Василий Веденеев

Дорога без следов

ЛИЧНОЕ И СЕКРЕТНОЕ ПОСЛАНИЕ

г-на УИНСТОНА ЧЕРЧИЛЛЯ

МАРШАЛУ И.В.СТАЛИНУ

Прошлой ночью мы снова послали 370 машин и сбросили 700 тонн на Берлин. Первые донесения говорят о превосходных результатах.

30 марта 1943 года.

ЛИЧНОЕ И СЕКРЕТНОЕ ПОСЛАНИЕ

ОТ ПРЕМЬЕРА И.В.СТАЛИНА

ПРЕМЬЕР-МИНИСТРУ г. У.ЧЕРЧИЛЛЮ

Получил Ваше послание от 30 марта с сообщением о том, что нужда заставляет Вас и г. Рузвельта отменить посылку конвоев в СССР до сентября. Я понимаю этот неожиданный акт как катастрофическое сокращение поставок военного сырья и вооружения Советскому Союзу со стороны Великобритании и США, так как путь через Великий океан ограничен тоннажем и мало надежен, а южный путь имеет небольшую пропускную способность, ввиду чего оба эти пути не могут компенсировать прекращения подвоза по северному пути. Понятно, что это обстоятельство не может не отразиться на положении советских войск.

Ф. РУЗВЕЛЬТ И.В. СТАЛИНУ

Уважаемый г-н Сталин.

Направляю Вам это личное письмо с моим старым другом Джозефом Э. Девисом. Оно касается лишь одного вопроса, о котором, по-моему, нам легче переговорить через нашего общего друга.

Г-н Литвинов является другим единственным другом, с которым я говорил на этот счет.

Я хочу избежать трудностей, которые связаны как с конференциями с большим количеством участников, так и с медлительностью дипломатических переговоров. Поэтому наиболее простым и наиболее практичным методом, который я могу себе представить, была бы неофициальная и совершенно простая встреча между нами в течение нескольких дней.

Мы с Вами, конечно, обсудим военное положение как на суше, так и на море, и я думаю, что мы сможем сделать это и в отсутствии представителей штабов…

Я очень надеюсь, что наши вооруженные силы полностью овладеют Тунисом к концу мая, и Черчилль и я на будущей неделе будем работать над второй фазой наступления.

По нашей оценке, положение таково, что Германия предпримет развернутое наступление против Вас этим летом, и мои штабисты полагают, что оно будет направлено против центра Вашей линии.

Вы делаете великую работу.

Доброго успеха!

Искренне Ваш

Франклин Д.РУЗВЕЛЬТ

5 мая 1943 года.

Глава 1

Сталин медленно прохаживался по ковровой дорожке, глушившей звук шагов его обутых в мягкие сапоги ног — многие опрометчиво считали, что привычку расхаживать он приобрел во время ссылки или тюремного заключения при царизме, и только несколько из особо приближенных людей знали, что вождь жестоко страдал от частых ревматических болей и поэтому так любил выхаживать по кабинету, разминая суставы. Тогда боль отступала.

В правой руке он зажал потухшую трубку; беспокойно шевелились пальцы искалеченной и сохнувшей левой руки, словно помогая удержать все время ускользающую мысль, ухватить ее, подтянуть за хвост ближе к себе и поднести к слабеющим глазам — потемневшим, прищуренным, недобро опущенным на ворсистый ковер под ногами.

Генерал Ермаков, навытяжку стоявший у торца длинного стола, почувствовал, как взмокла ладонь, державшая кожаную папку с документами. Боясь шевельнуться, он только глазами провожал обтянутую тонким сукном сутуловатую спину вождя, уходившего к своему столу с зажженной сильной лампой под красивым абажуром и множеством уродливо изломанных папирос, грудой наваленных в большой хрустальной пепельнице — табак из них уже почти прогорел в потухшей трубке.

Когда Сталин поворачивался и шел обратно, Алексей Емельянович старался не смотреть в его казавшееся абсолютно невозмутимым, сильно тронутое оспой лицо с толстыми усами, а глядел на пуговицу или на трубку, крепко захваченную тонкими пальцами.

3а длинным столом для заседаний, вплотную приставленным к письменному столу вождя, сидели Лаврентий Берия, Клим Ворошилов, Лазарь Каганович и Вячеслав Молотов. Генерал ожидал увидеть в кабинете и Льва Мехлиса, но его не было, и это показалось добрым знаком, неким обещающим предзнаменованием.

Вячеслав Михайлович Молотов, поблескивая стеклышками пенсне, за которыми прятались холодные светлые глаза, устроился слева от рабочего места товарища Сталина, разложив перед собой бумаги. Напротив него сидел вечно розоволицый Климент Ефремович в маршальской форме. Рядом с Молотовым, постоянно вертя головой, словно она, как у куклы-марионетки, была невидимой нитью связана с расхаживавшим по кабинету Сталиным, помогала ему делать каждый новый шаг по ковру и незримо поддерживала, нервно ерзал на стуле Лазарь Моисеевич Каганович.

Поодаль от них, на той же стороне стола, усевшись так, чтобы все время находиться лицом к товарищу Сталину, пристроился Лаврентий Павлович Берия, одетый в темный двубортный костюм и светлую крахмальную сорочку с темно-вишневым галстуком. На губах его застыла не то усмешка, не то брезгливая гримаса. Чуть подрагивающими от тщательно скрываемого нервного возбуждения пальцами он брал за уголки лежавшие перед ним документы и складывал их в стопку, аккуратно подравнивая края. Нарком закончил свой короткий доклад, веское слово об измене сказано!

Шелест листков в руках Лаврентия Павловича стал единственным звуком, который слышал Алексей Емельянович, и от нервного напряжения этот шелест казался ему громом. Или просто так гулко стучало сердце, отдаваясь громким током крови в ушах? По спине, увлажняя рубаху, надетую под кителем, между лопаток потекла струйка холодного пота, вызвав неодолимое желание почесаться, и от этого генералу стало страшно.

Сегодня, когда на очередном докладе член особой пятерки нарком небрежно бросил, что генералу Ермакову надо поехать с ним к товарищу Сталину, чтобы присутствовать на совещании по делу генералов-изменников, — он так и сказал: «генералов-изменников», а не «генерала-изменника»! — поскольку могут возникнуть вопросы к непосредственным исполнителям, Алексей Емельянович, как ни странно, обрадовалоя. Он не смел и мечтать о встрече с вождем, которому безгранично верил, а тут вдруг представилась возможность лично обратиться к нему с просьбой о более тщательной проверке всех обстоятельств дела.

Обращаться с этим к наркому бесполезно — он уже принял для себя решение и готов отстаивать его и навязывать другим собственную точку зрения — раскрыт, пусть еще не до конца, но уже определенно нащупан и непременно будет раскрыт новый заговор военных! В таком ключе был построен его краткий доклад, выслушанный в гробовой тишине, прерываемой лишь чирканьем спички о коробок, когда товарищ Сталин прикуривал.

Перед выездом Ермаков вымылся над раковиной в своей комнате отдыха, обтер тело мокрым полотенцем и надел чистое белье. Нет, не как перед смертью, — хотя то, что он задумал, могло закончиться для него трагически, — а как перед боем.

Садясь в машину, он полагал, что сейчас они поедут на ближнюю дачу товарища Сталина в Кунцево, где среди густого, прореженного просеками парка распласталось низкое и широкое здание дачи, построенной по проекту «придворного» архитектора Мирона Ивановича Мержанова в тридцать четвертом году — скрытая деревьями, с огромным солярием во всю крышу, эта дача любима вождем более других, даже построенных тем же Мержановым на юге. Генерал посещал дачу в Кунцево только один раз, еще до войны, совершенно случайно, когда вынужденно сопровождал наркома, но машины свернули к Кремлю…

Прав ли он, замыслив форменный бунт против наркома? Сумеет ли доказать свою правоту, убедить сидящих за столом облегченных огромной властью людей и, главное, вождя, расхаживающего сейчас по ковровой дорожке с зажатой в руке потухшей трубкой? Не опоздал ли он, генерал Ермаков, со своим бунтом?

Позаимствовав у царя Александра III идею внесудебного Особого совещания при министре внутренних дел, его возродили в новом качестве в тридцатые годы, дав ему право, в отличие от царского, приговаривать к смертной казни. Но кроме дел, направленных на рассмотрение Особого совещания, существовали и так называемые «альбомные дела», о которых было хорошо известно генералу.

Ими обычно занимались трое — Вышинский, Ульрих и Ежов, составлявшие «альбомы», где на отдельных листах кратко излагались дела ста или более человек, и внизу каждого листа стояли заготовленные фамилии «тройки», но без подписи. Если «наверху» на каком-либо листе ставили карандашом единицу, это означало «расстрел», а двойка считалась высочайшей милостью и даровала осужденному жизнь в лагерях на срок не менее десяти лет. Не был ли и сейчас уже заранее подан вождям такой «альбом»? Вдруг судьба тех, о ком так настойчиво говорил на совещаниях Берия, уже решена, и напротив каждой фамилии уже проставлены зловещие единицы, как во времена недоброй памяти Николая Ивановича Ежова?!

О, этот Николай Ежов! А до него наркомом внутренних дел был Генрих Ягода, о котором стали старательно забывать. Но Алексей Емельянович помнил, как менялись наркомы.

После смерти Феликса Эдмундовича Дзержинского коллектив чекистов страны возглавил его ближайший соратник — Вячеслав Рудольфович Менжинский. Генрих Ягода тогда уже работал в органах госбезопасности — член партии с девятьсот седьмого года, он импонировал окружающим, умело производя на них впечатление человека делового, спокойного, аккуратного и кристально чистого. В Нижнем Новгороде и Петрограде Ягода успел зарекомендовать себя с самой лучшей стороны, и в девятнадцатом году его направляют в Наркомат внешней торговли, а в двадцатом — в ВЧК.

После смерти Менжинского в тридцать четвертом году Ягода возглавил ОГПУ, а затем стал наркомом внутренних дел СССР. Как оказалось впоследствии, он только ловко приспосабливался к господствовавшему тогда среди чекистов чувству товарищества и строгой партийной ответственности за порученное дело, стараясь ничем особо не выделяться, и внешне копировал стиль работы первого председателя ВЧК и его соратников.

В тридцать шестом году, после непродолжительного пребывания на посту Наркома связи, Генрих Ягода был арестован, и в тридцать седьмом проходил по процессу «антисоветского, правотроцкистского блока», фигурируя в длинном списке обвиняемых под номером три, после «любимца партии» Бухарина и Рыкова.

В своей патетической речи, обвиняя Ягоду в том, что он является польским шпионом, агентом гестапо, организатором убийства Кирова, отравления Горького, Менжинского и Куйбышева, государственный обвинитель Вышинский весьма убедительно использовал примеры из работ древнего римлянина Тацита, а также судебных прецедентов времен испанского короля Филиппа II и папы римского Климента II, чем неопровержимо доказал суду вину бывшего наркома. И Генрих Ягода безоговорочно признал себя виновным! Может быть, ему за это участие в политическом «действе» обещали сохранить жизнь? Но обещать можно что угодно, а выполнять… Стоит ли верить стоящим у кормила власти? Ягоду обманули и вместе с другими обвиняемыми поставили к стенке — расстреляли. Это называлось «применить высшую меру социальной защиты».

Его сменил Николай Ежов, сначала выдвинутый с поста заместителя наркома земледелия в аппарат ЦК, где он стал заведовать орготделом, а потом промышленным отделом. Вскоре Ежова избрали секретарем ЦК по оргвопросам, а затем назначили наркомом внутренних дел.

В те годы учитель Ермакова Артур Христианович Артузов, теперь уже покойный, смело и прямо заявил на партийном активе:

— Мы превращаемся в то, чего больше всего боялся наш первый чекист Феликс Дзержинский и против чего он неустанно предупреждал: бойтесь превратиться в простых техников аппарата внутреннего ведомства со всеми чиновными недостатками, ставящими вас на одну доску с презренными охранками капиталистов. Помните, что став на этот путь, вы погубите ЧК…

Спустя некоторое время Артура Христиановича арестовали по обвинению в шпионаже. Один из давних знакомых, служивший в тюремном подотделе, тайком показал Ермакову записку Артузова, кровью написанную им в камере на четвертый день ареста на обороте тюремной квитанции.

«Гражданину Следователю. Привожу доказательства, что я не шпион. Если бы я был шпион, то…»

Нe кровь ли безвинно погибшего учителя стучала сейчас молотом в ушах, призывая не упустить момент, сделать все для спасения чести и жизни людей, подготовленных Лаврентием Берией на заклание для упрочения собственного положения и представления вождю еще одного доказательства своей «верности»?! Будь что будет, но он, генерал Ермаков, должен выполнить свой долг…

Конечно, нарком прекрасный организатор и управленец, хорошо знает оперативную работу, не смотрит в документы разведки, как баран на новые ворота, способных людей привлекает, но…

Сталин все так же молча и сосредоточенно ходил по ковровой дорожке; маятником качалась следом за ним голова Лазаря Кагановича; мрачно уставил глаза в сукно, покрывающее крышку стола, Клим Ворошилов, уже успевший не раз проштрафиться и старавшийся не привлекать к себе внимания; быстро чиркал карандашом на полях лежавших перед ним документов Вячеслав Молотов — «русский сфинкс», как высокопарно именовали его немецкие газеты до войны. Лаврентий Павлович Берия закончил собирать в стопку бумаги и, в последний раз подравняв их, положил руки по краям, словно готовясь больно дать по пальцам каждому, кто попробует посягнуть на них…

«Он стал наркомом в декабре тридцать восьмого», — мелькнуло у Алексея Емельяновича.

Но тут раздался глухой голос Иосифа Виссарионовича Сталина:

— У кого есть вопросы? — он остановился и медленно обвел взглядом лица присутствовавших.

— Вы все проверили? — не глядя ни на Берию, ни на Ермакова, но жадно ловя малейшие жесты и выражение лица Сталина, спросил Лазарь Моисеевич Каганович.

Под взглядом вождя Климент Ефремович Воршилов еще ниже опустил голову и по-черепашьи втянул ее в плечи, словно вопрос Лазаря Моисеевича обрушился на него внезапной жуткой тяжестью и придавил к столу. Молотов только досадливо дернул щекой, а Берия сохранил на узких губах полуулыбку-полугримасу.

— Так точно, — Ермаков понял, что отвечать надо ему, и удивился, услышав свой голос как бы со стороны: он казался ровным, спокойным, отдающим звоном кованого металла, но сам Алексей Емельянович прекрасно знал, что это звенит не металл: звенят напряженные до предела нервы, готовые в любой момент перехватить спазмом дыхание, заставить сорваться на фальцет или вообще замолчать.

«Ну, Алексей, немедленно возьми себя руки! — мысленно приказал он самому себе. — Прекрати паниковать, сейчас надо драться!»

— Бывший лейтенант погранвойск НКВД Слобода, — начал Ермаков, чувствуя, как окреп голос и постепенно стало пропадать противное покалывание в кончиках пальцев, — встретил войну на заставе, вступил в бой, затем партизанил, несколько раз бежал из плена. Сообщивший ему сведения об изменнике переводчик Сушков работал в оккупированном городе по заданию подпольного райкома и командования партизанской бригады. Казнен фашистами после пыток. Он был лично известен секретарю подпольного райкома Чернову еще с Гражданской.

— Это тот Чернов, что был комиссаром полка на Южном фронте? — демонстрируя феноменальную память, прервал его Сталин. — Я не ошибаюсь?

— Так точно, товарищ Сталин, — отчеканил генерал.

— Хорошо, продолжайте, — вождь равнодушно повернулся к нему спиной и, подойдя к столу, начал выбивать трубку о край пепельницы. Посыпался серый пепел.

— Подполье в городе разгромлено, мы запрашивали партизан. Ранее к нам уже поступали отдельные сообщения из-за рубежа об измене в высшем эшелоне, но то были только косвенные данные. — Ермаков на секунду замолк и, решившись, сказал: — Однако тщательный анализ имеющихся материалов заставляет говорить о настоятельной необходимости более углубленной проверки всех имеющихся сведений.

Берия немного откинулся на спинку стула и с удивленным интересом взглянул на подчиненного — в его взгляде читалась даже некоторая жалость: так охотники, стоящие в засаде, смотрят на вышедшего под выстрел глупого зверя. Смотрят, прежде чем нажать курок и выпустить из ружья смертоносный заряд.

— Надеюсь, вы понимаете, что может произойти, если сведения о связи генерала Рокоссовского с немецкой службой безопасности окажутся верны? — не поднимая головы от лежавших перед ним бумаг, тихо спросил Молотов. — И что вы думаете о других генералах?

— Вячеслав Михайлович, — нервно хрустя пальцами, заметил Каганович, — может быть, мы поторопились? Поторопились, когда сняли с генерала Рокоссовского ранее выдвинутое обвинение в измене и доверили командование войсками, вернув из заключения, где он находился… И теперь получаем из-за рубежа и с той стороны фронта только лишь новое подтверждение ранее выявленной измены?

Говоря, он неотрывно смотрел на руки Сталина, занимавшегося трубкой. Вот откинулась крышка коробки папирос, слабо хрустнула под пальцами бумага и с легким шорохом табак пересыпался в чубук.

— Имеющиеся материалы не дают оснований подозревать других военачальников, — чужим голосом сказал Ермаков. — А для обвинения в измене командующего фронтом генерала Рокоссовского необходимо иметь неопровержимые доказательства.

В кабинете вновь повисла гнетущая тишина, Сталин сломал еще одну папиросу, неторопливо набил трубку и поднес к ней горящую спичку. Глядя на ее пламя, угасшее около его пальцев, словно не решаясь коснуться их, он тихо спросил:

— Обвинить в измене?.. — переложив трубку в левую, искалеченную еще в царской тюрьме руку, поднял голову и острыми глазами, в глубине которых притаился гнев, посмотрел в лицо побледневшего Ермакова. — Что думаете вы, лично?

— Нами сделаны необходимые запросы, для работы выделена специальная группа сотрудников, а в штаб войск, которыми командует генерал, направлено несколько опытных оперативных работников, под видом пополнения СМЕРШ и охраны штаба фронта. Готовы люди для работы в тылу врага, — не отводя взгляда, хотя и неприятно засосало под ложечкой, вызывая ощущение тошноты и легкого головокружения, ответил Алексей Емельянович.

— Но зачем, зачем? — не выдержал Каганович. — Зачем в тыл к немцам, а?

— Для проверки полученных сведений, — чуть повернул к нему голову генерал.

— Мы пока не услышали, что думаете лично вы, — мундштук трубки Сталина, как дымящийся после выстрела ствол, поднялся и ткнул в сторону груди Ермакова.

— Думаю, товарищ Сталин, что заговора нет! Полагаю необходимым срочно провести новую доскональную проверку данных.

Опустив руку с трубкой, Сталин отвернулся, встопорщив усы в кривой пренебрежительной усмешке.

— Хотите со своими перестраховками и проверками вернуть нас к положению осени сорок первого года? — снова перейдя в атаку, вздернул голову Каганович. — Что еще проверять? Я не понимаю, что? Лаврентий Павлович все вам прекрасно объяснил. Ведь немцы устроили после побега этого лейтенанта грандиозные облавы. Начальника тюрьмы отправили на Восточный фронт! Они обеспокоены возможной утечкой информации. И заграница сообщала… К нам попали сведения, подтверждающие факт измены, а генерал Рокоссовский уже был однажды за это осужден. Или осмелитесь утверждать, что его оболгали, зря арестовали перед войной? Молчите?!

— Он желает поскорее сделать нам нового Власова, — бросил Лаврентий Берия, обращаясь к Сталину, и безошибочно почувствовав, что тот еще не принял окончательного решения, не занес подозреваемого генерала в мысленный список личных врагов, подлежащих немедленному уничтожению.

Лаврентий Павлович понял: сейчас надо давить, убеждать, чтобы купировать порожденную проклятым Ермаковым нерешительность. Зачем он только притащил сюда этого чистоплюя?! Хотел, видите ли, чтобы говорил человек признанной честности, ни разу не оступившийся? Тогда его слова, а они зачастую так много значили для товарища Сталина, приобрели бы еще больший вес, легли тяжкими гирями на чашу весов, должных склониться в пользу наркома. Надо найти и свои слова — ведь находил же он их раньше для вождя, чутко оценивающего все произнесенное и написанное еще со времен обучения в духовной семинарии.

Алексей Емельянович стоял ни жив ни мертв — удар Берии, напомнившего Сталину о Власове, был страшен. Все может оказаться напрасным — риск, убежденность в собственной правоте, заранее заготовленный и положенный в папку рапорт, который он намеревался лично подать в руки Верховного, если не дадут слова.

Выйдя из кабинета Верховного, генерал мог сразу же оказаться под арестом, но он знал, на что идет, решив выполнить долг до конца, как выполняли его многие военные прокуроры и чекисты, отказавшиеся санкционировать аресты и участвовать в них в середине тридцатых годов.

Власов… Работая советником у Чан Кайши, он помог тому собрать компрометирующие материалы на соперников, за что получил благодарность и орден Золотого Дракона. После этого Власова исключили из партии товарищи по группе советников, но далеко от Китая, в столице, нашлись доброхоты и спешно замяли кляузное дело.

По возвращении на родину из Китая Власов был направлен инспектировать 99‑ю пограничную дивизию и, к своему удивлению, обнаружил, что она прекрасно подготовлена. Мучительные раздумья, как поступить, закончились тем, что он подал по команде рапорт на командира дивизии, прямо обвинив его в слепом копировании тактики германских вооруженных сил. Комдива вскоре взяли под арест, а проверяющий сумел занять его место и по прошествии некоторого времени пригласил в свою дивизию заместителя наркома обороны маршала Тимошенко и ловко продемонстрировал ему все, сделанное прежним командиром. Тимошенко остался весьма доволен, а Власов получил звание генерал-майора и орден Красного Знамени.

Новоиспеченного генерал-майора вызвали в Генштаб к Мерецкову для доклада и назначили командиром вооруженного новыми танками четвертого мехкорпуса.

Когда началась война, Власов жутко опозорился под Львовом — растянувшаяся более чем на полтора десятка километров колонна мехкорпуса, следовавшего в походных порядках, была перехвачена немцами, и командир, отдав приказ уйти с шоссе, утопил технику в болотах. Но все те же доброхоты вновь спасли его, выгодно преподнеся Верховному то, что генерал вывел из окружения бойцов. Последовала благодарность и новое, высокое назначение — в Киевский укрепрайон, командующим 37‑й армией.

Как раз в то время случилась серьезная размолвка между Сталиным, требовавшим во что бы то ни стало удержать Киев, и Жуковым, убеждавшим Верховного немедленно спасать фронт за Днепром.

«Странно переплетаются людские судьбы, — подумал Ермаков. — В двадцать седьмом году Жуков служил командиром полка в Седьмой Самарской кавалерийской дивизии имени Английского пролетариата, а командовал ей Рокоссовский, над которым сейчас нависло страшное обвинение в измене. Жуков теперь заместитель Верховного, а его бывший командир, которому не дано было, как Георгию Константиновичу, спасти себя от ареста победой на Халхин-Голе, командует одним из фронтов. Встречаясь, наверное, вспоминают те дни…»

Власов торжественно пообещал Сталину удержать Киев и сидел в укрепрайоне до тех пор, пока не оказался в глубоком тылу немцев. Самого командующего бойцы несли больным пятьсот километров и вышли к своим только у Курска.

Чекисты сразу же серьезно заинтересовались подробностями этого беспримерного марша и выяснили, что Власова выводил из окружения не кто иной, как его адъютант — бывший лейтенант германского генерального штаба Ренк!

Об этом доложили уже тогда известному партийному функционеру, члену Военного совета Никите Сергеевичу Хрущеву, а тот, в свою очередь, товарищу Сталину. Но вождь не поверил! А не поверив, назначил Власова, помня его личную преданность, командующим 20‑й армией.

Зимой сорок первого она освободила подмосковный Солнечногорск. О Власове стали писать газеты, а он в ответ всюду славил вождя — товарища Сталина, что отмечали даже видавшие виды французские журналисты.

В начале марта сорок второго года рослый, широконосый, очкастый Власов прибыл вместе с маршалом Ворошиловым и командующим Военно-воздушными силами Новиковым на Волховский фронт, где занял должность заместителя командующего фронтом Мерецкова.

«Товарищ Сталин вновь оказал мне свое доверие…» — к месту и не к месту повторял Власов, получивший за освобождение Солнечногорска звание генерал-лейтенанта и второй орден Красного Знамени. Мечтая занять место Мерецкова, он хотел успешно развить наступление на Любань, чтобы одним ударом освободить Мясной Бор и Красную Горку.

Однако, погубив 2‑ю ударную армию, но не добившись успеха, Власов сдался немцам, предал, сбежал к ним и слезливо рассказывал фашистскому генералу Линдеману о своем отце, церковном старосте села Ломакино на Волге — кулаке и эсере…

Да, напоминание о Власове — страшный удар, но, упрямо наклонив голову, Ермаков четко повторил:

— Нельзя обвинить командующего фронтом в измене, не проведя доскональной проверки.

Сталин повернул голову и бросил на него через плечо острый испытующий взгляд.

— Сколько вы еще намерены проверять? — буркнул он, окутываясь облаком дыма. — Или чекисты полагают, что немцы подождут результатов проверки и перестанут атаковать?

— Коба, — обратился к нему по старой партийной кличке молчавший до того Клим Ворошилов. — Может, действительно, стоит все проверить еще раз?

— Маршал прав, — почувствовав перемену в настроении Сталина, тут же, словно флюгер, сориентировался Лазарь Каганович. — Сколько вам надо времени?

— Как минимум тридцать суток, — глядя в спину отвернувшегося к окну вождя, ответил генерал. Неужели он выиграет эту битву нервов?

Сталин отошел от окна, вновь начал мерить шагами ковровую дорожку. Все напряженно молчали, ожидая его решения.

Ворошилов опять уставился в стол; Берия язвительно улыбался, хищно сузив глаза. Он достал из кармана белоснежный платок и начал неторопливо протирать стекла пенсне.

— Это хорошо, что генерал Ермаков не хочет обвинить командующего фронтом Рокоссовского в измене на основе только тех фактов, которыми сейчас располагает, — остановившись, со скрытой угрозой сказал Сталин. — Но тридцать суток много, особенно во время такой войны. Пусть генерал Ермаков подумает, как ему ответить нам на вопрос об измене до истечения этого срока. Или, в крайнем случае, никак не позже него. Ответить точно и определенно. А потом мы решим вопрос в рабочем порядке.

Алексей Емельявович тайком перевел дух — у него есть целый месяц, и пока он не кончится, даже сам всесильный нарком, опасаясь гнева вождя, ничего не сделает ни с командующим, ни с ним, Ермаковым.

Ворошилов поднял свое розовое лицо и улыбнулся — гроза миновала, товарищ Сталин неожиданно принял решение, которого трудно было от него ожидать.

Каганович вертел пуговицу на пиджаке, как будто намеревался вырвать ее «с мясом», безжалостно разорвав ткань. Берия снова подравнял листки и сложил их в папку. Молотов надел пенсне и с интересом взглянул на все так же стоявшего у торца стола по стойке «смирно» генерала…

* * *

Дождевые капли, как слезы, скользили по оконным стеклам, забранным в частые переплеты, оставляя за собой мутноватые сырые дорожки, которые тут же зализывали другие капли, а за ними следующие, погоняемые дико свистящей плетью невесть откуда прилетевшего холодного северного ветра. Еще вчера было так тепло, нежно зеленел молодой листвой парк, купавшийся в лучах долгожданного яркого солнца, синело небо, маня своей бездонной глубиной. Щебетали птицы, славя весну, катящее во всю прыть на сытых рыжих конях лето и приманивая своим пением пернатых подруг, обещая им уютное гнездо в ветвях и хорошее потомство.

А сегодня словно опять вернулась осень — мозглая, ветреная, — и задернула горизонт серой кисеей обложного дождя. Хорошо, что есть камин и в нем весело пылают поленья, давая ровный жар, наполняя комнату ни с чем не сравнимым ароматом настоящего огня, — живого, играющего, то поднимающего свои языки к закопченному своду камина, то опадающего и прячущегося в углях, подернутых сизым налетом пепла. Паровое отопление никогда не дает такого ощущения уюта и тепла, как живой огонь в камине, а люди, к сожалению, уже начинают забывать прелесть потрескивания сухих дров и отвыкают мечтать, глядя на языки пламени. Может быть, поэтому век электричества столь беден учеными-энциклопедистами и гениальными художниками?

Бергер зябко передернул плечами и перевел взгляд с мокнувших под дождем деревьев парка на темные фигурки саперов, лениво орудующих лопатами — на блестевшие штыки лопат налипала сырая земля, и солдаты натужно напрягали спины, выбрасывая ее из траншеи.

— Вы упорны, Конрад, — не оборачиваясь, бросил оберфюpep, наблюдая за саперами.

— Я ваш ученик, — откликнулся фон Бютцов, сидевший у стола с чашкой кофе.

Бледная улыбка тронула губы Бергера — мальчишка льстит, придерживаясь старой восточной поговорки: лесть никогда не бывает грубой. Наверное, хитрые восточные люди в чем-то правы, поскольку именно они довели искусство лести до утонченного искусства, и они же низвели его до совершенно непотребного низменного уровня, совершенно перестав заботиться хотя бы о малейшем камуфляже, но действуя прямо в лоб, пуская лесть в ход, как таран. Однако лесть всегда признак заискивания, свидетельствующий о том, что в тебе весьма нуждаются.

— Мне хотелось бы увидеть, какой клад они выроют? — с легким сарказмом заметил оберфюрер. — Вдруг найдется нечто стоящее?

Конрад промолчал, и Бергер подумал, что некоторые вещи из числа обнаруженных в замке вполне могли осесть в родовом имении Бютцовых. Стоило проверить эту догадку — потихонечку, ненавязчиво, но и не затягивая: в случае удачи появится еще один крючок, на который можно подцепить своего родственника и ученика, если тот вдруг заартачится — казна рейха, рейхсмаршал Геринг и прочие бонзы, прозванные «золотыми фазанами», сами любят собирать роскошные коллекции и за присвоение найденного не помилуют. Вот и пугало для строптивца!

— Мы доверили слишком важную информацию воле случая, — поставив чашку на край стола, тихо сказал Конрад. — Возможно, вы немного поторопились, изменив план операции в ту жуткую ночь?

Бергер, не отвечая, продолжал глядеть за окно на поникшие деревья. Уставясъ в его равнодушную спину, Бютцов продолжил:

— Где бежавший смертник? Он мог утонуть в болотах, мог добраться до какой-нибудь неизвестной нам лесной банды и остаться с ними, мог поймать шальную пулю и унести в небытие тайну, которой овладел.

Оберфюрер отошел от высокого окна, взял кочергу и поворошил ей угли в камине. Конрад волнуется, часто заводит подобные разговоры — душа не на месте, мозг лихорадочно ищет выхода из создавшейся ситуации и жаждет успокоения. Нельзя давать перегореть волнениям, надо поддержать его, одновременно показав свое превосходство.

— Даже неудачи стоит научиться превращать в победы, — назидательно произнес Бергер. — Но я не стану вас мучить. Ночью звонил группенфюрер Этнер.

Увидев, как Бютцов подался вперед, ожидая продолжения, оберфюрер внутренне усмехнулся — не терпится, знает, что после окончания операции начнется работа по его переводу на Запад. Он уже сроднился с этой мыслью, предвкушает все возможные блага и хочет поторопить время, людей и события. Ладно, так уж и быть.

— Есть проверенные сведения о переходе Грачевым линии фронта, — опуская горячую кочергу в кольцо подставки около камина, сообщил Бергер. — Наша разведка располагает данными о прибытии новых офицеров НКВД в штаб известного нам командующего фронтом. Они знают, они начали действовать, и тайна больше не принадлежит нам. И все же мне жаль русского генерала. Как его там, Константин Ксавериевич? Талантливый человек, весьма талантливый. Сталин сомнет его, как ненужную бумажку, и зажжет, чтобы в очередной раз раскурить свою знаменитую трубку, а потом бросит за ненадобностью. Пройдет много лет, пока там во всем разберутся… Кстати, русский генерал действительно поляк?

— Да, — Бютцов задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, переваривая услышанное.

Есть о чем подумать, черт побери! Похоже, учитель опять ловко вывернулся, словно ему помогает сам дьявол, которому он запродал душу из своего тощего тела. Иезуит от разведки, да и только.

— Как Сталин и другие высокопоставленные большевики доверили ему армию? — садясь напротив Конрада, усмехнулся Бергер. — С их-то подозрительностью ко всему польскому? Один наш агент, работавший в Советской России, рассказывал мне, что в тридцатые годы поляк вообще считался у Советов «подрасстрельной» национальностью.

— Генерал выдвинулся во времена интернационализма, — пояснил Бютцов. — Дзержинский тоже был поляк, из имения Дзержинова, расположенного примерно в полутора сотнях километров от Минска. Бывший глава русской контрразведки Артузов — сын швейцарского сыродела. А наш генерал — сын польского железнодорожника. Его заставили сменить отчество и назваться Константином Константиновичем, якобы для того, чтобы проще стало обращаться подчиненным. А талант? Наверное… И все же перед войной его арестовали. Тем сильнее теперь окажется к нему недоверие Сталина и его ближайшего окружения. Но я не понимаю, почему вам жаль русского генерала?

Бергер налил себе кофе, поднес чашку к губам и сделал маленький глоток, смакуя ароматный напиток. Добавил сахара, снова попробовал и, удовлетворенно кивнув, ответил:

— Я приближаюсь к старости, дорогой Конрад. В этом возрасте остается только два самых сильных врага: крепкое вино и молодые женщины. Вот так! Выдвигаясь в момент национальной терпимости у Сталина, наш подопечный генерал вряд ли думал о том, что дозволенное и даже поощряемое сегодня завтра может стать преступлением. Где сейчас Артузов, где руководитель венгерской революции Бела Кун, где Уборевич, Тухачевский, Якир, Путва? Где другие? Они тоже несомненно были талантливы, и мне просто по-человечески их жаль, как поверженного противника. Все они расстреляны. Видимо, подобная судьба ждет и нашего генерала и, вполне возможно, не только его одного. Сами русские для меня давно стали просто противником, я не испытываю к ним ненависти, я ненавижу их коммунистические еврейские идеи! И если эти идеи исповедует кто угодно, будь он даже малайцем или папуасом, он тоже неминуемо, просто автоматически, станет моим противником, которого надо безжалостно уничтожить. Речь идет о судьбах цивилизации, а на земле нет места коммунизму и национал-социализму вместе. Должно остаться что-то одно, и если мы проиграем сейчас, надо начать снова и снова!

Он замолчал, прихлебывая из чашки кофе. Идеи помогали, нет слов, но всходить за них на костер, как Джордано Бруно, просто глупо. Лучше как Галилей — отказаться и снова за свое, придав лицу благообразно-постное выражение раскаявшегося грешника и глубоко внутрь запрятав свои убеждения. Но зачем сейчас говорить об этом? Конрад и сам многое понимает, слава Господу, не первый день в службе безопасности, и не надо ему рассказывать слюнявые сказочки. Тем более здесь нет чужих ушей, для которых стоило притворно сокрушаться о потере ценного агента среди красных генералов. Бютцов сам разрабатывал операцию «Севильский цирюльник» и взял за ее основу уже испытанный ранее ход и знаменитую арию Дона Базилио о клевете. Как там — «ветерочком, чуть порхая»? В данном случае посеяли не ветерочек…

— Готовьте бумаги, — рассматривая, как оракул или гадалка, оставшуюся на дне чашки кофейную гущу, приказал Бергер. — Подробный доклад о завершении первой фазы операции. В момент усиленной подготовки к битве под Курском и Орлом служба безопасности рейха внесла свой вклад в грядущую победу. Примерно так. И начнем готовиться ко второй фазе. Полагаю, ответный ход не заставит себя ждать.

— Мы готовы, — поняв его, засмеялся Конрад. — Что еще сообщил группенфюрер? Есть новости?

С сожалением отставив чашку — весьма заманчиво было бы узнать будущее, гадая на кофейной гуще, но что не дано, то не дано, — оберфюрер желчно усмехнулся:

— Новости? Болтал без умолку. У него явно хорошее настроение, а возможно, он просто сбивал с толку болванов, подслушивающих на линии. Рассказывал о новых слухах про «Белую даму».

Конрад насмешливо присвистнул. Похоже, это уже не любимая рейхсминистром Геббельсом «флюстерпропаганда», когда шепотком, чтобы казалось более правдоподобно, распространялись выгодные руководству рейха положительные слухи о чудо-оружии или благоприятных знамениях.

Про знаменитую «Белую даму» в Восточной и Средней Германии начали рассказывать очень давно, еще в Средние века. Якобы дожив до сорока лет и овдовев, некая Доротея из Пруссии удалилась от мирских соблазнов в монастырь и там, в тихой обители, замаливала свои многочисленные грехи, посвятив остаток жизни служению Богу. Монастырь она выбрала в Мариенвердере, недалеко от собора.

Bcтупив в обитель, Доротея заняла отдельную келью и попросила замуровать ее вход, что и было с благоговением исполнено. После четырнадцати лет добровольного заточения неистовая монашка скончалась. В 1414 году, уже после смерти Доротеи, папе римскому подали просьбу о причислении ее к лику святых.

Однако просители выбрали весьма неудачное время для обращения в Рим: церковь была в расколе и на престоле святого Петра числились его наместниками на земле сразу несколько пап римских, каждый из которых рьяно отстаивал свои права. Поэтому на униженную просьбу паствы из Германских земель никто из них просто не обратил никакого внимания — у «римских» пап имелись дела поважнее: по Европе бродила черная смута, полыхали войны, гремели тугие барабаны и ревели звонкие трубы, скакали конные, размахивая острыми клинками, неустанно бранились многочисленные папы. А тут — усопшая Доротея из Германии. Ну и что?

Небрежение пап римских к просьбам паствы возымело своеобразное действие: в народе сложилось твердое мнение, что обиженная невниманием людей святая отшельница получила свыше право стать предвестницей жутких несчастий и появляться в белом одеянии, предвещая политические катаклизмы. К «Белой даме» позже обращались историки. Конрад читал, что ряд из них считали Доротею женой так называемого Великого курфюста Бранденбурга. На одной из старинных гравюр ее изображали идущей в белом одеянии за гробом своего мужа, умершего в конце семнадцатого века, а именно в 1688 году! Однако, по другим источникам, появление «Белой дамы» отмечалось много раньше — в 1468 году в Плассенбурге близ Байрёйта.

Другие историки пытались связать «Белую даму» с именем графини Д’Орламюнд, жившей в XIV веке в окрестностях Байрёйта, якобы убившей своих детей и покончившей с собой из-за того, что ее любовник — родственник правившего монарха, — отказался встать с ней под венец. В 1799 году «Белая дама» неожиданно появлялась ночью перед солдатом-часовым у королевского дворца в Берлине. На призраке отливало перламутром драгоценное жемчужное ожерелье, а в руках «дама» держала длинный резной посох из слоновой кости.

Знаменитый призрак видел и сам император Наполеон, когда останавливался в Байрёйте перед походом на Россию, оказавшимся для него роковым. Молва твердила, что «Белая дама» неизменно появлялась во дворце перед кончиной королей из династии Гогенцоллернов. Очевидцы утверждали, что видели ее в 1840 году, накануне смерти Фридриха-Вильгельма III, и в 1861 году, перед кончиной Фридриха-Вильгельма IV.

И вот теперь, накануне решающего или одного из самых решающих сражений гигантской войны, вновь зашептались о привидении, приносящем несчастье Германии. Откуда пополз этот слух, кто его распускал и почему о нем говорит не кто иной, как группенфюрер Этнер из СД? Неужели английская разведка или русские взяли на вооружение метод распространения панических слухов с потусторонним душком? До того ли им — хватает более важных, реальных, а не спиритических, военных забот.

— Зря свистите, — брезгливо оттопырил губу Бергер. — Я более чем уверен, что в секретном штабе гестапо на Кёнигзаллее II в Грюнвальде берлинские костоломы мучают свои мозги в поисках разгадки. Но почему об этом столь долго болтал Этнер? Я хотел улететь на несколько дней в Сопот, немного отдохнуть, но он отказал. Поэтому готовьте бумаги для Берлина, Конрад. Все неспроста.

В Сопоте Бютцов бывал: в тридцать девятом там располагался в «Гранд-отеле» полевой штаб фюрера, а потом Геринг устроил в этом здании офицерское казино для летчиков люфтваффе. Зачем Бергер хотел отправиться именно в Сопот? Не для того ли, чтобы встретиться с человеком, служащим ему почтовым ящиком, неким живым конвертом для вложения писем, должных попасть за границы рейха в нейтральные страны и продолжить оттуда путь за океан?

Спрашивать бесполезно: старый лис все одно ничего не скажет, а только насторожится. К чему его настораживать: связь с другим берегом океана интересна им обоим, и не стоит проявлять ненужной торопливости и презираемого оберфюрером пустого любопытства.

— Еще кофе? — предложил Бютцов, думая, как бы скорее закончить здесь все дела и получить перевод куда-нибудь во Францию или даже в Италию, пусть там и назревают неприятные события. Дрова в камине почти прогорели, дождь зарядил с новой силой, кончался завтрак, и впереди ждал полный хлопот день.

— Не надо, — отодвинул чашку Бергер. На его пальце тускло блеснуло подаренное рейхсфюрером Гиммлером платиновое кольцо с мертвой головой. — Готовьте бумаги и потом принесете их мне. Наш перебежчик явно на той стороне, и он не молчит. Бедный красный генерал…

— Я полагаю, надо подготовить «Фройлян»? — вставая, поинтересовался Конрад.

— Она разве еще не готова? — удивленно поглядел на него Бергер.

— Я имею в виду к началу действий, — чуть склонив голову, уточнил штурмбанфюрер.

— Да, пожалуй, — пригладив ладонью волосы, согласился оберфюрер. — Вызовите ко мне начальника СС и полиции. Необходимо обговорить некоторые детали легализации «Фройлян», и займитесь бумагами. Остальные люди на местах?

— Да, патрон, — безошибочно почувствовав, как его учитель повеселел, шутливо поклонился Бютцов.

— Ладно, — слегка потрепал его по плечу оберфюрер, — не сердись на старика, бывает, и поворчу. Иди, работай, у нас много дел, а жизнь коротка, мой мальчик.

Выходя, Конрад подумал, что раньше он не замечал за учителем склонности к признанию себя стариком — у него дети чуть ли не младенческого возраста и самому ему едва за пятьдесят. Очередная превентивная акция — представить себя в глазах окружающих стареющим и немощным человеком? Зачем?

Он ничего не делает зря. Хочет заранее списать на старческое слабоумие возможные провалы? Никто не поверит. Задумал вырваться со службы под предлогом пошатнувшегося здоровья? Чушь, он никогда не захочет расстаться с мундиром, дающим ему и власть, и гигантские возможности. Зачем тогда?

Над этим стоило поразмыслить на досуге, временно отложив слова шефа на полку в дальнем уголке памяти.

Уже взявшись за ручку двери кабинета оберфюрера, Бютцов вдруг понял — попытки поехать в Сопот, жалобы на здоровье, ночные разговоры с Этнером, — все для того, чтобы получить отпуск для лечения, возможно, с выездом в нейтральную страну.

Старик не чудил — он методично делал свое дело. Вернее, их общее дело переориентации на Запад… Оберфюрер — тонкий, расчетливый игрок, и он продолжал играть даже здесь, перед своим учеником, желая перестраховаться. Что же, придется пойти навстречу и подыграть.

* * *

Антон проснулся, когда было еще совсем темно. За окном висела яркая луна, и ее свет ложился на пол комнаты, на жалкую мебель, на постель, окрашивая их в призрачные голубовато-зеленые тона, словно заставляя слабо фосфоресцировать белизну наволочки, край простыни, скатерть на узком столе в углу и спинки стульев с небрежно брошенной на них одеждой.

По улицам вовсю гулял разбойный ветер и раскачивал ветви все еще скованных стужей деревьев — весна сильно задерживалась в этих краях, и не скоро запахнет клейкими тополиными почками, наконец дождавшимися тепла. Снег съежился, слежался, покрылся коркой скользкой, шершавой наледи, но не сходил, упрямо не уступая солнцу, а терпеливо ожидал наступления ночи, с которой приходили живительная для него темнота и ветер, пригоняющий тяжелые тучи, полные мелких резных снежинок. А в Москве, наверное, давно сухие тротуары, люди сняли надоевшие за зиму пальто и жадно ловят ласковое солнце, подставляя ему бледные лица.

Резкий порыв ветра ударил по стеклам, качнулись ветки, перечеркнув тенями свет луны. Слабо треснув, сломался тонкий сучок и повис, удержавшись на ленточке коры; покачался, словно прощаясь с улетевшим ветром, потом затих, оставив свою тень на молочно-белом плече уткнувшей нос в подушку Антонины.

Скосив глаза, Волков поглядел на нее, боясь разбудить пристальным взглядом — часто человек просыпается, почувствовав, как на него смотрят. Разметались пышные волосы, по-детски полуоткрыты пухлые губы и видно ровную полоску зубов, вздрагивают чуткие ресницы — что ей снится в эту ночь, когда она уже под утро, утомленная неизведанной ранее близостью с мужчиной, забылась во сне, доверчиво обняв его своей тонкой рукой?

Как все получилось, теперь даже трудно понять. Квартирная хозяйка отсутствовала, они пили чай на кухне, разговаривали, чувствуя, что произносимые ими слова ничего не значат, что между ними идет другой, совершенно немой разговор, и он связывал их, как тугая, незримая нить, и каждый с легким замиранием сердца легонько трогал ее, ожидая ответного прикосновения — робкого, ласкового, наполняющего душу теплом и радостью.

И все забыто, похоронено незнамо где — жизненный опыт, бушующая на земле война, пожинающая свою кровавую жатву, требующая все большей больше крови: молодой, старой, юной, крови гениев и дураков, одинаково ставших пушечным мясом. Нет больше разницы в возрасте, нет Кривошеина и лежащего в госпитале с простреленной грудью немецкого агента, нет торопливого стука морзянок в эфире, нет бомбежек, днем и ночью горящего в печах заводов огня, плавящего броневую сталь — есть только незримая нить, связавшая двоих. Смерти просто, она приходит на готовое, на уже созданное жизнью, и без труда находит свою страшную работу, являясь самым жутким паразитом и нахлебником всего сущего — живого и неживого, потому что неживое в природе тоже умирает. Рушатся и выветриваются горы, высыхают реки, сдвигаются материки, уходят под пески и на дно морей построенные человеком города, а жизнь, готовясь продлить род человеческий, пробирается с трудом, лишь ощупью находя дорогу к сердцам двоих.

Не совладав с собой, Тоня заплакала и рассказала, что Первухин все же настоял на ее увольнении. С трудом, великим трудом, ей удалось временно устроиться в госпиталь санитаркой — все так равнодушны в этом забитом эвакуированными городе к чужой судьбе, а деньги сейчас ничего не стоят, поскольку на них нельзя купить хлеба, обуться, одеться, получить кров над головой.

Антон начал ее утешать, гладил, как ребенка, по голове, говорил какие-то путаные слова, ощущая, как через ладонь, касавшуюся ее волос, его словно бьет током, пронизывая все тело. Пальцы мелко вздрагивали, ноздри чутко ловили ее запах, — ни с чем не сравнимый запах молодого, чистого девичьего тела, вымытых с травами волос, источавших аромат придорожного донника. Взяв в ладони ее лицо — заплаканное, с припухшими глазами, — он начал целовать его, ловя скатывающиеся с ресниц слезинки, осторожно слизывая их соленое тепло, прижимался губами к ее пылающим щекам, маленьким ушам, высокому прохладному лбу. Поцеловав ее в губы, он отстранено отметил, что она совсем не умеет целоваться, и тут же жаркая волна обдала его, затуманив мозг — не в силах более противиться охватившему его чувству, он подхватил Тоню на руки, удивившись, какая она оказалась легкая, как перышко, и понес в комнату…

— Что ты наделал, — мягко, без укора, прошептала она. — Как я теперь буду здесь одна? Ведь ты уедешь?

— Вернусь, — погладив ее по вздрагивающему плечу и наслаждаясь его шелковистой кожей, уверенно пообещал он. — Вернусь и заберу тебя с собой.

В тот момент Волкову казалось все простым и осуществимым. Какое значение имели теперь подозрительный Первухин и увольнение с оборонного завода, когда рядом она — только его, долгожданная, родная.

— Обещаешь, как речка берегу, — улыбнулась Тоня в темноте, — и сам знаешь, что не выполнишь этого никогда. Уплывешь, как вода к морю… Но я не жалею, ты не думай, я сама так решила, просто ты опередил меня…

Сейчас, глядя на нее, Антон вдруг подумал, что все будет как раз весьма непросто — это только у Александра Блока впереди революционного отряда шагал всепрощающий Иисус Христос, как символ терпимости, грядущего всеобщего братства и избавления страждущих, а потом родилась тупая, страшная в своем идиотизме, жестоком и всепоглощающем, превращающем человека в бессловесный скотский винтик, дикая ненависть и непримиримость к своим.

Христа больше уже не видно — впереди неутомимо шагали многоликие Первухины, сжав в потной ладони рукояти вороненых «ТT» и сторожко оглядываясь на узкие взблески жал штыков за своими спинами.

Оставалось уповать на помощь Ермакова — он не откажет в защите сироте, бедной полудевочке-полуребенку, ставшей в эту ночь женщиной и, надо полагать, женой Волкова — пусть не венчанной, не расписанной, но готовой делить с ним все, что выпадет на долю в судьбе. Он чувствовал — она никогда не предаст, ни при каких обстоятельствах. Не может его обмануть знание жизни и людей, а если и Тоня обманет, то кому же тогда остается верить?

Осторожно сняв со своей груди ее невесомую руку, он потянулся к гимнастерке. Ощупью нашел в кармане папиросы, закурил. При свете спички увидел ее светленький полотняный бюстгальтер — чистенький, аккуратно заштопанный белыми ниточками, и это больно резануло по сердцу острой жалостью: как, действительно, она тут будет бедовать без него?

Попытаться отправить ее к матери? Мама поймет и не осудит, простит их обоих и примет Тоню в семью. Вместе им будет легче. Но как отправить? Нужны документы, разрешение, выправленные по всем правилам сурового военного времени бумаги. А кто она ему сейчас для любого канцеляриста?

Мама поймет, она всегда все понимала, как и бабушка Марта. Именно ей Антон обязан прекрасным знанием немецкого и французского, к которым потом прибавились польский и английский. Деда Антона по линии матери за буйный характер сослали в Сибирь, оттуда он бежал, добрался аж до Китая, а потом, нанявшись на английский торговый пароход, приплыл в Европу.

Дед был мужчиной сильным и рисковым, искал, где лучше, и занесло его в Эльзас, на шахты. Там он и познакомился со своей будущей женой — Мартой, дочерью немецкого шахтера и француженки. Свадьбы у них тоже не было — отец Марты не хотел отдавать дочь русскому голодранцу, живущему как перекати-поле. Тогда дед украл невесту и уехал. Вернулись в Россию, родилась дочь, выросла, познакомилась с бравым военным фельдшером Иваном Волковым и вышла за него замуж. В шестнадцатом году Иван вернулся с фронта и обнял тещу, жену и сына единственной рукой — вторую оставил за царя и отечество. Было тогда Антону двенадцать лет.

О смерти отца он узнал перед войной, в Париже. На бульварах медленно падали листья со знаменитых старых каштанов, пожелтевших от жары и засухи августа тридцать девятого, звонко кричали мальчишки, разносившие свежие газеты, во весь голос сообщая прохожим о неудачных переговорах в Москве и заключении договора между Германией и большевиками, пронзительно сивело небо над Тур-д-Эффель, равнодушно-медленно текла в каменных берегах Сена, и надо было работать и жить дальше, а его начало, его отец, как оказалось, уже полгода назад засыпан желтой глинистой землей на старом московском кладбище А сын узнал об этом только шесть месяцев спустя, в далеком и чужом городе.

В тот день Волков пошел в дешевый кабак, где собирались шоферы парижских такси и проститутки, мелкие шулеры и конторщики, уставшие за день зеленщики и дорожные рабочие. Заказал большую бутыль терпкого красного вина и пил его стакан за стаканом — не хмелея и не слыша разговоров вокруг, не замечая висящего пластами синего дыма дешевых сигарет и не обращая внимания на мелодии, исполняемые слепым аккордеонистом-инвалидом.

Перед глазами проплывали картины детства — не то чтобы как в кинематографе, а какими-то отрывками, неожиданно вырванными и поданными памятью без всякой связи одного с другим. То виделась бабушка Марта — старенькая, в круглых очках, втолковывавшая ему правила немецкой грамматики и нараспев читавшая французские стихи, то появлялся перед мысленным взором отец, ласково щурившийся сквозь дым своей неизменной папиросы, то мать, помогавшая мужу заправить в карман дешевого темного пиджака пустой рукав, то тетка, хлопотавшая на кухне.

Все oни страстно желали видеть Антона врачом, но судьба распорядилась иначе.

Незаметно подошла и устроилась за его столом молоденькая проститутка из второго поколения эмигрантов, с красивым кукольным лицом, изуродованным неумело наложенной косметикой. Молча подставила свой стакан, и он так же молча наполнил его. Выпив, она взяла его ладонь и провела ей по своей нежной щеке.

— Не надо, — отнимая руку, попросил Антон. — Ничего не надо. Хочешь выпить, пей и молчи.

— О, свои! — покачиваясь, подошел усатый шофер, пьяно раскланялся. — Ротмистр Ганцов. Где изволили служить? Или, по молодости лет, не успели?

— Донской кадетский корпус в Югославии, — нехотя процедил Антон.

— За кавалерию! За русскую кавалерию! — приказав гарсону подать еще одну бутылку, громко провозгласил ротмистр. Потом едва удалось отделаться от этой парочки, пытавшейся вместе сколотить состояние на обирании подваливших клиентов.

С тяжелой головой шагал Волков по темным улицам, сам не зная, куда он бредет. Мрачными громадами поднимались дома предместья, подозрительно косились на него ажаны в коротких накидках, провожали пустыми, давно потухшими взглядами ночевавшие под мостами клошары — последняя ступень лестницы в иерархии парижских нищих и бродяг. Хотелось плакать, но не было слез.

Позже он оставил Париж, чтобы по приказу Центра отправиться в оккупированную Польшу для установления связи с полковником Марчевским. Но до того произошло еще множество событий, а уезжая, он не знал, что его ждет впереди.

А что ждет сейчас — нежданная находка, как говаривала мать, «нечаянная радость» обретения близкой, родной души и тут же потеря ее? Где он потом станет искать Тоню? Нет, никак нельзя допустить, чтобы они растерялись в сумасшедшей круговерти войны.

Потушив папиросу, он прислушался — хлопнула входная дверь, прошаркали шаги, завозилась за тонкой перегородкой вернувшаяся хозяйка. Только бы она не постучалась к нему или сюда. Конечно, они все взрослые люди, отвечающие за свои поступки, но очень неудобно, если она обнаружит его здесь, у Тони, да еще в таком виде.

На счастье, хозяйка повозилась и улеглась спать — было слышно, как скрипнули под тяжестью ее тела пружины матраса. Повертевшись немного с боку на бок, она притихла, видимо, заснула.

За окнами начало сереть, спряталась луна, резче обозначились на фоне посветлевшего неба очертания голых деревьев, исчез призрачно-колдовской свет, уступая место блеклому рассвету. Наступает новый день, и он встретит его уже не так, как вчерашний: теперь на нем ответственность и за судьбу ставшей ему близкой маленькой женщины, тихо спящей рядом. Чего уж, если так случилось, лицемерить перед самим собой — ведь он желал этого.

Почувствовав, что Тоня проснулась, он повернул голову и встретился с ней глазами. Она улыбнулась.

— Тихо, — приложил ей палец к теплым губам Антон. — Хозяйка вернулась, а мне надо собираться.

— Ты правда уедешь? — свистящим шепотом, спросила она.

— Правда, — вздохнул Волков и тут же поспешил ее успокоить, — только не знаю когда.

На улице профырчала мотором машина, хлопнула дверца.

Быстро вскочив, Антон схватил свои вещи в охапку и, торопливо поцеловав Тоню, на цыпочках выскочил в коридор, метнувшись к дверям своей комнаты. Оглянувшись, увидел, — стоя на пороге, на него смотрела квартирная хозяйка.

— Доброе утро, — жалко улыбнулся он и шмыгнул за дверь, чувствуя, как сверлит его спину чужой взгляд, иронично насмешливый и презрительный одновременно.

«Ну и черт с ней, — подумал Волков, натягивая сапоги, — сегодня же пойдем в загс и распишемся. Плевать на все! Не отдадут же меня под суд! Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут…»

В дверь постучали. Открыв ее, он увидел одного из сотрудников отдела Кривошеина.

— Раненый пришел в себя, — зябко потирая руки, вместо приветствия сообщил тот. — Сергей Иваныч уже там.

— Едем, — затягивая пояс, засуетился Антон.

— Да нет, — усмехнулся гость, — нам на аэродром. Ночью из Москвы пришло распоряжение за подписыо заместителя наркома. Приказано вам срочно вернуться. Так что собирайтесь.

— Счас, — бросил Волков и, не обращая внимания на стоявшую в прихожей квартирную хозяйку, рванул за ручку дверь комнаты Тони.

Она оказалась запертой.

* * *

На Лубянке Семену каждую ночь снились жуткие сны — то он видел себя перебирающимся по тонкому, подточенному половодьем льду, сжимая в руках выломанную на берегу слегу; то наваливалась душная темнота подпола в деревне и явственно чудился запах гниловатой картошки и соленых огурцов-желтяков, которыми впору заряжать пушки для стрельбы по немецким танкам; то вдруг выплывало из тумана и приближалось к нему лицо сумасшедшей, грязной, расхристанной бабы, встреченной в одной из сожженных деревень, когда он добирался к линии фронта. Женщина тянула к Семену скрюченные пальцы, намереваясь схватить и, нехорошо улыбаясь голубым, запавшим ртом, требовала: «Люби меня, люби!»

А то раз привязалась во сне мелодия танго «Люблю» в исполнении Георгия Виноградова — эту пластинку часто крутили на заставе до войны: «Вам возвращаю ваш портрет, я о любви вас не молю, в моем письме упрека нет, я вас по-прежнему люблю».

Глупо и страшно, просыпаясь, слышать эту мелодию, как отзвук давно и безвозвратно прошедшего времени. Кажется, в его сне, на бумажной разноцветной наклейке пластинки танцевали пары — топтались, сосредоточенно глядя под ноги и, не удержавшись на черном вертящемся диске, с душераздирающим криком соскальзывали с его края в пустоту, клубящуюся багровым, но тут же на диске появлялись новые пары, чтобы спустя некоторое время тоже соскользнуть в багровый туман, а вслед им хищно сверкал штырек, на который насажена вертящаяся пластинка…

По ночам, просыпаясь от собственного вскрика, Семен обычно долго лежал, прислушиваясь к тишине одиночной камеры — ни стука капель из крана, ни шагов по коридорам, ни звуков проехавших по улице машин: единственное узкое зарешеченное окно выходило во внутренний глухой двор-колодец с выкрашенными ядовито-желтой краской кирпичными стенами.

Страшно и ужасно, сбежав из немецкой камеры смертников, с превеликими трудами добравшись до линии фронта и перейдя ее, в конце концов оказаться в одиночной камере у своих. И тут же возникла другая мысль — да, страшно и ужасно, но противоестественно это или закономерно? Он сам поверил бы безоглядно человеку, пришедшему оттуда, да еще рассказывающему такие вещи, от которых у слабонервных могут встать дыбом волосы?

Отчего-то вспомнилась услышанная по дороге от солдат конвоя поговорка: немец считает, что победит раса, американец думает, что всех побьет касса, а мы кричим — победит масса!

Изменилась армия с сорок первого, ох как изменилась! Погоны на солдатах и офицерах — непривычные, чем-то напоминающие виденные ранее фильмы про Гражданскую, где все беляки были в таких же погонах; оружие другое, бойцы более уверены в себе, на дорогах колонны войск и техники, немец уже не шарашит, как хочет, с воздуха, но предпочитает отвалить при появлении наших истребителей и штурмовиков. Bсe это наполняло его гордостью, и еще сильнее становилась тревога за себя, за будущее — что с ним станут делать, поверят ли?

Первый раз Семена допросили в землянке командира роты, потом под конвоем повели в тыл — сначала по запутанной системе ходов сообщения с тихо осыпающейся со стенок траншей землей и рассыпанными под ногами стреляными гильзами, потом какими-то балочками и овражками, пока не выбрались к чахлому лесочку, где располагался штаб полка. На перебежчика пришел поглядеть сутуловатый немолодой офицер с одной большой звездочкой на широких, с двумя просветами, погонах — как выяснилось, майор Сергеев, командир стрелкового полка, в полосе обороны которого Слобода перешел фронт.

Допрашивал особист с неприятным тонким голосом, любивший к месту и не к месту добавлять приговорку «ядрена-корень». На его застиранной гимнастерке топорщились еще темно-зеленые, не успевшие полинять под солнцем и дождями, защитные погоны с четырьмя маленькими звездочками.

Майор Сергеев присел в сторонке и, неожиданно вступив в разговор, начал дотошно расспрашивать о системе обороны противника, что видел и слышал Слобода, пробираясь к переднему краю немцев, а недовольно примолкший особист напряженно тянул в себя ноздрями, чутко принюхиваясь к запахам давно не мытого тела перебежчика и его грязной, засаленной одежды. Много позже Семен узнал, что капитан старался уловить — пахнет от пришельца с той стороны пиретрумом или нет? Все немецкие землянки и занимаемые их частями помещения были буквально пропитаны запахом этого дезинфицирующего средства, и потому человек, побывавший у немцев, впитывал запах, принося его с собой. На счастье Семена, подозрительные принюхивания капитана с тонким голосом ничего тому не дали.

Пограничник требовал встречи с представителями военной контрразведки фронта, не ниже, и его повезли сначала в дивизию, потом дальше в тыл, в какой-то заштатный городишко с криво торчащей на главной площади старой пожарной каланчой из красного кирпича, покосившимися домишками и разбитыми гусеницами танков мостовыми, в колеях которых стояли грязные не просыхающие лужи.

В штабе фронта допрашивали уже сразу несколько человек, потом сводили под конвоем в баню, переодели в поношенное, но чистое солдатское исподнее белье и застиранную форму без погон и знаков различия, а после отправили на аэродром и доставили в Москву.

Прямо у трапа ждал крытый фургон, прозванный «воронком». Семена грубо запихали в его обитое железом темное чрево, лязгнула тяжелая дверь с маленьким решетчатым оконцем, уселись охранники, и натужно заревел мотор. О том, что он в Москве, Слобода узнал уже на следующих допросах, которые вел лысоватый, выглядевший совсем по-домашнему подполковник, назвавшийся Николаем Демьяновичем.

Как-либо обращаться к допрашиваемому он старательно избегал, обходясь местоимением «Вы», но угощал чаем, распорядился выдавать папиросы и спички, отвечал на расспросы о действительном положении на фронтах.

Несколько раз вместе с Николаем Демьяновичем приходил на допросы одетый в мешковато сидевший на нем штатский костюм немолодой плотный человек среднего роста. Садился в стороне, внимательно слушал, листал исписанные аккуратным почерком подполковника листы протоколов, ерошил толстой короткопалой ладонью поседевшие волосы, изредка задавал уточняющие вопросы, а выслушивая ответы, недоверчиво щурился.

По тому, как вел себя в его присутствии подполковник, Слобода понимал: пожаловало высокое начальство, не ниже генерала, а может быть, и выше. Портреты таких людей не выносят на демонстрациях и не публикуют в газетах, поэтому о должности, занимаемой одетым в штатский костюм человеком, оставалось только гадать.

Свою историю Семен рассказывал бесконечное число раз, припоминая все новые и новые подробности, до которых Николай Демьянович был большим охотником. Он вообще оказался въедливым, педантичным, крайне внимательным, казалось, совершенно не знал усталости и в конце допроса, зачастую продолжавшегося по несколько часов кряду, выглядел абсолютно свежим.

— Ну, ладно, — сочувственно поглядывая на утомленного Слободу, обычно говорил он, собирая бумаги, — прервемся пока. Отдохните немного, поешьте, а потом продолжим.

И продолжали, невзирая на время суток. Подполковник требовал все новых и новых деталей, по много раз уточнял даты, названия населенных пунктов, через которые лежал путь Семена к фронту, приметы людей, встречавшихся на пути, предоставлявших ночлег, укрытие, оказывавших помощь беглецу.

Особо дотошно он расспрашивал о пребывании в тюрьме, о повешенном немцами переводчике Сушкове, о лохматом сокамернике Ефиме и других. Интересовался следователем СД, допрашивавшим Слободу в Немеже, лагерями, партизанскими отрядами, боями с карателями, побегами, именами предателей и полицаев, обстоятельствами побега со станции и произошедшей в деревне встречи с хозяином явки партизан Андреем.

От долгих ежедневных разговоров у Слободы опухло горло и до хрипоты осел голос, а подполковник все не унимался, задавая новые и новые вопросы — во что был одет Сушков, как говорил, на какую ногу хромал, когда точно его повесили, кто при этом присутствовал из немцев, какие особые приметы имел Ефим, где располагалась камера смертников, просил нарисовать план тюрьмы и маршрут, по которому водили на допросы по галереям в другое крыло здания, кто принимал лейтенанта на явке, указанной Андреем, и кому перепоручили помогать беглому узнику в дальнейшем, как шел, чем питался, сколько километров проходил в день…

Вопросы сыпались из него один за другим — не человек, а машина по выдаче вопросов. Но при всем том подполковник не был вредным — всегда в ровном расположении духа, чисто выбритый, не повышающий голоса, вежливый, не пытающийся запугать или напустить на себя важность некоего всезнайки, видящего на аршин сквозь землю, — он даже нравился Семену и, вернувшись после допроса в камеру, Слобода часто пытался успокоить себя тем, что Николай Демьянович обязательно во всем разберется, изменника разоблачат, и ему, Семену Слободе, дадут возможность искупить позор плена, пусть даже невольного, снова взяв в руки оружие.

Пускай рядовым, но скорее на фронт! Одна мечта — вырваться наконец из страшного круга, в который его загнала война, разорвать тиски судьбы, вернуться в привычное русло, почувствовать себя нормальным, полноправным человеком. Неужели этому никогда не суждено сбыться?

В те редкие ночи, когда его не вызывали на допросы, Семен мучился кошмарами или подолгу не спал, уставившись невидящими глазами в потолок и размышляя о том, как дальше сложится судьба. Спросить об этом подполковника? Ответит ли он, а если ответит, то что услышит лейтенант погранвойск Семен Слобода?

Иногда казалось — лучше ни о чем не думать, не спрашивать, пусть будет будет как будет: жить, подобно щепке, несомой водоворотом в неизведанную глубину жизненных вод. Однако человек — не щепка, особенно после того, как он прошел огонь и ад, ужас и позор плена, фашистских лагерей, совершил несколько побегов и сумел сквозь все препятствия добраться до своих, донеся им страшную весть о предательстве, об измене! Разве может такой человек стать щепкой и смириться? Но как же тяжко оказаться вновь в камере! Теперь уже у своих, пусть даже и в столице…

«А на что еще ты рассчитывал, — останавливал он себя, прикуривая очередную папиросу и стараясь не обращать внимания на скопившуюся во рту горечь табака. — На что? На поцелуи, цветы, почетные караулы и гром оркестров, славящих героя? На лучезарные улыбки и предупредительность, усиленный паек и награждение орденами? „Классовая борьба по мере приближения к победе социализма обостряется“. Не сильнейшее ли проявление ее обострения война, на которой ты, волей судеб, оказался по другую сторону линии фронта?..»

В один из дней — Семен уже запутался во времени и плохо различал, утром или вечером его вызывали на допрос, — рядом с подполковником оказался довольно молодой человек, не старше тридцати пяти — сорока, с тяжеловатым подбородком и выступающими надбровными дугами. Под темными бровями поблескивали светлые зеленоватые глаза, глядевшие на Слободу с нескрываемым жадным интересом. На незнакомце была шерстяная гимнастерка с майорскими погонами.

«Что-то новое, — подумал пограничник, искоса посматривая на майора, — неужто начинается нечто важное, если появился этот человек? Зачем он здесь? Новый следователь?»

— Присаживайтесь, — как старому знакомому, кивнул Николай Демьянович, — товарищу надо с вами побеседовать.

Семен сел и привычно опустил руки между колен, ожидая вопросов. Майор начал методично расспрашивать о положении в оккупации, проверках на дорогах, партизанских отрядах, в которых воевал Слобода, о Немеже и тюрьме СД. Измученный бессонницей и кошмарами, неясностью своей судьбы и томительными многочасовыми допросами, Слобода отвечал неохотно, раз за разом повторяя то, что уже говорил раньше, но потом как-то разговорился и даже позволил себе немного поспорить с майором, когда речь пошла о тактике действий немцев против партизан. Сколько длился допрос, лейтенант не знал, но вернувшись в камеру, он повалился на тощий матрац, брошенный на нары, чувствуя, как устал.

На следующем допросе его вновь ожидал сюрприз — теперь рядом с подполковником сидел кряжистый мужчина с добродушно-хитроватым прищуром глаз, одетый в штатский двубортный костюм и рубашку с галстуком.

Наметанным глазом Слобода сразу угадал в нем военного: по тому, как тот держал спину, как говорил, по сдержанным жестам. Может быть, ему просто показалось, но военные люди, привычные к оружию и командам, сразу узнают друг друга в любой одежде и при любых обстоятельствах. Да и кто еще, кроме человека, носящего недавно введенные погоны, мог появиться здесь вместе с Николаем Демьяновичем? Тем более когда идет война.

Опять долгие расспросы все о том же, уточнение подробностей, просьба вспомнить еще что-нибудь существенное о Сушкове, хозяине явки на Мостовой, дом три, подробно рассказать о той ночи, когда бомбили станцию и удалось бежать с нее — сколько километров, ну, хотя бы примерно, он проехал в разбитом вагоне до того, как спрыгнул под откос, как шел до жилья, когда наткнулся на родник, как перебирался через речку, ее ширина, в каком направлении течет вода, как называлась деревня, где его прятали в подполе, фамилия старосты, как зовут хозяйку и ее детей?

И пошло-поехало — два-три часа дают отдохнуть, поесть, перекурить, и снова на допросы. То майор спрашивает, то он уходит и появляется человек в штатском, а то оба вместе начинают выворачивать Семена наизнанку своими вопросами. Дотошно, по несколько раз уточняя все вплоть до мельчайших деталей, требуя обязательно вспомнить, нарисовать схемку, попытаться восстановить и воспроизвести интонации разговоров в камере смертников, вновь рассказать, как он узнал, что Сушков работал переводчиком у немцев, повторять номера лагерей, фамилии и приметы сослуживцев по заставе, товарищей по партизанским отрядам. Веером рассыпали по столу фотографии и просили найти знакомых.

Семен перебирал карточки, всматриваясь в незнакомые лица штатских и военных, в лица немцев в черных и армейских мундирах, и не находил знакомых. Ему снова показывали пачки фотографий — он откладывал в сторону карточки товарищей по училищу, называл их имена, рассказывал, откуда они родом, узнал бывшего командира заставы и политрука, недоумевая, — зачем это? Он уже достаточно давно здесь, могли запросить его личное дело и все проверить или разыскать тех, с кем он учился, чтобы провести опознание. Почему они так не поступили? Скрывают, что он у них? Скрывают, чтобы нигде не просочилась раньше времени принесенная информация?

Родителей не найдут — они померли в голод и Семен остался сиротой. Советская власть воспитала его, выучила, дала возможность окончить училище и стать командиром — разве пойдет он против нее, против своего народа? Как они не могут понять, что он, стискивая зубы, добирался сюда, чтобы спасти людей, еще не знающих об изменнике?

Когда его вдруг оставили в покое, он не сразу уразумел, в чем дело, и только отоспавшись и немного придя в себя после изматывающих разговоров, понял — они не верят ему!

Те двое, майор и штатский с хитровато-добродушными глазами, прятавшимися в веселых морщинках, пойдут за линию фронта! Поэтому они так выматывали его расспросами и, отпустив в камеру, наверняка продолжали свою нелегкую работу, проверяя и перепроверяя все уже с других сторон, чтобы ни в чем не ошибиться там, оказавшись среди врагов. Вот почему с ним пытались говорить на немецком, давали текст на чужом языке, придирчиво расспрашивали о листовке, которую он сохранил и принес с собой.

Пожалуй, это самое верное предположение. Что они смогут там узнать и что это будет означать потом для него, Семена Слободы — избавление от все еще тяготеющего над ним подозрения и долгожданную свободу или?..

А если эти двое не вернутся? И что с изменником, нейтрализовали его или нет?

Камера вдруг показалась ему тесным каменным мешком, в котором нечем, совершенно нечем дышать, а стены словно сдавливают, сдвигаются, не оставляя места и грозя сомкнуться совсем, раздавив узника как букашку. Если есть Бог, то пусть он дарует удачу смельчакам, готовящимся отправиться прямо в ад ради жизни и чести других людей, ради истины — единственной и страшной, поскольку двух истин не бывает и просто быть не может. Истина только одна!

А он останется ждать их возвращения и решения своей судьбы — раньше даже нечего надеяться на ее решение, пока они не вернутся. Только бы вернулись, только бы им удалось!

Чувствуя, как опять началось в голове то самое нехорошее кружение и поплыла перед глазами темнота со всполохами разноцветных мельтешащих светляков, как уже случилось с ним возле лесного источника, когда он увидел свое лицо и не узнал его, Семен испугался. Хотелось закричать, позвать на помощь — здесь свои, они приведут врача, тот посмотрит и скажет, отчего все чаще и чаще темнеет в глазах, отчего нет сна и мучают по ночам кошмары, а лысоватый, часто угощавший чаем, Николай Демьянович иногда кажется совершенно незнакомым человеком и с трудом припоминаешь, как его имя-отчество и зачем они оба здесь?

Скажет, отчего без всякой боли неожиданно кружится голова и отказывают ноги, а мир вокруг крутится, как на карусели, и не понять — вращается все вокруг, или это сам Семен вертится с бешеной скоростью?

Слободе показалось, что он поднялся с нар и пошел к двери камеры, но на самом деле он только сполз на пол и с трудом повернул к окну голову с мокрым от катившихся из слез лицом. Стискивая челюсти, рот свела судорога. Не в силах закричать, он только слабо застонал, мыча нечто нечленораздельное, и провалился в темноту, из которой снова тянула к нему кривые грязные руки с пальцами-когтями оборванная сумасшедшая баба, встреченная в сгоревшей деревне. А за ее спиной мерно вращалась насаженная на блестящий, как чудовищный клык, отполированный и отхромированный штырь патефонного диска, пластинка с разноцветной наклейкой, и на ней сосредоточенно танцевали полуголые, тощие, как скелеты, пары, втягивая и его в свой страшный танец…

Танцевали, пока не соскользнут в багровую, клубящуюся темноту…

И Семен, не удержавшись на жутком, безмолвно вращающемся диске, соскользнул туда вместе с ними…

Глава 2

Ермаков долго и мрачно курил, поглядывая на сидевшего напротив Волкова, а тот терпеливо ждал, пока генерал сам начнет разговор, и не прерывал молчания.

Алексей Емельянович отметил, как сдал за последние дни Антон.

Вот только за последние дни или годы? Тяжелая работа в оккупированных странах, передача сообщений о подготовке немцев к войне, идущей полным ходом к нам, готовой ворваться, затопить все огнем, и в ответ — необъяснимое молчание Центра, неверие, а то и суровые, злые окрики; месяцы, проведенные в серпентарии абвера в Польше, ранение при переходе границы, госпиталь, начало войны и ее два тяжелейших года кого хочешь заставят сдать. Да, война, как Судный день, раздаст всем по истинным делам. Какую награду заслужил этот человек, сидящий по другую сторону стола, долгие годы скрывавшийся за чужим прошлым, чтобы работать для будущего мира на Земле? И есть ли достойные награды для разведчика, вынужденного отказаться даже от простого человеческого счастья и подчинить всего себя делу?

Пробилась у Волкова седина на висках, появились предательские морщинки у глаз, как-то незаметно потерявших прежнее задорное выражение, притаились в них невысказанная боль и грусть. Могут ли заменить ему тяжелые, заслуженные кровью и жизнью ордена простую радость семейного счастья, улыбки детей, возвращения по вечерам с работы, столь доступную людям других профессий, не знающих жесточайшего напряжения духовных сил, воли и знаний в смертельном поединке с врагом, когда ты практически один и на чужой территории?

Генерал долго размышлял, прежде чем решился на сегодняшний разговор, но потом пришел к выводу, что правда всегда лучше самой спасительной лжи — человек, уходящий на задание, должен знать все и действовать с открытыми глазами. А говорить, так сказать, напутствовать, все равно надо — так не лучше ли решить накопившиеся проблемы разом, не откладывая объяснения в долгий ящик?

— Вам придется трудно, — прервал затянувшееся молчание Алексей Емельянович. — Речь идет о слишком серьезных вещах: над командующим фронтом повисло обвинение в измене. Не хочу скрывать, что наше руководство склонно видеть в деле элементы нового заговора военных.

Примяв в пепельнице папиросу, генерал встал из-за стола, сел напротив Волкова и положил перед собой папку с бумагами.

— Сроки, Антон Иванович, самые сжатые, и права на ошибку у нас нет. Просто нет и все. Понимаешь?

— Да, — согласно кивнул тот. — Хотелось бы еще раз уточнить некоторые детали с подследственным Слободой.

— Не получится, — недовольно поджал губы Ермаков.

— Почему? — недоуменно посмотрел на него майор. Еще вчера с бывшим лейтенантом проговорили более восьми часов, а сегодня вдруг на его допросы наложено вето? Что произошло?

— Не получится, — повторил генерал. — Плох он, крайне плох. Врачи говорят, организм не выдержал напряжения. Сознание помутилось, пришлось изолировать в психиатрической клинике под чужой фамилией, чтобы соблюсти секретность операции. Впрочем, какой рассудок не помутится от выпавшего ему на долю? Все испытал: первые часы войны, блуждания по лесам, партизанил, плена отпробовал, немецких лагерей, камеры смертников, а потом попал в камеру-одиночку здесь, после беспримерного перехода к линии фронта.

— Вот это-то меня и настораживает, — задумчиво протянул Волков. — Как он дошел? Я попытался подробно восстановить весь его путь к фронту, отмечая на карте места ночевок, партизанские маяки, шоссейные и железные дороги, которые он пересекал, водные преграды, прикидывал иные маршруты, скорость движения…

— Не веришь? — прямо спросил Ермаков. — Ну, говори, чего молчишь, как провинившийся школьник?

— Не то чтобы не верю и полностью готов доказать с фактами в руках свое неверие, — откликнулся майор, — а вот сомнения есть.

— Выкладывай, — снова закуривая, поторопил генерал.

Волков зря не встревожится, не тот характер и не то воспитание: он в первую очередь человек дела, приученный к строгой дисциплине ума и поведения. Поэтому Ермаков и решил сегодня сказать ему все.

— Более короткого маршрута к линии фронта разработать нельзя, — глядя в глаза начальника, сообщил Антон.

— Погоди, — ухватившись за его мысль, Алексей Емельянович поразился тому, что майор додумался применить простой и старый, как мир, картографический метод, соединив точки маршрута, по которому шел к фронту бежавший из тюрьмы СД Семен Слобода.

Сразу же ушла в сторону умозрительность названий населенных пунктов, рек, дорог и четко прорисовался путь сюда, к своим. Да, но этот путь надо было осмыслить с точки зрения разведчика и контрразведчика, опираясь на то, что сделали до Волкова Козлов и другие допрашивавшие перебежчика сотрудники.

— Думаешь, его тащили, как козла на веревке? — недобро прищурился Ермаков.

— Могли и везти, а время от времени выпускать, так сказать, «на вольный выпас», давая возможность появляться в деревнях и на лесных хуторах, ночевать там, расспрашивать о дороге, просить помощи, — пояснил свою версию Волков. — Потом снова везли ближе к фронту, и все повторялось сначала. Они торопились доставить его к нам.

— Тогда он — хорошо подготовленный немецкий агент, — откинулся на спинку стула генерал. — Но представь себе, что все мое существо, опыт человека, разведчика и ум чекиста восстают против такого предположения. Согласен, что бежать, а потом перейти фронт, отмахав почти полтысячи верст, совсем не просто, однако загвоздка здесь, как мне представляется, в чем-то ином. Ты знаешь, что в Немеже окопались наши старые знакомые — фон Бютцов и прибывший туда из Берлина Бергер, признанный мастер провокации и дезинформации. Если они решили подсунуть нам липу, то не станут делать это столь грубо. Слобода чист, особенно если он «конверт» для жуткой политической дезинформации, имеющей дальний прицел и служащей началом сложной многоходовой операции. Для роли такого «конверта» Бергер и Бютцов подберут человека, которому мы не сможем не поверить. А Слобода просто идеальный вариант — бывший пограничник из войск НКВД, партизан, бежал из камеры смертников… Нет, что-то не так в твоих построениях, хотя в них есть весьма рациональное начало. Слушай, а если они, оставаясь в тени, просто помогли ему дойти до фронта? Но как тогда с информацией об измене, с гибелью людей, прикоснувшихся к ней, усиленными розысками беглеца, карательными экспедициям по уничтожению партизан, выжиманию их из этого района? Слобода именно тот человек, за кого себя выдает, вернее, не выдает, а он и есть он. Это проверено и перепроверено десяток раз. Ошибка исключена. Вот тебе и надо, вместе с Павлом Романовичем Семеновым, проверить все на месте. Семенов тоже бывший пограничник, служил в тех местах, хорошо подготовлен, работал с тобой по связи с Марчевским, поэтому выбрали тебе в напарники именно его.

Открыв лежавшую перед ним папку, генерал достал бумаги, скривив губы, перелистал их, бегло просматривая строчки документов.

— Сушков тоже практически вне подозрений. Кстати, тут на тебя телегу прикатили о связи с некоей Антониной Дмитриевной Сушковой, дочерью врага народа. Что скажешь?

— Подписал Первухин? — криво усмехнулся Антон. — Ее отца реабилитировали перед войной.

— Знаю, — вздохнул Ермаков. — Ее родитель и есть тот самый переводчик Дмитрий Степанович Сушков, которого повесили во дворе тюрьмы СД в Немеже. Такие, брат, пироги.

«Тугой узелок, — подумал Волков, чувствуя, как неровными толчками забилось сердце в груди и взмокли ладони. — Круто заворачивается дело. И что я, дурак, не догадался, когда изучал материалы? Хотя мелькала мысль, но отмахнулся от нее, сочтя простым совпадением, а оно вон все как повернулось».

— Она мне жена, — глухо сказал он, глядя в пол. — Пусть мы не венчаны и не расписаны, но жена.

— Понимаю, — отвел глаза в сторону генерал, — но предлагали снять тебя с задания. Не бабку-селянку на базаре отправляетесь спросить о пропаже гуся или свиньи, а Бергер и Бютцов тебя знают, и в этом еще одна причина. Могут возникнуть непредвиденные осложнения.

— Вы же сами упоминали о сжатых сроках, — напомнил Антон. — Кто успеет подготовиться вместо меня?

Ермаков бросил документы в папку и сердито захлопнул, прижав сверху толстой ладонью:

— Я тебя отстоял, но учти, что все не шутки! Знаю, — отмахнулся он от порывавшегося что-то сказать ему Волкова, — знаю, что она не видела отца практически с момента рождения, все знаю. Знаю, как доверял ему Чернов, знаю, на какой риск шел этот немолодой, искалеченный судьбой и людьми человек, оставаясь в оккупации. Знаю и понимаю ее, его и тебя. Боюсь другого: твоей предвзятости! Сознательно говорю тебе все, как попу на исповеди в детстве не говорил. Сейчас в наших руках честь и жизнь не только командующего фронтом, но и многих других людей, и я хочу, чтобы ты понял всю тяжесть ответственности и не искал легких путей, стараясь обелить свою суженую-ряженую.

— Поэтому со мной и летит Семенов? — обиженно вздернул подбородок Антон.

Генерал опять вернулся на свое место за большим письменным столом с лампой под зеленым абажуром и массивным прибором каслинского литья. Устраиваясь в кресле, глухо ворчал себе под нос нечто неразборчивое о мальчишках и сопляках, потом сказал:

— Видишь, чего творится? Один с ума сошел, других повесили, на тебя телеги катят… Думаешь, мне просто, думаешь, лампасы мои — панацея? Дело нам надо делать, Антон. Не люди для чекистов созданы, а чекисты для защиты людей. Вот и суди по совести себя и других. Отправляйся пока отдыхать, перед вылетом встретимся еще все вместе, а даст Бог вернетесь, решим, как вас повенчать. Все, иди…

Выйдя из кабинета генерала, Антон пошел длинным коридором, машинально отвечая на приветствия встречавшихся по дороге знакомых сотрудников. Прав оказался Кривошеин — мстительный Первухин накатал рапорт, да еще грязи насобирал. Интересно, к себе вызывал квартирную хозяйку или удостоил ее чести и самолично посетил тихий домик в переулочке?

Есть же такая порода людей, которые любят совать нос в чужие горшки и, замирая в предвкушении скабрезных находок, рыться в грязном белье — не дает им покоя проходящая мимо жизнь, поскольку своей у них нет, а есть только существование, — серенькое, старательно прикрытое трескучими лозунгами о необходимости. Необходимости чего — их самих? Наверное, так. Они усиленно культивируют в себе, как некую броню от собственной серости, время от времени болезненно ощущаемой ими, чувство собственной нужности и исключительности. Остальные люди существуют для них, а не они для людей — в этом Ермаков прав, предостерегая от подобных заблуждений, способных завести черт знает куда. Хорошо еще, рапорт попал именно к Алексею Емельяновичу, а не к кому-нибудь другому, но кто даст гарантии, что с ним уже не ознакомлено более высокое руководство?

Влип в историю — все смешалось, завертелось, как в калейдоскопе: вылет на задание, пребывание в Немеже старых знакомых фон Бютцова и оберфюрера Бергера, рапорт Первухина об отношениях Антона с Сушковой, ее погибший отец, репрессированный перед войной, неожиданное помутнение рассудка у перебежчика Слободы. Какой же тяжкий груз ложится теперь на плечи, и от этого еще ближе и понятней становится положение командующего фронтом, втянутого в смертельные жернова подозрения в измене, готовые на любом повороте захватить его мертвой хваткой и перемолоть вместе с семьей, товарищами по службе, родными и знакомыми, не оставив даже их следа на многострадальной, истерзанной боями русской земле.

А он, майор Волков, вылетающий во вражеский тыл вместе с Павлом Романовичем Семеновым, должен либо ускорить мерное движение этих жерновов, либо попытаться остановить их — все зависит от того, как они с Павлом сработают там, что узнают, сумеют ли установить истину, возможно, даже заплатив за нее самую высокую цену. Ведь все, обговоренное тысячи раз здесь, разрисованное на схемах, проигранное в умах, может оказаться никчемным там, за линией фронта, когда враг начнет свой жесткий прессинг и будет почти полным хозяином ситуации на оккупированной им территории. Однако надо любой ценой получить ответы на вопросы, которые поставлены перед их маленькой группой!

Но как знать, вдруг полученный ответ станет тем последним толчком, который и их приблизит к неумолимому тяжелому жернову принимаемых «наверху» решений, втянет в смертельный круг и неумолимо раздробит, вместе с опальным генералом, родными и близкими, вместе с еще не состоявшейся любовью и всеми планами на будущее? Впрочем, почему «как знать»? Они все — Антон, Ермаков, Семенов, плавающий в безумном бреду Слобода, лысоватый Козлов и другие — уже давно стоят у самого края этих жерновов…

Открыв дверь своего кабинета, Волков сел за стол. Можно немного побыть в одиночестве — столы других сотрудников пусты: кто на заданиях, кто на фронте, кто в госпиталях.

За окнами серыми простынями повисли облака, выгнулись парусами, закрыли небо над крышами домов, слоями наплывая друг на друга. Снег давно сошел, нежно зеленели деревья в парках. А та ночь, прекрасная и сумасшедшая, словно пришедшая к нему в видениях, ночь с зеленовато-призрачной луной, черными тенями ветвей, студеным ветром, прилетевшим с просторов закованного льдом океана, разметавшимися по подушке тонкими русыми волосами и тихим родным дыханием рядом, казалась ему далекой волшебной сказкой. Как ему вернуть все это? Нет, не луну и ветер, но человека?

Сколько еще придется пройти и испытать, прежде чем он снова сможет, проснувшись среди темноты и тишины, услышать рядом ровное дыхание и, стесняясь собственной нежности, коснуться ее волос ладонью? Кто только придумал войны, поединки разведок, измены, подозрения, поделил людей на своих и чужих, заставил их исповедовать разные идеалы и убивать тех, кто их не разделяет? Что все это по сравнению с вечным таинством жизни, по сию пору никем не разгаданным, не познанным до конца?

Вспомнился профессор математики Игорь Иванович, размышляющий над загадками времени, и его слова, что тебя обязательно должны ждать и даже на войне существуют любовь и дети. И еще о том, что надо смело посмотреть потом людям в глаза, давая отчет о прожитом и сделанном тобой, а время неумолимо, и еще ни разу никому не удалось повернуть его вспять.

Позвонить ему, поздороваться, воспользоваться давним приглашением, зайти в гости и провести вместе вечер, слушая пластинки и мелкими глотками прихлебывая из старых чашек горячий чай, уютно устроившись в кресле и глядя на ровные ряды книг в шкафах?

Будешь чувствовать себя почти как дома, а беседы с профессором — пир ума и чувств, ни с чем не сравнимая роскошь общения с интересным человеком. Такой вечер тоже останется в памяти, и потом, уже там, можно вспоминать его, как ту ночь, после которой они даже не простились с Тоней. Воспоминания помогают, поддерживают, как опоры, слабеющую иногда душу — человек не сделан из железа.

Протянув руку к телефонному аппарату, Антон медленно отвел ее назад — нет, нельзя, да и время, проведенное у профессора, не наверстаешь. Пусть он, вместе с воспоминаниями о Тоне, останется его маленькой мечтой-загадом, властно зовущей назад, в Москву, притягивая незримой нитью к знакомым с детства местам.

Открыв сейф, он достал документы и бросил взгляд на часы — сейчас должен зайти Семенов. Сядет напротив, сунет в рот мятую папиросу, улыбнется глазами, и станет на душе спокойнее от того, что рядом с тобой надежный товарищ, понимающий тебя с полуслова-полувзгляда. Спасибо Ермакову за такого напарника и мысленное «прости» за сорвавшиеся с языка злые слова недоверия.

А когда вернется, — тьфу-тьфу, чтобы не сглазить удачу, — станет видно, как Ермаков решил повенчать его с Тоней. Прочь мысли о жерновах власти — человек всегда хочет надеяться на лучшее, даже на войне…

* * *

На душе у Ромина было погано: все планы полетели к черту из-за внезапной болезни усатого тупого обормота Скопина, чтоб ему пусто…

Ромин плюнул в открытое окно служебного купе, тыльной стороной ладони вытер губы и, прищурившись от бьющего в лицо встречного ветра, выглянул — поезд втягивался на длинный перегон, чадно дымил впереди паровоз, мерно отсчитывали стыки рельсов колеса, изредка выбивая ребордами искры — машинист тормозил.

По краям полотна тянулись грязные поля, мелькали телеграфные столбы, протянувшие вдаль тонкие чуткие пальцы проводов, несущих в себе чужие радости и печали, убогие домишки сиротливо провожали уходящий состав слепыми окнами, остался позади переезд с шлагбаумом и одинокой фигурой пожилой стрелочницы в телогрейке: Россия.

Прикрыв окно, Ромин сел на полку, достал помятую жестяную кружку и налил себе кипятка из большого чайника. Помешивая ложкой, уставился на противоположную стенку купе, как будто хотел во всех подробностях рассмотреть на ней скрытые от посторонних глаз, видимые только ему замысловатые узоры.

Проклятый напарник! Надо же ему так не вовремя заболеть!

Вот она, прихоть капризной судьбы — считай, он давно стал бы покойником, но все еще коптит небо, живет и здравствует. Тогда Скопин разболелся не на шутку: лежал в купе, никуда не выходил, только, пошатываясь от слабости и температуры, с трудом добредал до туалета и потом долго вздыхал и слезливо жаловался, как там немилосердно дует во все щели. Глядя на Ромина глазами больной побитой собаки, он просил скорее достать еще водки и перцу, укрыть его потеплее и не оставлять надолго одного.

Какие тут планы, как тащить Скопина в тамбур и выпихивать на ходу его тело в сугробы на маленьком полустанке, если буквально через час-другой после отправления уже все вокруг знали, что он болен? Как потом сошлешься на его отсутствие, на то, что он отстал от поезда, побежав на полустанке за кипятком?

Кто поверит этим бредням?

Пришлось стиснуть зубы и, делая вид, как озабочен и напуган его болезнью, добывать водку, перец, покупать за бешеные деньги сало и чеснок, кормить усатую скотину и слушать по ночам его пьяный храп, замирая от страха, что он начнет орать во сне, увидев кошмары.

Ромин часто жалел, что у него нет яду — сыпанул бы или налил немного в стакан с водкой и поднес напарнику: кто потом станет разбираться, от чего именно тот помер? Но яду не было, а Скопину становилось все хуже, и уже не помогали ни водка, ни перец.

Ромин начал уже тихо радоваться — нет, не допустил Господь, освободил его от тяжкого греха, не заставил убивать пусть крайне ограниченного, противного, тупого, но все же человека — все решится само собой. Зачем Скопину дальше жить, если он так много знает о Ромине, связнике, застреленном в затхлом и пыльном подъезде проходного двора в уральском городке, знает, наверняка знает и о том, кем был человек в серых валенках с самодельными галошами из старых автомобильных покрышек?

Пусть он унесет все свои знания с собой на небеса, где его встретят у райских ворот строгие ангелы — им и так по должности положено ведать о любых людских делах и грехах, а людям ни к чему такие способности, иначе как тяжко тогда стало бы жить на Земле…

Помочь напарнику расстаться с трудной жизнью, закончив ее на вагонной полке, Ромин боялся — удавишь, а потом заметят на шее пятна от пальцев или полосочку от удавки и начнут таскать. Это тебе не «отстал от поезда»!

Однако оказавшийся на диво живучим Скопин никак не желал помирать — терял сознание, мучился, обливался жарким потом, но душа его словно была прибита аршинными плотницкими гвоздями к телу и не отлетала в райские кущи. Мало того, начальство распорядилось снять его на одной из больших станций и отправить в больницу, опасаясь, что болезнь может оказаться заразной. И сняли.

Задолго перед остановкой Ромин тщательно обыскал напарника, чтобы, упаси Бог, не осталось при нем даже клочка компрометирующей их бумажки или чего похуже. Найдя у него маленький вальтер, бывший поручик только горько усмехнулся и сунул пистолет в карман своих брюк — оставлять нельзя, не то отправишься следом за Скопиным в НКВД. Вертя послушного, обеспамятевшего больного, прощупывая швы его одежды и белья, отрывая стельки у сапог, морщась от вони немытого потного тела, страдая от брезгливости и невозможности прекратить свое занятие, Ромин зло матерился сквозь зубы и молил всех богов, чтобы Скопин никогда больше не вышел из больницы.

Когда больного унесли, навалилась тупая апатия — подойди кто в этот момент и плюнь в лицо, даже в драку не полезешь, а только утрешься и поблагодаришь. Допив оставшуюся водку, Ромин подумал: может, сейчас, когда руки почти развязаны, попытаться осуществить свой план исчезновения? Выходить на связь он не собирался — слишком опасно стучать на ключе, закрывшись одному в купе, когда никто не страхует в коридоре, но записку, переданную связником при их последней встрече, все же сохранил. Как бы ему хотелось, чтобы это оказалась действительно последняя встреча с прошлым!

Поразмыслив, он решил, — сразу исчезать нет резона: сначала надо все же узнать о судьбе Скопина. Не ровен час выживет, настучит на него тем или этим, и тогда петляй из стороны в сторону, заметая следы, а так жить не хочется. К чему сгибать себя под гнетом вечного страха, носить в душе не заживающую язву опасений, — разве он мальчишка, разве впереди еще столько, сколько осталось позади? И потом, суетливость губительна, она гневит Бога и тешит дьявола. Надо не один раз отметить и взвесить, как следует разложить по полочкам, прежде чем очертя голову бросаться в прорубь. Сломался старый план? Сломался. А новый есть? Нет. Вот и подумай над ним, а не соблазняйся кажущейся легкостью, которая к добру еще никого не приводила: Скопина необходимо самым надежным образом нейтрализовать, а надежные способы нейтрализации Ромин изучил еще в добровольческой армии, где за стаканчиком винца и за картами любили приговаривать, что лучше и дольше всех молчат только усопшие. Подождем немного.

Ждать пришлось долго. По случаю удалось забежать в одном из рейсов в больницу, проведать напарника. Тот выздоравливал — отощал, выперли и обтянулись темной кожей скулы на лице, сделав его похожим на монгола, сбриты усы, острижена наголо голова, торчит из ворота застиранной больничной бязевой рубахи тонкая шея с крупным кадыком, волчий аппетит, руки-щепки, бездна злости и желания поскорее выбраться из опротивевшей больнички, — но выздоравливал, подлец!

Сидя на краю койки и заботливо подсовывая Скопину незамысловатые гостинцы, которые тот, настороженно зыркая глазами по сторонам, словно у него в любой момент могли отнять хлеб с салом, жадно пожирал, неаккуратно просыпая на одеяло крошки и вытирая сальные руки о край простыни, Ромин не мог отказать себе в маленьком удовольствии представить, что он сделал бы со своим богоданным немецкой разведкой напарничком в двадцатом году.

Тогда Скопину, пожалуй, было уже за двадцать, соображал, подлец, что почем. Эх, и порезвился бы господин поручик! Жаль, не скрестились их пути, да и кто тогда мог предугадать будущее? Крым, укрепленный западными инженерами, казался неприступной твердыней, созвездие военных имен рядом с бароном Врангелем, английские бронемашины, танки, значительный запас боепитания, масса офицеров…

Даже если и узнал бы Ромин тогда свою судьбу, даже если и попался бы ему Скопин и ушел на дно бухты с камнем в ногах и пулей в черепе, то сейчас оказался бы на его месте другой. Чего уж теперь кулаками махать?

Убедившись воочию, что костлявая повела косой мимо напарника, Ромин, выйдя из больницы, сначала впал в неистовый гнев на несправедливую судьбу, но потом успокоился и стал думать: как быть? Прилипал к окну в редкие свободные минуты, выскакивал из вагона на полустанках — снег сходит, в сугроб тело не спрячешь, а надо убрать Скопина тихо и надежно: в силе оставалась часть прежнего плана, с сообщением об отставшем от поезда напарника.

Наконец нашлось что нужно — поезд в темное время суток проходил с небольшой остановкой для забора воды через маленький полустанок. Рядом с путями раскинулось болотистое озерцо. Запасшись тяжелым камнем и веревкой, Ромин промерил глубину — достаточно, чтобы спрятать то, что раньше было Скопиным, а дно илистое, тело уйдет в него, как кулак в пуховую подушку.

Пришлось засекать по часам время, требуемое для действия — надо выманить напарника в тамбур, заранее приготовить груз и веревки, дотащить его до озерца и успеть вернуться, не то сам отстанешь от поезда. А вдруг это как раз то, о чем он не думал раньше, но самое правильное: не заявлять, не поднимать шума, а исчезнуть на следующей большой станции? Стоит проработать и такой вариант!

Наконец все вымерено и выверено, оставалось дождаться появления кандидата в утопленники. Вскоре Скопин выписался и отправился с Роминым в поездку. Обрадовался припасенной бутылке, быстро захмелел, и бывший поручик смекнул, что в ночь окончательного расчета стоит Скопина хорошенько подпоить, сыпанув в водку снотворного.

Тогда резать или стрелять не надо — тащи пьяного к озеру и немного подержи его голову в воде, пока не перестанет дергаться. Спихни тело подальше от берега и спокойно можешь кричать во весь голос о пропаже второго проводника, а о пристрастии Скопина к выпивке знали очень многие. Отчего бы пьяной скотине не утонуть?

Радушно угощая напарника, Ромин жаловался на вынужденный перерыв в работе, говорил о накопившихся материалах, сетовал, что перетрясся от страха, пряча на период болезни товарища рацию.

Скопин, набив рот, только выразительно мычал в ответ, а бывший поручик думал, что утопить его надо по дороге в Москву, когда будут возвращаться с Урала. Очень удобно — немцы получат радиограмму с данными и объяснением долгого молчания, успокоятся, рассеются последние подозрения у Скопина, на конечной станции Ромин выйдет в город, якобы на встречу со связником, а на обратном пути и…

— Скорее бы все кончилось, — Скопин, вновь отпускавший усы, отвалился от столика и начал ковырять в зубах спичкой. — Силов нет, все высосал лазарет проклятый.

— Погоди немного, — собирая остатки закуски, серьезно пообещал ему Ромин, — недолго осталось терпеть…

* * *

В воздухе нещадно болтало — самолет вздрагивал и неожиданно ухал вниз, подпрыгивая, как старый разболтанный автобус на ухабистой сельской дороге, и тогда казалось, что все внутренности разом подкатывают к горлу и норовят через рот выскочить наружу, навсегда покинув свое привычное место. Моторы натужно завывали, транспортник упрямо карабкался выше, ныряя в густые облака, закладывало уши от перепада давления, а потом снова встряхивало, уходил из-под ног решетчатый пол из аккуратных деревянных реек, мутило и подбрасывало. Когда падение замедлялось, пол словно ударял в ноги.

Скосив глаза, Волков увидел в синем призрачном свете салона лицо сидящего рядом Семенова — неестественно бледное, потное, с полуоткрытыми глазами. Заметив, что на него смотрят, он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой и жалкой. Антон подмигнул ободряюще и отвернулся — сам наверняка выглядит ничуть не лучше, а к горлу подкатывала новая волна тошноты. Нет, рожденный ползать летать не может, однако приходится.

Но вскоре болтанка прекратилась, моторы загудели ровнее, затянув свою заунывную песню на одной ноте: чувствовалось, что набрали приличную высоту. Из кабины вышел один из летчиков и, весело улыбаясь, заглянул в лица пассажиров — как там они, живы еще?

— Оторвались, — перекрикивал гул моторов, сообщил он.

— От кого? — поправляя на груди ранец парашюта, опросил Семенов.

— Ночные истребители, — нагнувшись, объяснил пилот. — Днем они спят или ходят в темных очках, как кроты, чтобы в темноте видеть, а как стемнеет, вылетают на охоту за нашими. Настырные, просто спасу нет. Штурмовики уже два раза их аэродром накрывали, да видно, мало.

Похлопав пассажиров по плечам тяжелой ладонью, летчик снова улыбнулся и ушел. Прикрыв глаза, Антон судорожно глотнул несколько раз — никак не пропадали тошнота и давящая боль в ушах. Нет, внизу, на земле, все же как-то привычнее и спокойнее, чем под облаками.

Надежного аэродрома у партизан нет, придется прыгать на свет костров, выложенных условной фигурой, которая менялась каждый день, о чем договаривались шифровками по рации. Сегодня должны зажечь «звезду» — пять костров и один в середине. Интересно, какая там поляна, угадаешь ли точно на нее? Падать на деревья очень не хотелось, а кругом будет лес. Да ну его, думать об этом…

Оправившийся Павел Романович повеселел, достал из кармана комбинезона спрятанную перед вылетом плитку шоколада, знаками показал, что угощает, но, увидев отрицательный жест Волкова, убрал и постучал пальцем по стеклу циферблата часов: скоро прилетим. Антон согласно кивнул и подтащил поближе к люку мешки с грузом — патроны к автоматам, мины, перевязочный материал, лекарства, свежие газеты…

Костры появились внизу неожиданно — маленькие, тускло рдевшие в темноте точки, словно искры на угольно-черной золе. В открытый люк ворвался холодный ветер, самолет пошел на разворот, и стоявший около люка пилот прокричал, что сначала надо прыгать им, а потом он выбросит тяжелые мешки. Темнота с алыми точками костров далеко внизу одновременно притягивала и отталкивала, призывая остаться на борту, не делать сумасбродного шага вниз, отрубающего все пути к отступлению. Волков неоднократно слышал, что немцы, расшифровав радиограммы или воспользовавшись полученными от предателей сведениями, выкладывали свои костры, заманивая на них десантников или заставляя наших летчиков сбросить грузы. Часто костры выкладывали просто так, наобум, вытягивая их в одну линию, или располагая «конвертом», надеясь на случайную удачу — вдруг совпадет и русские клюнут. Где условленные в радиограмме сигналы ракетами?

И тут внизу вспыхнули блеклые звездочки трех белых ракет — есть, все правильно. Почувствовав на плече ладонь пилота — это прощание, пожелание успеха и приказ прыгать, поскольку говорить мешает гул моторов, да и зачем сейчас какие-то слова, — Антон шагнул вперед и вывалился в темную ледяную пустоту.

Забило дыхание встречным ветром, раздувая щеки, выжимая из глаз обильные слезы, стягивая кожу от холода. Потом хлопнул, наполняясь воздухом, купол парашюта и падение замедлилось — стало видно костры, темную полосу густого леса, маленькие фигурки людей, суетливо мелькавшие в розовом отсвете пламени разложенных в ямах костров, даже почудился запах смолистой гари еловых ветвей. Выше белел купол парашюта Семенова, получившего перед вылетом на задание псевдоним «Григорьев». Сам Антон остался, как и прежде, «Хопровым».

Приземлившись, он поразился тишине и словно обрушившимся на него запахам весеннего леса — они словно ароматным облаком окружили его в сырой прохладе ночи. Далеко-далеко гудел шмелем улетевший самолет, справа стеной стоял лес, слева поляна, за ней тоже лес, а впереди костры, от которых бежали люди. Быстро отцепив лямки парашюта, Волков поискал глазами в небе Семенова-Григорьева. Вон он, приземляется немного в стороне, хорошо, что не отнесло на деревья.

Выставив автомат в сторону бежавших, Антон спросил пароль. Услышав его, опустил оружие и начал собирать парашют. Подоспевшие партизаны помогли увязать стропами белый купол и поспешили навстречу Семенову. Где-то за лесом слышны были выстрелы — дробно и гулко бил немецкий пулемет, бухали винтовки.

— Уходим, — потянул Волкова за рукав заросший щетиной партизан, — покою не дают, сволочи. Осмелели чегой-то, даже ночами лезут.

Несколько человек заливали костры «по-пионерски», мочась в ямки и забрасывая огонь землей при помощи саперных лопаток. Пламя сопротивлялось, не желая умирать, но вскоре потухло, и стало еще темнее. Маленькая группа пестро одетых людей, вооруженых немецкими автоматами м карабинами, красноармейскими винтовками и ППШ, направилась в чащу.

Слыша почти на затылке дыхание Павла Романовича, Антон шел, держась за спиной пожилого партизана, казалось, насквозь пропахшего махоркой. Под ноги то и дело попадались вылезшие на неприметную в темноте тропинку корни деревьев, пеньки и сухие сучья. Сзади тащили сброшенные с самолета тюки.

На счастье, идти пришлось недалеко — в неприметном овражке ждали спрятанные лошади.

— Верхами можете? — передавая Антону повод, сделанный из обычной веревки, поинтересовался один из встречавших.

— Далеко пойдем? — попробовал выяснить Волков, устраиваясь на самодельном, жутко неудобном седле и ища ногами веревочные стремена.

— Ни, верст двадцать, а может, и с гаком, — партизан весело оскалил в темноте кипенно-белые зубы. — В случае чего держитесь за гриву, донесет.

Навьючили на лошадей поклажу, взобрался на вислозадую кобылку Семенов, привычно разбирая поводья, сели в седла партизаны — и тронулись.

Лес стоял по сторонам тихий, только шумел где-то поверху ветер, качая кроны деревьев и безуспешно пытаясь разогнать ходившие по небу тучи, чтобы выпустить на волю звезды. Пахло сыростью, стоялым болотом и прелым прошлогодним листом — чуть горьковато, щемяще жалобно и тревожно, рождая в душе неясное беспокойство. Спрятавшись в зарослях, покрикивала неизвестная ночная птица, пытались хлестнуть по лицу ветви кустов, глухо стучали по мягкой лесной земле копыта, и этот негромкий звук тут же стихал, украденный деревьями, и возникал вновь, чтобы опять пропасть.

Ехали долго. Небо на востоке, откуда прилетели Семенов и Антон, уже начало сереть, наливаясь жемчужным отсветом нарождающегося нового дня, когда добрались до лагеря — землянки и шалаши приткнулись под купами кустов и под деревьями, прикрывшись сверху валежником и проросшим свежей травкой дерном. Еще за несколько километров до лагеря прибывших встретили партизанские секреты и проводили от заставы к заставе.

«Здесь один из отрядов, — понял Антон, — или штаб бригады».

Спрыгнув на землю, он почувствовал, как затекли от долгой дороги ноги — давно не сидел в седле, да и разве можно назвать седлом странное сооружение из деревяшек и прихваченной поперек брезентовым ремнем подушки, набитой не то мхом, не то трухой?

Подошел средних лет человек — чисто выбритый, с внимательными темными глазами, одетый в кожаное немецкое пальто, — подал руку:

— Михаил Петрович Чернов. Мы вам земляночку отдельную нашли, отдохните с дороги часок, потом потолкуем.

Земляночка оказалась тесной, с небольшим столом из сосновых плах и двухъярусными нарами. Низкое оконце почти не давало света, в углу притулилась железная печурка с выведенной в крышу жестяной трубой, но все равно после полета и многочасового качания в седле приятно вытянуться во весь рост на нарах и чувствовать, как уходит из ног предательская дрожь, вдыхать запахи земли и слышать негромкие звуки жизни партизанского лагеря — ржание лошадей, позвякивание ведер, хриплый голос, отчитывающий какого-то Алехановича, не так располосовавшего ножом принесенный парашютный шелк…

Чернов пришел через два часа. Вместе с ним появился мрачноватый мужчина в гимнастерке старого образца без знаков различия. Его глубоко посаженные светлые глаза смотрели хмуро и недоверчиво.

— Колесов, — представил его секретарь подпольного райкома, — командует у нас разведкой.

Антон знал, что Колесов профессиональный чекист, и потому, не дожидаясь вопросов, предъявил ему свое удостоверение, отпечатанное на квадратике плотного желтоватого шелка.

— Спрашивайте, — возвращая шелковку, немного подобрел начальник разведки. — Чем можем, постараемся помочь, правда, мы до сих пор не знаем, в чем дело.

— Речь пойдет о Сушкове, — угощая хозяев папиросами, начал Семенов. — С кем он работал?

— С Прокопом, — прикуривая от коптилки, отозвался Колесов. — Тот был участковым в милиции, а раньше в уголовном розыске служил. Толковый мужик, ранения имел в борьбе с бандами, потому и ушел с оперативной работы. Здесь Прокопа почти не знали, и мы направили его в город. Сергачев его настоящая фамилия — Андрей Прокопьевич Сергачев. Мы сообщали. Псевдоним он взял по отчеству.

— При каких обстоятельствах он погиб? — вступил в разговор Антон.

— Случайность, — выпуская дым из широких ноздрей, нехотя начал рассказывать Колесов. — Возвращался из города к нам и напоролся на мины. Немец не сообщает, где и когда их ставит, особенно если рядом с лесом. Я сам ездил хоронить, сомнений в том, что это был действительно Сергачев, у меня нет. Мы до войны вместе работали по борьбе с бандитизмом.

Помолчали, отдавая дань памяти погибшему, потом Чернов, беспокойно ворочая шеей в вороте френча, настороженно поинтересовался:

— Имеете подозрения? Какие? Сушкова я знал еще с Гражданской. Толковый, но скрытный. Я, бывало, подсяду вечерком к костру, заведу с ним разговоры по душам, чую, что он из офицеров, правда, в небольших чинах, но чую, а он в молчанку играл или болтал о пустяках. Комвзвода его красноармейцы сами выбрали, доверяли, воевать он умел. Зря вперед не лез, но и труса не праздновал, людей берег. От казачьей конницы вместе мы уходили, потом его тиф свалил. Меня перебросили в другую часть, и разошлись наши пути, а потом встретились уже перед войной, на дороге, когда он бродяжничал.

— И вы его сразу узнали, Михаил Петрович? После стольких лет и невзгод? — словно между делом, бросил Семенов.

— Я ему жизнью обязан, — обиженно поджал губы Чернов, — кабы не он, срубили б меня казачки. Какой из меня тогда был военный, впрочем, и сейчас тоже не очень-то… Как его увидел, то прямо сердце екнуло — думаю, неужто он? Ну а потом проверял, конечным делом, не откуда-нибудь, из тюрьмы человек пришел. Колесов помогал его устроить на работу, вместе предложили Дмитрию Степановичу остаться у немцев в городе. Как хотите, я Сушкову верю. Много ценного передал, с нашей помощью в «Виртшафтскоммандо» к фон Бютцову пристроился, да как оказалось, себе на погибель.

Он снял шапку, обнажив облысевшую голову, и сразу стал заметен возраст Чернова. По контрасту с загорелым лицом, с малоприметными морщинами, прятавшимися в не сходившем и зимой загаре человека, много времени проводящего на открытом воздухе, лысина показалась мучнисто-белой, обрамленной поседевшими волосами, сохранившими свой первоначальный цвет только на висках и над ушами. Сморщив изрезанный глубокими морщинами лоб, Михаил Петрович спросил:

— Этот, который с ним в немежском СД сидел, а потом бежал, чего про Сушкова говорил? Какие тот получил сведения?

Павел Романович отвернулся к оконцу, словно и не слышал вопроса; наблюдавший за прилетевшими гостями Колесов, видя это, опять нахмурился, и Антон, глядя прямо в глаза секретаря, ответил:

— Затем и прилетели, чтобы узнать.

Начальник разведки партизанской бригады только вздохнул и хрустнул пальцами, уставив ледышки глаз в стол.

— Фото Сушкова беглецу показывал?! — не поднимая глаз, буркнул он.

— Не узнал, — повернул голову Семенов. — Однако, если бы узнал, это подозрительно. У нас есть только портрет Сушкова до осуждения, а прошло много лет, и избили его до неузнаваемости. Здесь искать противоречия трудно. Остальные приметы переводчика полностью совпадают с тем, что вы нам передали. Приметы Прокопа-Сергачева, или Андрея, тоже. Он что вам сообщал перед гибелью?

— После приезда из Берлина эсэсовского чина Дмитрий ездил с фон Бютцовым на охоту, устроенную для гостя. Вернувшись в город, попросил через связную о срочной встрече, но по дороге на явку был арестован.

— Явка на Мостовой, три? — уточнил Антон.

— Да, — глухо ответил Колосов, — там Прокоп жил у одной старухи. Дом сгорел уже после гибели Сергачева. Мы проверяли, обычный несчастный случай. По Слободе тоже работали — его знают, действительно воевал в партизанах и сидел в лагерях, несколько раз бежал. Прокоп сообщал, что к нему приходила девчонка из деревни, где скрывался беглец. Тут немцы везде его фото на листовках развешивали, ошибки быть не могло. Мы дали добро на встречу, надеясь узнать, что хотел сообщить Сушков, но, возвращаясь после встречи в отряд, Сергачев подорвался на мине. Тело я видел.

— Да, я слышал, — напомнил Волков. — В деревне были?

— Пожгли каратели, — вздохнул Чернов, — всю пожгли, а жителей расстреляли. Кто-то донес, а кто, нам выяснить пока не удалось.

— После побега, особенно когда Слободу не нашли, немцы как с цепи сорвались, — помолчав, продолжил Колесов. — Весь город и район вверх дном перевернули, карательные экспедиции одна за другой, нам пришлось отойти, связь с людьми в городе почти оборвалась, а когда опять перебазировались, то выяснилось, что подполье надо практически заново воссоздавать. Полютовали они в Немеже.

— Как сейчас? — поправил фитиль коптилки Семенов.

— Налаживаем, — начальник разведки явно был не расположен к пространным объяснениям, — восстановили несколько явок, работаем.

Было слышно, как топчется около землянки специально выставленный часовой; в низкое, почти вровень с землей, оконце проник тонюсенький лучик солнца, предвещая близкий вечер; где-то неподалеку рубили дрова, и топор звонко стучал, раскалывая поленья. С тихим шорохом сыпался песок с земляных стен, обитых березовыми неошкуренными жердями, делавшими землянку светлее.

Мигал огонек коптилки, сделанной из гильзы немецкого снаряда, и без этого огненного мотылька с траурной каймой сажи на конце язычка пламени даже березовые жерди не спасли бы от сумрака. Ломались на стенках тени сидевших за столом людей, а снаружи причудливо играл вечерними красками угасающий весенний день — ветреный, прохладный, но уже заметно припекающий на затишье, с сочной зеленью надевшего свой роскошный наряд леса и первыми цветами на полянах.

«Сидим, как заговорщики, — невесело подумал Волков, — и не можем сказать друг другу всего в открытую. Правда, Чернов и Колесов могут, а у нас нет на это права: слишком многое будет потом связано даже с одним неосторожно брошенным словом».

— Подходы к немцам есть? — прервал он затянувшееся молчание. — Или после гибели Сушкова все отрублено?

— Такого, как Дмитрий Степанович, нам, конечно, теперь найти трудненько, — вздохнул Чернов. — Хороший был человек, пусть и путался в жизни, но какой-то незащищенный, что ли, хотя и постоять за себя умел. Терялся от несправедливости судьбы и людей, мягкий чересчур, но языком немецким владел, как истый фриц. Долго они ему доверяли, однако Бютцов, как ни прискорбно, оказался хитрее нас. А подход мы нашли, правда хилый, зачем скрывать — парикмахерша, обслуживает ихних летчиков с аэродрома.

— Надежна? — прикуривая от огонька коптилки, бросил на секретаря испытующий взгляд Семенов, поняв невысказанную мысль Антона.

— Хотите в город отправиться? — вопросом на вопрос ответил Колесов.

— Контакт можно установить с этой парикмахершей? Кстати, как ее зовут? — поинтересовался Волков.

— Нина, — ковыряя ногтем сучок на сосновой плашке стола, отозвался начальник разведки. — Как хотите, так и устроим, а насчет надежности можете не сомневаться. Что еще?

— Надо отправить разведку в поиск по определенному маршруту, — попросил Волков, — проверить путь Слободы к фронту. Можете? И… как там Бютцов поживает?

— Разведчиков подготовим и пошлем, — согласился Колесов, — а немчик ваш живет неслабо, в замке устроился, где госпиталь люфтваффе. Там и его берлинское начальство обитает. В город ездят, но не часто, больше вызывают местных гадов к себе. Общаются преимущественно с начальником СС и полиции Лиденом, с армейским чинами и, крайне редко, с гражданской администрацией. Бютцов весь замок перекопал, это еще Сушков рассказывал, сокровища, якобы спрятанные польским паном, ищет. Говорят, картины нашел, но я пока не установил, правда или нет. Целый саперный батальон держит для раскопок.

— Немцев в Немеже много? — Семенов примял окурок в пустой жестянке и достал новую папиросу.

Первые сутки их пребывания в немецком тылу скоро подойдут к концу, а нового еще ничего узнать не удалось, и дополнить сведения, которые уже собраны в Москве, пока практически нечем. Если дело так пойдет и дальше, сколько же тут придется торчать? Ждать в Центре не станут. Прокоп-Сергачев подорвался на мине; деревню, в которой прятался после побега Семен Слобода, немцы сожгли, расстреляв всех жителей; дом, где располагалась явка, сгорел вместе с хозяйкой; Сушкова повесили во дворе тюрьмы СД, а сам Слобода обезумел от пережитого… Дела!

— Хватает, — погладив себя ладонью по лысине, горько усмехнулся Михаил Петрович, — аэродромная обслуга и охрана, в том числе словаки, — он начал загибать пальцы, — саперы из замка, госпитальная обслуга, гарнизон с эсэсовским взводом комендатуры, полицаи, гестапо, летчики, охрана станции, каратели, части, отведенные с фронта для отдыха и пополнения, автомастерские, депо, мостоотряд. Еще тюрьма с усиленной охраной и снабженцы-тыловики. Те вообще, как крысы, шастают.

— Что про берлинского гостя слышно? — Антон откинулся спиной на березовые жерди, ощутив их округлую твердость и тонкий, не успевший выветриться аромат леса. Послать бы к чертям всю эту войну, уйти сейчас в заросли, дышать полной грудью, забыв о немцах, подозрениях в измене, перелетах через линию фронта. Жизнь так хрупка и случайна, а мы сами укорачиваем ее себе и другим, только в конце пути начиная понимать, как многое сделано зря, как никчемно и бездарно потратил силы, не помогая, а мешая другим жить.

Но сейчас он именно помогает, и нет права забывать о долге, предавать тех, кто доверил ему свою судьбу. И это не только генерал, лихой кавалерист в прошлом, заключенный тоже в прошлом, а ныне командующий фронтом, — это Ермаков, сотни тысяч красноармейцев и командиров, огромные массы людей, чья дальнейшая судьба прямо или косвенно зависит от того, что и как сделают здесь с помощью укрывшихся в лесах народных мстителей два прилетевших из Москвы разведчика-чекиста.

— Сушков, помню, рассказывал про него, — откликнулся Колесов. — Тощий, волосики серые, высокий, костистый, на пальце перстенек носит с черепом. Серебряный, что ли, в общем, белого металла.

— Платиновый, — поправил Волков. — Это оберфюрер Бергер из РСХА, а колечко с черепом ему лично Гиммлер подарил за службу. У них считается очень почетным получить такой презент от рейхсфюрера. У Бютцова шрам на голове есть? Вот тут? — он показал, где должен остаться след его пули.

— Есть, — удивленно посмотрел на него Колесов. — Точно. Знакомый, что ли?

— Это несущественно, — прервал его Семенов, — просто о противнике следует знать все, вплоть до мелочей, поэтому Хопров интересуется. Готовьте поиск разведчиков, маршрут мы дадим и начнем собираться в город. Желательно, чтобы нас в лагере видели как можно меньше.

— Ежику понятно, — буркнул начальник разведки. — Если мундирчики немецкие хотите натянуть, то не советую. Жестоко у них там с учетом не только прибывающих, но и проезжающих. Первый же патруль остановит и потащит в комендатуру. Лучше попробовать с местным населением смешаться и пройти, хотя это тоже… Но мы еще помозгуем, как все устроить, есть одна мыслишка. Если вопросов больше нет, то сейчас я вам ужин принесу, а потом зайду с бумагами. Посидим, покурим, про оперативную обстановочку в Немеже расскажу. У меня все немецкие приказы и распоряжения подобраны в хронологическом порядке, трофейные документы есть, письма солдат и офицеров. Глядишь, пригодится чего.

— Спасибо, — улыбнулся Волков…

Ночью Антон долго лежал на нарах, прислушиваясь к шумам леса и к тому, как беспокойно вертится внизу Павел Романович. Не спалось ему — день тяжелый, полный разговоров и напряженной работы. Колесов принес несколько сумок бумаг и сильный фонарь. Читали до одури, до рези в глазах — приказы, листовки, распоряжения бургомистрата и военного коменданта, предписания, письма немцев к родным и знакомым, справки жандармерии и полиции, биржи труда и интенданских служб. Горы документов, за которыми — невидимый постороннему глазу каждодневный и опасный труд подпольщиков и чекистов, партизанских разведчиков и связных. Попутно расспрашивали начальника разведки о работе подполья в городе, обстановке в прилегающих к нему районах, ценах на базаре и черном рынке, приметах выявленных осведомителей полиции и гестапо, изучали разведданные, полученные подчиненными Колесова.

Начальник разведки притащил с собой и большой, сложенный в несколько раз лист плотной бумаги с планом Немежа, изданный еще в панской Польше. Наложив на него полупрозрачную кальку с новыми названиями улиц, данными уже при советской власти и аккуратно надписанными карандашом немецким названиями, он, показывая на условные значки, объяснил, где располагается тюрьма СД, городская управа, биржа, рынок с торговыми рядами, костелы, замок, гестапо и резиденция военного коменданта.

Его толстый палец уверенно полз по ущельям улиц и тыкал ногтем в квадратики зданий:

— Дом пять, автомастерские… Потсдамштрассе, бывшая Мицкевича, дом двенадцать, общежитие полиции…

«Совсем он не сухарь, закоснелый в своей подозрительности, как мне показалось вначале, — подумал Антон, слушая Колесова и наблюдая за ним. — Просто человек смертельно устал и привык постоянно держаться настороже. А так он мужик свойский, дело знает туго, а что не расположен к сантиментам и не заискивает перед прилетевшими, за это честь ему и хвала. Лучше иметь дело с знающим человеком, пусть усталым и несладким по характеру, чем с пустым угодливым попугаем, ничем не способным помочь. А сколько сейчас „попугаев“ сидит на разных должностях и командует такими, как Колесов…»

Попросив начальника разведки оставить им карту до утра, они с Павлом Романовичем долго экзаменовали друг друга, запоминая, как пройти к тому или иному учреждению, добраться до базара, до замка, до плотины на озере…

Внизу чиркнула спичка, потянуло табачным дымком, раздалось легкое покашливание и потом шепот:

— Не спишь?

— Нет, — ответил Антон. — Надо бы, а не спится.

— Вот и мне, — пожаловался Семенов. — Лежу и думаю, как же все погано получается. Даже зацепиться практически не за что. Где ни ткни — пустота.

— Тактика Бергера, — помолчав, ответил Волков. — Его излюбленный прием. Понимаешь, тут два варианта: либо они нам суют прекрасную липу и делают все, чтобы мы не могли раскусить дезинформацию, либо действительно произошла у них утечка и теперь они старательно замазывают дыру, скрывая прокол от своего начальства.

— Полагаешь, правда измена? — голос Павла Романовича напряженно дрогнул.

— Нам проверить надо, — вздохнул Антон. — Истина-то всего одна, двух быть не может! Чего сейчас гадать, работать будем. Но вот в том, что здесь Бергер непременно свою ручку приложил, сомнений нет. У него есть характерные привычки: создает вокруг выжженную землю и делает это в любом случае. Лишает противника опоры, как ты правильно заметил, заставляет соваться в пустоту и, как хороший шахматист, видит на десяток ходов вперед. А фон Бютцов — его ученик. Знаешь, я больше чем уверен, что поиск разведки принесет те же вести, как и о деревне, где прятался Слобода. Поэтому нам нет смысла уходить с ними, а надо работать в городе.

— Что ты задумал? — приподнялся Семенов. — Не крути, Антон, говори прямо.

— Пока я вижу только один путь, — Волков свесил голову вниз, пытаясь разглядеть в темноте лицо Павла Романовича.

— Какой? — поторопил тот.

— Выкрасть Бергера или Бютцова!

— С ума сошел, — фыркнул Семенов, откидываясь на набитую сеном подушку в пестрой деревенской наволочке из разноцветных лоскутов.

— Подумай, — снова вытягиваясь во весь рост, усмехнулся Антон. — Свидетелей нет, есть только тот, кто принес нам данные, то есть Слобода, и те, от кого получил эти данные повешенный Сушков — Бергер и фон Бютцов. Все промежуточные звенья ушли в небытие. Вот тут-то прекрасно играет излюбленная тактика оберфюрера: проверить ничего невозможно ни в первом случае, ни во втором, какую бы версию ты ни начал активно прорабатывать. Я и подумал, что когда-нибудь Бергер должен сам себе вырыть западню. Что нам остается, кроме как украсть учителя или ученика из черного ордена? Уж они-то точно все знают!

Внизу завозился Семенов, снова чиркнула спичка, и уже без тени насмешки Павел Романович ответил:

— Подумаю… По крайней мере тут есть над чем серьезно подумать.

* * *

Ласковый дождик тихо шелестел по листьям, рождая своим монотонным шепотом тревожное щемящее чувство неизбежных близких разлук. Редкие, невидимые в темноте капли падали с затянутого тучами неба и, соскальзывая с листьев клена — сочных, еще не успевших покрыться въедливой летней пылью, — падали на лицо Козлова, снявшего фуражку и подставившего голову дождю.

Стоять бы так и стоять, ощущая на губах пресную влагу туч, вобравшую в себя запахи леса, травы, родного подмосковного неба, угасающего серого дня, полного забот и тревог, но все равно неповторимого, как каждый день твоей жизни. Так и чудится в каплях мед одуванчиков, будущее цветение липы и духмяный запах свежескошенного, сметанного в рыхлые копенки сена, вкус земляники и первых крепеньких грибков.

Ах, весна, дурманящая голову, молодая и прекрасная, зовущая куда-то в неведомые дали, манящая несбыточным и обещающая дать его тебе, — только послушайся, пойди за ней, и вот оно, счастье, ждущее за поворотом дороги, ну, если не за этим, то за следующим просто обязательно.

Зачем он, немолодой уже человек, поддался чувствам, вышел из автобуса пеленгатора и, держа в руке фуражку, встал под кленом, подняв к темному небу лицо? Какое колдовство природы заставило забыть о возрасте, о том, какое дело его привело сюда в этот час, и с замиранием сердца вслушиваться в мягкий шорох дождя?

Разве может сравниться с ним рокот прибоя теплых морей или натуральная обманчивая яркость черноморской растительности с раскинувшими пальцы-листья пальмами и застывшими, как свечи, кипарисами? Нет в них ласки, нет загадки, милой русскому сердцу, нет сладко щемящей боли, заставляющей сочиться из души светлые слезы умиления. Не сравнятся с родным дождичком ни могучие мрачные горы, ни безмолвие вечных снегов, ни тревожные запахи степей с играющими под ветром волнами ковыля. Словно смывают редкие капли наросшую на душе за годы войны коросту, делая человека светлее и чище, проясняя мысли и вливая новые силы в усталое тело. А воздух такой, словно пьешь стаканами крепкое прохладное молодое вино, лучше которого нет ничего на свете!

Нечасто выпадает свободная минутка, когда вот так можно постоять, отрешившись от всего, ненадолго забыться и почувствовать единение с березами и кленами, травой под ногами, низким небом и начинающей раскисать от сырости землей.

Николай Демьянович провел ладонью по лицу, стирая катившиеся по нему капли, и надел фуражку — как ни жаль расставаться с неуловимо быстро пролетевшим минутами отдыха, но надо. Война властно требует от него делать дело, для которого он поставлен на свой пост.

Сунув руку в карман галифе, он хотел достать папиросы, но потом раздумал — зачем портить возникшее в душе чувство и разбавлять ароматы леса табачным дымом? Сейчас опять возвращаться в прокуренный салон автобуса, видеть мигание сигнальных лампочек на панелях приборов, бледные лица радистов из службы радиоперехвата, напряженно прижимающих к ушам черные раковины наушников и вращающих торопливыми пальцам верньеры настройки, чтобы безошибочно точно поймать в эфире ускользающий с волны на волну стук чужой морзянки. У них своя охота за врагом.

Немецкая агентурная рация молчала долго, подозрительно долго, и уже не раз начальством высказывались предположения, что их спугнули и заставили перебраться в другое место или перейти на иные способы связи. Но Козлов оказался упорен, и пеленгаторы раз за разом встречали и провожали поезда на Урал. Однако рация столь же упорно не выходила в эфир. ФМГ не вызывал ДАТ, хоть тресни! Но не в правилах абвера сворачивать удачно начатую работу.

Кривошеин работал с пришедшим в сознание раненым связником, уже почти вплотную подобравшись к затаившимся в городе немецким агентам, и готовился взять их, а здесь нашла коса на камень — связник знал человека с железной дороги только в лицо, а вполне возможно, просто темнил, на что-то надеясь или страшась выдать своего убийцу. Ему показывали фотографии, называли имена, а он, отворачивая в сторону потную от слабости голову, только тихо отвечал:

— Нет, не знаю, не знаком, не встречались…

Продолжала дежурства служба пеленгации, продолжали работать сотрудники, продолжала молчать рация — ничего не дали проведенные под благовидными предлогами осмотры составов. Осматривали внезапно, без предупреждения, но…

Дождь неожиданно припустил сильнее, и Козлов, неуклюже перепрыгивая через начавшие вздуваться пузырями лужи, в которых отражалась тонкая полоска света, падающая из неплотно прикрытой двери фургона пеленгатора, заторопился к автобусу.

Обдирая о ступеньки подножки налипшую на сапоги грязь, подумал, что весной очень голодно в деревне, особенно на оккупированной территории, и партизаны тоже наверняка голодают. А с ними семьи, дети, табор беженцев, которых нельзя нигде оставить, поскольку не успеешь их пристроить в какой-нибудь деревушке, как тут же объявятся каратели, а это верная смерть или лагеря в Германии, что, в общем-то, практически одно и то же.

Не бросишь же людей! Партизанская зона в районе Немежа мала, она словно пульсирует на карте, то сжимаясь, то расширяясь, когда немцы немного отступают, собираясь с силами для новых ударов по партизанам.

Как там Волков и Семенов? Пришла шифртелеграмма, подтверждающая их благополучное прибытие в бригаду Чернова-Колесова, но это только начало их нелегкого пути во вражеском тылу, начало сложного дела, на которое отпущены считанные сутки.

В СД работают отнюдь не дураки — много умеют не хуже, а то и лучше нас, многому обучены, многое знают. Старательно собирают даже одежду и чемоданы с вещами отправляемых в рейх, чтобы потом снабдить ими забрасываемых в наш тыл своих агентов или направляемых в партизанские отряды провокаторов. Успели за неполных два года войны обжиться на захваченной территории, где советская власть была очень недолго в восемнадцатом году и в тридцать девятом, обросли осведомителями, затерроризировали население, установив драконовские порядки, создали разветвленную сеть спецслужб. Ох, и тяжко же придется там ребятам!

Нырнув в душное тепло салона автобуса, Николай Демьянович скинул намокшую плащ-палатку и вопросительно поглядел на офицера службы радиоперехвата. Тот в ответ отрицательно мотнул головой.

Опять пройдет дежурство впустую? Опять из проходящего по спрятавшимся за лесопосадкой путям поезда с Урала не будут вести передачу? Где же они, эти чертовы немецкие агенты, не улетели же на небо, отрастив себе крылышки, или действительно правы скептики, не устающие твердить: они давно ушли, забились в глухие щели и пережидают, чтобы потом вынырнуть вновь в самом неожиданном месте и в самое неподходящее время?

Нельзя, нельзя дать им уйти, спрятаться, затаиться — слишком много важных событий назревает, чтобы оставить в тылу, да еще рядом с Москвой, такую мерзкую болячку. И надо срочно снять подозрение, что рация агентов абвера, пока столь неуловимая, осуществляет связь заподозренного в измене командующего с той стороной фронта, с немцами.

Присев к маленькому столику, Козлов вытянул ноги и устало прикрыл глаза — когда он сегодня ляжет немного поспать, если, конечно, это удастся сделать, то сниться ему будет лес с юной листвой и шлепающий по ней каплями ласковый дождь. Хорошо бы действительно увидать такой сон, мысленно вернувшись сюда.

Почувствовав движение в салоне, он открыл глаза — радист, с напряженной от волнения спиной, отрывисто, хриплым, осевшим голосом, бросал цифры пеленга. За оконцами автобуса, скрытый лесопосадкой, глухо громыхал на перегоне поезд с Урала. Неужели наконец-то есть?!

Да, все правильно — медленно ползли по специальному планшету тонкие красные нити, ловя, как в перекрестке прицела, вражескую рацию. Вот они сошлись, и сомнений больше нет — передача велась именно из этого поезда. Все!

Сейчас в Центр уйдет короткая радиограмма. Поезд встретят неприметные в толпе люди, возьмут под наблюдение каждого члена поездной бригады и больше не отпустят от себя ни на минуту — надо знать точно, где они живут, с кем общаются, встречаются, как проводят время, а потом наступит и самый ответственный момент — задержание вражеских агентов.

Выскочив из автобуса под дождь, Козлов, ломая спички от волнения и дрожи в руках, прикурил, выпустил дым в сторону невидимой в темноте железной дороги. Ему хотелось петь, пуститься вприсядку, кричать на весь подмосковный лес о своей удаче. Нет, об их общей удаче! Он выграл поединок нервов и терпения. Выиграл!

Но вместо криков, пляски и пения он стоял, не чувствуя, как намокает гимнастерка, и жадно затягивался, старательно пряча огонек папиросы в кулаке. Курил, мок и тихо улыбался в ответ на свои мысли, как улыбаются талантливые русские мастеровые, закончившие тяжелую и сложную работу.

* * *

Сон бежал от Ермакова. Ворочаясь на жесткой солдатской койке и безуспешно пытаясь считать баранов, перепрыгивающих через изгородь из жердей, он заставлял себя не думать ни о чем, натянув повыше, почти до самого подбородка, колючее шерстяное одеяло.

На некоторое время удавалось смежить веки, провалиться в забытье, которое только с огромной натяжкой можно посчитать сном — так, непонятный пунктир полудремы и бодрствования, — но и то успевали пригрезиться кошмары: свивающиеся и развивающиеся кольцами туманностей галактики, сжимающиеся в тугой, почему-то разноцветный кокон, потом темнота с радужными разводами и вновь непонятные спирали.

Буквально вылезая с большим трудом из этих сновидений, он вытирал ладонью холодный пот на лбу, чувствуя, как неровными толчками, отдаваясь болью под левой лопаткой, бьется сердце. Виски ломило, сушило во рту, давило в ушах, как при перепадах давления, и всегда такое послушное тело казалось слабым и немощным, словно он прожил на свете невообразимое число лет и несказанно устал от этого, мечтая только об одном: более не двигаться, ничего не желать, отрешиться от любых, забот и печалей.

«Не хватало еще заболеть, — тревожно подумал Алексей Емельянович, нашаривая на тумбочке рядом с кроватью будильник. — Расклеишься, выпустишь из рук вожжи, а их тут же подхватят… Куда-то повернут тогда?»

Не зажигая света, он попытался разглядеть, который час. Будильник в руке тикал успокаивающе, совсем по-домашнему, мерно отсчитывая время. Стрелки показывали два.

«Тикает машинка, жизнь провожает, — ставя будильник на место, усмехнулся генерал. — Сколько их, разных часов, вот так же сейчас равнодушно тикают? И наше время проходит, проходит, проходит… А мы тут копошимся, узурпируем право распоряжаться чужими жизнями, диктовать свои условия. Но жизнь-то у каждого одна, и неужели никогда люди не смогут понять, что распоряжаться ей каждый должен сам, по своему усмотрению? Долг? Конечно, существует и долг, когда надо оградить жизни других людей от безумца или грозящего им гибелью врага, а паче того, от подлого изменника, но… Не вторгаемся ли мы, грубо и безапелляционно, в чужие жизни, заставляя любить и ненавидеть то, что считается общепринятым, по приказу свыше, исходящему от забравшихся на более высокие ступеньки лестницы людей? Лестница эта придумана и создана людьми в незапамятные времена, только названия у нее разные, а суть одна — власть над другими людьми. И где точный критерий оценки праведности принимаемых там, на высоких ступенях, решений?»

Вспомнилось, как во время Гражданской он с замиранием сердца слушал выступление молоденькой агитаторши, рассказывавшей о Парижской коммуне. Тогда просто бредили ей, обожествляли ее героев, стремились во всем походить на них, и только потом, спустя много лет, он понял, что не все в опыте той, первой поднявшей знамя красного цвета маленькой республики приемлемо для огромной, свергнувшей самодержавие России.

Париж всего лишь большой город, его проблемы и опыт революционной борьбы нельзя искусственно «пересадить» на другую почву, как некоторые пытались это сделать — иное время, люди, историческая обстановка и даже опыт вооруженной борьбы иной. И вообще, кто такие «коммунары»? Это же, как выяснилось, работники коммунальных служб муниципалитетов.

Но параллели истории тянут, никуда не деться — вспомнить хотя бы терминологию Великой французской революции: «друг народа Марат», «гражданин», «комиссар» и, страшное в своем сочетании понятие «враг народа». Не оттуда ли, не из той ли кровавой и романтичной эпохи перешло оно в день сегодняшний, приобретя иной, еще более зловещий смысл?

Кто действительный друг народа и кто его враг? Как оценить хотя бы до сей поры не отменное постановление тридцать пятого года, позволившее привлекать к уголовной ответственности и применять смертную казнь к несовершеннолетним и беременным женщинам? Неужели товарищ Сталин об этом ничего не знает?! Ведь он сам отец, потерявший на войне сына, попавшего в немецкий плен!

Осенью сорок первого немцы сбрасывали на Москву с самолетов не только бомбы, но и листовки с фотографиями Якова Джугашвили — с почерневшим лицом, в гимнастерке без ремня и петлиц, похудевшего, с ввалившимися глазами. Помнится, Алексей Емельянович долго рассматривал одну из таких листовок, изучая ее чуть ли не с лупой и надеясь отыскать признаки фальшивки. Но нет, не узнать Якова, незадолго до войны ставшего артиллеристом, никак нельзя.

Так неужели сердце отца ни разу не дрогнуло? Неужели ему не стали более понятны страдания других родителей, потерявших на войне своих детей, неужели ни разу не стало жаль самих детей, в том числе детей «врагов народа», неужели все заслонили цифры своих потерь и потерь противника — десять тысяч там, пять тут, корпус туда, армию сюда? Или вождь не должен знать, что такое человеческая слабость и гуманность, придавая любому, самому негуманному и беззаконному действию вид гуманности и осеняя его видимостью законности?

А другие, взиравшие на происходящее вокруг с бесстрастием монгольских завоевателей времен Батыя и Чингиза? Не успев после Гражданской сменить пропотелые гимнастерки на тройки советского пошива и рубашки с галстуками, они вскоре с легкостью переоделись в глухие полувоенные френчи, как бы признавая и безоговорочно поддерживая переход от одной политики и другой, голосуя за возврат к диктату военного времени к новому превращению страны в военный лагерь. Не от давнего ли татаро-монгольского ига идет нить к самодержцам и кумирам, равнодушно взирающим на муки подчиненного им народа?!

Так кого и что защищает он, разведчик и чекист генерал Ермаков? Приятное вождю бездумное скольжение взглядов затянутых во френчи людей, привыкших к поклонению толпы, их сытую и холодную имитацию демократии, прячущую злобность и цинизм, или он все же охраняет народ? Пусть как может, пусть как умеет, пусть насколько хватает его сил, но бережет его в тяжкую годину от врага?..

С трудом сев, он нащупал на тумбочке пузырек с сердечными каплями. Не зажигая свет, плеснул немного в стакан, долил воды и залпом выпил. Посидел, с недоверием прислушиваясь к своим ощущениям — как там, внутри, отпустило или нет? — потом снова лег, услышав жалобный писк пружин под плотным телом. Потихоньку отступила, стушевалась боль под лопаткой, легче стало голове и прекратилось противное давление в ушах, словно вытащили наконец-то из них чужие пальцы, безжалостно тыкавшие в барабанные перепонки.

Потери! Довоенные, фронтовые… Разве это только потери людей? Это потери веры, смысла, правды, заставляющие учиться двуличию, отращивать себе раздвоенный, как у змеи, язык, диктующие необходимость постоянно «менять кожу». И все среди своих! Кто не научился или не захотел этому учиться, либо расстались с жизнью, либо отправились в лагеря и ничем теперь не могут помочь ни себе, ни другим, кроме, пожалуй, собственного примера.

Иногда поглядишь на карту, а параллели и меридианы кажутся нитками «колючки», разделившей страну на зоны. Идешь утром на доклад к наркому по коридорам и гадаешь, глядя в лица встретившихся по дороге: о чем ты думал ночью, какие таблетки или капли глотал, легко ли тебе превозмочь обстоятельства, легко ли играть словами и делать в кабинетах бодряческий вид, легко ли признавать в явной жестокой бессмыслице смысл и значимость? Впрочем, некоторые это делали легко, но с ними Ермаков старался никогда не здороваться за руку. Казалось, что потом руки отмыть уже ни за что не получится, хоть бруском надраивай…

Но не один же он такой, неужели больше никто не думает ночами в комнатах отдыха и в окопах, у станков и в землянках, в квартирах и бараках, в кабинах автомобилей и самолетов? Думают…

Привычный стук будильника показался вдруг тиканьем часового механизма бомбы замедленного действия — какая цепь потянется, если не удастся доказать ложность обвинения в измене? Мало верить или не верить, надо иметь неопровержимые доказательства! Добудут ли их ушедшие за линию фронта разведчики?

Когда же рассвет!? Зима прошла, ночи стали короче, а до света все равно так долго, и устаешь ждать, когда вновь темнота сменится ярким солнцем или по крайней мере наступит хотя бы серенький дождливый день, полный хлопот и забот, готовый загнать вглубь ночные думы — невеселые и страшные. И жена далеко, нет тепла семейного очага, нельзя провести ладонью по теплым мягким волосам дочери, словно черпая в этом прикосновении новые силы. А будильник стучит и стучит по мозгам, и каждый толчок крови вновь отдается болью в кажущемся непомерно большом сердце, тяжело ворочающемся в груди.

Натянув на голову одеяло, Алексей Емельянович постарался, как в детстве, отрешиться от всего, уйти в себя, спрятавшись в тесный мирок согретой теплом тела постели, но не получалось, не давали покоя мысли об улетевших к партизанам Волкове и Семенове, о том, что они смогут узнать там, далеко за линией фронта. А если ничего? Ведь пошли его ребята по дороге без следов…

Сердце перестало тянуть болью, и генерал с облегчением перевернулся на спину, — как же мало надо человеку: перестало болеть, и даже темнота уже не так угнетает, и будильник не действует на нервы. Он горько усмехнулся, поправил подушку и закрыл глаза. Слабо стукнули задетые его рукой наушники, висевшие на спинке кровати — давно вошло в привычку, просыпаясь, слушать сводку Совинформбюро, сопоставляя сообщения по радио с данными оперативных сводок.

Да, жена далеко, уехала еще в сорок первом вместе с дочерью в эвакуацию. Ермаков всегда считал, что ему повезло с семьей — дома его любили, уважали, умели успокоить и ободрить, ни о чем не расспрашивая и делая это как-то очень деликатно и незаметно.

Женился он вскоре после Гражданской, на молоденькой учительнице из Питера. Нравилась она ему своими белоснежными блузками, тяжелым пучком рыжеватых волос, собранных на затылке, прямой и тонкой фигуркой, серьезностью. Пугала, правда, некоторая холодность по отношению к нему — считавшему себя прошедшим все и вся, — лихому рубаке, вдосталь успевшему напахаться клинком и уже командовавшему эскадроном.

Жили в маленькой комнатушке вместе с тещей — сухой и чопорной старухой, педантичной и аккуратной. Тогда она ему казалась старухой, а сейчас он почти одного возраста с покойной матерью своей жены. Как они, бывало, спорили! Однажды он увидел на столе записку — приходил из полка поздно, частенько заполночь, ел и заваливался спать, безбожно уставая и отодвигая небрежно в сторону приготовленные для него женой книги.

«Вы никогда не станете генералом», — написала теща.

И тогда он, обозлясь, через весь клочок бумаги чиркнул ответ синим карандашом: «Нет, буду!»

Слово привык держать, пришлось читать, учиться, долбить проклятые иностранные языки, стиснув зубы, обливаться по ночам ледяной водой, чтобы не заснуть над учебниками, а в голове сидела мысль — другие же смогли, чем я хуже? И смог! Добился всего сам, а еще старался уделить хоть немного времени маленькой дочке, наладить быт при переездах из гарнизона в гарнизон. Потом начал служить в разведке, и теща успела при жизни увидеть на его петлицах генеральские звезды.

Холодность жены? Можно считать, ее и не было — просто он тогда не совсем мог понять свою Веру, принимая за холодность ее стыдливость и природную сдержанность на людях. Став генералом, он прямо сказал жене, что без нее ему не удалось бы достичь высокого звания. Нет, возможно, и дослужился бы, но не так скоро.

Где теперь, когда семья далеко, найти отдых душе, где отыскать для нее тихий уголок ласки, тепла и уюта? Какое счастье, что жена и дочь не поехали перед войной в Ленинград: Вере хотелось побывать в городе своего детства, пожить там у родных во время отпуска, как раз в конце июня сорок первого, после выпуска учащихся из школ — белые ночи, гранит набережных, Эрмитаж…

Может, недоглядели где-то раньше, не приняли всерьез угрозу фашизма? Николай Иванович Бухарин, которого Ермаков знал как редактора «Правды» и всегда считал мягким, обаятельным и высокоинтеллектуальным человеком, еще на ХIII съезде партии в тридцать четвертом году резко выступил против оценки, данной фашизму Сталиным.

Говоря о книгах «Майн кампф» Гитлера и «Будущий путь германской внешней политики» Розенберга, он доказал, что фюрер открыто призывает разбить наше государство, открыто ведет к приобретению мечом якобы необходимой для германского народа территории и тех земель, которыми обладает СССР.

Однако товарищ Сталин не согласился с этой оценкой — он уже перестал слышать голоса дискутирующих с ним, опьяненный победой над Троцким, и торопил приближение нового этапа, когда в его руках сосредоточится неограниченная, неконтролируемая власть, дающая чувство вседозволенности и непогрешимости, когда не перед кем оправдываться за свои действия, когда постепенно превращаешься в живого «Бога» на земле.

От таких мыслей — страшных и жутких в своем провидении, — генералу стало жарко и маятно. И поговорить-то, посоветоваться не с кем! Кому доверишь такие мысли, только подушке, да и то с опаской — разве может вождь трудящихся товарищ Сталин хоть в чем-нибудь, хоть когда-нибудь ошибаться? Нет, лучше держать ночные сомнения при себе.

Но из темноты, как живое, выплыло и встало перед ним лицо Якова Джугашвили на фотографии с немецкой листовки. Обычное дело, когда дети предают идеалы своих отцов, особенно если они видят дальше них и идут вперед, но вот когда отцы предают своих детей?!..

Разве только Яков детище товарища Сталина? А народ, дети блокадного Ленинграда, лежащего в развалинах Сталинграда, задыхающихся под пятой оккупантов областей и республик, рабочие, бойцы Красной армии и флота — разве они все не дети товарища Сталина, как неоднократно писали газеты? Значит, вовремя не предусмотрев, допустив огромные потери людей и территории, он предал всех их? Ведь не послушал же товарищ Сталин мнения Генерального штаба и разведки, предупреждавших, что враг ударит в первую очередь на Москву, а не по областям Украины, как всегда считал вождь до начала войны!

Отбросив одеяло, Ермаков встал босыми ногами на пол, не чувствуя его холода — топили в здании не слишком хорошо, — прошел к столу, взял графин, жадно припал к его горлышку пересохшими, потрескавшимися от внутреннего жара губами и долго пил, ощущая, как вода скатывается по пищеводу и приносит отдохновение воспаленному организму, остужает встрепанные ночным бдением нервы.

Прошлепав босыми ступнями обратно к постели, он с удовольствием забрался в ее тепло, завернулся в одеяло и притих — захотелось вернуться в детство, открыть глаза и увидеть себя на печи в бедной смоленской деревеньке, рядом с братьями и сестрами, сладко посапывающими во сне, свесив светловолосые головенки. Один он уродился темноволосым, в отца. Как хорошо было тогда — ни тебе войны, ни тягостных ночных раздумий, от которых того и гляди откроется язва или получишь инфаркт. Соскочил с печи, сунул за пазуху краюху хлеба и погнал в лес — собирать грибы или ягоды, а то с ребятами на речку, рыбу удить или щупать спрятавшихся раков. Костер в ночи, глухо переступающие копытами лошади, рассказы про леших и вурдалаков…

Нет, не отдаст он так просто командующего фронтом. Не может товарищ Сталин не понять, не проникнуться трагизмом положения, когда над крупным и талантливым военачальником повисает страшное обвинение в измене своему народу, своей армии. Ведь все верят товарищу Сталину, и он должен верить тем, кто сражается на фронтах и трудится в тылу. И прочь, прочь гнать от себя страшные крамольные мыслы!

Если вдруг случится ужасное, постигнет неудача Волкова и Семенова, надо найти другие пути. Впрочем, об этом стоит подумать заранее, не откладывая «на потом», чтобы не метаться в поисках выхода, испытывая жесткий недостаток времени: тридцать суток, отведенные Верховным на проведение секретной операции, неумолимо проходят.

Еще надо обдумать, как поступить с проклятым рапортом о связи майора Волкова с Антониной Сушковой. Вот еще незадача! Угораздило парня влюбиться в самый неподходящий момент и в самую неподходящую девушку. Хотя кто может точно знать в жизни, что подходит, а что нет? Стоит попробовать им помочь, если, конечно, удастся.

Сколько там натикало? Ого, уже четыре. Поспать остается час-полтора, если сможешь заснуть…

Глава 3

Ближе к сумеркам Колесов привел к землянке разведчиков-чекистов троих партизанских разведчиков — высокого сутуловатого мужчину с вислыми прокуренными усами на скуластом лице, молодого парня в трофейной немецкой пилотке с козырьком — «мюце» — и мальчишку лет двенадцати, одетого в красноармейскую шинель с обрезанными почти до хлястика полами и подпоясанную немецким офицерским ремнем с большой желтой кобурой парабеллума. Стараясь придать себе мужественный вид, мальчишка все время хмурил брови и теребил грязным пальцами застежку на крышке кобуры.

Сгрудившись у стола в землянке, при свете фонаря склонились над картой — Колесов показывал маршрут движения группы к городу. Идти он предлагал уже испытанным путем, через минные поля, чтобы избежать проверок на дорогах и связанных с этим обстоятельством нежелательных осложнений — минные поля немцев представлялись ему более безопасными, чем частые заставы полицаев и патрули фельджандармов.

Ведя по карте остро отточенным карандашом, он объяснил, что сначала подбросят на телеге по лесу, потом надо проехать несколько километров по дороге и снова свернуть в лес. Когда до Немежа останется порядка семи-восьми верст, придется топать пешком, как раз через заминированные участки — с этой стороны немцы не охраняют подступы к городу — голое поле и мины, — но разведчики там уже не раз проходили, и все кончалось удачно.

Сразу за полем начинались заросшие вереском балки и хибары окраины, можно там спокойно пересидеть до света и оттуда направиться на явку, где будут ждать прибытия гостей из леса. За ночь должны управиться.

— Лучшего маршрута предложить не могу, — сворачивая карту, поджал губы начальник разведки, — и так всю голову сломали, чтобы придумать, как вас доставить. Надежных документов скоро не добыть, меняют их частенько, время жмет, немец на дорогах лютует, поэтому выбрали этот путь. Пойдете?

Семенов в ответ только крякнул и начал собираться. Волков обвел глазами лица партизанских разведчиков: усач курил, прищурив лукавые глаза, молодой парень в немецкой пилотке с козырьком криво улыбался, словно примериваясь — как прилетевшие, не сдрейфят по минам? — а мальчишка вертел в руках тонкий щуп минера и, низко опустив голову, шмыгал носом.

— Лучшего маршрута нет, — повторил Колесов, убирая карту в полевую сумку, висевшую у него на боку.

— Пойдем, — согласился Антон. — Запрягайте лошадку.

— Так уже, — весело осклабился усач, приминая цигарку каблуком.

Ночь выдалась ясной; высоко над елями, росшим по краям узкой лесной дороги, висели мелкие холодные звезды, запутавшиеся в пушистых ветвях, покрывшихся на концах нежной молодой хвоей. Почти бесшумно ступали по земле обернутые тряпками и старой овчиной копыта лошади, запряженной в телегу с обильно смазанными дегтем втулками колес, подпрыгивавших на корнях и выбоинах.

Ехали молча, настороженно глядя по сторонам, пытаясь разглядеть: не притаился ли кто в темноте окружающего их леса? Немцы формировали ягдкоманды и выплачивали вознаграждение за голову каждого убитого партизана. Иногда снайперы из ягдкоманд прятались на деревьях, росших у опушек, и подстерегали свои жертвы, терпеливо выжидая сутки напролет: услышат шум едущей повозки и выпустят пулю, прилетит из мрака кусочек свинца, отлитый в коническую форму в далекой стране, оборвет чью-то жизнь или ранит.

Выехали к показавшейся серой в ночной темноте проселочной дороге — за время сухих погожих дней она уже успела покрыться тонкой, как пудра, белесой пылью, выглядевшей сейчас, при свете звезд, бесконечно длинным и узким покрывалом из застиранного добела брезента, брошенным на прогалину между деревьями. Словно раскатали пожарные рукав брандспойта да и забыли про него, отвлеченные другими делами.

Тихо вокруг, только покрикивает в кустах невидимая птица, тревожно бередя сердце протяжным, скрипучим стоном, навевающим дурные мысли. Лес на той стороне дороги будто вымазан смолой — черный, мрачный, загадочный, не шевельнется под ветром ни одна ветка.

Молодой партизанский разведчик в немецкой пилотке соскочил с телеги, по-кошачьи бесшумно ступая, прошел вперед, выставив перед собой ствол шмайсера. Вот он выбрался на полотно проселка, подняв стоптанными сапогами облачко серебристой пыли, постоял, оглядываясь по сторонам, и призывно взмахнул рукой — путь свободен.

— Н-но! — причмокнул губами усатый возница, понукая лошадь. — Пошла, холера!

Мягко перекатившись через неглубокий кювет, телега выползла на дорогу, и опять застучали глухие шлепки обмотанных тряпьем и овчиной копыт.

Звезды наверху изменили положение — близилась середина ночи. Антону хотелось закурить, лечь на дно телеги и глядеть в небо, не думая ни о чем, забыв про тревожные крики птицы, укрывшейся в густых зарослях, про вновь вдруг занывшую рану на спине — к погоде, что ли, беспокоит? Или, может быть, натрясло дорогой?

Усатый партизан погонял и погонял лошаденку, стремясь поскорее проскочить опасный участок пути. Хлопали по потной спине истощенной кобылки веревочные вожжи — ременные сварили в котлах и съели зимой, когда плотно обложили в лесу каратели, месяцами не давая высунуться ни к одной из близлежащих деревень, — медленно плыли назад звезды над головой, сурово молчал лес по обочинам, и тишину нарушали только тонкий скрип телеги да диковинные матерные выверты, которыми возница сквозь зубы подбадривал ко всему привычную клячу.

— Скоро уже, — наклонившись к Семенову, свистящим шепотом сообщил молодой партизан, — сейчас свернем.

Павел Романович кивнул и пришлепнул севшего на щеку комара.

«К теплу, — отстраненно подумал Волков, — видать, не зря спина заныла. Если до старости дотяну, исправный барометр из меня получится».

Сидевший рядом с ним мальчишка дремал, уронив голову на грудь, и часто вздрагивал во сне, видимо, ему снилось что-то нехорошее.

Что, кроме войны, могло сниться пацану, успевшему узнать голод и холод, вой самолетов и треск автоматов карателей, вонючую болотную жижу до ноздрей, гарь пожарищ спаленных деревень и маленькие лесные погосты, позабывшему тепло и уют родной хаты, привыкшему вместо школы отправляться на смертельные минные поля, совсем не для того, чтобы собирать на них оставшиеся колоски. Он сам мог стать в любой момент безжалостно срубленным колоском на кровавой жатве войны…

Кобыленка заметно приустала и, снова свернув в лес, несмотря на все понукания усача, шла только шагом. Пришлось соскочить с телеги, давая лошади отдых. В темноте ноги никак не могли нащупать лесную дорогу и спотыкались о коряги, поэтому все держались за дощатый борт телеги, рискуя занозить спицей ладонь или палец. Вокруг все так же тихо, только тянет сыростью от недалекого болота, да больше стало комаров.

Вскоре остановились. Потягиваясь и зевая, слез с телеги дремавший мальчик, поеживаясь от стылой ночной прохлады леса, походил по краю дороги, отыскивая тропку. Нашел и остановился под кустом, почти слившись с чернотой леса.

— Бывайте, — пожал уходившим руки усатый партизан, остававшийся ждать возвращения разведчиков, взявшихся доставить в город Антона и Семенова.

«Человек ко всему привыкает, — шагая следом за мальчиком по петлявшей в темноте тропке, подумал Волков. — „Бывайте“… и все. Зачем тратить лишние слова, когда и так ясно, куда отправляются люди? Как мы, оставшиеся в своем тылу, сможем потом понять и оценить мужество оставшихся в тылу врага? Оставшихся практически безоружными, страдающих от кровавых поносов, вызванных питанием содранной с деревьев истолченной корой, не имеющих нормального крова над головой и ни минуты покоя, вынужденных хоронить детей, умирающих от голода, но находящих в себе силы воевать. Может ли привыкнуть к такому человек?»

Тропинка незаметно вывела на край поля, уходившего своими краями в черноту ночи, озаряемую далекими вспышками ракет.

— Фрицы пуляют, — сиплым, совершенно не детским голосом пояснил мальчишка. — Там в сторонке, за полем, у них склады. Вон, глядите.

Он показал на смутно белевшее в поле пятно. Антон, напрягая зрение, попытался рассмотреть, что это.

— Коровьи кости, — сдвигая на спину кобуру парабеллума, сплюнул подросток. — Забрела на мины прошлым летом. На нее и поползем. Хороший ориентир.

Парень в немецкой пилотке отыскал загодя спрятанные в кустах связки тонких ошкуренных прутиков, чтобы обозначить ими разминированную дорожку. Подтянул пояс брюк и улыбнулся:

— Ну, пошли, что ли? Петька, — он кивнул на мальчика, — первым, потом я, а вы зa мной. Мы с Петром меняться будем, а вы ни на шаг в сторону, а не то сразу со святыми упокой. Ясно? Когда ракета взлетит, замрите. На той стороне постов нет, проверено. Как пройдем через поле, Петро выведет на явку, а я останусь его ждать. Связь через почтовый ящик. Наши возьмут и в тот же день доставят в отряд.

— Сколько тут? — пытаясь разглядеть дальний конец поля, за которым должны стоять домишки предместья, погруженные в темноту и сон, поинтересовался Павел Романович.

— Почти три версты на пузе, — поудобнее перехватывая щуп, отозвался мальчик. — До коровки мы уже разминировали.

Отыскав свои вешки, он крадучись сделал несколько шагов, потом лег на стылую землю и пополз. Следом за ним отправился молодой разведчик, потом пополз Семенов. Антон оказался замыкающим.

Давно не паханная почва казалась твердокаменной, резали руки спутанные стебли перезимовавшей под снегом прошлогодней травы, то и дело на пути попадались комья сухой земли, обрывки проволоки и поржавелые стреляные гильзы — наверное, в сорок первом здесь шел сильный бой.

Время от времени в черноту неба врезались вспышки немецких осветительных ракет, и тогда, уткнувшись носом в пахнущую горькой полынью и пылью землю, приходилось замирать, пережидая, пока потухнет мертвенный бело-зеленый свет, вернув спасительную темноту.

Неожиданно после одной из очередных осветительных ракет со стороны города ударил пулемет — трассирующие очереди МГ жуткими светляками уносились в сторону леса. Вжавшись в широкую грудь поля, Антон молил всех богов, чтобы немцы их не заметили — пока пулеметчик бил явно не прицельно, беспорядочно поливая огнем различные участки заминированного пространства. Что стоит ему взять немного ниже, и тогда…

Так же неожиданно, как начался, пулеметный обстрел прекратился. Молодой разведчик, напряженно сопя, переполз вперед по спине Петьки, сменяя его. Рядом в темноте белели широкие, выбеленные ветром и дождями, кости коровьего скелета и казавшийся огромным череп с оскаленными крупными зубами. Воронье давно расклевало остатки мяса, и теперь скелет чьей-то кормилицы, сиротливо продуваемый всеми ветрами, служил партизанским минерам и пулеметчикам немцев страшным ориентиром.

— Боятся, гады, — сплевывая набившуюся в рот пыль, повернулся к Семенову Петька. — Бывает, еще прожектор включают.

— Нам только прожектора не хватает, — зло буркнул Павел Романович.

— Ниче, немножко осталося, — заверил мальчик, уползая вперед.

Вскоре наткнулись на первую мину. Сдвинув на затылок трофейную пилотку, партизанский разведчик осторожно начал разгребать вокруг нее неподатливую землю. Антон перевернулся на спину и стал смотреть в небо, стараясь не думать о притаившейся в непаханой земле смерти.

— Наша, — шепнул разведчик. — Свои, видно, для других приберегли. Вы это, отползайте назад, когда мина.

— Ладно, поторапливаться надо, — проворчал Семенов. — Светает скоро, а мы тут как на ладони.

— Успеем, — успокоил Петька. — Они больше у леса натыкали. А там мы заранее все расчистили.

Еще четырежды приходилось пережидать, пока разминировали дорогу. Одну мину обезвредил мальчик, вновь сменивший напарника. На счастье, эта мина оказалась последней.

Выползли к полотну грунтовой дороги, идущей вдоль поля со стороны городка, и долго лежали, прислушиваясь. От складов снова застрочил пулемет, вспыхнул прожектор, жадно шаря по полю. Засветились в его луче кости коровьего скелета, и луч тут же уполз в сторону, словно испугавшись и не желая лизать своим голубым дымящимся языком белые голые ребра.

— За дорогой овражек, потом хибары, — приблизив голову к Антону, шептал молодой разведчик. — Петька тут каждый закоулок знает. Двигайте за ним, я останусь. Не задерживайтесь, вам до света возвернуться надо.

Молча пожав ему на прощание руку, Семенов и Волков, пригибаясь, перебежали через полотно дороги и спустились в неглубокий овражек.

Мальчик уверенно повел их по его дну, усеянному камнями. Через несколько минут выбрались на противоположный склон, нырнули в темень между покосившимися заборами. В нос ударили запахи отбросов, далеко вокруг распространявших зловоние.

— Немцы сюда не суются, — на ходу пояснил Петька, — не любят запаха. Дерьмо заставляют свозить со всего города, уборные чистить.

Перелезли через плетень, проскочили чьим-то двором, снова перелезли через плетень и оказались на узкой улочке, тесно застроенной низкими домишками. В окнах — ни огонька.

— Живей, живей, — подгонял мальчик.

Дошли до перекрестка, свернули в переулок, потом в другой. Снова запутанные дворы, деревянные будочки туалетов, сарайчики, изгороди. Как в этом лабиринте Петя находил дорогу, да еще в темноте, оставалось загадкой — наверное, действительно бывал здесь не раз и мог пройти с завязанными глазами.

Наконец остановились у одного из домов; мальчик постучал в темное окно. Бледным пятном мелькнуло за стеклом чье-то лицо и исчезло, звякнула щеколда, открылась дверь.

— Кто тут? — спросил женский голос.

— Дядьки Осипа племянник, — ответил мальчик. — Мать гороху просила.

— Сами на овсе сидим, если не побрезгуете, поделимся… Проходите.

Вошли в темные сени. Хлопнула, закрываясь, дверь, открылась другая, ведущая в освещенную коптилкой комнату с завешенными окнами. Петро смело шагнул за порог и поздоровался с сидевшим у стола мужчиной.

— Здрасьте, дядя Осип.

Антон огляделся. Убогая обстановка, давно не беленная печь, около которой встала средних лет женщина в цветастом застиранном переднике, приоткрытая дверь в соседнюю комнату с железной кроватью под лоскутным одеялом. За столом — мужчина с бородкой. Гладко зачесанные назад волосы, худощавый, на вид — лет пятьдесят. Одет просто: поношенная пара и темная рубаха.

— Ждем, — мужчина встал, поздоровался, подав крепкую шершавую ладонь, похожую на наждачную бумагу. Заметив удивление на лицах гостей, пояснил, улыбнувшись: — С малых лет осталось, когда красильщиком работал, ладошки кислотой пожег. Располагайтесь. Это жена моя, Елизавета Петровна, а я Осип Герасимович.

Петька подошел к чекистам, по-взрослому подал руку и, пожелав удачи, ушел. Волков заметил, как, провожая его, хозяйка почти силком втиснула в карман мальчика какой-то сверточек — хлеб, наверное.

— Вот тут и поживете, — шире раскрыл дверь во вторую комнату хозяин, показывая на кровать и топчан. — Автоматики ваши лучше припрятать от греха. Окно в сад, за забором овраги, утречком осмотритесь. Есть у нас чердак, с него замок хорошо видно.

— Это дело, — одобрил Семенов, вешая на гвоздь ватник. — Как с документами?

— Есть для вас два аусвайса настоящие, — Осип Герасимович подал им серо-зеленоватые книжицы с орлом и свастикой на обложках. — Город знаете?

— Только по планам, — не стал скрывать Антон.

— Ну, поправимое дело, — улыбнулся хозяин. — По одному выведу и покажу все проходные дворы. Немеж не Минск, освоитесь быстро, но зря на улицах мелькать не стоит. Курите? Тогда пожалуйста, я сам курящий. Если что надо передать на маячок, то в первое время лучше через меня, или Лизавета сходит.

— Ясно, — Семенов сел на кровать и начал стягивать с ног сапоги. — Как соседи ваши, любопытные?

— «Таракановка», — усмехнулся Осип. — Так поселочек наш прозвали. Всякие люди живут, но в основном хорошие. Думаю, неприятностей не предвидится — люд бедный, при панах голодовал, перебивались случайными заработками, извозом занимались, а теперь почитай одни старухи. Немцы и полицаи навещают нас редко, не нравится им соседство с выгребными ямами, а мы не жалуемся. Так что отдохните пока, а потом покалякаем.

— Второй выход есть? — устраиваясь на топчане, спросил Антон.

— По чердаку можно пройти на сеновал, а оттуда спрыгнуть на соседнюю улицу. Покойной ночи.

Хозяин вышел, без стука притворив дверь. Лежа, Волков полистал аусвайс на имя Станислава Бранкевича, сорока лет, уроженца города Минска, поляка по национальности, коммерсанта. Утром надо начинать работу. Хотя начали ее уже давно, еще до вылета сюда.

Осип Герасимович ему понравился — не суетливый, обстоятельный, чем-то похож на школьного учителя. Колесов, помнится, говорил, что это самая надежная явка, долго находившаяся на консервации. Поглядим.

Задув коптилку, он долго лежал в темноте. Притихли за стеной хозяева, тихо дышал задремавший Семенов, и Антон боялся потревожить его неосторожным движением или скрипом топчана — Павел Романович спал очень чутко.

Вот они и в Немеже. Совсем рядом, буквалыо в каком-то километре от них, спят в своих постелях оберфюрер Бергер и фон Бютцов, где-то тут высится мрачной громадой тюрьма СД, в которой сидели в камерах смертников переводчик Сушков, работавший у немцев по заданию партизан, и Семен Слобода, здесь должна быть разгадана тайна его побега со станции и окончательно решен вопрос об обвинении в измене командующего фронтом…

«Ну что ж, начнем путь по дороге, на которой не осталось следов», — подумал Волков, закрывая глаза.

* * *

К парикмахерской, где работала Нина, Антон пришел во второй половине дня. Побродив по улицам, убедился, что за ним никто не увязался, и пару раз прогулялся мимо парикмахерской, выжидая, пока ее покинет сидевший в кресле клиент.

Нину он узнал по описаниям Колесова и Осипа — высокая, чернявая, с тонкими чертами лица, она, наверное, нравилась многим мужчинам. Кресло, которое она обслуживала, стояло у окна, и, проходя мимо, Антон мог слышать, как Нина смеялась в ответ на незамысловатые комплименты клиента — пожилого усача с красным лицом. Завтра приходить сюда не имело смысла — через день парикмахерша работала на немецком аэродроме.

Дождавшись, пока усач расплатится и уйдет, Волков вошел в парикмахерскую. В тесной прихожей никого, в маленьком зале стояло два кресла — оба свободны. Нина заметала волосы с пола, второго мастера не было — сегодня его очередь брить немецких асов.

Усевшись в кресло, Антон посмотрел на себя в большое чуть зеленоватое зеркало. Ничего, правда, плохо выбрит, может, как раз и побриться?

— Что пан желает? — встряхивая салфетку, спросила девушка.

— Побриться.

Она укутала его простыней, подложила под подбородок свежую салфетку и начала взбивать пену в маленьком тазике.

— Вам привет от отца, — глядя на Нину через зеркало, тихо сказал Волков.

Она слегка вздрогнула, но тут же овладела собой и, чуть улыбнувшись, ответила на пароль:

— Он еще меня помнит? Лучше бы прислал денег.

— Сам нуждается, надеется на вашу помощь.

Легкими движениям она начала намыливать Антону щеки, внимательно его разглядывая.

— Вас надо постричь, — негромко сказала Нина. — Стрижка немецкая, а местные таких не носят.

— Я мог постричься у немецкого парикмахера? — уточнил Волков.

— Нет, — горько усмехнулась она, — там только для немцев. Я поправлю?

— Если можно, — попросил Антон. — Где бы мы могли спокойно поговорить?

— Здесь никого, говорите, — она ловко водила по его щекам бритвой, потом начала щелкать ножницами, поправляя стрижку на затылке.

— Лучше все же не здесь, — настаивал Волков: ему не хотелось долго задерживаться в парикмахерской.

В любой момент здесь может появиться новый клиент и тогда разговор придется прервать. К тому же нет гарантии, что никто не войдет в зал ожидания и не притаится там, подслушивая их — двери открыты, окна тоже, на улице ходят люди, и неизвестно, что они из себя представляют. И потом, стоит поглядеть: не тянется ли за Ниной хвост? Да и себя проверить.

— Хорошо, — согласилась она. — Знаете, где я живу?

— Да, но дома тоже не очень удобно. Лучше я вас встречу по дороге. Договорились? Кстати, что есть примечательного у вашего родителя?

Это был контрольный вопрос, и он задал его, чтобы она немного успокоилась и больше доверяла неожиданно появившемуся незнакомцу с немецкой стрижкой. Надо же было там, в Москве, не предусмотреть этого!

— Бородавка под глазом, — Нина испытующе поглядела на него.

— Вот тут, — правильно поняв ее взгляд, показал он и заметил, как она украдкой облегченно вздохнула. — Возьмите.

Положив на подзеркальник деньги, он вышел. Так, в его распоряжении почти час. Немеж не Минск, не Варшава, не Париж — здесь нет толпы прохожих на улицах, нет метро, нет… Впрочем, зачем думать о том, чего здесь нет? Лучше решить, где ждать Нину — у костела, у парка рядом с дорогой к замку, на торговой площади с ее старыми рядами? Площадь хороша тем, что там всегда довольно многолюдно, как на любом торжище, даже ближе к вечеру, но среди прохожих может затеряться соглядатай. С этой точки зрения ждать у костела или у парка предпочтительнее.

Хотя парк тоже отпадает — не стоит маячить около дороги, ведущей в резиденцию Бютцева и Бергера.

Итак, остается костел. Можно зайти в него и, найдя местечко на задних скамьях, переговорить — к вечеру идет служба, прихожане тянутся к храму и появление Волкова не вызовет излишних подозрений. Тем более, возвращаясь домой, Нина никак не минует костел Святой Терезы. Костелов в городе несколько, но этот немного в стороне от центра: осваиваясь в городе, Антон успел побывать в нем, а уже знакомое место придает некоторую уверенность.

Прогулявшись до костела Святой Терезы — темного, с двумя островерхими башенками, украшенными замысловатыми шпилями, — Волков вернулся к парикмахерской и, заняв позицию в чахлом садике, начал ждать.

Вскоре вышла Нина, опустила на окна жалюзи, потом тщательно заперла дверь и не спеша пошла по улице. Провожая ее глазами, Антон внимательно рассматривал других прохожих: старуха с кошелкой, подросток, еще старуха, — вряд ли это сотрудники немецких спецслужб. А вот молодая женщина вызывает подозрение. Но нет, она не пошла за парикмахершей, а свернула на другую улицу, ведущую к рынку.

Оставив садик, он через проходные дворы и затхлые узкие переулки быстро выбрался к облюбованному месту у костела. Вовремя — вдалеке показалась знакомая фигурка. Вроде бы за ней все так же никого, да и он, похоже, свободен от назойливого чужого любопытства. Дождавшись, пока девушка увидит его, Волков вошел в храм. Внутри было сумрачно и прохладно, редкие в такое время прихожане сидели на первых скамьях, и никто из них даже не повернул головы, услышав стук двери. Служба еще не началась. Оглядевшись, Антон направился к задним скамьям.

Через несколько минут появилась Нина. Словно в нерешительности, она остановилась в проходе между длинными рядами темных скамей, как бы раздумывая, где ей устроиться для беседы со Всевышним.

— Сядьте впереди меня, — шепотом приказал ей Волков.

Подождав, пока она устроится, он спросил:

— Есть подходы к немцам?

— Только механик, словак, Ярослав Томашевич, — не оборачиваясь, ответила Нина. — Надежен, дружит с немецкими пилотами, пользуется доверием начальства.

— Ухаживает? — прямо спросил Волков.

— Да, — прошелестела она.

— Откуда он родом?

— Из Прешова, в Восточной Словакии. Дает интересные сведения. Возможно, догадывается, куда и для кого, но никогда ничего не спрашивает. Немцев не любит. Очень, — помолчав, добавила Нина.

Антон, размышляя, откинулся за спину скамьи — словак с аэродрома, конечно, кое-что, но не то, что надо сейчас. Впрочем, попробуем потянуть и за эту нитку, поскольку иных пока все равно в руках нет, а время неумолимо идет.

— Часто видитесь с ним? — немного наклонившись вперед, шепнул он.

— Через день. Когда он бывает в городе, заходит. Думаю, он согласится вам помочь.

— В чем? — насторожился Волков. Он ничего не говорил о своих делах, почему Нина высказывает такую уверенность?

— Ну, я не знаю…

— Ладно, — буркнул Антон, — подумаем. Меня не ищите, найду сам. Пока работайте с техником, проверяйте, готовьте к неожиданной встрече: я скажу, когда и где мы увидимся. Кроме летчиков, других немцев обслуживаете?

— Нет, но бывают в парикмахерской солдаты и местные, связанные с немцами. Те требуют стричь бесплатно.

— Кто именно? — заинтересовался Волков. — Откуда? Из гражданской администрации?

— Больше гражданские, но изредка бывают и те, кто работает с военными. Местных по немецким меркам не обслуживают. Кто конкретно вас интересует?

— Имеющие доступ к замку, — майор склонился почти к ее уху, прикрытому локонами темных подвитых волос. — Там госпиталь люфтваффе, ваш Ярослав мог бы указать пути подходы туда? Спросите, но осторожно.

— Я поговорю, — пообещала Нина.

— Останьтесь еще минут на десять, — вставая, приказал Антон. — До встречи…

Придержав тяжелую дверь костела, чтобы она не хлопнула, он выскользнул на улицу. Пока дверь не закрылась совсем, успел поглядеть на сидевшую на скамье девушку — она не повернула головы, и это ему понравилось.

Конечно, приходится играть с ней в кошки-мышки, таиться, недоговаривать, напускать тумана, но не может он никому, кроме Семенова, который все знает, сказать о своем деле. Хорошо, хоть с Павлом Романовичем можно открыто поговорить, посоветоваться, обсудить положение. И на том спасибо Ермакову. Правда, «спасибо» придется говорить не раз, потому как дал он ему надежного товарища, проверенного совместной работой, неглупого и порядочного, а это, пожалуй, главное.

Засунув руки в карманы потертого темного пыльника, Волков нащупал рукоять парабеллума, спрятанного под пиджаком, и усмехнулся — каждому свое нравится. Он привык к люгеру, а Романыч предпочитает «ТТ»: армейский пистолет ему роднее и ближе, да и владеет им Семенов отменно.

В конце улицы показался темный автомобиль. Собиравшийся прикурить Антон насторожился — немцы?! Машина прет по улочке, чуть не задевая крыльями за врытые в незапамятные времена по краям тротуаров каменные тумбы, спасавшие пешеходов от наездов извозчиков-лихачей. Зачем занесло в узкий проулок немецкую машину, кто в ней?

Решив не рисковать, Волков быстро свернул в первую попавшуюся подворотню — на счастье, двор оказался проходным, и он, изо всех сил сдерживая желание припуститься бегом, направился к выходу на параллельную улицу. Кажется пронесло, тротуар пуст, только вдали несколько прохожих. Надо здесь быть вдвойне осторожным — городок слишком мал, чтобы полностью исключить возможность крайне нежелательных встреч…

Вернувшись на явку, Антон разделся и поднялся на чердак. Там, устроившись с биноклем у слухового оконца, вел наблюдение за замком Семенов. Передав бинокль Волкову, он улыбнулся:

— Полюбуйся на крепость крестоносцев.

Оптика приблизила серо-зеленую гладь озера, густые кусты на берегу, длинную дамбу, по которой шла асфальтированная дорога к воротам замка, обрывавшаяся у опущенного подъемного моста. Мрачные стены, сложенные из дикого камня, за ними веселой расцветки здания жилых построек с высокой башенкой для наблюдателя. Около озера плескались полураздетые солдаты — видимо, закончившие работу саперы. Купаться они не решались, но грелись в лучах уже почти по-летнему жаркого солнца и брызгали друг на друга холодной водой. Появился офицер, солдаты начали одеваться и строиться.

— Не подберешься, — сопел сзади Павел Романович. — Все подходы просматриваются, на башенке пулеметчик, мост вечером поднимают. Любят замки, подлецы.

— Удобно, — не отрываясь от бинокля, отозвался Антон. — Уединенно, наладил охрану и сиди. Выезжали?

— Два раза, на легковых автомашинах. Кто именно, я не установил. Еще грузовики ходят. Дамбу патрулируют, на берегу озера есть замаскированные посты охраны. Легковушки выходят в сопровождении бронемашины или мотоциклистов. Осип сегодня сказал, что, по данным партизанского подполья, фон Бютцов практически перестал выезжать из замка в районы. Бергер тоже любит сидеть за стенами. Если и выбираются из замка, то под усиленной охраной и не дальше города.

— Я сегодня видел машину на улице, — опустив бинокль, сказал Волков. — Возможно, она из замка. Большая, черная, закрытая, типа «опель-капитана».

— Такая у начальника СС и полиции Лидена, — Семенов откинулся на сено, потер уставшие глаза. — Я вот чего думаю, дорогой мой друг. Мыслишка твоя о похищении нереальна. Уничтожить можно попробовать, а выкрасть никак не дадут. Да и не уйдем потом отсюда с похищенным эсэсовцем, а тогда грош цена риску. Дело-то не сделаем.

— Остаемся пока здесь, — снова поднимая бинокль, протянул Антон. — Поглядим, помозгуем. Нам бы, как той пуле, только дырочку найти.

В окулярах снова медленно поплыли очертания замка — боясь признаться в этом самому себе, Волков искал в нем черты, схожие с замком Пилецкого, где в сороковом году располагалась абверкоманда Генриха Ругге. Вдруг здесь тоже есть потайные ходы и лестницы, поворачивающиеся стены и скрытые двери?

Нет, не похоже мрачноватое гнездо князей Радзивиллов на таинственную обитель Пилецких. Тут озеро обступает замок почти со всех сторон, торчат около дамбы шпили старинного костела — его он сегодня тоже видел, красивое строение, говорят, итальянец проектировал и возводил, — серые стены замковой ограды, нет большого донжона, не видно полосатого шлагбаума и будки часового у ворот.

Интересно, как там внутри, за стенами, во дворце бывшего магната? Какие комнаты отвел гостю успевший обжиться здесь Конрад фон Бютцов, какие занимает сам, где расположены помещения охраны, проведена ли сигнализация, каковы маршруты патрулей на территории замка, пускают ли посетителей в госпиталь люфтваффе? Ведь приезжают же навестить своих приятелей другие летчики, или здесь лежат только те, у кого нет приятелей ни в одной из расположенных поблизости частей?

Госпиталь! Вот та дырочка, в которую надо попробовать пролезть! Или не стоит затеваться, дразнить судьбу, дергать ее, как тигра, за усы? И все же стоит подумать… Госпиталь — это же целое большое хозяйство: врачи, средний медперсонал, истопники, кухня, снабжение, неужели там все только немцы? Где их сейчас столько набрать, да еще в глубоком тылу, далеко от фронта?

Сомнения не оставляли, но мысль о госпитале уже потянула за собой, требуя детальной разработки. Как же он упустил из виду — есть еще словак Ярослав! Тут может получиться вообще удачно, поскольку он с аэродрома и к нему есть подход. Если верить Нине, то механик-словак готов помочь. Вот и поглядим, какую помощь он способен оказать.

— Время идет, — тяжело вздохнул Павел Романович.

— Пошли вниз, темнеет, — вернул ему бинокль Волков.

Спускаясь с чердака, он вновь подумал о словаке-механике и госпитале — неужели эта, пока еще тоненькая, похожая на паутинку ниточка не приведет их в замок?

* * *

Приемник тихо мурлыкал затасканный шлягер «Бель ами», в приоткрытое окно влетал свежий ветерок, сдувая в сторону дымок лежавшей в пепельнице сигареты и заворачивая край листа, испещренного ровными строчками острых готических букв — старый фон Бютцов любил готический шрифт и в письмах к сыну пользовался только им, как бы давая понять, что не жалеет времени на своего отпрыска, выводя замысловатые буковки и напоминая тем самым о древности их рода и обязанностях сына по отношению к нему.

Впрочем, об обязанностях отец пишет по-солдатски прямо, со свойственной ему бесцеремонностью сообщая о найденной для сына очередной невесте — у нее имеется столько-то моргенов леса и пахоты, дома в Берлине и Мюнхене, приличные строения в поместье, и далее — подробное перечисление поголовья скота и наемных работников.

Но ни одного слова о самой невесте — хороша ли она собой, какое получила образование — так, вскользь упоминает, что богатая невеста вдова и бездетна. Конечно, сейчас в Германии все больше и больше вдов, и не только вдов, но и юных девушек, которые уже никогда не дождутся своих женихов с фронтов.

С досадой отбросив письмо, Конрад встал и притворил окно. Отец, как всегда, верен себе — нет ни одного письма, в котором он упустил бы случай напомнить об обещании сына жениться. Как же, старому Бютцову не терпится увидеть следующее поколение, успокоиться тем, что род не угаснет, продолжится, даст молодые, свежие побеги. У старшего брата есть дети, но они далеко, за океаном, и кто знает, когда доведется обнять их? Разделяют не только пространства, но и границы, война и проклятая политика.

Хорошо отцу — сиди в поместье, следи за удоями и ростом цен на продукты, подсчитывай по вечерам барыши, радостно потирая сухие ладошки при виде округляющейся цифры доходов, и подыскивай сыну богатых невест, забывая высылать их фотографии. Если бы родитель присылал в каждом письме фото, можно было бы уже составить недурную картотеку красоток и просматривать ее свободными вечерами перед отходом ко сну, сверяясь с записями — у этой блондинки сотня коров, а у этой брюнетки есть шахта и счет в швейцарском банке.

Упершись лбом в холодное стекло, Конрад бездумно смотрел на деревья парка, освещенные закатным солнцем. Нет, жениться, конечно, придется, никуда не денешься, но хочется, чтобы жена тебе нравилась, а денег и своих хватит, не зря же он вместе с отцом усиленно занимался хозяйством, а потом исколесил чуть не всю Европу, отовсюду отправляя в родовое гнездо произведения искусства!

Еще в детстве его приучили к посещениям старой Мюнхенской пинакотеки — картинной галереи, основанной герцогом Баварии Вильгельмом IV, заказавшим крупнейшим немецким художникам XVI века картины на исторические сюжеты. «Битва Александра Македонского», написанная Альбрехтом Альторфером в 1529 году, стала первой картиной в этой серии, и поныне украшающей стены музея. Позже архитектор Лео фон Кленце в 1826–1836 годах построил для пинакотеки новое здание. Приобрели богатейшую коллекцию полотен Питера Пауля Рубенса, творения ван Дейка, Халса, Рембрандта, итальянских художников. Не забывали и своих живописцев — Альбрехта Дюрера, Кранаха, Грюневальда.

Проводя маленького Конрада по тихим и светлым залам, отец со знанием дела рассказывал ему о мастерах живописи и потом с гордостью показывал дома собранные им картины, заразив этой страстью сына. Что же, здесь тоже удалось найти кое-что приличное и, утаив от всевидящего ока эйнзацштаба Розенберга, занимающегося сбором художественных ценностей, с оказией переправить домой. Отец остался очень доволен и намеками сообщал в письмах о баснословной цене добытого сыном.

Невесты, невесты… Создастся добропорядочная немецкая семья, увеличится капитал, а но ночам все так же будет сниться пропавшая красивая племянница польского ксендза пана Иеронима, тревожа воображение несбыточными мечтами. Куда она тогда подевалась?

Бергер утверждал, что Ксения оказалась связана с русской разведкой. Наверное, он и отдал тайный приказ о ее немедленной ликвидации. Люди старого лиса прекрасно умеют обделывать подобные скользкие дела — потом и черти концов не сыщут. Может, прямо спросить у него о судьбе Ксении, но дождешься ли ответа? Только поглядит на тебя холодными глазами и больше подожмет тонкие губы, выказывая молчаливое недовольство учеником и родственником.

Надеяться, что Ксения осталась жива, теперь уже просто глупо, а живые должны думать о живых. Однако как трудно заставить себя отрешиться от воспоминаний, все забыть — ее улыбку, глаза, тонкие чуткие пальцы, случившуюся из-за нее драку в кабаре «Турмклаузе», где его здорово выручил Тараканов, оказавшийся агентом русских. Иногда кажется, что с того времени минуло не почти три года, а целая вечность, и словно закрылась наглухо тяжелая дверь, навсегда отделив его от Польши сорокового.

Вполне возможно, в нем все еще во многом говорит уязвленная мужская гордость, ревность, что девушка предпочла ему Владимира Тараканова. Оберфюрер в порыве откровенности однажды признался, что Ксения оказалась связной русского разведчика, но они скрывали это под видом любовной интриги. Кто знает, правда или нет, теперь не проверить. Бергер способен на любую правдоводобную ложь, чтобы скрыть истину.

Французы правы, говоря: когда не имеешь того, что любишь, любишь то, что имеешь. Вот и он, не зная раньше Ксении, любил многих — дочерей помещиков и чужих жен, певичек и дам полусвета, светских кокоток и актрис кино. Особенно хороша, как помнится, была танцовщица из людного гамбургского кабаре — Ингрид. Как у нее выходила нога из платья — обутая в изящную туфельку на каблучке, стройная, туго обтянутая тонким шелковым чулком…

Здесь тоже есть с кем провести ночь — в госпитале работают немецкие медсестры, а изредка удается вырваться в большой город, но все не то. Если бы он никогда не знал Ксении!

Вернувшись к столу, Конрад аккуратно сложил и убрал письмо отца. Надо написать, чтобы он присылал фото претенденток — с женихами, тем более с хорошими партиями, сейчас в рейхе не очень, можно выбрать подходящее по финансовому положению и по внешним данным: не век же куковать бобылем, как любят говорить русские.

Заурчал стоявший на столе телефон. Сняв трубку и назвавшись, Конрад услышал голос Бергера.

— Зайдите ко мне. Немедленно, — и короткие гудки отбоя.

Что там еще приключилось? После обеда оберфюрер велел его не беспокоить, намереваясь поработать с бумагами, и вдруг приглашает!

Выключив приемник, Бютцов запер сейф и вышел. В коридоре ему попался Клюге, независимой походкой отправившийся к себе. Поприветствовав штурмбанфюрера, он вежливо уступил ему дорогу. Неожиданно обернувшись, Конрад поймал на себе испытующий взгляд личного телохранителя оберфюрера. Хотел спросить его, почему тот рассматривает спину начальства, но Клюге успел отвернуться и нырнул в дверь своей комнаты, предупредительно открытую Канихеном. Сейчас, наверное, по своему обыкновению, они откупорят бутылку и сядут играть в скат.

Бергер был в кабинете один. Жестом указав Конраду на кресло, он завел патефон и опустил на пластинку иглу. «Рунг шпильт ди гайзе, их танц мит дир унц швайге», — затянула певичка, сразу напомнив танцовщицу из кабаре Ингрид — легкую, изящную, с многообещающими и не обманывающими в своих обещаниях глазами. Зачем Бергеру музыка? Не хочет, чтобы их, даже случайно, могли подслушать? Но кто? Установку в замке спецтехники курировал сам фон Бютцов, и здесь ее нет!

— Клюге сегодня ездил в город, — садясь напротив Бютцова в кресло и раскуривая сигару, интригующе сообщил оберфюрер.

— Слушаю, — подобрался Бютцов.

— В Немеже твой давний знакомый Владимир Тараканов, — бросив в хрустальную пепельницу обгорелую спичку, обыденно сказал Бергер.

Конрад похолодел — неужели он своими воспоминаниями накликал появление призрака?! Ведь Тараканов убит им лично в сороковом году при переходе границы с Советами! Он сам всадил ему из снайперской винтовки пулю в спину и видел, как тот, падая на землю, сломался пополам от жуткой предсмертной боли. Неужели во время прогулки по парку оберфюрер не блефовал, но действительно знал, что русский разведчик жив? Что теперь может случиться, если тайна раскроется и всем станет известна давняя неудача фон Бютцова, столь тщательно замазанная и давно упрятанная им в архивы спецслужб? Можно ли надеяться на молчание Бергера, и что, черт бы побрал, означает появление здесь русского разведчика? И вообще, он ли это? Клюге вполне мог ошибиться.

— Тараканов? — придав своему лицу недоуменное выражение, переспросил Конрад, пытаясь выиграть время. — Тот, из Польши сорокового? Вы верите в переселение душ или в воскрешение из мертвых? Это же мистика!

Боже, как страстно он желал, чтобы неожиданный разговор оказался просто очередной проверкой, устроенной неугомонным, не устающим играть в секретные игры Отто! Но чутье разведчика подсказывало — нет, это не игры, не проверка, произошло действительно нечто страшное и непоправимое: Тараканов жив и он сейчас здесь, в Немеже!

Прийти он мог только с заданием от русских, снова умело спрятавшись за чужим прошлым, надежно скрывая свое настоящее лицо. Как его зовут теперь — Иванов, Пикульский, Цымбалюк, Мухаметджанов, Граве, Вольтрен? Свое настоящее имя знает только он да его руководители из советской разведки.

— При чем тут воскрешение, — недовольно проскрипел оберфюрер. — Русские разведчики или контрразведчики прислали своего инспектора. Значит, Грачевой, на которого мы все сделали ставки, действительно добрался до своих и уже рассказал им о тайне! Они проверяют, ищут, отправили сюда для выяснения опытного профессионала.

— Клюге мог обознаться, — хрустя пальцами, умоляюще поднял на Бергера глаза штурмбанфюрер. — Он не так хорошо знал русского разведчика, работавшего под именем Тараканова, мог ошибиться, прошло почти три года!

Оберфюрер усмехнулся и стряхнул наросший на конце сигары сизый столбик пепла.

— Клюге тоже профессионал. Он ехал на машине и случайно увидел вышедшего из костела Святой Терезы человека в темном плаще. Вы тоже прекрасно знаете — Тараканов питал просто-таки маниакальную страсть к разным храмам — действующим и заброшенным. Кстати, его странные исчезновения из разбитого костела в сгоревшей деревне так и остались загадкой.

— Дальше, дальше, — не в силах терпеть, поторопил оберфюрера Конрад.

— Улочка была узкая и короткая, — неспешно продолжал Бергер, — Клюге имел прекрасную возможность рассмотреть человека в темном плаще. Заметив приближающуюся машину, тот сунул правую руку в карман и быстро свернул в проходной двор. Но лицо его Клюге запомнил. Это Владимир Тараканов! Характерные надбровные дуги, походка, манера поворачивать голову, жест, каким он наверняка схватился за оружие… Нет, Клюге не мог обознаться.

— Бог мой, — прошептал побледневшими губами Бютцов. — Что же будет, если он попадется не нам?

Оберфюрер встал, сменил на патефоне пластинку, поставив мелодию медленного блюза. Вернувшись на свое место, похлопал ученика по колену:

— Все хорошо, мой мальчик!

— Теперь он не уйдет, — дернулся, как от удара, Конрад. — Я перерою весь город, но не выпущу его отсюда, пока самолично не зарою его труп! Или сожгу!

— Ну, ну, — остановил Бергер. — Не сходите с ума! Наоборот, нам теперь надо беречь его, как ангелам-хранителям, — легкая улыбка тронула губы Отто. — Ему необходимо дать возможность уйти и унести с собой нужную информацию. И только если этого не получится, уничтожать. Слава создателю, у Клюге хватило сообразительности не выскочить из машины и не броситься следом за русским. Не знаю, что тогда могло произойти. Вы знаете, как тот стреляет, — Бергер непроизвольно поглядел на шрам, оставшийся на голове Бютцова, — все могло рухнуть еще не начавшись.

— Но я не хочу верить! — расстегивая душивший его воротник, признался Конрад. — Не могу!

— Вспомните сводку противовоздушной обороны, где отмечался пролет неопознанного самолета, и донесения службы радиоперехвата, — откликнулся оберфюрер. — Несколько дней назад зарегистрировано усиление активности радиообмена со своими хозяевами лесных «хаустгриле» — проклятых раций-сверчков партизанских банд. С чего бы им так верещать в эфире? Значит, в лесу появились гости, которым необходимо постоянно сноситься с руководством, докладывая об обстановке, получая новые сведения и указания. А потом охрана складов замечает ночью подозрительное шевеление на минном поле, открывает огонь из пулемета, шарит прожектором, но никого не обнаруживает. Утром нет даже трупов. Не попали? Возможно, но кто-то же там ползал? Саперы проверяли — в минном поле сделан проход. Дальше неожиданная встреча на улочке, рядом с костелом Святой Терезы… Нет, это все звенья одной цепи, и Тараканов действительно здесь. Я могу поздравить вас, штурмбанфюрер, с успехом первой фазы операции «Севильский цирюльник».

— Что вы говорите?! — Конрад вскочил и заметался по кабинету под ироничным взглядом Бергера.

К черту, пусть смотрит, пусть иронизирует — письмо написано, а договориться с братом без Конрада не удастся. Теперь они связаны одной веревочкой, покрепче призрачных родственных уз, так мало значащих в смутное время. Надо думать что делать, а не приносить поздравления!

— Он хитер, как лиса, и дьявольски ловок, — остановившись перед оберфюрером, Конрад, как рефери на ринге, наклонившийся над отправленным в нокдаун боксером, начал выбрасывать пальцы, словно открывая счет секундам, — адски изворотлив и умен! Вы желаете его легко провести, когда он надул, как сопливых детей, всю абверкоманду Ругге, покойного начальника СС и полиции Байера вместе со всем его аппаратом и наружным наблюдением, а также нас с вами! Вспомните Польшу сорокового, Отто!

Бергер меланхолично поглядел на раскрасневшегося штурмбанфюрера, и тот под его долгим взглядом обмяк и опустился в кресло, вытирая потный лоб скомканным платком.

— У русских есть прелестная пьеса «Горе от ума», — злорадно хохотнул оберфюрер. — Видели или читали? Автора, кажется, зарезали в Иране? Он был дипломатом.

— Отто, ну при чем здесь девятнадцатый век и русский писатель Грибоедов, — почти простонал Бютцов. — Я совершенно не вижу никакой связи.

— Напрасно, мой мальчик, напрасно. Связь самая прямая — умный чаще склонен усложнять простые вещи и искать в них некий скрытый смысл, которого просто нет. В бытовых вопросах умного обмануть легче, чем дурака, согласны? Если мы имеем дело с уже хорошо известным нам противником, все несказанно упрощается. Можно с достаточной долей уверенности предположить, как он станет действовать, чему верить, а от чего испуганно шарахаться. Вот и попробуем сплести западенку, рассчитанную на «куриный» интеллект — хитрую, но внешне абсолютно незатейливую, чтобы он пошел в нее не задумываясь, надеясь нас переиграть и вновь обмануть. Но для этого нам надо знать все его контакты в городе и место пребывания, чем мы и займемся в первую очередь. Похоже, русские давно знают о нас и послали сюда именно Тараканова, рассуждая аналогичным образом. Не станем их заранее разочаровывать и настораживать.

Конрад потер ладонью лоб: кажется, старый лис и впрямь уже успел все досконально рассчитать и взвесить. Положиться на него? Не было случая, чтобы нюх подвел Бергера, вдруг и сейчас он окажется на коне, а в том положении, в какое попал его ученик, остается только держаться обеими руками за хвост кобылы учителя, надеясь выбраться из жуткой трясины тайных интриг. Попробуем?

— У Тараканова наверняка очень мало времени, — осторожно начал он развивать свою мысль. — Информация, принесенная Грачевым, сбежавшим из камеры смертников тюрьмы СД, слишком серьезна, чтобы русская разведка могла долго тянуть с ее проверкой.

— Тем более нам нельзя терять ни минуты, — тут же подхватил оберфюрер. — Немедленно в дело «Фройляйн», а то уже застоялась, как скаковая кобылка на конюшне. Пусть активизируется. И людей на улицы, на рынок, в каждый квартал — искать, перерыть весь город, но обнаружить его лёжку и взять под плотное наблюдение. Только предельно осторожно!

— Я понял, — Бютцов встал, одернул мундир.

— Не волнуйтесь, мы не дадим ему бесследно исчезнуть, как в сороковом, — успокаивающе улыбнулся Бергер. — А теперь работать, мой мальчик, быстро и продуктивно работать!

Глава 4

И.В.СТАЛИН Ф.РУЗВЕЛЬТУ

Уважаемый г-н Рузвельт, г-н Дэвис передал мне Ваше послание.

Я согласен с вами, что этим летом — возможно, еще в июне месяце, — следует ожидать начала нового крупного наступления гитлеровцев на советско-германском фронте. Гитлер уже сосредоточил против нас около 200 немецких дивизий и до 30 дивизий его союзников. Мы готовимся к встрече нового германского наступления и к контратакам, но у нас не хватает самолетов и авиабензина. Сейчас, конечно, невозможно предвидеть всех военных и других шагов, которые нам придется предпринимать. Это будет зависеть от развития дел на нашем фронте. Многое будет зависеть также от того, насколько быстрыми и активными будут англо-американские действия в Европе.

Я упомянул об этих важных обстоятельствах, чтобы объяснить, почему мой сегодняшний ответ на Ваше предложение насчет нашей встречи не может быть сейчас вполне определенным.

Я согласен с Вами, что такая встреча необходима и что ее не следует откладывать. Но я прошу Вас должным образом оценить важность изложенных обстоятельств именно потому, что летние месяцы будут исключительно ответственными для советских армий. Не зная, как будут развертываться события на советско-германском фронте в июне месяце, я не смогу уехать из Москвы в течение этого месяца. Поэтому я предложил бы устроить нашу встречу в июле или в августе. Если Вы согласны с этим, я обязуюсь уведомить Вас за две недели до дня встречи, когда эта встреча могла бы состояться в июле или в августе. В случае, если бы Вы после моего уведомления согласились с предложенным мной сроком встречи, я прибыл бы к месту встречи в установленный срок.

Что касается места встречи, то об этом сообщит Вам лично г. Дэвис.

Я согласен с Вами по вопросу об ограничении количества Ваших и моих советников.

Благодарю Вас за то, что Вы прислали в Москву г-на Дэвиса, который знает Советский Союз и может объективно судить о вещах.

С искренним уважением

И. СТАЛИН

26 мая 1943 года.

* * *

Черную язву пепелища на месте дома три Павел Романович увидел сразу же, как только вышел на Мостовую улицу — тихая, зеленая, с мощенными плиткой тротуарами и булыжной проезжей частью, она петляла позади площади с торговыми рядами, навевая ощущение сонного покоя и легкой грусти. Старые липы, покрывшиеся темно-зеленой листвой, аккуратные домики, чистенькие крылечки, водоразборные колонки и высокое голубое небо с ярким диском солнца — даже не верится, что кругом война и здесь, в таком тихом городке, хозяйничают оккупанты.

Неспешно шагая по плиткам тротуара, Семенов поглядывал по сторонам — он решил пройтись разок-другой вдоль Мостовой, чтобы вписаться в окружающую обстановку, попытаться определить, не проявляет ли кто к нему, так нежданно появившемуся здесь, повышенного интереса и, главное, с кем можно переговорить, потихоньку подводя пересуды к случившемуся несколько месяцев назад пожару.

Вдалеке темной тенью на фоне неба торчали башни костела. В Немеже вообще куда не пойди, отовсюду видно костелы — население такое набожное, или польские паны, долгие столетия владевшие этим городком, специально насаждали полную покорность ксендзам? Стены домов рядом с пожарищем немного закопченные, грязные от сажи, и крыша на одном из них слегка обгорела. И, как назло, никаких заведений, куда можно заглянуть, не вызывая подозрений, — только лавчонка мелкого торговца да аляповатая, издалека бросающаяся в глаза вывеска холодного сапожника.

Тротуар привел к перекрестку. Бросив взгляд на фанерную табличку с выцветшей от непогод надписью, Павел Романович прочел: «Берлинерштрассе». Постоял немного, потом повернул обратно, зорко оглядывая прохожих.

Нет, никто из них не вызывает подозрений, однако маячить на почти пустой в этот час улице всe равно не стоит. Ну сколько раз он еще сможет здесь прогуляться — два, три, а потом, что делать потом? Если бы обладать волшебным даром проникать в прошлое, возвращать минувшее и становиться свидетелем давно случившегося! Сколько тайн тогда было бы раскрыто.

Как бы чудесно сейчас подглядеть, отчего вдруг возник пожар на явке, указанной погибшим переводчиком Сушковым своему однокамернику Семену Слободе, увидеть обитателей сгоревшего дома, их гостей, друзей и недругов. Вот бы скользнуть невидимой тенью под еще не успевшую провалиться от жаркого огня крышу и услышать разговоры, запомнить лица…

Жаль, что человеку такое не дано, не может он повернуть вспять время, заставить его служить себе. Что было — то было, а что было — безвозвратно прошло!

Щурясь от льющего в глаза солнца, Семенов снова оглядел улицу: все именно так, как описывал ему Осип Герасимович — липы, лавчонка торговца, домики. И ни в одну дверь не постучать, не поздороваться с хозяевами, не расспросить их о происходивших событиях. Зайти разве к сапожнику?

Перейдя на теневую сторону, он направился к сапожной мастерской, прикидывая, как бы половчее заговорить о пожаре — неизвестно, сколь разговорчив хозяин. Принято считать, что наиболее говорливы парикмахеры, а вот как обстоит дело с сапожниками? Про них чаще слышишь: «пьет, как сапожник», а о склонности к беседам народная мудрость умалчивает.

Толкнув давно не крашенную дверь, он очутился в заваленной старой обувью комнате. Посредине, за самодельным верстаком, зажав между покрытых линялым фартуком колен сапожную лапу с надетым на нее ботинком, сидел хозяин, держа губами деревянные шпильки. Вынимая их по одной, он ловкими и точными ударами молотка вгонял острые кусочки дерева в прохудившуюся подметку.

Бросив на клиента равнодушный взгляд из-под замотанных суровой ниткой круглых очков в простой железной оправе, сапожник вытянул шею и скользнул глазами по обуви пришедшего. Видимо, беглый осмотр его вполне удовлетворил — есть надежда немного подзаработать на этом дядьке, заросшем клочковатой щетиной.

— Пану нужен срочный ремонт? — вынув изо рта гвозди, поинтересовался сапожник и тут же быстро добавил: — С ноги работа дороже.

Семенов согласно кивнул и присел на указанный хозяином табурет, расшнуровывая ботинки. За свою обувь он не боялся — ботинки польского довоенного производства, в меру поношенные, со сбитыми набойками на каблуках. Именно такие, какие могут быть у человека его положения: средних лет провинциала, не отличающегося особым достатком и не занимающегося коммерцией или спекуляцией.

Разглядывая обувь клиента, сапожник огорченно покачивал головой, ковыряя черным ногтем истончившуюся подошву и стесанную резиновую набойку на каблуке.

— Можно, — наконец сказал он, — нового товара нет, чтобы поставить пану, но отыщем на старом что поцелее. Согласны? Сейчас вообще тяжело с товаром, — вздохнул он, перебирая лежавшие возле него изношенные туфли и сапоги. — Приходится выкраивать, выворачиваться. Пан намерен платить натурой или марками? Я имею в виду оккупационные.

— Марками, — разочаровал его Павел Романович, уже знавший, что в городе предпочитают натуральный обмен, особенно когда в виде расхожей валюты выступают хлеб, сало, табак или, на худой конец, картошка.

— Да, пан, в интересное время мы с вами имеем честь жить, — отдирая клещами набойки, продолжил сапожник. — Вы к нам издалека, простите великодушно за праздное любопытство?

— Не очень, — улыбнулся Семенов. Молчать не стоило, надо поддерживать завязавшуюся беседу. — Хочу здесь решить некоторые дела. Хозяйство! Какое бы время ни было, а есть надо. Все хотят питаться: я сам и другие люди.

— То так, — немедленно согласился сапожник. — В деревне, а я вижу, пан селянин, все же легче, чем в городе. Огороды, скотина. Но и прийти из лесу могут или с города наехать, и все забрать. Однако могут не наехать и не прийти. А в городе? Налог плати, все дорого на базаре, не подступишься… Холера ясна! — выругался он, оцарапав палец.

— В деревне тоже не сладко, — разглядывая выцветшие обои и керосиновую лампу под жестяным абажуром, возразил Павел Романович. — Продукты надо сдавать властям, сеять, пахать, а работать кому? Одних побили, другие утекли кто куда. От новины до новины едва-едва дотянешь, да и то далеко не всегда.

Поглядывая в окно, он ждал момента, чтобы спросишь о сгоревшем доме. Сапожник, похоже, страдал молчаливостью и, по всей вероятности, давно здесь обосновался. Помнится, Осип Герасимович говорил, что еще до пожара здесь уже работали сапожная мастерская и лавка мелочного торговца. Если тут ничего не удастся узнать, придется направиться за покупками и попытать счастья там. Не то чтобы он не доверял проверке, проведенной людьми Колесова, но хотелось все поглядеть самому — по возвращении придется держать ответ.

— Пан думает, в дом попала бомба? — перехватив его взгляд, усмехнулся сапожник. — Нет, пусть пан так не думает, нас не бомбили. Зачем им кидать бомбы на наш городок? Россияне уходили быстро, а немцы так же быстро наступали. Прогремели танки, пробухали пушки — и уже другая власть. То случился пожар, проше пана. Большой пожар.

— Кто сгорел? — почесывая одной ногой другую, лениво поинтересовался Семенов, стараясь выглядеть любопытным обывателем, охочим до любых новостей: лишь бы нашлось потом, что рассказать в своей деревне после возвращения из города. И тут же ему пришла в голову другая мысль: стал бы местный селянин тратить деньги на ремонт обуви? Шут его знает, но теперь уже поздно давать обратный ход.

Придется ему жестоко поторговаться при расплате за работу, тем более что заранее цену не обговаривали, а что здесь почем, хорошо известно.

— Болтали, старуха сгорела, хозяйка, — принимаясь за второй ботинок, мотнул головой в сторону окна сапожник. — Жила с постояльцем или родственником.

— Тот тоже сгорел?

— Ни, милостивый пан, спасла Пресвятая Дева Мария, — сапожник небрежно перекрестился на католический манер, и Павел Романович последовал его примеру. — Или святой Церкви заступник и оборонитель наш от пожаров вовремя увел его. Одна старуха и сгорела. А постоялец ее пропал.

— Бывает, — равнодушно откликнулся Семенов. — Сейчас это недолго. Был человек и нету.

— Я не про то. Просто ушел и больше не вернулся. Загинул альбо нет, не знамое дело. Тут, да будет известно пану, другие события происходили. Немцы какого-то смертника искали, листовки клеили, дома обыскивали. Чего уж пожар? Так и хватали на улицах всех подряд.

— Нашли?

— Кто их знает, — рассудительно ответил сапожник, подавая готовую пару клиенту. — Разве ж они нам об этом скажут? Россияне на самолетах стали летать, станцию бомбами забрасывали, вот то, я скажу пану, был пожар! Упаси Пресвятая Дева от такого. А это, — он пренебрежительно отмахнулся в сторону окна, — по сравнению со станцией, тьфу, мелочевка. У вас летают?

— Больше ночами, — завязывая шнурки, нехотя сказал Семенов. — Гудят в темноте, поди разбери, чьи аэропланы. Сколько я должен?

Торговался он азартно, взывая к совести сапожника и призывая в свидетели пана Езуса, клянясь здоровьем родни и своим собственным. Наконец сошлись. Отсчитав сапожнику мятые засаленные бумажки и мелочь, Павел Романович попрощался и вышел. Проходя мимо окна мастерской, заглянул в него — сапожник опять набрал полон рот деревянных шпилек и вгонял их одну за другой в подошву надетого на лапу ботинка.

Итак, ничего нового узнать не удалось, но и прежняя информация не опровергнута, а получила еще одно подтверждение. Стоит ли заходить и к мелочному торговцу? Пожалуй, нет. Проверимся как следует, и обратно, — еще надо посидеть с биноклем на чердаке дома Осипа Герасимовича, понаблюдать за замком…

Когда за окном мелькнула голова клиента, ремонтировавшего ботинки, сапожник даже не повернулся в его сторону. И только выждав несколько минут, пока тот отойдет подальше от мастерской, сапожник сорвался с места и кинулся в соседнюю комнату.

Плотно притворив за собой дверь, он распахнул дверцы стенного шкафчика. Там на единственной полке стоял телефонный аппарат — странная для бедной мастерской холодного сапожника вещь, никак не вязавшаяся с окружающей обстановкой.

Не попадая от волнения пальцем в дырки наборного диска, сапожник торопливо завертел его. Занято, черт бы их побрал! Постучав по рычагу аппарата и услышав долгий гудок, он вновь набрал знакомый номер. Свободно!

— Четырнадцатый! — крикнул он в трубку. — Это четырнадцатый. У меня только что был крайне подозрительный тип. Интересовался сгоревшим домом и его обитателями. На польском говорит с легким восточным акцентом. Небритый, щетина примерно трех-пятидневной давности, рыжеватая, клочками. Одет в поношенный темно-серый костюм и коричневые ботинки со шнурками, на голове коричневая кепка с большим козырьком. На вид можно дать лет сорок пять — сорок семь, среднего роста, нормального телосложения, особых примет не имеет. Вышел несколько минут назад и направился в сторону Берлинерштрассе… Понял вас. Он не мог далеко уйти.

Положив трубку, сапожник закрыл дверцы шкафчика и достал из кармана брюк пачку сигарет. Чиркнув зажигалкой, прикурил и, довольно улыбаясь, вернулся к верстаку. Долго же пришлось ждать такого гостя, какой пожаловал сегодня. Уже начала таять надежда, что он вообще сюда пожалует. Ничего, теперь ему некуда деться — через десяток минут возьмут под наблюдение и выяснят, откуда залетела этакая любопытная птичка. Если любопытный действительно вульгарный сельский болван, это одно, ну а если…

Чутье подсказывало: он не просто любопытный! Сегодня господин начальник СС и полиции может остаться доволен, в расставленных сетях забилась крупная рыба. Только бы она не ушла! Только бы в сетях не оказалось прорехи!..

* * *

По дороге на явку Павла Романовича все время не покидало чувство внутреннего беспокойства, некоего дискомфорта души, потери равновесия в расположении духа. Прислушиваясь к собственным ощущениям, он медленно шел по улицам, неожиданно сворачивая в переулки и держа направление на торговую площадь — если все нормально, то именно оттуда он и вернется на явку.

Прохожих мало, нет витрин магазинов, глядя в стекла которых можно попробовать обнаружить хвост слежки, поэтому приходилось петлять, поворачивать обратно, вглядываясь в лица идущих навстречу.

Зудящее чувство близкой опасности не проходило — наоборот, оно даже несколько усилилось. Семенов никогда не был склонен к мистике, но привык полагаться на собственную интуицию — у профессионалов, постоянно имеющих дело с опасностью, сигнал тревоги срабатывал на уровне подсознания: еще не успел все как следует осмыслить, переварить и разложить по полкам, а внутри уже зуммерит, сигнализируя — что-то не так! Нечто, пока не выявленное, изменилось, нарушило привычную картину… Но что? Надо срочно выяснять, прежде чем отправляться на партизанскую явку, где они обосновались.

Сдерживая возникшее желание ускорить шаг, Павел Романович зашел в первый попавшийся двор, отыскал будку деревянного туалета, вошел в нее и прикрыл за собой дощатую дверь. Брезгливо отогнав от лица жирных мух, слетевшихся на запах нечистот, приник к щели, наблюдая за подворотней.

Буквально через минуту во двор заглянул невзрачный мужчина в черном пиджаке. Юрко обежал главами постройки и окна дома, повертелся немного на одном месте и вышел, убедившись, что двор не проходной.

Лоб у Семенова сразу стал мокрым. Достав из кармана брюк носовой платок, он снял кепку и вытер лицо: «Вляпался ты, Паша!»

Однако быстро они отреагировали на посещение сапожника, если, конечно, он не ошибается. Неужели явка на Мостовой давно провалена и немцы посадили напротив нее своего наблюдателя, обеспечив его связью, а теперь, спустя значительное время после гибели Прокопа и сгоревшей на пожаре старухи-хозяйки, не сняли наблюдения, выжидая, не появится ли кто-нибудь из леса или даже с той стороны фронта? Дела…

Если сапожник агент немцев, то визит незнакомца не мог у него не вызвать подозрения — городок невелик, ремонтируют обувь преимущественно свои, а тут вдруг появляется чужак. Стоит его проверить? Вне всякого сомнения. Другие клиенты наверняка уже давно установлены и проверены, выяснено, кто они и где живут, все их связи в городе, места работы и основной источник существования. Теперь это попытаются сделать в отношении залетного чужака.

Значит, у них, надо полагать, нет пока цели задержать его? Скорее всего, им интереснее, чтобы он привел их за собой к явке, показал свою берлогу, а уж они не упустят возможности плотно обложить ее, выставить наблюдение за каждым входящим и выходящим из дома. Этого допускать нельзя.

Потрогав рукоять спрятанного под одеждой ТТ, Павел Романович невесело усмехнулся — открывать пальбу и взбудоражить всех немцев? А вдруг он все же ошибается и следом за ним во двор заскочил совершенно случайный прохожий? Надо выйти из затхлой будки и проверить: если опять на глаза попадется мужчина в черном пиджаке и потащится следом, то дело швах, а если нет, то вытащил счастливый билетик у шарманщика судьбы, получил возможность еще немного потоптать грешную землю, прежде чем она навсегда сомкнется над тобой.

Это что же получается — он, Пашка Семенов, может больше никогда не вернуться в старый домик во Владимире, где живет его мать, приютившая на лихое время жену сына с малыми детьми? И никто никогда не узнает, как он погиб в далеком Немеже, уводя немцев от партизанской явки Осипа Герасимовича?

Да нет, чушь какая-то! Наоборот, надо обязательно оторваться от возможного преследования, вернуться на явку и все рассказать Антону — если на Мостовой, три произошел провал, то многое предстает в совершенно ином свете. Однако люди Колесова проверяли, но ничего не обнаружили. Почему?

Не обращались к сапожнику, не попадались ему на глаза, или тогда, во время проверок, тот еще не открыл мастерскую? А может быть, посланцам Колесова и городским подпольщикам просто чудом удалось избежать западни? Не исключено, что их специально отпустили до поры до времени, накрыв колпаком наружного наблюдения. Тогда сохранение долго находившейся на консервации явки Осипа и его жены тем более важно — немцы о ней ничего не должны знать.

Господи, сколько вопросов сразу, а тут еще мужик в черном пиджаке!

Ну, надо на что-то решаться, не век же стоять в вонючей деревянной будке деревянного туалета! Но выходить так не хочется, так не хочется… Попробовать выломать доски и перелезть через забор, а потом дворами выбраться на соседнюю улицу и, запутав следы, убраться подобру-поздорову на окраину, под защиту затхлых трущоб Таракановки?

Хорошо, предположим, он уйдет, а вопрос с сапожником и возможной слежкой останется невыясненным? Где гарантия, что его ведет только «черный пиджак», вдруг уже обложили весь квартал, перекрыли входы-выходы и не выпустят из рук желанную добычу? Нет, прямо и откровенно его не станут гнать по городу, им, наоборот, желательно, чтобы он ничего не заметил. Попробовать на этом сыграть?

Проверив оружие, Павел Романович еще раз вытер лицо платком — нервишки-то шалят, вон, и ладошки стали влажные, стареешь Павлик, — и, решившись, покинул деревянную будку.

Ноги показались чужими, непослушными, словно на каждой висело по пудовой гире, не дающей сделать ни шагу — оказывается, успел сродниться с белым светом, так привык жить и дышать, что даже и помирать тебе не хочется… Кто только придумал войны, разделение людей на государства и нации, хитрые и мудреные смертельные схватки разведок, ненависть и бесчеловечность? Почему люди не могут жить, как братья? Вечно что-то им мешает понять друг друга и относиться к остальным с должным уважением, признавая их право на мир и покой в собственном доме. Но раз нет мира и покоя, а враг уже пришел в твой дом, то деваться некуда. Иначе зачем же ты стал чекистом, Семенов?

Помнишь, в девятнадцатой году тебе, тогда еще совсем юному безусому рабочему пареньку, комиссар предложил пойти работать в ЧК, объяснив, как нужны грамотные преданные делу революции бойцы, готовые не щадя жизни защищать завоевания народа в борьбе с тайными врагами.

— Дело добровольное, Паша, — сказал комиссар, — можешь остаться в Красной армии, никто не осудит. Если вдруг попадешься белым, простого красноармейца могут и пощадить, а чекисту верная смерть. Молодой ты еще очень, подумай. Служба там не простая, многого от тебя потребует.

Долго Павел не раздумывал — ему подарили карабин, с которым он воевал, и направили в особый отдел: как оказалось, всего-навсего писарем. С оружием было тяжко, но комендант выдал ему офицерский наган-самовзвод и разрешил оставить карабин. Так и стал Семенов чекистом. Потом служил на границе, в Туркестане боролся с басмачеством, учился в погранучилище, приехал на западную границу в разведотдел, овладел чужими языками…

Поглядев на солнце, Павел Романович подмигнул ему и, поправив кепку, вышел на улицу. Вроде никого.

«Так, — мысленно восстанавливая в памяти план города, прикинул он, — сейчас пойдем на торговую площадь, поглядим, кто увяжется следом, а потом надо двигать к оврагам, в противоположную сторону от Таракановки. Помотаю их, но не до комендантского часа, а, паче чаяния, не получиться оторваться — придется расставаться с буффонадой и стрельбой. Не хотелось бы, конечно, однако ребята могут попасться настырные, опытные, не желающие понять моего искреннего стремления к одиночеству».

«Черный пиджак» поджидал у перекрестка. Равнодушно повернувшись спиной к приближавшемуся Семенову, он делал вид, что с огромным интересом читает прилепленные на стене объявления комендатуры. Впереди из узкого переулочка выплыла пара — довольно молодая женщина с сумочкой на ремешке и средних лет мужчина в поношенной серой шляпе. Еще двое?

Оглянувшись, Павел Романович заметил сзади молодого парня в потертой кожаной куртке, быстро отвернувшегося, когда он на него посмотрел. Значит, четверо? Боятся его потерять и берут в «коробочку»? Поглядим.

Свернув к торговой площади, Семенов побрел между рядами, приглядываясь к немудреным товарам и не забывая присматривать за своими опекунами. На рынок за ним последовал только парень в куртке — надо полагать, остальные заняли позиции на выходах с площади, выжидая, куда он направится. Что ж, не стоит их сильно томить ожиданием.

Словно вспомнив вдруг о важном деле и недостатке времени, Павел Романович поспешно пересек площадь и почти побежал по улице. И тут же из подворотни вновь появилась парочка — серая шляпа и дама с сумкой на ремешке. Плотно обложили!

Убавив шаг, Семенов опять оглянулся — позади, стараясь держаться за спинами редких прохожих, меланхолично плелся «черный пиджак». Парня в куртке не видно, но можно быть уверенным — он поджидает впереди или страхует «черный пиджак» на тот случай, если объект наблюдения задумает повернуть назад. А что если действительно попробовать? Повернуть, выйти на Мостовую, заглянуть к сапожнику… Нет, бредишь, Павлик, нечего тебе там делать. Дуй вперед, тяни их подальше от Таракановки, веди к знакомым кварталам с проходными дворами. К оврагам нет смысла тащиться — они предпримут какие-то меры, чтобы не дать забраться туда, а сразу перестрелять четверых вряд ли удастся, хоть один, но успеет обнажить ствол и вступить в перестрелку. Нельзя рисковать. Итак, пытаемся оторваться в центре.

Немцы вели его спокойно, особенно не мозолили глаза, не надоедали, но и не отпускали далеко. Все время меняясь местами, они пытались создать видимость, что Семенов их не интересует, но тот уже все давно понял и сделал необходимые выводы. Раскусить тактику немецких наружников не составляло особого труда — приказано не упустить, — и они старались, увеличивая расстояние между собой и объектом слежки на малолюдных улицах и вновь подтягиваясь ближе на более оживленных.

Попетляв по переулкам и испробовав пару проходных дворов, Павел Романович понял — просто так уйти ему не дадут. После каждого его рывка в проходной двор среди прохожих неизменно оказывался либо «черный пиджак», либо парень в старой потертой кожаной куртке.

Кислая история. Неужели они действительно считают, что остаются незамеченными? Или им глубоко плевать на это и они с нетерпением ждут, пока он потеряет голову, засуетится, наделает глупостей и приведет их к явке? Рассчитывают на небольшое пространство городка, ждут, пока объект начнет второй круг — до сего времени он еще ни разу не провел по одной и той же улице, и они не насторожились, полагая, что идут по самому свежему следу? Прекрасно, пусть остаются в счастливом неведении. Если ему удастся задуманное, то изменить внешность ничего не стоит — пусть потом попробуют его опознать, а уж он-то их запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Ага, вот и нужный дом. Пройдем мимо него, свернем за угол, где расположены магазин и небольшая пивная. Есть ли около них велосипед? Время близится к вечеру, в магазине и в пивной, где подают бодяжное, прогорклое пиво по бешеным ценам, должны быть посетители, для которых основным видом транспорта служит двухколесная машина, движимая мускульной силой собственных ног. Извозчик не подойдет — его надо еще найти и поймать, к тому же это лишний след. Да и много ли в Немеже извозчиков осталось?

У стенки стояло несколько велосипедов. Некоторые с замками на цепях, видимо, принадлежащие завсегдатаям, решившим задержаться в пивной. Плохо, если к моменту его нового появления здесь останутся только эти велосипеды — тогда придется полагаться только на собственные ноги, а улица, уводящая к предместьям, длинная. Правда, хорошо, что она идет под гору — есть шанс.

Вернувшись, Павел Романович чуть не столкнулся нос к носу с парнем в куртке. Не подав виду, прошел равнодушно мимо него и свернул во двор дома. Интересно, кто из них потащится следом? Скорее всего, «черный пиджак» или парень в куртке. Тогда «серая шляпа» и женщина останутся ждать на улице. По всем правилам — а немцы педанты в соблюдении инструкций, — они не двинутся с места, пока вошедший следом за объектом наблюдения агент не вернется. Это дает несколько минут свободы.

Найдя нужный подъезд, Семенов вошел в него и притаился за дверью — только бы не появился кто-нибудь из жильцов, на свое несчастье вздумав не вовремя выйти из квартиры.

Кто-то остановился по другую сторону двери, потоптался в нерешительности и осторожно потянул за ручку. Павел Романович достал оружие.

Лицо у «черного пиджака» сделалось сразу же мучнисто-бледным, как только он увидел направленный ему в живот ствол. Лоб его покрылся мелкими каплями пота, струйками скатывавшегося по щекам, кадык в широком вороте рубахи нервно задергался.

— Тихо! — приказал ему на немецком Семенов. — Пошел наверх!

«Черный пиджак» на негнущихся ногах шагнул к лестнице и начал медленно, как во сне, подниматься. Павел Романович последовал за ним, чутко прислушиваясь, не идет ли еще кто со двора. Тянуть нельзя — немец сейчас опомнится и придет в себя от неожиданности, а находясь на ступеньках выше, он имеет некоторые преимущества для нападения на своего конвоира, особенно когда придется проходить через лестничные площадки.

Более не раздумывая, Семенов резко ударил идущего впереди немца рукоятью пистолета по затылку. Благо, тот был невысок ростом. Добавив для верности еще разок, он взвалил тяжелое тело на плечо и побежал по лестнице наверх.

Скорее, скорее, на площадку третьего этажа, где через коридор можно перейти в другой дом с замечательным чердаком, выводящим на чердак третьего дома. Только бы никто не вышел на площадку и не увидел его со страшной ношей на плечах. Скорее!

Вот и коридорчик — полутемный, пахнущий неистребимой кошачьей мочой и кислой капустой, — скорее дальше! Черт, маленький вроде бы немец, а тяжелый, зараза, отожрался на дармовых харчах.

Здесь его бросать нельзя — потом неизвестно, что сделают с жильцами дома. Впрочем, что сделают немцы, обнаружив труп сотрудника тайной полиции, предугадать совсем нетрудно.

Наконец-то и дверь чердака! Дверью ее назвать можно только с большой натяжкой — фанерная перегородка, которую ничего не стоит выбить сильным ударом ноги. Готово! Спасибо Осипу Герасимовичу, познакомившему с секретами городских кварталов.

Куда деть немца? Что у него в карманах? Жетон полиции, оружие, сигареты, бумажник — разберем все потом, сейчас быстро вывернуть его карманы и переложить их содержимое в свои. Куда его?! Время идет, неумолимое время, и еще неизвестно, что ждет впереди.

Заметив старый, с облупившейся краской, противопожарный ящик с песком, Семенов откинул его крышку и свалил туда тело. Сразу стало легче дышать. Со стуком упала крышка ящика, а он уже бежал к выходу на соседний чердак. Скорее, скорее!

Ноги, забыв про тяжесть в момент выхода из деревянной будки туалета, отсчитывали ступеньку за ступенькой вниз. Вот и дверь подъезда, выводящая на улицу. Некогда глядеть по сторонам — давно не стриженный парень в сером свитере открывает замок своего велосипеда. Остальные на замках. Не везет, придется потратить еще несколько секунд.

Подскочив к парню, Семенов рубанул его ребром ладони по шее и, схватив велосипед за руль, побежал с ним под горку, на ходу вскочив в седло. Мимо замелькали дома, шины подпрыгивали на булыжной мостовой, коротко свистнул в ушах ветер и вместе с ним долетел хлопок пистолетного выстрела.

Заметили, сволочи? Но даже если у вас есть машина — не догоните! Поворот в переулок, а дорога все под горку, еще поворот, теперь во двор, бросить велосипед и — через дощатый забор.

Осклизаясь на грядках чужого огорода, политых к вечеру заботливыми хозяевами, Павел Романович перемахнул еще через один забор и побежал садом. Сердце билось глухо и неровно, пот заливал глаза, и Семенов на бегу вытирал его ладонью, слизывая скатившиеся соленые капли с губ.

Калитка, переулок, проходной двор, опять забор и знакомый овраг. Теперь можно перейти на шаг. Неужели действительно все, неужели ушел? Стоит провериться еще разок…

* * *

На явку Семенов вернулся поздно ночью — грязный, усталый до дрожи в коленях, голодный, — он ввалился в горницу и тяжело опустился на лавку у стола. Его ждали. Сидя под образами, покуривал Волков, скрывающий свое беспокойство, нервно ходил по домотканым половикам Осип Герасимович, его жена возилась у печи, без толку переставляя горшки и чугунки.

— Поешьте, — поставила она перед Павлом Романовичем тарелку с жареной картошкой. По оккупационным временам пища лакомая и сытная, особенно весной. Положила рядом с тарелкой кусочек серого эрзацхлеба.

— Подкрепись, — кивнул Антон, — потом поговорим.

Семенов молча поел, свернул цигарку и начал рассказывать о визите к сапожнику, метаниях по городу и уходе от немецкого наружного наблюдения.

— Явка на Мостовой могла быть провалена еще до побега Слободы, — закончил он. — Теперь они знают, что мы в городе.

— Знают, — задумчиво повторил Волков, вертя в пальцах полицейский жетон на тонкой цепочке. — Боюсь, что и обо мне тоже знают. Не нравится мне встреча с темной машиной у костела, а тут ко всему прочему и твои сегодняшние приключения.

— Есть еще одна не слишком приятная новость, — сообщил Осип Герасимович. — Передали, что хутор, на котором находился маячок, принявший беглеца по рекомендации погибшего Прокопа, тоже сожжен. Разведчики ходили, проверили. Никто не уцелел. Теперь, после столкновения с немцами, надо ждать усиления режима в городе. Работать станет сложнее.

Елизавета, жена Осипа, убрала грязную посуду и ушла к себе. Мигала на столе коптилка с самодельным фитилем, тихо шуршали за печкой рыжие тараканы, шумел за окнами ветер, сгоняя к Немежу дождевые тучи, обкладывая город пеленой затяжного дождя, пряча за облаками звезды и холодную белую луну.

Трое сидевших за столом мужчин молчали. Помощи ждать не приходится — отряды партизан далеко в лесах, в город им хода нет, а опереться на помощь подполья во всех вопросах невозможно. Враг сейчас сильнее и многочисленнее, но надо перехитрить его, заставить отказаться от наступления и принять оборону от горстки чекистов-разведчиков и подпольщиков, вынудить метаться в поисках решений для ответа на их неожиданные действия. А город мал, каждодневно придется ходить по одним и тем же улицам, встречаться с людьми, преимущественно знающими друг друга — если не лично, то хотя бы в лицо.

«На это и рассчитывал Бергер, — подумал Антон. — Развернуться тут негде, кругом наткнешься на его людей и получишь только то, что он милостиво соизволит тебе дать. В любой момент он хочет контролировать обстановку, распоряжаясь твоей жизнью и смертью. Как только ему покажется, что ситуация стала неуправляемой, он обрушит на город всю силу полицейского и эсэсовского аппарата, битком набьет тюрьму, прочешет кварталы, устроит облавы, массовые аресты, а потом со спокойной душой начнет разбираться на допросах, кто и какую роль играл в подполье… Об этом свидетельствуют сожжение деревни и уничтожение хутора, на котором останавливался и получил помощь Слобода. Можно предположить, что и другие пункты его маршрута теперь немы, поскольку их просто-напросто более не существует.

Тактика „выжженной земли“, столь любимая оберфюрером и его учеником фон Бютцовым. Строят загон, готовясь погнать чужих разведчиков к нужному результату? Но к какому? Почему они уничтожили все следы? Ответа два — либо Слобода понес дезинформацию, рассчитанную на длинную политическую интригу, либо немцы действительно прокололись, недоглядели и допустили утечку важных сведений, а сейчас выворачиваются, напуская туману, заставляя нас не верить Слободе и принесенным им сведениям. Но мы должны установить истину, как бы трудно это ни оказалось и чего бы это нам ни стоило».

— Обмозговать все надо как следует, — нарушил затянувшееся молчание Волков. — Пока могу сказать одно: придется разделиться. Другого выхода не вижу.

— Как? — повернулся к нему Павел Романович. — Как делиться?

— Вот и подумаем, как, — улыбнулся Антон. — Поделим работу и разойдемся по разным явкам. Надеюсь, Осип Герасимович найдет нам еще одну надежную квартирку?

— Постараемся, — вздохнул хозяин. — Трудно, конечно, но постараемся. Есть у меня один хороший человек, гробы для немцев делает. Не побрезгуете?

— Не побрезгуем, — успокоил Семенов. — Где он живет?

— Почти в центре. Квартира удобная, с черным ходом в проходной двор. Другой вход через парадное с улицы. Сын у него в партизанах, но об этом никто не знает. Считают, что пропал без вести в начале войны, а он не разубеждает. Живет вдвоем с женой, оба помогают мне, и знаем друг друга давно, с детства. Кто туда пойдет?

— Наверное, я, — отозвался Волков. — Приятелю моему, — он кивнул на Семенова, — нет резона в центре поселяться, особенно после сегодняшнего случая. И вот еще что, дорогой Осип Герасимович, пора искать надежные и безопасные пути выхода из города. Возвращаться через минное поле нет желания, да и открыта эта дорога только ночью. Опять же нет гарантий, что теперь немцы не выставят там посты или не проложат маршрут для патруля. Поищите?

— Обязательно, — заверил хозяин, провожая гостей в отведенную им комнату.

Улегшись на кровати, долго курили. Семенов еще раз во всех подробностях рассказал товарищу о происшествии, а тот поделился с ним своими сомнениями.

— Не веришь в измену? — шепотом, чтобы не услышали хозяева, спросил Павел Романович.

— Моей веры или неверия мало, — помолчав, горько сказал Антон. — Нам дано задание принести точный ответ, исключающий любые сомнения. Как мне кажется, господа Бергер и Бютцов такой ответ для нас заранее приготовили и только ждали, пока мы за ним придем. Самое страшное, Паша, что ответ они могут дать самый что ни на есть правдивый. А у нас ему не поверят!

— Думаешь, сыграют от обратного? — приподнявшись на локте и вглядываясь в темноту, туда, где лежал Волков, встревоженно спросил Семенов.

— Они нас тоже неплохо изучили. Будем надеяться, что сегодня тебя приняли за партизана или подпольщика. Но почему около этой явки, даже давно сгоревшей, оставлен пост немецкого наблюдения? Сапожник мог там сидеть не один, рядом могли гулять наружники, специально выделенные для выявления незнакомых людей, проявляющих интерес к пожарищу. Почему Бергер и Бютцов не жалеют на это сил? Почему и как, если Слобода ими не завербован, они узнали весь его маршрут и уничтожили свидетелей?

— Торопишься, — откинулся на тощую подушку Павел Романович. — Пока неизвестно, как с другими населенными пунктами. Ермаков не дал ответа, а здесь шуровали каратели.

— Погоди, даст, — невесело ответил Антон. — Худо дело, если они нас обоих уже засекли. Тогда мне надо тянуть их за собой, делать вид, что пошел на поводу и сам лезу в их западню.

— Опасно!

— Не очень. Им надо впихнуть нам свое, поэтому, думаю, выпустят из города, если убедятся, что заглотил их наживку и потащил ее за линию фронта. А ты тем временем, оставаясь в тени, станешь скрупулезно все и вся проверять. Живым, в случае чего, я все одно не дамся.

— Не дело, — отрезал Семенов. — Часть твоего плана годится, но не весь целиком. Подумаем еще, чтобы свести риск к минимуму.

Волков не ответил. Закинув руки за голову, он прислушивался к шуму деревьев за окнами домика, спрятавшегося в трущобах Таракановки.

Надо попытаться понять ход мыслей Бергера и фон Бютцова еще до побега Слободы — начали они операцию загодя или разработали ее уже потом, от собственной безысходности, когда смертник ушел из их рук? От этого сейчас многое зависит: поймешь, разгадаешь или нет?! Надо ломать голову и думать, думать, искать слабое звено в их замысле и бить по нему, неожиданно для врага, так, чтобы он ничего не успел предпринять, пребывая в полной уверенности собственной неуязвимости и изворотливости. Вот только где оно, это слабое звено?

Осип Герасимович щупает подходы к замку, парикмахерша Нина должна в самое ближайшее время устроить встречу со словаком — в отношении него направлен запрос в Москву, но пока не дали ответа. Кто-то сейчас в далекой Словакии работает в Прешове, собирая сведения о Ярослава Томашевиче? Время бежит, а сделано еще так мало…

Под утро приснился ему отец Тони, виденный им только на фотографиях предвоенной поры — грустыой и опечаленный, он укоризненно качал головой, глядя на Антона с мольбой в глазах. Потом он исчез и появился фон Бютцов — совсем такой, каким его видел Волков в Польше сорокового года, когда они вместе оказались в абверкоманде подполковника Ругге. Конрад, одетый в щегольской штатский костюм, тащил на плече какую-то скульптуру и радостно склабился, приветственно помахивая рукой.

— Тараканов! — закричал он, назвав Волкова по фамилии, под которой тот работал в Польше. — Спрятался в Таракановке и думаешь, тебя там не найдут?..

Открыв глаза, Антон увидел за окном серый свет утра. Ветер утих, стука капель дождя пока не слышно. За перегородкой возилась у печи Елизавета и глухо басил Павел Романович, расспрашивавший ее о столь странном названии трущобного поселка.

Выйдя на половину хозяев, Волков пожелал всем доброго утра и попросил налить в стаканчик для бритья горячей воды. Намылив щеки, он начал тщательно скрести их трофейной опасной бритвой.

— Как спалось? — в горницу вошел Осип Герасимович. — Я уже сходил в город, гробовщик готов принять постояльца. Не передумали? Кто пойдет?

— Я, — Антон предостерегающе поглядел на хотевшего возразить Павла Романовича, призывая его согласиться с принятым решением.

— И вот еще что, Осип Герасимович, — попросил Волков, вытирая полотенцем лицо. — Нужен доктор. Хороший, надежный, желательно опытный и не трусливый. Сможете?

— Доктор? — озадаченно переспросил хозяин явки. — Поищем… А как скоро надо и чего ему говорить?

— Пока ничего, а надо еще вчера, — улыбнулся Антон. — Договоримся так: найдете, сразу скажете, а я буду с нетерпением ждать.

* * *

На завод Сергей Иванович Кривошеин приехал затемно. Тяжело отдуваясь — погода скачет, будь она неладна, оттого и сердечко прихватывало, — он поднялся по лестнице и, пройдя коридором, без стука отворил дверь кабинета Первухина.

Тот поднял вихрастую голову от бумаг и покрасневшими от ночных бдений глазами недобро глянул на вошедшего. Не обращая внимания на его красноречивые взгляды, Сергей Иванович прошел к столу и по-хозяйски уселся на стул. Достал портсигар, вынул папиросу, размял, прикурил, с наслаждением выпустил струю сизого дыма и погладил пальцами шрам на тыльной стороне ладони.

Первухин откинулся на спинку кресла и зло прищурился: если Кривошеин гладит свой рубец, хорошего не жди.

— Зачем пожаловал? — прервал молчание хозяин. Сергей Иванович отметил, что того проняло бесцеремонное вторжение. Забеспокоился. Ишь, как вскинулся и глазенками стрижет, чует за собой, пакостник, что набрал в рот дерьма и начал им плеваться во все стороны…

— Девчонку уволил все-таки? — Кривошеин снял фуражку и положил ее на край стола.

Первухин покосился на фуражку, словно это была бомба со взведенным механизмом и, быстро облизнув пересохшие от волнения губы, полез в сейф. Вытащил из него тонкие корочки личного дела и поставил их перед собой, как щит, повернув лицевой стороной к незваному гостю.

— Видишь, — он постучал по корочкам ногтем, обращая внимание Сергея Ивановича на крупную надпись красным карандашом, сделанную в правом верхнем углу: «Внимание! Дочь врага народа». — Вопросы есть? Или опять начнем вспоминать ваши собственные ориентировки, уважаемый Сергей Иванович?

Последние слова он постарался произнести с максимальным сарказмом и, донельзя довольный собой, опять откинулся на жесткую деревянную спинку кресла, словно впечатавшись в нее спиной.

Кривошеин скользнул взглядами по корочкам и презрительно скривил губы:

— Рапорток из ревности нацарапал? Думаешь, я не проверил насчет твоих домогательств к Сушковой? От народа, Первухин, ничего утаить не удается, рано или поздно все открывается. А ты забыл, что тебя поставили народ охранять от врага, а не делать врагов из народа?

Хозяин кабинета немного побледнел, но быстро взял себя в руки и перешел в атаку.

— Странно слышать это от начальника отдела контрразведки. Странно, если не сказать большего…

— А ты скажи, не стесняйся, — прервал его Кривошеин. — Скажи! Чего уж таить друг против друга камень за пазухой? Давай начистоту.

— И скажу! — с вызовом ответил Первухин, нервно приглаживая вихры на затылке. — Преступно! Вот что я скажу. Покрываете чуждые нам элементы и еще смеете меня упрекать за своевременную сигнализацию в отношении морального падения сотрудника, приезжавшего сюда в командировку из Москвы? В этом стоит разобраться.

— Разберемся, — мрачно пообещал Сергей Иванович. — Обязательно разберемся. Моя бабка говаривала: «Аки дадено, тако же и воздашется». Мудрая была старуха, хоть и неграмотная. На, читай!

Достав из папки тонкую пачку листков, он положил их на стол перед Первухиным.

— Здесь показания задержанного, вернее, найденного раненным связника немецких агентов. Ты читай, читай, бдительный страж.

Метнув на него сердитый и обеспокоенный взгляд, Первухин подтянул к себе листы и начал читать. Буквально через минуту его лоб покрылся испариной, а щеки — яркими красными пятнами, похожими на предсмертный чахоточный румянец. Отодвинув от себя листки, он поднял на Кривошеина глаза:

— Это ложь и оговор! Здесь нет ни единого слова правды. Савелий Борисович прекрасный специалист и вне всяких подозрений.

— Шпион твой Савелий Борисович, — забирая бумаги, устало сказал Сергей Иванович. — У меня машина внизу и люди ждут. Брать надо.

Первухин вскочил и ошалело заметался по кабинету, бестолково поворачиваясь, словно постоянно натыкался на невидимые преграды и не знал, как их обойти.

Такого поворота он не ожидал. Что теперь будет? Нет, не с инженером Сомпольским Савелием Борисовичем, в котором он своевременно не сумел разглядеть вражеского агента, а с ним самим, с Первухиным? Что будет?

Время военное, по делу, связанному с заводами, приезжали аж из Москвы, там знают, а Кривошеин не преминет измазать его дерьмом в этой и без того неприглядной истории. Все вспомнит: рапорт на Волкова, увольнение строптивой девки, не захотевшей ответить взаимностью заместителю директора по найму, пришьют еще халатность, если чего не похуже.

Схватившись за трубку телефона, — он даже не знал сам, кому и зачем он хочет позвонить, — Первухин вдруг услышал резкий окрик:

— Сядь! Не лапай телефон, ну!

Медленно вернувшись к своему креслу и чувствуя, как прыгают непослушные губы, он жалко просипел:

— Что вы… Сергей Иванович?! Вы же меня… Я же всегда, еще в комсомоле…

— Я тебе обещал, что разберемся, — напомнил Кривошеин. — Худо стало, как самого за штаны потянули?

— Худо, — заискивающе и жалко улыбнулся Первухин. Он готов был сейчас соглашаться с кем и с чем угодно, лишь бы не последовало определенных оргвыводов, не то и его скоро будут ждать внизу люди и машина.

— Вот видишь, как другим круто приходится? Может, теперь народ начнешь хоть немного понимать, — усмехнулся Сергей Иванович. — Где сейчас Сомпольский? У себя? Звони, попросил зайти.

— А что я ему, собственно?.. — положив руку на телефон, беспомощно заморгал Первухин.

— Размазня, — рассердился Кривошеин. — Скажи, что лаборантку новую подобрал. Давай, звони, время идет. Потом мне его личное дело дашь…

Сомпольский пришел минут через пять. Небрежно кивнув Кривошеину, он уважительно поздоровался за руку с Первухиным и, поглядев внимательнее в его лицо, встревоженно спросил:

— Как вы себя чувствуете, не заболели?

Сергей Иванович оглядел инженера. Ничего примечательного, лет под шестьдесят, прилично одетый. Зачем он связался с немцами? Ненавидит советскую власть? Или пожадничал, а может, нацистские спецслужбы просто поймали его старых грешках? Выясним, теперь никуда не денется.

— Присядьте, Савелий Борисович, — предложил он инженеру. — Давайте поговорим.

— Давайте, — легко согласился тот и поискал глазами, куда присесть, но свободных стульев не было.

— Хотя нет, — поднялся Кривошеин и взял фуражку. — Поехали лучше ко мне, там и поговорим. А то здесь и присесть-то не на что.

— Понятно, — протянул Сомпольский. Достал платок и высморкался. — Оружия у меня нет, яду тоже, но вы что-то припозднились. Я ждал раньше, когда Геннадий пропал.

— Мы и так вовремя, — насупился Кривошеий. — Я полагаю, у нас не возникнет недоразумений?

— Зачем же, — криво усмехнулся инженер, — проигрывать надо тоже уметь, а я знал, на что шел. Теперь придется все как на духу, раз уж вы до меня докопались. Прощайте, — поклонился он Первухину.

Тот дернулся, как от удара, и отвернулся к окну, уставившись на чумазый маневровый паровоз, тащивший по заводской узкоколейке платформы с металлоломом, словно в настоящий момент это являлось для него самым важным в жизни и требовало пристального внимания.

— Дело сам привезешь, — открывая перед инженером дверь, напомнил Сергей Иванович. — И чтобы разговоров тут не было! Потому я один зашел. Ясно?

Хлопнула дверь, проскрипели по коридору сапоги начальника отдела контрразведки и простучали каблуки Сомпольского, все затихло, а Первухин все смотрел и смотрел в окно. Маневровый паровоз давно утащил платформы, раз или два звонил телефон на столе, и он никак не мог выйти из транса.

Докопался неугомонный Кривошеин, до всего докопался — до шпиона, до приставаний к лаборантке, до рапорта. Хотя зачем лгать самому себе: это был тривиальный донос, в том числе из ревности. Но что же теперь контрразведка с ним сделает? Что?

* * *

Навестить Тоню, работавшую в госпитале, Кривошеин выбрался только через несколько дней. Сомпольский не обманул: он рассказывал все, действительно, как на духу, выторговывая себе жизнь.

История оказалась простой и в то же время страшной. Раненый связник оказался двоюродным братом Сомпольского, во время Первой мировой войны попавшим в немецкий плен и там давшим согласие сотрудничать с немецкой военной разведкой. Вернувшись после заключения мира в Россию, он вступил в Добровольческую армию, воевал на юге, потом сумел добыть себе новые документы и скрыться, устроившись на жительство в Харькове, ставшем столицей Советской Украины.

Однако прошлое не давало покоя, и Геннадий Сомпольский переехал в Ленинград, потом в Свердловск. Откуда наведался к брату, давно потерявшему его из вида. Обнялись, поговорили.

Савелий Борисович ни в каких партиях не состоял, в белых армиях не воевал, с гражданской администрацией адмирала Колчака не сотрудничал и до революции не имел ни грехов ни заслуг — просто-таки круглый со всех сторон человек и всем удобный, исповедывавший вечные обывательские принципы «не высовываться». Жил одиноко, по-провинциальному донжуанствовал, заводя необязательные романы и с легкостью расставаясь с подругами, чтобы сменить их на новых.

Советская власть его уплотнила, и от этого он жестоко страдал, не имея возможности чувствовать себя в квартире полным хозяином. Солгав соседям, что зашел сослуживец, он долго слушал одиссею кузена, крутя головой и сочувственно кивая при рассказах о мытарствах, выпавших на долю Геннадия.

За разговорами выпили пару бутылок вина, спать легли поздно, но и ночью курили и разговаривали. Родственность оказалась в Савелии Борисовиче крепка, опять же не кто-нибудь, а кузен пожаловал, и надо ему помочь чем можно. Вот только как и чем?

К удивлению Савелия, кузен помощи не просил, а сам наставлял, как инженеру себя вести с новыми хозяевами — не перечить, упаси господь вредить чем бы то ни было, не собирать подозрительных компаний, выбиваться в люди доверенные, пользующиеся авторитетом. Геннадий был старше, много повидал, и Сомпольский прислушивался к его советам. Попросив ссудить деньгами, кузен исчез, чтобы снова объявиться только через пять лет.

За это время Савелий Борисович каким-то дуриком успел жениться, переехал к супруге в ее домик на окраине, с садом и огородом, потихоньку начав погружаться в сонную одурь хозяйственных забот. То солили на зиму огурцы и квасили капусту, то собирали яблоки, то занимались огородом: НЭП кончился, жили голодновато и волей-неволей приходилось постоянно думать о хлебе насущном. На службе его положение стало весьма прочным — он охотно брал сверхурочную работу, не вступал в споры с выдвиженцами и аккуратно посещал открытые собрания. Многие считали его человеком недалеким, но вполне благопристойным, заслуживающим доверия.

— Жируешь, — хмыкнул Геннадий, осматривая хозяйство двоюродного брата.

— Есть хочется, — насупился Савелий.

Годы прошли, растаял потихоньку задор молодости, и стала все чаще одолевать грустная печаль по прошлому, когда он жил безбедно и не думал со страхом о завтрашнем дне. И разве о такой супруге мечтал он? Купчиха-кулачиха, нечто среднее между Кабанихой и Салтычихой, да еще из себя как комод-бегемот. И угораздил же Господь!

Куда девались ее девичья стройность и завлекательные формы, заросшие плотным жирком? Детей Бог не дал, так и коптят небо, туго набивая утробу и выпивая для аппетиту по лафитничку полынной водки перед ужином. Мерзость! А жена еще, оказывается, умеет храпеть и браниться.

На службе только молчи и молчи, даже когда видишь, какие глупости делают в цехах. Но эта позиция нравилась Сомпольскому — сам вроде бы не навредил ничем, а действовал по пословице: слово — серебро, молчание — золото. Зато потом можно вдоволь позлорадствовать в душе над неумехами. Правда, огорчает, что учатся они слишком быстро и делают заметные успехи, но да уж…

Оглядывая кузена — похудевшего, загорелого под нездешним солнцем, ставшего поджарым, как гончий пес, — Савелии Борисович процедил:

— Откуда ты свалился? И как меня здесь нашел?

В отличие от прошлой встречи, особой радости он не испытывал — черт этого Генку знает, а большевики шутить не любят. Но злобы на них успело скопиться столько — хоть горстями через край плескай, и будет шипеть она и пениться, заливая все вокруг смертельным ядом. Это они, новые хозяева, во всем виноваты — что жена дура и заросла жиром, что пришлось навсегда расстаться с привычно-милым образом жизни, что переехал в этот проклятый домик на окраине, и вообще. Иногда хотелось задушить кого-нибудь из них, просто взять и задушить, не думая о последствиях.

В те дни, когда такие желания одолевали особенно сильно и становилось просто страшно за себя, Савелий Борисович старался поскорее вернуться домой. Прокрадывался к заветному шкапчику с графином полынной водки и прилипал губами к его горлышку, не чувствуя жгучей крепости настоянного на степной траве спиртного.

Через несколько минут наступало отупение, хмель брал свое, и недокуренная папироса выпадала из ослабевших пальцев. Едва успевал доползти до дивана или кровати, падал и засыпал мертвецким сном, уже не слыша, как шумит над ним разъяренная супруга.

Да вот беда, стали такие дни все чаще, жена пыталась прятать графинчик, но он, как прекрасно выдрессированная ищейка, просто нюхом отыскивал его в любых, самых замысловатых захоронках. И напивался, «назюзивался», как говорила жена. Где старые времена, где? Разве с ним тогда могло произойти такое? А тут еще Генка…

Кузен захотел осмотреть хозяйство, ничего не пропуская. Дотошно заглядывал в каждую каморку, облазил сад и огород, а после этого возжелал попариться в баньке, срубленной на задах.

Отдыхая от парной, закусывали под все ту же полынную, и Геннадий, не обращая внимания на замирающего от ужаса брата, негромко вещал, что, нелегально перейдя границу, прибыл он из Маньчжурии, где обретался в городе Харбине. А теперь вот пришло время вернуться и снова пожить здесь.

— Ты это… Как же сюда попал? — поперхнувшись водкой и едва отдышавшись, спросил с испугом Савелий. — Опять нелегально?

— Кто же мне паспорт даст, — криво усмехнулся кузен. — Ты только и поможешь, а то там такую липу сварганили, не знаю, как до тебя сумел доехать, нигде не загремев.

Падали на стол с закусками лучи вечернего солнца, проникая через низкое оконце предбанника, золотилась в графинчике полынная, алели надкушенные помидоры, такие яркие рядом с зелеными перьями свежего, недавно сорванного на собственном огороде лука, дымилась папироса в тонкой, крепкой руке кузена, а Сомпольский не мог поверить в реальность происходящего. Может, он, как часто теперь случалось, перехватил лишку и теперь мучается пьяным бредом, допишись до горячки и галлюцинаций? А рядом нет никакого кузена, только его фантом, рожденный отравленным алкоголем мозгом?

Савелий Борисович ошалело потряс хмельной головой, словно пытаясь прогнать ужасное видение и вытряхнуть из ушей страшные слова, но Геннадий не пропал.

— Завод тут строят, — аппетитно хрустя квашеной капустой, тихо говорил он. — Помоги туда попасть. Кем угодно. Главное — чтобы документы выправить, а после я не задержусь, у меня другие планы.

— Как же я тебя, с твоей липой?.. — вытаращился на него Савелий.

— Проверено, — засмеялся кузен. — Паспортов еще у Советов нету в деревнях, а нужная справка у меня есть. Не бойся, настоящая. И жить я у тебя не стану. И вообще, я у тебя никогда не был и ты про меня ничего не знаешь. Понял? Ну, поможешь?

— Попробую, — наливая себе водки, вяло пообещал инженер.

— Э-э, — брезгливо скривился Геннадий, заметив, как дрожат руки брата, проливавшего зелье мимо. — Такой ты мне не помощник. Лечить будем.

— Да?! Лечить? — взвизгнул Савелий. И прорвало…

Брызгая слюной, он бросал в лицо кузена горькие слова; всхлипывая и икая, говорил и говорил о том, как он живет тут, среди проклятых лапотников, все более и более опускаясь и не видя никакого выхода. О, если бы он мог взорвать их вместе с их властью, строящимися заводами, колхозами, Кремлем! И повернуть все на старое, как прежде.

— Нормально, — подытожил кузен, дождавшись, пока Сомпольский выговорится и обмякнет, утомленный вспышкой бессильной ярости. — Начнем помогать друг другу…

Устроить Геннадия на стройку оказалось проще простого — рабочих рук не хватало и никто особо ни о чем не расспрашивал. Через несколько дней кузен постучался вечером в окна дома Сомпольских.

— Пошли, дело есть, — мрачно сообщил он выглянувшему на стук Савелию Борисовичу.

Тот неохотно собрался и вышел из дома, отмахнувшись от заворчавшей жены. Идти никуда не хотелось, на душе было противно, и поселился в ней нехороший страх после появления кузена. Донести? Так самого упекут куда Макар телят не гонял. Придется терпеть.

Геннадий привел его в небольшую деревушку, раскинувшуюся почти в пригороде, велел ждать около невзрачного домика, а сам скрылся за его скрипучей дверью. Вскоре он вернулся и позвал брата с собой.

Войдя, Савелий Борисович долго моргал от чада множества лампад перед киотом и запаха незнакомых трав, щекотавшего в носу и вызывавшего неудержимое желание чихнуть. Проморгавшись, заметил маленькую сгорбленную старушонку, сидевшую на длинной лавке с пятнистой кошкой на коленях. Он вообще с детства терпеть не мог кошек, а тут еще вдобавок вонь, непролазная грязь, старуха, похожая на ведьму. Зачем они здесь?

— Подойди, — легонько толкнул его в спину кузен. Инженер послушался.

Старуха неожиданно цепко прихватила его своими жесткими костлявыми пальцами за ухо и посадила рядом с собой на лавку. Савелий хотел возмутиться таким обращением, вырваться, но… покорно сел, почувствовав, как разом ослабели и воля, и колени, а язык словно прилип к гортани.

В губы ему ткнулась деревянная плошка с теплым вонючим питьем, и ведьма ласково прошепелявила:

— Пей, касатик, пей.

Перестав удивляться и сопротивляться даже внутренне, инженер глотнул пахучую жидкость и ощутил легкое головокружение.

Остальное он помнил смутно. Бабка колола его какими-то иглами, поставив перед своим крыльцом, обливала голого холодной водой из ведра и бормотала наговоры…

Очнулся Савелий Борисович от этого кошмара у себя дома, на постели, ранним утром следующего дня. Голова нестерпимо трещала, как с глухого похмелья, во рту противная сухость, рядом басовито всхрапывала жена, а ходики на стене показывав половину пятого. Не сон ли ему привиделся? Но грязные, вымазанные рыжей глиной сапоги, не вымытые женой с вечера и валявшиеся у порога, говорили: нет, не сон!

Потихоньку он сполз с кровати и прокрался к заветному шкафчику. Прилип губами к родному горлышку графина, глотнул, ожидая знакомого жжения в горле и пота слабости, несущего долгожданное облегчение, однако вместо этого почувствовал неудержимый приступ тошноты.

Едва успел выбежать на двор и долго, мучительно выблевывал нутро за углом сарая, жутко ненавидя весь белый свет, проклятую старую ведьму, лишившую его забвения в вине, и хитроумного кузена, выполнившего свое обещание. Отдышавшись, Сомпольский понял, что пить он больше не сможет. Никогда. Иначе приступ окажется еще хуже — он еще ни разу не обманулся в своих внутренних ощущениях, а экспериментировать не было никакого желания.

И началась трезвая жизнь, ставшая для него еще более мучительной, чем прежняя. Злоба уже не копилась и не плескалась через край, — она душила…

Кузен, словно подслушав его настроения, вновь неожиданно объявился. Попарились в баньке, куда не было ходу супруге, пили после парной квасок, и монотонно журчал голос Геннадия, наставлявшего, как жить дальше — что и где узнавать, чем интересоваться, а чем нет, с кем заводить знакомства, а кого опасаться, как огня.

— Уеду я, — потянувшись тощим сильным телом, сказал кузен. — А ты жди, новые люди теперь у власти в Германии, свернут они нашим шею, дай только срок.

— Пока солнце взойдет, роса очи выест, — уныло ответил Савелий. — Тяжко мне, Гена, да еще эта под боком…

— Уладим, — хохотнул, хлопнув брага по плечу, бывший офицер, — не все сразу. Но гляди, — он приблизил свое лицо почти вплотную к брату, глядя ему в глаза. — Ты мне потом свободный нужен будешь. Понял? Новый хомут не надень.

Савелий только недоверчиво хмыкнул и забыл про тот разговор, а кузен вскоре исчез, будто его и не было.

Зимой, отправившись на речку полоскать белье, жена неожиданно провалилась в полынью и, вытащенная из нее, не приходя в сознание, тут же скончалась. Да и вытащили-то, как выяснилось, уже только труп.

Овдовев, Сомпольский первое время погоревал — хозяйство приходило в упадок, разладился быт, — но потом потихоньку ожил и вспомнил про обещание кузена — неужто у него остались здесь люди, способные на убийство? Иначе с чего бы вдруг здоровой трезвой женщине утонуть, не заметив огромной, черной на фоне льда, полыньи? От таких мыслей делалось томление в груди и становилось страшно до икоты. Однако постепенно он успокоился.

Страна жила большими делами — в том большом мирe были Халхин-Гол и Финская война, полеты Чкалова и строительство Комсомольска-на-Амуре, воссоединение Западной Украины и Западной Белоруссии с братскими народами, знаменитые Магнитка и Автосталь, процессы троцкистов и спасение челюскинцев, а в маленьком мире Савелия Борисовича родился и окреп холодный расчет, возобновились ни к чему не обязывающие встречи с «дамами» под патефон и сладенькое винцо, которого он в рот не брал. Сказать, что Сомпольский не ждал кузена, нельзя — иногда появлялись незнакомые, судя по всему, проезжие люди, стучали в окно, оставались переночевать и жадно выспрашивали новости о заводе, обещая, что и Геннадий вот-вот объявится.

Появился тот в сорок первом, вместе с толпами эвакуированных. Придирчиво оглядев домик брата, скупо похвалил:

— Молодцом, но про баб теперь забыть. Дело делать будем. Час пришел, наше время настало.

Где устроился кузен, Сомпольский не знал, но частенько тот неделями оставался у него, не выходя из дому. Завел себе рабочий ватник, серые валенки с самодельными галошами, склеенными из старых автомобильных камер, рваный треух, и в этом одеянии неузнаваемо преображался. Попытки кузена диктовать Савелий пресек — сам набрался опыта и лучше него знал, что интересовало «друзей» Геннадия. А деньги у того были, много денег.

После поражения немцев под Москвой кузен на лето пропал и вновь объявился только поздней осенью — злой, похудевший, но довольный.

— Нормально, — жадно поглощая пищу, бурчал он с набитым ртом, — все нормально. Глупо рассчитывать свалить их за три-четыре месяца. Но мы свое сделаем так, что они всю жизнь не додумаются.

И опять пошло по-прежнему: исчезновения, появления, недельные затворничества. Савелий Борисович боялся, что кузен прячет рацию, но тот как-то со смехом объяснил, что отсюда до немцев не достанешь с портативной рации, да и не нужна она, когда есть надежная и отлаженная связь; радировать — дело других, а их забота — добывать данные о стали, броневых листах, характеристиках выпускаемых боевых машин.

Когда Геннадий пропал в очередной раз, Сомпольский сначала не встревожился, но потом случайно узнал от одной давней знакомой о неизвестном раненом, которого чекисты прячут в палате военного госпиталя, и сердце нехорошо ёкнуло — конец!

Бежать? Куда? Бежать ему некуда, и оставалось только молить Бога, чтобы кузен отдал ему свою грешную душу, и трястись от страха при звуке проезжавших под окнами машин и каждом стуке в двери — вдруг за ним, или, хуже того, пришли сделать то же, что сделали с Геннадием? Ведь его убрали свои же, то есть его… Тьфу, пропасть, запутаешься!

Почему-то чекисты казались ему в этой ситуации чуть ли не избавлением от неминуемой смерти — все же русские, а там как кривая выведет…

Вспоминая показания Сомпольского, Сергей Иванович брезгливо поморщился, подавив желание сплюнуть — зачем он выбрал себе такую профессию, где приходится иметь дело не с самыми лучшими людьми, копаться в кровавом дерьме измен, бандитизма, шпионажа? Не лучше ли было стать, например, школьным учителем: дети, светлые головенки над партами, высунутые от старания языки, испачканные чернилами рожицы, чистые души, которым еще неизвестно взрослое грехопадение и неведомы жуткие страсти…

Тоня спустилась по лестнице со второго этажа, и, пока она медленно шла вниз, Кривошеин успел разглядеть, как похудела девушка, отметить глубоко залегшие под глазами тени, запавшие щеки и почти восковую бледность лица. Поздоровавшись, она поправила волосы под косынкой и устало присела на деревянную скамью, жестом предложив Кривошеину располагаться рядом.

— Устала? — не зная, как начать разговор и удивляясь собственной робости в присутствии этой, в сущности, девчонки, спросил Сергей Иванович.

О чем с ней говорить? Начать рассказывать про Первухина, обещать устроить ее вновь на завод? Пойдет ли? Вон как упрямо закусила губу и уставила глаза в пол, выложенный кафельными плитками — квадратик желтый, квадратик красный, потом снова желтый…

— Устала, — эхом откликнулась Тоня.

Он уловил запах карболки и йода, исходивший от ее застиранного белого халата, запах риванола и каких-то мазей, — запах госпиталя и послеоперационных больных.

— Тяжелых много, — вздохнула она. — Бои большие были. У нас все койки забиты, даже по коридорам лежат. Что же во фронтовых-то госпиталях?

Кривошеин не ответил. Зачем его вообще принесло сюда: утешить, помочь, сказать какие-то необязательные слова?

— Может, помочь тебе чем? — он вытащил платок и высморкался, проклиная себя в душе за то, что неспособен найти для нее верных слов. Ну не выходит, хоть режъ.

— Достаньте мне пропуск в Москву, — повернувшись к нему, неожиданно попросила она.

— Вона, в Москву? — ошарашено переспросил Сергей Иванович. — К своему Антону хочешь ехать? Только там ли он?

— Нет, — помолчав ответила Тоня. — Некого мне больше попросить, кроме вас. Родные у меня там, устроюсь как-нибудь, главное, чтобы пустили. Не здесь же рожать? Куда я здесь с дитем, кому нужна?

По ее щекам покатились слезинки, плечи мелко задрожали, и Кривошеин, неумело обняв ее, начал гладить по спине, приговаривая:

— Ты это, девка, брось… Слышь, брось. Вредно это для тебя теперь. Сколько уже?

— Два месяца, — уткнувшись лицом в его плечо, глухо сказала она.

— Дела, — протянул Сергей Иванович.

Этого еще не хватало. Гоняет там где-то майор Волков и не знает, что у его невенчанной-нерасписанной намечается прибавление: то ли сын, то ли дочь. И действительно, куда ей здесь с малым дитем податься, когда ни родни, ни жилья, ни бабок с дедками.

— Родня-то, как? — легонько отодвигая девушку от себя и заглядывая в зареванное Тонино лицо, участливо поинтересовался Кривошеин. — Не осудят? Примут?

И тут же пожалел о своем вопросе — нашелся, дурень, чего спросить. И так, небось, тошно ей, хоть в прорубь или в омут головой, а ты выпытываешь-выспрашиваешь, не ведая жалости. Что же война делает с людьми, да и сами люди друг с другом?

— Ладно, ладно, — успокаивая, он встряхнул Тоню за плечи. — Не реви, похлопочу, придумаем чего. Да не реви, говорю, поедешь в свою Москву, договорюсь. Где его искать, знаешь? Антона твоего?

— Зачем? Зачем искать? — вытирая глаза концом косынки, она тонко всхлипнула. — Нужны будем, сам найдет, а навязываться…

— Дура, — не выдержав, в сердцах выругался Кривошеин. — Он же и знать ничего не знает! Его в тот день пихнули в самолет, и полетел. Служба наша такая и жизнь такая, а ты — «зачем». Прекрати реветь, кому сказал! Уладится все. Достану я тебе пропуск, телеграмму дашь, чтобы встречали, а твоего суженого сам поищу.

— Не надо, — достав из кармана халата маленькое зеркальце, она поправила выбившиеся из-под косынки волосы. — Не надо, Сергей Иванович, это я сама так решила и все. Добудьте пропуск и спасибо на том. Извините, пойду я.

Пожав на прощание ее узкую горячую ладонь, он остался стоять посреди приемного покоя — кряжистый, меднолицый, с фуражкой в руке. Мелькнул на лестнице белый халат, как проблеск — слабая улыбка, — и Тоня ушла.

«Может, так и надо? — выходя из здания госпиталя, подумал Кривошеин. — Мужикам воевать, бабам рожать, чтобы и в самую страшную годину не переводился род человеческий. Вон сколько полегло, народу не хватать будет, а тут родится чья-то невеста или новый солдат возвестит о себе криком, освободившись из материнского чрева. Сообщить надо бы Волкову, да вот только не навредишь ли этим ему еще больше, после рапорта Первухина? Кто знает, как там дела повернулись, а домашнего адреса нет. Подождать, пока сам объявится?..»

Так ничего и не решив, он поехал к себе, черкнув для памяти на папиросной коробке о пропуске для Тони…

Глава 5

— Выше знамена… — ревел из динамика большого приемника мужской хор, исполнявший «Хорста Весселя», и бравурная музыка, казалось, заполняла весь огромный кабинет.

Рейхсфюрер, лениво прищурив глаза за стеклышками пенсне, постукивал в такт пальцами по лежавшим перед ним бумагам. Губы его под усиками «щеткой» слегка шевелились, словно он неслышно подпевал хору.

«А почему, собственно, нет, — подумал сидевший по другую сторону стола группенфюрер Этнер. — Генрих тоже человек: жена, дочь, дом, заботы отца и мужа, почему он не может иметь обычных человеческих слабостей?»

«Генрихом» Этнер осмеливался называть рейхсфюрера только мысленно, и это, как ему казалось, помогало не то чтобы сравняться с ним, но по крайней мере видеть в Гиммлере товарища по партии, преодолевать свой страх при вызовах к всемогущему главе РСХА и всего СС.

Несомненно, сегодня речь пойдет о летней кампании — последние испытания на полигоне прошли весьма успешно, фюрер остался доволен, а Геббельс не преминул похвастать перед собравшимися подобранными им для радиопередач фанфарами, звучанием которых будет начинаться каждое новое победное сообщение с фронта.

Да, звуки фанфар действительно впечатляли, но группенфюрер все равно никогда не любил Йозефа Геббельса. Ему претило в нем все — внешний вид, привычки, многочисленные дети и даже его жена — Магда Геббельс. Почему? Альфред Этнер и сам не смог бы точно ответить на этот вопрос. Но ведь бывает же, что человек тебе активно не нравится?

Если рейхсфюрер вызывал в нем страх и уважение, а рейхсмаршал Геринг — брезгливые насмешки своими потугами псевдомецената и нувориша, то министр пропаганды просто был всегда очень неприятен, однако все это группенфюрер держал внутри, никогда и ни с кем не делясь своими мыслями. С кем здесь поделишься?

Не дослушав марш до конца, рейхсфюрер повернулся и выключил стоявший на тумбочке рядом со столом приемник. Повисла тишина.

Гиммлер пристально рассматривал ногти на руках и молчал, а Этнер чувствовал, как молчание рейхсфюрера с каждой новой минутой рождает у него всe большую неуверенность в себе и тоскливое ощущение собственной никчемности. Начали неметь колени и мерзнуть кончики пальцев, бросало то в жар, то в холод, и хотелось скорее услышать, зачем он понадобился всемогущему Генриху. Зачем? Пусть скажет, и тогда наступит облегчение, перестанет давить гнетущая неизвестность.

— Как дела у Бергера? — тихо спросил Гиммлер, и у Этнера сразу упал камень с сердца. Стало легко и спокойно.

— Завершена первая фаза операции «Севильский цирюльник», я запросил подробный доклад.

Гиммлер поднял голову и посмотрел на слегка порозовевшего от волнения Этнера, отметив, что тот не изменяет привычке носить штатское платье. Хотя какое это имеет значение — нравится, пусть носит, только бы делал дело как положено. Важен результат, а не внешние проформы.

— Долго он еще собирается там оставаться? — все так же тихо поинтересовался рейхсфюрер.

— Я полагал окончательно решить вопрос о целесообразности его дальнейшего пребывания в Белоруссии после получения доклада, — почтительно наклонил голову группенфюрер. — Но если вы считаете, что оберфюрер должен срочно вернуться, то…

— Просто спрашиваю, — прервал его Гиммлер. — Он может мне понадобиться, наш старый добрый Отто Бергер. Тонкий ум, пропасть хитрости и опыта. Не так ли?

Этнер непроизвольно кивнул, так и не поняв — издевается рейхсфюрер или говорит о его подчиненном вполне искренне. Разве можно всегда полагаться на то, что ты правильно понял высказывания Генриха? Лучше уж согласно кивать и молчать.

— Надо всегда верить в победу, — поднявшись из-за стола и прохаживаясь по кабинету, назидательно оказал Гиммлер. — Летом попробуем окончательно сломать хребет русским, но меня беспокоит замысел одной еще не разработанной до конца операции. Нет, не вашей, — успокоил он хотевшего вскочить Этнера, — совсем другой.

Некоторое время рейхсфюрер молчал, меряя шагами ковер на полу и глядя, как зарываются в густой ворс при каждом его шаге носки сапог. Потом он вдруг хмыкнул и повернулся к группенфюреру.

— Скажите, как, по вашему мнению, смогут ли окончательно договориться Сталин, Черчилль и Рузвельт? Не по одному, а все вместе, втроем?

— Думаю, нет, рейхсфюрер, — вскочил Этнер.

— Однако они уже почти снюхались два года назад, — скривил губы Гиммлер в презрительной гримасе. — Я всегда не доверял англосаксам, а за океаном вообще живут только одни барышники и плутократы. Если не договорятся, то, может быть, сторгуются? Как полагаете? — и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Наблюдается снижение активности поставок русским оружия морским путем. Сталин этим недоволен, а Черчилль и Рузвельт опьянены временными успехами в Африке и не желают больше кормить на свои деньги свирепого русского медведя. Впрочем, на гербе Берлина тоже медведь.

Вернувшись за стол, рейхсфюрер перебрал лежавшие на нем бумаги и, откинувшись на спинку кресла, значительно сказал:

— Есть сведения, что они хотят встретиться — Сталин, Рузвельт и Черчилль. Пока неизвестно, где именно, но в этом году.

Этнер почувствовал, как у него вспотели ладони: вот зачем понадобился он Генриху, вот почему тот спрашивал о Бергере — хочет поручить им работу по встрече «Большой тройки», как называют газеты руководителей вражеских держав! Жуткая перспектива.

Из праздного любопытства глава PCXА не станет интересоваться временем и местом встречи глав правительств враждебных стран — он не из породы пустозвонов или жадных до сенсаций газетчиков из дешевых бульварных листков. Генрих — полицейский до мозга костей, со всеми положительными и отрицательными качествами, присущими ему, как каждому представителю этой древней профессии. Значит, в самом скором времени надо ждать решения о проведении акции в отношении «Тройки», и такая акция может носить только один характер. Если, конечно, решение уже не принято и не санкционировано фюрером.

Открывались прекрасные перспективы выдвинуться в этом деле на самый верх и столь же реальные перспективы потерять на нем все, что имеешь сейчас, отдав Генриху Бергера. Тогда невольно окажешься и сам втянут в подготовку и осуществление акции. Лавры победителя и гнев фюрера равно падут на тебя. Но как не отдать Бергера и как самому невредимым выскочить из этой мясорубки?

Этнеру показалось, что на его шее затягивается тонкая и очень прочная петля, мешая дышать и застилая глаза багровой предсмертной пеленой. Боже, где же ему найти выход?

— Есть возможность покончить с ними разом, — пальцы рейхсфюрера сжались в кулак, так что даже побелели костяшки.

От этого Этнеру стало еще хуже, словно кулак сжался на его горле, не давая протолкнуть внутрь ни глотка воздуха. О, если бы можно было расстегнуть воротник!

— Я хочу заранее создать несколько групп, — глядя в переносицу группенфюрера, продолжил Гиммлер, — чтобы предусмотреть различные варианты в местах возможной встречи.

«Полетит ли Сталин в Лондон? — лихорадочно гадал Этнер. — Скорее всего, нет, не полетит. Слишком опасен путь и близки базы нашей авиации: Лондон часто бомбят… Африка? Тоже маловероятно: он не захочет отрываться надолго от своих войск. Тогда Штаты? Нет, не должен согласиться. Но тогда где, где? За что сейчас ухватиться и не проиграть, точно предугадав, что они там никогда не встретятся? Аляска, Север?»

— Оберфюрер Бергер и я долгое время занимались Британией, — звенящим от напряжения голосом осторожно начал группенфюрер, наконец решившись сделать ставку. — Мы можем оказаться полезными для разработки и осуществления английского варианта.

— Полагаете, они встретятся в Лондоне? — сверкнув стеклышками пенсне, метнул на него быстрый взгляд рейхсфюрер.

Он снова забарабанил пальцами по крышке стола, выбивая ритм «Хорста Весселя» и задумчиво причмокивая губами. Этнер, затаив дыхание, ждал.

— Что же, — наконец перестал стучать Гиммлер. — Это можно, хотя и с большой натяжкой, принять как один из вариантов. Но одновременно с ним стоит подумать об Африке. Согласны? Тогда возьмете вместе с Бергером эту часть работы. Позже доложите мне, какие люди вам нужны, и незамедлительно их получите.

— Я сегодня же вызову оберфюрера в Берлин, — заверил Этнер.

— Не надо излишней торопливости, — чуть поморщился рейхсфюрер. — Пусть Бергер сначала пришлет нам свой доклад, а мы поглядим, как там развиваются события. Возможно, Сталину после лета вообще станет не до встреч. По крайней мере мне очень хочется так думать и на это надеяться. Прикиньте пока сами, а на следующей неделе, в среду, я жду вас с предварительным докладом и предложениями по Англии и Африке. Хайль!

Петля ослабла, легкие жадно хватали живительный кислород, и Этнер, удостоенный чести пожать руку рейхсфюрера, как на крыльях вылетел в приемную и торопливо направился к себе. Только упав в кресло за собственным рабочим столом, он почувствовал, как невообразимо, смертельно устал от этого опасного разговopa, как он вымотал его, забрав последние силы. Но за ним осталась победа, нелегкая, но победа!

Черта с два Иосиф Сталин согласится на Лондон или Африку! А Этнер теперь вцепится в них руками, ногами и даже зубами, и никому больше не отдаст, придумав тысячи причин, которые ворохом высыплет перед рейхсфюрером. Бог мой, какое великое счастье, что он все-таки сумел добиться своего — пусть с определенными потерями, но все же вылез из петли. Бергер так и не узнает, кому он по гроб обязан сохранностью собственной тощей задницы.

Ну ничего, свое он Этнеру отработает, никуда не денется. Подняв трубку телефона, группенфюрер приказал секретарю:

— Разыщите оберфюрера Отто Бергера и соедините его со мной в любое время. Это срочно!

«Послушаем, что нам скажет старый лис, давно окопавшийся в далеком Немеже». Этнер выдвинул ящик стола и не глядя нашарил в нем пачку американских сигарет. Вытянув одну, он взял ее в рот, но не прикурил, а с наслаждением вдыхал запах ароматного табака. Может он иногда позволить себе хоть какие-то маленькие радости и несколько минут отдыха, столь редкого за последнее время?

Обстановка на фронтах продолжает осложняться, несмотря на постоянные бодряческие заверения рейхсминистра пропаганды Иозефа Геббельса. После жуткой трагедии Сталинграда фюрер отдал приказ незамедлительно призывать в вермахт эльзасцев и лотарингцев, от чего ранее власти неизменно воздерживались, не считая их полноценными немцами, а так, странной и противоестественной помесью с французами. Но теперь об этом напрочь забыто — в воинские части направляют даже заключенных уголовников из тюрем, поскольку Германии стало не до хорошего.

Нет, немецкая армия, конечно, еще весьма боеспособна и довольно долго провоюет, если ей будет чем воевать. Зато промышленность страны уже серьезно напрягается, пусть незаметно для постороннего глаза, но тянет, как полудохлая кобылка, из последних сил. А русские выпускают на Урале все больше и больше танков, самолетов, орудий. Когда-нибудь они достигнут полного перевеса, и уже немецкие пехотинцы побегут от их неуязвимых бронированных машин, спасая свои жизни. Не дай Бог увидеть и пережить такое! Это же крах и начало страшного конца…

Удар по выступу на центральной линии Восточного фронта по войскам Советов между Курском и Орлом — уже решенное дело. Если и там постигнет неудача, то русские неудержимой стальной лавиной покатятся к Днепру, вырвавшись на оперативный простор: их генералы набрались опыта ведения современной войны, армия отмобилизована, хорошо оснащена, и сдержать напор русских вермахту будет крайне трудно. Лучше вообще не думать об этом.

Прикурив, группенфюрер с удовольствием затянулся ароматным табачным дымом, достал из кошелька пфенниг и ловко подбросил ero. Прихлопнув монетку ладонью на крышке стола, загадал: если орел, то все будет нормально, а если…

Подняв ладонь, с раздражением увидел длинную и тощую единицу — пфенниг лежал орлом вниз.

Да ну его к черту, гадать! Он сердитым щелчком скинул монетку на пол и снял трубку зазуммерившего телефона — пора работать, хватит, отдохнул…

* * *

Ромин сильно нервничал. Время неумолимо шло, а совершить задуманное ему никак не удавалось — постоянно что-то мешало, напрочь ломало давно выношенные планы, заставляло опять пережидать, таиться, как мышь. Иногда его охватывал суеверный, мистический ужас: неужели эта усатая скотина Скопин заговоренный, и провидение постоянно отводит от него все напасти? Ну, если рассудить здраво, при болезни, от которой другие люди в условиях войны и нехватки лекарств прямым ходом отправляются на кладбище, этот усатый идиот поправился как ни в чем ни бывало; на фронте он чудом уцелел, с немцами быстро нашел общий язык, что далеко не каждому удавалось, не попал в руки вездесущих чекистов, оказавшись снова по другую сторону. И сейчас живет, хотя ему уже отмерено и взвешено по всем грехам. Поневоле задумаешься.

И еще долго не отпускал мерзкий страх — каково там, на Урале? Вдруг чего не доглядел или плохо сделал и потянется к нему нитка? Но, видно, спас Господь, не потянулась, иначе давно бы уже контрразведчики добрались. Когда поезд пришел на конечную станцию, Ромин жутко боялся выходить из вагона и только усилием воли заставил себя вроде бы как всегда отправиться на встречу со связником.

Проболтавшись по городу некоторое время — не дурак же он, на самом деле, появляться на рынке или в других местах, где раньше встречался с человеком в валенках с самодельными галошами, склеенными из старых автомобильных покрышек, — Ромин забрался в привокзальный туалет. Накинул ржавый крючок на дверь кабинки и нацарапал огрызком карандаша какую-то абракадабру на клочке бумаги, решив выдать ее за очередное послание немецкого агента, переданное связным.

Скопин и так уже проявлял беспокойство, а растягивать прежнее, последнее послание связника на несколько сеансов связи не было возможности. Удалось, правда, передать его в два приема — и то хлеб! Но теперь все, хватит, он отстучит эту ересь, а потом без всякой жалости прикончит напарника, окончательно развязав себе руки.

Пока немцы прочухаются, пока расшифруют радиограмму и поймут, какую глупость он им загнал по волнам эфира, пока станут с нетерпением ждать следующего сеанса связи, чтобы потребовать объяснений, Ромин уже навсегда забудет про этот тягучий кошмар. По крайней мере, постарается забыть.

Пусть самодовольные пруссаки ломают головы и гадают, вертят перед собой так и сяк его туалетное произведение, пытаясь понять, что к чему, и еще совсем не догадываясь, что он им показывает кукиш из-за угла. Проверить-то, господа хорошие, у вас все одно нет никакой возможности! А Скопин наушнички уже не возьмет, ключом не постучит…

В таком радужном настроении Ромин и выдал в эфир свою галиматью, не забыв тут же сжечь листок и выбросить ломкий пепел за окно служебного купе, навстречу порывистому ветру — пусть развеет по необозримым просторам последнее напоминание о шифрованной радиограмме. Больше он этим заниматься не намерен — хватит, побаловались, господа тевтоны, считающие себя расой господ…

К этой поездке Ромин готовился весьма основательно. Достал из тайника деньги и запасные документы — не фальшивка какая-нибудъ, а настоящие, добытые по случаю у хмельного вусмерть демобилизованного по «чистой» красноармейца, на свою беду попавшегося на пути домой хитроумному проводнику. Об этих документиках никто не знает, а списанный из части по ранениям боец, наверное, давно проспался и слезно вымолил у властей себе новые бумаги. Чего ему, конечно, дадут, таиться не надо ни от кого! Пожурят маленько за потерю бдительности и дадут, а Россия необъятна: если и объявится в иных краях и весях еще один такой же раненый фронтовик, то кто станет докапываться до его родни, оставшейся под немцем? Оттуда не ответят. Хотя… как знать?

Когда поезд тронулся, Ромин начал раздумывать — что сделать в первую очередь: избавиться от Скопина или от рации, спрятанной в фанерном чемодане под полкой служебного купе? С одной стороны, когда усатый напарник «отстанет» от поезда, могут проверить и тщательно осмотреть купе, а с другой, — как уничтожить или выбросить рацию, если эта скотина сидит напротив тебя и, раздувая щеки, лоснящиеся от обильного пота, дует чай из блюдца, пристроив его на растопыренных пальцах? Войдет ему блажь в голову сунуться под полку, а там пустой чемоданчик. Нехорошо получится, очень нехорошо. Тогда придется немедленно пустить его в расход.

Пожалуй, найдется еще время надежно заховать проклятый чемодан, когда никакой Скопин уже не сможет этому помешать. На том Ромин и успокоился.

Пассажиры были обычные — старухи, командировочные, военные, пара хмурых мужиков, тут же завалившихся спать на полках, женщины с детьми, — никто из них не вызывал подозрений. Все сулило удачу, и от нетерпения даже покалывало в кончиках пальцев: скорее бы уж поезд дотянул до заветного полустанка с озерцом-болотцем, в котором уйдут все проклятые концы на тонкое илистое дно!

Вагон покачивало, над темной полосой леса, тянувшегося за окнами, плыла неестественно белая, казавшаяся огромной луна с ясно видимыми пятнами морей и материков. В детстве, показывая ему на луну, няня говаривала: «Видишь, вон там Каин Авеля на себе несет». Да-а, как это в Священном Писании: «Каин, где брат твой, Авель?»

Сказки, все ложь и бред! Нечего думать о Каине, сам Ромин не таков — его самого столько раз предавали и продавали, хотели убить, как Авеля, а он не давался, выворачивался, сохраняя жизнь. В нем вместе живут и Каин, и Авель, как, наверное, в каждом человеке. А кто скажет, что он не из таких, просто бессовестно солжет.

Ромин прикрыл глаза и сделал вид, что дремлет — сейчас дежурство Скопина, пусть он поскорее допивает чай и уматывает из купе по своим делам. Надоел, просто сил нет, а приходится терпеть. Ну ничего, теперь недолго осталось.

Скопин допил чай — кипяток с жидкой заваркой из сушеных смородиновых листьев и трав, — доскреб ложкой в банке из-под американской тушенки и выбросил пустую жестянку за окно. Подумав, прикрыл его, подняв раму. Зачем-то переставил в сторону фонарь с оплывшей свечой и, прихватив чайник с остатками кипятка, вышел из купе.

«Потащился тамбур убирать, — лениво приоткрыв глаза, подумал Ромин. — Польет из чайника на пол и размажет веником, а потом начальство будет мне шею мылить за грязные полы. Сказать ему, чтобы не халтурил?»

Неохотно поднявшись, он зевнул, отодвинул в сторону дверь и выглянул в коридор.

Все в вагоне спят, только курит у приоткрытого окна один из хмурых мужиков — чего ему не спится? Мерно отсчитывают стыки колеса, скрипит старый вагон, хлопнула дверь в соседнем тамбуре, и Ромин сразу насторожился — кого еще там носит? Или Скопин решил начать с дальнего вагона, а потом убраться поближе к своему?

Осторожно пройдя по коридору, Ромин чуть приоткрыл дверь, ведущую в тамбур и тут же захлопнул ее, судорожно нашаривая ключ, чтобы запереть замок.

Там, в тамбуре, просто бросилось в глаза неестественно бледное, с прилипшими ко лбу мокрыми от пота волосами лицо напарника и рядом с ним кто-то в форме — широкая спина, перекрещенная ремнем портупеи, и другие темные фигуры. А Скопин — сразу ставший жалким и маленьким, — послушно выходил с этими людьми в соседний вагон.

— Спокойно! — вдруг прихватили Ромина сзади за руку, отнимая железнодорожный ключ.

Почти на затылке чувствовало чужое горячее дыхание и, словно молния, мелькнула мысль: мужичок, куривший в коридоре, его караулил, пока Скопина брали!

Послушно отдав ключ, Ромин вдруг рванулся в сторону, ткнув назад локтем. Еще ничего не поняв, просто почувствовал, что попал и, разворачиваясь, ударил поднятым коленом в голову согнувшегося от боли противника.

Отпихнув его, побежал по коридору в противоположный конец вагона, непослушными пальцами доставая пистолет — шалите, господа чекисты, так просто вам Романа не взять, не на того напали! Вам только скот вроде Скопина вязать!

Навстречу выскочил еще один контрразведчик, попытался поймать, но не успел, и вот уже совсем рядом дверь, ведущая в тамбур. Сзади грохнул выстрел, пуля расколола заменявшую стекло фанеру, полетели в разные стороны мелкие щепки; еще выстрел, глухой стук пули, попавшей в косяк, но Ромин уже успел выскочить на площадку.

Эх, остался бы у него ключ! Сейчас Ромин запер бы дверь тамбура и отцепил вагон: катитесь, голубки, к такой-то матери, а сам — в ночь и в лес.

Попробовать вылезти на крышу? Нет, не выйдет, не успеешь выбраться. Тогда рвануть в соседний вагон, забраться в туалет и высадить там оставшееся стекло? А позади гулко топочут сапогами, и каждый шаг отдается в голове похоронным набатом, бьет по ушам погребальным звоном подков на их каблуках.

Обернувшись, Ромин не глядя, куда стреляет, выпустил почти всю обойму, пятясь по площадке к торцовой двери вагона. Поезд на перегоне сильно качало из стороны в сторону, старые вагоны жалобно стонали и скрипели. Пистолет прыгал в руке, и пули уходили то в стены, то в пол, то в низкий потолок. Ну и шут с вами, главное — заставить преследователей отпрянуть, откатиться по коридору назад, боясь схлопотать в грудь кусок свинца.

Как все неудачно получается, а? Надо же именно такому стрястись! И как они только на них вышли, как додумались, как выследили, сумели подкрасться? Не выгляни он из служебного купе, так и взяли бы в нем тепленького, даже пикнуть бы не успел, а руки уже завернуты за спину и тряпка во рту. И поведут, словно козла на веревке под нож.

Рванув дверь, Ромин выскочил на подножку. Сильно ударил в лицо ветер, смешанный с горьким паровозным дымом, оглушил грохот колес, вагон мотало, и поручень подножки дергался как живой, готовый вырваться из рук и отбросить проводника в темноту, под откос.

Отшвырнув пистолет — некогда перезаряжать, — Ромин кошкой метнулся к вбитым в стенку вагона железным скобам, ведущим на крышу: надо рискнуть и попробовать уйти по крышам — пробежать по вагонам, а потом спрыгнуть — и в сторону, подальше от ставшей смертельно опасной железной дороги. Пусть шанс на удачу ничтожно мал, но стоит попытаться, поскольку иного выхода у него просто нет — не сдаваться же? Все одно, чекисты не пощадят.

Скобы показались жутко холодными и словно смазанными жиром — цеплявшиеся за них пальцы скользили по грязи и саже, налипшим на металл, но уже удалось ухватиться, подтянуть послушное тело и буквально вползти на крышу, ходуном ходившую под ним, как палуба карабкавшегося с волны на волну утлого суденышка, идущего по бушующему морю.

Куда бежать? Обратно, к хвосту поезда, или вперед, к паровозу? Вперед! Вдруг все же госпожа Судьба окажется этой ночью благосклонной и ему удастся отцепить вагоны, уехать к чертовой матери от погони, а потом пусть себе рыщут, пока не посинеют от бессильной злобы…

Пригнувшись, как будто собираясь упрямо боднуть летевший навстречу плотный поток воздуха, Ромин побежал по качающейся крыше, не думая о шуме собственных шагов — до этого ли теперь, надо скорее, скорее! Бросив быстрый взгляд через плечо, заметил темные фигуры позади себя. Выбрались за ним? Да, господа контрразведчики и здесь не отстают, того и гляди догонят, навалятся, а состав, как назло, начинает замедлять ход — видимо, они уже успели по вагонам добежать до паровозной бригады и приказали машинисту тормозить.

Неожиданно нога у Ромина подвернулась, и он споткнулся о трубу вентиляции. Не удержав равновесия, бывший поручик развернулся вокруг собственной оси и упал, с ужасом чувствуя, как его сносит к самому краю покатой крыши вагона — медленно, но неудержимо влечет к темной и страшной пропасти с грохотом колес внизу, к стуку реборд о края рельс, отполированных жуткой тяжестью ежедневно проходящих по ним составов.

Взвыв от отчаяния, он попробовал вцепиться ногтями в жесть крыши, но только слегка царапнул ее — тело стало неуправляемым и ухватиться просто не за что!

— А-а-а!.. — дико завопил Ромин, срываясь в темноту.

Страшно ударило в спину, сразу гася сознание, потом пошло молотить, как в жерновах и, словно насытившись, выплюнуло изуродованное тело на откос, освещенный равнодушной яркой луной. Проскрежетав по рельсам, поезд остановился, к телу бежали люди с фонарями в руках, но Ромин уже больше ничего не видел.

Последнее, что успело мелькнуть у него в мозгу, когда он сорвался с края крыши, было короткое словечко — Каин…

* * *

Все чаще болело сердце и короткие по времени бессонные ночи казались Ермакову долгими и длинными, как пустые коридоры управления — гулкие, слабо освещенные горящими вполнакала лампами в матовых абажурах, похожих на срезанные снизу капли молочно-белого, непрозрачного стекла, тускло сияющие над навощенным темным паркетом.

Словно идешь этими бесконечными коридорами, мимо долгой череды однообразных закрытых дверей, прислушиваясь, как к звуку шагов, к тяжелым и неровным ударам собственного сердца, тревожно ворочающегося в груди, ударяющего болью в ребра, плечо, горло, отдающей под левой лопаткой и заставляющей неметь руку.

Поизносила тебя жизнь, Алексей, укатала, как ту сказочную Сивку-Бурку, на своих крутых горках. Хотя разве возраст для мужчины пятьдесят с небольшим? Нет, видимо, прав любимый поэт жены Надсон — «как мало прожито, как много пережито»! Другим, наверное, хватило бы этого на несколько жизней, полных и ярких, до отказа насыщенных работой и событиями, требующих отдачи всего себя и самосожжения в тяжелом труде и кровопролитных боях. Разве болело бы сейчас сердце, если бы оно давно не привыкло переносить боль других, как свою собственную?

Неужели незаметно подкрался предел и скоро придется переступить тот порог, за которым уже нет возврата? Неужели у него однажды утром не достанет сил подняться и выйти в свой кабинет, чтобы заняться привычными делами и работать, работать, работать? Неужели он так никогда и не увидит светлого дня победы над страшным врагом, не завершит начатого, и мгла времени поглотит его, как уже поглотила множество других людей, число которых никто и никогда не сможет назвать? Разве только Бог…

Страшен не сам конец, страшно наступление предела познания и до слез жалко — нет, не себя, а всего того, что оставишь на многострадальной и прекрасной русской земле: голубого неба, плакучих берез, тихой грусти речных заводей и неожиданного чуда стоящих на пригорках старых белых церквей, подпирающих некогда золочеными маковками небеса Родины. Жалко полей, с их неповторимым ароматом разнотравья, гудящих над ними пчел, летящих по небу журавлей и трепета жаворонка в высоком полуденном поднебесье, жалко жену и дочь, всех людей, знакомых и незнакомых, с которыми не успел посидеть рядом и поговорить, вечно занятый службой, войной, делами. Не успел впитать в себя их мудрость, прикоснуться душой к некоему таинству, хранимому народом, частью которого, пусть малой, жалкой и ничтожной, посчастливилось тебе быть в этом грешном и беспокойном мире.

Если бы иметь стальное, не знающее усталости сердце, если бы перелить себя в хитрую машину, не ведающую смерти, и продолжать жить, видеть, чувствовать красоту и гармонию огромного мира, но…

Стараясь отвлечься, забыть про боль, генерал встал и, накинув на плечи китель, нетвердой походкой вышел в кабинет. Ощупью нашел выключатель лампы, зажег ее и опустился в рабочее кресло.

Отодвинув подальше, чтобы не появилось дьявольского соблазна, коробку папирос, подтянул к себе папку с бумагами. Поработать? Дело всегда успокаивало, заставляло забыть про болячки и невзгоды. Да, пожалуй, он поработает час-другой, а потом снова приляжет — до утра есть время, успеет выспаться. Стариковский сон короток, короче воробьиного скока.

Невесело усмехнувшись своим мыслям, Алексей Емельянович открыл папку и перелистал лежавшие в ней секретные документы.

Волков, через начальника партизанской разведки Колесова, своим личным шифром запрашивал о бывшем немецком переводчике Сушкове.

Майора интересовали на первый взгляд странные вещи — просил срочно ответить: где точно находился Сушков в семнадцатом году, разыскать бывшую жену Дмитрия Степановича, подробно опросить ее о всех приметах внешности погибшего, его привычках, болезнях, характере, и немедленно сообщить о результатах опроса и перенесенных ранее Сушковым заболеваниях. Эти сведения придется поискать в архивах, в том числе и лагерных. Где находился партизанский разведчик в период заключения, хорошо известно.

Что там такое, интересно, задумал Антон Иванович, какие шальные, авантюрные мысли забродили в его беспокойной и умной голове? Куда уводит его поиск скорейшего ответа на поставленные Верховным вопросы? Время неумолимо бежит, проходят сутки за сутками из отведенного срока, а пока нет возможности выстроить непробиваемую стену доказательств невиновности командующего фронтом, об которую разобьются любые обвинения. Господи, ну почему время утекает, как песок сквозь пальцы, и не дано человеку замедлить по своему желанию его бег?!

Ладно, отпишем запрос майора Волкова на исполнение подполковнику Козлову — пусть помогает приятелю. Тем более что с проклятой, не дававшей столько времени покоя агентурной станцией немцев наконец-то покончено. Правда, не совсем удачно получилось с вторым немецким агентом, пытавшимся уйти и сорвавшимся с крыши вагона прямо под колеса поезда. Придется выслушать неудовольствие руководства по этому поводу, ну да прошедшего теперь все равно не вернуть.

Зато второго взяли живым и здоровым, нашли рацию, удалили гнойник на Урале. Но самое главное, установили, что не тянется от этой рации нитка к подозреваемому в измене командующему и нет связи у задержанных вражеских агентов абвера с другими возможными изменниками в столице — по счастью, эта версия наркома оказалась бесперспективной и не нашла своего подтверждения. По счастью…

Так, что там еще не дает покоя майору Волкову? Козлов поднатужится, вытянет ему на божий свет все, что только можно разыскать о погибшем подпольщике Сушкове, служившем по заданию партии у немцев, а вот как поступить с данными на словака из аэродромной команды? Тут надо запрашивать, причем в самом срочном порядке, нелегалов, работающих в немецком тылу. У них и так забот по горло, но это дело не менее важно.

«Сколько же людей втянуто в эту секретную операцию, — легонько массируя ладонью грудь, чтобы скорее отпустила вновь возникшая боль, подумал генерал. — И сколько имен нам надо оградить от страшного позора? Разве только одного командующего мы пытаемся защитить и точно установить все обстоятельства дела, чтобы снять повисшее над ним пахнувшее смертью обвинение в измене? А погибший Дмитрий Сушков, а плавающий в мути сумасшествия Слобода, а другие подпольщики? Погибшие не смогут сами оправдаться, не придут к нам, не скажут веских слов в свою защиту. Значит, наше святое дело защитить усопших и живущих. Кто, если не мы?»

Придется, наверное, просить помощи других отделов для получения интересующих Волкова сведений — не из пустого же любопытства он запрашивает о словаке?! И это тоже надо делать срочно, не откладывая в долгий ящик — время идет, а парни работают в наводненном немецкими спецслужбами городе-городке, в котором, наверное, и скрыться-то толком негде и каждый человек на виду. Как же хитроумно закрутил все Бергер со своим учеником фон Бютцовом — мастера, ничего не скажешь!

Последнее — просьба направить в поиск войсковых разведчиков по ближним тылам немцев, для проверки маршрута выхода лейтенанта погранвойск Семена Слободы к линии фронта.

Ходили уже разведчики по тылам, дорогой майор Волков! На брюхе ползали по нейтралке, отсиживались в болотах, выходили к населенным пунктам, дневали в лесных массивах и снова упорно шли по маршруту, но ничего утешительного из поиска не принесли — нет больше тех деревенек и хуторов, на которых еще недавно гостевал Семен Слобода. Одни дотла сожжены, другие вымерли, — вернее, карателями уничтожены все жители, — из третьих угнали все население в немецкий тыл. Нечего тебе ответить, майор, нечем порадовать. Жаль, что и у партизанских разведчиков тот же результат, зато четко просматривается линия замысла оберфюрера Отто Бергера — выжженная земля, никаких свидетелей, мрак и туман! Не на что опереться его противникам: кругом созданная им пустота.

Как эсэсовец узнал маршрут движения Семена Слободы? Или он сам вел его по нему, пусть даже очень скрытно от беглеца? Версий много, a правда всего одна, и сидя здесь, в кабинете, ее не узнать, не добыть и не принести неоспоримых доказательств, способных перетянуть чашу весов в ту или иную сторону.

Свои соображения генерал радирует Волкову, ответы на запросы будут даны в самые сжатые сроки, но основная тяжесть работы ложится все-таки на плечи ушедших во вражеский тыл. Тяжко, когда сам не можешь быть рядом с ними — кажется, пошел бы, все узнал, поступил так, как надо, вовремя догадался и предусмотрел, но… Доверять надо больше своим сотрудникам и ученикам, доверять и верить в них, как в самого себя! Нельзя дергать попусту людей, занятых важным и опасным делом, им помогать надо, Волкову и Семенову, Колесову и Чернову, всем тем, кто работает в немецком тылу. Недоверие не только обижает, а быстро лишает необходимой инициативы, подрезает крылья, заставляет проявлять нерешительность и действовать с опаской, без конца оглядываясь на руководство. Так ничего не получится, не растут из таких бойцы, — из боязливых да постоянно оглядывающихся.

Стало зябко, замерзли босые ноги, по которым тянуло сквознячком. Поправив на плечах китель, накинутый на рубашку, Ермаков поглядел на часы — ложиться или еще поработать? Может, пора побриться, привести себя в порядок, согреть чаю и позавтракать?

Вон, за окнами посерело небушко, приобрело акварельную прозрачность, отливающую перламутром или скорее нежным цветом старого, чуть розоватого жемчуга. И боль, похоже, немного отпустила, ушла и коварно затаилась, выжидая новой бессонной ночи, чтобы подняться на него в смертоносную атаку — молча и страшно. Так поднимались, вытягиваясь в длинные цепи, «разноцветные гвардейцы» — дроздовцы, марковцы, взблескивая острыми жалами примкнутых к винтовкам штыков. Бывает ли что-либо страшнее штыковой или внезапной атаки конной казачьей лавы, несущейся на тебя с азиатским визгом и гиком, размахивая над головой острыми как бритва клинками?

Оказывается, бывает. Когда ты остаешься один на один с рвущей сердце болью, готовой утянуть тебя в небытие, а в руках нет оружия, нет рядом товарищей, и дать ей победить — значит, стать дезертиром, бросить свой взвод или свой эскадрон перед атакой врага, неумолимого и жестокого, а враг этот не только по ту сторону фронта.

Выйти бы сейчас на улицу, сесть в трамвайчик и катить, устроившись на жестком сиденье из деревянных реек, по Бульварному кольцу. Поплывут за окном старые аллеи, безлюдные в этот час тротуары, будет сипло дребезжать, как простуженный, трамвайный звонок, и наступит умиротворение от вида древнего русского хлебосольного города, ставшего за долгие годы таким родным.

Нет, надо попробовать еще немного поспать. Столько дел намечено на сегодня, и необходимо встать свежим и полным сил.

Придерживая сползавший с плеч китель, генерал прошаркал в комнату отдыха и лег в постель. Сначала показалось холодно, но потом он быстро согрелся под грубым солдатским одеялом и заснул со счастливой улыбкой на губах — снился ему московский трамвай, увозящий его по Бульварному кольцу навстречу поднимающемуся утру…

* * *

— Их двое, — желчно усмехнулся Бергер, глядя на вошедшего Конрада хитровато поблескивающими глазами.

— Что? — не понял Бютцов.

— Я сказал, их двое, — повторил оберфюрер. — Объявился второй русский разведчик. Он приходил к нашему человеку, ведущему наблюдение за сгоревшей явкой подпольщиков. Это, кстати, ваша мысль, Конрад, сжечь дом и выставить рядом наблюдение. Поздравляю, замысел оказался недурным, и капкан у сапожника сработал, но только наполовину.

Бютцов прошел к столу, положил на тумбочку фуражку и опустился в кресло. У окна, переминаясь с ноги на ногу, топтался Клюге, видимо, недавно получивший разнос от шефа и теперь желающий как можно скорее уйти.

— Агент позвонил дежурившему у телефона Канихену, и тот распорядился взять визитера под наблюдение.

— Взяли? — прикуривая, спросил Конрад, прикидывая, какие же еще события приключились в городе.

И вообще, почему оберфюрер так уверен, что к сапожнику приходил именно второй русский разведчик? Каковы основания для такой уверенности? Мало ли кто это мог быть!

— Взяли, — вздохнул Бергер, играя ножом для разрезания бумаг. — Хотите спросить, почему я уверен, что это был второй русский инспектор? Отвечу. Местные знают о пожаре, предпочитают сами ремонтировать обувь, чтобы не тратить лишние деньги, и старательно избегают расспрашивать незнакомых людей о любых сомнительных происшествиях. Я уже подумывал прикрыть лавку, но она сыграла свою роль. Человек, приходивший к нашему агенту, не местный, не ведает осторожности, присущей коренным жителям города, и слишком ловко пытался уйти из-под наблюдения, выявив его практически сразу.

— Ушел? — заинтересовано поглядел на оберфюрера Конрад.

— Ушел, — эхом откликнулся тот. — Убил одного из наших сотрудников и ушел через чердаки. Украл у пивной велосипед и скрылся. Пока его розыски безрезультатны.

Бергер замолчал и тоже потянулся за сигаретами: к чему скрывать, доклад Клюге и рапорт начальника СС и полиции города его обеспокоили — русские инспектора, явно прибывшие из Центра, проявляют все возрастающую активность. Они роются с упорством саперов, орудующих в замке. Их двое, а не один, как полагали вначале. Клюге самым дотошным образом опросил каждого из бригады наружного наблюдения — приметы скрывшегося не совпадали с приметами уже хорошо известного Владимира Тараканова, которого видели в городе.

Посещавший сапожника человек совсем иной: старше, ниже ростом, другой цвет глаз, но хорошо владеет местным диалектом, в котором перемешались польские и белорусские слова. Наверняка свободно может говорить на польском и немецком. Судя по его действиям — изобретателен, смел, способен на расчетливый риск, и в паре с ним — Тараканов, или как его на самом деле… Поневоле забеспокоишься. Нет, не за свою голову, а за успех начатой столь успешно операции «Севильский цирюльник». Видно, подготовленная СД информация здорово задела там, в Москве, русское руководство — послали даже не одного, а двоих. А вдруг троих или четверых, и сейчас по улицам маленького городка Немежа ходят другие, пока не выявленные и не опознанные посланцы чекистов?

Стоп! Не стоит усложнять и торопить события, не надо суеты и легковесных, скороспелых решений. Подумаем, посоветуемся.

— Сапожника убрать? — приминая в пепельнице сигарету, спросил Конрад.

— Подождем, — прищурился Бергер. — Клюге, повторите приметы второго. Может быть, у штурмбанфюрера возникнут вопросы.

— Среднего роста, широкоплеч, подтянут, бородат, особых примет не имеет. На голове коричневая кепка, ботинки тоже коричневые. Голос низкий, чуть с хрипотцой, часто улыбается, умеет расположить к себе собеседника. Хорошо владеет собой. Походка сдержанная, спину держит прямо, не сутулится, руками не размахивает и в карманах их не держит…

— Хватит, — прервал его Бютцов. — Бороду он сбрил, кепку сжег, ботинки поменял, как и костюм, а все остальное для нас как мертвому припарки. Есть такая меткая русская пословица. Тем более сами вы его не видели, а основываетесь только на показаниях наружников, бездарно упустивших русского. Где его теперь искать? — он повернулся к оберфюреру. — Где второй, или, если хотите, первый?

— Известный вам как Тараканов? — уточнил Бергер.

— Да. Где их потаенные норы? Где они прячутся, с кем контактируют, на кого здесь опираются? Мы могли бы все досконально раскрутить, не сорвись с крючка посещавший сапожника, а теперь придется играть вслепую. Стоит ли рисковать?

— Какой же риск? — бледно улыбнулся Бергер. — Никакого риска. Идите, Клюге, спасибо. Но оставайтесь на месте, вы мне скоро понадобитесь.

Проводив взглядом телохранителя и дождавшись, пока за ним плотно закроется дверь, оберфюрер продолжил:

— Они все равно вынужденно пойдут по намеченному нами кругу: им просто больше некуда деваться. Понимаете? Партизаны уже выходили к известной вам деревне и к сожженному хутору. Это проверено. Зачем они там появлялись? Только по заданию прибывших из русского разведцентра, самим им там ловить некого и искать нечего. Оживленный радиообмен из леса с разведцентром русских, выходы на сапожника и к местам, где прятался беглец, — все это свидетельствует в нашу пользу, Конрад. В буйных головах разведчиков НКВД зреют фантастические планы, поскольку возвращаться ни с чем у них нет возможности, а посему они неминуемо наткнутся на нашего человека. Не на одного, так на другого! Город невелик. А когда проглотят мою новую жвачку, пусть убираются, но так, чтобы у них не возникло никаких подозрений. Тайну они вырвут с риском для себя, но не для нас. «Фройляйн» работает?

— Старается. Но я боюсь форсировать события. Надо, чтобы все вызрело.

— Хорошо, можем и подождать немного. Мне звонил Этнер, хочет отозвать в Берлин. Возможно, получится взять тебя с собой. Я это понял по его намекам.

— Что-нибудь серьезное? — забеспокоился Бютцов. Ему страшно не хотелось оставаться сейчас здесь одному, без поддержки шефа и учителя.

Бергер встал и завел патефон, поставив первую попавшуюся пластинку. Оркестр заиграл вальс Штрауса «Сказки Венского Леса».

— Очень серьезное, — подойдя почти вплотную к штурмбанфюреру, тихо ответил он. — Поэтому не стоит торопиться. Сам группенфюрер тоже, как я сумел уловить, предпочитает выждать, но… сославшись на меня.

— В чем дело? Стряслось что-нибудь?

— Кажется, рейхсфюрером затевается покушение на Черчилля, — наклонился к самому уху Конрада Бергер. — А у меня, честно говоря, нет никакого желания играть в такие опасные игры.

— Почему именно на него, а не на Сталина или калеку Рузвельта? — съежился в кресле Бютцов.

Оберфюрер редко ошибается в своих прогнозах, и если он сейчас прав, то лучше всего держаться от сомнительной истории с покушениями подальше. На этом можно заработать кучу почестей и не меньшее число неприятностей в случае неудачи, от которой никогда никто не застрахован.

— Возможно, и на них, — выпрямился Отто. — Пока удалось выторговать отсрочку, но кто знает, надолго ли? Этнер с нетерпением ждет нашего доклада об операции и, ознакомившись с ним, будет окончательно решать. Думаю, сверху его постоянно подгоняют. Доклад предложено доставить лично мне. Придется немного повозиться с бумагами.

Бергер вернулся на свое место за столом и, усевшись в кресло, тихонько начал насвистывать мелодию вальса, вторя оркестру на пластинке.

Пожалуй, все не так плохо — город заперт на замок, и русским инспекторам, прибывшим по заданию своего Центра, не удастся уйти в леса, если он этого не захочет. Люди начальника СС и полиции начнут прочесывать квартал за кварталом, отыскивая притаившихся чужих разведчиков. Нет, никто не станет пересчитывать жителей по головам, обыскивать квартиры или устраивать облавы. Зачем? Просто придет в действие вся сеть шпионов и доносчиков, расползутся по городу соглядатаи, перекроют любые подозрительные места — никто и шагу не ступит без ведома тайной государственной политической полиции и службы безопасности рейха.

Активируются и специально подготовленные провокаторы, готовые дать прибывшим с той стороны фронта нужные им сведения — не полностью, упаси Господь от этого, чтобы не вызвать у тех никаких подозрений, — а так, фрагментами, из которых сложится нужная оберфюреру картина. И в довершение всего он подарит русским лакомый кусок на прощание, а после их можно и отпустить с миром восвояси. Пусть несут добытое своему руководству.

Здесь все обстоит нормально. Больше беспокоил разговор с группенфюрером — его довольно прозрачные намеки вызывали глухую тревогу и заставляли искать выхода из сложившегося положения. Обнадеживало одно: сам Этнер непременно станет союзником Бергера и фон Бютцова по увиливанию от приготовленной для них наверху жуткой «дезы» с покушениями. Вряд ли он кровно заинтересован в работе, что может стоить ему головы. А что русских двое, даже прекрасно — хоть один, да непременно наткнется на нужного человека в городе, а когда ищут ответа на вопросы двое, то шанс такой встречи неизмеримо повышается.

— Выше нос, мой мальчик, — покровительственно улыбнулся Бергер уныло сосавшему сигарету за сигаретой Конраду. — Здесь мы хозяева, и старый Отто не даст себя провести. Переверните, пожалуйста, пластинку, я хочу дослушать вальс.

* * *

Новая квартира Волкову сразу понравилась — почти в центре городка, но тихо, кругом зелень старых деревьев и кустов, а рядом маленькие, узкие, запутанные улочки с проходными дворами. А хозяева — молчаливые пожилые люди, не проявляющие излишнего любопытства. Разговаривал он с ними на польском.

Старого гробовщика звали Брониславом, а его жену — Барбарой. Аккуратные, седые, в одинаковых вязаных кофтах, удивительно похожие друг на друга, они весь день хлопотали по хозяйству: Бронислав трудился в мастерской, размещавшейся на первом этаже, а Барбара — на кухне. Антону отвели маленькую угловую комнату с двумя окнами — светлую, чистенькую, пахнущую свежими стружками и ванилином. Завтракали и ужинали вместе, а обедал Волков вдвоем с Барбарой — хозяин днем питался в мастерской, не поднимаясь наверх. Жена относила ему пищу в кастрюльке.

— Много работы? — доедая тушеную капусту, спросил вечером Волков. — Немцы дают большие заказы?

— Хватает, — вытирая застиранной салфеткой седые усы, лаконично отозвался гробовщик.

— Обслуживаете и госпиталь? — решил не отставать Антон.

— Бывает, случается и такое.

— Ваш… — майор немного замялся, подбирая нужное слово, — ну, товар, отвозите сами или они забирают? И как часто?

— Эсэсманы не любят, когда в замке появляются чужие, — ответила вместо мужа Барбара. — Они заказывают то, что им нужно, а потом приезжают на грузовике. Хоронят и солдат, тогда приезжают из частей, тоже на машинах. Пан хочет еще что-нибудь спросить?

— Да, — не унимался Волков. — Хочет. Где и как хоронят казненных?

— Не знаю точно, — Бронислав почесал мизинцем бровь, — я для них ни разу ничего не делал. Пан слышал про старый ров в Калинках? Кому там нужен мой «товар»?

— То Калинки, а если здесь, в городе или в тюрьме?

— Тогда в мешках, — авторитетно пояснил гробовщик. — Отвозят на старое кладбище, — знаете, которое за варшавским шляхом? — и в яму.

— Всех в одну?

— Вряд ли. Помнится, Вацек однажды рассказывал, что ему заранее приказывали вырыть несколько могил. Он, на случай всякий, ведет учеты, так, для себя.

— Вацек? — недоуменно посмотрел на старика Волков. — Кто это?

— А-а, — пренебрежительно махнула рукой Барбара, прибиравшая со стола. — Проше пана, то кладбищенский сторож. Дурной человек, если занят таким делом. Мой муж помогает отправлять на тот свет немцев, чтоб им… Вацек отправляет своих.

— Помолчи, — буркнул гробовщик. — Этим тоже должен кто-то заниматься. Пану нужен Вацек?

— Нет, — протянул Антон, — но я буду весьма признателен, если вы мне заранее сообщите о прибытии машины из какой-нибудь расквартированной вне города части или госпиталя. Грузите вы сами?

— Сам, а то соседи помогают, — старый гробовщик встал. — Немцы не любят моего «товара». Спокойной ночи. Мне завтра рано вставать.

— А я пройдусь, — сообщил хозяевам Волков.

— Пусть пан не забудет, что скоро полицейский час, — в спину ему сказала Барбара…

Спустившись по лестнице черного хода во двор, Антон немного постоял, любуясь теплым вечером и раздумывая, куда повернуть: в проходное парадное или податься в переулок? Выбрав переулок, он пошел к костелу — сегодня очередная встреча с Ниной.

Они уже виделись в парке, на рыночной площади, в парикмахерской, и вот новая встреча в храме Святой Терезы — вести девушку на явку Волков не хотел, но и место встречи ему не очень нравилось. Тем более что рядом с ним он чуть не столкнулся нос к носу с немцами, ехавшими по узкой улочке в черном автомобиле. Не вызовут ли у кого-нибудь подозрение посещения Ниной костела? Он специально спросил у нее: бывала ли она раньше в храме? Узнав, что да, немного успокоился, но ненадолго — опять вставал тот же вопрос: где встречаться в следующий раз?

Городок очень мал, податься просто некуда, как ни вертись, да еще природа наделила Нину броской внешностью, просто-таки притягивающей взгляды мужчин; с ней опасно заходить в здешние злачные места — обязательно какой-нибудь немец привяжется или все запомнят спутника красивой девушки. Вот уж когда привлекательная внешность, прямо скажем, не во благо!

Надо шустрить мозгами, придумывать нечто новенькое, не то быстро попадешь на зубок осведомителям Бергера, Бютцова или Лидена, начальника СС и полиции Немежа — засекут твое неоднократное появление в обществе парикмахерши и грош тогда цена вашей головушке, Антон Иванович.

Нина немцам хорошо известна — через день она стрижет и бреет аэродромную обслугу и летчиков, а установить слежку за ее кавалером для эсэсманов не составит никакого труда. Пиковое положение, а придумать пока ничего стоящего не удается. Может, потихоньку посоветоваться с Барбарой — старушка прожила тут всю жизнь, знает город, как собственную кухню, на которой она вдохновенно колдует, стряпая из скудных продуктов вкусные блюда. Глядишь, присоветует нечто толковое, чтобы глаза никому не мозолить и дело делать.

Остановившись неподалеку от костела, Антон быстро и незаметно огляделся. Вроде вокруг, как обычно, малолюдно, почти нет мужчин, если не считать стариков, ласково светит низкое вечернее солнце, золотя черепичные крыши и заставляя ярко сиять белизной башни костела. Тихо, тепло, хочется снять пиджак и перекинуть его через руку, но этого делать нельзя — во-первых, здесь не принято ходить по улице в рубашке, а во-вторых, под пиджаком спрятано оружие.

Несколько минут он наблюдал за улицей, потом вошел в костел, аккуратно придержав тяжелую дверь, чтобы она не хлопнула. Отыскав взглядов Нину, сидевшую на задних скамьях, Антон на цыпочках — уже началась служба, — подошел ближе и устроился позади нее.

— Добрый вечер! Не оборачивайтесь. Что нового?

— Ярослав готов встретиться завтра, у часовни по дороге к аэродрому, — чуть повернув голову, шепнула девушка. — В руках будет держать цветок одуванчика.

— В котором часу?

— В полдень. На нем словацкая форма, рост высокий, над левой бровью небольшой шрам поперек лба. Ответит, если передадите от меня привет.

— Он говорит на польском или русском?

— Плохо, но хорошо понимает немецкий. Есть еще новость, — Нина немного помедлила, делая вид, что перелистывает лежащий перед ней молитвенник. — Появился выход на замок.

— Кто? — насторожился Антон.

— Уборщица, зовут Анна, родом из Минска. Познакомились случайно, но по моей инициативе. Рассказывала, что работает в госпитале и ей часто приказывают мыть полы в другой половине замка, на лестницах и в коридорах. Приходится иногда выносить мусор, мешки с бумагами и старой копиркой. Может незаметно взять несколько листков.

— Она сама предложила?

— Нет, я спросила.

Волков задумался: Нина проявляет инициативу и неоправданно рискует. Кто эта Анна, откуда вдруг взялась, почему пошла на знакомство, да еще сразу начала откровенничать?

Незаметно скосив вниз глаза, он поглядел на часы — сколько осталось до конца службы, успеют они поговорить или нет? Оставалось минут пятнадцать. Маловато! Потом костел закроют, а гулять по улицам нет возможности — скоро комендантский час.

— Где вы познакомились?

— В парикмахерской. Мы делаем и женские прически, — по голосу чувствовалось, что Нина обижена начавшимся выяснениями.

Перед встречей ее распирала гордость, что она быстро нашла такой интересный и долгожданный выход на замок, а тут вдруг проявление полного недоверия, хотя и хорошо скрытого за равнодушным шепотом.

— Как она выглядит?

— Лет двадцати трех, худенькая, темненькая. Одета просто. Говорит на белорусском. Рассказывала, что эта работа спасла ее от угона в Германию: мать отнесла золотое кольцо чиновнику с биржи труда и тот посодействовал. Живет Анна в замке, при госпитале, но в город ее иногда отпускают.

— Понятно, — протянул Антон.

Новая знакомая Нины ему уже не нравилась, хотя он ее еще ни разу не видел. Слишком все как-то один к одному: сама из Минска, а работает здесь, живет в замке, но моет полы в коридорах апартаментов Бергера и фон Бютцова, да еще выносит мешки со старой копиркой.

Обычно копирка уничтожается тут же, немедленно, а немцы большие педанты в соблюдении секретности. У них секреты утекают только тогда, когда они сами этого захотят или когда их насильно вырвешь, перехитрив врага, а тут сопливая девчушка просто возьмет копирку — и читай через зеркало, о чем пишут Бергер и его эсэсовская команда! Неужели Анну отпускают в город без «хвоста»?

— Договаривались о новой встрече? — спросил Волков.

— Да. Она зайдет ко мне, когда будет свободна, и принесет, что удастся добыть.

— Куда придет? — уточнил майор, чувствуя, как легко начинает кружиться голова от нервного напряжения. Ну, Нина, что же ты медлишь, отвечай?

— В парикмахерскую.

Уф, даже выступил на лбу пот — если бы она ответила «домой», это все — провал. Потому, что связь с подпольем у парикмахерши не через работу, а по месту жительства. Но все равно, опасное знакомство — своей неожиданностью, возможностями, открывающимися при использовании Анны, слишком бурным развитием событий.

Немцы вполне могли вычислить Нину по месту жительства, но подослать к ней своего человека в парикмахерскую. Тогда дело плохо — люди Лидена и Бютцова докопаются до словака, причем быстро докопаются, найдут Антона и будут тянуть за нитку дальше. Неужели Нина под наблюдением?! Что делать?

— Точно не сказала, когда придет?

Ксендз уже заканчивал читать проповедь, и прихожане набожно крестились — времени для разговоров оставалось совсем мало.

— Нет.

Откинувшись на жесткую спинку скамьи, Волков прикрыл глаза. Появилось сильное желание немедленно испариться из храма без следа и больше не встречаться с Ниной. Никогда. Но он подавил желание встать и уйти, запетлять по улицам, проверяя, нет ли и за ним слежки, как за Павлом Романовичем. Провериться он успеет, а вот Нину надо попробовать вытащить, если попалась на крючок.

Надо полагать, немцы точно знают, что в городе начала активные действия чужая разведка, иначе не взяли бы так быстро Семенова под наружное наблюдение. Они могут пока не знать, сколько здесь работает чужих разведчиков и где они скрываются, но это дело времени — город мал, нащупают. Будут ли сразу брать? Трудно сказать определенно. Судя по тому, что появилась вдруг уборщица Анна, Бергер и Бютцов пошли в контратаку, если, конечно, Волков не ошибается. Однако весь опыт говорит, что ошибки нет: Нину вычислили или выявили раньше и придерживали, выжидая удобного момента для проведения операции против подполья.

C другой стороны, подобный ход грубоват для Бергера, слишком прямолинеен и незатейлив. Считает всех глупее себя? Или просто торопится, подгоняемый начальством из Берлина? А может быть, он таким образом предлагает разведчикам противника сделку — бери, что дают, и проваливай, пока я не передумал и не прихлопнул тут тебя, как букашку? Неси своим полученную информацию и будь счастлив, оставшись в живых, все-таки жизнь дороже всего…

Попробовать пойти у него на поводу, вернее, сделать вид, что пошел, согласился, поверил и вступил на тропочку, протоптанную фон Бютцовым и его учителем, оберфюрером Отто Бергером, а под прикрытием этого вести свои дела? Но надолго ли хватит у них терпения? И выдержит ли Нина, не запаникует ли, не испугается — такие вещи не под силу многим мужчинам, имеющим большой опыт нелегальной работы, а тут неподготовленная девушка. Опять же, не исключена и ошибка. Голова расколется!

— Есть подозрение, что Анна провокатор, — тихо сказал Антон и заметил, как после его слов дрогнули плечи Нины. — Не пугайтесь, пока ничего страшного, они просто прощупывают и до тех пор, пока не отдадут копирку и не убедятся, что она передана по назначению, решительных мер предпринимать не будут. Встречи с товарищами прекратить, с Ярославом тоже, меня не искать. Когда получите от Анны передачу, дадите условный знак срочной встречи. Я приду и заберу вас с собой. Будьте готовы заранее. При свидании с Анной держитесь дружелюбно, не выказывайте отчуждения или подозрительности. Сможете? Если нет, то придется уходить сейчас.

— Я смогу, — чуть слышно прошептала она. — Но откуда вы знаете?

— Просто не доверяю, вполне могу и ошибиться, — успокаивая ее, сказал Антон. — Но все равно, делаем, как договорились. Всего доброго. Жду сигнала.

Смешавшись с выходившими из костела прихожанами, он выбрался на улицу. Свернув за угол, направился в сторону от центра, выискивая малолюдные улочки и часто сворачивая в проходные дворы. Слежки за ним немцы не вели.

Ошибся в своих умопостроениях? Дал бы Бог, как говаривала мать…

Барбара ждала его на кухне. Поставив перед Волковым стакан морковного чая, она сказала:

— Приходил ваш конфидент.

— Кого вы имеете в виду? — улыбнулся Антон.

— Пана Осипа, — не приняла улыбки хозяйка. — Просил передать, что доктор есть и готов помочь.

— Прекрасно. Где и как его найти?

— На Садовой. Доктор Клемгель. Карл Клемгель.

— Вот как? — Волков отставил пустой стакан. — Спасибо, пани Барбара. Доктор, выходит, немец?

— Фольксдойч, — поджала губы хозяйка. — Но Осип ручался, что он приличный человек.

— Вы его знаете, доктора Карла?

— Нет, он не местный. Спокойной ночи, пан…

Уже лежа в кровати, Волков закрыл глаза и попытался представить себе Антонину — что она сейчас делает: сидит перед зеркалом, расчесывая волосы перед сном, или стирает в госпитале? Какие у нее мягкие и теплые ласковые руки, шероховатые, соленые от слез чуть припухшие губы. Нет, никак не удавалось представить, ощутить рядом ее живое тепло.

Не удавалось уже который день…

* * *

К часовенке, — вернее, оставшимся от нее развалинам, — Семенов пришел заранее. Продравшись через заросли бурьяна и лебеды, миновав купы кустов бузины, еще не успевшей скинуть с ветвей яркие зонтики цветов, должных со временем превратиться в мелкие ягоды, он очутился перед каменным столбом с фигурой милосердной Божьей Матери, держащей на руках младенца Иисуса. Каменная скульптура стояла на верхушке столба и, наверное, раньше хорошо была видна усталым путникам, спешившим в Немеж, как бы сообщая, что конец путешествия уже близок: скоро их взору откроются предместья и появится над деревьями сторожевая башенка замка с потемневшей от времени шатровой кровлей.

Однако все это было раньше, когда городок еще не разросся и не подступил вплотную к бывшей часовенке, оказавшейся в пригороде. Но место для встречи Ярослав выбрал хорошее — тихое, безлюдное, скрытое зеленью от посторонних глаз.

Лицо у скульптуры Божьей Матери жалостное и умиротворенное — прижимая к себе младенца, она смотрела вниз с выражением печали и всепрощения. Павел Романович попытался разобрать, что выбито на столбе под скульптурой, но камень выкрошился и буквы заросли мхом, только и можно понять, что поставлено это здесь стараниями какого-то пана Казимира, жившего в незапамятные времена.

Крыша часовни рухнула, дверей не осталось, и Семенов, заглянув в проем, внутрь не пошел — что делать среди куч щебня и лопухов? Думать о том, что все на свете ждет такая же печать запустения?

Устроившись под кустами бузины, он покурил, поглядывая на поднимавшееся все выше солнце — скоро полдень и должен появиться словак. Из партизанского отряда передали шифровку: Москва сообщала, что Ярослав Томашевич до призыва в армию работал автомехаником, одинок, родителей потерял рано, состоял членом профсоюза и играл в баскетбольной команде. Политикой интересовался мало, но разделяет взгляды панславистов, призывавших противостоять агрессивным германцам.

Умеренно выпивал, играл на скрипке в любительском оркестре, охотно посещал праздники и гулял с девушками, намереваясь создать семью с некоей Любицей Блажковой, жившей там же, в Прешове, но этому помешала война. Вот и все, что сообщили о Ярославе. Данных о его сотрудничестве с немецкими или словацкими спецслужбами после прихода к власти Тиссо не имелось.

И на том спасибо: Павел Романович прекрасно понимал, как трудно узнать подноготную человека, живущего за тысячи километров от России — Центр и так сделал все возможное, чтобы помочь. Спасибо и низкий поклон товарищам.

Ну что, пора бы уже прийти механику, но дорога все так же пустынна, как со стороны города, так и со стороны аэродрома. Опаздывает? Почему, что могло его так задержать? А вдруг подозрения Антона, которыми он успел поделиться с Семеновым, уже начали приобретать очертания вполне реальной опасности, и словака быстро взяли немцы? Допрашивают сейчас, выбивая из него все, что тот знает… Ведь он знаком с парикмахершей Ниной. Тогда — большая, страшная беда!

Вдалеке, на дороге, ведущей от аэродрома, показалась большая легковая машина. Привстав, Павел Романович с тревогой поглядел на нее и почел за благо убраться подальше в кусты — в машинах здесь ездили только немцы, а попадаться им на глаза совершенно ни к чему.

Неожиданно автомобиль замедлил ход и свернул к часовне. Ломая молодые тонкие стволики зеленой бузины, вкатился в кусты и, фыркнув мотором, остановился. Пригнувшись, Семенов метнулся в сторону, достал «ТТ» и затаился, спрятавшись в бурьяне рядом с тропкой, уводившей в чахлую рощицу, смыкавшуюся с садами предместий. В случае чего можно отступить туда, оторваться от преследования, скрывшись среди построек, сараев, поленниц дров, и попробовать тихо уйти, запутав погоню в сложном лабиринте покосившихся заборов и палисадников — благо лето почти наступило, поможет пышная зелень.

Хлопнула дверца машины и появился высокий парень в табачного цвета форме словацкой армии — без головного убора, коротко остриженный, светловолосый. Попинав ногами шины, он открыл крышку капота и достал из багажника ящичек с инструментами. Оглядевшись по сторонам, прислонился к машине спиной и закурил, явно кого-то ожидая.

Ярослав? Но откуда у него машина с немецкими номерами, да еще такая дорогая, почему он один разъезжает на ней столь свободно? В том, что в машине никого больше нет, Семенов убедился, заглянув через окна в салон. Но могли притаиться лежа на полу.

Рискнуть или подождать еще? Зачем им прятаться, если они и так могут все узнать — хотят взять их на месте встречи? Тогда окружили бы часовню или устроили засаду, а ее нет — Павел Романович пришел заранее не зря и все облазил, осмотрел, дотошно проверил.

Он спрятал оружие и вышел из кустов. Услышав звук чужих шагов, стоявший у машины парень обернулся и вопросительно поглядел на Семенова.

— Сломалась? — кивнув на автомобиль, на польском спросил Павел.

— Немножко, — ответил водитель с жутким акцентом. — Пан говорит на немецком?

— Говорит, — подходя еще ближе, Павел как бы ненароком еще раз заглянул внутрь машины. Никого. — Форма на вас странная.

— Словацкая. Нас мобилизовали, — неохотно пояснил водитель. — Разбираетесь в машинах?

— Не очень, — признался Семенов. — А как пана зовут?

— Ярослав. Ярослав Томашевич.

— Вам привет от Нины, — дружелюбно улыбнулся пограничник. — Можете называть меня Казимиром. — Ему на память неожиданно пришло имя, прочитанное на столбе со скульптурой Божьей Матери, и он не задумываясь присвоил его.

— Спасибо, — Ярослав смотрел недоверчиво, вертя в сильных пальцах, испачканных маслом, большой гаечный ключ.

— Вам описали внешность другого человека? — догадался Павел Романович. — Выше меня ростом, светлоглазого, с квадратным подбородком? Это мой друг, но он не смог сегодня прийти.

— Хорошо, пан Казимир, — глядя исподлобья, согласился словак. — Но чем вы докажете свою правдивость? Я могу показать документ, что действительно являюсь Томашевичем, а у вас, сдается, нет бумаги, подтверждающей названное имя? Или я неправ?

«Рубанет еще гаечным ключом по черепу, — невольно поежившись, подумал Семенов. — Вон какой лось вымахал. Затевать с ним драку и терять контакт? Надо было раньше подумать о возможном недоверии. Теперь придется выкручиваться».

— Покажите, — согласился он. — Я тоже имею право сомневаться.

Не отводя взгляда от Семенова, Ярослав медленно расстегнул карман френча и достал солдатскую книжку.

— У вас был пятый номер в баскетбольной команде, — кивнув в знак того, что прочел данные, сказал пограничник. — Если этого недостаточно, я готов рассказать о Любице и ее отце, старом Блажкове, и повторить слова, сказанные вами Нине: «Мы все очень рискуем».

— Достаточно, — Томашевич положил ключ на капот. — Чем я могу быть вам полезен?

— Откуда у вас немецкая машина?

— Командира части, — снова пнул ногой шину Ярослав. — Барахлит. Гоняю ее время от времени в город. — Он хитро улыбнулся. — Для механика ничего не стоит заставить ее работать, как часы, но тогда реже удастся вырываться с аэродрома.

— Понятно, — Павел Романович присел на траву, жестом предложив словаку расположиться рядом. — Можете одолжить нам машину на несколько часов? Ну, скажем, сегодня вечером?

— Трудно, но можно попробовать. Я позвоню и скажу, что ремонт потребует больше времени, однако утром надо обязательно вернуться и авто должно остаться в целости, иначе…

— Все будет нормально, — похлопав его по колену, заверил Семенов. — Получите его обратно еще до утра, в полной сохранности, кроме сожженного бензина. Что слышно на аэродроме?

— Приказали готовить самолет для эсэсовца, улетающего в Берлин, — сообщил Томашевич.

— Когда летит, зачем, кто?

— Скоро, но точно не знаю когда. Думаю, это тот, что прилетел в начале весны. Важная персона, его встречали и поселили в замке. Наш начальник потом еще несколько дней трясся от страха. Зачем летит? Трудно сказать, нам не докладывают, но когда вылет, я, пожалуй, смогу узнать: у меня хорошие отношения с начальством и я никогда не отказываю немцам в помощи, если у них неполадки с моторами.

— Маршрут полета сможете выяснить? — покусывая травинку, задумчиво спросил Павел Романович.

— Послушайте, пан Казимир, — доставая сигареты, усмехнулся словак. — Я догадливый с детства. Нина рисковала, расспрашивая о самолетах, и я ей сказал об этом: могли в два счета донести! Много раз я просил ее свести меня с серьезными людьми, и теперь вижу, что просил не напрасно, если вы знаете даже мой номер в баскетбольной команде и о Любице. Из Немежа нельзя запросить Прешов в Словакии! Это могут сделать только немцы или…

— Или? — покосился на него пограничник.

— Или русская разведка, — решившись, выдохнул Ярослав. Капли пота выступили у него на лбу, и он небрежно смахнул их ладонью. — Я никому здесь не рассказывал ни о баскетболе, ни о Блажковых. Говорите прямо: что нужно?

— Помочь. Потом, возможно, придется уйти в лес. Согласны?

Томашевич откинулся назад и уставился в небо, дымя сигаретой. Семенов сидел рядом, ожидая ответа. Казалось, словак совершенно забыл, что он тут не один, и продолжал все так же лежать на спине, закинув за голову длинные сильные руки. Наконец он глухо ответил:

— Что я должен сделать?

— Узнать маршрут полета, день и час вылета. Надо полагать, в Берлин отправляется оберфюрер Бергер, — объяснил пограничник. — Сегодня к вам подойдет немецкий офицер и вы дадите ему машину. Встреча с ним у Варшавского шляха, на перекрестке с дорогой к озеру. Знаете?

Ярослав кивнул: да, он знает это место, достаточно глухое, куда даже патрули редко заглядывают.

— Как я его узнаю? — спросил он. — И где мне потом вернут машину?

— Узнаете, — засмеялся Семенов, — а авто получите там же. Оно будет стоять и ждать вас. Даже лучше, оставьте машину в этом месте в восемь вечера, а рано утром заберете. Договорились? Так меньше риска.

— В лесу я стану пленным? — поднимаясь и отряхивая мундир, мрачно поинтересовался Томашевич.

— Нет, — твердо ответил Павел Романович. — Не забудьте про дату и время вылета, и о маршруте. Чем скорее это нам станет известно, тем скорее кончится ваша служба у немцев. Мы сами найдем способ сообщить о времени и месте нашей новой встречи. Надеюсь, оберфюрер вылетает не завтра?

— Дня через два-три, так говорили. Я могу ехать? Вас подвезти?

— Спасибо, я пешочком. Если в следующий раз придет другой человек, он передаст вам привет от пана Казимира…

Спрятавшись в кустах, Семенов видел, как Ярослав закрыл крышку капота, потом сел за руль и несколько минут не трогался с места, положив руки на баранку и глядя перед собой — о чем он раздумывал? И будет ли сегодня вечером стоять на условленном месте большой черный автомобиль начальника аэродрома? Наконец хлопнула дверца, заурчал мотор, машина, пятясь задом, выползла на дорогу и унеслась к городу, подняв за собой шлейф пыли.

Опять тишина, щебечут в ветвях птицы, гудит далеко в небе немецкий самолет — и ни души вокруг.

Глава 6

Прихода Анны Нина ждала с замиранием сердца — все валилось из рук, внутри образовалась сосущая пустота и мелкая дрожь во всем теле, как от озноба. Даже порезала щеку клиенту, правда не сильно, скорее оцарапала немного, но все равно раньше с ней такого не случалось — при любых обстоятельствах она могла брить и стричь хоть с завязанными глазами. С другой стороны, какие уж такие случались в ее жизни обстоятельства? Что всем досталось на долю, то и ей: сначала жили при панах, потом два года при советской власти, а после пришли немцы. И всегда она чувствовала себя какой-то ущербной, что ли: панские власти смотрели косо на белорусов и русских, пришли Советы и стали подозрительно относиться к жившим при панах, да еще мелким предпринимателям, в разряд которых попала и Нина, как совладелица маленькой, всего на два кресла, парикмахерской, а для немцев вообще не существовало людей, кроме них самих, — остальные так, что-то вроде рабов или бессловесного скота, с которым можно поступать, как заблагорассудится. Вечный страх, вечная неуверенность, постоянное ожидание неприятностей поневоле приучили уходить в себя, замыкаться, искать забвения в мелочах жизни.

Доверие Колесова, предложившего ей остаться в подполье, изумило и вселило новые страхи. Тебе доверяют, на тебя надеются, от тебя хотят многого, но можешь ли ты оправдать доверие и не подвести? Вдруг о тебе, вернее о твоих связях с подпольем, узнают? Что тогда — ров в Калинках или застенок гестапо? Откажешься — тоже неизвестно, как все повернется.

Успокаивало, что приказывали ждать, ничего не делать, только вновь открыть парикмахерскую и заводить знакомства. Когда будет надо, к ней обратятся. Это показалось не таким уж сложным делом, и теплилась надежда, что все закончится очень скоро — опять придут советские войска и жизнь покатится по привычной колее, войдет в знакомое русло, поскольку за два года они привыкли ко многому, чего были лишены при панах: участвовали в выборах, появилась возможность учиться, да вот только реализовать ее не удалось.

Однако получилось совсем не так, как думалось — немцы обосновались в Немеже по-хозяйски, Красная армия все дальше отступала и отступала, настала осень, за ней зима, потом весна, и снова пришло лето, минул год с начала войны, а ей все еще не видать ни конца ни края.

Разгромили подполье, казнили многих, кто не успел скрыться, и снова Нину обуял жуткий страх: вдруг кто из пойманных немцами знал о ней, о ее связи с Колесовым, и не выдержал на допросах, сказал, и теперь надо скорее бежать. Но проходил день за днем, неделя за неделей, страх съеживался и прятался — немцы не интересовались ей совершенно. Более того, доверили обслуживать аэродромную команду и летчиков. Тогда-то и появился впервые человек от Колесова.

А теперь ее привлекали для более серьезного дела, чем болтовня с немцами и передача через почтовый ящик полученных сведений — об этом она догадалась сразу, как только назвал пароль севший в ее кресло мужчина с немецкой стрижкой и крепким подбородком с ямочкой. Что же будет?

Боже, почему она сразу никуда не уехала, осталась здесь и обрекла себя на такие мучения? Не выйдет из нее ни Жанны Д’Арк, ни Шарлотты Корде, ни Веры Хорунжей — слишком она всего боится! И, скрывая это, сама лезет в петлю. Даже Ярослав призывал ее быть осторожнее и осмотрительнее, не зная, что все это от отчаяния и страха, а отнюдь не от избытка храбрости.

Когда в костеле она услышала о подозрении, что Анна провокатор, ее словно обухом ударило по затылку и, если бы не сидела на жесткой скамье, то колени бы подкосились и она опустилась бы на пол, лишившись чувств. Хорошо им, мужикам — пришли, ушли, спрятались незнамо где, плетут свои интриги, а каково ей, прожившей тут всю жизнь? Куда уйдешь, где спрячешься — в лесу? Но туда еще надо добраться. Зачем люди придумали себе врагов? Говоришь не на том языке — враг; исповедуешь не ту религию — враг; не хочешь жить, как тебе велят другие, — враг; не хочешь отдать свою землю и жизнь чужому — тоже враг! Разве не естественно, когда каждый хочет жить так, как ему больше нравится, как он привык? Так нет, тебе навяжут чуждые идеалы и религию, заставят петь чуждые песни и читать только разрешенные книги, ходить только по определенной стороне улицы и в строго отведенное для этого время — иначе расстрел.

Вот и Ярослав мучился — на его родной земле то же самое, и все это принесли завоеватели. Кто их звал? Но Томашевич не сдавался, он жаждал борьбы, и его можно понять, но кто поймет слабую, одинокую женщину, немыслимо уставшую от всего — страхов, ожиданий, неизвестности, одиночества, наконец? Разве трудно дать человеку немного тепла и участия, понять его, пожалеть? Но никто не видит в ней слабой женщины, даже не видят женщины вообще.

Люди Колесова смотрят, как на соратника; Ярослав — как на возможность получения связи с партизанами; пришедший с паролем мужчина — как на исполнительницу его замыслов, а немцы просто как на подстилку, с которой можно провести ночь.

Увидев в окно идущую по улице Анну, парикмахерша вдруг испытала чувство облегчения — скоро все закончится, надо только немного выдержать, сжать себя в кулак и выдержать. Наверное, мужчина, назвавший пароль и отрекомендовавшийся Владимиром Ивановичем, прав — похоже, он знает нечто, скрытое от других, поскольку так уверенно держится и до сих пор не попался немцам. Хотелось бы верить ему и взять от него хоть чуточку спокойствия и силы!

Анна — худенькая, черноволосая, в простеньком платьице, — прошла мимо парикмахерской, потом вернулась и заглянула в пустой зал.

— Одна?

— Как видишь, — ответила Нина, прижимая рукой сильно бьющееся сердце.

— Ой, я перетряслась вся, — усаживаясь в кресло, доверительно шепнула Анна. — Страху натерпелась, жуть!

Глядя на нее, такую простую и домашнюю, бледную, испуганную и не скрывающую этого, Нина подумала, что Владимир Иванович, возможно, не прав: может ли почти девчонка быть такое опытной актрисой, так натурально изображать испуг, дрожание пальцев, доставая спрятанные на груди, за вырезом платья, мятые листы копирки? Откуда такому совсем еще юному созданию набраться лицемерия и двуличия, научиться ловко обманывать всех и вся?

— На, забери скорей, — девушка протянула парикмахерше копирку и вымученно улыбнулась, — как будто бомбу несла.

— Спасибо, — Нина убрала копирку в карман халата. — Причесать?

— Не надо. Я посижу немножко, а то ноги дрожат, и пойду. Раненых привезли, убираться надо.

Перекладывая на подзеркальнике инструменты, Нина искоса поглядывала в зеркало на Анну — уходила бледность с ее лица, щеки приобретали нормальный цвет, высыхали мелкие капельки пота на лбу и висках. Нет, не похожа она на провокатора. И на улице все так же сонно и спокойно.

— Где взяла копирку? — стараясь, чтобы голос звучал ровно, спросила Нина.

— В мешке. Полы мыла у черных немцев, а у дверей мешок стоял с бумагами. Они их жгут. Дождалась, пока никого не было, и схватила верхние. Теперь не знаю, когда еще прикажут туда идти, но снова попробую взять.

— Осторожнее, — предупредила парикмахерша, провожая Анну до дверей, и остановилась на крыльце, глядя ей вслед.

Нет, никто за девушкой не идет — улица почти пуста, только гонит шальной ветер сор и пыль по мостовой и вымощенным плитками тротуарам, да хлопает где-то плохо прикрытый ставень окна.

Взяв лежавший у порога половик, Нина вернулась в зал. Постояла, раздумывая, потом зашла в подсобку и намочила тряпку. Отжав, вышла на крыльцо и повесила ее на перила.

Теперь остается ждать, пока появится Владимир Иванович. Может быть, перепрятать копирку, не держать ее при себе? Но куда?

Пошарив глазами, она сунула тоненькую пачку черных листков за зеркало и устало опустилась в кресло, даже не поглядев на свое отражение…

Развешенный на перилах крыльца парикмахерской мокрый половик Волков заметил еще издали, повернув за угол и выйдя на улочку, где располагалось заведение Нины. Не ожидал он, что условный знак, извещающий о необходимости внеочередной встречи, появится так скоро: неужели копирку уже принесли или, может быть, пожертвовали даже машинописными листами или черновиками? Если его подозрения верны, то Бергер и Бютцов проявляют нервозную торопливость. Отчего бы им вдруг так торопиться, что у них произошло? Дорого бы дал Антон, чтобы знать доподлинно! Но остается только строить догадки.

Интересно, что приготовили эти господа для него, какие сведения решились отдать? Может быть, он зря подозревает Анну? Вдруг это счастливый случай — ведь так не раз случалось в жизни: кто ищет, тот находит, не все же вокруг предатели!

Но опыт и привычка к осторожности говорили об ином — его и Семенова здесь давно с нетерпением ждали. Не их лично, конечно, но людей с той стороны, из Центра советской разведки, должных проверить принесенную беглецом информацию. Несомненно, Бергер и его команда предприняли все необходимые меры, чтобы дать противнику подтверждение нужных сведений по различным каналам, возможно, даже начали эту работу заранее, но основная сцена действия здесь, в Немеже, куда сходятся все нити. Поэтому Павел Романович и попал сразу под наружное наблюдение, зайдя в мастерскую сапожника, расположенную напротив сгоревшей явки, поэтому нет больше деревень и хуторов, на которых бывал после побега из тюрьмы СД Семен Слобода, поэтому безрезультатен поиск войсковых разведчиков.

Бергер может нарочно приоткрывать щель, маня влезть в нее чужую разведку, а потом что — отпустит со своим подарком или попытается зажать? По идее, обязательно должен выпустить, чтобы еще раз подтвердить принесенное в Центр Слободой. Или все много сложнее и данные окажутся противоречивыми?

Почему только человек не способен читать чужие мысли на расстоянии?! Как бы все тогда было предельно просто, никаких секретов и тайн. Но тогда изобрели бы нечто принципиально новое, поскольку люди не хотят и не умеют жить, не таясь друг от друга.

Поднимаясь по ступенькам крыльца парикмахерской, Антон старался сдержать нетерпение — сейчас многое прояснится. Он некоторое время понаблюдал за улицей, пока не убедился, что все нормально и к Нине можно зайти без опаски. Конечно, предусмотреть каждую неожиданность нельзя и внутри зудит беспокойство, но надо же решаться и действовать, действовать, черт побери — время, отпущенное на проверку сведений, неумолимо проходит! Бергер зачем-то собирается лететь в Берлин, а здесь все никак не удается сдвинуться с мертвой точки.

Нина сидела в кресле, откинув голову на спинку. Увидев в зеркало вошедшего Волкова, она быстро вскочила и достала из-за рамы подзеркальника тонкую пачку листков копирки.

— Возьмите!

Антон взял, шагнул в сторону и заглянул в подсобку — никого.

— Давно принесла? — сев на стул и расправляя помятые листки, спросил он.

— Часа два. Вы очень быстро пришли, я даже не ждала так скоро.

— Зеркало дайте, — попросил Волков.

Взяв поданное Ниной зеркало, он попытался прочесть копирку. Строчки наползали друг на друга, текст был, как и следовало ожидать, на немецком, но разобрать все же можно.

Наблюдавшая за ним парикмахерша нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и пытливо посматривала на Антона — что там? Но ничего не могла понять — ее гость бесстрастно прикладывал к зеркалу листок за листком и, углубившись в чтение, молчал.

Наконец он отложил в сторону последнюю копирку. Потом собрал листочки в пачку и спрятал в карман пиджака.

— Собирайтесь, уходим.

— Сейчас? — растерялась Нина. — А как же…

— Собирайтесь, у нас мало времени, — поторопил Волков. Снимайте халатик и выходите. Я подожду за углом. Парикмахерскую можете не запирать, возвращаться не придется.

Девушка обессилено опустилась на стул и просительно заглянула ему в глаза:

— Вдруг вы ошиблись, a? Мне кажется, Аня заслуживает доверия…

— Нина, мы теряем золотое время.

Волков поднялся и вышел. Парикмахерша сорвалась с места и, на ходу стягивая с себя халат, заметалась по подсобке, не зная, что бросить в сумку — все сразу не возьмешь. Ага, бритва пригодится, ножницы, машинка, полный флакон одеколона, что еще? Господи, да ей надо было заранее собрать дома какие-никакие вещи, ведь если придется теперь жить в лесу, то понадобится что-то теплое, обувь, а не так вот, в летнем платье и туфлях, но тон у Владимира Ивановича жесткий. Видно, дело действительно дурно пахнет, раз он так заторопился. Неужели Анна и вправду провокатор?

Увидев своего гостя прохаживающимся по улице, Нина немного успокоилась и, повесив сумку на руку, пошла за ним следом, держась на расстоянии…

* * *

Канихен удобно устроился у окна, подняв к глазам большой цейссовский бинокль — отсюда видно все, как на ладони. Можно, конечно, обойтись и без оптики, но надо же хоть чем-то скрасить скуку монотонного наблюдения за тем, как копошатся там эти придурки.

Опустив руку, он ощупью нашел открытую бутылку пива и сделал добрый глоток. Поставил бутылку на место и закурил сигаретку.

Вот появился и старый знакомый! Не ошибся Клюге, точно опознал Тараканова — живой, подлец! Что он станет делать? Вошел в парикмахерскую. Правильно, теперь опять надо ждать. Еще глоток пива и затяжка крепким табаком…

Увидев, как оба объекта торопливо покинули салон, Канихен встал и подошел к стоявшему в углу комнаты телефону. Сняв трубку, набрал номер.

— Господин оберфюрер? Здесь Канихен. Клюге не ошибся. Он сейчас был у парикмахерши. Просидел почти полчаса, потом вышел. Через несколько минут выскочила и она. Нет, без вещей, только дамская сумочка… Да, господин оберфюрер, пошла за ним следом… Нет, заведение не запирала. Дать команду взять под наблюдение? Или задержать?

— Ни в коем случае, — недовольно проскрипел в наушнике голос Бергера. — Пусть спокойно уходят. Продолжайте наблюдать, и, если появится еще кто-нибудь, немедленно звоните.

Канихен положил трубку и вернулся на свое место в кресло-качалку у окна. Допил пиво, отшвырнул пустую бутылку в угол и закурил очередную сигарету.

Сомнений в правоте оберфюрера у него не возникало — за долгие годы совместной работы шарфюрер не раз имел возможность убедиться, что Отто Бергер обладает весьма изощренным умом и тонким знанием психологии жертвы и противника. Именно так, поскольку противник неизменно оказывался жертвой оберфюрера, и даже частные неудачи тот умел повернуть себе во благо. Служить с таким начальством — одно удовольствие!

Вот и сейчас, если оберфюрер приказал отпустить с миром парикмахершу и чудом воскресшего Тараканова, значит, на это имелись веские основания…

* * *

Закончив дневные дела, сторож старого кладбища Вацек сел поужинать. Подогрев на плите чайник и картошку, он с аппетитом поел и завалился на грубо сколоченный топчан, застеленный тряпьем, — намотался, надо бы и отдохнуть от забот.

Покуривая, он смотрел в низкий потолок сторожки и размышлял, что в суетной, быстро текущей жизни человек редко получает ту судьбу, о которой мечтает. Вот так и он, Вацек, то взлетал высоко, то падал на самое дно, и, казалось, не достанет больше сил вновь подняться наверх. Однако Вацек никогда не сдавался, переупрямливал капризную судьбу, лихо обманывал ее и выбирался из зловонных ям, чтобы через некоторое время опять очутиться там, откуда с превеликим трудом выбрался. Видно, судьба не любила, когда ее старались надуть.

Кто не мечтает стать богатым, любить красивых женщин, жить в хорошем доме, сытно есть и сладко спать, не задумываясь о завтрашнем дне? И Вацек мечтал, но стоять за прилавком москательной лавки, куда его определил для обучения отец, показалось страшно скучным, и он сбежал на побережье, надеясь устроиться на какой-нибудь корабль и повидать дальние страны, про которые так заманчиво писали в книжках — одалиски, зуавы, пирамиды фараонов, пальмы и крокодилы.

Впрочем, пальмы Вацек уже видел, но только в пивном зале пана Голенды: они росли там в больших деревянных кадках. Кругом шумела прекрасная жизнь — цокали копытами выезды роскошных рысаков, бравые офицеры бряцали шпорами и саблями, дамы благоухали надушенными мехами и изящно подбирали унизанными золотыми кольцами пальчиками подолы длинных, шуршавших дорогим шелком платьев, призывно светились окна рестораций, но на все нужны деньги! Много денег…

На побережье он попал, но не на корабль, как мечталось, в кутузку. Крепко выпоров парня, полицейские отправили его домой, где еще добавил отец и снова отвел в лавку москательщика. Тогда юный Вацек решил впредь быть хитрее — дождавшись приличной выручки, он стянул из кассы деньги и снова убежал.

На этот раз счастье ему улыбнулось, по крайней мере, сам он так полагал первое время — удалось пристроиться на занюханную лайбу, курсировавшую в малом каботаже с бочками селедки. Пальмами и крокодилами на утлом суденышке и не пахло, зато терпко пахло гнилым селедочным рассолом и тяжелым боцманским кулаком, от удара которого долго звенело в голове и плыли перед глазами радужные круги. Перемыкавшись с полгода, Вацек устроился в буфет на пассажирский лайнер — мыть посуду. Заработок оказался грошовый, а работа просто адская: постоянно руки в трещинах, и все бегом — господа богачи любили пожрать, выпить, и едва успеваешь подать чистые тарелки и стаканы.

Решив, что это тоже совсем не для него, парень списался в одном из портов, решив наняться на другой, более подходящий пароход.

Порт этот был в Африке, на Средиземноморье. Бездомных тьма, одна отрада, что все время тепло, но работы никакой, следовательно, и денег тоже. Да еще в довершение ко всем неприятностям грязная девка в портовом притоне заразила его дурной болезнью. Когда он решил с ней примерно разобраться, ее приятели сломали ему нос и выкинули на мостовую. Так в неполных восемнадцать лет Вацек оказался в чужом краю без денег, без работы, да еще с проклятой болячкой.

Первая же попытка украсть закончилась тюрьмой — англичане, заправлявшие в Александрии, не любили воров. Отсидев свои три месяца, он вышел на волю — все так же без гроша в кармане, но зато прилично подлеченный в тюремном лазарете.

Послав все к чертям, Вацек вымолил старпома «Луизианы» взять его на пароход и вернулся домой как раз к началу Первой мировой войны. Кто же заранее знал, что сербский гимназист Гаврила Принцип ухлопает эрцгерцога, а это так возмутит германского кайзера Вильгельма и австрийского императора Франца-Иосифа? По крайней мере, сам Вацек Голяновский на это никак не рассчитывал, а полагал обрести покой и уют под отчим кровом, вернувшись, как блудный сын, и испросив прощения у строгого родителя. Шут с ними, с крокодилами и пальмами, пусть опять будет москательная лавка. Теперь она казалась ему чуть ли не райским уголком.

Но дома воинские начальники уже жаждали видеть Голяновского-младшего солдатом Его Императорского Величества, готового с оружием в руках защищать интересы австрийской короны. Отец простил, зато власти оставались неумолимы, как истукан папуасов. Поэтому пришлось надеть шинель, закинуть за плечи ранец и взять винтовку с примкнутым штыком.

Однако, по счастью, до фронта дело вообще не дошло: ушлому парню удалось застрять в тылу, пристроившись в интендантах, — Вацек был малый смышленый, уже потертый жизнью, и сумел сам устроить свою военную судьбу, понравившись начальству. Считать солдатское бельишко и обувку не в пример легче, чем сидеть в окопах и ходить в атаки под огнем русских пулеметов или переживать налеты казачьей конницы. Говорят, у них всадники питаются сырым человечьим мясом. Этому Вацек верил и не верил — насмотрелся всякого, а русские казаки представлялись людьми дикими, кровожадными и на любое способными.

Да… кто не мечтал стать любимым и верным возлюбленным, достойным гражданином своего отечества, прославившимся подвигами на благо родной страны? Кто не мечтал иметь крепкую семью и здоровых детей, обнимать с чувством собственника супругу за талию, показывая этим, — мое, только мое? Вот и Вацек тоже мечтал об этом.

Но вместо возлюбленной судьба свела его с одной смазливой проституткой, а та, в свою очередь, — с неким паном Суржиком, занимавшимся спекуляциями и давно имевшим хорошие связи среди военных интендантов. О, пан Суржик прекрасно умел уговаривать и очаровывать, грозить и льстить, обещать золотые горы и рассеивать любые подозрения.

Вместо того чтобы стать достойным гражданином, Вацек Голяновский вступил в преступный сговор с паном Суржиком и несколькими другими прожженными мошенниками, и вместо совершения подвигов на поле брани начал красть казенное имущество со складов. Он часто с вожделением клал руку не на талию законной супруги, а на специально сшитый пояс, в который прятал вырученные за продажу ворованного обмундирования и обуви деньги. Парень постоянно проверял — вырос его капитал или нет. Он теперь стал его собственностью, и только много лет спустя бедный Вацек наконец понял, что это он сам стал собственностью тех проклятых денег, но до этого должны были пройти долгие годы.

Через некоторое время он попался на воровстве, однако разбирательства и ареста ждать не стал и дезертировал, укрывшись от властей на квартире у той же проститутки. Она его вскоре и выдала полиции — война, все вздорожало, а деньги у Вацека кончались. А чего ради рисковать и прятать дезертира, разыскиваемого властями, если тому больше нечем платить?!

Спасли Голяновского происходившие в мире грозные события: Австро-Венгерская монархия разваливалась, трещала по всем швам, в России рабочие скинули царя, Венгрия бродила, как молодое вино, Германия потихоньку закипала, как вода в котле, плотно закрытом тяжелой крышкой, но опытному глазу уже хорошо было видно, что крышка скоро слетит, со страшной силой подброшенная не имеющим выхода паром.

С каторги Вацек вскоре бежал, благо охрана ослабла. Потом скитался, бродяжничал, и только в восемнадцатом году опять попал домой — завшивевший, голодный, злой, он постучался в двери отчего дома как раз перед тем, как в Люблине объявили о создании независимой Польши и назначении начальником государства Юзефа Пилсудского. Этого Голяновский совершенно не ожидал и все лозунги о «великой Польше от моря и до моря» игнорировал.

Не успел бывший стюард, интендант, дезертир и каторжник отдохнуть под родным кровом, отъесться и отоспаться, как снова призывно запели военные трубы, затрещали барабаны, и Вацеку вновь пришлось примерять мундир и конфедератку, брать винтовку с примкнутым штыком.

Война давно осточертела, но против силы не попрешь. В интенданты пристроиться не удалось, но судьба еще раз скорчила гримасу, похожую на кривую улыбку, — Голяновский попал в ремонтеры, закупавшие и менявшие лошадей для польской кавалерии. Так и прокантовался, а вернувшись с войны, очертя голову пустился в аферы — легкая нажива манила, а работать руками Вацек толком так и не научился.

Всяко случалось — били смертным боем, в тюрьме при новом режиме сидел, по крохам вновь собирал себе богатство и в один день лихо спускал его, от жадности ввязавшись в новые аферы. Ушла жена, забрав с собой детей, потом он пил запоем водку, снова привычно спекулировал, наживал большие деньги и опять прогорал, отправляясь в тюрьму за долги и мошенничество, пока не подкатил страшный тридцать девятый год. Подкатил с ревом моторов немецких самолетов и танков, с бесцеремонными завоевателями в бронетранспортерах и грузовиках и страшными людьми из «черного ордена» СС.

Во время очередной жуткой бомбежки колонны беженцев, когда летающие машины с крестами на крыльях поливали беззащитных людей свинцом, взрывы бомб разбрасывали далеко вокруг куски кровавого человеческого мяса, Голяновский — контуженный и обеспамятевший, — все же кое-как вырвался из-под обстрела и бомбежки и сумел скрыться в лесу. С трудом придя в себя, он решил, что наступило время Страшного Суда и небо карает его за все смертные грехи. Если бы тогда уже успевшего постареть Вацека осмотрел толковый психиатр, он с полным основанием заключил бы, что пан Голяновский сдвинулся умом. Но пациент не поверил бы — ему чудились голоса, зовущие посвятить себя служению людям и пану Богу во искупление прошлого, во искупление обманов, краж, тюремных отсидок и черных многодневных запоев.

Сначала Голяновский хотел податься в мужской монастырь, но там всем оказалось не до него, и Вацек, сам не зная как, очутился в Немеже — пожилой, заросший сивой щетиной человек в лохмотьях, с лихорадочным блеском в глазах, забывший свое имя, фамилию и даже то, откуда он родом.

Набожные старухи подавали ему на пропитание, и он прижился в сторожке на старом кладбище за Варшавским шляхом. Власти им не интересовались — кому нужен сумасшедший, — а ему самому давно стало все равно — красные, немцы, марсиане… В голове все еще звучали разные голоса, тонко звенели серебряные колокольчики и беспрестанно пели ангельские хоры, сладкими голосами выводя псалмы.

Со временем разум немного прояснился, Вацек наконец вспомнил, кто он и откуда родом, но поздно — в Немеже уже стоял довольно большой немецкий гарнизон. И Голяновский затаился, решив, что самое правильное в этой непростой ситуации помалкивать и делать вид, что ты все тот же полупридурок, недалекий умом, но всегда готовый услужить. Тем более старый сторож помер, и как-то само собой Вацек заступил на его место, а немцы вскоре облюбовали кладбище за Варшавским шляхом для захоронений казненных.

Такой судьбы сторож не хотел, поскольку прекрасно понимал: рано или поздно и его спихнут в заранее приготовленную яму и выстрелят в затылок — эсэсманы не любили оставлять свидетелей. Поэтому Вацек готовился исчезнуть при первом же звонке тревоги, а звонок этот, по его мнению, должен прозвенеть, когда фронт двинется на Запад…

Размышления сторожа прервал звук автомобильного мотора — по дороге, ведущей к кладбищу, ехала машина. Лучи сильных фар скользнули по окнам сторожки, бросив призрачные ломкие тени на скудную обстановку. Скользнули и погасли. Хлопнула дверца, заглох мотор..

Быстро вскочив с топчана, Голяновский приник к окну, стараясь разглядеть, что делается на улице — сумерки давно сгустились и приходилось напрягать глаза, чтобы понять, кто вышел из лимузина и остановился рядом с ним, освещенный слабым светом подфарников.

Различив фуражку с высокой тульей, перетянутый ремнем мундир и полугалифе, заправленные в узкие сапоги, Вацек шустро бросился к двери и, еще на крылечке начав угодливо кланяться, с опаской приблизился к немецкому офицеру.

Из машины вышел второй человек — пожилой, тучный, в мешковато сидящем на нем мундире, с большой кобурой, оттянувшей вниз ремень. В руках он держал чемоданчик.

Первый офицер — высокий, подтянутый, в ловко подогнанной по фигуре эсэсовской армейской форме с черным воротником мундира, — шагнул вперед и поманил сторожа к себе.

— Ты сторож? — палец немца ткнул Вацеку в грудь. — Отвечать!

— Я, милостивый пан, — на ломаном немецком ответил Голяновский, прикидывая, что может означать неожиданный поздний визит.

Обычно немцы приезжали на грузовике и сбрасывали мешки с телами казненных, которые сторожу приходилось поочередно грузить на тачку и отвозить к приготовленным ямам. Чин из СД потом отмечал в тетрадке, где и кого зарыли, a Вацек, сносно владевший немецким, но предпочитавший от всех это скрывать, запоминал и вел собственный учет.

В полиции взяли с него подписку и немного платили за эту жуткую ночную работу, но Вацек понимал, что накарябанная им под диктовку черного эсэсмана бумажка никак не помешает немцам отправить его следом за страшными мешками, когда у завоевателей минет надобность в кладбищенском стороже.

— Хорошо, — немец вытянул из кармана за цепочку жетон и сунул его Голяновскому под нос. — Тайная полиция. Возьми фонарь и лопату.

— Так есть, милостивый пан, — кивнул сторож и поспешил к своему убогому жилищу. Немцы закурили и остались ждать на улице.

— Всех ли помнишь, кого хоронил? — спросил высокий офицер, когда Вацек вернулся с лопатой и фонарем.

— Как не помнить? — перекрестился Вацек. — Вот раньше были похороны так похороны, не чета нынешним, но пан может не сомневаться, я помню. И кого с ксендзами отпевали, и кого…

— Ладно, — оборвал его словесный поток эсэсовец. — Место, где зарыл переводчика комендатуры, помнишь? Веди, да не вздумай обмануть. Его весной казнили.

— Так есть, так есть, — поклонился сторож. — Пан офицер может не сомневаться, я тут, как дома, каждый закоулок отлично знаю, не ошибусь. Проше панов последовать за мной.

Он повел их через все темное кладбище, освещая дорогу слабым фонарем. Качались и шумели над головой кроны деревьев, тонко хрустел песок под подошвами сапог, едва угадывались в темноте очертания покосившихся крестов, а Вацек тяжко задумался, непроизвольно считая шаги.

Место, где зарыли известного всему городу хромого переводчика, казненного в немецкой тюрьме, он помнил хорошо — немцы в ту памятную ночь были очень возбуждены, от них сильно пахло шнапсом и языки без умолку болтали, обсуждая произошедшее во дворе тюрьмы СД. Но зачем этим теперь нужна уже поросшая травой яма?

Показывать-таки, альбо нет? Можно ведь запросто привести к любой другой могиле и ткнуть пальцем — вот он, здесь лежит. Но немцы зачем-то велели взять лопату — заставят его рыть землю? Опять же, зачем? Не за ним ли они пришли, за бедным несчастным Вацеком? Если за его жизнью, то почему нужен фонарь и непонятные прогулки в темноте: могли сразу пристрелить прямо на крыльце сторожки и уехать — у них это просто, как муху прибить или раздавить букашку, ползущую по своим делам среди травы и не ведающую о нависшей над ней смертельной опасности.

Но он не букашка, он пока имеет, хвала Господу, голову на плечах и вполне способен защитить себя — немцев всего двое, и они ничего не подозревают и не ждут нападения от убогого кладбищенского сторожа. Первого огреть лопатой по голове и оглушить с одного удара, а с другим справиться совсем нетрудно: вон как он тяжело дышит, переваливаясь на коротких ножках. Первый вышагивает, словно на плацу, почти не глядя на тропинку — рослый мужчина, видимо, сильный физически, а второй значительно старше, слабее. А у сторожа в руках остро наточенная тяжелая лопата. Ну, чего делать? Надо решать!

А вдруг другие эсэсманы знают, куда ночью направились эти двое? Даже наверняка знают и, не дождавшись их возвращения, встревожатся — тогда Вацеку не уйти далеко. Может, показать им нужную могилку переводчика, сделать все, что они прикажут, а потом уже решать? Как-никак, грех смертоубийства тяжек и не будет ему прощен. Да зачем бы эсэсовцам убивать сейчас бедного сторожа?

Так ничего и не решив, Вацек привел немцев к кустам, под которыми серели осыпавшиеся бугорки земли. Осветив их фонарем, показал на один:

— Здесь.

Высокий эсэсовец недоверчиво обошел могилы, словно принюхиваясь, повертел головой и, обернувшись к ожидавшему дальнейших распоряжений сторожу, сердито буркнул:

— Ты не ошибся? Мы непременно все проверим.

— То не можно, пан офицер, — прижав ладони к груди, заверил его Голяновский. — Я никогда не ошибаюсь в своем деле, все помню.

— Сними верхний слой земли, — приказал офицер. — Потом все приведешь в тот же вид. Рой!

Вздохнув, — не нравилось ему затеянное приехавшими, — Вацек вонзил лопату в податливый грунт.

Желтый круг света фонаря падал на выброшенную из все углублявшейся ямы землю, казавшуюся маслянисто-черной, как смоченный водой антрацит. Пожилой немецкий офицер стоял в стороне, ежась от ночной прохлады, пряча лицо в воротник широкого кожаного плаща, накинутого на мундир. Высокий эсэсман внимательно наблюдал за работой сторожа, нетерпеливо постукивая носком сапога, и время от времени поглядывал на часы.

Наконец обнажился мешок с останками переводчика. Вытирая выступивший на лбу пот, Голяновский выпрямился, опершись на лопату. Бросив взгляд на пожилого немца, он с удивлением увидел, как тот натягивает на руки тонкие резиновые перчатки, а в открытом чемоданчике, разложенном наподобие детской складной книжки, поблескивали сталью разные медицинские инструменты.

— Отойдите, — приказал высокий офицер. — Постойте в стороне, но не уходите. О том, что вы увидели, никому говорить нельзя. Поняли?

Вацек кивнул, закинул лопату на плечо и отошел, устроившись на безымянном могильном холмике для перекура.

Странные дела творятся на кладбище сегодня ночью, странные и непонятные. Затягиваясь жгучим табаком, смешанным с сухими травами и листьями, чтобы было побольше и покрепче, — с куревом сейчас плохо, а новый табак, посеянный на заветной деляночке среди заброшенных могилок, еще не вырос, — сторож поглядывал, как копошатся около ямы офицеры: высокий светил фонарем, а пожилой влез в разрытую могилу и что-то там делал.

И тут Вацека как молнией стукнуло — вот он, твой звонок, дурень! Нечего больше ждать, надо быстрее уходить, скрываться, бежать отсюда, поскольку этой ночкой кончилась спокойная жизнь в кладбищенской сторожке. Хотя какой там покой, разве он после появления немцев был когда-нибудь? Кто может точно сказать, что последует за визитом этих странных эсэсовцев? На хорошее даже не надейся…

Сразу вспомнилось, как вчера или позавчера, вернувшись в сторожку, он обнаружил, что в ней кто-то побывал и нашел его тайник, где лежала заветная тетрадка с планами захоронений казненных. А в ней все расписано подробно — когда, кого и где, с чертежиком и указанием примет места, чтобы потом, упаси пан Езус, не перепутать. Хотел отдать ее Вацек людям — не вечно же они будут безжалостно истреблять друга? Когда-то придет и мир, пора вспомнить погибших, зажечь на холмиках их могилок поминальные свечки…

Видно, не суждено отдать свои учеты. Листали тетрадку чужие руки, что-то в ней искали, не могилку ли хромого пана переводчика? Лежала заветная тетрадочка в тайнике совсем не так, как ее положил Вацек, а немного иначе — другой бы и внимания не обратил, но он всегда прекрасно помнит, что и как кладет, поскольку попади тетрадь к чужому, а от него к немцам, не сносить тогда кладбищенскому сторожу головы.

Нет, пришла пора исчезать. Тяжко придется, но из двух зол стоило выбрать меньшее — уже не звонок, колокол бил, призывая Вацека спасаться. Уйдет он сегодня же, этой же ночью, как только уберутся отсюда незваные гости, если, конечно, ему суждено остаться в живых…

* * *

Остаток дня Нина провела в жалкой дощатой халупе, спрятавшейся среди дровяных сараев на окраине. Оставив ее там, Волков пообещал, что, как стемнеет, за ней придут и выведут из города, переправив в лес. Назвав пароль, он ушел, сославшись на неотложные дела, и девушка осталась одна.

Время тянулось неимоверно медленно, словно тягучая патока. Одолевали мрачные раздумья, и Нина маятником ходила из угла в угол захламленного сарайчика. Утомившись, отыскала старое плетеное кресло с лопнувшими на спинке прутьями, приставила его к стене и села, с удовольствием вытянув гудевшие ноги — нервное напряжение понемногу спадало и начало клонить в сон: мозг требовал отдыха, пытался отключиться, восстановить потраченную энергию и освежиться хотя бы в коротком забытье. Но заснуть никак не удавалось: постоянно мерещились шаги за дощатыми стенками сарая, чей-то зловещий шепот, тихое звяканье оружия, и девушка в тревоге вскакивала, приникая глазом к щелям и стараясь увидеть, что делается снаружи.

Там было по-прежнему безлюдно, тихо стояли успевшие заметно вымахать вверх пыльные лопухи, расправив похожие на слоновьи уши листья. Нина ненадолго успокаивалась и снова забиралась в кресло, чтобы потом опять вскочить и в тревоге заметаться по своему убежищу, казавшемуся ей совершенно ненадежным. Боже, и за что только все эти испытания выпали ей на долю?

Под вечер, когда начали спускаться на городок сиреневые сумерки, она наконец задремала, вконец измотанная переживаниями и событиями дня. Свернулась калачиком на кресле и, обхватив плечи руками — не прекращался нервный озноб, — Нина закрыла глаза, пытаясь представить себя уже в лесу, когда позади окажутся все страхи и опасности.

Пришли за ней уже в темноте. Кто-то почти неслышно, как кошка, поскребся ногтями в дощатую дверь, и Нина чутко подняла голову, прислушиваясь, — не почудилось ли?

Но вот доски снова поскребли, а потом раздался условный стук. Сдерживая дыхание, она подбежала к дверям сарая и хриплым шепотом спросила:

— Кто там?

Услышав в ответ пароль, ощутила, как сразу стали ватными колени и, не помня себя, забыв даже сказать отзыв, отодвинула проржавелый засов.

В сарайчик бочком проскользнул подросток в куртке, перетянутой немецким офицерским ремнем с кобурой парабеллума. Шмыгнув носом, он спросил:

— Готовы?

— Да, да! — ответила Нина.

Скорее бы только уйти отсюда! Какое счастье, что за ней все-таки пришли, не оставили здесь одну. Провести в этой халупе ночь казалось ей нeвозможным: просто сойдешь с ума от страха и полной неизвестности. Пусть как угодно, пусть ползком, пусть на четвереньках, пусть с риском для жизни, но скорее прочь отсюда!

— Щас пойдем, — снова шмыгнул носом парнишка. — Я впереди, вы — с моим товарищем. И тихо, тетечка, немчуры полно в городе. Нам к оврагам выбраться надо, а потом легше будет. Ну, пошли?

Он взял ее за руку и, как маленькую, вывел за собой на улицу.

Из чернильной темноты, сгустившейся в промежутке между двумя соседними дровяными сарайчиками, бесшумно выдвинулась тень, и Нина чуть не вскрикнула от испуга. Человек подошел ближе, и она сумела различить, что это молодой парень с автоматом и в немецкой пилотке с козырьком.

— Его держитесь, — шепнул мальчишка. И бесшумно растворился между убогих строений, моментально пропав из вида. Ночная темнота скрыла его, словно взяв под свое покровительство и укрыв шапкой-невидимкой из детских сказок.

Девушка хотела пойти следом, но парень в пилотке придержал ее, чутко прислушиваясь к звукам ночи. Потом легонько дотронулся до плеча, призывая идти за ним.

Чудом ориентируясь в темноте, провожатый вывел ее из лабиринта сараев и будок в переулок. Там было немного светлее, в призрачном сиянии луны отливала серебром брусчатка мостовой, казавшаяся рассыпанной рыбьей чешуей, мрачно стояли неосвещенные дома с провалами глазниц-окон и черными подворотнями.

— Живей, — подтолкнул Нину провожатый и кинулся к перекрестку. — За мной, не отставать!

Спотыкаясь и боясь подвернуть ногу на брусчатке — так ведь и ушла в туфлях на каблуке, пусть невысоком, но все равно бегать не слишком удобно, — девушка поспешила следом.

Перед тем как пересечь перекресток, парень остановился и осторожно выглянул из-за угла.

— Если что, уходить придется вдвоем, — заранее предупредил он. — Не метаться, все время бежать за мной.

Улица, на которую они вышли, показалась девушке бесконечно длинной и ярко освещенной, хотя горел всего один фонарь в ее дальнем конце. Свет нес с собой опасность, и хотелось, чтобы весь город погрузился в кромешную тьму, спасительную и непроницаемую, готовую укрыть пробирающихся по улицам беглецов — нырнуть бы в эту тьму, как ныряет рыба в глубину мутного омута, не оставляя за собой никакого следа, и раствориться в ней, став призраком-невидимкой.

Впереди мелькнула фигура парнишки: он быстро уходил вперед, держась ближе к стенам домов. Звуки шагов — приглушенные, словно они ступали не по брусчатке, а по резиновым коврикам, — казались громкими, разносящимися далеко окрест и слышными всем, в том числе и врагам. Или это так гулко стучит сердце, отдаваясь неспокойным током крови в ушах?

Когда улица кончилась, Нина обессилено прислонилась к стене и вздохнула с облегчением: дальше опять царила спасительная темнота, которая сейчас казалось ей не страшной, а наоборот, очень надежным союзником и помощником беглецов.

— Пошли, пошли, некогда стоять, — поторопил парень с автоматом. — После отдохнем, найдется время и место.

Впереди неожиданно стукнул выстрел, кто-то закричал, замигали огни фонариков. В ответ ударил парабеллум, а потом затрещали автоматные очереди.

— А, черт, — увлекая Нину в темную подворотню, выругался провожатый. — Скорей!

Проскочили через двор и побежали огородом — за ноги цеплялась мокрая ботва картошки, каблуки туфель проваливались на грядках, а за спиной трещали и трещали автоматы, и казалось, что это выгрызают в фанере дыры гигантские крысы.

Перелезая через заборчик, разгораживавший два огорода, Нина порвала платье и оцарапана ногу гвоздем, торчавшим из покосившейся штакетины — поцарапала сильно и глубоко, до крови, но останавливаться и смотреть некогда, да и что увидишь в темноте? Тем более провожатый торопил, тянул за собой, сворачивая в одному ему известные проулки и странным образом находя дорогу. Царапина на ноге саднила и мешала бежать, все время казалось, что вот сейчас в лицо ударит луч фонаря немецкого патруля и прозвучит гортанно-картавый окрик: «Хальт! Стой!» — и лязг передернутого затвора.

Наконец остановились. Сняв пилотку, провожатый вытер мокрый лоб и измученно улыбнулся — это она поняла по его тону:

— Кажись, ушли.

— А мальчик? — прижимая к царапине подол платья, с тревогой спросила Нина.

— Выберется, — нахлобучив пилотку, уверенно откликнулся провожатый. — Он тут все, как свои пять… Ну, потекли дальше?

— Может, подождем его? — несмело предложила девушка.

— Нет, — отрезал парень, — некогда. Сам нас найдет и догонит, — успокоил он. — Знает, как пойдем.

Выбрались в глухой двор с тоннелем-подворотней, выводившей на улицу. Минут десять таились в ней, прислушиваясь, пока не решились показаться на проезжей части. Осмотревшись, провожатый повеселел и заметно прибавил шагу: видимо, конец путешествия и выход из города уже близки, а значит, близко и спасение.

С одной стороны улицы тянулась длинная и высокая кирпичная стена бывшего монастырского склада — лет сто назад братья монахи пользовались полным благорасположением одного из сиятельных панов, очередного владельца городка, пока тот насмерть не разругался со святыми отцами из-за денег. Но дотошные попики с бритыми макушками уже успели построить здесь несколько зданий и бойко вели торговлю. Монахов давно нет, сиятельного пана тоже, а здания по-прежнему стояли.

На другой стороне были жилые дома с закрытыми ставнями окнами и притворенными воротами, похожие на маленькие крепости, хозяева которых сидят в осаде, пережидая лихое время и опасаясь ночных гостей, неизвестно зачем способных постучать прикладом в двери. Впереди темнели деревья, оттуда тянуло сырой прохладой, и Нина поняла: там начинаются те самые овраги, про которые говорил исчезнувший мальчик. Жив ли он? Сумел ли уйти от патруля? Догонит ли, как обещал парень в немецкой пилотке?

— За оврагами тропкой, — придержав шаг, сообщил партизан. — Через помойки и в рощу, там уже патрули не ходят. Оттуда рукой подать.

Он ободряюще подмигнул и вдруг застыл, прислушиваясь к нарастающему звуку стрекота мотоцикла. Повертел головой, ища, куда скрыться, схватил Нину за руку и быстро потащил к кустам палисадника, надеясь найти среди них спасение или хотя бы укрытие, пока немцы не уберутся.

Мотоцикл выскочил из-за угла, когда они были уже буквально в двух-трех шагах от палисадника. Яркий луч фар скользнул по их согнутым фигурам, и сквозь треск мотора, заглушая его, послышалась пулеметная очередь.

Пули прошли выше, не задев беглецов, и провожатый парикмахерши, видя безвыходность положения, толкнул Нину к кустам, а сам начал стрелять из автомата по катившемуся прямо на него мотоциклу. Видимо, надеялся первым убить немцев или заставить их повернуть назад.

Внезапно он словно сломался пополам, уронил на землю автомат и кулем осел, ткнувшись головой почти в ноги девушки. Нина отпрянула и закричала — тонко, страшно, как кричит маленький раненый зверек, навсегда прощающийся с жизнью, попав в силки или когти хищника.

Одна пуля тупо ударила девушку в живот, разом оборвав крик, заставив его захлебнуться кровью и перейти в мучительный стон. Другая попала выше и, пройдя между ребер, нашла своим острым концом жадно хватавшие воздух легкие, разорвала их.

Нина уже не видела, как к ним подскочили немцы. Офицер, приехавший на другом мотоцикле, склонился над телами убитых, внимательно их разглядывая.

— Надо было постараться взять ее живой, — недовольно пробурчал он, выпрямляясь и морщась от вида лужи крови: темной и, казалось, чуть дымящейся в неверном свете фар.

— Они ранили Вилли, — оправдываясь, заметил один из фельджандармов, потирая ладонью плохо выбритый подбородок.

Кому охота дураком подставляться под пули, а эта девка неизвестно что могла выкинуть. Вдруг у нее припрятана граната? От проклятых белорусов можно ждать чего угодно.

— Позвоните в комендатуру, — приказал офицер. — Пусть срочно привезут проводника с собакой. Возможно, она возьмет след, и удастся выяснить, откуда они шли.

Стонал сидевший около мотоцикла Вилли, зажимая рукой рану на плече. В домах — ни огонька, словно там все вымерло и никто не слышал выстрелов в ночи; все так же немо высилась стена бывшего склада братьев-монахов и светила с бархатно-черного неба равнодушная ущербная луна.

«Начальник полиции безопасности останется недоволен, — закуривая, подумал офицер, — начальству всегда легче: есть на ком сорвать злость и на кого свалить все неудачи. И всегда есть у кого украсть лавры победителя и беззастенчиво присвоить их себе…»

* * *

Отто Бергер немного приболел, видимо, протянуло сквозняком, когда вышел из ванной: замок старый, везде щели, дует, а теперь стреляло в пояснице и текло из носа — не сильно, но все равно неприятно.

Хотя, если немного призадуматься, его болезненное состояние может принести определенную пользу в сложившейся обстановке — здесь госпиталь, есть врачи, которые засвидетельствуют официально, что он не в силах вылететь в столицу рейха и немедленно приступить там к разработке операции, о которой говорил по телефону группенфюрер Этнер. Да, пожалуй, именно так и стоит поступить — вызвать из госпиталя люфтваффе врача и, глядя ему прямо в глаза, заявить: я болен, серьезно болен. Посмотреть в глаза так, как Бергер умеет — пристально, не мигая, затаив во взгляде нечто холодное и жесткое. Доктор сразу все поймет: немецкие врачи совсем не дураки.

Высморкавшись, оберфюрер поправил очки в тонкой золотой оправе и снова пробежал глазами сводку фельджандармерии: погано, черт бы их побрал, очень погано сработали! Девку нельзя было выпускать из города, но взять ее следовало без шума и обязательно живой: еще могла пригодиться, операция еще далеко не закончена. А фельджандармы парикмахершу бездарно пристрелили из пулемета вместе с провожатым, и упустили еще одного, так и оставшегося неизвестным партизана, вступившего в перестрелку с патрулем на другой улице. Для такой бездарной работы ума не надо.

Вне всяких сомнений, это все звенья одной цепи, и скрывшийся партизан-разведчик, проникший в город, охранял убитую девку и вооруженного армейским шмайсером парня в немецкой полевой пилотке. Или служил им проводником, выводя из города.

Но зачем сейчас сожалеть о том, что сделано не так, — мертвые всегда молчат. Лучше послушаем, что теперь скажут живые.

Сняв c хрящеватого носа очки, Бергер отложил сводку и, задумчиво покусав дужку оправы, обратился к начальнику СС и полиции:

— Как вы думаете, Густав, стоило связанную с подпольем парикмахершу выпустить из города? Возможно, мы совершили большую ошибку, вам не кажется?

— Ни в коем случае, — немедленно отреагировал Лиден. — Немеж должен оставаться прочно запертым до вашего особого распоряжения. Мои люди действовали в соответствии с полученными инструкциями, и нет никаких оснований винить или упрекать их.

«Ишь, как вскинулся, — поджал губы оберфюрер. — Боится, что потянут к ответу, если дело пойдет наперекосяк? Впрочем, все одинаковы: я на его месте точно так же оправдывался бы, переходя в атаку и ссылаясь на приказ. Ладно, сделанного не повернуть назад».

— Не насторожит ли гибель этой девки нашего подопечного? — приложив к носу платок, глухо спросил оберфюрер. — Вот что меня весьма беспокоит, а девку теперь чего жалеть? Жалко затраченных усилий.

Начальник полиции безопасности, сидевший в кресле напротив стола Бергера, подобрал под себя длинные ноги в узких сапогах и покосился на стоявшего у окна Бютцова — Густав Лиден очень не любил, когда кто-нибудь находился у него за спиной, но штурмбанфюреру не прикажешь уйти в другой угол кабинета, и даже не попросишь. Приходится терпеть и время от времени оглядываться. Глупо, конечно, но что поделать?

— Пока он спокоен, — сцепив пальцы рук и глядя на свои наручные часы, ответил начальник полиции.

Секундная стрелка размеренно бежала по темному циферблату, а часовая и минутная показывали, что время близится к утру: половина четвертого. Небо за окнами уже чуть приметно серело, и скоро взойдет солнце и наступит новый день, полный забот.

— Ему нельзя доверять, — заметил от окна Бютцов. — Он способен совершенно неожиданно выкинуть скверные для нас штуки, к тому же очень метко и быстро стреляет. Надеюсь, вы предупредили об этом своих сотрудников?

— Да, — кивнул Лиден. — Но мы, посоветовавшись с оберфюрером, — почтительный наклон головы в сторону стола Бергера, — отказались от выставления за русским наружного наблюдения.

— Он уйдет, — мрачно сказал Бютцов. — Непременно уйдет!

— Когда я разрешу, — бледно улыбнулся Бергер. — Абвер прислал по нашему запросу фото Тараканова, сделанные в сороковом году. Мы их размножили и раздали постам наблюдения, устроенным по всему городу, благо он невелик. Теперь наш общий знакомый постоянно попадает в поле зрения того или иного поста, скрытого от посторонних глаз, а мы знаем места его появления. Вот так. И напротив парикмахерской этой девки тоже устроили скрытый пост, где дежурил Канихен. Кстати, Конрад, посты — ваша идея, я лишь несколько развил ее и претворил в жизнь. Она уже дала свои плоды. Браво!

Бютцов благодарно поклонился: умеет все-таки старый Отто поддержать. Конечно, он хитер и видит на десяток ходов вперед, но все равно не знает, как опасен русский, и сколько ни рассказывай ему об этом, не сможет понять, пока сам не нахлебается дерьма, как нахлебался он, Конрад, в сороковом году в Польше. Дай-то Бог, чтобы удивительная пронырливость русского разведчика оказалась бессильной против опыта и мертвой хватки оберфюрера. Ведь место пристанища русского, известного под фамилией Тараканов, до сей поры не удалось установить — он появлялся и исчезал, как чертик из коробки фокусника. Балаган, комната дешевых чудес на крестьянской ярмарке, а не город!

— Русский умело избегает встреч с патрулями, облав и проверок документов, — продолжал Лиден, оторвавшись от созерцания секундной стрелки.

Он очень устал за ночь, ему хотелось спать, а завтра опять тяжелый день, полный хлопот: кто бы только знал, сколько их у начальника СС и полиции! А еще пришлось выезжать на место происшествия и самому все осмотреть, чтобы быть готовым ответить на любые каверзные вопросы оберфюрера. К сожалению, привезенная из комендатуры ищейка никуда не привела. И жалко, что девку из подполья не взяли живой, весьма жалко. Интересно бы с ней побеседовать.

— Где он был? — имея в виду русского, поинтересовался Бергер, откладывая в сторону очки.

— На станции. Поболтался и ушел. Потом заходил на биржу труда, но ни о ком справок не наводил, это точно выяснено.

— Связи убитой известны? — к немалому облегчению Густава Лидена, Бютцов, задавая вопрос, отошел от окна и сел в кресло.

— Работаем, — уныло опустил углы губ начальник полиции безопасности. — Работаем на аэродроме, в городе. Не мне вам объяснять, господа, что такое парикмахерша — сотни контактов, почти половина города и вся аэродромная обслуга. Стоит добавить и часть летчиков. Многие ее связи нам были известны ранее, когда она только попала в поле нашего зрения, вернее, когда мы ее логически вычислили и не тронули при ликвидации подполья, но это же не все. Работы много, сотрудники и так на пределе. Людей не хватает, многие на фронтах.

— Я понимаю, — сочувственно согласился оберфюрер. — Однако надо поспешать, но с осмотрительностью, чтобы раньше времени не спугнуть подпольщиков и прибывших сюда инспекторов русской разведки. «Фройляйн» из операции вывели?

— Да, — ответил Конрад. — Я полагаю, ее стоит перебросить в другой район и там вновь использовать.

— Зачем? — удивленно поднял брови Бергер. — Ликвидировать немедленно. Националисты не такая уж великая ценность. Пусть этим сегодня же займется Канихен, именно под предлогом отправки ее в другой район. Нельзя допустить даже малейшей утечки информации, а посему фройляйн Анна должна навсегда исчезнуть. И вот еще что: я по-прежнему с нетерпением жду, когда мне наконец доложат, что найден второй русский, сорвавшийся с крючка у наружников, а все молчат. Уж не заговор ли это?

Он тихо посмеялся собственной шутке, нo глаза, слезившиеся от насморка, оставались холодными и серьезными. Действительно, где второй? Если Тараканов мелькал в городе, то о втором ни слуху ни духу, как говорят русские. Где он, что делает, кто такой — нет ответа. А надо бы все о нем знать, чтобы вовремя поприжать, заставить плясать под свою дудку. Не дать чужой разведке развернуть здесь свою партитуру для исполнения только им известных пассажей.

Где гарантии, что они постоянно не страхуют друг друга, где гарантии, что пока эта продувная бестия Тараканов маячит на глазах, готовясь в любой момент откланяться по-английски, не прощаясь, — другой русский разведчик не роет землю, словно невидимка, оставаясь вне поля зрения спецслужб рейха?

Таких гарантий нет, и никто их дать не может, а Конрад и начальник полиции потупили глаза, медлят с ответом на прямо поставленный вопрос. До сего времени не обнаружили второго, не сумели отыскать его в этом вшивом западнобелорусском городишке! Его же за один день можно весь промерить шагами, но тем не менее…

— Не нашли, — легонько промокая платком слезящиеся глаза, констатировал оберфюрер. — Плохо, господа, весьма плохо.

— Не исключено, что после стычки с нашими наружниками он сумел нелегально покинуть город, — вскинул подбородок фон Бютцов.

«Бравирует, упрямец, — покосился на него Бергер. — Но в присутствии Лидена не стоит его осаживать, наступать мальчишке на самолюбие. В нашем деле — как в натаскивании собаки: иногда надо дать ей разорвать ту тряпку, которой дразнишь, чтобы воспитать чувство уверенности в себе и обязательности победы. Вот только сколько раз еще придется отдавать тряпку? Нельзя же это делать бесконечно! У мальчика зреют в голове недурные замыслы, он прилично разрабатывает планы операций, достойно начинает их проводить в жизнь, но потом пасует, столкнувшись с чужой, более изощренной хитростью, не желающей укладываться в отведенные ей рамки».

Впрочем, подобной болезнью страдают многие, а предусмотреть абсолютно все ходы противника не способен ни один профессионал. Тут важно не растеряться, быстро и правильно реагировать, не упускать из своих рук общее направление развития событий, тянуть изо всех сил или гнать врага к известной тебе одному цели, а все варианты, возникающие попутно, иногда можно отбросить, чтобы не забивать голову лишней информацией. Главное — конечный результат!

— Да, — подумав, мрачно согласился оберфюрер, — это совсем не исключено. Но все же, господа, нельзя сбросить со счетов и версию о его пребывании в городе. Это стало бы непростительным легкомыслием с нашей стороны. Поэтому надо срочно найти второго русского разведчика. Я надеюсь в самом скором времени наконец получить от вас добрые вести. О всех, даже кажущихся незначительными, происшествиях, докладывать лично мне в любое время суток, не говоря уже о странных случаях, отмеченных в городе и прилегающих районах.

— Надеюсь, гибель парикмахерши их не насторожит настолько, чтобы они быстро свернулись? — поняв, что разговор закончен, начальник СС и полиции безопасности встал.

— Если Анна сработала удачно, они скоро сами уйдут, — усмехнулся Бергер. — А мы их обязательно отпустим. По крайней мере, я хочу надеяться, — добавил он совсем тихо, но ни Лиден, ни Бютцов не услышали его.

— Штурмбанфюрер, — остановил выходившего из кабинета Конрада оберфюрер. — Будьте добры, пришлите ко мне хорошего врача из госпиталя. В моем возрасте не пристало шутить с болячками.

Бютцов кивнул и скрылся за дверью. Оставшись один, Бергер собрал лежавшие на столе бумаги, запер их в сейф, снял мундир и накинул на плечи домашнюю куртку из теплой верблюжьей шерсти, отороченную по вороту и обшлагам витым шелковым шнуром: доктора хотелось встретить почти по-домашнему.

Врач пришел на удивление быстро, буквально через пять — семь минут. Средних лет майор медицинской службы с усталыми внимательными глазами и прохладными, приятно пахнущими хорошим мылом пальцами, — это Отто почувствовал, когда доктор осторожно оттянул его веки вниз, разглядывая белки.

— На печень не жалуетесь? — доставая из кармана стетоскоп, спросил медик.

— Печень! — с кряхтением ложась на кровать, саркастически хмыкнул Бергер. Неужели этот эскулап не сумеет понять, как оберфюреру сейчас нужно казаться тяжело больным? — Я, дорогой доктор, жалуюсь на все сразу: на возраст, на печень, на сердце, на войну, на то, что мной уже мало интересуются молоденькие девушки. Неприятно чувствовать себя больным и старым, а я болен доктор, серьезно болен.

И он внимательно поглядел в глаза склонившемуся над ним майору. Тот взгляда не отвел и приложил мембрану стетоскопа к ладони, чтобы согреть ее и не обеспокоить холодком инструмента снимавшего рубашку эсэсовца…

Глава 7

К старой разрушенной часовне Семенов шел уже знакомой тропкой, петлявшей между кустов бузины, заросших лебедой и чертополохом ям и куч мусора, наваленного где и как попало — сюда свозили всякий хлам жители Немежа, выбрасывая то, что уже невозможно обменять на хлеб или картошку или использовать в хозяйстве.

Старьевщики в оккупации давно перевелись, ржавые горшки и матрацы с вылезшими пружинами никого не интересовали, поскольку оккупанты отбирали для себя самое лучшее, а горожане приучились обходиться минимумом удобств, вздыхая украдкой по старым добрым временам, когда всего было вдосталь.

Припекало поднявшееся солнышко, и Павел Романович снял шляпу и нес ее в руке. Скоро покажется знакомый столб с фигурой Божьей Матери, нянчившей на руках младенца Иисуса, и обрушившаяся кровля часовни с выросшей на ней тоненькой березкой с бархатно-коричневым стволиком.

Настороженно поглядывая по сторонам, Семенов раздумывал над разговором, состоявшимся у него сегодня ночью с Волковым. Рискует Антон, ох рискует, но другого выхода, пожалуй, нет — приходится лезть в пасть ко льву. Как это говорят на Востоке: если твое дело в пасти льва, а ты мужчина, то пойди и возьми то, что тебе нужно?

Ho то Восток, склонный к цветистости выражений и пышным тирадам, а здесь дело более прозаическое и опасное, чем схватка со львами, в сущности своей только большими кошками, пусть и опасными своими когтями и зубами. У Бергера с Бютцовым зубы и когти не в пример страшнее, а вдобавок еще лисья хитрость, большой полицейский аппарат, не ведающий жалости и способный на любые провокации, а также возможность в любой момент изменить или донельзя обострить ситуацию в Немеже. Вот тебе и пасть льва. Попробуй там взять то, что тебе нужно!

Нина не сумела выбраться из города: один из сопровождавших ее разведчиков погиб, а мальчику удалось скрыться, и он отсиживается теперь на явке у Осипа Герасимовича, который строго запретил ему ходить по улицам и вообще выходить в город до особого распоряжения.

Как все произошло, чисто случайно? Закрыли немцы выходы из города по новой схеме или специально ловили уходивших, и засада могла ждать если не на этой улице, так на другой? От одной встречи с патрулями парнишка избавил ведомую им маленькую группу, но пока сам выбирался из передряги, двое других напоролись на немцев в ином месте и, вступив в перестрелку, были убиты.

Как-то они с Антоном станут выгребать отсюда на чистую воду? Сейчас даже у минного поля бродят усиленные патрули и ночами постоянно шарит по нему прожектор, безжалостно высвечивая каждый сантиметр, каждую былинку, каждую кочку и ямку. Сгреб Бергер город в жменю, стянул его ошейником засад и патрулей: кого хочет, впустит, кого хочет, выпустит, впору, как кроту, рыть подземные ходы, чтобы оказаться на воле. Неужели он весь Немеж решил превратить в одну большую камеру смертников, сделать всех жителей своими заложниками?

План Волкова заслуживает внимания, хотя и трудновыполним, сложен и не застрахован от случайностей. Однако другого выхода пока не предвидится — и так сломали себе головы думками и насквозь прокурили каморку во время разговоров. Если все удастся, то они на коне, а если нет… Впрочем, об этом тоже надо думать и искать новые варианты, не останавливаясь на уже принятом — легко только сидеть на печи да плевать в потолок, а оказалось бы здесь все просто, разве послали бы в Немеж его и Волкова?

Тропка вывела к кустам бузины. Вот и столб. Обходя вокруг него, Павел, как старому знакомому, подмигнул имени пана Казимира, выбитому на камне. Тихо, маятно от жары, вьется в тени мелкая мошкара, обещая и далее устойчивое тепло и сухое, без проливных дождей, лето. Хорошо бы сейчас просто погулять по роще, побродить между деревьев, позагорать на солнышке, подставив ему белую после зимы спину, ощутить босой ступней податливость чуть влажной лесной земли, покрытой роскошным ковром разнотравья!

Устроившись в тенечке под кустом, Семенов стал ждать, когда появится Ярослав, часто поглядывая на дорогу: не пылит ли по ней уже знакомая темная машина?

Томашевич пришел пешком — пограничник заметал его высокую фигуру еще издали. Словак шел по обочине, помахивая прутиком и сшибая пыль с листьев придорожных деревьев. Пилотка засунута за пояс, воротник расстегнут.

— Добрый день, — дождавшись, пока Томашевич поравняется с кустами, окликнул его Семенов. — Отчего вы сегодня не на машине?

— Здравствуйте, — словак легко перепрыгнул через кювет и пожал руку Павлу Романовичу. — Не получилось. Авто я нашел в условленном месте, и оно оказалось в полной сохранности. В благодарность получил увольнение в город.

— Какие новости? — увлекая механика подальше от дороги, поинтересовался пограничник. От того, что сумел узнать Ярослав, сейчас многое зависит. Но словак тоже не Господь Бог.

— Вылет послезавтра, в одиннадцать по местному времени.

— Точно?

— Приказано подготовить к этому времени самолет, — пожал широченными плечами Томашевич. — Я сам слышал и еще говорил с немецкими механиками: они часто просят помочь, а я никогда не отказываю. Вчера вечером мы сидели за картами, и один из них проболтался, что эсэсман не полетит.

— Вон даже как! — легонько присвистнул Семенов. — Зачем же тогда срочно готовят машину? Кто же полетит? И что такое вдруг произошло с оберфюрером?

— Заболел, — усмехнулся словак. — Не знаю чем, но говорят, серьезно. Приказал отправить офицера связи.

— Как? — насторожился Павел Романович. — Именно офицера связи? Откуда тот?

— Тоже оттуда, — сплюнул механик. — Он уже приезжал: такой лупоглазый, в форме ваффенэсэс. Говорили с командованием, а я его видел только издали.

Офицер связи — это что-то новенкое! Почему Отто Бергер вдруг заболел: очередной тактический ход, не хочет улетать в Берлин, оставив здесь свою операцию незавершенной? Похоже. Значит, он доверит секретные бумаги эсэсовскому офицеру спецсвязи, который доставит их в Берлин, а сам останется, чтобы полностью контролировать ситуацию? Или так оберфюрером было задумано заранее?

— Не могут ли прислать самолет из Берлина или заменить машину здесь, на аэродроме? — покусывая травинку, задумчиво спросил Семенов. — Бывает у них такое или нет? Вдруг им чего не понравится и они изменят свои планы?

Словак отрицательно помотал головой — нет, такого он еще не видел, чтобы немцы без видимых причин отменяли ранее данные распоряжения и приказы. Это для них из ряда вон выходящие случаи, признаки сбоя в работе хорошо отлаженной и запущенной на полный ход военной машины, приученной к беспрекословному повиновению и четкому выполнению приказов.

— К подготовленному к полету в Берлин самолету сможешь подобраться? — продолжал допытываться Павел Романович. — Его, наверное, охраняют?

— Да, выставили часовых. Но подбираться мне не нужно, пан Казимир, — Томашевич назвал пограничника по псевдониму, придуманному им на их первой встрече. — Я буду участвовать в подготовке машины и проверке двигателей перед полетом. Подойду свободно. Что нужно?

— Самолет транспортный? — уточнил Семенов.

— Двухмоторный, — подтвердил механик. — Полетят еще несколько вызванных в Берлин офицеров и отпускники.

— Увольнение в город дали свободно? — не унимался разведчик. — Ничего подозрительного на аэродроме не заметно? Может, неожиданно новые люди появились? Что сегодня собираешься делать в Немеже?

Ярослав наморщил лоб, раздумывая над вопросами, почесал темя и обезоруживающе улыбнулся:

— Насчет чужих я не специалист, никого не замечал. Если служба безопасности и роет, то от нас это скрывают. Увольнение дали без задержек. Мой начальник ценит работу с автомобилем, поэтому по-своему старается отблагодарить. Что же насчет города, то хотел зайти в парикмахерскую к Нине.

— Нины нет, — быстро сказал Павел Романович. — Ходить туда не надо ни в коем случае. Это приказ. Погуляй, загляни в казино для солдат, в общем, веди себя, как обычно поступают немцы, получившие увольнение. Ясно?

— Понял, — вздохнул Томашевич, — Да, чуть не забыл самое главное: я узнал маршрут. Удалось случайно, даже не надеялся, а расспрашивать опасался. Когда возились у машины, готовя ее к полету, — это был другой самолет, не транспортный, — у противоположного борта остановились немецкие пилоты. Они вообще не считают нас за людей, а на территории аэродрома чувствуют себя в полной безопасности. Так вот, один жаловался другому, что придется лететь над Немежской пущей, а в ней прячутся партизаны. Второй засмеялся и ответил, что у лесных бандитов нет зениток, а на ином маршруте потребуется прикрытие, которого не получишь, поскольку большую часть истребителей уже отправили ближе к фронту. Когда они уходили, я узнал со спины Ганса Лемке, пилота транспортника. Он хороший летчик, опытный.

— Сколько времени ему придется тянуть до пущи?

— Пока взлетит, пока ляжет на курс, — начал прикидывать словак, — минут тридцать. Машина тяжелая, скорость не так велика, поэтому через полчаса полетит как раз над лесом.

Семенов достал из-за пазухи небольшую плоскую коробку. Открыв ее, передвинул стрелки часового механизма, закрыл крышку и протянул мину механику:

— Сможешь пронести и поставить? Включить надо здесь, перед тем, как прикрепишь к самолету. Она магнитная, — предупредил Павел Романович, — лучше всего в мотор, так, чтобы не мог дальше тянуть на одном и не спланировал. Получится?

— Попробую, — убирая мину в карман брюк, пообещал Томашевич. — Пан Казимир хочет, чтобы машина упала в лес, я понимаю. Но что потом немцы сделают со мной?

— Сможешь выйти с аэродрома? Поставить мину перед вылетом транспортника Лемке и выйти за ворота? На аэродроме мы при всем желании ничем не сможем тебе помочь.

— Выйти? Если не будут стоять на постах эсэсманы, то выйду.

— За поворотом лесной дороги увидишь телегу с хворостом. Скажешь вознице, что ты давно не видел Казимира. Он ответит предложением помочь встретиться. Дальше можешь полностью положиться на него.

— Значит, лес? — поежился словак. — Вы обещали, что там я не стану пленным.

— Помню, — успокоил его Семенов. — Как другие словаки?

— Плюются, но служат. И мало нас, — горько вздохнул механик. — Им тоже надо помочь.

— Подумаем над этим, — прощаясь, пообещал разведчик. — Ну, удачи! Не забудь, что я говорил.

Проходя мимо столба с фигурой Божьей Матери, он подумал, что неизвестный скульптор сделал ее, взяв за модель простую белорусскую крестьянку, вышедшую на порог своей хаты с ребенком на руках. Наверное, каждая мать — богиня, особенно для своих детей, рожденных и выпестованных ею…

Так и кажется, что сейчас пересадит каменная мадонна своего сынка с одной руки на другую и, козырьком приставив к глазам ладонь, поглядит в небо, на кружащих над хатами аистов — птиц счастья и мира.

Но только давным-давно не видно в этих краях аистов. Улетели…

* * *

Побродив, как обычно, по городу и вновь не обнаружив за собой слежки, Волков зашел в дешевое кафе для гражданских лиц, пристроился с кружкой отдающего водой пива и бледным пирожком с ливером за высоким столиком с мраморной крышкой, отхлебнул противный напиток и меланхолично начал жевать пирожок.

Странно, неужели Бергер и Бютцов дали ему полную волю в перемещениях по Немежу и не интересуются, где он бывает и что делает? Такое не исключено, поскольку они наверняка уверены, что город ими заперт очень прочно и, как ни старайся чужой разведчик, выйти из него он все равно не сумеет.

А посему — гуляй пока, а когда придет время, поговорим? Нет, ни Бютцов, ни Бергер, ни тем более местный начальник СС и полиции Лиден на такое не пойдут — нет гарантий взять его живым и, следовательно, нет гарантий получения нужных сведений. Даже если вдруг и захватят, то опять же нет гарантий, что смогут «разговорить» на допросах, поэтому они наверняка что-то придумали, дабы не пугать его наружным наблюдением и не настораживать раньше времени.

В том, что о пребывании здесь его и Павла стало известно врагу, Антон был полностью уверен, — иначе не появилась бы вдруг Анна, неизвестно куда пропавшая после передачи копирки, не погибла бы при выходе из города Нина, на взяли бы под наблюдение Семенова после посещения им сапожника, да и черный автомобиль, встреченный на улочке рядом с костелом, никак не шел из головы. Опять же, Осип Герасимович рассказал о назойливом любопытстве чиновников адресного стола и отдела жилой площади городской управы, которое они вдруг начали проявлять по отношению к владельцам домов и квартиросъемщикам. Ищут, несомненно! И ищут не только и не столько чиновники управы.

Что бы он сам придумал в подобной ситуации, когда в маленьком городке бродит неизвестно где известный ему человек, делая круг за кругом по улицам и находя пристанище в пока не выявленном месте. А надо знать, где он бывает, с кем встречается, чего ищет…

Ну, при условии, что ты здесь практически полный хозяин, а территория ограничена, можно попробовать выставить скрытые посты наблюдения в ключевых точках и сопоставлять их данные — волей-неволей, а наблюдателей Антону никак не миновать. Возможно, Бергер и компания так и поступили? Кто им мешает посадить своих людей на бирже труда, в доме напротив парикмахерский — если они заранее выследили Нину, — на железнодорожной станции, у костелов, на рынке и даже здесь, в этой забегаловке?

За несколько дней прорисуются маршруты движения по городку, выявятся точки, где объект бывает чаще, и тогда можно покумекать, раскинуть сеть иначе, затягивая узелки на горле противника, выявляя места его ночлега — улицы-то все наперечет! Так или иначе будешь топтаться на пятачке дважды в день — утром и вечером, когда выходишь с явки и когда возвращаешься. Вот и попался!

Мрачная картинка. Пожалуй, пора завязывать здесь, если все пойдет как надо. Завязывать и выбираться из западни, постаравшись не ободрать бока до крови, которой так жаждет господин оберфюрер.

Дожевав пирожок, Волков закурил дешевую сигарету и, прихлебывая бодяжное пиво, осмотрел зал. В дальнем углу стоял светловолосый парень в голубой рубахе с закатанными по локоть рукавами и тонкой вязаной безрукавке, с вышитыми на груди белыми оленями. Именно так должен быть одет его сегодняшний провожатый. Что ж, потихоньку допьем пивко и отправимся следом за парнем, приняв необходимые мере предосторожности.

Выйдя на улицу, Антон прищурился от бьющего в глаза солнца и походкой бездельника направился к базарной площади, зацепившись взглядом за мелькавшую впереди светловолосую голову. Пусть отойдет подальше, не надо, чтобы возможный наблюдатель мог связать их воедино.

Заметив двор, в который свернул его незнакомый проводник, Волков вошел за ним следом в подворотню. Выйдя из нее — темной, давно не крашенной, с облупившимися стенами, обнажившими под отвалившейся штукатуркой тонкие перекрестья планок дранки, — он увидел, что парень скрылся за дощатой дверью павильона общественной уборной. Хорошо, направимся туда, это так естественно после пива.

В туалете после яркого света показалось темновато, но две доски, раздвинутые в задней стенке и как бы приглашавшие пролезть в образовавшееся отверстие, сразу бросились в глаза. Недолго думая, Волков выглянул в дыру, убедился, что она выводит в соседний двор, и вылез, аккуратно поставив доски на место.

Голубая рубашка маячила теперь между домами, в узком проходе, где едва можно протиснуться бочком, да и то рискуя испачкать одежду о стены. Значит, туда?

Щель между домами привела в третий двор, а провожатый уже шагал по переулку и, перейдя его, входил под своды следующей подворотни. Сзади никого, впереди, кроме незнакомого провожатого, тоже. Надо отдать ему должное: маршрут продуман, они почти не выходят на улицы и двигаются по таким закоулкам, где заплутает любой немецкий наружник, вздумавший за ними увязаться. И что еще порадовало Антона — за ними практически невозможно наблюдать из окон домов: все подворотни и дворы глухие. Если Бергер и Бютцов действительно понатыкали везде стационарные посты наблюдения, то сегодня те немного смогут сообщить своим хозяевам.

Провожатый ждал у полуоткрытой двери, ведущей в подвал. Увидев, что Волков подходит ближе, он скрылся за дверью, предупредительно оставив ее нараспашку. Поняв это как приглашение, Антон спустился по выщербленным каменным ступеням и очутился в длинном сводчатом коридоре, слабо освещенном высоко расположенными полукруглыми окнами, выходившими на неизвестную улочку. Окна были прорублены почти вровень с тротуаром и за пыльными стеклами мелькали ноги редких прохожих.

Далеко впереди виднелась еще одна дверь — тоже призывно полуоткрытая. Добравшись до нее, Волков оказался на обычной лестнице жилого дома. Провожатый ждал на площадке. Открыв своим ключом дверь квартиры, он пропустил Антона внутрь полутемной прихожей, заставленной старой мебелью и, так и не сказав ни слова, вышел.

Дрогнули занавески, прикрывавшие вход в комнаты, и появилась пожилая женщина в простом черном платье. Гладко зачесанные назад седые волосы, прихваченные гребенкой, меховые тапочки на ногах, приветливая улыбка, гостеприимный жест, приглашающий неожиданного гостя пройти в гостиную.

— Пан Осип говорил о вас, — усаживая Волкова за ширмой, на которой извивались линялые китайские драконы, сказала хозяйка. — Я обещала помочь и нашла нужного человека. Мне казалось значительно лучше, если вы вообще не увидите друг друга, поэтому здесь ширма. Пан должен правильно понять: мы живем в оккупации. Кофе? Правда, должна извиниться перед паном, могу предложить только желудевый.

— Спасибо, — Антои опустился в кресло с вышитой подушечкой на сиденье, а хозяйка вышла на кухню.

Устраиваясь поудобнее, майор повертел головой, разглядывая убранство комнаты. Пара недурных копий картин на религиозные сюжеты, засохшие цветы в высокой узкой вазе синего стекла, поставленные посреди овального стола, покрытого вязаной скатертью. Диван, цветастый коврик на стене, оба, давно потерявшие первоначальный цвет, шкаф с книгами в темных переплетах, на которых давно стерлась позолота и невозможно прочесть названия. Вот так живет пани экономка.

Когда Осип Герасимович предложил использовать для решения некоторых вопросов ксендза одного из костелов, Волков сначала отнесся к этому с некоторой долей недоверия. Нет, ему, конечно, приходилось иметь дело с католическими священниками, но чем здесь, в Немеже, может помочь русским разведчикам местный пробст?

Как оказалось, цепочка длинная и сложная — жена Осипа хорошо знала подругу экономки пана ксендза. Соблюдая целибат — обет безбрачия, — тот не мог жениться, но имел много лет экономку, являвшуюся, по сути, его женой и матерью его детей. Хозяин явки ручался за порядочность и патриотизм ксендза и его экономки и через ее подругу договорился о том, чтобы они помогли.

Среди прихожанок костела оказалась одна пожилая женщина, много лет работавшая в замке еще при богатых до сумасшествия польских князьях. Поскольку она прекрасно ориентировалась в замковом хозяйстве — достаточно сложном и запутанном, — немцы ее не выгнали. Отличаясь набожностью и умением держать язык за зубами — иначе ей не удалось бы столько лет состоять на службе при князьях, не любивших разглашения своих дел: амурных или политических, финансовых или семейных, — бывшая княжеская служанка, пришедшая на исповедь, услышала от пана ксендза несколько странную просьбу, но твердо обещалась ее исполнить.

И вот сейчас Антон сидит в гостиной экономки и ожидает прихода старой служанки, разговаривать с которой ему придется через ширму. Но это ничего: в шелке множество мелких дырочек, и он увидит собеседницу, а вот она не сможет потом узнать говорившего с ней человека.

«Тайны мадридского двора, — усмехнулся Волков, — княжеские служанки, ксендзы, ширмы, экономки. Рассказал бы кто, я ни за что не поверил бы… А Осип Герасимович молодец, четко организовал свидание».

— Прошем пана, — хозяйка поставила перед ним маленькую чашечку с желудевым кофе. Отхлебнув, Антон почувствовал горьковато-приторную сладость сахарина.

— О, это Катаржина, — услышав слабый звонок в передней, поднялась с дивана хозяйка. — Пусть пан остается на месте. Я посажу ее у стола.

Вернулась она с рослой старухой — по-крестьянски ширококостной и крепко сбитой, несмотря на тепло, покрытой широким клетчатым платком. Присев на стул, Катаржина положила перед собой завернутый в плотную бумагу пакет.

— Что это? — наливая ей кофе, поинтересовалась экономка.

— Пан ксендз просил, — старуха с благодарностью взяла чашку и отодвинула сверток от себя. — Мне скоро возвращаться, немецкие паны очень не любят, когда я долго отсутствую.

— Хорошо, — согласилась хозяйка. — Здесь один человек, который хотел побеседовать с вами.

— Да, пан ксендз говорил мне, — с достоинством ответила Катаржина. — Но где этот человек?

— Там, — экономка показала на ширму. — Он задаст вам несколько вопросов.

— Вы знаете уборщицу Анну? — задал первый вопрос Антон.

Старуха повернула голову на голос, немного подумала, потом ответила:

— Знала. Ее теперь нет в замке. Была, но недолго, увезли.

— Откуда появилась, кто и куда увез?

— Говорила, что прислали с биржи. Ее опекал черный немец, приехавший с больший начальником из Германии. Здоровый такой. Их с начальником двое. Всегда ездят с ним или он их куда посылает.

«Клюге и Канихен, — понял Волков. — Наверняка они. Еще живы, подлецы. Но кто из них? Впрочем, какая разница?»

— Увез ее этот немец на машине, — продолжала Катаржина, — а вернулся один. Но пусть пан знает, что Анна действительно белоруска. И пусть знает, что с биржи в замок никого не берут. В замке у черных немцев свои большие секреты, меня туда не пускают.

— Она действительно убиралась в госпитале и жилом крыле замка?

— Того я не видела, — обиженно поджала губы старуха. — Когда она мне попалась во дворе, я спросила: кто такая? Сказала: уборщица Анна. Худая, молоденькая, волосы темные.

— Да, похоже, — согласился Антон. — То, что вы принесли, действительно из жилого крыла?

— Пан может не сомневаться.

— Как же вам удалось? Вас пускают туда?

— Нет. Но я лучше них знаю, что и где лежит, — гордо выпрямилась Катаржина. — И знаю, как туда пройти и взять, чтобы осталось незаметно. Я пятьдесят лет служу в замке, а они в нем всего три года, но успели многое растащить. Они пользуют ту бумагу, которую запасли князья. Хорошая, заграничная. Мне пора уходить, — бросив взгляд на настенные часы, старуха встала и поклонилась в сторону ширмы. — Доброго здоровья пану.

— Вам сюда, — вернувшись, проводившая гостью экономка повела Волкова на кухню и открыла дверь черного хода. — Были рады вам помочь, если сумели.

— Спасибо, — и майор начал спускаться по узкой лестнице с чугунными перилами.

— Пан, — тихонько окликнула его хозяйка. — А сверток?!

— О, простите, — Антон взял поданный ей пакет и сбежал вниз. Какая рассеянность: задумался и чуть не оставил у экономки столь нужную вещь.

Провожатый ждал внизу. Все так же молча он пошел впереди, выведя Волкова в уже знакомый сводчатый подвал через систему запутанных коридоров, пропахших луком и гнилым картофелем.

Через десяток минут разведчик оказался опять в том же дворе с павильоном общественной уборной, в обратном порядке проделав свой путь к месту встречи с Катаржиной.

Придя на квартиру старого гробовщика, он развернул пакет и осмотрел стопку чистой белой бумаги, принесенной старухой. Услышав стук в дверь, спрятал сверток и открыл. На пороге стояла Барбара, вытирая руки концом передника.

— Я носила обед мужу. Он просил передать, что за товаром приедут завтра, на грузовике. Из солдатского госпиталя в Желудовичах…

* * *

Группенфюрер Этнер позвонил, как всегда, ночью. Выразив глубокое сожаление, что Отто Бергер приболел, да еще столь серьезно, он начал дотошно расспрашивать оберфюрера о здоровье, проявив при этом такие незаурядные медицинские познания, что Отто даже засомневался, не сидит ли рядом с группенфюрером специально приглашенный суфлер-медик?

Голос у Этнера, рассуждавшего о болезнях человеческих и хрупкости жизни, подверженной стольким опасностям, был тих и печален, но многоопытный подчиненный уловил в нем скрытое одобрение и поощрение. Группенфюрер давал разрешение продолжать играть роль тяжелобольного, всячески затягивая возвращение в Берлин. Молчаливое согласие на это получено.

— Я жду вашего доклада, — говорил группенфюрер, и его слова долетали до Бергера вместе с легким потрескиванием и шорохами на линии. Наверняка прослушивали разговор сотрудники спецслужбы связи РСХА или сам Этнер распорядился сделать на всякий случай запись. — Рейхсфюрер справлялся, как движутся дела по «Севильскому цирюльнику», и будет рад поздравить вас с успехом, дорогой Отто.

— Утром вылетает офицер спецсвязи, — прокашлявшись, сообщил оберфюрер. — Я сам провожу его. Думаю, к вечеру доклад положат на ваш стол, группенфюрер.

— Главное, поскорее выздоравливайте, — прямо-таки масляным голосом сказал Этнер. — Меня не на шутку обеспокоило известие о вашей болезни, а врачи то и дело пугают разными осложнениями. Выздоравливайте и возвращайтесь. Жду вас в Берлине.

Положив трубку, Бергер долго лежал на спине, глядя в расписной потолок — неизвестный мастер изобразил на плафоне буйство красок золотой осени с ее щедрыми дарами и аллегорические фигуры, не забыв, однако, добавить к ним полуобнаженных нимф и сатиров. Ночник слабо освещал роспись, свет падал неровно из-за наклоненного в одну сторону абажура, и потому казалось, что внезапно застигнутые светом фигуры застыли, пораженные тем, что их застали в момент движения, и, как только погаснет ночник, они вновь пустятся вскачь, исполняя замысловатый языческий танец.

От еще не до конца прошедшего насморка противно щекотало в носу, и оберфюрер морщился, едва сдерживая неудержимое желание чихнуть — до чего же противно испытывать недомогание, но зато именно в такие моменты отчетливо осознаешь, как прекрасно ощущать себя здоровым и свободно дышать. Во всех отношениях свободно…

Да, насморк пройдет, но свободно дышать можно будет еще очень не скоро — масса условностей сковывала Бергера по рукам и ногам, принуждала к подчинению и беспрекословному выполнению приказов людей, многих из которых Отто считал откровенными глупцами. А он — более способный и сильный умом, — вынужден делать работу за них и довольствоваться тем, что останется ему от почестей, раздаваемых наверху без его участия. О, как многое он изменил бы и переделал, окажись в его жилистых руках реальная, почти неограниченная власть.

Однако корабль, называемый государством, Германский Третий рейх, дал течь — пусть пока мало заметную неопытному глазу, — а потому стоит так рьяно рваться к вершинам бюрократической лестницы? В политике, в отличие от настоящего корабля, первыми гибнут те, кто стоит на капитанском мостике и верхних палубах, а в живых остаются трюмные команды и средние палубы, пассажиры которых при благоприятном стечении обстоятельств готовы пополнить собой команду нового корабля. И вновь спуститься в трюмы и занять места на нижних палубах.

Разговор с Этнером тоже не пропадет — он спрячет его в копилку своей цепкой памяти и потом, работая над задуманной книгой разоблачительных мемуаров, отведет и ему надлежащее местечко. Стесняться нечего — сделали ведь из Жиля де Ре и Влада Дракулы страшных злодеев и вампиров, пожирающих младенцев и сосущих кровь своих жертв. Публика падка на подобные вещи, они щекочут нервы и заставляют замирать от ужаса над прочитанными страницам, в глубине души радуясь, что ты сам не такой, а если и не слишком хорош, то до этих негодяев тебе все одно далеко, и есть еще приличный запас времени, чтобы догнать и перещеголять их. И никого не интересует, действительно ли французский рыцарь Жиль, прозванный Синей Бородой, и румынский или валахский господарь Влад когда-то, много веков назад, были такими, как их описали щелкоперы. А уж в случае руководителей РСХА и НСДАП не надо обладать буйной фантазией — только умело подай «жареный» материал, и любой читатель завизжит от восторга, вырывая книгу из рук торговцев…

Когда утром зашел фон Бютцов, Бергер встретил его уже выбритым и одетым. Сидя за сервированным Клюге столиком, он допивал утреннюю чашку кофе и глотал таблетки.

— Дополнительный паек, — слабо улыбнулся он в ответ на пожелание доброго утра и предложил Конраду выпить с ним чашечку кофе.

— Боюсь не успеть, — отказался штурмбанфюрер. — Подали автомобиль, а вылет самолета не хотелось бы задерживать. Позвольте мне самому отвезти доклад на аэродром? Мне кажется, вам не стоит рисковать здоровьем. На летном поле всегда ветрено. Ветер — союзник летчиков.

Вместо ответа Бергер встал, открыл сейф и вынул из него папку с докладом. Вложив ее в портфель, тщательно запер его замок и влез в рукава поданного Канихеном кожаного плаща.

— Хотя на улице и солнечно, но, учитывая ваши пожелания, дорогой Конрад, я поберегу здоровье: на аэродроме действительно наверняка ветрено. Ну, пойдемте?

Забежав вперед, Канихен предупредительно открыл перед ними дверь и, прихватив автомат, вместе с Клюге поспешил следом за шефом.

Спускаясь по лестнице, Бергер подумал, что затея рейхсфюрера с покушениями весьма некстати — хотелось бы все-таки выбраться отсюда и уладить некоторые свои неотложные дела. Написанное Конрадом брату за океан письмо прямо-таки жгло карман, а время идет, и письмо все больше и больше напоминает зарытый в землю клад или замороженный счет в банке. Письмо должно работать, найти адресата и побудить того к действию, встречам, разговорам, нащупыванию обоюдовыгодной сделки на основании ряда сходных позиций.

А он, Бергер, вынужден маневрировать, чтобы не вляпаться раньше времени в такое дерьмо, после которого не помогут никакие письма. Но кто прикажет фюреру или рейсхфюреру СС Генриху Гиммлеру, которого Гитлер сам выдвинул? Это — номенклатура Иисуса Христа, распоряжающегося их жизнями. Лучше уж потерять некоторое время, чем потерять потом все.

Дорогой до аэродрома оберфюрер молчал, запахнув полы плаща и уютно устроившись в уголке салона автомобиля. Сбоку, равнодушно глядя в окно, сидел Бютцов. Впереди, рядом с управлявшим машиной Канихеном, расположился Клюге, положив на колени автомат.

Редкие прохожие, еще издали завидев несущуюся по узким улочкам в сопровождении эскорта мотоциклистов охраны большую темную машину, испуганно жались к стенам домов, провожая кортеж тревожными взглядами. Но оберфюрер не смотрел ни на прохожих, ни на проносившиеся мимо дома — полуприкрыв глаза, он, казалось, дремал, безучастный ко всему на свете, кроме лежавшего у него на коленях портфеля с докладом.

На самом деле Отто думал, напряженно прокручивая в голове различные варианты завершения удачно начатой операции «Севильский цирюльник». Надо думать, надо, нельзя сбрасывать со счетов множество готовых неожиданно появиться обстоятельств — все же тут чужая страна с враждебным населением. Пожалуй, давняя неудача в Польше в сороковом году тоже во многом связана с этим.

Здесь каждый, вплоть до сопливого мальчишки, считает своим патриотическим долгом насолить немцам чем может — слить бензин на землю из оставленного без присмотра грузовика, проколоть шины или хотя бы сорвать со стен листовку с распоряжением бургомистра. А русская разведка издавна опирается на таких, готовых взойти на костер за идею, а не на сухих рационалистов, взвешивающих все, как на аптекарских весах.

И всю ночь Отто мучили дурные сновидения, мрачные кошмары, а теперь не проходил сосущий под ложечкой холодок предчувствия близкой неприятности.

Вроде бы все нормально, все сделано как нужно, а интуиция предостерегает от успокоения, призывает постоянно быть наготове. Вон и Конрад неважно выглядит — тени под глазами, ясно обозначившиеся мешки у нижних век, помятый, хотя и держится бодрячком. Тоже не спал, тоже думал и считал ходы, свои и противника? И его бьет дрожь нервного нетерпения в ожидании скорого конца операции, развязки, неминуемо должной наступить?

Выбежавшие из караульной будки солдаты распахнули перед машиной оберфюрера ворота аэродрома. Вдали, на летном поле, прогревая моторы, вращал винтами большой транспортный самолет; на крыльце командного пункта теснились офицеры, поглядывая то на переделанный в комиссарский юнкерс, то на приехавших эсэсовцев.

— Все готово? — подавая руку командиру летной части, поинтересовался вылезший из машины Бергер.

— Да. Ждали только вас.

— Я уже приехал, — оберфюрер поманил к себе офицера спецсвязи в армейском эсэсовском мундире и передал ему портфель с докладом. — Отдадите лично группенфюреру Этнеру. Клюге, получите расписку.

Офицер спецсвязи расписался, вытащил из кармана стальные браслеты на тонкой цепочке и защелкнул один на ручке портфеля, а другой на своем левом запястье.

— Отправляйтесь, — небрежно махнул рукой Бергер в ответ на прощальное нацистское приветствие офицера.

Закурив сигарету, оберфюрер мрачно смотрел, как шли к трапу веселые отпускники, таща тяжелые чемоданы и перебрасываясь шутками. Как бы он сейчас хотел оказаться таким же беззаботным офицером люфтваффе, предвкушающим радость отпуска, попоек с приятелями, встречи с семьей или любимой женщиной. Позади всех, следом за небольшой группой улетавших по делам военных чиновником, вышагивал офицер спецсвязи с портфелем, прикованным к руке.

— Мы устроим его отдельно, — наклонившись к уху Бергера, почтительно сообщил командир летной части.

В ответ Отто только досадливо дернул плечом — отдельно так отдельно, как будто этот офицер представляет собой какую-то ценность! Ценно только то, что он везет в портфеле, а не он сам, но подобострастие летчика все равно польстило самолюбию оберфюрера.

Убрали трап, захлопнулся люк, и винты завращались еще быстрее, превратившись в сияющие серебряные круги. Дрогнув, машина развернулась и вырулила на взлетную полосу, побежала по ней, все ускоряя и ускоряя разбег. Еще миг, и она оторвалась от земли, взревели моторы, самолет начал набирать высоту.

Проследив за ним взглядом — глупо, конечно, да и зачем провожать глазами улетающую машину, но все почему-то делают именно так, — оберфюрер выбросил окурок сигареты, заложил руки за спину и направился к ожидавшему автомобилю. Вспомнилась ранняя весна этого года и поездка на полигон, где проходили показательные испытания нового танка, разговор с фюрером, приглашение Этнера доехать вместе до Берлина. Как же давно это все происходило! Нет, не по прошедшему с того момента времени, а по событиям, наполнившим месяцы и дни, спрессовавшим их в тугой брикет.

Скоро начнется новое наступление — Этнер упоминал об этом. Окажется ли оно более удачным, чем многие предыдущие? А если нет? Тогда государственный корабль Третьего рейха даст еще больший крен и течь усилится. И надо вовремя перебраться на еще более нижние палубы, как можно дальше от мостика, от уже обреченных, но все еще не понимающих этого капитанов и их помощников.

— Мы возвращаемся? — догнав его, опросил Бютцов.

— Да, — буркнул Отто. — Я хочу дать хорошего пинка начальнику СС и полиции, хотя бы по телефону. Мне нужен второй русский. Нужен, как хлеб и воздух! Впрочем, он нужен нам обоим, и Лидену тоже.

От здания командного пункта торопливо бежал солдат. Что-то сказал командиру части, и тот поспешил догнать уже подошедшего к автомобилю оберфюрера.

— Вас к телефону.

— Кто? — Бергер постарался смягчить свой недовольный тон, но вопрос все равно прозвучал резко. — Что там еще?

— Звонит начальник СС и полиции безопасности Лиден, — обиженно поджав губы, ответил летчик.

Повернувшись, Бергер пошел за ним к зданию командного пункта. Следом направился Бютцов, прикидывая, что может означать столь неожиданный звонок. Неужели русские успели преподнести очередную пакость или их пытались взять, и теперь Густав решился сообщить о неудаче, как с той парикмахершей?

— Бергер, — взяв из рук телефониста трубку, представился оберфюрер. — Это вы, Лиден? В чем дело, не могли дождаться, пока я вернусь к себе? Выкладывайте, что там у вас?

Конрад буквально впился глазами в лицо Отто, но тот оставался бесстрастным, только потемнели глаза и побелели суставы пальцев, сжимавшие трубку. Гудел в наушнике голос начальника СС и полиции, но слов разобрать было невозможно.

«Бог мой, — подумал штурмбанфюрер, — что там еще произошло?»

— Немедленно взять русского! — процедил Бергер. — Найти и взять. Живым, только живым. Голову сниму, если не отыщете и второго.

— Они исчезли!.. — расслышал Конрад вопль Лидена и тут же представил себе, как лоснится от пота лошадиная физиономия длинного Густава. Да, разговаривать в случае неудачи с грозным Бергером — занятие не из приятных.

— Я буду у вас через сорок минут, — поглядев на часы, ровным голосом сообщил оберфюрер. — И вы мне доложите об их задержании. — И, четко отделяя друг от друга слова, не предвещавшим ничего хорошего тоном процедил: — О задержании обоих. Ясно?! Все, кончайте церемониться, тотальные облавы, прочесывайте город, делайте, что хотите…

Зло швырнув трубку на рычаги, он быстро вышел. Не оборачиваясь, бросил через плечо спешившему рядом Бютцову:

— Поймали кладбищенского сторожа.

— Русские? — не понял Конрад.

— Люди Лидена, — сплюнул Бергер. — Тот хотел бежать. У него обнаружены подробные планы захоронения всех казненных. Но не это главное. Неизвестные, одетые в нашу форму, недавно вскрывали ночью могилу переводчика Сушкова.

— Невероятно, — едва смог вымолвить потрясенный Бютцов. — Только проклятый Тараканов мог до этого додуматься!

— До этого раньше следовало додуматься в первую очередь вам, — отрезал оберфюрер. — На дороге к Желудовичам обнаружена разбитая и сгоревшая грузовая машина. Не на самой дороге, а на обочине, почти в лесу. Остался только остов, ее случайно заметили, а тушить, как оказалось, уже нечего. Чья это машина, откуда? Скоро узнаем, но не поздно ли? Я не знаю, Конрад, как нам поступить, если не найдут этих русских. Думайте, думайте, черт вас возьми, вы же лучше меня знаете Тараканова, вы же работали с ним в абвере, даже ухаживали за одной девкой! Где он сейчас?

— Боюсь, уже у своих, — садясь в машину, потерянно прошептал Бютцов.

— В город! — захлопнув дверцу, приказал Бергер и замолчал, откинувшись на спинку сиденья и снова прикрыв глаза.

Сосущее холодное чувство близкой неприятности сегодня опять, к сожалению, не обмануло…

* * *

Приезд «черных» немцев на большой легковой машине Ярослав видел из окна мастерских — он с нетерпением поглядывал в него, боясь, что вдруг произойдут изменения и полет отложат. Или случится нечто непредвиденное и начнут вновь проверять всю машину. Тогда немцы обнаружат магнитную мину и…

Плоскую коробку он пронес на аэродром свободно. Никто не останавливал, не обыскивал, и страхи оказались напрасными, но вот поставить ее оказалось много сложнее — никак не удавалось улучить момент, а рядом все время находились немецкие механики, дотошно проверявшие каждый узел. Коробка с миной лежала у Томашевича на груди, под комбинезоном и, согретая теплом его тела, тяжело давила на ребра, когда он подавал инструменты и помогал в работе с мотором. У второго крыла, невидимые за фюзеляжем, возились другие механики, а чуть поодаль прохаживалась охрана.

Bce время на чужих глазах, никак не вынуть из-за пазухи заветную коробку и дать ей незаметно присосаться магнитом к машине, сделав самолет безнадежно больным и обреченным погибнуть в воздухе. Машину словаку было жалко, а тех, кто должен лететь в ней, — нет.

Подъехал заправщик, и показалось, что вот сейчас как раз появится удачный момент, но опять не удалось, и Ярослав занервничал: скоро уходить от самолета, а еще ничего не сделано. Неужели он не сможет? Зачем тогда брался, зачем обещал, зачем на него надеются?!

Перекачали в баки машины горючее, и заправщик ушел к ангарам, а немец-механик все возился с мотором, стоя на лесенке и требуя подать то один, то другой инструмент. Наконец он опустился и, вытирая руки чистой ветошью, приказал словаку закрыть крышку — работа закончена. Буквально вспорхнув на ступеньки, Ярослав с замиранием сердца поглядел вниз — немец аккуратно укладывал инструмент в специальный ящичек. Мгновение — и заветная плоская коробка в руке, еще мгновение — рука с ней просунулась под кожух и разжала пальцы. Легонько чмокнуло — металл словно сросся с металлом, самолет принял свою будущую неминуемую смерть.

И тут Томашевич вспомнил, что забыл включить механизм. Пришлось нашаривать коробку и включать, хорошо еще немецкий механик, занятый своими делами, не обратил внимания на непонятный звук.

— Чего ты возишься? — выпрямляясь, недовольно буркнул он, поднимая ящичек с инструментом. — Решил до ночи тут торчать?

— Все уже, всe, — чужим голосом ответил словак, затягивая потуже винты защелок кожуха мотора. Удалось!

— Бери лестницу, пошли, — скомандовал немец и первым направился к мастерским.

Сейчас, глядя в окно мастерской, Ярослав понял: пора уходить! Машина вращала винтами, прогревая моторы, важные немцы сами приехали проводить улетающих и ничего не отменят. Он вышел из мастерской и направился к заранее приготовленной тачке с мусором. Ухватив за ручки, легко покатил ее к второй проходной, от которой два шага до лесной дороги.

— Ты куда? — подозрительно вылупился на него вышедший из будки немец с автоматом. — Нашел время! И почему здесь, а не через ту проходную? Там ближе к свалке.

— Не могу же я при гостях? Начальство приехало, — объяснил Томашевич и поторопил. — Открывай, у меня много работы. Или станем выяснять и спорить, где ближе помойка?

Сплюнув, немец пошел к решетчатым ворогам и приоткрыл их — ровно настолько, чтобы протиснуть тачку.

— Давай, только не задерживайся.

Не отвечая, Ярослав чуть не бегом припустился по тропинке, катя впереди себя тачку. Бросить ее рядом с воротами он не решился — не исключено, что немец-охранник смотрит ему вслед. И только скрывшись за кустами, он позволил себе перейти на шаг и вытереть выступивший на лбу холодный пот. Выбрался? Но это еще половина дела, надо найти повозку. Вдруг ее нет? Что тогда делать — пешком идти в лес?

Оставив тачку в кустах, он пробрался к дороге. Телега, груженная хворостом, стояла за поворотом, как и обещал Казимир. На передке сидел сгорбленный мужичонка и дымил самокруткой. Поматывала головой лошадь, отгоняя одолевавших ее слепней, хлопала себя длинным хвостом по бокам, а возница, казалось, дремал, забыв делах и наслаждаясь пригревшим солнышком. Однако при приближении словака он встрепенулся и начал разбирать вожжи, словно готовясь тронутся с места.

Быстро сказав пароль, механик дождался ответа и помог вознице отвалить часть хвороста. Под ним оказалось подобие норы, куда Томашевич забрался с трудом. Прикрякивая, возница завалил его сверху сучьями, поминая недобрыми словами рост пассажира, вымахавшего с каланчу.

— Родят же такого, — бурчал он, устраиваясь поудобнее на козлах, — в телегу не уложишь. Н-но, холера!

Хлопнул по спине лошади кнут, заскрипели колеса, и повозка выкатилась на дорогу.

Наваленные сверху сучья пахли сухой землей и горькой корой, от пыли и запахов неудержимо хотелось чихать, но Ярослав терпел, найдя себе дырочку и поглядывая в нее. Внезапно возница натянул вожжи и начал сворачивать к обочине. Он соскочил с передка, стянул с головы рваную кепку и отвешивал мелкие поклоны пролетавшим мимо мотоциклистам в больших очках и несущейся следом черной легковой машине.

«Самолет улетел, — понял словак, — и они возвращаются в город».

Мотоциклы и автомобиль подняли тучу пыли, и мужичок долго отплевывался и ругался, отряхивая одежонку. Снова забравшись на передок, он обернулся и, постучав кнутовищем по хворосту, сипло спросил:

— Эй, ты живой тама? Сейчас свернем. — Не дождавшись ответа, тронул вожжи и, сокрушенно махнув рукой, заключил: — Чего спрашиваю? Говорит слепой с глухим.

С трудом понимавший его речь Ярослав только улыбнулся — еще раз повезло за сегодня, но вот как дальше? Кончилась его служба у немцев, и лесная дорога выведет к новому повороту судьбы. Какой-то она будет? Как его встретят, и суждено ли ему вновь увидеть родные края и пройти по улицам старого Прешлова?

* * *

К месту падения самолета скакали по лесу верхами, уклоняясь от веток, норовивших выбить из седла. Впереди — партизан, сообщивший, где рухнула машина, за ним остальные, а позади — две лошади, навьюченные канистрами: Колесов собрал в них все, что мог — горючее, самогон, керосин, даже масло.

Один из разведчиков, сидевший на дереве, откуда удобнее было вести наблюдение, видел, как на пролетевшем высоко в небе немецком самолете словно брызнула искра. Машина начала заваливаться на крыло и, резко теряя высоту, задымила, стремительно пошла вниз, тяжело ухнув среди деревьев на краю топкого болота, заросшего по берегам осокой и камышом.

Лошади уже запаленно поводили боками и с губ их срывалась густая пена, когда наконец спешились в овражке и побежали к болотине, сгибаясь под тяжестью канистр.

Да, немецкий летчик был настоящим асом — ему удалось выровнять самолет и, по всей вероятности, он надеялся найти в лесу хоть какую-то мало-мальски пригодную полянку, чтобы попытаться приземлиться с наименьшими потерями, спасая себя, экипаж и пассажиров. Но высота неудержимо падала, внизу мелькали раскидистые кроны деревьев пущи, а один мотор не мог вытянуть поврежденную и плохо слушавшуюся рулей машину.

Наверное, с большой высоты болотина, простиравшаяся далеко в лес гигантским неровным языком, показалась летчику спасительной поляной или заброшенным полем, и он из последних сил тянул к ней, моля своего немецкого бога даровать ему спасение на чужой славянской земле, куда он пришел завоевателем. Пожалел он об этом в последние минуты или нет?

Дотянуть не удалось, и Антон порадовался этому — рухни самолет в болото, пиши пропало, — только поднимется фонтан брызг, коричневых от жижи перегноя и торфа, лопнет тонкий покров ярко-зеленой ядовитой болотной травы и пропустит в немереную глубину тяжелую машину, навсегда сокрыв ее от глаз людей. Потревоженно взлетят птицы, разойдутся на поверхности темной воды масляные пятна, забурлит от выходящего воздуха ряска — и все. Потом потихоньку сползутся плавучие островки, снова зазеленеет трава, и даже место падения станет трудно определить через неделю-другую. А кто решится нырять в болото?

Выскочив к месту падения самолета, все на несколько секунд остановились и сгрудились, настороженно осматриваясь. Транспортник как бритвой срезал верхушки нескольких деревьев, клюнул носом вниз и врезался в толстенные сосны, распоров фюзеляж и начисто обломав остатки крыльев. Нос самолета свернут набок, как от молодецкого удара гигантского кулака, хвостовое оперение отвалилось, сильно пахло бензином и горелой резиной, фонарь пилотской кабины и иллюминаторы разбиты вдребезги.

Легкий дымок курился над лежавшим без движения самолетом, похожим на фантастическую доисторическую рыбу, пытавшуюся доползти к воде, но остановленную неведомой жестокой силой.

— Не курить! — прикрикнул Колесов. — Осмотреть местность, ничего не трогать, следов не оставлять.

Партизанские разведчики рассыпались по лесу. Волков, Колесов и Семенов побежали к упавшей машине, оставив одного из партизан с канистрами.

Люк транспортника заклинило от удара. Внутри тихо, только едва слышно журчит вытекающий из баков бензин, и Антон еще раз порадовался, что не успело загореться.

Взобравшись на обломанное крыло, он с трудом добрался до кабины пилотов и, выбив каблуком сапога остатки плексигласа фонаря, заглянул внутрь.

Летчиков перемолотило, как в жерновах, пол заляпан кровью, а на приборной доске невозмутимо тикают бортовые часы с белыми фосфорными стрелками, по-прежнему отсчитывая время, уже кончившееся для экипажа и пассажиров. Бежит по черному циферблату тонкая секундная стрелка с остреньким белым наконечником, быстро минуя одну цифру за другой. Надо торопиться!.

Приняв поданный Семеновым ломик, Волков выворотил раму фонаря и нырнул внутрь кабины. Легко закружилась голова от запаха свежей крови, смешанного с бензиновыми парами. Стараясь не смотреть по сторонам, он осторожно пробрался к двери, ведущей в салон и попробовал открыть ее. Она не поддавалась.

Орудуя ломиком, Антон выломал замок и толкнул дверь ногой. Та чуть приоткрылась, оставив узкую щель, в которую, хотя и с трудом, но можно попробовать протиснуться. В салоне не раздавалось ни звука — неужели все мертвы?

Антон попытался пролезть в салон. Нет, узка для него щель, не получается, а время идет. Тогда он налег на дверь всем телом, открывая ее шире.

Картина, которую он увидел, оказалась ничуть не лучше той, что в пилотской кабине — сорванные кресла, заляпанные кровью ребристые стенки юнкерса, мертвые тела, разбросанные вещи, вывалившиеся из раскрытых чемоданов отпускников. Все тела в мундирах, кто из них офицер спецсвязи?

Преодолевая брезгливость, Волков начал торопливо осматривать одно тело за другим, уже не обращая внимания на то, что пальцы измазаны чужой кровью. Скорее, скорее!

Вот летчик — молодой, в чине лейтенанта, правда, на лопнувшем вдоль спины мундире сохранился только один погон, а тело, подобно тряпичной кукле, неестественно сложено пополам. Не то. Скорее дальше. Не мы одни интересуемся упавшим у болота самолетом!

Вот еще один летчик, еще, еще… Где же курьер, черт бы его побрал, неужели он в самый последний момент не вылетел?

Методично, но быстро осматривая салон, Антон продвигался к хвосту самолета. В разбитые иллюминаторы влетал свежий ветерок, принося некоторое облегчение — от напряжения и дурных запахов пот начал заливать глаза, мешая работать. Доносились приглушенные голоса партизан, прочесывавших лес рядом с местом падения транспортника, хорошо слышно, как сердито и неразборчиво бурчит Колесов, обследуя самолет снаружи.

Почти в самом хвосте, под грудой чемоданов, виднелись чьи-то сапоги. Не долго думая, Волков ухватился за них, вытягивая тело. С грохотом посыпались чемоданы, освобождая лежавшего под ними средних лет эсэсовца в армейском мундире. Под его затылком успела натечь темная лужица крови — видно, раздробил голову, когда самолет врезался в землю.

Антон отшвырнул ногой еще один чемодан. Есть! На откинутой в сторону вывернутой левой руке эсэсмана надет стальной браслет, а второй защелкнут на портфеле с блестящим замочком. Неужели он наконец нашел разгадку тайны?

Присев, Волков ломиком сковырнул замочек портфеля и заглянул внутрь. Да, вот он, доклад Бергера и фон Бютцова!

Некогда разглядывать, некогда читать — потом, все это потом. Метнувшись к ближайшему иллюминатору, Антон крикнул:

— Давайте! Скорей!

Шустро подскочивший Семенов при помощи Колесова подал ему через разбитый иллюминатор сверток. Сунув доклад себе на грудь, Волков вложил в портфель вынутые из свертка листы бумаги. Пошарив по карманам мундира эсэсовца, нашел его документы и тоже забрал. Все, пожалуй, можно выбираться, скорее на свежий воздух и прочь отсюда, прочь!

Нет, надо бы еще попробовать открыть наружный люк салона. Помогая себе ломиком, он налег на дюралевую дверцу, чувствуя, как от напряжения темнеет в глазах. Кажется, подалась? Нет, это скользят ноги. Ну, еще разок!

Когда люк распахнулся, ему показалось, что свежий лесной воздух, пусть даже успевший впитать отвратительные запахи потерпевшей крушение машины, чуть не валит наземь. Жадно хватая его ртом, Антон спрыгнул вниз. Надо заканчивать.

— Канистры, скорее канистры!

Подбежавшие партизаны притащили канистры и нырнули с ними в чрево транспортника.

— Как? — не вдаваясь в долгие разговоры, спросил Колесов.

— Порядок, — вытирая мокрое лицо платком, ответил Антон. — Они уже горели после взрыва, но пламя сбило встречным потоком воздуха. Твои за небом глядят?

— Обязательно, — сворачивая жгут из сухой травы, кивнул начальник партизанской разведки. — Хорошо, что быстро уложился. «Рама» с минуты на минуту появится. Ничего не трогать, головы оторву! — прикрикнул он на возившихся в салоне разведчиков, один из которых вытаскивал из кобуры убитого немца оружие. — Живей, ребята, живей!

— Остатный раз фрицы выпьють, — мрачно пошутил партизан, выливавший из канистры самогон. — Готово!

— Убрать все следы, отойти назад! — приказал Колесов.

Чиркнув самодельной зажигалкой, он поджег жгут травы и, широко размахнувшись, отчего на конце жгута сразу вспыхнуло яркое пламя, забросил свой факел внутрь салона упавшего транспортника. Пригнувшись, бросился от него подальше.

В первые секунды внутри самолета было тихо, потом там хлопнуло, как будто лопнула толстая струна, сделанная из бычьей жилы, и машина чуть не подпрыгнула — из всех щелей повалил дым, а из иллюминаторов и разбитого фонаря пилотской кабины вырвались языки веселого жадного пламени, казавшегося почти бесцветным в ярком солнечном свете. Вскоре пламя поднялось над упавшей машиной гудящим костром, рвущимся в зенит.

— В городе сейчас полный тарарам, — вытирая тыльной стороной ладони пятно сажи на щеке, усмехнулся Колесов, шагая к лошадям. — Хорошо, людей успели заранее вывести. Счастливые вы, мужики, домой отправитесь, а я тут останусь, работы будет до черта.

Волков не ответил. Поддерживаемый Семеновым, он буквально плелся к овражку, где ожидал коновод, даже не поглядев, как партизаны уничтожают последние следы своего пребывания рядом с погибшей машиной.

Когда выехали к знакомой лесной тропинке, ведущей к базе, Павел Романович придержал лошадь и внимательно прислушался.

— Что? — обернулся к нему Антон.

— Прилетел, — улыбнулся Семенов, показав на видневшееся в промежутках между кронами деревьев небо.

Там, уродливым светлым двойным крестом распластавшись в синеве, ходила кругами немецкая «рама» — самолет-разведчик, высматривая место падения транспортника.

— Успели, — хмыкнул Колесов, ударяя каблуками в потные бока кобылы.

Волков бережно поправил спрятанные на груди бумаги и слегка поежился — нервное напряжение спадало и жутко хотелось спать. Завалиться на нары в землянке, послать всех и вся к чертям, забыть про войну, опасные игры разведок, и провалиться в глухой сон…

* * *

Пахло гарью, между черных ветвей обгорелых кустов путались космы сизоватого дыма, похожие на клочья рваного тумана, невесть как сохранившегося до середины солнечного дня. Полосы света, перечеркнутые тенями деревьев, лежали на полянке у края болота, освещая похожий на скелет остов сгоревшего самолета.

Повизгивали собаки, вертевшиеся около деревьев опушки, понукаемые проводниками, они снова и снова кружили, пытаясь взять след; мелькали среди зелени черные мундиры эсэсовцев из поднятого по тревоге взвода комендатуры.

Кутаясь в кожаный плащ, Бергер устроился на складном стульчике с брезентовым сиденьем. Его знобило: то ли от расшалившихся нервов, то ли от проклятой, никак не проходящей простуды.

У обгорелого остова самолета суетились солдаты, гася последние очаги пламени. Оно нехотя сворачивалось и, шипя, гасло, оставляя на истоптанной земле черные потеки. Кого-то мучительно тошнило от мерзкого запаха сгоревших трупов, тяжелым облаком висевшего над погибшей машиной.

Оберфюрер, не мигая, смотрел, как солдаты таскали ведрами воду из болотины и плескали ее на огонь — нечто фатальное чудилось ему в этой картине, казавшейся еще более нереальной при ярком солнце, уже начавшем клониться к закату. Кто мог подумать о таком утром, когда он провожал офицера спецсвязи на аэродроме? И какая-то неприятная тупость в голове, словно набитой опилками. А надо быстро искать верное решение, безопасный выход из создавшейся ситуации. Но как назло, мысли скачут зайцами, и ни одну не удается поймать, довести до конца. Раньше он такого за собой никогда не замечал. Старость?

Сзади напряженно сопел Клюге, противно дымя вонючей сигаретой, но Бергер не делал ему замечания — лень повернуть голову и шевелить губами, — пусть лучше воняет дешевым табаком, чем горелым человеческим мясом.

Да, неприятности редко ходят порознь — у них странное свойство словно притягивать друг друга и обрушиваться одновременно с разных сторон, стремясь согнуть тебя, сломать, придавить к земле, не давая подняться. Отчего так? Или просто судьба подспудно копит нечто затаившееся против тебя и, улучив подходящий момент, когда ты чуть ослаб, она переходит в атаку, надеясь наконец-то одержать решительную победу? Впрочем, какая, собственно, разница, — что случилось, то уже случилось. И никому, кроме Бога, не дано повернуть время вспять.

Бергер вяло шевельнул рукой, и Клюге, мгновенно поняв желание шефа, бросился к самолету — узнать, можно ли уже попробовать влезть внутрь или необходимо еще ждать, пока металл фюзеляжа остынет?

Подошел насквозь пропахший дымом фон Бютцов, распоряжавшийся тушением пожара. Остановился рядом, устало снял фуражку и подставил бледный лоб с розовым шрамом ласковому солнцу и лесному ветерку.

— Провидение спасло вас, Отто, — тихо сказал он, — на наше счастье, вы сами не полетели в Берлин.

— Надеюсь, оно не оставит нас и в дальнейшем, — поджал узкие губы Бергер. — По крайней мере, хотелось бы на это надеяться.

Похоже, Конрад действительно уверен, что покушались именно на оберфюрера? Что ж, пожалуй, его мысль не лишена основания и стоит попробовать ее развить. Хотя бы как причину трагедии с юнкерсом для того же группенфюрера Этнера, когда придется с ним объясняться. Вот только для этой версии не хватает фактов, а так — она вполне приемлема, спасибо мальчику, подсказал, вывел из тупого оцепенения, похожего на буддийский дзен. Хватит уходить в себя, пора начинать действовать, спасаться!

Действительно, враг не мог точно знать, что Бергер не полетит, и устроил диверсию, надеясь уничтожить высокопоставленного представителя PCXА. Работать здесь приходится в тяжелых условиях, кругом лесные банды, постоянно рискуешь жизнью — и вот еще один пример этому.

— После вылета пропал аэродромный механик, словак, — немного наклонившись к оберфюреру, сообщил Конрад.

— Вот как? — поправляя полы плаща, заинтересованно поднял брови Бергер. — Передали по рации? При каких обстоятельствах он исчез?

— Лиден развил кипучую деятельность, — надевая фуражку, пояснил Бютцов. — Сейчас он трясет весь аэродром. Механик вышел за ворота с мусором и больше не вернулся. Характеризовался положительно, ни в чем подозрительном замечен не был.

— Каждый славянин уже подозрителен, — недовольно буркнул оберфюрер, наблюдая, как Клюге предпринимает очередную безуспешную попытку влезть в сгоревший самолет. — Его могли убрать специально, чтобы сбить нас со следа. Он имел доступ к машине?

— К сожалению.

— Вот-вот, а потом непременно выясниться, что он знался и с девкой-парикмахершей, которую фельджандармы убили вчера ночью. Лиден недопустимо затянул работу с выявлением ее связей, а теперь мы имеем сомнительно-счастливую возможность пожинать результаты его преступной медлительности. Сейчас он создает шумиху на аэродроме, где могли бы обойтись и без него, вместо того, чтобы перевернуть вверх дном весь этот вшивый городишко.

— Там работают, — попытался успокоить шефа Конрад. — И надо надеяться…

— Нам только и остается сейчас, что надеяться, — оборвал Бергер. — Поторопите Клюге, я не намерен сидеть здесь до ночи. Темнота в этих лесах смертельно опасна.

Бютцов, скрывая раздражение, поплелся к сгоревшему самолету. Глядя ему в спину, оберфюрер подумал, что мальчишка еще не понял до конца, чем грозит им обоим эта катастрофа, иначе не был бы так преступно спокоен.

Клюге натянул противогаз и полез в люк. Потянулись томительные секунды ожидания. Вот он появился, стащил с головы резиновую маску и жадно начал хватать ртом свежий воздух, вытирая рукавом потные волосы. Потом снова полез внутрь. Что там, черт бы их всех побрал?! Хоть сам лезь в еще не остывшее до конца чрево фюзеляжа!

Наконец-то! Клюге выбрался, держа в руках какие-то обгоревшие ошметки, и поспешил к шефу. Неужели нашел?

— Ну? — привстал в нетерпении оберфюрер.

— Страшная картина, — бледный Клюге никак не мог прийти в себя. — Как будто забрался живьем в печь крематория. Вот, это все, что осталось от портфеля.

Бергер поглядел на спекшийся бесформенный ком в руке шарфюрера и процедил:

— Упакуйте, как положено. Отправим в Берлин на экспертизу. И будем молить Всевывшего, чтобы она показала, что сгорели именно те бумаги, а не другие. Как там, внутри?

— Жуть, — коротко ответил Клюге, — взрывом у них почти оторвано крыло, а потом удар о землю и пожар. Вы не можете себе представить…

— Могу, — махнул рукой оберфюрер. — Я даже могу точно предсказать, что исчезнувший словак занимался именно тем мотором, в котором произошел взрыв. Для этого не надо быть провидцем.

Он замолчал, невидящими глазами глядя на измазанного жирной сажей шарфюрера. Как же все плохо: собаки не взяли след, прочесывание местности ничего не дало, русского и его напарника до сей поры не обнаружили, исчез словак-механик из аэродромной команды, лазили в могилу повешенного переводчика, пытался бежать кладбищенский сторож, около дороги нашли обгорелый кузов неизвестного грузовика. Все это с большой долей вероятности позволяет предположить, что в городе исчезло несколько человек — вот только кто и куда? Конечно, в лес, а исчезли подпольщики!

Хотя, если нет следов и не беспокоятся собаки, все не так уж худо. Значит, никто не топтался около упавшей машины, а это шанс! Пусть один из десяти, но шанс вывернуться и вновь завоевать полное благорасположение группенфюрера и вышестоящих начальников. Да, это просто очередная неудачная попытка покушения на него, Отто Бергера. Неудачная попытка, за которую проклятые лесные бандиты дорого заплатят!

Поднявшись, оберфюрер медленно пошел прочь: пора выбираться из леса и возвращаться в замок. Теперь, как бы он этого ни избегал, надо первым позвонить Этнеру и сообщить ему о случившемся. Преподнести все в нужном для себя свете и пообещать немедленно прибыть в Берлин с копией доклада. Именно так, презрев собственную болезненную слабость, выполнять долг.

— Мы возвращаемся? — полуутвердительно спросил пристроившийся рядом Бютцов. — В замок?

— Здесь больше нечего делать. Распорядитесь, чтобы собрали все, что осталось внутри самолета. Металл не горит, проверьте наличие оружия, остатки документов на экспертизу, а несчастных похоронить с воинскими почестями. Они по праву заслужили это.

Проклятая гарь, так и лезет ноздри! Потом долго еще будешь мучиться от преследующего тебя повсюду запаха и неприятных воспоминаний.

Нет, надо срочно предпринимать все необходимые меры и кончать работать со славянами — до добра это не доведет. Единственная надежда — при этой мысли Бергер мрачно усмехнулся: опять надежды? — скоро ударят под Курском и Орлом. Придут в движение гигантские жернова войны, требуя все новых и новых жизней, пушек, танков, самолетов, а среди них вдруг да и потеряется этот, упавший в глухом враждебном лесу. Главное — дотянуть до начала больших событий, а там станет несравненно легче: впереди либо огромный успех, либо столь же огромное поражение — третьего на этой войне не дано ни одной из противоборствующих сторон.

Что такое случившееся здесь в масштабах войны? Так, мелкий эпизод. Эпизод другой, тайной войны, эпизод в судьбе, эпизод операции «Севильский цирюльник». Если бы не удручающие сводки с фронтов, то на случившееся обратили бы самое пристальное внимание, а теперь помусолят немного и успокоятся, только бы экспертиза не подвела под гильотину. Но пока остатки портфеля в его руках, об этом можно не беспокоиться…

Эпилог

Дело и слово

Отправлено 11 июня 1943 года.

ЛИЧНОЕ И СЕКРЕТНОЕ ПОСЛАНИЕ

ПРЕМЬЕРА И.В.СТАЛИНА

ПРЕМЬЕР-МИНИСТРУ г. ЧЕРЧИЛЛЮ

Посылаю Вам текст моего личного послания в ответ на послание г. Президента о решениях, принятых Вами и г. Рузвельтом в мае сего года по вопросам стратегии.

ЛИЧНОЕ И СЕКРЕТНОЕ ПОСЛАНИЕ

ПРЕМЬЕРА И.В.СТАЛИНА

ПРЕЗИДЕНТУ г. РУЗВЕЛЬТУ

Ваше послание, в котором Вы сообщаете о принятых Вами и г. Черчиллем некоторых решениях по вопросам стратегии, получил 4 июня. Благодарю за сообщение.

Как видно из Вашего сообщения, эти решения находятся в противоречии с теми решениями, которые были приняты Вами и г. Черчиллем в начале этого года о сроках открытия второго фронта в Западной Европе.

Вы, конечно, помните, что в Вашем совместном с г. Черчиллем послании от 26 января сего года сообщалось о принятом тогда решении отвлечь значительные германские сухопутные и военно-воздушные силы с русского фронта и заставить Германию встать на колени в 1943 году.

После этого г. Черчилль от своего и Вашего имени сообщил 12 февраля уточненные сроки англо-американской операции в Тунисе и Средиземном море, а также на западном берегу Европы. В этом сообщении говорилось, что Великобританией и Соединенными Штатами энергично ведутся приготовления к операции форсирования Канала в августе 1943 года и что если этому помешает погода или другие причины, то эта операция будет подготовлена с участием более крупных сил на сентябрь 1943 года.

Теперь, в мае 1943 года, Вами вместе с г. Черчиллем принимается решение, откладывающее англо-американское вторжение в Западную Европу на весну 1944 года. То есть — открытие второго фронта в Западной Европе, уже отложенное с 1942 года на 1943 год, вновь откладываете, на этот раз на весну 1944 года.

Это Ваше решение создает исключительные трудности для Советского Союза, уже два года ведущего войну с главными силами Германии и ее сателлитыми с крайним напряжением всех своих сил, и предоставляет советскую армию, сражающуюся не только за свою страну, но и за своих союзников, своим собственным силам почти в единоборстве с еще очень сильным и опасным врагом.

Нужно ли говорить о том, какое тяжелое и отрицательное впечатление в Советском Союзе — в народе и в армии — произведет это новое откладывание второго фронта и оставление нашей армии, принесшей столько жертв, без ожидавшейся серьезной поддержки со стороны англо-американских армий.

Что касается Советского Правительства, то оно не находит возможным присоединиться к такому решению, принятому к тому же без его участия и без попытки совместно обсудить этот важнейший вопрос и могущему иметь тяжелые последствия для дальнейшего хода войны.

Получено 22 июня 1943 года.

МАРШАЛУ ИОСИФУ В.СТАЛИНУ

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ

ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ СССР

Кремль, Москва.

Завтра исполнится два года с того момента, когда вероломным актом и в соответствии со своей длительной практикой двуличия нацистские главари предприняли свое варварское нападение на Советский Союз. Таким образом, к растущему списку своих врагов они добавили мощные вооруженные силы Советского Союза. Эти нацистские главари недооценили масштабы, в каких Советское Правительство и народ развернули и укрепили свое военное могущество для защиты своей страны, и они совершенно не поняли решимости и храбрости советского народа.

В течение последних двух лет свободолюбивые народы всего мира следили со все возрастающим восхищением за историческими подвигами вооруженных сил Советского Союза и почти невероятными жертвами, которые столь героически несет русский народ.

Растущая мощь соединенных вооруженных сил всех Объединенных Наций, которая во все увеличивающихся размерах приводится в действие против нашего общего врага, свидетельствует о духе единства и самопожертвования, необходимом для вашей окончательной победы. Этот же дух, я уверен, воодушевит нас при подходе к ответственным задачам установления мира, которые победа поставит перед всем миром.

Франклин Д. РУЗВЕЛЬТ

* * *

Когда тихо затрещала кремлевская «вертушка», Лаврентий Павлович Берия слегка поморщился — наверняка опять звонил «Маланья», как за женоподобную внешность прозвали в определенных кругах Георгия Максимилиановича Маленкова, набиравшего все большую силу и всe более приближавшегося к «вождю всех народов». В последнее время Маленков искал союза с Берией против «стариков», особенно Вячеслава Михайловича Молотова, неизменно пользовавшегося благорасположением товарища Сталина.

Нехотя сняв трубку, нарком умело и привычно подавил вздох раздражения — ссориться с «Маланьей» не стоило, настораживать его тоже. С заметным грузинским акцентом Берия сказал:

— Слушаю.

— Как дела? — вкрадчиво осведомился Маленков.

— Дела? — саркастически хмыкнул Берия. — Вы же знаете, что информация оказалась ложной. Вражеские происки. Участников операции наградим. Я думаю, «Красного Знамени» вполне достаточно для основных исполнителей, а остальным по «звездочке». Разбрасываться орденами не следует.

— А потом? — помолчав, тихо спросил Маленков.

— Что «потом»? — не сразу понял нарком.

— Товарищ Сталин недавно в узком кругу высказал мнение, что об этой паршивой истории должно знать как можно меньше людей, — раздраженно объяснил «Маланья». — Я думаю, нам надо поступить, как в той комсомольской песенке: «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону». Товарищ Сталин одобрит.

«Лезет не в свои дела, — разозлился Берия, — занимался бы лучше производством самолетов, за которое отвечает, а тут уж как-нибудь без него обойдутся. Воображает себя учителем человечества. Однако надо чутко прислушиваться, раз он передает в органы мнение самого товарища Сталина».

— Я подумаю, — пообещал нарком и тут же уточнил, — подумаю, как всe лучше сделать.

— И когда все будет сделано? — не отвязывался Маленков, задавая вопросы ровным унылым голосом. — Время-то идет.

— Сегодня, самое позднее, завтра, — заверил Берия.

— Хорошо, привет Нине Теймуразовне, — и короткие гудки в трубке, а потом глухая тишина: «Маланья» отключился от связи.

«Еще моей жене приветы передает», — бросив трубку на рычаги аппарата спецсвязи, зло усмехнулся нарком. Он рассчитывал в самом скором времени оставить свой пост и стать членом правительства. Поэтому и не хотел ссориться с Георгием Максимилиановичем. Зачем?

Маленков, положив трубку в своем кабинете, подумал, что Берия сейчас наверняка вызовет начальника своей личной охраны полковника Саркисова и даст ему все необходимые распоряжения. И в твердых руках Лаврентия потянутся в иные стороны тонкие ниточки судеб тех, кто участвовал в операции против немецких спецслужб и знает о ней.

Почти десять лет спустя эти два человека — Георгий Маленков и Лаврентий Берия — будут молча стоять у потертого дивана в почти пустой и холодной комнате на «ближней» Кунцевской даче. А на диване, в бессознательном состоянии, никого не узнавая и предсмертно хрипя, будет лежать тот, кого они привыкли всю жизнь панически бояться и называть только «товарищем Сталиным», а за глаза «сам» или «хозяин». Он действительно был хозяином огромной державы.

Георгий Маленков будет держать свои туфли под мышкой — он так и войдет в покои внезапно очень тяжело заболевшего «вождя трудящихся всей земли» в носках, все еще не в силах поверить, что вот-вот наступит новая эра, и не в силах освободиться от давно привычного страха перед «вождем», но уже вынашивая в голове планы, как ему самому поскорее стать первым лицом в государстве и превратиться в очередного «хозяина».

Еще через несколько месяцев ранее всесильный Лаврентий Павлович Берия будет внезапно арестован, тайно осужден и казнен, а сам Георгий Маленков закончит свои дни в полной безвестности. Сначала он будет директором электростанции в провинции, потом персональным пенсионером. А Берию, возможно, убьют прямо в его доме…

Однако сейчас их божество еще живо, сами они всевластны и всесильны, а впереди долгие десять лет, но они ничего не знают и уверены, что впереди — вечность.

И Берия действительно вызвал полковника Саркисова.

— Надо решить некоторые наболевшие вопросы, Рафаэль Семенович, желательно не откладывая, прямо сегодня…

* * *

Красные кони бешеным галопом скакали по несжатым полям, сплошь изрытым воронками разрывов снарядов, и оглушительный топот огненных коней с длинными развевающимися на ветру гривами черного дыма сливался с тяжким гулом канонады и натужным ревом самолетных моторов. Клочьями висела на глубоко вбитых в грунт, но уже покосившихся кольях рваная колючая проволока заграждений. Бугрилась и жутко вздрагивала земля, а он, прижимаясь к ней всей грудью, упрямо полз и полз вперед, не обращая внимания на короткий посвист пуль над головой, полз, одержимый только одним желанием — скорее довести горестную весть до родного товарища Сталина.

Рванулись вдруг в сторону горячие огненно-красные кони, храпя и роняя с противно звенящих раскаленных удил желтоватую пену, взметнулись красно-черные кусты разрывающихся снарядов, натужно завыли немецкие самолеты, переходя в пике и поливая свинцом землю, а конная лава вдруг повернула и понеслась прямо на него. Все ближе и ближе плотоядно оскаленные морды лошадей, покрытые пеной, все громче топот копыт, все нестерпимее жар, идущий от подобных кошмару всадников…

Он быстро вскочил, лихорадочно осматриваясь, ища глазами, где бы укрыться от конницы, и неожиданно увидел показавшуюся странно знакомой речку, покрытую тонким полупрозрачным льдом, под которым густо синела вода. Быстрая, не застывшая льдом на глубине, кажущаяся черной над равнодушными бездонными омутами. Туда? Но лед предательски тонок, а у него нет ни шеста, ни слеги.

По крутым берегам торчали из грязного снега тонкие прутики краснотала, а над ними свечами упирались в низкое серое небо прямые березы с редкими черными отметинами на стволах. Разве поможет прутик на льду, разве сломить ему такую березу? А его ждут, на него надеются, ему верят… Сам товарищ Сталин ждет, верит и надеется!

Захрустел под его ногами тонкий лед, и босые ступни словно ожгло холодом, а сзади подгоняет нестерпимый жар и грозный тяжкий топот огненных коней. Лица всадников никак не разглядеть, не уловить выражение их глаз — только тяжкий топот копыт, гул и жар.

Скорее, скорее на другой берег: там спасение, там встретят свои, помогут, защитят, примут принесенную им горькую весть и отправят дальше, в Москву, в Кремль, туда, где не смыкая глаз ждет его товарищ Сталин.

Какой же крутой у берега речки обрыв, как тяжело по нему взбираться наверх: словно железными обручами перехватывает дыхание и ужасно кружится голова. Но он знает, что взберется и обязательно дойдет!

Огненные кони с маху, на полевом галопе влетели на лед, и тот сразу треснул под ними, а темная вода над омутами тут же превратилась в облако белого пара. Но не ласкового и теплого, как в бане, согревающего усталое тело, а злого и жгучего, готового задушить, охватив со всех сторон, и как бы шутя и играя, растопить, заставить осесть и пролиться лужицей на землю, насквозь пропитанную своей и чужой кровью. А молочно-белый, горячий злой туман, сделав свое поганое дело, унесется дальше с буйным ветром, который лихо погонит его, хохоча и завывая, заплетая, как девичью косу, между стволов деревьев, сдирая им, как грубым наждаком, кору и оставляя после себя выжженный черный лес.

Почему вдруг ноги отказываются слушаться, какая неведомая сила удерживает его, не дает сдвинуться с места и бежать? Бежать как можно дальше от страшного удушающего облака пара, в котором смутными розовыми пятнами уже проглядывают груди разгоряченных бегом огненных конец, успевших преодолеть водную преграду и перебравшихся через реку.

Неумолимо наползает удушливый белый пар, трещат волосы на непокрытой голове, легкие словно забиты песком и нестерпимо щиплет глаза, но нет сил стронуться с места, стать легче ветра, подняться на нем, как на крыльях, и улететь прочь. Нет возможности твердой рукой схватить под уздцы какого-нибудь горячего коня, вспрыгнуть в седло и, прикрываясь ладонью от разметавшейся на ветру жгучими языками гривы, ускакать в широкие, перепаханные взрывами и танковыми траками поля, потеряться в них, став маленькой точкой на горизонте, исчезающей на фоне задымленного неба…

Все ближе и ближе тяжелый смертельный топот, как молотами по наковальням бьют алмазно-твердые копыта, высекая искры из камней, отбрасывая назад комья вывороченной земли. И вот уже красно-рыжие кони вихрем вырвались из облака пара и неудержимо несутся прямо на него — такого маленького и жалкого против лавины раскаленных стальных мышц, алмазных копыт, железных сердец-моторов, не знающих жалости и усталости, не ведающих любви, сострадания, милосердия и прощения.

Могучая, как паровоз ФД, грудь огненной лошади ударила его и сбила наземь, отбросив далеко в сторону, под копыта других коней, несущихся во весь опор к неизвестной цели. На секунду мелькнуло над ним круглое раскаленное брюхо, и начали бить по груди и голове копыта, сравнивая с пропитанной кровью землей, вышибая из ослабевшего тела едва держащийся в нем дух, размазывая плоть между корней, камней, лишаев и мха…

— А-а-а! — дико закричал Семен Слобода и… пришел в себя.

Он лежал на узкой больничной кровати, пристегнутый к ней широкими ремнями из брезента, укрытый грубым солдатским одеялом, одетый в линялую синюю больничную куртку и застиранные бязевые подштанники. Около кровати стояли какие-то незнакомые люди в белых халатах. У некоторых под халатами виднелись военные гимнастерки. Значит, он дошел, добрался, он у своих и товарищ Сталин непременно все узнает?

Губы стоявших около постели шевелились, они о чем-то говорили, но слов Семен понять никак не мог — мешал непрекращающийся гул в голове, как будто oн все еще находился там, в страшном черном лесу, где ползло облако удушливого белого пара, скакали горячие огненные кони и с жутким воем пикировали самолеты. Странно видеть шевеление губ и ничего не слышать, словно люди отделены от тебя стеклянной стенкой. А на душе наступило успокоение — он дошел, он у своих, — и Слобода улыбнулся, слабо раздвинув спекшиеся от жара потрескавшиеся губы.

— Пришел в себя, — заметил один из военных и обернулся к врачу: — С ним теперь можно говорить? Он слова понимает или нет?

— Видите ли, — отведя военного немного в сторону, тихо ответил доктор, — случай чрезвычайно тяжелый, сильнейшее истощение нервной системы, плюс длительное голодание. Нам, конечно, неизвестны все подробности жизни больного до того, как его передали на излечение, но надо еще несколько месяцев, чтобы хоть как-то поставить его на ноги.

— Я спрашиваю: можно ли с ним говорить? — нетерпеливо перебил врача военный, как застоявшаяся кобыла, притоптывая тесным сапогом. — Почему на койке ремни? Он что, буйный? Поэтому вы его привязали?

— Нет, но в состоянии беспамятства больной может причинить себе вред, — стараясь не обращать внимания на резкий тон собеседника, доктор засунул руки в карманы халата. — У него случаются моменты просветления, возвращения памяти, к счастью, теперь все чаще, но ненадолго. Я же вам говорю: надо несколько месяцев, пока не наступит значительного улучшения.

— А когда это, — военный наморщил лоб, вспоминая, — ну, просветляется у больного в голове, он чего-нибудь вам рассказывает? — и впился пазами в лицо врача. — И если да, то о чем? Что говорит?

— Как правило, наступает слабость, а мы используем учащающиеся моменты восстановления, чтобы как следует накормить больного. Вы так и не сказали, что от него хотите?

— Нам надо его очень срочно забрать, — как отрубил военный. — Его переведут в другую, закрытую клинику. Приготовьте все необходимые документы. Машина ждет внизу.

— Я дам сестру для сопровождения, — озабоченно предложил врач. Такого поворота он не ждал.

— Не беспокойтесь, здесь недалеко. Распорядитесь, чтобы больного одели и вывели к машине.

Бросив недоверчиво-испытующий взгляд на столпившихся вокруг постели больного военных в накинутых поверх формы белых халатах, доктор вышел из палаты. На душе у него стало тоскливо и муторно, но как ему, медику, спорить с людьми, облеченными немалой властью? Если вдруг начнешь им рассказывать о том, что бормочет в бреду потерявший разум человек, начнешь пересказывать, какие вопросы он задает, когда приходит в себя, не навредишь ли ему? И что может он, пожилой и больной психиатр, обремененный семьей и заботами? Что?

Санитары ловко одели казавшегося совершенно безразличным к происходящему Слободу, поставили его на ноги и, поддерживая с двух сторон, вывели в коридор. Один из военных, внимательно наблюдавший за процессом одевания, вышел следом за ними.

— Вот, — вернувшийся врач подал старшему из военных конверт с бумагами. — Здесь выписка из истории болезни, анамнез.

— Ладно, — взяв конверт, военный небрежно сунул его в карман темно-синих щегольских галифе. — Разберемся.

Доктор подошел к окну, прислонился лбом к стеклу и поглядел вниз, во двор. Солнечно, тихо, резные тени от листьев старых кленов лежали на дорожках больничного сада и на плитках двора. Промелькнул кто-то в белом халате и исчез за углом здания.

Прямо под окнами стояла темная легковая машина, около нее прохаживался человек в форме, то и дело поглядывая на часы. Куда они так торопятся с больным на руках?

Санитары вывели Слободу, военный предупредительно открыл дверцу и помог тому забраться внутрь, устроиться на заднем сиденье. Хлопнула дверца, ушли санитары, быстро сбежали по ступенькам больничного крыльца другие военные, уселись в машину, и она выкатила за ворота, оставив за собой сизое облачко выхлопных газов, но и оно быстро растаяло.

«Спаси его Господь», — отходя от окна, украдкой, постаромодному, перекрестился психиатр.

Пожалуй, о сегодняшнем случае не стоит рассказывать даже дома — жена впечатлительна и, самое главное, бывает не в меру разговорчива, особенно когда ей удается выкроить время, чтобы вволю посудачить с соседками. Детям тем более не нужно знать про такие вещи, вырастут — сами во всем разберутся, а ему их еще долго предстоит кормить, учить, ставить на ноги…

В машине Семен молчал и тихо улыбался в ответ на какие-то свои потаенные мысли. Сидевшие по обеим сторонам от него военные, сначала поглядывавшие на него с опасливой настороженностью, постепенно обмякли и немного успокоились.

Вскоре автомобиль вкатил в глухой двор, закрылись за ним ворота. Сопровождающие ввели одетого в больничное Слободу, хлопнула дверь, пропуская их в тускло освещенный коридор. Запутанные переходы, узкие окна с пыльными стеклами, сбитые ступени лестницы, ведущей вниз, и снова дверь в узкую комнату без окон.

Находившиеся в ней двое сосредоточенно-мрачных мужчин в форме приказали Семену немедленно раздеться, но тот только непонимающе глядел на них и продолжал улыбаться. Загадочно и потусторонне.

Тогда они сами сноровисто стянули со Слободы одежду, небрежно свалив ее в углу и, толкая голого Семена в спину, повели к лестнице, спускавшейся в холодный толстостенный подвал военной коллегии Верховного суда, над которым много лет спустя поставят памятник московскому первопечатнику Ивану Федорову. Скульптор изобразил его рассматривающим книгу, со склоненной головой, и тем, кто знает, что делалось раньше глубоко внизу под основанием памятника, кажется, что великий москвитянин, сам живший в кровавое и смутное время, печально склонил голову в память безвинных жертв, отдавая им свой вечный и последний поклон.

Слобода шел спокойно, не прикрывая руками срамных мест и тяжело шлепая босыми ступнями по каменным ступенькам. Поеживаясь от подвального холода, он покорно встал у глухой стены — покрытой щербинами и выбоинами, — оказавшись на краю маленькой шеренги из шестерых таких же голых разновозрастных мужчин.

Они только покосили глазами на своего нового товарища по несчастью, но ни один не проронил ни слова, храня мрачное молчание.

И вдруг Семену показалось, что он снова на берегу знакомой реки, в изувеченном паром и огненной конницей лесу. Унеслись вдаль страшные раскаленные лошади, уполз белый душный пар и выглянуло яркое солнце, пронизав косыми золотыми лучами низкие рваные облака. А на пригорок над излучиной речушки вымахал на рыси стройный всадник в островерхом шлеме со звездой и поднял к губам сияющую медью трубу.

Понеслись над замершими от боли обожженными деревьями звуки, призывая павших встать и вновь взять в руки оружие, занять свое место в поредевшем строю. Вылетели на пригорок следом за трубачом еще три всадника с пиками, украшенными трепетавшими у острия маленькими красными флажками, а средний развернул и подставил порывам ветра сразу захлопавшее тяжелое алое полотнище с шитым золотом серпом и молотом в обрамлении спелых колосьев.

Повинуясь дыханию и движениями губ полкового трубача, пела труба, собирая бойцов, вырываясь из рук знаменосца, играл на ветру шелковый штандарт, и Семен сделал шаг навстречу всадникам, с трудом поднявшись с пропитанной горячей кровью земли…

Грохнули выстрелы наганов. Маленькая шеренга голых людей, стоявших у щербтой стены, сломалась и осела. Померкло в глазах Слободы развернувшееся знамя и оборвался на высокой ноте призывный звук.

— Куда писать, в крематорий? — деловито доставая бланк, спросил один из военных. — Туда повезут?

— Много чести, — наблюдая, как оттаскивают тела расстрелянных, ответил другой. — Давай на Калитники, в овраг. Уже темнеет, нормально будет.

Тела небрежно сложили в сине-серый кузов фургона, обитый изнутри оцинкованным железом, двое — в длинных черных клеенчатых фартуках, — влезли внутрь крытого кузова, а еще двое, прихватив лопаты, сели в кабину. Открылись ворота, и фургон выкатил на вечерние улицы, направившись к Рязанскому шоссе.

Вот уже близка и Росстанная дорога — древнее русское название последнего скорбного пути расставшихся с жизнью казненных, по чьей-то злой воле или издевательскому умыслу впоследствии названная Скотопрогонной. У глухого, заросшего кустами оврага, прорезавшего землю за Калитниковским прудом на краю кладбища, фургон остановился.

— Живей! — открывая дверца кузова, распорядился старший из военных, выскочивших из кабины.

Выдвинули деревянный помост, и по нему, как с горки, люди в длинных черных фартуках скинули в овраг тела шестерых казненных.

Взяв лопаты, начали забрасывать тела землей, скрывая следы своего пребывания здесь и той страшной работы, которую они проделали над бывшими еще совсем недавно живыми, а теперь нагими и мертвыми, нашедшими свое последнее пристанище на этой земле в овраге за Калитниковским прудом.

А на другой стороне оврага, спрягавшись в кустах и не имея сил закричать от ужаса или бежать отсюда куда глаза глядят, судорожно вцепившись друг в друга, смотрели на все это двое подростков…

* * *

В комнате отдыха, смежной с его кабинетом, Алексей Емельянович тяжело сел на солдатскую койку и опустил руки с набухшими венами между колен. Послать бы их всех к дьяволу: наркома с тонко-ехидной улыбочкой на змеиных губах, его клевретов Саркисова и Абакумова. Зачем они расстреляли Слободу, потерявшего разум от выпавших на его долю испытаний, зачем?!

Вот так, вместе с радостью удачно выполненного крайне сложного задания и гордостью за своих сотрудников разведки, сумевших сделать почти невозможное во вражеском тылу, передумавших врага и разгадавших все его хитрые ходы, получаешь и грубые пощечины, от которых нестерпимо горит лицо и терзается нестерпимой болью душа. Не только болью, но и страшным, несмываемым стыдом за других, присвоивших себе право решать человеческую судьбу не по закону, а по собственной прихоти или полученному «сверху» указанию, «изымая» людей из жизни так же легко и просто, как шахматист снимает с доски отыгранную фигуру вроде пешки. Но живые люди — не пешки!

Ермаков негнущимися пальцами расстегнул душивший его ворот кителя и повалился на койку, прислушиваясь к неровным болезненным толчкам сердца в груди. Переволновался, позволил себе резкость и прямоту, чего ему теперь уже никогда не простят. Ну и черт с ними, пусть не прощают — жизнь на земле и в многострадальной России кончится не завтра, и даже если вдруг не станет его, генерала Ермакова, — когда-нибудь все непременно встанет на свои места и народ рассудит, кто в это тяжелое для Державы время был прав, а кто небрежно преступил закон и безнаказанно попрал его. И воздадут каждому по его заслугам. От этого суда никому никогда не уйти. Это суд Народа и Истории!

Разве дело только в орденах? Не за ордена или другие отличия работал он сам и его товарищи — нет, они работали для людей, охраняя и оберегая их жизни, поскольку враг бесчинствовал на многострадальной русской земле — враг сильный, хитрый и опасный. Можно, конечно, утешиться тем, что отстояли честные имена командующего фронтом и его боевых соратников, но разве можно сбросить со счетов не сохраненную молодую жизнь человека, практически насильно втянутого в эту непростую историю волею страшных военных судеб и злобными замыслами вражеской разведки? Человека-то больше нет!

Мог ли думать несчастный Семен Слобода, голодуя и холодуя в лагерях военнопленных, встречая на границе кровавую зарю первого дня войны, партизаня и совершая побег из неволи, пробираясь к линии фронта, что его жизнь оборвет не немецкая пуля и не пуля предателя-полицая, a своя, отлитая где-нибудь в Туле или на московском заводе и выпущенная из отечественного оружия рукой своих! Воистину жуткая судьба — пройти через немыслимые испытания, камеру смертников, тюрьмы СД, бежать, перейти фронт, потерять разум и быть расстрелянным здесь, когда уже добрался до своих, поставивших на его одиссее кровавую точку.

Как жить теперь дальше, когда на сердце и душе прибавился еще и этот тяжкий груз, когда оно так устало носить на себе острый камень боли за невинные жертвы, когда даже напряженная работа перестала приносить успокоение, а ночи превращаются в мучительные кошмары?

Неужели всесильного наркома и его присных никогда не мучает совесть? Даже Иван Грозный мучился, ночами напролет замаливал грехи и отбивал земные поклоны перед тускло светящимся жемчугами киотом в собственной молельне. Первый российский император Петр Первый топил свою неспокойную совесть в крепкой водке и вине после стрелецких казней и других своих страшных дел. Но то были могучие гиганты, а здесь, похоже, просто злобные карлики, без конца насилующие Историю и народ в маниакальной жажде славы и величия.

Слава? Она, скорее всего, у них все-таки со временем появится — но слава Герострата, слава кровожадной орды, которой пугают детей. А потомки несказанно удивятся: почему же не нашлось в России, такой огромной и обильной, порядочных и честных людей, готовых навсегда покончить со злом? Удивятся, не зная, каково жилось их предкам в ту самую кровавую эпоху, о которой читают в книгах, где все уже давно выверено временем и разложено историками по полкам — это ошибки, а это промахи, вот то — положительно, а то — отрицательно.

Сколько же лет должно пройти, пока окончательно прозреют все вокруг и перестанут слепо верить в живого Бога на земле? Сколько?! Какие еще кровавые жатвы он соберет до этого момента, складывая пирамиды из черепов, как на картине Василия Верещагина «Апофеоз войны»? Времена Батыя и Чингиза давно канули в лету, но приходят другие «вожди», заставляя народ верить и слепо поклоняться им.

Где умы, где таланты, где те, кому безграничного верит народ, где они? Их нет, а на освободившееся место пришли люди, исповедующие иные принципы — личной преданности, зависимости от сюзерена, как при крепостном праве, не рассуждающие и готовые выполнять любые приказы. Люди, превращенные заботливой рукой в беззастенчивых хапуг и безнаказанных преступников, но одновременно в некое подобие средневекового ордена, снизу доверху подчиненного жестокой дисциплине, основанной на страхе смерти…

Ермаков взял будильник, поглядел, который час, и поставил его обратно. Как только рука освободилась от призрачной тяжести жестяного корпуса будильника, ее вдруг пронзила непереносимая острая боль, быстро расползающаяся выше, по плечу, по груди, и вот уже словно всадили острый холодный граненый штык в сердце, и каждая грань причиняет невыразимые страдания. А за грудиной нестерпимо жгло…

«Что же будет, если этот штык начнут вынимать?» — отстраненно подумал Алексей Емельянович, пытаясь повернуться на бок, но новый приступ боли заставил его замереть, тихо застонав сквозь стиснутые зубы. На лбу выступила холодная испарина, а штык уже добрался до лопатки и застрял в кости, пригвоздив Ермакова к постели.

«Обидно, — мелькнуло у генерала, — обидно уходить вот так, все сознавая и не имея возможности ничего сделать со своим непослушным телом. Так же, как и в жизни: все сознавал, но почти ничего не мог. Обидно…»

В глазах стало темно, а губы показались немыми и чужими, неспособными шевельнуться, выговорить хоть слово, позвать на помощь. И кружилась голова, тонко, настойчиво звенело в ушах, словно сквозь вату, забившую слуховые проходы.

Гулко пробили часы в кабинете — большие, напольные, с весело блестящими, похожими на бутылки, яркими медными гирями, висящими на толстых цепях. Он не прислушивался и не считал удары — бой часов показался ему погребальным звоном, и явственно услышался из невообразимо далекого детства хрипловатый распевный басок отца Михаила, их сельского священника:

— Ныне отпущаеши, Господи, раба твоего…

Это кто раб? Он, Ермаков? Не бывать тому — он никогда в жизни не считал себя ни рабом страстей, ни рабом людей, ни рабом обстоятельств.

«Врешь ты все, Алешка, — вдруг ехидно возразил некто, невидимый и не осязаемый, прячущийся где-то в сгустившейся по углам темноте, — пусть не считал, но на самом деле — был!»

И это «был», как вбитый одним ударом молотка по самую шляпку здоровенный плотницкий гвоздь, как тяжелый удар большого колокола на церковной колокольне. Был, был, был!

— Есть, а не был! И не раб, а человек! Кто ты там, выйди, покажись, почему прячешься? — хотел приподняться и крикнуть генерал, но только засипел и слабо дернулся, теряя сознание от боли.

Неужели так никто и не придет в его кабинет, неужели ему больше неоткуда ждать помощи — неоткуда и не от кого, поскольку уже успел расползтись шепоток по управлениям, что генерал Ермаков позволил себе непозволительное, осмелился на недозволенное, высказал затаенное и резанул прямо по глазам самому наркому — одному из верховных жрецов Бога на земле. И немедленно стал зачумленным парией, вроде бы еще живущим и ходящим среди людей, но сведущие уже прекрасно понимали — то ходит не человек, а одна его видимость, оболочка, бродит по коридорам и сидит в кабинете, ожидая решения своей участи. Фантом! Скоро освободится генеральская должность, и надо не опоздать вступить в борьбу с конкурентами.

Если бы удалось дотянуться до звонка или до тумбочки, где всегда теперь стоят наготове сердечные капли, если бы только удалось! Алексей Емельянович попробовал шевельнуть рукой, и она на удивление легко поднялась и протянулась туда, куда он хотел, но ничего не ощутила. И тогда он с ужасом понял, что руки больше не слушаются его и только кажется, что они могут подниматься, служить ему, как прежде, когда здоровое сердце гнало кровь по налитым силой мускулам.

Неужели никто не придет?..

Умирал Ермаков долго и мучительно — штык в сердце словно поворачивали, paз за разом расширяя рану и терзая тело и внутренности острыми, как бритва, гранями. Когда, выгнутый нестерпимой болью, он сумел скосить глаза и увидел на подушке около губ алые пятна крови, понял — это конец.

Страха не было — только боль, обида и еще горькая жалость к самому себе и остающимся теперь без него. Трудно им всем станет друг без друга, очень трудно…

Нашел его Николай Демьянович, зашедший в кабинет для обычного ежевечернего доклада — телефон не отвечал, и подполковник, захватив бумаги, поспешил в кабинет генерала, тревожась и предчувствуя неладное.

Не увидев Алексея Емельяновича на привычном месте за столом, Козлов заглянул в комнату отдыха и остановился, словно громом пораженный. Бросив на пол бумаги, он кинулся к лежавшему без движения на кровати Ермакову, но помочь, как оказалось, было уже ничем нельзя.

Когда Козлов набирал номер, чтобы сообщить о случившемся, палец его никак не попадал в дырки наборного диска телефонного аппарата, а по лицу ручьем текли слезы, капая на покрывавшее стол сукно. Николай Демьянович не вытирал лица и тонко всхлипывал, не стесняясь собственной слабости.

Он понимал: случилось нечто большее, чем несчастье, и наступает новая полоса в его жизни… Какой-то она будет, что теперь ждет впереди?

* * *

Известие о смерти генерала Ермакова потрясло Антона, прижало к земле тяжким гнетом непоправимой беды, заставило душу ныть день и ночь от скорби, острого чувства потери и какой-то невысказанной вины перед ушедшим, как будто он мог ему помочь, спасти, предостеречь, но не успел или не сумел. Теперь больше никогда не будет с ними доброжелательного и жизнелюбивого человека, казалось, такого крепкого, что его никогда не сумеет взять ни одна хворь. Но болезнь бывает коварна.

Дни перед похоронами прошли, как в тумане — что-то утрясали, решали, как лучше сообщить семье, вызывать ли их из эвакуации, где и как хоронить покойного, кто будет говорить, оркестр, почетный караул…

Вернувшись после похорон домой, Антон сдвинул в сторону покрывающие диван старые листы бумаги — со времени возвращения он впервые пришел в свою квартиру, — и сел, положив на колени пачку газет и писем. Все от родных, больше всего от мамы, от знакомых, и ни одной весточки от Тони, хотя он оставил ей и домашний адрес кроме номера полевой почты.

Перебирая успевшие слежаться в почтовом ящике газеты, майор выронил из них телеграфный бланк. Нагнулся, подобрал и с удивлением увидел, что это его собственная телеграмма, отправленная им на Урал оставшейся там Тоне — чужим неразборчивым почерком на бланке наискось размашисто написано чернильным карандашом: «Адресат выбыл».

Он недоуменно прочел надпись еще раз. Выбыл? Куда, почему, что там без него случилось? Позвонить Кривошеину, узнать у него, пусть не очень удобно беспокоить его по личным вопросам, но как иначе? И кто, кроме него, сможет реально помочь? Некому.

Из дома туда не позвонить — время военное, возникнут десятки непредвиденных сложностей. Придется тогда сходить на службу, или лучше дать еще несколько телеграмм — на адрес госпиталя, где работала Тоня, Кривошеину, на завод? Нет, потом слишком долго придется ждать, пока ответят на его телеграммы, а скоро уезжать на фронт — эшелон уходит завтра. Придется все же сходить и позвонить. Пока обязанности начальника временно исполняет Коля Козлов — он поймет и конечно разрешит.

«Отдохну немного и схожу, — решил Антон, — а пока прочту письма от мамы и сестры, узнаю, как там, в далеком городе, их дела, как растут племянники, нет ли в чем нужды? Как там брат воюет? Хотя разве они сознаются — сейчас нуждаются вce, а у матери, тетки и сестры такие характеры, что постесняются беспокоить жалобами и просьбами, а напишут, что все хорошо, они сыты, слава Богу, здоровы, обуты и одеты, а он должен беречь себя, не студить раненную спину и регулярно питаться»

Завалившись на диван, Волков вскрыл первый конверт, выбрав по штемпелю самое давнее письмо — лучше идти вместе с далекими родными от одной их новости к другой, как бы получая весточки по очереди.

Читая, он словно слышал родной мамин голос, видел ее рядом, ощущал тепло ласковых рук, которыми она умела лечить всe болячки на свете, заставляя забыть про любые неприятности. Все так, как он и предполагал, — ни одной жалобы, нет даже намека на то, как им приходится нелегко. Хорошо бы выпросить хоть пять суток отпуска и съездить к ним, но Ермакова теперь нет, и у кого выпросишь? При все добром отношении к нему и давней дружбе Коля Козлов такие вопросы не решит…

При мысли o Ермакове сердце опять наполнилось щемящей жалостью — какая же сразу маленькая и седенькая сделалась его жена, раньше такая живая, разговорчивая, статная, уверенная в себе. Как бережно поддерживала ее под руку заплаканная дочь, как вздрагивали ее плечи при звуках траурного салюта, который дали из винтовок красноармейцы, тремя залпами отсалютовав погибшему на посту генералу. Именно так, погибшему на боевом посту.

По большому счету, проводить его в последний путь должны были бы и все те, кому он помог при жизни, кого спас, оградил, сохранил, но они вряд ли узнают, кому обязаны жизнью и свободой. И командующий фронтом, за которого, не побоявшись гнева Верховного и мести наркома, вступился генерал Ермаков, тоже наверняка не узнает. Будет жить, дышать, любить, не зная, кому он этим всем обязан.

Ермаков первым нащупал досадный для немцев промах Бергера и в долгом ночном разговоре с Волковым и Семеновым перед их вылетом к партизанам просил собрать неопровержимые доказательства и поскорее доставить их в Москву, чтобы отмести все обвинения в измене от командующего и его боевых товарищей.

Антона весьма настораживал путь Слободы к фронту, а генерал, как опытный разведчик, зацепился за другое: Семен не узнавал на предъявленных ему фотографиях покойного переводчика Дмитрия Сушкова. Вроде бы ничего удивительного — прошло несколько лет, да и снимали Дмитрия Степановича в совершенно иной обстановке, а в камере смертников они встретились с Семеном оба избитые так, что лица превратились в кровавые маски, но… Почему оставшийся неизвестным лохматый Ефим, первым указав на переводчика, сообщил брошенному в камеру смертников Слободе, что это не кто иной, как Сушков, работавший у немцев и пользовавшийся долгое время их полным доверием и благорасположением? Откуда ему был известен переводчик и как он смог узнать его? Мало того, Сушков не был в семнадцатом году в Петрограде, а сразу приехал с фронта в Москву, где жила семья его приятеля по полку.

А сидевший в тюрьме СД «переводчик Сушков» рассказывал сокамерникам именно о Питере семнадцатого года, о выступлениях поэтессы Анны Ахматовой и концертах Шуберта. Значит, немцы знали, что Дмитрий Степанович — коренной петербуржец, но не выяснили, что с четырнадцатого года он больше не появлялся в родном городе. Плюс странный, просто удивительный побег Слободы, удачный выход к линии фронта, полученные им сведения, представляющие большую ценность для органов государственной безопасности и военной разведки.

Уже в Немеже Семенов и Волков пытались разузнать что-либо новое о Сушкове, Слободе и их сокамерниках, но никто ничего не мог сообщить о лохматом Ефиме. О других добыли хотя бы разрозненные сведения, о нем — нет! Собрали о переводчике все, что только могли, вплоть до мельчайших подробностей его поведения, одежды, манеры говорить, знания языков. И тут в одну из ночей, споря яростным шепотом с Семеновым и восстанавливая в памяти детали показаний Слободы, Антон убедил Павла в реальности казавшейся им невероятной версии генерала Ермакова — в камере смертников находился не Дмитрий Степанович Сушков! Там вместе с Семенов сидел некто другой, одетый так же, как переводчик, а может быть, даже и в его одежду, копировавший его хромоту и манеры поведения, но не сам Дмитрий Степанович!

Никто из заключенных лично не знал Сушкова, поэтому показать на человека, исполнявшего порученную ему роль, признав в нем бывшего переводчика, мог только второй немецкий агент. С помощью партизан и подпольщиков уже точно установлено — никто из обитателей камеры смертников ранее не встречался с Дмитрием Степановичем и не мог его опознать, кроме неизвестного Ефима, но тот как в воду канул — даже о его гибели у подпольщиков не имелось никаких сведений. Тайну знали только «черные» немцы из СД, засевшие в замке, ранее принадлежавшем польским магнатам под прикрытием госпиталя для асов из люфтваффе.

— А казнь во дворе тюрьмы? Семен сам видел, — недоверчиво напомнил тогда Павел Романович. — Сушкова казнили, был контрольный выстрел в затылок.

— Ну и что? — запальчиво возразил Антон. — Бергер пожертвовал своими людьми, вернее, людьми, подготовленными фон Бютцовым, для достижения большего правдоподобия и заодно для сохранения полной секретности проводимой операции. Зачем жалеть агентуру из местных?

Тогда-то у них и родилась дерзкая мысль об отыскании могилы переводчика и эксгумации, что и проделали в одну из ночей переодетые в немецкую форму Волков и доктор из фольксдойче. У захороненного «переводчика» ноги оказались целы, в то время как Сушков после лагеря на всю жизнь остался хромым. Врачи такие вещи определяют быстро.

Вместе с Павлом Романовичем Антон попытался детально восстановить ход событий, поставив себя на место оберфюрера и его ученика. Конечно, разведчики не могли тогда подробно знать все детали, но предугадали ходы СД очень верно.

Конрад фон Бютцов не зря появился в Немеже. При помощи местного начальника СС и полиции безопасности Лидена он дотошно и скрупулезно выискивал человека, связанного с подпольем и партизанской разведкой, имея намерение втянуть его в сложную систему интриг и дать через партизанское подполье советским органам безопасности страшную дезинформацию об измене в высшем воинском эшелоне, надеясь вызвать этим новую волну репрессий против командного состава воюющей Красной армии. Или хотя бы посеять недоверие и панику, заставить всех подозревать друг друга и не знать ни минуты покоя.

Вскоре в поле его зрения попал переводчик Сушков, и Конрад начал внимательно приглядываться к нему, расставляя для Дмитрия Степановича одну ловушку за другой, методично выявляя его связи, почтовые ящики, явки. Убедившись, что находится на верном пути и переводчик именно тот, кто ему нужен, Бютцов приблизил его к себе, что совпадало с планами партизан, уничтоживших прежнего переводчика штурмбанфюрера. И началась страшная игра с ничего не подозревавшим старым, больным, изломанным жизнью человеком.

Одновременно фон Бютцов лихорадочно искал «конверт» — того, кто сможет донести весть об измене до своих, и кому непременно должны поверить чекисты по ту сторону фронта. Искал, везде рассылая запросы и требуя скорее найти подходящего ему человека среди пленных, арестованных и случайно задержанных. Конрад торопился, Бергер подгонял, а оберфюрера «пришпоривали» в столице Третьего рейха.

Наконец в ответ на один из запросов сообщили о Слободе — бывшем пограничнике и партизане, совершившем несколько дерзких побегов из лагерей. Такой должен дойти, и ему наверняка поверят, просто обязаны поверить. Фон Бютцов радостно потирал руки: дело сдвинулось с мертвой точки.

Слободу перевели в тюрьму СД в Немеже, поместив в камеру смертников. Прилетел Бергер, уже запустивший дезинформацию по своим каналам за рубежом, переводчику Дмитрию Сушкову специально при выезде на охоту дали возможность «узнать» страшную тайну, затем условиться о внеочередной встрече с подпольщиками, а потом взяли по дороге на явку.

Вряд ли теперь удастся точно выяснить, где нашел свое последнее пристанище Дмитрий Степанович, а в камеру пришел под его именем немецкий агент, заранее подготовленный Бютцовым. Пришел и в соответствии с указанием своих хозяев рассказал об измене измученному Семену, не зная того, что ему самому уже уготована страшная участь жертвы — одной из многих в этой операции. Антон был полностью уверен, что и лохматого Ефима тоже ликвидировали, только в отличие от исполнявшего роль Сушкова немецкого агента, демонстративно казненного на глазах у всех во дворе тюрьмы, ликвидировали тайно.

В ту же ночь Лиден обрушился на подполье и в первую очередь на основную явку Сушкова. Видимо, хозяина явки Прокопа немцам не удалось взять живым, и тогда они умело инсценировали его гибель на минном поле. А сидевший с Семеном в камере немецкий агент дал адрес явки, на которой уже ждал сотрудник СД или предатель.

Слободе ловко устроили побег, воспользовавшись бомбежкой станции, и когда он вышел на связь с мнимым подпольщиком, повели по заранее подготовленному маршруту к фронту, чтобы исключить любые случайности и доставить «говорящее письмо» прямо в руки адресата. После прохождения Слободой определенных точек маршрута Бергер все уничтожал, расстреливая жителей и сжигая деревни, не оставляя ни одного свидетеля, которого можно было бы допросить разведчикам противника. Сожгли и более не нужную им явку в городе, оборудовав напротив нее стационарную точку наблюдения — мастерскую сапожника.

Наверняка Бергер и Бютцов разработали и другие, запасные варианты, на случай осечки со Слободой, но не пустили их в ход, убедившись, что все идет по плану. Потом начали ждать реакции советской разведки, вычислив неопытную парикмахершу Нину и готовясь дать через нее прибывшим с той сторона линии фронта подтверждение данных, якобы добытых погибшим Сушковым и переданных Семеном Слободой.

Рискнув выйти на связь с Ярославом Томашевичем, Семенов и Волков получили подлинник немецкого доклада об операции «Севильский цирюльник». Из города они выбрались, спрятавшись в «товаре» старого гробовщика Бронислава, сваленном на грузовик немецкого госпиталя.

— Как думаешь, почему они так назвали свою операцию? — читая немецкие документы, спросил их по возвращении Алексей Семенович Ермаков.

— Наверное, привлекла вниманием ария дона Базилио «Клевета» из оперы «Севильский цирюльник», — усмехнулся Антон. — Бергер и фон Бютцов — люди хорошо образованные и много знают.

Документы, взятые из рухнувшего в лесу немецкого самолета, подтвердили их догадки и уточнили некоторые, до того времени неясные, детали. Немцы посадили на станции снайпера, убившего напарника Слободы в тот момент, когда полыхнул заранее подготовленный пиротехниками вагон; на всякий случай взяли в плотное кольцо оцепления весь район, чтобы беглец не сумел бесследно исчезнуть, и специально приезжали в маленькую деревушку в момент встречи Семена с внешне похожим на Прокопа лжеподполыциком.

Все разрешилось, еще одно задание выполнено, но нет теперь генерала Ермакова, и Павел Семенов уезжает в действующую армию, как и сам Антон, уже получивший все проездные документы. Но самое главное — с командующего фронтом снято тяжкое обвинение в измене…

Волков сел, пододвинул поближе телефонный аппарат, сдул с него лохматую пыль, поднял трубку и набрал знакомый номер.

— Игорь Иванович?

— А… Это вы. Я уже знаю, — голос профессора пресекся. — Печально, все так печально.

— Я завтра уезжаю, хотел вот попрощаться с вами, пожелать всего доброго.

— Уезжаете, — вздохнул Игорь Иванович. — Каждое расставание — как маленькая смерть. Впрочем, простите, я не хотел. Может быть, заглянете хоть на минутку? Надо бы посидеть, помянуть Алексея Емельяновича.

— Хорошо, — подумав, согласился Антон. — Забегу. Только сначала заскочу к себе, а потом сразу к вам.

— Жду.

Порывшись в уже собранном вещевом мешке, Волков достал бутылку водки, пару банок консервов из пайка, рассовал все по карманам и вышел. Сейчас он зайдет в управление и позвонит на Урал, а потом — к Игорю Ивановичу.

* * *

Задумчиво перебирая пластинки, профессор морщился, как от зубной боли:

— Не то, все не то… Ага, пожалуй, вот: Вертинский на слова Гумилева «Мне приснилось, что сердце мое не болит».

Красивый трассирующий голос певца печально декламировал о сердце, висящем, как золотой колокольчик, на краю крыши китайской пагоды, и о нежной восточной девушке в алом шелковом платье, расшитом осами и драконами, слушающей звон сердца-колокольчика.

Стоя у патефона спиной к Антону, сидевшему за столом, Игорь Иванович тихо плакал, вытирая мокрые щеки узкой ладонью, и завернувшийся манжет застиранной рубашки открывал его сухую и тонкую руку, совершенно не тронутую загаром.

Полосы солнечного света лежали на паркете комнаты, перечеркнутом тенью рам, призрачными пластами проходил через лучи дым папиросы, золотились корешки книг в шкафах, стояла невыпитая водка в рюмках, тихо тикали часы на стене, мерно качая маятником и отсчитывая быстро бегущие секунды бытия, а Волкову вдруг вспомнилось, как он впервые шел в этот дом зимой, спрятав в кармане листок с колонками цифр вражеской радиограммы, не поддающейся расшифровке. Какими огромными были сугробы и как далеко казалось до прихода весны, до нового тепла! И вспомнился теперь уже давний разговор с профессором о тайнах великого времени и невозможности изменить его ход.

— Страшно, невозможно поверить, — вернувшись к столу, признался Игорь Иванович. — Уходят-то, как правило, самые лучшие, а кто остается?

— Мы с вами, — грустно улыбнулся Волков. — Значит, на нас теперь лежит ответственность за все.

— A-a, — залпом опрокинув в себя рюмку, отмахнулся профессор. — Это я здесь остаюсь, а вы уедете на фронт. Кстати, если не секрет, почему вдруг отправляетесь в действующую армию? Просились? Как мне показалось, вы совсем не строевой офицер, а, скажем так, специалист в другой области.

— Начальству видней.

— Ну да, конечно, ему всегда виднее, оно всегда все знает лучше прочих, — с горькой иронией откликнулся Игорь Иванович. — Военная тайна? Не хотите — не говорите, я не любопытный. Раз надо, так надо. Но берегите себя, голубчик, войны временны, а жизнь безгранична и постоянна. О чем это вы задумались? Не нравится Вертинский?

— Нет, почему же. Нравится, даже очень, а задумался потому, что, похоже, потерял сразу двух человек, а не одного.

Хозяин недоуменно уставился на гостя, наморщив лоб и беспомощно пытаясь улыбнуться задрожавшими губами — Господи, какое же еще несчастье приключилось? Отчего вокруг одни только беды, горести, трагедии и нет ничего светлого, радостного, способного согреть душу, вселить в нее новые надежды, просветлить затуманенные усталостью глаза?

— Что… еще кто-нибудь? — встревожено спросил он.

— Нет, — Антон крепко потер ладоням лицо, как будто в комнате гулял пронизывающий степной ветер в обнимку с крепким морозцем, и щеки быстро задубели без притока крови. — Нет, просто потерял, и теперь никак не могу найти.

— Ну, напугали, — подвинув стул, профессор опустился на него, — а я уж, грешным-то делом, подумал: не с супругой ли Алексея Емельяновича чего? Такая боль, такая утрата… Впрочем, с генералом мы все потеряли частицу себя.

— Девушка одна, вернее, моя жена, пропала, — объяснил Волков. — Мы познакомились, когда я был в командировке, далеко от Москвы. Потом уехал, а вернувшись дал телеграмму, но она пришла обратно с надписью: «Адресат выбыл». Зашел сегодня к себе на службу, позвонил туда, в тот город, а мне ответили, что она уехала в Москву. Выхлопотала себе пропуск и уехала. Она тоже москвичка, а там была в эвакуации.

— Замечательно, — хлопнул в ладони повеселевший Игорь Иванович. — Тут вы ее и найдете! С вашими возможностями, да не найти?! Не смешите, Антон Иванович, непременно отыщете дорогую пропажу!

— Я уже успел запросить адресное бюро. Ответ отрицательный, — уныло сообщил Антон. — Не числится.

— Значит, еще не успела прописаться. Вот увидите, все уладится, обязательно.

— Мне сказали, что у нее, вернее, у нас, ребенок будет, — потеряно улыбнулся Волков. — А уехала она больше месяца назад, вот в чем дело. Должна бы уже и прописаться, и на работу устроиться, но ее нигде нет.

— Почему это нет? — чуть не подпрыгнул профессор и нахохлился, как тощенький остроносый воробей. — Бросьте такое думать, слышите, бросьте. Я верю, что дурные мысли передаются на расстояние и ими можно причинить большой вред тем, кого мы любим. Не надо дурных мыслей, Антон Иванович, я вас умоляю, не надо! Найдется она, непременно найдется, вот увидите. Знаете, дайте-ка мне ее фамилию и адрес, где она раньше жила. Я схожу туда, все узнаю и напишу вам. Давайте, давайте, нечего раздумывать. Или не доверяете?

Антон продиктовал, с сомнением глядя, как Игорь Иванович черкает карандашом на каком-то клочке бумаги в клеточку — потеряет потом, или запихнет среди своих расчетов и формул, а спустя продолжительное время найдет и с искренним недоумением будет глядеть на записку, мучительно вспоминая: когда и по какому поводу она написана и что с ней связано?

Как часто мы все загораемся идеей помочь справиться с чужой бедой и болью, самонадеянно пытаемся развести ее руками, а когда не получается, вскорости остываем, да к тому же не ведаем, что своя беда на гряде и надо готовиться ее встречать, пошире отворяя ворота.

Сказать ему про Тониного отца или нет? Пожалуй, не стоит — не ровен час, после того, как не стало генерала Ермакова, вспомнят злые люди и про одинокого отшельника, корпеющего по ночам над тайнами времени, которые, вместе с иными тайнами мироздания, уже давно превзошли в своих работах и вождь пролетариев всего мира, и вождь трудящихся всей земли. Потому бесплодные потуги отшельника только вредны для трудового народа. Они уводят его от труда и борьбы с капиталом в область непознанных, почти чернокнижных теорий, не способных дать сиюминутной отдачи или еще больше прославить в веках имя вождя. А посему колдовские теории еще более вредны и опасны, как и их творец. Ату его, ату!

Но сам отшельник пока еще блажен и счастлив в своем неведении — ему не многое нужно: были бы постель, кусок хлеба, любимые книги, простой карандаш, клочок бумаги и тишина, которая так редка в мире, полном бушующих страстей, войн, смертей, политических интриг, любовных драм и бытовых трагедий.

«Мне приснилось, что сердце мое не болит», — такое действительно может только присниться. Это поэт, офицер, георгиевский кавалер подметил очень верно, поскольку у каждого человека, обладающего совестью и честью, обязательно болит сердце за ближних и за то, что делается вокруг. Неужели и этот кудесник-отшельник когда-нибудь не выдержит и, выплеснув при чужих боль своего сердца, разделит судьбы множества несчастных, пропадет в метельной круговерти Соловков или Нарыма, ляжет в вечную мерзлоту или провалится под лед?

Антон даже потряс головой, отгоняя от себя страшные видения, а профессор уже убрал записочку и поставил на патефон новую пластинку, предварительно аккуратно протерев ее бархоткой.

— Его любимая, — объяснил он, опуская на вертящийся черный диск блестящую иглу.

«В жизни все неверно и капризно, дни бегут, никто их не вернет», — с мягким акцентом запел Петр Лещенко.

«Пора, пожалуй, собираться, — подумал Волков. — Посидели, поговорили, помянули. Сейчас домой, позвоню еще раз Коле Козлову, попрошу его поискать Тоню, мою Тоню-Антонину, напишу письмо маме, проверю свои вещички, а утром — в эшелон и на запад».

— Спасибо за вечер, — он поднялся, расправляя складки гимнастерки под ремнем. — Берегите себя, Игорь Иванович. Надеюсь, еще приведется нам снова встретиться и опять посидеть, поговорить. Прощайте.

— Что вы! — всполошился хозяин. — Никогда не говорите так. Надо говорить: до свидания.

— Хорошо, — Антон слегка сжал его хрупкую кисть в своей сильной ладони и, поддавшись порыву, притянул к себе и обнял Игоря Ивановича, как совсем недавно, прощаясь, обнимал Павла Семеновича на перроне вокзала, около готового к отправлению эшелона. — До свидания!

— Уходите, — тоскливо констатировал профессор. — Все уходят и оставляют меня совсем одного… Так и не поговорили толком, не вспомнили многого. Не зря древние отмечали, что в разлуке три четверти ее тяжести берет себе остающийся и только одну yносит уходящий. Если бы вы знали, сколь тяжко одному!

— Я знаю, — тихо ответил Волков и, надев фуражку, пошел к дверям.

Хозяин как потерянный, тяжело переставляя ноги, поплелся за ним. Остановившись в дверях и безвольно опустив вдоль тела руки, он слушал шаги гостя на гулкой лестничной площадке.

Вот простучали каблуки его сапог мимо неработающего лифта, вот он уже спускается по лестнице, вот прошел через площадку этажом ниже.

Все глуше и дальше звук шагов, уходит в неизвестное и страшное человек, по всей вероятности, привыкший жить, скрываясь за чужим прошлым, все туже натягивается тонкая нить, связавшая их души в тот странный и памятный день ранней весны или поздней зимы, когда еще лежали на улицах сугробы, но в воздухе уже пахло клейкими тополиными почками от южного ветра, обещавшего скорый снеготал.

Как не хочется, чтобы эта нить оборвалась! Что ждет впереди этого человека, уезжающего, не успев отыскать любимую, потерявшего старшего друга и наставника, проводившего близкого товарища до теплушки уходящего на фронт эшелона? Что ждет его там, впереди, куда невозможно проникнуть даже мысленным взором, поскольку не разгаданы тайны великого и непознанного времени?..

Вот четко прозвучали усиленные эхом пустой лестничной площадки шаги внизу и хлопнула дверь подъезда.

Все, оборвалась нить. И отчего-то стало больно сердцу…

* * *

Из приказа Верховного Главнокомандующего

24 июля 1943 года

ГЕНЕРАЛУ АРМИИ тов. РОКОССОВСКОМУ

ГЕНЕРАЛУ АРМИИ тов. ВАТУТИНУ

ГЕНЕРАЛ-ПОЛКОВНИКУ тов. ПОПОВУ

Вчера, 23 июля, успешными действиям наших войск окончательно ликвидировано июльское немецкое наступление из районов южнее Орла и севернее Белгорода в сторону Курска.

С утра 5 июля немецко-фашистские войска крупными силами танков и пехоты, при поддержке многочисленной авиации, перешли в наступление на Орловско-Курском и Белогородско-Курском направлениях.

Немцы бросили в наступление против наших войск свои главные силы, сосредоточенные в районах Орла и Белгорода…

Сосредоточив эти силы на узких участках фронта, немецкое командование рассчитывало концентрированными ударами с севера и юга в общем направлении на Курск прорвать вашу оборону, скрутить и уничтожить наши войска, расположенные по дуге Курского выступа.

Это новое немецкое выступление не застало наши войска врасплох. Они были готовы не только к отражению наступления немцев, но и к нанесению мощных контрударов…

Проведенные бои по ликвидации немецкого наступления показали высокую боевую выучку наших войск, непревзойденные образцы упорства, стойкости и геройства бойцов и командиров всех родов войск, в том числе артиллеристов и минометчиков, танкистов и летчиков.

Таким образом, немецкий план летнего наступления нужно считать полностью провалившимся.

Тем самым разоблачена легенда о том, что немцы летом в наступлении всегда одерживают успехи, а советские войска вынуждены будто бы находиться в отступлении…

За время боев с 5 по 23 июля противник понес следующие потери: убито солдат и офицеров более 70 000, подбито и уничтожено танков 2900, самоходных орудий 195, орудий полевых 844, уничтожено самолетов 1392 и автомашин свыше 5000…

Верховный Главнокомандующий

Маршал Советского Союза

И.Сталин

Content

Василий Веденеев
Дорога без следов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог Дело и слово