Дмитрий Воденников

Обещание

«РЕПЕЙНИК»

* * *

О кто бы мог еще глядеть

такими бедными овечьими глазами

на это прорастающее пламя,

на пастуха, идущего стеречь,

на гобелен с овечками и небесами.

Течь в голове у голубой овцы,

а волк не видит синий и зеленый,

но за версту он чует сладкий, красный,

ведь у овцы не только огурцы,

не только синий василек беззлобный —

есть у овцы под маской и внутри

сладко-бордовый помидор огромный.

Она глотает воздух, воду, луг,

и в животе они лежат слоями,

но адское не потухает пламя,

и вот, как беженка, овца глядит вокруг

и видит пастуха, лазоревых подруг.

Что делать ей? Со лживыми глазами

она их лижет мукою своей

и слизывает, словно карамель.

Ах, тварь какая! Нет, она не тварь.

Она растет, как праздничная сдоба,

она, пушистая, вдруг зацветает вербой,

в ее глазах безумие, не злоба.

Хотела быть прозрачной и смиренной,

но не хотела: красной и съедобной,

и ты ее за это не ударь.

Она к тому ж не ест уже, не пьет,

зато чадит вокруг себя миазмы,

и первой тут зазеленела травка.

Но что же делать? – Рядом волк цветет,

он – жук навозный, он ревнив, как шавка,

он красные не забывает язвы —

она очнется – он ее сожрет.

* * *

Ах, жадный, жаркий грех, как лев, меня терзает.

О! матушка! как моль, мою он скушал шубку,

а нынче вот что, кулинар, удумал:

он мой живот лепной, как пирожок изюмом,

безумьем медленным и сладким набивает

и утрамбовывает пальцем не на шутку.

О матушка! где матушка моя?

Отец мне говорит: «Данила, собирайся,

поедем на базар, там льва степного возят,

он жаркий, жадный лев, его глаза сверкают», —

я знаю, папа, как они сверкают, —

я вытрясаю кофту в огороде:

вся кофта съедена, как мех весной у зайца,

я сам как заяц в сладком половодье.

О матушка! где матушка моя?

А ночью слышу я, зовут меня: «Данила,

ни меда, ни изюма мне не жалко,

зачем ты льва прогнал и моль убил, Данила?» —

так источается густой, горячий голос.

Я отвечаю: «Мне совсем не жарко,

я пирожок твой с яблочным повидлом».

А утром говорит отец: «Пойдем в Макдоналдс».

О матушка! где матушка моя?

Намедни сон сошел: солдат рогатых рота,

и льва свирепого из клетки выпускают,

он приближается рычащими прыжками,

он будто в классики зловещие играет,

но чудеса! – он, как теленок, кроток:

он тычется в меня, я пасть его толкаю

смешными, беззащитными руками,

глаза его как желтые цветочки,

и ослепляет огненная грива.

Но глухо матушка кричит из мягкой бочки:

«Скорей проснись, очнись скорей, Данила».

И я с откусанным мизинцем просыпаюсь.

* * *

Ты не забудь меня, козел рогатый,

а то кусал, терзал, осою жалил

и вдруг исчез, исчадье басурманье, —

теперь я даже в шашки не играю,

мне только снятся грубые солдаты

да львы пузатые – и я во сне рыжею.

Но кадыки их, твердые как камни,

и темно-пышные смеющиеся шеи —

я это видел все уже когда-то.

Засим оставь меня, лукавая Аксинья,

и ты оставь, прекрасная Анисья,

чего ищу в апреле этом синем,

зачем рассыпал я цыплячий бисер,

какую муку алчу я – не знаю.

Мне только снится: я бегу по пашне

и, как весенняя лисица, лаю.

Ни видик мне не нужен ваш, ни «Сникерс»,

ни шахматы мне не нужны, ни шашки,

а нужно мне опять тебя увидеть.

Я говорю: опять тебя увидеть,

а сам бегу в чумном, охряном мехе —

от смеха у солдат блестят доспехи,

они на жар и жало не в обиде.

Но есть один средь них – глаза как незабудки,

а сам он как дитя в зверином легионе,

и жилка синяя стучит на впалой грудке,

он тоже жаленный (я это сразу понял).

Он смотрит на меня и говорит, что видит:

Тебе к лицу хвост этот длинный, лисий,

но – говорит – зачем сюда летаешь?

Смотрел бы лучше разноцветный видик,

кусал бы лучше многовкусный «Сникерс»,

играл бы в шашки, шахматы. И, знаешь,

такая мука здесь. Вернись к Анисье.

А мне – он говорит – в апреле этом синем

невмочь без львов и без холмов набухлых,

но и без крыл невмочь, сверкающих как бритвы;

когда-то был я центром этой битвы,

и вдруг меня оставили как куклу.

Теперь я здесь. Я не вернусь к Аксинье.

«А ты живи», – сказал и к льву уходит, слабый;

а я лисицею бегу по черной пашне,

и синяя во мне стрекочет жилка,

я тоже не вернусь, во мне синеет жало,

я вижу: лев его терзает пылко,

лев с ним заводит бешеные шашни,

залить змею поможет только пытка.

Я это все уже увидел раньше.

* * *

Сам себе я ад и рай, и волк, и заяц черный.

Не пестро ли этим синим глазкам?

Не пестро – он говорит – не больно,

не больно – скромный говорит – и не думай.

Сам же вертится, как черт белокурый,

так и я вертелся, когда под Пасху

поселиться во мне пришли лисица,

петух и кот, кот и петух, кот и лисица.

Уж и гнули они меня, и лапами били сухими,

но зато теперь никто меня не покинет.

Ни петух, ни кот, ни заяц, ни волк нетленный,

ни петух, ни кот, ни лиса Андревна.

Ах, ты лисонька-лиса, блядская морда,

ах, ты петушок, пидерас, веселая тушка,

ах, ты волк-щелкун, ах ты заяц ушлый,

ах, ты кот-певун, дюже умный, гордый —

были вы мне женою, сестрою и мужем.

Ой ли, ай ли! – пошел я кофий пить в своем безумье,

и вдруг котофей Гога исчез, загордясь грудью,

и зачем он, приблуда, исчез, или умер совсем – не знаю,

но кота такого уже у меня не будет.

Но зато остались у меня лиса да петел,

волк да заяц, заяц да волк, лиса да Петя.

Ах, ты лисонька лиса, блядская морда,

ах, ты петушок, орун, веселая тушка,

ах, ты волк, щелкун, ах, ты заяц – пушная торба,

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

были вы мне женою, сыном и мужем.

Эх да ух! Поймали лису бабы,

любо, люто их глазу сверкала шкурка,

уж любили они ее нежно, лупили слабо.

Хороша получилась у бабы одной шубка.

Но зато остались у меня петел Петя,

волк да заяц, заяц да волк, волк да петел.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ах, ты петушок Петрович, веселая тушка,

ах, ты волк, горечь моя, ах, ты заяц черный,

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

были вы мне женой и мужем.

Мама, мама! поймали фашисты Петю,

оторвали хвост его многоцветный, угрюмый гребень

(я глядел, убогий, тогда в бинокль),

а в апреле кто там сидит на небе,

если так отобрали, убили коку.

Но зато остались у меня волк да заяц,

волк да заяц, заяц да волк, волк да заяц.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ах, ты волк последний, ах, ты заяц последний

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

были вы мне кем-то и кем-то.

Скоро, скоро придут и за мной и возьмут руку,

и возьмут ногу мою, и возьмут губы,

даже синие глазки твои у меня отнимут,

все возьмут – только волчью и заячью муку

не отнять им, ибо терпеть убыль,

а они не хотят ни терпеть, ни гибнуть.

Ибо скоро конец голубой и быстрый,

ультракрасный и медленный, будто карри,

будет волк рычать, будет заяц биться,

будет масло пускать золотые искры,

будут ждать меня многоумные твари,

будут плавать в уме, как в лазури, лица:

кот и петух, петух и лисица.

* * *

Было горло красненьким, голодным, прогорклым,

горькое, как масло, слепое, жадное горло —

жалким и жадным горлышко, как рыбешка, было,

всех проглотила жадная жалкая рыба.

А ты беги отсюда, вон пошел, скотина,

хватай за жабры и бросай, как палку.

Но уже не рыба – слышишь, не голос и запах рыбный,

а змея цветущая, голод ее жалкий.

Уж и вьется уж, всех сожрал, мокрый:

нет у него теперь ни снохи, ни свекрови, ни свекра.

Грабли взял – опоздал: не жало и жабры,

а глядит на тебя несчастная морда жабы.

«Ам», – сказала жаба и съела тебя. Странно,

почему она плачет жемчужно и с тоски зеленей лука,

почему она плачет жемчужно и ломает зеленые руки:

нет у жабы ни брата, ни мамы,

ни любимого, ни любимой – всех она съела, сука.

Всех она заманила в свое горькое, горькое горло,

в рыбку свою, в свою змеиную трубку

и свистит теперь дудкой, и ей отвечает гулко,

как в органе, то одно, то другое горло.

А твой звук – самый нежный, самый высокий,

лежи без муки, пой высоко – будет

плакать тебе: скоро жаба разбрызжет дольки,

полетят, как ракета, ноги ее и руки,

полетят, как ракета, руки ее и ноги,

выйдешь ты из нее, выйдут другие люди.

«Май, – скажут, – ай; май, куличи да пасхи,

победили мы суку эту, рыбу, змею, жабу,

будем лапками в лапту играть; царские примерять глазки».

А у меня горло болит: жалко жабу.

Взял я мертвое горло, склизкую трубку в тряпку

(тошнило меня, тряпкою взял, боялся),

вырыл ямку и горло укрыл в грядку:

спи спокойно, недолго уже осталось.

Третий день молчу, глотку покрыла корка,

болит, болит, братец, у братца твоего горло.

* * *

Май – под каждым кустиком рай.

Куст крыжовника без листьев,

в нем человек без штанов

Зачем вы убили Савву моего, Савву?

Зачем вы убили Лилю, мою Лилю?

А меня не убили – спрятался я на славу,

зря крыжовника куст бил меня острым бивнем,

зря изодрал, истерзал и сорвал джинсы,

зря кровоточил и зря, как с холерой, бился.

Да и то сказать: не ошибся, серый:

быхъ наводкой я и быхъ холерой.

Так зачем о том забыл ты, йогурт знатный,

стал ревнив, как бык, и все глядит в оба.

Не волнуйся – вот они горят, эти пятна,

вот она дрожит в листве, шкура-глобус.

Только – ой как – все внутри изгрызла крыса.

Ты не зря меня сначала бил и тискал.

Куст начинает зарастать листочками

Слышишь, слышишь ты? как воют рудокопы,

твари-диггеры во мне бегут и лают.

Зря ты запер двери, запер окна.

О! горбатые их робы – только кокон,

и ползут уже они, снуют, шныряют —

длинные и голые терьеры.

Был ты огненным со мной и был ты верным.

Будь ты проклят.

Ибо голый пленник я теперь в колючих ягодах,

даже ангелы лететь ко мне боятся.

Ты ж ощерился, как зверь, судебный ябеда.

Ну а твари бегают во мне и матерятся,

словно сливу исчервили, морды.

То-то крысы, то-то черти рады.

Был я патокой и был я медом.

Буду ядом.

Так убей меня, убей меня, как Савву,

так распни меня, разрежь меня, как Лилю,

ибо слабый я – и вот пылаю язвой,

сам себя изъем, спалю и сам погибну,

ибо ад в душе такой, как сад в заду у негра.

Кто из нас с тобой затлеет первым?

Человека уже не видно за листьями,

как вдруг куст вспыхивает изнутри

Сколько пламени и сколько дыма, дыма!

Твари по тебе бегут, как юнги,

уплывает наш с тобой кораблик.

Кличут – слышу – Савва с Лилей: Дима.

Слышу: куст кричит, его лупцуют сабли,

и скворчат его грибные руки.

Огонь объемлет куст окончательно

Голос из пламени:

Господи, за все тебе спасибо.

Твари нет смиреннее меня.

Ты гори, догорай, моя купина.

Скоро догорю с тобой и я.

РЕПЕЙНИК

Посвящается

Исааку, Аврааму и Сарре

1

Вот репейник мятный.

Какое ему дело,

что под ним спит золотое мое тело?

Он, нарядный, мохнатый,

наелся мной и напился,

я лежу под ним в очках и горячих джинсах.

Но, живее меня и меня короче,

он меня не хотел и хотеть не хочет.

Ты же: почки, почки сбереги мои, мати.

Я не так, отче,

не так хотел умирати.

2

Мне репейник – бог. У меня, кроме

этих комьев и кожи, нету ни братца,

ни семьи, ни царевны, ни государства.

Так зачем ты ходишь, зачем ты молишь?

Это царство дешевле и слаще «Марса»,

больше боли.

3

Урожай не богаче тебя, курвы.

Ум поспел мой зеленый, поспел утлый,

и давно ослепли мои глазницы.

Мне отныне не бриться – а только сниться.

Бог мой скудный, осенний, пурпурогубый,

я тебя не хотел и хотеть не буду.

4

И не горб это вовсе, а твой лопушник,

Arctium minus – и жечь не надо,

лучше спрячь мои пятки, веселые ушки.

Я лежу под ним золотой, твердозадый,

как рассада, ушедшая мимо сада, —

мертвый, душный.

5

Жил да был у меня когда-то барашек,

не было барашка в мире краше,

он играл со мной, звенел кудельками,

только стал я лучше, стал я старше

(говорит, а сам глядит на жирный камень).

Знаешь: ты отдай за меня барашка,

что-то стало мне с барашком этим страшно.

БИТВА ПОСТА И МЯСОЕДА НА ШЕСТИ САЛФЕТКАХ

Салфетка 1

Зима войну ведет с огромным пирогом

и ножик точит, и угря зовет.

Но я-то знаю: угорь нас убьет —

он только с виду скромен и копчен.

Я ничего тебе не дам иметь:

кто смеет есть, тот не умеет еть.

Салфетка 2

У мясоеда нет ни рук, ни ног.

Он животом натрет тебе мозоль.

Тебя он хочет, черный пирожок.

О! темноротый, бедный мой!

Съешь меня сам, не беги крупяных утех,

или ты псих ненормальный, совсем больной?

Почему ты решил, что ты лучше всех?

Салфетка 3

Пирожок говорит: из-за чьих третей

сражался сыр – не для этих ли сук?

Хочешь ешь меня, хочешь пей,

только нагони побольше мух.

Что-то крылышки, Франциск, мои болят.

Мне нравится, когда меня едят.

Салфетка 4

А колбасы твои все равно писухи,

крутят мордой, но страшно гореть в жаровне.

Нет, уж лучше в рот, чем такие муки.

Нарисуй-ка мне, Брейгель, скоромные брюки.

Или, может, тебе вензеля на горле

надоели, индейка моя золотая.

От угря, пирожок, соловьев не бывает.

Но и ты мне давно не родня, не ровня.

Салфетка 5

Ай, не бей меня, не бей по башке кареткой,

это, папинька, говно, а не держава.

Шла бы ты, родная, под сурепку.

Только, блин, скажи: Отчего у фрау

зубки такие, такая репа?

зубки такие, такие раны?

А поет горячо, дорогим сопрано.

Салфетка 6

Вот и сыр, гугенот, говорил, засыхая:

Разве это Бозио поет, рожа

больно мерзкая, не понять даже,

сколько ручек у нее, страшных ножек.

Тоже мне нашлась, е-мое, Пасифая.

Я от полозней таких не умираю.

Что-то я тебя не понял, папаша.

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ НЕМЕЦКОЙ ПРИНЦЕССЫ СОФИИ ФЕДЕРИКИ АВГУСТЫ

О, матушка-императрица!

нет никакой возможности остаться.

Как мухи мрут, как вошки мрут арийцы.

Чем русские тебе не пара, цаца?

Но Васеньке нет силы наклониться.

Ну не с империей же, Васенька, стесняться.

О, бедный желтый мой императрикс.

Судьба, как лекарь, смотрит нерадиво,

а ты, напичкана полком, как черносливом,

сама ж белеса, будто сардоникс.

Но никому из них ее не хватит славы,

чтобы накрыть, как пирогом, собой.

Она огромна так, что ничего не видно.

И как не стыдно, муттер, быть двуглавой,

когда ему довольно и одной?

А рок весной, как карамелька, слаще:

ее сосешь, а он тебя не любит.

Но дни бывают, чем слюда, прозрачней

и где прозрачней, тем быстрее губят.

Ведь сколько их лежит – под нами – мертвецов,

как палочки, с скрещенными руками,

наверное, они подобны ледникам.

Но кто ее потопчет башмаками?

И можно ли вообще стране топтать лицо,

когда ты не был меж ее ногами.

О, бедный желтый мой императрикс.

О, матушка-императрица,

нет никакой возможности вернуться

теперь сама, соленая, борись,

Но Васенька так хочет обернуться,

как будто можно прахом насладиться.

Прах убивает нас, как василиск.

* * *

Как страшно, Поля Х., любовниками быть.

Они, убитые, оттуда ручки тянут:

им невозможно больше рядом спать

(мы что? солдатики, чтоб без имен лежать?).

А я, как гражданин, и спать сюда не лягу.

Любовники, они всегда конкретны и тихи.

Они, конечно, благодарны были,

когда их, легких и пустых, отрыли.

Попробуй их теперь обратно запихни.

Она в земле уже, но вы ее ебли

(когда-нибудь и этак я исчезну),

но, если вас фалангой поскоблить,

вы сами крошечны, кромешны и безвредны

(не лучше ль, впрочем, их совсем убить?).

Так жалко он ей шею целовал,

как будто только для себя растил,

а стал, как холодец, и сунул под кровать.

Но кто еще тебя укусит, как вампир,

кого ты папой сможешь называть?

Между опущенными – ну какая страсть!

Ах, Поля Х., а ты хотела скрасть

меня, как куклу, и другим белком набить.

Как на убийство мы идем в кровать,

и можно ль после рядом с трупом спать?

Не я, а он хотел тебя любить.

МИСТИЧЕСКИЕ ЛЮБОВНИКИ

1

Они лежат здесь: Вова, Галя, Соня, Дима

(я их всегда имею по порядку) —

так шатки жизни их, так розовеют спинки —

но это лучше, чем зашить в подкладку.

Они, забытые, всегда немного жалки.

2

Не бойся, и они меня не пожалеют

(а мог ли Павел сам себя бояться,

и нужно ли своих любовников бежать).

Со мной, как со страной, ни пить нельзя, ни спать,

но может ли страна царапать и кусаться,

когда ее приходят убивать?

Приписка:

но ты за брючину взяла, а он – за шею,

и спрятали за шкаф и под кровать.

3

Их слишком много бродит в голове,

но это не они, точнее не вполне.

Когда-нибудь они меня задушат

(они всегда, ужасные, с душком),

их теплые, их маленькие души

в такие ночи – бух, бабах, как гром.

4

Они, как мелкие, всегда вдвоем, втроем,

иначе как под кожу заберутся

(а вдруг мы, как в шкатулке, им противны,

и, сверху наблюдая наши спинки,

они уж лучше друг над дружкой надсмеются,

такой устроят, знаешь ли, содом).

5

Но если, Поля, все они меня оставят,

какой я буду легкий и прозрачный,

и можно всех во мне растлить или убить.

Так как же быть с любовницей иначе,

чем их судьбой себе живот набить?

6

Вот мой стишок вертится, как волчок,

их, шатких, жутких их цепляя на крючок

(а если он шиповником ветвится

иль будто тесто толстое растет).

Придет любовник, схватит за бочок:

Попробуй сам теперь собою насладиться.

Октябрь – 31 декабря 1995 г.

ТРАМВАЙ И ДРУГИЕ

* * *

Не страсть страшна, небытие – кошмар.

Мне стыдно, Айзенберг, самим собою быть.

Вот эту кофту мне подельник постирал,

а мог бы тоже, между прочим, жить.

Я быть собою больше не могу:

отдай мне этот воробьиный рай,

трамвай в Сокольниках, мой детский ад отдай

(а если не отдашь – то украду).

Я сам – где одуванчики присели,

где школьники меня хотят убить —

учитывая эту зелень, зелень,

я столько раз был лучше и честнее,

а столько раз счастливей мог бы быть.

Но вот теперь – за май и шарик голубой,

что крутится, вертится, словно больной,

за эту роскошную, пылкую, свежую пыль,

за то, что я никого не любил,

за то, что баб Тату и маму топчу —

я никому ничего не прощу.

Я все наврал – я только хуже был,

и то, что шариком игрался голубым,

и парк Сокольники, и Яузу мою,

которую боюсь, а не люблю, —

не пощади и мне не отдавай

(весь этот воробьиный, страшный рай).

Но пощади – кого-нибудь из них,

таких доверчивых, желанных, заводных.

Но видишь ли, взамен такой растрате

я мало что могу тебе отдати.

Не дай взамен – жить в сумасшедшем доме,

не напиши тюрьмы мне на ладони.

Я очень славы и любви хочу.

Так пусть не будет славы и любви,

а только одуванчики в крови.

О Господи, когда ж я отцвету,

когда я в свитере взбесившемся увяну —

так неужель и впрямь я лучше стану,

как воробей смирившийся в грозу?

Но если – кто-нибудь – всю эту ложь разрушит,

и жизнь полезет, как она была

(как ночью лезут перья из подушек),

каким же легким и дырявым стану я,

каким раздавленным, огромным, безоружным.

1996

* * *

Евгению Ш., Соколову, Кукулину

и другим моим друзьям

Куда ты, Жень, она же нас глотает,

как леденцы, но ей нельзя наесться.

(Гляди, любовниками станем в животе.)

Так много стало у меня пупков и сердца,

что, как цветочками, я сыплюсь в темноте.

Я так умею воздухом дышать,

как уж никто из них дышать не может.

Ты это прочитай, как водится, прохожий,

у самого себя на шарфе прочитай.

Когда ж меня в моем пальто положат —

вот будет рай, подкладочный мой рай.

Я не хочу, чтоб от меня осталось

каких-то триста грамм весенней пыли.

Так для чего друзья меня хвалили,

а улица Стромынкой называлась?

Из-за того, что сам их пылью мог дышать,

а после на ходу сырые цацки рвать —

ботинкам розовым и тем со мною тесно.

Я бил, я лгал, я сам себя любил

(с детсада жил в крови ужасный синий пыл),

но даже здесь мне больше нету места.

Я не хочу в Сокольниках лежать.

Где пустоцветное мое гуляет детство,

меня, как воробья в слюде, не отыскать.

Но вот когда и впрямь я обветшаю —

искусанный, цветной, – то кто же, кто же

посмеет быть, кем был и смею я?

За этот ад – матерчатый, подкожный —

хоть кто-нибудь из вас – прости, прости меня.

ПРИГЛАШЕНИЕ К ПУТЕШЕСТВИЮ

Не может быть, чтоб ты такой была:

лгала, жила, под тополем ходила,

весь сахар съела, папу не любила

(теперь – и как зовут меня – забыла),

зато, как молодая, умерла.

Но если вдруг – все про меня узнала?

(хотя чего там – углядеть в могиле –

да и вообще: все про могилы лгут,

то, что в пальто, не может сыпать пылью,

ботинки ноги мертвому не жмут).

Баранов, Долин, я, Шагабутдинов,

когда мы все когда-нибудь умрем,

давайте соберемся и поедем,

мои товарищи, ужасные соседи

(но только если всех туда возьмем) —

в трамвайчике веселом, голубом.

Сперва помедленней, потом быстрей, быстрей

(о мой трамвай, мой вечный Холидэй) —

и мимо школы, булочной, детсада —

трамвай, которого мне очень надо —

трамвай, медведь, голубка, воробей.

Уж я-то думал, я не упаду,

но падаю, краснея на лету,

в густой трамвай, который всех страшнее

(но зелень пусть бежит еще быстрее,

она от туч сиреневых в цвету,

она от жалости еще темнее) —

и мимо праздника и мимо Холидэя

(теперь о нем и думать не могу)

летит трамвай, свалившийся во тьму.

Хотя б меня спаси, я лучше быть хочу

(но почему я так не закричу?),

а впереди – уже Преображенка.

Я жить смогу, я смерти не терплю,

зачем же мне лететь в цветную тьму

с товарищами разного оттенка,

которых я не знал и не люблю.

Но мимо магазина, мимо центра

летит трамвай, вспорхнувший в пустоту.

Так неужель и ты такой была:

звала меня и трусостью поила,

всех предавала, всех подруг сгубила,

но, как и я, краснея, умерла.

Но если так, но если может быть

(а так со мной не могут пошутить),

моих любовников обратно мне верни

(они игрушечные, но они мои, мои!)

и через зелень, пыльную опять

(раз этих книжек мне не написать), —

с ВДНХ – подбрось над головой —

трамвай мой страшный, красный, голубой...

Май, конец июля – 2 августа 96

ТРАМВАЙ

Баранов, Долин, я, Шагабутдинов,

когда мы все когда-нибудь умрем —

мы это не узнаем, не поймем

(ведь умирать так стыдно, так обидно),

зато как зайчики, ужасные соседи

мы на трамвае золотом поедем.

Сперва помедленней, потом быстрей, быстрей

(о мой трамвай, мой вечный Холидэй) —

и мимо школы, булочной, детсада —

трамвай, которого мне очень надо —

трамвай, медведь, голубка, воробей.

Уж я-то думал, я не упаду,

но падаю, краснея на лету,

в густой трамвай, который всех страшнее,

а он, как спичка, чиркнув на мосту

несется, заведенный в пустоту

(куда и заглянуть теперь не смею),

с конфеткой красной, потной на борту.

Но вот еще, что я еще хочу

(хоть это никогда не закричу) —

а позади уже бежит Стромынка:

обидно мне, что, падая во тьму,

я ничего с собою не возьму —

ни синяка, ни сдобы, ни ботинка,

ни Знаменку, ни рынок, ни Москву.

А я люблю Москву – и вот, шадабиду,

я прямо с Пушки в небеса уйду,

с ВДНХ помашет мне Масловский.

Но мой трамвай, он выше всех летит,

а мне все жаль товарищей моих,

и воробьих, и воробьев московских.

Ах, если бы и мне ты тоже мог бы дать

на час – музеи все, все шарики отдать,

все праздники, всех белых медведей —

все, что бывает у других людей

и что в один стишок не затолкать

(ведь даже мне всей правды не сказать), —

тогда, ах если бы (иначе я боюсь),

тогда Барановым и Долиным клянусь:

что без музеев (из последних сил

я в них всегда, как сирота, ходил),

без этих шариков, которые всегда

от нас не улетали никуда —

без них без всех – я упаду во тьму

и никого с собой – не утяну.

Конец июля – 20 октября 96

* * *

Даниле Давыдову

Мне стыдно оттого, что я родился

кричащий, красный, с ужасом – в крови.

Но так меня родители любили,

так вдоволь молоком меня кормили,

и так я этим молоком напился,

что нету мне ни смерти, ни любви.

С тех самых пор мне стало жить легко

(как только теплое я выпил молоко),

ведь ничего со мною не бывает:

другие носят длинные пальто

(мое несбывшееся, легкое мое),

совсем другие в классики играют,

совсем других лелеют и крадут

и даже в землю стылую кладут.

Все это так, но мне немножко жаль,

что не даны мне счастье и печаль,

но если мне удача выпадает,

и с самого утра летит крупа,

и молоко, кипя или звеня,

во мне, морозное и свежее, играет —

тогда мне нравится, что старость наступает,

хоть нет ни старости, ни страсти для меня.

* * *

Когда бы я как Тютчев жил на свете

и был бы гениальней всех и злей —

о! как бы я летел, держа в кармане

Стромынку, Винстон, кукиш и репей.

О, как бы я берег своих последних

друзей, врагов, старушек, мертвецов

(они б с чужими разными глазами

лежали бы плашмя в моем кармане),

дома, трамваи, тушки воробьев.

А если б все они мне надоели,

я б вывернул карманы, и тогда

они б вертелись в воздухе, летели:

все книжки, все варьянты стихтворений,

которые родиться не успели

(но даже их не пожалею я).

Но почему ж тогда себя так жалко-жалко

и стыдно, что при всех, средь бела дня,

однажды над Стромынкой и над парком,

как воробья, репейник и скакалку,

Ты из кармана вытряхнешь – меня.

ВЕСЬ 1997

Сломай стишок, увидишь ты внутри,

как мало общего у них у всех с людьми

1

Когда я не сошел с ума,

а только в чувстве повредился

(ты это поняла сама,

когда подходишь близко-близко),

я научился быть счастливым,

глядеть на воздух и деревья,

но вдруг ужасно испугался:

а вдруг мне никогда не будет

ни тридцать лет, ни двадцать девять.

май 1997

2

Мне так хотелось, чтоб меня

вы прокатили на машине:

об этом Кальсина просил,

и даже Львовского просил —

не потому, что денег жалко

(хотя, конечно, очень жалко),

а потому, что нету сил.

Я никого из них не извиняю.

3

Я – это очень, очень просто:

немного тщеславья, немного терпенья

плюс тела бедного кулек,

который я тащу через года,

как будто что-то ценное таскаю

(ведь даже я подвержен тленью).

Я этого не понимаю.

4

Мне нравятся стихи, когда они летят,

но до чего ж они со мной не схожи:

я так хочу в их белоснежный сад,

они ж над «Бабушкинской» маются, кричат,

голодные, как стая ворончат, –

в них слишком много черноты и дрожи.

Нет, правда, что меня никто не обижает:

ни шеф, ни Ольга, ни стишки

(хотя, когда бегут вперегонки,

ведь сами же себе они мешают,

друг друга душат, исправляют, жмут,

когда-нибудь они меня сожрут).

Я этого стихам не разрешаю.

Прим. Еще мне нравятся стихи Елены Шварц

(одной китайской поэтессы),

они, наверно, на нее похожи

(хоть иногда, мне кажется, не очень).

Но и без них я тоже проживу.

5

И последнее. Зная, что никто из пишущих

о себе не может избежать пошлости, я

готов признать, что пока моя жизнь

складывалась благополучно, и все же —

Не страшно, Господи, стареть,

хоть мне сперва противно было

(а что, приятно одному лежать

комочком в собственном стихотворенье?):

все восхищались? все меня жалели?

Все – Димочкой хотели называть?

октябрь 1997

ВЕСЬ 1998

Нет, никогда не стану я

до самой старости дитя.

1

Мне 30 лет,

а все во мне болит

(одно животное мне эти жилы тянет:

то возится во мне,

то просто спит,

а то возьмет – и так меня ударит,

что даже кровь из десен побежит).

2

Никого бы не хотел обижать – потому что обижать людей нельзя – но так получилось, что в один журнал я пообещал стихотворение, которое уже напечатал дважды.

Нехорошо получилось.

Очень жаль.

Еще мне жаль мою статью

(она убогая была,

ее не приняли в журнале) —

а в ней ведь тоже плыла синева,

лежали мысли целыми кусками,

и гордость там и сям чернела, как земля.

3

Теперь, надеюсь, вам понятно почему

я так влюбленных не люблю:

и не за то, что некрасивы

(как раз-то это мне приятно),

и не за то, что будут изменять,

и даже не за то, что скоро разбегутся,

а после лягут в разные могилы

(все это тоже можно пережить) —

но мне, зачем мне знать,

что между вами было,

когда я сам еще

могу желанным быть.

4

Вообще-то я чужого не беру,

но я хотел бы новую судьбу,

но с тем условьем,

чтоб понамешали

в меня побольше снега и тепла

и чтоб там тоже лыжники бежали,

под шапками огромными дыша.

Так безобразно я пишу,

что даже сам не понимаю,

как это все однообразно.

Но если правильно сложить

в один мешок стихотворенья

все эти..............................,

все сгустки света и тепла,

охапки боли и стыда —

вот было бы стихотворенье.

5

Поэтому-то мне теперь и не вполне понятно, чего я так взбесился этой весной, когда, услышав первый вариант этого стихотворения, мне сказали, что у меня появились замашки эстрадного симулякра, видимо думая меня этим упрекнуть.

А я и щас

хотел бы изменить

один любимый мой видеоклип,

где Пугачева обо мне поет,

но только так,

чтоб за спиной моей стояли

(желательно в красивых пиджаках)

не эти мальчики

и Гарик Сукачев

(они мне ничего не обещали),

а вы – которые меня читали:

Ахметьев, Гуголев, Малинин, самолет.

6

Итак, прожив еще один год, я стал полагать, что трагическое мироощущение – это удел малолетних. В конце концов, понять, что все умрут, – это дело техники. Но уж если ты намерен жить дальше, то будь любезен, придумай себе хоть какое-то оправданье. И тем не менее не могу отказать себе в последнем удовольствии.

Вообще-то я уже об этом говорил,

но мне, и правда, было неприятно,

что вы тогда не помогли

мне выбраться из этой тьмы

(а я ведь там лежал

здоровый и опрятный),

но ведь и вы боялись темноты.

А значит, это выше наших сил.

Но я об этом тоже говорил.

<Все свободны>

май – декабрь 1998

КАК НАДО ЖИТЬ, ЧТОБ БЫТЬ ЛЮБИМЫМ

ЛЮБОВЬ БЕССМЕРТНАЯ – ЛЮБОВЬ ПРОСТАЯ

Я отдаю себе отчет в том, что все нижеприведенное, может быть, и не обладает большой художественной ценностью. Но условия моей духовной жизни таковы, что, если бы я все это не написал, я бы перестал себя уважать. А этого я никак не могу допустить.

1. ОЛИН СОН

Началась война. Паника. Эвакуация.

Ей говорят: «В соседнем здании ваш муж».

Она бежит туда, не зная, кто выйдет: я или Женя.

Навстречу ей выходит ее папа. Правда, он молодой, с фотографии, она таким его не знала.

Он говорит ей: «Доченька, вам надо уезжать».

Ему 25, ей – 38.

* * *

Есть фотография одна

(она меня ужасно раздражает),

ты там стоишь в синюшном школьном платье

и в объектив бессмысленно глядишь

(так девочки всегда глядят,

и в этом смысле мальчики умнее).

Прошло лет 25

(ну 26),

и скоро почки жирные взорвутся

и поплывут в какой-то синеве.

Но почему ж тогда так больно мне?

А дело в том,

что с самого начала

и – обрати внимание – при мне

в тебе свершается такое злое дело,

единственное, может быть, большое,

и это дело – недоступно мне.

Но мне, какое дело мне, какое

мне дело – мне

какое дело мне?

2. ОЛИН СОН, ПОВТОРЯЮЩИЙСЯ

Чужая ночная комната.

Меня бьют, с унижением, по моей же вине, в сущности, опускают.

Сон повторяется так часто, что она даже выучила узор на обоях.

Но однажды что-то случается. Я говорю одну фразу, и мои мучители расступаются. Я подхожу к двери и открываю ее.

Первый раз она видит, как я спускаюсь по лестнице, выхожу на улицу.

Там прошел дождь. Я иду по мостовой. На мне светлый плащ.

Оля просыпается. Сон больше не повторяется.

* * *

И все, чего я заработал

своими жалкими стихами

(весь этот незабвенный срам),

и то, что я теперь стою

пред девочками и пред мужиками

(как правило, все больше пожилыми) —

все это тоже не прикрыть руками

[че ты уставился? ведь я ж – одетый,

а, правда,

кажется,

что щас разденусь я?] –

так вот – за это,

именно за это,

за это все – не оставляй меня.

3. ЕЩЕ ОЛИН СОН

Большое сборище народа. Я на сцене. Все сидят.

Почему-то я читаю Нобелевскую лекцию, хотя меня об этом никто не просит.

Там есть такое место: «Правда – это оружие слабого.

Ложь – это оружие сильного. Ибо в первом случае ты перекладываешь ответственность на других, во втором – берешь ее на себя».

Заканчивается же лекция словами: «Ну получил я вашу премию. А дальше?»

Все встают.

4. * * *

Вот так все время ощущаешь жизнь,

она в тебе и под ногтями,

она гремит в тебе костями,

а ты лежишь в ее кармане,

как тварь последняя дрожишь.

А я глаза закрыл

и головой мотаю,

но все равно зеленый весь от страха.

Я, между прочим, умереть могу.

Так вот зачем

меня ты, боже, лупишь:

ему приспичило, ему приятней,

когда я сам, как голая скворечня,

как будто муравейник раскурочен,

иль как жевачка липну к утюгу.

Естественно, что так оно и нужно.

По-видимому, это даже лестно.

Но я чего-то не пойму:

в поту,

в пальто,

в постели,

на ветру

(мне в самом деле это интересно) —

окрепший, взрослый, маленький, умерший —

хотя бы раз я нравился – Ему?

5. * * *

Как писал граф Яков Вилимович Брюс, знаменитый колдун и чернокнижник:

«Отрок, родившийся в этот срок, – гневлив, суетен, боязлив, по-женски непостоянен. Способен тайно лгать и отличается позорной неправедностью. Сердце исполнено яда, но лишен коварства. Чужую жизнь не бережет, на свою скуп. Кроме того, многих соблазнит и при этом Бога не убоится».

Все это про меня. Но меня это не умиляет.

Чего уж там напихали в наш внутренний мешок

при рожденье —

не наше дело.

Ни развязать его, ни вытряхнуть – мы не можем.

И все-таки человек должен совершать нечеловеческие

усилия.

(Но подробнее – об этом – я расскажу вам

в своих будущих стихотворениях.

А пока – )

6.

Любые отношения – это своего рода реабилитация.

Это, в некоторой степени, уговор двух людей (ну от силы трех), что они будут поддерживать друг друга, не дадут пропасть на грани гудящей пустоты или распада.

Впрочем, Оля тоже хороша. Я ей диктую по телефону: «Окрепший, взрослый, маленький, умерший», – а она говорит: Ну что – опять про бедного срулика?

О господи,

чего еще не знаю

о смерти я

(да ничего не знаю),

но если хоть чего-то стою я

(а хоть чего-нибудь я все-тки стою)

[Гандлевский, Кочнев, Руднев, Морев, я] —

пожалуйста, любимая, родная,

единственная, смертная, живая,

из всех, из нас,

любая смерть, любая,

но только не твоя.

7.

И последнее. Мне – снится сон.

Я – Лев Толстой и еду в метро. Все сидят.

Бесы крутят меня, а Оли рядом нет.

Чувствуя, что силы покидают меня, хватаясь за поручень, я кричу: «Ну как же вам не стыдно. Вы же видите: я – один.

Я не могу стоять.

Я – люблю ее».

Все подымаются.

ЭССЕ И ВЫБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Я потому себе так много позволяю,

что по-другому не могу.

Из одного стихотворенья

1

Я помню: в детстве у меня была игра.

Так – гуляя по даче или по пути на озеро – я представлял себе, что некто, кто больше и лучше меня, хочет узнать мое имя, но почему-то боится.

Тогда (вот она, детская логика) – следуя прямо за мной, он начинает перебирать имена: «Миша, Коля, Петя» (я все как будто не слышу) – и наконец: «Дима». Я оборачиваюсь.

Какие странные порывы внезапных чувств бывают у некоторых субъектов!

2

Мне тоже мыли голову в грозу

(не помню – почему,

но точно: мыли),

а мы с сестрой стояли на полу

и вот – глазьми,

бесцветными, цветными,

как два врага, смотрели на себя.

Мы никогда все это не любили.

Но почему все это – помню я?

Другая гроза. Папа, Юля, я. Папа за руку провожает нас в туалет.

По каким-то интеллектуальным причинам (а ему всего-то 30 лет) он говорит чудовищную вещь:

«Это – чтобы сразу всех. Иначе – кому вы нужны».

Юля руку выдергивает. Я же чувствую какой-то неизъяснимый восторг.

Потом уже, прочитав «Драму на охоте», я понял, что это – пошлость.

Но почему же тогда я чувствовал этот неизъяснимый восторг?

3

Когда мои стихи осыпятся во прах

(а это будет непременно,

и я хочу, чтоб вы об этом знали),

тогда,

на гениальных их костях

(вам это тоже неприятно?)

я встану сам,

своими же ногами,

но встану я —

на собственных ногах.

Ну, пусть не самых лучших,

да, не первый

(хотя и это, в сущности, неверно) —

но это мой стишок,

мой грех,

мой стыд, мой прах.

4

Я еще в институте заметил – обычная вещь для Достоевского: роман не начинается, пока не разразился скандал. Герои съезжаются, стягиваются в одну точку, но ничего не происходит.

Но вот появляется еще один. Искра вспыхивает. Скандал разгорается.

Это похоже на мои стихи. Обязательно надо сказать какую-нибудь гадость, чтобы они заработали.

(Мужчине из второго ряда

это кажется не-обязательным?

А вы попробуйте – )

Это тоже похоже на мои стихи.

5. Необходимое пояснение

Так вот поэзия – не гейзер,

не газировка и не нож,

но если ты ее откроешь

(а фигли ты ее откроешь),

то ты сперва ее уронишь,

потом и сам туда утонешь,

потом, как в мерсе, поплывешь.

Поэт (а не человек, хотя и человек тоже) всю свою жизнь работает на Избранное.

В этом смысле сборники уже умерших поэтов производят весьма приятное впечатление. Может, потому, что там нет случайных стихов, а значит, есть настоящий, выровненный сюжет. А может, по какой-то другой причине.

Но в любом случае – заметил я недавно – жизнеутверждающие стихи в посмертных публикациях выглядят вообще крайне неубедительно.

6

А я еще империю любил

(она б любить меня не стала),

но вот когда она пропала –

не по моей вине пропала –

я никого не полюбил.

Я ничего еще не отдавал:

ни голову, ни родину, ни руку —

ну, может быть, какой-то смерти мелкой

[а может быть, какой-то смерти крупной],

я выпустил из рук горящей белкой

[я выронил ее купюрой круглой], —

но я по-крупному – не отдавал.

Так пахнет ливнем летняя земля,

я не пойму, чего боялся я:

ну я умру, ну вы умрете,

ну отвернетесь от меня —

какая разница.

Ведь как подумаешь, как непрерывна жизнь:

не перервать ее, не отложить —

а все равно ж – придется дальше жить.

Но если это так (а это точно так),

из этого всего:

из этой жизни мелкой

[а может быть, из этой жизни крупной],

из языка, запачканного ложью,

ну и, конечно, из меня, меня —

я постараюсь сделать все, что можно,

но большего не требуй от меня.

7. Еще одно необходимое пояснение

Как известно, Мандельштам писал о «далеком» читателе. Не знаю, какой уж там читатель, – не видел. Но когда я пишу, то у меня есть две цели, два адреса. О первом я и говорить здесь не собираюсь (это бессовестно), а второй это – вы. Это не значит, что всех вас я тоже вижу. Но это значит, что всех вас я имею в виду.

Впрочем, и здесь есть одна червоточина.

Когда мне хлопают (а я люблю, когда мне хлопают), мне всегда хочется раскинуть руки. Вот так. Только я ни разу этого не делал, потому что боялся.

Но – когда-нибудь – я обещаю вам, – закончив свое последнее стихотворение, я все-таки скажу себе: АП! – и раскину руки.

8

И последнее.

Я веду за руку свою трехлетнюю племянницу, Полину. На ней красивое платье, и она боится машин.

Я ей говорю: «Ничего не бойся – я же с тобой». Она верит.

Тогда, впадая в педагогический раж, я добавляю:

«А чтобы быть совсем хорошей девочкой, – какать, Поленька, ты все-таки должна на горшок».

Она (яростно и непримиримо): Ни-ког-да.

А чтобы быть

еще любимей вами

(а это, кстати,

мне всегда хотелось,

но, видно, не сумел я лучше стать) —

так вот

теперь вниманье, это важно:

я никогда

быть не хотел отважным,

но я хотел —

смешить и ужасать,

смешить и ужасать,

вплоть до могилы.

во мне такая

Но, видно, есть сила.

меня сильнее

И мне ее придется – испытать.

АП!

КАК НАДО ЖИТЬ – ЧТОБ БЫТЬ ЛЮБИМЫМ

Писатель так часто говорит о себе, что можно подумать, что он очень себе интересен. Но ему интересно другое.

Во-первых, ему интересен тот человеческий тип, куда его затолкали насильно, наделав ссадин и рытвин.

Во-вторых, он хочет этому человеческому типу помочь, потому что прекрасно помнит о том, как раньше чужие книги помогали ему, а также о том, что никто не имеет морального права считать свою жизнь исключеньем.

Что же касается моей книги, то она вполне произвольна, и ни ее порядок, ни случайные связи стихов – никакого значения не имеют.

ЛУЧШИЙ АВТОЭПИГРАФ – ПОСЛЕДНИЙ АВТОЭПИГРАФ

Pokljanis’ – chto marketing, tabu, sexual’nost’,

prava cheloveka,

gospodin prezident,

zhurnaly, gazety, TV –

t.e. vsjo to chto nashe

i chto ot tebja ne zavisit –

vsjo eto tozhe tebe interesno.

Клянусь, но – однако...

О, я никогда не забуду

(даже если буду стараться,

а я буду очень стараться),

что все эти яркие дни,

и все, что осталось,

и все, что пыталось остаться,

эта мякоть моя,

моя ненаглядная мягкость,

этот правильный голос

и голос шершавый – мои.

КАК ТРУДНО БЫТЬ ЗВЕЗДОЙ

(или откуда такое желанье ударить кого-нибудь по лицу)

как сказала однажды газета «сегодня»

ЕГО БЕЗНАДЕЖНЫЙ, ЕГО ДРАГОЦЕННЫЙ ГОЛОС – ТАК УМЕЮЩИЙ СТАВИТЬ СЛОВА – ПОСТОЯННО ГОТОВИТ К ТОМУ, ЧТО КАЖДОЕ СЛОВО МОЖЕТ ЯВИТЬСЯ ПОСЛЕДНИМ

как написала тебе на е-mail одна идиотка

ТЫ ЖИВЕШЬ, КАК МЕЧТА, КАК ИГРУШКА, КОТОРОЙ НИКТО НЕ ПОДАРИТ И КОТОРУЮ НАДО УКРАСТЬ, УКРАСТЬ НЕПРЕМЕННО

и уж как совсем справедливо заметил тебе твой приятель выводя подышать – после одной неожиданной драки

НУ ЧЁ ТЫ ТРЯСЕШЬСЯ ОТ ЗЛОБЫ, ЧЁ ТЫ ТРЯСЕШЬСЯ

ВЕДЬ ВСЁ ЖЕ ЕСТЬ У ТЕБЯ: МНОГО ДЕНЕГ, ПИРОЖНЫХ.

ВСЕ ТЕБЯ УВАЖАЮТ, А ТЕ, КТО НЕ ХОЧЕТ (АХ ТЫ, СУКА ТАКАЯ, ГОВНО), ВСЁ РАВНО УВАЖАЮТ.

вот только этого

мне еще не хватало – для полного счастья

* * *

Так неужели

я никогда не посмею

(а кто, собственно,

может мне здесь запретить,

уж не вы ли, мои драгоценные,

уж не вы ли) —

признаться:

ну были они в моей жизни, были,

эти приступы счастья,

эти столбики солнца и пыли

(все постояли

со мной в золотистой пыли),

и все, кто любили меня,

и все, кто меня не любили,

и кто никогда-никогда не любили —

ушли.

ДВЕ СЕСТРЫ

(Отрывок из пьесы)

Анночка Иванна сидит рядом с кроватью, на которую навалено огромное количество одеял. Под одеялами – Ангелина Иванна.

АННОЧКА ИВАННА. Анна, я так и знала, чем это кончится. Сначала ты ведешь беспорядочный образ жизни. Потом всю ночь стоишь на сквозняке, кого-то выглядывая. Потом ты заболеваешь, а вот теперь умираешь. Как тебе только не стыдно, Анна.

(Молчание.)

АННОЧКА ИВАННА. Как сказал поэт: «а ты живи, как будто там внутри/ не этой смерти пухнущий комочек,/ не костный мозг и не подкожный жир,/ а так, как будто там/ какой-то жар цветочный,/ цветочный жар, подтаявший пломбир». Давай обсудим прочитанное, Анна, давай обсудим.

(Молчание.)

АННОЧКА ИВАННА. Какая же ты все-таки сволочь, Анна. Я всегда хотела, чтобы ты была счастлива. В конце концов, тебе не в чем меня упрекнуть. Разве я виновата, что у тебя нет детей?

(Молчание.)

АННОЧКА ИВАННА. Нет, я все понимаю, я тоже иногда грущу и думаю о высоком. Но разве жизнь ограничивается только борьбой и чужими любовниками? Это же не так! Вот посмотри на меня. В жизни есть масса других полезных вещей.

АНГЕЛИНА ИВАННА (из-под одеял). Какие же у тебя ужасные ноги, Аня.

(Анночка Иванна поражена, она сначала смотрит себе на ноги, потом на одеяло.)

АННОЧКА ИВАННА (патетически). Неправда. Я прожила прекрасную жизнь, понимаешь: прекрасную жизнь. Меня все любили. Меня любил муж, мой покойный Николай Степанович, меня любили дети, сослуживцы и сослуживицы...

АНГЕЛИНА ИВАННА (вылезая из-под одеял). Николай Степанович тебя не любил.

АННОЧКА ИВАННА. Нет, любил.

АНГЕЛИНА ИВАННА. Нет, не любил.

АННОЧКА ИВАННА. Нет, любил.

АНГЕЛИНА ИВАННА. Как же он мог тебя любить, когда спал со мной. Два раза.

АННОЧКА ИВАННА (плачет). Но не всю же жизнь, не всю же жизнь. Все другое время, когда он спал со мной, он ужасно меня любил. (Визжит.)А ты просто завидуешь, что он всю жизнь спал со мной! Сука! Сука!

АНГЕЛИНА ИВАННА (саркастически).Да уж, есть чему позавидовать. (Пауза.) Ну прости, Аня. Я совсем не хотела тебя обидеть.

АННОЧКА ИВАННА (успокаиваясь). Да-а? (Вздыхает.) Значит, мне показалось. Но все одно, Анна: с тобой стало невозможно разговаривать. Ты на всех бросаешься, как волчица. Это не доведет тебя до добра.

Как будто в подтверждение ее слов дверь вдруг распахивается, дует замогильным ветром, на пороге стоит каменный Николай Степанович. «Дай руку мне, – говорит каменный Николай Степанович помертвевшей Ангелине Иванне, – дай руку мне».

АНГЕЛИНА ИВАННА (подавая руку). О, как тяжело! Оставь меня! Пусти. Мне больно, больно.

Они проваливаются.

Потом на подъемной театральной машине они подымаются и раскланиваются. Медленно опускаются. Потом появляется одна Ангелина Иванна, принимает аплодисменты, цветы, посылает воздушные поцелуи публике – и наконец-то проваливается уже навсегда.

ГОЛОС ИЗ-ПОД ЗЕМЛИ. Анечка, Анечка... Какие же у тебя ужасные ноги!

Занавес.

ИНТЕРАКТИВНЫЙ ВЫПУСК

(или реквием по моим литературным кумирам)

Пепел Настасьи Филипповны и Хлестакова стучит в моем сердце,

вот я и мечусь между пошлостью и позором,

между двумя полюсами национального самосознания

(а я всегда был чудовищно национален).

ВОТ, ГОСПОДА, В ЭТОЙ ПАЧКЕ СТО ТЫСЯЧ.

ТАК ВОТ Я ЩАС БРОШУ ЭТУ ПАЧКУ В ОГОНЬ,

А КТО-ТО (КОГО Я НАЗНАЧУ)

ПОЛЕЗЕТ ЗА НЕЙ, БЕЗ МАНЖЕТ И ПЕРЧАТОК.

ВЫТАЩИШЬ – БУДЕТ ТВОЯ.

НЕ ВЫТАЩИШЬ – НА ХЕР СГОРИТ.

А МЫ ПОКАМЕСТ НА ДУШУ ТВОЮ ПОГЛЯДИМ,

КАК ТЫ ЗА МОИМИ ДЕНЬГАМИ В ОГОНЬ-ТО ПОЛЕЗЕШЬ.

и дело не в том, что, конечно же, я нарываюсь

и когда-нибудь точно нарвусь (мне уже обещали),

и дело не в том, что экстрема – единственный вид

спорта – где я утверждаю (бедняжка) свою маскулинность;

да и даже не в том, что ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ РАДУЖНЫЙ мир

сам кого хочешь унизит – причем забесплатно

(как это там говорят: ТЫ УЖ НАС ИЗВИНИ,

МЫ ТУТ ТЕБЯ ПОТОПТАЛИ, ПОМЯЛИ НЕМНОЖКО,

НО МЫ ЖЕ ЗАБЫЛИ, ЧТО ТЫ-ТО ЖИВЕШЬ В БЕЛЬЭТАЖЕ,

И МЫ ЖЕ НЕ ЗНАЛИ, ЧТО ЭТО ТЕБЯ ОГОРЧИТ –

я так и подумал)

но разве это что-то меняет

ВЕДЬ БУДУЧИ ВСЕ ЖЕ В ДУШЕ

БОРЦОМ ЗА ПРАВА ЧЕЛОВЕКА,

ПЕРЕРАСТАЯ СВОЮ СЕКСУАЛЬНОСТЬ,

ЧРЕЗМЕРНОСТЬ, ЖЕЛАНИЕ ВСЕХ ПОДЧИНИТЬ И ПОСТРОИТЬ –

о если бы только спросили меня (да кто ж меня спросит)

какой же должна быть в натуре

наша привычная жизнь

(но уже без тебя и уже не твоя понимаешь)

Я БЫ ОТВЕТИЛ ТОГДА – НИ СЕКУНДЫ НЕ МЕДЛЯ

Я БЫ ОТВЕТИЛ ТОГДА (извините):

СЧАСТЛИВОЙ, СЧАСТЛИВОЙ, СЧАСТЛИВОЙ.

* * *

.............................................................................................

.............................................................................................

.............................................................................................

.............................................................................................

.............................................................................................

Так дымно здесь

и свет невыносимый,

что даже рук своих не различить —

кто хочет жить так, чтобы быть любимым?

Я – жить хочу, так чтобы быть любимым!

Ну так, как ты – вообще не стоит – жить.

А я вот все живу – как будто там внутри

не этот – как его – не будущий Альцгеймер,

не этой смерти пухнущий комочек,

не костный мозг

и не подкожный жир,

а так, как будто там какой-то жар цветочный,

цветочный жар, подтаявший пломбир,

а так, как будто там какой-то ад пчелиный,

который не залить, не зализать...

Але, кто хочет знать, как жить, чтоб быть любимым?

Ну че молчим? Никто не хочет знать?

Вот так и мне не то чтоб неприятно,

что лично я так долго шел на свет,

на этот свет и звук невероятный,

к чему-то там, чего на свете нет,

вот так и мне не то чтобы противно,

что тот, любой другой, кто вслед за мною шел,

на этот звук, на этот блеск пчелиный,

на этот отсвет – все ж таки дошел,

а то, что мне – и по какому праву —

так по-хозяйски здесь привыкшему стоять,

впервые кажется, что так стоять не надо.

Вы понимаете, что я хочу сказать?

Огромный куст, сверкающий репейник,

который даже в джинсы не зашить —

последний хруст, спадающий ошейник —

что там еще, с чем это все сравнить?

Так пусть – гудящий шар до полного распада,

в который раз качнется на краю...

Кто здесь сказал, что здесь стоять не надо?

я – здесь сказал, что здесь стоять не надо?

ну да, сказал – а все еще стою.

Так жить, чтоб быть

ненужным и свободным,

ничейным, лишним, рыхлым, как земля, –

а кто так сможет жить?

Да кто угодно,

и как угодно – но не я, не я.

СОКРАЩЕННОЕ ИНТЕРВЬЮ

(или первые ростки нового имперского сознания)

– Как вы написали в одном эссе, «всякий любимец, всякий социальный феномен прекрасно понимает, что любая любовь и любая феноменальность держится на живом мясе». Возникает ощущение, что любовь – это самое яркое ваше жизненное впечатление? Так ли это?

– Нет. Самое мое яркое жизненное впечатление – это унижение. Унижение, которое я испытываю при столкновении с жизнью, ежедневной и ежечасной. Может быть, я и стал делать то, что стал делать, когда понял, что этот мир настроен против меня. Причем в данном случае у меня нет особого сострадания только к себе. Просто я очень хорошо знаю, в чем именно заключается мое унижение.

– Но это унижение, наверное, должны чувствовать и ваши читатели, зрители, только уже получая его от вас?

– А они его и чувствуют. Даже если я говорю только о себе. Правда, есть и приятные исключенья. Так, в свое время меня очень удивило, что один припухшего вида человек, слушая мое выступление, заметил: «Вот мужик дает. Молоток». (Это обо мне-то.) А однажды еще подошел то ли мальчик, то ли девочка, то ли собачка со словами: «Это вы все про меня написали». Вообще-то я писал про другое. Но мне было тоже приятно.

– Можно ли сказать о вас, что вы принадлежите к тому типу поэта или писателя, для которого вопрос о собственной жизни, ее успехе или неуспехе становится сутью и смыслом поэтического высказывания?

– Можно. Я принципиально иначе, чем многие (которые, кстати, во всех смыслах достойней и лучше меня), отношусь к своим книгам. Если угодно, как к сериалу, где каждое новое стихотворение перестает быть просто стихотвореньем, а становится исполненным (либо неисполненным) обещаньем. Как будто ты проживаешь свою жизнь, фиксируешь ее, а потом говоришь «вот так жить нельзя», «а вот так у меня не получилось», «а вот так можно попробовать». Но в любом случае ты всегда ощущаешь себя добровольной подопытной крысой. Не могу сказать, что это такое уж большое наслаждение.

– А что же тогда для вас наслаждение?

– Знать, что твой голос, прорезая пространство и время, способен вызывать столько любви и вражды, столько раздражения и участья, столько неприятия и желанья. И обратите вниманье – при этом всем уже абсолютно неважно, о чем, собственно, ты говоришь. Это похоже на чудо, от которого уже нельзя отказаться.

– И последний вопрос. Если следовать вашей образной логике, кем бы вы хотели стать в конце сериала: победителем, жертвой? Ну, хотя бы гипотетически?

– Национальной святыней. Только – почему гипотетически?

REMAKE – REMIX

(или все-таки не последний)

Опять сентябрь, как будто лошадь дышит,

и там – в саду – солдатики стоят,

и яблоко летит – и это слышно,

и стуки, как лопаты, говорят.

Ни с кем не смог

ни свыкнуться, ни сжиться —

уйдут, умрут, уедут, отгорят —

а то, что там, в твоем мозгу, стучится,

так это просто яблоки стучат.

И то, что здесь

сейчас так много солнца,

и то, что ты в своей земле лежишь,

надеюсь, что кого-нибудь коснется.

Надеюсь, вас. Но всех не поразишь.

А раз неважно всем,

что мне еще придется,

а мне действительно еще придется быть

сначала яблоком, потом уже травою —

так мне неважно знать: ни то, что будет мною,

ни то, что мной уже не сможет – быть.

А что уж там во мне рвалось и пело,

и то, что я теперь пою и рвусь,

так это все мое (сугубо) дело,

и я уж как-нибудь с собою разберусь.

Смирюсь ли я, сорвусь ли, оскудею

или попробую другим путем устать,

я все равно всегда прожить сумею,

я все равно всегда посмею стать.

Но – что касается других:

всех тех, которых нет,

которых не было,

которых много было –

то если больно им

глядеть на этот свет

и если это важно вам – спасибо.

REMAKE – REMIX 2

(заключение)

ВОТ Я СТОЮ ПЕРЕД ВАМИ,

ПРОСТОЙ РУССКИЙ МУЖИК,

ЖИЗНЬЮ БИТЫЙ,

СОБОЮ, КАК ВОДИТСЯ, ЛОМАННЫЙ –

ВОТ СТОЮ Я И ДУМАЮ:

а ведь нету претензий нету обид

все что могло – все стряслось

а что не сложилась

как-то иначе моя ненаглядная жизнь –

ну не сложилась

ЗАТО –

КТО-ТО ЗАВИДУЕТ МНЕ,

КТО-ТО БОИТСЯ,

А МНОГИЕ ДАЖЕ МЕНЯ УВАЖАЮТ.

Как это мне удается –

мне неизвестно.

май – ноябрь 2000

ЧЕТВЕРТОЕ ДЫХАНИЕ

ЦВЕТУЩИЙ ЦИКЛ

Ну так здравствуй,

моя дорогая тупая черешня!

Я ведь раньше не думал,

что мой возмутительный прах –

это родины прах.

(...этот яростный, сливочный, нежный...)

Он, как ветер, весной –

Застревает в цветных волосах.

* * *

Землею пахла, воздухом пылила,

а выпила меня и отпустила

(ну, вот и пусть сама в земле лежит).

У молодости безобразный вид,

когда она уже остыла.

Да и без нас уже напичкана по горло

земля, как курица, но вот приснилось мне,

что мой отец (точнее, папа) умер

и на прощанье – озверел во мне.

Как колобок, вертящийся, паскудный,

все прыг да скок по венам и рукам,

а мне вдруг кажется, что я его забуду,

а мне вдруг кажется, что я его отдам.

И как ни гадок мне его затылок,

но я хочу его схватить – и не могу,

и он летит, как розовый обмылок,

выскальзывая с криком в темноту.

Вот так и я уйду (и на здоровье),

и ты уйдешь – провалишься к цветам,

но все равно всей невозможной кожей

услышу я (и ты услышишь тоже):

Я тебя никогда не забуду, о боже, боже.

Я тебя все равно никогда никому не отдам.

Я ведь знаю, что вроде любил, любил меня кто-то из вас,

но вот что интересно – о, Боже мой, Боже, – отвсюду:

из всех, из цветных, из цветочных, распахнутых каш —

я-то тебя никогда-никогда не забуду,

ты же меня – никогда никому не отдашь.

Я говорю –

из такой очевидной пурги,

из черешен таких, из такого расцветшего чуда:

госпидя, боже ты мой, я тебе никогда не забуду

ни поганую мякоть мою, ни шершавые руки – твои.

Но зато – по молочной реке,

по кисельным твоим берегам,

убираясь в зеленый подвал

под цветную весеннюю груду —

так, как я под тобою, никто никогда не лежал.

Я тебя все равно, все равно никогда не забуду.

* * *

полстолетья спустя без посвященья

1.

И ЧТОБЫ ЖИЗНЬ ТВОЯ ВСЮ ЖИЗНЬ СТОЙМЯ СТОЯЛА

ОДНИМ УПРУГИМ И ЦВЕТУЩИМ КУБОМ

И ЧТОБЫ ВСЕ ЭТО ТВОЕЙ МОГИЛОЙ СТАЛО,

НО ТОЛЬКО Я ТВОЕЙ МОГИЛОЙ БУДУ.

2.

Это я —

в середине весны, в твердой памяти, в трезвом уме,

через головы всех,

из сухого бумажного ада —

это я – так свободно —

к тебе обращаюсь,

к тебе,

от которого мне – ничего, кроме жажды, не надо.

3.

Потому что сейчас —

через почки и глыбы идя,

из-под почек и глыб – я сейчас так отчетливо знаю,

что из всех претендентов

ты – все ж таки выбрал – меня,

потому что я старше тебя и себя защищать не желаю.

4.

Это ты полстолетья спустя —

ты с меня соскребешь эту ложь

и возьмешь,

как тюльпан, как подростка, за мою лебединую шею.

Только что ж ты так долго,

так долго навстречу идешь,

только что ж это я –

так безропотно – ждать не умею.

5.

О, как тужатся почки в своем воспаленном гробу,

как бесстыже они напряглись, как набухли в мохнатых

могилах —

чтобы сделать все то, чего я – не хочу, не могу,

не желаю, не буду,

не стану, не должен,

не в силах.

6.

Но зато я способен бесплатно тебе показать

(все равно ведь уже

никуда не сдрыснуть и не деться),

как действительно надо – навстречу любви прорастать,

как действительно надо – всей жизнью – цвести

и вертеться.

...За одну только ночь, в преждевременном взрыве листвы,

все так жадно рванулось – с цепи,

все так жарко – в цвету – пламенеет.

Вот и я –

отпускаю тебя – из прохладной своей пустоты,

потому что никто (даже я) на тебя этих прав —

не имеет.

7.

И неважно, что, может быть, я

все, что есть у меня, – отпускаю.

Эта жизнь и могила – твоя.

Золотая она, золотая.

ТАК ВОТ ВО ЧТО СТВОРОЖИЛАСЬ ЛЮБОВЬ

Так вот во что – створожилась любовь:

сначала ела, пела, говорила,

потом, как рыба снулая, застыла,

а раньше – как животное рвалось.

А кто-нибудь – проснется поутру,

как яблоня – в неистовом цветенье,

с одним сплошным, цветным стихотвореньем,

с огромным стихтворением – во рту.

И мы – проснемся, на чужих руках,

и быть желанными друг другу поклянемся,

и – как влюбленные – в последний раз упремся —

цветочным ржаньем – в собственных гробах.

И я – проснусь, я все ж таки проснусь,

цветным чудовищем, конем твоим железным,

и даже там, где рваться бесполезно,

я все равно в который раз – рванусь.

Как все, как все – неоспоримой кровью,

как все – своих не зная берегов,

сырой землею и земной любовью,

как яблоня – набитый до краев.

* * *

За нестерпимый блеск чужого бытия,

за кость мою, не ставшую сиренью,

из силы – славы –

слабости – забвенья,

за вас за всех – я голосую: за.

Так пусть же будет жизнь благословенна:

как свежемытая рубашка – на ветру,

как эта девочка – которая нетленна,

как эти мальчики, которые – в цвету.

Когда мы все – как школьники вставали

в восторге, в дружбе, в бешенстве, в любви,

мы тоже ничего не обещали

и тоже дали больше, чем могли.

Из всех смертей, от всех земных насилий,

двумя подошвами, сведенными в одну,

мы были – этим бешенством, мы – были

сырой сиренью, прыгнувшей – в весну.

О, знал бы я, как жизнь самозабвенно

всей свежевымытой рубашкой на плацу,

всей этой веткой – с переполненной сиренью,

меня – за все это – ударит по лицу.

Но я хочу, я требую – чтоб следом

за мной, наевшимся, мной, благодарным, – шли,

вы, сделавшие нас – своей победой,

вы – даже не хлебнувшие – земли.

Из всех смертей, от всех земных насилий,

двумя подошвами, цветущими во тьму,

одним неопытным, одним мужским усильем

вы тоже, тоже – прыгнете – в весну.

И пусть тогда – как все, нарядным тленом

я стану сам – в сиреневом ряду,

но эта девочка останется – нетленна,

а эти мальчики – живыми – и в цвету.

* * *

Эти ягоды слаще, чем все поцелуи твои,

и твои, и твои, и твои.

Ну и хватит об этом,

Дай мне ягоду эту – в твоей и моей крови.

Слаще ягоды этой – поганой – на свете нету.

Я с детства сладок был настолько, что меня

от самого себя, как от вина, тошнило,

а это – просто бог кусал меня,

а это – просто жизнь со мной дружила.

Уже – всей сладостью, всей горечью – тогда

я понимал, что я никем не буду,

а этой мелочью, снимаемой с куста,

а этой формой самого куста,

а этой ягодой блаженной – буду, буду.

Цветочным грузом – в чьих-нибудь руках,

отягощенный нежностью и силой,

я утром просыпался в синяках,

но это бог – жевал меня впотьмах,

но это просто – жизнь меня любила.

Так – в лихорадках каждого куста,

обсыпанного розоватой сыпью,

я узнавал и вспоминал себя:

ты – заразил меня, ты – наказал меня,

ты – этой мелочью бессмысленной – рассыпал.

Я знаю, что я временно живу,

но ради этих – белых, синих, алых,

так мало давших сердцу и уму, —

о нет, пожалуйста, не начинай сначала.

Пусть эта книга, пусть – она – стоит,

вся в горьких ягодах, вся в вмятинах уродства,

смотри, смотри, – она сейчас прольется

прощальным ливнем ягод и обид.

О, дай же мне – таким же светлым днем

всей этой сладостью и горечью напиться,

стать этой гущей ягод – а потом

перевалиться на твою страницу

цветочным ливнем, ягодным дождем.

И больше – никогда – не повториться.

Нигде – ни с кем – никак – не повториться,

ни там, ни здесь,

ни дальше – ни потом.

ПРОЩАЯСЬ – ГРУБО, ДЛИТЕЛЬНО, С ЛЮБОВЬЮ

Ну что – опять? –

(в последний раз?) цветком горячим в мыле,

как лошадь загнанная, вздрагивать во сне? –

да все все поняли уже, все – уяснили,

а ты – все о себе да о себе.

Будь – навсегда – цветком горячим в мыле,

будь – этой лошадью, запрыгнувшей в себя,

тогда своей рукой

своей ладонью сильной

мне легче будет вытянуть – тебя.

Да, сладко жить, да, страшно жить, да, трудно,

но ты зажмуришься:

в прощальной синеве

сирень и яблоня, обнявшиеся крупно,

как я, заступятся, за младшего – в тебе.

И родина придет с тобой прощаться,

цветочным запахом нахлынув на тебя.

Я столько раз не мог с земли подняться,

что, разумеется, она уже – моя.

Я говорю – а мне никто не верит,

так сколько – остается –

нам вдвоем

еще стоять – в моем – тупом сиротстве,

в благоуханном одиночестве – твоем?

Прощаясь – грубо, с нежностью, с любовью,

я не унижу, господи, Тебя

ни этим «все», ни этим «нет – довольно».

Я – тот цветок, которому не больно.

Я – эта лошадь, господи, Твоя.

Я обязательно оставлю все как было,

чтобы Тебе – в конце – на склоне дня —

Тебе – твоей рукой,

твоей ладонью – мыльной —

сподручней было бы вытягивать – меня.

И очень может быть —

не письменным и устным –

но может быть, ты вытянешь меня

совсем другим – не ярким и не вкусным,

и все поверят мне, и все – простят меня.

А может быть (при всем моем желанье),

всем корнем – зацепившийся опять —

я захлебнусь – своим прощальным ржаньем,

я тоже – не умею – умирать.

Но в этот краткий миг,

за этот взрыв минутный

(так одинок, что некому отдать

все прозвища, названья, клички, буквы) —

я все скажу, что я хотел сказать.

Спасибо, господи, за яблоню – уверен:

из всех стихотворений и людей

(ну, за единственным, пожалуй, исключеньем) —

меня никто не прижимал сильней.

Зато – с другим рывком,

в блаженном издыханье,

все потеряв, что можно потерять:

пол, имя, возраст, родину, сознанье –

я все – забыл, что я хотел сказать.

И мне не нужно знать

(но за какие муки,

но за какие силы и слова!) —

откуда – этот свет, летящий прямо в руки,

весь этот свет – летящий прямо в руки,

вся эта яблоня, вся эта – синева...

Май – 30 мая 2001

МУЖЧИНЫ ТОЖЕ МОГУТ ИМИТИРОВАТЬ ОРГАЗМ

Прошу обратить внимание на то,

что я ничего не пишу о своей повседневной жизни, –

а лишь о мгновениях мистического потрясенья,

которые мне довелось пережить.

Юкио Мисима

В молодости мне говорили, что я хороша,

я этому верила,

потом говорили, что я умна, –

я этому верила тоже,

теперь же мне говорят,

будто бы я святая,

но этому я не поверю уже никогда.

Святая Тереза

Господи, всю свою жизнь

я хотел быть проституткой

или по крайней мере – быть абсолютным монархом,

вместо этого

про меня написали десяток статей (www.levin.rinet.ru):

«Очищение возвышенным криком» ,

«Буйный цветок неокрепшего неомодерна» ,

«Слово-субъект в полифоническом тексте»

и даже

«Новая искренность, новая чувственность, новое слово».

Господи, на что ж ты потратил

мою бесценную жизнь.

Дмитрий Воденников

Тема

И то, что о себе не знаешь,

и то, что вглубь себя глядишь,

и то, чем никогда не станешь, —

все перепрыгнешь,

все оставишь,

все – победишь.

Рема

Я падаю в объятья, словно плод,

в котором через кожицу темнеет

тупая косточка —

но как она поет,

но как зудит она,

о, как болит,

болеет,

теряет речь,

не хочет жить, твердеет

и больше – никого – не узнает.

Голос

О, как бы я хотел,

чтоб кто-нибудь

все это мог себе, себе присвоить —

а самого меня перечеркнуть,

перебелить, преодолеть,

удвоить,

как долг – забыть,

как дом – переустроить,

как шов, как жизнь, как шкаф – перевернуть...

Но —

личной – жаждой,

собственным – покоем,

одной (всего одной!) —

попыткой —

чьей-нибудь.

ПЕРВОЕ – И ПОСЛЕДНЕЕ – СТИХОТВОРЕНИЕ С АВТОЭПИГРАФОМ, ОТ КОТОРОГО БЫ Я С УДОВОЛЬСТВИЕМ ОТКАЗАЛСЯ

(НО НЕ МОГУ)

Вот такие

пришли – продувные – дни,

вот такой – синячок – подкожный,

так что ты не стесняйся,

давай, рискни.

Это раньше со мною –

нельзя, ни-ни.

А теперь со мной – можно, можно.

Средь мародеров, трусов и стыда,

среди осин, уже пропахших местью, —

я буду жить (и проживу) всегда —

образчиком позора и бесчестья,

защитником свободы и добра.

Но – в мельтешенье лиц, имен и зим,

но – в сем дрожанье – из листвы и света:

что будем делать —

с одиночеством моим?

что – с одиночеством своим – я – буду делать?

Все обостряется – в период катастроф,

и вот теперь – средь клеветы и трусов:

будь, будь готов – да я всегда готов —

к твоим, о Господи, ударам и укусам.

Но – в трепыханье света и еще

каких-то листьев —

быстрых, желтых, белых —

мне холодно (как никогда еще),

и с этим – ничего – нельзя поделать.

СПИСОК ПОСВЯЩЕНИЙ

Николаю Охотину, Валерию Ненашеву, Татьяне Райт, за то, что – любили меня.

Светлане Ивановой, Владимиру Губайловскому, Александру Уланову, за то, что учили меня насчёт этого – не обольщаться.

Владимиру Путину, Джорджу Бушу и бен Ладену, за то, что меняли мою жизнь (и не всегда к лучшему) а также всем остальным – ОТСЮДА с нежностью и благодарностью – ПОСВЯЩАЕТСЯ...

Как я – газеты и людей – листаю,

вот так и ты меня

посмотришь на просвет:

и счастье – есть,

и пошлости – хватает.

Пощады – нет.

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОВОД

Но ты имей в виду: когда пожар в крови,

когда вокруг – такая благодать,

а листопад – такой – что аж в глазах темно,

с кем быть (а с кем не быть),

кому принадлежать –

мне ВСЁ РАВНО.

Как шрам – любовь – под бровью от стакана,

как след – любовь – на пальце от ожога,

всегда всего мне было мало, мало,

а оказалось – слишком много, много.

Но я клянусь, что в жизни листопада

я не искал любви (я даже сил не тратил),

но я искал – защиты и пощады,

а находил – еще – одно – объятье.

Жизнь, ты – которая так часто пахнет кровью,

жизнь, ты, которая со мной пила украдкой,

ну, не было – с тобой нам – больно, больно,

а было нам с тобой – так сладко, сладко.

Все начиналось – зябко и проточно,

а продолжалось – грубо и наглядно,

а кончилось – так яростно, так мощно,

так беспощадно.

Из разговоров – лицом к лицу

Меня спрашивают:

Почему вы – так часто – пишете о сексе?

Я отвечаю (почти потрясенный):

Я – не пишу – о сексе...

Кто-то улыбается. Кто-то пожимает плечьми.

А многие – верят.

На тех, кто хочет меня [здравствуйте саша] –

я смотрю с изумленьем.

На тех, кто не хочет меня [............] –

я смотрю с интересом.

И лишь на тебя

(ты-то знаешь,

какой я на самом деле:

утренний, глупый, горячий,

почти никудышный) –

так вот на тебя я смотрю

совсем по-другому.

А тело пело и хотело жить,

и вот болит – как может – только тело.

Я научу мужчин о жизни говорить —

бессмысленно, бесстыдно, откровенно.

И ржа, и золото, летящее с ветвей,

и хриплый голос мой, ушибленный любовью, —

все станет – индульгенцией твоей,

твоим ущербом и твоим здоровьем.

И ты поймешь – что все на свете есть,

что даже в этой каше, в круговерти —

есть жизнь, есть жар, есть честь – и жженье есть,

и этот жар, и жизнь,

и честь – сильнее смерти.

Но также ты поймешь,

как трудно – говорить

с самим собой – без лести и обмана,

что тело пело и хотело жить —

не-постоянно.

Как – к самому себе – теряя интерес,

оно лишь корчилось – от лжи, любви и жженья,

как – сразу – сбросило – любовь,

как лишний вес —

без сожаленья.

И – в эту яркость, в эту круговерть —

как в сотый раз,

как в первый раз! – запело

и – захотело сбросить – жар и смерть.

Но не успело.

НО Я ЕЩЕ ПРИЖМУСЬ К ТЕБЕ – СПИНОЙ

Но я еще прижмусь к тебе – спиной,

и в этой – белой, смуглой – колыбели —

я, тот, который – всех сильней – с тобой,

я – стану – всех печальней и слабее...

А ты гордись, что в наши времена —

горчайших яблок, поздних подозрений —

тебе достался целый мир, и я,

и густо-розовый

безвременник осенний.

Я развернусь лицом к тебе – опять,

и – полный нежности, тревоги и печали —

скажу: «Не знали мы,

что значит – погибать,

не знали мы, а вот теперь – узнали».

И я скажу: «За эти времена,

за гулкость яблок и за вкус утраты —

не как любовника —

(как мать, как дочь, сестра!) —

как современника – утешь меня, как брата».

И я скажу тебе,

что я тебя – люблю,

и я скажу тебе, что ты – мое спасенье,

что мы погибли (я понятно – говорю?),

но – сдерживали – гибель – как умели.

ЗАРЕКАЛАСЬ СВИНЬЯ – ГОВНО ЕСТЬ

Из разговоров за спиной.

– Господи, какие же они все несчастные люди. Они обязаны – рассказать о себе все. Иначе их усилия напрасны.

– Но ведь это уже обыкновенный стриптиз! Снимаются покровы, один, второй, третий. Нетерпеливый зритель ждет. Ждет и боится, что занавес упадет раньше, чем стриптизер разденется.

И это – понятно.

Непонятно только – бывает ли им когда-нибудь стыдно?

(Бывает.)

Один мой знакомый сказал мне,

что формулы отрицанья —

в моей речи похожи – на формулы утвержденья.

Другой мой знакомый сказал мне,

что на все предложенья —

я всегда отвечаю – категоричным отказом...

Не уверен.

Не знаю.

Никогда не думал – об этом.

Однако – с тех пор —

на все предложенья и просьбы

(вольныя

и невольныя,

личные и не очень) —

ДА, – отвечаю я, – ДА, ДА, ДА, ДА!

ДА!

НЕТ!

(Не – царское это – дело.)

КАК ИЗВЕСТНО – Я ЧАСТО ВИЖУ ВО СНЕ КАТАСТРОФЫ

Пронзенный оскорбительным страхом, я хватаю предметы, детей (часто чужих), а про многих родных – забываю...

Когда-нибудь – кто-нибудь – пронзенный этим же страхом, схватит (чтоб вынести) кого-то другого, но не меня.

Все справедливо.

Кричи – как шапка,

бывшая куницей,

скрипи во тьме – как полинялый шкаф, –

а что ты думал:

можно – сохраниться? –

себя на божий промысел отдав...

Ты ласкаешь меня – как скаковую лошадь,

я же ласкаю тебя – как весенние гроздья

(мну, как осенние гроздья —

ртом, животом

и руками).

Ты же – нас – забиваешь,

как теплые, мягкие гвозди.

Спасибо еще —

что гвозди.

...Сапогами бы,

сапогами...

Без названия

Любовь –

то с нежностью,

то с грустью:

то поскребет, то ковырнет, –

но – не надейся – не отпустит,

пока всю шкурку не сотрет.

Так безымянно погибает —

но – как достойно – гибнет сад —

ему плевать: он облетает,

он – падает – спиной назад.

Вот так и мне – в моем блаженстве

(когда – живот и жизнь поют!) —

какая разница —

как в детстве —

тебя назвали – и зовут.

Но эта гибель – без названья —

имеет множество причин,

чтоб мы – в конце концов – назвали

всех наших женщин и мужчин.

А то и нас —

потом —

попросят

(когда отшкурят и съедят),

а как фамилия – не спросят. —

Не захотят.

ИЗ – ПОСЛЕДНИХ МОИХ – РАЗГОВОРОВ

...Ну, да, говорю, – надорвался

Ну, да, говорю, – совсем обалдел

Но ТЫ-ТО – чему радуешься?

ТЕБЕ-ТО – какая корысть?

а, говоришь,

радуешься бескорыстно...

ну-ну

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК! –

(тот, – который обдумывает – письмо)

я сейчас покажу вам несколько мест,

которые – можно занять,

и которые – можно – присвоить:

первое место – ПИСАТЬ О СЕБЕ,

второе место – ПИСАТЬ ДЛЯ СВОИХ,

третье – ПИСАТЬ ДЛЯ ДРУГИХ И ДЛЯ ВСЕХ.

...правда, есть еще один вариант:

ЕДИНСТВЕННЫЙ,

БЛАГОУХАННЫЙ,

НЕСРАВНЕННЫЙ, –

но ЭТО место,

mal’tchik,

пока что – ЗАНЯТО.

Так неудобно жизнь – во мне лежала,

что до сих пор —

все невпопад лежит:

все трогали меня – она дрожала,

уже не трогают – она еще дрожит.

И, тем не менее – пытаясь петь и жалить,

срывая голос,

выступленье, медь, –

вообще-то мы тебе не разрешали

на нашу смерть – так пристально – глядеть.

Что было медом – обернулось жалом,

что было жалом – сжалилось в груди:

вообще-то мы тебя

предупреждали,

но если очень надо, – на! гляди...

...О, я отлично помню – как с экрана

живых людей, не знаю почему —

поодиночке,

пачками,

попарно

(под фотовспышку Баха Иоганна)

поочередно – сбрасывали – в тьму.

Но также помню я – как шла себе старуха,

вот именно – не падала, а шла,

и было ей начхать

на ваших внуков.

Но даже – в этом – логика была...

А в этой дрожи, в этом исступленье

(всех наших жил —

вдруг захотевших здесь

еще продлить дрожанье и паденье!)

нет – логики,

нет – пользы,

нет – спасенья.

А счастье – есть.

Так – постепенно —

выкарабкиваясь – из-под завалов —

упорно, угрюмо – я повторяю:

Искусство принадлежит народу.

Жизнь священна.

Стихи должны помогать людям жить.

Катарсис – неизбежен.

Нас так учили.

А я всегда был – первым учеником.

Вся моя пресловутая искренность –

от нежелания подыскивать

тему для разговора.

Раньше – в подобных случаях –

я сразу ложился в постель.

Теперь – говорю правду.

Хорошо это, плохо, –

не мне судить.

Но людям – НРАВИТСЯ.

Я не кормил – с руки – литературу,

ее бесстыжих и стыдливых птиц.

Я расписал себя – как партитуру

желез, ушибов, запахов, ресниц.

Как куст – в луче прожектора кромешном —

осенний, – я изрядно видел тут,

откуда – шапками – растут стихотворенья,

(а многие – вглубь шапками растут).

Я разыграл себя – как карту, как спектакль

зерна в кармане, – и – что выше сил!

(нет, не моих! – моих на много хватит) —

я раскроил себя – как ткань, как шелк, как штапель

(однажды даже череп раскроил).

Я раскроил, а ты меня заштопал,

так просто – наизнанку, напоказ, —

чтоб легче – было – жить,

чтоб жизнь была – по росту,

на вырост – значит, вровень, в самый раз!

Я превратил себя —

в паршивую канистру,

в бикфордов шнур, в бандитский Петербург.

Я заказал себя – как столик, как убийство, —

но как-то – слишком громко, чересчур.

Я – чересчур, а ты меня – поправишь:

как позвонок жемчужный – обновишь,

где было слишком много – там убавишь,

где было слишком мало – там прибавишь.

Но главное – отпустишь и оставишь

(меня, меня! – отпустишь и оставишь),

не выхватишь, –

не станешь! – не простишь...

ОЖИДАНИЕ ПЕРВОГО СНЕГА

Но – мне! – не нравится

так поступать с тобой:

о, как ужасна жизнь мужского пола –

ты все еще, – а я уже живой,

ты все как девочка, – а я уже тяжелый

(неповторимый, ласковый, тупой,

бессмысленный, ореховый, сосновый),

самоуверенный, как завуч средней школы, –

нет, выпускник – лесной воскресной – школы,

ее закончивший – с медалью золотой.

Любая женщина – как свежая могила:

из снов, из родственников,

сладкого, детей...

Прости ее. Она тебя любила.

А ты кормил – здоровых лебедей.

Но детским призракам (я это точно знаю) —

не достучаться им —

до умного – меня...

А ты – их слышишь – теплая, тупая,

непоправимая – как клумба, полынья.

Стихотворение – простое, как объятье —

гогочет, но не может говорить.

Но у мужчин – зато —

есть вечное занятье:

жен, как детей, – из мрака – выводить.

И каждый год – крикливым, птичьим торгом

я занимаюсь в их – живой – груди:

ту женщину,

наевшуюся тортом,

от мук, пожалуйста, – избавь и огради!

Все стихтворения —

как руки, как объятья.

(...от пуха, перьев их – прикрой меня – двумя!)

Да, у мужчин – другие есть занятья,

но нет других – стихотворений – у меня.

...Ты мне протягиваешь – руку наудачу,

а я тебе – дырявых лебедей.

Прости меня.

Я не пишу, я плачу —

над бедной-бедной – девочкой – моей...

ТРЕТЬЯ МИРОВАЯ

...а теперь – все, что хочешь,

но только не эти «Итоги»,

и не этот политик – с растрепанными глазами,

и уж точно не эти солдаты,

солдаты – в кровавой пыли, –

но их,

кто простит – их –

за их некрасивые ноги

(и что я все время суюсь – со своими ногами?),

за их – некрасивые ноги,

за красивые их – сапоги.

Ты – тот, который ходит враскоряк,

потом потеет – в нас,

потом – лежит, как студень.

Я понял, что ты хочешь – только так.

Но так – не будет.

Нас не для этого – просили не орать,

кормили сахаром, а накормили – солью:

ни унижать людей,

ни бить, ни убивать —

я не позволю.

О, этот алый, грубый, свежий сок, —

он так летит, как яблоня в апреле!

(...а нам покажется: еще один хлопок...)

– Что, на подошвах, дядя?

– Грязь, с-сынок. —

Да неужели...

Ну, – встаньте же, –

Архаров, Барсуков,

Воденников, Ершова,

Садретдинов,

Хохлова, Холомейцер, Хохляков,

Хмелева, Яцуки... – НЕВЫНОСИМО!

Ты – вот где – мне,

а я – в твоих руках,

ты – как желе (сидеть!..),

а я – как батарея,

ты – в замечательных – сегодня сапогах

(все – в замечательных сегодня сапогах!) —

а я без них,

и я – тебя – сильнее.

ПЕРВЫЙ СНЕГ

Он делал все – с таким видом,

будто хотел сказать:

«...вот как щас подойду,

и как дам по башке этим микрофоном, –

будет тебе и ка€тарсис и ката€рсис

и все, что захочешь...»

Однако на самом деле – хотел он сказать совсем про другое.

«Место поэта, – хотел он сказать, – в рабочем строю,

место поэта – в рабочем столе,

место поэта – во мне и в тебе

ЖИЗНЬ ЗАЩИЩАЕТ – твою и мою».

...И в этом смысле – я с ним – абсолютно согласен.

...а кто-то ведь пытался жить —

в моих стихах, в моих осинах.

А я все спал – в руках твоих —

невыносимых.

Но надоело мне – как раненая птица,

спасать птенцов, камлать – как на войне —

ведь я хочу еще —

тебе, тебе! – присниться:

в очках и без очков – в предельной наготе.

Ведь я и сам еще – хочу себя увидеть

без книг и без стихов (в них – невозможно – жить!). —

Я это говорю

не чтобы их – обидеть,

а чтобы – оскорбить.

Чтоб их – ликующая, смешанная – стая

обрушилась, упала (гогоча),

мне прям на голову —

так – чтоб меня не стало,

точней: не стало – прежнего – меня.

...Я это говорю, как водится,

раздельно,

понятно, образно, на русском языке.

Я это говорю

не для кого – отдельно,

а всем – конкретно, каждому, тебе!

Да, я хочу кому-нибудь присниться —

в очках и без очков, без челки, в пиджаке, —

как белый лист,

как чистая страница,

как первый снег – в предельной простоте.

Вот будет номер! – если (будто в детстве)

с открытым лбом

я вдруг пойму тогда,

что – и одетому – мне никуда не деться

от проступающего, как пятно, – стыда.

...Но тут же! —

негодующая стая

моих стихов,

простившая меня, –

ты! – защитишь меня,

со всех сторон – сжимая,

вытягивая шеи,

выгибая —

галдя, топча, калеча, гогоча...

А снег летел – до покрасненья

костяшек, пальцев, крыльев носа, глаз.

ЕЩЕ ВСЕГО ОДНО ПРИКОСНОВЕНЬЕ.

В ПОСЛЕДНИЙ – РАЗ.

Как куст – в луче прожектора, осенний,

я чувствую разлуку – впереди.

ЕЩЕ ВСЕГО ОДНО СТИХОТВОРЕНЬЕ.

НЕ УХОДИ.

А кажется – нельзя еще теснее,

а кажется, еще прочней – нельзя...

ЕЩЕ ОДНО ТАКОЕ ПОТРЯСЕНЬЕ,

И ВСЕ – И БАЦ! – И БОЛЬШЕ НЕТ МЕНЯ.

Но – размыкая руки, – без сомненья,

я все перенесу, но и запомню – все.

...еще одно мое стихотворенье...

...еще одно твое прикосновенье...

...еще одно – такое – потрясенье...

НУ, ВОТ И ВСЁ.

* * *

...только, может быть,

сразу, сразу?..

– Не распробовал я, не смог:

соловьиное твое мясо,

густо-розовую заразу,

соболиный твой крик,

сынок...

ЧЕТВЕРТОЕ ДЫХАНИЕ

Но что-то, видно, есть во мне такое,

что я никак смириться не могу,

что больше нету – никого со мною,

ни соболя, ни соловья в снегу.

А то, что мне объятий не хватало,

так это, деточка, все как бы да кабы. —

Зато хватило – голоса, металла,

таблеток, алкоголя, мужества, судьбы...

Зато хватило мне – метафор и деталей,

ума хватило – все перебелить:

что ни строфа – желание ударить,

что ни абзац – то просьба пристрелить.

Несешь себя – как вывих, как припадок

(два соболя + соловей – внутри),

несешь себя – как соловья – в подарок! —

глядишь, – уже обратно принесли.

Я уговаривал: давай еще, подтянем,

ну что же ты? – ведь Ты ж меня любил! —

я говорил: царапается, тянет...

(Я все это напрасно говорил).

Не бойся, соболь, – я тебя не выдам,

я больше никого не выдаю.

Но ты, ты должен знать, где есть отдельный выход,

в густые заросли, в высокую траву.

Как быстро ты – скребешься, роешь, лаешь,

как будто чуешь пулю – между глаз!

Не рой так быстро (ты же мой – товарищ),

но, видно, нет – товарищей – у нас.

А если нет – за синею горою

найдешь себе – другую западню!

Беги отсюда, я тебя – не скрою,

я сам тебя, как выкуп, выдаю...

Они убьют тебя, они тебя – не знают

(как облаком – накрыв твою семью),

здесь травят – грамотно, здесь – правильно стреляют

(я, кстати, многим здрасте – говорю).

О, как же он бежал,

с беременной женою,

с летящим соловьем – по млечному пути!..

Не бойся, мальчик, – я тебя прикрою.

Я пошутил (...чтоб ты – успел – уйти...).

...Что ни строка – то приступ и припадок,

что ни рука – то выстрел и отстрел.

Ты извини, что скромный мой подарок

от крови внутренней набряк и отсырел.

Да, были безобразны – эти роды,

но я горжусь, что сексуальный голос мой

был утешеньем моего народа

(а мой народ – за синею горой!).

Я счастлив – оттого, что в общей куче

они прогрызли, как рюкзак, – меня,

и что они (не я!) бессмертны и живучи,

как жизнь, как мужество, как молодость моя.

...Но что же делать мне теперь –

с самим собою

(уже без всех метафор), боже мой,

и что это за облако такое? –

как облако, – нависло – надо мной...

А, что – я, собственно, здесь собираюсь делать,

и для чего? – стихи свои читать?

Стихотворение – качнулось, как поэма.

Мне все равно, как это называть...

Четвертый день (при этом хорошея)

я задыхаюсь, глядя в темноту,

я чувствую – испарину на шее, –

не ту я чувствую испарину, не ту!

Я – спас тебя: мой соловьиный вывих,

соболий выдох, лошадиный храп. —

Теперь я должен знать, где мой – отдельный! – выход,

стоп-кран, трамплин,

огнетушитель, трап.

Я должен знать, где мой – прощальный – выход,

высокий купол, ноги – в темноту.

...Стихотворение кончается – как выхлоп.

Я с этим – согласиться – не могу.

Стихотворение кончается – как тара,

его нельзя до неприличья длить.

Ты извини, что терпкий мой подарок

осыпался – пока его несли.

...Четвертого дыханья – не бывает,

но – мы узнали это – только что.

Ты спрячь меня, как доллары – в кармане

(как неисполненное обещанье),

Ты убери меня, как варежки – в пальто.

А я – прощу – Тебе, что этот воздух хлипкий

раскрылся будто парашют во рту. –

...Стихотворение кончается – как всхлипы.

Я с этим – тоже – примириться не могу!

Я знаю, что мы этого не любим,

но я люблю (точней, любил – тогда):

строфа всегда —

как обращенье к людям,

строка всегда – как помощь, как рука!

...Стихотворение – кончается как выпад

(не ты – его, оно – тебя – жует),

стихотворение кончается как выбор!

...как человек, как воздух, как живот...

Стихотворение кончается – как счастье

(...как убедительно меня устроил ты,

из мелких роз, из позвонков хрустящих,

из жирных хризантем, молочной кислоты.

Я – бело-красная поленница живая,

там, на морозе, ты сложил – меня,

а мне – без разницы, я пальцы – разжимаю:

хреновая! – поленница Твоя!).

...О, как же он летел,

как падал – постепенно,

как стукался о выступ, воздух, наст!..

И это больше – всех стихотворений,

всех наших жалких – говорений, фраз!

Но я скажу! – Никто, никто не падал,

а просто – жизнь, цветная наша жизнь

качнулась на краю – а никому не надо,

в буквальном смысле: даже нам – не надо.

А ты – буквально! – падай, – но держись!

Ну, что же ты, давай – иначе не исправишь:

вставай, иди, гляди! –

я говорю себе —

я говорю тебе (ведь я же твой товарищ!) —

да нет, не на меня! – на свет гляди, на свет!

Как и обещано – ни поздно и ни рано

(...во что – Ты превращаешь

жизнь мою!) —

стихотворение – кончается – как драма,

творожным облаком

качнувшись – на краю...

...Еще успеем мы (и Ты еще успеешь!) —

свою цветущую поленницу свалить,

и я успею – эту жизнь и шею

как грубую одежду доносить.

Когда же нас – обыщут и разденут,

положат на носилки – понесут,

тогда – узнаем мы,

какие хризантемы —

какими шапками —

в твоем снегу – растут!

Жизнь – нам подсовывает смерть,

как быстрый выход,

смерть – нам подсовывает жизнь,

как свой итог:

стихотворенье – начинается как выдох,

стихотворение – кончается как вздох.

То как испарина, предсмертная ночная,

а то, как утренняя радость – в первый раз!

Я ничего про выходы – не знаю.

Я знаю, что все – кончилось! – сейчас.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А я еще ловлю себя – как выкуп,

а я держу себя – за соловья в снегу.

...А Ты меня несешь как долгий вдох и выдох, —

(и как не устаешь – так долго! – на весу).

А я он вот – твой кожаный подарок,

возьми меня – за горло, за крыло...

Стихотворение —

кончается ударом.

Нет, этой нежностью – кончается оно.

август – октябрь 2001

«НОВЫЙ БОЛЬШОЙ РУССКИЙ СТИЛЬ»

(стихи 2002 – 2004)

Я – так несовершенен,

язык так несовершенен,

мир – так несовершенен,

а главное, люди, живущие в нем,

так ленивы и неблагодарны,

что, разумеется, никакое прямое

высказывание невозможно.

Только оно – ЕСТЬ.

* * *

Я был – в ослепительных джинсах,

в густой ярко-синей рубашке,

было мне – тридцать три года,

и сердце мое –

разрывалось – от счастья.

1.

...Мама! и как так случилось,

что я – написавший свои знаменитые книги:

о смерти, о страхе, о прахе (о пыли), о комплексе жертвы —

умудрился

все ж таки стать

таким совершенно здоровым,

таким невозможно счастливым

и таким – абсолютно – бессмертным?

А вот так и случилось! – что, глядя однажды

в ваши милые-милые лица,

с плохо скрываемой злобой, отчаяньем и раздраженьем,

я вдруг вспомнил,

как нынешний мой арт-директор,

а раньше – флористка,

тоже, видимо, глядя – в не менее! – милые лица своих

постоянных клиентов,

вдруг сказала,

сбивая с колен непокорную, грубую землю:

Извините меня,

но японского сада – НЕ БУДЕТ.

2.

Вот и вы извините меня, ибо мне – не хватило любви,

этой грубой пахучей любви,

а вот вам, как ни странно, – хватило!

...о, как долго, как долго –

в сиреневых сумерках – тридцать четвертой весны

голубая лисица – в моих переулках – бродила.

А теперь все иначе – я сегодня проснулся от счастья,

с сильно бьющимся сердцем – и, глядя в апрельский

рассвет, в загустевшую зелень,

вдруг засмеялся,

потому что опять-таки вспомнил:

и свое прошлогоднее пьяное зимнее буйство,

и себя самого – в окруженье каких-то подонков,

и мужские, надежные руки подоспевшей охраны,

но главное —

голос,

ЖИВОЙ ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЙ голос,

с таким неподдельным участьем спросивший меня:

«Ну, что, Дима, уже не можете – без скандала?»

Ну, почему же – МОГУ.

3.

Ибо – как сказала бы Дебби Джилински,

(еще один – буйнопомешанный ангел

из любимого мной голливудского фильма),

превращаясь у всех на глазах – в кучку пепла и в ворох

кредиток:

«Я НИКОМУ НЕ ХОТЕЛА ВРЕДА,

МНЕ – НЕ НРАВИЛОСЬ! –

ДЕЛАТЬ КОМУ-ЛИБО БОЛЬНО.

НО ВРЕМЕНАМИ – ЛЮДИ

ПРОСТО ОТКАЗЫВАЛИСЬ СЛУШАТЬ, ЧТО ИМ ГОВОРЯТ,

И ТОГДА – Я ВЫНУЖДЕНА БЫЛА

ПРИМЕНЯТЬ УБЕЖДЕНЬЕ, УГРОЗЫ... И – СЛЕЗОТОЧИВЫЕ

СРЕДСТВА»

4.

Так что ты не сердись, – а приди на меня поглазеть

через год или два (лучше десять!) – и то, что осталось,

будет так же плясать для тебя,

будет так же стесняться и петь...

Что ж поделать, ну нравится мне – эта первая мелкая взвесь,

этот быстрый апрельский пожар,

эта нежно-салатная жалость!

5.

...И за это за все —

за твою несказанную щедрость,

за твою беспощадную трезвость,

за минутную слабость твою —

будет, будет тебе

твой обещанный праздник:

этот буйнопомешанный прах

легендарная пыль

черемуха счастья

бесстыдно раскрытая жизнь

ВЕСЬ ЭТОТ ГРУБЫЙ АПРЕЛЬСКИЙ

БЕССМЕРТНЫЙ ПИАР

вечный воденников

ШИПОВНИК

И мальчиком, и дядечкой – нельзя:

кусаю губы, потому что знаю,

что – вот она! – не первая весна

и не последняя... а так, очередная...

Я – сбрасываю кожу, как змея,

я – как крапива, прожигаю платье,

но то, что щас шипит в твоих объятьях,

кричит и жжется – разве это я?

Нет, в том шиповнике, что цвел до издыханья,

до черноты, до угля – у забора

я до сих пор стою, как тот невзрачный мальчик

за пять минут – до счастья и позора.

Ну что ж поделать, если не совпавший

ни там, ни здесь – со мной, по крайней мере —

ты пах моей щекой, моей мужской рубашкой

еще до всех моих стихотворений.

– За все про все одна лишь просьба есть:

за то, что мы не были и не будем –

люби меня таким, каким я есть,

таким-каким-я-нет – меня другие любят.

...Я не надеюсь, ни с одним из вас

ни там, ни здесь совпасть, – но в это лето

мне кажется, что кто-то любит нас,

имперских, взрослых, солнечных, раздетых.

Из душного цветочного огня

он нас прижмет к себе, а мы – ему ответим...

Еще я знаю, что на целом свете,

уже лет десять, больше нет тебя.

* * *

Только что ж мне так тошно

в моем ослепительном сне –

по колено в песке, на участке из солнца и пыли –

знать, что всех схоронили, устроили в этой земле

(и тебя в том числе), а меня почему-то забыли.

...Ты мне приснилась постаревшей,

какой-то желтой, неуверенной в себе,

и все, что есть во мне мужского, содрогнулось

от жалости и нелюбви к тебе.

Однако все это – значенья не имело,

по крайней мере,

по сравненью с тем – как ты,

с каким-то детским вызовом сидела —

на самом краешке куриной слепоты...

Но я не выдержал – свою мужскую муку,

и вот тогда – из солнечного сна —

ты – старой девочкой, безвременной старухой,

ты так внимательно взглянула – на меня.

Но все сама отлично понимая,

ты поперхнулась собственной судьбой —

и засмеялась – вечно молодая —

над нашей пошлостью и трусостью мужской.

...Мой сон прошел, но я не просыпался,

и снилось мне, что я плыву во сне,

как и положено мужчине, содрогаясь

от отвращенья – к самому себе.

Надеюсь, верю, знаю – непременно

настанет день, когда при свете дня,

с таким же ласковым, бесстыжим сожаленьем

один из вас – посмотрит на меня,

и станет мне так ясно и понятно,

что все, что есть, – не стыд, не пыль, не прах,

а только – розовые голубые пятна

в моих смеющихся – еще живых – глазах.

ШИПОВНИК – РАСПАДАЮЩИЙСЯ НА ЧАСТИ

Все сбудется – не завтра, не сегодня,

не в этой жизни и не после смерти...

Но боже, как горит твоя изнанка,

что мне все кажется, что мы с тобой бессмертны.

Как тот – другой – трепещущий у школы,

измятый весь, с пурпурной головой

(да не измятый ты – лиловый ты, лиловый,

вульгарный, страшный,

черный, черный – мой!).

А был еще один – с чуть розоватой кожей,

когда я тоже выбился из сил

и только повторял: о боже, боже, боже...

Мне кажется, что был еще – четвертый,

но я его забыл.

Да нет же, вот и ты —

меня в конце предавший

(ну, пусть на площади, ну, пусть перед народом),

зато я помню, как ты сладко пахнешь —

то кашей гречневой, то молоком, то медом.

– Я, столько лет к вам всем протягивавший руки,

как будто требовавший не любви, а денег, —

да неужели я не вынесу разлуки,

особенно когда она – навеки.

За то, что вы – своей мужской работой

меня с ума сводили ежедневно,

за то, что пахли вы – мужским и крепким потом,

мы с вами встретимся – (все сразу!) непременно.

...Но что-то мне сегодня подсказало:

не в этот раз и не на этом свете.

Нет, мой бесценный, это ты – бессмертен,

а я в тебе – умру, тридцатилетним.

За вас за всех —

трепещущих у школы,

сгоревший весь, с изнанкою лица...

– Да не сгоревший я, – лиловый я, лиловый,

пурпурный, розовый, багровый – до конца...

* * *

Кс. Р. и Е. Р.

В тот год, когда мы жили на земле

(и никогда об этом не жалели),

на черной, круглой, выспренной – в апреле

ты почему-то думал обо мне.

Как раз мать-мачеха так дымно зацвела,

и в длинных сумерках я вышел из машины

(она была чужая, но была!)...

...И в этот год, и в этот синий час

(как водится со мной: в последний раз )

мне снова захотелось быть – любимым.

Но я растер на пыльные ладони

весь это первый, мокрый, лживый цвет:

того, что надо мне, – того на свете нет,

но я хочу, чтоб ты меня – запомнил...

– Ведь это я, я десять раз на дню,

катавший пальцами, как мякиш или глину,

одну большую мысль, что я тебя люблю,

(хоть эта мысль мне – невыносима),

стою сейчас – в куриной слепоте

(я, понимавший все так медленно, но ясно)

в протертых джинсах,

не в своем уме.

...в тот год, когда мы жили на земле —

на этой подлой, подлой, но – прекрасной.

Апрель 2004

ШИПОВНИК FOREVER

в первый раз я увидел тебя – в шесть лет,

второй раз – когда мне стукнуло 35,

в третий раз я увижу тебя – перед смертью,

а больше я тебя уже никогда не увижу.

1.

За то, что ты – не абы как, а трижды —

вдруг вспыхнувший в моей июньской тьме,

я все равно тебя – когда-нибудь увижу:

в гробу, в России, в дочери, во сне.

2.

Я тебя обожаю... За то, что – имперский, тяжелый,

засучив рукава, так насмешливо, так безнадежно

ты смотрел на меня

(слишком красный и слишком лиловый) —

ты за это за все

мне приснился вчера – белоснежным.

3.

Дорогой мой, желанный, единственный, счастье мое! —

все, что я обещал, – все сбылось (только все как-то

слиплось, слежалось...).

...Но зато – о, как долго томилось

мужское твое молоко,

как смешно и по-детски оно

на твои рукава – проливалось.

4.

Я искал тебя – всю свою жизнь на таком подмосковном ветру,

я писал тебе длинные письма, но все бесполезно.

– Я увидел тебя в первый раз – в одна тыща затертом году,

а теперь ты меня положил

на лопатки – на теплую землю.

5.

Так что – я ненавижу тебя...

И за весь мой истерзанный вид,

за шиповник, несбывшийся мой, и за весь твой volksvagen

позорный...

(...дорогой мой,

бесценный,

родной —

у тебя ничего не болит?)

– У меня ничего не болит,

я хотел бы – в четвертый, в четвертый!..

* * *

Мужает голос, и грубеет тело,

но все по-прежнему во мне – свежо и звонко.

Я подниму себя – привычно, между делом,

легко и убежденно, как ребенка.

А ранней осенью – жизнь зацветет, как школа,

начнет букетами и ранцами кидаться,

но зрелость с юностью – как школьник и дошкольник,

все меж собой никак не сговорятся.

Но – солнце – правду – выскажет в упор

и также в зеркале, как зелень, отразится,

когда из ванны выйдешь в коридор

ты – с мокрой головою, как лисица.

...Чем ближе осень – ярче подоконник,

чем дальше школа – тем еще ужасней,

и я сижу в углу, как второгодник,

и свет стоит столбом – как старшеклассник.

Мне нравится, что жизнь со мной – груба

и так насмешлива, подробна и невместна:

я подниму своим привычным жестом

легко и убежденно – прядь со лба.

Ведь сколько раз уже – в очередном аду —

я прижимал к лицу свои мужские руки

и полагал, что я иду – к концу,

а шел, как правило, к какой-то новой муке.

Ну так простимся же – по-царски, без обид,

здесь и сейчас, откинув одеяло, —

нам только жизнь и зрелость – предстоит,

как раньше смерть и детство предстояло.

ЧЕРНОВИК

ЕДИНСТВЕННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ 2005 ГОДА

О, эта мука детских фотографий

людей, которых мы любили или любим

(все эти уши, ежики и лбы),

она не в том, что все они – жемчужны,

не в том она, что мы им – не нужны,

а в том, что мы про них уже все знаем,

а им не видно – собственной судьбы.

Ну, вот я и вернулся сюда – в тридесятую эту весну,

в тридцатисемилетнюю пыль, в лопоухие столбики счастья...

– Я хотел рассказать тебе там,

а теперь расскажу тебе тут,

про двух мальчиков, двух медвежат, про двух девочек,

Рому и Настю...

Всех прекрасных, сопливых, больных, безработных,

нездешних, не наших,

я собрал на апрельском, на майском своем корабле —

бедный мальчик в крапиве (с мечом деревянным)

+ Света, и Саша,

бурундук сумасшедший и девочка на колесе...

Только не было сил у меня быть огромной дощатой

скворешней

и тянуть соловьиный кадык в лопушнях золотых неудач...

– Это кто ж, интересно, у нас

тут такой неземной и нездешний?

– Это я, это я тут у вас – весь такой неземной и нездешний,

потетешкай меня, послюни, ткни мне в пузо цветной

карандаш.

Потому что я тоже смотрю из своей лопоухой весны

на ужасную взрослую жизнь – и никак не могу наглядеться:

сколько разных, прекрасных, родных —

я когда-то любил и забыл,

в 21-м столетье своем, в ненасытном твоем королевстве.

...Бурундук малахольный помрет, мы схороним его на углу

на медвежьем июньском углу, где сцепились малина

с крапивой...

– Я вернулся сюда посмотреть

(потому что потом не смогу)

на корабль, на двух медвежат, на двух мальчиков – Олю

и Диму.

ЧЕРНОВИК

потому что стихи не растут, как приличные дети,

а прорастают ночью, между ног,

и только раз рождаются в столетье

поэт-дурак, поэт-отец, поэт-цветок

1.

Да, вот именно так (а никак по-другому)

ушла, расплевавшись со всеми, моя затяжная весна,

и пришла – наконец-то – моя долгожданная зрелость.

Только что ж ты так билось вчера, мое сытое хитрое сердце,

только что ж ты так билось, как будто свихнулось с ума?

...Я стою на апрельской горе – в крепкосшитом военном

пальто,

у меня есть четыре жизни (в запасе), у меня есть письмо

от тебя:

«Здравствуй, – пишешь мне ты, – я серьезно больна,

И у меня нет жизни в запасе. Завтра у меня химиотерапия.

Однако я постараюсь выжить, я буду бороться.

Ты же – постарайся быть счастлив.

Живи, по возможности радостно.

И ничего не бойся». – Ну вот я и стараюсь.

2.

Ну так вот и старайся – вспотевший, воскресший, больной

записать эту линию жизни на рваной бумаге

(электронной, древесной, зеленой, небесной, любой),

и за это я буду тебе – как и все – благодарен.

Сколько счастья вокруг, сколько сильных людей и зверей! —

...вот приходит Антон Очиров, вот стрекочет Кирилл

Медведев,

а вот человек (пригревшийся на раскаленном камне), несколько лет несший возле меня свою добровольную

гауптвахту,

с переломанной в детстве спиной, сам похожий

на солнечную саламандру,

на мое неизменное: «бедный мой мальчик»,

отвечавший —

«нет, я счастливый»...

3.

Эти люди стоят у меня в голове,

кто по пояс в земле, кто по плечи в рыжей траве,

кто по маковку в смерти, кто в победе своей – без следа.

Эти люди не скоро оставят меня навсегда.

Ну а тех, кто профукал свою основную житейскую битву,

кто остался в Израиле, в Латвии, в Польше, в полях под

Москвой,

мы их тоже возьмем – как расcтрелянную голубику

на ладонях, на солнечных брюках и юбках, – с собой.

4.

... Мы стоим на апрельской горе – в крепко сшитых

дурацких пальто,

Оля, Настя, и Рома, и Петя, и Саша, и хрен знает кто:

с ноутбуком, с мобильным, в березовой роще, небесным

столбом,

с запрокинутым к небу прозрачным любимым лицом

(потому что все люди – с любимыми лицами – в небо

столбы).

Я вас всех научу – говорить с воробьиной горы.

5.

– Здравствуйте, – скажет один. – Я – единственный

в этой стране

защищавший поэзию от унижения,

наконец-то готов подписаться под тем, в чем меня

упрекали:

– Да, это все не стихи,

это мой живой, столько-то-летний голос,

обещавший женщине, которую я любил, сделать ее

бессмертной,

а не сумевший сделать ее даже мало-мальски счастливой...

– Здравствуйте, – скажет второй, – если когда-нибудь

в дымный апрель

выпив полбутылки мартини (или чего вы там пьете?)

вы вдруг вспомните обо мне, затосковав о своей

несбывшейся жизни, —

НЕ СМЕЙТЕ ОТКРЫВАТЬ МОИ КНИГИ,

НЕ СМЕЙТЕ ВОСКРЕШАТЬ МОЙ РАССЫПАННЫЙ ГОЛОС,

НЕ НАДО БУДОРАЖИТЬ МОЙ ПРАХ.

– Потому что я любил вас гораздо больше, чем

вы меня, – скажет четвертый, —

да и нужны вы мне были гораздо больше, чем я был вам

нужен,

и поэтому я не буду вырывать у вас палочку победителя.

(да и какой из меня теперь победитель?).

6.

...Однако,

так как на роль человека с трудной мужской судьбой

претендую все-таки я,

то все, что останется мне, – это выйти вперед,

наклониться к людям (ближе других) и сказать:

– Дорогие мои, бедные, добрые, полуживые...

Все мы немного мертвы, все мы бессмертны и лживы.

Так что постарайтесь жить – по возможности – радостно,

будьте, пожалуйста, счастливы и ничего не бойтесь

(кроме унижения, дряхлости и собачьей смерти,

но и этого тоже не бойтесь).

7.

Потому что всех тех, кто не выдержал главную битву,

кто остался в Париже, в больнице, в землянке, в стихах

под Москвой,

все равно соберут, как рассыпанную землянику,

а потом унесут – на зеленых ладонях – домой.

МОИ ТЕБЕ ЧУЖИЕ ПИСЬМА

Один человек, страстный садовод, пытался натянуть нити вдоль грядок, на которых он посеял салат-латук, для того чтобы защитить его от птиц.

Его жена вернулась из магазина и обнаружила паутину из нитей, завязанных сложным и бессмысленным образом, вне зависимости от направления грядок.

Это был первый признак того, что в последующем оказалось слабоумием.

(Из книги по психиатрии)

– Закрыв глаза и посмотрев на свет, на белый свет, продольный и огромный, скажу:

– Мне было шесть, а стало тридцать шесть, а что там между – я уже не помню.

1.

...........................................................

...........................................................

...........................................................

......................................................................................................................

......................................................................................................................

......................................................................................................................

......................................................................................................................

......................................................................................................................

......................................................................................................................

2.

Есть такое понятие «открытые блоги», электронные дневники.

Раньше были дневники Шелли, Байрона, потом Марины Цветаевой, потом Анны Франк

(девочки, спасавшейся от фашистов в нидерландском

подполье),

а вот теперь наши —

открытые всем ветрам: простые, загадочные, тупые,

как лопухи у дороги...

Вот девушка пишет: о как я хочу уехать отсюда! –

а потом узнаешь, что это была ее последняя запись

(ее вроде изнасиловали и убили),

а вот уже взрослая женщина пишет,

вспоминая свое детство в советской больнице (ей нет

еще 40):

«..я подошла к ней ночью и положила ей на лицо подушку,

потому что это был мой единственный выход,

так как я не могла больше терпеть их унижения и побои,

но я и теперь ни о чем не жалею» –

но все не так страшно (как же не страшно?),

чаще смешно, вызывающе, неинтересно...

3.

Едва осознана мужская красота,

но тут же схвачена и заперта в подвале.

– Скажи, что там осталось от тебя,

нецарский сын, князеныш и царевич,

в 1492 году, 20 сентября,

четырнадцатилетний Иван, семилетний Дмитрий Андреич?

– Ничего я вам не скажу, гуси-лебеди вы, дураки, —

отвечает князеныш (наверное, кареглазый),

во влажной рубахе, истлевший, из самой земли...

...А я пишу тебе второе письмо: «Здравствуй,

видно, чего-то сильно мне не хватило в этой жизни

(или хватило выше крыши),

если я – к человеку, который к тому же и младше меня —

обращаюсь с приказом, нет, с требованием —

понимания и пощады».

4.

В этом смысле – открытая жизнь, подорожники, лопухи

становятся невиданным опытом (всем предшественникам

непонятным):

– Все тайное когда-то становится явным, – говорят нам они.

– Нет, все тайное становится явным сегодня, – им

отвечаем мы

из лопухов подзаборных, из-под лютиков неопрятных.

– Сам подумай, что именно ты много-много столетий

спустя

перепутаешь леску, морковку от птиц охраняя,

оглянешься, увидишь: стоит у калитки твоя молодая жена,

а ты даже не вспомнишь, как звать ее – Наденька? Рая?

5.

Ты мне пишешь: «...Я тебе не нужна как женщина, как живое тело, как живая душа. Я тебе нужна как стихотворенье. И ты, не осознавая в полной мере силу своего могущества, сделал этим своим стихотворением так, что я в сознании других стала «умирать на глазах», или – что я уже вообще кладбищенская «статуя».

Удивляются, увидев живой.

Чего уж тут спорить, мраморное надгробие может быть настоящим шедевром. Твоя роль «пигмалиона-наоборот» меня не обижает, нет. Ты на самом деле не виноват. Я не хочу, чтобы ты за прошлое винил себя. Просто имей в виду – мне вполне хватит одного надгробия. И больше не надо, договорились?»

6.

Я тебе пишу: «... Мне очень понятна тоска Тютчева, когда он идет вдоль большой дороги. Потому что он взывает к костям и праху. Или к ангелу, что в сущности неважно. Он хочет не потереться причинным местом через фланельку брюк об этот призрак, если бы тот явился на мгновение. Он просто хочет его обнять. НО НЕ МОЖЕТ.

А я мог. Как я мог обнять Олю, когда она уходила по улице после вечера 22 декабря в ОГИ, когда мы увиделись первый раз после разрыва. Мы стояли, замерев, какие-то 10 секунд на темной улице, чувствуя, как бьется у нас человечье сердце, но мы знали, что ближе нас уже никого не будет. И что изменить ничего невозможно.

И СЕРДЦЕ НА КЛОЧКИ НЕ РАЗОРВАЛОСЬ, – как сказал тот же Тютчев.

Ну что ж, зато теперь оно разрывается постоянно».

7.

Ты – мне пишешь: « ...и вот, в куче старых штрафов за неуставную парковку нашел твое раритетное письмо. От 15 июля 2003 года. Распечатка на принтере. Письмо, понятное дело, было прощальным. Зачем я его некогда распечатал – не знаю. Наверное, хотел порыдать над ним в лопухах, но по живости натуры отвлекся и забыл.

А может, все же и порыдал, потому что оно было в каких-то разводах (я люблю разбирать почту в росистых полях).

Кто знает – уже не вспомнить. И что я подумал?

Что это твое старинное со мной прощание номер три тыщи сорок семь так же соотносится к нашему настоящему прощанию, как тот черновик к готовому продукту».

8.

Вот и мы точно так же строчим эти письма – к тебе,

ни к кому,

к никуда, в ни зачем – как китайские Gucci и Prada.

– Жизнь прожить, не запачкав подошвы, нельзя никому,

у меня на подошвах – две бабушки, мама и Прага.

9.

Но покуда – в 12 раз, поименно (имейте в виду)

огрубевший, медовый, июльский, тупой и медвежий —

в 21-м столетье цветет, распускаясь у всех на виду,

мой единственный письменный ты,

мой бессмысленный стихотворешник,

10.

и покуда над этим над всем – над проплешинами земли,

над Древней Русью, над петровской Россией, над Советским Союзом, над новой Россией плывет, неважно кому адресованное (да я и не помню): маме ли, Лене, отцу ли, сестре или Коле, (потому что все это сейчас мне важнее – всех наших любовных историй), – мое золотое письмо, я сажусь и пишу:

...И вот только тогда через сутки, уже в Москве,

за минуту, как пришла твоя эсэмэска,

я вдруг понял, ЗАЧЕМ Я ЕХАЛ ТУДА.

Через все месяцы, все километры, через эти три дня.

Я ехал, чтоб посмотреть на тебя в упор.

И чтобы обнять.

Очень может быть, что в последний раз.

Как тогда на улице, в поднебесном аэропорту.

Просто так: не по-братски, не по-дружески, не как

любовник и не как бывший любовник.

А так просто – на десять секунд, как будто бы навсегда.

Вот интересно, стоит вся эта груда времени, все эти безумные километры одного десятисекундного объятья.

апрель – июнь 2006

* * *

Я душный воздух пил в советской школьной форме,

а через двадцать лет в июле шла гроза,

а я сидел и рвал – с тоской и c корнем

из наших писем наши имена.

Я с кровью рвал, что было между нами,

как сорняки, когда в руках – земля:

фиолетово-желтый воденников, васильковая мелкая Аля,

подзаборная Лена – и красного с черным тебя.

Я всех швырял – перед грозой, в июле,

без права переписки, так сказать:

папу, мачеху, маму, Андрюшу, Полину и Юлю

(почему-то мне именно Юлю особенно страшно швырять).

Но я сказал сестре: – Не бойся, дорогая,

сестра моя и брат, я – уходящий в тьму,

всех тех, кто жил со мной, благословляю

лиловым брюхом, синеглазым краем,

грозой, ползущей в письма и в листву.

Наоборот – сквозь сон прерывистый и лживый,

под стук мяча и визги во дворе —

я слышу все: вы счастливы и живы,

и вы намерены жить долго на земле.

Но что же делать мне с обрывком и осколком,

с куском, изорванным в сиреневую мглу,

от Сени, мальчика, от моего ребенка:

– ....меня, и глупую любовь мою.

СТИХИ К СЫНУ

Мне приснился сегодня ночью (ну почти приснился) перед страшной душной грозой очень странный цикл.

Я сразу увидел его как некий многоярусный компактный куст, обсыпанный белоснежными, синими и розовыми цветками.

Цветки были мелкими, а строфы короткими.

Сам же куст – был какой-то праздничный и веселый.

А главным героем этого цикла-куста был ты.

1.

Мне этой ночью вдруг приснился этот цикл:

и куст – квадратный, праздничный и мелкий,

и папы с мамами, висящие на ветке

(как новогодние конфеты или белки),

и ты, придирчиво не выбиравший их.

– Чего мудришь? – (мне было непонятно

и я сказал тебе об этом со спины), —

ты повернулся и сказал мне: «Папа,

как хорошо, что ты со всеми не висишь».

2.

В 25 лет мне уже однажды снилось, что у меня есть сын, но я не умею его пеленать. Неосторожным движением я поворачиваю его головку так, что у него с отвратительным хрустом ломается шейный позвонок. Я слышу, как к закрытой двери с топотом приближаются люди, и меня охватывает страх перед расплатой.

А он сидит у меня на руках – мертвый, какой-то неестественно прямой, голый (я держу его под попку, как младенцев вообще-то не держат, но он на самом деле очень удобно сидит), смотрит на меня какими-то взрослыми встревоженными глазами, гладит меня своей маленькой ладонью по лицу, как будто бы успокаивая: «Не бойся, папа, не бойся, все обойдется. Они подумают, что я сам умер».

3.

Ты ждал меня среди взрослеющих детей,

единственный не прибавляя в росте

(не то чтоб маленький, а просто как подросток).

...Обидно, мне б хотелось повзрослей.

Я вижу куст из роз и незабудок синих,

из крупных катышков, из мелкого огня:

я говорю с тобой, как с мальчиком и сыном,

а ты, как взрослый, смотришь на меня.

Я говорю тебе: – Мне правда непонятно,

зачем сейчас, в июле, пред грозой

ко мне пришел трехлетний, неприятный

немецкий мальчик, не рожденный мной.

Ведь мне не жаль тебя, я знать тебя не знаю,

мне только интересно, сколько ты

пытался вырваться из этого китая

(толкая мальчиков и девочек толкая),

чтоб дотянуться до меня – из темноты.

Но куст дрожит, и сыпет дождик мелкий,

на нем ни пап, ни мам, ни даже белок нет.

Среди других детей ты не в своей тарелке:

тебе сегодня – девятнадцать лет.

С тех пор – как выпускник, надев дурацкий галстук,

у мертвого куста, сожженного живьем

(в тот год июль гремел – и грозы были часты), —

все разошлись, а ты стоишь столбом.

Но новый куст зацвел, сгоревшему на смену,

12 лет прошло, но вас на свете нет:

– Ну как мне звать тебя хотя бы, недомерок? —

я говорю, а он молчит в ответ.

Когда-нибудь, нажравшийся цветами,

я выплыву к тебе – не тем концом,

вертлявой белкой и вперед ногами,

с счастливым и бессмысленным лицом.

К тебе, – мой старший, некрасивый мальчик,

чтоб для тебя быть вечно молодым

высоким немцем, розовым китайцем,

таким же, как и ты, глухонемым.

4.

– Сразу хочу заявить, что это не война, не гибель мира, не фашизм и даже не хоспис. Но сегодня я попросил Настю и Рому завезти мне еды (потому что я сегодня не хотел выходить из дому)... Но ровно в 11 вечера выяснилось, что Настя не получила мое смс, а Рома уехал в Питер. Вывод: нужно было заводить семью, Дима. Потому что любая ажурность – всегда останется только ажурностью. Рано или поздно ты окажешься один, без продуктов, без взаимных иллюзий и, главное, без предупреждения.

Невинный случай, который даже репетицией старости и безработицы не назовешь. Так... предзакатный пустячок. На почве разбаловавшегося самосознания. Однако я ни о чем не жалею. К тому же я всегда любил одиночество.

– Папа, о каком одиночестве ты говоришь? В морозилке есть замороженные овощи, я принес их еще вчера. И готовое мясо. Хлеб ты не ешь, я знаю. Но все же – замечу в скобках – там есть хлебцы и еще пюре одноразовое.

– Это просто поразительно. Я им про то, что я космическая сирота в этом мире насилия и наживы, а они мне – о каких-то овощах и про одноразовое пюре.

5.

А девочка еврейского народа

(и русского) сказала в сентябре,

что если и убьет ее природа,

то только яблоком по голове.

Как Н. Хрущев засеял кукурузой

все подмосковные совхозные поля,

так я засеял всю литературу,

в стихи натыкав – ваши имена.

Гроза уже ворчит над здешним садом,

лиловым брюхом не задев земли —

но здесь ни девочек, ни яблок нам не надо:

до них два мальчика еще не доросли.

Я назову тебя: не миша, коля, женя

(такие имена – для мертвых и живых),

я буду звать тебя: то Ося, то Арсений:

как близнецов – с футболкой на двоих.

Я смастерил для вас – шифрованный набросок,

кривой скворешник, книжку для детей:

для двух скворешников мне не хватило досок,

отцовства, времени, терпенья и гвоздей.

Когда мы жили на даче, отец водил меня в лес, в сухой ельник, и рассказывал мне про Гамлета, а я слушал и разводил короткой палкой подозрительные грибы и мухоморы в стеклянной банке из-под венгерского горошка. Я подсыпал туда хвои и ландышей (белоснежные их пахучие головки) и этим снадобьем пытался напоить бабушку, чтобы она стала бессмертной.

Бабушка, разумеется, из банки пить отказалась, сказав, что предпочитает умереть как люди.

Однажды – когда я был еще совсем маленьким – я ждал папу и очень хотел в туалет. Я не научился (так и не смог) ходить на горшок в детском саду, у всех на виду. И всегда терпел до упора. Поэтому я приплясывал в конце смены на детсадовском дворе, выглядывая, когда же из ворот появится отец. Когда он наконец появился, я обкакался (от радости), а обкакавшись, заплакал. От униженья. Но хотя вокруг было очень много ребят, никто ничего не заметил.

Еще я помню, что мне казалось, что папа очень мало любит меня и, если честно, стыдится. Поэтому, когда однажды в Анапе в последний день перед отъездом (он перед этим читал мне один рассказ Мериме) он сказал, что хочет сфотографировать меня на прощанье, я решил, что у него в объективе спрятан маленький шпионский пистолет и он меня непременно застрелит. Без свидетелей. Он повел меня к морю (действительно пустынному), посадил на скамейку и прицелился. У меня до сих пор сохранилась эта фотография, где я сижу, вцепившись руками в сиденье, и внимательно смотрю в объектив. Понятно, что папа меня не застрелил. Но по крайней мере – теперь я знаю, как выглядит лицо человека перед расстрелом.

А еще...

Когда мне было уже 38 лет, я нашел книгу стихов моего дедушки, которую издал отец, когда ему самому было только 30 (собственно, столько же – сколько и дедушке, когда он эти стихи писал). Папа рассказал мне, что около 40 – он перечел эту книгу и неожиданно позвонил своему папе, захлебываясь от какой-то невозможной тоски и нежности. Там были такие стихи:

...пускают мальчики бумажных голубей

И свято верят в невозможность расставаний,

А птицы рвутся в новые края

И режут синеву, перо роняя,

И расстается «девочка моя»

С напополам разорванным «родная»...

Папа, неродственный в общем-то человек, сильно плакал в телефонную трубку и очень хотел сказать своему отцу, что любит его и понимает. То есть понимает, ч т о тот хотел сказать – тогда, тридцатилетним – в этих своих почти домашних стихах. Но сказать у него получилось плохо: когда мужчины плачут, они почти не умеют параллельно говорить (боятся, что голос будет звучать слишком высоко). Но дедушке, наверное, было приятно.

– Почему ты меня до сих пор боишься, Сеня? – спрашивает меня иногда мой отец.

– Потому что у тебя никогда не было детей, папа, – отвечаю я.

6.

Я говорю тебе: – Ведь это я придумал

тебя из досок, ветра и огня.

А ты мне говоришь: – В 2076 году ты умер,

я умер – сразу после. За тебя.

Однажды летом – ярким, как открытка

с грозой и молнией в середке, без конца —

я рухнул в обморок, ударившись затылком

в свое младенчество – без мамы и отца.

Но там увидел я – что я там тоже сплю,

измученный под марлей мошкарою:

не в силах даже шевельнуть рукою,

чтобы прижать ладонь к искусанному лбу.

Со всех сторон спеленутый конвертом,

в тугом кульке и с бантом на боку,

я вдруг заплакал – сорокадвухлетний

в своей коляске, как в своем гробу.

И я сказал вам: – Ося или Сеня,

запомни: все, что здесь останется от нас –

каких-нибудь пять-шесть стихотворений,

осенних, гулких, яблочных, весенних,

ни от чего не защитивших нас.

– Зато – ты видел куст, смеющийся над нами,

весь в длинных катышках июльского огня:

вертлявых белок, тонущих в тумане

(то с темно-синими, то с карими глазами),

Бориса Дмитрича, двух братьев и меня.

«...Папа! Ну я же уже не помню этот свой сон – как историю. С началом и концом. И в чем дело было, и чем сердце успокоилось. Ну да, помню лес, помню тебя, таким моим, но почти совсем мальчиком, как на той фотографии на пляже, когда под отцовским объективом как под прицелом, а может быть, чуть постарше. А я такой, каким я себе часто снюсь: такой высокий белобрысый дядька. И какая-то сила, которая тебе угрожает. И что я тебя хватаю и куда-то тащу. Что мы садимся в какой-то поезд и идем сквозь вагоны, а вагоны все разные, есть такие, как в электричках, а есть такие, как залы в замке. И я тебя тащу через весь этот поезд за руку. Ты испуган, заторможен и отстранен. И один из вагонов оказывается как комната с лестницами куда-то наверх, и по этой лестнице спускается одна моя знакомая – театральная – в длинном бархатном платье, таком старинном. Я кидаюсь к ней и пытаюсь что-то объяснить, прося укрытия. И когда все это говорю, вдруг понимаю, что это не она, а та сила, от которой мы спасаемся. Я выхватываю нож (именно не меч, а какой-то достаточно короткий нож, потому что помню, как какая-то жижа стекает по рукам), начинаю рубить это нечто, а оно уже не моя знакомая, а что-то такое, не знаю, как объяснить... мерзкое. А куски сползаются и соединяются. И я пытаюсь тебя прикрыть и сказать, что ты должен сделать: бежать обратно, а ты стоишь, тихий такой и покорный, и не слышишь меня. По-моему, вроде я тебя все же вытолкнул в тот вагон, из которого мы попали в этот, но этого я уже не помню... Твой Ося».

P.S. Самое главное: мне позавчера приснился (ну почти приснился, это было на грани сна и ужасной духоты) новый странный цикл.

Я вчера даже написал какие-то невозможные для меня три строфы (почти документально выцарапывая из пустоты ту картинку, которую увидел ночью). Вся сегодняшняя какая-то глупая история с чужой рецензией мне это выцарапывание перебила. И думаю, хорошо, что перебила. Возможно, что это была какая-то темная ловушка для полуспящих. А теперь она схлопнулась, скрутилась в точку, исчезла в стене.

Единственное, что я помню сейчас: что там был какой-то многоэтажный куст, обсыпанный одновременными синими, белыми и розовыми цветками. А также что этот куст был гораздо больше меня.

12 – 19 июля 2006

* * *

Здравствуйте, Уолт Уитмен, здравствуйте, Чарльз Буковски, —

Анна Андревночка, здравствуйте —

и Елена Андреевна, здравствуйте! здравствуйте, Марина Иванна, здравствуйте, Ян Сатуновский. —

Я не для вас их вытаскивал, но вам бы они – понравились.

Нет, не кончилась жизнь, самурайская вздорная спесь,

диковатая нахуй, стихи о любви и о Боге.

– Если кто не заметил, мои ненаглядные: я еще здесь,

сижу как бомж и алкоголик у дороги.

Господи, вот мой компьютер, вот брюки мои, носки,

а вот – шесть книжек с грубыми стихами.

Я их выблевывал, как отравившийся, – кусками

с богооставленностью, с желчью и с людьми.

– Одно стихотворение (лежащее под спудом

и не писавшееся года два, как долг)

открылось только в нынешнем июле —

и вот оскаливает зубы, словно волк.

Другое тоже завалилось за подкладку,

но я достал его, отмыл, одел в пальто

и наспех записал, оно – о счастье.

А пятое пришло ко мне само.

...Так что схлопнулось, все! – дожила, дописалась книжка

в темных катышках крови и меда, в ошметках боли

[как сказала однажды подвыпившая директриса,

проработав полжизни в советской школе:

– Я люблю вас крепко, целую низко,

только, дети, – оставьте меня в покое...] —

и стою я теперь сам себе обелиском,

поебенью-травою счастливой во чистом поле.

– Я, рожавший Тебе эти буквы, то крупно, то мелко,

зажимая живот рукавами, как раненый, исступленно,

вот теперь – я немного попью из твоей голубой тарелки,

а потом полежу на ладони твоей – зеленой.

Потому что я знаю: на койке, в больнице, сжимая в руке

апельсины

(...так ведь я же не видел тебя никогда из-за сильного

света...) —

ты за это за все никогда меня не покинешь,

и я тоже тебя – никогда не покину – за это.

февраль – 22 июля 2006

КНИГА РУН[1]

Не верьте, когда говорят, что мистический опыт похож

на эротический жар.

Это неправда.

Да, то же тело болит, и те же глаза закрыты, но это только

в начале.

Различия начинаются после.

...С утра в этот день было так много солнца.

И вдруг ты увидел всех тех, с кем когда-то был рядом.

Комната у тебя небольшая, но люди стояли – как бы это

помягче сказать – достаточно плотно.

Большинство из них было тебе безразлично, но при виде двух-трех у тебя защемило сердце. «Есть ли здесь кто-то, с кем бы ты захотел умирать?» – спросили тебя.

– НЕТ, – поспешно ответил ты.

Слишком поспешно.

ДАГАЗ

В нежную зелень раннего летнего утра

хорошо начинать жить, хорошо начинать умирать.

...первый камешек – родственник перламутра,

а второй деревянный, а третий – мать.

– А я-то думал: все, что есть, отдам

за белый цвет, за глиняное детство, —

а сам не знал, какая мука там,

какие судороги, стыд какой, блаженство.

ГЕБО

Ну, вот и умер, – скажи – еще один человек, любивший меня.

– Осталось нас, значит, трое. —

Но выйдешь из дома за хлебом, а там – длинноногие дети,

и что им за дело до нас – с нашей ушедшей любовью?

И вдруг догадаешься ты, что жизнь вообще не про это.

Не про то, что кто-то умер, а кто-то нет,

не о том, что кто-то жив, а кто-то скудеет,

а про то, что всех заливает небесный свет,

никого особенно не жалеет.

ТЕЙВАЗ (РУНА ВОИНА)

...В нежную зелень раннего летнего утра

хорошо начинать забывать, хорошо начинать вспоминать,

слушай, мой бедный зверок, мой скворчащий зацветший

компьютер,

я теперь запишу на тебе все, что раньше не мог записать:

«...Поэзия возникает из состоявшейся жизни

(а не из ваших или моих дурных настроений или нытья),

из личного факта, из предсмертных и грубых любовных

записок,

но не из жалоб.

В принципе, это выглядит так: вот что было вчера,

вот что сейчас происходит, а вот что осталось».

...Помните 11 сентября? Все говорили о жертвах высоток и о террористах, но как-то забыли о двух самолетах. А там ведь тоже летели люди. Что они чувствовали, интересно? Вам интересно? – Я думаю, близость к убийцам-пилотам. Которые стали им родиной, их отцами и их сыновьями. Мужьями и женами тоже стали. Кто-то, наверное, плакал. А кто-то, наверное, пел и смеялся. Неудивительно, что их мало потом (как-то вскользь) вспоминали. Они умирали ради символа. Пусть и чужого. И ради идеи. Пусть и не нашей. Если выбирать между смертью в концлагере или подвале, я бы не отказался лететь в таком самолете. Ибо в этом их отсутствии выбора перед смертью (у жертв и у тех камикадзе) – было больше братства, чем у всех нас, кто потом занимался раскопками павших башен.

...Помните, нам показали предсмертное послание уже американского человека, застрелившего больше 30 студентов Virginia Tech? (Это был мальчик с прыщами, но что нам за дело до его уже мертвых прыщей?)

Он говорил:

«У вас были сотни миллиардов шансов предотвратить сегодняшний день. Но вы предпочли пролить мою кровь. Вы загнали меня в угол и оставили мне только один выход. Это решение было принято вами. Теперь на ваших руках кровь, которая никогда не смоется. <...>Вам мало было ваших «Мерседесов», подонки. Мало ваших золотых цепей, снобы. Мало ваших капиталов. Мало водки и коньяка. Мало ваших гулянок. Всего этого не хватало, чтобы удовлетворить ваши прихоти. У вас было все... Из-за вас я умираю, как Иисус Христос, чтобы стать примером для всех слабых и беззащитных».

Делайте выводы, господа.

МАННАЗ

Когда наступит день – и из обмороженья,

из холода, из мрака, боже мой,

проткнется крошечное не-стихотворенье,

на слабой ножке, с желтой головой.

Я никогда не делал зла сознательно. Но иногда (бывали такие дни и особенно ночи) я вдруг поддавался от унижения или боли приступам неконтролируемой ярости и чувствовал, как проклятие вырывается из меня узким, но плотным лучом. Оно было такой силы, что вполне могло стать сверхреальным. И если не убить кого-нибудь, то навредить и покалечить точно. Тогда я как бы цеплял этот луч (как веревкой, мысленно, за хвост или острие самого луча) и – если успевал – то как будто возвращал его в себя. Как ракету, как шар, как стрелу, как бумеранг, диск или то, что метают в воздух.

Но однажды я такое проделал, выпустил ярость (проклятье), но понял, что, возможно, сильно буду раскаиваться потом. И тогда – накинув в последний момент лассо, я вернул – все, что пустил в конкретного (вполне дерьмового) человека, в самого себя и утром долго не мог подняться от ужасной головной боли.

Три дня меня терзали то ли бесы, то ли паника и отчаяние, или, может, мне это все померещилось, – уже неважно. Главное, что я понял, – это то, что мрак и зло – отвратительны.

ИНГУЗ

– Повторяй за мной: ты моя слабость.

– Ты моя слабость.

– Ты моя сладость.

– Ты моя сладость.

– Ты моя нежность.

– Ты моя нежность.

Она говорит, а я лежу как дурак и верю:

– Я сладость, я слабость, я нежность...

ТУРИСАЗ (РУНА НЕДЕЯНИЯ, ВРАТА)

Вся наша жизнь – это только погоня за счастьем,

но счастья так много, что нам его – не унести,

до смерти осталось 2 – 3 незначительных связи,

до смерти не будет уже ни одной настоящей любви.

Чем дольше живешь на этом свете, тем яснее понимаешь, что счастье – это то, что всегда с тобой. Мы просто забыли (я – забыл, ты – забыла, они – забыли, но вот я вспомнил теперь и не забуду уже никогда), что счастье – это почти как спички: что оно всегда с тобой – просто сейчас они завалились в карман или за подкладку. Но оно все равно ЗДЕСЬ. И ни от кого не зависит.

Ни от чужой любви, ни от нашей удачи, ни от нашего положения дел, ни от нашего не-одиночества. Оно – ПРОСТО ЕСТЬ.

Даже если мы часто бываем несчастны.

Это наш внутренний остов, скелет, состав крови, кальций в наших костях и постоянный бэкграунд в наших ироничных умах. Только не забывай: что счастье так пронзительно и в своей сути так невыносимо, что, когда человек его испытывает, он начинает крутиться, как Шарик, которому на шею привязали гремящую консервную банку. Крутиться, чтоб только это счастье с себя скинуть. Потому что счастье всем видно (а значит, позорно), потому что оно очень громкое и непривычное (а значит, мешает спать, точнее: даже лежать мешает)... Потому что тебе от него – никуда не деться.

ХАГАЛАЗ (ГРАД, РАЗРУШЕНИЕ)

Настоящая радость резонирует на уровне горла,

а тяжелое чувство и нежность – резонируют на уровне

сердца.

Я сегодня это заметил, разговаривая по телефону.

...опустевшее мое глупое горло,

переполнившееся мое сердце

Во всех этих мучениях любви (всех этих злорадных кошачьих играх с другим человеком, вполне дебильных и детских) – самое главное и сладостное знать, что чужое терпение небесконечно.

«Время рассудит» (чего оно там рассудит? – запорошит и все), «время залечит», тебя забудут, отпустят, простят, перестанут любить...

И почему-то это самое блаженное во всех наших убогих играх.

Никаких резонов. Одно веселое зверство.

Если ж представить, что ты мучаешь человека как бы навек, как в тысячелетнем рабстве, без всякой возможности тебе отомстить (полным потом равнодушием) – вот тут уже тухло все. Скучно. Погано. Как с ухом – больным.

Нет.

Только так – на границе будущего забвенья.

В ожидании, через лет 5 или 6, на пограничной полосе.

Вот тогда – радость бытия.

И воздух свежее, и солнце ярче, и небо – аквамарин.

– Смотри, туча на дальней границе моего королевства начинает потихоньку пожирать мир. Значит, можно попробовать построить новый.

– Если получится, мой король.

КАНО

Я сижу с сигаретой на пограничной полосе, в ярком тумане. Раскладываю разные камни.

Деревянный камешек Burberry Touch пахнет осенью и корзиной для свежестираного белья. Новым льном. Глиняный камешек Dior Homme пахнет тленом и тоже осенью. Умершей, золотой. Я сижу на балконе в кресле, курю (бычки оставляю в цветочном горшке) и нюхаю: то корзину для белья и простыни в английском доме, то Джонни Деппа в гробу. А то голубцы, которые готовлю в микроволновке.

Еще одна такая неделя, и я стану бессмертным.

Но слабоумным.

И вот обулись – и пошли

(за славой и за снегопадом)

во тьму – любовники мои,

потом мои ученики,

и дети – целым детским садом.

Я часто живу в ощущении какого-то скорого конца. Не в смысле меня или чего-то, а как физического понимания границы, за которым начинается нечто совершенно иное и куда, если честно, мне не так уж и хочется идти (а что делать).

Вот и сегодня я проснулся утром с четким убеждением, что что-то кончилось.

Осталось только это «что-то» найти и определить.

АНСУЗ (ЗНАКИ, РУНА ПОСЛАННИКА)

Но вдруг возник – in Sicht – ужасный соловей

в чужих ботинках, сластоец и в мыле

и вот пищит теперь, кусает до костей.

(Так почему его мы в люльке не убили?)

Не смей, придурок, говорить ей нет,

что, в первый раз тебя за холку тащат? —

к тому же ты убог и кривоног. —

Но сладко нам, чем старше быть, тем слаще.

А жребий тянем мы, как кипяток.

Больше всего мне нравится читать тексты, по прочтении которых тебе кажется, что тебя поймали на чем-то, переплюнули, уличили. Обычно – поймали на том, что ты вот сейчас сидишь и читаешь, а там изменилась жизнь. Как правило, это бывает в прощальных вещах (когда человек решил круто изменить свою жизнь, уйти, или она сама изменилась).

Еще в самом начале, когда я только начал вести первый публичный блог, я прочел по ссылке письмо девушки, которая уходила на войну. То ли она была наемницей, то ли еще кем-то, не помню. Зато помню – моментальное ощущение стыда, за все: за всю шелуху, мусор и лепет, которую ты обычно городишь, когда твердо сидишь в собственной жизни по самое горло. Причем – сидишь на стуле. Причем – перед монитором.

Комичность (убожество) твоей ситуации, твоей фигуры (а ты в этот момент пронзительно видишь себя именно со стороны) высвечивается как раз этим чужим жестом свободы.

Это похоже на стихи.

На настоящие стихи.

Когда ты читаешь такие чужие стихи – тебе становится стыдно, что ты не там. Не на этой вершине, не на этой горе.

Надеюсь, что я тоже многим доставил такие же неприятные (в альпийском смысле) минуты.

ЙЕРА

Сначала я стал просыпаться и думать,

что вот еще пять или шесть лет

и можно окончательно махнуть на себя рукой.

Потом я ходил по осенней гудящей земле

и думал: «Господи, сколько на свете яблок»,

потом я вообще ни о чем не думал,

а потом я увидел – тебя.

ОТАЛ (РУНА НАСЛЕДСТВА И РАЗДЕЛЕНИЯ)

От долгой совместной жизни родственники друг от друга

устают, как нога от обуви, —

и думают ночью, что смерть

когда-то их выдернет нежно (а может быть, вырвет грубо)

из старческого слабоумия

небесной морковкой – вверх.

...В какой-то момент понимаешь, что все родственное, семейное тянет тебя в землю. Как будто родственники, спящие в соседней (или в одной с тобой) комнате, во сне – сами того не осознавая – тянут из тебя силы. Корнями. Забирают с собою в почву.

Делают заранее смертным.

Им раньше – вот и делают.

Самое душное воспоминание – в этом смысле – это приход в детстве к прабабке какой-то ее племянницы Риммы Федоровны. Римма Федоровна приносила жирный советский торт (самый дешевый), с маслянистыми розочками и медузным желе на бисквите. Бисквит был мокрый, а она ела с аппетитом и говорила: «Сочно!»

Римма Федоровна была хорошая тетка, и торт тут совсем ни при чем, но, хотя «сочно» вошло в нашу младшую эдду, в наш подростковый семейный фольклор, было в этой сцене что-то неправильное.

НАУТИЗ (НУЖДА, ПРИНУЖДЕНИЕ, ЧЕРНАЯ СТАРУХА)

Года четыре назад (а все это длилось где-то в течение полугода) в районе появилась какая-то странная старуха. С сумкой на тележке. Я не знаю, что там у нее было в ее сумке на колесиках (ну, такие – с которыми часто старики ездят на дачу, чтоб не поднимать тяжести), но она – и это было самое странное – все время мне попадалась на глаза. Как будто специально.

Я выходил из дому – на углу я видел ее.

Возвращался другим путем домой – опять ее видел.

Это было почему-то неприятно, но повторялось как дурной сон: я, выходя из дома, даже говорил Е.С.: «Смотри, сейчас я опять ее увижу». Так и случалось.

Скорей всего, она просто кружила по району. В каком-то старческом злобном безумии (я говорю «злобном», потому что есть такие старики, как ведьмы. И она явно была из их числа. Она была сухонькая, с резким лицом, крючкообразным носом – и что-то было в ней ненавидящее... Не знаю).

Однажды я встретил ее прямо в угловом магазине. Она покупала соль.

Пачка упала, и я – по привычке помогать женщинам – нагнулся, поднял пакет и положил на прилавок.

Она отреагировала – совершенно неожиданно.

Уже, видимо, давно потеряв привычку говорить высокомерные женские вещи, она тем не менее, путаясь и неправильно сопрягая глаголы и соотнося слова, сказала, вздернув голову, что-то похожее на: «Я не соблаговоляла... вам... разрешения, сударь, поднимать мою соль».

Продавщица оторопела, а у меня возникло сильное желание взять этот пакет и так же аккуратно (подчеркнуто вежливо) положить его снова на пол. Вернуть обратно. Отмотать время. Упразднить жест.

Однако я этого не сделал.

...После этого все стало только хуже. Теперь – старуха с тележкой (с капустой или отрубленной головой для Маленького Мука) попадалась мне каждый раз на разном углу с еще большей раздражающей периодичностью. Но – кроме этого – она еще останавливалась и смотрела мне вслед. Ну метров 100 – 150, пока я не скрывался из виду. То есть – в прямом смысле – буравила мне спину. Ощущение было отвратительное.

Я, разумеется, бесился ужасно.

– Чего ты бесишься, – говорила мне, смеясь, Е.С., – скорей всего, она просто влюбилась в тебя. Такое бывает. Когда старые женщины влюбляются в молодых мужчин. Может, она думает, что ты сказочный принц. Который ее расколдует. И она снова станет – прекрасной и молодой. Как раньше.

...Все это, наверное, было бы очень мило, но у меня была менее романтическая версия. Не-женская.

Я думал, что старуха просто хочет меня сглазить. Или совсем чокнулась. (К тому же в это время стали случаться какие-то странные, малоприятные вещи в моей жизни. Я не вел подсчет, как это было связано с нашими уличными встречами, но в виду это имел...)

Поэтому однажды я не выдержал и, когда был один, повернулся и сказал что-то резкое.

Даже не резкое, а грубое. Сказал на «ты». По всем законам народной сказки. Как говорят некуртуазные иванушки, когда говорят с ведьмой.

Типа: – Что ты на меня уставилась, старая дура?

Старуха ничего не ответила. А просто – отвернулась и пошла.

Тележка гремела за ней.

Больше я ее не видел.

Из нашего района она пропала.

Меня до сих пор иногда мучает вопрос, почему я ее больше не вижу. Вообще. Никогда. В прямом смысле этого слова – без всяких приблизительных.

Может, она действительно думала, что я расколдую ее. Как доморощенный принц.

А я ее убил. Ненароком.

А может, она просто смотрела на парня, который напомнил ей, что она «давно никому не соблаговоляла». И потом она ушла в свою квартиру и умерла там – среди склянок и запаха старости, получив на прощание от этого мира очередную пощечину, которая вернула ее туда, где мы все будем плавать и задыхаться. Когда останемся совершенно одни.

А может быть, она на самом деле была ведьмой – и таким образом заколдовала меня окончательно и я проглотил какой-то медленный злой яд, от которого когда-нибудь тоже осыплюсь и обветшаю. Чтобы кто-нибудь тоже – убил меня – в свое время – каким-нибудь словом. Как и ее.

У меня нет ни одного бесспорного варианта ответа на этот вопрос.

Старушка светлая

«...Есть вещи, – говорит Арсений Р., из Санкт-Петербурга, – которые рассказать почти невозможно. Так, позавчера через Литейный проспект в нашу сторону кинулась старушка, останавливая машины буквально руками. Бабушка эта ростом была совсем-совсем маленькая, очень опрятная, и с лицом, я даже не знаю, как описать, то есть одновременно детским, светлым и как с картины. У нее была тележка с картонной коробкой, а в ней навалены какие-то мешки, газеты, пластиковые стаканы, и все это очень контрастировало с ее видом.

Она остановилась и заговорила с какими-то ребятами, я не слышал, что она рассказывала, но думал, что, если бы эта старушка подошла ко мне, я бы не смог отойти. Тут пришла маршрутка, и мы сели в нее, и за нами эта старушка, и она стала говорить водителю, что ей надо доехать до театра, что она поехала кормить бездомных, а когда вошла в троллейбус, увидела уже из окна, что оставила на остановке бидон с горячим супом, что его вряд ли кто-то взял, а если и взял, то она спросит, попросит, и ей отдадут.

Я не могу объяснить, как она говорила, очень просто, просто объясняла, но при этом вся маршрутка ее слушала раскрыв рот, совершенно завороженно, и водитель без единого слова остановил машину напротив театра, и в окно было видно, что бидон стоит. Она вышла и так же, останавливая машины, как Моисей раздвигал море, побежала на ту сторону улицы...

Я проплакал полночи, почему – не знаю, явно не из-за жалости к этой бабушке, ты же знаешь, я вообще не жалостлив, и ее, в общем-то, не за что было жалеть, да я и не знаю о ней ничего, не потому, что она кормит бездомных, не от умиления, – я не могу это объяснить, ну, во-первых, красота страшная, во-вторых, в этой маленькой хрупкой старушке (она мне чуть ли не по пояс) такая потрясающая сила, от которой мир просто прогибается...»

АЛЬГИЗ (ЗАЩИТА, ЗАЩИЩЕННОСТЬ, ТРОСТНИК)

...но все же может быть,

что кто-нибудь из них,

еще не названный, протиснувшись от двери,

мне скажет: «Боже мой, да что ж ты так кричишь?

Ну я тебя люблю» – и я ему поверю...

Из всех русских сказок меня всегда в детстве завораживал только «Аленький цветочек». Не вся эта история с путешествием купца и его нарушенным словом, а совсем другая – основная – любовная его часть. Ближе к концу. Когда Аленушка (или Настенька, или как там звали младшую дочь), уже обещая чуду-юду вернуться (то есть надеть кольцо на закате, чтоб неведомый зверь не умер от тоски по ней на своем заколдованном острове), приезжает на короткую – почти солдатскую – побывку домой. А старшие сестры ее обманывают. (То ли от ревности к дорогим подаркам, то ли по плотносбитой коренастой сермяжной бабьей жалости: «Что ж ты с уродом и позором таким связалась».) Но факт остается фактом. Они закрывают ставнями окна и переводят часы. За окнами уже пылает закат, а Аленушка так ничего и не видит.

...Но когда вдруг понимает, что время вышло, что она предательница и убийца, когда срывает ставни и глядит на пылающую полоску багрового закатного солнца, то кричит она сестрам: «Что же вы со мной сделали?», надевает кольцо на палец – и сразу переносится на потемневший остров. Только там уже дурные дела.

Низкие тучи ходят, деревья гнутся, земля стонет, и птицы уже не поют.

А на той поляне, где рос тот самый аленький цветочек, лежит, обняв бугорок, мертвое чудо-юдо. И шепчет (или не шепчет, а это я сам все сейчас придумал): «Обманула меня Аленушка-Настенька, не пришла».

Ну а дальнейшее всем хорошо известно.

Так вот именно в этом дальнейшем, в самом конце (когда расколдованный принц в сафьяновых сапожках и она в кокошнике уходили играть свадьбу и рожать белокурых детей), я испытывал сильное чувство, что это не его, а меня обманули.

Потому что я бы на месте Аленушки остался бы с чудом-юдом. В том его зачарованном виде. Быть добровольным пленником чудища и одновременно его не бояться и быть им любимым – вот оно настоящее горькое счастье. Настоящий красный цветок.

Хотя с другой стороны... Какой же сладкой болью, тоской должно было сжиматься трусливое человеческое сердце, когда стоишь на пустынном берегу и смотришь (на опять же закатное) бурное безымянное море. Превращение отменилось, все корабли ушли, на острове никого.

А из чащи – протяжный тоскливый призывный вой.

Выходит на каменный пляж могучее заколдованное животное. Пахнет диким зверем.

Ластится.

...А она его гладит потом по квадратной огромной башке и говорит, как Рената Литвинова из фильма «Настройщик»:

– Ничего-ничего, не бойся. Я еще немного с тобой поживу.

ВУНЬО

Вот так и живешь – сначала Иваном-царевичем, потом

Иван-дураком,

потом серым волком, волшебным помощником, потом

Кощеем Бессмертным,

а потом – Бабой-ягою,

а потом иван-чаем, все забивая собой кругом,

растешь, как сорняк у забора, с фиолетовой головою...

«...Понимаете, Федя, вот если представить себе... я забыл, где это есть – не в Альпах, а в Швейцарии, наверное... такие высокогорные плато. Плато устроены таким образом, что к ним ведут ступеньки или холм такой относительно пологий, а может, крутой, а потом уже идет собственно плато – ровная-ровная площадка. А потом опять ступеньки, а потом опять идет ровная поверхность. Вот это и есть стиховая жизнь, да вообще любая жизнь, как восхождение. Идти по ступенькам, идти по плато сначала радостно, а к концу – все тревожней: ты идешь, а тебе все хуже и хуже, кто-то предал, болезнь, чужая смерть, и нужно строить ступеньки. Ты построил, поднялся, идешь, и опять хорошо, но вот любовь кончилась, пищи нет, сил нет, воды нет, и ты строишь новую короткую лестницу. А идешь по последней ровной площадке, и опять все хорошо, хоть и сам стареешь, толстеешь, ну не знаю – раздаешься в плечах, и возможно, рядом вообще никого, а потом поднимаешься на очередной, как ты думал, пологий или крутой холм, а там дверь. А за дверью – ослепительный свет.

...Так вот. Что касается стихов и людей. Ни те, ни другие тебе уже после двери той не помогут (после смерти ни тех, ни других уже нет). Но пока я иду до этой двери? Двадцать лет, десять, четыре года, один... Они же могут быть? Иными словами, я имею право сказать – что я понимаю, что я – такое небесное, больное и одновременно цветущее животное, такая тварь цветная и что мне для того, чтобы дойти правильно до этой двери, нужно время от времени строить эти ступеньки? И встречать этих людей?

И я готов ждать этих людей и стихи годами. Но я хочу, чтобы они мне помогали».

ФЕХУ

Список конченых жизней – не кажется очень длинным,

когда выпускник в июне тянет билет из рук:

химичка Ксенья Степанна, зоолог Ирина Васильна,

завуч Нелли Семеновна и Владимир Георгич, физрук.

А линия собственной жизни – она не в пример длиннее...

Грозу обещают к полудню, а он, не надев штаны,

бреется хмуро в ванной – и вдруг вглядывается и немеет

от крепкой своей мужской мальчишеской красоты.

...А в темном тяжелом зеркале – тополиное лето дышит,

пух пробирается в комнаты, в коридоре – сквозняк и мрак:

он прячет под белой майкой смуглеющие подмышки,

влезает в тугие джинсы, надевает льняной пиджак.

...Но ничего нельзя удержать – ни зеленого на лиловом,

ни треугольный вырез футболки, ни сломанный край зонта:

мокрые с головы до пят – входят двое в зеленую комнату

(от дождя за окном зеленую, от жасминового куста).

Мокрой псиной, пылью и глиной пахнет в чужих квартирах,

лиловая туча нависла, в четыре вернется мать.

Они говорят друг другу: Мы две глубоководные рыбины.

И ложатся – как на экзамен – на родительскую кровать.

«Мы с тобой как две большие глубоководные рыбины, —

повторяет он в непонятной тоске. – А над нами стоит вода».

И вот тут-то через двадцать минут и всплывает

голубоглазая рыба Ирина Васильевна

и говорит: «Поздравляю тебя, Пантюхов. Это два».

Самая большая глупость, которую способен ляпнуть поэт, —

это сказать, что он может все сам написать.

Нет, он может дать только сгустки, где бродит сиреневый свет,

а все прочее сделают – голоса.

Не какие-то там безымянные, а обычные: Коли и Миши,

очень даже конкретные, с документами и с паспортами...

Они приходят с войны – и заполняют книжки

слабым мужским мяуканьем, визгливыми голосами.

... Мы лежали с тобой однажды – в долгих сумерках

на кровати,

и я не мог отвести взгляда от долго гаснущего окна

(на тебе было белое платье, обыкновенное летнее платье):

и ты сказала: этот чертов закат сводит тебя с ума.

Но дело в том, что каждый имеет право – на свою

особую личную рану,

о чем нас предупредили честно – лет пятьдесят назад:

– Я, выживший русский солдат, не лягу с немцем Иваном.

– Я мертвый немецкий солдат, но тоже не лягу с Иваном. —

Война поросла быльем: все умерли и лежат.

Жизнь проходит. Война проходит. Любовь проходит.

В Нью-Йорке вишни цветут, над Питером бродит гроза.

Но все, что осталось от нас (в том числе и от нас с тобою),

огромная медленно гаснущая оранжевая полоса.

Ты хотела до нас докричать свою красную кровную рану,

я пытался тебе рассказать о своей деревянной вине,

но никто не скажет нужного слова (как с тем дураком

иваном,

а ведь он совсем надорвался на той войне).

...Так вот – я хочу сказать, когда мы смешаемся в прахе

(тесней, чем когда-то при жизни), спасибо тебе за все:

за медленно меркнущий свет, за белое твое платье,

за летнее твое платье, за бессмертное платье твое.

РАЙДО (РУНА ДОРОГИ, СВИДЕТЕЛИ ГОВОРЯТ)

Очищаешь себя, очищаешь,

думаешь, что становишься лучше,

смотришь: ты был таким же,

только не знал об этом.

Пишет женщина средних лет, сейчас живущая в США:

«Первого ребенка я рожала в Сибири, второго в Нью-Йорке...

Мальчик был крупный и толстый, 5 килограмм,

но выглядел – вылитым негритенком».

– А девочку я родила в Кони-Айленде, прямо на Пасху,

у них там свои порядки: они моют младенцев из шланга

(как будто это не дети, а мясо или цыплятки),

выглядит это мерзко, скучно, тоскливо, страшно.

Я бы, конечно, на них закричала,

но тут появилась старая толстая негритянка,

взяла мою новорожденную дочку, завернула ее в пеленку —

и вдруг стала ее целовать, будто она ей бабка

(старая негритянка – белого моего ребенка).

...Мужчины любят меня, и я тоже любила их,

у меня есть муж и работа, у меня есть дом в Пенсильвании.

Но больше всего на свете я, конечно, любила – двоих:

девочку Ксюшу и мальчика Даню.

– Хочется верить,

что за это – когда я буду стоять одна у не-русской реки,

отлично осознавая, что я умерла (а не просто устала) —

ко мне тоже-тоже придет огромная негритянка,

прижмет меня к толстой груди

и завернет меня, старую дуру, как маленькую – в одеяло.

ЭВАЗ (РУНА ДВИЖЕНИЯ, СВИДЕТЕЛИ ГОВОРЯТ – 2)

– А я тоже однажды катался на роликах (был я совсем

большой,

от большого ума и катался), но так пахли весной деревья, —

говорит мужичок под сорок, какой-то весь никакой:

– Я упал об асфальт с размаху. Ударился головой.

Теперь у меня – каждую ночь виденья.

– А зато у меня – когда в июле отключают горячую воду, —

говорит сосед, водитель «Газели», – а я возвращаюсь

с завода грязней собаки,

я беру обмылок «Ромашки» и тру ледяные руки.

И тогда у меня на руках проступают – знаки.

– А ко мне, – пишет русская женщина из Лондона,

сорока пяти лет, —

когда я лежала под капельницей на Каширке, в серьезной

больнице,

ко мне приходил триединый бог: дух, сын и отец,

но у них почему-то были красивые мусульманские лица.

– А ко мне, – говорит последний, – когда мне было семь

или шесть —

из-за снотворного (феназепама) ко мне приходили

мертвые и живые, а первым пришел белый полярный

медведь,

феназепам мне давали родители, очень меня любили.

...А вот я – никаких не вижу видений, мне нечего вам

рассказать,

все, что есть у меня, – грубые шаткие рифмы,

и хотя я только свидетель, а не отчим тебе и не мать,

но я беру тебя (к примеру, последнего) на руки и кормлю

тебя крупной брусникой.

Потому что в конечном счете – в стихах должен быть

стол и стул,

чашка и миска, и много всякой еды, чтобы люди попили-

поели

и ушли от тебя навсегда, – продолжая слизывать с губ

изумленные крошки брусничного стихотворенья.

«...О какой «технике» вы говорите? О технике – как об умении в мертвую форму вложить якобы совершенное содержание? ...Техника – это когда ты берешь кусок неба, кусок ветвей и себя, лежащего в постели рядом с человеком, которого ты любишь, и каким-то образом изымаешь это все из текущей мелкой жизни и вставляешь в рамку. Вот это техника.

И если ты смог сделать так, что это живет после того, как ты это сделал, пусть даже рамка (как это, допустим, бывает на фотографии, иногда перерезает половину плеча, и плечо уходит за кадр) – вот это техника.

Это когда ты каждый раз берешь кусок жизни и филигранно, как хирург, не умертвив и не уничтожив его, переносишь его куда-то – это может быть все, что угодно, не обязательно стихи, не обязательно фотография, это может быть, в конце концов, архитектура, все, что угодно, – вот это божественная техника.

В Японии вроде существует такое направление, как расписывание то ли ширм, то ли панно. Представьте себе, что на панно нарисованы птицы и вдруг одна птица вспархивает. Вспархивание птицы и есть, собственно говоря, задача настоящего стихотворения».

БЕРКАНА

Знаешь, что я тебе скажу: у каждого своя особая рана.

Объяснить ее нельзя: границы, края – все это чувствуешь (еще бы не чувствовать), но вот рана чего (какого имени, какой розы, какого цветка или хрена) и откуда она – сказать невозможно.

Поэтому все напрасно. Но мне еще Е.С. говорила: «У тебя странные реакции: иногда о тебе говорят грубые вещи и кажется, что ты должен взорваться, а ты смеешься, а иногда ну сказал человек глупость, или пошлость, или умность (разницы нет), но в любом случае – так, среднюю, ничего, в сущности, обидного: ну не понимает или понимает иначе, ведь на самом деле неважно – а ты взрываешься. И как будто заболеваешь».

...потому что рана.

Причем она явно старая, наработанная (натертая). Всеми дураками, всеми умными, всеми «прекрасными» и «ужасными»... С коростой. Да и болит как-то паршиво: по-старому (уже хорошо ведомой болью и беспомощностью), но каждый раз – сильно. Объяснять мне это некому. Говорить об этом не стоит. Однако я говорю. Потому что болит всегда то, что должно болеть.

А потом – бац! – и цветет.

А я-то думал, все, что останется от меня, —

быстротечная майская муть, светло-зеленая слава,

но всё, что останется здесь, – ваши глупые имена,

которые я разбрасывал горстями налево-направо.

...Мать носила его с трудом, держала его взаперти,

думала: вот же неугомонный, надо Иосифу все рассказать,

а он стучался в нее, будто в дверь, просился войти

(а может, наоборот, боялся – просился не выпускать).

– А может, я не хочу быть ни мальчиком, ни девочкой,

а хочу быть, допустим, белкой? —

говорил он то ли с собою, то ли с розовой пуповиной

(впрочем, вряд ли он видел, какого она там цвета):

– Может, я хочу быть кроликом – на целую половину?

А может, я хочу быть столбом ослепительно-белого света,

стоящего вверх, уходящего в небеса?

...А мать говорила Иосифу: Я любила тебя, и поэтому

пусть у него будут твои голубые глаза.

Но что мы знаем о том, что ждет нас еще – впереди?

...в этом смысле мне нравится, как сказал один поэт про другого поэта (будем считать, имярека): «Его стихи напоминают обращение Сталина к народу в первые дни войны: братья и сестры – одновременно царское слово (лукавое) и растерянность человека».

– Да, потрясающее определение.

...Сухое и жаркое лето... Неизвестность, тревога, пышная зелень Москвы, свобода от гнета, – и никто не знает, будет ли через четыре года (и чья?) победа.

А стихи – это есть первые дни войны.

Поэтому давайте соизмерять масштаб, чтоб потом

не хныкать

(и чтоб по углам не хихикать – тоже давайте соизмерять

масштаб),

потому что все, что ты сделал не так: лживый фильм,

ужасную книгу —

все в слабоумных тапках вернется к тебе назад.

...Но женщина – между тем – напружинившись, как

сиреневый куст,

все-таки выталкивает ребенка и думает: «Господи, как

хорошо»:

наконец-то можно лечь на живот и так полежать чуть-чуть,

на сдувшемся животе, пока молоко – не пришло.

А ребенок – пока еще не настали последние дни войны

(и нам есть еще кого выбирать и есть кого обнимать)

чувствует свой пупок и вытягивает из большого мешка

судьбы

самую кареглазую, близорукую, как и мать...

ЛАГУЗ (ВОДА)

Не по этой ли причине вчера (на том тонком перешейке между сном и реальностью) – я вдруг увидел себя и нескольких людей в молочно-сером киселе. Людей было немного, но было понятно, что это все. (Просто видение не хотело тратиться на показ сразу всех 14 миллиардов, бывших и небывших, решило обойтись символической кучкой.)

Мы все стояли в каком-то огромном ковше, кисель был нам по пояс, а кому – и по плечи, но, видимо, нам всем было этого мало, мало... Так что мы еще черпали ручными ковшиками этот кисель – и пили.

Кисель тек в рот и мимо (по подбородкам, по груди, по «усам», по шее) – благо недалеко было течь: мы уже почти все в этом бесконечном киселе не стояли, а плыли... Но мы все равно черпали и черпали.

И кисель был безвкусный, но чистый.

Сквозь сон услышишь: визг детей, и лай собак, и скрип

качелей —

проснешься: а на краешке земли

твои стихи, как улицы в апреле,

так чисто вымыли, так сухо подмели.

Но дело в том, что мы уже повисли

как яблоки, и видно наперед:

один из вас – живой и белобрысый,

другой из вас – нездешний и умрет.

ПЕРТ

Зачем на мне стоять, когда суха земля?

(Так досыта, как верба зацвела,

своей судьбой я сыт уже не буду.)

Я не имел в виду, чтоб ты имел меня,

достаточно, что жизнь была моя.

Не надо звать меня, ребята, ниоткуда.

Я наконец понял, почему меня так крутит после любого общения с чужими людьми. Легче всего это объяснить на примере.

Вот только представить себе, что ты – средневековый колдун или ведьмак. И вместо того чтобы тебя сжечь, как и положено, или хотя бы прийти за конкретной помощью (ну там подлечиться или скот вернуть), – к тебе почему-то присылают людей, которые якобы хотят овладеть секретом твоей магии (о тебе что-то слышали, дали им такое задание, или сами идут, неважно), что-то понять...

Ну присылают и присылают. Надо так надо.

Люди приходят, и ты начинаешь: Вот я беру котел – зажигаю костер – ставлю котел на огонь...

– Ясно, – говорят люди. – Это чертовски интересно. Все поняли. Спасибо, что уделили свое драгоценное время. Так и запишем.

После чего люди сразу уходят, передают из уст в уста, где-то пишут, сплетничают, между собой говорят, кто-то слышит – и опять к тебе – то ли присылают, то ли сами идут, неважно.

И ты, как дурак, говоришь: Ну вот, значит, беру я котел, разжигаю костер, ставлю котел на огонь...

И все повторяется снова.

...Я понимаю, что и люди, и ты сам, и все-все только так и живут. Но еще ты понимаешь, что для колдовства, для жизни, для этого всего – кроме котла, костра и огня – нужно еще, допустим, третий день в начале первого лунного месяца, когда за мельницей у реки расцветет такой-то и такой неприметный цветок... Или что нужно взять воду для котелка именно в этом колодце и положить туда прах именно от этой соседской кошки (а никак не от другой)... И только через левое плечо.

Ну и так далее. И все что-то в этом духе.

И небольшая беда, что эти секреты и особенно-то никому не нужны или совсем непонятны. И небольшая беда, что все эти походы к тебе – сплошная профанация и завихривание пустоты. Твоей в том числе.

И уж точно неважно, что мир востребует от тебя только одну сотую (причем какой-то уж совсем очевидной мути). В конце концов – хоть какая-то польза от этого всего есть: рано или поздно – когда одряхлеешь – помогут тебе городские власти и забор поправить, и дров привезут.

А беда в том, что удивительно скучно и тошно из года в год (из века век) повторять, как каторжный: «Значит, беру котелок, развожу костер – ставлю котел на огонь...» – и так до бесконечности.

От этого и крутит.

ЭЙВАЗ

...Окопаться бы здесь – безымянной солдатской лопатой

до ближайшей весны, – чтоб на месяцев 5 или 6

на морозе звенеть полуграмотным Пастернаком,

а на Красную Горку —

цветком полоумным – зацвесть.

ИСА

(...) Я сейчас читаю одну книгу, там есть такое место: «Иса – одна из трех великих Рун Промедления. Глубокая ровная царапина на темной поверхности абрикосовой косточки. «Лед очень холоден, он прозрачен, как стекло, он сияет на солнце, которое должно долго светить прежде, чем лед растает» – эти слова когда-то произнесли мои собственные мертвые губы, и с тех пор простая вертикальная черточка – руна по имени Иса – стала символом инерции, прекращения активности, вынужденного ожидания благоприятной ситуации... Я чувствовал, как эта проклятая ледяная руна бездействия забирает мою силу – капля по капле. И все же каждое утро я начинал с гадания – в эти дни я на собственном опыте понял, что такое надежда. Я нуждался в надежде – как ни унизительно это звучит...»

Потом – после этого текста в книге идет рисунок. Самой руны.

Изображается она примерно так: |

Я закрываю книгу и – повинуясь неясно чему, сразу же встаю, иду к плетеному сундуку и беру кисет с рунами (давнишний подарок). Стоит сказать, что у меня есть смутное убеждение, что там не хватает нескольких дощечек, но проверять я совсем не хочу.

Я запускаю руку (предварительно вынув буклетик с описанием: я же говорю, что это давнишний подарок, чепуха в сущности), почему-то усмехаюсь при этом и не глядя выкладываю руну на покрывало.

Это, естественно, – |

Нет слов.

УРУЗ (ДИКИЙ БЫК И МАЛЬЧИК-УБИЙЦА)

Что мне с того, что все это – неправда:

мне только требовалось – закричать во сне,

а жизнь уже сама пришла и встала

оглохшей лестницей – в курячей слепоте.

Ведь для того и дан – оглохшим и ослепшим,

живой и резкий голос – для того,

чтоб мокрым горлом, голосом осевшим —

нас выкликали – всех до одного.

– Я тебе уже рассказывал, как в детстве меня чуть не убили? Была зима, я был в четвертом классе, шел по Стромынке, по той стороне, где знаменитый дом Русакова (памятник конструктивизма, построенный по проекту архитектора Константина Мельникова), чтобы как раз напротив него перейти на другую сторону Стромынки – на троллейбусной остановке.

На остановке было много народа и наледь. Приближался троллейбус.

И тут я заметил, что какой-то мальчишка (из неведомой мне школы, на два примерно класса старше меня), старательно не глядя в мою сторону и вообще сохраняя безразличный вид, ставит ботинок рядом с моим. Так – что мне приходится отстраниться.

Я делаю шаг ближе к обочине, а парнишка (опять не глядя в мою сторону, но весь подсобравшийся) опять ставит ногу таким образом, чтобы я попятился.

На остановке этого никто не замечает, троллейбус уже совсем близко – и он делает последнее почти незаметное для окружающих, но тщательно продуманное и существенное движение ботинком в мою сторону – и я начинаю скользить.

И тогда он первый раз поднял на меня глаза.

Он смотрел не мигая. С остановившимся внимательным лицом. Видимо, чтобы детально запомнить лицо младшего школьника, который сейчас упадет под колеса.

Надо сказать, что я так удивился, что даже не испугался.

Под троллейбус я не упал, только потому что прирожденный канатоходец и слишком внимателен к странностям. Особенно тем, которые творятся рядом с моей ногой. И пока всегда выходил победителем.

– Представляешь, – говорил я тебе, вспоминая весь этот эпизод. – В принципе это же мальчик-убийца. Он, скорее всего, это делал уже несколько раз. И скорее всего, успешно. На разных остановках – чтоб не привлекать внимания.

Но мне интересно другое... Вот он возвращается домой, ставит портфель, ему разогревают суп, потом дают котлету с картошкой (или макаронами), потом – компот. Мама что-то спрашивает: «Как твои дела в школе, сынок?»

А он сидит, что-то отвечает и думает: «Это третий. Сегодня я убил третьего. Первый, второй, третий... А никто ведь НЕ ЗНАЕТ».

...в ленте своего Живого Журнала я на днях прочел забавную историю. «По пути от метро к моему дому, – писал знакомый мне виртуально юзер, – на одном из гаражей появилась страшная надпись: «Поймаю наркомана – убью нахуй!» Я не наркоман, но на всякий случай изменил маршрут возвращения домой...»

Переходя оживленную Стромынку напротив знаменитого клуба Русакова (памятник коструктивизма), я вот уже 30 лет все время думаю: «Врешь, не убьешь».

И пока победителем из этого спора-сражения выхожу – я.

СОВЕЛУ (ЦЕЛОСТНОСТЬ, РУНА СОЛНЦА)

Так вот для чего это лето стояло

в горле, как кость и вода:

ни утешеньем, ни счастьем не стало,

а благодарностью – да.

Ну вот и умер еще один человек, любивший меня. И вроде

бы сердце в крови,

но выйдешь из дома за хлебом, а там – длинноногие дети,

и что им за дело до нашей счастливой любви?

И вдруг догадаешься ты, что жизнь вообще не про это.

Не про то, что кто-то умер, а кто-то нет,

не про то, что кто-то жив, а кто-то скудеет,

а про то, что всех заливает небесный свет,

никого особенно не жалеет.

– Ибо вся наша жизнь – это только погоня за счастьем,

но счастья так много, что нам его не унести.

Выйдешь за хлебом – а жизнь пронеслась: «Это лето, Настя.

Сердце мое разрывается на куски».

Мужчины уходят и женщины (почему-то),

а ты стоишь в коридоре и говоришь опять:

– В нежную зелень летнего раннего утра

хорошо начинать жить, хорошо начинать умирать...

Мать уходит, отец стареет, курит в дверях сигарету,

дети уходят, уходят на цыпках стихи...

А ты говоришь, стоя в дверях: – Это лето, лето...

Сердце мое разрывается на куски.

ПУСТАЯ РУНА

я: – А ты знаешь, что в том мешочке не было одной руны?

И знаешь какой? – Пустой.

(...на меня это произвело огромное впечатление. без шуток.

я оторвал бусину с мешочка и добавил.)

мне: – Да, добавить божественную неопределенность своими руками,

по своей воле – это прекрасный жест.

И правильное событие.

Это просто необъяснимо: жизнь идет вперед, так явно и ясно идет вперед, все меняя, тебя самого меняя (что и не узнать) – и – одновременно топчется. На одном и том же месте. Обычно это хорошо заметно в какой-то конкретной физической точке: когда куришь первую сигарету, когда бреешься в ванной, когда еще что-то делаешь обязательное и неизбежное.

Это неприятно.

Так как все километры, которые ты прошел, вся жизнь, которая тебя поменяла и ты ее поменял, – все аннулируется этим топтанием.

На одном месте, на одном месте...

Как будто вас два человека.

И один приплясывает (как газовщик дядя Вася в никогда не виданной тобой деревне) на твоей второй могиле.

И мысли: исключительно мелкие, пошлые, злые.

– Не уйдешь, – говорит дядя Вася. – Не уйдешь.

Уйду, отвечает колобок из-под земли.

Только вот сигарету докуришь, и убегу.

2007

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

СТИХИ О СОБАКЕ

когда сижу за работой

у компьютера,

а собака лежит на коленях –

иногда не глядя поднимаю ее под передние лапы, прижимаю к себе,

говорю ей: Дура ты, дура.

а сейчас, не отрывая глаз от экрана, – машинально снова поднял ее,

прижал,

говорю ей: Дура ты, дура, –

потом посмотрел:

а на уровне лица ее хвост и попа (видимо, лежала наоборот),

и ведь даже не пикнет.

Висит вниз головой.

вот так и нас бог поднимет

непонятно за что

Я называю свою течную суку – то мальчиком, то котенком,

наверное, ей неприятно, но это уже неважно:

ей будет одиннадцать лет, а мне будет – 48,

когда я останусь жить, а собака умрет (однажды).

Но пока ты еще жива и у тебя – первая в жизни течка,

я хожу за тобой с белой наволочкой – и везде, где успел,

подстилаю.

А между прочим, собачья кровь —

сначала мелкая, будто сечка,

а потом – виноград раздавленный, темно-красная и густая.

...К слову сказать, этот ужас мужчины перед

женской регулой, слабостью – и всеми кровными их делами

очень забавно выглядит: я ношу ее, суку бедную,

словно подбитого лебедя, под Аустерлицем раненного...

А она, свесив голову, смотрит мне на ботинки,

лживая, глупая, черная и почему-то сама растерянная.

– Ну что, – говорю, – котенок? долго манипулировать

собираешься? пачкать мне джинсы уличные, пятнать мне

стихотворение —

этой своей идиотской железной жертвенной кровью? —

Собака вздыхает тяжко, и я уже – капитулировал.

Потому что я сам считаю

ее – своей последней любовью.

Ну а последняя любовь – она ведь всегда такая.

Однажды она спала (трех месяцев с чем-то от роду)

и вдруг завыла, затявкала, как будто бы догоняя

небесного сенбернара, огромного, будто облако.

А я подумал, что вот – рассыпется в пыль собачка,

но никогда не сможет мне рассказать, какая

была у них там, в небесах, – веселая быстрая скачка

и чего она так завыла, в небесах его догоняя.

Но все, что человек бормочет, видит во снах, поет —

все он потом пересказывает – в словах, принятых

к употреблению.

Так средневековой монахине являлся слепящий Тот

в средневековой рубашке, а не голенький, как растение.

Поэтому утром – сегодня – выпал твой первый снег,

и я сказал тебе: «Мальчик, пойдем погуляем».

Но мальчику больно смотреть на весь этот белый свет.

И ты побежала за мной. Черная, как запятая.

– Вообще-то я зову ее Чуней, но по пачпорту она —

Жозефина

(родители ее – Лайма Даксхунд и Тауро Браун

из Зеленого Города),

поэтому я часто ей говорю: Жозефина Тауровна,

зачем ты нассала в прихожей и как это все называется?

...Если честно, все смерти, чужие болезни, проводы

меня уже сильно достали – я чувствую себя исчервленным.

Поэтому я собираюсь жить с Жозефиной Тауровной, с Чуней Петровной

в зеленом заснеженном городе, медленном, как снеготаянье.

А когда настоящая смерть, как ветер, за ней придет

и на большую просушку возьмет – как маленькую игрушку:

глупое тельце ее, прохладные длинные уши,

трусливое сердце и голый горячий живот —

тогда – я лягу спать (впервые не с тобой),

и вдруг приснится мне: пустынная дорога,

собачий лай и одинокий вой —

и хитрая большая морда бога,

как сенбернар, склонится надо мной.

СТИХИ О ЕЛКЕ

Проснуться в 147 лет, прочитать смс:

«здравствуй, мой обжигающий мальчик»,

изумиться, переспросить: – Почему обжигающий? –

получить очевидный ответ: «потому что ты меня обжигаешь»,

и даже не удивиться, что тебя называют на ты.

– Господи, сколько вас было,

и хоть бы одна собака

сделала отчисленье в мой пенсионный фонд.

Этим летом мне все говорили: объявляй войну, собирай

свое войско! —

ну вот я и собрал: три с половиной калеки.

...Но так уж случилось, что днем

мы с Чуней купили елку,

самую зимнюю елку, срубленную навеки.

Тут-то все стали ее наряжать: и Саша повесил шарик,

и Сеня повесил шарик,

а я взял серебристый Урал (я думал, что это река) и тоже

повесил,

как будто змею из стали, так – чтоб шары засияли

и чтоб огоньки вокзалов засверкали на ветках этих.

– Вот это будет праздник! – я думал. Но чтоб по-хорошему,

то лучше бы – с вечным снегом, с сугробами над головой...

И не беда, что я Чуне

намазал вонючей мазью

ее паршивые уши

и пахнет она – калошей

(да, именно: обыкновенной – советской старой калошей), —

Но эти четыре года – мы были втроем с тобой.

...Я просыпаюсь утром в постели, отяжелевший,

все ужасно болит:

шея, спина, руки.

– Какого хрена, – спрашиваю, – мучить меня любовью,

когда мне надо о пенсии —

думать.

(Желательно персональной.)

– До свиданья, – кричат на площадке друг на друга

соседские дети.

До свиданья, – я отвечаю.

И действительно «до свиданья».

Потому что с утренней елкой, с самой лучшей елкой на свете

не бывает на самом деле ни прощания, ни разлуки.

Ну, а в сумерках (хоть я, конечно, знаю, что в сумерках

спать нельзя)

я забираю с собой на кровать собаку

и тебя к себе забираю:

два тепла, шебуршащихся рядом,

шумно думающих тепла

(достаточно туповатых, надо сказать, тепла)

это слишком смешно для счастья – и я, вздрагивая, засыпаю.

...Посмотри, сколько разной чуши, ерунды золотой

и нарядной,

висит на убитой елке: облепиха, Урал, Алтай,

и Россия висит на ветке, и синий шар Амстердама,

и дворник скребет лопатой, и яблоко – Индокитай.

Хорошо, что еще на свете

остается – так елок много

(да и если немного осталось): одиноких, двойных, тройных.

Как сказал Сашин тесть перед смертью: – Дайте ложечку

Нового года

(вот именно так и сказал «дайте ло-жеч-ку нового года»),

приложился к шипучей ложке, удостоверился – и затих.

По-моему, замечательно. – По-моему, все – замечательно,

и то, что умрем, – замечательно, и то, что живем, – хорошо.

...на елке висит и качается ушастое ваше сиятельство,

щенячее наше сиятельство, доказанное рождество.

СТИХИ ОБО ВСЕМ

Влюбленные смотрят друг другу в глаза, но не видят тебя, а видят куски мешковины и куклу из тряпок.

– Посмотри на меня! – Я совсем не твоя судьба, я товарищ тебе, твой любовник, цветок и собака.

Как будто я зову ее из тьмы, она прыгает, прыгает и когда-нибудь не ...Кстати, о собаке. Когда я ложусь спать и выключаю свет, она стоит внизу у кровати, там, в темноте, и терпеливо ждет, когда я ей дам команду: – Иди сюда.

(Она очень воспитанная собака.)

И вот я говорю: иди ко мне! – и она начинает прыгать, прыгать, как оглашенная, цепляясь передними лапами за кровать, вытягивая морду, подрагивая невидимыми миру ушами, карабкаясь и срываясь.

Как будто я зову ее из тьмы, она прыгает, прыгает и когда-нибудь не Она так отчаянно хочет выбраться ко мне из этого мрака, так хочет забраться сюда, под защиту, в привычную жизнь, на подушку, в родное тепло, что мне вдруг начинает казаться, что это другой мрак и другие прыжки...

Как будто я зову ее из тьмы, она прыгает, прыгает и когда-нибудь не допрыгнет.

1.

Пасха. Буддийский божок сидит на порожке —

попой ко мне, мордой к балкону

(весь обласканный солнцем, с хвостиком посередке),

буркает на прохожих, заливается периодическим басом.

– Ну что, – говорю, – Барабашка, не веришь в нашего бога?

Обернулся божок, улыбается, не отвечает.

2.

А ведь раньше было не так: вот уж любили друг друга —

так это любили,

ссали на место, бегали друг за другом,

я с мокрой тряпкой – за ней, а она – от меня и по кругу,

забивалась черным комком под трубу в туалете,

закрывала глаза, утыкалась мордою в угол,

и, как цуцик, дрожала и была так тлетворно – моя.

А бежать было некуда: был я один на свете,

круглый как бог и безжалостный как земля.

И так все это было по-пахански, по-лагерному, скучно,

невыносимо,

что однажды она приползла ко мне утром

(четырехмесячная), после очередных побоищ,

вскарабкалась мне на грудь,

легла и заснула,

и такая тоска воцарилась,

что я только смотрел брезгливо

на нежный ее звериный затылок,

на поникшие уши ее, на пахучий детский висок —

и вдруг так отчетливо понял: Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

И УЖЕ НИКОГДА НЕ СМОГУ ПОЛЮБИТЬ – НЕ ПОЛУЧИТСЯ.

...а когда мы очнулись – уже наступила весна

и мы спали, обнявшись, как две разноцветные гусеницы,

и сквозь наши горячие руки

бил любви равнодушный ток.

3.

Вот и мы... Как устанем мы оба и ты скажешь мне «уходи»,

соберу я в солдатский мешок свои плюшевые игрушки,

миску, ложку, лоток, поводок, все собачьи справки свои,

и вползу попрощаться с тобой

и – усну на твоей груди...

Но уже на будущий год – я проснусь равнодушной кошкой.

4.

Потому что любовь прохладна. – И никакая она не твоя,

да и я никакой не бог, чтобы быть беспощадным и душным,

ведь горячей – бывает шкурка, твой живот и моя рука,

а любовь, что меж нами течет, как изнанка цветка, —

равнодушна.

5.

Даже страшно подумать, что я,

тут живущий который год,

ничего не знал про любовь (и так много уже не узнаю) —

а цветок открывает утром свой большой темно-розовый рот,

ну а там темно-синий огонь – непогашенный – полыхает

и не гаснет... За этот измятый на солнечном ветре огонь

ты отдашь постепенно – и тело, и ум, и ладонь,

с нарисованной в детстве чудесной и скушной судьбой,

но кому интересно, чего там сгорело с тобой.

6.

Вот и мне безразлично... Ни с женским душным пупком,

ни с мужским безобразьем, ни с пишущим человеком,

ни с собакой (ударишь ее, а она – уже лижет, любя)...

– Я хочу быть солнцем косым и прохладным ветром,

и цветком – распускающимся без меня.

7.

Потому что не надо «достроить», а надо разрушить себя,

перейти мал-помалу в осознанный блеск и пробел —

растрепавшейся буквой на кончике языка,

чтобы то, что ты хочешь сказать, ни один повторить не хотел.

8.

Ты сегодня себе обещал: в этот год и на несколько лет

(сколько есть их) вперед, – улыбающийся и безоружный,

я смотрел и буду смотреть в равнодушный трепещущий свет,

ни круглей, ни румяней

которого нет – и не нужно.

9.

Но тогда – отчего мне так жаль – что во тьму,

потоптавшись, пойдет,

недолюбленный мной,

этот шелест и трепет и пыл:

эта грубая женская жизнь, этот твердый мальчишеский рот,

и скулящий комок темноты, что я на руки брать не любил...

10.

– Оттого, мой хороший, и жаль,

что в конце бесконечного лета

(а сейчас я с тобой говорю – у кровати – из тьмы и огня),

ты был круглым солнцем моим и моим беспощадным ветром,

и единственным страшным цветком, раскрывавшимся —

для меня.

НЕБЕСНАЯ ЛИСА УЛЕТАЕТ В НЕБЕСА

(начало небольшой поэмы)

Если лечь ногами строго на юг – то приснится тебе Санкт-Петербург.

Если лечь ногами спать на восток – то приснится тебе Владивосток.

Ну а ляжешь спать на север головой —

то придет к тебе пустынный прибой.

А придет к тебе пустая полоса —

значит, дом твой улетел в небеса.

1.

Если где он и есть – этот странный летающий дом,

с занавеской и ветром в кровати, – лихой и горбатый,

то он был только там, где мы спали с тобою вдвоем,

как с отцом, как с сестрой, как с лисой, как с собакой

и с братом,

через стенку с Васильевной Анной (соседкою) – в сердце

моем.

– Я тебя не отдам, – говорил, – я тебя никому не отдам,

в белых брюках твоих: ни грохочущим грузовикам,

ни случайности глупой, ни смерти, ни сожравшим твой

мозг лопухам,

а вот девочке – с нежною шеей и именем Аня —

отдам.

Только слишком уж явно

лиса усмехнулась – в усы,

только были у нашей лисы два хвоста невъебенной красы,

только слишком уж крупная рана – на шее у Ани цвела,

а сегодня Васильевна Анна – соседка – во сне умерла.

– Ты заметил, как слишком по-русски

всю жизнь тосковала лиса? —

Улетает сегодня

лисица твоя в небеса.

2.

...................................................................................................................................

...................................................................................................................................

...................................................................................................................................

...................................................................................................................................

Не знаю, война не война, сон не сон, бог не бог, или

просто так было надо,

но сходили, называется, за хлебушком – а ведь спали,

никому не мешали

(я голышом в одеяле, собака на одеяле:

и ведь даже ни в Тбилиси, ни в Цхинвали).

И вдруг раскололся дом.

То ли ударило НАТО, то ли взорвался газ.

Я-то проснуться успел, но спала, как убитая, такса.

Разлетелись на пять кусков света, и вот уже – нету нас.

...смерть не смерть, дым не дым, рай не рай, ад не ад, дом

не дом.

Каждый летит один, каждый думает о своем.

3.

Собака летит в небеса, не проснувшись, и сновидит

сладкую думу:

хорошо я устроилась – не зовут меня на притравку,

на охоту не тянут – чтоб лису пошугать, погонять,

а то схватит лисица меня,

понесет, как слюнявый тапок

(за синие горы, за темные реки, за смеркающиеся леса),

буду я в лисьих зубах болтаться, как мертвая тряпка,

мордой своей по ромашкам, летящим навстречу, стучать...

Я же лечу и думаю: вот порвали мне, суки, шавку,

где же теперь я буду Чуню мою искать?

– Ведь любил я тебя, моя Жучка, мой Мухтар, Белый клык

и Барбос,

за то, что так сладко и чудно – все в тебе и сплелось,

и срослось,

за глупые взгляды, и трусость, и за ухо твое – на бегу,

а за мертвые раны и брюхо я тебя не люблю (не могу).

Что я буду – понимаешь – представлять?

Ухо к носу, лапы к брюху приставлять?

Как тебя окучивать? —

Хвостик в попу вкручивать?

Для взлетевших в нашу даль

хвостик – лишняя деталь.

Руки – на юге,

Уши – на севере...

Как же мне тебя любить,

чтобы мне поверили?

В общем, война не война, сон не сон, смерть не смерть,

жизнь не жизнь, дым не дым.

Каждый летит в пустоту, каждый думает, что любим.

4.

(К слову сказать, мне всегда казалось, что в любом стихотвореньи, в самом важном слове есть какой-то лишний слог. Например, вот слово «столтворенье» (беру от фонаря, с потолка). В уме, в подглазной тьме оно слышится именно так. А вытянешь всю строфу на бумагу: и понятно, что надо писать «столпотворенье». Лишний слог – это «по». По-временить, по-любить, по-вы-по-ласкивать. И ты все, конечно, потом переделаешь, заменишь это слово на близкое или подвинешь другие – и все вроде бы хорошо, но ты-то знаешь: что там, в тумане, в твоей голове, на ничейной полосе, в небесной какой-то параллельной стихотворной России лежала и лежит настоящая строфа, – та, с лишним слогом. Которого как будто не слышно. Которого – просто – нет. А здесь – есть. Потому что не бывает на русском языке нужных слов. И слог «по» – это тоже лишняя деталь. Все как и было обещано.)

Как мы станем умирать, умирать,

мы пойдем друг друга на небе искать,

голубками толстенькими по небу лететь

(у меня в зобу – веселая жизнь, у тебя во рту – веселая смерть),

а в масштабе – как Россия и Польша:

ты поменьше голубком, я – побольше.

...Вдруг я вижу: это что – за ремешок?

Это Чуня, мой прозрачный дружок.

Ты теперь как целлофановый мешок,

вся видна от кровотока до кишок.

И хотя я не так себе представляю момент умиранья

(ну не быть мне в послесмертии тем же):

– Если хочешь, – предлагаю, – на прощанье

(я побольше сгустком света, ты поменьше),

мой туман с твоим туманом погуляет

над проснувшейся Москвою, как и прежде?

– Давайте! – отвечает собака.

А сама уже тает и тает.

Удивительно все-таки глупая сука.

5.

...Полетим на юг Москвы посмотреть – как там Оленька

здоровая живет,

полетим с тобой на запад посмотреть – как там Ирочка

счастливая живет,

и на север полетим посмотреть, как там Сеня с Сашей

в Питере живет,

Рома, Настенька и Светочка живет

(у меня уже такой большой живот,

что осталось только несколько минут) —

ну живут – и слава богу, что живут.

А собака уже тает и тает.

...Мне тут снилось однажды: далекий израильский дом

(всего-то пять дней мы и были с тобою вдвоем),

ты мне все говорил: ты же темный, как кошкины сны,

потеряешься в городе этом, найдет полицейский, а ты

только «мяу» да «ы-ы».

Даже улицы, где ты прописан, ты не знал и, уверен, не знаешь.

А ну отвечай – ведь не знаешь?

И я отвечаю: – Не знаю.

...но зато я узнал, сколько было в нас волчьей любви...

Пять уж лет как проснулся,

а я только «мяу» да «ы-ы».

А еще я запомнил (при жизни) – дом в Москве

и заснеженный дуб:

много было в доме этом – рук ее и губ,

девять лет одно лишь дело

было у нее:

тело женское, большое,

тело белое твое.

Ты любила это тело, глупая и нежная,

только где же твое тело, тело твое прежнее?

Девять лет меня хотела, молодела, старилась

(но лисе такое дело никогда не нравилось):

трубки разные во рту, лейкемия белая,

лебедь белая моя, что же ты наделала?..

Но когда один человек уходит, выздоравливает или

повесился,

другой человек через несколько лет собирает в мешки

оперенье его,

все шмотье: белоснежные крылья, пальто

и штаны —

и выносит на лестницу,

и спускается к мусоросборнику – и на сердце его легко.

...На помойке выпал снег

и бомжей обрадовал:

у лисы любимых нет,

ей они без надобы.

Как от них лиса устала,

и во сне не рассказать:

четырех сторон ей мало,

надо пятый свет искать.

Но, прощаясь, говорила

(я точнее, говорил):

– Тех, которых я любила,

я действительно любил.

– Дорогой автоответчик, ты прости меня за ложь

(ты потом на человечий сам меня переведешь).

Ни английский я не знаю, ни на русском не пою,

я на ломаном туманном тут с тобою говорю.

Жили-были эти люди, неродная мне семья,

я надеюсь, снова будет кто-то счастлив без меня.

Длится долгое свиданье,

слез прощальных – полон рот.

– Дорогие, до свиданья,

здравствуй, жопа, Новый год.

6.

Кстати о Новом годе. Вышеозначенный Ромочка мне однажды написал (а я тоже его любил, по-своему):

«Дима, здравствуйте.

Я просто хотел сказать, что во втором варианте вашего предыдущего стихотворения есть на один фрагмент пазла больше.

И вот о чем я только что подумал.

Это как в старых, еще советских, детских конструкторах, которые нам так часто дарили под новогодние праздники, – там всегда на одну железяку больше. Как проклятье какое.

И вот ты сидишь, как дурак, собираешь механизм, завинчиваешь болтики, следуешь чертежу-схеме, а все равно ничего не получается. И тогда – крутишь, вертишь то, что должно было быть идеальным (потому что таким было задумано) – жизнью, любовью, не знаю, ну богом, если он есть. А вместо этого у тебя в руках – сам не понимаешь что.

Сейчас почти четыре утра, поэтому вряд ли смогу толком объяснить, что имею в виду, и буду надеяться, что вы понимаете мой лепет.

(...естественно, лишняя деталь не в том стишке. Просто дописанная строфа, как мне показалось, «подкидывает» ее во вселенную стихотворения.)

Понимаете?»

– Конечно, нет.

Потому что в смерти – не в постели:

ни втроем не будешь, ни вдвоем.

Каждый погибает, как умеет,

каждый умирает о своем.

А собака уже тает и тает.

7.

...А под нами уже разлеглась, без границы, прекрасная осень,

август-сентябрь, Россия, Париж и Мадрид:

они засыпают, а думают, что плодоносят,

у них от твоих причитаний – во рту и в подвздошье —

болит.

Но потом – на всеобщих ветвях – непременно затеплится

глобус

новогодний, дешевый, поддельный, китайский, земной.

...По личным небесным дорогам несется небесный автобус:

ты чужой Париж не трогай – он прощается с тобой.

8.

...Едет автобус, трясется, летит и гудит

(собака свернулась в чужой переноске – и спит),

на сиденьях автобуса пять человек, как эмигранты, сидят

(пьют просроченный йогурт и призрачный пряник едят).

А за быстрыми окнами – только туман да кусты

(почему другие кресла – интересно мне – пусты?).

– ...Женщины ищут своих мертвых мужчин,

а мужья своих жен не ищут, —

говорит Гаретовский Н.И., мой покойный учитель живого

английского языка.

– Для мужчины смерть как прыщик,

сковырнешь и все: пока!

А для женщин все иначе – им важны воспоминанья,

жизнь из них уходит долго – словно пена в мыльной ванне.

Вот и Анна Васильевна в толстом носке

(что сидит на переднем сиденье и так некрасива),

ты всю жизнь провела в ерунде, в молоке,

а ведь тоже, наверно, считала, что была безответно любима?

– Да, – отвечает Анна Васильевна, —

женщины ищут своих мужей, а мужчины своих мертвых

жен не ищут,

ищут других – живых, помоложе.

Бедная, тетя Нюра, в каком ты прекрасном платье

смотришь с своей фотографии на ту, что лежит

в прихожей —

старую, в темном халате, в упомянутых глупых носках

(но с такой же нежной сердцевинкой,

как и тридцать лет назад).

Помнишь, Коля, эти ноги?

Как рукой их раздвигал?

Как капризничал с резинкой,

Как расстегивал ширинку?

(...много-много лет назад)

Больше, Нюра, не хотят.

Ведь закончились притирки,

и закончились придирки:

разлюбил и расхотел...

А умерший мальчик, каких-то неполных семнадцати лет,

несущий на заднем сиденье тяжелый цветочный бред,

говорит непонятно кому (и уж лучше бы мальчик – пел):

– О эта тяжесть мужского тела, напруженная ключица,

синяя жилка бьется, то ли ящер он, то ли куница,

(прижми его крепче, Нюра, он щас улетит, как птица).

Не удержала, дура: вот он вырвался – и улетел.

...Но если вдруг они все замолчат

и перестанут плакаться, как дети,

они почувствуют, что через них сейчас

(как через нас, живых, пять-шесть секунд назад)

проходит розовый и серый ветер.

И серый ветер – всех печальней нам,

а розовый – счастливей, чем мы знали.

И в этом больше одиночества, чем там:

когда нас не любили и бросали.

– Это очень легко проверить, – говорит Гаретовский, глядя в автобусное стекло, —

когда при жизни провожаешь из дома человека на поезд,

и вдруг понимаешь, что завтра не будет завтра,

и вдруг понимаешь, что прежним он уже никогда

не придет, —

вот тогда на тебя накатывает такая печаль и такая

нежность, что хочется плакать,

и гладить его по макушке, и повторять: «Идиот, идиот...»

(оскорблять людей, когда любишь, – особая доблесть:

через грубость и нежность – жизнь через нас поет).

– Это очень легко проверить, – говорит Анна Васильевна

в одиноком носке,

я любила тебя, я купала тебя в молоке,

я стирала тебе портки, я вдыхала твою рубаху,

и теперь – даже после смерти – я твоею рубахой пахну.

– Это очень легко проверить, – говорю я самым

простым из всех своих голосов, самым простым на свете:

– Если где он и был, этот дом, превратившийся в дым,

то он был только там, где сквозь сердце мое проходил,

через бывшее сердце мое – серый ветер и розовый ветер.

Примечания

1

Руны, как известно, бывают с прямым и перевернутым значением и единичные. Кроме автоэпиграфов, которые выделяются традиционным способом и не являются отдельной частью, все двойные руны в этой книге разделяются тонкой короткой линией посередине. Некоторые руны имеют короткое пояснение их значения в круглых скобках. Потому что так надо.

Content

Дмитрий Воденников
Обещание

«РЕПЕЙНИК»

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

РЕПЕЙНИК

1

2

3

4

5

БИТВА ПОСТА И МЯСОЕДА НА ШЕСТИ САЛФЕТКАХ

Салфетка 1

Салфетка 2

Салфетка 3

Салфетка 4

Салфетка 5

Салфетка 6

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ НЕМЕЦКОЙ ПРИНЦЕССЫ СОФИИ ФЕДЕРИКИ АВГУСТЫ

* * *

МИСТИЧЕСКИЕ ЛЮБОВНИКИ

1

2

3

4

5

6

ТРАМВАЙ И ДРУГИЕ

* * *

* * *

ПРИГЛАШЕНИЕ К ПУТЕШЕСТВИЮ

ТРАМВАЙ

* * *

* * *

ВЕСЬ 1997

1

2

3

4

5

ВЕСЬ 1998

1

2

3

4

5

6

КАК НАДО ЖИТЬ, ЧТОБ БЫТЬ ЛЮБИМЫМ

ЛЮБОВЬ БЕССМЕРТНАЯ – ЛЮБОВЬ ПРОСТАЯ

1. ОЛИН СОН

* * *

2. ОЛИН СОН, ПОВТОРЯЮЩИЙСЯ

* * *

3. ЕЩЕ ОЛИН СОН

4. * * *

5. * * *

6.

7.

ЭССЕ И ВЫБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

1

2

3

4

5. Необходимое пояснение

6

7. Еще одно необходимое пояснение

8

КАК НАДО ЖИТЬ – ЧТОБ БЫТЬ ЛЮБИМЫМ

ЛУЧШИЙ АВТОЭПИГРАФ – ПОСЛЕДНИЙ АВТОЭПИГРАФ

КАК ТРУДНО БЫТЬ ЗВЕЗДОЙ (или откуда такое желанье ударить кого-нибудь по лицу)

* * *

ДВЕ СЕСТРЫ (Отрывок из пьесы)

ИНТЕРАКТИВНЫЙ ВЫПУСК (или реквием по моим литературным кумирам)

* * *

СОКРАЩЕННОЕ ИНТЕРВЬЮ (или первые ростки нового имперского сознания)

REMAKE – REMIX (или все-таки не последний)

REMAKE – REMIX 2 (заключение)

ЧЕТВЕРТОЕ ДЫХАНИЕ

ЦВЕТУЩИЙ ЦИКЛ

* * *

* * *

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

ТАК ВОТ ВО ЧТО СТВОРОЖИЛАСЬ ЛЮБОВЬ

* * *

* * *

ПРОЩАЯСЬ – ГРУБО, ДЛИТЕЛЬНО, С ЛЮБОВЬЮ

МУЖЧИНЫ ТОЖЕ МОГУТ ИМИТИРОВАТЬ ОРГАЗМ

Тема

Рема

Голос

ПЕРВОЕ – И ПОСЛЕДНЕЕ – СТИХОТВОРЕНИЕ С АВТОЭПИГРАФОМ, ОТ КОТОРОГО БЫ Я С УДОВОЛЬСТВИЕМ ОТКАЗАЛСЯ (НО НЕ МОГУ)

СПИСОК ПОСВЯЩЕНИЙ

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОВОД

НО Я ЕЩЕ ПРИЖМУСЬ К ТЕБЕ – СПИНОЙ

ЗАРЕКАЛАСЬ СВИНЬЯ – ГОВНО ЕСТЬ

КАК ИЗВЕСТНО – Я ЧАСТО ВИЖУ ВО СНЕ КАТАСТРОФЫ

Без названия

ИЗ – ПОСЛЕДНИХ МОИХ – РАЗГОВОРОВ

ОЖИДАНИЕ ПЕРВОГО СНЕГА

ТРЕТЬЯ МИРОВАЯ

ПЕРВЫЙ СНЕГ

* * *

ЧЕТВЕРТОЕ ДЫХАНИЕ

«НОВЫЙ БОЛЬШОЙ РУССКИЙ СТИЛЬ» (стихи 2002 – 2004)

* * *

1.

2.

3.

4.

5.

ШИПОВНИК

* * *

ШИПОВНИК – РАСПАДАЮЩИЙСЯ НА ЧАСТИ

* * *

ШИПОВНИК FOREVER

1.

2.

3.

4.

5.

* * *

ЧЕРНОВИК

ЕДИНСТВЕННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ 2005 ГОДА

ЧЕРНОВИК

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

МОИ ТЕБЕ ЧУЖИЕ ПИСЬМА

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

* * *

СТИХИ К СЫНУ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

* * *

КНИГА РУН

ДАГАЗ

ГЕБО

ТЕЙВАЗ (РУНА ВОИНА)

МАННАЗ

ИНГУЗ

ТУРИСАЗ (РУНА НЕДЕЯНИЯ, ВРАТА)

ХАГАЛАЗ (ГРАД, РАЗРУШЕНИЕ)

КАНО

АНСУЗ (ЗНАКИ, РУНА ПОСЛАННИКА)

ЙЕРА

ОТАЛ (РУНА НАСЛЕДСТВА И РАЗДЕЛЕНИЯ)

НАУТИЗ (НУЖДА, ПРИНУЖДЕНИЕ, ЧЕРНАЯ СТАРУХА)

АЛЬГИЗ (ЗАЩИТА, ЗАЩИЩЕННОСТЬ, ТРОСТНИК)

ВУНЬО

ФЕХУ

РАЙДО (РУНА ДОРОГИ, СВИДЕТЕЛИ ГОВОРЯТ)

ЭВАЗ (РУНА ДВИЖЕНИЯ, СВИДЕТЕЛИ ГОВОРЯТ – 2)

БЕРКАНА

ЛАГУЗ (ВОДА)

ПЕРТ

ЭЙВАЗ

ИСА

УРУЗ (ДИКИЙ БЫК И МАЛЬЧИК-УБИЙЦА)

СОВЕЛУ (ЦЕЛОСТНОСТЬ, РУНА СОЛНЦА)

ПУСТАЯ РУНА

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

СТИХИ О СОБАКЕ

СТИХИ О ЕЛКЕ

СТИХИ ОБО ВСЕМ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

НЕБЕСНАЯ ЛИСА УЛЕТАЕТ В НЕБЕСА (начало небольшой поэмы)

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

Примечания