Юлия Кузнецова

Скелет в шкафу

Вступление

– Врешь! – с вытаращенными глазами воскликнул Рыжий и чуть не выронил карты.

– Мамой клянусь, – захихикал дед.

Он потер небритый подбородок и продолжил:

– Ирка поклялась. Трет, мол, свеклу в кастрюлю. Башкой туда – нырк! Поелозит. И готово. Так и красится. А ты, Рыжий, отбивай-ка!

Дед кинул на стол «валета».

– Да как ты... – пробормотал Рыжий и, оторвав взгляд от своего «веера», заорал, – ты ко мне подглядел!

Дед расхохотался на всю охранницкую и закашлялся.

– А про Ирку все-таки наврал? – сердито спросил Рыжий, – не красится она свеклой?!

– Не ори, – сквозь смех и кашель выговорил дед, – старшего разбудишь. Продул – так продул!

Рыжий раздраженно швырнул на стол свой «веер» и похлопал себя по карманам в поисках сигарет.

– Если бы я честно продул, – проворчал он, закуривая, – ты чего со мной так, дед, а?

– А чего ты такой рыжий, а?

Дед снова начал смеяться и опять закашлялся. Он кашлял и кашлял не переставая.

– Кончай ржать надо мною! – разозлился Рыжий.

Но дед не смеялся. Он кашлял, выпучив глаза, и показывал пальцем куда-то за спину Рыжего. Рыжий обернулся. Сигарета выпала у него изо рта.

За окном на земле горел стул. Откуда он взялся?! Хрипя, дед показал пальцем наверх.

– Упал? – не поверил Рыжий и выругался – упавшая сигарета прожгла штанину.

Он сбросил ее, затоптал.

– Буди старшего! – прохрипел дед, – наверху горит!

Рыжий вскочил и помчался в крошечную каморку, где спал старший охранник первого гуманитарного корпуса МГУ. По дороге Рыжий все повторял: «Ну дела... Пожар... Ну ваще...»

В каморке беззвучно мигал телевизор. Гремел храп старшего, бывшего моряка. Над койкой была растянута веревка с мокрыми носками.

– Василь! – позвал Рыжий, – Василь Палыч!

– Слушаю! – бодрым голосом отозвался старший.

Он научился говорить бодро и продолжать спать еще на флоте.

– Там пожар!

– А кто у нас ответственный за пожаробезопасность? – уточнил сквозь сон старший.

– Так... вы, – промямлил Рыжий.

– А? Что?! – наконец проснулся старший, и Рыжий вдруг испугался: может, им с дедом привиделось? Все-таки сегодня Иркин день рождения долго отмечали. Ирка еще со стола убирает, кстати. Надо выгнать.

Он приник к мутному окошку и вдруг увидел в свете горящего стула три убегающие тени. Ирка-гардеробщица? Нет, она толстая.

– Вон они! – закричал Рыжий, – поджигатели!

Старший вскочил и запутался в веревке с мокрыми носками. Он взревел, нащупал у подушки дубинку и босиком выбежал в коридор.

– Кто запер дверь на улицу? – послышался его крик.

– Мы и заперли!

– Так какие же они, елки, поджигатели? Ты, Рыжий, кончай галлюцинировать! Звони «01»! Я наверх!

Рыжий взял трубку телефона и нажал две кнопки. Пока ждал дежурную, качал головой. Он точно видел, что эти тени отделились от корпуса. Две девчонки и один парень. Поджигатели.

Глава 1,

в которой я убеждаюсь, что жизнь – отвратительная штука

Лифт остановился. Я выскочила на площадку и принялась шарить по карманам «кенгурушки». Моя рука несколько раз нащупывала ключи, но я этого не замечала.

Жизнь прекрасна! Я счастлива. На уроке информатики мне удалось зайти на любимый сайт «Создай комикс». На своей страничке я прочла долгожданную весть: меня собираются простить.

В июне я вернулась с родителями из Америки, где прожила полгода, учась в школе при посольстве, и представила своим друзьям-комиксистам новые работы.

Сколько упреков я услышала в свой адрес! «Попала под влияние бездушных американских картинок», «создала жалкое подражание уродливым героям американских комиксов», «отступила от канонов», даже «предала мангу»!

Я пыталась объяснить, что это не предательство, а всего лишь новые мотивы в моем творчестве, я по-прежнему рисую «мангу», просто немного по-другому, но меня никто не понял.

Наконец-то сегодня мне назначил встречу один из супермастеров. Кажется, ему понравились мои работы, и он сможет убедить моих коллег-«мангак», что я не предатель. Ребята-художники тоже должны прийти на встречу, послушать супермастера.

Я глянула на часы. Без четверти четыре. Встреча назначена на шесть. Собираемся в беседке в Нескучном саду, наша компания давно застолбила ее для встреч «в реале».

Все, что от меня требуется, это прогулять дурацкое занятие по фонетике. Хорошо, что никого нет дома и никто не проследит, что я одеваюсь и крашусь совсем не так, как если бы я ехала к преподавателю.

Наконец я нашла ключ. Вставила его в замок. О нет! Дома кто-то есть.

Хоть бы это была мама! Она так увлечена написанием докторской диссертации, что вряд ли заметит, даже если я пойду на занятие голой.

– Привет, милая! – весело сказал папа, распахивая дверь.

– О, – только и выговорила я, – ты... ты ненадолго домой?

– Надолго! Специально отпросился, чтобы отвезти дочурку в МГУ на занятие по фонетике.

У меня подкосились ноги. Папа подхватил меня.

– Это от усталости, – с тревогой сказал он, – вас перегружают в школе. Иди скорее поешь, мама оставила нам обед.

– Что она приготовила? Как обычно, жареный пластилин?

Папа засмеялся:

– Быстренько обедай, и поехали.

То, что приготовила мама на этот раз, смахивало на вареный картон. Но я ее не виню: докторская полностью захватила ее. Да я бы сжевала и печеный ластик, пока размышляла, как мне начать разговор с папой. Может, так: «Извини, но...» Или так: «Прости, пап, я...» А может, просто резко заявить: «Я не хочу...»

– Гаечка, скоро? – ласково спросил папа, появившись в кухне.

Я чуть не подавилась.

– Пап, ну ты вообще!

– Как я выгляжу?

– Хм... если бы не седина, на двадцать лет! А зачем ты надел джинсы и эту студенческую рубашку?

– Потому что хочу выглядеть студентом, – подмигнул мне папа, – и хочу вспомнить студенческие времена. Какое это было счастливое время!

Я поникла.

– Что случилось? Невкусно?

– Да нет, нормально. Пап, я давно тебе хочу сказать... Я...

Папа посмотрел на меня, поправляя воротник рубашки.

– Я сегодня не поеду к Анне Семеновне! – выпалила я, – я встречаюсь с друзьями в Нескучном.

Папа замер и нахмурился:

– Что еще за новости?

– Это старости, а не новости. Пап, я не хочу поступать в университет. Я не хочу учиться на переводчика.

Папа сел на табурет рядом со мной:

– Послушай, Гаянэ. Когда я пытался перевести тебя в гимназию, а ты сказала, что не хочешь, потому что тебе нравится учительница по рисованию, я молчал. Когда в Америке я записал тебя на курсы английского языка, а ты просидела полгода на скамейке в Центральном парке, рисуя Супермена и кота Марфилда...

– Гарфилда!

– Гарфилда. Так вот, я молчал. Но моему терпению пришел конец. Ты выросла. Девятый класс! Скоро поступать! Забудь ты о своих игрушках. Пора заняться делом!

– Комиксы – не игрушки! – обиделась я и выбежала из кухни, чуть не опрокинув на пол кастрюлю супа.

В комнате я упала на кровать и схватила мобильник. «Так и знала, так и знала!» – бормотала я, печатая своим друзьям-комиксистам эсэмэски о том, что я не смогу прийти в Нескучный. Вместо этого я буду напрягать подбородок и растягивать губы, учась настоящему английскому произношению у бывшей учительницы моего папы, Анны Семеновны Розенталь-Шпигель. Бе-е!

Я подскочила к мольберту, схватила цветные карандаши. Раз! Два! Вжик! Принцесса Мононоке или СанСан – героиня мультфильма Х. Миядзаки «Принцесса Мононоке», помогающая древним духам и зверям бороться с людьми, вырубающими лес. «Мононоке» переводится как «мстительный дух».} готова. Она прекрасна в своей короткой синей юбке, с накидкой из волчьей шерсти, сжимающая кинжал и сурово взирающая на моего папу.

«Сан! – взмолилась я, – умоляю! Оседлай одного из гигантских волков и приезжай меня спасти! Избавь от транскрипций, интонационных контуров и глубокого звука «О»!»

– За что ты так ее ненавидишь? – спросил папа, снова появившись в дверях.

– Кого?

– Анну Семеновну.

– Мне на нее плевать. Я ненавижу английский. Не хочу быть переводчиком, – ответила я, снимая листок с мольберта и перекладывая на планшет, чтобы показать его друзьям в сети.

– А кем ты хочешь быть? – спросил папа, наблюдая за моими действиями, – комиксистом? Или, как вы говорите, мангакой?

– Почему обязательно мангакой? – пожала я плечами, – я просто хочу рисовать. Я этим живу.

Я залюбовалась Сан. Некоторые мои друзья говорят, что удачный рисунок можно создать только в состоянии пылкой ненависти или страстной любви. Похоже, они правы!

– Ты этим живешь, – повторил папа, – а ты сможешь этим себя кормить?

Я нахмурилась.

– Сможешь достаточно зарабатывать? – продолжал атаку папа, – мы с мамой не сможем вечно обеспечивать тебя.

– Я найду работу.

– Где? Мы не в Америке. У нас не принято зарабатывать на жизнь комиксами.

– Я буду первой.

– А если не выйдет? Если прогорит? Будешь побираться? У тебя должна быть нормальная профессия, Гаянэ. А чтобы ее получить, ты должна трудиться уже сейчас.

– Но почему – синхронный переводчик?! – чуть не заплакала я.

– Это мечта, а не профессия! Да ты только представь себе! Сделка или переговоры на высшем уровне! И все-все зависит от тебя! Потому что стороны, заключающие сделку, без тебя друг друга не поймут. Это могущество переводчика, понимаешь? В свое время я мечтал стать синхронистом. Но мои родители не могли обеспечить мне подготовку. У них не было средств.

Я покосилась на конверт с деньгами, приготовленный для Анны Семеновны.

– А я могу подготовить тебя к поступлению в университет. Знаешь, сколько народу об этом мечтает?

– Я не мечтаю, – пробормотала я.

Но спорить не стала. Я и правда была не уверена, что смогу зарабатывать на жизнь рисованием. Возможно, папа и прав.

– Ладно, – смягчился папа, – рисование можно оставить как хобби. Собирайся. Анна Семеновна не любила опаздывающих студентов еще в мое время.

Папа вышел. Я вздохнула. Сан показалась мне еще прекраснее. Никогда в жизни я так страстно не желала рисовать.

– Я такая несчастная, – пожаловалась я принцессе, – все бы отдала, лишь бы не видеть этот дурацкий университет и Анну Семеновну Розенталь-Шпигель. Не фамилия, а песня с припевом. А уроки у нее какие скучные! Англо-русский словарь и то веселее вслух читать. Там хоть картинки имеются...

Глава 2,

в которой мое настроение ухудшается с каждой секундой

Без десяти шесть папа въехал на своем «фольке» на территорию МГУ. Мы покатили по улице Академика Хохлова, в конце которой высился первый гуманитарный корпус. Я бросила завистливый взгляд на «Кафемакс», куда мы пошли бы с моими друзьями-мангаками после прогулки по Нескучному. Они бы послушались супермастера и приняли мои рисунки, я знаю! А затем мы выпили бы по коктейлю за наши комиксы. А какие в «Кафемаксе» омлеты с сыром, м-м-м! Это вам не мамин супчик.

Я с трудом оторвалась от созерцания стеклянной витрины «Кафемакса» и уставилась на первый гуманитарный. Ну, привет, страшилище тоскливо-фиолетовое.

Кстати, для меня фиолетовый – цвет депрессии.

Здание смотрелось еще более уныло на фоне золотистых кленов и рыжих рябиновых гроздей.

– Не грусти, – утешил меня папа, паркуя машину у заднего входа в первый гуманитарный, – это у тебя от неуверенности в себе. Ты думаешь, что ты не сможешь. А ты начни работать – и все получится. Даже интересно станет.

– Угу, как же.

– Мне было бы интересно, – сказал папа, рассматривая студенток, пробегающих мимо с книгами под мышками.

– Может, ты двинешь вместо меня? Вот твоя Шпигенталь-Розен обрадуется!

– Не дерзи. Мне хорошо быть самим собой.

– Жаль, что мне нельзя быть собой, – прошептала я и выскочила из «фолька».

Нацепила капюшон «кенгурушки» и двинулась по тропинке в обход здания.

– Ты куда? – крикнул мне вслед папа.

– А ты как думаешь?

– А ты не сбежишь?

Я обернулась. Две молоденькие студентки, проходящие мимо папы, захихикали и уставились на его «Фольксваген».

– Как я сбегу? Там же забор!

– Тогда почему не зайти с заднего входа?

– Он закрыт. Ты, видно, давно студентом был, ПАПА!

Студентки перестали хихикать и отошли.

– До встречи дома, ПАПА! Передай МАМЕ спасибо за суп, – продолжала потешаться я.

– Сама передашь. Я тебя подожду в «Кафемаксе». Тамошний омлет, говорят, неплох.

Я воздела руки к небу и побрела ко входу, стараясь надышаться славным осенним запахом свободы. В воздухе ощущалось и что-то еще. Запах костра, вот что. Наверное, жгут кучи листьев за спортивным полем. Я прикрыла глаза и снова глубоко вдохнула. А когда открыла глаза, то подпрыгнула. Впереди шел Прозрачный.

Несколько недель назад у моих комиксов появился виртуальный поклонник. Вместо имени всего одна буква – «Z». Он подверг мои рисунки, выставленные на «Создай_комикс», тщательному разбору, из которого следовало, что мои комиксы гениальны настолько, что хоть сейчас – в печать.

Я вежливо поблагодарила, но особого внимания на поклонника не обратила. До тех пор, пока друзья не обозвали меня предательницей за американские мотивы. Меня осудили, кроме этого виртуального поклонника. Z по-прежнему разбирал мои комиксы и находил в них все больше и больше достоинств.

Устав от перебранки с друзьями, я согласилась на встречу с Z. Мне хотелось подпитаться энергией его комплиментов, почувствовать уверенность в том, что я делаю. Встречу назначили у МГУ, в котором учился мой поклонник.

Я уточнила у Z по аське: «Ты высокий?»

«Выше тебя», – уверенно заявил он. На встречу я не шла – летела. Одна из моих основных проблем с мальчишками в том, что я выше любого сверстника на голову.

Это было мое первое свидание по Интернету. Оно же – последнее.

Парень, скрывавшийся под ником Z, испугал меня до смерти. Страшно худой, будто после жуткой болезни, он подлетел ко мне у входа в гуманитарный корпус и протянул длинную костлявую руку, торчащую из рукава черного балахона, похожего на кимоно.

Другой рукой он отбросил с головы капюшон. У меня перехватило дыхание при взгляде на его узкое бледное лицо с острым носом и огромными прозрачно-голубыми глазами.

Ветер растрепал его светлые волосы. Тонкие губы скривило подобие улыбки. Мое сердце подпрыгнуло. Мне показалось, что сейчас он приблизится и поглотит меня своими глазами-озерами. Он действительно оказался высоким. Высоким вороньим пугалом.

– Я вижу твою судьбу, – прошептал он и дотронулся до моего лба.

Страх пронзил меня от макушки до пяток. Я бросилась бежать.

– Скоро тебе потребуется моя помощь! – донесся до меня его глухой подвывающий голос.

Я не видела Прозрачного несколько месяцев. Во всех социальных сетях сразу занесла в черный список. И вот – пожалуйста. Ветер несет мне его навстречу. У меня закололо в ладонях от ужаса. Я быстро осмотрелась. Спрятаться негде – деревья слишком редкие, а за ними – действительно забор. За корпусом меня ждет папа.

Что ж, выхода нет. У меня есть одно странное умение, самое время его использовать.

Я поспешила к бассейну, установленному перед корпусом. Он был пуст, воду уже слили. Осталась только грязная лужица. Сколько тут глубины, метра два с половиной?

Я спрыгнула. Грязь полетела во все стороны. Жалко кеды и джинсы. Но умение проверено – все действует.

Я научилась этому в Америке у одного уличного танцора, выплясывающего на дорожке Центрального парка. Он показал мне, как прыгать с высоты и не отбить пяток. Мой личный рекорд – три с половиной метра. Хотя танцор утверждал, что можно прыгать и с пяти. Главное – правильно сгруппироваться. Большой высоты все-таки побаиваюсь.

Зато сейчас я спрыгнула очень удачно. В бассейне пережду, пока пройдет Прозрачный. Правда, я опоздаю на занятия, но лучше выслушать выговор Анны Семеновны, чем очередное прорицание (или проклятие?) Прозрачного.

Наконец, по моим прикидкам, это пугало должно было пройти. Я взялась за лестницу и вдруг, к своему ужасу, обнаружила, что она сломана! Перекладины треснули и отошли от основной части. Ох! Что мне делать?! Прыгать-то я умею, а вот вылезать... Придется звонить папе и терпеть позорный подъем с папиной помощью. Если рядом опять окажутся какие-нибудь студентки – засмеют. Я достала мобильный. Связь не работала.

– Помочь? – послышался тихий голос сверху.

Я подняла глаза. На краю бассейна лежал Прозрачный и протягивал мне худую руку. Я нервно хихикнула:

– Ты? Да ты такой легкий. Я тебя утяну вниз.

Его рука не дрогнула. Я вздохнула и подпрыгнула. Ухватилась за его руку. Ледяная, как лестница, по которой я собиралась взобраться. Странно, но он вытянул меня одним махом. Ничего себе силач. Я встала, попыталась отряхнуть джинсы. Бесполезно. Он тоже поднялся, легко, как бумажный человечек-оригами. Стараясь не смотреть в его прозрачные глаза-озера, я открыла рот, чтобы поблагодарить.

– Бойся двуличных людей, – перебил он меня, снова прикоснувшись к моему лбу.

– Псих! – вырвалось у меня вместо благодарности.

Я развернулась и помчалась к корпусу. Это все из-за папы! Если бы он не настаивал на подготовительных занятиях по фонетике, я никогда бы больше не встретила это чудовище.

А знал бы папа, какое унижение ждет меня в корпусе. Папе никогда не приходилось иметь дело с рыжим охранником. Я всегда попадаю в его смену. Вместо того чтобы просто спросить, куда я иду, и записать данные моего паспорта, этот молодчик всегда издевается надо мной.

– Ты еще не студентка? Абитуриентка? А почему? Вроде немаленькая уже. Какой у тебя рост? Метра два небось?

Я его ненавижу. Но что я могу ему ответить?! К тому же вдруг он не пустит меня на занятия, если я скажу что-то в ответ.

В расстроенных чувствах я вошла в гардеробную и закашлялась от густого запаха хлорки.

– По грязи бегала? – сердито окликнула меня гардеробщица со странным свекольным цветом волос, елозившая щеткой под лавкой, – натоптала-то, ужас! Я только что пол вымыла!

Она не больно стукнула меня грязной половой тряпкой по новеньким серебристым кедам. Красавица-блондинка в красном кожаном плаще, причесывающаяся возле зеркала, глянула на меня и хмыкнула. Я сжала в кулаках шнурки «кенгурушки» и поспешила к лестнице, где на верху, на площадке, стоял стол рыжего охранника.

У лестницы я поскользнулась на только что вымытом полу и чуть не упала.

– В облаках витаешь? – крикнула мне гардеробщица вслед, – смотри под ноги! Студентка!

Вместо того чтобы смотреть под ноги, я зажмурилась и потопала наверх, в ожидании новых насмешек от Рыжего. Но он молчал. Опираясь на перила, я добралась до его стола и открыла глаза. К моему удивлению, Рыжий сидел не один. Рядом с ним устроилась женщина в милицейской форме. Ее глаза были подведены стрелками, а волосы на голове закручены в строгий пучок.

– Вы уверены, что не разглядели этих людей? – спросила она.

– Дамочка, я вам восемь раз сказал – нет! – сердито ответил Рыжий.

– Вы поосторожнее, – предупредила она, – между прочим, охрану тоже можно привлечь за халатность.

– Меня? – возмутился Рыжий, – за халатность?! Я вам преступников описал, а вы меня привлечь хотите?

– Вы проявляете неуважение к представителям закона, – угрожающе сказала женщина, – отвечайте на мои вопросы. Больше от вас ничего не требуется! И преступниками этих людей называть не надо.

– Потому что вы их еще не поймали?

– Потому что они просто могли мимо идти!

«Так тебе и надо, – мстительно подумала я про Рыжего, – это тебя судьба за все гадости наказала, которые ты говорил». Мой страх испарился. Я незаметно сунула паспорт обратно в сумку и двинулась к лифту.

– А вы кто? – строго окликнула меня милиционерша, – студентка?

– Студентка! – с вызовом подтвердила я, – вон, гардеробщица меня знает!

– Погоди-ка, – начал Рыжий, – какая же ты сту...

– Вот вы затычка в каждой бочке! – раздраженно сказала милиционерша, – отвечайте на мои вопросы. Больше от вас ничего не требуется.

Выйдя из лифта, я почувствовала запах чего-то сгоревшего.

Свернула в коридор и столкнулась с заведующей кафедрой перевода Лилией Леонтьевной. К запаху гари примешался густой конфетный запах духов, исходивший от кружевного платка, которым Лилия Леонтьевна зажимала нос. Несмотря на нежное имя, эта высокая блондинка в очках-стрекозах, затянутая в леопардовый тренч, слыла самым строгим и придирчивым экзаменатором. Мне поступать в МГУ через два года, но я уже молюсь своим нарисованным богиням из комиксов, чтобы ее не принесло на мой экзамен.

Я быстро поздоровалась, намереваясь проскочить мимо.

– Вот она! – неожиданно взвизгнула Лилия, ткнув в меня длинным пальцем с ярко-накрашенным алым ногтем.

«Она что, знает меня, несчастную абитуриентку?» – удивилась я.

– Да, да, – скрипучим голосом подтвердила Анна Семеновна Розенталь-Шпигель, выплыв из темного коридора.

Анна Семеновна, похожая на старенькую божью коровку, подплыла к Лилии и убрала ее палец от моего носа. Она погладила Лилию по руке, словно успокаивая.

– Она, она, – пробормотала Анна Семеновна.

Лилия вырвала у нее руку и схватила меня за подбородок.

– Я гарантирую поступление на мой факультет, – прошептала она мне, – без экзаменов! Но найди мне ее!

– Мы найдем ее, – проскрипела Розенталь-Шпигель, снова убирая руку Лилии от меня, – мы обещаем. Гаянэ, дорогая, идите в конец коридора, в ту аудиторию, которую обычно занимают наши коллеги из Кореи. Подождите меня в ней.

– А кафедра? – растерянно спросила я.

– А кафедру обокрали! – завизжала Лилия и схватилась за голову.

Я испуганно отскочила и помчалась в конец коридора. В голове роились вопросы. Кого мне надо найти? Почему я поступлю без экзаменов? Кто-то обокрал кафедру? И поджег, судя по запаху.

А еще мне никак не удавалось отвязаться от мысли: как Розенталь-Шпигель читает лекции таким жутким скрипучим голосом?

Глава 3,

в которой занятия по фонетике вдруг становятся потрясающе увлекательными

Я долго разглядывала надписи иероглифами, оставленные корейцами на доске, а потом не выдержала, взяла мел и нарисовала Пукку в купальнике. А когда я собиралась изобразить ее возлюбленного Гару, вошла Анна Семеновна с двумя пластиковыми стаканчиками, над которыми клубился пар.

– Будьте любезны, коллега, прикройте дверь и откройте окно, – попросила она, – хочется свежего воздуха.

Она осторожно поставила один стаканчик на парту, а другой – на преподавательское место.

– Садитесь, коллега. Чай – вам.

Я сбросила рюкзак и уселась, переваривая новую загадочную информацию. Университетский преподаватель принес чай абитуриентке?! Ну и ну... Да они только и горазды, что гонять нас за напитками к автомату. С какой стати мне оказан почет? Не связан ли он с просьбой Лилии найти таинственную «ее»?

– Спасибо, – поблагодарила я и придвинула чай к себе, – а что, Анна Семеновна, мы все время теперь будем заниматься в этой аудитории?

– Для дифтонгов, которыми я собиралась сегодня заняться с вами, коллега, это место подходит идеально, – сказала Анна Семеновна, размешивая в стаканчике с чаем сахар, – и доска хорошая, и мел у нас...

Она оглянулась на доску и на секунду задержала взгляд на моей Пукке.

– И мел у нас есть. Но боюсь, наши занятия придется временно перенести в другое место. У нас, в некотором роде, сложности на кафедре.

Я слушала ее вполуха, пытаясь потопить в чае ложкой дольку лимона. Противная долька все всплывала и всплывала, только усиливая мое раздражение. Ненавижу эвфемизмы[1], которыми ученые пересыпают свою речь. «Воздухом дышать не особенно приятно». «В некотором роде сложности у них». В некотором роде сложности?! А по-моему, кого-то обокрали! И подожгли!

– Я имею в виду не пожар, – проскрипела Анна Семеновна, словно услышав мои мысли.

Она отхлебнула чай и вдруг заговорила низким бархатным голосом:

– В эту ночь из кафедрального сейфа украдена рукопись.

– Ваша?

– Лилии. Лилия Леонтьевна писала ее несколько лет. В этой рукописи собран материал о новейших методах преподавания теории перевода. Многие издательства будут готовы заплатить крупную сумму, чтобы получить эту рукопись.

– А зачем сожгли помещение? Чтобы замести следы?

Анна Семеновна вытащила ложечку из стакана, уложила ее на салфетку и снова оглянулась на Пукку, нарисованную на доске.

– Ваш папа говорил мне, что вы увлекаетесь комиксами.

– Серьезно? – удивилась я, – в смысле, жаловался?

– Еще он говорил, что прошлым летом в Звенигороде вы ловко расследовали дело о похищенном мальчике. Он вами гордится, ваш папа.

«Ну, это вряд ли», – подумала я.

– I want you to investigate this case[2], – объявила Анна Семеновна.

Эти преподаватели обожают неожиданно переходить на другой язык!

– Should I count the diphthongs in this phrase?[3] – неуверенно переспросила я.

Анна Семеновна рассмеялась сухим смехом, похожим на скрип половиц у нас на даче. Видно, сладкий чай делал бархатистым только ее голос, но не смех.

– Расследовать, – повторила она по-русски, – вам нужно узнать, кто выкрал рукопись, сжег стул заведующей кафедрой и... Впрочем, все. Этого будет достаточно.

Моя рука дрогнула, и долька лимона неожиданно выскочила из стаканчика и упала на стол.

– Вы серьезно?

– Да. It’s important to be earnest[4]. Вы понимаете меня?

– Понимаю.

Я ничего не понимала.

– Наверное, вам интересно будет узнать, что у нас имеются подозреваемые, но пока никаких мер мы не можем применить к виновному или виновным.

– А почему?

– Потому что у нас не один подозреваемый. Вернее, не одна. А целых три. Все три – наши студентки-пятикурсницы. Нужно выяснить, кто из них виновен.

– Как я, абитуриентка, могу это сделать? – удивилась я.

– Я направлю вас к ним на занятия. Скажу, что в качестве практики они должны будут преподавать фонетику и перевод абитуриентке.

Она покосилась на мои новые серебристые кедики и добавила:

– Под видом ученицы подошлю к ним Шерлока Холмса в кедах.

Снова скрипучий смех. Я достала носовой платок, завернула в него несчастную лимонную дольку, отпила чай и сказала:

– Значит, мне нужно понять, кто из них – вор и поджигатель?

– И найти рукопись. Лилия Леонтьевна больше всего переживает о своем труде. Она должна представить его в издательство до конца октября. Они уже заключили договор.

– Когда я могу начать расследование?

– Прямо сейчас. Я назову вам фамилии, скажу, как с ними можно связаться, а потом...

– А потом я хотела бы осмотреть место преступления, – перебила я ее, – Василий Ливанов в роли Шерлока Холмса всегда так делал.

– Нет. В нашем случае это не потребуется.

– Почему?!

– Полиция пока не пускает туда.

– А вы не можете меня туда провести?

– Не хотелось бы иметь проблем с полицией.

– Тогда хоть скажите, что сгорело?

– Стул Лилии Леонтьевны.

– Надо мне все-таки осмотреть самой. Вдруг я найду какие-то улики?

– Я уже все осмотрела сама. Поверьте моему пятидесятилетнему опыту экзаменатора, ежегодно проверяющего тысячи письменных работ, осмотрела я все очень внимательно. Нашла только это.

Она раскрыла ридикюль и вынула зажигалку.

– Надо проверить отпечатки пальцев! – воскликнула я.

– Я уже проверила. Вы встретили внизу даму из местного отделения полиции? Она просветила мне эту зажигалку прибором. Она чиста. Преступница, вероятно, была в перчатках. Я нашла зажигалку на кафедральном столе, за которым проводятся заседания.

– И что, полицейские позволили вам оставить у себя улику?

– Ну, скажем, я обещала им занести ее позже.

«Значит, вы на самом деле не слишком боитесь проблем с полицией», – подумала я.

– Но я думаю, что они уже обо всем забыли. Их не слишком интересует это дело, поверьте. С их точки зрения, ничего особенного не пропало. А для нас – это дело огромной важности. Поэтому я и прошу вас заняться расследованием.

– У вас есть идеи, кому может принадлежать зажигалка?

– Одна из подозреваемых курит, – сказала Анна Семеновна, передавая мне зажигалку, – и стиль... Такая зажигалка в ее стиле.

На черном блестящем боку зажигалки был изображен женский профиль, под ним – красная роза. Я осторожно сунула улику в карманчик рюкзака.

– Однако если зажигалка и принадлежит нашей подозреваемой, – продолжила Анна Семеновна, – то не кажется ли вам подозрительным, простите за каламбур, что ее забыли на таком видном месте?

– Это логично.

– Все тексты для упражнений фонетикой я беру из детективов «Агаты Кристи», – гордо сказала Анна Семеновна.

– Это замечательно. Но мне все-таки нужно заглянуть на кафедру. Я хочу осмотреть сейф. Я должна знать, как его взломали.

– А он был не взломан, а вскрыт с помощью кода, – вздохнула Анна Семеновна, – этот факт и указал нам на первую подозреваемую. Анжела Михайловская. Лучшая ученица Лилии Леонтьевны. Ее правая рука и будущая лаборантка кафедры. Единственная из студенток, кому был известен код.

– Почему именно студентки? – проворчала я, записывая данные в тетрадь, – а не преподаватели?

– Кроме Анжелы, код известен только мне и Лилии Леонтьевне.

– А у вас есть алиби? – строго спросила я.

– Что-то вы осмелели, коллега, – улыбнулась Анна Семеновна.

– Разумеется. Я теперь не абитуриентка, а Шерлок Холмс в кедах.

– Поняла, мисс Холмс. У нас с Лилией Леонтьевной есть алиби – почти всю ночь мы отмечали защиту диссертации с кафедры языкознания в кафе в главном здании МГУ. Зря вы улыбаетесь. Преподаватели – тоже люди.

– Просто я радуюсь тому, что у вас есть алиби и мне не грозят шпионские занятия по фонетике с Лилией Леонтьевной, – сказала я, потирая нос, в который мне совсем недавно ткнули наманикюренным ногтем, – а какие могут быть мотивы у Анжелы?

– У всех трех девочек сходные мотивы. У всех был конфликт с Лилией. Начнем с Михайловской. Лилии не понравился материал для диплома Анжелы, который та собирала все лето. Возможно, Михайловская захотела отомстить Лилии, украв ее рукопись.

– И спалив ее стул.

– Теперь Варя Петрова. Девочка из многодетной семьи, принятая в свое время на льготных условиях. Учится отвратительно. Кажется, она вынуждена самостоятельно вести хозяйство и заботиться о младших детях. Ее фамилию Лилия Леонтьевна на прошлой неделе включила в список на отчисление. Разразился скандал. Варя ворвалась на кафедру во время выступления Лилии Леонтьевны, кричала, что ни за что на свете не уйдет из университета, не получив диплома.

– А почему вы подозреваете ее?

– Ключи. Она единственная студентка, у которой есть, то есть был, ключ от кафедры. Она подрабатывает уборщицей.

– А не будет подозрительным для этой студентки, что вы посоветовали к ней обратиться за помощью? Ведь она плохо учится?

– Сейчас ей необходимо заслужить доверие кафедры, – веско сказала Анна Семеновна, – так что она ухватится за возможность это сделать, не раздумывая. И последняя подозреваемая...

«И последняя подозреваемая – Рита Гвоздь, – прочла я в своем блокноте, спускаясь на лифте на первый этаж, – умна, энергична. Студентка с большим нереализованным потенциалом. Страстно увлечена музыкой. Создала группу из двух человек. Мечтает попасть на «Фабрику звезд». Исповедует ценности молодежной субкультуры «эмо». Учеба в МГУ дает ей возможность жить в общежитии и заниматься музыкой (в ДК МГУ). В связи с многочисленными пропусками Риты ее фамилия тоже есть в списке на отчисление. Курит».

Я порылась в карманчике рюкзака, достала карандаш и подчеркнула слово «курит» двумя чертами.

Погруженная в свои размышления, я вышла из первого гуманитарного, забыв о рыжем охраннике и о вредной гардеробщице и даже о Прозрачном, наверняка шнырявшем где-то поблизости. Обошла корпус и уже направилась к папиной машине, но тут заметила, что у корпуса стоит та самая милиционерша с пучком и рассматривает какие-то доски, лежащие на земле. Да это же стул!

Почти сгоревший стул. Я подняла голову. Груда досок находилась как раз под окнами кафедры. Я прищурилась. В одном из окон кафедры не было стекла. Почему Анна Семеновна не сказала мне о разбитом стекле и выкинутом предмете? И все-таки, почему она не разрешила осмотреть кафедру?

– Я купил тебе сэндвич в «Кафемаксе», – сообщил папа, когда я села рядом с ним в машину.

– Спасибо.

Я развернула бутерброд и с аппетитом впилась зубами в мягкий батон.

– Видел там твоих друзей-мангак. Мне не понравилось, какими словами они обсуждали свои комиксы. «Круто», «реально»... Я был очень рад, что ты находишься на занятии с человеком высокого культурного уровня.

Папа осторожно вырулил на улицу Академика Хохлова и покосился на меня. Наверное, ожидал, что я начну возмущаться. Но я спокойно ела свой сэндвич.

– Ничего у них там не сгорело? – заметил папа.

– Понятия не имею!

Зря Прозрачный пугал меня двуличными людьми. Я и сама стала двуличной.

– Выглядишь усталой, – обеспокоился папа, – утомилась на занятии?

– Ну что ты, папа! Сегодня было потрясающе увлекательное занятие.

– Да? – удивился и обрадовался папа, – и что же вы проходили?

– М-м... Дифтонги. Да, именно дифтонги. Это потрясающе увлекательно.

– Шутишь?

– Ну что ты, папа. Тут важно быть серьезным.

– Ты от Анны Семеновны даже словечки перенимаешь! – засмеялся папа.

Улыбаясь, он повернул на Университетский проспект и слегка притормозил возле главного здания, любуясь башенками и шпилями.

– Мне никогда не давались дифтонги, – смущенно признался он, – не зря говорят, что дети бывают намного умнее родителей.

Папа расслабился и откинулся на спинку сиденья. Опустил окно и высунул руку навстречу ветру.

– Зато я могу открыть тебе один секрет, дочка. Ты ведь любишь всякие детективные штучки.

– Люблю, – с полным ртом подтвердила я.

– И наверняка задавалась вопросом: как с таким скрипучим голосом Анна Семеновна читает лекции в больших аудиториях? Я разгадал этот секрет, только когда стал пятикурсником и начал писать у Анны Семеновны диплом.

Я дожевала бутерброд, сунула в наружный карманчик рюкзака пакетик от сэндвича, мимоходом коснувшись блокнота и зажигалки, и ответила:

– Думаю, папа, все дело в горячем сладком чае с лимоном. Я разгадала секрет чуть пораньше, прости. Это не потому что дети умнее своих родителей. А потому, что я и правда люблю всякие детективные штучки.

Глава 4,

в которой все словно сговариваются испортить мне настроение

Ранним утром в субботу я поехала на троллейбусе к Анжеле. Утро было чистое, умытое нежным сентябрьским дождиком, лужи высыхали прямо на глазах, и прохожие были все какие-то радостные, в светлых плащах и туфлях, словно впереди их ждал не октябрь, а май. В голове у меня крутился мотив песенки «Bad Romance»[5]. И хотя я рассматривала контролершу, пухлыми пальцами сжимающую свою сумку, висевшую на груди, и улыбающуюся своему отражению, думала я о Леди Гага. Не могу сказать, что мне нравятся ее песни, но вот перфоманс у нее на высоте, и я каждый клип разглядываю как картину, столько там необычных визуальных образов.

И я все думала о том, что тоже хотела бы стать профессионалом в какой-то области, научиться делать какое-то дело так, чтобы без меня обойтись не могли. Только в какой области? Рисунок? Или все-таки перевод текстов, как мечтает папа?

Наконец мы доехали до улицы Строителей. Вошли два парня, один сказал: «Упс, проездной забыл», но кондукторша не обратила на него никакого внимания. Все разглядывала что-то в окне и улыбалась.

Насвистывая «Bad Romance», я подошла к дому Анжелы – девятиэтажному, из темного кирпича, с аккуратным двориком и ухоженными старушками, чинно выгуливающими своих пуделей.

«А если, – вдруг подумала я, – мне стать профессиональным детективом?»

В прошлом году в Звенигороде мне понравилось играть в сыщиков. Благодаря своему увлечению комиксами я помогла милиции найти мальчика, похищенного преступниками. В этот раз, видно, мое умение рисовать не потребуется.

Хотя я считаю, для сыщицких дел это умение полезное. Во-первых, когда рисуешь, мозги лучше работают. Во-вторых, расследование похоже на рисование. Важны детали, чтобы создать образ.

Я протянула руку к домофону, набрала номер квартиры, нажала на кнопку «вызов».

– Иду-иду!

– Куда? – не поняла я, но домофон замолчал.

Я решила, что ошиблась номером. Полезла в рюкзак, достала блокнот. Странно, номер верный.

Я снова протянула руку к аппарату, но дверь вдруг распахнулась. Я придержала ее, чтобы пропустить выходящего, но никто не появился.

Я заглянула в подъезд. Поморгала, чтобы глаза привыкли к темноте, и увидела в глубине подъезда невысокого лысоватого человека в огромных очках. Он почесал кончик носа и спросил:

– Вы – Шаганэ?

– Гаянэ.

– Ох, простите, – испугался он, – а я все утро тренировался, запоминал ваше имя по Есенину. «Шаганэ, ты моя Шаганэ». Но в любом случае вы – та самая ученица, которую Анжеле прислала кафедра?

Я кивнула.

– Что ж, это честь для нас, – обрадовался человечек, – я очень рад, что на кафедре ценят преподавательские способности моей Анжелы. А я как раз спустился забрать почту. И решил встретить вас заодно. Хочу вас проводить к Анжеле.

– Вы ее отец? – догадалась я и вошла.

– Да, да, – закивал он, – и отец, и преподаватель.

В паузах он так странно шевелил челюстями, как будто что-то жевал.

– Вы тоже работаете в МГУ?

– Ой, нет! Пожалуйста, не надо! – заголосил отец Анжелы, видя, что я собираюсь захлопнуть входную дверь.

Я испугалась и подставила ногу.

– Что случилось?

– Я боюсь, когда хлопают дверьми, – шепотом сказал отец Анжелы, – двери могут, э-э, обидеться.

Он захихикал, но не весело, а с каким-то отчаянием. Да, дяденька был явно со странностями. К груди он прижимал белый пакет, видимо, почту.

Я потихоньку закрыла дверь и направилась к лестнице.

– Не наступайте на вторую ступеньку, – страдальческим голосом прошептал отец Анжелы, – только на первую и третью!

– Вторая может обидеться? – догадалась я.

– Вы очень сообразительны, – похвалил меня сумасшедший отец Анжелы, – ой, нет, я нажму сам. Я захватил носовой платок. Подержите-ка!

Он передал мне пакет.

«Диплом Анжелы Михайловской», – прочла я на нем.

Отец Анжелы обмотал палец платком и с великой осторожностью, будто к ядовитому пауку, прикоснулся к кнопке. Двери лифта захлопнулись. Он вздохнул с облегчением.

– Отвечаю на ваш вопрос, Шаганэ. Нет, я не преподаю в МГУ. Я веду семинары в Институте лингвистики. Но я, так сказать, продукт вашей кафедры.

Он снова засмеялся, и снова в его голосе звенело отчаяние. Лифт остановился, а отец Анжелы все продолжал смеяться.

– Папа, все в порядке? – послышался голос, и я готова была поклясться, что где-то слышала его.

Высокая, на голову выше меня и на две – отца, Анжела стояла на площадке, скрестив руки на груди. На ней была белая блузка и темно-синяя юбка до колен. Темные волосы собраны на макушке в тугой пучок. Улыбалась она одними губами, темные глаза продолговатой формы – оставались серьезными. Нос тонкий, острый, того и гляди – клюнет в висок.

– Что-то вы долго, – произнесла Анжела, и я поняла, что мне кажется знакомым.

Не голос – интонация. Спокойная, вроде бы доброжелательная. Но сразу понимаешь – на уме у человека что-то еще. Так разговаривает госпожа Эбоси[6] из «Принцессы Мононоке». Не зря мне захотелось недавно изобразить Сан... Я как будто предчувствовала, что мне предстоит встреча с ее главной противницей – жестокой и властной хозяйкой рудника, госпожой Эбоси.

– Почему так долго? – спросила она у отца.

– Анжелочка, не сердись, мой ангел. Прости, м-мы заговорились. Ох, я не представился Шаганэ. Меня зовут Генрих Андреевич, и я...

– Она не нуждается в твоем имени. У нее не будет возможности в нем нуждаться.

Я растерянно посмотрела на нее. Это она так шутит? Мы вошли в квартиру. Мебель в прихожей, видно, сохранилась еще с советских времен, так же как и ковровая дорожка в коридоре, и большой белый телефон на подзеркальнике. Пахло каким-то лекарством.

– Анжелочка, диплом пришел по почте, – заискивающе сказал Генрих Андреевич дочери, запирающей за нами дверь.

– Нам устроить по этому поводу парад-карнавал?

Еще одна холодная улыбка. Я втянула голову в плечи.

– Ну зачем ты передергиваешь... Надо защитить авторские права. И гениальную идею.

– Папа, у моего диплома нет гениальной идеи. Если только гениальный список используемой литературы.

– А мне жаль даже список литературы, – возразил Генрих, – мне жаль любую часть твоего труда, если он будет присвоен кем-то. Вы даже не представляете, Шаганэ, насколько коварен может быть научный мир.

«Представляю», – подумала я, вспомнив об украденной рукописи Лилии Леонтьевны.

– Отнеси мой диплом на кухню, папа! И попей там чай. Часика два с половиной.

– Да, дорогая, ой...

Он что-то выронил. Опустился на колени и стал шарить руками по полу.

– Вам помочь? – спросила я.

– Да... Нет... Простите... стеклышко из очков вывалилось... Ах, вот оно. Простите еще раз. Просто недавно я потерял стеклышко и пришлось вставлять новое...

– ПАПА!

Генрих Андреевич смущенно улыбнулся мне, раскланялся и попятился к кухне. Настоящий псих.

Факт, что он псих, подтверждали и ботинки разного цвета. На левой ноге – коричневый, а на правой – черный. Интересно, «госпожа Эбоси» тоже не замечает, что папаша странно выглядит? Я покосилась на ее руки, скрещенные на груди, и не решилась озвучить свои сомнения.

– А вам, коллега, сюда, – бросила она и выразительно посмотрела на мои кеды.

«Поразительно! Значит, их она замечает, а папашины ботинки – нет?» – возмутилась я мысленно, разуваясь.

В прошлом году литераторша водила нас на экскурсию в дом-музей Толстого. Меня больше всего удивила скромность, с какой было обставлено жилище. Комната Анжелы напоминала девичью в доме-музее Толстого. Железная кровать, тонкий матрас. Старый, но крепкий письменный стол. Фиолетовые занавески, расшитые узорами, салфетки, связанные вручную. Жесткое кресло с прямой спинкой. А книг много. Ни цветов, ни яркой одежды, никаких девичьих прибамбасов, которые могли бы указать, что в комнате живет молодая студентка. И никакой электроники. Как будто время остановилось в этой комнате.

– Садитесь за мой стол и доставайте учебники, – сказала Анжела и прикрыла за собой дверь.

Я посмотрела на нее. В голосе «госпожи Эбоси» вдруг зазвучало настоящее спокойствие, не деланое. У нее и лицо расслабилось, перестало быть таким жестким.

– Мне приходится быть с ним жесткой, – вздохнула Анжела, опускаясь в кресло рядом со мной, – иначе он совсем теряет ориентиры.

– Тяжело вам, – посочувствовала я, вытаскивая учебники из рюкзака.

– Ничего, – улыбнулась она, на этот раз – похоже, искренне, – я привыкла полностью руководить отцом после смерти мамы. Я для него – всё. Он счастлив, что я пошла по его стопам и тоже учусь на переводчика. Он мечтает, чтобы я переводила и преподавала.

– Вы молодец, Анжела. Я, по сравнению с вами, плохая дочь. Совсем не хочу идти по стопам отца-переводчика.

– А что вы хотите?

– Рисовать комиксы.

– Я бы никогда не пошла наперекор отцу, – покачала головой Анжела, – у него слабое сердце, и он не выдержит страданий. Совсем недавно у него был приступ.

«Вот чем пахнет в квартире, – подумала я, – сердечными каплями».

– Я отвезла его в больницу, – продолжила Анжела, – думала, сойду с ума от волнения. Он вроде бы оправился. Но я не хочу подвергать его новым мучениям. Даже не говорила о происшествии на нашей кафедре. Эта новость его добьет.

Она расстроенно вздохнула.

– Добьет? – повторила я.

– Ну конечно. Вы ведь знаете, что на кафедре украли очень важную рукопись?

У меня заколотилось сердце. Как ответить? Вдруг Анжела догадается, зачем я тут.

– Во время пожара? – выкрутилась я.

– Пожара, – фыркнула Анжела, – сгорел лишь стул заведующей. И это они называют пожаром! Да, в ту ночь украли рукопись. Так вот, если отец узнает об этом... Он будет раздавлен. Он учился на нашей кафедре, несколько лет преподавал, до сих пор поддерживает со многими профессорами теплые отношения. В общем, сами видите, нервы у него слабые, сердце тоже. Не хочу заставлять его нервничать.

– А что это была за рукопись?

– Честно сказать, я не в курсе подробностей, – призналась Анжела, – но я знаю, что заведующая кафедрой уже начала переговоры с издательствами, и, в общем-то, есть желающие приобрести на нее права. Моя коллега, лаборант, с которой мы работаем посменно, жаловалась одно время, что представители издательств буквально атакуют ее просьбами выслать хотя бы часть рукописи по факсу.

– Так вы имеете доступ к рукописи, – сказала я как можно беспечнее, – вас-то не подозревают?

На всякий случай я хихикнула и подмигнула Анжеле.

– Если придут допрашивать, у меня, к сожалению, имеется алиби, – вздохнула Анжела, – но не будем о грустном. За работу! Так, дифтонги. Вы уже проходили их с Анной Семеновной?

– Нет, – вяло ответила я.

Я напряженно думала, как повернуть беседу вспять, но в голову ничего не лезло. Пришлось сосредоточиться на проклятущих дифтонгах.

– Не огорчайтесь, – воодушевилась Анжела, – я сейчас объясню вам все тонкости.

Следующие два часа оказались для меня настоящим мучением. Анжела вцепилась в меня мертвой хваткой, видимо, решив напичкать меня правилами произношения с головы до пят. А я могла думать только об одном – как спросить, что же у нее за грустное алиби такое?

– Ну что ж, – разочарованно сказала Анжела к концу второго часа, – я вижу, вы действительно думаете не о карьере переводчика, а о чем-то постороннем. Но вы пытайтесь. Не сдавайтесь. Глубокое знание английского языка откроет перед вами гораздо более пространные перспективы, чем умение рисовать.

– Согласна, – кивнула я и фальшиво улыбнулась.

Анжела проводила меня до двери. Я села на корточки, чтобы завязать кроссовки, и неожиданно брякнула:

– А по-вашему мнению, кто мог украсть эту рукопись?

Анжела повернула голову в сторону. В дверях кухни стоял ее отец. Услышав мой вопрос, он прошел два шага вперед, схватился за тумбочку и свалил телефон.

– Уходите, – прошипела Анжела под грохот падающего телефонного аппарата.

Ледяное прикосновение ее руки вдруг обожгло мою шею. Она буквально вытолкала меня взашей и швырнула мне вслед рюкзак.

Я стояла на площадке, снедаемая чувством вины. Вот дурища! Совсем забыла про несчастного психованного папу, который может упасть в обморок от страшной новости, и разозлила Анжелу. А та только начала мне доверять. И перестала быть похожей на госпожу Эбоси. Когда мы беседовали, я видела не жестокую и решительную Анжелу, а страдающую из-за отца дочь. Простит ли она меня и откроет ли душу в следующий раз?

– Папа! Я же сказала, все в порядке! Перестань волноваться, пожалуйста.

Ответа ее отца я не расслышала. Зато снова услышала за дверью голос Анжелы. Четкий, спокойный, хорошо поставленный голос будущей учительницы.

– Ученица она посредственная. Меня беспокоит другое, папа. Мне кажется, она явилась к нам не из-за занятий.

Отец опять что-то ответил, а потом и голос Анжелы стал глуше, видимо, она ушла в глубь квартиры.

Зато я не могла сдвинуться с места. Так Анжела догадалась, что я засланный казачок?! Значит, я совершенно не умею притворяться... А как я расхвасталась перед Анной Семеновной, тьфу! Шерлок Холмс в кедах! А сама провалила первое же задание...

Теперь Анжела точно не скажет мне правду. Ведь она подозревает, что я вру... М-да, вот уж точно – «Bad Romance».

– Анжелочка! – снова послышался голос Генриха.

Я приникла к двери. Может, хоть удастся что-нибудь подслушать?

– А ты уверена, что Иру надо отослать обратно в деревню?

– Конечно, папа! Она и на новом рабочем месте продолжает рассказывать небылицы и всех пугать!

– Неудобно как-то, все-таки родственники...

– Папа, прекрати! Нужно ее отослать.

Я покачала головой. Узнать ничего не удалось. Все-таки как хорошо, что я не родственница Анжелы Михайловской.

На автобусной остановке меня ждал очередной неприятный сюрприз. Застыв, как Безликий Бог Каонаси[7], под стеклянной крышей стоял Прозрачный в черном балахоне. Я напряглась, но деваться было некуда.

Сейчас подойдет автобус, который довезет меня до самого дома на Мосфильмовской. Топать до метро «Университет» и искать там другие маршрутки и автобусы из-за какого-то Прозрачного я не собираюсь. Можно притвориться, что я его не знаю.

Я так и сделала. Подошла с отсутствующим видом к остановке и уставилась на расписание. Хотя расписание я и так знала. Кто-то подошел и встал за моей спиной. Я не стала оборачиваться. Мало ли кому придет в голову посмотреть в расписание?

– Найди того, – послышался за спиной глухой голос Прозрачного, – кто умеет рисовать.

– Что ты несешь? – разозлилась я, разворачиваясь к нему.

– Я не несу. Я вижу тебя...

Он протянул худую руку и прикоснулся к моему лбу.

– В своих снах.

Так, все! На сегодня с меня хватит психов. Я рванулась к подошедшему автобусу. Он был переполнен, но я все-таки влезла на ступеньку, уцепившись за плащ какого-то толстяка, кудрявого, как оперный певец.

– Девушка, пустите, – взмолился он, – новый плащик-то! Порвете!

Он был весь красный от натуги, как будто и впрямь только что спел очередную арию.

– Ничего, – бодро ответила я и обхватила толстяка руками, – не беспокойтесь. Я влезу. А вас за талию возьму. Она-то у вас не новая?

На самом деле мне было не смешно, а страшно. Вдруг Прозрачный последует моему примеру? Мне совсем не улыбалось ощутить на своей талии его худые цепкие руки.

Но двери захлопнулись, автобус тронулся, а Прозрачный остался на остановке. Он по-прежнему рассматривал расписание так внимательно, словно там показывают клип Леди Гага.

Дома меня ждал очередной кулинарный шедевр мамули – горелая зеленая фасоль и котлетки с луком. В целях экономии времени мама не трет его на терке, а лишь крупно и не слишком аккуратно режет.

Я, не жуя, проглотила все это безобразие и поспешила подключиться к Интернету. Мне не терпелось забыть о бестолковом дне, сумасшедших людях и проваленном допросе первого подозреваемого.

В аське, к своей радости, я обнаружила Веронику.

– Салют, подружка, – написала я ей, – переходи на скайп!

– Хай, хани! Прости, не могу. Место неподходящее.

Я озадаченно посмотрела на экран. Какое еще «неподходящее место»? Насколько я знаю, веб-камера стоит у Ники прямо на столе. Она обожает снимать себя с разных точек. Неугасшая мечта стать актрисой.

– В каком смысле – место? Где ты? И скоро ли вернешься в Москву?

– Э-э, хани... мне придется задержаться в Нью-Йорке. Надо решить пару делишек.

– Каких делишек?

– Делишек с самыми странными людьми, которых я когда-либо видела. Я тут в одном месте... Quiet a weird place... Ладно, мне пора! Напишу потом.

– Скажи сейчас! – взорвалась я.

Они что, сговорились сегодня меня достать?!

– Не могу. Тут весело, поверь мне.

Вероника отключилась. Я яростно нажала кнопку ноутбука, словно он был в чем-то виноват. Вынужденный резко выключиться, ноутбук жалобно пискнул.

«Ладно-ладно, – сказала я принцессе Мононоке, которую повесила над кроватью, – пусть все веселятся. И Анжела, и Вероника».

Расстроенная, я легла спать, надеясь, что мне приснится чудесная Лапута[8], а не отец Анжелы в ботинках разного цвета или худая рука Прозрачного, торчащая из рукава балахона.

Глава 5,

в которой на меня совершается нападение по ошибке

Утром меня разбудила мама. Подошла к кровати и постучала по голове принцессы Мононоке.

– А, ты, без пяти минут доктор, – сонно сказала я маме, – я уже и забыла, как ты выглядишь... Спасибо за котлетки...

– Ты знаешь, что случилось с Вероникой? – с тревогой спросила мама.

– Что бы с ней ни случилось, ей там весело, – пробурчала я, все еще обиженная загадочным поведением подруги, – так она сказала вчера.

– Вчера ее перевели из реанимации.

– Что?!

Я подскочила на кровати.

– О чем ты?

– Звонила ее мать. Веронику госпитализировали неделю назад в нью-йоркскую клинику в отделение для людей, страдающих анорексией. Ты же знаешь, в последнее время она мечтала заключить контракт с каким-нибудь домом моды и старалась сохранить идеальную фигуру, питаясь крайне скудно.

– Какое «крайне скудно», мама?! Надоели мне ваши эвфемизмы! Она вообще ничего не ела!

– Наверное, так, – торопливо согласилась мама, – как бы то ни было, ее пытались кормить через зонд. Это такая трубочка...

Я содрогнулась.

– Она попыталась убежать. У клиники упала в обморок и не приходила в сознание несколько часов. Ее отправили в реанимацию. Вчера ее перевели в обычную палату.

– А она написала, что ей там весело, – прошептала я, потрясенная силой характера Ники.

– Это все из-за нас, родителей! – вдруг воскликнула мама, – с вами, детьми, происходят неприятности, потому что нам нет до вас дела. Мы занимаемся только собой.

– Что это с тобой, мам?

Мама наклонилась, схватила меня за плечи и испуганно спросила:

– Ты что-нибудь ела сегодня?

– Э-э. Нет еще.

– Почему?!

– Потому что я только что проснулась. Мам, прекрати. Посмотри на меня. Какая анорексия? Показать тебе пакет печенья, припрятанный под моей кроватью?

– Покажи! – обрадовалась мама, – если хочешь, я дам тебе денег, и ты спрячешь туда еще один?

– Мамуль, все хорошо. Я питаюсь нормально и вполне довольна жизнью. Пиши спокойно свою докторскую. А если хочешь потратить на меня деньги, то разреши позвонить в Нью-Йорк и спросить у Вероникиной мамы, чем я могу помочь Нике.

– Хорошими новостями, – грустно сказала мне мать Вероники, – ей можно помочь только хорошими новостями, которые вызовут в ней интерес к жизни. После того, как сразу два дома моды отказались заключать с ней контракт, потому что она слишком худая для них, Ника... просто не хочет... жить.

Последние слова она произнесла шепотом.

«Я буду писать ей отчеты о своем расследовании, – решила я, – это точно отвлечет ее от мрачных мыслей. Буду одновременно и Холмсом, и Ватсоном в кедах. Держись, подруга!»

Целый день я делала уроки на понедельник, а вечером поехала к Варе, на северо-восток Москвы.

Часов в пять я вышла из метро «Отрадное» и глубоко вздохнула. Меня слегка укачало в поезде, потому что всю дорогу я читала.

Я развернула бумажку с адресом. Судя по всему, Варя жила в одном из унылых серых домов, вытянувшихся вдоль сквера, расстилавшегося передо мной. И справа, и слева от центральной аллеи были детские площадки, где весело бегала малышня. Кто-то прыгал на куче сухих листьев, кто-то кидался песком и дрался лопатками, кого-то с ревом волокли домой. Я побрела по центральной аллее, обходя мамаш с колясками и размышляя о той статье, что я читала в метро.

Статью мне дала Анжела, велев перевести ее к следующему занятию. Речь в ней шла об «активном слушании». Насколько я поняла, если ты хочешь, чтобы собеседник доверял тебе, нужно его активно слушать, то есть его же или своими словами пытаться озвучить, что с ним происходит.

Например:

– Я тебя ненавижу!

– Я понимаю: ты очень расстроилась, потому что нам придется расстаться на время.

«А неплохой сыщицкий прием, – подумала я, – особенно для меня. Я же не имею права официально допрашивать свидетеля. Да и вопросы в лоб не приводят ни к чему хорошему». Я вздохнула, вспомнив вчерашний «допрос» Анжелы, и решила попрактиковать это «активное слушанье».

Выйдя из сквера, я перешла дорогу и свернула к нужной мне многоэтажке, чей серый фундамент украшало огромное ярко-желтое «ЗАЧЕМ» в стиле граффити. За мной свернул джип серебристого цвета.

Вот и нужный мне подъезд. Возле него на дереве была прикреплена коробка из-под принтера с прорезанными окошками, в которых виднелись куски батона и семечки. «Оригинальная кормушка», – подумала я, машинально отметив, что перестали шуршать колеса джипа за моей спиной.

Не решаясь оглянуться, я нажала на кнопку домофона.

– Открываю! – послышалось из аппаратика, и в это же время за моей спиной хлопнула дверца машины.

Я дернула за ручку, нырнула в подъезд. «Бух! Бух!» – стучало у меня внутри. «Кто может меня преследовать?» – потрясенно думала я, поднимаясь на шестой этаж, на котором жила Варя.

Лампочка на площадке мигала. То темно, то светло, то снова темно. Я закашлялась – на площадке было здорово накурено. Массивная дверь, отделяющая квартирный отсек от остальной части площадки, была приоткрыта, но за ней – темнота. Я осторожно приблизилась.

– Эй... Варя?

Тишина. Только слышится издалека классическая музыка. И уставший женский голос: «Да сделайте потише!»

Я приоткрыла дверь и шагнула в темноту. Вытянула руки. Шаг вперед, еще шаг. Вдруг на меня набросились. Кто-то обхватил меня сзади и повис так, что мне пришлось опуститься на колени. На глаза набросили какую-то тряпку. Я чуть не задохнулась от ужаса, когда меня боком опустили на холодный кафельный пол.

– Только попробуй пикни, – услышала я шепот.

Мне показалось, что голос детский. Что происходит?

– Если ты пришла, чтобы опять испугать Сеню, то имей в виду...

– Тамара! Ира! Сколько раз можно просить, сделайте музыку поти... О боже! Что это такое?! Вы что, с ума сошли?

Меня рывком подняли на ноги, сдернули повязку.

В дверном проеме стояла полная женщина в фартуке поверх байкового халата. Выражение лица – усталое, брови сердито сдвинуты. В руках – половая тряпка. Рядом со мной – две девчонки, одна лет восьми-девяти, другая – лет двенадцати. Все трое были похожи – плотно сбитые, со светлыми вьющимися волосами (у женщины – собранные под ободок), с крепкими руками и полными ногами. Все трое сердито взирали друг на друга, пока старшая девчонка не посмотрела на меня и не пробормотала:

– Ой. Это не та!

– С ума сошли! – повторила гневно женщина, – марш к Сеньке, обе! Сделайте ему музыку потише.

– Я к Варе, – сказала я женщине.

– Это я, – сказала она, – ты в порядке? Сестры совсем распоясались.

Я уставилась на нее. Все, я могу возвращаться домой и смело вычеркивать Варю из списка подозреваемых. Не могла эта тетенька поджечь стул завкафедрой. Она похожа на булочницу Асону, приютившую ведьму Кики и всегда готовую прийти на помощь. Полная, веселая, добрая. Ну, может, не слишком веселая...

– Мы не знали, что это не ТА! – пробурчала старшая девочка.

– Ты сегодня сделаешь музыку ПОТИШЕ? – гаркнула Варя и шлепнула сестру тряпкой.

«И не слишком добрая, – подумала я, – надо все-таки провести допрос».

– Испугалась? – это она уже мне сказала.

– Д-да так... А кого они хотели поймать?

– Понятия не имею. У них сейчас период дурацкий. Играют в разбойников. А мне вот извиняться приходится. Прости, пожалуйста. Проходи на кухню. Ты от Анны Семеновны?

– Да... Она попросила меня, то есть вас, позаниматься со мной, – проговорила я, разуваясь.

– Кого – вас?

– Вас, Варя. Это я вежливо.

– Ой, брось! – отмахнулась тряпкой Варя, – не надо вежливо. Давай на «ты». Чем заниматься?

Я прошла на крошечную кухоньку и огляделась. Газовая плита еще советской марки. Табуретки с ножками, прикрученными проволокой. Дешевые тарелки и чашки – я такие видела в сельском магазине у нас на даче. Никогда не думала, что кто-то может купить себе тарелку, украшенную грибом-поганкой. Оказывается, есть такие люди. На столе – заштопанная клеенка, на полу – заклеенный линолеум. В общем, как пишут в книгах, чисто, но бедно. И как они тут умещаются с тремя детьми?

– Фонетикой. И переводом.

– Да?! А где я время возьму?

Варя швырнула тряпку под раковину и включила конфорку под чайником.

– Кофе будешь?

Вылитая Асона. Тоже предложила Кики кофе на первой встрече.

– Лучше чай. То есть ты не будешь со мной заниматься?

– Придется, – вздохнула Варя, – мне лучше с ними не спорить, выгонят еще.

Она насыпала себе кофе, в другую чашку кинула пакетик чая, залила обе кипятком.

– Ничего, что мы на кухне? Наверное, родители скоро придут, – сказала я, усаживаясь у окошка.

На подоконнике в баночке сидела луковица, она протягивала зеленые стрелки вверх, а белые тонкие корни – вниз, к воде. Из окна виднелась Останкинская башня.

– У нас их нет, – ответила Варя, открывая дверцу холодильника и исчезая за ней.

– Как – нет?

– Папа умер. Мама уехала в Польшу. Ухаживает там за больными старушками и не собирается возвращаться. Денег не присылает.

Варя выложила на стол упаковку сливок, колбасу, сыр, а еще достала кастрюлю и поставила ее возле раковины.

– А кто следит за твоими сестрами?

– Я. Не только за сестрами, но и за братом.

«Сеня», – вспомнила я, и меня передернуло от воспоминания, какой ужас мне пришлось вытерпеть десять минут назад, во время «игры в разбойников». Варя добавила в свой кофе сливки и принялась готовить бутерброды.

– Твой брат работает?

– Да. Дома. Комиксы рисует.

– Комиксы?! А можно мне глянуть?

Варя оторвалась от бутербродов и внимательно посмотрела на меня.

– Так тебя Анна Семеновна прислала? Или кто-то еще?

– Анна Семеновна... Просто я сама комиксы рисую. У меня целая галерея рисунков на sozdaikomiks.ru. Ник – Соль. А у твоего брата какой?

– Понятия не имею.

– Хоть рисунки покажи...

– Подумаю. Займемся фонетикой? Или переводом?

– Лучше переводом, – сказала я, – вот тут статья, про «активное слушанье».

– «Активное слушанье»? – удивилась Варя, – так тебя Анжелка подослала?!

– Почему ты так решила?

– Она же недавно об этом слушанье на паре докладывала. Правда, я не запомнила, в чем там суть.

– Меня прислала Анна Семеновна, – терпеливо повторила я, – но не только к тебе. И к Анжеле тоже. Что плохого, если я у вас обеих заниматься буду?

– Ничего. Не пойму, чему я тебя могу научить.

Я покосилась на Варины руки, сжимающие мою тетрадку. Кожа на руках сухая, потрескавшаяся. Наверное, от домашней работы.

– Расскажи мне что-нибудь по-английски с хорошей дикцией и интонацией, – попросила я, – например, о своей профессии расскажи. Вот и будет как будто занятие.

– Хорошо, – вздохнула Варя, – ничего, если я винегрет при этом резать буду? У нас ужин скоро. Итак. I want to become a synchronist. It’s a good job. It allows to earn a lot of money. My family needs money[9].

– Варька, – прошептала старшая девочка, просунув голову в кухню, – а можно бутер до ужина?

– Кыш! Ты что, не видишь, мы занимаемся?

Дверь захлопнулась.

– Станешь тут переводчиком, – с горечью сказала по-русски Варя, – с этими спиногрызками. Да тут еще и ЧП. Слышала небось?

«На ловца и зверь бежит! – обрадовалась я, – только бы не спугнуть!» Взгляд мой упал на отодвинутую в сторону тетрадку, в которую была вложена статья об «активном слушанье».

– Я понимаю, – сказала я, – ты боишься, что тебя выгонят из университета...

Фраза прозвучала по-дурацки, но возымела успех.

– А ты как думаешь? – воскликнула Варя, вытаскивая из кастрюли огромную свеклу, – как еще я смогу стать переводчиком и получать кучу денег, чтобы обеспечивать семью?

– Я понимаю, – начала я очередную дурацкую фразу согласно принципам «активного слушанья», – это ЧП может повлиять на то, останешься ты в университете или нет...

– Лилия сказала, что не останусь, – заметила Варя, застучав ножом по доске.

– Понимаю, Лилия имела с тобой разговор после ЧП.

– Она не имела разговор! – взорвалась Варя и швырнула тарелку в раковину, – она ворвалась сюда в шесть утра с криками, разбудила брата и сестер, носилась как фурия, обзывалась! Ну забрала бы у меня ключ от кафедры, и все. Чего орать-то?

– Ты расстроилась, что твой брат и сестры были разбужены.

«До чего же идиотски звучит это «активное слушанье», – подумала я, – но какая действенная штука!»

– А ты бы не расстроилась? Они испугались все. А Лилия стоит и орет: «Это ты пустила преступника! Это ты дала ключ!» А как я могла пустить на кафедру каких-то поджигателей, когда я всю ночь была тут! У меня два свидетеля.

Варя кивнула на кухонную дверь, за которой слышалась какая-то возня. «Алиби», – отметила я. Варя вздохнула, сняла фартук и села рядом со мной. Опустила голову на руки.

Ее сестры осторожно вошли на кухню.

– А можно нам хоть пирожное? – прошептала одна, боязливо глянув на Варю, – ну то, что тебе тогда подружка привезла.

– Только не крошите, – кивнула Варя.

Сестры достали из холодильника продолговатую белую коробку и открыли крышку. Внутри, прижавшись друг к другу, лежали два «наполеона».

Сестры взвизгнули, вытащили пирожные и умчались прочь.

Варя послюнила палец и собрала крошечные хлопья слоеного теста со дна коробки.

– Необычные, – сказала она, – из какой-то кофейни. Крем такой воздушный в них. Анжелка меня угостила. У нее есть деньги на это. А у меня нет.

– Слушай, Варя, – сказала я, устав от «активного слушанья», – а сколько тебе надо денег, чтобы быть счастливой?

– Шестьдесят тысяч рублей.

– Почему столько?

– Мне остался последний год. 12 месяцев. Я бы платила соседке снизу пять тысяч рублей в месяц, и она помогала бы мне с сестрами и братом. На еду моей стипендии и зарплаты уборщицкой хватает. Так что я бы спокойно доучилась и пошла бы работать. Переводчиком.

– Это мое пирожное! – послышался крик из комнаты, – отдай!

Варя со вздохом поднялась с места.

– Я пойду, – сказала я, – а то стемнело уже... спасибо тебе.

– Не за что. Это считается занятием?

– Не совсем. Вот если ты рисунки брата покажешь...

Вообще-то, я шутила. Но лицо у Вари стало настороженным.

– Давай-ка в другой раз?

Она подошла к окну и нервно оборвала стрелки лука.

– Почему?

– Он... он спит.

Не глядя на меня, Варя принялась рвать зеленые стрелки на мелкие кусочки.

– А это – мое пирожное! – услышала я в комнате мужской голос, – отдайте!

– А по-моему... – начала я.

– Он спит! – перебила меня Варя, бросив лук в миску с винегретом и закрыв крышкой кастрюлю с овощами, – слушай, можешь просьбу выполнить? Вот тут у меня крошки остались от хлеба... и еще немного пшена. Высыпь, пожалуйста, в кормушку? Она у подъезда висит.

«Кормушка», – вздрогнула я и вспомнила про джип. Еще и стемнело. Я снова глянула в окно и обнаружила, что Останкинская башня светится в темноте. Зажглись окна-глазки, а самую широкую часть башни, там, где ресторан, опоясала улыбка света. Мне показалось: башня мне подмигивает.

И тут... на меня снизошло озарение. Варя уже вышла в прихожую. Тогда я аккуратно положила свою тетрадку прямо на закрытую кастрюлю с овощами.

– Иду, Варя, уже иду!

Я спустилась в подъезд, но выходить не стала. Прислонилась к холодной стене спиной и принялась ждать. Минута, другая. Лифт дернулся, поехал. Потом снова спустился вниз.

Из лифта выскочила Тамара с тетрадкой в руках.

– Ты здесь? – с облегчением сказала она, – держи, ты забыла!

– Спасибо, – поблагодарила я, – больше ничего сказать не хочешь?

– Ну, извини, – буркнула она, разворачиваясь к лифту.

– Погоди, Тома! На самом деле мне даже понравилось, как вы меня захватили. Это было почти... профессионально.

– А ты откуда знаешь, как профессионалы захватывают?

– Да попала в прошлом году в одну передрягу...

Я сунула тетрадь в рюкзак и направилась к выходу.

– Какую передрягу?

– Пришлось кое-что расследовать.

– По-настоящему?

– Ага. Я спасла одного мальчишку. Мальчишки, они такие... их все время спасать надо. Вы ведь тоже хотели меня припугнуть, чтобы я к брату вашему не совалась?

– Мы думали, ты – Лилия, – призналась девочка, – хотя можно было догадаться. Она же в пальто приходила.

– Она разве сунулась к Сене? – удивилась я, – как я поняла, она на Варю кричала.

– Нет, на Сеньку, – покачала головой Тамара, – она к нему ворвалась и принялась раскидывать его рисунки. А он как раз новый комикс рисовал. Так она порвала его альбом!

«Бедняга Сенька, – подумала я, – попробовал бы кто-нибудь порвать мой альбом».

– А еще она его схватила за шиворот и принялась трясти!

Даже в тусклом освещении подъезда было видно, что у Тамары глаза блестят от слез. Я приблизилась и погладила ее по руке.

– Он маленький, что ли? Почему он не вырвался?

– Он большой! Но... слабоумный. Он отстает в развитии. Но рисует здорово. Ему за это деньги платят.

– Тома... А ты не помнишь, что Лилия приговаривала при этом?

– Кричала, что он решил ее опозорить! То есть они с Варькой.

– Каким образом? Он что, про нее комикс сочинил?

– Да в том-то и дело, что нет! Он ее в жизни не видел!

– Может, Варя что-то подсказала?

– Она этой Лилии боится до смерти. Если Варьку выгонят – конец. Нам всем.

Размышляя о том, что мне рассказала Тома, я вышла из подъезда. Подошла к кормушке, высыпала через боковое отверстие в коробке крошки хлеба. И только потом вспомнила о серебристом джипе. Он так и стоял у подъезда. Я подошла поближе. Водителя нет. На стекле знак: «Ребенок в машине». Внутри – два детских автомобильных кресла.

«Да вы – параноик, мисс Холмс», – сказала я себе с облегчением и потопала к метро.

Вечером я описала свой день сначала Веронике – по электронной почте, потом Анне Семеновне – по телефону.

– Мне кажется, Варя не виновна, – сказала я, – во-первых, она боится потерять работу. А во-вторых... она добрая. Птиц кормит. О родных заботится.

– Вот именно, коллега. Когда вы поступите в университет и прочтете в оригинале Агату Кристи и Конан Дойля, вы поймете, на какие преступления может толкнуть забота о близких.

«Не хочу читать Кристи в оригинале, – подумала я сердито, – хочу рисовать! А кстати...»

– Анна Семеновна! А почему Лилия Леонтьевна так интересовалась рисунками Вариного брата?

– Вы их видели?

– Нет пока.

– Если принесете хотя бы один, я объясню вам, в чем дело.

«Тук-тук!» – в аську постучалась Ника.

– Привет! Как ты там?

– Сколько стоит рукопись? – написала в ответ Ника.

Ух ты! Значит, уже прочла письмо!

– Постараюсь, Анна Семеновна. А ответьте и вы на мой вопрос. Сколько денег может получить по контракту с издательством Лилия Леонтьевна?

– За рукопись?

– Да, за украденную рукопись.

– Шестьдесят тысяч рублей. Ровно шестьдесят тысяч.

Глава 6,

в которой я узнаю, что эмо-киды не прикидываются

В длинном темном коридоре вкусно пахло жареной картошкой. Я подумала, что зря упустила момент маминого покаяния. А надо было вытребовать себе хотя бы какой-нибудь нормальной еды по вечерам вместо горелой фасоли. А то ишь, боится, что я стану анорексичкой, а вместо того, чтобы картошечки пожарить, все листает свои умные книги.

Кстати, анорексия – дело тяжелое. Ника рассказала по аське. Ее заставляют, грозят, что она умрет от голода, а ей не хочется. «Проблема, – писала Ника, – в моей голове. Не могу убедить свою голову заставить меня поесть».

«Что ж, хани, надеюсь в этой общаге меня ждет приключение, и я смогу занять твою голову чем-нибудь интересным», – подумала я.

Я миновала просторную общажную кухню, в которой жарили картошку две пухленькие студентки, и постучала в дверь комнаты Риты Гвоздь.

– Макс? – выкрикнули из-за двери.

Я приоткрыла дверь и ответила:

– Нет.

– Проходи... – уныло отозвались изнутри, – проходи... Я в ванной...

Последние слова были произнесены совсем уж умирающим голосом. Я вошла и оказалась посреди совершенно темной комнаты. Памятуя о недавнем захвате в плен, я пощупала стену в поисках выключателя. Нажала и вскрикнула.

Стены, пол и даже потолок комнаты были выкрашены в черный цвет. На окнах – черные занавески. На фоне этого безумного интерьера пестрят ярко-розовые детали – пуфик, настольная лампа, коврик у кровати. Ну и местечко! Веселый гроб.

Я отворила скрипучую дверь ванной комнаты и вздрогнула.

В ванне без воды полулежала девушка. Она здорово напоминала кучу анимешных героев сразу.

Облегающие черные джинсы и майка. На руках – напульсники с шипами. Черные волосы коротко острижены сзади, один глаз полностью закрыт неровной челкой. Губы – бледного бежевого цвета. Тот глаз, что виден, густо обведен черным карандашом.

Первый раз в жизни вижу эмо так близко. И ничего хорошего я не заметила: на одном краю ванны сидел плюшевый мишка, на другом – поблескивало лезвие ножа.

Я запаниковала. Эй! Хеллоу! Я расследую пожар, а не самоубийство!

– Меня зовут Гайка, – осторожно сказала я и шагнула к ножу.

Может, я успею схватить его, пока она не перерезала себе вены? Я сбросила рюкзак на пол.

– Рита, – хрипло отозвалась девушка, не сводя глаз, то есть глаза, с ножа.

– Рита, можно я возьму нож?

– Зачем?

– Э-ээ... Отрежу колбасы докторской на кухне.

– Нет. Мне он нужен.

– А мне кажется, не нужен.

– Нужен! Ты не эмо! Тебе не понять!

– Не понять чего?

– Моего горя. У меня стали видны корни!

Рита оторвала взгляд от ножа и перевела его на меня.

Какие корни? Тоже, что ли, луковицу на окне выращивает?

– А! Корни волос, – сообразила я, – и ты из-за этого станешь резать вены? Проще покрасить. Судя по всему, черной краски у тебя хоть отбавляй!

Я оглянулась на комнату.

– Это краска для пола, а не для волос. А для волос – закончилась.

– Хочешь, я тебе гуашь принесу?

– Издеваешься?!

– Нет, просто отсутствие краски – не повод резать вены.

– Я же сказала: ты не поймешь! Только настоящий эмо может оценить мою боль!

– Боль?

– Боль от того, что меня будут считать не тру эмо, а проклятым позером!

– А тебе не все равно? Ты знаешь, что ты эмо. Это самое главное.

– И правда, – вдруг согласилась девушка, – мне наплевать. Я понимаю, что главное – это то, что ты думаешь о себе сам. Я понимаю это, потому что я и есть тру эмо. Настоящие эмо умеют сочетать эмоции с разумом. Я буду разумной.

– Будь разумной, – с облегчением согласилась я, но тут, к моему ужасу, Рита подняла нож над головой.

Другой рукой она взяла мишку и одним махом распорола швы на плюшевом животе. Я ойкнула. Рита вылезла из ванны, достала из шкафчика черные нитки и иголку и зашили медведю пузо крест-накрест.

– Будет моим талисманом, – объяснила она мне, показав обновленного медведя, – тру эмо всегда имеют талисманы.

«И этот человек заканчивает в конце года МГУ», – поразилась я, выходя из ванной вслед за Ритой.

В комнате она улеглась на подоконник, достала черно-розовый портсигар и закурила. По комнате распространился сладкий черничный запах. Я присела на пуфик, обитый искусственным розовым мехом.

– Вообще-то, тру эмо не курят, – призналась Рита, пуская в воздух клубы, – не пьют и не едят мяса. Но я не могу не курить. Особенно эти, с черничным запахом. Мне их одна фанатка из Австралии прислала. Вместе с зажигалкой.

Она протянула мне красную зажигалку с черной розой. Под ней белел мужской профиль.

– Прости, солнышко, я потеряла твою подружку, – сказала Рита ласково зажигалке, а мне объяснила, – их было две.

Я напряглась. Подружка зажигалки была у меня в рюкзаке.

– Давно ты потеряла вторую? – спросила я.

– Нет, – сказала Рита, выдыхая новую порцию черничного дыма, – совсем недавно.

Значит, это ее зажигалка! Я уже хотела показать ее Рите, чтобы посмотреть на реакцию, но потом решила не рисковать. Сначала надо порасспросить обо всем. Подберусь к ней поближе, а потом – ошарашу.

– Откуда у тебя фанатки? – спросила я, – ты играешь в группе?

– Ага. Мы с моим другом Максом играем эмо-рок. Мой Максик – тру эмо-бой.

Она указала на самодельную афишу, на которой была сфотографирована Рита. Она сидела на краю сцены с грустным видом, а за спиной у нее торчали огромные сизые крылья. По краю афиши – надпись «Ее песни гвоздят».

– Крылья красивые, – одобрила я.

– Мой сценический костюм!

– А вот афиша не очень. Можно сделать красивее.

– Я сама ее делала, – обиженно сказала Рита, – хотя, конечно, согласна. Она не стильная. В ней слишком много позитива. Но ничего, тут один персонаж, брат моей однокурсницы, обещал помочь с оформлением афиши для следующего концерта.

Я кивнула и покосилась на фоторамку, висевшую на стене рядом с плакатом. В нее был вставлен листок с надписью: «Я хочу встретить тебя, моя любимая смерть!» Я поежилась и поспешила объяснить Рите, зачем к ней пожаловала.

– Мне в лом с тобой заниматься, – заявила Рита, – скоро Максик придет, мы на репетицию двинем.

– Хочешь, мы скажем, что занимаемся, а на самом деле...

– Нет, – перебила она меня, – врать не буду. Эмо– киды не прикидываются. О, идея! Могу с тобой позаниматься так: ты будешь переводить на английский тексты моих песен. Это будет занятие по переводу. А потом начитаешь их мне, тренируя фонетику. Согласна?

Она докурила, бросила окурок в пустую железную банку и перелезла с подоконника на кровать.

– Согласна, – ответила я, гадая, удастся ли мне после занятия расспросить Риту о ЧП в университете.

– Я похожа на умирающего эмо? – с тревогой спросила Рита.

– Я никогда их не видела, – призналась я, – но ты похожа на заболевшего Хаула из «Ходячего замка». Уборщица Софи нечаянно подменила ему краску для волос, и он стал рыжим. А потом черным. А хотел быть блондином. Короче, он от этого заболел. И все приговаривал: «Нет смысла жить, если ты не красив».

– Крутой чувак, – восхитилась Рита и, спохватившись, снова сделала несчастное лицо и прошептала: – Тексты на подоконнике... Начинай...

– Неплохо, – оценила она мои успехи после того, как я начитала ей последний переведенный текст, – фонетика, крошка, у тебя не в отпаде, но переводишь ты клево. Пару лет упорных репетиций – и Лилеша тебя примет без вопросов.

– Ваша Лилия, случайно, не эмо? В последнее время выглядит расстроенной.

– Настоящие эмо не расстраиваются из-за ерунды, – презрительно сказала Рита, снова закуривая, – а происшествие на кафедре – ерунда. Я, кстати, была в первом гуманитарном в ту ночь.

Я ошарашенно посмотрела на нее. Это что, признание?!

– И что ты там делала?

– Было у нас одно дельце.

В задумчивости она пощелкала зажигалкой. Я еле скрывала нетерпение.

– У кого, у нас?

– Погоди... Только что поняла. А я ведь там и потеряла зажигалку! Упс... надеюсь, они меня в поджигатели не запишут?!

– Так что ты там делала, Рита?

– Кое-что очень важное.

– Для Лилеши?

– Ха! Конечно, нет, крошка. Для культуры эмо. Мы снимали...

Дверь отворилась без стука, и в комнату вошел парень лет двадцати, весь в черно-розовом.

– Макс! – обрадовалась Рита, швырнула сигарету в пепельницу и бросилась к нему на шею, забыв, что она «умирающая».

У парня, как и у Риты, была темная челка, закрывающая один глаз. Он был в куртке, увешанной розово-черными значками, джинсах-дудочках и огромных заношенных кедах с розовыми шнурками. Его рука, украшенная множеством браслетов, придерживала за ремешок объемистую сумку с изображением радиоприемника и надписью: «LOVE MUSIC».

– Привет, моя эмочка, – ласково сказал Рите Макс, доставая что-то из кармашка сумки, – принес плаги для твоих тоннелей.

Рита выхватила у него огромные диски сережек и ловко забила их в дырки на мочках ушей, и в самом деле напоминавшие тоннели.

– Позитивно, – одобрил Макс сережки, – а вот еще и краска. У тебя ведь кончилась.

Он вытащил из сумки баллончик и направился в ванную.

– Ты куда? – завопила Рита, – я хочу тебя чмафкнуть!

– С удовольствием приму твой чмафк, – ответил Макс из ванной, – только, Гвоздик, мы не одни.

– Точно! Крошка, тебе пора!

– Ухожу, – сказала я, но, не в силах сдержаться, тихо спросила: – Так что вы снимали, Рита? И кто – мы...

– Сейчас расскажу, – пообещала Рита, но в дверях ванной появился Макс.

– Что расскажешь? – спросил он.

– О нашем вкладе в эмо-культуру, конечно! Гайка спросила про ту ночь, когда мы...

Макс подошел к своей подружке, поднял руку и, изобразив пальцами пистолет, приставил «дуло» к Ритиному виску.

– Bang-bang! – произнес он, – я убил тебя, эмочка. Ты встретила «любимую смерть».

Он развернулся ко мне и добавил:

– Забери, крошка, свой рюкзак из ванной и топай. Меня ожидает чмафк лучшей эмочки на свете.

«Так, дорогая Ника, и закончилась моя встреча с последней подозреваемой из списка Анны Семеновны, Ритой Гвоздь. Какие выводы я могу сделать...

Если честно, очень запутанные. Такое ощущение, что они втроем украли рукопись.

Рита не отказывается, что была в гуманитарном корпусе в ночь пожара. Более того, призналась, что зажигалка принадлежит ей. И еще, они что-то там снимали, но что – Макс не дал ей рассказать. Что они могли снимать? Значки свои эмовские, которыми обвешаны, как елки, что ли?!

Варе нужны шестьдесят тысяч рублей, а именно столько можно выручить за рукопись.

Анжела, по-моему, не менее сумасшедшая, чем ее папаша, и легко могла пойти на преступление, введя код в сейфе.

Я думаю, мне надо разобраться, что связывает девушек между собой. Варя упомянула в разговоре, что Анжела угостила ее дорогими пирожными. А еще она узнала почерк Анжелы в моей тетрадке. Значит, они дружат?

Рита заявила, что афишу ей обещал оформить брат однокурсницы. Она не назвала имен, но я знаю, что Варин брат хорошо рисует и ему за это платят деньги. А вот что может связывать Риту и Анжелу? Они такие разные... Для меня это сейчас – загадка номер три.

Загадка номер два – почему Макс не дал Рите сказать, с кем они были в первом гуманитарном в ту ночь? Может, потому что «эмо-киды не прикидываются», то есть не врут, а значит, она могла разболтать что-то важное?

А вот загадка номер один, это как ты, при своих стальных нервах и крепкой психике, могла сдаться и перестать хотеть есть?! Прекрати-ка это безобразие, хани, и немедленно съешь огромный гамбургер! Ну или хотя бы пей там через трубочку их протертые супы и коктейли. Без пищи ты не сможешь соображать, а мне очень нужна помощь друзей в разгадке тайны похищенной рукописи.

Чмафкаю тебя,

<~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~><~> твоя Гайка».

Я нажала на кнопку «отправить». В комнату вошла мама.

– Солнышко, что-то я заработалась, – зевнула она, – голова разболелась. Ты не против, я зажгу сандаловую палочку?

– Конечно, мамуль.

– Не знаешь, где зажигалка?

– Не-а... Погоди, у меня есть.

Я сунула руку в карман рюкзака. Зажигалки не было.

Глава 7,

в которой мне недолго удается насладиться любезностью Анжелы Михайловской

– Хочешь еще чаю? – в третий раз предложила Анжела.

– Нет, спасибо, – в третий раз отказалась я.

– Тогда продолжим заниматься. А, вот и ошибка! В слове «fire» ты обвела не дифтонг, а трифтонг!

«Лучше бы я согласилась на чай», – подумала я, придвигая стул поближе к столу и пытаясь разглядеть на листке слово «fire». Текст был отксерокопирован, и мне досталась какая-то неудачная копия с расплывшимися строками.

– Но я не зачту тебе этой ошибки, – объявила Анжела.

– Да? Почему это? То есть в смысле – спасибо.

– Мы же не проходили с тобой трифтонги. Хотя это увлекательная тема.

– Верю, – осторожно ответила я.

Повышенно любезный тон Анжелы пугал меня больше, чем грубость. Госпожа Эбоси тоже была крайне любезна со всеми. А оказалось, что она мечтает «всего лишь» уничтожить весь лес и его обитателей.

– Почему ты себя со мной так странно ведешь? Тихо отвечаешь на вопросы, удивляешься, что я не зачла тебе ошибку? Будто я чокнутая истеричка? – улыбнулась Анжела.

«Вообще-то, я такой тебя и считаю», – подумала я и тоже улыбнулась.

– Сердишься, что я в тот раз выгнала тебя из квартиры? – догадалась Анжела, – но ты сама виновата. Начала говорить о ЧП при папе. Между прочим, после твоего последнего посещения он пролежал весь вечер. Все горевал по поводу неприятностей на любимой кафедре.

– Но ведь с ней все в порядке, – поддержала я разговор, не решаясь спросить, горевала ли сама Анжела.

– Я тоже ему это говорю. Конечно, я и сама расстроилась. Я много работаю с кафедральными документами. И теперь вместе с томами важных бумаг нам приходится ютиться в какой-то клетушке у философов. Особенно тяжко мне было в первый день, когда я обо всем узнала. Я ведь практически не спала всю ночь.

Вопрос «почему?» плясал у меня на кончике языка. Но я сдержалась, решив применить «активное слушанье».

– Вы не спали всю ночь и очень устали...

– Да. У папы случился приступ в тот вечер. Пришлось везти его в Бакулевку.[10]

– Пришлось возвращаться одной... Ночью... Приятного мало.

– Это не слишком далеко. Я пробыла с ним до ночи. Потом поймала такси. Вернулась около часа. Почти не спала. А утром – такое известие. Я поспешила в университет, а затем – снова к папе, у которого опять была часов до двенадцати ночи.

– Вы очень мужественная.

Это я честно сказала. Какое счастье, что в моей жизни не было таких испытаний! Пока мое испытание – это мамина готовка. Ну, будем надеяться, она научится жарить мясо, когда станет доктором наук.

– Ради отца я готова на все. Ладно, давай-ка закончим текст. Скоро к папе приедет мой кузен, завезет книги. Хочу освободиться к этому времени и поболтать с ним. Разговаривать с таким начитанным и умным человеком, как наш Серж, – одно удовольствие.

Я поежилась, представив себе еще одного психа-ученого в компании Анжелы и ее папаши в разных ботинках. И я тоже хотела бы освободиться от занятия ко времени приезда кузена!

– А, вижу еще одну ошибку, – возликовала Анжела, – не трифтонг, а дифтонг отмечен неправильно! Дифтонги мы проходили. Засчитываю!

Я убрала в рюкзак последнюю тетрадь, исчерканную жирными красными линиями и исписанную на полях ядовитыми замечаниями Анжелы, и тут в дверь позвонили.

– Серж! – выдохнула Анжела.

Я закусила губу. Раз-два-три! Я невидимка. Меня стерли волшебным ластиком. Психи не видят меня, психи не видят меня, психи не видят...

– Кого я вижу?! – послышался знакомый голос из коридора.

Я ахнула и бросилась на шею ученому кузену Анжелы. Это был не кто иной, как Ботаник.

Он поставил на подзеркальник шлем, положил рядом стопку книг и тоже обнял меня. Даже слегка приподнял. Анжела кашлянула.

– Прости, Анжела, – засмеялся Ботаник, поставив меня за землю, – это моя старая-старая подруженция. Мы не виделись... Сколько мы не виделись? Да с тех пор, как вы улетели в Америку. Я страшно рад тебя видеть, Гайчонок.

– И я тебя, – призналась я, отметив, как сильно изменился Ботаник.

Он подстригся, снял очки, видимо, сменив их на линзы. Лицо слегка загорело или обветрилось. Ботаник перестал горбиться и даже, кажется, накачался. По крайней мере, его плечи обтягивала черная кожаная куртка. Мафиози, ни дать ни взять.

– Прикольная куртка.

– Рабочая спецодежда.

– И где ты работаешь? – спросила я.

– Фирма «Золотой ключик», – отчеканил Ботаник. – Изготовление ключей и дубликатов, вскрытие сейфов и замков, а еще куча всего, что написано у меня на спине.

Он повернулся. На черной кожаной спине был нарисован золотой ключ и под ним – куча телефонов.

– Ты рекламируешь эту фирму! – догадалась я, – ты просто разгуливаешь повсюду в этой куртке, люди читают рекламу и звонят в «Золотой ключик». Погоди, а как же школа?

– Учусь в экстернате. Получаю задания, сдаю рефераты. Очень удобно.

Я отметила про себя, что и речь у Ботаника изменилась. Стала нормальнее, что ли. Ну, в общем, безо всяких этих оборотов научных, от которых я в последнее время успела уже устать.

– Вы можете пообщаться потом? – раздраженно спросила Анжела, – Серж, ты, кажется, приехал к папе, а не к... м-м-м...

– Да, конечно, – перебил ее Ботаник, – Гайчонок, подожди меня у подъезда. Я быстро. Только отдам книги. Пять минут.

Он отправился по коридору в комнату Генриха Андреевича.

– Пять минут! – гневно повторила Анжела ему вслед, – уделить своему наставнику паршивые пять минут?!

– Уже ухожу! – проговорила я.

Анжела захлопнула за мной дверь, оглушив, наверное, всех соседей.

В следующий раз опять откажусь от чая. Наверняка он будет с мышьяком. Интересно, мне показалось или Ботаник положил на подоконник мотоциклетный шлем?

Ботаник действительно вышел из подъезда через пять минут. И он действительно сжимал в руках мотоциклетный шлем.

– Я тут не один, – смущенно кашлянул Ботаник, – я с другом.

Он указал куда-то мне за спину. Я обернулась и ахнула. При свете уличного фонаря у тротуара сверкал хромированным корпусом роскошный черный «Кавасаки».

– Твой?!

– Он старенький, – пробормотал Ботаник, – но зато у него объем 903, а не 400 кубических сантиметров, как у новичков.

Я качала головой, не в силах поверить своим глазам. Это не мотоцикл, это мечта!

– Моей фирме он обошелся меньше чем в две тысячи долларов, – продолжал оправдываться Ботаник, – сейчас не заметно, но при дневном свете видно, что у него рама поцарапана... И заводится не с первого оборота... Хотя, как говорят специалисты, если мотоцикл не заводится с «одного тычка»...

– Се-ре-га, – выдохнула я, – не превращайся опять в ботаника! Оставайся таким же шикарным мотоциклистом и...

Я подошла к мотоциклу и погладила его лакированный бок.

– И?

– И покатай меня на своей чудо-машине!

Ботаник улыбнулся и нацепил шлем. Когда мы уселись, он вытянул на себя какую-то штуковину, включил зажигание и ткнул пальцем в кнопку «старт».

– Тебе удобно, красотка? – спросил он, перекрикивая шум двигателя.

– Лучше не бывает!

– Тогда я отвезу тебя в одну забегаловку и накормлю жареной курицей!

– Ура! – завопила я и обняла Ботаника за пояс.

Я вопила от радости всю дорогу, пока мы летели по Ленинскому проспекту и мимо нас проносились сверкающие вывески магазинов и ресторанов. Это оказалось невероятным счастьем – вырваться из душной квартиры ученых-психопатов и мчаться, подставив лицо ветру, по центру Москвы.

– Ты хорошо знаешь Анжелу? – спросила я и откусила кусок жареной курицы.

Мы сидели с ним прямо на ступеньках забегаловки. Перед нами по Ленинскому пролетали машины. Огоньки их фар отражались на блестящем капоте Ботаниковой «Кавасаки».

– Конечно. Она же моя двоюродная сестра. Мы часто проводили лето на даче у бабушки, матери Генриха Андреевича. Дядя Генрих приезжал по выходным и занимался с нами языками. А после занятия заставлял меня говорить с Анжелкой по-английски. А ее – отвечать мне по-французски. Чтобы мы практиковали одновременно два языка.

– Жесткий подход.

– Да, но человек он мягкий. А после смерти жены совсем сдал...

– А что с ней случилось?

– Погибла в автокатастрофе. Ехала в маршрутном такси, водитель выехал на встречную полосу.

– Да что ты... Неудивительно, что Анжела такая... строгая.

– Она всегда такой была. И знаешь, когда погибла ее мать, только это их обоих и спасло. Потому что дядя на время стал совсем беспомощным. Ей пришлось его сопровождать повсюду, и в библиотеку, и на прогулки. Готовить, вести хозяйство. А она – совсем подросток, наша с тобой ровесница. Правда, плюсы тоже нашлись. Ей пришлось проводить с отцом много времени, и она больше узнала о его профессии. И сама определилась с тем, чем хочет заниматься.

– А почему она пошла на кафедру в МГУ, а не в институт, где преподает ее отец?

– Он сам отправил. Во-первых, в его институте больше внимания практике уделяется. А он хотел, чтобы Анжела и теорию знала в совершенстве. Так, как ее в МГУ дают.

Ботаник достал из пакета упаковку картофельных долек и баночку с соусом и продолжил:

– А во-вторых, он же учился с Лилией Леонтьевной на одном курсе. Вроде как доверяет ей обучение своей дочери.

– Везет Анжеле, – сказала я со вздохом, – ее выбор совпадает с выбором отца. А мой папа против того, чтобы я рисовала комиксы.

Я отпила «Фанты» и снова принялась за курицу.

– Зато ты фундаментальное образование получишь, – подтвердил Ботаник, дергая в разные стороны краешек упаковки с картофелем, – МГУ – это МГУ.

Он с усилием рванул упаковку, и картофельные дольки рассыпались по ступенькам. М-да, а я уж решила, что Ботаник окончательно изменился! Сразу вспомнила, как в Звенигороде он мешал сахар в кофе сосиской.

– Угощайся из моей пачки, – предложила я, – мою они не стали запечатывать.

Некоторое время мы молча хрустели жареным картофелем, не забывая окунать его в пачку с соусом, который Ботаник умудрился вскрыть аккуратно.

– А к Анжелке тебя Лилия направила? – спросил он неожиданно.

– Нет, – я замялась, – не совсем она. Ее коллега. Анна Семеновна Розенталь-Шпигель.

– Я ее знаю! Она ведет английский на подготовительных курсах филологического факультета, куда я буду поступать. А почему она сама с тобой не занимается? Все-таки поручать подготовку к поступлению в МГУ пятикурснице, пусть даже такой умной, как Анжелка, это как-то... непрофессионально.

Я пожала плечами и принялась со свистом втягивать через трубочку «Фанту».

Какие хорошие у них трубочки, толстенькие и плотные. Свисти через них, сколько влезет.

Когда я закончила свое супермегаважное занятие и подняла глаза, Ботаник все еще сверлил меня взглядом.

– Я не могу тебе сказать, – честно ответила я.

– Почему?

– Они твои родственники.

– И что?

– Ты будешь на их стороне.

– Их стороне? Ты что-то расследуешь? В таком случае, Гайка, я всегда буду на стороне того, кто ищет преступника, а не кто им является.

Я поразмыслила немного. Ботаник хорошо знает эту семейку. Он может помочь. А я хорошо знаю Ботаника. Он не проболтается.

Провожая глазами проносившиеся по проспекту автомобили и мотоциклы, я выложила Ботанику всю историю, не забыв даже о Прозрачном. Когда я говорила про Зета, то зябко ежилась, ощущая противный мороз по коже. Хотя вечер был теплый, один из последних перед наступлением октябрьских холодов. Ботаник слушал, помешивая картофельной долькой соус в пачке, и не перебивал.

– Значит, она подозреваемая, – подытожил он, когда я закончила, – может, хочешь спросить, могла ли моя сестра украсть рукопись?

Я кивнула, отпивая глоток из его стакана с «Фантой» – то ли от жареной картошки, то ли от длинного рассказа горло пересохло.

– Могла. Ради принципа она готова на многое. Как-то, будучи детьми и живя на даче, мы с ней поспорили, можно ли сломать ногу, спрыгнув с крыши, или нет. Чтобы доказать, что нельзя, она залезла на крышу дачного домика и спрыгнула.

– Не сломала?

– Ушибла, – улыбнулся Ботаник, – так что мы не доспорили. Но вообще, чтобы что-то доказать, она может пойти на самые странные поступки. Не знаешь, она ничего не доказывала Лилии?

– Спрошу у Анны Семеновны.

– А еще настораживает исчезновение зажигалки.

– Может, я ее сама потеряла...

– Ты же не доставала ее.

– Думаешь, Рита взяла?

– Возможно. Но значит, ей есть что скрывать? И тогда моя сестра здесь ни при чем...

– Если добавить сюда еще Вариного брата, на которого почему-то кричала Лилия Леонтьевна в ночь, когда исчезла рукопись, то получится, что и у Вари рыльце в пушку. Как будто они втроем это сделали!

– Если нужна будет помощь по Анжеле, то я к твоим услугам.

– Вот бы и у остальных подозреваемых были такие отзывчивые кузены, – вздохнула я. – Ладно, уже поздно. А мне завтра в школу к первому уроку, а потом – на другой конец Москвы, на занятие ко второй подозреваемой.

– Я отвезу тебя домой, – сказал Ботаник.

Он встал со ступеней, стряхнул крошки с коленей. Я собрала мусор и выбросила в урну. А когда повернулась к Ботанику, то обнаружила, что он снял куртку и протягивает ее мне.

– Хочешь, чтобы я вместо тебя рекламировала «Золотой ключик»?

– Нет. Чтобы ты не простудилась.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, но я ответила дурацкой гримаской.

Мы немного погонялись с байкерами на Воробьевых горах (мне показалось, что я видела Прозрачного на парапете смотровой площадки, но, может, мне и померещилось).

Так что Ботаник привез меня домой почти в полночь. Я спрыгнула с мотоцикла, швырнула рюкзак на землю, сняла куртку и поцеловала Ботаника в щеку. Холодная от ветра, немножко колючая щека.

– Классный парфюм у тебя, – сказала я, поднимая с земли рюкзак, – что это?

– Не помню...Что-то там с нотками мандарина.

Я принялась искать в рюкзаке ключ от домофона. Родители наверняка уже легли спать и не смогут открыть мне, если просто позвоню по домофону. Хорошо, что я предупредила их по мобильному Ботаника, что катаюсь с ним у дома. Правда, не уточнила, на чем катаюсь.

– Обратись в нашу фирму, – посоветовал Ботаник, наблюдая за мной с высоты своего железного коня, – они такие ключи для домофона придумали, которые на голос хозяина откликаются.

– Может, вы еще и людей на заказ делаете? – пошутила я, продолжая копаться в рюкзаке. – «Электронные возлюбленные по требуемым параметрам!»

– Кстати, – вспомнил Ботаник, – а как у тебя со Славой?

– Никак. Мы расстались.

– Мы с Нонной тоже расстались, – вздохнул Ботаник, – она сказала, что хочет сосредоточиться на карьере журналистки. А у вас какая причина?

Я внимательно посмотрела на него. Неужели он и правда ничего не подозревает? Спустя неделю после того, как я уехала в Америку, Слава прислал мне письмо, в котором признался, что влюблен в другую. Я сразу догадалась, кто была эта другая. Слишком нежно смотрела на Славу Нонна, когда приезжала с ним в одном автобусе из Звенигорода, чтобы встретиться с Ботаником. Но раз Нонна ничего не объяснила Ботанику, я не стану его расстраивать.

– И мы решили сосредоточиться каждый на своем деле, – сказала я.

– Это правильно, – кивнул Ботаник, – я, например, решил пойти работать. Сконцентрируюсь на зарабатывании денег и своем поступлении.

– И я сконцентрируюсь на своем поступлении, – эхом откликнулась я, – и на расследовании. Вот ключ, нашла!

Ботаник махнул мне рукой и завел мотор. Когда он отъехал, я поймала себя на мысли, что любуюсь им. Каким симпатичным стал Ботаник за время нашей разлуки. И этот мотоцикл придает ему мужественности. Вот глупая эта Нонна...

Часы в прихожей показывали начало первого. Я очень надеялась, что родители уже спят. У мамы завтра, кажется, предзащита. Я сбросила кеды и на цыпочках прокралась на кухню. В квартире пахло кофе, папа любит перед сном выпить чашечку. Спать ему это не мешает. Если кофе остался, выпью немного. Мне надо подумать, перед тем как лечь спать. Не только о расследовании, но и об одном сотруднике «Золотого ключика», пахнущем мандаринами.

Как всегда, мои надежды не оправдались. Папа стоял у плиты и внимательно смотрел на турку.

– Привет, па!

– Доброе утро, – буркнул папа, поправив турку на конфорке, – ты сегодня рано!

– Я же позвонила!

– Ты сказала, что катаешься возле дома с Травинским. Я тебя не видел. На чем вы катались?

– На качелях, пап. На площадке за домом.

Папа удивленно поднял брови.

– Кофе бежит! – воскликнула я, и он поспешно снял турку с плиты.

– Ты на занятиях была? – спросил он сердито.

– Конечно!

– И что вы проходили?

– Трифтонги, папочка. Это очень увлекательная тема. А знаешь, где самый главный трифтонг? В слове «fire»!

Я налила себе полный стакан молока, капнула в него кофе из папиной турки и насыпала сахара и корицы. Папа молча смотрел на меня.

– Извини, это наши университетские шуточки.

Я заторопилась со стаканом к выходу. Я придумала, с кем обсудить расследование и Ботаника. И речь, конечно, не о папе.

У меня – ночь, у Ники – день. Но она все равно отказалась подключить веб-камеру из-за того, что плохо выглядит. Нам пришлось общаться вслепую. Хотя и отвыкла я от аськи, сейчас больше по скайпу со всеми болтаю. Побежали строчки Никиных вопросов, написанные фиолетовыми буквами, и я еле успевала отвечать.

– И сильно он изменился?

– Нереально!

– Втюрилась, хани?

– (( Он наш старый друг.

– У нас тут мексиканские сериалы в общей комнате нонстоп, там все время кто-нибудь то за дедушку замуж выйдет, то на сестре женится.

– ( А как насчет подозреваемых?

– Мне не нравятся эмо. Надави на Гвоздь. Зажигалка не зря исчезла.

– Как надавить? Эти эмо настоящие психи. Она даже моется с ножом.

– Тут еще сериал есть. «Закон и порядок». Там полиция часто использует метод «ты мне – я тебе». Мне вчера не спалось, и я полистала пару сайтов, посвященных эмо. Они любят мангу.

– Подарить ей картинку в стиле манга? Думаешь, за это она расколется?

– No. Ты должна struck her. Поразить. Сделай футболку с ее собственным изображением. В стиле манга.

– О! Потрясная идея! Спасибо! Я как раз знаю один киоск в переходе на проспекте Мира. Там переводят на футболки любые картинки. Ты супер!

– Да уж, конечно. Видела бы ты меня.

– Включи скайп.

– Nо. Я уродина.

– Спорю на сто баксов, что нет.

– Да? Смотри.

Пауза. Неужели и правда подключает камеру? На экране загорелось изображение. Я еле сдержала крик. Кто это? Ника?! С такими скулами, обтянутыми кожей? С еле заметными тонкими губами? А руки такие худые, одни кости! Боже, она совсем, совсем прозрачная.

– Что-то ты замолчала, хани!

Я включила свою веб-камеру и широко улыбнулась в нее.

– Да, подруга. Толстоватая ты. Ночуешь в «Макдоналдсе»?

Ника улыбнулась в ответ.

– Чем я могу тебе помочь? – спросила я.

– Ты уже помогаешь. Рассказываешь о расследовании. Хоть что-то интересное происходит.

– Слушай, вот раскроем, кто рукопись стащил, а потом съедим перед веб-камерами по шоколадному торту. Имей в виду, тебе придется слопать его целиком. Your big sister will be watching you[11].

Глава 8,

в которой я кое-что узнаю о старожилах МГУ и не только о них

Не стоило мне пить на ночь кофе. А может, не стоило до трех утра болтать с Никой по скайпу.

Всю ночь я ворочалась. Мне казалось – жарко. Потом – холодно. Затем откуда-то запахло мандаринами. Утром я встала с больной головой и поняла: Ника права.

Я втюрилась в Ботаника.

«Этого еще не хватало», – подумала я, умываясь ледяной водой, чтобы прийти в себя. Я не должна отвлекаться. Мне следует сосредоточиться на разгадке тайны.

– Пап! – крикнула я из ванной, – у тебя найдется шестьсот рублей?

– На учебные расходы?

– Угадал!

– На учебные расходы найдется и тысяча. Посмотри, может, тебе какой-нибудь словарь докупить надо. Ты скоро? Мама уже убежала, у нее предзащита. Так что я сам пожарил тебе омлет. Не хуже, чем в твоем «Кафемаксе».

– «Кафемакс» теперь и твой, папочка! Уже иду.

Учебные расходы, хм. Ну что, мистер Прозрачный, вы по-прежнему советуете мне опасаться двуличных людей? А вы видали кого-то более двуличного, чем я?

Футболки получились превосходными. Я заказала их две штуки. Розовую – для Риты, черную – для Макса. На обеих одна и та же картинка. Огромное сердце, внутри его сидит грустная черноволосая девушка (один глаз закрыт челкой – по всем канонам эмо-культуры) в тельняшке и мини-юбке. За спиной девушки – серые крылья. Их я прорисовала с особой тщательностью, уделяя внимание каждому перышку. Рядом с ней – электрогитара. Но самое главное – сердце, прямо над головой девушки, пронзает огромный гвоздь. Над ним написано: «Гвоздь в моем сердце», под ним – «Навсегда».

Я выложила этот рисунок в свою галерею на сайте «Создай комикс», и буквально за час набралось двадцать комментариев! Все хвалили мой стиль, радовались тому, что я вернулась в «истинную мангу», рисунок, способный передать страсть и страдание, «забыла про бездушных американских пустышек». Фанаты эмо-стиля вообще взвыли от радости, накидали мне своих ссылок, да и на мой рисунок многие приходили уже по ссылкам в эмо-жж. Я, конечно, поблагодарила каждого комментатора, но старалась объяснить, что я никуда не вернулась (и точно не пришла в эмо, бедный мишка с распоротым животиком до сих пор стоит перед глазами!) и ни от чего не отказываюсь. Просто экспериментирую с разными стилями. Сегодня мне пришел в голову именно такой образ, завтра придет другой.

Несмотря на наш спор, в душе я была рада. Если таким критиканам, как мои друзья-художники, понравился рисунок, то на Риту он точно произведет впечатление.

А ссылки на меня пусть будут и на форумах эмо, какому художнику повредит реклама?

За футболки пришлось выложить по триста рублей. Но благодаря папиному утреннему спонсорству у меня еще и осталось четыреста. Пущу их на расходы по расследованию. Были расходы учебными, станут – сыщицкими.

Только бы Рите понравились футболки и она раскололась!

Я уже проскочила мимо общажной кухни, но потом вернулась, заметив там Макса. Надо было с ним поздороваться, тем более у меня и для него подарочек. Только я при Рите его вручу, чтобы ее порадовать.

Макс сидел на собственной куртке, которую постелил на подоконнике. Вытянув длинные ноги в черных джинсах-дудочках и белых кедах, он курил в форточку. Волосы у него были собраны в хвост, брови сдвинуты, словно он о чем-то напряженно думает. Наверное, и у эмо случаются обычные для остальных людей проблемы с учебой. Увидев меня, он улыбнулся уголком рта.

– Ритуху жду, – объяснил он мне, – на репу прикидывается. Ты, типа, на занятия?

Я вошла в кухню. Голубой стол на тонких железных ножках стоял в углу, на нем высилась пустая подставка для салфеток и баночки для соли и перца, наверное, тоже пустые. В раковине рядом со столом стояла большая желтая кастрюля с надписью «общаж.», сделанной красной краской. Посредине кухни тянулась здоровенная плита, в общем-то чистая, но приблизившись, я заметила небольшие пятна жира на стекле духовки да и вокруг конфорок. Словно их терли-терли порошком, а потом плюнули и оставили как есть. Слегка пахло хлоркой, как в школе после мытья полов, да и пол был немножко влажный, подошвы кроссовок поскрипывали.

Подойдя к Максу, я прочла на белой футболке надпись «Музыка умерла».

– Не, Макс, сегодня же пятница. Я, типа, с подарком.

– А! Крутняк. Посиди со мной, пока она прикидывается.

Макс выдохнул дым и, откинув назад голову, прикрыл глаза.

– Рассказать тебе пока что-нибудь?

«Конечно, расскажи, – подумала я, – о том, что вы с Ритой видели в ту ночь в первом гуманитарном корпусе».

– Конечно, расскажи. Но только что-нибудь интересное.

– Может, страшилку? Страшилку про старожилку?

– Только не очень страшную. А то передумаю поступать.

Макс открыл глаза, улыбнулся, стряхнул пепел в пустую консервную банку, посмотрел в окно и вдруг закричал:

– Зет!

Я вздрогнула. Только не надо говорить, что там... Я вскочила со стула, чуть не опрокинув его. По двору шел Прозрачный! Как обычно, страшно худой, во всем черном. Он остановился и задрал голову вверх. Я вздрогнула при виде его бледного лица. Он прижал ко лбу руку козырьком и стал искать, из какого окна его позвали.

– Я быстро, – сказал Макс, спрыгивая с подоконника.

Он обогнул плиту, выскочил из кухни. Я услышала, как он вызвал лифт, но сама не могла оторвать глаз от бледного лица Зета.

А он наконец нашел взглядом нужное окно и уставился на меня. Меня словно ударило током. Даже в ладонях заныло от страха. Я отпрянула и нечаянно схватила куртку Макса на подоконнике.

Вдруг мне в голову пришла одна мысль.

Я положила куртку на место и подкралась к двери комнаты Риты. Оттуда доносилась громкая бешеная музыка:

Зачем ты обещал мне рай?

Прошу не умирай!

Мне будет сложно

Искать замерзшие цветы

Среди заснеженной листвы.

Все безнадежно.

Рита подпевала. Голос у нее и правда был неплохим. Я вернулась к окну и осторожно выглянула во двор. Макс уже стоял рядом с Прозрачным и что-то протягивал ему. Что ж, можно действовать.

Я сунула руку в карман куртки Макса. Нащупала зажигалку, вытащила ее. Женский профиль и красная роза!

У меня снова заныли ладони и застучало от волнения в висках. Значит, Макс украл эту зажигалку из моего рюкзака! Когда? Я вспомнила, как он кинул мне рюкзак из ванной. Значит, именно в тот день, когда я познакомилась с Ритой. Но зачем?! Он виновен? Или он прикрывал Риту?

Загудел лифт. Я снова выглянула в окно. Во дворе не было ни Прозрачного, ни Макса! Что делать? Может, забрать зажигалку? Но тогда он обо всем догадается, ведь никого, кроме меня, на кухне нет.

Я сунула зажигалку обратно в карман и плюхнулась на стул. Двери лифта разъехались. Макс вошел в кухню.

И тут... Куртка упала с подоконника. Сама не знаю почему. Я ее точно на место положила.

Макс посмотрел на меня странным взглядом. Его брови снова сдвинулись, и я запаниковала: вдруг мрачный вид Макса был связан с тем, что он обнаружил в моем рюкзаке зажигалку, которую Рита потеряла в ТУ ночь в первом гуманитарном? Макс подошел к холодильнику, открыл его.

– Колу будешь?

– Н-нет, – пискнула я, потом откашлялась и добавила: – Спасибо.

С колой в руке он закрыл холодильник, подошел к подоконнику, поднял куртку. Внутри у меня все дрожало, но я спросила наигранно веселым тоном:

– Ну так что? Будут страшилки про старожилок?

На самом деле мне и без страшилок было страшно. Просек он или нет, что я доставала зажигалку?

– Будет, – спокойно сказал он, открывая колу и отпивая, – видела чувака, с которым я сейчас встречался?

– Д-да...

– Это Зет. Учится со мной на философском. Заканчивает. Как и я. Я ему деньги был должен. К счастью, вернул. А знаешь, почему – к счастью?

Он снова уселся на свою куртку, расстелив ее на подоконнике.

– Н-нет...

– Потому что в противном случае мне бы не поздоровилось. Он ведь странный. Умеет читать мысли... Живет один в пустой комнате. На полу – только матрас и компьютер. Он не спит по ночам. Он блуждает по разным пространствам. Он умеет путешествовать сквозь сны. Он влезает в чужие сны. Он влезает в чужие души. Ты хочешь, чтобы в твою душу влезли?

– Нет...

– Тогда, крошка, не спрашивай Риту о том, что мы делали в первом гуманитарном в ту ночь, когда ограбили кафедру филфака и устроили на ней пожар. Договорились?

У меня перехватило дыхание. Макс только что признался: это они все устроили! Как жаль, что я не догадалась взять с собой диктофон, папа как раз недавно подарил мне цифровой, чтобы записывать тексты в исполнении Анны Семеновны. Записала бы сейчас самое настоящее признание!

– Только не надо думать, что мы виноваты, – продолжил Макс, отхлебывая колу, – я просто хочу закончить универ и не вылететь на пятом курсе. У вашей Лилии связи обширные, и разбираться она не будет.

– Но если вы не виноваты... – начала я.

– Не имеет значения, – оборвал меня Макс, – я не хочу, чтобы ты впутала меня или Ритку в эту историю.

– Вы же единственные свидетели!

– Свидетели чего, крошка? – делано улыбнулся Макс, – мы ничего не видели, ничего не слышали и вообще спали каждый у себя дома.

Он поставил колу у ног, нащупал в кармане куртки зажигалку, достал ее и прикурил сигарету. Ту самую зажигалку, которую нашли на месте преступления.

– А будешь приставать к Рите, напущу на тебя Зета, – пригрозил он мне.

«И какой теперь смысл в футболках?» – грустно подумала я.

Футболки я все-таки оставила Максу для Риты. Мне даже смотреть на них было противно, из-за них пришлось папу обмануть, а главное – совершенно безрезультатно.

Спустилась вниз, нашла в кармане визитку «Золотого ключика» и позвонила Ботанику.

Мне было не по себе оттого, что где-то поблизости ошивается Прозрачный, ну и просто снова захотелось прокатиться на блестящем «Кавасаки», ощутить мандариновый аромат, а может, и прижаться к чьей-нибудь колючей щеке...

Ботаник примчался через час. Но – без байка.

– Сдал своего друга в ремонт, – объяснил он, – все же не зря он не заводился «с первого тычка».

К моему огорчению, Ботаник снова надел очки и сменил кожаную куртку на пиджак.

– Потерял линзы, – смущенно признался он, беря меня под руку.

И мандаринами от него больше не пахло. Еще одно разочарование... Я чуть не заплакала. Ну что за неудачный денек!

– Тут в подвале кафетерий, – сказал Ботаник, – перекусим? А то я пропустил обеденную трапезу.

«О боже, – подумала я, – он и к лексике своей вернулся. Опять начнет умничать».

– Что-то мне не хочется трапезничать, – пробурчала я, – проводи меня до остановки, пожалуйста.

– Хоть до дома, – откликнулся Ботаник, – я сегодня отпросился. Но сначала – поедим, а? У них волшебные пирожные.

Я вздохнула. Судя по тому, какой у меня день, в «волшебных пирожных» мне обязательно «посчастливится» обнаружить засохшего таракана.

– Ты звонила Анне Семеновне по поводу Анжелы? – спросил Ботаник, продвигаясь за мной в очереди с пластиковым подносом в руках.

На ярко-красном подносе темнели следы кофе или чая, в общем, чего-то не отмытого, и меня передернуло от отвращения.

– Да, утром. Она сказала, что у Анжелы и Лилии Леонтьевны разногласий не было. Так что доказывать ей было нечего. Но еще она сказала, что согласна, что мотив у преступника именно такой: что-то доказать заведующей кафедрой. Правда, про Анжелу она ничего такого не знает.

– Зато я знаю, – сказал Ботаник, – сейчас займем с тобой место для пиршества – поведаю.

– Знаешь, Ботаник, – не выдержала я, – мне вчера показалось, что ты освоил нормальный человеческий язык. А сейчас ты опять свою речь заумностями перегружаешь.

– Да? – растерялся он, – а мне казалось, я нормально разговариваю. Да, я стараюсь говорить так, как парни на работе, но... Мне это непросто дается. Обычная речь не кажется мне привлекательной, мне все время хочется ее приукрасить. Именно поэтому я мечтаю попасть на филологический факультет. Ведь я смогу работать с речью, как твоя мама. Но хоть я и освоил обычные слова, это всего лишь моя маска. Роль. А с тобой я расслабился. Как со старым другом. Прости, если тебе не доставляют мои «заумности» никакой радости.

Вид у него был довольно жалкий.

– Ладно, – смилостивилась я, – говори, как хочешь. Хоть с заумностями, хоть без них. В конце концов, мы и правда старые хорошие друзья.

Когда мы уселись за столик, он придвинул к себе тарелку с рыбными котлетами и горошком и начал:

– Знаешь, у нас на работе есть некая конструкция. Напоминает бар. Там стоит чайник, пластиковые чашки, сахар, чай и кофе. Кофе – отвратительнейший. Обычно я его не употребляю, но...

– Ботаник! Ближе к делу!

– В общем, сегодня я не позавтракал дома, и пришлось выпить этот кошмарнейший кофе. Со мной вместе заварил себе кофе один мастер по ключам, юноша моего возраста. Он все подсыпал сахар, потом подливал молоко, но вкус ему все равно не нравился, и он проворчал: «Что за дрянь? Где банка, которую подарила та ночная клиентка?» Я удивился, поскольку традиционно клиенты нам ничего не дарят. Они заказывают ключи и замки, платят по квитанции и уходят. Тогда мастер рассказал, что ночью некоторое время назад приезжала девушка, попросила сделать ключ. У мастера был перерыв, у них за ночь два перерыва по полчаса – подремать. Он предложил подождать, у него глаза слипались, но она сбегала купила в круглосуточном магазине банку дорогого кофе, и ему пришлось выполнить ее заказ.

– Ну и что? – не поняла я.

Ботаник замолчал, словно обдумывая, говорить мне еще что-то или нет.

– А то, что мастер повысил голос и крикнул: «Где банка, которую мне лично подарила мадам Эль Гато?»

– Мадам Эль Гато? Иностранка?

– Нет. Мастер сказал, что она превосходно излагала свои мысли на русском языке. И снабдил меня описанием этой девушки.

Ботаник опять замолчал, сковыривая панировочную корочку с котлеты.

– Ты издеваешься, Серега?

– Да нет же! Я боюсь произнести это вслух.

Он набрал в грудь воздуха и выпалил:

– Мадам Эль Гато и мсье The Cat! Это наши с Анжелой детские прозвища, которые мы придумали друг для друга, когда дядя Генрих заставлял нас разговаривать на разных языках одновременно.

– То есть...

– Мастер описал мне ее! Высокая, темноволосая, худая, смотрит презрительно!

– Но послушай...

– И, самое главное, наконец! Я проверил по записям в журнале мастера. Мадам Эль Гато приезжала с ключом ночью 13 сентября. В ночь, когда украли рукопись и устроили поджог.

Он съел рыбную котлету, очищенную от корочки, слопал весь горошек, а потом подумал и съел панировку. Вид у него был такой, словно он готов и салфетки съесть, лишь бы не произносить больше ни слова. Ни одного слова, указывающего на виновность его кузины.

– Погоди-ка, – пробормотала я, – но в ту ночь стало плохо ее отцу... Она сопровождала его в Бакулевку. Потом вернулась домой. Она сказала – около часа. А рыжий охранник заметил горящий стул в час ночи. То есть, если она действительно была рядом с отцом...

– Давай съездим и проверим, – предложил Ботаник, – я знаю, где Бакулевский центр. Как-то мне пришлось навещать там дядю. Мы спросим, во сколько Анжела покинула палату.

– Думаешь, медперсонал помнит?

– Не факт, но возможно.

Я обдумала его слова. Он прав, надо съездить. Вот только меня лично сейчас ждет один человек.

– Давай ты сам съездишь? Мне нужно домой.

– Свидание?

– Ага.

– Правда? – обрадовался Ботаник, – признаться, вчера я был несколько ошарашен твоим поведением. Ты так странно на меня смотрела! Поцеловала с какой-то неясной целью... У меня даже возникло ужасное подозрение, что ты в меня... как там принято на молодежном сленге? Втюхалась?

– «Ужасное подозрение»? – обиженно переспросила я.

– Конечно. Нет-нет, ты, безусловно, принадлежишь к редкому типу настоящих красавиц. Но я после Нонны стараюсь держаться подальше от серьезных отношений. А еще мне было бы жаль терять нашу дружбу, меняя ее на...

– Ладно, ладно, – усмехнулась я, – вообще-то, свидание у меня с Никой. По скайпу. Ее сегодня переводят в какое-то особое отделение для обследования.

– О...

– Ну, ничего-ничего, приятель! Буду знать, что ты меня боишься! А пирожные, между прочим, тут и правда вкусные. Спасибо.

Я включила ноут и устроилась поудобнее, когда мама прокричала из соседней комнаты:

– Солнышко! У тебя куртка вибрирует!

Звонила Рита. Голос у нее был мрачный-премрачный.

– Я хотела сказать тебе «спасибо», Гайка. За футболки. Это что-то фантастическое, – провыла она в трубку, – благодарю тебя за вклад в эмо-культуру.

– На здоровье, Рита. Но почему у тебя такой голос?

– Прости... Просто я очень-очень несчастна... Мы расстались с Максом.

– Да? Надеюсь, не из-за меня, – пробормотала я, хотя это и звучало глупо.

Ведь Макс на меня разозлился, но при чем тут их отношения? К счастью, Рита была слишком занята своим горем, чтобы обратить внимание на мои слова.

– Нет... Из-за пленки... Он не хочет, чтобы я выкладывала ее на youtube... А там наш клип! Понимаешь, первый клип нашей группы! Которая теперь сократилась до одного человека. У-уу...

– А почему не хочет?

– Да какая уж теперь разница. Ладно, Гайка... В моей смерти прошу...

– Рита! Не смей!

– А что мне делать?

– Сочини новую песню... Как в той песне? «Ищи замерзшие цветы среди заснеженной листвы».

– А это мысль, – помолчав, сказала она, – хм... ладно. Спасибо еще раз.

Она повесила трубку, а я снова подсела к ноуту, подключила скайп, и вдруг...

Вдруг я услышала в голове звонок. Как настоящий. Дзынь!

Это сошлись две фразы. Обе Ритины.

«Мы снимали...»

«Не хочет выкладывать клип».

– Вот! – завопила я, – вот что они снимали! Они в ту ночь сняли клип! В первом гуманитарном. Вот почему Рита и не скрывала того, что она была там в ту ночь! А Макс не хочет, чтобы она обнародовала клип, потому что тогда они станут свидетелями, и Лилия их достанет.

– Да ты просто супермозг, хани, – сказала Ника по скайпу.

– Ох, прости, не заметила, что соединение выполнилось. Послушай, так твои футболки все-таки пригодились! Погоди, но это значит... Что у Риты есть пленка с записью с места преступления!

– Надо забрать ее.

– Так она и отдаст. Очень надеюсь, что она ее не уничтожит. Она или Макс. Надо написать ей эсэмэс.

– Давай потом напишешь? А то меня заберут через несколько минут.

– А зачем им забирать тебя из палаты, если обследование будет только завтра?

– Меня переводят в комнату с мониторами. Хотят убедиться в том, что я действительно ем. Не хочу об этом говорить.

– А о чем хочешь?

– О расследовании. Мы кое-что упустили, хани.

– Упустили?!

– Я читала сегодня детектив, тут, в больнице, их туча на каждом диванчике. Так вот там было сказано, что любое investigation должно начинаться с осмотра crime scene.

– Crime scene? Место преступления?

– И допроса свидетелей. Вспомни, мы в Звенигороде первым делом в «Гроссвальд» поехали.

– Допрос свидетелей я провести не смогу. Единственный свидетель – рыжий охранник, который надо мной все время издевается. Анна Семеновна сказала, что он ничего и не видел, только заметил горящий стул, когда тот грохнулся на землю.

– А crime scene?

– Анна Семеновна сказала, что на кафедре нечего смотреть...

– Подозрительно, – покачала головой Ника, – она по какой-то причине не захотела пускать тебя внутрь. Что-то здесь не так!

– Но на кафедру никого не пускают. Она заперта. Анжела сказала, все заседания проводятся в комнатушке на философском факультете, он этажом выше.

– Придумай что-то. Закажи в «Золотом ключике» набор отмычек.

Я улыбнулась. Но Ника оставалась серьезной.

– Проникни ночью! Взломай замок, хани!

– Тебе легко там говорить. Сидишь на кровати, а мне советуешь: взломай! Начиталась детективов...

– Да. Мне тут очень легко, – с горечью сказала она, отвернулась от экрана и отключилась.

– Ника!

Может, пойти набрать номер ее мамы, снова передать извинения? Да нет, не стоит. Разволнуется, что я расстроила Нику.

К тому же Ника сама виновата. Как я могу взломать кафедру? И проникнуть в первый гуманитарный? Там же охрана.

Ладно, Ника. Полежишь денек на обследовании и поймешь, как плохо без общения и новостей... Сама, первая, мне напишешь!

«Не уничтожай клип, – напечатала я Рите эсэмэску, – это огромный вклад в эмо-культуру».

Глава 9,

в которой Прозрачный дает очередной совет

Все воскресенье я занималась уроками и уборкой в комнате (из-за расследования я здорово запустила и то, и другое), а утром в понедельник я проснулась и поняла, что Ника права. Надо взломать дверь. Но не кафедры.

Я набрала номер Ботаника.

– А, Шерлок Холмс в кедах! – бодро отозвался он.

На заднем фоне был слышен музыкальный проигрыш, который обычно предваряет программы на канале «Культура», но потом все стихло – воспитанный Ботаник выключил телик.

– Меня так же называет Анна Семеновна.

– Приятно сходиться в мыслях с таким замечательным ученым. Как раз хотел позвонить тебе, одну программу досматривал...

– На канале «Культура»?

– Да ты и правда Шерлок! Вчера я съездил в Бакулевский центр. Очаровательная медсестра помогла мне найти запись о Генрихе Михайловском, он действительно поступил к ним 13 сентября, как и сказала Анжела, вечером. Дочь его привезла, но медсестра подвергла сомнению тот факт, что дочь пробыла с ним до двенадцати ночи. Такие поздние посещения у них разрешены только для тяжелобольных. Дядю Генриха собирались выписывать через несколько дней. Правда, тут она запнулась. Я спросил, когда его выписали. Она сказала, что он ушел под расписку, но когда... Когда – медсестра мне сказать не успела. Ее вызвали в палату. Я ждал-ждал, а потом уехал. На работе надо было подменить одного юношу.

– Так значит, Анжела соврала. Она не была с отцом до двенадцати ночи! А поехала в ваш «Золотой ключик» делать дубликат ключа! А потом отправилась в первый гуманитарный за рукописью.

– Насчет рукописи мы не можем знать наверняка. Она действительно не была в больнице и действительно сделала дубликат ключа. А вот по поводу университета... Ее же никто не видел.

– Где же тогда, по-твоему, она была?

– Мало ли какие тайны могут быть у человека... И еще, если она действительно вломилась на кафедру, ей должны были потребоваться два ключа, не находишь? Один – от кафедры, другой – от дверей первого гуманитарного корпуса. Так что... продолжай расследование, Шерлок в кедах.

– Я и продолжаю, – проворчала я, – кстати, хотела попросить тебя о помощи. Что ты делаешь сегодня вечером? Часиков в пять?

– Помогаю тебе.

– Превосходно, Ватсон. В таком случае потрудитесь захватить с собой набор отмычек. Найдется у вас такой в «Золотом ключике»?

– Погоди... Ты серьезно? А у меня не будет проблем с законом? Не хотелось бы лишиться работы.

– Не знаю, – призналась я, – но очень нужно взломать одну дверь.

– Какую?

– В общаге МГУ.

– Фух, – с облегчением сказал Ботаник, – отмычки не потребуются. Там замки хлипкие, взламываются элементарно, Холмс. Во сколько за тобой заехать?

Я еще раз постучала в дверь, но и на этот раз никто не открыл.

– Боишься? – спросил Ботаник.

– А вдруг она спит?

– Ты же сама сказала, она в это время на репетиции...

– Будем надеяться, – прошептала я, – давай начинай!

Ботаник достал из кармана проволоку и вставил ее в замок. Повозился немного и – щелк! Дверь открылась.

– Ну, ты мастер, – восхитилась я шепотом.

– Но это не повод в меня влюбляться, – предупредил Ботаник.

– И не собиралась!

Мы зашли внутрь, стараясь ступать тихо.

– Темно, – прошептал Ботаник, – где у нее включатель?

– Справа внизу, но он тебе не поможет.

Ботаник щелкнул включателем и ойкнул.

– Тише ты! Никогда, что ли, не был в комнате тру эмо? Давай лучше кассету искать!

– К счастью, никогда, – пробормотал Ботаник, оглядывая черный потолок и черные стены, – будем надеяться, что Ритин воздыхатель нас не опередил.

Я подошла к шкафу, открыла его. Черные джинсы, черные пиджаки, розовые блузки. Внутри левой дверцы – зеркало, все в следах поцелуев (розовой помадой, конечно), под зеркалом – надпись черным маркером: EMO is freedom[12]. Рядом нарисован медведь, весь в черных сердечках. Бездарно нарисован, надо сказать.

– Пойду осмотрю ванную, – прошептал Ботаник, покосившись на правую дверцу.

На ней висел плакат с изображением группы My Chemical Romance[13]: четверо хмурых молодых людей в кожаных пиджаках и жилетах и растрепанный солист с густо забеленным лицом и глазами, обведенными черным карандашом. Он стоял, засунув указательные пальцы за ремень, и презрительно смотрел на меня.

– Думаешь, мне хочется перебирать ее белье? – огрызнулась я в ответ на его взгляд.

Я выдвинула ящик и с облегчением вздохнула. Все белье Рита хранила в специальных мешочках, на которых были нарисованы смешные зверьки с выпученными глазами. Я прощупала мешочки. Кассеты не было.

Я закрыла шкаф с одеждой и подошла к книжному. У Риты книг было не слишком много. В основном – словари и неприметные брошюрки, вроде тех, что хранит и страшно ценит моя мама. На столе царил беспорядок, кучей валялись зажигалки, брелоки, ручки, монеты, диски, значки, какие-то фенечки, заколки для волос, засохшая роза.

«Интересно, – подумала я, осторожно перебирая всю эту ерунду, – о чем свидетельствует такой беспорядок? Вот у мамы примерно то же самое на столе. Но это потому, что она великий ученый и ей дела нет до таких вещей, как уборка и готовка. А Рита? Почему у нее нет желания убраться? Сосредоточена на своем внутреннем мире, таком богатом переживаниями? Или она тоже великий ученый?

Отгадка лежала в верхнем ящике Ритиного стола. Я обнаружила там разлохмаченную темно-синюю книжечку, у студентов она называется «зачетка». Я пролистала ее и поняла, что Рита – если и не великий ученый, то вполне может им стать. У нее с первого курса была одна «четверка», по языкознанию!

Я села на корточки и выдвинула следующий ящик, и вдруг замерла.

– Берегись девушки в красных кедах! – закричал кто-то в коридоре.

Ему что-то ответили.

– В красных кедах!

Это был голос Зета. Ой...

– Иди в баню, Зет! – ответили совсем близко.

У двери Риты. А принадлежал голос... Максу.

Я задвинула ящик.

– Иди, иди, – сказал Макс громко, – я еще к Ритухе заскочу.

И постучал. Я бросилась в ванную. Ботаник замер там, глядя на входную дверь. В руках он сжимал косметичку, из которой торчали щетки для волос.

– Он сейчас уйдет, – прошептала я, – Риты же нет...

– Думаешь, он об этом не знает?

Макс снова стукнул в дверь, а потом... что-то заскрежетало.

– Так и знал, – буркнул Ботаник и, схватив меня за руку, втащил в ванную.

Дверь он прикрыл, свет выключил.

– Если он явился за тем же, что и мы, – прошептала я, – он нас быстро накроет.

– Уинстон Черчилль говорил: «Если тебе попался лимон, сделай из него лимонад», – прошептал Ботаник, – мы в выигрышном положении – мы о нем знаем, а он о нас – нет. Вдруг он как-нибудь себя выдаст?

Дверь отворилась. Макс вошел в комнату. Скрипнула дверь одежного шкафа. Послышался звук выдвигаемой полки.

– Тоже ищет кассету, – в отчаянии прошептала я, – в чем тут лимонад?

– В том, что он ее еще не нашел, – тихо сказал Ботаник.

Макс замер. «Вдруг он услышал наши голоса?» – испугалась я. Он снова задвигал полками. Я ругала себя за то, что не успела осмотреть нижний ящик стола. Наверняка кассета там!

– Вот, коза! – сердито сказал Макс, – куда ты ее дела?!

Он подошел к двери ванной и толкнул ее. «Он ничего нам не сделает, он ничего нам не сделает», – про себя повторяла я, но сердце все равно прыгало как сумасшедшее.

Вдруг снова послышался звук открываемой двери.

– Зет! Напугал. Чего тебе?

– А тебе?

– Это комната моей девушки.

– Бывшей девушки.

– Я кое-что забыл. Значок с Антоном Лисовым[14].

– Это не он, на кровати? Держи.

– Д-да... Спасибо, Зет! Еще какое-нибудь предостережение изречешь? «Берегись девушки в желтых валенках», например? – раздраженно спросил Макс.

– Берегись опоздать в библиотеку. Через пятнадцать минут закроется.

– Да, точно. Спасибо, дорогой мой однокурсник. Уже бегу.

Дверь за ними захлопнулась.

– Фух, – выдохнул Ботаник и сел на пол.

Я последовала его примеру и прижалась лбом к холодной кафельной стене.

– Продолжим поиски?

– Погоди, Ботаник. Что-то у меня коленки дрожат.

Я подняла голову и встретилась взглядом с медвежонком, сидящим на ванне. Тем самым, которому Рита вспорола живот. Мне показалось, медведь смотрит на меня с укором.

– Извини, приятель, – сказала я вслух, – не получилось уберечь тебя от кинжала эмо-кида.

– Ты с кем? – испугался Ботаник.

– А вот с ним.

Я взяла медвежонка в руки и... замерла. В животе у него явно прощупывалась твердая коробочка. Я вскочила, включила свет, открыла шкафчик, висящий над раковиной, достала маникюрный набор. Из него вытащила ножницы и снова вспорола бедняге-медведю живот.

Внутри была кассета.

– О-хо-хо, – пробормотал Ботаник.

– Ну да, – сказала я, – на случай, если ты не заметил, на мне красные кеды. Судя по всему, предсказания Зета сбываются!

Глава 10,

в которой я вычеркиваю одну подозреваемую

Бывают такие странные вещи. Тебе нужно сделать что-то очень важное. Но не получается по каким-то совершенно идиотским причинам.

У нас в руках оказался главный козырь. Кассета с видеозаписью с места преступления. А просмотреть ее было негде! Ситуация бредовая.

У наших с Ботаником пап были видеокамеры, в которые вставляются диски, а не кассеты.

Мы потеряли целый час в пробке на Ленинском проспекте, пробиваясь среди гудящих автомобилей к магазину видеоаппаратуры, но оттуда нас прогнали. Мало ли, мол, что. Может, у вас бомба в вашей кассете. Не будем, мол, ставить.

– Неужели мы похожи на террористов? – удивился Ботаник.

– Наверное, да, – пробурчала я, – особенно я. Спасибо папочкиным восточным корням. Слушай, а у твоих коллег нет нормальной камеры?

– Попробую опросить их завтра.

– Если что узнаешь, скинь эсэмэску. После уроков перезвоню.

– Ты свободна после школы?

– Нет, поеду к Варе. Кстати, может, у нее есть камера?

Дома я вспомнила, что в одном из соседних зданий есть видеопрокат. Я глянула на часы с Пуккой. Стрелка показывала на картинку, где Пукка чистит зубы перед сном. Девять часов вечера. В видеопрокате они, наверное, тоже уже чистят зубы. Эх, сообрази я чуть раньше, может, успела бы к ним забежать.

Моя голова так была забита поиском камеры, что, вернувшись, я не обратила особого внимания на то, что от Ники нет сообщений. Может, обследование затянулось. А может, все еще злится.

Я подсела к компьютеру, чтобы написать Нике, что мне удалось заполучить кассету. Но тут в комнату постучался папа.

– Ты сегодня опять поздно, – с укором сказал он.

Но настроение у него явно было неплохое. Он поставил у компьютерного столика чай с лимоном и уселся в кресло рядом.

– Извини, пап. Фонетика требует жертв, – виновато улыбнулась я и взяла кружку.

– Кстати, не покажешь тетрадку?

– К-какую? – поперхнулась я.

Откашлялась и поставила кружку на компьютерный столик.

– Переставь лучше на письменный, – посоветовал папа, – не дай бог, опрокинешь на ноут. А тетрадку – по фонетике. И переводу. Хочу глянуть, на каком вы теперь материале тренируетесь.

– Я не знаю, я, кажется, оставила ее у Анны Семеновны...

– А разве это не она? – спросил папа и выудил тетрадку из стопки на столе.

Я отвернулась к ноутбуку. Ну, сейчас начнется.

– Странно, – сказал папа, рассматривая Анжелины замечания, у Анны Семеновны сильно изменился почерк.

– Почерк может измениться с возрастом, – пробубнила я, глядя на плавающие по экрану часы (моя любимая заставка с героями мультика «Девочка, покорившая время»).

– Почерк – может быть. Но не подпись.

Папа протянул мне тетрадь и ткнул пальцем в ярко-красную строчку на последней странице: «А. Михайл.» Я судорожно сглотнула. Вот бы перепрыгнуть сейчас через пару дней, чтобы папа уже забыл о дурацкой тетрадке!

– Чья это подпись?

– Анжелы Михайловской.

– Михайловская? Знакомая фамилия.

– Ее папа, Генрих Андреевич, тоже учился у Анны Семеновны, – сказала я, бросив на папу осторожный взгляд.

Может, бури удастся избежать?

– А, вспомнил! Генрих учился в пятой английской. Я в восьмой. Значит, он отдал дочь на переводческий... Хорошо она учится?

– Великолепно. Она любимая ученица заведующей кафедрой, Лилии Леонтьевны. И работает лаборанткой на полставки.

– Повезло Генриху. Ему не нужно уговаривать дочь заниматься нужной профессией, а не всякой ерундой.

– Но я и занимаюсь профессией, папа!

– А почему ты не сказала, что вместо Анны Семеновны с тобой занимается студентка? Чему может научить человек, который сам еще не доучился?

– Пап, но Анжела – ужасно строгая, – пролепетала я, чувствуя, что беседа опять съехала куда-то не туда.

– Это не делает ее профессионалом. Она лаборант, а не профессор. Анжела не сможет тебя подготовить!

– Пап, это временно! Я буду заниматься с ней, только пока...

Я прикусила язык.

– Только пока что? – с подозрением спросил папа.

– Ничего.

Мы помолчали.

– Слушай, Гая. В прошлом году, в Звенигороде тебе пришлось много мне врать. Потом мы разобрались с этой проблемой. Но мне не хотелось бы думать...

– Не думай, папа, не думай. Я поступлю в МГУ, вот увидишь. Мне сказала это сама Лилия Леонтьевна.

– И как же, интересно, ты...

– Потом. Я объясню все потом. И спасибо за чай. Пойду-ка бутербродик к нему сделаю. Сыр остался?

– Остался. Но имей в виду, если ты опять меня обманываешь, выключу Интернет, – бросил папа мне вслед.

– Очень он мне нужен, – буркнула я.

Но это как раз было самое настоящее вранье.

У подъезда снова стоял серебристый джип, на заднем сиденье которого были укреплены два детских кресла, но внутри снова никого не оказалось. Надо же, а я думала, что этот джип меня преследует... Вот я параноик. Просто человек в этом подъезде живет, поэтому и следовал за мной всю дорогу.

Кормушка для птиц тихонько покачивалась на ветру. Я заглянула в нее: там было полно кусочков хлеба и зерен подсолнуха.

Должно быть, сестры Вари недавно ее наполнили. Я вытащила два желто-красных кленовых листа, залетевших внутрь, чтобы они не мешали птицам обедать.

Варя встретила меня с лицом, еще более измученным, чем обычно. Веки у нее покраснели, как будто она плакала.

– Проходи, – буркнула она.

– Что-то случилось? – спросила я, скидывая кеды и топая за ней на кухню.

– Еще нет, но случится. Завтра. Они меня завтра выгонят.

– Кто?

– Заведующая и ее присные.

– За плохую учебу?

– А ты откуда знаешь, что я плохо учусь? – с подозрением спросила Варя.

– Да просто предположила...

Варя вздохнула и села, подперев рукой голову.

– Может, и за учебу. У меня интуиция, понимаешь, развита хорошо. И у меня ощущение, что меня завтра выгонят из МГУ.

– Заниматься не будем? – с надеждой спросила я.

– Будем, – твердо сказала Варя, снимая фартук, – это мой последний шанс заслужить доверие кафедры. И я буду дурой, если за него не ухвачусь.

Я достала тетради, но тут вошла Тома. Она тащила большой рыжий портфель.

– Варь, смотри, что в коридоре стояло.

– Зачем ты это притащила? – сердито сказала Варя, поднимаясь из-за стола, – верни в коридор! Это же соседский.

– Ладно. А можно пирожное?

Ворча, Варя достала из холодильника знакомую белую коробку.

– Опять Анжела к тебе приходила?

– Да, утром. Сегодня не было занятий в универе, препод по языкознанию заболел.

– А что она от тебя хотела?

– Просто навестила, – пожала Варя плечами, – да, кстати, тебя хотел видеть мой брат.

– Я думала, ты к нему не пускаешь никого.

– Так и есть. Но он очень просил, чтобы ты зашла к нему. Я сказала ему твой ник, и он нашел тебя на сайте... «Создай мультик», кажется.

– «Создай комикс». «Sozdaikomiks.ru».

– Ну да. В общем, зайди к нему.

– Может, прямо сейчас зайду?

– Нет! – рявкнула Варя, – сейчас мы будем с тобой заслуживать доверие кафедры!

Через час Варя наконец от меня отвязалась и занялась чисткой картошки и проверкой тетрадей у сестер.

Я пересекла гостиную и приоткрыла дверь в комнату Сени.

Он стоял у книжного шкафа, ко мне спиной. Ниже меня, с крупной головой, маленькими руками, он попытался снять с полки какую-то книгу. Моим первым порывом было подойти и помочь, но я сдержалась. Наконец он подставил табуретку, влез на нее и достал книгу. Я постучалась. Чтобы он не думал, что я за ним подглядываю. Бедный Сеня обернулся и чуть не свалился. Он ухватился за книжный шкаф и осторожно слез.

– Привет!

– Здравствуйте...

– Я Соль.

– А, Соль...

Он расплылся в улыбке и стал совсем похож на мальчишку. Хотя на самом деле у него было лицо взрослого человека.

– Классный Спаун[15] у тебя вышел, – подмигнул он мне, кивая на компьютер в углу комнаты, – я как раз сегодня его разглядывал. Только...

– Что – только? – заинтересовалась я, присаживаясь на стул у компьютерного столика.

– Анатомии ему не хватает.

– Что? – возмутилась я.

Он подсел к компу и быстро вышел на форум комиксистов. Нашел там мою галерею, кликнул.

– Вот, смотри. Тут руки надо подправить. А вот тут – поворот головы. Не обижайся, я просто улучшить твою картинку хочу.

– На конструктивную критику я не обижаюсь, – пробормотала я, приглядываясь к супергерою, – ты ведь прав. Что-то у меня тут анатомия поехала. А Повелительницу Тьмы видел мою?

– О! Она отличная. Прикольное смешение манги с классическим американским комиксом.

– Меня за это смешение все осуждают, – пробормотала я.

– По-моему, у тебя свой стиль. Просто не все понимают. Хочешь, я покажу твои рисунки издателю?

– А что, кто-то публикует русские комиксы?

Я сразу вспомнила о папе. Вот бы была возможность доказать ему, что, рисуя комиксы, я смогу заработать на жизнь!

– Нет, они переводят всяких бэтменов, экзорсистов и капитанов Америка, но на последней странице печатают картинки с таких вот, как ваш, форумов. Даже платят за публикацию.

– Сеня... Здорово! Покажи, пожалуйста! А сам-то ты что рисуешь?

– Сейчас покажу.

Мы сидели с ним у компа два часа, и они пролетели незаметно. А еще я совсем забыла, что на самом деле Сеня – взрослый, который в чем-то там отстает. Что до меня – то как комиксиста меня он здорово обгоняет.

Картошка булькала на плите, брызгая кипятком во все стороны. Варя стояла у окна, глядя на Останкинскую башню, и плакала. Я накрыла кастрюлю крышкой, тихонько подошла к Варе и положила руку на плечо.

– Ты чего? Из-за заседания кафедры?

– Из-за всего. Из-за Сеньки. Я ведь к нему никого не пускала. С кем ему общаться? Ровесники давно работают. А дети его боятся. А тут пришла ты и...

Она снова зарыдала. Повинуясь внезапному порыву, я ее обняла.

– Они, – плакала Варя, – меня еще подозревают. Что это я украла рукопись и подожгла кафедру. Боже, разве я стала бы заниматься такой чушью? А?

– Нет, конечно, – пробормотала я и вдруг поверила своим словам.

Абсолютно поверила! Не знаю, может, в настоящих детективах, которые читала Ника в больнице, так выводы и не делают, но я сердцем почуяла – не виновата эта полная замученная, пахнущая борщом, добрая девушка. Надо исключить ее из подозреваемых.

– Не плачь, – попросила я ее, – смотри, Останкинская башня тебе улыбается!

– И правда, – улыбнулась она сквозь слезы, – ой, картошку посолить забыла!

Мы расставались с Варей тепло, как друзья. Она сунула мне кусок пирога с яблоками, завернутый в фольгу, и кипу журналов.

– Вот этот комикс в его переводе. И вот этот, про Капитана Америку.

– Спасибо, Варь! Я обязательно все посмотрю, – заверила ее я и, вспомнив кое-что, спросила: – А у тебя нет видеокамеры, случайно? Такой, чтобы кассета внутрь вставлялась, а не диск.

– Когда у меня будет много денег, я куплю себе видеокамеру и приглашу тебя в гости, – грустно улыбнулась Варя, – но боюсь, что ждать этого приглашения тебе придется очень долго. Осторожно, не споткнись о рыжий портфель. Томка! Зачем ты его у нашего порога оставила, я же сказала, он соседский!

В маршрутке по дороге домой я прочла эсэмэску от Ботаника.

«У родителей одного из коллег такая камера. Они живут за городом. 30 км по Дмитровскому шоссе. Поедем завтра? На работе отпрошусь».

«Отлично,– обрадованно написала я, – я завтра после трех свободна».

Дома, умяв Варин вкуснющий пирог, я уселась в кресло и поставила себе на колени телефонный аппарат, намереваясь позвонить Анне Семеновне и рассказать, что мы можем смело вычеркивать из списка подозреваемых Варю Петрову. Дверь в комнату я плотно прикрыла, чтобы папа не услышал мой разговор. Вдруг телефон затрезвонил сам.

– Анна Семеновна! – обрадовалась я, схватив трубку, – а я как раз собиралась набрать ваш номер!

– Добрый вечер, коллега! Это замечательно. Как говорят, у великих умов мысли сходятся.

Я улыбнулась. Ботаник так же говорит. А еще у великих ученых умов похожий юмор.

– У меня для вас новости, Анна Семеновна!

– И у меня для вас, коллега! Боюсь, по важности ваши новости уступают моим.

– Да?

– Я уверена в этом. Дело в том, что я хочу поблагодарить вас за помощь в расследовании.

– Не поняла. Оно ведь еще не завершено!

– Завершено, моя дорогая. Мы нашли преступницу. Завтра решением кафедры мы ее покараем.

– И кто она? – недоуменно спросила я.

– О, не обижайтесь. But I can’t share this piece of information with you[16].

– Почему?!

– Видите ли, коллега. Подозреваю, за эти два месяца вы сильно сблизились с подозреваемыми. Простите за каламбур. Все трое отзываются о вас очень тепло. I can’t admit the leak of information[17]. Срыв заседания кафедры кафедре ни к чему.

– Но я...

– Имейте терпение, коллега. Завтра все тайное станет явным. See you tomorrow![18] И еще раз – спасибо.

Глава 11,

в которой все летит прахом

На истории я получила выговор за то, что сижу с таким видом, будто окаменела за пять веков до нашей эры. На биологии только к концу занятия я обнаружила, что причина истерического хохота окружающих – рядом со мной: в начале урока одноклассники усадили за мою парту чучело обезьяны, а я ничего и не заметила.

Все мое существо дрожало и сгорало в ожидании большой перемены.

Наконец, спрятавшись в школьном туалете, я дрожащими пальцами набрала на мобильном нужный номер.

– Алло, кафедра перевода, – протяжно прогудела в трубку лаборантка Анечка.

– Аня, извините. Здравствуйте. Извините. Это ученица Анны Семеновны Розенталь-Тригель.

– Шпигель!

– Ой, извините. Ог-говорилась. Простите. Я Г-Гаянэ. Ар-рутюнян. Ск-кажите, а можно Анну Сем-меновну?

– Нет. Все ушли на семинары.

– Извините. Давно?

– Да, заседание закончилось пару часов назад.

– Простите, а кого отчислили?

«Бух! Бух!» – застучало мое сердце.

– Много кого.

Анечка зевнула. Ане все по барабану. Через пару месяцев она уходит в декрет. Кажется, на ее место заступит Анжела. Будет работать на полную ставку. Во втором полугодии пятого курса экзамены сдавать не нужно, надо только заниматься дипломом. А с дипломом у Анжелы проблем явно не будет. Раз он уже написан и один психопат в тапочках разного цвета пытается его защитить от плагиата. Так что быть Анжеле лаборанткой кафедры. Если, конечно, не ее отчислили сегодня.

– Посмотреть, кого отчислили? – спросила Аня.

– Конечно!

– Подожди.

Зашелестели бумаги.

– Тихомирову. Селезневу. Волкова. Петрову.

– Кого?!

– Варвару Петрову. Отчислена с сегодняшнего дня без права восстановления.

– Что-о?

Мобильный выскользнул из моих рук, грохнулся на пол. С него слетела крышка, выскочила батарейка.

Я сползла по стене и уставилась на давно сломанную сушилку для рук, всю исписанную признаниями в любви.

За дверью слышались крики одноклассников, переобувавшихся перед физрой – пока не зарядили осенние дожди, физрук проводит занятия на футбольном поле.

– Это невозможно, – пробормотала я, – за что ее отчислили?!

Надо встать... Проморгать слезы.

Найти батарейку.

Бедная Варя... Получается, она не зря переживала. А я даже ей не посочувствовала. Думала, у нее просто мандраж...

Оглушенная, я вышла и присела на скамью у гардероба, пытаясь приладить к телефону батарейку и крышку.

– Арутюнян! – прогремел над ухом физрук, – быстро на улицу!

И добавил негромко:

– К нам методисты сегодня пожаловали. А по прыжкам, кроме тебя, и показать-то некого.

Я попыталась ответить ему, но не смогла. Я будто онемела.

– Вставай! И чтобы в последний раз в кедах! Сколько раз предупреждал – кеды, да еще и красные, – неспортивная обувь. Кроссовки и только кроссовки.

Я сунула телефон в карман «кенгурушки», закинула на плечо рюкзак и пошла за ним. Но, выйдя на школьное крыльцо, повернула не направо – к школьному полю, а налево.

– Ты куда? – поразился физрук.

Я не обернулась.

– За прогул влеплю «двояк»! – крикнул физрук вслед, но мне было все равно.

Я должна объяснить им, что они совершили ошибку.

Маршрутное такси. Троллейбус номер «семь».

Все – на автомате. Все – как в тумане.

Вот ворвусь сейчас на семинар к Лилии, а лучше к Анне Семеновне, и расплачусь. Нет, лучше закричу: «Вы идиоты! У нее брат-инвалид! Зачем ей ваша дурацкая рукопись?!»

Главное – добраться до МГУ и броситься в бой.

К счастью, я вспомнила, что договорилась после школы о встрече с Ботаником, и быстро напечатала ему эсэмэс: «Прости, поездку надо отложить, у меня срочное дело».

Все время, пока я ехала, меня не покидало ощущение, что кто-то пытается пробраться ко мне в мысли. Очень странное ощущение. Будто ты в своей голове не одна. Будто кто-то сидит внутри тебя и что-то бормочет. Повторяет какое-то слово: «Берегись, берегись!». Кто это?

Наверное, у меня от переживания немного съехала крыша. Нельзя поддаваться панике.

Надо взять себя в руки.

Начну считать.

Ну-ка. Один, два, три...Четыре. Ой!

Я проехала мимо. Я села не на тот троллейбус! Что со мной? Как я могла забыть, что «семерка» идет не к МГУ, а на Воробьевы горы! Проклиная себя, я выскочила на остановке на улице Косыгина возле стоянки байкеров.

До первого гуманитарного теперь еще пара километров. Если я не потороплюсь, Лилия закончит свой семинар и уйдет! «Берегись, берегись!» – забормотал кто-то снова в моей голове.

– Отвали! – со злостью ответила я ему и шагнула на шоссе, не дождавшись, пока мимо пройдет троллейбус.

– Берегись! – послышался крик.

Из-за троллейбуса вдруг вылетел парень на велике. Я успела заметить на нем только красную бейсболку, прежде чем он врезался в меня на полной скорости. Бум! Я отлетела назад, упала и со страшной силой ударилась головой о тротуар. Адская боль в затылке. Тошнота. Топот, крики, женский визг. Пронзительный.

– В девчонку велосипед врезался!

– Она жива?

– Сотрясение!

– Живая хоть?

– Белая вся!

– Стой, парень!

Надо мной склонились лица. Парень в красной бейсболке, с перекошенным от ужаса лицом. Полная женщина в мужском пиджаке. И... этот откуда взялся?! Протянул длинную бледную руку, которая выползала, как змея, из черного рукава куртки. Дотронулся до лба. И я потеряла сознание.

Это был сильный пряный запах. Он будил, беспокоил, тревожил сознание, будто пробивая к нему дорогу.

«Сандал», – вспомнила я название этой ароматной палочки, которую мама иногда поджигает, чтобы расслабиться после работы, и очнулась. Мама подожгла ароматную палочку? Значит, я дома?

Как бы не так.

Я лежала на полу посреди совершенно пустой комнаты.

По окнам я поняла – я в общаге. Но эта комната совершенно не похожа на комнату Риты Гвоздь. В ней – никакой мебели, если не считать татами, на котором я лежала. На окнах – льняные занавески, но стекол в окнах нет! Занавески колыхались, приподнимаемые ветром, солнечный свет, проникавший через щели, оставлял на полу яркие рисунки, которые исчезали, стоило занавеске колыхнуться. Возле татами стоял поднос, на нем – глиняный чайник, две пиалы и крошечная деревянная лягушка, в спинку которой воткнута тлеющая ароматная палочка. Голые стены, выкрашенные в белый цвет, были покрыты иероглифами.

Уголком глаза я ухватила у двери какое-то движение. Я развернула голову, чуть не вскрикнув от боли в шее. Ко мне подплывал Прозрачный в черном кимоно, расшитом красными драконами. Волосы собраны в пучок, длинные руки вытянуты вперед.

– Я же говорил тебе – берегись, – тихо сказал он и прикоснулся к моему лбу, – ну ничего. Теперь все наладится.

Он склонился надо мной низко-низко, словно втягивая меня в себя своими глубокими глазами-озерами.

– У тебя нет сотрясения. Можешь мне поверить. Я был в твоей голове.

Он не шевелил губами. Но я слышала его слова. Это было последнее, что я слышала, перед тем как снова провалиться в темноту.

На этот раз я очнулась не на мягком мате, а на чем-то жестком. Легкий ветерок обдувал мое лицо. Я на улице?

– Просыпается, – сказал кто-то рядом со мной строго.

Я открыла глаза. Я лежала на скамейке возле первого гуманитарного у бассейна. Рядом со мной с прямой спиной сидела Лилия Леонтьевна и рассматривала меня. На лбу у нее поблескивали очки-стрекозы. Черная водолазка, красный кожаный пиджак, черная мини-юбка. Что-то угрожающее было в расцветке ее одежды, в ее плотно сжатых губах, подведенных алой помадой.

– Наконец-то! – сказала она с закрытым ртом голосом моего отца.

– Ой, – пробормотала я, но тут увидела склонившегося надо мной папу.

– Тебе плохо?

– Да нет, – прокряхтела я, протягивая ему руку.

Он резко поднял меня, и движение отразилось в затылке болезненным эхом.

– Лилия Леонтьевна меня вызвала, когда обнаружила тебя здесь на скамейке. Ты в порядке?

Папа присел на корточки и, взяв меня за руки, с тревогой посмотрел мне в глаза.

– Папа, все хорошо, я просто заснула.

Я огляделась, но Прозрачного не было видно. Он что, принес меня сюда на руках?!

– Заснула?

– Физрук сегодня загонял нас на поле. У него методисты были на уроке, хвастался тем, как мы бегаем. И прыгаем, – лихорадочно врала я, пытаясь выиграть время и понять – что же произошло?

– Но почему ты сюда пришла спать?

– Какая разница, почему? – вмешалась Лилия Леонтьевна, которой явно наскучило слушать наши разборки, – главное, – что я могу, Гая, лично вас поблагодарить за помощь.

И тут я вспомнила все.

– Какую помощь? – сердито сказала я, – наоборот, я...

– Вы помогли обнаружить преступницу!

– Варя не преступница! Вы совершили ошибку! Наказали не того человека!

– Люблю, когда студенты начинают учить меня жизни, – хмыкнула Лилия Леонтьевна, обращаясь к папе, и продолжила: – Я наказываю только того, кого нужно. Того, кого я поймала с поличным.

– С каким еще поличным?

– С рукописью, Гаянэ. Вчера я обнаружила у Варвары Петровой свою рукопись.

– У Вари? Она ее прятала?

– Нет. Выставила на всеобщее обозрение в коридоре. Но я вовремя появилась и нашла ее.

– Погодите! Вы о рыжем портфеле? Но Варя думала, что он соседский!

– Анна Семеновна говорила мне, что вы подружились с подозреваемыми и будете их защищать, – ласково, как ребенку, сказала Лилия, – впрочем, спасибо за помощь в любом случае.

– Да какую помощь-то?! – разозлилась я.

– Большую помощь. Именно вы указали нам, что брат Петровой – карикатурист.

– А это тут при чем?

– Не важно.

Лилия опустила на нос свои очки-стрекозы и отвернулась:

– Теперь вы сможете вернуться к вашим занятиям с Анной Семеновной и продолжать усердно готовиться к поступлению. Поскольку мне пришлось самой ехать к преступнице и уличать ее в воровстве, я считаю справедливым аннулировать свое обещание принять вас без экзаменов.

– Я это считаю справедливым, – кивнул папа, вставая с корточек и усаживаясь рядом на скамью.

Лилия засмеялась:

– А в наше время ты спорил со мной по поводу моих методов преподавания, – кокетливо сказала она моему папе через мою голову.

– Ты спорила не со мной, а с Генрихом, – поправил ее папа, – он считал, что ты пользуешься устаревшими методами. Но теперь, когда ты защитила докторскую, то доказала всем нам, что права.

– А твоя жена защитила докторскую?

– Пока нет.

Папа поджал губы и изобразил сожаление.

– Скоро защитит, – буркнула я.

– Обязательно, – проворковала Лилия.

– Будем надеяться, – пожал плечами папа.

Да что с ним? Вид такой, словно он намекает, что Лилия гораздо круче мамы.

– А ты, Гаянэ, вместо того чтобы испепелять меня взглядом, – сказал папа, смотря не на меня, а на Лилию, – давно бы рассказала, что ты помогаешь в расследовании университетским преподавателям. Если бы я знал, что речь идет о Лилии Леонтьевне, моей бывшей однокурснице, профессоре МГУ и докторе наук, я бы вовсе не стал тебя ругать.

– Ну что ты! – засмеялась Лилия, – мисс Арутюнян блестяще справилась с заданием. Не следует ее ругать!

Меня затошнило от их любезностей. Или это последствия сотрясения мозга?

– Я хочу домой, – сердито сказала я папе, поднимаясь со скамейки.

– «Всего доброго, Лилия Леонтьевна, спасибо, что позволили помочь кафедре», – передразнивая мой голос, сказал папа, – прости, Лиля, у нас сейчас трудный возраст. Переходный.

– Не волнуйся! – весело ответствовала Лилия Леонтьевна, – как только она поступит к нам, кафедра ею займется.

Всю дорогу, пока мы ехали, я размышляла о Прозрачном. Может, он мне все-таки приснился? Не хотелось бы мне, чтобы он нес меня от Воробьевых гор к первому гуманитарному на руках. А с другой стороны, кто же нес-то?!

Дома я швырнула на пол рюкзак и закричала:

– Ты зачем с ней кокетничал?

– Ты о чем?

– Не притворяйся! И не смей кокетничать ни с кем, кроме мамы!

– Тише!

В коридор вышла мама.

– Ругаетесь?

Она потерла глаза и повертела головой, разминая шею.

– Да! – с вызовом сказала я, – потому что папа...

– Потому что папа заботится о твоем будущем, бестолковая девчонка! – перебил меня отец, – я не кокетничал с ней! Я добивался для тебя расположения кафедры, если ты не в состоянии добиться его сама!

– Вот бы для меня кто добился расположения кафедры перед защитой докторской, – вздохнула мама, бросив взгляд на письменный стол, заваленный бумагами.

– Об этом я и говорю! – воскликнул папа, – а некоторые моих усилий совершенно не ценят!

Я растерянно посмотрела на маму. Она что, согласна с папой?! Рехнулась совсем со своей докторской! Сказать мне на это было нечего, кроме одного:

– Вы меня достали!

Я влетела в свою комнату и захлопнула дверь.

Опустилась на пол и заплакала.

Я оставила за дверью упрямых родителей. Но как отсечь все мои неудачи? Как избавиться от мысли о том, что наказан невинный человек? И что я бессильна что-либо изменить! И что мне все равно придется поступать в ненавистный университет и получать ненавистную профессию. Потому что я полностью завишу от своих родителей.

Ладно. Надо срочно нырнуть в единственную отдушину – Интернет. Надо помириться с Никой, вот что. Срочно!

В ящике, к своей радости, я обнаружила письмо от Ники. Умничка Ника меня простила и написала первая!

Но радость моя угасла, как только я щелкнула по нему курсором. Оно было послано с Никиного адреса, но не от Ники. И еще – оно было на английском.

«Привет. Меня зовут Джеки, я медсестра Вероники. Ей стало плохо во время обследования, и она переведена в палату интенсивной терапии. Просила передать тебе, что не сердится».

Я схватилась за голову. Что за день?! Все летит прахом...

А может... Может, ничего не было? И сегодняшний день мне приснился? Просто дурной сон – и Варино отчисление, и мой прогул физкультуры, и авария, и комната Прозрачного, и дурацкий разговор папы и Лилии Леонтьевны, и Никино ухудшение самочувствия? А?

Я все всматривалась в письмо медсестры Джеки, чтобы обнаружить хоть крошечный намек, что оно – ненастоящее. А потом пощупала шишку на затылке и поняла – увы, все – правда.

Ника, бедная Ника! Бедная Варя! Бедный Сенька!

Все они пострадали из-за меня. Потому что я не могу хорошо расследовать это дело. Доказать, что Варя не виновата.

Дурацкий рыжий портфель. Как он попал к Варе?! Может, его кто-то подкинул?

Вдруг я вспомнила: к Варе вчера утром заходила Анжела. Принесла очередные пирожные. А не она ли подкинула тот самый рыжий портфель?

Я закрыла глаза.

Как мне проверить Анжелу? Как доказать Варину невиновность?

Как объяснить родителям, что я не хочу учиться на переводчика? Как помочь Нике?!

Ненавижу бессилие. Ненавижу безысходность. Это как тонуть в болоте.

Вспомнилась фраза из какой-то книжки: «Когда достигаешь дна, надо оттолкнуться и всплывать наверх». И сразу вспомнился Звенигород. Тот момент, когда аниматор Тая сбросила меня в воду, и я стала тонуть, облепленная тиной. Но тогда меня вытащили братья-рыболовы, а сейчас? Кто меня может вытащить?

Словно в ответ на мой вопрос загудел телефон. Эсэмэска. От Ботаника.

«Я все-таки съездил. Камеру привез. Стою у твоего подъезда. Впустишь?»

Глава 12,

в которой я становлюсь Дыханьем осени

Ботаник закончил возиться с проводами и наконец уселся рядом со мной на диван.

– Может, откроем дверь? – спросил он, – у твоего папы был такой странный вид, когда ты сказала ему, что мы собираемся готовиться к поступлению.

– Это не странный, это довольный вид, – мрачно сказала я, – он теперь будет всем доволен. Ведь я помогла его любимой кафедре. Отчислить невинного человека. Варя, ну же! Бери трубку!

Это я не Ботанику сказала, это я в мобильный телефон произнесла после пятого гудка.

– Не хочешь позвонить с городского? – спросил Ботаник, покосившись на тарелку с бутербродами, которые неожиданно догадалась принести моя мама. Правда, бутерброды были почему-то с морковкой по-корейски, но Ботаника никогда не волновали бытовые мелочи.

– Уже пробовала. Она швыряет трубку, услышав мой голос. Нет, она должна сама захотеть со мной разговаривать.

– На тебя она за что злится?

– Может, думает, что это я подкинула ей рукопись? Ладно, позвоню позже. Ты наладил камеру?

– Да. Но звук не работает. Я уже все провода опробовал.

– Ничего, нам главное – картинка. Не из-за Ритиных же песен Макс охотился на эту кассету. Хотя... кто их разберет, этих эмо... Бутер будешь?

– С удовольствием. Еле отбился от родителей моего коллеги, норовивших напоить меня чаем. Так торопился к тебе. Так что теперь меня терзает голод.

– Тогда бери оба бутерброда. И сок. У меня никакого аппетита после всех событий. Включай скорее, а?

Ботаник нажал на кнопку на пульте и сунул в рот горсть морковки. Через секунду он закашлялся:

– Это же...

– Это Анжела, – произнесла я, – в одной из аудиторий первого гуманитарного.

Не отрывая взгляда от экрана, я постучала по его спине и протянула салфетку, чтобы он вытер руки.

– Вот кто с ними был в ту ночь, – сказала я, – твоя кузина. Поздравляю, дружище!

– В том, что это именно та ночь, сомневаться не приходится, – проговорил Ботаник, указав на цифры в уголке экрана.

13 сентября. Половина первого ночи. В час ночи рыжий охранник обнаружил на улице горящий стул.

– А в чем сомневаться приходится? В том, что она украла рукопись и подкинула ее Варе?!

– А где видно, что она ее крадет? – возразил Ботаник, следя за передвижениями Анжелы на экране.

Она переходила от стола к столу, потом подошла к окну. Она как будто старалась выглядеть грустной, но получалось скорее – сосредоточенной.

– Она же не на кафедре.

– Но мы близко, Ботаник! – в отчаянии воскликнула я, – согласись!

– Надеюсь, – вздохнул Ботаник и принялся за хлеб, с которого стянул морковку. Запахло чесноком, и я порадовалась, что отдала бутерброд Ботанику. Ему бытовые мелочи не важны, а я терпеть не могу чеснок.

На экране появились Рита и Макс. Рита была в обычном облачении – что-то черное, испещренное, словно дырками, ярко-розовыми значками. Она, судя по всему, пела, то присаживаясь на столы, то обнимая Макса. На Максе были черные джинсы и футболка в черно-белую полоску, челка закрывала глаз по всем эмовским правилам. Он эту челку откидывал и косился по очереди то на Риту, то на Анжелу. Потом подошел к Анжеле. Рита изобразила страдание, затем показала что-то, похожее на харакири, и разлеглась прямо на парте. Петь она при этом не переставала.

– Песня о несчастной любви, как я понимаю, – произнес Ботаник.

– Ага. С эмовским смыслом. Смотри, она, типа, при смерти, и он к ней возвращается.

– И они сливаются в прощальном поцелуе. Вообще-то, сюжет не нов. Еще в античной литературе...

– Погоди-ка! А это что?!

Пока Рита и Макс целовались, Анжела быстрыми шагами направилась к камере и на что-то нажала. Изображение стало черно-белым. Бросив взгляд на парочку, Анжела выскочила из аудитории.

– Может, часть сценария?

– Нет! – воскликнул Ботаник.

Он так сдавил пачку сока, что часть пролилась прямо на мой белоснежный ковер.

– Анжела никогда не дружила с техникой. Знаешь, что это?! Она решила, что выключила камеру! А на самом деле перевела в режим ночной съемки!

– Ботаник, – прошептала я, – вот зачем она сделала в ту ночь ключ в вашем «Ключике»! Это был ключ от кафедры! А взяла она его у Вари! Именно за этим она приезжала к ней вечером. Усыпила ее бдительность пирожными, а сама тем временем свистнула ключ. Хотя... стоп, тут нестыковка. Тамара, младшая сестра Вари, рассказала, что Лилия Леонтьевна ворвалась к ним в шесть утра и забрала ключ от кафедры. Когда же Анжела успела его вернуть?

– Да, непонятно, – кивнул Ботаник, вставая с дивана, – не возражаешь, если я перемотаю запись вперед? Как-то неловко смотреть на двух людей, столь поглощенных друг другом, и жевать бутерброды...

– Да, надо было запастись попкорном!

– Ты снова шутишь, хороший признак. А то такая мрачная была при встрече.

– У меня был сложный день, Ботаничек. Но теперь мы напали на такой след! Вот, Анжела появилась, не промотай ее!

Анжела вернулась в аудиторию. Ее глаза были расширены, она оглядывала помещение, словно что-то искала. Вдруг она подошла к своей сумке. Вытащила перчатки. Натянула их. И бросилась к рюкзаку Риты. Схватила его и что-то взяла или положила внутрь. Я не поняла, потому что, как назло, Анжела стояла спиной к камере. Она бросила рюкзак и снова выскочила.

– Что она из него вытащила? – завопила я.

– Кажется, я знаю что, – пробормотал Ботаник, – посмотри, час ночи. Вот сейчас за окном Рыжий увидел горящий стул.

– Зажигалка...

Я чуть не упала в обморок от волнения.

– Она свистнула у Риты зажигалку! В перчатках! Поэтому на ней не осталось следов! Ботаник! Это же прямое доказательство вины Анжелы!

– Увы, – прошептал Ботаник, тоже не отрывая взгляда от экрана, – мы же не видели, что она вытащила! Если ей предъявить эту запись, она может сказать, что вытащила помаду и пошла подкрасить губы!

Минут через десять Анжела появилась снова. Перчатки она несла в руках. Рита и Макс все целовались. Не глядя на них, Анжела сунула перчатки в сумку, подошла к камере, включила обычный режим. Картинка снова стала цветной.

Лицо у Анжелы было несчастным, то ли потому, что она хотела сыграть огорчение из-за потери Макса, то ли потому, что ее что-то расстроило за пределами аудитории.

– Но рукописи у нее в руках нет, – разочарованно протянула я, – если она подкинула Варе тот рыжий портфель, то именно сейчас он должен был оказаться у нее в руках.

Рита наконец оторвалась от Макса, увидела, что камера все работает, и засмеялась. Макс вскочил и встревоженно глянул на дверь. Его ноздри раздувались.

– Запах, – догадался Ботаник, – он почуял запах гари!

Догадка была верной, потому что Анжела и Макс бросились к двери, а Рита приблизилась к камере и выключила ее. Все.

Мы по-прежнему сидели на диване, уставившись на экран.

– Итак, – начал Ботаник, – выжимаем из наших лимонов лимонад. Прежде всего Рита и Макс невиновны. Это очевидно.

– Очевидно и то, что виновна Анжела, – сказала я, – ты уж прости, но твоя кузина...

– Я не против. Но как доказать? Даже эта съемка ничего не доказывает. То есть у нее всегда будет возможность оправдаться.

– Нам не хватает улик, Ботаник. Надо их найти.

– И как?

– Есть одна мыслишка...

– Что ты собираешься делать? – заволновался Ботаник, – надеюсь, ничего противозаконного?

– Ну что... Я собираюсь немного... порисовать.

– Порисовать?!

– Да. Так я смогу собраться с мыслями.

– Если что, звони в любое время дня и ночи, – сказал Ботаник, отцепляя провода камеры от телевизора.

На прощание он поцеловал меня в щеку, и папа это видел, но у меня не было времени разбираться с папиными эмоциями. У меня было срочное дело.

Я с детства выражаю свои эмоции рисунками. Рисунки помогают мне обрести веру в себя, найти выход из ситуации. Если в школе у меня что-то не получалось, например, решать задачи, то дома я рисовала какого-нибудь математического гения, крепила рисунок к письменному столу и начинала грызть алгебраический гранит. С нарисованным помощником дела шли гораздо быстрее!

Сейчас я нарисовала девушку с темными короткими волосами. Трудно сказать, в каком стиле был выполнен ее портрет. Было в ней что-то от героинь американских комиксов. По крайне мере, ее фигура, стройная, но крепкая, напоминала и Электру (особенно в исполнении Дженнифер Гарнер), и Чудо-женщину (если не мощью, то талией – точно) и Женщину-Кошку (уж я постаралась сделать ее гибкой).

Но глаза... Глаза у нее были печальные и сосредоточенные. Как будто ей нанесли удар, но она собралась и готова его отразить. Это были глаза в стиле манга.

В целом, наверное, и получался мой собственный стиль, который похвалил Сеня, сам довольно талантливый художник-комиксист.

Рисовала я под «Morcheeba». Я знаю, многие мои одноклассники считают эту группу старьем, предпочитая какой-нибудь особый вид современного рока или, там, хауз. Или что-нибудь русское, где в качестве припева – туфтовая фразочка со словом «беби, беби». А я про «беби-беби» слушать не могу. Песня должна иметь смысл. Вот как «Morcheeba» поет в «Slow Down»:

When the day is through

All you got to do is slowdown[19].

И я с ними полностью согласна. Раскрашивая свою героиню, я вспомнила свой сегодняшний день.

Такой сложный и важный, полный провалов и находок. В течение дня мне было не до природы, но сейчас, рисуя, погружаясь в мир фантазий и грез, мне припомнилось, что погода была по-настоящему осенней. Пасмурно, тихо. Моросит мелкий дождик, и сквозь капли, наполняющие воздух, особенно заметны фонари. Осень медленно вступает в свои права. После лета, проскочившего быстро, как праздник, надо очистить землю. Осень грустит, но при этом сосредоточенна.

Я и раскрасила свою героиню по-настоящему осенними красками. Не золотым и багряным или как там у классика... Светлая охра для джемпера. Ореховый для брюк. Каштановый для сапог из мягкой кожи. Добавим тени. И детали, конечно... На шее – украшение. Кулон в виде глаза, но никто, кроме меня, пока не знает, что он светится в темноте. В руках – ключ. У меня ключа пока нет, но пусть он будет у нее. Вдруг и у меня появится, так, как появлялись знания по алгебре благодаря моему математическому гению?

«Worries vanish within my dream»[20], – подпевала я вслед за «Morcheeba» и с каждым штрихом мне действительно становилось легче.

А когда был нанесен последний, я встала и отошла к стене, чтобы полюбоваться на свою новую подругу.

– Ну, привет, Дыханье осени, – прошептала я.

Мне показалось, она кивнула – спокойно, с достоинством.

– Я хочу стать тобой, – сказала я, – и мы вместе с тобой сделаем то, что должны были сделать давно. Следующей ночью.

Глава 13,

в которой я готовлюсь к штурму

Утром случилось маленькое чудо. Мобильный загудел, и на экране высветился номер телефона Вари. Но голос оказался не Варин. Сенин. Точнее, не голос, а шепот.

– Привет, ты звонила вчера...

– Да. Сеня, Варя не хочет со мной говорить?

– Нет. Она сердится. Я поэтому шепотом говорю. Она сказала, ты – шпионка Лилии. Ты правда ее шпионка?

Я подумала, прежде чем ответить.

– Я не совсем шпионка, Сень. Я сыщик. И прислала к вам меня не Лилия. Я расследовала это дело для другого преподавателя. А теперь меня устранили. Но я все равно хочу продолжить расследование. Мне надо докопаться до правды.

– Как Роршарх в «Хранителях»?

– Ну, спасибо за сравнение, друг. Роршарха же доктор Манхэттен прикончил в конце. Но, да... Я ни перед чем не остановлюсь, чтобы доказать, что твоя сестра невиновна. Как вы вообще? Держитесь?

– Я нормально. Мне вчера деньги на карточку пришли, за перевод «Женщины-кошки». Так что деньги пока есть... А потом... Знаешь, мама наша любила говорить: «Будут бить, будем плакать». Варьке это выражение никогда не нравилось. Ведь мама нас бросила. И Варя ей не верит.

– Мне тоже не верит?

– Не знаю. Зато я тебе верю. Я же видел твои рисунки. А еще... это самое... тебе, случайно, ключ от кафедры не нужен?

– Что? – опешила я, – откуда у тебя ключ от кафедры?

– У меня дубликат. Варька давно сделала его. На случай, если потеряет первый.

– А Лилия не отобрала дубликат?!

– Она про него не знала.

– Обалдеть. Эх, Сенька, почему ты раньше не сказал?

– Я же не знал, что ты сыщик.

«И я не знала, что решусь на то, чтобы ночью проникнуть на кафедру, – подумала я, – до того, как все это безобразие случилось».

Впрочем, к ночному рейду еще надо было подготовиться. Прежде всего я поцеловала родителей перед школой, помахала им ручкой, да только направилась совсем не в школу. А в парикмахерскую. Отстригла там свои косы. Затем съездила в Отрадное. Вари не было дома, она, бедная, уехала в МГУ забирать документы. Сеня выдал мне ключ от кафедры. А затем я поехала в первый гуманитарный. Обследовать территорию.

В первом гуманитарном корпусе МГУ два вестибюля, большой и маленький.

В большом на посту сидел дед-охранник. «Значит, во втором – Рыжий», – подумала я, протягивая деду документы.

Тот равнодушно скользнул взглядом по фотографии и вернул мне паспорт.

Посредине вестибюля, у колонны, была установлена доска, обитая темно-красным бархатом. На ней фотография пожилого дяденьки, внизу, на столике, лежали две гвоздики.

От души сочувствуя дяденьке, который оказался профессором философского факультета, точнее, он им был, потому что вчера вечером – умер, я обошла колонну и нашла с другой стороны расписание работы охраны.

Прочитав его, выяснила, что в большом вестибюле дверь запирается в девять часов вечера. Я вспомнила, что видела запертую дверь большого вестибюля, возвращаясь как-то после о-очень позднего занятия с Анной Семеновной. Ручка двери была обмотана такой петлей, которую способен перегрызть только дракон. Я сразу отмела этот вариант.

Пробежать мимо поста во втором вестибюле тоже не получится. Наверняка Рыжий сидит там вместе с дедом. После ЧП на кафедре они никуда не уходят, сидят на посту. Я же не невидимка...

Оставались два запасных выхода. В большом вестибюле этот выход находился за книжным ларьком. Я улыбнулась кудрявому, с прыщеватым лицом, продавцу в стариковской клетчатой рубашке и притворилась, что интересуюсь собранием сочинений Борхеса, а потом проникла за стенд, чтобы обследовать дверь.

– Погодите, – вдруг сказал продавец, тоже зайдя за стенд, – там замок сломан!

– Упс, – сказала я, изобразив смущение.

– Упс, – повторил он, смутившись по-настоящему.

Достал платок из кармана своей жуткой рубашки, вытер лоб, а потом указал куда-то вперед.

– Ой, – сказала я.

Оказывается, я нечаянно прихватила с собой пятый том Борхеса!

– Я... Я не хотела, извините... Надеюсь, вы не подумали, что я...

– Я не подумал, – сказал продавец, – да вы бы и не смогли с книгой далеко уйти. С той стороны дверь подперта мусорным баком.

– Ага, – сказала я, – вот за информацию – большое спасибо.

По коридору, подталкиваемая со всех сторон студентами, спешащими на лекции, я направилась во второй, малый вестибюль. Вдруг какой-то высоченный парень в шляпе и плаще толкнул меня в бок, и я наскочила на двух красавиц-старшекурсниц, одетых с иголочки – высокие сапоги, мини-юбки, у одной на спине пиджака вышито – «Валентин Юдашкин», вторая поигрывает на пальце ключами с брелоком «БМВ».

– Осторожнее! – сердито воскликнула красавица с ключами.

– Простите, – пробормотала я, входя во второй вестибюль.

Как я и думала, на посту сидел Рыжий охранник. Увидев «моих» красавиц, он вскочил, снял с крючка ключ и отправился отпирать запасный выход.

«Значит, этот вход заперт, но для особых людей его готовы отпереть», – сообразила я, наблюдая, как красавицы выплывают через запасный выход, не забыв сунуть Рыжему в руку банкноту.

Он огляделся, сунул деньги в карман куртки и вернулся на место.

Так. Превосходно. У меня созрел план «А». Я решила дождаться, пока Рыжий отойдет за чем-нибудь еще, и похитить ключ.

Когда он отходит, то ставит поперек прохода стул. А гардеробщица следит, чтобы никто не пролез внутрь, пока Рыжего нет. Поэтому мне нужно дожидаться где-то рядом. К счастью, прямо за постом охраны стоял киоск, который торговал пиццей, хот-догами и шоколадками. Рядом с ним, как раз за спиной Рыжего, стояло несколько столиков. Я заняла один из них, купила себе пиццу для отвода глаз и принялась ждать.

Как назло, Рыжему никуда не хотелось. Ни покурить, ни в туалет. Он сидел и проверял документы, а я, поедая третью пиццу, разнервничалась. А что, если где-то спрятаны камеры, которые заснимут, пока я краду ключ? Или, обнаружив пропажу, они срочно, до вечера, поменяют замок?

Наконец Рыжий поднялся, поставил в проходе стул и, сделав знак гардеробщице, пошел в курилку.

Сердце у меня забилось часто-часто. Я проглотила, чуть не подавившись, последний кусок пиццы и вышла из-за столика. Но не дойдя двух шагов до поста охраны, я замерла. Гардеробщица, не спуская глаз с выхода, распустила длинные, странного свекольного цвета волосы и кинула шпильки на стойку. Мне показалось, я слышу их звон. Или звон зазвучал у меня в голове. Дзынь! У меня созрел новый план «А»!

Я снова ринулась в главный вестибюль. Нашла там киоск, торгующий всякой всячиной вроде щеток для волос и лейкопластырей. Купила упаковку шпилек. Достала одну, остальные сунула в рюкзак.

К счастью, кудрявого продавца в жуткой рубашке на месте не было, вместо него девица с не менее прыщавым лицом возилась с копировальным аппаратом.

Без помех я скользнула за стенд с несчастным Борхесом, которого чуть не похитила полчаса назад.

Сунула шпильку в поломанный замок, покрутила. Что-то щелкнуло. Я толкнула дверь. Она не шевельнулась. Тогда я осторожно поддела ее ногтями на себя. Она поддалась! Я чуть не закричала от радости. Я обеспечила себе вход в первый гуманитарный! Конечно, вход загорожен мусорным баком, но с той стороны ведь можно его сдвинуть! И проникнуть внутрь!

Я прикрыла дверь и вытащила шпильку. Но дверь теперь не хотела плотно закрываться. Ведь язычок замка торчал.

Оставлять ее в таком виде было опасно. Охранники могли заметить. Я снова вставила шпильку. Убрала язычок. И прикрыла дверь. Вот теперь она была закрыта, но не заперта. Идеально.

Покидала я гуманитарный корпус через малый вестибюль. Он расположен ближе не только к стоянке автомобилей, но и к моей автобусной остановке. По дороге я нечаянно подслушала разговор фиолетововолосой гардеробщицы с напарницей.

– Так тебе звонил тот пожарник-то? – спросила напарница.

– Представляешь, нет! А я так надеялась... Меня-то выгоняют отсюда... Придется в деревню возвращаться...

– И за что тебя, Ир, выпирают, а?

– Говорят, чушь порю, – мрачно отозвалась гардеробщица, – небылицы рассказываю. А какие я небылицы рассказываю, Тань? А? Ну, правда если я свеклой крашусь?!

«Где-то я слышала эту историю про Иру, которую надо выслать в деревню, потому что она сочиняет небылицы», – подумала я, потянув на себя тяжелую дверь.

Вечерело. Надо было торопиться домой. Однако я успела заскочить к Рите. Видеозапись клипа полностью доказывала невиновность ее и Макса. Поэтому я без колебаний посвятила ее в свой план. По крайней мере, в ту его часть, где будет сложно обойтись без Ритиной помощи.

Вообще-то, и на Риту в этой ситуации полагаться было сложно, но другого способа обеспечить себе алиби у меня не было.

– Не волнуйся, – подмигнула мне Рита на прощание, – все сделаем, как надо.

Я кивнула, но то ли действительно от волнения, то ли от трех съеденных за спиной Рыжего пицц у меня здорово разболелся живот.

Надо было поспешить домой – напиться таблеток от боли в животе, объяснить родителям свою новую странную прическу и выспаться перед штурмом первого гуманитарного.

Глава 14,

в которой у папы в бульоне размокают сухарики, а я вспоминаю о свитере-талисмане

– К-когда ты постриглась? – опешил папа.

В кружке с бульоном стремительно размокали сухарики, но папа забыл о них, с изумлением разглядывая мои короткие волосы. Я глянула на свое отражение в стекле кухонного шкафа и вздохнула. Я еще не научилась обращаться с новой прической, да и времени сегодня не было, и волосы торчали в разные стороны, как перья у галчонка.

– После школы, – сказала я, не глядя на папу.

Уселась рядом и налила себе бульон.

– А... Почему ты это сделала?

– Новая прическа – новый этап в жизни, – ответила я, и это в общем-то было правдой.

У прежней Гайки явно не хватило бы смелости на то, что собиралась устроить мисс «Дыханье осени».

– Надеюсь, твой этап связан с кафедрой перевода, – проговорил папа.

– Однозначно, папочка!

Папа повеселел и протянул мне кружку с супом.

– Нет, спасибо, – вздрогнула я, – хватит с меня и трех пицц...

– Три пиццы?! И где ты их ела?

– Э-ээ... В школьной столовой. Да, совсем забыла... Сегодня мне нужно... Ну, в общем, я тебе ее наберу, а ты сам с ней поговори.

– С кем это? – снова напрягся папа.

– О, с первой ученицей в группе переводчиков-пятикурсников, – сказала я, доставая мобильник, – после Анжелы Михайловской. Мне нужно с ней позаниматься.

– Ну... занимайся! Почему я должен с ней разговаривать?

– Просто мне с ней надо заниматься сегодня ночью...

– Что-о?

Но Рита уже кричала в трубке «Алло!», и папе пришлось ее взять, а когда они закончили, лицо у папы посветлело.

– Отпускаешь? – затаив дыхание, спросила я.

– Да... Она на меня произвела впечатление, – с уважением проговорил папа, – хотелось бы мне, чтобы ты на пятом курсе была хоть наполовину такая умная, как эта Рита Гвоздь. Раз уж у нее нет другого времени, занимайтесь ночью.

Я усмехнулась, вспомнив медвежонка со вспоротым пузиком и другие прелести эмо-жизни Риты Гвоздь. Но что она умная – это правда. Я это поняла, изучив ее зачетку, и поэтому воспользовалась ее помощью.

– Слушай, – задумчиво сказал папа, погоняв в кружке с бульоном разбухшие, абсолютно несъедобные на вид сухарики, – а что такое метасемиотический анализ, которым вы с Ритой собираетесь заниматься?

– Ну, папа... как можно такие важные вещи объяснить за пять минут? Один семиотический анализ надо целый час обсуждать, а уж метасемиотичекий... Нет. Объясню завтра.

– Хорошо. Только на это ваше ночное занятие я тебя отвезу!

– Не надо. Меня проводит Сережка Травинский.

«Только бы папа не позвонил Ботанику, чтобы это проверить», – мысленно взмолилась я, но папа этого и не сделал. Хоть какая-то польза есть от поцелуя, которым Ботаник наградил меня в прихожей при папе. Папа теперь стесняется про него спрашивать. Вот и хорошо. Потому что Ботаника я с собой брать не собиралась. Я ведь планировала кое-что противозаконное, и мне не нужны сейчас были люди, которые начнут меня отговаривать.

От Ники по-прежнему не было новостей. Но меня это даже воодушевляло. Ведь я собиралась сделать то, к чему она меня подталкивала. Поэтому мое возвращение с любым результатом наверняка должно будет ее обрадовать.

Сборы не заняли много времени. Дольше всего я провозилась с волосами, пытаясь уложить их разными способами. Вот где пригодилась бы Никина помощь! Она ведь работала фотомоделью и знает все про искусство макияжа и прически. Эх!

В девять я попрощалась с родителями (соврав, что Ботаник уже ждет внизу) и покинула квартиру. Внизу под лестницей я сменила свои джинсы и «кенгурушку» на удобные мягкие брюки темно-орехового цвета и коричневую футболку с длинными рукавами. Все это я купила утром в спортивном магазине у дома Вари. И то, и другое отлично отвечало стилю мисс «Дыханье осени». Из моей собственной одежды в этот стиль вписывался только жуткий свитер бурого цвета.

Позапрошлым летом мама купила его мне перед поездкой в Звенигород. У меня эта страхолюдина вызвала тогда лишь отвращение, но именно благодаря этому свитеру меня выудили из речки мальчишки-рыбаки. После того случая я даже не стала штопать дырки, оставшиеся от рыболовных крючков. Пусть напоминают мне о том, как неказистый свитерочек спас мне жизнь.

«Если удастся сегодня что-нибудь раскопать, станешь моим талисманом, – пообещала я свитеру, расправляя его на плечах».

Потом перебрала содержимое рюкзака: фонарик, ключ, блокнот, фотоаппарат, мобильный и коробочка мятных леденцов. Джинсы, «кенгурушку» и конспекты с уже готовым «метасемиотическим анализом», заранее выданным мне Ритой, я спрятала под лестницей на первом этаже. Будет что предъявить папе утром.

Выйдя из подъезда, я поежилась. Сыпал противный мелкий дождик. Меня охватило страшное волнение.

– Надеюсь, вылазка будет более удачной, чем погода, – пробормотала я.

Завела руку за голову, намереваясь накинуть капюшон «кенгурушки», но, спохватившись, вспомнила, что на мне – талисман без капюшона, зато с дырками на спине.

– Что ж, давай, талисман, начинай приносить мне удачу, – вздохнула я.

Ощущение у меня было – словно мне предстоит прыжок с парашютом.

Я воткнула в уши наушники от плеера. «It ain’t gonna hurt now/If you open up your eyes»[21], – пропела нежным низким голосом Скай Эдвардс.

Что ж, мои глаза открыты. И я прыгаю.

Глава 15,

в которой я попадаю в «девушкины слезки»

– Ну что, красотка? Как тебя зовут?

У этого типа в тельняшке, выглядывающей из распахнутой куртки, были желтые кривые зубы и ногти с черными каемками, а еще довольно гадкодорант. Однако сообщить ему об этом я не решилась. Он нависал над моим сиденьем, держась за поручень. Мы с ним в троллейбусе были одни.

– Так что, малышка? Куда едем?

В животе у меня заныло от страха. Надо было пересесть поближе к водителю. Или все-таки вызвать Ботаника. Тоже мне, самостоятельная нашлась!

– А чего у тебя за дырки на свитере? – поинтересовался типчик.

– От пуль, – буркнула я.

– Чего?

– Да попала вот в одну перестрелку, братан...

– Ну и девушки пошли... Ладно, подруга...

Троллейбус остановился, и вошла девица в серебристой куртке и короткой юбке, в туфлях на высоких каблуках.

– О! – сказал тип, совсем как Волк в «Ну, погоди!», и побежал к ней в начало вагона.

Я сошла на остановке возле метро «Университет». Метро освещалось, и это как-то успокаивало. Тут же находился трамвайный круг, и вид темных трамваев, застывших на блестящих от дождя рельсах, тоже вызывал у меня умиротворяющие чувства. Я перешла проспект и оказалась на дороге, ведущей к первому гуманитарному. Мне показалось, я вижу свет внутри киоска у забора, огораживающего территорию МГУ. Днем там торговали шаурмой и пирожками с мясом, но мне сейчас было важно, что где-то рядом – люди. Однако, подойдя, я обнаружила, что в окошке киоска просто отражается свет фар.

Жалобно мяукнув, из-за киоска выскочила мокрая черная кошка, перебежала дорогу и исчезла в кустах. Я попыталась сосредоточиться на том, что кошка была мокрая, а не черная. Однако при виде темной аллеи в голову полезли жуткие мысли.

«Ты – Дыханье осени! – напомнила я себе, – во-первых, ты непобедима, во-вторых, невидима!»

Аутотренинг здорово помог мне, пока я шла по аллее, еле сдерживаясь, чтобы не помчаться быстро и трусливо вперед.

К счастью, мне встретился только дедуля, выгуливавший мопса. Но и он спросил у меня, который час, и это заставило меня усомниться в моей невидимости.

Я ответила дрожащим голосом, после чего мопс чихнул мне прямо на кеды, и я заторопилась дальше.

Вдоль гуманитарного я кралась осторожно, прижимаясь к стенам, ощущая прохладное спокойствие камня.

Как тихо кругом... Только листья шуршат под ногами.

Вот и мусорный бак. Надо было захватить перчатки, грязный он ужасно. Я подошла к двери и прислушалась. Тихо. Потом навалилась на бак, стараясь сдвинуть его с места. На удивление легко он отъехал от двери. Я скользнула в образовавшуюся щель между баком и дверью и снова прислушалась. А затем тихонько толкнула дверь. Она не поддалась. Я толкнула посильнее. Дверь не двинулась. Я толкнула снова, а потом еще раз, и только в пятый раз до меня дошло – заперто. Кто-то нашел мою шпильку, вытащил ее и запер дверь. Или шпилька сама выпала, а дверь защелкнулась.

Как бы то ни было – мой план провалился. Я чуть не взвыла! Что – все зря?! Зря соврала папе, отбивалась от типа с желтыми зубами, рисовала Дыханье осени, в конце концов?!

Что мне, возвращаться к Нике ни с чем?

Я вспомнила лицо Сени. «Будут бить, будем плакать». Нет, уж плакать я вам не позволю, ребята. Надо доделать дело до конца.

А что, если... Пойти к Рыжему и попросить его показать мне кафедру?

Я направилась ко входу во второй вестибюль. Для этого обошла здание, миновав вход в главный вестибюль (он был заперт, а ручка двери, как я и думала, перевязана цепью).

Однако чем ближе я подходила к фонарю у второго входа, тем быстрее таяла моя решимость.

С чего я взяла, что Рыжий покажет мне кафедру? Во-первых, не факт, что у него есть ключ. Ключ, конечно, есть у меня, но разве это не вызовет подозрения охранника? А если он вызовет полицию?

Вряд ли получится складно врать папе про метасемиотический анализ, когда он будет вызволять меня из отделения...

Вся в сомнениях, я забралась в кусты напротив второго входа и там затаилась. Глянула на часы. Обе стрелки показывали на Пукку, спящую в обнимку со своим котом Яни. Почти полночь.

Я раздвинула мокрые холодные кусты. Через стеклянную дверь был виден пост охраны, за ним – Рыжий.

– Ага, – пробормотала я.

Рыжий один. Скоро двинется в обход здания. Судя по тому, что было написано на стенде, возле обитой бархатом доски, обход ночная охрана совершает каждые два часа.

Значит, пока он бродит вокруг гуманитарного с фонариком, я смогу проникнуть внутрь. Конечно, существовала опасность столкнуться с дедом внутри. Но этот вариант – единственный.

Я сунула в рот леденец из коробочки, кинула рюкзак на землю и села сверху, не спуская взгляда со стеклянной двери. Дождик прекратился, но все равно было холодно. Я обхватила себя руками. Очень хотелось надеяться, что Рыжий не станет тянуть с обходом слишком долго. Иначе я закоченею и скоро составлю компанию тому дядечке с фотографии на бархатной доске. Я раскусила леденец на две половинки и вдруг замерла. За моей спиной послышался шум. Я обернулась, и мне показалось, что кусты зашевелились.

Я чуть не подавилась леденцом.

«Ты – Дыханье осени!» – напомнила я себе снова, но это уже было похоже не на внушение, а на крик внутри меня.

Ко всему прочему я вспомнила название этих кустов. «Девушкины слезки».

Кусты снова зашевелились.

– Кто там? – не выдержала я.

Как пискляво прозвучал мой голос! Мне не ответили. Ноги у меня просто ватные от страха сделались. Бешено стучало сердце. Ладони вспотели, по спине побежали мурашки. Я с трудом поднялась.

Надо бежать к охранникам...

Кто-то набросился на меня сзади и закрыл мне рукой рот. Хотела бы я потерять сознание, да что-то оно никак не терялось! Видно, для того чтобы я потеряла сознание, надо было, чтобы в меня врезался велосипед. А меня «всего лишь» волокли в темные кусты, зажимая мне рот...

– Тихо, я тебе помогу...

О боже, только не это!

Голос принадлежал Прозрачному.

– Сейчас я уберу руку ото рта, но ты не кричи. Поняла?

Я кивнула. Он осторожно усадил меня снова на рюкзак. Потом раздвинул кусты и посмотрел на вход во второй вестибюль. Я старалась успокоить дыхание. Но все равно ощущала и боль в груди от ударов сердца, и дрожь в руках и ногах. Ведь совершенно непонятно, что на уме у этого психа!

Он по-прежнему не сводил глаз с двери в гуманитарный, и я имела возможность рассмотреть его. На нем были мягкая черная куртка, темные джинсы, странные тапочки, похожие на чешки, в каких девочки ходят на гимнастику. Тонкий профиль, почти прозрачный кончик носа.

Он откинул капюшон куртки, и я ахнула. Прозрачный стал лысым! Он внимательно посмотрел на меня, потом понял причину моего удивления и слегка улыбнулся. Провел рукой по бритому черепу и снова накинул капюшон.

– Зачем ты... это...

– Что? Постригся? Чистил карму.

– Чего-о?

– Понимаешь, волосы накапливают информацию. В какой-то момент ее становится слишком много. Карма перегружена. Надо ее чистить. Я просто убираю все лишнее с головы и из головы.

– И как же ты убираешь все из головы?

– Медитацией. Очень действенный способ. Попробуй.

– Обязательно. Ну, все? Я могу идти?

– Нет. Мы пойдем вместе.

– Куда?!

– Туда, куда тебе нужно. Я тебе помогу.

– Откуда ты знаешь, что я собираюсь делать? Взломал мою почту, что ли?

– Нет. Взломал твои мысли.

– Ты о чем?

При свете фонаря его глаза казались темными озерами.

– Я умею читать мысли, – пожал он плечами.

– Врешь. Вот о чем я сейчас подумала?

Он улыбнулся.

– Все не так банально. Я просто улавливаю... Ну, хорошо, не мысли... А токи, которые от тебя исходят. Этому несложно научиться. Просто надо попрактиковаться в медитации.

– Как я могу тебе верить, – пробормотала я, глядя вниз, на мокрую траву, на испачканные кеды.

– Просто поверь, – попросил Прозрачный.

– Как тебя зовут вообще? Не Зет же?

– Почему же. Зет.

– Зет, я хочу понять. Ты поможешь мне проникнуть в первый гуманитарный и попасть на кафедру, с которой недавно украли рукопись?

– Ага.

– А в кустах зачем прятался? Рот мне зачем зажимал?

– Но если бы ты увидела меня в кустах за собой, разве не побежала бы с воплями к охране?

Я хмыкнула.

– А почему ты утром ко мне не подошел? Я с утра, между прочим, готовлюсь к штурму гуманитарного.

Он не ответил. И я почувствовала себя идиоткой. И ежу понятно: подойди он ко мне днем, я шарахнулась бы от него, как всегда. Однако мог бы и ответить? Я слегка разозлилась. Кого он из себя корчит? Супергероя американских комиксов?

– Я все-таки думаю, помощь мне не нужна, – проговорила я, – справлюсь сама. Не хочу никого втягивать в это.

– У тебя есть план?

– Конечно.

– Изложи его.

– Дождусь, пока Рыжий выйдет обходить здание. И проникну внутрь.

– А тебе не приходило в голову, что он запрет за собой дверь? Он ведь не такой дурак, каким кажется.

Зато я снова почувствовала себя идиоткой! Почему я сама не сообразила, что Рыжий запрет за собой дверь? Зет развернулся, положил мне руку на плечо и, прежде чем я успела снова на него разозлиться, сказал:

– Не волнуйся. Мы все сделаем по твоему плану. Просто немного его усовершенствуем. Слушай внимательно.

Он положил мне руку на лоб и принялся рассказывать. А я сидела и слушала, совсем как Тихиро, когда в городе призраков настала ночь, ее папу и маму превратили в свиней, ноги и руки у нее сделались прозрачными, и все, что ей оставалось делать, – это слушать колдуна Хаку, который обещал ей помочь[22].

Глава 16,

в которой я, то есть мы, штурмуем гуманитарный корпус

Из кармана на рукаве куртки Зет извлек коврик, расстелил его и только собрался сесть, как тут же вскочил.

– Мокро? – спросила я.

– Рыжий к выходу идет!

Я тоже вскочила, подождала, пока Зет спрячет коврик, и дернула его за рукав. У меня появилась забавная мысль.

– Слушай! А можешь ты кричать: «Пожар! Горим!» Вот он перепугается!

– Я собираюсь его отвлечь. Зачем его пугать?

– Хочу отомстить кое за что. Он столько раз смеялся надо мной, когда я подавала документы.

Зет снял мою руку с плеча и сжал ее обеими руками, чуть согнувшись, словно играя со мной в «колечко».

– Месть опустошает, – сказал он, – забирает энергию. А нам потребуется много энергии.

Он кивнул, поправил на голове капюшон, практически закрыв им лицо, и бесшумно выбрался из кустов.

«Позер», – подумала я, наблюдая, как он крадется в своих чешках по газону, навстречу рыжему охраннику, который вышел на крыльцо и теперь хлопал себя по карманам, очевидно, в поиске сигарет. Вот Рыжий приоткрыл дверь и крикнул: «Дед!» Ответа не было. Рыжий покачал головой и вернулся к своему столу. Взял из ящика пачку. Зет замер неподалеку от крыльца.

Мое дыхание участилось. «Хороший знак, хороший знак, что дед ему не ответил, – повторяла я себе, – это значит, что он не услышит, а точнее, не увидит, как я....»

Додумать я не успела. Рыжий вышел на крыльцо, зажег сигарету, сунул ее в рот и тут... заметил Зета.

– Эй! – крикнул он, – ты кто там? Иди сюда.

Зет развернулся и направился по аллее вдоль футбольного поля к главному зданию.

– Эй, стой! – крикнул Рыжий и бросился за ним.

Я выскочила из кустов и кинулась к крыльцу. «Только бы дед не услышал, только бы дед...» Я посмотрела на часы. Зет сказал: «Ровно пять с половиной минут». Он добежит до главного здания, свернет на параллельную аллею и через четыре минуты будет в гуманитарном. Через пять с половиной тут будет Рыжий.

Я приоткрыла дверь в гуманитарный и прислушалась. Никаких звуков. Тогда я вбежала внутрь, проскочила мимо пустого поста охраны и спряталась за киоском, продающим пиццу.

– Рыжий! – крикнул дед, – звал?

Я обмерла. Только бы не вышел! Ведь мне надо наискосок пересечь вестибюль и попасть на лестницу на противоположной от входа стороне! Я снова посмотрела на часы. Прошло пятнадцать секунд.

Я осторожно выглянула из-за киоска. Дед не появлялся. Я зажмурилась на секунду, потом открыла глаза и бросилась к лестнице.

– Рыж!

Голос деда звучал совсем близко! Он вышел в вестибюль! Как же Зет проберется, ведь дед будет у него на пути. Проклятый Рыжий, вызвал деда! Не мог обойтись без своих сигарет! Ему не говорили, что курение – вредно?!

Я запрыгнула на лестницу и понеслась наверх. Мысли мои скакали, как какие-то сумасшедшие зайцы.

Надо что-то придумать. Надо как-то выручить Зета. Дать ему возможность проникнуть в гуманитарный и не попасться деду.

Я миновала первый этаж, за ним – второй, даже сейчас, глубокой ночью, хранивший запахи столовки. Потом третий, и у меня наконец сперло дыхание. На четвертом этаже закололо в боку.

Я с отвращением вспомнила любимое упражнение нашего физрука. «Паровозик». Обегаешь круг с эстафетной палочкой, передаешь ее другому, но не садишься на скамейку рядом с остальными, а бежишь с тем, у кого палочка, взявшись с ним за руку. И так – сто кругов. Ну, не сто, а пять или шесть. По количеству тех, кто в команде. Я на третьем круге уже валилась с ног, но боялась ослушаться физрука и носилась до тех пор, пока не начиналась жуткая боль в боку и в груди.

А потом падала без сил.

Сейчас упасть не удастся. Надо быть предельно сконцентрированной. Пока я забиралась все выше и выше, я мысленно кляла всех на свете. И папу, который пытается определить меня в этот вуз. И Анну Семеновну, которая не разрешила обследовать кафедру. И Зета, придумавшего такой сложный план!

Однако, когда я достигла десятого этажа и, глянув на часы, обнаружила, что еще полминуты до конца срока, меня охватила такая радость, что будь рядом физрук, я бы его расцеловала в обе щеки!

Я могу! Я смогла! И тут же, вместе с радостью, мне пришел в голову план, как спасти Зета. Я бросилась по коридору, вдоль пустых темных аудиторий в другую часть здания, под которой был большой вестибюль. И вызвала там лифт.

«Очень надеюсь, что дед не вышел на улицу», – пробормотала я, возвращаясь обратно и вызывая лифт над малым вестибюлем, следуя инструктажу Зета. Ровно пять с половиной минут. Я гений.

Через несколько минут послышались шаги деда.

– Эй! – крикнул он, – кто здесь?

Я молчала и очень надеялась, что сердце не выскочит у меня из груди. Скоро послышался еще один звук раздвигающихся дверей.

– Дед? Ты лифт вызвал?

– Сдурел?! Кто-то вызвал на десятый со стороны большого.

– И с этой стороны кто-то вызвал. Слушай, дед, я тут только что одного головореза преследовал.

– Головореза?

– Ну, такого... в капюшоне.

– Где преследовал?

– Да по парку. Он все от меня бегал, вроде к нашему гуманитарному повернул, а потом... испарился.

– Может, он и вызвал?

– Не... он бы не успел. Как он за минуту поднимется по лестнице?

– Ну, не знаю... Давай-ка аудитории осмотрим. И лестницы потом.

– И кафедру, – добавил Рыжий.

«А-аа!» – чуть не закричала я, и пришлось самой себе зажать рот.

Вот они, переговариваясь, шли по коридору, освещая путь фонариками. Иногда слышно было, как они дергают ручки запертых аудиторий. Наконец дошли до кафедры. Подергали ручку.

– Дед, ключ у тебя с собой?

– Да откуда, Рыж. У старшого остался. Лилия эта сумасшедшая. Ключи теперь только старшому доверяет. Может, она золото там прячет, а?

Дед хрипло засмеялся и закашлялся.

– Ладно, Рыж, хорош. С лифтами бывает такое. Клинит их иногда. Сами включаются.

– А, точно. У моей тетки микроволновка сама как-то включаться начала. Прикинь? Тетка спать легла, а микроволновка – давай крутиться. Что-то там с контактами не так было. Близко к плите, что ли, стояла.

– Надо электрика завтра вызвать. Но лестницу обследуем.

Я вздохнула. Разжала ладонь и посмотрела на ключ от кафедры, которым только что открыла дверь и заперла ее за собой. Ох, Сенечка, ты даже не представляешь, как ты меня выручил!

Все стихло. Я напряженно смотрела на дверь. Вот наконец раздался стук. Раз-два-три. Раз-два-три.

Я отперла дверь.

– Зет...

Я практически упала в его объятия.

– Молодчина, – прошептал он, усаживая меня на пол и опускаясь сам, – я в тебе не ошибся!

Его слова меня насторожили. Что он имел в виду?

Глава 17,

в которой я вижу кое-кого невидимого

Я достала из рюкзака фонарик и коробочку с леденцами. Сунула конфету в рот, но дрожь в коленях не проходила.

– Сейчас бы шоколадку, – проворчала я, – помнишь, как в «Гарри Поттере» Снегг дал Гарри шоколад и тот сразу успокоился?

– Я читаю другую литературу, – без тени улыбки сказал Зет, – но думаю, могу предложить тебе кое-что получше шоколада.

– Что может быть лучше шоколада?

Он похлопал себя по груди, и только сейчас, приглядевшись, я поняла, что на его куртке полным-полно карманов! На груди только штук десять. И на рукаве один. Вроде маленький карман, а там помещается целый коврик.

– Что это за куртка, сам шил?

– Шить не умею, – с сожалением сказал он, – а куртка японская. Сосед по общаге сшил.

– Не общага у вас, а поле чудес, – пробормотала я.

– О, я тебе еще покажу такое!

Эти слова меня снова насторожили. Когда это он собирается показывать мне общагу?

Зет вытащил из одного кармана какой-то темный сморщенный комок.

– Это чернослив?

– Финик.

– Финик лучше шоколада? Ты с ума сошел?

– Нет. В шоколаде вредный сахар. Он дает энергию, но только на время. А в финике природный сахар.

– И от него я буду бегать, как на батарейках? – проворчала я, – ладно, давай сюда. Все равно так есть хочется, что я готова этот стол у них сгрызть.

Зет тем временем встал и осмотрелся. Я несколько раз была на кафедре до пожара, но ночью все выглядело немного по-другому.

Большие шкафы с книгами и словарями отбрасывали на стены комнаты зловещие тени. Стол, за которым собирались все члены кафедры на свои заседания, казался в темноте огромным, как корабль призраков. Стулья были отодвинуты и повернуты в разные стороны, словно члены кафедры только что покинули свое место заседания.

А может, так и есть? Может, тут только что провел очередное собрание бывший заведующий кафедрой? У меня по спине побежали мурашки. Я ощутила холод, который шел от неплотно прикрытого окна. Зет неслышно двигался по кафедре, пробегая фонариком по корешкам книг, опускаясь на колени и заглядывая под шкафы и диваны вдоль стены.

«Стоп, – подумала я, – а как же так вышло, что Рыжий и дед не обнаружили Зета? Они ведь сначала обследовали аудитории... А потом прошли по лестнице... Он пришел слишком быстро, чтобы успеть подняться или спуститься с другого этажа. Значит, прятался на десятом... Он что, прозрачный?!»

Словно услышав мои мысли (а ведь он говорил, что слышит их!), Зет встал у окна и внимательно посмотрел на меня. А я уставилась на его темный силуэт. Зет не был прозрачным. Но... видит ли его кто-то, кроме меня?!

– Ты чего, присохла к полу?

Я поднялась, не сводя с него взгляда.

– Тебе в туалет надо? – спросил он.

– Да! – выпалила я, – я... сейчас... приду...

Зет шагнул ко мне, разглядывая меня, словно я была странным насекомым, которое нельзя выпускать.

– А мне кажется, ты хочешь сбежать.

– Ерунда какая. Я вернусь минут через пять.

Я лихорадочно шарила по карманам. Где ключ от кафедры?! Может, в рюкзаке?

– Ты не это ищешь?

Он указал на дверь кафедры, из замка которой торчал ключ. И сделал к ней шаг.

Теперь расстояние от нас обоих до двери было одинаковым. Два шага.

Сердце мое ушло в пятки. Как там было в старом сериале, от которого фанатеет моя мама? «Берегись опасного Боба». А может, берегись опасного Зета?!

Я рванулась к двери. Он тоже. Преградил мне дорогу.

– Ты что?!

– Пусти! Ты ненормальный! Псих! Призрак!

– Я – призрак? – удивился он, – с чего ты взяла? У меня вроде все человеческое.

– Да?! А имя? Имя тоже человеческое? Зет...

– Зет – это сокращение. Зотов Евгений Тимофеевич.

– Зотов? – пробормотала я, – как рабочий из советского фильма.

– Вот именно, – кивнул он, – поэтому я переименовался в Зета.

– А почему ты так бесшумно двигаешься?

– Обувь такая. Движения тоже. Я их специально отрабатывал. Я стараюсь не причинять зла окружающей среде. Как можно меньше ее трогать, понимаешь.

– Нет. Не понимаю. Ты бледный... Глазастый. Вампир какой-то!

– Да не вампир я!

Он схватил меня за руку и подтащил к зеркалу, висевшему на шкафу у входа в кабинет заведующей кафедрой.

– Вот, смотри! Отражение!

– Ну хорошо, а почему Рыжий и дед тебя не нашли на...

Я оборвала себя на полуслове.

– Зет, дай фонарик.

– Ты меня больше не боишься?

– Не знаю. Но тут что-то интересное.

Он подал мне фонарик, какой-то непростой, вытянутый, с кучей кнопок, наверняка японский, и на солнечных батарейках небось, но я только мельком бросила на него взгляд. Главное мое внимание было приковано к тому, что пряталось за шкафом. Там была рука. Нарисованная на стене. Женская.

– Слушай, Зетушка. Ты хоть и двигаешься тихонько, чтобы там... водный баланс в мире не нарушить...

– Не водный баланс, а...

– Неважно! Шкаф сможешь отодвинуть?

Мы навалились на шкаф вместе. Оказался страшно тяжелым, и все из-за словарей, которыми он был битком набит.

За шкафом на полу было полно пыли, а на стене... была нарисована светловолосая девушка в синем костюме. Костюм так обтягивал ее фигуру, что казалось, все сейчас треснет на ней. Взгляд у девушки был кокетливый, губы – ярко-красные, приоткрытые. Одной рукой она как бы махала: «Привет!» А другой держала прядь своих пышных белокурых волос.

Зет посмотрел на нее и отвернулся. Мне показалось, смущенно. Так отворачивается папа, когда мама на прогулке по торговому центру тащит меня за руку в магазин белья.

– Знаешь, кто это? – спросил он, так и не поворачиваясь.

– Смеешься? – буркнула я, – я же полгода в Америке проторчала. Это Невидимая Леди. Из комикса про «Фантастическую четверку».

– Невидимая Леди? – удивился Зет.

Он снова поднял глаза на девушку, и теперь в его взгляде не было смущения.

– А ты думал кто?

– Я... да...

– Говори давай!

– Вообще, похоже на вашу Лилию. Заведующую кафедрой.

Я скользнула по рисунку фонариком.

– Слушай... А ведь ты прав! Невидимую Леди никогда не изображают в такой завлекательной позе. Обычно она боксирует... И помада у нее не красная. А вот у Лилии... Зет! Ты гений! Это же Лилия в образе Невидимой Леди! Вот почему Анна Семеновна и Лилия не хотели меня сюда пускать! Потому что это позор – показать кому-то такую картинку! Даже ты застеснялся!

– Почему – даже «я»? – возмутился Зет, – я что, не человек?

– Только... кто же это нарисовал? – я задумалась, – не Рита с Анжелой. За то время, пока Анжела отсутствовала, такую картинку не нарисуешь.

Я потрогала пальцем рисунок.

– Вечный маркер. Смотри, тут, у руки, чистый кусок стены. Бедолаги, они пытались оттереть эту Леди. А ничего не вышло. Пришлось задвинуть шкафом. Итак, девочки не рисовали ее.

– Надо идти от мотива.

Зет снова расстелил коврик, уселся на него и уставился на рисунок.

– Что ты видишь в этом рисунке? – спросил он.

– Насмешку. Издевательство. Это что-то в духе шаржа. Кто-то хотел задеть Лилию. Обидеть ее.

Я сфотографировала рисунок на камеру своего телефона. Потом подошла к окнам. Все они были заклеены на зиму, кроме одного, слева.

– Ага, – пробормотала я, – вот из него и выкинули горящий стул.

Я посмотрела повнимательнее на стол. Теперь, после того как Зет признался, что на самом деле он Женя Зотов, мне в голову уже не лезли всякие ужасы про бывших членов кафедры, и я могла сосредоточиться.

– Зет! А ты заметил, что все стулья за столом одинаковые, кроме...

– Кроме стула в торце, – кивнул Зет, повернувшись на своем коврике, – а на стуле в торце стола во время заседаний обычно восседает заведующий кафедрой.

– Может, на нем тоже был рисунок? – возбужденно сказала я, – только неясно, почему его подожгли и выкинули в окно.

– Может, рисунок был неудачным, – пожал плечами Зет, – ты же уничтожаешь свои неудачные рисунки.

– Мне показалось, судя по видеозаписи Ритиного клипа, что Анжела взяла у нее зажигалку. А после того, как Анжела вернулась, начался пожар. Но если Анжела не рисовала эту Леди и не портила стул, зачем ей было его сжигать?! Никакого смысла.

– Давай-ка еще раз тут все осмотрим, – предложил Зет, – вдруг найдутся новые улики?

Целый час мы ползали по пыльной кафедре, но так ничего и не обнаружили. Я посмотрела на часы. Половина четвертого.

– Так, – сказала я, – хватит. Мне надо выспаться, чтобы хорошенько подумать. Пошли, проводишь меня в общагу. Только не к тебе в комнату, а к Рите. Я договорилась с ней, что переночую у нее.

– О’кей, – в тон мне ответил Зет, сворачивая коврик, – только давай мы кое-что сделаем на прощание.

– Задвинем шкаф?

– Обязательно. И еще кое-что.

– Целоваться с тобой я не буду, – предупредила я.

– Я тоже. Поцелуй – это слишком сильный обмен энергией, мы пока не готовы к такому. Я хочу помочь тебе отпустить себя.

– Что?

Он взял меня за локоть, подвел к тому окну, из которого выпал горящий стул. Рама скрипела, пока он открывал ее. Меня снова кольнул страх.

– Надеюсь, ты не хочешь меня сбросить вниз, как горящий стул?

– Вот именно, – сказал Зет, приобнимая меня, а другой рукой что-то доставая из кармана.

– Что?!

– Ты слишком напряжена. Зажата. Энергия не циркулирует в тебе свободно. На тебя что-то давит. Надо отпустить себя.

И он протянул мне что-то на ладони. Это была бумажная фигурка. Утка с большим носом и растопыренными крыльями.

– Это что за птеродактиль?

– Японский журавлик. А это мой. Давай отпустим их. И все наладится.

Мы бросили вниз журавликов. Легко планируя, они опустились на раскидистый клен.

– Flocking to the sea, сrowds of people wait for me, – пробормотал Зет.

– Sea gulls scavenge, steal ice cream, worries vanish within my dream[23], – допела я шепотом, – ты знаешь песни «Morcheeba»?

– Я знаю все хорошие песни, – сказал Зет, – ну, полетели отсюда?

Однако нас ждал неприятный сюрприз. Когда мы заперли кафедру и двинулись к лестнице, оттуда послышались голоса. Рыжий. И...

– Макс? – удивился Зет, прислушиваясь.

– Да это точно он от вас бегал, – говорил Макс Рыжему, – я следил за ним сегодня. В черной куртке с капюшоном, да?

– А чего ты за ним следил? – спросил Рыжий, отдуваясь.

– Он кое-что похитил у моей девушки, Риты. Кое-что важное.

– Откуда ты знаешь, что это он?

– Потому что он меня из ее комнаты выманил, а когда я вернулся, то этой вещи уже не было. Понимаете?

– Не-а. Как ты сегодня-то на него вышел?

Рыжий остановился на лестничном пролете, стараясь отдышаться.

– Они уже близко, – шепнул Зет, – надо прятаться!

– Сижу на кухне... Курю... Ночь уже настала. И вдруг смотрю – Зотов вышел из общаги и к первому гуманитарному пошел. Ну, думаю, неспроста. Что-то мутит он. А потом я видел, как вы за ним гонялись. И как он в первый гуманитарный забежал.

– Давай вернемся на кафедру? – прошептала я, – спрячемся там.

– Значит, это он лифты вызывал? – недоуменно сказал Рыжий, – как он успел-то за минуту подняться? И дед его не видел...

– Не знаю... Он вообще странные штуки умеет делать. Гипноз всякий.

– Со мной гипноз не пройдет! – разозлился Рыжий, – все, пошли проверим каждую аудиторию. Я и от всех кафедр ключи прихватил у старшого.

Я с ужасом посмотрела на Зета.

– Может, сдадимся? – прошептала я, – что они нам сделают?

– Примут за поджигателей и вандалов, – ответил Зет, – которые пришли полюбоваться на свои деяния снова. Нет, мы спрячемся. Есть тут одно место.

– И что это за место?

– Отличное место. «Крематорий».

Глава 18,

в которой я медитирую в «Крематории»

– Как думаешь, тут крысы есть? – прошептала я, придвигаясь поближе к Зету.

– Вряд ли. Я бы уже ощутил их присутствие.

– А т-тараканы?

– Почему ты боишься крыс и тараканов? Они часть экосистемы, такая же, как и ты.

– Все ясно, колдун Фудзимото, – проворчала я, – вопросов больше не имею. Обязательно поцелую какого-нибудь таракана, который сейчас спрыгнет мне на шею.

– Ты хочешь кого-нибудь поцеловать?

– А ты залезь мне в голову и узнай, – мстительно сказала я, – ты же умеешь читать мысли.

Правда, я тут же испугалась, что он может прочитать в моей голове что-нибудь не то, и поспешила добавить:

– А откуда ты знаешь об этой комнате?

– Я много общался со старожилами. Один из них мне рассказал, что в каждом здании университета есть дверь, которая почти не видима в стене. Ее даже не запирают, потому что ее не видно. Попасть в нее может только тот, кто знает о ее существовании. Надо толкнуть ее от себя – и все, ты на месте. Для других – это просто часть стены. Или бывшая кладовка, которую заколотили изнутри. А чтобы узнать, где именно надо толкнуть, на двери написано «Крематорий».

– И почему твои старожилы не назвали ее повеселее, а? «Цирк», например? Или «Детский сад».

– Во-первых, тот, кто эту комнату открыл, был фанатом группы «Крематорий». И на самом деле было гениальным писать именно название группы. Их же постоянно пишут на стенах. И внимания это название, в отличие от «Цирка» или «Детского сада», не привлечет никакого.

Я вспомнила, что у нас в подъезде нацарапано «Tokyo Hotel». Может, за названием скрывается потайная комната?

– Зря ты не читал «Гарри Поттера». Там была «Выручай-комната». Очень похоже на нашу. Слушай! А вдруг Рыжий о ней знает?

– Вряд ли. Я ни разу не видел, чтобы он со студентами общался. Он обычно посмеивается над ними. Вот как над тобой.

– А Макс? Он-то может знать!

– Есть только один способ это проверить, – тихо сказал Зет.

Я хотела сказать, что это тоже цитата из «Рыбки Поньо», мне вообще очень хотелось что-то умное ему сказать, потому что он такой спокойный, такой умный, что прямо бесит. Но я промолчала. Потому что к той части коридора, где располагалась наша тихая крошечная комната, без окон, площадью всего в пару метров, приближался свет фонариков.

– Ну что, – сказал Рыжий, – нет твоего другана тут.

– Давайте еще там посмотрим, – упорствовал Макс.

Вот они подошли совсем близко.

– Погодите...

– Ты чего на стенку уставился?

– Да я... вспомнил одну историю. Говорят, за надписью «Крематорий»...

Макс быстро подошел и толкнул нашу дверь.

– Ты чего? – опешил Рыжий, – сквозь стену решил пройти?

– Нет! Вы что, дверь не видите?

– Вижу, конечно... Это не дверь. Это была дверь. Сто лет назад. Ее заколотили. Кладовка там была или что-то еще. Смотри, даже в цвет стены покрасили.

Макс снова толкнул. Я закрыла глаза, хотя и так ничего особо не было видно.

– Хорош, а? Ты как этот... Как его? Ну... который через стену проходил, а потом на поезде ехал... в школу. Ну, волшебник, который...

– Гарри Поттер, – процедил Макс, – ладно... Пойдемте. На кафедре еще глянем. Вы же взяли ключ.

Их шаги и голоса удалились. Я открыла глаза.

– Ловко придумано, – прошептал Зет, – замок только изнутри.

– Я не выдержу еще одно испытание сегодня, – вздохнула я, – как же расслабиться уже хочется... Думаешь, мы скоро сможем выйти?

– Сейчас четыре утра. Можно дождаться, когда появятся первые студенты, и смешаться с толпой.

– Это в девять?!

– Почему, в восемь.

– Четыре часа на твоем коврике с полусогнутыми ногами без еды и воды?

– На коврике для медитаций, заметь. А медитация – хороший способ расслабиться.

– О боже, – простонала я, – а почему нам не попробовать еще раз трюк с лифтами? Вызвать на одном этаже, а самим выскочить потом?

– Они будут начеку. И поймают нас. Давай лучше медитировать.

– Я не умею.

Я покрутила головой, потерла плечи. У меня здорово ломило спину, затекли ноги.

– Закрой глаза, – скомандовал Зет, – и сосредоточься на каком-нибудь прекрасном предмете... Представь себе парус на море... Или дерево в прохладном лесу.

– У меня не медитация, а зависть сплошная получится, – пробормотала я, – оттого, что я не могу посмотреть на парус или на дерево по-настоящему!

– Вот именно! Тебе надо отвлечься от настоящего. Погоди, у меня где-то плеер был. Он поможет тебе настроиться. Я тут гигабайт музыки для медитации закачал.

Мне снова стало не по себе. Все-таки этот Зет ненормальный какой-то. Вообще, он у меня очень сложный букет чувств вызывал. Я то ненавидела его, потому что он умнее меня и все время это показывает. То боялась, вот как сейчас.

Странно, я еще ни к кому не чувствовала столько разных чувств...

– Вот, нашел... Держи... Слушай...

Я послушно засунула наушник в ухо, хотя и терпеть не могу слушать музыку с одним наушником, в школе всегда отказываюсь, если одноклассницы предлагают.

Я услышала шум океана, а потом какой-то заунывный струнный инструмент, похожий на гусли. А затем – тишина. Я подвинулась, чтобы устроиться поудобнее, и наушник вдруг выпал у меня из уха.

– Зет, я...

– Тихо... надо сосредоточиться... ты видишь парус?

– Ага, – соврала я, не рискуя ему возражать.

– Да перестань елозить!

А я все щупала коврик в поисках наушника.

– Сейчас... Вижу, вижу, он плывет... По морю...

На коврике его не было. Я протянула руку вперед, ощупала пол. Да где же проклятый наушник?

– Хорошо, что плывет. Теперь не болтай. Смотри на него и...

– Ай!

– Просил же, не болтай!

– Да на полу!

– Что там? Таракан?

– Да нет...

Зет достал из кармана фонарик. Я схватила его и нетерпеливо осветила свою находку. Это было стеклышко от очков.

– Кто-то прятался тут до нас, – сказал Зет, забирая фонарик и выключая его, – давай дальше слушать...

– Нет уж, дружище, – проговорила я, доставая собственный фонарик и снова освещая стеклышко, заблестевшее таким ярким, победным светом, – мне не до музыки теперь.

Мой страх перед Зетом как рукой сняло. И злость на то, что он такой умный, – тоже. Потому что я-то тоже оказалась не лыком шита.

– И что ты хочешь сейчас делать? – спокойно спросил Зет.

– Сообщить тебе, кто наш художник и похититель рукописи.

Выслушав меня, он, конечно, в обморок от удивления не упал. Наоборот, еще и заметил:

– Мотива-то нет.

– Слушай, дружище, – я снова начала злиться, – я тебе сейчас добуду мотив! Вот прямо сейчас!

Я вскочила, с удовольствием потянувшись.

– Еще рано, – начал Зет, но я уже щелкнула замком.

Воздух в коридоре был гораздо свежее. Я прислушалась. Никаких голосов и шагов.

– Что ты хочешь делать? – спросил Зет, выглядывая из «Крематория».

– Спуститься на второй этаж. Я вспомнила, окна столовки выходят как раз на задний двор. А там, если помнишь, стоит огромный мусорный бак, подпирающий дверь запасного выхода. А дальше, по-моему, понятно и тому, кто не умеет читать мысли.

– Это опасно.

– Знаешь, если боишься, я могу и без тебя спрыгнуть со второго этажа в мусорный бак и отправиться добывать мотив преступления этого психа.

– Нет. Одну я тебя не оставлю.

И он шагнул за мной в коридор.

Мы прислушивались к каждому шороху. Моему обостренному слуху казалось, что наши шаги звучат слишком громко, однако, к счастью, охранники ничего не заметили. Мы добрались до второго этажа, который, собственно, был одним большим залом с высокими столиками (видно, те, кто столовку проектировал, считали, что студентам нечего рассиживаться, поел стоя – и марш на занятия!). Пробежали мимо кассового аппарата и пустых прилавков, на которых обычно выставляются пластиковые тарелки с майонезными салатами и общепитовскими пирожными. Линолеум противно прилипал к обуви, словно по нему разлили сок и забыли вытереть.

Я нашла нужное окно.

– Вот!

– Высоко, – прикинул Зет.

– Да ладно. Там мягко падать. Смотри, сколько мусора в баке.

– Я не о том. Я об окнах. Как ты собираешься их открыть?

– Встану к тебе на плечи. Давай-ка помоги!

Я сама не ожидала от себя такой прыти, но я была вся в предвкушении того, что собираюсь сделать.

Подоконника не было, окна были высоченные, как двери.

Я залезла на батарею, потом ухватилась за столик и с содроганием ощутила, что внутренняя поверхность залеплена жвачкой. Много-много жвачки под столом. Тьфу! На какие только жертвы не приходится идти ради поставленной цели!

Зет чуть улыбнулся, видимо, поняв причину моей гримасы.

– Только не надо говорить, что жвачка – это часть экосистемы, – попросила я, перебираясь к нему на плечи.

Какой он все-таки мускулистый и сильный. А под этой мешковатой курткой с тысячью карманов и не разглядишь... Интересно, а если он кого-нибудь обнимет своими сильными руками... Ну вот, опять лишние мысли! Что со мной делает этот Зет!

– Готова? Давай! – скомандовал он, и я, держась за стекло, отперла окно.

Оно отворилось со страшным скрипом, и я, вздрогнув, чуть не грохнулась. Зет вовремя подхватил меня, и если у меня и возник вопрос, что будет с человеком, которого обнимут такими крепкими руками, то ответ я получила. А может... он просто прочел мои мысли?!

– Ты первая, – сказал Зет, перешагнув через батарею и заглядывая вниз, на мусорный бак.

– Нет. Спрыгни ты. Подстрахуешь меня.

Он кивнул. Чуть присел и спрыгнул. Я перелезла через батарею и посмотрела вниз. Бедолага! Выглядит неказисто, барахтаясь в куче мусора и объедков из этой самой столовой. А запах-то от него какой сейчас будет... Я чуть не хихикнула. Ладно. Представление начинается.

Я шагнула чуть правее.

– Ты куда? – приглушенно крикнул Зет, который уже уселся на куче мусора поудобнее, чтобы меня поймать в свои объятия.

– А вот куда, – пробормотала я, собираясь внутри так, как меня учил Джонни. Танцор-афроамериканец в Центральном парке.

– Ты сломаешь но...

И я прыгнула. Бум! Слегка отбила пятки. Надо чаще тренироваться. А то кого физрук будет показывать своим методистам.

Я посмотрела на Зета и чуть не рассмеялась. Весь в каких-то объедках, в банановой кожуре. Ну что, Капитан Невозмутимость?! Вы растерялись?

– Что ты творишь? – сердито воскликнул он, выбираясь из бака.

– Очень хотелось посмотреть на твою истинную сущность, – засмеялась я.

– Очень глупо! – со злостью сказал он, – ты могла ногу сломать! Это по-детски!

– Это того стоило, – улыбнулась я, – зато теперь я верю, что ты живой человек, а не маг, йог или вампир какой-то!

– Да? А ты меня правда испугалась? – спросил он, снимая с уха банановую кожуру.

– Конечно. Особенно когда ты своими предсказаниями меня пугал.

Он довольно улыбнулся, а потом бросил кожуру обратно в бак и расхохотался.

– Действительно, смешной получился у меня прыжок. А я и забыл, что ты чемпион по прыжкам. Я же видел, как ты сиганула в бассейн.

– А ты чемпион предсказаний. Ну, предскажи что-нибудь...

– Тебе предстоит...

– Вот они! – закричал Макс.

Он выскочил из запасного выхода маленького вестибюля, который Рыжий как-то открывал девушкам в мини-юбках. Макс бросился к нам, но Зет схватил меня за руку и пробормотал:

– Предстоит бежать, кажется!

А Максу крикнул:

– Извини, дружище! На самолет опаздываем!

Я даже на секунду в него влюбилась. Повторю, на секунду.

Глава 19,

в которой я немного говорю по-английски

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спросил Зет, когда мы добежали до дома Анны Семеновны.

К счастью, она жила совсем недалеко от Воробьевых гор. В обычной хрущевке-пятиэтажке за цирком. Где-то у цирка Макс от нас отстал. Видимо, понял, что, даже если догонит, какие он нам предъявит обвинения? Что мы сидели в мусорном баке у первого гуманитарного? А что в этом такого?!

Тем более что прыжков наших он не видел.

– Да. Сейчас пять утра. Меня она еще, может быть, и пустит, а вот вдвоем с тобой – вряд ли. И Макс может еще догнать нас.

– Ну, пусть приходит, – сказал Зет с делано свирепым видом, а потом улыбнулся и добавил: – Я буду медитировать на скамейке. Спать не хочешь?

– Ну что ты... Такой адреналин в крови...

Я поднялась на седьмой этаж, где жила Анна Семеновна, позвонила в дверь.

– Оливер, фу! – крикнула она совершенно обычным, не скрипучим голосом.

Потом все стихло, видимо, она смотрела в глазок.

Дверь открылась, и мне в ноги сунулся ее ужасно пушистый «двор-терьер» Оливер с хитрой, немного лисьей мордочкой.

– Что случилось? – с тревогой спросила Анна Семеновна.

На ней была плотная белая ночнушка без намека на кружево и розовый халат а-ля мисс Марпл. Она укуталась в него, скрестив руки на груди. Я поморщилась от голоса, который зачем-то снова стал скрипучим.

– Все в порядке, извините за ранний визит. У меня срочный вопрос. Дело...

Я запнулась. Села на корточки, чтобы погладить Оливера. И уже, глядя на нее снизу вверх, сказала:

– Дело касается украденной рукописи.

– Это дело решено, – строго сказала Анна Семеновна.

– Не совсем... И я вам докажу это. Если у вас есть альбом с фотографиями выпускников.

– Выпускников какого года?

– Перестаньте, пожалуйста, скрипеть! – не выдержала я, – того года, когда выпускался мой папа!

– Гаянэ! – с возмущением произнесла Анна Семеновна, – вы вламываетесь в чужой дом в пять утра, просите об услуге, да еще и оскорбляете хозяйку!

– Я не оскорбляю. Я прошу не притворяться.

– Это особенности голосовых связок! Если выпить чай...

– Я слышала, как вы отозвали Оливера обычным голосом, – устало произнесла я, разуваясь и проходя в гостиную.

– Я выпила чаю до того... – начала Анна Семеновна и осеклась.

Поняла, какую глупость чуть не сказала. Я давно подозревала, что Анна Семеновна притворяется. Ей нравится манипулировать людьми. И еще удивлять их. Надо же, какой волшебный голос! Скрипит-скрипит, а выпьешь чаю (в лучших английских традициях!) – не скрипит. Милая деталь, работает на образ преподавателя-легенды. Но меня сейчас интересует только правда!

Гостиная была тоже в духе мисс Марпл. Круглый столик на львиных лапах, за которым она, наверное, чаевничает с престарелыми подружками.

На подоконнике – ваза, в ней – веточки лаванды.

Диван, обитый бордовой тканью, на подлокотнике которого (ну, конечно, как же иначе?) – раскрытый том Агаты Кристи, с пожелтевшими страницами. Спинка дивана густо усеяна шерстью Оливера.

Я вздохнула, села на черный лакированный стул у подоконника. Ощутила запах цветочного мыла, исходящий от лаванды.

Анна Семеновна по-прежнему стояла в дверях, скрестив руки. Оливер тоже не приближался ко мне, угадывая настроение хозяйки.

– Я никому не скажу про ваш голос, – пообещала я, – вы альбом принесете?

Она подумала немного, а потом вышла. Через некоторое время она вернулась с фотокарточкой. На ней несколько студентов стояли, обнявшись, на фоне главного здания МГУ.

– Вот ваш папа, – сказала Анна Семеновна обычным голосом, усаживаясь рядом со мной, – а рядом с ним...

– Генрих Андреевич, отец Анжелы, – вздохнула я, – а вот эта красавица в светлом плаще – это же Лилия Леонтьевна?

– Да, она всегда выглядела превосходно, – улыбнулась Анна Семеновна, – все? Are you satisfied[24]?

– Не совсем. Скажите, какие отношения были у Лилии Леонтьевны и Генриха Андреевича?

– О чем это вы? – насторожилась она и погладила Оливера.

– Ну, может, он был в нее влюблен?

– В нее была влюблена половина курса, коллега. Половина мужской части курса, конечно. А она всегда была гордой и неприступной. Уверенной в себе. Умела настоять на своем. Они с Генрихом, например, часто спорили, что важнее в переводе – теория или практика? Сейчас, когда они уже являются профессионалами каждый в своей области, они понимают, что это спор о курице и яйце. В переводе важны и теория, и практика. Но тогда... Генрих ратовал за реальный язык. Язык газет. Журналов. Комиксов.

– Комиксов?

– Да, коллеги из Бостонского университета лингвистики снабжали нас классическими американскими комиксами, чтобы студенты могли погрузиться в реальный язык, на котором разговаривают англичане и американцы. Лилия эти комиксы терпеть не могла.

– А Генрих любил, – сказала я.

– Да. Он даже учился рисовать в таком стиле...

– Рисовать? – переспросила я.

И вот тут-то мой гениальный профессор, моя без пяти минут мисс Марпл наконец сообразила, к чему я клоню. Сейчас она была похожа на вытащенную из воды рыбу, то раскрывающую, то закрывающую рот. Не хватил бы удар от волнения!

– Погодите, Гаянэ! Вы... вы были на кафедре?! Когда? Видели эту ужасную картинку?! О боже! Какой позор!

– Я видела эту картинку, – произнесла я спокойно, подражая Зету.

Я могла бы ей сказать, что никакого позора в этом нет. Что я художник и что в сети я навидалась всяких рисунков. Что Генрих Андреевич (а в том, что это был он, я уверена) хотел задеть Лилию Леонтьевну. Он за что-то ей мстил и выбрал такой странный способ. Но не стала я ей этого говорить. Потому что не могла простить ей, что она наказала невиновного человека.

– Картинку нарисовала Варя Петрова, – упрямо сказала Анна Семеновна, поджав губы.

Я встала. Выдохнула навязчивый запах лаванды. Положила фотографию на стол. Из окна я видела Зета. Он больше не медитировал на детской площадке. Качался на качелях.

– No, – сказала я, – Petrova is innocent. And I’ll prove that[25]. А секрет вашего голоса я никому не выдам. Don’t worry[26].

Глава 20,

в которой я все гадаю – будет драка или нет?

Мы устроились на рюкзаках между бассейном и входом в первый гуманитарный. Справа от меня сидел Ботаник, слева Зет. В хорошем романе про девочек они бы недовольно косились друг на друга, ревнуя меня, но эти двое, похоже, спелись.

Я, правда, тоже не была похожа на героиню традиционного романа для девочек. Прежде всего потому, что на мне был бурый свитер с дырками. Я надела его в надежде, что мой талисман поможет нам провести встречу.

А спелись ребята в прямом смысле. Зет протянул Ботанику наушник, и оба с удовольствием погрузились в прослушивание классической музыки.

– Вальс номер 58? – переспросил Ботаник за моей спиной.

Зет кивнул.

– Чей вальс-то? – проворчала я, стряхивая со спины ползающий туда-сюда проводок, скрепляющий их наушники.

Оба улыбнулись, и я в очередной раз почувствовала себя дурой.

– Мы, к вашему сведению, ловим здесь преступника, – напомнила я этим двоим гениям.

– Шопен этому занятию не помеха, – сказал Ботаник.

– Точно, – поддержал Зет, – классическая музыка помогает структурировать реальность, понимаешь? Она помогает находить ответы на вопросы.

– Тем более что некоторые вопросы так и остались без ответов, – добавил Ботаник.

– Имей совесть! – воскликнула я сердито, – стеклышко подошло!

– Все равно, – упорствовал он, – он сможет отпереться.

– Ладно, – вздохнула я, собирая остатки терпения, – знаете, какое между вами самое большое сходство? Не то, что вам обоим нравится Шопен и нравится умничать. А то, что на протяжении всего расследования вы постоянно требуете от меня доказательств!

– Мы – твой голос разума, – сообщил Зет, а Ботаник почему-то расхохотался.

Я с подозрением посмотрела на него. Может, на самом деле все эти зетовские примочки, типа «я читаю мысли» и «знаю твою судьбу», – это юмор такой, а я его не поняла? То есть Зет всю дорогу надо мной подшучивал?!

– Ну, прости-прости, – пробормотал Ботаник, заметив, что я надулась, – конечно, если он придет сюда, то это будет прямым доказательством его вины. Ведь ты не подписывала рисунок. Просто написала «Ты прав. Жду в пять у бассейна». Если он придет сюда, к Лилии, значит, это он изобразил ее в образе Невидимой Леди. Кстати, подпись гениальна. Лаконично и в точку.

– Это была идея Зета.

– Я же говорю, мы твой голос разума, – откликнулся Зет, и они оба хихикнули.

Мне было не до смеха. Я все гадала, чем закончится встреча Лилии и Генриха. А вдруг этот сумасшедший набросится на нее? Вообще-то, любая хорошая история в комиксах должна заканчиваться столкновением главных персонажей. Но что-то я слабо представляю себе, как они будут... «сталкиваться». А самое главное – узнаем ли мы, что они оба не поделили?

– Лилия... – подскочил Ботаник и еще издалека раскланялся с заведующей кафедрой перевода, выбегавшей из первого гуманитарного.

Вот уж кто выглядел как героиня женского романа. Лилия была в розовом брючном костюме и белых туфлях, в руках сжимала белую сумочку. На лбу – солнцезащитные очки. На лице – тревога и волнение.

– Что случилось? – бросилась она к нам, – Анна Семеновна сказала, что мне необходимо быть свидетелем в поимке настоящего преступника, оскорбившего нашу кафедру.

Я кивнула, подумав, что сама Анна Семеновна в это не верит и поэтому не согласилась участвовать в операции.

– Но я считаю, что... – начала Лилия Леонтьевна.

– Анжела идет! – воскликнул Ботаник, – ой, простите, Лилия Леонтьевна, перебил вас.

К нам действительно приближалась Анжела. Она была во всем черном. Шла она быстрыми шагами, одну руку завела за спину, словно пряча там меч, которым она нас собиралась поразить. Или другое оружие. Помнится, госпожа Эбоси ловко палила по жителям леса из огромного такого пулемета.

– Анжела, – пробормотала я, – значит, она выудила письмо раньше Генриха и обо всем догадалась! И драка все-таки будет.

Анжела вытащила из-за спины руку. В руке она сжимала бутылку.

– Надеюсь, у нее там не соляная кислота, – вздрогнула я.

– Вода, – сказал Зет.

Действительно, Анжела замедлила шаг и отпила из бутылки. Потом продолжила идти. Похоже, у нее от волнения в горле пересохло. А может, таким образом пытается дать нам понять, что ей плевать? Госпожа Эбоси тоже делала вид, что равнодушна ко всему. И только в драке с принцессой Мононоке проявилась ее сущность.

– Эй вы! – крикнула Анжела.

Голос – точь-в-точь как у Эбоси.

– Что вы задумали? Довести моего отца до нервного приступа?! Зачем эти идиотские рисунки, а? Вы что, Лилия Леонтьевна, не знаете, как он к вам относится?! Что у него сердце разорвется, прочитай он вашу записку!

– Что за тон, Анжела? – возмущенно сказала Лилия Леонтьевна, – и о какой записке идет речь?

– Зачем вы притворяетесь? – взбешенно спросила Анжела.

Она подошла совсем близко. Ее глаза горели, и она с ненавистью оглядывала всю нашу группку.

– Успокойся, Анж, – попросил Ботаник, – мы не хотели пугать дядю Генриха... Просто нам надо было проверить...

– Проверить что, Серж?! Ты-то как затесался в эту группу предателей? Ах, понимаю... Твоя старая подружка... Гайчонок.

Она выплюнула мне в лицо мое имя, однако я не испугалась. Потому что припомнила заплаканное лицо Вари. И я знала, что правда – за мной.

– Да, Анжела, – сказала я тихо, – старая подружка Ботаника испортила вам ваш гениальный план. Вы ведь так ловко позаимствовали зажигалку у Риты. И даже оставили ее на месте преступления, чтобы свалить на Риту вину. А когда этот план не сработал, вы довольно ловко подкинули Варе рукопись. Чтобы ее поймали с поличным.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Лилия Леонтьевна, – Анжела, вы же сами сказали мне в тот день, что видели у Петровой мою рукопись. Я поехала к ней и нашла ее.

– Это она вас так навела, – объяснила я, – и этот план был удачным. Правда, не для Вари. Ее, бедолагу, ни за что исключили из университета. Лишили возможности получить профессию. Зарабатывать деньги, кормить семью. Зато Генрих Андреевич спасен. Что там было на стуле, который вы подожгли и выбросили из окна, Анжела? Автограф вашего папы, который на самом деле гордился своим злодеянием?

– Так это... Генрих нарисовал меня? – потрясенно спросила Лилия.

Ее губы, тщательно накрашенные розовой помадой, задрожали. Она сжала виски ладонями, манерно оттопырив мизинчики.

– За что... Анжела... за что он меня так ненавидит? – спросила она дрожащим голосом.

– За воровство! – бросила Анжела и с независимым видом отпила из бутылочки.

Вот тут-то она и случилась. Драка. Лилия цокнула каблучком и схватила Анжелу за воротник плаща.

– Что?! Что вы сказали?! Повторите! Да я!.. Я!.. Ай!

В попытках вывернуться Анжела сжала свою бутылочку, и вода пролилась прямо на чудесный розовой костюм.

От этого Лилия разозлилась по-настоящему. Я думала, она вцепится перламутровыми ногтями в бледное лицо Анжелы, но тут мы услышали знакомый скрипучий голос:

– Лилия Леонтьевна! Отпустите нашу лаборантку!

– Бывшую, Анна Семеновна, – прошипела Лилия.

– Может, и бывшую, но...

– Нет, вы слышали?! Она назвала меня воровкой!

– Я все слышала, Лилия Леонтьевна... И я, если честно, понимаю, о чем идет речь.

Анна Семеновна скрестила руки на груди и смотрела с вызовом. Так же – как на меня утром. Только теперь на Лилию.

– Анжела, – сдержанно сказала Анна Семеновна, – я приношу вам извинения. От имени всей кафедры. За то, что наша заведующая... использовала в своей рукописи ваши с Генрихом Андреевичем разработки, касающиеся практики перевода и изложенные в вашем дипломе.

– Использовала! – подтвердила Анжела, – а мой диплом раскритиковала на заседании кафедры в пух и прах!

Губы ее побелели от ярости.

– Но методы, которыми вы решили наказать Лилию Леонтьевну... возмутительны.

– Признаться, мне наплевать было на то, что сделала Лилия Леонтьевна, – процедила Анжела, отбрасывая в сторону пустую бутылку, – а вот отец схватился за сердце. И я даже отвезла его в больницу, потому что заподозрила приступ. Однако мне позвонили оттуда вечером и сказали, что он сбежал! Я сразу догадалась, куда он отправился! Поэтому не следует меня упрекать в тщательно продуманном плане! Потому что его не было! Я просто защищала отца!

– И поэтому поехала к Варе, взяла у нее ключ от кафедры и взяла с собой Риту с Максом для прикрытия, – добавила я, – а когда обнаружила, что случилось на кафедре, то решила, что вина прекрасно ляжет на двух эмо-кидов!

– А как Генрих попал на кафедру? – спросила Лилия Леонтьевна ни у кого-то конкретно, так, в воздух.

– Я знаю как, – мрачно отозвалась Анна Семеновна, – он приходил ко мне тем вечером. Зашел спросить, как успехи Анжелы. А сегодня утром, после того как Гаянэ изложила мне свою теорию, я проверила, на месте ли ключ от кафедры. Ключ был на месте, только это не тот ключ. Генрих подменил его в тот вечер, когда собирался на кафедру. А вот откуда он узнал код сейфа?

– Вы думаете, его так сложно было подобрать? – язвительно сказала Анжела, – он же хорошо знал нашу самовлюбленную заведующую! Какой еще может быть код, если не дата ее рождения?!

– Слушайте, Анжела, раз вы взялись все объяснять, – воодушевилась я, – так скажите, кто пустил вашего отца в корпус так поздно? – спросила я, и тут Анжела сломалась. Она закрыла лицо руками и закричала:

– Хватит! Перестаньте! Мне противно все это слушать!

Развернулась и побежала прочь. Ботаник проговорил:

– Прости, Гайчонок, не смогу тебя прокатить на байке, мне надо проводить кузину домой.

– Мы тоже пойдем, – сказала Анна Семеновна и взяла под руку Лилию Леонтьевну.

Та не сказала ничего. Просто молча повиновалась. Так они и потопали к своему первому гуманитарному.

Я повернулась к Зету. Он вытащил наушники из ушей.

– Ты что, так и слушал Шопена всю дорогу? – возмущенно спросила я.

– Нет. Я переключил на Грига. «В пещере горного короля». «Пер Гюнт» очень хорошо аккомпанировал вашей встрече. Вот, послушай!

После нескольких секунд громкой воинственной музыки я заметила:

– А драки так и не было!

– Сейчас будет, – успокаивающе сказал Зет.

– В смысле? – опешила я, и у меня вывалился наушник.

– А вот!

И он указал на Макса, который несся к нам вдоль футбольного поля со стороны общаги.

– А-а! – кричал он издалека, – попались, ворюги! Отдавайте кассету!

Он налетел так стремительно, что я испугалась. С размаху он двинул Зету под дых.

Я ахнула. Но Зет даже не шелохнулся.

– Прекрати! – крикнула я Максу, – оставь нас в покое!

– Разбежалась, – ответил Макс и ударил снова.

Зет усмехнулся и вдруг схватил Макса за кисть, сжав большой и средний пальцы.

– Эй, одурел! – завопил Макс, – больно! Пусти!

Зет выкрутил ему кисть, а потом, обняв, будто для танца, кинул Макса на газон. Тот со стоном выдернул руку и попытался пнуть Прозрачного под колено ногой. Зет отскочил в сторону, ухватил ноги Макса и перевернул его на живот. Согнув Максу ноги, он придавил одну коленом и выкрутил пятку. Макс заорал.

– Еще двадцать секунд, и нога сломана, – тихо сказал Зет, – ты готов нас слушать?

– Нет! Ворюга! Гад!

– Ты готов нас слушать?

– Ай... да...

– Так вот. Кассету у тебя изъял не я. Но забрали ее для дела. Чтобы оправдать невиновного. Мы готовы тебе ее вернуть.

– Да можете подавиться, – вдруг спокойным голосом произнес Макс, – плевал я на этот клип. Мне важно было, чтобы меня виноватым не сделали.

– Ну, тогда мы оставим кассету себе, – торопливо сказала я.

Я не горела желанием снова встречаться с Максом и передавать кассету от его камеры. Зет кивнул и выпустил Макса. Тот вскочил на ноги. «Они бы хорошую пару с Анжелой составили, – подумала я, – команда людей, которые готовы сжечь нас взглядом». Макс шагнул ко мне, но Зет схватил его за кисть и сказал:

– Есть не только болевые приемы. Но и удушающие.

– Психи! – буркнул Макс и сбежал.

– Что это было? – спросила я, глядя ему вслед.

– Баритсу. Тайная японская борьба. Ее приемы использовал Шерлок Холмс, когда скинул со скалы профессора Мориарти.

– Ну, хорош! – разозлилась я. – Я не Ботаник, но знаю, что баритсу вообще не существует. Это название сценаристы придумали. Исказили слово «джиу-джитсу».

– Тогда пусть это будет «джиу-джитсу», – согласился Зет, – проводить тебя до дома? Только не смотри на меня таким взглядом, как будто ты в меня влюбилась!

Глава 21,

в которой клубничная шарлотка все-таки немного подгорает

Мамочка расстаралась. У нее благополучно закончилась предзащита диссертации, а защита назначена только на май. Так что мамуля вспомнила, что она – жена и мать. И поэтому с утра шумела пылесосом, бегала по квартире с тряпкой, пыталась отобрать у меня футболки, чтобы постирать их (бедняга совсем забыла, что я давно стираю все сама). А потом она с таинственным видом скрылась на кухне и что-то там взбивала и смешивала. Мы с папой переглянулись, когда она нас позвала.

– Лучше бы уж докторской своей занималась, – вздохнул папа, плетясь на кухню, – тогда бы продукты не портила в таком количестве.

– Клубничная шарлотка! – объявила мама с торжественным видом, комкая в волнении фартук. – По рецепту еще десять минут должна провести в духовке.

– Надеюсь, не больше, – проворчал папа, усаживаясь за стол, – а не то Гая опоздает на занятие к Анне Семеновне.

Я вздохнула. Как жаль, что кончилось расследование. Во-первых, началась рутина. Во-вторых, у меня нет интересных новостей для Ники. А они ведь нужны ей постоянно, чтобы вызывать у нее интерес к жизни.

– Девять минут, – пробормотала мама, наклоняясь к духовке.

Папа знаком показал мне, чтобы я достала нам с ним из холодильника йогурты. Я открыла холодильник, но тут зазвонил телефон. Папа взял трубку.

– Анна Семеновна? Надеюсь, вы в добром здравии. Мы уже выезжаем на занятия. Что? Почему?

Я захлопнула холодильник и плюхнулась на табуретку.

– Да? Она говорила, конечно, но... Вы уверены? Что за молодой человек? Во сколько? Хм... Ну, если вы уверены... Благодарю.

Папа положил трубку. Вид у него был озадаченный.

– Пять минут, – прошептала мама, усаживаясь за стол рядом с ним.

– Йогурт будешь? – спросила я у папы.

– Что? Да-да, конечно. Слушай, звонил твой педагог.

– Я уже поняла. Она заболела?

– К счастью – нет. Но она звонила по поводу занятий. Она не хочет больше заниматься с тобой.

– Какой ужас, – пробормотала я, с трудом скрывая счастливую улыбку, – а почему?

– Не видит в тебе способностей к переводу, – огорченно сказал папа, – однако твоя слава художника-комиксиста дошла до молодого человека, который руководит Школой альтернативного рисунка. Этот молодой человек – ее бывший выпускник.

– Ее знакомый руководит ШАРом? – потрясенно спросила я.

Тысячу раз мы с друзьями-мангаками обсуждали на форуме, как здорово было бы хоть разок попасть в этот ШАР. Но просто так, с улицы, туда не берут, нужна рекомендация, а где ее взять? И я даже не ожидала, что рекомендация может поступить от Анны Семеновны.

– Да, – сказал папа, – и руководитель ШАРа хочет пригласить тебя на семинар.

– Ой, – сказала я, – сейчас в обморок упаду.

– Школа находится в Подмосковье. Но этот руководитель сегодня туда поедет и...

Я сорвалась с места и бросилась папе на шею.

– Папуля! Ты разрешишь?

– Если бы инициатива исходила от кого-то другого, а не от Анны Семеновны, я бы не позволил. Но тут...

– Я тебя обожаю!

– Только к этому руководителю я отвезу тебя сам.

– Спасибо! Мамуля, ты слышала?

– Две минуты, – проговорила мама, подскакивая.

– Какое счастье, – пробормотала я, снова усаживаясь на место.

В кармане пикнул мой мобильник. Эсэмэска от Зета.

«Ну как тебе? Жду у МГУ через час».

Вот тут я и правда чуть не хлопнулась в обморок от удивления. Так это все устроил Зет? Маг-йог – и руководитель Школы альтернативного рисунка вдобавок?

«На байке поедем?» – написала я.

«Обязательно», – ответил он.

Как же я счастлива! Однако папа моего счастья не разделял. Сидел грустный у окна, смотрел в одну точку. Даже о йогуртах забыл. Нет, не могу я радоваться жизни, когда папа так огорчен.

– Папочка...

Я взяла его за руку.

– Это я виноват, – пробормотал он, – слишком давил на тебя с этим переводом. Вот он тебе и опротивел.

– Папочка, он мне давно опротивел, пойми же.

– Как ты будешь жить, когда вырастешь? На что?

– Пап, я еще не выросла. Будут бить, будем плакать.

– Что за поколение? – вздохнул папа, – яйца курицу учат.

– И курица яйца учит, – возразила я, – кстати, я изменила свое отношение к английскому. И понимаю, что нужно его знать. И уметь переводить...

Лицо у папы посветлело. Он накрыл мою руку своей.

– В любом случае я буду им заниматься, обещаю, – сказала я, вдруг подумав, что переводить-то можно что-то интересное.

Комиксы, например!

– Сгорело! – вдруг закричала мама, – я задумалась, и она сгорела.

Мы втроем подпрыгнули и принялись вытаскивать клубничное чудо из духовки. Снизу оно действительно подгорело. И по краям тоже. А внутри мама даже не тыкала спичкой. Значит, вполне могло остаться сырым.

Однако я все-таки взяла лопатку, отрезала себе кусочек пирога прямо в форме. Вынула его. Чуть не уронила, потому что обожгла пальцы. Подула. А потом откусила и проговорила:

– Вкуснотища, мамуля.

И я не врала. Шарлотка и правда была вполне съедобной. То ли потому, что мама очень старалась. То ли потому, что меня переполняла любовь к ним обоим – и к маме, и к папе.

Глава 22,

в которой я разгадываю последнюю загадку

Машины гудели мне со всех сторон. Как только мы выехали на проселочную дорогу, я закричала:

– Вообще-то, я думала, что байк – это байк!

– А я думал, ты английский язык хорошо знаешь, – делано удивился Зет.

Он держал руль одной рукой и смотрел куда-то в небо, а не на дорогу, а я изо всех сил крутила педали, чтобы его догнать.

– Разве не помнишь великую песню Меркури? «Bicycle, Bicycle, I want to ride my bicycle, I want to ride my bike![27]».

– Тьфу, – с досадой сказала я, останавливаясь, чтобы вытащить ветку, попавшую в цепь.

Вокруг было красиво: ночью выпал первый снег, и золотистые осенние листья лежали припорошенные им, как сахарной пудрой. Холодно, но солнечно – моя любимая погода. На самом деле – классно ехать на велике по деревенской дороге в такой холод, но Зету я не признаюсь, пусть не воображает.

Зет остановился чуть впереди.

– Кроме того, – продолжил он, наблюдая за тем, как я силюсь вытянуть колючий прутик, – мне очень уж хотелось произвести на тебя впечатление.

– То есть ты не думал, что я разочаруюсь, когда вместо крутейшего хромированного байка увижу вот этот транспорт для детсадовцев, – съязвила я, залезая обратно на велосипед.

– Думал, конечно! Брал на прокат в общаге и думал – что поэтому и провернул к этому времени трюк с твоим папой!

– Что-о?!

Я догнала его и схватила за капюшон.

– Так я и знала, что здесь что-то не так! Папа в жизни не отпустил бы меня с тобой! Значит, ты все-таки использовал гипноз!

– Нет-нет!

Зет со смехом прикрыл голову, которая уже слегка успела обрасти трогательным ежиком волос.

– Ты же сказала, чтобы я не гипнотизировал твоего папу! Пришлось гипнотизировать кого-то другого.

– Анну Семеновну, – пробормотала я, пораженная, – ты ее загипнотизировал?!

– Я повлиял на нее силой мысли, – хмыкнул Зет.

– Так вот почему она сегодня позвонила папе и сказала, что моя слава комиксиста дошла до человека, который руководит Школой альтернативного рисунка, и он хочет пригласить меня на семинар?!

– Да, тут прокол вышел, – нахмурился Зет, – я не руковожу ШАРом. Это мои друзья делают. Но я не настолько силен в гипнозе, чтобы такие сложные вещи ей передать мысленно.

– Школа альтернативного рисунка, – мечтательно произнесла я, – мы скоро доедем?

– Судя по указателям, до деревни Усачево еще километров двадцать.

– Хорошо, что мы хоть из Москвы на электричке выбирались, – вздохнула я, – а расскажи еще раз про них. Мне до сих пор не верится.

– А что такого странного? Ребята снимают здоровенный дом и приглашают по выходным знаменитых мангак, комиксистов, райтеров, это художники, которые рисуют...

– Я знаю, что рисуют райтеры! Дальше!

– А дальше, поскольку они предпочитают классике эксперимент, они пригласили тебя, чтобы ты рассказала о своих достижениях, о том, как ловко тебе удается скрещивать традиционный американский комикс и мангу.

– Обалдеть, – прошептала я себе под нос, – слушай, да чему я могу их научить?! Скорее я бы с удовольствием у них чему-нибудь поучилась!

– Так и будет, – кивнул Зет, – у них нет строгого разделения на учителей и учеников. Каждый и учит, и учится.

– С ума сойти... Ох, Зет, я тебя просто...

– Слушай, – перебил он меня, – а меня вот все мучает одна загадка. Как Генрих попал в первый гуманитарный? Судя по тому, что пришлось проделать нам с тобой, это не так просто!

– А прочитать его мысли слабо? – не удержалась я.

– Я могу прочесть мысли в настоящем. Ну то есть о чем думает человек сейчас.

– Типа – онлайн?

– Ну да... А прошлое мне неподвластно.

– Ладно, расскажу. В первом гуманитарном работала гардеробщица. С фиолетовыми волосами. Ирина зовут. Она – двоюродная сестра Генриха Андреевича, приехала из деревни. Анжела устроила ее работать в первый гуманитарный. В тот вечер у нее был день рождения. Она и пропустила Генриха. А заодно и Анжелу с друзьями. И не выдала их.

– Да, у них там все друг за друга горой!

– Все, кроме Анжелы. Она боялась, что Ирина все-таки выдаст их, и постаралась, чтобы ее уволили с работы.

– И получилось.

– Ирина сама ушла. А Анжелу выгнали из МГУ.

– Так ей и надо. Она безобразно поступила с Варей. Да и со всеми остальными тоже.

– Да, в МГУ ей дорога закрыта. Она устроилась в Институт лингвистики, где работает Генрих Андреевич, но и там к ней относятся с подозрением. А ее отец, мне Ботаник рассказывал, послал Лилии Леонтьевне еще один рисунок Невидимой Леди в своем стиле, с подписью «Прости». Не думаю, что она простит. Да, совсем забыла! Папе нужен был человек в секретариат, который бы владел переводом и мог работать с бумагами. На неполный день.

– Он уговаривает тебя?

– Нет! Он уже взял на это место кое-кого. Можешь себе представить, Варю Петрову! Она счастлива невероятно!

– Кстати, ее брат классно рисует. Надо будет арендовать машину в следующий раз и отвезти его в ШАР.

– Правда?!

– Конечно. А как там твоя подруга Ника?

– Ее выписывают завтра. А еще, представляешь? Ее родители предложили моим отправить нас на зимние каникулы за границу вдвоем! Так что скорей бы зима!

– Зима скоро начнется, – пообещал Зет, глядя на огромную тучу, которая вдруг закрыла солнце, – мне кажется, сейчас снег опять повалит. А что, папа отпускает тебя с Никой?

– Думает пока. Но очень надеюсь его убедить. Я согласна даже с сопровождающим ехать.

– И куда вы поедете?

– Ника очень хочет в Париж. Типа, столица моды и красоты. Молодцы ее родители, нашли правильный способ вызвать в ней интерес к жизни.

– А ты куда хочешь?

– А мне все равно. Везде и всегда есть что-то интересное. Что-то, что дарит нам энергию. Правильно, Зет?

– Кстати! Я ведь кое-что забыл!

Он похлопал себя по карманам и выудил нечто продолговатое и блестящее.

– Вот! Тебе подарок.

– Остановись!

– Еще чего. Развивай разные навыки, а не только прыжки с сумасшедшей высоты.

– Не можешь мне простить своего барахтанья в мусоре? Ну ладно!

Я протянула руку и схватила у него с ладони блестящий предмет. Это был плеер. Вот это да! У меня уже есть один, но он обычный, а этот – MP3.

– Это мне?

– Да! Ты же не любишь делить с кем-нибудь наушники. Вот тебе твои собственные. Но имей в виду, я закачал туда только классику.

– И мне обязательно слушать твоих Дворжаков и Шопенов?

– Конечно. Это волшебная музыка. Она структурирует реальность, поверь мне. Кстати, именно Дворжака я включал у Анны Семеновны, когда она уговаривала твоего папу отвязаться от тебя с переводами. Я ставил «Юмореску», она у тебя под номером...

– Стоп! – закричала я, и он съехал на обочину, резко затормозив.

Я тоже. Спрыгнула с велика. Подбежала к нему.

– Так ты мне врал! Про гипноз! Никакого гипноза! Ты просто пришел к Анне Семеновне и поговорил с ней! Да?!

– Ну, – замялся он, но в его глазах плясали веселые искорки.

– Зет! С тобой – как на американских горках! Я вообще не понимаю, как ты ко мне относишься!

– Я тобой восхищаюсь, – сказал он очень серьезно и провел рукой по моим волосам.

– Восхищаешься?

– Да. Потому что ты очень талантлива.

Это было самое лучшее признание в моей жизни. И я наконец-то отгадала главную тайну последних дней. Тайну моего отношения к Зету.

Скажу честно – я его обожаю.

Примечания

1

Эвфемизм – замена грубых или резких слов и выражений более мягкими.

2

Я хочу, чтобы вы расследовали это дело.

3

Мне надо посчитать, сколько в этой фразе дифтонгов?

4

Тут важно быть серьезным. Анна Семеновна ссылается на название пьесы английского драматурга Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным».

5

Bad Romance – сингл американской певицы Леди Гага.

6

Госпожа Эбоси – героиня мультфильма «Принцесса Мононоке», возглавляющая отряд людей, добывающих руду и уничтожающих лес, властная и умная.

7

Безликий Бог Каонаси – божество, которое не имеет собственного лица, персонаж мультфильма Миядзаки «Унесенные призраками».

8

Лапута – легендарный летающий остров из мультфильма Миядзаки «Небесный замок Лапута».

9

Я хочу стать синхронным переводчиком. Это хорошая работа. Позволяет зарабатывать много денег. Моей семье нужны деньги.

10

Бакулевка – Институт сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева.

11

Твоя большая сестра будет за тобой следить – Гаянэ перефразирует название популярного американского реалити-шоу «Большой брат смотрит на тебя». Название русской версии шоу – «Большой брат».

12

Эмо – это свобода.

13

Американская рок-группа, основанная в 2001 году в Нью-Джерси.

14

Антон Лиссов – вокалист «ane Air» российской альтернативной группы.

15

Спаун – персонаж из одноименной серии комиксов, придуманный Тоддом Макфарлейном, автором «Человека-паука».

16

Но я не могу поделиться этой информацией с вами.

17

Не могу допустить утечки информации.

18

Увидимся завтра!

19

Когда день закончен, все, что тебе нужно, – это успокоиться.

20

Заботы исчезают в моих мечтах.

21

«Больно не будет, если ты откроешь глаза».

22

Имеется в виду эпизод мультфильма Х. Миядзаки «Унесенные призраками».

23

Текст пести «Тhe Sea».

24

Вы довольны?

25

Нет... Петрова невиновна. И я докажу это.

26

Не беспокойтесь!

27

«Велосипед, велосипед, я хочу гнать на моем велосипеде, я хочу гнать на своем велике!»

Content

Юлия Кузнецова
Скелет в шкафу

Вступление

Глава 1, в которой я убеждаюсь, что жизнь – отвратительная штука

Глава 2, в которой мое настроение ухудшается с каждой секундой

Глава 3, в которой занятия по фонетике вдруг становятся потрясающе увлекательными

Глава 4, в которой все словно сговариваются испортить мне настроение

Глава 5, в которой на меня совершается нападение по ошибке

Глава 6, в которой я узнаю, что эмо-киды не прикидываются

Глава 7, в которой мне недолго удается насладиться любезностью Анжелы Михайловской

Глава 8, в которой я кое-что узнаю о старожилах МГУ и не только о них

Глава 9, в которой Прозрачный дает очередной совет

Глава 10, в которой я вычеркиваю одну подозреваемую

Глава 11, в которой все летит прахом

Глава 12, в которой я становлюсь Дыханьем осени

Глава 13, в которой я готовлюсь к штурму

Глава 14, в которой у папы в бульоне размокают сухарики, а я вспоминаю о свитере-талисмане

Глава 15, в которой я попадаю в «девушкины слезки»

Глава 16, в которой я, то есть мы, штурмуем гуманитарный корпус

Глава 17, в которой я вижу кое-кого невидимого

Глава 18, в которой я медитирую в «Крематории»

Глава 19, в которой я немного говорю по-английски

Глава 20, в которой я все гадаю – будет драка или нет?

Глава 21, в которой клубничная шарлотка все-таки немного подгорает

Глава 22, в которой я разгадываю последнюю загадку

Примечания