями, с коими сопряжена армейская служба, — лишь добавляло им бросавшей Тео в дрожь экзотичности. Он мог бы поведать о них небрежно, сдержанно, с добродушной иронией, тем же, быть может, тоном, каким фотограф, снимающий дикую природу, рассказывает о встречах с кровожадным зверьем.

Ладно, хватит о Мередит. Теперь у него есть свитки, а они, благодаря скрытым в них возможностям, гораздо важнее для его жизни, чем какая-то баба. «Отношения» он может завести в любую минуту. А вот на открытие, изменяющее всю твою жизнь, натолкнуться далеко не так просто.

Некие высшие силы явно желали, чтобы свитки принадлежали ему, это, во всяком случае, сомнений не вызывало. В Багдадском аэропорту он, чувствуя, как пот заливает его подмышки, сдал чемодан при регистрации билета, решив, что тащить свитки в ручном багаже не стоит. Поставить чемодан на движущуюся ленту, с которой он мог никогда не вернуться, было пыткой, однако Тео счел, что это не так рискованно, как старания протащить папирусы на своем теле через контрольный пункт службы безопасности. Просвечивают ли сданные при регистрации чемоданы на предмет обнаружения чего-нибудь подозрительного, он не знал, а чистой воды идиотизм стояния в очереди и ожидания, когда твой ручной багаж пронижут рентгеновскими лучами, а у самого у тебя отберут тюбик зубной пасты, почти заставил его пожелать: пусть лучше просвечивают. Зачем, скажите на милость, унижать пожилую женщину, в потертой сумочке которой обнаружилась пилка для ногтей, если ничто не мешает террористу отправить набитую взрывчаткой сумку в грузовой отсек самолета? А, ладно, черт с вами. Его чемодан никто не тронул.

Пятнадцать минут, которые он провел в Афинах, ожидая, когда чемодан выползет на багажную карусель, изнурили Тео почти так же, как пробежка по горящим улицам Мосула. Однако высшие силы и тут позаботились о нем. Чемодан приехал к нему нетронутым, не вскрытым. Тео немедля купил билет на рейс до Торонто и, прилетев туда, получил еще пятнадцать минут тревожного созерцания черной дыры, над которой значилось: «Выдача багажа». И чемодан опять-таки выкатился из нее, покачиваясь: охапка пропитанных потом рубашек, штанов и носков, измятый пиджак, а под этим грязным тряпьем — величайшая археологическая находка столетия, которую он выволок из зоны боевых действий, выхватил (так сказать) из огня и привез домой.

Домой? Ну, не вполне, сначала ему и здесь пришлось повертеться. Вскоре после приземления в Торонто Тео столкнулся с каверзной проблемой: ему нужно было съехать с собственной квартиры, подыскать новую и при этом постараться не набить морду ставшей внезапно «бывшей» подруге. Именно в таких случаях усвоенная Канадой политика, не позволявшая гражданам страны владеть оружием, начинала казаться ему особенно глупой.

— Ты как, переживать особо не будешь?

Голос Лоуэлла развеял грезы, в которые погрузился Тео.

— Да нет, все в порядке, — ответил он, несколько раздраженный попыткой Лоуэлла завести деликатный мужской разговор.

— У тебя найдется чем заняться?

— Конечно. Важный перевод.

— А, понятно, — не очень уверенно отозвался Лоуэлл. Может быть, он решил, что Тео врет, а может, счел, что запереться в дерьмовой квартирке и мудохаться с чем-то, написанном на мертвом языке, — не самый умный выход из ситуации, в которую попал его друг. Наверное, Лоуэлл полагал, что самое лучшее для новоиспеченного, выставленного за дверь рогоносца — это слоняться по городу, надираться с приятелями и снимать бабцов.

— Важный во всех отношениях, — сказал Тео. — У меня такое чувство, что вот-вот откроется совершенно новая страница моей жизни.

— А, ну тогда хорошо, — просипел его друг.

Малх

Братья и сестры во Мессии! Я пишу эти слова в унизительнейшем из убожеств; надеюсь, вы прочтете их в наивысшем довольстве. Чрево мое разрывают беспрерывные боли; пища проходит через меня, не напитывая. Резь в кишках не дает мне спать. Четыре уж месяца живу я так. Кожа моя пожелтела, глаза пожелтели, волосы падают с головы моей, а из нутра, когда все вокруг тихо, доносится шум. Я расчесываю кожу мою, точно пес. Хвалите Господа! Уверен, когда бы не дело, для исполнения коего избрал он меня, я давно бы лежал мертвым во гробе!

Но довольно обо мне и недугах моих. Тело есть лишь колесница, коей правит дух наш. Не важно, что моя колесница годна только для перевозки дров, что колеса ее скрежещут, а оси скрипят. Дух мой еще восседает в ней. Хвалите Господа!

Братья и сестры, благодарю вас за вопросы, которые вы задаете мне в письмах ваших касательно правильного поведения тех, кто живет во Иисусе. Прошу вас простить мне то, что я так задержался с ответами. Вам следует знать, что с тех пор, как я лишился места в храме Каиафы, у меня нет постоянного пристанища. Я перебираюсь из одного дома в другой подобно птичке, а правильнее сказать, крысе. Я говорю всем, что живу в доме отца моего. И это правда — в той мере, в какой я живу в доме Отца нашего небесного или ожидаю, что очень скоро переселюсь в него! Но пока я еще шныряю по земле, мне должно мириться с жилищами не столь совершенными.

Письма ваши хранятся в доме отца моего, носящего, как и я, имя Малх, я же забираю их оттуда так часто, как могу. Однако, в отличие от нашего возлюбленного Иисуса и его небесного отца, Малх и Малх никогда не жили в ладу. Теперь же, когда я лишился места в храме и в кошельке моем редко отыскивается хотя бы грош, когда лицо мое обезображено, а тело сквернит воздух вонью, лада этого стало и того меньше. Всякий раз, как я прихожу в дом его, отец обращается к тому, кто оказывается поблизости от него, будь то слуга или прохожий, говоря: Разве может он быть сыном моим? Не злая ли судьба послала мне такого сына? И много иных слов такого же рода. И лишь по окончании этой церемонии дозволяется мне переступить порог его дома и забрать письма ваши, братья и сестры. Но довольно об этом, ни слова больше. Хвалите Господа!

В последнем твоем письме, любезная Азува, ты спрашиваешь, как должно поступать, когда мужчина, который не живет в Иисусе, добивается любви женщины, которая живет в Иисусе. Не припоминаю, чтобы во время моих бесед с Фаддеем и Иаковом сообщалось мне нечто о словах, сказанных Спасителем на сей счет. Согласно Фаддею, Иисус не раз говорил, что ни один человек не войдет в Царствие Небесное иначе, как через него. Однако они, инако сказать Фаддей и Иаков, не спросили у Спасителя нашего, когда он еще не покинул нас, означает ли это, что всем добрым людям, где бы ни жили они в этом мире, ни разу не слышавшим ни одного произнесенного Иисусом слова, и уж тем более не встречавшимся с ним, путь в Царствие закрыт. Иаков верит, что это так, ибо слова Иисуса были ясны. Фаддей же с ним не соглашается, говоря, что нам надлежит изучить общее умонастроение Мессии, с каким ходил он по нашему грешному миру. Он, сиречь Иисус, нередко восхвалял праведных бедняков, украдкой наблюдал за ними и ставил их в своих поучениях в пример. Фаддей вспоминал, что в некий день, в храме, одна вдова положила в короб для пожертвований всего две медных монеты, между тем как люди богатые клали до нее намного больше. Я почти уверен, что уже рассказывал вам эту историю в предыдущем послании; память моя нынче не та, что была до того, как меня поразил недуг. Обязанности мои мне удается выполнять, лишь когда сему не препятствуют извержения скверны с обоих концов тела моего.

Но вернемся к рассказу о вдове. Фаддей усматривал в этой истории великий смысл, не ограниченный лишь замечательной жертвой, которую вдова и позволить-то себе не могла. Он заметил тогда, что Иисус отпустил ее из храма. Мессия не заговорил с ней, не приказал своим ученикам последовать за нею. Вдова жила в полном неведении о нем и, сколько Иисус ни любил ее, он позволил ей сохранить это неведение. Фаддей видел здесь доказательство того, что праведник, ничего о Иисусе не ведающий, все же не проклят. Прокляты те, кто слышал Мессию и пренебрег им. В виде дальнейшего доказательства он, сиречь Фаддей, указывал, что Мессия возвратится во всей славе его, дабы судить нас, уже очень скоро и несомненно до истечения сроков наших. Но ведь за эти сроки, сколь бы усердно мы ни свидетельствовали о нем, нам нечего и надеяться просветить более нескольких сот человек. Означает ли сие, что врата Царствия Небесного откроются лишь для нескольких сотен, а для остальных тысяч, населяющих мир, останутся затворенными?

Тут, как вспоминается мне, Фаддей и Иаков принимались спорить, возвышая голоса и размахивая руками.

Сам же я верю, что в Царствии Небесном много найдется дворов, и садов, и врат, и покоев, и что невежественные праведники будут жить в одном из таких, а воистину спасенные будут жить с нашим Спасителем во внутреннем храме. И верю в правоту Фаддея, говорящего, что те, кто слышал призыв Иисуса, но отверг его, допущены на небо не будут. И потому говорю тебе, любезная Азува, так: на женщину, которая живет в Иисусе и которой домогается влюбленный, в нем не живущий, возложено тяжкое бремя. Ибо, пока человек остается невежественным, он еще может войти в Царствие, если же он услышал твои свидетельства о Мессии, но рассмеялся тебе в лицо, то будет проклят. И значит, вера твоя должна быть воистину сильной, а иначе ты достигнешь только того, что лишишь его жизни вечной.

Я понимаю, впрочем, что со дня, в который ты отправила мне письмо твое, миновали многие недели. Жизнь требует действия, а действия следуют за желаниями. Что до совершающегося между женщиной и мужчиной, я думаю, все, бывшее еще не содеянным, когда ты писала ко мне, теперь уже содеялось и отменить его невозможно, а стало быть, я зря расходую чернила. Но пусть и так — ты задала мне вопрос, я ответил. Хвали Господа!

«Вот ведь зануда, — подумал Тео. — Законченный распродолбанный зануда.»

Час ночи в его новой квартире. Он откинулся на спинку непривычного кресла, уперся коленями в испод непривычной столешницы и вперился взглядом в компьютерный экран с застывшими на нем уже переведенными словами Малха. Свиток лежал на столе, прижатый по углам четырьмя не позволявшими ему свернуться большими, тяжелыми кофейными чашками. Пустыми, конечно. Было бы сущим кошмаром, если бы случайно пролитое кофе сделало нечитаемыми свитки, сохранявшие безупречное состояние в течение двух тысячелетий. В идеале, их следовало бы поместить между двух скрепляемых винтами пластин плексигласа, однако найти такое приспособление можно лишь в Институте, а увести его оттуда будет потруднее, чем увезти свитки из Ирака.

Тео пощипал себя за переносицу, зажмурился. Если честно, он испытывал на этом этапе работы гораздо меньший, чем ожидал, душевный подъем. Живот его переполняла плохого качества пицца, «Пепси» и осыпанные шоколадной крошкой печенья. Голова гудела, спина ныла. Он скучал по своему стоившему порядочных денег эргономичному креслу, о котором Мередит почему-то забыла напомнить ему: это твое — про «25 классических композиций кул-джаза», небось, не забыла. Во рту застрял противный привкус, оставленный не столько так называемой «здоровой пищей», сколько состоявшимся сегодня разговором с институтским начальством. То, что его едва не ухлопали в Ираке, на начальников Тео никакого впечатления не произвело, их волновали лишь деньги, потраченные, чтобы отправить его туда и вывезти оттуда — плюс то обстоятельство, что оправдать эти расходы ничем вещественным они не могли.

— Господи-боже, да ведь смотритель-то погиб! — напомнил им Тео. — Его размазало по всей улице.

— Вы могли задержаться ненадолго, — сказал один из начальников. — В Мосуле. Они назначили бы нового смотрителя. И вы смогли бы с ним договориться…

— Или с ней. — прибавил другой начальник. — Положение могло сложиться очень благоприятное. Этот… э-э… инцидент наверняка породил бы большие сдвиги. Новый смотритель стремился бы, разумеется, доказать свою решительность и компетентность.

Тео ушам своим не поверил. Мередит вечно корила его за холодность и расчетливость — посмотрела бы она на эту парочку! Хранители культуры! Гиены, снующие по полю побоища!

Хорошо еще, что он им про свитки не рассказал. Не их это дело. Вот погодите, получит он финансовую независимость и уж тогда объяснит им, куда они могут засунуть их драгоценный Институт.

Тео, сидевший посреди своей омерзительной новой квартиры, снова откинулся на спинку кресла и оно опасно скрипнуло. Ничего, скоро он купит кресло превосходного качества, точно такое же, какое зажала Мередит. Скоро он сможет купить все, что захочет. В том числе, и «Алка-Зельцер». Вообще говоря, «Алка-Зельцер» было бы неплохо купить сию же минуту, да вот магазины все уже позакрывались. Висевшая в ванной аптечка была пустой, если не считать пузыречка со смывкой для маникюрного лака, свидетельства щедрости квартирной хозяйки. А венчалось все тем, что стены квартиры были окрашены в оранжевый цвет. Ради всего святого, ну кто красит стены оранжевой краской? Японские наркоманы? Одуревшие от брошюрок «Нью-эйдж» массажистки-любительницы? Пожилые голландские педерасты? Не удивительно, что квартирка сдается за такие малые деньги. Причина не в сломанной микроволновке и работающем с перебоями душе. В оранжевых, мать их, стенах.

Он глубоко вздохнул и приказал себе успокоиться. Закурил сигарету, повернувшись спиной к свитку, — не хватало еще, чтобы случайная искра пролетела по воздуху и спалила все его будущее. Затянулся отдающей ментолом отравой, выпустил струю дыма в оранжевую стену, затянулся еще и выпустил другую. Курил он торопливо, без всякого удовольствия, как будто стоял на автобусной остановке, имея в своем распоряжении лишь пару секунд, чтобы прикончить сигарету и заскочить в автобус, пока тот не укатил без него. А закончив, воткнул окурок в недоеденную пиццу и оставил его торчать из «моцареллы».

Из колонок компьютера лилась музыка его драгоценной копии «Звездных краев» Джона Колтрейна — эфирного эквивалента мочи, которой собака помечает новую свою территорию. Никакой дом не становится домом, пока Колтрейн не оросит его звуками саксофона. Правда, «Звездные края» были увернуты почти до беззвучия — из страха побеспокоить соседей, которые этим вечером представились ему, поднеся в подарок печенье. Словно желая сказать: «Вы же не обратите в ад жизнь людей, которые угостили вас печеньем, верно?». Безумные саксофонные импровизации Трейна, соединяясь с урчанием вентилятора ПК, создавали отчасти нудный гибрид, способный, однако ж, сойти за окружающую среду.

Может, лечь спать? Но тут Тео вспомнил, что одну ночь в этой квартирке уже провел, и она ему не понравилась. Кровать поскрипывала при каждом его повороте с боку на бок. Мередит в ней отсутствовала, простыни были слишком новыми. Спальня маленькая, а на потолке ее горит промигавшая всю ночь красная лампочка — часть навязанной ему системы безопасности. Лампочка была подобием залетевшего в комнату насекомого: Тео так и подмывало встать и прихлопнуть ее.

В этой квартирке с ее неудобной постелью, чужим светом и оранжевыми стенами трудно было сохранить веру в то, что скоро у него появятся деньги, которых хватит на покупку какого угодно дома, и в каком угодно месте. А ему нужна эта вера. Он не должен забывать, что свитки — историческая реликвия, равноценная пирамидам. Да! Пирамидам! Вот здесь, на его столе лежит, придавленное четырьмя чашками чудо древности. Родосский колосс, храм Артемиды, висячие сады Вавилона — все они разрушены и обратились в миф, а свитки… свитки вот они, здесь и принадлежат ему.

И все же, пока их баснословная ценность не признана другими, свитки остаются лишь частью содержимого его квартиры, такой же, как пустая коробка из-под пиццы и барахлящий «Уолкмен». Тот ослепительный, эйфорический миг открытия, когда Тео впервые увидел их на полу Мосулского музея и будущее его вдруг озарилось блеском предвкушаемой славы, теперь потускнел. Любовь с первого взгляда — штука недолговечная. Он увидел свитки, он присвоил их, и что дальше? Задача обращения их в блестящее будущее, оказалась более мудреной, чем он полагал.

Конечно, его открытие заинтересует миллионы людей. Но сам-то он продавать свитки этим миллионам не сможет. Что он сможет продать, так это перевод написанного Малхом с арамейского на английский, и вот тут-то Тео и постигала неуверенность в себе. И дело было не только в том, что проза Малха оказалась скучной до невероятия.

Сам процесс перевода свитков лишал их мистического ореола, обращал в нечто банальное. Тео, профессионального лингвиста, взявшегося за выполнение этой задачи, обуревали мелкие въедливые тревоги, беспокойство по поводу как несовершенства английских эквивалентов арамейских глагольных основ, так и этической допустимости замены синтаксической конструкции «глагол-субъект-объект» на «субъект-глагол-объект». Мысленно он разлагал текст на отдельные слова и фразы, пока оригинальное грандиозное сооружение, Восьмое чудо света, не обращалось в набор пронумерованных камней. А затем снова собирал его из этих камней в виде цифрового текста, мерцающего над пластиковым пьедесталом компьютерного экрана. И результат выглядел почти неотличимым от остального содержимого его ПК — фикцией, принадлежащей к тому же миру, что eBay, CNN.com, предложения дешевой «Виагры» и увеличения пениса, засорявшие ящик входящих сообщений. Тео взглянул на свиток, распятый на столе, и напомнил себе, что эти рассыпанные по древней бумаге чернильные закорючки поразительны, сенсационны, бесценны. «Я зря расходую чернила» — таким было первое предложение, попавшееся ему на глаза.

Неужели это правда? Нет, не может быть, не должно быть.

Ладно, пусть Малх — зануда из зануд. Ну и что с того? Все-таки, он не пустозвон-фундаменталист из Олухвилля, штат Миссури, пишущий в интернетовском блоге. Он — автор старейшего из уцелевших произведений христианской литературы! Он лично знал двух учеников Иисуса! Он был полноценным евангелистом еще тогда, когда святой Павел оставался правительственным погромщиком по имени Савл из Тарса и отволакивал в тюрьму адептов запрещенной веры. Малх мог быть нудливым ничтожеством, но был и Значительным с большой «З» человеком!

И Тео с обновленной решимостью вернулся к работе.

Обращаюсь теперь к вопросу, который задает мне возлюбленный брат Хореш.

Тео пожевал нижнюю губу. Перевести «Хореш» как «Джордж»? Постучав пальцем по клавише обратного хода, он стер пять букв и набрал вместо них «Джордж». Затем стер «Джордж» и ввел «Хореш». В правом нижнем углу экрана значилось время — 1:27. Холодная постель ожидала его, в желудке покоилось полфунта инкрустированной салями, промаринованной в «Пепси» «моцареллы», а Мередит, надо полагать, обвивала сейчас ногами шею фотографа дикой природы.

Ты спрашиваешь, каково истинное имя Фаддея. Фаддей, когда я спросил его об этом, ответил, что имя его Фаддей. И потому я должен сказать тебе, что его имя Фаддей.

— Чтоб ты сдох! — горестно возопил Тео и отправился спать.

На следующее утро он, со слезящимися глазами, в очках, слегка запотевших от горячего кофе, перевел следующие строки:

Однако, говоря со всем благоразумием, в кругу достойных доверия друзей, не будет, думаю я, предательством сказать, что если бы ты задал этот вопрос не мне, а матери Фаддея, она ответила бы тебе, что имя ему — Иуда.

Ибо под таким именем был он известен, пока деяния другого Иуды, Предателя, не покрыли это имя позором. Более того, если случится тебе когда-нибудь повстречаться с самим Иудой, инако Фаддеем, а такая удача может выпасть тебе, ибо он отправился странствовать, дабы преданно свидетельствовать о славе Спасителя нашего, советую обращаться к нему, как к Фаддею, а другого имении ни в коем случае не произносить. Ибо оно сильно его уязвляет.

И я хорошо его понимаю. Ведь я знал обоих Иуд и даже был в храме Каиафы, когда Иуда-Предатель получал свою мзду. И мне так же горько, как Фаддею, смотреть сейчас на Иуду, разжиревшего с этих денег и обленившегося.

Однако самым горестным для меня стало знание, что я стоял рядом с ним в самую ту минуту, когда совершался сговор о предательстве Спасителя нашего, и никакой беды не ощущал. А ощущал я лишь уязвление завистью к размеру суммы, которая представлялась мне непомерно большой платой за услугу, им оказанную.

Такой была нечистота сердца моего в те последние дни моей прежней жизни — перед тем, как я пришел на Голгофу и сердце это опалила дочиста кровь Спасителя нашего.

Таким был Малх.

Числа

— Двести пятьдесят тысяч долларов, хотите, берите, не хотите, нет, — сказал Баум и откинулся на спинку кресла — так далеко, что бивший в окно за ним солнечный свет обратил стекла его очков в непроницаемые блистающие кружки. — Четверть миллиона.

Тео поморщился. Слово «миллион» повисло в воздухе отвлекающей внимание иллюзией. Настоящая же, лишенная магии семизначности сумма, состояла всего лишь из тысяч. И была отнюдь не той, какую позволяло ожидать проведенное им исследование величин авторских авансов.

— Книга с легкостью принесет такие деньги в первые же часы продажи, — возразил он. — Я был бы полным дураком, если бы согласился на ваше предложение.

— Напротив, — ответил ни в малой мере не обидевшийся Баум. — Если продажи резко пойдут вверх, вы одержите победу, и немалую. Отработаете аванс за один день, а потом будете до гробовой доски получать роялти.

— Ну да, мизерные, — сказал Тео, постаравшись, чтобы в голосе его прозвучала ирония, а не отчаяние. — Может быть, самые мизерные и пуще всего отсроченные роялти за всю историю авторских договоров. Похоже, мне придется повторно пройти курс алгебры, чтобы понять, когда эти денежные микрочастицы сложатся, наконец, в мой первый доллар. Да любой хотя бы наполовину приличный адвокат или агент, взглянув на меня, только головой покачает.

Баум повернулся вместе с креслом, склонился вперед и уставился в глаза Тео добродушным, но безжалостным взглядом.

— Так ведь они уже покачали головами, не так ли? — прошелестел он. — И наполовину приличные, и приличные — может быть, даже не очень приличные. Никто же не захотел представлять ваши интересы.

— Неправда, — ответил Тео.

По тому, как зазудели шрамы на его лице, он понял, что краснеет. Заживали они плохо; надо было все-таки наложить на них швы, а не лететь сломя голову домой, чтобы его унизила Мередит. Будь он проклят, если позволить еще хоть раз унизить себя.

— Я обратился всего лишь к двум агентам, — сказал он, — или к пяти, если считать тех, кто на мои звонки не ответил. И из тех двух, с какими я встретился, одна, в конце концов, заявила, что не занимается религиозными по их характеру книгами, и я разозлился, потому что она могла бы сообщить мне об этом и по телефону. А другому очень хотелось заняться мной. Очень.

— Однако ко мне вы пришли в одиночку.

— Я… просто он мне не понравился. Мы с ним не подходим друг другу. Вот я и решил посмотреть, что произойдет, если я обращусь к издателю сам, без посредников. Вы поймите, это же фантастически важная книга; я и подумать не мог, что мне придется убеждать кого-то в том, какой огромный интерес она вызовет.

— Разумеется, — негромко произнес Баум. — Разумеется.

Он снял очки и начал, уперев расплывчатый взгляд в поверхность стола, протирать их кончиком галстука. Потратил тридцать секунд на одно стекло и взялся за другое. Во все время этого разговора в других комнатах занимаемого издательством «Элизиум» этажа телефоны продолжали звонить, а служащие издательства — отвечать на звонки. Телефон самого Баума раз за разом помигивал лампочкой, но звуков не издавал, если не считать таковыми тихие щелчки, похожие на затрудненные сглатывания нервничающего человека. Тео обвел взглядом кабинет Баума — стопки одинаковых томиков в твердых обложках, возвышавшиеся рядом с охладителем воды, застекленные шкафы с образцами изданных здесь книг, плакаты, посвященные единственному бестселлеру «Элизиума», африканские статуэтки, обрамленные эскизы обложек на стенах, не вскрытые картонные коробки и груда рукописей в дальнем углу (некоторые из них все еще оставались не извлеченными из запечатанных упаковочных пакетов) — то, надо полагать, что именуется здесь «самотеком». Тео и не думал никогда, что «самотек» просто-напросто сваливают на пол. По его понятиям, «самотек» выглядел не так жалко и не выставлялся с такой неуважительностью всем напоказ.

— Книга вроде вашей, — сказал, наконец, Баум, — порождает в индустрии вроде нашей массу кривотолков. Я никаких иллюзий не питаю. Вы уже обращались в «Оксфорд юниверсити пресс», «Кнопф», «Харкорт», «Гроув Атлантик», «Литтл, Браун», «ХарперКоллинз», «Пингвин»… может быть, и в другие издательства, о которых я просто не слышал. Подозреваю, что вы предлагали вашу книгу практически каждому издательству, печатающему большие тиражи. А потом пришли ко мне.

— «Элизиум» — уважаемое издательство научной литературы, — ответил Тео.

— Конечно-конечно, — легко согласился Баум. — Именно так — или было так всего два года назад — мелкая рыбешка, вечный неудачник, воробей, кружащий над гиенами в надежде, что, когда они нажрутся, на земле, глядишь, и останется кусочек мяса, который эти зверюги прозевали, — будет и ему что поклевать.

Тон Баума стал более жестким. Впервые с той минуты, как Тео вошел в его кабинет, Баум утратил сходство с мирным владельцем букинистического магазина.

— А потом, два года назад, на одном из разудалых массовых побоищ, которые именуются у издателей книжными ярмарками, — после того, как все самоочевидные «большие книги» уже растащили, покрыв землю кровавыми следами, а мне, как обычно, остались лишь потроха да обломки ногтей, — я наткнулся на рукопись норвежской учительницы, переведенную человеком, никаким языком уверенно не владевшим, и описывавшую игры, которые родителям следует проводить с детьми, чтобы обучить их арифметике. Эта книжечка, как вы наверняка знаете, неожиданно стала бестселлером «Элизиума». Она обскакала каждую из книг той ярмарки, все разрекламированные романы, проданные там с аукциона за астрономические суммы, все рукописи, приезжавшие туда на лимузинах с личными водителями, все покрытые позолотой пробные оттиски. Она растоптала их маленькими норвежскими ножками в вязанных ботиночках. А мы каждую неделю продавали тысячи экземпляров озабоченным родителям, которым хотелось, укладывая своих деток спать, распевать с ними таблицу умножения.

Тео молчал. Когда человек забирается на любимого конька, лучше всего дать ему выговориться.

— Я кажусь вам озлобленным, Тео? Хорошо, я озлоблен. Слишком много лет я был воробьем, порхавшим над гиенами. Я состарился, ожидая, когда мне улыбнется удача. И очень хорошо понимаю, что моя детская книжечка по арифметике вовсе не подтолкнет престижных авторов к тому, чтобы они начали отдавать «Элизиуму» очередные свои шедевры. Эта самая «Умножь свою песенку» так и останется счастливой случайностью, а на следующей Франкфуртской ярмарке на меня навалится орда литературных агентов, которые постараются всучить мне книжки о том, как обучить собаку геометрии с помощью джазового балета.

— Моя книга не о том, как обучать собак геометрии, — напомнил ему Тео. — Ради Бога, мистер Баум, это же новое Евангелие. Остававшийся до сей поры неизвестным рассказ о жизни и смерти Иисуса, написанный на арамейском, языке, на котором говорил Иисус. Единственное, фактически, Евангелие, написанное на арамейском — все остальные писались на греческом. И созданное раньше, на много лет раньше, чем Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Я не понимаю, почему издатели не ухватываются за нее обеими руками — девяносто девять и девяносто девять сотых процента книг не могут похвастаться ни такой значительностью, ни подлинностью. А эта может.

Баум грустно улыбнулся:

— Тео, вы все время называете ее книгой. И тут мы сталкиваемся с препятствием номер один. Это не книга. Это тридцать страниц текста, максимум, да и то, если напечатать его крупным шрифтом и оставить просторные поля. В виде брошюры ее публиковать нельзя. Стало быть, очевидное решение таково: дополнить ее вашим рассказом о том, как вы обнаружили свитки, как вывезли их из Ирака, — плюс какими-нибудь увлекательными сведениями об истории и структуре арамейского языка, о том, чем вы позавтракали в утро вашего возвращения в Торонто, и так далее, и так далее, и так далее. И тут «Элизиуму» придется сильно рискнуть. Потому как у нас нет ни малейшей уверенности в том, что вы умеете писать. А для меня, какие бы выводы ни сделали вы из истории с «Умножь свою песенку», слог автора все еще остается предметом заботы.

— Я написал для лингвистических журналов кучу статей об арамейском языке, — сказал Тео.

— И, нисколько не сомневаюсь, получили в награду по два-три номера этих журналов. Не двести пятьдесят тысяч долларов. — Прежде чем Тео успел возразить, Баум продолжил: — Препятствие номер два — свитки, понятное дело, были вами похищены. Именно поэтому «Оксфорд юниверсити пресс», «Пингвин» и все прочие не захотели связываться с вами — и вы это понимаете.

Такого заявления Тео ждал. И загодя подготовил защитительную речь.

— Я смотрю на это совершенно иначе и совесть моя чиста. Если бы вы — до того, как я появился в музее, — спросили у его работников, располагают ли они этими свитками, вам ответили бы: «Какими еще свитками?». Насколько было известно им, никакими свитками они не располагали. Я просмотрел список их экспонатов — весь, до последней статуи, монеты и глиняной таблички, какие имелись в музее до начала войны. Свитки в этом списке не значились. И стало быть, официально их просто-напросто не было. Они могли с таким же успехом свалиться мне на голову с дерева — или их могла выбросить на берег морская волна.

Баум устало покивал:

— Каждый из этих сценариев был бы для нас более безопасным в юридическом смысле, однако начинать раскручивать их сейчас уже поздновато. Суть в том, что мы попадаем в «серую зону», понимаете? Вы присвоили вещь, которой музей владел, сам того не зная. Вещь чрезвычайно важную — в нормальных обстоятельствах народ Ирака наверняка пожелал бы ее сохранить. И как поведет себя эта страна, если мы опубликуем свитки, — большой вопрос. Она может вообще ничего не предпринять. В конце концов, они там заняты… другими делами. Да и концепция иракского народа в целом, — кто вправе высказываться от его имени, кто представляет его интересы, — пока что остается невнятной. Подозреваю, однако, что рано или поздно в Ираке отыщутся люди, которые потребуют возвращения свитков. Для нашей книги это проблемы не составит, поскольку она к тому времени уже разойдется. А возможно, и составит, если какие-нибудь иракские юристы заявят, что мы получили незаконную прибыль, и потребуют ее конфискации. Не знаю — «серая зона». Однако я хорошо понимаю, почему другие издатели пойти вам навстречу не решились. И не исключаю, что мне придется-таки пожалеть о том, что я — решился.

— А как же Библия? — вопрос этот Тео, не удержавшись, задал несколько громче, чем следовало. — Библию-то вправе издавать каждый желающий, так? Или, уж если на то пошло, романы Диккенса, Марка Твена, «Путешествия Гулливера» — да все, чему больше ста лет. Ладно, может, и существуют люди либо организации, которым принадлежат оригинальные рукописи, но это совершенно другой вопрос. Текст, слова, из которых он состоит, авторским правом уже не защищаются. Они обратились во всеобщее достояние.

— Что и приводит нас к препятствию номер три, — ответил Баум. — Наш Малх умер задолго до Диккенса. А это означает, что после выхода книги единственным, что будет иметь непробиваемую защиту со стороны закона об авторском праве, окажется написанное вами. Волнующий рассказ о том, как у вас покрывался потом лоб при мысли, что ваш чемодан может задержать служба безопасности Багдадского аэропорта. О том, сколько полосок гигиенического пластыря вам пришлось налепить себе на лицо. И так далее. Закон сделает каждое ваше слово неприкосновенным. А написанное Малхом разлетится по всему Интернету за двое суток — или сколько там времени потребуется, чтобы разместить его на вебсайте?

— Вы не правы. Мой перевод тоже будет защищен законом.

— Конечно-конечно. Этим жуликам придется перефразировать его, изменить там и сям по паре слов. А может, они и на это наплюют. Интернет штука скользкая. Отсеките один вебсайт, и на его месте тут же вырастут семь новых. У меня от одной мысли об этом язва обостряется. И все же, я хочу издать вашу книгу. Что это — преданность делу или нечто иное?

Он улыбнулся. Зубы у него были вставные. Баум не лукавил, называя себя стариком.

— И все-таки, ваш договор остается оскорбительным, — сказал Тео.

— Нисколько, — ответил Баум. — Вам он дает четверть миллиона долларов, а мне — полмиллиона мигреней. Не забывайте, «Элизиум» издает или, во всяком случае, издавал научную литературу. А при издании научных книг деньги обычно платятся очень небольшие. Зачастую авторы даже авансов не получают. Мы же, в «Элизиуме», не бестселлеры публикуем, мы публикуем… м-м…

Баум резко встал, подошел к ближайшему книжному шкафу, вытянул из него несколько тощих книжонок. И принялся выкладывать их на стол перед Тео — смотрите — одну, вторую, третью, четвертую, точно игральные карты. «Готический аскет. Парадоксальный шедевр Джованни Пиранези» — так называлась одна. «Неприметные предвестия будущего. Женщины-поэты и политические репрессии в Иране, 1941–1988» — другая.

— Да, но моя книга принадлежит к совершенно иной категории, — сказал Тео. — Я говорю не о качестве, а о числе тех, кого она заинтересует. Тут же и сравнивать нечего. Она станет настоящей бомбой.

Баум отошел от стола, остановился у рекламного плаката книги «Умножь свою песенку», на котором парочка сидевших в наполненной пеной ванне младенцев осыпала числами своих счастливых родителей. На лицо его вновь вернулось мягкое, неопределенно подавленное выражение отрешившегося от земной суеты букиниста.

— Да, — пробормотал он. — Этого-то я и боюсь.

…всяким словом, исходящим из уст Божиих[2]

Гримерша постучала его по лбу соболиной кисточкой. Обмахнула нос, прошлась наманикюренным пальчиком по бровям. Манипуляции ее выглядели почти эротическими — и в особенности потому, что, когда она склонялась к сидевшему в кресле гримерной Тео, в низком вырезе ее блузки показывался краешек розового кружевного лифчика.

— Так про что ваша книжка? — спросила девушка.

— Называется «Пятое Евангелие», — ответил он. Его охватило ребяческое желание вытянуть книгу из сумки и показать ей. На обложку «Элизиум» не поскупился: двойной супер с тисненым названием, на верхнем — якобы фотография Голгофы с крестообразной прорезью, сквозь которую виден нижний, с высоким разрешением воспроизводящий часть рукописи Малха. Несмотря на уверения Баума, что издательство его — по сути своей научное, и на дешевую, непритязательную обложку книжки «Умножь свою песенку», «Элизиум» явно продвигался в главную лигу — и скорым шагом. Даже название книги Тео он оттиснил фольгой.

— А кино по ней снимут? — спросила гримерша.

— Нет, — ответил Тео. (Хотя… кто может предсказать пути голливудовы?). — Это не вымысел, а рассказ о подлинных событиях. Я нашел свитки — древние, написанные в первом столетии человеком по имени Малх. Он был знаком с Иисусом. Знаком на самом деле.

— Ух ты, — произнесла девушка. Впрочем, особого ошеломления в голосе ее слышно не было.

— Вы ведь знаете четыре Евангелия, те, что в Библии? Матфей, Марк, Лука и Иоанн?

— Конечно, — ответила она, приопуская наполовину веки и припудривая подбородок Тео.

— Двое из них Иисуса в глаза не видели, двое других видели, но у нас нет уверенности в том, что написанное ими действительно кошерно, если вы простите мне такое слово.

— По-вашему, я похожа на еврейку? — спросила девушка и светозарную чистоту ее лба прорезала складочка.

— Ну что вы. Я говорю о том, что мы не знаем, были ли Евангелия от Матфея и Иоанна действительно сочинены Матфеем и Иоанном. Самые ранние из сохранившихся манускриптов написаны долгое время спустя после того, как все случилось, причем людьми, которые, скорее всего, копировали копии копий. Но копий чего? Не известно. Может быть, Матфей и Иоанн действительно написали воспоминания. А может быть, это сделал за них кто-то другой — лет пятьдесят спустя.

Пока Тео так вот болтал, им понемногу овладевало чувство, что, может быть, зря он выкладывает все это здесь, в гримерной, а не перед камерами, понукаемый вопросами гламурной Барбары Кун, исповедницы звезд. Однако пустенькая физиономия этой калифорнийской нимфетки олицетворяла для Тео широкую публику, над которой он должен одержать победу. Баум убедил его, что первые после выхода книги дни имеют значение абсолютно решающее. «Пятое Евангелие» — не из тех книг, что сами привлекают к себе медленно разгорающееся любопытство публики. «Пятому Евангелию» должно воспламенить воображение всего мира, а для этого требуется продуманная, хорошо организованная кампания.

— Мои свитки — это оригиналы, — говорил между тем Тео, изо всех сил стараясь обаять девушку, которая как раз в эту минуту промокала мясистую ложбинку, отделявшую его нос от верхней губы. — Малх собственноручно записал свой рассказ на папирусе. И Малх был там. Когда творилась, так сказать, Библия. Он был в Гефсиманском саду в ночь предательства Иисуса. Именно ему там ухо и отсекли.

— Да? — проблеск интереса. — А я и не знала. На этой работе каждый день что-нибудь новенькое узнаешь. Вот вчера в нашем шоу выступал один дяденька. Он, типа, главный в мире специалист по насилию над детьми. И открыл часть мозга, в которой хранятся плохие сексуальные воспоминания. Это, типа, особый кусочек фронтальной дули мозга, он всякие картинки принес и все на них точно показывал. И если в этот кусочек вколоть какое-то новое лекарство, то вы избавитесь от всего вреда, который получили из-за насилия. Типа: вот в чем нуждается мир.

— К слову сказать, — устало пошутил Тео, — вы уверены, что я нуждаюсь в таком количестве грима?

— Да вы не волнуйтесь, — ответила она с апломбом очень юного существа. — Это все для того, чтобы кожа не блестела под сильными прожекторами. Без грима вы всем просто потным итальяшкой покажетесь.

По мерной шкале унижений, выступление Тео в «Шоу Барбары Кун» оказалось хуже одних из перенесенных им за последние дни и лучше других. Мисс Кун, по крайности, прочитала книгу, которую большинство других ведущих чат-шоу не осилили, несмотря на ее малую толщину (126 страниц, включая перевод). Представила она его публике отлично — так хорошо и полно, что добавить Тео было почти и нечего. После этого логических курсов действий осталось только два: либо помахать ладонью камерам, отвесить короткий поклон и удалиться, либо заняться серьезным обсуждением «Евангелия от Малха». Ни то, ни другое замыслом шоу не предусматривалось. Тео выступал по телевидению и должен был за четыре минуты создать у зрителей иллюзию неторопливой сложности своей персоны. По счастью, передаче предстояло идти в записи и, по крайней мере, от позорного кривляния перед ордой жующих резинку и то и дело аплодирующих зевак он был избавлен.

— Строго говоря, настоящим учеником Иисуса Малх не был, правильно? — спросила мисс Кун, пышная грудь которой оказалась, при ближайшем рассмотрении, немного морщинистой, лицо же и вправду было безупречным и непроницаемым.

— Ну, и да, и нет, — ответил Тео. — Каждый последователь Иисуса был его учеником и Малх тоже называл себя таковым. Он не принадлежал к числу изначальных, избранных Иисусом двенадцати. Однако и Марк с Лукой к нему тоже не принадлежали. Малх действительно знал Иисуса. Видел, как его распинали. Присутствовал при этом.

В разговор вмешался сидевший на «зрительском месте» режиссер передачи, коренастый, беловолосый мужчина в черной рубашке и кремовых брюках:

— Хорошо, отлично. Только постарайтесь не слишком часто повторять «и да, и нет».

— Может быть, переснимем? — спросил Тео.

— Нет, одно «и да, и нет» это не страшно. Сойдет. Просто постарайтесь его не повторять.

— Итак, мистер Гриппин, — снова начала Барбара Кун.

Тео заморгал. Он все еще не успел окончательно свыкнуться со своим псевдонимом и всякий раз, как журналисты или ведущие ток-шоу произносили его, первым делом ловил себя на желании оглянуться и посмотреть, к кому они обращаются. Однако Баум убедил Тео в том, что для покупателей и книготорговцев «Тео Грипенкерл» может оказаться камнем преткновения — слишком велика вероятность того, что кто-то ошибется, вводя такое имя в поисковую машину, а то и вовсе с первого раза запомнить не сможет. Тогда как «Гриппин» выглядит и симпатично, и просто, оставаясь при этом достаточно своеобразным для того, чтобы не затеряться в рыночной толчее.

— В толчее недавно найденных Евангелий? — саркастически осведомился Тео.

Баум пожал плечами:

— Если вы настаиваете, мы сохраним «Грипенкерла». Решайте сами.

Тео рывком вернул себя в настоящее, заставил снова вселиться в тело, сидевшее на краешке кремовой софы в студийной декорации «Шоу Барбары Кун». Тело было облачено в одежду самую повседневную, что относилось и к куртке, купленной Тео специально для этого турне. Волосы вымыты и расчесаны, маленькие шрамы на лице укрыты слоем косметической присыпки. Он изо всех сил старался зажечь в своих глазах огоньки благожелательной, но авторитетной интеллигентности, чтобы зрители заметили их и пришли в восторг.

— Прошу вас, называйте меня Тео, — попросил он.

— Итак, скажите, Тео, — произнесла мисс Кун. — В какой именно исторический период писал свое произведение Малх?

— Скорее всего, в тридцать восьмом, в сороковом году нашей эры, примерно так.

Тео на долю секунды примолк, — вдруг режиссер потребует назвать точную дату, — затем пошел дальше:

— То есть за тридцать-пятьдесят лет до того, как было, предположительно, сочинено самое раннее из Евангелий, и всего через несколько лет после смерти Христа. В сущности, сразу после встречи с Иисусом Малх отказывается и дальше служить шпионом Каиафы и начинает проповедовать, и несколько лет занимается только этим, а затем его поражает мучительная болезнь, цирроз, вероятно, или рак печени, или что-то подобное, и он начинает писать воспоминания.

— Прошу прощения, — снова вмешался режиссер. — Изложение фактов у вас получается не самым толковым. Этот малый заболевает после карьеры, к которой он приступает после встречи с Иисусом, но ведь зрители про Иисуса ничего пока не услышали. Дайте нам побольше Иисуса — и поскорее — тогда все будет отлично.

— Я думаю, мы могли бы предоставить слово самому Малху, — сказал Тео, уже начавший перелистывать «Пятое Евангелие» в поисках заложенного им места. — Значение имеет то, что говорит он, а не я. Если вы… э-э… если позволите, я хотел бы зачитать место, где рассказывается о только что преданном Иудой Иисусе в Гефсиманском саду.

Он опустил взгляд на текст, стараясь ничем не выказать раздражение, которое внушила ему ближайшая камера, быстро и беззвучно покатившая на него, точно огромный, бронированный хищник.

— Итак, Малх снует по саду, собирая информацию для первосвященника Каиафы. А затем:

По знаку, поданному так Иудой, воины выступили вперед. Только тогда я понял, что я, а вернее тело мое, оказалось между римской стражей и последователями Иисуса. Я попытался уверить себя, что никакая опасность мне не грозит, ибо воины знают меня как слугу Каиафы, но тут один из последователей Иисусовых сказал: Господин, позволь мне прикончить этих шакалов. Я упал на колени, думая, что этот могучий муж опустил кулак на мое плечо с силой, от которой у меня подкосились ноги. На деле же, как мне потом сказали, он ударил меня мечом и почти отсек правое ухо от головы моей, так что оно заболталось над плечом, точно женское украшение.

Тогда Иисус шагнул к слуге своему и велел ничего более не совершать, и больше того, Иисус сказал: Я главенствую над воинством, которое много сильнее этого.

Думаете, не могу я призвать армию ангелов, чтобы она сразилась за меня? Но время еще не пришло.

У меня же, истекавшего кровью, кругом пошла голова, и я пал ниц, и лицо мое уткнулось в пах Иисуса, и он мягкими руками сжал мою голову и…

— Виноват, — сказал режиссер. — Тут у нас проблема. Пах. В особенности: пах Иисуса. «Шоу Барбары Кун» идет по главным каналам. И со всякими геевскими выкрутасами нам приходится быть поосторожнее. Джонни Мэтис — это еще куда ни шло. СПИД тоже, в разумных пределах. Армани, Ив Сен-Лоран… сколько влезет. А вот однополый секс с Иисусом…

— Я совершенно уверен, что никакого секса здесь нет и в помине, — сказал, мигая под прожекторами, Тео. — Пах это просто… э-э… часть тела, в которой торс соединяется с ногами. Я мог бы перевести это слово, как «чресла», однако счел их ненужно архаичными. Видите ли, переводя свитки, я старался добиться равновесия между откровенной прямотой исходного арамейского текста и причудливым елизаветинско-еврейским гибридом, к которому мы привыкаем, читая Библию короля Якова…

— И потом, это слишком длинно, — сказал режиссер. — Слишком. У чтения текста по телевизору есть одна особенность: оно воздействует на зрителя только в исполнении актера. Я имею в виду: ак-тееера.

И режиссер произвел экстравагантный жест, поразивший Тео его — ну, если прямо сказать, — геевской природой.

Барбара Кун, профессионалка до мозга костей, почувствовала, что динамика происходящего в студии дает сбои, и снова взяла управление разговором с Тео в свои руки.

— Давайте поговорим о вас, — промурлыкала она. — Что вы ощутили, когда впервые увидели свитки?

— Страх, — ответил Тео, нервно утирая напудренный лоб. — Страх, что еще одна бомба взорвется и похоронит меня под руинами туалетов Мосулского музея.

— Где никто вас в следующие две тысячи лет не найдет, — подсказала ему непроницаемая мисс Кун.

Он кивнул, идиотически улыбнувшись, почувствовав облегчение от того, что она переводит стычку с режиссером в русло задушевного разговора. И в то же самое время, Тео посетило подозрение, что она презирает его — по какой-то причине, уразуметь которую он сможет, лишь прожив с ней полдесятка лет.

— Сколько времени отнял у вас перевод свитков?

— Несколько дней. Может быть, неделю.

— Всего лишь?

По ее тону Тео понял, что допустил промах. И если он укажет сейчас на то, что переведенный им текст отнюдь не велик, то лишь увязнет еще пуще, поскольку даст понять: книжка-то тощенькая.

— Я работаю быстро, — сказал он. — Мой арамейский так же хорош, как, скажем, французский большинства людей.

— Это придется вырезать, — сказал режиссер. — Ваша фраза имеет смысл только в Канаде.

— Извините, — сказал Тео.

— А мы с вами не в Канаде, — не без некоторого озлобления добавил режиссер.

— Я понимаю.

— А что вы почувствовали, Тео, — продолжала гнуть свое мисс Кун, — когда закончили перевод свитков?

— Э-э… облегчение. Оттого, что сделал хорошее дело.

— А какой-либо душевный подъем, нет? Прилив взволнованных чувств? — Она явно пыталась помочь ему слиться со стереотипом, который кажется привлекательным большинству зрителей.

— Скорее, довольство, — это походило на последнее предложение, какое вносится при заключении сделки одной из двух несговорчивых сторона.

— Угу, — произнесла Барбара Кун, и повернулась к камере, к легионам своих поклонников. — Конечно, читателей этого Евангелия изумит множество расхождений между рассказом Малха и теми версиями происходившего, которые известны нам по Библии. Например, та часть его рассказа, которая относится к Иисусу в Гефсиманском саду, — та, в которой Иуда предает Иисуса, и один из его учеников отсекает ухо Малха мечом…

Тео молча кивал. Он понимал, это реферативное изложение случившегося означает, что его тщательно отрепетированная, отснятая пару минут назад театральная декламация обречена на забвение.

— В Библии, — продолжала мисс Кун, — а именно, в «Евангелии от святого Луки», который был врачом, сказано, что Иисус исцелил ухо Малха наложением рук. Однако, по словам Малха, ухо осталось не исцеленным. Малх возвращается домой, рану его перевязывают, затем она воспаляется — это он описывает очень подробно — и, наконец, подсыхает. И до конца жизни Малха с этой стороны его головы свисает что-то вроде хряща.

— Или женского украшения, как столь живо описывает его Малх, — вставил Тео.

— Иными словами, — продолжала мисс Кун, — чуда не происходит. Святой Лука выдумал его. Солгал. Как, по-вашему, отреагируют на это христиане?

— Э-э… ну, я надеюсь, их это заинтересует.

Мисс Кун слегка склонила голову набок — то был ее фирменный жест отчасти испуганного изумления, который камера обычно показывала крупным планом.

— Позвольте, спросить вас, Тео, какова ваша личная вера?

— У меня ее нет.

Мисс Кун откинулась назад, якобы задумавшись.

— Если я попрошу вас представить, с вашего позволения… Допустим, вы обладали бы верой, что бы вы почувствовали, прочитав, что последним, сказанным на кресте Иисусом, было не «совершилось!»[3] и не «в руки Твои предаю дух мой»,[4] а «Прошу, кто-нибудь, прошу, убейте меня»?

— М-м… ну, думаю, это позволило бы мне по-новому взглянуть на человечность Иисуса и на весь ужас того, что ему пришлось перенести.

— На вас, Тео, это подействовало именно так?

Тео откинулся, пытаясь справиться с внезапным приступом клаустрофобии, назад, сквозь покрывавший его лицо грим проступили капли пота, он увидел свои налитые кровью глаза, пялившиеся на него с многочисленных мониторов.

— Да, — выдохнул он.

Книга судей

Шесть дней назад «Пятое Евангелие» официально поступило в продажу. Сейчас Тео находился в Лос-Анджелесе, в бездушном корпоративном отеле — курил сигарету за сигаретой и грыз арахис. Номер отеля был очередным его пристанищем в рекламном турне по США; орешки Тео извлекал из имевшегося в номере мини-бара, он же холодильник, содержавшего также конфетки, пряные закусочки и спиртное.

— Несравненное воздействие на волосы и ногти, — бубнил телевизор, массивный робот, возвышавшийся над изножьем кровати. Тео сунул пальцы в пакетик из фольги, достал еще один орешек. Вкусны они были на удивление — чуть жирноватые, присыпанные солью, и все же сладкие, — однако в пакетике их осталось всего ничего. На украшавшей пакетик фотографии орешков, сказать по правде, было больше, чем в нем самом. Кроме фотографии, на пакетике красовалось полезное для аллергиков предостережение: «ВНИМАНИЕ! СОДЕРЖИТ ОРЕХИ».

— …пять удобных мест, — заверил Тео телевизор, — в которых мы ждем возможности поприветствовать вас!

Что сейчас, в полночь, представлялось малоправдоподобным.

Тео открыл и закрыл холодильник. Сопровождавший его весь этот день представитель издательства около 9 вечера привел Тео в китайский буфет, стало быть, испытывать голод он сейчас не мог — тем более, что обычно уже спал в это время. Надо проявить силу воли и перестать пожирать арахис, пакетик за пакетиком. И никакие сушки ему тоже не нужны, и шоколадки «Твинки», и молоко со вкусом «Сникерса». Да к тому же, стоимость всей этой дребедени добавится к счету, который выставит отель, а потом, через несколько недель или месяцев молодой, щеголеватый бухгалтер, работающий в головном офисе «Элизиума», просмотрит список его трат на орешки и на все остальное. И распечатает на одном листе бумаги число проданных экземпляров «Пятого Евангелия», а на другом — стоимость полуночных покушений автора этой книги на гостиничную жратву.

Глупо, конечно, волноваться по поводу такой мелочи после того, как на его банковском счету осели сотни тысяч долларов. Он мог спокойно оплатить эти расходы, а мог и со смаком слопать все на халяву. Однако к большому раздражению Тео, ни того, ни другого ему не хотелось.

Чего ему хотелось — ужасно, ужасно, ужасно хотелось, — так это узнать, как расходится «Пятое Евангелие». В каждом городе, какой он посетил, торговые представители издательства заверяли его, что спросом книга пользуется просто феноменальным. В витринах книжных магазинов для нее почти неизменно отыскивалось место рядом с новейшими бестселлерами, повествующими о наделенных повышенной сексуальностью криминологах, прославленных футболистах, симпатичнейших наркоманах, теориях заговора и национальной травме 11 сентября, которая неимоверно пикантным образом отражалась в повествовании о страдающей анорексией нью-йоркской девице и выдуманном ею задушевном дружке Куки. Ну и, разумеется, рядом с изданным «Элизиумом» руководством по обучению детишек арифметике: «Умножь свою песенку». Предзнаменования выглядели великолепно.

И тем не менее, Тео знал: выпуск новых книг, фильмов и CD нередко окутывается туманом восторженной кутерьмы, однако, когда туман рассеивается, для многих из них все заканчивается пшиком. На полках с уцененным товаром и в списках неликвида всегда полным-полно Последних Сенсаций, которые покупатели просто-напросто обязаны были «оторвать с руками». Баум очень старался внушить Тео мысль, что выдача ему аванса в 250000 долларов есть глупое проявление отеческой щедрости, что для издательства это чистый убыток, на который оно взирает со стоическим благородством, и Тео хотелось доказать, что он не прав, увериться, что пронырливый старый прохвост уже начал грести деньги лопатой.

А кроме того, «Пятое Евангелие» это, черт побери, первая книга Тео, и потому его отчаянное желание узнать, как она принята миром, более чем извинительно.

И, чтобы смыть в желудок шоколадку «Твинки», которую он развернул, сам того не заметив, Тео сделал глоток «Севен-Ап» из банки, которую вскрыл, так же не заметив, как и когда. Цифровые часы на столике у кровати показывали уже не 12:58, а 1:23. Новость не из лучших. Продолжительность сна, на которую он мог рассчитывать при условии, что сию же минуту завалится в постель и мгновенно отключится, ссохлась до пяти часов. Встать необходимо в 6:30, иначе он не поспеет на поезд до Сан-Диего.

— Закажите его сейчас и вы бесплатно получите изготовленные вручную ножны из настоящей воловьей кожи!

Тео, нажав на пульте телевизора кнопку, выключил рекламу. На экране появился перечень предоставляемых отелем услуг. В число их входил круглосуточный доступ к Интернету, осуществляемый из отельного вестибюля.

Спустя десять минут Тео уже сидел перед компьютером в неярко освещенной гостиной, за которой присматривал сонный молодой латиноамериканец в ливрее отеля. Единственным, кроме Тео, ее гостем был корейский бизнесмен, с пижонским сотовым телефоном, в который он безостановочно бормотал что-то, со страшной скоростью молотя пальцами по клавиатуре компьютера. Чем бы этот кореец ни занимался, совершенно ясно было, что книжные страницы «Амазона» он не просматривал.

Тео ввел в поисковую машину «Амазона» свое имя и мигом получил:

Роберт Грипенкерл. Das Schicksal eines freien deutschen Schriftstellers.[5] (Сведения о переплете отсутствуют).

Людвиг Буттнер (Автор).

Отзывов пока нет. Оставь отзыв первым.

Раздражено крякнув, Тео набрал «Гриппин», и это дало ему:

Пятое Евангелие. Свидетельство Малха — Забытый апостол. (Твердый переплет)

Тео Гриппин (Автор).

Под его именем стояли рядком пять звездочек, две с половиной были закрашены золотом. Это означало, что отзывы пятидесяти девяти покупателей «Амазона» почти поровну разделились на положительные и отрицательные. Означало ли это, что книгу только пятьдесят девять человек и купили? Нет, разумеется, нет. Вчера, выступая в Фресно, в магазине «Барнс и Нобль», он своими глазами видел двадцать с чем-то человек, несших «Пятое Евангелие» к кассам.

Сведения о продукте.

Твердый переплет, 126 страниц

Издательство: «Элизиум»

Язык: английский.

ISBN-13: 978 00073 13266

Формат: 9,3 x 6,1 x 0,7 дюймов

Продажный рейтинг Amazon.com: 74

Семьдесят четыре — рейтинг, разумеется, фантастически высокий (в сравнении, скажем, с 32,457), — однако такие штуки бывают обманчивыми. Книга может взлетать в чартах вверх, благодаря притоку заказов из одного-единственного города. Не исключено, что с десяток вчерашних слушателей фресненской радиостанции Калифорнийского университета одновременно разместили в «Амазоне» заказы, которые мозг магазинного компьютера принял за свидетельство колоссального спроса, вот он и вздул рейтинг — до поры, когда статистика наведет по его части естественный, усредненный по времени порядок.

Тео постарался отбросить мысли о цифрах и занялся «описанием продукта».

Тео Гриппин, ведущий эксперт по библейскому арамейскому языку (на котором разговаривал Иисус), совершил археологическое открытие века: нашел папирусные свитки, написанные всего через несколько лет после распятия Христа. Малх, бывший слуга иерусалимского первосвященника Каиафы, в результате личной встречи с Иисусом обращается в спорную новую веру. Он присутствует на Голгофе, одним из первых видит воскрешение Христа и становится усердным помощником апостолов в создании ими их младенческой церкви. Гриппин рассказывает завораживающую историю обнаружения свитков и повествует о трудностях, связанных с их переводом, однако сердце этой книги образует отчет самого Малха, такой же правдивый и живой, каким он был в пору его написания — в 1-м веке НЭ, на заре величайшей религии Западного мира.

Купившие этот товар также покупают:

Джеймс Б. Тэйбор Династия Иисуса. Тайная история Иисуса, Его царственной семьи и зарождения христианства. $10,88

Дэн Браун Код да Винчи. $7,99

Майкл Бейджент Бумаги Иисуса. Разоблачение величайшей в истории операции прикрытия. $10,85

Утраченная гробница Иисуса. DVD. $19,99

Увидев эти нежелательные довески к его труду, Тео нахмурился. Будь они прокляты — стяжательские потуги мнимой учености, неуклюжие попытки пустить пыль в глаза, теология, достойная Микки Мауса! Как жаль, что не существует более достойного, альтернативного варианта «Амазона», которым могли бы пользоваться образованные люди, варианта, который автоматически отфильтровывал бы такой вот хлам. Он ощущал себя дирижером симфонического оркестра, вынужденным делить сцену с оравой исполняющих поп-музыку жеманных девиц.

Впрочем, отзывы, отзывы…

Джулия Аргандона из Коста-Меса, штат Калифорния, предлагала следующую оценку книги (сочтенную «17-ю из 59-и» покупателей «полезной»):

Я еще не прочитала эту книгу, но с нетерпением жду такой возможности и потому оставляю мой отзыв пораньше. Другие люди на «Амазоне», которые говорят, не читайте ее, это марионетки с мозгами, промытыми католической церковью, которая 100 лет подряд насиловала детей. Кому нужно их мнение? Я уже ЛЮБЛЮ эту книгу.

Ах, Джулия Аргандона, да благословит тебя Бог. Слепая, безоговорочная поддержка: вот в чем нуждается каждый автор. Хотя… нет никакой гарантии того, что она одобрит книгу, если и когда все-таки прочитает ее. И тем не менее, это еще один проданный экземпляр. Или не проданный? Неопровержимого доказательства покупки из этого текста не извлечешь.

Человек, назвавшийся «искателем истины» с Восточного побережья США, имел сообщить следующее:

Эта книга сэкономила бы мне кучу денег, если бы ее написали раньше. Если вы всю вашу жизнь задавались вопросом насчет того, кем на самом деле был (или не был!) творивший чудеса (нет!) плотник (нет!) из Назарета (нет!), обязательно купите эту книгу. Однако вы можете пожалеть об этом, ведь правда глаза колет!

О лучшем отзыве читателя из разряда недоумков, пожалуй, и мечтать не стоит, решил Тео. Жаль только, что отзыв этот не содержит конкретных сведений о содержании книги.

Таковые он получил — возами — от следующего рецензента, Фрэнка Р. Фелперина (Сонома, штат Калифорния):

Эта книга хоть и не велика по объему, но значение имеет огромное. Ибо она дает нам самые первые свидетельские показания об описанных в Новом Завете событиях, показания, авторство которых не является проблематичным. Повсеместно считается, что самые ранние из документов Нового Завета — это послания Павла, которые диктовались им писцу (и, возможно, были отчасти изменены последним). Писались они на греческом, а самого Иисуса Павел знал лишь понаслышке, поскольку никогда с ним не встречался. Следующими в хронологическом смысле являются сочиненные уже ближе к концу столетия «Евангелия» и «Откровение Иоанна», порядок создания которых остается спорным. Ни одно из них не основывается на рукописи и каждое содержит многочисленные признаки посторонних вмешательств и откровенного вымысла. Воспоминания Малха необычны тем, что написаны им собственноручно, по-арамейски и всего через несколько лет после распятия Иисуса.

Не исключена, разумеется, возможность того, что Тео Гриппин — мошенник, а его рассказ о нахождении свитков так же подделен, как то, что навязывается нам в сочинениях Бейджента и проч. Однако Гриппин — ученый, специалист по арамейскому языку, обладающий безупречным академическим послужным списком (приведенным в исчерпывающем приложении к книге) и на дешевой журналистике до сих пор ни разу не пойманный. Более того, названия его прежних публикаций (напр. «Некоторые аномалии пост-ахаменидского арамейского: анти-эллинизм и скрещения с древнееврейским») порождают сомнения в том, что такой сухой, как у Гриппина, интеллект способен был бы измыслить мемуар, столь велеречивый и гротескный.

Из числа замечательных особенностей рассказа Малха следует особо отметить следующие:

1. Малх присутствует при распятии вместе с несколькими учениками Иисуса, очевидным образом потрясенными. Иисус обнажен, а по столбу креста стекают фекалии. Кроме того, Иисус мочится (непреднамеренно) на Малха, который стоит к нему ближе, чем прочие наблюдатели. Такие детали, скорее всего, до крайности расстроят многих христиан.

2. После смерти Иисуса тело его остается висеть на кресте в течение нескольких дней, как то обычно и происходило при публичных распятиях. Питающиеся мертвечиной птицы (о конкретных видах которых арамейский текст ничего точно сказать не позволяет — подробность, которой Гриппин посвящает сноску объемом в 17 строк!) выклевывают его глаза и частично внутренности.

3. Упоминания о Иосифе Аримафейском и погребении в гробнице отсутствуют. Мать Иисуса (Мириам) и с полдюжины других женщин (по-видимому, хорошо знакомых Малху, но не названных им, за исключением двух: «Ревекки» и «Ависаги») поочередно дежурят с ним на Голгофе. Когда римские солдаты, наконец, разбирают кресты и труп Иисуса «падает на землю, подобно мешку с мукой», эта группа устраивает простые похороны, оплачивать которые приходится Малху.

4. Упоминание о Воскрешении в общепринятом его смысле отсутствуют. Малха и других приверженцев Иисуса посещает видение или галлюцинация, в которой Иисус является им в прежнем здравии — таким, каким он был до распятия. Иисус не говорит с ними, но производит несколько жестов, смысл которых становится предметом жарких споров между теми, кто их увидел. По прошествии нескольких недель, в течение которых видения становятся у учеников Иисуса все более и более частыми, они устраивают общую встречу. Обычно трезвый, приземленный стиль описаний Малха обращается здесь в экзальтированную, почти поэтическую медитацию. Поэтому остается неясным, что же, в действительности, произошло на той встрече, однако ученики расходятся после нее в состоянии душевного подъема и уверенности в себе. Имеется несколько намеков на использование наркотических веществ.

Эти и многие другие детали обладают потенциалом чрезвычайно отрицательного воздействия на христианство, как институт. Тот факт, что Малх — это скорее новообращенный, чем скептик, делает его свидетельство лишь более вредоносным, а чрезмерно длинные предисловие и послесловие Гриппина, которые не снабжают нас никакими ключами к пониманию его мотивов — отличных от страсти к арамейскому языку, — лишь помогают придать этой книге своего рода невинную авторитетность.

Обязательное чтение для всякого, кто хочет понять, что может вскоре произойти в сложной эволюции самой мощной из религий Западного мира.

Судя по всему, двадцать три из пятидесяти девяти людей сочли рецензию Фрэнка Фелперина «полезной», что выглядело — с учетом тех усилий, какие потратил на нее Фрэнк — отчасти невеликодушным. А следом Тео понял, что восхищение «Пятое Евангелие» внушило далеко не всем:

Я эту книгу не купил, так что ее автор не получит от меня ни цента. Я прочитал ее за период в два дня в нашем книжном магазине. Так называемое евангелие от Малха — это явная фальшивка, которую мусульмане состряпали, чтобы подорвать нашу веру. Они это и раньше пытались. И когда они только чему-нибудь научатся?

Так написал К. Стефанюк из Дулута, штат Джорджия. Равно пренебрежительным был и отзыв Бойда Бенеса из города «Тоидол» (предположительно, Толидо), штат Огайо:

Не тратьте ваши деньги это одно большое надувательство. Настоящего в нем только тритцать страниц в середке, а остальное ученай выпендреж что он знает арменский, язык, на котором будто говорил Исус. Лучше бы Гриппен отдал эту штуку настоящему писателю, чтобы он из нее что-нибудь хорошее сделал вместо чем давать ее нам в чистом виде, за что я подозреваю некоторые люди его разхвалят. Но только этот тип, Малк, совсем неинтересный. Ухо ему отрезали и распитие он видел, а больше ничего считай и нет. А это типа страница 50. Гриппену надо вернутся туда, где он нашел эти слитки, и попытаться нарыть чего получше, чтобы хватило на книгу. Но только он тогда вторую книгу накатает вместо сделать из этой что надо. Знаю я этих писателей.

Арнольд П. Линч из штата Висконсин, многообещающе объявивший себя «библейским лингвистом», озаглавил свой отзыв так: «ЗАПАДНЯ». Он не стал тратить время на пересказ «Пятого Евангелия» и не счел нужным упомянуть о каких-либо из описанных в книге событий, а предпочел сразу перейти к изложению приговора:

Как обычно бывает с древними документами, вмешательство посредников и толкователей искажает их смысл. Слово «евангелие» заставляет насторожиться с самого начала, будучи термином средневековым, в контексте 1-го века не существовавшим. Положительная сторона книги состоит в том, что Малх обладает потенциально ценным знанием обстоятельств, в которых прошли последние дни плотского воплощения Иешуа, однако, как вы уже догадались, на протяжении всей книги Иешуа неправильно именуется Иисусом, а его отец, — что не может не вызывать раздражение — Богом, а то и Господом вместо правильного Яхве. Это показывает нам, что Тео Гриппин — орудие Сатаны, ничем не лучшее каббалистов короля Якова. (Присмотритесь к присвоенному книге номеру ISBN: 1+3+2 66 = 666.) Апостол Павел сказал (прежде чем его слова подвергли цензуре или перекроили): «Всякий, кто произнесет имя Яхве, будет спасен». Если вы станете читать (пер)версию короля Якова, то имени Яхве не увидите, а если не увидите, то и не произнесете и потому не будете спасены. Умно! И потому, в заключение, скажу: прочитайте эту книгу ради содержащейся в ней информации, но опасайтесь западней и ловушек. Рука Сатаны видна в ней повсюду.

Увидев имя Джеральдины Дес Баррес из Спаниш-Форк, штат Юта, Тео проникся надеждой ознакомиться с мормонским подходом к его книге, однако Джеральдина написала всего лишь:

Я начала читать эту книгу без всяких предубеждений, потому что меня заинтересовала ее тема. Первая часть, в которой рассказывается о Тео Гриппине, как он поехал в Ирак и как его там забрасывали бомбами, довольно хороша. Но потом появляется этот больной язвой святоша и становится скучно. На этом месте я книгу закрыла и больше за нее не бралась. Может быть, под конец она стала лучше. Писатели обычно стараются создать под конец большую кульминацию. Однако Тео Гриппин новичок, так что кто его знает. Может быть, Дэн Браун напишет на основе этой книги роман и получится настоящая бомба.

Чарльз «Книгожуй» Волман добавил, под загадочным заголовком «ДАЙТЕ НАМ ДЖОЙСА!», следующее:

Тео Гриппин уверяет, что нашел отщет живого свидетеля распутия Иисуса. И то как это свидетель описал, Иисус никак не мог выжить, умер на 100 %. А это 100 % доказательства, что эта книга — большая фальшивка. (Ну, не такая большая, всего 120 страниц.) Факт, что Иисус ВЫЖИЛ, был сотни лет всем известен в эзотерических кругах и, в конце концов, документирован без всяких сомнений в книге Донована Джойса «Свиток Иисуса» («Нью Америкэн Лайбрери», 1972, — к несчастью, вся уже распродана). ДАЙТЕ НАМ ДЖОЙСА! Что кусается Гриппина, он просто пытается нажиться на текущем успехе книг про Иисуса. Каждый раз, как выходит еще одна такая книга, настоящим фактам грозит опасность лишится всей досторевности. Чего вы дальше придумаете — Иисус был женщиной, он уехал в Норвегию и поступил в викминги? Может хватит?

Стефани Гейтнер из Цинциннати заняла позицию более философскую и щедро наградила книгу двумя звездочками, несмотря на надменную снисходительность, с которой она отнеслась к усилиям Тео:

Человек, который написал эту книгу, думает, что он нашел нечто, остававшееся сокрытым в течение двух тысяч лет. На самом же деле, ничто не находится и не теряется, если нет на то воли Божией. Слово Божие не может быть утрачено либо откопано по случайности. Свидетельства, сохраненные Библией, избраны Иисусом для того, чтобы они были выразителями слов его в течение 2000 лет, прошедших со времени его распятия до нынешнего дня. Любые другие документы, обнаруженные с тех пор, будь то Свитки Мертвого моря, или так называемое «Евангелие от Иуды», или так называемое «Евангелие от Малха», увидели свет только потому, что Бог определил предназначение их для определенного времени. Каково предназначение «Пятого Евангелия», я не знаю, однако Бог правит всем, а Тео Гриппин есть лишь орудие Господне, верит он в это или не верит. Каждое слово, написанное им, не говоря уж о каждом его воздыхании, существует лишь благодаря Высшему Разуму, который дозволяет его пальцам передвигаться по клавиатуре или держать перо. Христиане, не бойтесь книги, написанной этим человеком. Все, что открывается нам, должно открыться, все, что сокрыто от нас, должно оставаться сокрытым.

— Ваши круассаны и кофе готовы, сэр.

Слова эти прозвучали уже в третий раз, но Тео лишь теперь понял, что обращены они к нему. Знойная красавица, стоявшая за стойкой бара, произносила их — из уважения к позднему времени — негромко, однако в голосе ее обозначилось, наконец, некоторое озлобление, вырвавшее Тео из его транса.

— Э-э… спасибо. Секундочку, — ответил Тео. Ему хотелось прочесть только один еще отзыв. Занятие это затягивало — при всей его неприятности и неудовлетворительности.

Тереза Боуден, не сообщившая, где она проживает, ограничилась отзывом кратким и кротким:

Мистер Гриппин, до того, как я прочитала вашу книгу, я считала себя спасенной и непоколебимой в моей вере. Я думала, что Иисус держит меня на руках своих, как младенца. Теперь же он потерял меня, и я осталась одна. Теперь я вижу в Иисусе человека, во всем подобного мне, и никого иного — т. е. горстку костей и внутренностей, покрытых оболочкой из кожи. Все мы жаждем большего и все утверждаем на этой жажде мечту о небе, однако, когда останавливается сердце, и этой мечте приходит конец. В моей христианской жизни я много спорила с неверующими и прочла много антихристианских книг, однако вера моя оставалась крепкой. Не смешно ли, что бедный маленький Малх, который так любил Иисуса, и вы, не имеющий никаких замыслов, которые я смогла бы понять, именно вы загасили свет моей жизни? Да нет, совсем не смешно. Уделили вы хоть какое-то время размышлениям о людях вроде меня — прежде чем обнародовали вашу книгу? Готова поспорить, что не уделили. Что же, упивайтесь вашими деньгами, мистер Гриппин, и всем остальным, чем вас оделит успех. Спасибо, не знаю за что.

Бродят помыслы в сердце[6]

— С добрым утром, — произнес за дверью голос. — Обслуживание.

Тео взглянул на лежавшую рядом с ним Дженнифер — не покачает ли она, возражая, головой, не потянется ли за одеждой. Но Дженнифер лишь вяло кивнула. Единственная ее уступка приличиям свелась к тому, что она подтянула повыше простынку, чтобы накрыть голую грудь.

— Войдите.

Вошла опять-таки женщина. Она и глазом не моргнула, увидев большого писателя лежащим в постели с роскошной блондинкой, которая, всего лишь вчера вечером представилась ему, пожав руку, в вестибюле отеля.

— Два свежевыжатых апельсиновых сока, два кофе, тост с поджаренным яйцом — желтком вниз, тост с желтком вверх, две булочки с черничным джемом, два письма и… э-э… компакт-диск Джона Колтрейна.

Правильно. Все это размещалось на серебряном подносе. Правда, Тео заказал только завтрак, но никак не CD. Фотографию на обложке диска он узнал даже с другого конца номера. И изумленно взглянул, надеясь получить объяснение, на Дженнифер.

— Магия кредитных карточек, — пробормотала, шаловливо улыбнувшись, она. — И курьеров.

Они завтракали в постели, купаясь в теплом солнечном свете, который вливался в номер сквозь балконную дверь: в динамиках ноутбука Дженнифер звучали «Звездные края» — на порядочной громкости и с достойным качеством звука. Время от времени, воспроизведение слегка запиналось, однако, вследствие наполовину абстрактного характера музыки, удовольствия Тео это не портило.

— Ты со мной поосторожнее, — сказала Дженнифер; глаза ее поблескивали в тени взбитой, взъерошенной челки. — Я могу сделать все, что придет тебе в голову, только скажи.

— Это я уже заметил, — ответил он. Номер, при всей его величине, попахивал сексом — Тео дважды кончил ночью, да еще разок утром. Предусмотрительная Дженнифер и презервативы с собой прихватила.

— Ты очень заботлива, — прибавил он.

— О, я тоже люблю этот альбом, — сказала она. — Да и настроение у меня для того, чтобы послушать его еще раз, было самое подходящее.

Она вытерла о простыню испачканные в масле пальцы, взяла конверт диска, и, поскольку это был «Диждипак», отпив кофе, раскрыла его, как миниатюрную книгу. Колтрейн в безупречном, как и всегда, сиреневатом костюме, смотрел из полусвета-полумглы вверх — прямой, готовый поднести к губам саксофон.

— Ты по-прежнему номер один, — сказала Дженнифер.

Тео не понял, к кому она обращается — к нему или к Колтрейну.

— В «Нью-Йорк Таймс», — прибавила она. — Вторая неделя продажи.

— Как ты узнала?

— Проверила электронную почту, когда диск вставляла.

— А я и не заметил. Наверное, ты проделала это, когда я моргнул.

— Да, я девушка быстрая, — отозвалась она — прозаично, так, точно это было частью ее работы.

Тео просмотрел два письма, помещенных на поднос кем-то из отельной обслуги. Оба были от литературных агентов. Одна, прежде чем изложить свое предложение, поприветствовала Тео на современном арамейском — Šlama ‘loxun!. Старательная девушка, надо отдать ей должное. Звали ее Зара Обатунде и была она, судя по письму, совсем молоденькой.

— Судя по письму, совсем молоденькая, верно? — заметила Дженнифер. Смотрела она в сторону и как ей удалось прочесть письмо мисс Обатунде, Тео понять не смог.

— Да, — согласился он.

— Ты таких еще много получишь, — пообещала она.

Тео прочитал второе послание, поступившее от Мартина Ф. Салати, агента, который за время турне прислал ему уже три письма.

— Этого я знаю, — сообщила Дженнифер. — Марти Салати. Очень хорош. Профессионал.

— Может, мне действительно нужен агент.

— С агентом ты малость запоздал, — и она повела по воздуху тонкой рукой, совсем как благословляющий паству священник. Тео не сразу понял, что Дженнифер изобразила подписание договора.

— Так или иначе, — продолжала Дженнифер, — это уже не имеет значения. Ты свое дело сделал, Тео, и здорово сделал. По-моему, до тебя еще не дошло, что происходит с твоей книгой. Ты, скажем так, поднялся на уровень, которого достигают очень не многие. Ты… — она примолкла, подыскивая правильные слова, — уже там.

И она ткнула пальцем в потолок. Простыня опять соскользнула с ее голых грудей.

Тео кусочком хлеба собрал с тарелки остатки желтка. Сакс Колтрейна и барабаны Рашида Али метались по люксу для новобрачных, гоняя друг дружку по стенам, по потолку, загоняя под шторы и на балкон и выскакивая с него во влажное небо Балтимора.

Тео Балтимор понравился. Город этот считался очень опасным, но ему он понравился. И отель «Харборфронт» в особенности. До начала 1970-х здесь стоял кишевший крысами банановый склад, а затем выросла сверкающая цитадель роскошных номеров. Но при этом штат ее носа не задирал, все были очень милы с Тео, очень непринужденны. Ну, если не считать той сумасшедшей уборщицы-филиппинки, которая вчера обругала его на ломаном английском, плача и потрясая шваброй. Тео надеялся, что ее за это не выгонят. Нелюбовь к книге — не преступление, к тому же, «Пятое Евангелие» уже две недели подряд занимало первую строку списка бестселлеров, и Тео мог позволить себе всепрощение.

— Когда я должен сесть на филадельфийский поезд? — спросил он у Дженнифер.

— В двенадцать тридцать пять, — мгновенно ответила она. — Но, если хочешь, мы можем отправить тебя трехчасовым самолетом. Твое выступление в «Границах» раньше восьми тридцати не начнется.

— Я бы, пожалуй, побродил немного по городу.

— Если тебе что-то нужно, могу доставить это сюда, — сказала она.

— Спасибо, но мне хочется малость размять ноги.

Она погладила его сквозь простыню по бедру:

— Ммм, это у тебя хорошо получается.

«Звездные края» добрались до титульной композиции и споткнулись, создав впечатление цифровой икоты. Сакс Колтрейна несколько раз с пулеметной быстротой повторил одну и ту же ноту, затем двинулся дальше.

— Это моя любимая царапинка, — сказала Дженнифер. — Фантастика.

— Да, но теперь, когда Алиса Колтрейн умерла, они могли бы исправить название альбома, тебе не кажется?

Он и сам не поверил тому, что решился испытать ее вот так: Мередит, услышав подобный вопрос, просто вытаращила бы глаза. Однако за последнюю пару недель жизнь Тео переменилась настолько сильно, что он начал относиться к своей удивительной удачливости с некоторым недоверием. И, если уж говорить об удачливости, Дженнифер стала своего рода последней соломинкой. Ты приезжаешь в очередной город твоего турне, тебя знакомят с очередной представительницей «Элизиума», и та оказывается не обычной сопровождающей автора, не мелкой, ничего толком не знающей сошкой, но старшим редактором — мало того, она прекрасна, умна, любит джаз и через несколько часов залезает в твою постель. И чтобы она, сверх всего этого, была еще и au fait[7] насчет спорного названия «Звездных краев» Джона Колтрейна, — это казалось почти невероятным.

— Не знаю, — ответила Дженнифер. — Так ли уж важно, называется он «Звездными краями» или «Венерой»? Никому же не известно, как назвал бы его Джон, если бы не умер.

— «Венерой», поспорить готов, — сказал Тео. — Хотя он, может быть, альбома и выпускать-то не стал бы.

— Ну, значит, надо сказать спасибо Алисе, — сказала Дженнифер. — Она его выпустила, тебе он нравится, мне тоже, все довольны, так?

— Хмм, — отозвался Тео. — Я никогда не был уверен в правильности наложения струнных.

А вот это было чистым враньем, как раз струнные-то Тео всегда и любил. Какого черта он взялся теперь разыгрывать адвоката дьявола?

— Разбрасывать струнные и индийские инструменты по всей фонограмме, записанной в оригинале четырьмя музыкантами… не знаю.

— Джон и Алиса были партнерами, — напомнила ему Дженнифер. — В любви и в искусстве. И, кстати, он неизменно поддерживал ее на все сто процентов.

Тео откинулся на подушку. Ему уже расхотелось спаринговаться с ней, а может, она просто выдержала проверку.

— Ладно. Я думаю, самым правильным было бы выпустить этот диск, дополнив его другим, бонусным — с оригиналами записей. Тогда каждый смог бы выбрать, что ему больше по вкусу.

— Конечно, — согласилась она. — Максимум выбора. Это всегда хорошо.

Тео вылез из постели и направился к джакузи, но по пути передумал, свернул к кабинке душа, заперся в ней и открыл краны.

Струи горячей воды, вот все, что ему требовалось. Он постоял пару минут, позволяя ей стекать по его лицу. Потом вскрыл пакетик дарового шампуня и намылил волосы, отметив, как и всегда, найденную мыльными пальцами лысинку. Втер очистительную пену в свой волосатый живот, отметив, как и всегда, полное отсутствие того, что в посвященных здоровому образу жизни журналах именуется «прессом». Он — самый что ни на есть средний мужчина со средними недостатками. Зато Дженнифер — женщина класса «А», приобретающая, обнажаясь, еще даже большие, чем в одетом виде, стройность и совершенство. Вот это и дает человеку бестселлер номер один. Это он и приобретает вместе с деньгами.

— Не надо покупать мне билет на самолет, — сказал он ей через несколько минут, уже вытираясь. — Мне нужна всего-навсего недолгая прогулка. Может быть, получасовая. Погреюсь на солнышке, поглазею на прохожих. И к полудню буду готов сесть на поезд.

Пока он стоял под душем, Дженнифер времени зря не теряла. Волосы ее были уже тщательно расчесаны, на губах поблескивала помада, тело обтягивала узкая юбка, а вдобавок к ней — свежая белая блузка и замшевая куртка. На экране ноутбука светился список почтовых сообщений, «Звездные края» доигрались до конца.

— Я пойду с тобой, — сказала она.

— Да ну, зачем тебе лишняя морока?

— Доставь мне такое удовольствие, ладно? Ты мне нравишься и моя работа тоже, а она требует позаботиться о том, чтобы ты добрался до Филадельфии целым и невредимым.

Тео поддернул трусы, с привычным смущением отметив, что их резинка подчеркивает его выпирающее брюшко.

— Да я, может, и не хочу туда добираться, — сказал он. — Эти мои выступления перед публикой с каждым днем становятся все более ненужными, разве нет? Книга пользуется огромным успехом. Все про нее уже знают, а кто не знает, так или иначе услышит о ней, независимо от того, выступлю я, не выступлю. Так что… давай притворимся, — ну, то есть, делать я этого не стану, — но давай притворимся, что я забрел в балтиморский бар, надрался и опоздал на выступление в Филадельфии. Что от этого изменится?

Дженнифер чмокнула его в щеку ароматными губками.

— Ты особо-то не заносись, любовничек, — проворковала она.

Облизывая мороженое, Тео неторопливо шел по тротуару балтиморской гавани. Дженнифер шла рядом, неся пластиковый пакет с его покупками (глянцевым томом посвященных истории города фотографий, который Тео хотел послать матери на день ее рождения; несколькими дисками Расаана Роланда Кёрка; рубашкой). Пакет был тяжеловат для ее тонких рук, и Дженнифер на ходу перебрасывала его из одной в другую, одновременно перенося от уха к уху сотовый телефон, на который ей звонили разнообразные коллеги.

В небе сияло солнце. Повсюду было полным-полно родителей с детьми — и не только в торговой зоне, но и на воде, по которой они радостно сновали туда-сюда в лодочках, имевших вид диснейлендовских морских змеев. По пирсу прохаживался человек-оркестр — перебирал клавиши аккордеона, дул в замысловатую трубу, бил в привязанные к его коленям тарелки. Тео указал Дженнифер на ближайший мусорный бак, на кипевшую под ним жизнь: утка с утятами устроили там, переплетя крылья, кучу-малу.

— Ух ты, — сказал он. — Живые.

— А ты думал…? — спросила она.

— Я о том, что они ухитрились как-то выжить в этой кутерьме. Другие давно бы уж спятили или удрали.

— У них очень сильная мотивация, не сомневайся.

И словно в доказательство сказанного ею из переполненного бака вывалилась часть его содержимого — большой, ценой в несколько долларов краб.

— Ух ты, — повторил Тео. Уже удаляясь от бака, он все оборачивался, проверяя, там ли еще утки.

— Если они собственное дерьмо разгрести не способны, думаю, нам лучше обратиться к кому-то еще, — сказала Дженнифер. Она уже опять разговаривала по телефону. — Есть же и другие дистрибьюторы, работающие круглые сутки и семь дней в неделю. Они гарантируют доставку, даже если им приходится пользоваться самолетами «Фед-Экса». Так на черта нам возиться с этими клоунами, только и умеющим, что плакаться на дорожные пробки, в которых застревают их грузовики? Господи, речь же идет о книгах, а не о стальных фермах.

Тео прикончил мороженое. Губы его стали липкими от шоколада. Дженнифер, продолжая разговаривать, зажала телефон между плечом и уголком челюсти, извлекла из кармана куртки маленький пакетик и протянула его Тео. Он решил было, что это презерватив, но, надорвав фольгу, обнаружил под ней влажную салфетку.

— Баум? — сказала Дженнифер в трубку. — Баум пусть тебя не волнует. Он милый и так далее, но…

Она протянула руку и стерла со щеки Тео пропущенный им мазок шоколада.

— События выходят из… э-э… из-под контроля мистера Баума. И он это знает, тут никакого секрета нет. Как бы это сказать? Думаю, ты и сам увидишь: когда сделка с «Океаном» вступит в силу, необходимость в такого рода… э-э… консультациях просто отпадет. То есть…? Хорошо. Хорошо. Я здесь для того и нахожусь.

Несколько минут спустя они уже стояли у пирса, которым заканчивается Ист-Пратт-стрит, и любовались величественной старой электростанцией, преобразованной в гигантский универсальный магазин «Барнс и Нобль». Тео выступал в нем вчера вечером, но тогда было темно, да и Дженнифер провела его в здание прямо из такси. Он успел заметить роскошный аквариум с огромной рыбой-ангелом и изобретательно переделанные в книжные полки дымовые трубы, однако для наблюдений такого рода была открыта лишь малая часть его мозга, все остальное занимало предстоящее выступление. Прирожденным актером он не был и это делало для него чтение вслух особенно обременительным, тем более, что аудитория обычно реагировала на слова Малха ахами, вскриками и перешептываниями. И после того, как он ответил на вопросы и подписал экземпляры книги, Тео оказался эмоционально выжатым настолько, что хотел лишь одного: чтобы Дженнифер отвезла его обратно в отель.

Сегодня же, осматривая книжный магазин, он же универмаг, он же электростанция, издали, Тео понял, насколько внушительным архитектурным сооружением тот был. Построенное для цели вполне прозаической — производства электроэнергии — это здание обладало, тем не менее, мрачным величием кафедрального собора. Гигантская фаллическая гитара, установленная на его крыше в честь находившегося внутри «Хард-рок кафе», вонзалась в лазурное небо, как колокольня.

— Извините, — послышался откуда-то снизу голос, — вы ведь Тео Гриппин, верно?

Тео опустил взгляд. Чернокожая женщина улыбалась, глядя на него снизу-вверх из инвалидного кресла. Толстая, некрасивая, она была одета в ярко-желтый спортивный свитер; казавшиеся укороченными ноги ее завершались ботинками из овчины. Глаза у женщины тоже были ярко-желтые.

— Вы выступали там вчера вечером, — сказала она, поведя головой в сторону «Барнса и Нобля».

— Да, верно, — ответил Тео. — Вы тоже там были? Я вас не припоминаю, мадам.

— Нет, не была, — ответила женщина. — Мне хотелось, но я же в кресле, видите? — а с ним попасть в это здание трудно.

Выговор у нее был простонародный.

— Мне очень жаль, — сказал Тео.

— Мы можем чем-то помочь вам, мэм? — спросила Дженнифер.

— Я читаю вашу книгу, мистер Гриппин, — сообщила, не отрывая взгляда от Тео, негритянка. — «Пятое Евангелие».

— О, спасибо, — сказал он.

— Меня вам благодарить не за что, мистер Гриппин, — ответила негритянка. — Бог приказал мне прочесть ее. Очень интересная книга.

— Э-э… рад, что вы так считаете.

— Я буду очень рада, если вы дадите мне автограф. У меня для них особая книжка есть.

— Э-э… с удовольствием.

Короткопалая рука женщины скрылась и закопошились под ее полиэфирным одеянием. Тео инстинктивно наклонился к ней, ожидая, что она вытащит на свет книжечку для автографов.

Однако вытащила она пистолет. Он повис в пространстве, разделявшем негритянку и Тео, такой мощный и пугающий, что сам выстрел казался, по сравнению с ним, уже и не страшным. Негритянка начала поднимать серое дуло ко лбу Тео.

— Вы сделали злое дело, мистер Гриппин, — сказала она. — И отправитесь прямо в ад.

Все поплыло перед глазами Тео, сердце его колотилось слишком громко и затрудненно для того, чтобы доставлять в мозг необходимые тому количества крови. «Я не готов» — хотелось сказать Тео, однако он понимал, что времени на это у него не осталось.

— Опустите его, мэм, — это был голос Дженнифер, эхом отдавшийся в пустоте.

Тео покачнулся, лицо негритянки вновь обрело резкость. Все в том же пространстве между ними образовался еще один пистолет. Первый был направлен в грудь Тео, но подрагивал. Второй смотрел прямо в лицо негритянки, дуло, прижатое к ее переносице, упиралось ей в глаз. Этот пистолет держала тонкая белая рука, элегантно наманикюренный пальчик обвивал спусковой крючок, узкое запястье не дрожало.

— Отведите пистолет в сторону, мэм, — приказала Дженнифер.

Негритянка подчинилась.

— А теперь убирайтесь.

Негритянка в последний раз взглянула в лицо Тео, опалив его ненавистью. Затем, не произнеся ни слова, опустила ладони на покрышки кресла, резко развернула его и покатила прочь. Колеса ехавшего вдоль воды кресла повизгивали.

Тео упал на колени, два раза кашлянул и изверг из себя жидкую смесь «Пепси» с шоколадным мороженым. Ладонь Дженнифер легла ему на спину.

— Прости, прости, — простонал он.

— Да не за что, — отозвалась она.

Тео взглянул на нее. Дженнифер была поразительно, до жути спокойна.

— Я… похоже, я как-то не привык к пистолетам, — сказал он.

— Это же Мэриленд, — сказала Дженнифер. — Тут все с пистолетами ходят.

Свой она уже вернула туда, где он скрывался прежде. Тео затруднялся представить, в какую полость плотно облегавшего ее тело наряда можно было спрятать, не создав на нем вздутия, отнюдь не маленькую стальную машинку, однако Дженнифер это проделала.

Он содрогнулся и его вырвало снова. Удивительно, как может подействовать на нутро человека угроза штуковиной, которую он миллион раз видел в кино. Герои фильмов, когда в них начинают палить, реагируют совсем по-другому: скачут, точно спортсмены, из стороны в сторону или замирают на месте, как будто пули — это теннисные мячики, которые можно принимать либо игнорировать. А Тео ощущал себя каким-то надорванным. Рвота, попавшая ему на грудь, была, как кровь. Он попытался стереть ее, но никакого толку не добился.

— Эй, — сказала Дженнифер и покачала пакет с его покупками. — Хорошо, что ты новую рубашку купил.

Тео понурился. Самообладание Дженнифер никакого облегчения ему не принесло — оно делало все только хуже. Это Дженнифер полагалось стоять сейчас на коленях, рыдая, или биться в истерике, а ему — успокаивать ее или хлестать ладонью по щекам.

— Скажи, а тебя хоть что-нибудь обескуражить способно? — спросил Тео.

— Конечно, способно, — ответила она. — Я всего лишь человек. Однако каждый из нас должен делать свое дело, верно?

Она провела себя рукой по полосам. Рука немного подрагивала, возможно, от пережитого испуга, впрочем, поднимая ее, Дженнифер успела еще и взглянуть на часы.

— Мы оба пережили шок. Давай вернемся в отель и поможем друг другу справиться с ним.

Тео кивнул. Не в знак согласия, машинально. Ему вовсе не хотелось снова оказаться с ней в номере отеля. Ни сейчас, ни когда бы то ни было. Ему хотелось выбраться из Балтимора, плохого города, населенного плохими людьми. Хотелось сидеть в поезде, в пустом, желательно, купе, смотреть в окно на размазанный движением пейзаж, совершая дивно неторопливое путешествие, которое займет часы, дни, недели и никогда не закончится в Филадельфии.

— Знаешь что, — сказала Дженнифер. — Отправим-ка мы тебя туда пораньше. Я сейчас позвоню в одно место и ты полетишь самолетом.

Множества

— Надеюсь, Дженнифер, хорошо о вас заботилась, — с легким намеком на улыбку сказала Томоко Стейнберг, ведя его от пассажирского выхода к парковке аэропорта Джона Ф. Кеннеди. Томоко была маленькой японкой, выглядевшей в ее футболке 1980-х с надписью «Фрэнки сказал: расслабься», олицетворением ироничной щеголихи. Футболка, размера на четыре большая, чем следовало, выполняла функцию платья, а ее белый хлопок приятно контрастировал с красными колготками Томоко. Доходившие до середины икр сапожки блистали белизной, однако были мягки, помяты, — как будто она годами носила их день и ночь, не снимая. Лет ей было около пятидесяти, но выглядела она на двадцать пять; поискав вчера в Интернете сведения о ней, Тео узнал, что Томоко — вдова знаменитого скульптора.

— Да, пожалуйста, — ответил Тео. — То есть, да, спасибо.

Он истомлено улыбался, ковыляя рядом с ней по вестибюлю аэровокзала. Устал он до невероятия.

— Вы ведь устали до невероятия, правда? — спросила Томоко, мягко убирая его с дороги валивших целой толпой, толкая перед собой высокоскоростные багажные тележки, бразильских туристов.

— Неделю мог бы проспать.

— Думаю, вам хватит и одной хорошей ночи, — сказала она. — Постель у вас будет удобная, обещаю.

— А, так про кошмарный филадельфийский отель Дженнифер вам рассказала?

В Филли они разместились на третьем этаже богатого, престижного отеля — в номере, окна которого выходили на оживленную улицу. Устроившаяся под ними небольшая ватага протестующих, пела специально для Тео христианские гимны и выкрикивала оскорбления. Попытка Дженнифер отвлечь его плотскими утехами провалилась, и Тео, чувствуя себя ни на что не годным, ускользнул от нее на выступление в книжном магазине. А когда вернулся в отель, Дженнифер вдруг объявила, что ей придется улететь поздним самолетом назад в Балтимор («Там кое-что заваривается»), — возможно, она нагонит его в Бостоне. Тео лежал в постели один, окруженный миниатюрными бутылочками спиртного, смотрел сквозь наслоения своего же табачного дыма в потолок и слушал протестующих. Останавливаться эти верующие никогда не умели.

— Про кошмарный отель? — эхом отозвалась Томоко Стейнберг.

— Там было… э-э… шумновато.

— Когда мои авторы приезжают в Нью-Йорк, в отелях они не ночуют, — заверила его Томоко. — Они ночуют в нашем доме.

Под «нашим домом» подразумевалась, предположительно, бывшая студия Стейнберга, превращенная в манхэттенский офис «Группы Океан», мультимедийной компании, переживавшей ныне муки слияния с «Элизиумом».

— Мне не хочется доставлять вам лишние хлопоты.

Томоко щелкнула уголком рта, показав золотой зуб.

— Согласитесь, что это звучит немного смешно, — сказала она. — В нынешних обстоятельствах.

Пристанище Стейнберг, хоть оно и размещалось в стратосферически дорогой части Манхэттена, оказалось и меньше, и старомоднее, чем ожидал Тео. Благодушный молодой практикант по имени Хизер, открыл им дверь с такой беспечной небрежностью, что ее электронные датчики, массивный стальной замок и тройной толщины стекла показались Тео не устрашающими препятствиями, но всего лишь эксцентрично причудливыми свойствами этого здания, над которыми его обитатели давно научились посмеиваться.

Занимавшее первый этаж, скромное по размерам помещение представляло собой словно бы улей в разрезе, окрашенный в небесно-голубые тона, украшенный авангардными скульптурками и заполненный приятным шумком работы, большая часть которой вращалась вокруг компактных компьютеров и сканнеров-принтеров. Плакат с черно-белой зернистой фотографией молодого Филипа Гласса, играющего на электрическом органе перед горсткой собравшихся в синематеке «Режиссерского кооператива» слушателей, занимал почетное место у окна, которое отбрасывало на него аккуратный теневой узор своей решетки. На телефонах то и дело вспыхивали лампочки, однако трубки с них снимались редко, — преобладающим звуком был здесь мелодичный гул приглушенных разговоров, ведомых молодыми людьми.

— Кофе и все остальное, — распорядилась через плечо Томоко и указала Тео на лифт: — Прошу.

— Не знаю, хватит ли мне сил, чтобы пройти через это, — простонал Тео, глубоко утонувший в диване, на который так часто плюхался прославленный Билл Стейнберг и которому, несмотря на сигаретные прожоги и покрывавшие обивку брызги эпоксидного клея, дозволено было остаться в квартире.

— Через что?

— Через сегодняшний вечер.

— Все обойдется, — сказала Томоко. Она опустилась на колени посреди плюшевого берберского ковра и принялась дразнить своего шпица свернутым в трубку журналом. — К завтрашнему утру у вас от этого вечера только воспоминания и останутся. А перед Бостоном получите передышку — два свободных дня.

— Я все повторял себе, что происходящее меня забавляет, — задумчиво сообщил Тео. — Пока мне не пригрозили пистолетом.

— Как романтично, — отозвалась она и хмыкнула. — Нет, правда, я вам сочувствую. Наверное, это было ужасно.

— Мне кажется, что на каждое мое новое чтение приходит все больше сумасшедших.

Миссис Стейнберг уже стояла на четвереньках, строя собаке глазки.

— Ну, от этой книги у кого угодно крыша может поехать, — сказала она, перемежая слова нечленораздельным проборматыванием материнских нежностей. — Вам следовало помнить об этом, когда вы ее сочиняли.

Оттуда, где сидел Тео, лица ее он сейчас видеть не мог — только клинышек колготок. Пытаясь справиться с приступом паранойи, он поозирался вокруг. Здесь ему ничто не грозило; он находился среди доброжелательных, интеллигентных, услужливых людей, в уютной чердачной квартире, видевшей некогда, как создаются великие произведения искусства. В одной руке он держал чашку прекрасно сваренного кофе, в другой печенье. На стенах висели интересные экспрессионистские полотна одаренных молодых живописцев, несколько африканских статуэток и японских орнаментов. Шпиц был смышлен и воспитан. И спокоен, спокоен, спокоен.

— Та часть книги, которая выводит людей из себя, принадлежат Малху, — сказал Тео. — Я за них отвечать не могу.

Томоко повернулась к нему, позволив песику завладеть его добычей.

— Вы слишком скромны, — сказала она. — Ваш Малх блестящ. Совершенно фантастическое творение.

Пауза. Шпиц, носивший, кстати сказать, кличку «Маркер», опустил мохнатую мордочку на свернутый журнал и смежил веки.

— Я не придумывал Малха, — сказал Тео. — Он настоящий.

— Именно такое впечатление он и производит, — радостно подтвердила Томоко Стейнберг.

— Вы не поняли. Я говорю серьезно. Я действительно нашел свитки. Действительно перевел их с арамейского на английский. Малх, Иисус, сцена распятия… все это правда.

Какое-то время Томоко всматривалась в него, ошеломленно приоткрыв рот.

— Ничего себе, — наконец, произнесла она, начав, похоже, понимать подлинную, сокровенную ценность того, во что вложила деньги ее компания. — Так это же еще лучше.

То, что могло обратиться в неловкую и даже некрасивую сцену, было отменено настоятельной необходимостью собрать с ковра осколки битого стекла. Тео запустил кофейной чашкой в ближайшую стену, а попал в горку с напитками. Ни ему, ни Томоко не хотелось вызывать снизу кого-либо из работников «Океана», чтобы те помогли навести здесь порядок. Вот они и ползали по полу на коленях, молча и осторожно одолевая дюйм за дюймом, подбирая пальцами острые осколки и перекладывая их в пустое ведерко для льда. Долгое время в комнате не было слышно ни звука, не считая медленного, размеренного дыхания двух людей, несколько более быстрого — Маркера и тихого звяканья стекла о металл.

Вскоре стеклышки покрупнее были собраны, однако к нитям «бербера» еще продолжали липнуть крошечные осколки. Резать о них пальцы ни Тео, ни Томоко не хотелось. Оба осторожничали. В их взаимной заботливости проступило подобие интимности, она соединила их, — что-то вроде того.

— Простите, — сказал Тео.

— Да ладно. Я видывала вещи и похуже. Поверьте, что бы вы ни учинили, все равно окажется, что я видела кое-что похуже.

— Вы о других авторах говорите?

— Да. И не только о них. О муже. Святом Билле Стейнберге, посланном Богом в дар пластическим искусствам. Критики вечно твердили, что он скорее набрасывается на свои скульптуры, чем ваяет их, — и были правы, — однако набрасывался он не только на глину.

— Спасибо, мне сразу сильно полегчало.

Она снисходительно улыбнулась.

— Давайте подумаем о том, как помочь вам протянуть следующие десять, примерно, часов. Потом вы ляжете спать. А завтра проснетесь другим человеком.

Они уже добрались по ковру до места, где остатки стекла были слишком мелки, чтобы подбирать их мальцами.

— Пылесос у вас имеется? — спросил Тео.

— Не думаю.

— В таком доме и нет пылесоса?

— У нас имеется уборщица, — ответила Томоко. — Род живого пылесоса. Она приходит каждый день в десять тридцать и проводит здесь час. А все необходимое оборудование приносит с собой.

Томоко взялась за углы ковра, сложила его, подняла с пола, отчего ковер приобрел изрядное сходство с дохлым козлом. Затем подошла к окну, распахнула створки и тряхнула ковром в воздухе.

— А это не опасно для тех, кто может оказаться под нами? — спросил Тео.

— Мы на третьем этаже, — беззаботно ответила Томоко. — О стекле позаботится ветер.

Людей на чтение набилось в книжный магазин столько, сколько позволяли нью-йоркские правила противопожарной безопасности — плюс еще двое-трое. Больше, чем видели здешние продавцы со времени визита Дж. К. Роулинг. Тео сидел в одном из служебных помещений, глядя в бокал с вином, который ему удалось уравновесить у себя на колене. Кроме него в комнате находилось еще четыре не то пять человек, — в точном их числе Тео уверен не был, поскольку старался не отрывать взгляд от бокала, а имена, приделанные к рукам, которые он пожимал, уже успел позабыть.

Интересно, это на него начала действовать таблетка, полученная от Томоко перед посадкой в такси, или он просто-напросто съезжает с ума? «Обычное тонизирующее средство, хербальное», — заверила его Томоко, произнеся «хербальное» на американский манер, «ербильное». Что и напомнило Тео один жаркий спор с Мередит на лингвистические темы. И воспоминание это заполнило его голову, не оставив в ней места для размышлений о плюсах и минусах приема таблетки. Даже сейчас, ощущая, как нутро его выбирается из пределов тела и начинает безнадзорно бродить по комнате, он только о Мередит думать и мог.

— Феноме-наа-льно, — произнес устроитель сегодняшней читки, йети в футболке с изображением группы «Пиксис». — Феноме-наа-льно.

Этот тип, запомнить имя которого Тео оказался решительно не способным, был кладезем сведений о славе и успехах «Пятого Евангелия». И сведения свои он, чтобы скоротать время, оставшееся до начала встречи с читателями, одно за другим скармливал Тео.

— «Унесенных ветром» вы скоро обштопаете, — сообщил он.

— Обштопаю? — переспросил Тео.

— На вашем счету уже двадцать восемь миллионов штук.

— На моем?

Устроитель раскинул в стороны руки, словно норовя обхватить ими рынок во всей его необъятности.

Впрочем, один из коллег устроителя оказался склонным к скептицизму.

— Это ты малость заврался, голубчик, — заметил он. — Ни одна книга не продается в Америке тиражом, большим двух миллионов в год.

«Пиксис» его вызов принял:

— Я сказал: «на вашем счету», Мэтт. А это не только книги, уже проданные людям, и не только в Америке. Я говорю обо всем мире, о числе заказанных экземпляров, о том сколько их попадет к концу этого года в книжные магазины, разбросанные от Амстердама до Якутска.

— Ну, а этого ты и вовсе знать не можешь, — сказал Мэтт. — Это домыслы.

— Домыслы, основанные на реальных цифрах. Ну хорошо, согласен, это не цифры продаж. А кроме того, покупатели могут начать тоннами возвращать книгу. Хотя я в этом сильно сомневаюсь.

В разговор вмешалась Томоко Стейнберг, по-видимому, хорошо знавшая устроителя:

— На самом-то деле, картина выглядит еще лучше. Показатель «Унесенных ветром» — это полное число экземпляров, проданных со времени первого издания. А первое вышло Бог знает когда. В допотопные времена.

— В тридцатых, — сказал «Пиксис». — Конечно, любые цифры обманчивы. По-твоему, они преуменьшают достигнутое «Пятым Евангелием», а Мэтт считает, что преувеличивают. Я ведь что, я пытаюсь дать мистеру Гриппину общую картину. Ладно, вот вам другой пример — «Хижина дяди Тома». Те же двадцать восемь миллионов. Но эта книга вышла в тысяча восемьсот пятьдесят втором. По моим прикидкам, мистер Гриппин, к концу нынешнего года — ну, максимум года через два — вы получите цифру продаж, до которой Гарриет Бичер Стоу пришлось ковылять полтора столетия. Вот с чем мы имеем сейчас дело.

— Поразительно, — сказал Тео. На поверхности его вина плавала пылинка, перенимавшая цвет потолочной флуоресцентной лампы. Он покачал бокал, чтобы увидеть, как эта яркая точка закружит в красной жидкости.

— Конечно, «Гарри Поттера» или «Властелина Колец» нам так сразу сделать не удастся, — сказал «Пиксис». — Не уверен, что это вообще возможно. Но, думаю, «Код» мы позади оставим. Дайте только срок.

В комнате появилась молодая продавщица, выходившая посмотреть на собравшееся множество народа.

— Состав неплохой, — сообщила она. — Все возрасты, все цвета кожи. Детишек, правда, нет. Ну, так это все же не «Гарри Поттер».

— Это сочинение Малха, человека, который жил в первом веке после рождества Христова, — сказал, обращаясь к вину, Тео. — Не моя книга. Его. Давайте не будем об этом забывать.

— Да, но миру-то ее дали вы, мистер Гриппин, — сказала продавщица. Хорошая, похоже, девушка. В накрахмаленной белой рубашке, свеженькая, чистосердечная. Тео и ахнуть не успел, как мысленно увидел ее стоящей на коленях и отсасывающей у него с расторопностью порно-звезды.

— И начинаю жалеть об этом, — пробормотал он.

— Ну и напрасно, — сказала Томоко. — Людям нравится, когда книга задевает их за живое. Они могут притворяться рассерженными, но, на самом деле, им это по душе. Потому что такая книга резко отличается от бездумных, вмиг забываемых развлечений, которыми мы пробавляемся все остальное время.

— Слушайте, мне только что пришло в голову правильное сравнение, — с радостным воодушевлением объявил «Пиксис». — «Властелин Колец», «Код» это все не то, не «Пятое Евангелие». Выдумки. А тут — рассказ о том, что происходило на самом деле, более или менее. Что-то вроде «Ребенка, которого звали „оно“» Дэйва Пельцера. Многие думают, что его книга побила все рекорды продаж. Расходится-то она хорошо, но вовсе не как горячие пирожки. Знаете, сколько ее изданий в бумажной обложке продается за год — в среднем? Не двадцать восемь миллионов. Не два и восемь десятых. Меньше семисот тысяч. Меньше семисот. Вдумайтесь в эту цифру, друзья. Подлинная история. Страдания ребенка. Интерес со стороны масс-медиа. Автор, готовый разъезжать по рекламным турне, пока его ноги носят. И все равно — семьсот тысяч.

— По-моему, «Ребенок, которого звали „оно“» — дерьмо собачье, — заявила женщина со свеженьким личиком, и иллюзии Тео относительно ее чистоты лопнули, как мыльный пузырь. — Я ее покупать не стала.

— Ты ее бесплатно получила, — усмехнулся Мэтт.

— Нет, я о другом. По-моему, эта так называемая автобиография сильно… ну… фальсифицирована. А о Малхе я этого не сказала бы.

Мэтт кивнул:

— Да, Малх на голову выше Дэйва Пельцера. Он больше похож на… Анну Франк.

— Продано двадцать пять миллионов экземпляров, — тут же сообщил «Пиксис». — По всему миру и начиная с тысяча девятьсот сорок седьмого. Как выражается Мэтт: уподобляй подобному. А мы обойдем Анну Франк еще до конца этого года. Кстати, мистер Гриппин, какой аванс вы получили, если не секрет?

— Забыл, — ответил Тео, окончательно загипнотизированный пылинкой, которая теперь казалась ему бесконечно малым дельфином, попавшим в бухточку стоялой воды.

— Его ограбили, вот все, что я могу сказать, — сообщила Томоко Стейнберг. — Если бы он сразу обратился к «Океану», мы бы не поскупились.

— О, мне только что в голову пришло, — сказал Мэтт. — Мистер Гриппин?

— Ммм?

— Свитки. Где они сейчас?

— Сейчас?

— Где вы их держите? Оригинальные папирусы?

Тео поднял бокал к губам, от души глотнул вина. Пора бы ему очухаться, скоро к публике выходить.

— Папирусы, — произнес он. — Они у меня дома лежат.

— Даже не в секретном банковском сейфе?

Тео слабо улыбнулся:

— В секретных банковских сейфах документы хранят только персонажи Дэна Брауна да приверженцы какой-нибудь теории заговора. А я живу в самом обычном мире.

— Ну, не знаю, мистер Гриппин, в самом обычном мире, во всяком случае, здесь, в Нью-Йорке, дело обстоит так: если у вас имеется пачка на редкость ценных документов и вы уезжаете в турне, наверняка найдется куча людей, которые постараются залезть в вашу квартиру и их похитить.

— Канада, — сказал Тео. — Я живу в Канаде.

— При всем уважении к вам, мистер Гриппин, слово «канадец» — отнюдь не магический амулет, оберегающий человека от любой беды.

И в тот же миг музычка, звучавшая в развешенных по всему магазину динамиках, умолкла и ее сменил шум, создаваемый большим числом разговаривающих, шмыгающих носами, ерзающих на стульях — в общем, живых людей. Вкрадчивый голос, который Тео не удалось соотнести ни с кем из тех, кому его здесь представляли, произнес: «Благодарим вас за терпение. Проверьте, пожалуйста, выключены ли ваши сотовые телефоны. Сегодня вас действительно ожидает событие исключительной важности. В истории книгоиздательства не часто встречается книга, о которой можно сказать, что она…» — и так далее, и тому подобное. Тео вслушивался в эту болтовню так, точно с ним она никак связана не была, а относилась к чему-то, что он ошибкой принял за представляющее интерес.

«Пиксис» шагнул к нему, поднимая волосатую, как у йети, ручищу. Тео съежился, однако этот тип всего лишь хотел посмотреть на часы.

— Началось, — произнес он.

Деяния

Да не скажет никто, что Спаситель наш, когда пришло время его распятия, оказался лишенным отваги. Хотя, к печали моей, это уже сказано. Симон из Капернаума, бывший некогда самым ревностным из учеников, а ныне якшающийся с блудницами пропойца, уверяет всех, кто соглашается слушать его, что Иисус умер так, как умирает любое ничтожество, любой малодушный преступник, любая, на самом-то деле, дворовая скотина, — без чести и благородства. С каким благородством, мог бы спросить кто-нибудь, принял бы в подобных обстоятельствах смерть сам Симон? Но я не спрошу. Наш Господь учил нас любить врагов наших. А прискорбная правда состоит в том, что Симон, коему должно было обратиться в сияющий светоч веры, стал нашим врагом, и не желает иного, как только увидеть нас поверженными во мрак.

Но довольно о Симоне. Вы просили меня рассказать о последних днях нашего Спасителя, а я вместо этого трачу слова на человека, который проливает дешевое вино на колени свои да водится с блудницами. И не так, как водился с блудницами Господь, да поймет это каждый! Я говорю о поведении сущей свиньи. Но хватит, хватит о Симоне и злых поношениях, коим подвергает он отвагу Господа нашего.

Малодушие пред лицом тяжких увечий вещь совсем не простая. Дух может быть храбр, а тело слабо. Или скорее, деяния тела совершаются без помышлений о храбрости либо слабости; они просто совершаются. Когда воины схватили нашего дорогого Иисуса за запястья, чтобы уложить их на поперечину креста, и когда человек с деревянным молотком склонился над ним, Господь наш закричал и прижал руки к бокам, точно дитя, которого щекочет мать. Это не было малодушием. Ибо так ведет себя плоть, встречаясь с подобной угрозой.

Прошу вас, братья и сестры, вообразите, как к мягкой коже запястья вашего подносят железный штырь, и вы знаете наверняка, что через несколько мгновений молоток вгонит его в вашу плоть, в ваши кости. Кто из нас не содрогнулся бы? Кто лежал бы спокойно, говоря: Делай, что должно?

В саду, где я впервые встретил его, наш возлюбленный Иисус принес себя в жертву и это было деянием высшей отваги. Я был свидетелем того, как творец нашего мира отдал себя в руки тех, кто умертвит его. Симон спрашивает снова и снова: Почему не свершилось чудо? На что я отвечаю: Какие еще чудеса из чудес потребны Симону сверх того, что Господь всего сущего принял обличие смертное и отдал себя на растерзание? Не странно ли, что Симон, коему дарована была благодать каждодневно видеть Иисуса, есть, гулять и сидеть с ним и наполнять уши, сиречь его уши, Симоновы, всей мудростью, какую изрекал Иисус, так ничего и не понял? Между тем как я, лишь дважды приближавшийся к Спасителю нашему и не обладавший даже двумя здоровыми ушами, кои позволяли бы ясно слышать его, понял все. Однако оставим о Симоне.

Воины уперлись коленами в руки Господа нашего, чтобы не мог он ими пошевелить, и привязали его к поперечной балке креста. А после вогнали штыри в запястья нашего дорогого Иисуса. Он закричал и две струи крови ударили в воздух. Воины спешили, стремясь побыстрее исполнить работу свою — сделать так, чтобы руки его поднялись выше сердца, и Спаситель наш не принял милосердную смерть от истечения крови. Толпа радостно завопила, когда крест встал прямо и комель его ушел в яму. Простите этих людей, друзья мои. Они не питали ненависти к Иисусу. И ни к кому из тех, кто был предан в тот день мучениям.

Братья и сестры, вы никогда не присутствовали при распятии; я молюсь о том, чтобы вам и не пришлось присутствовать при нем, ибо дело это ужасное и развязывает страсти, кои невозможно объяснить. Я могу сказать лишь, что исполнение трудной работы всегда порождает радость. Два тяжелых бруса лежали на земле, а на них — тяжелый человек (ибо Иисус при невысоком росте его, был отнюдь не мал в обхвате); и потому, когда начался подъем креста, стали возрастать и сомнения: не победит ли подобный вес усилия тех, кто его поднимает. Глядя на такую натугу, забываешь о зле, которое совершается перед тобой, и желаешь только добавить к чужим трудам и свою силу. Воины постанывали, лица их багровели, комель креста все глубже уходил в землю, и многие из мужчин, бывших в толпе, выдвигали плечи вперед, как бы разделяя бремя воинов. И многие женщины тоже.

Братья и сестры, мне напоминают, что вы спрашивали у меня, кто из учеников присутствовал там в тот день. Ответить на этот вопрос не просто. Во-первых, потому что распятие длится дольше, чем один день, это скорее пытка, чем казнь, и к наступлению ночи редко когда испускает дух больше одной ее жертвы. желающих посмотреть, как подвигаются к смерти распятые, приходит все меньше и меньше. Во-вторых, придя к Голгофе, я еще не знал никого из учеников, кроме Иуды и, возможно, пары других — тех, кого видел в Гефсиманском саду при скудном свете. Думаю, я должен был запомнить лицо того, кто отсек мне ухо. Однако лица этого я никогда больше не видел.

Итак, с уверенностью я могу говорить лишь о женщинах. Ибо я уже знал их как жен и дочерей старейшин храма. Шестерых, не то семерых из них, жавшихся друг к дружке в поисках утешения, увидел я там, на Голгофе. Ревека и Ависага, о коих вы знаете из других моих писем, были там, и также родственницы иных старейшин, и среди них дочь самого Каиафы.

Как презирал я их всего неделю назад! Помню, когда они впервые подпали под чары неотесанного пророка из Капернаума, мы с Каиафой побеседовали об их опасной глупости. Мы уподобили тогда Иисуса бешенному псу со слюнявой мордой, который наделяет первую встреченную им женщину своей заразой, а затем она начинает распространяться от женщины к женщине, перескакивая из одной пустой головы в другую. Или, иначе сказать, из одной пустой дыры в другую, сказал Каиафа, и я заревел от смеха, точно осел. Как корчился я от наслаждения — ведь первосвященник храма лично удостоил меня шутки! И насколько громче смеялся бы я, если бы кто-то напророчил мне, что всего неделю спустя и меня не минет та же зараза, что поразила этих женщин! О, сладкая зараза! Да будет она распространяться из уст в уста и из сердца в сердце, покуда не овладеет всем миром!

Но вернемся к моему рассказу. Женщины Иисуса пришли на Голгофу соединенные горем. Дочь Каиафы была, как всегда, весьма красива, и рыдания красоты ее не убавляли. Одни женщины становятся, заплакав, некрасивыми, другие нет. Однако я опять отклонился от вашего вопроса, простите меня. Как я уже объяснил, точно сказать обо всех учениках-мужчинах я ничего не могу. Сомневаться в том, что Симон был там, не приходится; мы можем не верить Симону во всем, но не в этом. Как вам известно, в последующие недели и месяцы Иаков и Андрей сдружились со мной. Оба они клянутся, что присутствовали на Голгофе, и мне больно сомневаться в них, ибо они любят нашего Иисуса всем сердцем; и все же, их воспоминания о частностях случившегося расходятся с тем, что я видел своими глазами. Скажу одно — если они были с нами, то лишь недолгое время.

Среди распятых в тот день был человек именем Варнава, большая часть толпы на него-то посмотреть и пришла. Он умер быстро — потому, как я слышал, что брат его дал ему яд. И после смерти Варнавы многие из толпы повлеклись обратно в город. Если вы изучите, как изучал я, обыкновения человеков, то узнаете, что люди подобны стаду скотов. Нечто привлекает одного или двух из числа их, и прочие следуют за ними, а скоро уже и великое множество народа. Потом кто-то уходит, и за ним еще один-два, затем дюжина, а в скором времени расточается и великое множество.

Так было и на Голгофе. Сначала люди стеснились там, чтобы посмотреть, как прибивают к кресту Спасителя нашего, однако большая их часть разбрелась еще до захода солнца, а после смерти Иисуса от всей толпы осталось человек двадцать или меньше. Наше бдение на той горе, а инако сказать, бдение женщин и мое, ибо мы ожидали, когда Господа нашего снимут с креста, и следили, как птицы кружат над его головой, было таким одиноким, что я и сказать не могу. Когда бы присутствовал рядом с нами кто-то еще из учеников, время, быть может, шло бы быстрее. Там, на горе, было несколько людей, ждавших, когда снимут братьев их или отцов, однако, как я это помню, Иисуса дожидались лишь Малх и несколько женщин. Нелегко было нам ждать, не ведая, когда закончится ожидание. Но и то сказать, рыбари могли бы проявить в отношении этом немного больше терпения.

Вижу, однако, что я перепрыгнул к концу рассказа, пропустив середину. Вернемся же ко времени, когда наш дорогой Иисус был еще жив. Простите мне, братья и сестры, то, что я перескакиваю с одного на другое. Ведь я, по занятиям моим, разносчик слухов, а не историк. К тому же, жалкое здоровье мое позволяет мне браться за письмо только раз или два в день, а все прочее время я вынужден отдыхать. Будь я сильнее, рассказ мой получился бы более связным, он летел бы от начала к концу с уверенностью стрелы. Но то, что я записал, не записать я не мог.

Итак: крест с Иисусом на нем прямо стоял в своей яме. Он был последним из воздвигнутых в тот день крестов. Шестерых преступников распяли тогда, и наш Спаситель был шестым в их ряду. В первый час представление, которое разыгрывалось на Голгофе, было из тех, что привлекают внимание больших толп. Распятые корчились и извивались. Они походили на людей, спящих тревожным сном и тщетно пытающихся принять удобную позу. Или же на людей, охваченных судорогой плотского наслаждения. Однако спустя недолгое время движения их стали замедляться, каждый нашел собственный скромный способ дотягивать до следующего вздоха. Тогда-то толпа и начала расходиться, оставляя на горе лишь родственников и друзей умиравших.

Иисус вскричал: Отче, для чего ты меня оставил? — а после провисел долгое время в молчании. Глаза его опухли, но оставались открытыми, рот тоже. Я ждал. Другие зеваки соскучились и отворотились, ища иных зрелищ, я же не отрывал глаз моих от Иисуса. И наконец, нижняя челюсть его задвигалась, точно челюсть коровы. Он издавал некие звуки, но я их не слышал. Я думал, что, быть может, он говорит нечто или готовится сказать, и пожелал услышать его слова. И подошел поближе, а поскольку воины меня знали, то они дозволили мне приблизиться к кресту и даже коснуться его. И я поднял взгляд на возлюбленного нашего, стоя в тени наготы его.

— Прошу, кто-нибудь, прошу, убейте меня, — вскричал он. Такими были последние слова, изошедшие из уст его в часы муки, хоть он и говорил со мной иными способами, о чем я вскоре поведаю.

Руки его страшно задрожали, это он попытался подтянуть себя повыше, но затем снова соскользнул вниз и нутро его растворилось само собою. Моча его пала на мое лицо, и зловонная жижа стекла по кресту на руку мою. Я услышал, как в толпе многие засмеялись, и услышал обращенный ко мне хриплый совет на языке римлян. Но меня ничто уже не заботило. Моча Спасителя горела на лбу моем, прожигая мне череп до самой души. Глаза мои стали незрячими и, все же, я видел яснее, чем когда-либо прежде.

Я видел мир как бы с высоты, превосходящей самую высокую гору. Люди, бывшие далеко внизу, также и в толпе, собравшейся на Голгофе, казались мне меньшими, нежели муравьи; в расточении их они были, как капли дождя на горячем песке. Дома городские были просто камушками, а храм — побрякушкой в пыли.

В голове же моей звучал голос Иисуса, говоря: Этот мир — лишь сон; и радости, и горести его суть сны; и Рим — сон, и Иерусалим. Только я, Иисус, есмь сущий. Я есмь Бог, строитель и разрушитель миров. Я повелитель ангелов, и однако же, я вижу и хромца, спешащего при заходе солнца в дом свой, и вдову, мечущуюся во сне.

Из чего сложен я? Я сложен из всех, кто верит в меня. Все вместе мы и совершенны, и могучи. И я говорю: приди, малая капля дождя, и войди в меня.

Откровение

Первое, что обнаружил Тео, когда к нему вернулось сознание: дышать ему не удается. Руки онемели полностью, он не был уверен даже в том, что у него все еще есть руки. Может, их оторвало взрывом? От одежды попахивало дымом. Не сигаретным, скорее, дымом костра. Губы были плотно слеплены — словно сварочным швом, как если бы плоть его обгорела, расплавилась. Он попробовал дышать носом, но тот оказался наполовину забитым засохшей кровью.

— А он у нас не задохнется? — спросил чей-то голос. — Давай ленту снимем.

— Орать будет, — произнес другой голос.

— Да никто его тут не услышит, — ответил первый.

Голоса молодые, оба.

Сильные пальцы впились в шею Тео, нашли то, что искали, и отодрали от его губ прямоугольную полоску клейкой ленты. Он задохнулся от боли и облегчения.

В поле его зрения вплыли два лица. Одно довольно красивое, арабское, с лоснистыми черными завитками на висках и губами купидона; другое принадлежало человеку белому и было уродливым, точно комель бревна — без подбородка, в толстых очках, с выпуклым лбом. Цирковой клоун после пяти курсов химиотерапии.

— Ты у нас пожалеешь, что вообще на свет народился, — пообещал Белый внушавшим доверие тоном.

Последним, что успело запасть в память Тео, очнувшегося посреди этого странного жилища — в мягком, обтянутом искусственным велюром кресле, к которому кто-то привязал его руки и ноги, были вопросы публики, собравшейся в книжном магазине «Страницы». В сознании Тео сохранилась ясная картина множества людей, но какие-либо воспоминания о том, как он с ними расстался, отсутствовали.

Как и всегда, Тео прочитал публике кусочек из рассказа Малха о распятии, сокращенный так, чтобы можно было уложиться в отведенные для чтения двадцать пять минут, — и голос его не подвел. Когда чтение закончилось, пришедшие в магазин книголюбы повели себя обычно, хоть и по-разному: примеривали на лица невозмутимые, безразличные либо смятенные выражения, плакали, качали головами, смотрели себе в колени, поглядывали на часы, спокойно перебирали поступившие в их сотовые телефоны текстовые сообщения, раскачивались взад-вперед в мучительном оцепенении — ну, и так далее.

Разъезжая по Соединенным Штатам, пока цифры продаж «Пятого Евангелия» разрастались, выходя за пределы любых прогнозов, Тео видел массу признаков того, что книга эта обладает способностью приводить людей в пришибленное состояние, но предпочитал уделять больше внимания свидетельствам противоположного толка. Совершенно как автор разгромленного критикой романа навеки вцепляется в напечатанную «Сэнди-Таймс» в 1987 году благожелательную рецензию, в которой его сравнивали с Теккереем (и не в пользу последнего), Тео, старавшийся видеть в «Пятом Евангелии» лишь головокружительное историческое открытие и триумф переводческого мастерства, цеплялся, за что только мог. Да, конечно, его книга причиняла людям страдания, но то была лишь одна реакция из многих и, возможно, даже не самая распространенная. Как насчет старика из Атланты, сказавшего, что эта книга примирила его с дочерью? И как насчет того человека из… из… забыл какого города, там еще стоит в кофейне книжного магазина сделанный из папье-маше бюст Шекспира. Этот человек назвал «Пятое Евангелие» глотком свежего воздухе в бесконечно удушливой атмосфере библейской учености. А еще была молодая женщина из Уилмингтона, несколько, надо признать, чокнутая, но дружелюбная, попросившая у него ручку, которой он ставил на книгах автографы, и записавшая на визитке Тео адрес своей электронной почты, чтобы они могли продолжить их увлекательный разговор об арамейском в «более спокойной обстановке» — то есть вдали от не вполне вменяемых людей, которые выглядят так, точно из них только что вынули душу.

Как бы там ни было, каждый город отличался от других, а любую толпу следует оценивать по ее достоинствам, нью-йоркская же была очень разнородной, но вполне заурядной и никакой взвинченности в ней не наблюдалось. Часть встречи, посвященная ответам на вопросы, прошла, по мнению Тео, хорошо, особенно если учесть, что после стресса и «ербильной» таблетки он пребывал малость не в своем долбанном уме. Но затем коротышка в рубашке-гольф и клетчатых штанах спросил:

— Мистер Гриффин, вы уже слышали новость из Канзаса?

— Канзаса? — Тео надумал было отпустить шуточку про «Волшебника из страны Оз», но некий инстинкт удержал его. — А что произошло в Канзасе?

— Там совсем недавно застрелилась пятнадцатилетняя девочка, часа два назад. И копы нашли рядом с ней в постели вашу книгу.

По публике прокатились встревоженные шепотки.

— Это… э-э… ужасно. Трагедия. Кошмар, — сказал Тео. — Она умерла?

— Да, мистер Гриффин, она умерла.

— Не знаю, что и сказать, — сказал Тео.

— А вот диктор программы новостей сказал, что девочка прочитала вашу книгу и утратила все надежды, какие у нее были. Что вы об этом думаете, мистер Гриффин?

— Гриппин, — вежливым, но властным тоном сообщил проводивший встречу работник книжного магазина. — Имя нашего сегодняшнего гостя — мистер Тео Гриппин.

— Плевал я на его имя, — заявил, внезапно осерчав, коротышка. — Я хочу узнать…

И тут… и тут что? Ослепительный свет. Удар по голове. Тьма. А затем, после растянувшихся на недели, как ему показалось, попыток прийти в себя, медленное возвращение к жизни — в обветшавшую комнату, которая пропахла лежалой пиццей и жиром кебабов. Запах этот исходил, казалось, даже от кресла, к которому был привязан Тео.

Освещена комната была до жути тускло и походила на бывший гараж. Контуры ее расплывались. Хотя нет, контуры-то не расплывались — просто глаза Тео никаких резких очертаний различить не могли. Очки его остались в «Страницах».

— Где я? — спросил он. Те двое отошли на другой конец комнаты, посреди которой сидел связанный Тео. Они негромко разговаривали о чем-то — о чем именно, он расслышать не мог по причине изливавшейся из большого старого телевизора трескотни.

— Это тебя пусть не волнует, приятель, — резко ответил Белый.

— Отсюда тебе все равно не выбраться, — добавил Араб.

— Меня ожидают в Бостоне, — сказал Тео. Глупость, конечно, сказал, но, пока он не узнает побольше о своих похитителях, все, сказанное им, будет в равной мере и умным, и глупым. Необходимо втянуть их в разговор.

— Твое турне закончилось, приятель, — сообщил Белый.

— Примирись с этим, — сказал Араб.

Тео задергался в своих путах. Он рассудил, что если ему удастся натягивать их, значит, пусть даже это почти ничего не даст, руки его еще целы, хоть он их и не чувствует. Наверное, они просто онемели от перетяжек или от того, что вывернуты под неестественным углом. В кресле Тео полусидел-полулежал, оно не было прямым настолько, чтобы подпирать его спину, но и пологость кресла не позволяла просто лежать в нем. Руки же Тео были перекинуты через мягкие подлокотники, а запястья, по всему судя, привязаны к задним ножкам кресла. И лодыжки тоже были привязаны, но, скорее всего, к ножкам передним. Если бы его приковали цепями к скале, он и то испытывал бы меньшее неудобство.

Телевизионная трескотня преобразовалась из идиотской рекламы в выпуск новостей. Дикторша носовым голосом повторила главные новости второй половины дня. Одной из них был Тео.

— Полиция все еще продолжает поиски двух мужчин, которые сегодня в девять вечера похитили из книжного магазина «Страницы», что на Пенн-Плаза, Манхэттен, Тео Гриппина, автора вызвавшей немалые споры книги. Похитителям удалось сбежать под прикрытием дымовой завесы, которую они создали, стреляя из ракетниц. Трагедия разразилась, когда одна из ракет подожгла магазин и три человека погибли до прибытия пожарных. Еще десять человек получили ожоги и надышались дыма — двое из них находятся в критическом состоянии. Глория Мак-Кинли сообщает из Манхэттена.

Новый женский голос, тоже носовой:

— Когда в прошлом году здесь, на Пенн-Плаза, открылись «Страницы», владельцы этого книжного магазина мечтали сделать его самым популярным в Нью-Йорке. Лозунги их были такими: «Любая книга для любого читателя» и «Когда цепочка магазинов перестает быть цепью?». Взглянув мне за спину, вы увидите, что мечта эта сгорела дотла. Митч Мерритт, директор «Страниц». Как вы себя чувствуете, Митч?

— Ну, не слишком хорошо, скорее, очень плохо. — Это был «Пиксис». — Сами видите, от нашего магазина мало что осталось. Огонь и вода уничтожили большую часть того, что у нас здесь было — книг и прочего. Ущерб составляет что-то около… мне даже думать об этом не хочется. Но, конечно, гибель людей… это настоящая трагедия. Мы в шоке, все, кто работает в «Страницах», мы в шоке.

— Спасибо, Митч.

Журналистка принялась коротко пересказывать содержание «Пятого Евангелия» — для осведомления телезрителей, которые еще не были знакомы с тем, что ведущая новостей назвала «поджигательским» характером этой книги. Тео отметил, что ударение она ставит на четвертый слог, и вспомнил еще один лингвистический спор с Мередит, касавшийся ее неприятной привычки произносить «межпланетный», как «межпланьетный».

«Я скоро умру, — подумал он. — А последние мои мысли посвящены педантичным придиркам к неправильному произношению слов.»

Выпуск новостей, уделив еще три минуты «Пятому Евангелию» и порожденным им трагическим последствиям, перешел к другой беде: к Ираку. Женщина-диктор уступила место мужчине по имени Говард. Тот мрачно проинформировал телезрителей (или, в случае Лео, телеслушателей) о том, что некий находящийся неподалеку от Багдада город стал свидетелем «самых ожесточенных со времени окончания войны боев». Последовали разного рода статистические данные, однако разум Тео все еще был занят им самим — силился припомнить фразу, которую он почти не зарегистрировал, поскольку погрузился в маниакальные переживания по поводу того, как Мередит произносит слово «межпланетный». Что-то такое насчет полиции и острой потребности в информации. Иными словами, о том, что никому не известно, кто и куда мог его уволочь и, стало быть, шансы на скорое освобождение у него нулевые.

Плохие новости, слишком много плохих новостей передают по телевизору. Впрочем, телесеть, похоже, вдруг сообразила, что нарушает законы развлекательного вещания и предложила во искупление этого греха коротенький репортаж о японском бизнесмене, который купил на аукционе купальный халат Джона Леннона, заплатив за него 350000 долларов.

— Джон Леннон пользуется в Японии огромным уважением, — на почти безупречном английском пояснил бизнесмен. — Этот халат во многих отношениях является историческим. Именно он был на Ленноне в то утро, когда его первая жена Цинтия узнала, что ее муж провел ночь с Йоко. Так что халат был близок не только к телу Джона но и… кто знает, к какому еще?

Дикторша, дабы увенчать этот заранее записанный материал симпатичной концовкой, спросила: «Скажи, Говард, ты не думаешь, что с тысяча девятьсот шестьдесят восьмого его хоть пару раз да постирали?», и Говард вернул поданный ею мяч: «Очень на это надеюсь».

На чем серьезные новости и закончились; за ними — «после паузы» — должны были последовать спортивные.

Тео сидел, наклонившись вперед, чтобы лучше слышать. Теперь же он попытался откинуться назад, положить голову на туго набитую спинку кресла. Однако веревки, которыми он был связан, этого не допустили. И неожиданно что-то вроде припадка клаустрофобии напитало его силой, глубокой уверенностью в том, что больше ему этого не вынести, и он рванулся в своих путах. На время этих рывков, секунды, быть может, на две, Тео удалось представить, как он отламывает ножки кресла, — дешевые, тонкие, да еще и изъеденные, скорее всего, древоточцами, — и, задохнувшись от облегчения, вскакивает на ноги: Прометей освобожденный. Чудесное было видение. Но и не более того.

— Во время мертвого сезона Кэмпбелл подписал двухлетний контракт, — тарахтел телевизор, — который может принести ему десять с половиной миллионов долларов. Ожидается, что он будет играть попеременно с прошлогодним дебютантом Дюком Ламонтом, и это позволит «Гигантам» увеличить среднюю длину пробежки, которая составляет сейчас четыре и три десятых ярда на передачу…

— Извините? — слабо позвал Тео. — Извините?

— Чего тебе, приспешник Сатаны? — рявкнул в ответ Белый.

На пару секунд Тео затруднился с ответом. «Приспешником Сатаны» его называли до сих пор только клиенты «Амазона» и привыкнуть к этому он не успел.

— Мне очень хочется пить, — сказал он, что было чистой правдой. Голос его стал хриплым, говорить было больно. — Вы не дадите мне воды?

— Пить не советую, приятель.

— Почему?

— Что входит внутрь, выходит наружу. Ты же не хочешь обмочиться, а?

Тео на миг задумался.

— Я бы, пожалуй, рискнул, — прокаркал он. — У меня горло словно горячим пеплом забито.

— Ах ты, бедненький.

Двое незнакомцев возобновили разговор. Однако в нем появилась новая нотка — раздражения; и через минуту-другую Араб, выйдя из себя, заговорил громче:

— Если он должен выступить по ящику, ему понадобится голос. И голос, который звучит, как его собственный, как он должен звучать! Будет звучать странно, все решат, что пленка подделана.

Прошла пара минут. Затем перед лицом Тео повисла смуглая, державшая банку «Пепси» рука.

— Открой рот, друг.

Тео выдвинул губы и позволил Арабу влить в его иссохшие уста струйку «колы». Рот словно прорезало несколькими бритвами сразу. Вода была бы намного лучше. Может, это часть пытки. А может, в этом холостяцком жилье попросту невозможно найти чистую чашку или стакан для воды.

— Спасибо, — сказал Тео. Пролитая «кола» шипела на его щетинистом подбородке и в складках рубашки. Правда, горлу стало полегче.

— Пожалуйста, — машинально ответил Араб и скрылся из вида.

Они заставляли его ждать, эти типы; ох, как они заставляли его ждать. Араб несколько раз проходил мимо него, неся питье или еду своему сидевшему перед телевизором приятелю. Он, Араб, был невысоким молодым человеком, одетым в неброскую американскую одежду. Кожа Араба составляла приятный контраст с синевой его рубашки. Тео подумал — не сказать ли «Какая милая рубашка!» или еще что-то подобное — вдруг оно что-нибудь да изменит. Однако его остановила мысль о том, как фальшиво прозвучат такие слова. Он, похищенный и привязанный к креслу двумя головорезами, — психопатами, быть может, собиравшимися убить его, — стеснялся, тем не менее, вылезать с комплиментами, которые выглядели бы откровенными попытками подмазаться к ним. И взамен произносил время от времени «Извините?» или «Эй?», подозревая, впрочем, что именно так и ведет себя бессильное дурачье, обреченные на смерть заложники, перед тем, как получить пулю в лоб.

По другую сторону помещения телевизионные новости сменились повторным показом комедийного шоу середины 1990-х.

— И ты смотришь эту чушь? — спустя некоторое время поинтересовался Араб.

Белый ответил что-то неразличимое, но, надо полагать, отрицательное, потому что Араб сказал:

— Так выключи его.

— Они могут передать экстренный выпуск новостей.

— О чем? О нас?

— Возможно.

— Забудь, друг. Что они, по-твоему, смогут сообщить? Что выяснили, где мы живем и к нам уже едут копы? Случись такое, никто бы об этом телевизионщикам не стукнул.

— Но я не хочу быть Швейцарией, — пропищал в телевизоре женский голос, за чем последовал звук, какой издает, вспархивая, стая оголодавших морских чаек: типичный для американской телекомедии записанный где-то смех.

— Евреи, друг! — запальчиво произнес Араб. — Нам что, обязательно на евреев смотреть? Говорят ни о чем, смеются, сами не знают чему — пустые жизни, друг! А этот Сайнфилд, я читал о нем, самый богатый человек шоу-бизнеса, владеет самолетным ангаром, набитым «порше», которых он никогда не водит, потому что у него для этого имеется шофер. Тут есть все, что неправильно в этой стране, друг! Слышишь, как они гогочут? Это они над нами смеются!

— Угомонись, Нури. Ведешь себя, как параноик.

— Как параноик, я? А разве не ты сидишь, смотришь черт знает в какой раз еврейскую комедию, и ждешь, когда о тебе сообщат в новостях? Пока мы не запишем пленку, никаких экстренных выпусков не будет, друг. А уж тогда ты получишь самые экстренные.

Тео уронил голову на грудь, втянул носом запахи своей продымленной рубашки, сладкой «колы». Пленка. Они второй раз упомянули о пленке. Какой — с записью казни? Он попытался представить себя пережившим смертельно опасное испытание и пишущим об этом книгу. «Мысленно я составил список всего, что узнал до этой минуты. (1) Имя одного из моих похитителей — Нури. (2) Мне предстоит наговорить что-то на пленку, которую затем передадут, пока непонятно кому, для показа. И внезапно словно бы вспышка вдохновения озарила открывшийся передо мной путь к спасению.» Тео зажмурился, чтобы яснее увидеть вспышку вдохновения, но увидел только тьму.

Теплая ладонь прихлопнула его по щеке. Он открыл глаза. Перед ним снова покачивались два незнакомых лица. То, что принадлежало Арабу, казалось куда более озабоченным, чем прежде, — густые черные брови его почти сошлись одна с другой.

Белый выглядел поспокойнее — а может, он просто принял дозу.

— Это должно было случиться, ты же и сам знаешь, верно? — врастяжку, странновато сладострастным тоном произнес он. — Мы просто исполняем наши роли.

— Я не уверен, что понимаю, о чем вы, — ответил Тео, — но, если я чем-то обидел лично вас…

— Ты это искупишь, — заверил его Белый. — Ты все искупишь.

Спустя несколько часов Тео знал уже все, что хотел узнать, и даже больше, о мотивах похитивших его людей.

Коротко говоря, они считали, что «Пятое Евангелие» препятствует естественному развитию социо-политического ландшафта, и хотели, чтобы Тео зачитал перед видео камерой подготовленную ими речь, запись которой будет потом разослана по телесетям.

Правда, говорили они не коротко — на два, по оценкам Тео, часа дольше, чем следовало. Запись того, что они рассказали, могла бы составить книгу, которая, если бы для нее нашелся издатель, криком кричала бы, требуя способного трезво мыслить редактора. Однако, рассказ Нури и его так и оставшегося безымянным белого сообщника, никогда не предстал бы перед редактором, ибо начертан он был на кашеобразных мозгах этой парочки — микроскопическим, неразборчивым, наполовину расплывшимся почерком — труд бескорыстной любви, расшифровать который умели только они.

Претензии Нури к «Пятому Евангелию» сводились, насколько удалось уяснить Тео, к тому, что эта книга была орудием сионизма. Рассказ Малха деморализировал христиан, заставлял их сомневаться в божественности Христа. А это добавило достоверности уверениям евреев о том, что Иисус вовсе не был Мессией, и побудило тех из христиан, которые еще не были готовы просто-напросто выбросить Библию на помойку, признать Новый Завет подложным добавлением к Ветхому. В некоторых штатах Америки и, по непонятным причинам, в Венгрии с Румынией, уже наблюдалось разрастание новехоньких христианских сект, приверженцы которых утверждали, что Христу только еще предстоит явиться, а узнать его смогут лишь те, кто старательно изучит Ветхий Завет. По телевизору показывали демонстрации, проводимые новообращенными в балканских городах: их участники поднимали перед собой издания Библии и демонстративно разрезали корешки книг острыми ножами, отделяя Новый Завет от Ветхого. Сами секты Нури особенно не заботили, он считал их пристанищами сумасшедших. Нури был мусульманином. Заботило его то, что эти секты были симптомами охватившего христианство смятения и обращения к Торе, как к высшему религиозному авторитету Запада. А такое обращение неизбежно укрепит веру евреев в свои силы, поможет им вербовать в свои ряды все новых и новых людей и приведет к широкому распространению сионизма, что в свой черед усугубит страдания палестинцев. Потаенное движение к сионистскому владычеству над миром будет складываться из двух элементов: с одной стороны, люди, которые занимают в американской администрации ключевые посты, начнут изменять христианству и переходить в еврейскую веру, с другой, проводимая ими политика будет встречать меньшее, чем обычно, сопротивление избирателей, поскольку и те станут принимать иудаизм. Таким образом, воспоминания Малха окажутся, с течением времени, прямой причиной полного геноцида палестинских мусульман.

Теория белого похитителя оказалась, сравнительно говоря, несколько более причудливой. Ей не хватало политической заостренности анализа Нури, да и логическая структура ее выглядела не столь основательной. К тому же, изложение Белого изобиловало многосложными словами, которые — с учетом его внешности и выговора, каковые ассоциировались у Тео с работающим в большом универмаге сборщиком тележек для покупок, — придавали его разглагольствованиям оттенок некоторой несообразности. Может быть, он просто попугайски пересказывал содержание какой-то книги? Коли так, его памяти и умению отрыгивать прочитанное, оставалось лишь позавидовать.

Суть его доводов, если слово «суть» применимо к здоровенной кастрюле пережаренных во второму разу бобов, сводилась к тому, что в телесной форме Иисус никогда не существовал, но представлял собой созданную Богом голограмму, или панфокальную точку схождения. Так называемые ученики были адептами ритуальной магии, биодуховными каналами, священная задача которых состояла в том, чтобы преобразовывать поступавшие от Бога входные данные в голограмматические выходные. В специально подобранных местах — на берегу моря Галилейского, на брачном пиру в Кане, на Голгофе и так далее, — они принимали особые позы и, одновременно фокусируясь, создавали синхронизированную манифестацию живой псевдоличности, т. е. Иисуса. Историческое воздействие этих манифестаций был частью осуществляемого Богом проекта по совершенствованию человеческого рода, а события наподобие распятия задумывались, как пусковые механизмы эволюции, побуждающие избранные личности обращаться в прототипы высшей формы Homo sapiens. Беда в том, что Сатана также участвовал в этой игре, однако он-то стремился предотвратить эволюционные изменения и удержать человечество в состоянии скотского невежества — тогда оно, вместо того, чтобы принять чистую жизнь и сексуальное воздержание, падет в объятия греха и закончит свой путь в Аду.

Дойдя до этого места, Белый прервал пояснения и вытащил откуда-то завернутую в мятую бумагу булочку и банку «Пепси», ибо говорил он долго и поесть-попить не успел, а в горле у него тоже малость першило, поскольку он наглотался того же дыма, что и Тео.

— Так… э-э… а я-то тут при чем? — решился спросить Тео.

— Сатана есть Князь Лжи, — ответил, жуя булочку, Белый. — А Малх был одним из его каналов. Сатана избрал Малха, чтобы он подорвал силу распятия. Адепты охотились за ним, но он перехитрил их и спрятал свитки в живот беременной женщины. Потому что Бог в беременные животы не заглядывает. Это часть его сделки с Геей.

— Я об этом не знал, — сказал Тео.

— Об этом мало кто знает. Но именно этим и объясняется появление дефективных младенцев, выкидыши и прочее. Бог мог бы, теоретически, заглядывать туда и все исправлять, но, как я уже говорил, такова сделка.

— Похоже, не очень умная.

Белый пожал плечами.

— Вселенную приходится поддерживать в гармонии с женским началом, — сказал он, но как-то без энтузиазма.

— И все же, э-э… каково мое место в этой схеме?

— Тебя одурачила ложь Сатаны, и ты перевел ее и отравил твоей книгой мир. Однако средства массовой информации открыты и для ядов, и для противоядий. Поэтому мы усадим тебя перед видео камерой, и ты исправишь вред, который нанес миру.

— Рассказав зрителям то, что вы рассказали мне?

Белый расхохотался, выставив напоказ большие, неровные зубы.

— Шутишь? Этому никто не поверит. Истина слишком сложна, у большинства людей на ее постижение не хватит ума. Они понимают только простые рассказы. Совсем простые. — Он залез в нагрудный карман своей рубашки, вытащил сложенный квадратиком листок бумаги. — Поэтому… мы написали такой для тебя.

Интерлюдия: Пророчество

Меньше чем через день после завершения этой повести произойдет следующее:

Мередит и ее любовник будут ворковать, отзанимавшись любовью и ожидая, когда с их обнаженных тел испарится пот. Мередит отопьет из стоящей у кровати бутылки «Перрье». Отпивает воды, ставшей тепловатой от парижского зноя.

Телевизор остается включенным, но звучание его — теперь, когда с любовью покончено, — кажется ненужно громким. Мередит хочется, чтобы нужды включать его не было и вовсе, однако Роберт, приближаясь к оргазму, становится на редкость шумным, а ей приходится каждое утро встречаться за завтраком с другими постояльцами.

Пожалуй, он подзатянулся, их отдых. Мередит устала от жары, от покупки нарядов, не очень-то ей, не француженке, подходящих, от постельных завываний Роберта, от его бессмысленных рассказов о диафрагмах объективов и о том, как он чудом спасался от хищников. Немного устала даже от собственных оргазмов. Они создали в ней что-то вроде пристрастия к блинчикам или еще к чему — только-только испытав один, она получает новый, а стоит ей сказать себе, что с нее хватит на весь остаток жизни, больше оргазмы ей не понадобятся, как она вспрыгивает в постели, зажимает коленями уши Роберта и ступни ее начинают биться о полированную медь кроватного изголовья.

Мередит наливает в ладонь немного «Перрье», плещет воду на лоб. Телевизор переходит к новостям. Французский голос говорит что-то о Le Cinquième Évangile.[8] Потом на экране появляется видео запись Тео. Он сидит в кресле, поза небрежная, рубашка на нем именно такая, какую он всегда грозился купить, пока жил с ней. Впрочем, выглядит он неплохо. Очков на носу нет, и это тоже его украшает.

— Я хочу попросить прощения, — говорит Тео, и понизу экрана сразу начинает ползти перевод: Je veux demander pardon.

Плач

Тео робко улыбался потоку света, который бил ему в лицо из направленной на него настольной лампы. Белый уронил на пол предпоследний плакатик и поднял перед собой конечную часть текста. Как и на предыдущих листах, написан он был великанскими буквами и грамотно. В самом низу листа стояла сделанная красной ручкой приписка: «ПОМАШИ РУКОЙ КАМЕРЕ».

— И… и это, в общем, все, что я хотел сказать, — произнес Тео. — Задумывая мой обман, я не предполагал, что он может кому-нибудь навредить. Мне просто хотелось разбогатеть, вот я и решил, что деньги проще всего раздобыть, одурачив людей. Я поступил плохо и не ожидаю, что вы сможете простить меня. И все же, прошу у вас прощения. И… э-э… выбросьте мою книгу на помойку, ей там самое место. Хорошо?

Он неловко помахал, как того требовала инструкция, ладонью камере. Нури выключил запись. Наступило молчание. Ружье так и лежало на коленях Белого нацеленным на Тео. А его, что только естественно, очень интересовало, сохранят ли ему — теперь, когда запись сделана, — жизнь.

— Как все прошло? — прерывающимся голосом спросил он.

— Отлично, — ответил Белый без каких-либо различимых эмоций.

— Ну, я очень старался, — сказал Тео, чувствуя, как его лоб покрывается свежим потом. На этот раз Нури не наклонился к нему, чтобы промокнуть лоб белой тряпицей. — Эти небольшие заминки… не знаю, заметили вы их, на самом-то деле, я запинался нарочно. Думал, так получится более естественно. Как будто я подбираю слова, понимаете?

— Ничего страшного, — сказал Белый.

Тео осторожно откинулся на спинку кресла, медленно уложил руки на колени. Может быть, если он не будет слишком приметно двигать руками, эти типы позволят ему подольше просидеть не связанным. Как хорошо, когда руки свободны. Даже если пользоваться ими он не может, все равно отсутствие режущей запястья бечевки приносит дивное облегчение.

— Свяжи его снова, — сказал Белый.

Нури и Белый уселись на кушетку у включенного телевизора и принялись просматривать запись, дабы проверить, все ли с ней в порядке. И начался самый настоящий галдеж. Телевизионный шеф-повар объяснял разницу между жаркой и обжигом, признания Тео воспроизводились, отматывались назад и воспроизводились снова, а Нури с Белым обсуждали достоинства и недостатки записи.

— Паузы лучше вырезать, — заявил, наконец, Белый. — Толку от них. Пустой эфир.

— Телевизионщики, если потребуется, вырежут их сами, — ответил Нури. — У них для этого специальное оборудование есть.

— Не стоит их искушать. Возьмут и вырежут что не следует. Если мы отдадим им запись, которую можно сразу пустить в эфир, они ее трогать не станут.

— Они ее и так трогать не станут, — сказал Нури. — Это же динамит, друг. То, что они называют жареной новостью.

Последние слова он произнес с типично арабскими модуляциями, отчего они прозвучали, как основной догмат Ислама.

— И как только мясцо начинает попыхивать, — говорил телеповар, — вы — раз! — и снимаете его со сковородки, видите?

— Вырежи паузы, — сказал Белый.

— Потом окунаете в белое вино, вот так…

— …выбрал его, потому что книги про Иисуса пользуются огромным спросом, — встрял голос Тео Гриппина. — Ну, то есть… э-э… возьмите хоть «Код да Винчи»… про Иисуса… ну, то есть… э-э… Иисуса. Я…

— Дело непростое, — пожаловался Нури. — Если я ошибусь, придется все записывать заново.

— Ну и ладно. Он же все равно тут.

— Послушай, друг, мне было бы легче, если бы ты выключил телевизор.

— Всех-то делов — несколько пауз убрать, Нури. Это ж видеокамера, а не ракетная установка.

— А тем временем баклажанчики наши тушатся себе да тушатся…

— У нас тут теперь совсем тишины не бывает, — скорбно произнес Нури. — А как раньше тихо было.

— Скоро опять станет.

— А сейчас нельзя, друг?

— Через пять минут новости пойдут.

Так оно и тянулось. Голос Тео Гриппина звучал, точно икота, воспроизводимый то вперед, то назад, излагавший его признания, снова и снова повторявший фразочки вроде «подделывал свитки» и «моя жадность».

— Ét voilà![9] — воскликнул телеповар. — По-французски это значит вкусня-я-ятина!

Руки Тео снова начали неметь. На этот раз его привязали не так неудобно, как в прошлый, — тогда он был в беспамятстве, мешок мешком, а теперь выбрал позу сам, и криво вывернутыми оказались только руки и лодыжки. Кроме того, перед самой записью ему разрешили пописать в здоровенную пластиковую чашку, отчего давление в его мочевом пузыре уменьшилось. Плохо было, однако же, то, что он ощущал нараставшую тяжесть в кишечнике, хоть и не ел ничего уже полтора суток.

Если он доживет до возможности написать книгу о том, как его похитили, нужно будет на уролого-гастро-кишечные материи особо не напирать — успех, выпавший на долю Малха, ему нисколько не нужен.

— Продолжаются поиски, — говорила дикторша, какая-то новая, — двух мужчин, которые во вторник похитили из книжного магазина «Страницы», что на Пенн-плаза, Манхэттен, Тео Гриппина, автора вызвавшей немалые споры книги. Похитители открыли стрельбу из ракетниц, что привело к пожару, в результате которого сгорел магазин и погибли три человека. Еще один серьезно пострадавший от огня мужчина скончался сегодня утром в больнице Бельвью. Им был Мартин Эф Салати, литературный агент. Другой несчастный случай произошел в Плачитас, Санта-Фе, — мужчина погиб во время публичного сожжения экземпляров книги Гриппина «Пятое Евангелие». Он поливал сваленные грудой книги бензином и не заметил, что кто-то уже произвел неудачную попытку поджечь их. Струя бензина воспламенилась, канистра с ним взорвалась в руках мужчины и его охватил огонь. Член муниципального совета Санта-Фе Джон Делакруз сказал в связи с этим:

— По-моему, эту книгу следовало назвать не «Пятым Евангелием», а «Евангелием Огня». Я призываю наших граждан, где бы они ни жили, к спокойствию. Если хотите читать эту штуку, читайте, но не рискуйте из-за нее жизнью. Помните, это всего лишь книга.

«Чертовски верно!» — захотел крикнуть через всю комнату Тео, но воздержался.

И тут телевизор выключили, в комнате стало тихо.

— Ладно, Нури, делай как знаешь.

Пауза. Один из них свинчивал крышечку с какой-то бутылки, потом послышалось резкое шипение.

— Не стоило нам сжигать тех людей, — сказал Нури.

— Мы никого не сжигали. Там просто начался пожар, а это несчастный случай.

— Не стоило нам сжигать тех людей, — повторил Нури.

В голосе его не слышалось ни особой боли, ни желания настоять на своем, скорее глубокие, давно уже ставшие привычными сожаления человека, годы тому назад продавшего дорогие ему с детства вещи и теперь жаждавшего вернуть их.

— Они были приспешниками Гриппина, — ответил Белый. — Пришли туда, чтобы посидеть у его ног.

— Они на стульях сидели, — уточнил Нури.

— Я к тому, что они пришли любоваться им. Почти поклониться ему! Ты же слышал, как они аплодировали, Нури. Еще и автографы стали бы просить, если б успели.

— Мы с тобой не договаривались жечь их. Ракетницы нужны были только для дыма.

— Да нет, жаль их, конечно. Может, эти люди померли и раньше своих сроков. Но ведь им же все равно в аду гореть, в вечном пламени, Нури. А это срок гораздо больший, чем какие-то полчаса в магазине.

Похоже, Араба эта мысль утешила. Он снова принялся кромсать исповедь Тео.

— И… и это, в общем, все, что я хотел сказать, — произнес голос Гриппина. — И… и это… И это все…

Нури ушел, чтобы доставить запись на ближайшую телестудию, Белый остался. Тео рассчитывал на обратное, — то есть, Белый уйдет, Нури останется, — поскольку полагал, что сумеет установить с Арабом более… как бы это сказать? …человеческие отношения. Но, по-видимому, Белый тоже так полагал.

Стараясь отыскать позу поудобнее, Тео опустил голову на подлокотник кресла. До него уже начинали доходить последствия того, что он сделал несколько минут назад. Миллионы людей, до сих пор всего лишь негодовавших на Тео, теперь возненавидят его, причем страстно. Христиане и нехристиане будут оплевывать его, встречая на улице. А за что?

Хороший вопрос, хороший. В последние несколько недель интервьюеры сотни раз спрашивали у Тео, какими мотивами он руководствовался, отпуская «Пятое Евангелие» в свободный полет по миру, и он давал им разные бредовые, в общем-то, ответы. Однако под содеянным им крылась тайная амбиция, в существовании которой он и себе самому почти не признавался. Большим человеколюбцем Тео по натуре своей не был, да и всякого рода идеалисты его особо не интересовали. И все-таки, когда настало время «Пятого Евангелия», безжалостный самоанализ вынудил Тео признать, что где-то в самой его глубине сидит затаившийся идеалист, норовящий поспособствовать развитию рода человеческого. Желающий дать людям средство, которое позволит им забыть о наркотической зависимости от религии, перестать поклоняться мертвецу и заняться решением проблем бытия. Разрушительный при всем его простодушии мемуар Малха мог свалить простоявшего две тысячи лет идола и возжечь пламя разума, и тогда миллионы духовных калек отбросили бы свои костыли и стали отвечать сами за себя.

«Ты особо-то не заносись, любовничек» — наверняка посоветовала бы идеалисту Дженнифер.

Так или иначе, и этой надежде пришел конец. Очень скоро униженная исповедь Тео Гриппина пойдет в эфир, и телевидение каждой страны, в которой продавалась его книга, начнет раз за разом показывать презреннейшего из литературных мошенников. Забудь о пламени разума — единственным, что захочется возжечь человечеству, станет костер, на котором сгорит Тео Гриппин.

А с другой стороны, неужто люди и вправду примут его признания за чистую воду? Неужели они так легковерны? Вполне вероятно. Если ларец Пандоры, битком набитый отзывами клиентов «Амазона», и научил его чему-нибудь, так это тому, что не существует вымысла настолько возмутительного, смехотворного и нагло лживого, чтобы где-нибудь кто-нибудь не облился слезами над истинностью его. Возможно, Тео следовало, изображая раскаяние, добавить к своей актерской игре пару-другую намеков — непонятных жестов, ритмического подмигивания, — из которых детективы смогли бы сделать определенные выводы. Хотя, если учесть, что сведения о доме, в котором находится эта комната, и о личностях похитителей у него нулевые, трудно понять, какие такие скрытые смыслы смог бы он передать.

Сколько времени может занять доставка записи; когда вернется Нури? Араб пообещал надолго не задерживаться, но насколько долго это не надолго? Даже если предположить, что они сейчас где-то в Нью-Йорке, чего наверняка никак не скажешь, местонахождение ближайшей телестудии все равно останется покрытым мраком неизвестности. Более того, какие-либо часы в поле зрения Тео отсутствовали, а от его наручных, оставшихся на распухшем запястье, привязанном за креслом бечевкой к другому, толку не было. Но несмотря на все эти доказательства бессмысленности любых потуг предсказать, когда возвратится Араб, Тео считал себя обязанным попытаться последить за временем. Именно так и поступают те, кому, в конечном счете, удается выжить, люди, которые в решительный миг не теряют голову. Может, стоит попробовать снова и снова считать до шестидесяти, отмечая каждую минуту щелчком пересохшего языка?

— «Вирджин Гэлэктик» планирует ежегодно отправлять в космос по пятьсот пассажиров, беря с каждого 200000 долларов…

Снова телевизор — теоретически он мог бы облегчить подсчет минут и часов, на деле же, затруднил его. Из ящика изливалась, скручиваясь в водянистый жгут, какая-то информационно-развлекательная программа, исступленная и бестолковая, тягостная и гнетущая, то и дело подходящая к порогу кульминации, которая так и не начинается, то и дело убегающая куда-то, обещая сию минуту вернуться.

Все было бы не так плохо, если бы он мог посматривать на экран, а не просто прислушиваться к голосам. Привязанный к креслу, Тео видел лишь находившееся прямо перед ним, а именно, книжный шкаф с книжками в бумажных обложках, на чьих цветастых корешках стояли названия, разобрать которые он без очков не мог. А повернув голову, различал самым краешком глаза закрытую дверь уборной.

— Вызвавшие немалые споры насильник — «Дурной Малый» Аммо — судится с автомобильной компанией «Тойота», которая без разрешения использовала его образ. Он утверждает, что изображенный в рекламе компании карикатурный уличный хулиган, пытающийся снять колпаки с автомобиля «Тойота Омега», скопирован именно с него. Адвокаты «Дурного Малого» уже назвали эту рекламу «низменной» и «безвкусной» и потребовали в возмещение полученного их клиентом морального ущерба полтора миллионов долларов.

Тео постарался, сильно вдавив затылок в обшивку кресла, справиться с новым приступом клаустрофобии. Ах, если бы его связали не так крепко, если бы оставили хоть малую слабину. Если бы привязали к чему-нибудь неподъемному, но лишь за одну руку — или за шею, как сидящую на цепи собаку. Он был бы так благодарен, что даже сбежать не попытался бы. Если бы только Белый поверил ему. Тогда он смог бы дышать. А там, глядишь, и сбежать.

Тео постарался направить свои мысли в какое-нибудь другое русло. Бандит по прозвищу «Дурной Малый» требует 1,5 миллиона долларов за страдания, причиненные ему обвинением, пусть и представленным в виде карикатуры, в дурном поступке. Американский сценарист телевизионной комедии заработал миллионы и миллионы, сочиняя сериал ни о чем. Футболист согласился гонять по полю мяч за 10,5 миллионов долларов. А что получил он, Тео, в награду за «Пятое Евангелие»? Вшивый аванс в 250000. Плюс немного пылкого секса. Плюс, может быть, роялти в несколько миллионов — если, конечно, он доживет до возможности их потратить.

Секундочку: почему его мысли принимают столь меркантильный оборот? Разве людям, стоящим перед лицом смерти, не полагается проникаться помыслами более возвышенными? Разве не следует им преступать границу неотвязных мелочей и прозревать вечные истины? Что с ним? Почему он вообще способен негодовать по поводу счастливого жребия футболистов и юмористов, когда мозг его доживает, быть может, последние мгновения, оставшиеся ему до смертной погибели? Почему в нем нашлось место для гаданий о том, как попали в руки книгосжигателей из Санта-Фе принесенные ими в священную жертву экземпляры «Пятого Евангелия» (торговля есть торговля, не так ли?) и не осталось для целиком преобразующей человека мудрости?

Или в этом-то подлинный урок и состоит? В том, что сознание человека слишком поверхностно и склонно отвлекаться на пустяки вместо того, чтобы следовать точной науке просветления, — даже когда ему грозит смерть? Когда Роберт Ф. Кеннеди лежал, истекая кровью, на полу отеля «Амбассадор», окидывал ли он мысленным взором сделанное им для бедняков и лишенных гражданских прав людей Америки, искал ли утешение в мысли о том, что сделал все возможное, — или отмечал антисанитарные крапинки грязи на потолочном вентиляторе? Не была ли последняя мысль Мартина Лютера Кинга посвящена дурному обслуживанию отельных номеров, от которого он много чего натерпелся в то утро? Ощущал ли Авраам Линкольн, распростершийся с пулей в голове посреди ложи «Театра Форда», прочувствованную благодарность за то, что ему дозволено было даровать истории человечества слова «все люди созданы равными», или он потратил последние секунды своей духовной жизни на попытки постигнуть соль только что прозвучавшей со сцены остроты?

А Иисус? Как насчет Иисуса? Часы, а может быть, и дни провисел он на кресте, получив образцовую возможность достичь каких угодно прозрений и произнести исполненные совершенства и горечи предсмертные слова. Он же, если верить Малху, скорее всего, потратил это время на мысли о том, какая это до крайности, до охерения мучительная боль, когда тебе пробивают гвоздями запястья. А может быть, он действительно, действительно беспокоился о том, что обмарается на глазах у матери.

Ах да: насчет обмараться. Тому, что Тео именно сейчас вспомнил об этой потенциальной возможности человека, имелась основательная причина: на него надвигался приступ диареи. Жидкая дрянь скапливалась в нижнем разделе его пищеварительного тракта, посылая наверх острые стрелы боли. Вот уже час, как он вел опасную игру, каждые десять, примерно, минут дозволяя своему анусу приоткрываться — едва-едва и только на миг, — чтобы извергнуть малую толику ядовитых газов. Невозможно было поверить, что Белый до сих пор не унюхал их, не понял, что происходит, однако он продолжал молча сидеть перед телевизором.

— Закажите его сейчас и вы бесплатно получите изготовленные вручную ножны из настоящей воловьей кожи!

Даже при всех его горестях, Тео невольно задумался о таинственных совпадениях: надо же напороться в логове похитителей на ту самую рекламу, которую он слышал в отеле Лос-Анджелеса! Наверняка такие вот штуки и наводят нас на мысль о том, что в жизни все связано. И они же влекут к себе людей с больной психикой.

— А скажите, — произнес Тео, постаравшись сообщить своему тону оттенок небрежности, но голосом достаточно громким для того, чтобы он достиг другого конца комнаты, — как вы познакомились?

Ответа не последовало. Повторить вопрос Тео не решился, — а ну как ему снова залепят рот клейкой лентой.

Телевизор взвыл — ликующий, звучавший по-любительски хор воспевал достоинства зубной пасты. То была переросшая период ироничность реклама, ностальгически томящаяся по эйзенхауэровской эре невинности, которую столь сатирически поминала реклама 1990-х — пока не устарела и эта сатира. «Прежде мы подсмеивались над чистенькой Дорис Дэй и присными ее, распевавшими стишки во славу маргарина, — таким был подтекст рекламы, — но теперь понимаем, что эти люди жили в эпоху более простую, в утраченном нами раю.»

— Грязь, — произнес вдруг Белый, ни к кому в частности, и уж тем более к Тео, вроде бы не обращаясь. — Человеческие отбросы. Накипь, накипь, накипь, накипь.

— Извините, — позвал его Тео, — но мне правда, правда, очень нужно в уборную.

Пара секунд молчания, затем жуткий грохот, с которым нагруженный тарелками и чашками стол полетел от удара ногой на пол. Тео изумленно ахнул, когда в нескольких дюймах от его лица объявилась вдруг физиономия Белого. Рожа жутковатая: осыпанная каплями маслянистого пота, с выпученными от гнева глазами, серой кожей, — да еще и в прерывистом дыхании Белого сквозил сладковатый запашок какого-то лекарства.

— Сиди и не рыпайся, — просипел он. — Сиди, пока все не закончится.

— Что не закончится?

В глазах Белого словно вскипала боль. Нос его почти касался носа Тео.

— Все, — выдохнул он и дико махнул рукой себе за спину, обведя ею всю комнату, весь мир.

И цепи упали с рук его[10]

На протяжении следующего часа, или может быть, двух, или трех, по телевизору передавали хронику тысячи и одной жизни, уделяя каждой по нескольку секунд. Знаменитости приобретали известность, осуществляли свои мечты, отправлялись лечиться от алкоголизма и умирали. Покупались и продавались спортсмены. Музыканты успевали спеть обрывок песенки, после чего их сметала с экрана реклама. Политики объясняли, почему они правы, актеры восторгались своими последними фильмами, а одна женщина с Бермуд показала своего весившего сорок восемь фунтов кота. Самого кота Тео, конечно, не увидел, однако чей-то голос сообщил, что он примерно такой же тяжелый, как шестилетний мальчик, что позволило сознанию Тео создать довольно живую картину. Другие голоса рассказывали ему о сорвавшемся в пропасть туристском автобусе со школьниками из Лахора, об ужасной опасности, которой грозят вселенной разумные ящерицы из системы «Ультима 6», об оставшемся у него последнем шансе купить настоящую копию зажигалки «Дюпон» всего за 99,99 долларов, о неповторимой последней возможности купить за 49 долларов настоящую (не копию) часовую цепочку «Эрме», о том, что Шанталь все-таки решилась на замужество, несмотря на предъявленные Джо-Джо положительные доказательства того, что Брэд соблазнил ее родную мать.

Тео думал, что у него уже начался бред. Дверь оставалась открытой, потом проходило несколько минут и она открывалась снова, потому как открытой не была, он лишь желал, чтобы была, а потом проходило еще несколько минут и, наконец, дверь открывалась, на сей раз по-настоящему, а после проходило еще несколько минут, во время которых дверь, очевидно, оставалась закрытой, и все это время телевизионные голоса смеялись, шипели и тараторили.

И наконец, дверь открылась.

— Чем это тут пахнет? — спросил Араб, едва войдя в помещение.

— Наплюй на запах, — сказал Белый. — Что с записью?

Нури закрыл за собой дверь, снял, шелестя нейлоном, плащ.

— Запись на телестудии.

— А чего ты так долго?

— Два автобуса. Да еще пришлось удобного момента ждать.

— Ты уверен, что они ее получили?

— Полностью.

— И своими глазами видел, как ее разворачивали?

— Конечно, не видел. Успокойся, друг. От нее они отмахнутся на смогут. Завтра же покажут всей Америке. А может, и сегодня.

В голосе его звучало мальчишеское удовольствие. Похоже, он ждал, что его одобрительно похлопают по спине.

— Я тут с ума сходил, Нури, — сказал Белый голосом еще даже более противным, чем его астматический сип. — Думал, ты завалил все дело.

— Ты должен верить мне, друг! Что с тобой? Ты же знаешь, что бы ни случилось: «Два человека, две веры, одна миссия»!

— Сядь, Нури, — устало сказал Белый. — Будем смотреть телик, пока не покажут эту штуку.

Однако так легко Нури не сдавался.

— Брось, друг. Ты же знаешь, как я отношусь к телевидению. Еврейские комедии, еврейские новости, мыльные оперы… Они портят человеку мозги, друг! Раньше мы с тобой все время разговаривали. А теперь не разговариваем.

— Мы разговариваем.

— Не так, как прежде.

— Да ведь и ситуация изменилась.

Пауза.

— Что будем делать с Гриппином, друг? — спросил Нури.

— Ничего.

— Ничего не получится.

— Еще как получится.

— Ты говорил, что мы отвезем его на север штата и отпустим в лес.

— Для этого нужна машина. А нам пришлось ее бросить. Что мы, по-твоему — на спине его потащим, что ли, пятьдесят-то миль? Или на автобусе повезем? «Да, и еще билетик для нашего приятеля с повязкой на глазах и заклеенным ртом», так?

— Ты говорил: отпустим в лес.

— Да забудь ты про лес. Это была хорошая идея. Но от хороших идей приходится иногда и отказываться. Надо приспосабливаться к реальности.

Еще пауза.

— Значит, — сказал Нури, — ты его пристрелить собираешься? Ты это задумал?

— Расслабься, дружок. Мы просто предоставим природе делать свое дело.

— Природе? Что значит «природе»?

— А то, что ебаного «Пепси» он больше от нас не получит, — рявкнул Белый. — Вообще ничего не получит.

— Не матерись, друг. Мы же не материмся, забыл что ли? Мы хвалим Бога устами нашими, ты помнишь об этом?

— Да, да… как скажешь.

— Я этого не потерплю, — сказал Нури.

— Потерпишь, как миленький, — сказал Белый, мрачно, изнуренно и раздраженно. — Будешь сидеть рядом со мной и смотреть телик, пока новости не покажут.

— Я не стану сидеть здесь две недели или сколько там, пока человек умирает в нашем кресле от жажды и голода. Ты спятил?

Белый вскочил на ноги и заорал благим матом:

— А, так тебе быстрое решение нужно, дружок? Хочешь, чтобы прямо сейчас все и кончилось?

Началась потасовка: кряканье, топот, натужные вскрики. Воображение рисовало Тео этих двоих сошедшимися в титанической схватке, — обнадеживающую картину, на которой они душили друг друга в объятьях, пытаясь дотянуться до ружья, потом случайный выстрел, и Белый замертво падает на пол. Но вместо этого, всего лишь миг спустя, Белый ворвался в поле зрения Тео и наставил ружье прямо ему в лицо.

«Какое разочарование» — успел подумать он перед тем, как грянул выстрел.

Пуля бросила его в космическое пространство, он просквозил небесный свод, пронесся мимо Луны. И теперь плыл по солнечной системе, в миллионе миль от Земли. По-прежнему привязанный к креслу, Тео медленно кружил на нем вместе с безвоздушной тьме, искушавшей его иллюзией, что планеты и звезды вращаются вокруг него. Он знал, что это не так. Он был слепленной из мяса канадской куколкой, с пробитой в ней дыркой, и куколка эта болталась в пустоте вместе с прочим мусором.

«Мы — пыль, — сказал, завершая свое Евангелие, Малх. — Но пыль, наделенная миссией. Мы несем в себе семена Спасителя нашего, кои процветут в тех, кто придет после нас.»

«Черт, — подумал Тео, — надо было детей завести.»

— Прости, друг, — сказал Нури. — Прости.

Вселенная перестала вращаться и сжалась до размеров молодого Араба, стоявшего на коленях у его ног.

Тео, голова которого кружилась от адреналина, снова свалившегося в его тело с высоты в миллионы миль, заерзал, ловя ртом воздух, в кресле. Нури, покряхтывая от натуги, развязывал веревку, которой были обмотаны лодыжки Тео.

— Тебе нужно в больницу, — сказал Араб.

Тео повел уже успевшими получить свободу руками по своему телу, прогладил в поисках дырок лицо, шею, грудь, живот. Одежду его покрывали обожженные клочья полиуретана. Наконец, ладонь Тео остановилась на правом боку, прямо под ребрами, там, где пузырилась какая-то влага и ощущалась саднящая боль.

— Не лезь туда, друг, — посоветовал Нури.

— О Боже, — простонал Тео. — Теперь я умру.

— Не умрешь, — сказал Нури. — Рана не глубокая. Она… э-э…

Он слабо пошевелил полноватыми пальцами в воздухе, изображая легкость касания.

— Поверхностная?

— Вот, правильно, — согласился Нури. И указал на большую дыру в кресле, которому пуля и нанесла основной урон.

В комнате было до жути тихо. Телевизионная болтовня прекратилась. Шторы, остававшиеся опущенными со времени появления здесь Тео, были подняты и за ними различалось небо позднего вечера.

— Что произошло? — спросил Тео. — Где… э-э… ваш друг?

— Он пытался застрелить тебя. Но я отвел ружье в сторону.

— Он мертв?

— Нет, он… спит. — Нури глянул поверх Тео в другой конец комнаты, потом опустил взгляд на свои мягкие руки.

— Вы оглушили его?

Этот намек на его физическое превосходство, казалось, смутил Нури.

— Он не такой уж и сильный. Он… он болен, друг. Кости, весь организм, хорошего мало. Он принимает по десять, пятнадцать таблеток в день.

Тео не смог придумать, что на это ответить.

— Вы спасли мне жизнь, — наконец, сказал он. — Спасибо.

Нури его словно не услышал. Он думал о другом и, похоже, испытывал острую нужду высказать это другое.

— Не надо судить его слишком строго, друг, — с предельной искренностью произнес он. — Он не всегда был таким. Он был…

Прекрасные карие глаза Нури затуманились, вглядываясь в историю его отношений с Белым.

— Совершенно как мусульманин, более-менее, — закончил он.

Тео выпрямился. В боку пульсировала боль, к тому же, он понял, что кишечник его изверг-таки все, в нем содержавшееся.

— Что будет дальше? — спросил он у Нури.

Тот пожал плечами, как если бы обращаться с таким вопросом следовало не к нему.

— Не знаю. Думаю, ты можешь уйти. Я не хотел никаких осложнений. Просто хотел остановить твою книгу — и остановил. Миссия завершена. Ты можешь обратиться в полицию, мне все равно. Тюрьмы я не боюсь. Я вообще ничего не боюсь.

Тео поднялся было на ноги, но тут же снова упал в кресло. Из пулевого отверстия выдуло новые ошметки набивки. Нури взял Тео за запястье, помог ему встать.

— Я никому не скажу, обещаю, — произнес Тео. Кровь капала на ковер у его ноги. Может, попросить бинт, какой-нибудь бандаж — или лучше не искушать судьбу?

На Нури его обещание никакого впечатления не произвело.

— Я знаю, ты станешь говорить всем, кто захочет тебя слушать, что твое признание было ложным, — сказал он. — Но это уже не важно. На нем твоя история закончилась. А когда история заканчивается, больше в нее уже не вернешься. Так устроен мир.

— Нет, я о том, что не скажу ничего про вас. Скажу, что не видел похитителей, что они все время были в масках. И… и что они завезли меня в лес.

Нури улыбнулся, смущенно.

В дорогу Тео собрался так быстро, как мог, хоть ему и мешала жуткая, обильно кровоточившая огнестрельная рана в боку, обезвоживание организма и полные дерьма штаны. Он боялся, что, если слишком задержится в ванной, выдавливая на губку коричневое мыло, Белый очнется и выстрелит в него еще раз. И шесть недель спустя копы, вломившись сюда, обнаружат разложившийся труп Тео Гриппина с развороченной пулей головой, — а все потому, что он слишком долго и старательно отмывал свои яйца. Однако Белый не очнулся. Он так и лежал в беспамятстве на кушетке, накрытый аккуратно подоткнутым одеялом. Нижняя челюсть его отвисла, дыхание было затрудненным — мешал вывалившийся наружу язык. Выглядел Белый лет на семьдесят.

Нури выдал Тео чистое белое полотенце, чтобы прикрыть им рану, и узковатую для него черную куртку на молнии, дабы она удерживала полотенце на месте.

— Я не могу взять ее, — запротестовал Тео. — Это же ваша куртка.

— Это не моя куртка, — печально ответил Нури. — Это его куртка. А он ее больше не носит.

Тео надел ее, застегнул молнию. Общий ансамбль — рубашка с кричащим рисунком, слишком тесная кожаная куртка и мокрые штаны — получился, пожалуй, не вполне приемлемым для «Шоу Барбары Кун». По крайней мере, бумажник его остался при нем. Тео собирался перед тем, как выйти к собравшимся в «Страницах» людям, переложить бумажник в карман пиджака, чтобы с несколько большим удобством расположиться на жестком стуле, да забыл, а теперь пиджак, разумеется, сгорел дотла, как и половина бывших в магазине книг.

— Твоя фамилия действительно Грипенкерл? — произнес, открывая выходную дверь, Нури.

— Да, — ответил Тео. Ворвавшийся в квартиру свежий ветер заворошил старые бумажные обертки от еды и прочий сор. С кушетки донеслось детское поскуливание.

— Она ведь еврейская, верно? — спросил Нури.

Тео покачал головой:

— Немецкая.

— Рад слышать, — сказал Нури — и сказал правду, на лице его выразилось облегчение. — Номер автобуса, который тебе нужен, двенадцать.

— Двенадцать, — повторил Тео и заковылял вниз по лестнице.

— Постарайся добраться до него, — сказал ему в спину Нури. — Места здесь — хорошего мало. Тебя и покалечить могут.

Люди

Тео Грипенкерл неуверенно брел по улице, которую никогда прежде не видел. Солнце садилось и окружавший Тео городской пейзаж — зловещий, самого агрессивного пошиба — различался уже не очень ясно. Большие прямоугольники пустой земли, ободранной до голого гравия после сноса того, что на них прежде стояло, ограждались заборами из металлической сетки с колючей проволокой наверху. По тротуарам тянулся вереницей разноцветный сор. Непонятные, продолговатые железки, уложенные строительными фирмами промеж дешевых проржавелых автомобилей, были обезображены грубыми граффити, бесстыдными иероглифами хип-хопа. Приземистый многоквартирный дом, в котором жили Нури и Белый, казался единственным в этих местах обитаемым зданием, да и его заселенность представлялась сомнительной: почти все окна здания оставались темными. Рисовавшееся на фоне злобно пылавшего неба, оно походило гигантское надгробие.

— Отсос, а, мистер?

Вопрос задала ему стоявшая за телефонной будкой, из которой выдрали телефон, черная женщина в светлом нейлоновом парике и с навощенными красной помадой губами. Тео остановился, недоумевая. В последние недели сотни женщин обращались к нему за автографами, утешением или просто ради того, чтобы показать себя Писателю. И на миг он решил, что упомянутый отсос есть нечто такое, что эта женщина хочет получить от него.

— Пятнадцать долларов, — предложила она.

Тео окинул женщину взглядом. Ступни и мышцы ее ног бугрились, измученные усилиями, необходимыми для того, чтобы сохранять равновесие на нелепо высоких каблуках; ноги даже слегка подрагивали. Подрагивала и ложбинка между ее немолодыми грудями, и сама их темная плоть, обретавшая от этого сходство со студнем. По изгибу одной груди тянулась татуировка: длиннохвостая птица, замершая в полете к шее женщины.

Тео вытянул из кармана мокрых штанов бумажник, извлек из него двадцать долларов.

— Сдачи не надо, — сказал он и заспешил дальше.

Впрочем, особо заспешить-то у него и не получилось, он всего лишь заковылял чуть быстрее. Если кто-то надумает погнаться за ним — проститутка, к примеру, или свора грабителей, — далеко ему не уйти. Каждый шаг отзывался уколом боли в боку. Тео попробовал похромать — вдруг поможет. Не помогло.

Одолев еще несколько сотен шагов, он вышел на большую улицу. Обычную большую улицу, не хуже прочих, с чередой фасадов эпохи потребления, заслонявших остатки архитектуры более старой. Под паутиной электрических проводов, под управляющими движением знаками сновали взад и вперед машины. Специализированные магазины уже позакрывались, однако продуктовые, торгующие едой на вынос ресторанчики и видео-салоны еще работали, люди входили в них, выходили или просто околачивались вокруг. Смех, разговоры, разгоряченные споры о вещах, никакого отношения к «Пятому Евангелию» не имеющих. Жизнь продолжалась.

Тео зашел в продуктовый, купил бутылку воды. Прикинул, не купить ли заодно и сигарет, однако решил, что не стоит, — горло так и оставалось словно обожженным взрывом в книжном магазине. Уж не открыл ли он ненароком способ отказа от курения?

Прежде чем отпустить Тео вместе с водой, кассир едва ли не минуту изучал полученную от него пятидолларовую бумажку. Тео даже погадал, не расплатился ли он по ошибке полусотней. Но, в конце концов, бумажка отправилась в ящик кассы, а Тео получил сдачу.

— Спасибо, — сказал Тео.

— Приятного вечера, — пробурчал кассир.

Тео постоял на улице, у двери магазина, глотая из бутылки воду. Часть ее пролилась ему на грудь, и он опустил взгляд, собираясь стереть с одежды натеки воды. Из-под кожаной куртки свисал кончик белого, порозовевшего от крови полотенца. Тео запихал его назад, сунул голову в дверь магазина.

— Простите, — произнес он, обращаясь к кассиру поверх голов стоявших в очереди к кассе людей, — не скажете, как мне добраться до ближайшей больницы?

Кассир его точно и не услышал, однако старуха из очереди указала искривленным пальцем куда-то на запад и сообщила:

— Двенадцатый автобус.

— Спасибо, — сказал Тео.

Он шел, прикладываясь к бутылке, по улице. Как хорошо было бы лежать сейчас в теплой, чистой постели, ощущать сухость и благоухание своей кожи, до шелковистости напудренной тальком. Не махнуть ли рукой на больницу, не вселиться ли в отель? Тогда он сможет с удобством умереть от потери крови — вместо того, чтобы торчать полночи в приемной отделения травматологии плечом к плечу с побитым хулиганьем и бомжами.

Он отвильнул вбок, чтобы не столкнуться со спешившей куда-то парой, и врезался в мусорную урну. Асфальт под ногами стал почему-то неровным, обшлага брюк заколыхались. Ну да, он стоял на вентиляционной решетке, выпускавшей из подземки нагретый воздух. Блаженство. Тео постарался расположиться так, чтобы жаркий ветерок задувал под одежду как можно сильнее. Если простоять здесь полные полчаса, штаны просохнут и мокрая ткань перестанет скрести на ходу бедра и ляжки. Вот хорошо-то будет. Избавление от страданий — цель определенно благородная.

Он простоял на решетке минут восемь, наслаждаясь предвкушением хорошего самочувствия, когда понял вдруг, что того и гляди лишится сознания, а это, если он грохнется лбом о металлическую решетку, значительно отдалит благородную цель избавления от страданий. И Тео пошел дальше.

Вернее сказать, попытался пойти. Его продвижению по улице помешал высокий чернокожий парень в полосатой — зеленое, желтое, красное — футболке с печатным изображением величавой львиной головы. Растафарий, наверное, хотя голова его на голову Медузы не походила. Волосы парня были коротко острижены. Вообще-то говоря, он был вылитым Джоном Колтрейном — ну, две капли воды. Оденьте его в добротный английский костюм, вот и будет вам самый что ни на есть Колтрейн.

— Похоже, ты заблудился, брат, — произнес Раста. И выговор у него был не ямайский, скорее уж бронксовский. — Слышал ли ты об Иисусе?

— Да, — ответил Тео, — об Иисусе я слышал.

Широкая улыбка.

— А по виду твоему этого не скажешь, брат.

— Я не очень хорошо себя чувствую, — сказал Тео. — Огнестрельное ранение.

— О, эти штуки мне знакомы — сказал Раста и тут же задрал футболку. Тео наклонился к нему, чтобы получше рассмотреть отвратительный шрам на левой грудной мышце, рядом с подмышкой. В остальном, тело у парня было великолепное.

— Ирак, брат, — сообщил он.

— Ирак? — эхом отозвался Тео.

— Я морпех. Бывший.

— Растафарий, христианин и бывший морской пехотинец?

Двойник Колтрейна отпустил край футболки и пола ее опала, закрыв рану.

— Я отошел от расты, — сказал он. — Хайле Силассие был великим человеком, очень великим, но он не был Мессией. Мессия может быть только один.

— Так думают очень многие, — согласился Тео. В глазах его начали плавать туда-сюда крошечные огонечки, миниатюрные рыбки.

— Раста была у меня, ну, типа, временной фазой — после возвращения из Ирака, — объяснил коммандос Колтрейн. — Я не смог просто вернуться домой и приладиться к обычной жизни.

— Это я понимаю, хорошо.

— Мы совершали там злые дела, знаешь?

— Знаю.

— Нам говорили: вы направляетесь туда, чтобы спасти их задницы. Не верь, друг! Ничьих задниц мы там не спасали. Просто разнесли всю страну вдребезги. А Ирак — это колыбель цивилизации, ты знаешь?

— Да, я… я что-то читал об этом.

— Там находился Райский сад. В Басре. — Колтрейн шлепнул себя ладонью по лбу, изображая слепящее озарение. — Я патрулировал Райский сад, друг, с висевшими на моем ремне гранатами, готовый пристрелить каждого сукина сына, какой только дернется. А это неправильно.

— Нет, это неправильно, — Тео переминался с ноги на ногу. Рана в боку горела, жглась — так, точно на ней готовили барбекю из микробов. — Послушайте, мне нужно идти. Возьмете у меня немного денег?

— Сколько их тебе нужно, брат?

— Да нет, это я хочу дать денег вам.

Коммандос Колтрейн широко улыбнулся.

— Ты думаешь, я вроде как попрошайка, брат? Мне не нужны твои деньги. Мне нужно распространять слово Иисуса.

— Я понимаю и ценю это. — Тео попытался придумать, что бы еще такое сказать, не столь неуклюжее и вдруг потерял сознание. На миг-другой, не больше. Ровно на такое время, чтобы успеть оказаться в руках морпеха, вцепиться в его твердые, точно скалы, мышцы и сохранить более-менее стоячее положение. — Извините, извините.

— Шел бы ты лучше в больницу, чувак, — сказал Колтрейн. Теперь он произносил каждый слог с преувеличенной четкостью, словно сомневаясь в способности Тео усвоить добрый совет. — Обещаешь?

— Обещаю, — ответил Тео, пошатнувшись, но и поняв одновременно, что ноги снова держат его.

— Пусть они там залатают твое тело, а после наполни его Иисусом, — сказал Колтрейн. — У меня это получилось.

— Спасибо, — ответил Тео. Он уже снова поплелся по тротуару и вдруг почувствовал, что в его ладонь втиснулись какие-то бумажки. Оставалось только надеяться, что это были не деньги из столь непросто доставшегося Колтрейну пособия.

— Прочти это, брат, — прозвучал за его спиной звонкий голос. — Это самый важный документ, какой ты когда-нибудь читал. Он изменит всю твою жизнь. Гарантирую, брат.

— Спасибо, большое вам спасибо.

Тео ковылял по улице. Теперь ему следует прямиком топать в больницу, иначе он до нее вообще не доберется. Если его кто окликнет, он не станет обращать на это внимание. Одна нога вперед, потом другая, марш, марш, марш.

Какое-то шестое чувство заставило его резко затормозить. Он едва не врезался в металлический столб, вделанный в край тротуара. Столб походил на распятие с иконой автобуса наверху и поперечиной, на которой были выведены названия улиц и номер: 12.

Тео, качнувшись, вступил под навес остановки, сел. Расстегнул до середины молнию на кожаной куртке, сунул за пазуху брошюрку Колтрейна и снова застегнулся. У него осталось впечатление, что внутри все как-то сырее, мокрее даже, чем можно было ожидать от раны, и вправду такой поверхностной, как уверял Нури.

Присел — это он правильно сделал. Отличная идея, ноги ее одобрили. Слишком уж долго он шел. Ну и хватит, больше идти некуда. Белый с ружьем его уже не нагонит, проститутка тоже не схватит за руку, требуя отсоса. Можно и отдохнуть.

— Извините, — раздался прямо над его ухом женский голос.

Тео повернулся. Рядом сидела на скамейке женщина — лет сорока, с добрыми глазами, большим носом и длинными темными волосами. Только она одна и ждала вместе с ним автобуса.

— Надеюсь, я не покажусь вам нахалкой, — сказала она, — но, по-моему, я вас где-то видела.

— Не думаю, — ответил Тео. — Я не из Нью-Йорка.

— Может, по телевизору?

— Возможно, — согласился он. — Я… я писатель.

Заминка Тео объяснялась тем, что он рылся в своем мозгу, пытаясь приискать для себя какое-нибудь другое определение. Но он слишком устал, слишком ослаб, чтобы играть в глупые игры.

— Правда? — в голосе женщины прозвучала неподдельная почтительность, требовавшая лишь минимального поощрения, легкого толчка, чтобы обратиться в открытое преклонение. — А можно спросить, какие книги вы написали?

— Всего одну, — вздохнул Тео. — Она называется «Пятое Евангелие».

Глаза женщины сузились, между бровей обозначилась складка — она пыталась понять, знакомо ли ей это название.

— Не думаю… простите; не думаю, что она мне попадалась.

Облегчение Тео испытал настолько сильное, что даже улыбнулся. Похоже, Бог все-таки есть.

— Не страшно, — сказал он.

— Мы с мужем поженились не так уж и давно, — пояснила женщина. — Времени для чтение у нас теперь остается меньше, чем было когда-то.

— Не страшно.

— А ваша книга пользуется успехом? Я хочу сказать, смогла она добиться… того, на что вы надеялись?

Он снова улыбнулся. Какая она умная, это женщина. Искусная собеседница. Не спрашивая о цифрах, даже не упоминая об объеме продаж, она старается не ранить его достоинство. То, как она сформулировала вопрос, позволяет считать успехом и продажу нескольких жалких сот экземпляров — если, конечно, надежды, которые он возлагал на книгу, были достаточно скромными. Подумать только, случайная встреча на остановке автобуса, а сколько такта, сколько доброты.

— Ну, с учетом всяких обстоятельств, продается она очень хорошо, — сказал он. — Сам не знаю, почему.

Женщина кивнула, уже подыскивая наиболее безопасный способ поддержания разговора.

— А кто ваш издатель?

— «Элизиум».

— «Элизиум»! — и снова ее уважение оказалось несомненно искренним. — Обязательно Джо расскажу, то-то он удивится! «Элизиум» издал совершенно чудесную книжку, мы так ей дорожим! Она перевернула всю нашу жизнь!

Тео улыбался и не мог остановиться. Если улыбка станет еще шире, у него, глядишь, голова отвалится.

— Хорошо, когда такое случается, — сказал он.

— Ой, это еще не все! — восторженно продолжала женщина. — Мы заказали ее в «Амазоне», подержанную. А когда развернули, открыли, смотрим — а там автограф! Представляете? Чернилами, от руки: «Джонас Лиффринг»!

— Поразительно, — сказал Тео. Как жаль, что транспортное управление Нью-Йорка не раскладывает по остановкам подушки. Он так невообразимо устал.

— Мы ее, наверное, раз сто перечитали, — сказала женщина.

— Как она называется?

— «Умножь свою песенку», — ответила женщина. — Она учит детей, совсем маленьких, математике. Нашим два с половиной и четыре. А они уже таблицу умножения знают! Просто чудо какое-то.

— Да уж, — отозвался Тео.

Двенадцатый автобус, наконец, подошел, женщина встала со скамейки. Тео тоже. Делая первый шаг к ярко светившейся двери, он все еще улыбался. А после упал. Упал, черт его побери.

Лишился чувств. Он, кажется, и постарался встать, однако не смог выпутаться из савана темноты, который обвил его и тянул куда-то вниз, в место, где время не имеет никакого значения, а века могут пролетать, как секунды. Целую вечность он пролежал там, точно в яме, смирившись с тем, что его ожидает еще одна вечность, а за ней и другая. Время от времени его навещали мертвецы, однако они не произносили ни слова, только смотрели. Каждому из них Тео говорил: «Простите». Он сказал это Марти Салати. Сказал человеку, облившемуся бензином и сгоревшему в Санта-Фе. Сказал мистеру Мухиббу из Мосулского музея. Безымянной девочке из Канзаса. Они, — похоже, удовлетворенные — уплывали куда-то, оставляя его лежать в темноте.

А затем, вдруг, — видеть он ничего еще не мог, — к нему вернулись чувства. Незримые руки несли его. Бестелесные голоса озабоченно бормотали. Он был спасен. Теплая ладонь погладила его по лицу, легонько пришлепнула.

— Оставайтесь с нами, оставайтесь с нами, — сказал ему на ухо женский голос.

Женщина держала его ладонь, Тео сжал пальцы.

— Вот и правильно, — сказала женщина. — Держитесь.

И когда вокруг них задрожали стены автомобиля, запела:

— Один умножишь на один — опять получится один…

Эпилог: Аминь

Все это и много большее я видел и слышал, стоя у подножья креста Спасителя нашего. Я записал для вас лишь самую малость того, что понял тогда; понимание более дивное не дается перу моему. Ибо рука, сжимающая это перо, прикреплена к телу, которое болит и стенает.

В том-то и беда наша, братья и сестры: мы говорим о том, что несказанно. Мы норовим сохранить в грубой плоти нашей понимание, которого грубая плоть удержать не может, как не может обезумевший человек схватить луч луны и засунуть его в мошну свою. Мы пытаемся, выбиваясь из сил, поведать историю, которая поведет других людей к Иисусу, но Иисус — не история. Он есть конец всех историй.

Примечания

1

Иоанн Богослов, он же «Иоанн с Патмоса», т. е. человек происхождения неведомого, но живший на острове Патмос в то время, когда он написал эти слова, то есть в года 95 и 96 по Р. Х., а возможно, и в года 68 и 69 по Р. Х., а возможно, и в иные; слова же эти содержатся в непоименованном сочинении, получившем впоследствии известность под названием «Апокалипсис», или «Откровение», и перепечатанном в тексте «Библии» (1611), переведенной, как полагают, Томасом Рэвисом, Джорджем Эбботом, Джорджем Идесом, Жилем Тосоном, сэром Генри Савилем, Джоном Перинном, Ральфом Рэйвенсом и Джоном Гармаром, но, по сути, основанном на «Библии» (1526) в переводе Уильяма Тиндейла (имя в изданиях не указывается).

2

«Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» — «Евангелие от Матфея» 4, 4.

3

Иоанн, 19, 30.

4

Лука, 23, 46.

5

Судьба одного независимого немецкого писателя (нем.).

6

Псалтырь, 72, 7.

7

В курсе дела, информированный (фр.).

8

Пятое Евангелие (фр.).

9

Вот и славно! (фр.).

10

Деяния Апостолов, 12, 7.

Content

Мишель Фейбер
ЕВАНГЕЛИЕ ОГНЯ

Бытие

Исход

Малх

Числа

…всяким словом, исходящим из уст Божиих

Книга судей

Бродят помыслы в сердце

Множества

Деяния

Откровение

Интерлюдия: Пророчество

Плач

И цепи упали с рук его

Люди

Эпилог: Аминь

Примечания