Владимир Семенович Маканин

Испуг

По левой стене зала – Жан Антуан Ватто. «Сатир и испуганная нимфа» («ИСПУГ»). Можно оценить трепетную игру красок, а также великолепную мизансцену.

И, как всегда у Ватто, особый интровертный психологизм. Кто, собственно, испуган? Где чей испуг?.. Обратите внимание, как робок душой, как смущен и зажат бедняга сатир и как вдохновенно лицо испуганной нимфы.

Из каталога выставки

Конфликт между президентом Ельциным и тогдашним парламентом России разрешился в Москве в 93-м году. О нем, уже скучая, пишут историки. Уже поставлена точка. Но любопытен один необычный и, можно сказать, феноменальный факт тех напряженных дней.

Речь о группе стариков, оказавшихся в день обстрела рядом с Новоарбатским мостом. Их никто не собирал. Они не сговаривались заранее. У них не было никаких пенсионерских плакатов или плакатиков. Никем не званных, их было более полусотни. И большинство из них не знали друг друга. (Некоторые газетчики писали о сотне и даже двух сотнях белоголовых.) Старики ничего не выкрикивали. Они просто стояли неподалеку от танков, бивших прямой наводкой по Белому дому. Старики просто смотрели.

«Пришли ли белоголовые одуванчики привычно потоптаться, как в очереди? – задавались вопросом журналисты. – А то и посмотреть на черные побитые стены Дома, на стрельбу, на кровь?.. Или, скажем, одуваны все-таки приехали (а ведь большинство несомненно добиралось транспортом), чтобы полюбопытствовать, поглазеть на ход Истории?»

Когда у одного из них спросили, зачем он ходил туда, к Белому дому, старикан не знал, что ответить. Лицо его пошло мелкими, подозрительными морщинами. Он осклабился:

– А испуг был.

Из газет

Неадекватен

Человек думает и рассказывает о красоте. В конце-то концов!..

Поль Валери

1

Одежда его вечерами проста и всегдашня – темно-серый пиджак, темные брюки. Также темная беретка, придающая ему знаковую интеллигентность: он лишь слегка надвигает беретку на высокий лоб. Туфли как туфли, неприметные. В целом же – все для ночи, невидный, неброский. (Но в этом нет умысла. Так получилось. Другой одежонки просто нет.) В лунную ночь старикан Алабин, как правило, бродит по дачному поселку. (А лучше б спал!) На ночной дороге он в профиль покажется вырезанным из черной бумаги.

Светлое пятно в нем тоже есть: в разлете пиджака белая рубашка. Со старомодными уголками воротника – пристегнутыми на пуговички. Рубашкой он гордится, чистая, белая, – у него их две! Они надежно сменяют друг друга. Стирает их он сам. Одинокий.

Сняв с плечиков, надел рубашку. Брюки. Пиджачок…

– Мой вечерний костюм, а? – говорит старикан Алабин сам себе, по привычке всех одиноких. (И многих неодиноких.)

Он как бы посмеивается… Однако же вдруг очень уважительно проводит по плечам и полам пиджака влажной тряпицей. Моль – известный недруг одиноких стариканов.

Пиджачок… теперь беретка… Он готов!

В окно (погасил свет) ударила сиянием ночная луна – старику кажется, что она его поторапливает.

Да, да! – говорит он ей по-приятельски. – Уже иду.

Натягивая еще раз, поудачнее (да, да, покрасивше!) беретку на лоб, старикан выходит из своего скромного домишки в полную тьму.

Дачный поселок спит.

Нет-нет подымая к небу глаза (луна вдруг спряталась), старик вышел на дорогу и поторапливается. Страдающий бессонницей идет, спешит на свидание к луне, почему бы и нет?.. Но идет он не к ней.

– Боже мой! – вздохнула во сне молодая женщина. Прозвучало лишь невнятное, утонувшее в подушке «бы-жи-мый…».

А заоконная луна, сбросив налипшую тучку, вдруг заново просияла.

Старикан Алабин, только-только вошедший и весь на свету, тотчас напрягся. На свету (если это внезапно) человеку хочется съежиться. Человеку некомфортно. Человеку хочется себя пожалеть и немного оправдать. (Вроде как до света, человек в темноте только и делал, что жил полнокровной и правильной жизнью.) Свет с человека спрашивает.

Но заодно лунный свет дал увидеть себя со стороны: ночь… чужая темная спальня (чужая к тому же дача!)… Пробравшийся сюда старик, сидит рядом со спящей молодой женщиной… правда, на краешке постели… Этот старик – я.

Нет, нет, ничуть не бывало. Я не напрягся, когда луна засияла и меня в чужой спальне залило бледным светом, – я лишь на миг задержал дыхание. Я крепкий старик.

И я вовсе не собирался себя жалеть, оправдывать.

– Игорь? – позвала-спросила она.

Никак я не мог определить, спит ли она. (Я еще задержал дыхание… Надолго.) Когда у женщины в постели голос сонлив и гундос, ясно, что она не спит. Но голос был неотличимо ровный.

Я выждал. Она могла протянуть сонную руку и тихо привлечь меня к себе. (Бывает же и такое!) Или, скажем, в полусне погладить… Тогда бы ясно, что спит. По мягкости ее руки. По мягкости ее ночного желания. Я ведь сидел совсем рядом.

Однако же вместо того, чтобы нечаянно и с ленивой лаской ко мне потянуться, она окликнула мужа по имени.

Я на случай уже отсел к ее ногам. Подальше. Вне отсвета луны.

И затаился.

– Игорюнчик! – звала она, обращаясь к отсутствующему мужу, словно бы он был близко, в другой комнате.

Она так ласково взывала к нему:

– Принеси мне анальгин. И воды немного…

Могло ли быть так, что муж и впрямь вернулся? Рановато ему. (Шума машины не было, это точно.) Но иногда обстоятельства против нас. Машина машиной, а муж мог вдруг вернуться сюда электричкой… и прийти пешим!

Мне стал слышаться шорох шагов.

Настрой был сбит. (Я уже уходил мягким-мягким шагом. Ни шумка.) Через сад и обойти дом – удобнее. У них здесь сплошь яблони и сливы. Ее звали Анна, какое имя! Мог бы звать ее Аня. Аня. Аня. (Я уже выбрался через калитку на улицу. Тихо.)

Был ли там, в доме, объявившийся муж Игорюнчик или скорее всего его не было? Звала ли Аня его въявь или со сна? – Я поразмышлял так и этак. Окна темны. Окна нигде не зажглись. Но муж, разумеется, и не включая света мог вернуться… Мог оказаться там. И отозваться. И принести ей сейчас анальгин.

Не зная, на что решиться (колеблясь), я остался стоять напротив их дома. Так и торчал на дороге, залитый насмешливым лунным светом. Я мог стоять здесь хоть до утра. Дорога – она ничья. Можно стоять, можно сесть на траву у обочины. Трава тоже ничья. И мне стало вдруг замечательно! Я все еще вглядывался в завораживающие темные окна.

Смотрел и на луну. Я даже высказал ей несколько слов упрека… Мол, как же так. Пообещать и не помочь – это нехорошо. Я усмехнулся. Это нехорошо и нечестно. Поманить – а потом оставить человека среди ночи ни с чем.

– Как же так, подруга! – повторил я со смешком (и легко вздохнул), не отрывая глаз от светила.

Вернулся в мой Осьмушник – таково прозвище этой пристройки дачного дома. Хозяева – Крутовы – вдруг разом купили эту дачу, здоровенную, большую. А тот аппендикс, что выходит к забору (слесарню и вторую кухню предыдущего хозяина), отдали мне.

Просто так отдали: живи. Со мной они добряки. Зимой (а также среди лета, если Крутовы вдруг на юга, к морю) я присматриваю за всем домом – это ясно.

Так что у меня отдельный клочок земли, отдельный вход сбоку: осьмушник, хотя, я думаю, здесь меньше одной восьмой доли всего строения, если в дробях. Но мне хватает. Две комнатки, кухня. Правда, газовая плита отчасти с видом на туалет – готовь себе еду, поглядывая на унитаз. Что-то вроде жрального мементо мори! Ешь, но знай и помни, куда и как это все уплывает с большой волной.

Вошел я и сразу, одним крупным шагом, – направо. Там моя комнатка, одна без дверей.

Вторая, конечно, тоже моя, но вторая комнатка сама по себе, она посветлее и с дверью – она получше. При случае она как бы для летних гостей, для родственников. Как раз гостит мой внучатый племянник Олежка. Приехал дня на три. Он меня любит. Самый теперь близкий мне родич. Так получилось по жизни. Есть, конечно, где-то взрослые мои дети. Есть и дети детей. Есть ведь и жены – вспомнил!.. Однако жены уже прошли. Жены как сезонный жизненный период. Жены как облака. Были – и нет.

То есть жены где-то, конечно, есть, они живые. Как облака, они и сейчас в порядке и где-то плывут высоким небом дальше и дальше; и даже (вполне возможно) кого-то других, терпеливых, осчастливливают хлестким дождичком своих слов. У меня все были говорливые. Давно было!

Олежка спал, молодой, недавно после армии, после войны, чего ж не спать!.. Ищет теперь работу в Москве, а сюда, за город, приехал меня проведать, заодно же негородским воздухом подышать! Полезное с приятным. И вдруг оказался с деньгами – так что меня, старого, подкармливает. Привез сыру, копченой колбасы две палки. (Нашел работу?.. Надолго ли?)

Пройдя к своей кровати, я рухнул. Успел только на миг подумать об Анне, об этой появившейся красавице дачнице, – и заснул. Был с ней рядом! Сидел!.. Но какой же у нее радующийся голос. Даже среди ночи радующийся. Даже со сна. Дрожащий в воздухе голос. Легко такую любить.

Утром – раненько! – я встал по нужде, но решил не будить шумом Олежку. У меня грохочущий унитаз. Крутов – хозяин, любит поутру, щуря глазки, меня расспрашивать, откуда такой шум и откуда булыжники… Нет? Не булыжники?.. Неужели?.. – так с утреца он шутит. Ему (как и мне) по душе утренняя звуковая мощь, сам по себе могучий поток – плюс эхо.

Я прошагал в самый угол моего в пять деревьев сада, там летний сортир, скромный, зато весь в сирени. Забравшись туда, тихо-тихо сел на толчок. Все хорошо, и утро как утро, сидел не спешил. Еще и подумал, какая, мол, тишина. И вдруг голоса. Именно что вдруг. Похоже, что я заснул на толчке. Это точно, заснул. Потому что солнце, прорвавшись сквозь сирень и крохотный туз сортирного окошка, уже вовсю буравило мне темя.

– …Это ничуть не смешно, Олег.

– Само собой, – отвечал мой племянник (однако опять засмеявшись).

А напевный, нет, дрожащий в воздухе голос повторил, стараясь быть голосом серьезным:

– Ничуть не смешно.

Разговаривали буквально рядом со мной, но территориально уже на улице – с той стороны сирени и забора. Они не знали, где я. Они легко общались, только-только познакомившись: красивая тридцатилетняя Аня и мой широкоплечий племянник.

Из осторожности (это сразу чувствовалось) они оба не хотели, чтобы я их услышал. Должно быть, нет-нет и посматривали в сторону забора и сада, чтобы сразу примолкнуть, если я появлюсь. Дрожал ее голос. Такие ее чистые гласные звуки. Сам летний воздух дрожал! Я бы слушал и слушал… и млел бы, даже сидя на толчке, полусонный. Млел, если бы речь не обо мне. Аня меня ночью узнала. Оказывается, узнала. Новость, от которой мне стало жарко.

Лоб мой прошибло мелким липким потом (еще и от пригревшего темя солнечного луча).

Ночью Аня вполне разглядела – увидела (при луне) – сидящего на постели с ней рядом. Проснулась – но даже не вскрикнула. Смолчала. И оказывается, только чтобы разрядить ситуацию, она, умница, подала голос – вроде как просто позвала мужа: «Игорь!.. Анальгин…» – и еще про воду, запить. Потому что не надо было делать резких движений. Потому что не хотела меня напугать… И сама, прибавила Аня, она не хотела в темноте ночи вдруг напугаться.

– А вот когда ваш дядя ушел, я поняла, что мне страшно.

– Еще бы!

– Я его не виню. Он стар. Он безопасен. Я, Олег, все понимаю… Не всякая женщина его так поймет.

– А он тихо ушел?

– Как тень.

Я слушал, затаив дыхание. Все-таки я успел обидеться на это скользнувшее мелкой льдинкой «безопасен». Я бы тебе показал, милая, этой же ночью, пусти ты меня к себе поближе! Показал бы – стар или не стар! Я бы тебя аттестовал как следует!.. – хорохорился я, сидя на толчке, весь уже взмокший (от прямого солнечного луча). Еще и одуревший, одурманенный буйной в это лето сиренью.

Хорохорился, а меж тем их разговор за забором продолжался. Теперь они оба (с какой-то зловещей суровостью) рассуждали о том, что в ином таком случае перепуганная женщина могла криком поднять весь поселок… И уйти ему не успеть. Прямо у постели… Схватили бы. Сдали бы ментам! (Могли судить.) А уж сколько бы и каких слухов по округе наворотили!.. И, мол, еще очень-очень хорошо, если бы поимка и шум-гам кончились для меня лишь боем и заслуженным отдыхом в ближайшей психушке.

– Сказали, конечно, мужу, Анна Сергеевна?

– Конечно.

– А он?

– Он интеллигентный человек. Хотя рассвирепел.

– Еще бы!

– Сказал, что старика жаль, но жалеть стариков надо умеючи. Что еще?.. Что старика теперь не остановить. Старик повадился ходить ночами. Надо его своевременно показать врачам. Проверить его… и… и тем самым ненавязчиво ему помочь.

– Что значит – проверить?

– В какой-нибудь хорошей деликатной больнице. Это можно. Это сейчас делают… Так сказал мой муж.

Оба продолжали дружно охать и ахать. И всё сокрушались, что такого доброго (как я) и не вполне управляемого старика – не поняв его угасающих чувств (во как!) – иной муж просто бы забил ночью кулаками. Прибил бы. Мог и покалечить… При том, что мужа, с его кулаками, люди еще бы и всем хором оправдали!

Она, молодая, из кожи лезла, хотела показать, как здорово мне в жизни в эту ночь повезло. Благодаря ее чуткости… А каков на все согласный Олежка?..

Я встал с толчка. Сколько можно этот бред слушать! Я живой человек. Я вам не выживший из ума дедок… Если б меня заловили в десятый раз!.. Тогда да – принимайте меры. Согласен. Но сначала поймайте…

Пожалуй, ночью завело меня далеко. Согласен. Чувственный удар. (Женщина слишком красива!) Да, был неосторожен. Да, не представился ей я перед ночным визитом. (Не расшаркался. Не предложил вместе выпить водочки.) Но и хватит, хватит об этом!..

Когда, озленный, я резко встал, деревянный кружок, прилипший к заднице, поднялся вместе со мной. Громыхнув, кружок упал на толчок. Звук был сейчас ни к чему. Звук был слышный. Оба переговорщика разом примолкли, насторожившись. Я тоже притих.

Но вот они, постояв и помолчав, оба пошли по дороге – похоже, что к даче, где жила Анна.

Я наконец вылез из сортира. Глядел им в спины, осторожный и совершенно очумевший от сирени. Не спать живому среди цветов. Отравился сиренью. (Надо же, вздремнул, сидючи на толчке!) Меня душило. И еще полдня разламывалась голова.

Олежка вернулся и с наигранным восторгом мне рассказывал, как хорошо поутру он только что прогулялся! – а я тоже сыграл в хорошо выспавшегося и уже завтракавшего. Я завтракал яичницей. Глазунья!

– Не хочешь ли себе такую же, мой мальчик?

Я его зову «мой мальчик» – он меня «дядей» или просто «дедом».

И еще вот что: мне не хотелось, чтоб набежал молодняк, молодые поселковские парни, которые не то чтобы меня травили, но уж точно дразнили, поддразнивали… Струков… Вавилов… Чтобы напакостить старикашке, они могли и мента для потехи кликнуть. Мол, опаснейший случай. Мол, разберись!.. Они и без повода, увидев меня, идущего по улице, начинали веселиться – они показывали пальцем на дачный забор, за которым скучала под яблоней молодая девица, и как бы поощряли:

– Давай-давай, дедок! Не робей!

– Дедок, она ждет!.. Давай прямо днем, чего ждать ночи?!

И девчонка за забором смеялась. И они хохотали.

Я не знаю, что они против меня имеют. (Кроме своей молодости.) Я слышал (они шли по улице), как Вавилов, кривя рот, говорил Струкову: «Меня раздражает этот смеющийся старик».

Не то напугало, что меня и впрямь могли поймать, потащить куда-то, ославить, – фиг им!.. Огорчило другое: прервалась моя тропинка к Ане. Там уже тупик. Не увидеть мне Аню больше. Так я чувствовал.

Я встретился с Петром Иванычем. Я не собирался с ним обговаривать случившееся (это лишнее) – я собирался с ним посидеть на скамейке. Я хотел просто расслабиться. Мы с ним любим общаться на воздухе. Петр Иваныч – мой здешний сверстник, тоже старикан, с которым мы приятельствуем. С которым иной раз сидим вечером на скамейке, передавая друг другу бутылку с портвейном. (У нас есть и стаканы.) Петр Иваныч немного странный. Но у меня уже не бывает нестранных сверстников.

Зато я услышал от него:

– Если что, я рядом. Я с тобой.

И началось… Разумеется, я мог упереться рогом и сказать, что ничего не было и что все это ее (Ани) ночной бред. Что это ее видения. Что «у красотки попросту глюки»!.. Я мог, непугливый старик, сказать им и третье, и пятое. Но тем определеннее я боялся, что она (Аня) теперь исчезнет. Уйдет из поля зрения. Уйдет как в никуда. Тут-то, на самом острие, и возникла мысль, что, если я им как бы поддамся, она (Аня) тоже, пожалуй, придет и станет меня уговаривать «лечь на обследование». Дрожащим в воздухе голосом…

Получилось неплохо, когда, опережая их нажим, я дал понять, что я не против. Олежка, по-солдатски, только-только закручивал серьезный, очень серьезный, уж такой немыслимо серьезный разговор – а я как бы уже согласился на больницу.

Да хоть завтра.

Но для вида (и дела) я поломался.

– Какая еще психика! – кричал я. – Чушь! Я здоров. Я мужчина. Какое такое расстройство, если она мне очень понравилась, мой мальчик.

– Важно, дед, в твоем возрасте другое – важна взаимность чувства. Сам знаешь! Важно, чтобы и ты ей понравился.

– Неужели еще и это? – Я сердился, но больше дурачился. И ничуть не боялся, что игра зайдет далеко. Я не пугаюсь больниц. Я в них побывал. Как и большинству мужчин моего поколения, больница напоминает мне общагу и молодость. Больница напоминает былую жизнь. Это так тонизирует! Мы там молодеем, под окрики медсестер. (А потом там умираем.)

Да и неплохо, пожалуй, побывать в такой их привилегированной больничке – в полупсихушке. Нет, не дурдом. А только что-то вроде. Что-то интеллигентное. Чтобы мне, старому, еще и подстраховаться на подобный лунный случай впредь. Жизнь есть жизнь, справочка не мешает, как подсказал Олег! (Эта суетная солдатская мысль тоже означилась. Суетные мысли, они же очень практичны!) Тем более что психологи, психиатры! Я запросто смогу им задать свой вопросик открыто. Относительно тяги к женщине в лунную ночь – пусть-ка запишут и поанализируют. Вопросик этот и впрямь щекотал! Философский вопросик. Лукавый.

– …Анна Сергеевна.

– А?

– Анна Сергеевна тоже просит вас, дядя. Она вам советует… Хорошая больница… Если надо, она готова сама вам объяснить.

Этого и хотелось. Наконец-то.

– Анна Сергеевна?.. Это Аня, что ли? – я переспросил.

– Аня.

Я закрутил слегка башкой. Ну, мол, посмотрим. (Такой жест. Зачем, мол, человеку, если всерьез подумать, психушка!) Не знаю, мол. Успеется!.. Психушка – дело хорошее, но лето – это лето. Знает ли он, мой мальчик, что пропустить, просвистать лето – грех?

– Знаю, знаю! – сердился на мое многословие он, недавний солдат. – Так что передать Анне Сергеевне?

Очень он спешил.

Я же гнул свое – мол, колеблюсь. Важно, конечно, побеседовать с ней, с Аней, очень важно – но…

У меня на это чутье: когда и какой из набегающих (из мне обещающих) вариантов выбрать – приметить уже сейчас!

И беседа состоялась. Я был зван по-светски – к пяти. Намекалось, что у них на даче в это промежуточное и провисающее время – чай. Вернее сказать, кофе. Мы пили кофе. Аня сразу и очень мило провела меня не к запахам кухни, а в гостиную… В этакую всю в спокойных обоях, салатовую гостиную. Мир во человецех.

За кофе я вполоборота мог видеть чуть приоткрытую дверь «лунной» спальни. (Днем это совсем другое, скучное место. Не узнать!) Мы беседовали. Аня заботливо, но и с улыбкой, с лукавинкой в голосе заливала мне про незадавшуюся любовь и что нас с ней развело само Время. (Старым психам наверняка же интересно про Время.) В принципе, я ей нравлюсь, очень нравлюсь, но уж так случилось… разный возраст! Вот и разошлись…

– Как корабли, – кивнул я.

Я поддакивал. Тоже улыбался. Мне главное, что такая красавица – и вот ведь рядом, беседует со мной. Как-кая! И голос, голос ее! И кофе был со сливками.

Разок меж нашей (с Аней) гостиной и спальней (тоже ведь отчасти нашей) на нейтральном пространстве возник муж. Шел на кухню. (Игорюнчик, так она его окликнула ночью.)

– Игорь. Мы беседуем. Мы в порядке… – Она отсылала его подальше. – Покопайся, пожалуйста, в моем компьютере.

Он кивнул. Видно, и хотел только глянуть, в порядке ли? – тиха ли беседа и не притиснул ли старикашка его доверчивую Аню прямо здесь, в гостиной, к обоям – к салатовой стенке?

Солидный муж. Ответственный. Ушел, а Аня в его теплый след тотчас мне сообщила, сбавив голос, что эту будущую для меня больничку (полупсихушку, приличную и интеллигентную вполне, вполне!) Игорь уже добыл. Расстарался, просидев полдня у телефона. Добыл. Достал. (Но где же термины новейших хватких лет?.. Я был удивлен.) Устроил. Добыл. Организовал. Нашел ход. И ни разу – купил.

Старомоден этот Игорюнчик?..

Кофе бодрит, но думаю, что мне (перед скорым путешествием в полупсихушку) дали желудевого, дедушку не возбуждать. Я и не возбудился. Чего уж тут. Я вдруг загрустил. Нет, не из-за желудевого, а из-за той луны в той спальне… Подумать только! Какой случай! Она могла проснуться уже моей?.. Эта увядшая, но еще сладкая мысль бросила меня посреди задушевной и гладкой нашей беседы в такую печаль, в такое горькое горе, что Аня забеспокоилась. И срочно опять шутить… Смеялась… Чудесно смеялась! И, живо стреляя глазками, нарочито серьезничала (ах, ах!.. в счет несостоявшейся нашей любви), а нет ли у меня схожего сынка лет тридцати – для нее? Или хоть скоровыросшего балбеса внука? Чтоб похож на меня лицом и чтоб был свободен вечером в ближайшую субботу. В театр сходить не с кем!

Но ведь так и задумывалось, чтобы согласиться на психушку только в конце концов и только по ее просьбе. Зато взамен и с ходу я обговорил, что она меня там навестит. Отчасти деликатное (и гротескное) продолжение нашего с Аней знакомства – отчасти мое условие. Это я талантливо придумал. Пришло же в голову угадать ту самую из житейских троп!

– И, конечно, без Игорюнчика, – сварливо заметил я, уже совершенно соглашаясь на обследование (и на то, что Аня там меня посетит).

А куда было деться?

Оба (Аня да плюс Игорюнчик) могли хоть сегодня, хоть завтра настрочить заявленьице и дать ему ход. Всю интеллигентскую перхоть сдуло бы как ветром. Олежка, племяш, мне так и сказал – соглашайтесь, дядя, пока просят. Пока без ментов. Пока без криков. Пока и больничку они вам обещают ласково и хорошую. Знаете ли, дядя, какая дорогущая больничка, ого-го!..

Обследование всего-то три недели, чем плохо, этакая, в сущности, профилактика здоровья дедушки.

Аня (по наводке Игорюнчика, конечно) тем еще мне польстила, что в деликатной полупсихушке, куда меня пристраивали, сам Башалаев ведет за большие деньги некоторых больных… ведет? или просто консультирует? – не уточнялось. Так что я (заодно с обследованием) могу и что-нибудь особо спросить у известного врача. У знаменитости.

Луна луной, но ведь той ночью у Ани (если честно) мне было опасливо – я сидел почти у изголовья. Слышал ее дыхание. Я балдел, это верно. Но я волновался… и все, все, все понимал – что я в чужом доме, что возле чужой постели, возле чужой жены… Я не бесстрашный. Я и это понимал. (Быть бесстрашным шизом нехитро.) Но именно опаска, волнение и понимание ответа за приход к ней ночью (разве нет?) делали мое чувство к Ане человечным… Спросить, что ли, и впрямь у Башалаева при случае: почему? Если я просто-напросто спятивший дедок, чего бы мне волноваться? И еще – почему луна?

Убеждая Олежку, Аня сильно перебирала в чувстве. (Но что я мог тогда возразить, сидя на толчке?)

– …В какой-нибудь другой даче (но, конечно, не в нашей!) вашего дядю могут за вора счесть. И вы уже не заступитесь. Такое время. Люди сейчас так злы. Люди свирепы… А этим летом как раз уж-жасно воруют!

Красивая девчонка прихвастывала своей добротой и своей порядочностью. Своим заемным гуманизмом (явно от мужа). Она, тридцати лет от роду, выпендривалась, она почти пела, ах, ах, этот ее дрожащий в воздухе голос! – а мой Олежка, здоровенный, плечистый, только-только из «горячих точек» солдат, слабенько так, услужливо поддакивал:

– Ага. Ага… Понимаю.

Ей явно нравилось навязывать ему, что все мы люди, все мы человеки. Что нам надо жалеть стариков. Что неплохо бы жалеть и нищих… И бравый Олежка тут же:

– Ага. Ага.

А какая восхитительная (хотя и барская) интонация:

– Этим летом уж-жасно воруют!

– Я здесь мало что знаю. Я здесь редко, – произнес мой смущающийся племяш.

– Еще как воруют! А представьте, если ваш дядя что-нибудь, хоть мелкое… хоть книгу с собой прихватит. В руках у него окажется. Что тогда?..

– Книгу?

– Ну да. Он без конца морочит мне голову – читала ли я то? Читала это?.. Подойдет к нашему забору, штакетник прозрачный, поманит меня – и о чем хотите: о фигурном катании! Об инопланетянах!

– Иногда с ним болтаете?

– Запросто!.. Он милый старик. Разговариваем. Но, конечно, я и думать не думала увидеть его ночью. Рядом. Сидел такой тихий…

– Испугались?

– Не очень! У меня уже был случай в жизни, после которого я научилась не вопить и не кричать чуть что.

– Могли бы и завопить.

– Знаете, Олег… Он чуткий. Он почувствовал, что я проснулась. И стал тихо-тихо отодвигаться.

Так они говорили. А я задыхался сиренью.

2

В палате шикарно. Телевизора, правда, нет (он в коридоре), но все остальное чудо – палата ровно на двоих. (Петр Петрович Алабин ликовал.) И чисто! И старательно прибрано! Больничка из кино!.. Я ликовал. Люблю, когда вокруг хорошо.

Сосед, что напротив, – туповатый угрюмец. Он покосился, когда я вошел в палату, но тут же отвел глаза – я или не я, ему все равно. «Петр Петрович», – все же назвал я себя, на что мой сосед только вздохнул. Пуганый жизнью. Лет сорока.

– Шиз? – Это я тихонько, это я спросил у медсестры нашего этажа. У Раечки. – Шиз? – спросил и мотнул слегка башкой в сторону соседа.

– А вы кто? Не шиз?

– Нет.

– Интересно. – (С иронией.)

– Мы по другой части, Раечка, – лихо сказал я, весь из себя молодец.

– Это по какой?

Как-нибудь ей расскажем. Должен же (после пережитого) я чем-то занять воображение. Раечка молодая и толстенькая. Тридцатник откровенный. Глазки строгие, но живые. Я бы сказал, подмосковные. Главное – она сразу меня отличила.

И к тому же человечек она здесь основной. Куда ни шагни – Раечка на виду. Только и слышно:

– Раечка!

А этаж небольшой. Этажик. Всего-то пять двухместных палат. (Не надорваться ей на работе.) И еда приличная. Повезло этой Раечке. Нам всем здесь повезло.

– Раечка-аа!..

Я же расхаживал по коридору в этаком шикарно-спортивно-больничном халате. Теплый. Дивный на ощупь! Весь мой чувственный импульс, я думаю, был в этом халате. Это мог быть и боксерский халат. Халат отставного чемпиона по боксу. Или сытого министерского чиновника. Сказать проще, это был халат, в котором чувствуешь себя богатым и сильным! (У халата было некое прошлое. Это более всего пьянит стариков.) С красивым толстым шнуром, заменявшим пояс. Чудо, а не халат! (Аня и ее муж подбросили. Где теперь мой пиджачок! Где моя белая-белая рубашка с пристегивающимися уголками ворота!)

У меня и речь стала иной. Особенно для Раечки. Меня распирало! Я чувствовал себя поутру сытым бухарским котом. Я чувствовал себя блистательным (и лишь чуть пошловатым) малаховским Казановой. Я шел по коридору, пружиня ногами, – но одновременно, мысленно, я пританцовывал. Я давал распуститься витому шнуру-поясу и все его перевязывал. Вязал его играючи и очень ловко, хоть бы и в темноте!

В очередной вечер, за ужином (ужинаем в коридоре), я припозднился. Раечка чаи гоняла – со старшей медсестрой. Однако Старшей уже как раз уходить домой.

Раечка сама спустя минуту подсела рядом.

– Долго вы попиваете, Петр Петрович! Чаевник, а?

Голос строгий. Но свойский. С полуулыбкой женщины-заговорщицы. Мол, сейчас самое наше время. Мол, все дневные (врачи и Старшая) уже разошлись.

– Так по какой же вы части? И за какую немилость к нам попали?

Ответ напрашивался. Я засмеялся:

– Любовь.

За неспешным чаем, сидя вдвоем, напустить туману молодой медсестре нетрудно, – я лишь считался сколько-то с тем, что Рая из любопытства могла заглянуть в мое ДЕЛО загодя (еще вчера!).

И рассказал. И даже интересно получилось (мне тоже) в моем зачайном рассказе – в моей истории болезни, где я никакой не шиз, а настоящий мужчина (оплативший любовь самим собой). Старики легко придумывают. Это была всего лишь импровизация. Зато какая!

Получалось, я сам принес себя в жертву, когда муж застал нас с ней вдвоем. Получалось, сам и выставил себя подглядывающим шизоидным старикашкой. Хочешь не хочешь – надо же было выручить женщину в критическую минуту. (Жалко же вас, бабенок!) Надо или не надо уметь (мужчине!) принять вину на себя? Уметь смолчать. Дураком, шизом готов выглядеть, лишь бы замести ее, женщины, сладкий след…

Рассказывая, я лишь горделиво посмеивался. Сочувствия не искал. Жизнь как жизнь.

– Ее муж, что ли, вас застукал? – уточняла.

– Почти.

– А что дальше? А вы?.. А она?

– Я одинокий, стерплю, что мне! Но ее надо было как-то оберечь. У нее – семья.

Раечка заинтересовалась. Однако (неверующий белый халат!) свое любопытство притушила. Отхлебнула еще чаю из стакана. Карамелькой похрустела. И никакой спешки с расспросами. (Да и куда пациент от нее денется, когда весь и надолго в ее руках.)

– Не очень-то сегодня свежий чаек! – заметила она бабе Глаше, толкавшей тележку с чайником и уже убиравшей посуду.

Но взяла еще стакан.

И подсмеялась. Кто это, мол, верит старикам в таких делах?.. У нее вон в третьей палате Козюнин! Старикашка не умолкает о своих подвигах в чужих постелях… С врачами молчок, осторожничает. Скромняга. Зато уж все остальные вокруг – медсестры, тетка на почте, уборщицы, даже баба Глаша – все мы его женщины! И каждую – каждую!.. шепотком переспрашивает насчет где-нибудь нескрипучей кровати.

Но разве у Козюнина такой халат? А толстый, витой свисающий пояс-шнур? (Эти ее смешочки над стариками задели меня за живое.) Ёрничает, хихикает, а ведь доверчива, как рыбка. И, конечно, любопытствует. (И слегка проверяет!)

– Ладно, Раечка. Чего там! – говорю. – Это всё ваши сплетняки коридорные. Это, извини, болтовня. Вот ты, – (я на «ты»), – завтра увидишь, какая это женщина!

– Увижу – и что?

– Увидишь – и примолкнешь. – (Я неспешно увязывал толстенный шнур.)

Я-то знал, что Аня (Анна, Анна Сергеевна) завтра, в субботу, приедет, как было оговорено загодя.

Муж Игорюнчик хотел было сам отвезти меня прямиком в эту больничку. Но я сказал – нет. Звонить – пусть звонит, пусть устраивает, договаривается, но ехать с ним – нет. Почему?.. А потому. Вот если бы она, Аня, меня отвезла, то-то бы угодила, пощекотала стариковское тщеславие. Чтобы я, мол, почувствовал, что вокруг одни друзья. И что мне хотят сделать добро – а не запереть наспех в психушку… Аня так Аня! Они до такой степени жаждали меня поскорее сбыть, что не спорили ни минуты.

Но в назначенный день Аня была занята. Извинилась. И что-то там в ее голосе, робкое и нежное, скользнуло еще, оттенок! (Чего-то побаивалась – не меня ли рядышком, когда она за рулем?) В итоге сошлись на такси. Аня тотчас заказала. Не я же. Но зато, садясь в такси, тут-то я и оговорил надбавку. На милейших людях как не поездить!.. Я выпросил, чтобы не когда-нибудь, а в ближайшую же субботу Аня меня там навестила.

И вот она – в субботу после завтрака! Где-то в одиннадцать! Молодая!.. Сама за рулем!

Все как надо. (Выспалась на даче, утром чашечка кофе и не спеша, по хорошей погоде, красивая – такой добралась Аня к нам из далекого загорода.) Раечка не удовлетворилась подглядываньем из окна. Раечка направилась вроде бы куда-то по делу (однако шагала со мной, встречающим, бок о бок).

Спустились с этажа вниз, Раечка вся уже на взводе и как-то сурово смолкшая. Зато и увидела Раечка всё – больше, чем всё.

– Ах! – сказала. Ахнула.

И каждую вторую секунду Раечка (со мной рядом) оправляла свой мятый сестринский халат.

Красавица женщина вышла к нам из машины. В изящном летнем платье. И чудесным летним утром! Все как надо. С легкой сумочкой через плечо.

Великолепные длинные ноги. И уверенная, слепящая улыбка (улыбка поверх всей этой зримой нам красоты). Раечку могло убить.

Я с ходу рванул туда – вперед к Ане. Мы легко, нежно поцеловались. То есть это я при встрече решительно потянулся к Анне лицом – а она ко мне. Да, она тоже. С усилившейся, чуть ироничной улыбкой (но и не отвергая) она качнулась лицом и улыбчивыми губами в мою сторону. Щедрая! Секунда – и наше объятье распалось.

Секунда – это немало. Мне и моей секунде – завидовали. И шизы, и персонал. (На нас оглядывались.) Мы походили с Аней по больничному саду. Были вразброс и скамейки, но мы не сели. Мы просто ходили.

Я повторял – неплохая, мол, больница, Аня, совсем неплохая, и дело свое вроде бы здесь знают. Видал больницы и похуже. Да, врачи мной занялись… Да, да, анализы. Что-то еще я блеял, но плохо помню. Был как пьяный. Был с ней. Был совершенно счастлив. И все вдруг кончилось… Ушла.

Зато Раечке (по ее алчной просьбе) я всю эту садово-тропиночную невнятицу изложил очень даже внятно – как некий важный наш с Аней разговор. Забавно вышло! Вроде как мы с Аней продолжали биться за наше правое дело. «За наше чувство», – сказал я, и Раечка (я видел) слегка затрепетала. Ее интересовала теперь всякая подробность. В третий раз она переспрашивала, как муж вдруг вернулся на дачу без машины, пешком, вернулся внезапно, и как было тогда с Аней и со мной у самой уже постели! И ведь ночью!.. Нет, муж не успокоился, когда увидел, что я староват. И только когда я признался, что псих… Мало ли какой больной проникнет к вам на дачу летней лунной ночью.

Раечка млела.

– Да уж, – согласилась. – За такую красавицу и в тюрьму сядешь!

Вечером чай вдвоем. Сначала я подзадержался (это легко), оставшись один за больничным столом. Скоро и Раечка подгребла туда мягким веслом. «Да, – повторяла за чаем. – За такую красавицу…» Нашему общению едва не помешал мой шиз: тоже подошел и норовил сесть рядом. Бедолага стоял около меня с тарелкой. Если мы делим с тобой палату, почему бы, мол, нам и не ужинать вместе?

Я покачал головой: нет! нет!.. Пришлось быть жестким. А шизы здесь нежные. Трогательные. (Я уже приметил парочку евших из одной тарелки. Складывали кашу из двух в одну – и ели.)

– Но как же дальше? – волновалась за Аню и за меня Раечка, она уже была «с нами». Была участницей большой любви.

Я объяснял: мы с Аней будем видеться здесь хотя бы кратко. Но это сложно, сложно! Муж – большая шишка. Богатый…

– Богатый? – ахнула Раечка.

– Да.

И ничего, мол, в запасе – ничего лучшего, чем эта рисковая игра с больницей, у нас с Аней пока что нет. Но сгодится ли это хотя бы еще на раз? – дурил я Раечке голову. Поможет ли в будущем? Если, скажем, он опять нас на даче застукает – я опять в психушку?

– Как же она рискует!.. Она такая… такая…

У Раечки не было слов.

Зато в ее глазах – было. Я заметил. Там вспыхивали и гасли настороженные чувственные огоньки. Эти огоньки были мне.

Я сказал:

– Бывает по-разному, Рая.

– Что бывает?

Эти чувственные огоньки в ее глазах уже подсказывали. Огоньки уже ждали.

– Что, что бывает?

И тогда слова, как солдаты, перешли границу:

– Бывает же, что мужчина нравится не красотой, не молодостью.

– А чем?

Я отхлебнул чаю и помолчал.

Она тоже отхлебнула чаю, но как-то заторопилась. Молодая! Отхлебнула еще. И еще.

– А чем нравится?.. Умом, что ли? Деньгами?

– Не обязательно. Бывает, что и ум ни при чем, и деньги ни при чем.

– А как же?

Я еще помолчал.

И вот тут она стала медленно-медленно краснеть.

– Не умом и не деньгами, – повторил я. – Однако же факт…

– Так чем же? – спросила она настойчивее. Она даже перебила. (Чувственные огоньки погасли. Зато в голосе – накат честной прямоты и грубоватого любопытства.)

А я только развязывал и завязывал на поясе толстый шнур.

Так и сидели вдвоем. Вечер. Мужчина и женщина, невостребованные, как на острове. (Жизнь где-то. Жизнь от нас далеко-далеко за больничными стенами.) Впереди уйма времени. А вокруг опустевшие унылые столики.

Кто-то зашаркал шлепанцами в глубине больничного коридора.

– Раечка… Давайте-ка о другом. Сегодня меня ваш Башалаев достал.

– О-о! – Раечка (зная, что раскраснелась) охотно сошла с шаткой тропы в сторону. – Наш умеет. Гений. Кого хочешь достанет!

– Он всегда такой?

Ничуть он меня не достал – он мне понравился, этот их Башалаев. Гений с пронзительным взглядом, так они его меж собой называли. Ярлычок, как водится, льстив. Но что-то настоящее, похоже, там есть. И показалось (поверилось), что этот с взглядом не станет лгать или вредить старику (мне) за просто так.

У нас (с Анной и ее мужем) была джентльменская договоренность, что сам я пожалуюсь врачам на нервишки, ночной недосып, возрастную сварливость – вот и все, не более.

Башалаев, однако, скривил рот:

– Этак мы недалеко уедем. – И с места в галоп стал въедливо, длинно, а то и нудно расспрашивать. Давай, мол, старик, выкладывай… Еще и посмеивался. Жизнь долгая – вот, мол, и спрос долгий. Все это у него, у Башалаева в кабинете.

С нами третьим трудился врач Жгутов, молодой, крепкий, с густой черной шевелюрой. Этот жгучий Жгутов схватывал с полуслова: обрабатывал и с лёту вносил в компьютер наши вопрос – ответ, вопрос – ответ…

Наконец из меня пар пошел.

– Всё? – спросил Жгутов (то ли меня, то ли своего Башалаева).

Они перемигнулись, и молодой поставил первую точку. Я увидел, что от них тоже шел пар. Молодой весь взмок. А Башалаев закурил (первую за три часа).

Вернувшись в палату, я от усталости пал на кровать. Я просто рухнул. Отчего шиз, мой сосед, взволновался и то подходил ко мне, распластанному, поближе, то стремительно удалялся к дверям. При этом он что-то ловил руками высоко в воздухе. Нет, он ничего не ловил. Он страдал за меня. (За соседа. За чужого ему старика.)

Не было даже сил прогнать его в его угол, так истощил спрос! Ни движения. Ни слова. Скосив полузакрытые глаза, я лежал и только следил за страдальческой пантомимой. А шиз продолжал немо заламывать тонкие руки, топчась теперь на месте. Мучительно раскачивался туда-сюда. Не знал, как помочь.

«Из темной воды прошлого», как пошучивал «рыбак» Жгутов, они теперь вылавливали, выуживали подробности моей жизни. Я, увы, плоховато помнил былых моих жен. (Путал имена.) Обмолвки профессору не нравились, да и компьютер нет-нет попискивал, протестуя. Им все казалось, я скрытничаю. А я не знал, чем им помочь.

Я рассказал, и они тотчас (прямо-таки впились) ухватились за случайную и безобразную драку в загородном ночном автобусе, в которую я недавно ввязался. Но выяснилось, что я никого не побил. И что меня, в общем, не побили. Меня и еще двоих, нас попросту выбросили на ходу. В снег. Нет, эти двое выброшенных были мне никто. Нас выбрасывали постепенно, время от времени, так что мы оказались метрах в ста друг от друга. Мы даже не познакомились.

Ловили «рыбаки» и с другого берега. Очень нацеленно они выбирали из своих сетей мои сны. Любая небывальщина во сне (мне объясняли) имеет отношение к былым житейским промашкам, ошибкам! Однако и сны мои на просвет, как и мои жены, оказались бесхитростны, милы и ничтожны, и потому оба «рыбака» как ни перемигивались, а заскучали. Улов был не густ.

Тем не менее каждый раз, прежде чем вогнать в компьютер очередное нехитрое мое признание, молодой Жгутов ласково-иронично меня заклинал:

– Пациент должен говорить правду, и исключительно правду.

Башалаев, посверливая глазами, добавлял:

– Если он хочет, чтобы ему и его психике помогли.

За уши мне (к вискам) Жгутов прицепил лейкопластырем датчики, меня посадили на стул в темной комнате, пустили микротоки, и – заново вопросы про жен, только вы уж, пожалуйста, их сегодня не путайте. Какая-то их иезуитская сверххитрость была. (Не спутать жен в темноте.) С Галей, как в темноте обнаружилось, я жил раньше, чем с Машей. А попивала, не путайте, не Маша, а Марина. Микротоки должны были помочь мне не завираться, а моей психике выйти на чистую свежую воду – микротоки шли честно туда-обратно, как не понять, дело важное! Но у меня уже ум заходил за разум. И не нравилось, что каждый раз с меня стягивали мой шикарный халат. (В красивой одежде пациент особенно лжив. Не знал!)

Как-то, плотно зашторив окна и ни о чем не предупредив, привесили датчик к члену – и опять же в темноте спрашивали, спрашивали… Затея, возможно, неглупая – микротоки сами знают, куда проникнуть. Я уже не вникал. Я расслабился. Пусть их!.. На процедуру, что с зашторенными окнами, просилась ассистировать Раечка, хотела помочь, но ее изгнали. (Ее при мне и отчитали. Датчик на член привешивают очень ответственно и всегда без женщин. Чтобы пейшента не провоцировать.)

Они нет-нет и произносили «пациент» по-английски – пейшент.

Увешанный датчиками и мечущимися туда-сюда микротоками, я был озабочен, пожалуй, только одним: Аня… Она не может оставить меня здесь одного. Приедет ли она глянуть на старика хотя бы еще раз? Или хотя бы забрать меня отсюда…

Раечка, похоже, заскучала. А тут ей и случай. Мне прислали обновки – хорошее легкое белье. И тапки меховые, тигровые, теплые, коридором идти и тихо пришаркивать. «Твоя привезла», – шепнула мне Раечка. Отдавая должное чужой красоте, она звала Аню уважительным полным именем – приехала Анна рано-рано утром. И уехала Анна, не захотев меня будить.

И сразу же Раечка перешла на нормальный голос нормальной медсестры:

– Пошли мыться. Быстро.

– Это зачем?

– Как?!. Неужели такой в чистое белье полезешь? Ты чё! Ты чё! – Какой «такой», Раечка означила интонацией. И добавила резче: – Пошли!

У нее со всеми с какой-то минуты командный тон и на «ты». Что хочет, то и велит. И еще, как хлыст, это простецкое «Ты чё!». (А я был огорчен, что разминулся с Аней. Тапки привезла!..) Послушный, я шел, плелся за Раечкой следом – она, командирша, выступала впереди белохалатным колобком. У нее зрела своя мысль. Еще и крутила ключи от душевой на пальце. Возможно, загодя хихикала.

Когда подходили, я заметил, что и она с полотенцем. Она объяснила, что присмотр и что заодно она тоже помоется.

– А что такого? Нормально… Ты же пейшент.

Дело в том, что помывочная для нас, придурков и пейшентов, была, прямо скажем, прохладная. И близкая к слепому окну. (Замазанному белилами.) А вот рядом, сбоку от нашей помывочной – сразу у входа и направо, была совсем другая душевая. Эта тепленькая. Уютная. С отдельными небольшими отсеками. Она отделялась от нашей душевой (и от нас) полупрозрачной стенкой. Как бы для персонала, для врачей, сестер. Ну и для присмотра за нами. А при случае разделяла, конечно, мужчин и женщин.

Милая Раечка собиралась не просто выставить меня в холодке голым себе на обозрение, но еще и собой поддразнить. Забава! Спровоцировать пейшента на волнение (в чем ей отказали, когда она рвалась лепить мне в темноте датчик). Посмотрим, мол, что с пейшентом станет. Ау, дедок-говорун. Голая – и совсем неподалеку!..

Я было осердился, а потом рассмеялся. Я вдруг повеселел. Задумка медсестры была достойна ее врачей. Не лучше, но и, ей-ей, не намного хуже микротоков и нудных тестов Жгутова – Башалаева!

К тому же (тест на тест) затея, если я не зазеваюсь, обещала быть взаимной… Ну пусть, пусть! Ситуация незамысловата. Будем-ка мыться. И после чистого душа наденем-ка на себя чистое, легкое белье. Белье, пахнущее свежестью и текстильной новизной (я уже такое забыл). Я пустил воду погорячее! Задвигал по телу намыленной и ласковой мочалкой. Надраивал плечи и бока. Ах, вода-водица! Я и Раечку, признаться, забыл. Душевая сверкала чистотой, белизной (и была наудачу теплая в этот день) – чудо! А Раечка разделась. За полупрозрачной перегородкой и всего-то в трех скользких шагах. Она напевала все громче. Принять душ и медсестре в радость. Но я, счастливый старик, весь в водных струях, о ней сейчас не помнил. Я блаженствовал. Как вдруг помог случай. Погас свет.

Раечка вскрикнула в испуге:

– Что это?

Она только-только разделась. Лучше (для теста) и быть не могло. Я, очнувшись, ходко прошел туда. (Теперь я для куража напевал. В темноте.) Шел, осторожно оскальзываясь на мокром полу. Шел мелким-мелким шагом. Уже трогая ее плечи, сказал коварным стариковским шепотком – не надо и некого, мол, здесь, Раечка, бояться. Я успокаивал, это ведь как наш долг. Женщины пугливы. Да и темно было по-настоящему. Черно. Мы ослепли.

– Что это? Что это? – повторяла она в растерянности. А это «что» был… я. Минута – и я ей уже вставил. На их топчанчике. Как следует вставил, хотя и бережно. (А что еще мог Петр Петрович? Что еще он мог сделать, кроме того единственного, что легко сделать в темноте на ощупь.) И ведь у них, за перегородкой, было так тепло! Топчанчик был сух, душ Рая еще не включила.

Но прошелся я раз пять-шесть. Сколько успел. Пять-шесть движений, пять-шесть секунд, не больше. Может быть, всего-то четыре, не так это важно. Важно, что вдруг врубили свет и захлопали двери… Я птицей взлетел и метнулся в свой край, в свой отсек для придурков. И вовремя. В дверях душевой возник врач Жгутов – молодой, перспективный, строго смотрел на меня.

А я (в мою пользу подробность) уже стоял на самом входе – из нашего прохладного отсека в их, теплый.

Стоял как поодаль. Стоял осторожно на скользком полу. Вроде как любопытствующий шиз заглядывает к собирающейся освежиться душем медсестре.

– Что это вы тут?! – повысил голос жгучий Жгутов.

Я развел руками:

– Я… я же пейшент.

Он продолжал высоким криком:

– А это что?! – и указывал рукой мне в пах. На мой стоящий.

Пациент должен говорить правду, и исключительно правду. Подумав, я так и сказал:

– Похоже, это член.

Он строго мне заметил:

– Слишком похоже.

3

Меня вызвал к себе Башалаев. (Знак конца. Истекали мои три недели.) Уже с утра Башалаев был взмылен опросом и выпиской. Он обработал в путь-дорогу пять шизов. Это много. Меня, шестого, он встретил как-то весело и слишком ласково.

Я, войдя в кабинет, тоже для вида улыбался, улыбался вовсю. На деле я неотвязно думал о Рае.

Отношения с женщиной в больнице возникают по-особому, но и ценятся особой, дорогой ценой. (А ведь Башалаев, если позвал, мог выписать меня сегодня же.) Я и Раечка никак не умели подыскать себе уединенного места. Время поджимало. Это как незабитый пенальти. Но если не в душевой, то где?.. В душевой мы теперь панически боялись. Она боялась. (Я бы снес. В конце концов, я придурок.)

Он сразу поддел меня за главное – а я не стал мяться и мямлить. Ответил ему честно. Так, мол, и так: чем больше мне нравится молодая женщина, тем острее возникает у меня ночное желание.

– У меня тоже, – подмигнул Башалаев. А он тоже сед, тех же, что и я, счастливых пенсионных годков. (Старый мудила. Меня удивила эта его несерьезность в серьезном, как я считал, разговоре.)

Я пояснил кратко: желание… и еще я как бы слышу некий ее ночной зов. Зов к себе. Я чувствую через расстояние, что женщина спит… но и не спит.

– Если высокая луна… – начал я.

А он тотчас подхватил:

– Высокая-высокая?

Опять смеялся! Ласковости в его взгляде было уже поменьше. Он буравил меня глазами.

Зазвонил телефон.

И тут случилось вот что. Башалаев долго-долго смотрел на аппарат – телефон звонил, пока не иссяк. Затем гений уставился своим взглядом в какую-то далекую угловую точку. (Вот у кого перенял этот взгляд мой сосед-шиз.) Лицо Башалаева стало серым. В морщинах легли тени. Устал.

Я даже подумал, не уйти ли мне. Он сегодня явно выдохся. Он в отключке. Может, он так спит?

Я даже привстал.

Но он тотчас вскинул на меня глаза:

– А! – проговорил он, едва я шевельнулся на стуле. – Высокая-высокая луна! Летняя жаркая ночь!

Он словно и впрямь пробудился. (И вспомнил про меня, как-никак пациента.) Его страстное взрывное начало (для меня внезапно) вдруг вышло наружу – выплеснулось! Теперь он не говорил, а выкрикивал. Отрывисто:

– Как не понять… Как не понять! Высокая луна-лунища. И бабец спящий. Сидите, сидите, Петр Петрович! И перистые облака. Да?..

При слове «перистые» он нервно хохотнул:

– Перистые! Перистые при высокой луне, Петр Петрович! Они особенны! Вы, конечно, замечали, что в такую ночь луна захватывает полнеба! Полнеба… однако же оставляя место для нежных перистых облаков! Но как можно в такую ночь спать? Или пить? Или жрать?.. Водка! Колбаса! Телевизор! Невозможно! Невыносимо! Омерзительно! Чего стоит тогда вся жизнь? Рупь рваный? Кусок гывна?

Он так и выговорил с дрожью: «Г-гг-гывна!» (Я ошеломленно сидел напротив. Помалкивал.)

– Да, Петр Петрович! Да, да! Думаете, ваш врач про луну ничего не знает?! Ха-ха! В мире врачей та же суета и та же корысть! Те же уловки! Обкрадыванье друга-приятеля! Тайное расхищение чужих замыслов… От людишек задыхаешься! Все мысли о ста долларах! Ста долларах сверх, которые тебе вчера выдали, в обход налога, по-черному! Душа, Петр Петрович! Душа начинает вонять! И вдруг над этой вонью – небо и высокая луна! И… и… и вдруг… женщина. Спит в лунном свете! Полунагая! Бабец! Бабец, Петр Петрович, рубенсовский! Вся теплая. Даная! Живот ее теплый! Только руку протянуть, а?

Столь же резко оборвав речь, он пронзительным взглядом уставился теперь прямо в меня. Гения немного трясло, но глаза! Глаза никак не хотели потерять свою сверлящую силу и направленность. Я чувствовал себя под легким кайфом гипноза. Мне стало славно! Мне даже захотелось на халяву спьянеть посильнее.

Но от навалившейся сегодняшней усталости (или, может, не желая выжечь до дна мои зрачки) Башалаев сам закрыл себе глаза. Он положил на свои пронзительные глаза ладони. Прикрыл лицо. И так сидел…

Сидел с ладонями на лице минуты три.

Сидел пять минут. Ни слова.

Двое за столом (один напротив другого), мы тихо-тихо сидели – два старика. (Старик сильно уставший – и старик сильно ошарашенный.) Наконец он отнял ладони, лицо открылось. И засмеялся:

– Ладно. Что тут у вас.

И как ни в чем не бывало стал листать мое ДЕЛО.

– Вот, – повторял он. – Вот… Вот…

Долистав до конца (он ничуть не спешил), ожившим ровным голосом Башалаев констатировал, что, в общем, у меня «все в норме, не считая мелочовки».

Он даже фыркнул и перешел на «ты» – мол, все это семечки, старик. Мелочовка. Езжай домой, старик. Отклонения есть кой-какие. Возраст есть кой-какой, верно?.. Тут он, извинившись, понес сколько-то латинской премудрости.

Трехнедельные обследования именно это (эту премудрость) подтвердили. Он уверен. Он, великий Башалаев, так и записал своей рукой в моем ДЕЛЕ. Живи, старик. Любуйся на свою луну и на перистые. Поосторожней все-таки с бабцом. И не кашляй. Так что все совпадает…

– Что совпадает? – я переспросил.

– Да вам это ни к чему. Живите. Живите – и все. Вам знать не обязательно.

Опять перешел на «вы». Разговор заканчивался как официальный. Профессор и пейшент.

– Как это – не обязательно? Как…

– Да так.

Я почувствовал досаду. (Я не вполне доверяю гениям.) Хотелось знать, что именно понаписал он там своей рукой.

Однако в дверь уже ввалился врач Жгутов, глазищи горят – у него свои заботы. Поважнее всех иных!

Жгутов возмущался: его на дежурствах разделили с медсестрой Гривковой (Раечкой) – а ведь он сработался, привык…

Башалаев ему кивнул – садись, садись! У нас и, помимо твоих дежурств, разговор есть. А мне гений показал глазами на дверь:

– Вы свободны.

«Луна!.. Бабец!.. Даная!..» – как легко все-таки и как быстро и точно было им прочитано. Крикливо, сумбурно, едко – но как в самую точку была угадана завораживающая меня ночная красота. А ритм! (Так, так именно, такими ударами и колотилось при высокой луне старое сердце.)

А это осторожное ночное присутствие – на скосе неба – двух-трех вытянутых в нитку облаков. Когда высота луны их подсвечивает…

– Перистые, – сказал я себе. – Перистые, Петр Петрович!

И еще вот что.

– Старик старику мало что скажет нового. Вы слышите, Петр Петрович?.. – вдруг отвлекся Башалаев. (Как бы в сторону разговора.) – Знание у нас с вами одно. Каким бы раззнаменитым, каким бы распсихиатром я ни был, я вас не удивлю. Конечно, я могу напустить туману…

Он засмеялся:

– Час целый говорить про Юнга, а?.. Да хоть про Бодрийяра!

Он подумал:

– Но вот что я действительно могу… Я могу вас свести с Недоплёсовым. Молодой врач. Имя уже на слуху… Его ценят в Германии… А?

Я сказал:

– Как-то фамилия у него не очень.

– Ага. Шутите. Оживились! – Он опять засмеялся. – Это в точку. Как только завистники его не склоняют… Врачи, знаете ли, тоже бывают завистливы… Недоплюев… Недоплясов…

Он взял ручку и что-то записал на календаре.

– Не-до-плё-сов… Во всяком случае, Петр Петрович, он вас развлечет.

Башалаев крутил в пальцах авторучку. Думал, что бы еще такое сказать… старик старику.

– Психиатры копают, увы, на неглубоком уровне. Ах, Петр Петрович! Мы так мало знаем… И совсем мало знаем о стариках… Вот в 93-м году… Кризис. Танки обстреливают Белый дом. Идет известное противостояние. А сбоку, именно сбоку собралась толпа стариков со всей Москвы… Никакой политики! Они совершенно нейтральны… Сзади стали (к счастью, сзади) стреляющих танков. Просто стояли и глазели. Ротозеи. И ведь напуганное старичье пришло не сговариваясь… Никто их не звал, никто не организовывал. Сами пришли… И сбились там в нейтральную кучу. Зачем?

Возможно, мое лицо напряглось. Или как-то по-иному меня выдало. Бывает… Мутноватые стариковские стершиеся (как у козла) глаза вдруг начинают поблескивать. Зрачки молодеют!

Он, конечно, заметил:

– Вы с ними, часом, не были, Петр Петрович?

Я колебался с ответом. Дело в том, что я этих стариков видел, видел! (Так получилось.) Но с ними я не был… Это точно.

– Нет.

– Долго с ответом. – Он улыбается. – Для врача-психиатра ваша задержка с ответом была бесконечной.

Я только пожал плечами: бывает… Я и сам не ждал запинки. Не ждал, что меня так тормознет – придержит всколыхнувшейся памятью о том танковом дне. Бывает.

…Я попытался вызнать о заключении Башалаева у старшей медсестры. (Любит лесть. Стареющая строгая женщина.) Но сразу слов не нашел – а она, вдруг хищно на меня глянув (на легкую добычу), велела, чтобы я помогал ей наклеивать ярлыки на оранжевые бутылочки.

Два шиза ей уже помогали. Бутылочки были веселые, с мочой, их почему-то следовало передвигать с великой осторожностью. Чуть что, и придурки вопили мне в оба уха: «Не вспенивай!..» Больным нравится всякое новое для них энергичное слово. Это тоже тест. Это важный тест. Я прошел его с легкостью. Я знай наклеивал молча ярлычки на оранжевые бока бутылок.

Старшая в мой край тоже пофыркивала: «Мягче, мягче! Не вспенивайте… А что, собственно, Петр Петрович, вы хотели прочитать в вашем ДЕЛЕ?» – спросила она вдруг прямо (как только желтые бутылки закончились). И еще шепотком, нет-нет, Петр Петрович, бумага серьезная – бумагу покажут (и выдадут) тем, кто просил сделать (и кто оплатил) обследование. А кто за вас просил?.. Она полистала подручную книжицу приема и коротко (и совсем тихо) сбросила мне фамилию с именем-отчеством. Само собой, это был муж Ани.

Я ушел, а Старшая озабоченно кричала вслед:

– Не забудьте помыть руки.

Впрочем, опыт чужих жизней говорил: что тебе ни напишут в психушке – все лучше, чем пустота. Сотню раз по жизни я это слышал. Тому или другому, людям здорово повезло из-за нескольких плохо разборчивых латинских слов. Написанные (на чистом и белом), эти латинские каракули-слова вдруг помогали. Учили услышать людишкино горе. Получить пенсию побольше. Не дать с ходу гнать или преследовать. И всякую иную, пусть малую или даже нищенскую, но льготу… Человека вдруг по-человечески освобождали. Так я себя уговаривал. Но по сердцу скребло.

Тут мой взгляд упал на соседа.

Шиз сидел на своей кровати, у противоположной стены, и взволнованно (почему-то) смотрел вверх. А я не понимал. Да и как понять? Он подпер голову рукой и неотрывно смотрел – пялился в самый угол нашего общего с ним потолка. Но там не было ни паучка. Ни даже чуть дышащей паутинки. Ни хрена. Белый и пустой… На этом белом и пустом ничего не было написано! Зато о нем самом (о моем соседе), наверное, страниц понаписали! – подумал я. А прочесть-то не дали!

Это успокоило. Есть и похуже меня – и попечальнее. Он и знать не знает, как хитро (и подчас коварно) та латинская писанина соотносится с ним и с его земной долей. С его пугливой душой… Бедный!

Свое прочесть я мог попытаться еще раз. (Через Раечку.)

Хорошо, что она теперь не в смену с этим жгучим Жгутовым. Конечно, врач обязательно трахает медсестру, если она не замужем. Это я знал. Это получается само собой. Ничего хитрого. Но если их разлучили на дежурствах – их разлучило Время, а значит, у меня стойкий шанс.

Нас с ней грубо спугнули, это же факт! Наше с ней нечаянное и стремительное начало в душевой, в полной тьме, на их сухоньком (кожзаменитель), потрескивающем от трения телами топчанчике, не могло быть забыто. (Топчанчик, мне казалось, искрил.) Меня и Раю, такова жизнь, обязывало к продолжению, вот только где?

А шиз смотрел себе вверх!..

– Есть одно дело, – сказал я ему. Ему бы сейчас из палаты уйти. Уйти – и ни в коем случае скоро не возвращаться (а там я быстро кликну Раю).

«Скоро» – это не передать. Но еще сложнее передать «не скоро». Слова оказались для моего соседа непосильными (и не имели жеста). Часов же ни у него, ни у меня не было. Счастливые часов не носят!

Шиз только невнятно улыбался. Не понимал – и украдкой посматривал в белый потолок. Боялся потерять там своего невидимого паучка. Боялся уйти из палаты.

Я за руку его отвел, ласково оттащил от магического угла и объяснил снова… Нет, он не выписывается сегодня из больницы. Нет, он не возвращается домой. Нет, нет, его никто сегодня дома не ждет. (Кому мы нужны!) Он – остается здесь… Эта кровать, эта палата и этот нравящийся ему угол потолка – остаются ему навсегда. Его собственность, его радость! Его, в конце концов, личный трофей за долгие горькие годы.

Он понимающе замычал. И, повернув лицо, вновь восхищенно уставился в тот угол. Там сходились вечные три линии – длина, ширина и высота. Чудо!

– Но ты должен уйти. Уйти. Уйти, – повторял я.

Я бился с полчаса, проклятый угол!

Перехватить «угловой» взгляд и отвлечь (взгляд на меня) удалось лишь случайно – яркой пачкой сигарет. Курить в палате нельзя, я только вынимал сигареты и снова прятал. Но в легком бешенстве (слишком долго втолковывал) я машинально мял, терзал эту пачку – и шиз вдруг прикипел к ней глазами.

Ага! Я тотчас усилил позицию!.. У шиза был здешний приятель – рыженький тощий шиз. Они с некоторых пор сидели за обеденным столом вместе. А то и прогуливались по коридору. Милейшее развлечение начинающих дружбу шизов: ходить по коридору парой и молчать.

– Да, да, да… твой приятель! Он самый. Рыженький! Ты уйдешь, – (жест в сторону двери!), – и вы оба побудете какое-то время вместе. Да, да, вам можно вместе пойти в курилку. Покурите там… Потом погуляете.

И я (показательно-поощрительно) дал ему сигарету. Мне думалось, что это весьма умно. Что это кстати. Но мне и присниться не мог бы дальнейший ход его логики!

Уйти он ушел, но тут же привел ко мне зачем-то своего рыжего. Может быть, двоих выставить проще?.. Однако нет – выяснилось, что теперь они оба меня не понимают. Оба не отрывали глаз от пачки с сигаретами, так что я (уже как-то вяло) выдал и рыженькому его сигарету. Мой, не зазевавшись, тоже себе прихватил.

Озленный, я высказался напрямую: «Парни. Мужики. Вам по тридцать-сорок лет. Ну что тут умного или сложного?.. Вы уже должны это понимать. Я хочу оттрахать медсестру…» Я объяснял, я опустился до жестов, при этом, возможно, я слишком резко взмахивал рукой. А в руке треклятая яркая пачка.

Я выпроводил их в дверь: «Вы должны уйти. Вы должны час-полтора быть где-то. В твоей, – (это я рыжему), – палате. Да, да, хоть в любой другой палате! У вас же есть приятели. Да, да, еще лучше – в курилке!» И я для урока сурово постучал костяшкой пальца по двери, которую запру.

Каша жизни в их головах вроде бы забурлила. Их лица просветлели. Про дверь оба поняли. Про курилку тоже. И вышли. И вскоре же вернулись с третьим идиотом, который, едва войдя, уставился на мою пачку с сигаретами.

Я завопил на них. Всех в шею! Вон! Вы должны уйти надолго!.. Я даже затопал ногами. Но в конце концов сдержал гнев. (Считал до тридцати. Считал до пятидесяти.) Еще разок терпеливейше я все объяснил – и дал им по новой сигарете. Мой сосед уже заработал три – куда он их складывал? Они прямо-таки исчезали. А это были хорошие сигареты. Дорогущие. Такие, конечно, не курю. Пачка была от Ани («Все твоя Анна!..»), вместе с бельем. Чтобы белье, домыслила вслух Рая, продымилось повкуснее.

– Понял, теперь-то понял! – заверил меня мой сосед.

И все трое, смекалистые, согласно закивали головами – поняли, теперь поняли! Мы поняли. Мы уходим… Ушли и, конечно, вернулись с четвертым.

Я рассмеялся, отдав им последнее. Этот четвертый шиз так кротко смотрел! Как ему не дать сигаретку!.. Я каждому выдал. Зато моему (вместо) я отдал, слегка злорадствуя, опустевшую пачку – мол, сам видишь, больше нет. Тебе-то и не хватило. Финиш!.. Ладно, ребята. Точка. Живите как хотите. Живите где хотите. Я уже ничего не хотел. (Хотел отдохнуть от затянувшейся благотворительной деятельности.) Я бросился на кровать. Головой в подушку. Забыться – и заснуть. Что там сейчас Рая?.. Должно быть, трудится. Вся в сестринских своих заботах. Уколы! Неужто она меня еще ждет? (Сгоряча я ей пообещал, что скоро, что вот-вот организую наше непростое счастье.)

Часок я лежал в нелепой дреме. Но постепенно стало кое-что приходить в голову. Мысли мои (обе, любовная и пациентская) вдруг стали сближаться. Мыслишки (обе) как-то ловко срастались в одно. Обе гляделись теперь дерзко, красиво!

Мысль «я и Раиса», а к ней в пару клеилась пациентская мысль – «я и ординаторская». (В ординаторской с ведома Раисы я запросто смог бы прочесть скрываемый от меня диагноз.) Объединение двух мыслей шло полным ходом уже сейчас, но объединение двух интимных дел могло произойти, разумеется, только ночью. (Я поглядывал в тот магический угол на нашем потолке. Он помогал думать. Что-то в нем таилось?) Ночь! ночь! – так возник импульс открытия. Еще бы старику немного удачи и высокую луну.

А меж тем мой сосед исчез – и не появлялся. Но я знал, где он. Мой трудный товарищ бродил сейчас по палатам, показывая там украдкой пустую пачку сигарет. (Зазывая весь доверчивый шизоидный народец ко мне – на поживу.)

Раечка нещадно колола их, обламывая ампулы одну за одной. Веселый ломкий треск слышался уже на подходе. Я заглянул. Трое со спущенными штанами стояли с ней рядом. Наготове. Слишком загодя заголились, она не любит. Шесть тощих мерзких ягодиц. Она им сейчас влупит. (Ух, сердитая.)

Я выждал. А оставшись наконец с глазу на глаз, рассказал Рае наш новый план. В ординаторской. Сегодня, конечно, уже по нулям. Сегодня поздно. (Расслабься. Не сердись на них, Раечка, больные!) А вот завтра… Завтра, когда она заступит дежурить в ночь…

Я говорил – Рая кивала. Оба соображали все-таки побыстрее шизов. (Она и точно расслабилась.) И похвалила меня:

– Надо, надо!.. Хорошо придумал.

И заулыбалась. И (женщина) голос заиграл:

– Хорошо, хорошо придумал! Вовремя! Считай-ка дни! Тебя вот-вот выпишут. Три неде-ели пролете-ели, – она пропела.

Одобрением подстегнутый, я открыл ей мой параллельный ночной интерес. В ординаторской ночью – никого, мертвая тишина, ты да я, Раечка, три недели, мне важно прочесть, что за херню они про меня настрочили. Три недели допрашивали. Сама знаешь. Это же Башалаев! Имя! Мало ли что! Кусок хлеба в старости!.. Мы по-тихому. Мы потихоньку. Заодно (нечаянный юмор) и туда заглянем. Хотя бы глазком одним.

Рая согласилась:

– Ключ от ординаторской я возьму. А как открыть шкаф?

– Запросто, – сказал я.

Живя в бывшей дачной слесарке, в ключах я понимал. От скуки ковырялся в замках даже пальцем. Но для Раи (для ее уверенности) я тут же, на месте, кое-что сцыганил. Женщину поощряй сразу! Из могучей канцелярской скрепки (скрепляла анализы), распрямив ее и заново выгнув ей кончик под цифру «пять» (5 – лежащая на правом боку), я сработал ловкий крючок. Цепкую «козью ножку».

– Откроет? – спросила.

– Легко.

Глубокая ночь, оба полусонные, тяжелые на подъем, а все-таки и ей и мне сердчишко навязчиво стучит: надо, надо!.. Почему надо мне, не вопрос. Но ей-то, Рае, эта жданная ночь выпала самая трудовая и суетная. У шизов в пятой палате, у обоих сразу, начался излом – приступы преследования. Вой на весь этаж. Врач по Раиному звонку прибежал скоро, примчался, хотя и ночь. Прибежал, уколол обоих и убежал досыпать. Какой-то врач Иванов, близко живущий и практикующий на подхвате. И стало в коридорах тихо-тихо.

И вот взмыленная, уставшая, еле на ногах, Рая приползла среди ночи к нашей палате и разбудила меня. Пошли!.. Я тоже в ту ночь хорош – выпил не свои четверть склянки, а шизовы. Похожие склянки. Иду за Раей, глаз не разлепить. Шатает. А в мыслях этак вяло-вяло, но все же с настойчивостью стучит: надо, надо… Боже ж мой. Что мне за старость выпала! И как покорен в тусклом коридоре мой шаг-шажок.

Впрочем, едва только пришли и скоро разделись, я понял совсем другое: старостью горжусь. И такой женщиной, как Рая, горжусь. Хотя и в темноте. Хотя и без луны! Свет в ординаторской мы, понятно, не зажгли.

Шепот!.. Этот всегда удивительный, бесстыдный в темноте женский шепот. И тишина. Глубокая, глубочайшая больничная тишина. И нет-нет подвывавшие (все еще) с этажа два бедных шиза нам ничуть не мешали.

И само собой – на их столе. Никаких диванчиков-топчанчиков. Правда жизни. Стол был достаточно длинный, но, конечно, жестко и неубрано – сорно, чего только нет, бумаги, папки, даже скоросшиватель! Ручки пишущие! Примяв Раю и уже трудясь, я между делом прихватывал все это добро рукой и, особо не отвлекаясь, сбрасывал на пол. Рая, молодец, как ни устала, а тоже трудилась, мало-помалу уже распалялась и пробно постанывала. Мы, что называется, нашли друг друга. Вот только там и тут под Раей возникали чистенькие ребристые пепельницы. И сколько же их! Сонный есть сонный. Я в темноте сталкивал на пол пепельницу за пепельницей, как вдруг упал со стола сам. Оказался на полу. Было и неожиданно, и довольно жестко. И Рая, оставшаяся на столе, выбранила меня с высоты:

– Вот уж упал на ровном месте.

Я упал и во втором тайме. Рая сердилась, хотя бился о пол я. Скоро ей надумалось здесь же, на столе, меня оседлать. Что и говорить, дело модное, приятное, но в кромешной темноте я не вполне понимал, кто я и где я теперь. («Зато больше не упадешь!» – подбадривала меня невидимая Рая откуда-то сверху. Как бы с потолка.) Медсестры любят самоутверждаться. Ей думалось, что она скачет на лихом коне. Или даже на раздвоенной снежной вершине Эльбруса. Зря ей не думалось, что она скачет на старом осле. (Нет и нет! Стариков надо щадить. Я мог теперь упасть на пол гораздо серьезнее – упасть спиной.) Скачка не прекращалась ни на секунду.

А Рая молодец! Распалилась, разыгралась вовсю, вот только во тьме мы с ней опять куда-то тревожно сползали. Но куда? Оседланный, я никак не мог сообразить, где у стола края. Как на льдине. Я даже не знал – лежим мы на столе вдоль или поперек.

– А как она?.. Как?.. Ну, скажи?.. – спросила.

Это уже после. Это уже Рая на отдыхе. Уже когда мы с ней тихо-тихо лежали рядом.

Я тоже расслабился. Все-таки лежали мы, как оказалось, вдоль стола, и можно было свободно вытянуть ноги.

– Чего молчишь?.. Как она? Скажи. Скажи. – Раечка меня расспрашивала и даже выпытывала. Женщина есть женщина. Люблю таких! У нее горели глаза – и еще оставались силы на слова, на подробности. (Притом на подробности не нашей с ней любви, только-только отгрохотавшей на столе, а совсем другой любви – ей чужой и от нее далекой!)

Лежали рядом в обнимку, усталые, выдохшиеся, а все-таки она выспрашивала о ней – об Анне. О такой красавице. Как она любит? (Шепотком на ухо – как дает?) И бывало ли с ней вот так взахлеб на жестком столе?

Что-то я, помнится, плел и отнекивался, мол, о женщинах не болтун. А Раина заинтересованная речь вдруг в тишине осеклась. (Словно бы Рая подпрыгнула от меня опять куда-то вверх и к самым облакам.) И мои слова, что ей в ответ, тоже запнулись. (Я тоже подпрыгнул в тишине к белым облакам в небе.) Потом говорили – кажется, о дружбе и любви. Но на очередной запинке мы оба теперь подпрыгнули к белым облакам и разом заснули. Я на полуслове, Рая на полувсхрапе. У нее такой легкий милый прихрап. Ручеек. Ручеек убаюкал нас и унес.

Подхватились мы уже засветло.

– Ма-ама!.. Мама родная! – вопила Раечка, бегая кругами у стола. Вскрикивала, хватая там и тут что-то с пола.

Врачи вот-вот придут. А у нее (вспомнила!) на главном коридорном столике, где пост и пульт, лежат горой медикаменты. Даже пантопон! Наркотик. Отчетный… Как раз на самом виду (кололи ночью шизам из пятой)!

Убежала, велев мне собрать и сунуть бумаги в шкаф. Нет, не запирай. Он у них и был такой!

– А?

– Шкаф был на ночь открытый.

Теперь я забегал кругами, поднимая с пола то и это. Вдруг до меня впрямую дошли ее слова убери бумаги. Слова дошли смыслом – среди прочих бумаг это же мои бумаги. Рая их загодя извлекла из шкафа. Нашла и выложила. Мое ДЕЛО. Вот оно. На столе. Подумать только! На нем мы и резвились.

Я метался от стола к створкам шкафа – и обратно. Я то складывал бумаги пачками в шкаф. (Чьи-то.) То торопливо листал, читал выбранное Раей из всех прочих ДЕЛО. (Мое!) Наконец сосредоточился. Стал разбирать ровненькие каракули Башалаева. Ага… Плевать на мои АНАЛИЗЫ… Не надо и про МОИХ ЖЕН. К чертям СНЫ!.. Заключение… Вот… Вот… Было как в шпионском фильме. Сердце подстукивало.

Каждый миг я ожидал звучных коридорных шагов. Листал и читал. Запоминал. Я, правда, не фотографировал. Не щелкал, раз от разу (финал фильма) приставляя вплотную к засекреченным бумагам шпионский аппаратик, крохотный, как кал мухи.

Успел.

Когда я шел мимо Раечки, она уже у пульта – восседала на посту. В полной готовности. Дежурный столик был прибран, чист, сверкал. Темнел только телефон.

Уже успокоившаяся, в ослепительном белом халате, Рая поманила меня властным пальчиком. Велела мне причесать всклокоченную седину. И шепнула с улыбкой на ухо:

– У тебя видок, будто ты всю ночь трахался.

4

А в палате поутру тихо. Сосед-шиз еще спал.

Но появился жгучий Жгутов. Под мышкой врач держал мое ДЕЛО. (То самое. Примятое.) Он сел на табурет напротив моей постели и наскоро со мной переговорил. Он как-то слишком небрежно со мной расплевался. Сказал, что мной довольны и что меня выписывают – три недели прошли. Оплаченное обследование завершено.

– И что? – спросил я. (Хотя уже знал – что. Прочел.)

– Ничего. Жизнь продолжается. – У него был насмешливо-вежливый голос. То есть после Башалаева он уже никаких других слов мне не скажет. Таков, мол, их стиль. Не вправе он со мной открыто и по-человечески. Хотел бы, но не вправе! (А у меня не шло из головы, как он увидел меня голого в душевой – возле голой Раи. Он тогда остолбенел.)

Могли меня выписать хоть сегодня. Но ведь пятница, улыбнулся Жгутов. Придется пейшенту пересидеть на больничных кашах томительные выходные. А уж в понедельник – полный вперед!

– Но, может быть, вы хотите поскорее домой?

После любовных мук на кабинетном столе хотелось мяса. (Завтрак.) Я сразу же попросил котлетку сверх. Мямлил, что мне вот-вот уезжать… вот-вот… когда, мол, еще я съем такую котлетку!

Мне дали даже две лишние. Посмеялись. Бедный подголадывающий старикан!

Я же, сдерживая улыбку, думал о заключении врачей. Я был здоров. Я был здоров!.. Я был совершенно здоров! Единственное, что в профессорских каракулях настораживало, так это их каменное слово НЕАДЕКВАТЕН. Я раздумывал над ним, жуя котлету за котлетой. То есть как это теперь понимать?.. Психика в норме (записано!). Никакой патологии нет (записано!). Однако временами неадекватен по отношению к реалиям жизни.

Вот как виделось это игривое профессорское НЕАДЕКВАТЕН – камень, и тропинка моя у камня временами вдруг круто раздваивалась: туда? или сюда?.. Камень-валун меж двух разбегающихся степных тропок. Но естественные возрастные отклонения невелики (записано!). Жизненные функции в пределах нормы (записано!). А дальше для баланса еще одно интересное словцо. Неадекватность воображения пациентом, впрочем, контролируется…

Словцо впрочем – оно так и заплясало у меня перед глазами. Радостное, спасающее, оправдывающее, гениальное словцо! Они ведь написали мне кое-что впрок! На всякий опасный случай (настучали впрок и мне во благо), что мое воображение усиливается к ночи. Что самоконтроль с некоторым запозданием… Но тем яснее победа, триумф. Всем бы нам в наши годы (в мои, в мои годы) такое великолепное ВПРОЧЕМ! Завидуйте!

Однако же какова жизнь: повсюду страсти! Врач Жгутов не просто так был недоволен тем, что их с Раей разделили на дежурствах. У него были виды на нее. Жгутов на нее целился. И целился он, как оказалось, тщательно и издалека – уже полгода!

Рая (вот-вот обед) отозвала меня пошептаться. Доверие за доверие – теперь она делилась со мной сокровенным. «Представляешь, он сам заговорил. И пригласил меня!..» – рассказывая, Рая смущенно сияла.

Жгучий Жгутов пригласил ее назавтра в дорогой ресторан. (Субботний вечер. Оба не работают.) Вечером в ресторан – а потом, сказал, выпьем у меня (у него) дома кофе. Мой кофе, сказал, лучше, чем в любых ресторанах… «Сам кофе варит, представляешь?..» Я представлял. Оказывается, он ее не трахал. Оказывается, жгучий врач только собирался. Уже полгода. И вот решился.

Рая даже замахнулась на меня крепким кулачком. Неужели непонятно, почему она нервничает? Он ей симпатичен! Он ее врач. Он ее, можно сказать, шеф… и… и уже ведь полгода! Разговариваем с ним. А после обхода больных шутим, смеемся. Жгутов одинок, все знают, – и стало быть, женщине какой-никакой шанс! Неужели непонятно?..

Еще одна причина ей понервничать – та, что он не просто врач, а психиатр. Психиатры не бывают стеснительны. Молодой врач Жгутов, едва обговорив завтрашнюю встречу и свой вкусный кофе, прямо спросил – как у нее, у Раисы, с другими мужчинами.

А она была не готова к вопросу. Понятно, что не готова! Она в тот миг уже совсем разомлела от доверия. (От того, что пригласил. От того, что к себе домой. Кофе…) Она как-то глупо призналась – она честная молодая женщина – у нее мужчина бывает где-нибудь на отдыхе, раз в год. Ну, два раза в год, не чаще. Так получается. Такая линия жизни. Кончается лето – и кончается любовь.

А что за человек был у нее в этот год – кто, так сказать, последний?.. Растревоженная Раечка, вконец смутившись, уже и рот открыла, чтобы честно и с ходу меня, пейшента, сдать… но помешали. «Башалаев! Башалаев!» – вскрикнули вдруг с тревогой на этаже. Оповестили. Кажется, кричала Старшая. Башалаев как раз появился в психушке, приехал ворчливый, раздраженный – и тотчас все они, маленькие, кинулись к станкам.

Жгутов, напав на след, теперь обязательно поищет, посчитает, поудит «в темной воде прошлого». Ну, не вообще, не пальцы загибать, однако спросить спросит (даром, что ли, психиатр). А то вдруг уже завтра вновь деликатно поинтересуется – кто, мол, у тебя, дорогая, был крайним?

– И что ему сказать?.. Если спросит – если уже завтра?! – Рая была растеряна. Молодая! (Вот не ожидал. Медсестры такие находчивые!)

Но и я советчик никакой, разве что своеобразный. Одно дело рассказать Жгутову с легкой талантливой слезой некую историю, мол, расстались с моряком летом, уже год назад, а еще лучше (за давностью) все два года. Растаять ей нельзя. Что за беспомощность! Врать надо красиво и не больно. Как не понять!.. Ух, эти женщины!.. Одно дело уплывший в море красавец морячок или бросивший тебя (упорхнувший в облака) весельчак летчик… и совсем другое – признаться и ошарашить… от скуки, мол, и от нечего делать как раз вчера мне вставил вон тот придурковатый дедушка… пейшент…

– Мне так трудно врать. Не умею. И еще боюсь, что после забуду, чего наврала… – вздохнула Раечка.

И глазками покосилась на меня:

– А вы?.. А мы… Как дальше?

– А что я? К чему тебе я?.. В понедельник уеду.

Она опять растерялась:

– Ты чё, ты чё! Ты же прикольный старик!

Но уехал я (так получилось) в этот же день – в эту самую пятницу, когда после обеда за мной «уже прибыли» – приехала Аня, «Анна Сергеевна». Меня тотчас выписали.

Анна Сергеевна вела машину отлично, на светофорах как по маслу – спокойно, ровно. А мое ДЕЛО с заключением лежало у нее на коленях.

Сама о нем заговорила:

– Вы даже не спрашиваете о заключении врачей. Никаких секретов нет! У вас там все хорошо. Все нормально… Есть там мелкие оговорки. Но в целом…

– А я знаю, что в целом все хорошо.

– Почему?

– Иначе бы, Аня, вы не сидели со мной рядом так спокойно.

Она засмеялась:

– Да. Вы угадали… Это тоже правда. Я пугливая. Есть даже причина… Со мной был когда-то случай.

Но тут мы как раз повернули к важному офису ее важного мужа.

Нелегкий был туда подъезд, машины там бросают, как хотят. Полусотня так и этак сверкающих машин, одна поперек другой!.. Аня трудилась изо всех сил, маневр и еще маневр – и подрулила благополучно. Затем мы (я вслед за Аней) поднялись в этот офис. Так у них изначально было задумано: Аня заезжает за ним (за мужем) после работы – и дальше прямиком на дачу. В наш поселок.

Персона он важная, и рабочий день, конечно, не нормирован. Так что мы с Аней изрядно ждали. Но наконец уже ехали домой. Дорога возвращения сложнее, за руль сел он сам. Поток машин рвался за город. Зато я теперь сидел рядом с Аней на заднем сиденье. Это она так мне доверяла (после нашего с ней в офисе разговора). Мне же вдруг стало не по себе – все хотелось взять ее за руку. Хотя бы прикоснуться. Ее красота заново ошеломила меня почему-то в машине. (Словно пробудился после затянувшегося пошлого больничного сна.) Я умирал, так хотел прикоснуться.

Впрочем, как справедливо отметили в ДЕЛЕ, я себя контролировал. Я нет-нет и считал до ста. Зевнув, я нарочито отворачивался посмотреть, что там мелькает за боковым стеклом (не видеть ее узкие руки, сверкание белых коленок). Мое напряжение – это легкий озноб. И уже опасливо думалось про лунную ночь: их дача от меня совсем близко…

Наш с ней разговор в офисе произошел у солнечного окна. Это в самом торце пустого их коридора. Специально отведенное для ожидания (и для болтовни) место, где на виду приманчивая кожа кресел, фикус, светлый ореховый столик, а на плоскости столика пара свежих пепельниц на изготовку – кури, дыми! Шагах в трех от их буфета. Мы поначалу как-то сразу пошли к буфету, но уже на ходу выяснили, что Аня не хочет кофе, а я не хочу (пока что) чай. Так что мы просто устроились в креслах, расслабились и ждали ее мужа с его ненормированного рабочего дня.

Ничуть не томились. Аня вдруг рассказала. А я, примолкший, как-то не уловил, что в этом уже знак – ее знаковое, хотя и осторожное со мной объяснение. Я думал, собираемся долго сидеть и ждать, да и сколько уже ждем, – а от ожидания чего не расскажешь. Рассказ был о маньяке, который на нее напал. В лифте. Когда в их доме летнее безлюдье. Первый раз в лифте он с Аней просто проехал вместе. Просто осмотрелся. «До свиданья» сказал. Во второй раз напал… Для начала он приставил к ее глазам длинную плоскую штуковину из металла, похожую на пилку для ногтей, – но не с насечками, а гладкую, даже сверкала. («Заточка», – кивнул я.) И стал стоя ее насиловать. (Держа левой дрожащей рукой заточку то у ее лба, то у горла.) Аня онемела, обмякла. Правой, тоже дрожащей рукой лез к ней через живот в пах. Сдвигал юбку книзу. Сорвал крючки… Левая с заточкой вверху, правая внизу – мужчина в позе «кофейник». Лифт остановился на этаже и замер. На это мужичок тоже рассчитывал. Пусть лифт постоит.

Он вполне изучил их задумчивый лифт. Он и тишину брал в расчет. Но на его несчастье, на этаже – ожидая лифт (ждали лифт, чтобы уйти из дома – чистый случай! – про возвращение Ани домой не знали) – оказались люди. Оказался ее муж и его громадный телохранитель. Мужик с заточкой так и застыл «кофейником». Телохран растерялся, а муж нет. Он за ворот рванул насильника на себя. Тот и вывалился из лифта… А уж тут вовсю телохранитель. Это сейчас у мужа (его повысили) телохранители крепкие, но издали, если не знать, оба вполне незаметны (профессионалы). А тогда были два мордоворота. Обычные недоучившиеся менты. Огромные. Первый свистнул второму, и здесь же, на этаже, на лестничной клетке, насильника стали бить.

– Но как бить! – охнула Аня.

От переживания заново Аню стало трясти. И наш светлый столик стало трясти тоже. И обе настольные пепельницы к решающей минуте рассказа (минуте расправы) впали в мелкую дрожь.

– Как же теперь бьют людей… Как бьют! – шепотом проговорила Аня.

Будто она знала, как их били раньше.

Я сидел рядом, ей сочувствуя. Я только поприжал зябко подпрыгивающие пепельницы.

Но в паузу я, конечно, встревал – я находчиво спрашивал Аню что-то по мелочам и тут же с ней соглашался. Как обычно спрашивает и тут же соглашается человек, облегчая другому трудный рассказ.

Помнится, я думал о том, как решает одна-единственная минута. Я думал о растерявшихся телохранителях. Я думал также о наших старинных лифтах и о возможностях там глухой защиты, думал о всяком-разном – вот только о себе я не думал. Маньяк – это маньяк, а я – это я. Ни на чуть я не спроецировал на себя тот случай.

Помнится, я даже обдумывал довольно сложную мысль о неизбежности существования маньяков вообще среди тысяч и тысяч – также и о феномене женской красоты вообще. (И с какой безусловностью увязано одно с другим.)

Аня меж тем как бы провалилась в прорубь собственного рассказа. Уставив глаза в пустую коридорную даль офиса, она, похоже, считала заново удары той внезапной расправы… В лицо. В позвоночник. В лицо! В позвоночник! В промельк ударов ей тогда же увиделось его личико… Пинок! Пинок в почки! Пинок и вскрик! Кровь струйкой из уха. Кровь рваной губы. И снова в просвете кружащихся кулаков – личико. Аня вдруг сказала, что лучше б он ее в лифте получил, поимел. Гнусно, но пережила бы она легче. Честное слово, легче… К тому же мог быть заурядным импотентом.

– Как бьют… Как они бьют! – повторяла Аня, стиснув виски руками.

Напавшему на нее было лет тридцать пять, худой, в жалком светлом плащишке. Заляпанном кровью.

Лежал на полу возле лифта. Уже не били… С мочки сломанного на сторону уха неостановимо стекала кровь. Остренькое лицо несчастного человека.

Не ухо, «капающее кровью», меня задело. И не «рваная в крови губа». (Кровищи, этих красных клякс, если жить жизнь, никто не минует. Так или иначе.) Однако же, старый дурак, я почему-то надеялся (все мы надеемся, необъяснимо!), что таким, как Аня, не приходится видеть этих мерзких и жалких. Что хотя бы на таких, как Аня, не наползает, не накатывается гриб отвратно-серой жизни – этой пепельной радиации, пронизывающей весь мир и нас всех, улица за улицей, дом за домом.

– Как их бьют, – повторяла она. Красивая. Молодая. А я не понимал. И не соотнес с собой.

Слепая вера в красоту легка и всеобща. Все, как один. Живописцы, к примеру. Знаменитые, сытые, обласканные, они не могли не верить. (Когда рисовали таких, как Аня. Когда не хотели рисовать других.)

Покруче, чем личико… Старик, с отбитыми почками, мочившийся (случай) со мной рядом. Стоявший бок о бок и повизгивавший при каждом своем жалком капельном выплеске (вместо струи). «О-ёй. О-ёёёй». Он даже повернулся ко мне, умоляя глазами, – старик старика. Но о чем? О своей ли струе просил – о своей боли? Или о серой-серенькой кончающейся жизни-жистянке? Которую кто-то сильный и великий (кто-то с небес) ему сейчас заменит на совсем другую жизнь, а? Вот сейчас же, стоя с ним бок о бок, возьмет и жизнь ему заменит! (Словно бы здесь, в вокзальном сортире, сошлись отлить всесильные боги.) А может, не о жизни-жистянке, а о той талой буйной воде, утекшей с солнечного пригорка далекой-далекой весной? «О-ёй. О-ёёёй».

Личико? – А та женщина у дощатого строительного забора? Стояла на коленях в желтом песке… в изгибе засохшего ручья белой блевотины. Походя оттраханная и обобранная, она теперь пробудилась, но ровно настолько, чтобы пьяно и больно выть в небо (оплакивая мятые рубли) – опять же в небо, а? Жалкая, она еще и показывала небу на всякий случай кулак: «За что?.. За что?!» – подвывала, а что ей ответил я, проходивший мимо с затуманенным взглядом? А что ответили другой и третий? А что бы ей ответил тот, непроссавшийся, старик, – а ясно что:

– О-ёй. О-ёёёй.

Других не лучше, я, кажется, надеялся на ее, Анину, красоту. Я все-таки надеялся (известная слепая, неумирающая иллюзия), что красивая молодая женщина – это в стороне. Что красота спасает. Это, мол, по другую сторону.

Я сказал ей, на самого себя (и на ту «лунную» ночь) наконец-то оглянувшись. Сказал негромко, совсем тихо:

– Я старик. Я просто старик, Аня…

Она кивнула.

Мы оба как-то очень согласно примолкли. Такая сложилась, мол, вдруг жизнь.

Но слишком долго молчать невозможно. Как бы хорошо двое ни понимали друг друга.

– Мне тогда показалось, Аня, что вы… Вы… – заговорил я. (Нелепо, но я как бы настаивал на той своей ночной затее.) – Что вы тоже… хотели меня тогда видеть.

– Я?.. Ночью? – Она даже отпрянула.

А я тоже отодвинулся и еще показал ей свои пустые нестрашные ладони. Зачем? (Почему ладони? Потому что там не затаилась заточка?) Я не знал, как еще я мог выразить свою нестрашность – и неожиданный совестливый укол за ночной приход. Я мучился, это правда.

Аня хотела что-то сказать (и очень решительно, резко), но к нам быстро шла женщина в форменном белом передничке. Официантка принесла из буфета термос с кофе – и еще чайничек со сливками. И чашки.

Мы пили кофе.

Нет, объясняла мне Аня, она не испугалась ничуть. Просто цепкая память. Как бывает в сентиментальном фильме (знаете, особенно в конце фильма!), иногда ей кажется, что тот жалкий насильник живет здесь, в поселке. Идет прямо по нашей дороге. Но не навстречу идет – а уходит. Его спина. (Хотя скорее всего он уже неживой, так его били.)

Наливала мне сливок в кофе, и… секундная заминка. Меня обдало теплом. Когда ее тонкая рука двигалась мимо моей. Едва ли она хотела меня коснуться (упреждая мое будущее). Это мне хотелось ее коснуться.

Второй раз мне хотелось коснуться ее руки в машине, когда уже возвращались в поселок. (Когда я, старательно выворачивая шею, смотрел в боковое стекло.) Муж вел машину, а Аня сзади, со мной рядом.

Тогда же, выглядывая в боковое, я сообразил, что это за джип не отстает от нас. Джип делал повороты вправо и влево точь-в-точь за нами – там и сидели эти два профи, неброские и крепкие, с чугунными руками.

5

Я шел пообщаться с стариком приятелем (это Петр Иваныч), а вечерок был тусклый. Было даже мрачновато. (Лунные ночи еще не приспели.) Я случаем шел мимо дачи, где Аня. Просто шел себе и шел.

И помню – увидел. С восточной стороны Аниной дачи различились вверху два движущихся светлячка. Этакие милые крохотные огоньки. Они жили парой. (Как бы в нескончаемой любви!) В полной тьме светлые точечки кружили друг друга.

Но для светлячков, пожалуй, высоковато, подумал я. И тотчас оттуда басовитый мужской голос ворчливо посетовал, что «сам уехал в город, а нас обоих здесь оставил».

– Выпендривается, – ответил второй басок.

Оба светлячка сигарет вновь взлетели – вновь замерли. Двое телохранителей покуривали в открытое темное окно второго этажа.

Но у меня мелькнуло только, что, может, жильцы новые с той стороны ее дачи.

Зато следующего человека в полутьме я угадал. Кто-то сутулый сидел на скамейке под жасмином. Ага! Старенький Александр Александрович. (Значит, дача Мазаркиных.)

Петр Иваныч, мой приятель, был уже здесь – и от нечего делать старенького поддразнивал. (Старик дразнил старика. Мы как дети.)

– Сан Саныч, ау! Скоро выборы!

При слове «выборы» Сан Саныч, как автомат, начинал несколько вяло рыться в карманах и искать свой бюллетень. Искал в брюках, искал в пиджачных карманах. Во внешних, во внутренних. Он не спешил. Он спокойно искал. Это длилось три минуты… пять… и будет длиться все десять…

Древний старец давным-давно на автопилоте – все забыл, ничего не помнит. Я и Петр Иваныч уходили по дороге, а Александр Александрович все еще двигал руками. Сидел на скамейке. Где же бюллетень?.. Обыскивал заново карман за карманом.

Ему под девяносто. Дважды отсидел классическую «десятку». И как всегда, старый зэк проголосует за коммунистов. Не все забыл.

И первая же лунная ночь стала мучительной. В пытку входило еще и то, что мужа Ани практически не было – уезжал почти каждый вечер. (Если завтра ранняя ответственная встреча, ему проще заночевать в московской квартире. Чтобы успеть выспаться.) А в эту ночь уехал неожиданно – я думал, он уже точно остается на даче (мне бы легче). Но машина вдруг вымчала из их ворот, фары, пересчитав штакетник, полоснули огнем по глазам – щурясь, я шел навстречу.

Он мог меня видеть. (Но – не разглядеть. Мало ли кто там идет тропой.) Машина ушла. Мощные фары уже вытянули свой свет по всей длине дороги.

Оставшись теперь «один на один» со светящимся окном Ани, я забеспокоился. Я боялся увидеть. В совпадающий просвет (меж деревьями и громоздкими скелетами ночных дач) ее оконце все же выныривало. Окно появлялось из черноты леса без предупреждения – внезапно. Как раз там, где я поворачивал у раздвоенной, как лира, сосны. Где кочки (и где старыми ногами надо поосторожней).

Но в эту ночь кочки под ногами не беспокоили. Кочки были как на моей ладони. Луна сияла!

Следующей ночью я осмелел и подошел к Аниной даче совсем близко, когда вдруг слева послышался громкий смех. (Это возвращались с поздней электрички.) Боясь быть узнанным, я быстро приотодвинул штакетину – и в сад. Тут меня не увидеть. Я шел меж деревьев. Сливы и яблони.

Теперь я уже не мог не глянуть на запретные ее окна. Темные, но одно окно теплилось. Как свечечка.

Я был так близко от Ани. Вот и веранда, где дверь. Я стоял. Я сходил с ума. По счастью, отвлекла соседская собачонка, вдруг засуетившаяся дружески возле моих ног. Она казалась белой в лунной ночи. Еще когда я пролез в штакетник, она тявкнула. Я дал ей себя узнать: «Ц-ц-ц!» – здешние собаки, нюхнув, сразу смолкают, считая меня своим.

Кое-как я выбрался из сада. Уже плохо соображал. Слишком устал. Душа ныла. Да и ноги уже ныли… Я не смел пойти туда, к ней, это факт, но и уйти спать я не мог: кружил и кружил возле их дачи.

В конце концов стало невыносимо. Подняв глаза к высокой луне, я ей выговорил. Я был сердит:

– Чего от меня хочешь?.. Ну, вот я. Терплю. Терплю вторую ночь. Но дальше, что дальше?

Впрочем, я контролировал себя…

Именно, именно так, как понаписали ему врачи! Старикан Алабин себя контролировал (он успел увидеть себя со стороны). И вот какой хороший старик он был сейчас, если со стороны, – он задирал голову к луне, ворчал, однако шел по дороге мимо. Он умирал, так хотел увидеть Аню, но мимо. Мимо забора. Мимо дачи, где ее одинокое оконце наконец-то погасло.

Ноги устали, болели. Старик чертыхнулся, ступив в дорожную рытвину…

Олежка появился в Осьмушнике поздним вечером. Приехал он чуть ли не последней электричкой, уже затемно, однако в доме пусто, в доме тихо, – Петр Петрович Алабин еще где-то бродил.

– Гулё-оо-на! – Зная о любовных муках (время от времени) своего деда, Олежка только посмеивался.

Он привез старику сколько-то продуктов. Хотелось, конечно, поболтать с ним – посидеть по-родственному за стопкой-другой. Это у них называлось поужинать с дороги.

Но дед все не возвращался. Стопку-другую, увы, пришлось выпить в одиночестве. После чего Олежка завалился спать.

Старик вернулся лишь глубокой ночью. Олежка проснулся и слышал его… Какая-то возня. Какая-то приглушенная брань. Старик сердито там бормотал. Кажется, каялся. Недоволен собой и жизнью.

У стариков бывает!.. Олежка заснул, но скоро снова проснулся. Он несколько раз засыпал-просыпался.

В какой-то раз проснувшись и встав, чтобы помочиться (захотелось на свежем воздухе), Олежка пошел к выходу. Шел и зевал. Ночь чуть светлела. Но все еще слышался голос неспящего Петра Петровича.

По ходу движения Олежка глянул в его всегда раскрытую (отсутствующую) дверь.

– Дед! – окликнул Олежка. – Дядя! Что это вы опять страдаете?

Старый Алабин, сидя на постели, только промычал:

– М-м.

И как был, одетый-обутый, повалился на постель, лицом в подушку. Старик постанывал.

Олежка еще разок окликнул – по имени-отчеству:

– Петр Петрович… Водочки, а? Или, может, чаю покрепче?

– М-м, – стонал тот лежа, уткнувшись в подушку.

Луна и любовь, похоже, его доконали, – Олежка лишь сонно улыбнулся – и вышел к последним ночным звездам.

А старик с очередным стоном поднялся. Включил зачем-то свет…

На обратном пути Олежка увидел в дверном проеме, что старикан раздевался. (Наконец-то.) Петр Петрович снял пиджак, брюки, снял и белую рубашку, бережно развешивая свое добро на плечики. А крепкий телом! – отметил Олежка.

Неугомонный старик загремел какой-то посудиной. Задвигался. И бормотал себе под нос: «Надо! Надо!..»

Олежка метнулся к нему:

– Дядя! Не сходите с ума! Не делайте этого!

Уже в который раз по приезде сюда Олежка уговаривал Петра Петровича принимать какое-нибудь всем известное лекарство от давления. (Если это давление!) Сейчас классные препараты! У гипертоников никаких же проблем! «Дядя! Стоп, стоп!» Сию же минуту он, Олежка, толкнется к крутым Крутовым.

К Крутовым – а можно и к соседям по даче слева, там своя пара живучих стариков – спросить таблетку легче легкого! «Это же дикость, дядя!» – выкрикнул Олежка, в недавнем прошлом – читающий солдат. И – замер.

Теперь правильнее было молчать. Так Олежке подумалось. Он не мог оторвать глаз. Он каждый раз замирал и не мог оторвать глаз при этом действе.

Старик, его дядя, его, можно сказать, дед, с опасной бритвой в руке уже восседал за столом, наклонившись над пустой белой тарелкой. Вид был торжественный. Вид был словно бы кому-то угрожающий. На миг старик сосредоточился. Раз – и решительным движением он надрезал левую руку у запястья. Пустил кровь.

– Средневековье! Дикость! – шепотом вскричал Олежка.

Он все выкрикивал про дикость – а старик рассуждал спокойно:

– Да, диковато. Это правда… Но мой дед (а твой, между прочим, прадед) так поступал.

– Твой дед, дядя, а мой, между прочим, прадед жил в прошлом… нет, уже в позапрошлом веке! Это всё были придурки. Представляю, какой это был мудак! Он наверняка верил в леших! в домовых!

– Неправда. Он не верил в нечисть, – отвечал старик, сливая кровь вялой струйкой.

В тарелке красного было на палец. Немного. Не так уж много. Старший Алабин показал глазами на бинт, и Олежка, спохватившись, перевязал ему руку… Продолжая бранить родного ему, но несомненно пещерного человека.

Петр Петрович выпроводил племянника из своей комнаты. Оставшись один, сразу лег. Он притих. Теперь-то он уснет.

Теперь-то я усну. Кровопуск действовал на меня лучше таблеток, и дело, конечно, не в дедах-прадедах. Таблетки я перепробовал. Они бы не удержали меня дома. Еще меньше они удержали бы меня в саду, вблизи Аниных окон. В какую-то минуту я бы шагнул через тот порог.

После кровопускания душа ныла. Но помаленьку.

Переживал он за меня! Олежка хороший парень. Но что-то в разговоре меня кольнуло. И я ему выразил. (Возможно, несколько напыщенно, но уж зато прямо.)

– Ты тоже – Алабин. Фамилию надо поддерживать.

Он только хохотнул:

– Фамилию?.. О чем это вы, дядя? Да кто в наши дни поддерживает фамилию!

В его смешке вновь послышалось нечто – вроде как грубоватый намек на родного дядю. Только-только так славно поддержавшего фамилию в психушке.

Но ведь мне нечего таить. Я открыт.

– Ты хоть знаешь ли заключение врачей обо мне?

– А?

– Заключение врачей не знаешь?

Он не знал. Я дал ему копию бумаги. То-то, мой милый!

Олег прочитал. Мне показалось, он разочарован. И врачами психушки отчасти разочарован (результатами их обследования) – и мной, вернее, моим столь скорым и свободным оттуда возвращением. Он, кажется, загрустил. (Уже было настроился носить мне передачи! Приятно же, когда дядю запрут на полгода.)

Это я так шучу. Это я так его поддразниваю. Он меня любит. Я знаю. Потому и поддразниваю его. Мы – родные.

В подробностях (и с удовольствием) я ему поведал, что как ни крутили, как ни вертели эти ершистые врачишки и даже сам Башалаев, а накрутить-навертеть мне лишнего так и не смогли. Слабо им.

– Ты понял?.. Я всего лишь неадекватен к жизни, мой мальчик.

Я отступил чуть в сторону, чтобы видеть его молодое лицо. Засмеялся – и внятно ему сказал:

– А кто сейчас адекватен?

На третью ночь луна забралась так высоко, что я на нее не смотрел. Я лег спать и решительно отвернулся к стене.

Луна выше – ночь светлее. Это так забирает!.. Это меняет мир. Меняет человека. Вот поэтому я лег, отвернувшись от всей лунной торжественности, и сразу же настроился на сон. Лицом к стене. Без размышлений… А потом вдруг встал, быстро оделся и вышел. Сначала к кустам боярышника. На тропу. А дальше тропа повела, ноги шли сами.

И надо же такому произойти в минуту моего там появления: единственное светлое окошко (в ее спальне) как раз погасло. Но вот что сначала!.. Сначала Аня к окну подошла, приблизилась и в заоконную темноту вгляделась. Я тотчас взволновался. Она смотрела. Она прилипла к окну на полную минуту, не меньше!

Однако, чтобы себя контролировать (урок Башалаева), я стал над собой и над своим воображением подсмеиваться. Подумать, мол, Аня подумала у ночного окна (иронизировал я), да только не обо мне, а о том битом маньяке. Которого она все еще боится. (Жалеет и боится.) О нем ее ночные мысли. А не о тебе, глупый старик!.. Так умело я себя осаживал. Бабец и луна. (Именно так, по-башалаевски.) Держал себя в узде – ирония, сарказм, все как надо. И я не понимаю, как это я опять направил туда шаги.

Я уже прошел калиткой. (Она подумала, подойдя к окну, все-таки обо мне…) Я уже обогнул дом, чтобы войти со стороны веранды. (Дверь там легкая, никакая.) Если ее муж уехал, машины нет. Но посмотрел ли я сквозь яблони в сторону их гаража? Вот этого я не помнил. (Ворота гаража в случае отъезда были бы слегка приоткрыты…)

Прихожая, как и в тот раз, мне показалась (при луне) огромной. Я повернул шаги сразу к спальне и, чуть робея, приостановился. Но луна так сияла! Разбрызгивала!.. Отвага и любовь переполняли мое старое сердце.

Я стоял на предпороге. Нет, я уже шагнул: стоял в трех, что ли, шагах от ее постели.

Но я не услышал в чуткой тишине дыхания спящей. Замер… Вместо сонных придыханий с той стороны, где подушки, возник ее, Ани, негромкий мягкий голос – она спросила: «Это вы?..» В лунной полутьме и тишине расслышалось совершенно неожиданное: «Это вы?..»

Простенько так, буднично спросила, чтобы меня (и себя) не напугать. Я сказал – «да». Что я еще мог. И стоял… застигнутый на месте воришка! Стоял весь вдруг в робости. (И в стыде за эту ночь. За высокую луну.)

И тогда она сказала (я же знаю: думала, она думала о маящемся старике, когда на миг подходила к окну):

– Идите ко мне.

Я вернулся в Осьмушник умиротворенный, тихий. Покой и счастливая слабость. Как вдруг со стоном-вскриком во мне прорвалось…

Надо же, как меня взволновало! Как разобрало. Всерьез и со страстью я себе доказывал, повторял, что есть же и во мне что-нибудь привлекательное, что бывает приманивающая стариковская красота… что Аня сама ждала… что в окно выглядывала!.. и что в конце концов ее муж тоже не гиацинт. Ей тридцатник, а ему-то полтинник! (Могла и во мне увидеть.) Быстро-быстро я говорил, спешил сказать (сам себе), что нет, нет, нет!.. не только из-за ее испуга и ее жалости ко мне. Сам акт был так скромен, тих, это правда! – нас словно бы притушило, приструнило луной, вдруг засиявшей в окна. Но ведь как-никак любила! Не только же из боязни за меня и за мою непредсказуемость! Меня мучил этот рассудочный итог. Я что-то бормотал. Я до боли прикусывал губу. (И как в детстве, не соображая, насасывал солененькое.)

Бормотал, уверял себя… А насмешливые и злые зубы-зубчики знай подгрызали старику его нелепое сердце. (И луна спряталась. Не хотела, подруга, очной ставки.) Я сел прямо на крыльце, ноги в траве. Я даже курить не мог. Думать не мог. Пожалела? Ну да – пожалела. Это Аня. Этакий шрам на ее психике. (Чтоб у меня из оторванного уха не прыскала струйка пульсирующей крови?.. Чтоб с отбитыми почками жалкий старик не вскрикивал, мочась в общественном туалете: «О-ёй. О-ёёёй».)

Телохранители были в двух шагах. Она предпочла сдаться влюбленному старикашке, чем поднять среди ночи шум и видеть, как старикашка разевает от боли немой рот. Когда те двое месят его кулаками… Рвут ухо… Выбор у нее был.

Если думать о себе долго, думать напряженно и жестко, то к душонке (к своей) свирепеешь. И как ни пристраивай к душе самооправдание или находчивую мысль, они неинтересны.

«Ты чё, ты чё! Ты же прикольный старик!» – как-то вяло подбадривал я себя словами женщины (это казалось важным!) – словами медсестры Раи. Прикрываясь ее добротой, как охранной грамотой. Прикрываясь простецкой добротой одной женщины от напугавшей меня доброты другой.

Я, видно, все еще бормотал. (Со всяким бывает.) Это как заклинание-самоделка. Я чуть ли не затверживал эти и другие обнадеживающие меня слова, сидя на боковине крыльца. Свесив в траву ноги.

Но вот проснувшийся Олежка, рослый, стоя в одних трусах за моей спиной, спросил несколько насмешливо. Он позевывал:

– Это вы, – (зевок), – про себя, дядя?

То есть что я прикольный и что вообще неплох собой старикан. Это даже сонного его развеселило.

– Неужели про себя?.. Дядя! Вы только не сердитесь, но вам следует знать правду. Вы старый козел.

Он позволял себе такое. Вернувшийся с войны, он считал, что человека лечит только принижающая его правда. Что она врачует. Именно она, правда-матка, отучит старика от ночных глупостей. (Называлось правдой в полном объеме. Он выудил ее из телеящика. Как-то услышал там болтливого врача и закричал: «Дядя! Дядя!» – звал меня к экрану.) Старых психов тыкать нюхом в их собственное дерьмо – модное лечение, кто, мол, этого не знает!

– Вы плохо одеты… Вы часто неряшливы… Пахнете слегка, чтобы не сказать, воняете… Вы же себя не видите со стороны.

Он не прав. Не прав! У меня старый, но приличный костюм. У меня всегда белая отглаженная рубашка. Само собой, я подстригаюсь, моюсь, я чист…

– И не обижайтесь, дядя.

– А кто обижается, мой мальчик? Все честно.

– Идите спать… Хлебните, если хочется, водочки – и в постель. Я тоже… пойду-уу. – Олежка медленно зевнул.

Я поднялся с крыльца. И точно, пора. Рассвет серенький – краски блеклые. Рассвет, похоже, тоже лечили словом; принизили, как смогли. Но все равно рассвет.

– Вы еще держитесь, но вот-вот… Слышите, дядя, – вот-вот. В этом правда жизни. Вот-вот изо всех живых дыр начнет сыпаться песок…

Он продолжал меня так осаживать. Считал, что правда жизни одна – и именно такая. Но я вдруг нашел, что ему на его правду ответить.

Я сказал:

– Вот-вот к каждому приходит по-разному, мой мальчик.

И добавил:

– Мой песок посыплется, когда я уже буду в земле сырой.

– А вдруг – нет? – Олежка улыбнулся.

Этот молодой засранец (в том смысле, что молод слишком) еще и присвистнул. Все равно люблю его. Родной человек. Прямота солдата.

Небось подумал: «Что вы, что вы, дядя! – в какой такой сырой земле?!. По нашим временам сырая земля – это слишком. Дороговато это обойдется. Даже не надейтесь. Я вас сожгу, дядя». Мы иногда с ним жестко говорим. Зато любим друг друга.

Луна чеканила черты ее лица – и какого лица! Аня очень-очень легко, однако же, отвечала мне лаской. Ее рука сжимала мою. Она (ее рука) слышала, как я задыхался слепым счастьем. Она (ее рука) в ту ночь разговаривала со мной, незамысловатая азбука пожатий. Ничего больше не помню. (Ничего и не надо помнить.)

Долго ли я был там – часа два? Как это я, старый, в ту ночь не дал дуба!.. Помню все же, как она меня спросила. Подняв к луне мою забинтованную в кисти руку, Аня рассматривала – что это вы? Поранились? Где?.. А я только тупо и счастливо уставился на сияющий в окне желтый диск.

Негромко шепнула мне на ухо, что, может быть, хватит. Он может рано вернуться… и выпроводила меня.

Два дня Аня куда-то отлучалась, они с мужем раз от разу садились в машину и уезжали. (Подыскивали себе? Смотрели?..) А потом они вернулись – и в скорые полчаса съехали совсем. Сменили дачу.

Я видел, как те два неброских, но крепких телохранителя выносили чемоданы. (Я ходил отдаленными кругами и смотрел. Я, помнится, все спотыкался.)

Хозяин Жуковкин (сдавал им дачу за изрядные деньги) искал теперь новых жильцов. Про только что съехавших, про Аню и ее мужа, говорил с полупрезрением и полувосхищением:

– Надо же, всю мебель запросто оставили!.. Взяли – и подарили.

За кого проголосует маленький человек

– А после – у меня настроение портится.

– Почему оно портится?

– Не знаю.

– А что значит «после»?

– Ну… Ну, когда все кончено.

Послушать со стороны, мы говорим о чем-то интересном.

А говорим мы о выборах. Мой здешний приятель (Петр Иваныч) цепок, как клещ. Спрашивает до упора. Настроение избирателя портится «после» – это через месяц? Или через год? Или «после» – это аж к следующему голосованию?.. А я не умею ему объяснить. Я и себе объяснить не умею.

«После» – это в ту же секунду.

Поначалу я, должно быть, как все – иду и улыбаюсь, немного выпил, душа поет. Нет, я даже радуюсь, я в восторге! Я похож на больного, выпущенного домой на субботу-воскресенье. Когда прохожу улицей, я чуть пританцовываю. Я влюблен в сам воздух! Как-то меня остановил и обнюхал алчный малаховский мент. Уловил-таки мой скромный сегодняшний дых, но только погрозил пальцем. (Я тоже уловил его дых.)

Что ни говори, а чудо голосования – это великая игра Свободы. Или даже так – свобода великой Игры. Все еще с заметной торжественностью я вошел в интимную кабинку и задернул за собой шторку. Затем – к кубу-ящику. И… опустил бюллетень. Его уже не вернуть (и не подделать)! Но едва мой скромный, сложенный вдвое лист зашуршал, утонул, как во мне легонько оборвалось.

Едва-едва проголосовал (а проголосовал я правильно, как всем нам лучше!), во мне что-то пропало – и нет его. Что-то исчезло. Как будто обманул ребенка. Пообещал ребенку и не сделал. (Или просто так обманул.) Мальчишка даже и знать не знает. Идет себе, трещит палкой по штакетнику. Или мяч пинает.

Да и солгал-то я мальчишке без мук. И даже из каких-то вполне правильных педагогических соображений солгал. Мальчишка и побежал себе дальше, веселый, обманутый, мяч пинает… бежит, бежит!

Этот мальчишка – мое «я». Мое старое, тертое «я».

– Да уж заходите, если у калитки стали! – Это нам с улыбкой Маша Сырцова. Смешок ее не обидный. Но если бы обидный, мы с Петром Иванычем все равно бы зашли – покладистые!

Сам Толя Сырцов в саду – сидит мрачноват. Маша (несколько демонстративно) от него в стороне. Но нам-то в саду важнее всего их стол – большой, длинный стол с выпивкой, и стульев вокруг стола полно. Сядь так или этак – прекрасно, когда в саду много стульев!

Пока угощают, мы свою не вынимаем. Она у Иваныча в кармане. (Смотрим, как дело пойдет.) Маша пока что пошла нарубить нам огурчиков, лучка, помидоров. С веранды, стуча ножом, она нарочито весело кричит нам о том о сем. (Тоже отчасти демонстрация.) Толя и Маша в затяжной, день за днем, разборке.

А я, знак старения, люблю красивые пары. И некрасивые, впрочем, тоже люблю: во всякой паре есть музыка. Толя сидит на стуле, а Маша, подойдя сзади, вдруг руки, локотками вперед, ему на плечи. Стоит сзади, чуть навалившись ему на спину. И голову – к голове Толи, нашептывая на ухо. Такая вот поза. Проходя мимо, я много раз через штакетник видел их и прикидывал – почему нет такой скульптуры? (Когда женщина сзади.) Тоже ведь НЕЖНОСТЬ. Или ЛЮБОВЬ. Как угодно можно бы назвать!.. Или ДОВЕРИЕ. (Вот уж дефицит.) Наверное, потому нет, думал я, что в бронзе или там в камне возникнет непременно громоздкое. Возникнет пугающе карикатурное. Вроде как она, женщина, измученно толкает вперед его, сидящего в инвалидной коляске. Вперед и вперед. Уже на нервном пределе. Или же (как знать!) от избытка любви душит его, вдруг подкравшись сзади. Камень как камень, но живьем – это красиво. У них, Сырцовых, красиво. Еще у них замечательно, когда Толя свистит. Красивый сильный свист…

– Я вот все думал и думал. Твой двоюродный Саша – просто говно, – сообщает жене Толя.

Сообщает он после бесконечного молчания. Сообщает как некую важную (где-то наконец вычитанную) новость.

Маша вернулась к нам с огромной миской нарезанных овощей. Ставя закуску на стол, отвечает ему негромко:

– Долго думал?

И уходит опять на веранду. Забыла для овощей постное масло.

Они мне нравились, когда Толя свистел, а Маша опускала глаза. Муж и жена, похожие на влюбленных. И еще когда они так странно друг к другу прижимались: она стоя сзади, а он сидя на стуле. Красивая пара, которая кончилась.

Словно бы комедия! Как только выборы или иная политическая встряска, у них в семье нелады и почему-то сразу кончаются деньги. А кончились деньги – кончилась красивая пара. И тотчас полезло разное – он вдруг поминал ей ее еврейство, вернее, еврейство ее «отвернувшейся родни», а она бранила его за начавшееся вдруг пьянство и гульбу на стороне. Он ей – двоюродного Сашу и какую-то там «насмешку над бедностью», она ему – ночи вне дома и какую-то «кривозубую Гальку».

И каждый раз получалось, что оба они, Толя и Маша, пригрелись на своем счастье и как-то слишком скоро вылежали его, словно старое одеяло.

Конечно, наш Толя классный музыкант и мужик. (Маша тоже умеет язвить.) У нашего Толи все с вдохновением. Щедр. Добр. Но на чужие деньги. Кончились заемные деньги – кончился классный мужик. (Это бы ладно. Это часто бывает.) Но почему кончился классный музыкант?

– А кто же это кончился?.. Неужели я? Угадал? – И Толя громко, пьяно захохотал.

Он попивал. Однажды, сойдя с электрички, черный лицом, он натолкнулся на меня и спросил выпить. У меня что-то было. Когда зашли, он выпил из горлышка сразу все полбутылки. И стал кусать свои тонкие руки, в глазах слезы. Так его унижали весь день. Унижали – но работы не дали. Жаль, конечно. Меня, кстати, не слишком растрогало. Меня растрогало, что музыкант все выпил и сразу же все выблевал.

Чтобы не торопить чужую бутылку, мы с Петром Иванычем закурили – курили как помедленней! Праздные гости, мы в перебранку не встреваем. Мы понимаем. Деньги кого угодно достанут.

Но Иваныч все же заводит речь. Петр Иваныч считает, что хороший гость хотя бы для приличия должен говорить.

– Н-да-а, – тянет он. – Выборы скоро. Дни вроде погожие… Выборы… А за кого голосовать, не знаем.

Толя и Маша смолкли, оба слегка оторопев. (От него не ждали.)

Иваныч в атаку (беседуем!) – он еще и нарочито усиливает свое недоумение:

– А что?.. Я серьезно. За кого нынче наш маленький?

– А? – говорю я.

– За кого проголосует маленький человек?! – И довольный собой (и прихваченным с телеэкрана риторическим вопросом) Иваныч наливает себе заслуженные полстакана.

Толя кривит рот.

Но Иванычу, видно, сильно неймется – беседуем! – и он опять и опять за свой красиво удавшийся зачин – уже обращаясь к Маше (она поливает овощи постным маслом прямо из бутылки):

– Вот, говорю, погода. Погода какая стоит… а голосовать хер его знает… – И прикусывает язык, спохватившись насчет не той лексики.

Толя, затягивая кривую улыбку, наконец откликается:

– Тут, Иваныч, не угадаешь… Кто за кого. Вот Маша – за НТВ, или какие у нас теперь в моде три буквы.

Иваныч удивлен:

– НТВ?.. Разве есть такая партия? Я и партии такой не знаю.

– Кому надо, тот зна-ааа-ет, – тянет Толя. И следом начинает что-то насвистывать. Но первые же красивые звуки обрываются. Звуки замирают. Кривизной рта не посвистишь. Тогда Толя тоже выпивает полстакана и смотрит вверх – на верхушки высоких сосен. Смотреть – это у него получается.

Маша только-только ополоснула руки (умывальник у них прибит прямо к дубу. И полотенце на суку. Чтоб близко. Чтобы у стола.) – с чистыми руками, проходя мимо мужа, она зашла сзади и локти ему на плечи. (Словно расслышав мою эстетическую заявку.) Склонилась к нему. Все в точности. Попытка примирения. И губами к его уху. И висок к виску. Но не шептала – сейчас, в ссоре, этого было не надо.

Скульптура состоялась. Мужчина весь застыл – лицо окаменело. Даже губы рельефны. И даже возник античный слепой взгляд вдаль (вдруг лишивший Толю зрачков). Но, едва зафиксировав мраморное двуединство, Маша ушла. Только и всего.

Нас, старых нешумных выпивох, они зазывали, чтобы подвернувшимся словом не ударить друг друга слишком больно – слишком хлестко и резко. Мне так казалось. Каким-то неведомым нам самим образом мы помогали им не сжигать все мосты. При нас их собственные слова прослушивались ими «со стороны». Возникал стереозвук (стереослышимость звука) за счет двух молчаливых пьяненьких отражателей.

Нет, они не зазывали нас к себе так уж явно. За Иванычем и за мной на улицу, разумеется, не выходили. И из-за штакетника нам не кричали, нас завидев. Но вроде как если уж вы, старые, топчетесь у калитки – так и быть, заходите. И мы топтались. Мы иногда долго там топтались.

Иваныч сам себе кашлянул. (Значило, что есть некая кривая мысль.) Притихшая пьянь, он обдумывает и с некоторым личным драматизмом решает – ждать хозяйского винца еще или уже выставить наконец на стол нашу бутылку. У нас – белая. Она у него в бездонном левом кармане. Я как ни ощупывал, как ни похлопывал со всех сторон – нет и нет. Немыслимые недра. Карман до щиколотки. Иваныч любит дать свой карман ощупать, охлопать и признать, что там ничего нет. Такой карман невольно уважаешь!

А я о Лидусе. (Это уже моя набежала мыслишка вкривь.) В ее имени мне слышится сюсюкающее и одновременно несуразное, с привокзальной вульгарностью. Лидуся мне нравится, а ее имя – нет. Житье-бытье на дачах (деревня) всех нас сильно опрощает. Хочется быть поближе к крапиве. Пусть бы Лида. Пусть бы Дуся.

Лидуся и я, мы в эту минуту почти рядом – в прямом соседстве. Сижу в саду у Сырцовых, а прямо перед глазами забор и сад Лидуси. (Я и стул себе так выбрал, когда садился в саду за стол. Стул и ракурс.) Лида-Лидуся Пескарева. Молодая. Бухгалтер. Моя новая «лунная» любовь. Как все бухгалтеры, водку не признает. Однако и за водку ничуть меня не бранила. Только подсмеивалась. Не упал? Неужели ни разу?.. Если же я припахивал вкусным винцом, слегка укоряла:

– Мог бы и Лидочке принести.

И я этак туповато (и запоздало) соглашался:

– Мог бы.

Вдруг (что-то вспомнил) моя рука со стаканом дрогнула, плеснув вином. (Хотел унять, удержать, а выплеснул еще больше.) Подтолкнул и вилку Петра Иваныча, с нанизанным уже помидором.

– Ну, ты! Криволапый! – взвился Иваныч.

Я и сам вдогон своему неловкому движению матюкнулся. (Маша, по счастью, вышла.) Стал матюкаться чаще и как-то свирепее. И по всякому пустяку. Споткнулся. Или уронил что-то… И тотчас великолепные и грязные словцо-два выпрыгивают сами собой! Возрастная брань, это понятно, но не потому, что с годами жизнь стала хуже. Не жизнь стала хуже – а я. Откуда-то из прошлого – из вековых завалов, из каких-то порушенных и уже истлевших в земле поселений, домов и хлевов (сгнили вместе с моими предками) – выскакивают, как из засады, эти дикие сгустки энергии! Залпы, оскорбляющие слух – но не сердце.

– Как не знать!.. Мы, к примеру, очень даже знаем. За НТВ мы с ходу проголосуем, – начинает вдруг снова Толя Сырцов. (Явно для Маши.)

Маша (она принесла вареной картошки) отвечает, как бы размышляя вслух:

– Но я, кажется, за… за единство голосовать буду.

Белые крупные картофелины под руками Маши исходят облаками пара.

– Я еще не совсем решила. За единство… – (Маша выкатывает картофелины ложкой на тарелки.) – Наверное, за единство.

А Толя Сырцов, наливая нам и себе еще по полстакана, продолжает:

– Да, конечно, единство… Скорей всего единство, а завтра, как зайдем, как только запремся в кабинку, листочек трясущейся ручонкой перед собой положим, оглянемся на все четыре стороны и… скоренько, скоренько за НТВ!

И снова Петр Иваныч удивлен и негромко опять за свое:

– НТВ?.. Что-то я, право слово, такой партии не знаю. Отстаю от жизни.

Он толкает меня в бок:

– Есть такая?

Я только пожимаю плечами.

Мы не вмешиваемся – мы, гости, несем им некий мир. Для чего-то же нас зовут. (Остальное не наше дело!) Толя Сырцов, этот попивающий ядовитый эгоцентрик, уже четыре месяца как потерял работу в оркестре. Торговал в киоске газетами. Теперь просто собирает бутылки. А Маша потеряла редакторство в музыкальном журнальчике, который вдруг издох. И в другом журнальчике тоже потеряла. Вот тогда-то некий ее родственник, двоюродный Саша, и подсмеялся над их неуменьем. «Сказать?.. Сказать, что твой Саша тогда мне сказал?»

В Толе клокочет обида. Толя несколько раз затевал сказать «до конца», но мы с Иванычем так и не узнали уж-жасной сей реплики. Нет-нет, он не скажет, потому что щадит Машу…

Что за жизнь! Он, Толя, сам себе противен! Он бы и вовсе ушел из этого бездарного мира, но куда ему уйти? Некуда. Сиди здесь и поплевывай в сторону дуба (там умывальник) – и еще подначивай в сторону Маши! Нет-нет, он не скажет!..

Но и Маша ему не прощает, тотчас переводя разговор на развеселое пьянство на стороне, – да, да, красиво так погуляли! Да, да, позавчера! Когда мальчик Толик забыл где-то триста рублей и заодно потерял зубик в ночной драке. Верхний слева. Зато теперь он куда больше похож на эту свою блядь, кривозубую Гальку…

Я допиваю стакан и передергиваю плечами: у-уух!

Запущенные, отсыревшие полдачи, которые Маша и Толя никак не могут на лето кому-нибудь сдать, текущая крыша, немытая Галька, двоюродный Саша, двоюродный Паша, русские, евреи… вы нас… мы вас… Петр Иваныч и я слушали в охотку, пили винишко и знай похмыкивали. Это интересно, когда русские и евреи кроют друг друга открыто – без оглядки. С любовью, но без оглядки. Есть что послушать!

И у него, и у нее уже повторный брак. Уже знали, как терять. Так что держатся они до последнего. И однако она никак не умеет стать на сторону его интересов. И однако он – уже с утра недобр, с утра усталый, – и с красными глазищами! Скорей бы полстакана. Скорей бы усесться в саду и язвить… Чего не посвистишь? Или все высвистел? – хотелось спросить красивого и пьяненького озленного музыканта.

– Сидите, сидите, Петр Петрович, – удерживает меня Маша. – Доедайте! Куда это все со стола девать!

Маша как раз выставила нам еще кой-какой колбаски.

И Толя тоже:

– Сидите. Мы на гостях пока что не экономим.

– Да какие мы гости. Вечер уже!

Маша (мне) с улыбкой:

– Луна какая высокая, а? – И подмигивает. В поселке знают, что я люблю побродить лунной ночью.

Петр Иваныч, хороший гость, все-таки остается (допивать нашу бутылку), а мне хватило, мне пора.

В том-то и дело. Луна вовсю карабкается на небо. Меня уже забирает. Какие-то минуты я еще ерзаю на стуле, вроде как сейчас выпью белой и закушу. А затем, забыв поблагодарить хозяев, стремительно ухожу, почти убегаю – вдруг выскочив за калитку. (Где меня ждет мой уходящий поезд. Этот разлившийся лунный свет.)

Лида совсем томная:

– Знаешь. Я что-то наскучала. Ну и вообще… Давай сегодня помедленнее. Как сможешь помедленнее. Ладно?

– Я разве тороплюсь?

– Знаю, знаю. Но все равно… К дождю, что ли.

Женщина ближе к ночи всегда с какой-то новизной. (День в этом смысле скучнее.) Женщина обновляется то в жесте, то в слове, то в нечаянном желании. При том, что ночная обмолвка вовсе не ключ к каким-то скрытым ее обстоятельствам, просто живая женщина – как вода, волна за волной!

– Так? – спросил-сказал.

– Так-так. Хорошо… – сказала-похвалила.

Ее поощрение, это я сразу чувствовал. Ее молодость. Ее легкую усмешку.

– Так-так, – еще и еще похваливала она неспешный мой ритм.

Лишь отчасти мешал телевизор, там шли, кажется, уже последние предвыборные судороги. Но ведь негромко. (С убавленным звуком.) Да пусть его!.. Телевизор не мешает и не лишает нас запараллеленного удовольствия. Это известно. Как не мешает, скажем, плывущий пейзаж за чистеньким вагонным окном.

Лидуся меня потянула этак за плечо. И еще раз потянула. Той же рабочей рукой, что обнимала.

– Плечо чуть прими, – попросила непонятливого.

– Зачем? Хочешь видеть экран?

Да, она хотела видеть, хотела совмещать. У нее это получалось мило и просто. И даже честно. Лишало наши отношения напряженности. И завышенных, скажем, друг от друга ожиданий.

Отодвинув плечо, я еще сколько мог замедлил себя.

– Так-так. Хорошо, – одобрила.

Придерживаясь нарочитой ее сегодня медлительности, я испытывал, если честно, столь же медлительное удовольствие. Но старался. Неяркая радость мало-помалу обернулась неожиданной картинкой прошлого – когда-то давным-давно я (молодой) не мог выбрать направление в переходах метро. Метался туда-сюда между разделенными станциями. Между ветками – красной и синей. С ума сойти! Точь-в-точь, уверен, выбирает по жизни теперь она – мечется меж неизвестными ей станциями. Забавно, если поколения (мы с Лидусей) разнятся не временем, а лишь меняющейся суетой. Разнятся не наши молодости – разнятся лишь некие станции метро, из которых ни ей, ни мне уже не выбрать.

Пусть, пусть телевизор! Экранная голубизна в темноте – это наша свеча конца-начала века. Горела на столе. Ненавязчиво горела. Мы, впрочем, тоже ведь заняты самими собой, и что нам шумящий Жириновский… что нам Явлинский… Зюганов… Медведи… ОВРаги…

А меж тем дело у них, у спорящих, было всерьез. Так называемый «круглый стол», когда выступают сначала скучновато и по кругу, а потом выясняют отношения кратко и вразнобой. Кто с кем. Кто за кем. И кто – кого. Смещаясь корпусом (но не разрывая наших с Лидой медлительных объятий), я этак меланхолично потянулся к ним рукой.

Дотянувшись кончиками пальцев, щелк! – я вырубил спорщиков всех разом. Не чтобы совсем темно. А чтобы совсем тихо.

– Зря, – говорит Лида.

Ничуть не зря. За окном-то луна.

– Понимаешь, – улыбнулась. – Я загадала. На ком ты кончишь, за того проголосую.

А лунный свет так и лился! Лил себя. (Глаза охотно свыкались с колдовским сиянием.) И тишина.

Мы оба помолчали. Медленно так, слаженно трудились – уже счастливо и уже легко, как на втором дыхании. Как с горки идти.

– Зря выключил. Чем тебе мешали?

– Извини.

– Я не колеблясь отдала бы свой голос.

Она красиво это сказала. Тонко и точно копируя чью-то знакомую интонацию с экрана. На что я, душой добр, подумал – ладно! Пусть. (Не убудет же нас с ней от этой необходимой народу круговой беседы.) И потянулся опять к ящику – привстал.

Лидуся, угадав, тоже потянулась туда же и заскользила, гибко смещаясь молодым телом вместе со мной. Я хочу сказать, что, привстав, мы очень согласно держались вместе. А наново включив телевизор, согласно же сместились к постели и проделали путь назад. Все удачно.

И опять лежали в комнатной голубизне. (Вот только звук я не восстановил. Ей, она шепнула, хватит картинки.)

А они на картинке тоже времени не теряли: трудились! Они убеждали каждый каждого в своей правоте. Но, конечно, особенно яро они убеждали всех нас – напрямую с экрана, – мелькая там и промелькивая просветленными лицами – без единого, впрочем, звука и слова. Ах, как напористо, как зримо сменяли друг друга! И все же я не уловил, как там у них и у нас к концу вышло.

Меня отвлекло в сторону. В голубизне комнаты (и к экрану спиной) я напридумывал (помню) в эти минуты странную лунно-телевизионную реальность.

Вот какую: у нас здесь сложился свой очень изысканный «круглый стол». Я вникал – я отслеживал взгляды: этакую вязь четырех взаимно сплетенных и потаенных переглядываний (или даже подглядываний). Это был наш интим:

экран (знаменитыми лицами) уставился и, безусловно, смотрел (в обход моей спины) на нагую Лиду —

нагая Лидуся смотрела в основном на меня (на мое медлительно подвижное плечо) —

нагой я – на луну —

а нагая луна, завершая круг, уставилась прямо в голубеющий экран ящика – на мельканье там знаменитых лиц (обнажавших, по полной, свои души).

Засмеялась:

– Угадай, о чем я подумаю, когда буду заталкивать их бюллетень в щель?

Ну вот. Грубовата иной раз. (Имя её аукнулось.) Но, конечно, прощаю. Сам не лебедь.

– О чем?.. Угадай.

– Не знаю.

– А ты угадай!

– Наверное, о том, как твой кандидат втискивается в свой «ВОЛЬВО».

Она фыркнула:

– Вовсе нет.

– Ну, значит, как ты сама втискиваешь попку в узкую юбку.

– Нет! Нет!

– Значит, почтальон…

Я так и не угадал. Она хохотала:

– Какой глупый!

Смеялись оба мокрые – так крепко пробил нас трудовой чувственный пот. И оба шумно дышали. Лида-Лидуся, молодой бухгалтер, однако же и ей сердчишко давало знать!

Но только-только мне сладко подумалось о незаменимой в такие минуты чашке чая, как вдруг на стене заплясал луч. Свет… Фары машины… Я тотчас встал. Лидуся тоже. (Заметалась в темноте.) Спешно мы оба оделись.

Я – к их боковому входу-выходу, что со стороны веранды. Уйду садом.

Ее мужик… Уже года три, как он у Лиды, но в последнее время это похоже на финиш: отчаливает помаленьку наш мужичок куда-то в левую сторону. (Уже нечаст гость. Не балует Лидусю…) Открыл ворота. Ага! Въезжает… Закрыл…

Пока он там, на въезде, возится с воротами, мы прощаемся.

– Хорошо, что пришел… Поболтали, – говорит Лида. – Спокойной тебе ночи.

– Тебе вряд ли спокойная будет.

Она улыбается:

– Эт точно!

– Сейчас примется за тебя. Прямо с порога, а? Все по новой.

Она зевает:

– Э-а!.. Пусть его. Знаешь, девчонки в таких случаях говорят: второй – не первый!

Мы тихо смеемся.

Она:

– Он еще и телевизор, как ляжет, сейчас же включит. Новостями всегда интересуется.

И тут мы оба смеемся громче, чем надо бы.

Она:

– Тсс! С ума сошел…

Я шагнул в ночные запахи – шел садом. С глухим шуршанием (осторожно) ступал по траве. Вокруг всё были яблони, яблони… Разлапистые… Старые… Большие… Ни от кого не уходили и не бежали – деревья застыли в белесой лунной пыли.

Сад волнует. Я легко засмеялся… Я видел, что здесь, у деревьев, тоже свои выборы. Голосуют по старинке – сразу двумя руками. (Или даже тремя, четырьмя. Сразу всеми руками, сколько есть!) В полном согласии яблони, голосуя «за», вскидывали ветки к белому лунному свету.

В утробе

1

Я думаю о природе вытянутых земляных ямок. Вырыты ямы лапами несильными, но быстрыми. Я вслух ругаю. (Пусть Олежка слышит.) Пяток, мол, яблонь да смородина, бранюсь я… Одна, мол, кривобокая слива. Участок мой мал. И если сюда повадился крот, столь малое пространство он изроет и изгадит своими кучками-ямками очень быстро.

Ямы… Ямки… Есть такие, что круто и сразу в землю. (Начинал крот рыть нору – начал и бросил. Но это какой-то огромный крот. Таких не бывает.) Вытянутые свежие ямки…

– У людей большие участки. Нахватали земли! Нахапали!.. А с чего дурачок крот повадился ко мне?

Я возмущаюсь и бранюсь, но больше для вида. Я заметил, что Олежка тоже заинтересовался ямами… Может, он заговорит?.. Обычно он курит, сидя на крыльце. Теперь вот пересел на чурбак, нагретый солнцем. Так он ближе к теплу и к небу. И поближе (глазами) к ямам.

Олежка курит молча, одну за одной. Его длинные худые пальцы на руках желты, а прокуренные ногти (указательного и среднего) черны. Бордово черны, как после промашки, после неловкого удара молотком. Не знаю, о чем говорить. Если ему замечу, что курит много, он меня пошлет. Груб. (Да ведь не бросит курить. Я бы, пожалуй, испугался, если бы он бросил. Не знал бы, чего ждать дальше!)

Иногда крот делает ложный ход. Вспарывает землю на виду. Вроде как он, крот, слишком высоко взял, ошибся… Длиной ямка почти в метр… Потом крот выбирает лапами землю, совсем неглубоко, получается удлиненная выемка… Войдет ведра три-четыре воды в такую выемку. Чтоб не рыл дальше. В мокрую не сунется… Не нужны мне его кротовьи фокусы.

– Сволочь какая! – бранюсь я.

А сам жду: пусть Олежка тоже скажет, хотя бы сволочнет крота. Я же заметил по глазам… Рытая земля его привлекает.

Я продолжаю рассуждать вслух: нарытые ямы от яблонь неблизко. Но не сегодня-завтра крот их корни достанет и поранит. Если уже их не достал!

– Это не крот.

Ага. Заговорил.

– Почему не крот?

Спросил, а сам заделываю эти странные раны земли. Кучки разравниваю… Пучки травы возвращаю на место… Сгребаю всё вновь в кротовьи ямки. Утрамбовываю, утаптываю ногой.

Вялый, отстраненный Олежка все-таки выдавил из себя объяснение:

– Это не крот. У крота – норы. Узкие норы. У крота, дед, лапы очень тесно поставлены.

– Где ты их видел? Кротов? – я обрадовался, но радость скрываю. Мой мальчик все же открыл рот. (Теперь он все чаще называет меня «дед» вместо «дядя». Это, кстати сказать, точнее. Да и роднее.)

– С окопом рядом. Там было полно кротов.

– Вы их ели? – Я втягивал его в разговор, не важно как.

– Ха. Поди поймай… И еще вот что: кроту все равно, какая под его лапами земля – с травой или без травы. Крот не видит… Крот чаще всего изнутри роет.

– Из-под земли.

– Да. А у тебя, дед, лапами выбирали землю, где помягче… Снаружи выбирали… Видишь?.. Это собака. Я думаю, собака. Лапами быстро-быстро роет… И не нора, а явно выемка… Собака!

Действительно, выемки. Я заметил их случайно. Поутру их выдала трава. Появились недавно, свежие.

Чья-то собака! А может, ничья… Я тотчас согласился с Олежкой. Я готов был говорить и говорить. У меня, Олежка, в заборе полно дыр. Собаке прошмыгнуть и попытаться зарыть здесь старую кость – самое оно! Без проблем!.. Олежка!

Но парень уже ушел. Не дослушал.

– Олежка?.. Будешь отдыхать?

Он не ответил. Пересел с чурбака опять на крыльцо. Вынул там сигарету. Закурил. На чёрта ему думать о моих ямах.

Сейчас лето, он без дела. Сломавшийся солдат не хотел ничего – ни думать, ни делать – и совсем не хотел работать. Он сменил за год уже десяток работ и мест службы. За столом, с дешевеньким калькулятором в руке… Или с лопатой, с ломом… Или на рынке, возле коробок с товаром… Но удержаться на месте не мог. Загадка шеи или загадка головы? Что у моего бедолаги уставало больше?.. Чуть что, и он клонил голову, отыскивая солдатской башке теплое местечко.

– Эй! – расталкивали его. – Ты что?

Но как ни толкай-ругай, через десять минут его голова опять опускалась, чтобы уткнуться, скажем, в колени. Или же опускалась на поверхность казенного стола. С тихим, но слышным стуком. Стучу башкой, дед. Сам о себе начальству докладываю.

Не высыпался ночами, вот и вся разгадка. Как он мог выспаться, если ночами беспрерывно мотал головой на подушке туда-сюда, да еще с какой энергией! С каким напором! Смотреть было не только неприятно – страшно. Однажды, вернувшись домой поздно ночью, я увидел эту молотьбу во всей красе. Я даже озлился. Ночью ведь забываешь как и что… Только стариковское раздражение… Хотелось дать по бесноватой башке. Пусть успокоится!

Звуки… Сначала я расслышал туда-сюда кач. Честно признать, я тогда подумал, Олежка кого-то привел и трахает. Наконец-то. Я даже порадовался за него… Пора ему!.. Шорк-шорк. Кач-вскачь. Но он лишь качал головой. Подушка влажная, мокрая (шея наверняка в обильном поту!), отсюда и мерный шоркающий, чавкающий призвук. Вдруг замотал головой с такой силой и страстью (именно страстью), словно хотел, чтобы она оторвалась и наконец перестала посылать ему (его шее) некие жуткие сигналы… Он подвывал. (В ту ночь я испугался.)

– Не пора ли поесть? – зову я.

Мы с ним – через поколение. Контакт слабоват. Но, как всякий старик, я надеюсь, что я излучаю для Олежки некий слабенький свет опыта. Как-никак я уже протряс свое тело по житейским дорогам, а он нет.

– Не пора ли есть, эй? – Но после долгого молчания мой голос почему-то негромкий.

Он не слышит. Сидит на крыльце, вынул очередную сигарету… Вижу издали его черные прокуренные пальцы. Два черных ногтя на среднем и на указательном пальцах руки. (Соседствующие с сигаретой.) Выковырнул спичку… Чирк… Еще чирк… Солдатское счастье.

2

– Ну, мотает башкой. Ну, шоркает, подвывает – тебе, Петрович, не угодишь! А если бы он молчал… А если бы лежал мертвяком – тебе бы понравилось?

И Лидуся добавляет:

– Может, он башкой мотает – и всякую гниль от себя отбрасывает.

– А?

– Может, он так выздоравливает.

Мотает и отбрасывает от своей жизни всё лишнее. Отбрасывает гнилое, а? Каково?.. У Лидуси бывает острая мысль. Вдруг, среди ночи – и острая. Молодец. Я доволен.

А Лидуся недовольна. Даже если спишь бок о бок, минутка сна лишней не бывает. Ночью надо же и поспать.

– Спим, спим, – согласно говорю я.

– Где ж спим?!. Ворочаешься!

Лидуся права. Сто раз права! Если бы вдруг он перестал трясти головой, я бы еще больше испугался. Вряд ли само собой прошло. Вряд ли кончилось… Не верю я в такие счастливые концы. Не верю в сказочку… Почему не шоркает по мокрой от пота подушке?.. Почему, почему он не мотает башкой? – терзался бы я. Значит, уже таблетки? (Каркас будущих бед…)

Если бы Олежка не родной мне (единственный из родни, оставшийся мне действительно близким, так уж получилось!), я, кажется, был бы не прочь, чтобы его дергающаяся башка сделала наконец, что хотела – оторвалась бы! Наконец-то! И точка!.. Смотреть невозможно. Но нет, солдатская шея держит, эта шея держит что угодно, это ей запросто – как переброс футбольного мяча с фланга на фланг – пас! Еще пас!.. Я сидел с ним рядом – я старик, но я и помыслить боялся, какие триллеры могут прокручиваться внутри головы при таких ее перебросах, при такой распасовке. А вдруг там, в его спящих извилинах, ничего – чистота пустого места? Белый лист?.. И даже ничего не мелькает, не мерещится ему, кроме тонущих «Титаников» и прочих киношных концов света?.. (Это я так думаю. Он – наверняка нет.) Но ведь что-то ему снится. Что-то же он там видит! Мой мальчик губы кусал – однажды я углядел кровь. Щеку прикусил!

Пацан. Так я его зову, он приучил. Они там, в окопах и на блокпостах, звали себя пацанами, так и быть. Я с удовольствием называю его (мысленно!) мой мальчик! У меня рядом нет близкой родни. Ему не нравится. Ему это сладковато.

– Дед, – сказал он в первый же день, вернувшись, – ты говно. Какой я тебе мальчик… Ма-аааль-чик, – передразнил он чью-то гнусную интонацию.

И потому я нет-нет и принимаю его правила. Их правила. Я, отживший свое, отмирающий интеллигент, наткнулся (как с разбега) на их поколение, на их черезпоколение. И хочешь не хочешь мимикрирую: подделываюсь то под язык молодых пэтэушных девчонок, то под окопного парня… пардон, пацана.

И потому подойдя к нему, сидящему на крыльце, я небрежно бью его по плечу (самое оно!) и хрипловато ворчу:

– Пацан. Как насчет пожрать.

Без вопросительной интонации.

Конечно, курение, даже чрезмерное, даже с черными ногтями на двух околосигаретных пальцах, – никакой не знак. Ничегонеделанье пацана тоже не знак. (Все курят. Все бездельники курят много.)

Олежка, на мой взгляд, сейчас никто – тихое, тишайшее болото, из которого лишь понемногу сочится, выползает водный ручеек.

Но вода знает, куда течь. Олежка, как и все они, будет попивать. (Уже попивает.) Сидение со мной за столом, болтовня со стариком под портвешок ему неинтересны… А вот водка в одиночку – это да. Я подозреваю. Я почти уверен. Вдруг уезжает. И вдруг возвращается с запашком. (А что может быть еще, кроме водки?.. Компания дружков потребовала бы по времени больше часов. Любовные дела еще больше.)

А на очереди – таблетки. Тоже потихоньку. Выклянчиванье в аптеках. Втридорога там всякому продадут… И только затем контакты. Вот тут начнется. Такие же, как он… Я их насмотрелся. Качающиеся. С мутным взглядом. Они идут уже на всё. Лишь бы тридорогие деньги… И такой, в сущности, у этих парней короткий путь. Каких-то полгода. Будет глотать «колеса», потом перестанет, потом снова. Потом кинется к врачам. Но это уже ничего не меняет. И вот получите – качающийся возле аптеки… Таблеточник. Готовый на всё.

Во мне в минуты такой растерянности просыпается совок. Согласный строить планы и верить в светлый финал – бороться!.. Совок готов биться с недругами, хоть с десятком, готов биться с пороком, с бедой, с наследственностью, хоть с мертвой пустыней… но… Но даже и просветленный совковым напором, я не в силах биться с целой эпохой деградации. Я не могу биться с огромной прослойкой отупевшего молодняка – с их человеческим фактором, с тысячами и тысячами молодых придурков и «пропащих» девиц. Потому что они далеко не придурки – они уже культура, а против культуры не попрет никакой упрямый взыгравший старик, никакой вдохновенный совок…

Когда без сна ворочаюсь в постели рядом с Лидусей, я, должно быть, кажусь ей жестким. Коленчатым. (Коленчатым валом.) Костлявым механизмом. Зато она чудо, как мягка… Поворачивается она редко. И медленно. Крупное тело… Слониха… Ночью все преувеличивается. Я преувеличиваю Олежкины страдания, Лидуся преувеличивает мои…

– Иди. Иди ближе… Снотворного, а? – с глуховатым смехом зовет, притягивает Лидуся меня к себе. Моя бессонница ее достала.

Она счастливо устроена. Она на сто процентов уверена, что сладка и что всегда желанна, что она в этом деле мастер-класс. Она и правда хороша, и это замечательно, что она не подозревает, насколько ее ласки скромны, умеренны – и в очень скромных границах. Я этого, разумеется, не выскажу и намеком. Старик видит плюсы прежде всего остального. Лида – мой нынешний потолок. Сладкая молодая женщина… И я не забываю ее похвалить.

Чуть что бросал работу. Скучно ему. Отвратно ему. Меня, дед, от них ломает! – так он объясняет свое тотальное безделье. Тотальное, если не считать иногда вырывающейся (прорывающейся в его голосе) надежды на лето.

Я в нем заметил. Это странное (для юнца) напряженное ожидание жарких дней и теплых ночей. Нет ведь у него никакой работы, чтоб вырваться в отдых. Нет жилья. Нет друзей… Только и есть ожидание лета. (Уже кое-что.) Старенькая дачка двоюродного деда (моя) – и вся его надежда нацелена на эту дачку и на лето. Так он говорит. Однако затем сидит молчком на крыльце и курит, курит. Не шевельнет ни пальцем, ни извилиной, а ведь вокруг уже лето – чего ему еще?

В начале лета он пытался. Первые два-три дня. Теперь уже не пытается. И при этом (при этих своих непопытках) надеется, что лето его спасет. Что за пустая мысль, что за безнадёга!.. Лето ничто – человек всё… Даже если это соседствующая по даче Лариска… Лидуся сказала, что Лариска после свидания с ним пришла вся истерзанная, невыспавшаяся, с громадными синяками под глазами. Терзали друг друга всю ночь, и что?.. А ничего. Вся в синяках, в засосах и… и в слезах. Полный ноль, сказала эта Лариска, куря сигарету и смахивая вдруг побежавшие слезы. Сказала про моего пацана. Про Олежку. Пацан-ноль…

Было второе свидание, второй раунд, еще более провальный. На этот раз пацан был вял, был никакой, так и пролежал рядом с Лариской, как не понимающий, чего от него ждут. Как инопланетянин, сказала Лариска. Сообщила Лидусе коротко. Подробно без подробностей. Лежал пацан и молчал. И не хотел. Не шевелился, когда Лариска его поощряла… А каково же было его унижение. Каков был его молчаливый сон-не сон. Рядом с продолжающей поощрять (и уже злой, мысленно чертыхающейся) Лариской. Бедный пацан!..

«Эх, дед! Ты и представить себе не сможешь, как тебя возбуждает, когда ты на броне!» (Почему это я не смогу представить? Я даже Лариску могу с собой рядом представить. На броне.) – «Возбуждает!.. Больше, чем любой бабец! Когда тебя трясет, когда на броне подбрасывает, колотит, – а кто-то из зеленки в это время целит тебе в лобешник!» – «Впустую мне это». – «Не впустую, дед. Когда ты взъярен, танк или БТР, с которым ты слипся, пролетает опушку быстрей, чем торопящийся за тобой прицел, чем глаз стрелка… Все пацаны это знают. Пацаны так возбуждены, что даже привстают на броне, грозят кулаком зеленым кустам – на, сука, стреляй! Все равно промажешь!» – так Олежка рассказывал в первые дни (уже летом) по приезде, в первые два дня… перед походом к Лариске. А потом смолк. Сидел на крылечке и смолил одну за одной. Черные пальцы…

Я уверен, он не для меня – для себя самого рассказывал. Напоминал себе, что физиология в норме… Он же помнил. Он повторял вслух, как повторяют заговор. Он шел на свидание и помнил, помнил эту прыгающую под ним, возбуждающую броню… Перед свиданием с Лариской он ерзал, сидя на крыльце. «Дед. У тебя твой мерзкий портвешок остался?» – Ерзал. Не хватало тряски. Ему не хватало, чтобы подгнившее мое крыльцо пронеслось БТРом по дурной дачной дороге. Не хватало, чтобы крыльцо подпрыгивало и ухало по канавам. Ему не хватало, чтобы кто-то сейчас в это крыльцо целил и запоздало стрелял.

Знаю. Помню… Потерял лучших друзей. Еще и поэтому, мол, он никакой, от горя черный. Не люблю слово черный. Я знаю, знаю, что и вправду потерял друга уже здесь. Алик повесился… Тоже контуженный. Пришел из армии и, обнаружив, что некоторые девчонки на дискотеке с ним не идут, а с кем-то другим под ту же самую музыку весело приплясывают, нашел себе веревку (ремень) и какую-то нехитрую точку опоры. Кажется, дверную ручку. Повесился сидя.

Боюсь… «Дед. Я не так уж контужен. Мне просто нужно отлежаться». Мой не так уж контуженный (и никого не винящий) мальчик станет таблеточником – станет качающимся длинным доходягой возле аптеки… Или сам выйдет на дачную дорогу за кой-какими малыми деньгами. Не с мокрухой, но с угрозами. Вот и зависимость. Моя мысль пугается самой себя. Этот качающийся доходяга попадет шестеркой к кому угодно… К дешевому блатяге. К базарному гангстеру… Я (бывший совок) был когда-то приучен, что план сильнее судьбы. И потому моя мысль бьется как в припадке: спасти! спасти!.. Всякого, мол, можно спасти, если успеть помочь до. Но как я успею… Олежка захвачен целым слоем таких же. Эти вялые молодые мужики деградируют целой прослойкой и по своим (мне не видным) законам. У них свой слог и свой скок, своя эволюция, – против стада не наплюёшься, и где уж мне, старику, успеть до.

Я ломал голову. Если парень раскрепощается и набирается крутой злости через секс, это норма (как ни жутко это звучит), это нормально, и он по жизни еще всё свое успеет… Но перестановка «секса» и «насилия» всё меняет. И если раскрепощение парня началось с насилия и убийств, продолжения не видно – и никаких других раскрепощающих дорог уже нет. Эти люди в будущем (эти парни) совсем не обязательно уголовники. Они не обязательно злы, безжалостны и круты на расправу. Они не обязательно наши начальники. Милейшие и мирные могут быть люди. (После того как убивали других.) Они как мы. Однако им всегда будет понятнее и предпочтительнее видеть мир (и людей) через перекрестье прицела «кто кого осилил». А не через замочную скважину «кто там кого имеет… любит или не любит». У меня даже заломило в мозгах. Я стар для таких напряженных мыслей. Башка такое уже не держит… Мелькнуло и нет… Мелькнет, и вроде бы важно, суперважно, а через минуту думаешь – о чем это я?.. Вот тебе и до. Ре-ми-фа-соль…

3

Ночь. И я не знаю, куда иду – к Лидусе… или уже от Лидуси топаю к себе домой?.. Стариковская (и плюс усталая) голова ночью устроена невнятно. Но ведь я иду от дачи к даче, значит, разберусь. Главный ориентир – наша речушка.

С той стороны речушки, держась друг друга, расположились дачами наши состоятельные люди – у нас их зовут «средненькими». (Словцо «богатые», «богатенькие» все еще провокативно. Не надо нам его. Пока что.) Эти «средненькие» очень быстро разобрали спуски к реке. Их аккуратные и надежные (и прозрачные глазу) строгие заборы сбегают прямо в воду. Чудо! (Со временем речка, она небольшая, отойдет к ним.) Речушка – это будущий их законный страж.

По эту сторону речки разномастная голытьба. Когда пробил день послабления (а в нем, в этом дне, – час дележа), из Москвы хлынули толпы, с тем чтобы окружающую землю приватизировать – захватывать, брать, покупать. Хватали кусок за куском, где умоляя, а где угрожая и беря одряхлевшее начальство силой… Главное – прихватить землицы. А там кое-как слепил из досок сарайчик, вот и дача!.. А уж потом связаться с какой-нибудь воровской стройкой. И строить, и строить дальше, по возможности, обворовывая вора. Так что и голытьбе кое-что перепало. Хоть разок в жизни! Сарынь на кичку.

Иду вдоль темных ночных дач… Ага, Мироновы… Уклеевы… И ведь у них тоже (как и у Олежки) некая избыточная надежда на лето – у всех нас! Почти готовая национальная идея. Лето, лето! Дайте прожить лето!.. И в самом языке русском не говорят, не спрашивают, сколько ты годов прожил? Сколько лет… Остальное не в счет.

Так что и «средненькие», и голытьба живут ожиданием тепла, жары и дачного лета. (Поездки-набеги в Турцию или куда там еще – это просто так… десерт… клубника. Основная еда жизни – лето и дача.) Когда наш прозябший люд однажды взвыл, возопил, мол, что ж за жизнь у нас такая! Что ж это за никак не кончающаяся чертова холодрыга?!. Почему это никому в мире, кроме нас, не надо таких теплых стен в доме и такой теплой, такой разномастной одежды?.. Что ж это за доля?!. Когда огляделись и взвыли по-настоящему, в голос, Бог сжалился и не без щедрости дал русским дачу. Дача – от слова дать.

Ну, да, да, голытьба порезвилась – помню! – эти сотки, эти огрызки гектара расхватывали кусками. Бери, бери, и главное – тут же лепи ограду! Если нет доски на забор, нет штакетника, сойдет горбыль. Родной горбылек, гнило-березовый еще никого не подвел – ну, да, да, некрасив, неказист, зато с виду беден и вечен. Не без разборок, конечно. Не без стычек. Но гражданская мини-война не случилась. Ревность разве что перешла во взаимное соседское толканье локтями. Ну, а как не потолкаться острым локотком? Ты у меня оттяпал прихваченной земли, а когда ты вернулся из Москвы с выправленными документами на вечное пользование, я у тебя сарайчик сжег. Пожег, как выражались раньше. Но ведь у тебя вон сколько теперь земли.

Надо признать, оживились. Во всяком случае, зашевелились. Еще и гостей из Москвы зовут. Чуть что: гости! валяй ко мне в гости!.. Сизые дымки шашлыков плывут то там, то здесь. Поддатые (хорошо поддатые) голоса за каждым забором. Счастье! Гости уже устали. Но хозяева все не могут уняться. Они всё показывают и показывают уголки своих владений. Они зовут всех потрудиться на земле. Сгоняют гостей к своим грядкам. Один из гостей был китаец. (Я углядел его через забор.) Он даже покривился лицом, когда его подогнали к грядке с луком. И быстро-быстро слинял в дом. Сначала сплюнув в мою сторону… Дело веселое! «Средненькие» на своих участках изводят лес – ради сада. Голытьба изводит сад – ради клубники. Правду сказать, есть и общая у всех нас любовь – цветы. У голытьбы на продажу, у «средненьких» для души.

Я тоже молодец – надумал грядками завлечь Олежку. Мол, труд лечит!.. Я сколько-то надеялся и на его Лариску. Но розовощекая дура на улице так нагло смотрела на меня. Еще и хихикнула. (Словно бы это я ночью дал маху.) Но у них уже всё обрублено. Я понял. Каждый из них уже сбросил другого со счетов. Уже точка. И я прямо Олежке сказал: забудь, мол, пока Лариску, а присмотрись-ка лучше, как людишки копошатся за заборами – копают сердяги, строят, оживились земляные работы. Я же видел, что рытые ямы и запах черной землицы его волнует.

– Дед, отстань. Меня от этого ломает.

Из всех земляных работ его заинтересовали лишь эти выемки возле моих яблонь. И то на пять минут. Эти бессмысленные труды бездомной норной собаки.

Я не сдержался:

– Что за идиотское слово «ломает»!

Он спокойно поставил точку:

– Дед. От твоих неидиотских слов меня ломает еще больше.

Он днем тихий. Зато всю ночь бывший солдатик мотает башкой, ночь напролет!.. Это я рассказываю Лидусе про своего Олежку. Одеваюсь, ну и заодно рассказываю.

– Ничего, – откликается Лидуся. – Время лечит. Вре-е-емя.

Молодая, а, кроме затертой, беззубой бабушкиной реплики, выжать из себя сейчас ничего не может.

– Ты бы нашла ему другую подружку. Позаковыристей.

– Это какую?

– Чтоб повеселее. Чтоб с сумасшедшинкой.

– Вре-е-емя, – зевает Лидуся, не договаривая.

Ночных сил у Лидуси хватает уже только на одно повторяющееся слово. Свидание окончено. И она имеет, наконец, право хотеть спать. Мертвецки спать. Уж она-то головой трясти не станет.

Но как ни устала, до дверей все-таки меня проводит. Нагая. Белеющая во тьме.

А я уже за калиткой, иду к себе. Иду поселком. Обычный мой путь под ночной луной.

Мой домишко тих. К Олежке в комнату не заглядываю… Мне и мимоходом все слышно. «Шорк-шорк!.. Шорк-шорк!..» – крепко работает, мотается на подушке солдатская башка. Время лечит?.. Посмотрим… Задергиваю занавеску. Не нужна луна. (Сегодня уже не нужна.) Луна меж тем разыгралась на небе. Так и плещет вкрадчивым светом!

– Это норная собака, дед. Сто процентов, что собака… Лапы… Лапы ее видишь?

Я уже и сам сообразил, что собака. Выемки (новые, свежие) слишком плоские. На крота совсем не похоже. А лис здесь нет давным-давно.

– Может, капкан?.. Есть у тебя капкан, дед?

– Зачем он мне.

Я тихо-тихо разогреваю наш разговор. Втягиваю Олежку. А сам вроде как заглядываю в ямы с серьезностью озабоченного хозяина.

– А не избавишься, дед, иначе. У нас была такая. Роет, как сумасшедшая. Видел ты японские заводные игрушки? Точь-в-точь та наша собачонка – рыла с бешеной скоростью. Не то что твой смешной садик – зигзаги сорокаметровых окопов портила!

– Не может быть.

– Может. Быстро-быстро сгрызала лапами, уродовала окопный угол. Со стороны наших спин… Как желобы. Как специальный к нам водослив… В одном месте, в другом. А ночью дождь и – получи, дарагой, – пол-окопа воды.

Еще ему вопрос…

– Каждую ночь, что ли, рыла?

– Каждую!.. Мы злились, гоняли ее пинками. А куда собаку выгонишь, если у нее ничего, кроме нашего окопа и наших объедков, нет?.. Гнали пинками. Пришлось стрелять. Чичи стояли напротив нас. У двух скал… И тоже стреляли. Собака их окопчики тоже изрыла. После дождя всё и там, и тут пообвалилось… Представляешь, дед, меж их скалами и нашими окопами мечется по траве собачонка. Какой-то там терьер. Не помню… Маленькая паршивенькая собачонка.

– И те и другие палили в псину?

– Ну да.

– Молодцы!

– А это как игра. Один выстрел они. Один мы. Всё по-честному. Кто метче. По два раза не стреляли. Зато она в две секунды успевала себе ямку… Зачем ей так много ям?.. Как будто ныряла в землю. Мгновенно. А пуле, дед, тоже сколько-то времени надо… Не то что мы, доходяги, – снайпера за собачонкой не успевали.

И тут Олежка начал зевать. Да как же широко разваливал рот! Встал с чурбака и шагнул в сторону своего привычного места на крыльце.

– И что снайпера?.. И кто попал?

Но он не ответил. Он просто потух. Был – и нет. Он, подойдя к крыльцу, очень осторожно, как на минном поле, устроил свой зад на самой верхней ступеньке. Еще раз зевнул… И медленно-медленно вынимал сигарету.

4

Голова у него в шрамах. В этаких светлых проплешинках, просвечивающих его короткую стрижку. Десятка полтора их… Такие светлые, крохотные насечки на макушке… Он сказал – камнепад… Ему голову набило, наколотило через каску. Надо же!.. Через каску!.. «Но это, дед, лучше, чем радиоактивный дождь. Почему?.. После радиодождя проплешины круглые. Как монеты. И их много, больше, чем волос».

Но и взрывы в горах, и камнепад, под который солдаты попали, как-то не очень впечатлили – у меня возникло свое зрительно-звуковое стариковское видение: колокольчики… Нет, не бумажные, для украшения. Не дизайнерские, а натуральные… металлические… на входе, чтоб касса слышала… десяток колокольчиков, подвешенных над входной дверью. Которые издают мелкий-мелкий звон, если кто чужой пришел.

Он лупит этими шрамами-колокольчиками по подушке. Лупит во сне сильно, с нарастанием кача бьет головой туда-сюда, – и тогда впрямь кажется, что эти его шрамы звенят. (На самом деле это звенит кровать. Это позванивают в спинке кровати длинные тонкие металлические стержни.) А потом колокольчики стихают, смолкают. И только слышно «Шорк-шорк!.. Шорк-шорк!..» – голова продолжает метаться, но подушка уже сдвинулась и прижала (придушила всей массой) звенящие металлические стержни. Зажала струны. И только шоркающие шорохи теперь. До утра.

Ночью у Лидуси я уже на входе малость оплошал. Прошел к ней в спальню. Всё тихо… Вот только там, где обычно Лидусина светлая голова, – две головы – одна Лидусина и рядом чья-то еще. Темная, лохматая башка, показавшаяся громадной… Мне бы тихо уйти. Я даже вполне сообразил, что я некстати и что это Лидусин дачник… Но «голова на подушке» стала для меня наваждением, навязчивой идеей. Я так долго и так больно смотрел ночь за ночью на мечущуюся Олежкину голову, что теперь не мог оторваться от этих двух обычных, немечущихся, мирно спящих голов… и чуть лишнего перестоял, промедлил возле них. Не понимаю, как и что… Как я себя выдал… Может, кашлянул?..

Так или иначе, уже включили лампу. Дачник сразу ко мне с ревностью – басит и грубит, бицепсы свои потирает! Мол, если что, он щас врежет!.. Лидуся в ночной рубахе. Вскочила и мечется возле нас. И кричит своему прошлолетнему сожителю (на него у нее некоторые надежды. Я знал про него… Перспективный!) – Лидуся кричит яро, страстно и, как ей кажется, убедительно:

– Да ты посмотри!.. Посмотри на этого старикана! Да его ветром качает… На что он женщине?.. Посмотри на это говно!

Я даже осердился:

– Но-но, – говорю.

Наконец находчивая (и, как всегда, правдивая!) Лидуся своему дачнику втолковывает, что у старика (у меня) беда… Олежка… Внук из «горячей точки»… Головой бешено мотает! Не спит! Каждую ночь мотает. Что делать?.. А старик глуп, сосед… говенный этот старик сосед не знает, как контуженому солдатику помочь.

– А чего он пришел?

– Не знает, что делать.

– Да и я не знаю, – говорит дачник, уже не кипятясь. – К врачам надо…

Лидуся дает мне какие-то таблетки, будто бы снотворные, и я ухожу – а что еще может говенный старик?.. Таблетки я выбрасываю в ближайшую же канаву.

Я вовсе не был расстроен или там неудовлетворен. Старик легко переносит отказ. Старик смиряется. Конечно, ночь теперь растянулась во всю ширь. Ночное время стало пустое, лишнее – и некуда себя деть при такой луне. Но у старика всегда много лишнего времени. (Вся жизнь впереди.) Я даже рассмеялся.

Неистраченное ночное время сказалось дома. (Я вернулся от Лидуси раньше обычного.) Не расслышав, проходя мимо, ни «колокольчиков», ни шуршащего «шорк-шорк», какое издает молодая голова, дергающаяся на крепкой солдатской шее, я взволновался… Заснул он по-настоящему? Неужели?.. Я тихо-тихо вошел в Олежкину комнату – пусто. Ночь… В постели его не было.

Я не слишком обеспокоился, парень небось вышел помочиться по-летнему… во дворе… Но все же невольно (после ночного промаха у Лидуси) я был настороже и следом поспешил тоже на воздух. И уже через минуту, в саду, увидел парня на земле – без труда разглядел. Сад был в луне весь насквозь. До самого забора. Светло!.. Олежка лежал в пяти шагах от старой яблони – в «собачьей» яме.

Не знаю, вырыл ли он себе углубление этой ночью. (Руками. Быстро-быстро.) Или вытянутая ямка существовала еще со вчера?.. Он лежал в неглубокой выемке, согнувшись калачиком. Утробная поза. Удобная всем нам. Чтобы по-настоящему успокоиться.

Я ходил возле яблонь кругами, не решаясь вмешаться. Дал ему здесь полчаса. Под ночной луной… Я ждал неизвестно чего… Я так и слышал крикливо-уверенный голос Лидуси: «Может, ему надо… Может, он этим лечится?»… И опять же вопрос: что за природа этих выемок: он сам нарыл или использовал обнаруженный нами вчерашний собачий опыт? Какая, впрочем, разница! Солдат умеет вписаться. Солдат умеет использовать любую местность.

Ах ты, земляной червь! Утробный зародыш, сраный солдат! – смеюсь я. Грубо смеюсь. Старику слаще, когда он скажет грубо. Старик спрямляет жизнь во всем… И в словах. И в мыслях. Хорошо зарылся, сраный солдат!

Не расталкивая, бережно помогаю Олежке подняться. Он зябко ежится, но при этом спит… Веду его. Вяло переставляет ноги через порог. Он в отключке. Пусть солдаты немного поспят. (Я отряхиваю его от земли. Пока мы идем.) Холодное тело… Укладываю его в постель. Укрываю. Молодой! Угреется быстро.

Как я сам не сообразил! Мог бы и раньше заметить. Утром, пока он не умылся, я успел увидеть его руки – темные пацаньи кулаки, пальцы… и под ногтями набившаяся земля. Он рыл руками, ногтями землю. Никаких сомнений. Быстро-быстро рыл.

Но тут же легко всё и отмылось. Следов нет. (Под молодые ногти грязь глубоко не забьется.) Я, когда он сунул руки под струю воды, намекнул ему – мол, ногти… ночь…

– А?

Он не понял.

А я, поколебавшись, смолчал. Так и не сказал ему про его ночное земляное самоврачевание. Так и не решился… Как бы что-то в нем не спугнуть, не разладить… «Не навреди», – первейшая заповедь. И я боюсь слов, какие вдруг скажут о пацане врачи. Боюсь их ярлыка. Всего боюсь.

Я даже склонен верить выдумщице Лидусе. А врачам – нет. Потому что мои врачи как раз навредят. Невольно, конечно. (У меня нет других врачей, потому что у меня нет других денег.) Так что я хочешь не хочешь понимаю Лидусю… И понимаю моего пацана. Он – в земле. Это чтобы по-настоящему успокоиться… Чтобы отключиться, забыться, мы принимаем идеально защитную позу, позицию плода в женском чреве. (Это не важно, был ты вчера солдатом или нет. Стрелял ли в шуструю норную собачонку. Был ли контужен или просто испугался.)

Пацана в земле, в земляной ямке, как я понимаю, перестает болтать и крутить. Его расслабляет… Пацан закрывает глаза… Постель… Приехали… В трусах и в майке… С налипшей на тело землей… Он на миг-два уверен, что он в изначальной женской утробе, хотя он – в утробе земляной. Не он один таков. Наш общий путь – из той утробы в эту. И на привалах этого долгого пути нам нужен легкий самообман. (На миг-два нам нужен покой. И вот почему мы дорожим этой позой – имитируем попадание в утробу.)

Теперь почти каждую ночь. Особенно, если лунная. Теперь я легко отслеживаю, когда пацан среди ночи встает. (Я прислушиваюсь… Сквозь дрему. Стариковский сон чуток.) Сначала слышу, как он шоркает головой на подушке. Всё сильнее дергает башкой, как на отрыв… Спит не спит… Затем встал, идет в сад, и там, возле яблонь, быстро-быстро, по-собачьи, зарывается в землю. Чаще в готовую, вчерашнюю выемку. Неглубоко, на половину тела. (Иногда я вижу его уже сразу в ночном саду. Слежу какое-то время. Через темное окно.) Зарылся. Лежит… Славно зарылся! Настолько славно запрятался, что чужая пуля не найдет его тела, а чужой нож глотки. Удивительно. Здесь, в земле, он отсыпается, не дергая башкой. Пацан спит по-настоящему. Как каменная голова. Он даже сопит… В сладкой утробе… Я дал ему поспать. (Сорок – сорок пять минут. Урок.) Я поглядывал на часы. А потом я ушел. Будь что будет. Мне не обязательно его поднимать. Он сам. На бледном рассвете (еще до солнца) он сам отряхивается от земли… от травинок… Встал. И, как лунатик, тихим, плывущим шагом возвращается в постель – досыпать ночь.

Днями он вроде бы оживает… С местными парнями более или менее контачит. Надо мной посмеивается. Грубит. Дерзит… В магазинчик ходит. Но всё при свете дня. А ночь – это ночь… Вчера, когда я вернулся от Лидуси, пацан уже был в утробе. Я шуршал ногами по траве – рядом, – я ходил кругами, как ходят вокруг застарелой беды.

Но эти сорок – сорок пять минут я не всегда выдерживаю. Я за него боюсь. Земля прохладна. Каково тебе, загнанный в землю солдатик?.. Я подхожу и помогаю ему выбраться из ямы, из утробы. Но не кричу, конечно, в сонной стариковской злости и не бужу. Иногда он встать не в силах, и тогда кое-как, но подымаю, сам кряхтя и трясясь, на подгибающихся, подламывающихся ногах, – и веду его, тяжелого, до постели.

Но тяжесть чугунного тела как-никак терпима, снести можно – тяжесть самой беды мне куда тяжелее!.. Я не знаю, как быть. Я боюсь за его почки. (Земля холодает. Воздух теряет летний настой.) Боюсь за спину, за его поясничные позвонки.

Устроил на постель, стою какое-то время возле и тяжело дышу. (Я даже не отряхнул его. Не до этого.) Стою и пошатываюсь. Я, собственно, и думать уже не думаю – о чем тут думать?!. При мне, в моем домишке оказался отвоевавший, отстрелявший свое пацан. Неустроенный, с поехавшей крышей, контуженый пацан, который мне не нужен. И который мне непосилен. Но который мой. Но который родной.

Как я это вынесу и выдержу? «Шорк-шорк!.. Шорк-шорк!..» Ага. Задергалась, заметалась на подушке его голова. Заработала (уже до утра) солдатская шея.

В полутьме я вижу пятно его лица. Вижу и не вижу. (И думаю о покойной моей матери. Почему я думаю о ней, когда смотрю на него спящего? Я помню мамину гримаску досады. Гримаску ее хорошо, отлично помню… А вот улыбку ее время стерло.)

Нимфа

1

Конечно, у Белого Халата много слов. Еще и еще он впаривает мне про классический «сатириаз». Который уже в шаге от меня!.. Что я «сатирмэн». Что я лунный старик… И даже с прямолинейной невежливостью проскользнуло «старикашка-сатир». Под старость, мол, такое бывает. (Если сейчас же не подлечиться!.. Крыша едет… Ах, ах! Опасно!..) Да пусть его болтает… Работает!.. Врач вправе перетасовывать свои ученые слова. Но я вправе им не поддаться… Жизнь – это капитал. Я ее прожил… Могу себе позволить мягкий, тихий распад.

Белый Халат, конечно, спокоен и нацеленно внушает пациенту хотя и разжиженный, но стойкий страх. Аура страха. Пациент сидит… Замер… С врачом пациент, так уж повелось, – по разные стороны стола. Совсем по разные!.. На стенах диаграммы… Картинки… Даже живопись… Все, чтобы произвести побольше этого разжиженного вежливостью стойкого страха. Но пациент – это я. И я подшептываю себе, что я всего лишь неадекватен. И что мой случай легкий. Легчайший!.. И меня не загипнотизировать картинками на стенах.

Однако как воинственно мне сейчас думается, сидя в его кабинете! Сидя напротив Белого Халата… Я, мол, в эти минуты держу грандиозную оборону… Тысячи и десятки тысяч стариков, сидящие в кабинетах и обмирающие сейчас от страха. Бедняги!.. Я за всех нас! Надо держаться… Мы – люди. Надо биться за свое сознание. На нашем бесконечно растянувшемся фронте… Держаться, потому что борьба… И пусть врачи когда-нибудь скажут – этот Петр Петрович Алабин был всего лишь старикашка, но зато какой!

– И последний на сегодня вопрос, Петр Петрович… Начало… С чего и как – конкретно – у вас началось?

Он меня выспрашивал уже третий день.

– Что началось? (Я вдруг становился тупым. Устал…)

– То, о чем мы с вами говорим.

А я едва не переспросил – да, да… ясно… так о чем мы?

– То, о чем мы с вами говорим третий день. Ночные вылазки… То самое, Петр Петрович, ради чего вы сюда к нам пришли.

Я промолчал… Я?.. Ради чего?.. Но я же не больной. Мой случай, вы, доктор, сами эти слова сказали, легчайший… И если честно, я пришел сюда, к вам (в отделение психологии и психиатрии), из несколько запоздалого стариковского любопытства. Из любопытства… Ну и чтобы на людях немного побыть. Старику с людьми хочется!

Ну и чтобы немного в себе покопаться. Порассуждать о том о сем. (Отчасти из простой предосторожности.)

Голос врача Недоплёсова стал чуть жестче:

– То самое, боясь чего вы сюда пришли. С чего и как началось?

Я непонятно от чего… от усталости… завилял:

– Не помню.

Он засмеялся:

– Замкнулись?.. Понимаю, Петр Петрович… Первый стариковский соблазн… Первый! Это все равно как психиатру спрашивать женщину о первом мужчине… Вроде бы она все помнит, все знает. А слова у нее не идут… Парадоксальный и в то же время очень обычный факт ступора!

И ведь действительно слова из меня не шли. И действительно я словно бы плохо помнил.

– А все-таки, Петр Петрович, натужьтесь… Какие-нибудь подробности. Любой пустяк… Поймите: первый ваш опыт несет в себе мощную, даже сверхмощную концентрацию знания о вашей личности. Закодированного знания. Которое ни вы, ни я так сразу не выловим и не угадаем… Но если постепенно… Пошагово…

Разумеется, психолог-психиатр умел дожимать пациента. Пусть дожимает… Кто-то где-то об этом Недоплёсове говорил… Хвалил по телевизору. Советовал… А потом мой внучатый племянник Олежка (а точнее, полоумный приятель моего Олежки) рылся в Интернете. И нарыл – тоже совпадение, случайно – именно этого элитарного врачишку.

Мы тогда чаевничали. Олежка грыз яблоко. «Дед, может, тебе интересно?.. – сказал он, смеясь. – Психиатр Недоплёсов. Слыхал?.. Стариками занимается». Олежка, конечно, смеялся. И (по молодости) слегка меня дразнил. А я клюнул.

Я попросил показать весь текст. И меня сразу привлекло. Интересно!.. Греческие мифы как сгустки человеческой психики, это модно! И вот некий врач Недоплёсов сравнивал известный недуг стариков с еще более известным поведением сатира в разных мифах. Того самого сатира… Старого и безобразного, который с картин великих живописцев уже век за веком подглядывает за спящей нимфой. У Недоплёсова красота мифа оборачивалась добротой – и, как мне показалось, отчасти даже прощением наших неуемных житейских страстей. Плохо ли? (Дохристианское грубоватое милосердие. Но не только.)

И рядом – смешное. Всякие потуги и добавки-прибавки, как водится, от активных читателей. Интернетовское ерничанье… Баловство… Но любопытно, что и придурки, и равно с ними интеллектуалы всласть поиздевались над буквой «ё» в фамилии молодой знаменитости. Он был у них и врач Недоплясов. И Недоплюсов. И Недоплаков. И даже Недописов и Недопихов. Я смеялся.

И, конечно, меня очень вдохновило примечание: В интересных случаях консультация врача и занятия бесплатно.

Недоплёсов сказал:

– Вы еще разговоритесь, Петр Петрович… Вы непременно разговоритесь… Не сегодня и не завтра, но мы все-таки возьмем на глазок ваш первый случай, не штурмуя его. Осадой. Мы же союзники, верно?..

Я кивнул.

– Минут десять отдохните. А потом – в класс.

Недоплёсов играючи откинул на край стола бумагу, где строчил обо мне. Где только что, прощупывая пациента, он заполнял соответствующие графы и клеточки.

Я встал:

– Доктор… Мне сказали, надо помочь повесить картину.

– Да-да. – Недоплёсов не отрывал глаз от какой-то другой бумаги. – Потрудитесь там, пожалуйста. Это как раз и займет десять минут. Вся ваша четверка там… А потом – в класс.

Я встал – и к дверям. Я, в сущности, уже ушел, я на выходе, я нажал на ручку открывающейся двери, когда врач вдогон стремительно меня окликнул – ровно в ту самую секунду ухода:

– Петр Петрович, а все-таки… Ответ сразу… С чем ваш первый случай вы могли бы связать?.. Ассоциацией. Сразу! Любым одним словом… Первым попавшимся, а?

– Боржоми, – как-то быстро ответил я.

– Отлично. Боржоми – населенный пункт или напиток?

– Вода.

– Идите, идите. Всё.

Я шел коридором. Какой цепкий!.. Вырвал информацию!.. Наверняка Недоплёсов сейчас же снова придвинул к себе мой лист бумаги и наверняка вписывал в одну из пустых клеточек: Боржоми. Напиток.

В коридоре я увидел Чижова, наиболее симпатичного мне из нашей стариковской четверки. Он школьный учитель.

Подойдя ближе, я сказал, что готов потрудиться во славу модерновой медицины, я готов помочь – а где живопись? Где картина?

– Не знаю. Везут ее… Или уже несут.

– Долго что-то несут. Я думаю, они ее рассматривают.

Мне хотелось пошутить:

– Рассматривают, я уверен… Трогают. Слегка хватают нимфу за задницу.

– Нарисованную? – Он фыркнул.

– Да, нарисованную… А почему нет?

Но мой шуточный настрой Чижову не по душе. Школьный учитель относится к нашим здесь занятиям всерьез. Слишком всерьез к Недоплёсову. Слишком всерьез к жизни. Ему, на мой взгляд, временами недостает стариковской легкости. (Галоп седин! Стариковская придурь!.. Это не для Чижова.)

Но, возможно, у них с Недоплёсовым срабатывает социальная порука, взаимоподдержка. Учитель не может пренебрегать врачом.

– Мне наш врач интересен. Он талантлив. Во всяком случае, оригинален, – начинает Чижов (по-преподавательски угадав ход моих заниженных мыслей). – Мне только не нравится это его жареное словцо: «сатирмэн»… Знаете, он активно вводит слово в научный обиход… Видели его статьи?

– Нет.

– Жаль.

Чижову хочется поговорить. (Попадая к врачам, всякий одинок. И потому старики особенно ценят контакты в казенных коридорах. Суррогат скорой дружбы.)

– Что ж не почитали?.. А самих вас, Петр Петрович, не коробит слово «сатирмэн»?

– М-м.

– Я понимаю… Привыкнуть можно. Но в написании это все-таки режет глаз. Почему через «э»?.. Интересно, как это слово у него будет выглядеть по-английски… Ведь по-русски всё подобное через «е»… «спортсмЕн», «бизнесмЕн», «джентльмЕн»…

Его голос разогнался до громкого:

– Я хотел Недоплёсова спросить. Мне, мол, интересно… Написание, мол, говорит о многом… Но я испугался и смолчал. Вдруг он скажет, что «джентльмен» – это о совсем других людях.

Ага, ага! Мы тоже немножко шутим. Надо поддержать школьного учителя.

– Да, – говорю я. – Это вы вовремя спохватились. Насчет джентльменства.

А нас уже трое. Подошел по коридору еще один наш – Дибыкин. И сразу басит:

– Ну, что-о-о, умники?

Можно не отвечать. Дибыкин дебиловат, разговор с ним никакой.

Они стоят рядом – контрастная пара. Чижов деликатен. Чижов – высок, худ, с небольшой седенькой бородкой и в очках. Он похож на Чехова, уже ялтинского. Все понятно. Школьный учитель, конечно, знает о себе и о Чехове… И, возможно, культивирует эту свою похожесть. Так что он гуманен, мягок, человечен. Дибыкин рядом с ним гора горой. Мощный, могучий старикан. Мы все (вся четверка) довольно крепкие старики, но грубый мощный Дибыкин – это и вовсе нечто. Комок мышц.

Этот комок мышц наконец вспомнил:

– Пошли, пошли к черному ходу, умники!.. Ха-ха-ха. Картинка там. Картинка приехала!

Он похохатывает… Что тут смешного?

Мы идем к черному ходу. Картина и впрямь уже там. Ее выгрузили и оставили прямо у дверей. (Слышен шум отъезжающей машины.) Возле картины медсестра Ариша и наш четвертый старик – Клюшкин. Он нервный старик. Он машет нам своей пораненной забинтованной рукой:

– Чего вы там!.. Давай, давай, сатирмэны. Надо нести… Жду, жду, никого нет!

Мы подходим. Примериваемся, как взять. Я беру снизу и сбоку.

– Ваутерс… Копия с копии, – негромко сообщает мне о картине школьный учитель Чижов. Учителю хочется, чтоб люди всё знали. Просветитель… Он тоже берет за раму снизу.

Понесли.

Размер картины немалый, рама тяжелая. Ариша, организовав нас, шагает рядом и подгоняет краткими командами: «Неси ровнее!» – и еще: «Осторожнее на углу!» – и еще: «Легче, легче. Это тебе не рояль!» Но затем она замолкает. Наши руки согласовались, и теперь командует Чижов – учительствуя, он в школе имел дело с картинами не раз и не два. Да и мы, по сути, всё знаем. К чертям команды! У стариков опыта какого хочешь! А уж пристроить на коридорную стену картину, когда место намечено и главный тягловый крюк уже ввинчен, совсем не хитро.

Здоровяк Дибыкин вешает на крюк, а мы с Чижовым придерживаем нижние углы. Неучаствующий Клюшкин тоже участвовал. Он тыкал забинтованной рукой, как перстом указательным, и кричал нам нервно и сердито:

– Левее! Левее!.. Чижо-оов!.. Ты что, старый муд, совсем окосел?!

Кончив дело, мы все отходим на несколько шагов и рассматриваем, что мы принесли, – как-никак живопись! Мы, конечно, уже слышали, знаем врачующе-воспитательный смысл полотна. Недоплёсов в своих беседах не раз и не два отсылал к мифам… Франс Ваутерс, XVII век, масло, «Сатир и нимфа»… Нимфа на лужайке… Понятное дело, голая, спит. Сатир, старый и презренный, крадется своим неслышным шагом. Вот он уже рядом. Кругом – никого. Только лес.

Как мы узнали от Чижова, это копия с копии. Краски аляповаты. (Галерея в подмосковном Подольске.) Но не только в цвете потери. Нимфа тоже при копировании сильно сдала: нимфа похудела. Голландское мясцо опало, и нимфочка получилась лет тринадцати, настолько юниорка, что учитель Чижов негромко и наставительно (и шутливо) мне замечает: в подправленной этой картине и название следовало бы подправить – не «Сатир и нимфа», а «Сатирмэн и нимфетка».

– Асимметрия, – поддакнул я.

– Именно. Именно так! – Учитель возбужден. – Сатирмэны по замыслу матушки-природы оправдывают… как бы это сказать… оправдывают и оттеняют существование нимфеток. Аномалия объясняет аномалию. Сатирмэны объясняют нимфеток. Они с нимфетками перекликаются. По диагонали возраста… Асимметричное равновесие.

Стоящий рядом и хорошо слышащий Дибыкин не дает нам поумничать:

– Муды. Что вы такое гоните!

Смотрим молча… А все же полотно солидно. Внушает. (Это не слайд.)

– Дедок, – Дибыкин дергает меня за рукав, – кто ты по специальности?.. Чем хлебушек зарабатывал?

Я отвечаю, целя сразу в десятку:

– Дачник.

– М-м! – недоверчиво мычит он.

Молчим. Нас впечатлило. Красота, как всегда, что-то ценное в человеке спасает – в данном случае спасает что-то в нас. На какое-то время вся четверка притихла. Мы все честно молчим. Мы смотрим со стороны на свой позор.

2

Ее тело как молоко в кувшине, когда кувшин прозрачен. Намек, что у ее тела нет сплошной белизны. (Томность топленого молока. Корочка. Сомлевшая пенка.) А небо не пугает, небо широко нависло над нимфой – нагой и спящей. Жара… Кусты…

Луч – сквозь листву олив – умудрился прожечь себе дырку. И смотрит. И я тоже смотрю. Я поплыл на этом луче. Я – пляшущая в луче пылинка. Зато с высоты я вижу спящую нимфу в полный рост. Ее тело никогда не спит. Ее тело зовет. Ее низкий лоб кричит об инстинктах. Но как до инстинктов (до вкрадчивой темноты ее инстинктов) добраться бедняге сатиру… Прыжок из кустов не прост. Прыжок требует иного мужества. Если б сатир был героем…

– Петр Петрович, да вы заснули! – дружески одергивает меня врач Недоплёсов. – Ну-ка, пофантазируем. Но сначала определимся: что делает наш сатир?.. Ну?

Модный психиатр Недоплёсов полон оптимизма. Десять утра – голос его свеж, бодр, напорист, уверен в победе, а уверить-то ему надо нас – стариков. Это непросто. Ведь сразу четырех стариков. Не напористых… Не бодрых… Не свежих.

– Подглядывает, – отвечаю я. – Что ему еще делать.

– А как вы, Петр Петрович, думаете – нимфа догадывается, что на нее сейчас смотрит мужчина?..

Но Петр Петрович заторможен. Классная живопись меня парализует. Даже если слайды. Даже некачественные. Даже на блеклом экране, который после урока мы сами скатываем в рулон.

Недоплёсов тотчас бросает меня и – звенящим голосом – выдергивает из нирваны Клюшкина:

– Нимфа догадывается, что на нее сейчас смотрит мужчина? Или она уже твердо это знает?

Но и Клюшкин пока что не отвечает как надо. Только чмокает. Птю-птю. Вытягивает губы – и чмокает еще звучнее. Сладко чмокает… Его надо остановить. И Недоплёсов смеется:

– Понял. Понял… Ответ принят!

В классе мрак, а на белой стене (на экране) Рубенс… Сатир крадется, нагая нимфа спит… Сатир подобрался довольно близко, уже в двух шагах, но дальше ступить не в силах. Заторможен. Ослеп от ее большого белого тела… Нейтральная полоса меж ними – как пограничная. В двух шагах… Скорбь сатира… Птю-птю, чмокает Клюшкин.

– Меняйте ракурс! – Голос Недоплёсова вновь вырывает меня из полудремы.

Класс наш мал. Однако каждый из нас за отдельным столом, каждый на крепком табурете. Утренняя психопроцедура для четырех пациентов – для четырех стариков, истерзанных (предположительно) дурными мыслями. И еще более дурными снами… Я вожу вялым взглядом… Трое (включая меня) у правой стены. Наш правый фланг… А вот один (это Дибыкин) у окна. Окно, понятно, зашторено.

Врач Недоплёсов сзади нас, он у проектора. Он оттуда дирижирует всей нашей музыкой. Меняя слайды – меняет нимф. И сам же комментирует… Луч неярок. Экран размыт, как поверхность Луны. (И чем бледнее живопись, тем нежнее женское тело.) Сатиры на картинках тоже меняются. Они живые люди. Не монстры, а люди!.. Врач Недоплёсов настаивает, чтобы мы, четверо, перестали стыдиться своего недуга. Ну, бывает, бывает такое… Милые старикашки! На свете много чего бывает!.. Отбросьте свои полудетские комплексы. То, чего вы стыдитесь, давным-давно миру известно. Вы не тянете на настоящих психов. Вы не тянете даже на хулиганье. Человечество прожило тысячи лет, и его ли удивить подглядыванием за справным толстым бабцом! Эка беда!

– Меняйте точку зрения. Меняйте чаще… Картинок у нас мало!

Врач подхлестывает. Он заставляет нас двигать головой, отклоняться на полминуты вправо, потом – влево… Чуть передвинуться. Чуть сместить взгляд… Врач пытается из одной картины получить для нас эффект десяти. Из одного Рубенса выжать десяток равных ему художников. (Мы как бы делаем гимнастику для неходячих больных. Подпереть голову правой рукой, локоть на столе. Подпереть голову левой рукой… Сесть прямо. Сесть, откинувшись назад.) Это удивительно!.. Едва облокотился, шевельнул башкой, а там уже ветерок заиграл, побежал по оливковой, по греческой роще!.. Листья занервничали. И сам сатир крадется к белому заду вроде бы с другой, с близкой стороны куста – ишь, осмелел!.. Как, однако, посвежел Рубенс. У спящей нимфы более притягательно становится не лоно, едва прикрытое кисеей, не молочный зад, а грудь… левая… как мощно она зовет стариковский взгляд!.. И дрогнули, дрожат ее белые коленки…

– А это Марсий!.. Слышали, господа, о таком?.. Фригийский сатир Марсий. Если даже слышали, вы послушаете про него еще раз. Он того стоит, наш Марсий…

Недоплёсов смеется:

– Посмотрите, каков скромняга, а ведь он по этой части эксперт… Как он смотрит на нимфу… Как робок. Как смущен! Кто бы мог подумать, что этот тихоня закрутит из своей судьбы такую пургу. Такую бурю!

Каждый день приходил этот Марсий подглядывать за молодой красоткой. Сквозь ветки ивы высматривал, как она купается… Но только-только она, нагая, выходила из воды, стеснительный Марсий отбегал в сторону. Влюбленный сатир не смел. Он смущался. Он был стар… И лишь с отдаленного пригорка, прячась, он наблюдал за нимфой. Как она ложится отдохнуть… Как засыпает…

Раз на этом пригорке Марсий споткнулся и больно наскочил стопой ноги на какой-то предмет. Вы, конечно, помните – если знаете! – что в траве была флейта.

Ага! Вот что ее привлечет к нему!.. Сатир сел на пригорке и заиграл. И как талантливо заиграл… Но нимфа не проснулась и не прибежала. Бывают такие женщины. Еще крепче спала… Ей казалось, что в тростниках поет ветер… Еще слаще были от чудесной музыки ее девичьи сны.

Зато на вдохновенную музыку набежали из близких поселений жившие там люди. Эти смертные, эти селяне (простые древние греки) восхищались его мелодиями и кричали наперебой, что своей игрой сатир превзошел всех… всех!.. Он посрамил самого Аполлона! Люди любят сравнивать вдохновенное с божественным. А то, что сравнение с богами опасно, суетным людям как-то без разницы.

Сатир Марсий решился не сразу. Колебался… Но ему так хотелось, чтобы нимфа пришла на его поющую флейту, на его триумф. И он сказал «да» – он согласился прийти на праздник Аполлона, где он, простой сатир, будет играть в честь бога. И, может быть, лучше самого бога.

А нимфа так и не явилась. Или, говорят другие, явилась, но, увлеченная большой и шумной тусовкой, вертелась где-то поодаль. То там, то здесь… Ей все интересно! Когда старик Марсий, выпучив глаза, выдувал волшебные звуки, она даже не подошла поближе… Зато подошел Аполлон. Бог явился во всей красе. Его раздражили слухи о мастерстве какого-то сатира. Он взял в руки флейту и заиграл. Затем взял лиру – и снова заиграл. Он, разумеется, победил. Он победил, но не подобрел… Разгневанный дерзостью выскочки, бог сразу же после своей победы дал всем о себе знать – он содрал с Марсия кожу и на долгие века повесил ее на дереве. Мало того, что ее трепал там ветер. Еще и боль унижения. Изысканная боль! При всяком близком звуке чьей бы то ни было флейты кожа бедняги сатира мучительно дергалась… Трепетала.

А нимфу при этом, где бы она ни находилась, тотчас клонило в сон. И она засыпала.

Врач Недоплёсов хочет, чтобы мы слились с той заэкранной оливковой рощей. Чтобы чувственно и притом спокойно (без боязни окриков и брани со стороны) понаблюдали за спящей… Врач впрыскивает, впаривает нам в подсознание великую изначальную доброту – великую вседозволенность греческих мифов. (Дедушка Фрейд был бы тоже доволен. И понятно почему. С оливковым маслом, но каша та же.)

И нечего смущаться возрастной разницей старого сатира и молодухи нимфы. Так было и есть. Много-много раз было… И к чертям ханжей! (Особенно женщин за пятьдесят.) Века и века живописцы были поражены нимфическим сюжетом. Их потрясало! Они не могли сдержать кисть. Да так, что и сама кисть металась по полотну. Кисть едва поспевала за их воображением… Кисть подглядывала!

– Вы посмотрите, какие вы крепкие… Огурчики… Ну да, сердце… Ну да, язва… Болячки на месте. Но когда я сказал медсестре Арише (заполняли карточки), сколько каждому из вас лет, она едва не упала со стула. Один к одному. Гвардейцы… Вы еще дадите всем шороху! Дибыкин завтра побьет Тайсона. Но береги уши, старик!.. А главное… Главное, вы все – долгожители! Дар неба!

Слово «долгожители» он впечатал в нас покрепче. Пауза.

– В самом по себе подглядывании нет ничего преступного, ни даже безнравственного… Но…

И Недоплёсов делает наконец прямой практический вывод. Итожит. Ради нас, ради старикашек… Он вывернул миф в притчу.

– Вы поняли?.. Марсий был наказан. Наказан за вызов. Вы врубились, господа сатирмэны? Вы можете сколько угодно мечтать о нимфах и пускать слюну… Вы можете облизывать экран в полуночных эротических фильмах. На картинках… На пляжах… Вы можете ловить полный кайф. Но… – голос психиатра твердеет, – но – не настаивать… Но – не бросать вызов… Но – не лезть со своей флейтой в чужую пригретую постельку.

Врач Недоплёсов меняет слайд, и на стене оживает еще одна спящая нимфа… А это кто?.. Откуда они? Сразу два сатира. Оба черны телом… Оба затаили дыхание… Она кашлянет – и их сдует ветром. Они почти нависают над белым (и будто бы беззащитным) ее телом. Уильям Этти. «Спящая нимфа и сатиры». 1828. Лондонская национальная галерея.

Роспись на вазе. «Афина и сатир Марсий». V век до нашей эры. Ага! А ведь это предыстория нашего бедняги. Это когда Марсий, наступив в траве ногой, находит флейту… То есть гениальная флейта изначально принадлежала богине Афине. Чужая флейточка-то была!

Пуссен. «Сатир и нимфа». 1630. А вот здесь нимфе скучно. Ей скучновато. Сатир от нее всего в двух шагах и вовсю прихлебывает из бутылки. Старик допущен! Чудо!.. Но близость от нимфы в шагах (в двух шагах!) еще не означает, что наш старикашка преуспел. Нимфа просто-напросто позволяет ему надраться. Как знать – может, он, пьяный сатир, ее повеселит. Чтобы ей развеяться. Чтобы занять время… Дай, дай ему еще выпить, крошка Эрот. Пусть хлебнет! Экий козел!..

А там посмотрим, посмотрим… Глядишь, и на нашем горизонте хоть какой-то, хоть плохонький герой возникнет. На опушке оливковой рощи… Усталый-запыленный герой-мужчина… А этого козла… этого сатира тогда вон! Тотчас в шею!

– Меняйте ракурс! – орет Недоплёсов. (Когда я в дреме, любой голос чудовищно громок.)

Я щурю глаза, чтобы не выпасть из дозволенного (из границ искусства) и не вывалиться через собственные зрачки туда – к этим солнечным пригоркам. К курчавым оливам и к спящим в их тени белотелым, гладким нимфам… Что мне там делать? Что там изменится от моего присутствия?.. Одним сатиром больше.

Я знаю, что я никакой не сатирмэн («э» или «е» – не важно). Я здесь просто любопытствую. Легкий случай!.. Я обычный влюбчивый старикашка. Таким, вероятно, и умру. И пусть. Я, конечно, наслышан, что многие старые сатиры уверяют самих себя, будто они всего лишь влюбчивые. (Я и это допускаю.) Пусть так… Зачем спешить с развязкой. Через «э» или через «е», но на картинки я уже насмотрелся. Я полон. Я раздавлен художниками. И я вот-вот стану вполне согласен, что за границами искусства (на периферии души) человек ничтожен. Человечек мал. Он мелок.

Это я здесь мал и мелок… И когда я вижу классную живопись, мне уже не хочется взорвать весь этот мир. Уже нет времени для маневра. Уже нет пространства на случай отступа. Кровь взбурлит, но я стар, и взбурлившая кровь взорвет меня, а не мир.

Ж.-Ф.-Ж. Сали. «Сатир с козленком». 1751. Вот!.. Вот где нашел сатир (а с ним и насмотревшийся картинок сатирмэн) родственную душу!.. Вот с кем ему просто – с маленьким четвероногим существом. И как же стал спокоен этот молодящийся мраморный сатир. Как красив. Он – часть природы. Он сам еще козленок. (Он еще только завтра увидит нимфу. Только завтра… после чего целый общак страданий обрушится на него.) Не уходить бы ему из детства… из маленького козлиного рая…

Зовет?.. Но она ли зовет? (Один из ее трех нежных подбородков зовет. Одна из ее ста складок на животе.) Дать или не дать – вот в чем нет вопроса. Для нимфы этот невопрос растянулся на столетия… за бессмысленностью ответа! Это для других вопрос. В глазах нимфы – ни крупицы мысли. Но краски, краски! Но какой пир тела. Прямо на траве. На изумрудной траве. Белая булка, выпирающая из мамочки-Земли.

Лежит и лежит. Она даже героя не ждет… Она сама по себе. Ждет луча… Дождя… Насекомое… Лебедя… Всё, что ни свались с небес!.. Но только не земное, не грязное, не сатирообразное. Она не понимает, о чем ты, если ты сатир. Сатир для нее бомж. Бомж-долгожитель… У сатиров (в рифму) нет квартиров. У сатиров нет мортиров. Чего еще?.. Нет сортиров?.. С этим как раз в порядке. Сортиров здесь полное поле и оливковая роща… и еще кусты, кусты, кусты…

Шепотом (чтобы не мешать другим):

– Петр Петрович… Поменяемся местами, а?

Это Чижов. Школьный учитель хочет капитально поменять ракурс. Нацелился… Пересесть на мое место.

Но я мотаю головой и тоже ему шепотом: нет… Мол, ракурс это кому как. Мне, мол, для ракурса вполне хватает того, что я щурю глаза. (На самом деле я попросту в дреме. Мне лень.)

Чижов устремляется к Клюшкину – тот его тотчас понимает, и они меняются местами. Молодцы! Представляю, как наново заиграла для них оливковая роща. Как посвежела в их глазах чуток уже поднадоевшая толстуха нимфа. (Недоплёсов видит их обмен, но не комментирует, значит, одобряет.) Потом Чижов спешит к Дибыкину, снова и снова меняться… Старается! Двойной обмен – это же двойной ракурс. Хороший учитель – как хороший ученик.

Кто он? Каков он по жизни, этот учитель Чижов?.. Весельчак-завуч?.. Или, быть может, химик в старших классах? В старших классах учитель-химик обязательно игрив, а то и манерен – химичит?.. Интересно, били Чижова отцы девочек? После жалобы дочки-десятиклассницы?.. Мое воображение не тянет дальше того, что разочка три Чижика изгоняли из школы. Однако бедолага готов и дальше учительствовать, готов ездить далеко. Сменить эту школу на другую… Потому что любит профессию. Стезя!.. Где-нибудь на окраине все же смог устроиться. В Подмосковье… Его и оттуда, из школы гонят вон! Уже и как засидевшегося пенсионера гонят. Чижик прилетел – Чижик улетел!.. И выгнали бы вовсе, да только кто же еще из педагогов поедет на все лето в жуткий постсовковый школьный лагерь. А он поедет. Обязательно… А дальше?.. Белые палатки… Подступает тихая теплая ночь. Такая теплая, такая летняя! Как упоительны в России вечера… («Если по-бытовому, ваш случай не самый интересный. Вас не били, – сказал мне в первую же встречу Недоплёсов. – А ведь мои клиенты в основном с побоями».) По-бытовому? Я могу вообразить всякие там страсти-мордасти у брутального Дибыкина. Но Чижов… Да как можно бить высокого, худого, с добрым лицом, с мягкой бородкой, симпатичного Чижова – как можно дубасить Чехова? Не успевшего снять с носа пенсне. Хамы!

Школьные летние лагеря – дело непочетное, запредельно скучное, и редко кто-то сам туда напросится. А он напросится… Общий выезд за город. В эти жалкие фанерные берлоги и наскоро сляпанные палатки. Холодно ему. Голодно. Покусывает желудок. Язва (на молодежно-комсомольском питании) даст о себе знать… Но он поедет. Съест что дадут. Чижик всё склюет!.. Однако дальше я уже с натугой, с большим трудом воображения представляю себе, как он, похожий на Чехова, ночью крадется меж палаток… Луна… Все спят… Завуч-моралист, он не спешит. Он чуть зябнет, сидя подолгу в растворе палатки, уйти бы ему сейчас… Смотрит на зрелую старшеклассницу. Спит девчонка. Но возможно, и притворяется… Нет, нет, ласковый, он лишь протягивает руку и снимает травинку с ее зябкого плеча… Свинство, конечно, о нем так думать. Знаю, что свинство. Я ценю школьных трудяг. Каторга.

Интеллигент, руки дрожат от обиды, а не от расправы. Побитый Чижов, я думаю, совсем без ярости… Он визгливо покричит-покричит, а потом долго всхлипывает, плачет.

3

Жара… Жара расслабляет… Нимфа спала, обнаженная, на самой опушке леса, а сатир Марсий, опьяненный ее белым телом, смотрел из кустов. Не герой… Решимость к сатиру так и не пришла. Ну никак! Тогда он стал ходить кругами. (Не приближаясь, но и не удаляясь. Не тревожа спящую нимфу, но и не теряя ее из виду.) Кружа на опушке, Марсий и наступил на совсем не тростниковую флейту.

Из костей благородного оленя сделала ту флейту богиня Афина. Поутру она играла исключительно для себя, а вечерами, иногда, – для всех. И никак не могла Афина взять в толк, почему в такой вечер Гера и Афродита посмеиваются. Переглядываются и даже прыскают, а меж тем забава (флейтовая музыка) была нова и, несомненно, чудесна. Тем более странно, что всем прочим богам ее игра была в радость. Особенно вариации – подражания ветру… Однако же ее соло не нравилось двум признанным красавицам. Тоже факт. Нешутейная подробность!

Зайдя поутру в лес поглубже, Афина села у ручья и заиграла сама для себя, следя за отражением в воде. Вот оно что!.. Она сделалась так дурна с раздутыми щеками и напрягшимся от нехватки воздуха лицом. Игра на флейте, оказывается, обезображивала ее божественно прекрасное лицо… Афина тотчас отбросила флейту, сопроводив проклятьем всякого, кто ее в траве подымет.

А бедняга Марсий поднял звучащий предмет. Марсий лишь хотел привлечь музыкой нимфу. Едва ли он понимал, что он бросил вызов. Это селяне так хитро подначили сатира, пригласив его на свой праздник. Мол, давай, давай! Мол, и нимфа твоя звана… Придет…

А для большей раскрутки праздника поинтриговали и заманили на творческий поединок самого Аполлона с его лирой… И бог пришел. Бог разве струсит… Какого-то сатира? Тьфу!.. И концерт двух флейт начался. (Затем и уже позже зазвучала лира.) Они играли день напролет – до темноты. Однако соревнование не вполне выявило победителя. Выявилось равновесие. Выслушав обоих, честные греки разделились скандально поровну.

И вот почему уязвленный Аполлон кинулся к браткам на Олимп… Он сказал – пусть решают боги. И ушел от богов, хлопнув дверью. Он не клянчил у них голоса для пересчета. Он не был мелочным… И понятно, что эти парни с Олимпа сами, по-свойски и без колебаний, отдали победу ему.

– Горе побежденным, – сказал Аполлон.

И повелел наказать. Содрать с сатира заживо кожу… Нимфа была там… Она не могла смотреть, как его свежуют, и убежала на свою лужайку. Искупавшись в роще, прилегла на траву… А кожу бедняги Марсия тем временем повесили в гроте. На века… И вот что заметили: чуткая кожа артиста начинала дергаться в такт, дрожать, когда из селения доносились простые, бесхитростные звуки флейты.

Но кожа висела неподвижно, когда на флейте играли боги.

Дибыкин – выраженный сатирмэн. Крупноголовый. Косматый… Могучий старик, комок мышц. Он смотрит на мир с тупым превосходством силача и одновременно – с пронзительным детским страхом. Он прячет свою детскость. Все люди для него – взрослые.

Поскольку велено менять ракурс, сдвигаясь вправо-влево, Дибыкин тоже сдвигается, но как ребенок – вместе с табуретом. Ему кажется, что так проще. Зачем разделяться с сиденьем и зачем отрывать зад?.. Он с табуретом един. Как прыгающая лягушка – метр вправо цок-цок… метр вперед цок-цок… Он не понимает, что его передвижение цок-цокает, гремит у всех нас в ушах.

Недоплёсов делает ему замечание:

– Дибыкин, ты бьешь копытами.

И улыбается, смягчая:

– У нас, господа, свой кентавр.

До Дибыкина не дошло. Он скачет дальше. При этом он не отрывает глаз от сдобной нимфы на слайде – от дразнящего белого пятна. Теперь влево цок-цок!.. На подбородке нитка слюны.

Я в дреме. Кругом меня боги, сатиры, нимфы… почему бы и не кентавры?.. Глубокое мифологическое погружение.

– Во все века кентавры вызывали в человеке самые возвышенные чувства.

Не совсем так, господин Недоплёсов. Не совсем так… По некоторым непопулярным мифам, КЕНТАВРЫ – ублюдки. (За счет человеческой половины.) Это не забылось. Не все про это забыли… Похоже, что колкий британец Свифт не терпел кентавров. Ему хотелось разорвать нелепый гибрид опять надвое. Ему хотелось правды. Назад, назад!.. Его тянуло к чистоте изначальных элементов. И Свифт располовинил – разделил кентавров на прекрасных коней и мерзких йеху.

Когда речь о коже бедняги Марсия, наш могучий Дибыка начинает нервно гонять желваки. Тихо, но впечатляюще скрежещет зубами. Он бы им не дался. Он бы спас свою шкуру (в самом прямом смысле). Он бы показал им всем что почем. И он сам ободрал бы бока этому Аполлону! И еще неизвестно, чья кожа дрожала бы на ветру век за веком…

И вдруг крутанувшийся на полу с табуретом вместе кентавр Дибыкин кричит на весь класс. Он громко кричит. Он понял суть глубже всех нас:

– Главное – не наступить на флейту!

– Петр Петрович… Ракурс! – это опять Недоплёсов.

Я откликаюсь не сразу.

– Петр Петрович!

– Я меняю, меняю… Я щурю глаз.

– И что дальше?

Врач Недоплёсов мыслью обгоняет меня. С легкой иронией он договаривает за меня мою фразу:

– …И дальше нимфа начинает преследовать вас сама. Верно?

Да пусть их и дальше иронизируют… Меня не затягивает и не увлекает быстрая смена их точек зрения. Рынок!.. Не участвую! Не состою… Кругом, мол, обменники, базар, все они спятили, а я вот нет – я только щурю глаз. То правый – то левый. Единственная перемена, которой я подвержен.

Но уже и Дибыкин оставил в покое свой цок-цокающий табурет и подключился к меняющимся местами Клюшкину и школьному учителю Чижову. Теперь их трое. Зачем им я?.. Вот уж менялы!.. Всем троим в кайф. Вперед, старикашки! Вперед, выдохшееся воображение! Если наехать глазом еще ближе, еще стремительнее и круче, то ты и вовсе хозяин этой притихшей оливковой рощи, этой сонной травы – этой спящей молоденькой женщины. Прикрытой чем?.. А ничем – лишь узким куском ткани, легким и вьющимся меж ее пухлых белых ног. Меж ляжек, если уж вправду.

Они меняются местами, все ускоряясь. Клюшкин меняется с Чижовым, учитель Чижов, неугомонный, – с Дибыкой!.. Дибыка – с Клюшкиным – а Клюшкин опять с Чижовым!.. Нон-стоп… Если взглянуть сверху – картинка смен еще динамичнее. Словно бы кто-то громадный (кто-то незримый) играет старичками в три наперстка.

Однако и новообретенная точка зрения приносит сатирмэнам, как видно, недолгую радость. Эти взаимные перескоки с табурета на табурет (с теплого на теплый) участились. Замелькали мои старички. Замельтешили. Туда-сюда… Сюда-туда… Вот только оказавшийся при смене мест у окна (там в щель просунулся утренний лучик) каждый раз нет-нет и задерживается… Засиделся… Но его гонят, ему дают понять: пора, пора!..

А громадный незримый наперсточник еще и прибавил в скорости. Как стали торопливы – под его руками – все трое. Как возбуждены. Едва сменив ракурс, хотят менять вновь. (Хорошо, где нас нет!)

– Петр Петрович, – шепотом окликает меня Чижов.

Подскочил и тронул за плечо – мол, и с тобой, давай-давай, сменяемся табуретами, иди на мое место к окну!

Я качаю головой – не хочу.

А он, настырный, еще и торопит – иди, иди, Петр Петрович, здесь тебе тускло. И холодом тянет. Дует даже.

– Ничуть мне не дует.

– Дует, дует! Тебе дует! – настойчиво давит на мою психику старый школьный учитель.

Экая глупость. Всю жизнь (и всякий это знает) нам тянет и дует как раз от окна, а не от стены. Нелепость такую мог выдать, мог брякнуть Дибыкин… И Клюшкин мог… Но никак не школьный учитель.

Настырный Чижов едва не силой поднимает меня с табурета. Вот прицепился! Я подчиняюсь чужой воле и, так и быть, иду к окну менять ракурс. Плюхаюсь на Чижиков табурет и смотрю на экран – ну и что тут нового?.. Та же самая, вечно прекрасная и вечно голая наяда… Та же прилизанная лужайка. Те же кудрявые оливы в ненашенских рощах… Но вот от нечего делать (и от нечего смотреть) я глянул в просвет нашего зашторенного пространства – в окно. Мама родная!

В здании, что рядом, на первом этаже – у самого окна – спала молодая девчонка. Живьем!.. Спящая, полуприкрытая, с пухлыми щечками и настолько живьем, что на ее подбородке застыла крохотная слюнка. Выползшая из уголка ее губ… Полускатившаяся… Плечо и одна грудь (в обход легкого одеяла) отлично просматривались. Но особенно ярко, броско, дразняще сияли ее белые коленки. Чудо!

Это здание (в три этажа) по замыслу было скорее всего реабилитационным отделением. За большими немытыми окнами там можно было видеть шведскую стенку, тренажеры… Даже баскетбольный щит с кольцом. Все это пока что пылилось и ржавело. Говорили, некто купил… Говорили, вот-вот… Однако здание пустовало. А девчонка в пустом доме – как ночной сторож, на всякий случай. От нас, если считать, всего-то в пятнадцати – двадцати шагах. Спящее чудо!.. То-то к «оконной позиции» прямо с табуретом скакал Дибыкин! То-то каждый из старикашек спешил, рвался туда. То-то эти слюнявые так лихорадочно менялись!.. Сейчас и меня отсюда попросят. Мол, засиделся ты, Петр Петрович!

Обычное дело наших дней: молодая девчонка сторожит ночами мертвое здание. Пригляд. За гроши, разумеется… Вдруг я понимаю, что руками, пальцами, чуть ли не ногтями я вцепился в табурет под собой… пальцы до боли! Не уйду сразу! (Перевожу глаза с окна на демонстрационный экран – с нимфы на нимфу.) Меня охватывает легкая паника. Я здесь не вечный. Вот-вот прогонят отсюда.

Я вовсе не обольщен этим живым телом: девчонка хорошенькая разве что по молодости. Наверняка простуженная (по погоде)… Слегка сопливая (со сна). И честно сказать, нимфа живая – проигрывала нимфе-картинке. Но она, живая, ударила, выстрелила мне по мозгам. Она разбудила. Только теперь я был там… В оливковой роще. Я туда влетел… На скорости!.. – и только теперь нимфа на экране ожила вполне. В настоящую живопись надо врываться. Именно так. Врываться, а не входить с замирающим сердцем. В живопись надо прыгать – прыгать с трамплина. (Как прыгают на лыжах. На вытянутых, чуть раскоряченных, шатких и летящих по воздуху лыжах.)

От дубля жизни и живописи стеснило сердце. Этой жажды не объяснить. Я сомлел… А спящая чуть повернулась. Тоже знает. (Меняет ракурс.) И одеялко и простынка чуть сползли… О Господи… Вот оно как. У заспанной бедняжки… У нее… У этой девчонки не было стопы. На левой ноге.

По счастью, углом одеяла были прикрыты ее пах и живот. Классика позы. И так нестерпимо ярко и вызывающе сверкали эти выставленные белые коленки.

Мысль включилась – я искал глазами костыли. Либо палку с опорной ручкой… Нет… Ничего…

Но внимательный глаз нашел. Глаз наткнулся… Под раскладушкой, на которой покалеченная девчонка спала… Протез съемный. На ночь она его с ноги снимает. Дешевый… Грубый, жуткий ботинок. Шнуровка… и скрепы.

– Без протеза ей легче. Ей, конечно, легче… Спать легче, – сострадая, бубнил я неизвестно кому. (Самому себе. Застигнутому врасплох.)

А со спины ко мне уже подобрался Чижов. Уже торопил (посмотрел?.. освобождай, освобождай место!).

– Не туда смотрите, – заметил он мне.

Мол, стопа стопой – а смотреть на девчонкины ноги надо чуть повыше. Сказка в изгибе… Красота… Увидели?.. Сказка в изгибе колен.

– Не понял… Что? – переспросил я. – Что вы сказали?

– Не я… Гумилев, – проворчал старый школьный учитель, досадуя на тотальное невежество масс. – Сказал поэт Гумилев. Сказка в изгибе колен.

Боржоми

1

Июльской ночью поселок тих – все спят. За день воздухом надышались. А все же в запас на каждой даче открыта веранда, пусть летний воздух ломится к нам в постель. Мы спим, а воздух сам собой к нам!.. Коротко наше лето.

На скамейке, где чета старых берез, сидят полуночники – старики Петр Петрович и Петр Иваныч. Тоже чета… Уже всё переговорено. Уже молчат… Петр Петрович докурил сигарету и поднял голову к небу, напрягая интеллект. Смотрит. Припоминает созвездья.

Петр Иваныч звёзды не знает. (Зато он чувствительнее.) Заскучав, он слегка прихрапывает. Сидя всхрапнуть – это сладко!.. Формально стариков связывает сейчас бутылка портвейна. Портвешок в поселке совсем неплох. (И недорог.) Также и в портвешке лучше понимает чувствительный Петр Иваныч. И откупоривает бутылку Петр Иваныч просто великолепно. В скорости ему нет здесь равных.

При таком стремительном откупоривании интеллектуал Петр Петрович всегда волнуется. Петр Петрович (мысленно) очень хочет успеть досчитать до трех-четырех. Но где там!.. Бутылка открыта… Он не успел досчитать и до двух.

Сейчас бутылка пока что на земле, возле ноги посапывающего Петра Иваныча. Портвешок в прохладной ночной траве.

Так что не пить – а только его, спящего, подразнить. Пользуясь полутьмой, Петр Петрович протянул (ме-е-е-дленно) руку к горлышку бутылки.

(Петр Петрович – это я. Я ме-е-е-дленно протянул руку.)

– Но-но! – подхватился Петр Иваныч.

И дрема с него тотчас слетела.

– Ладно… Пошли, пошли!

Петр Иваныч недолюбливает сидеть на этой скамейке. Слишком близко к нашей речушке. (Сыроват воздух.) И слишком близко к звездам. За счет открытости места. (Вон они. Куда ни глянь!.. Твои звезды. От них уже некуда деться!) Да и вообще всем звездам на свете мой приятель Петр Иваныч предпочитает экран телевизора. А если не экран, если на природе, то пусть взамен экрана – чье-нибудь окно… Окно с нехитрой занавеской… Приманивает!

– А?

– Я говорю: чужое окно – это как телевизор. Как сериал. Если посматривать туда каждый вечер.

Петр Иваныч хохотнул:

– Если бы еще кнопкой переключать. Окно за окном, а? Уж мы бы с тобой знали, на каком окошке сосредоточиться!!!

Это он издали, сторонкой напоминал мне о некоей Максимовне (кажется, все-таки она звалась Глебовной). Эту женщину мы, можно сказать, вычислили и обнаружили. Мы ее засекли. Случайно… Через окна… Жила она у Сусековых. Женщина уже в возрасте – с припухшим лицом. (Когда-то сильно выпивавшая, как мы считали.) Эту немолодую тетку Сусековы почему-то держали взаперти. Никуда не отпускали. Никому не показывали.

Лишь изредка ее можно было углядеть в окнах первого этажа. (И то, если уже знать о ее существовании.) И уж совсем редко она вдруг мелькала в глубине сада… На какой-то миг. (Похоже, это был их недосмотр, что Глебовна в саду. Она быстро-быстро ела яблоки… Прямо с дерева!) Была ли она родной теткой красивой Вики Сусековой? или просто пригретой родственницей… Не важно!.. Мы женщине сочувствовали. Кем бы она там ни была.

И неудивительно, что наши с Иванычем пьяненькие разговоры в последнее время кружили возле этой дачи 12/3… по нашей же улице. Дачка из обыкновенных, небольшая. Семья Сусековых тоже невелика… Красивая Вика. Плюс пара ее стариков… А также Викин сожитель Борис Гущин, симпатичный хвастливый рыбак. Итого – четверо.

Но, оказывается, была там и пятая.

Томившуюся взаперти Глебовну мы всего-то и хотели осчастливить небольшой выпивкой. Порадовать… Хотя бы разок. Проникнуть на дачу и познакомиться, когда надзирающих ее родных рядом нет. Поболтать с ней. Ну, и там по капле-другой!.. В планах было разное. А в каком-то варианте, если возникнет симпатия… Если взаимная!.. В варианте, как выражался чувствительный Иваныч, страдалицу можно и утешить.

То есть один из нас войдет с ней в контакт. (По-соседски. По-простому.) Смягчить ее душевное одиночество, помочь ей – не узница же!.. И ведь ни единого, конечно, глотка ей не дают! Ни даже пива! Да еще таким жарким летом!.. Посиживая бок о бок на скамейке и посматривая в окна, мы заметно разгорячились. С нашей точки зрения, запертая красноносая тетя была еще молодушкой – неполные 50. Возможно, даже 48, считал Петр Иваныч. Он оптимист относительно нравящихся ему женщин. Я считал, что там все 52.

В такой теплый вечер и поговорить о ней было приятно. Два поддатых старикана… Обсуждалась, скажем, несколько пышная ее фигура. (Иваныч всякую пышность находил аппетитной.) Крепкая грудь. Полные, такие белые руки! И, само собой (с уважением), поминался великолепный нос Глебовны – наш, собственно, прямой повод, чтобы сойтись с ней поближе. Наш маяк, можно сказать. Понятно, что за ней наблюдали – за таким красным носом не могли не присматривать.

Петр Иваныч в тот вечер был недоволен своей и моей малой активностью. Что, мол, за идея прохаживаться мимо окна Глебовны, покачивая в руке авоськой, где перекатывается красивая бутылка вина. Это грубо. (Не хватало еще, бродя под ее окнами, украдкой подмигивать и щелкать себя по горлу!) Эти намеки впустую. Она – не из таких. Она другая. После суетных наших жестов красноносая будет держать нас за алкашей!

Мы, правда, издалека ей улыбались. Но даже наскоро переговорить с затворницей пока что не удавалось. Это летом-то, в жару! Когда женщины так просты и болтливы. Когда мужики, выставив пивной живот, топают меж яблонь прямо в трусах и запросто (через просвечивающий забор) кричат тебе: «Эй!.. Как дела?»

Ситуация улучшилась, когда Борис Гущин, сожитель красивой Вики (она собиралась за него замуж), стал с вечера уезжать – на всю ночь, а то и на сутки. Рыбаки! С соседом по даче… Они заладили ездить вместе на Шатурские озера. На машинах оба, с ветерком. В отсутствие Бориса нам с нашими замыслами, конечно, проще – без мужика дом!.. Тем более вечером… Комната Глебовны совсем отдельная. Если зайти с веранды, там никого. В конце концов, поболтать по-соседски. О телепередачах. О жизни… Иваныча особенно доставало, что сам-то Борис на рыбалке с бутылкой, наверняка попивал – еще и на природе, на свежих воздухах!

В прошлую субботу, садясь в машину, Борис словно бы почуял. (Сожители очень чутки.) Он глянул вдоль забора и – сразу, недобро – стрельнул взглядом в нашу с Иванычем сторону. «Эй, мужики. Опять вы здесь!.. Ну-ка топайте дальше!» Он, конечно, предполагал самое простое: два поддающих старикана. С портвейном… Ищут себе местечко получше!

А Бориса поддержал появившийся из полутьмы Серг-Сергеич.

– Опять оба здесь?.. Шумно от вас!.. Идите на ту скамейку.

Этот мрачный Серг-Сергеич нас тоже гоняет. Его дом рядом.

– Да мы обсуждаем… Сергеич! Мы ж тихо!

– Там на скамейке и обсуждайте. И вообще – не мельтешите здесь. Не засвечивайте!

То есть не засвечивать его дом – место, где мы иногда покупаем выпивку (когда уже затемно и магазинчик закрыт).

– Ладно, Сергеич, – сказали мы покладисто. – Линяем… Но вынеси нам еще бутылочку. Мы наскребем. Мы найдем, чтоб без сдачи.

– Одну?

– Одну! Одну!

– Смотрите. А то спать ложусь.

Скамейка под уличной сиренью, на которую мы с Иванычем пересели, шаткая. Но обзор с нее ничуть не хуже… Хотя и вполоборота, виден фасад и весь левый бок (левый фланг) дома Сусековых. Панорама… В полутьме… Как заснувший вражеский лагерь.

Окна к ночи прочитывались легко… У Бориса и красивой Вики темно (уже легли).

Темно у стариков. (Викины старики ложатся раньше всех.)

Темна и кухня…

И только у красноносой тети теплился ночничок. «Читает», – буркнул Иваныч. Похоже, что и правда бедной женщине взаперти навязывали книгу за книгой. (Нет, нет, это не телевизор. Это именно чтение… Окна все расскажут.) Как-то поутру ей несли (мы приметили) целую связку чтива. Несомненно же с умыслом… Мол, вот тебе, дорогая. Вперед, Глебовна! Читай и читай очередную постылую книжонку. Чтобы забыться.

Уже с утра мы отмечали темные круги под ее глазами. (Едва она мелькала в окне…) Не только же ее нос на виду… И какие набрякшие круги! И скучный взгляд. Может, она больна?..

Ко мне, недоверчивому, Петр Иваныч в ту же субботу подвел заикающегося типа, что жил у самой станции. Заика будто бы неплохо знал все семейство Сусековых… Знал не по нынешней дачной, а еще по московской жизни.

– Вот он тебе подтвердит про ее нос. Пьет, пьет она винишко!..

И заика кивнул:

– К-к-как губка.

Во тьме, вечером – и по-тихому – пробраться в дом! К ней!.. Когда светит только единственное ее окошко… Во всяком приманчивом плане есть главная фишка: ее и вперед. У нас главенствовала бутылка, которую Глебовне надо показать чуть ли не с порога. Дать ей понять сразу. Как только войдешь к ней в комнату (и как только она отложит в сторонку читаемую книгу и подымет на вошедшего глаза). Поздороваться, конечно. Извиниться, конечно. И как бы случайно встряхнуть, чтоб в бутылке булькнуло. Звук – это важно. Звук пробивает подсознание.

Я, правда, опять высказал свое сомнение – есть, мол, название: болезнь сосудов носа… На латыни. Хрупкость мелких сосудов. Заболевание (аллергическое) увязывалось, насколько я помнил, с путешествием женщины по Африке. Но Иваныч возмутился. Он даже обиделся. Что ты несешь? Какая Африка, какая нахер латынь! Красноносость, несомненно, была и есть славного российского происхождения!.. Другое дело – сколько ей дать в первый раз глотнуть? Тут ты прав. Много ей нельзя. Ни в коем случае!

В наших сердцах (это важно!) билось сострадание. Мы жалели ее! Однако ни мне, ни Иванычу как-то не приходило в голову, что может подуматься зрелой даме, когда в полутьме (ближе к ночи) она увидит одного из нас, тихо крадущегося к ее постели. С портвейном в руках… Когда в своей спаленке она вдруг увидит занюханного старикана на шатких ногах… Криво улыбающегося и под сильным шофе.

Сначала с нами, третьим стариком, был в намеченный вечер Василий Гудков. Но этот очень скоро уронил голову себе на колени. (К нашим замыслам он отношения, конечно, не имел. Просто пьянь.) Он было всхрапнул, когда раздался вопль его жены: «Васек! Васи-иилий!.. Где ты шляешься!» – тут же Гудков со скамейки поднялся и довольно резво ушел. Мы с Иванычем выпили еще… Молча курили.

Небо было никакое. Ни луны, ни звезды… А Иваныч уже тыкал пальцем вперед. Уже показывал мне рукой на единственное светлое в том доме оконце – мой приятель Иваныч, я вдруг заметил, был в сильном возбуждении. Он даже трясся от сочувствия. Сколько, мол, дней и ночей она взаперти! Непьющая! Сколько же книг ею прочитано!.. Договоренности, кто пойдет, у нас заранее не было. Вынув из кармана монетку, Иваныч просто сказал: «Моя – решка!» – и подбросил ее вверх.

Петр Иваныч забыл, что когда-то уже рассказывал мне, хвастал, что у него есть замечательная монета, выпадающая каждый раз решкой. Без промаха! (Так что он нацелился идти к Глебовне сам. Это как дважды два. Вот откуда его трясун. Его возбуждение!) Но выпал орел. Иваныч охнул. И такая долгая-долгая пауза…

Не могу сказать, что я обрадовался или там растерялся. Нет. Я не ожидал, вот и все. А Иваныч только буркнул подавленно:

– Иди.

А затем Петр Иваныч уже ровным голосом (скрыл огорчение) мне говорил: «А что?.. Она сейчас сидит и скучает. Иди… Все спят. Борис уехал с удочкой на озера. Чего тебе еще?» – безликий был его голос.

Я произнес: «Ладно. Пусть бы так… Но бутылки-то нет». А Иваныч завел руку под скамейку и извлек оттуда, из травы, портвейн. С еще одним горьким вздохом. Держи…

Мне бы оспорить, мне бы сказать про его монету низко подбросил или бросают до трех раз. Что-нибудь в этом роде. Он бы согласился. Он бы с радостью перебросил монету заново. Явно же хотел пойти сам!.. Но пошел я, а не Иваныч. Так получилось. Нелепо. Я шел, а переволновавшийся Иваныч, сам не зная зачем, шел со мной рядом и мой путь как бы отслеживал. Не давал отступить.

Тем окончательнее вышло, что и одет на выход я был в тот вечер (уже в ночь) лучше его – приличный пиджак, свежая рубашка!

Иваныч шел со мной шаг в шаг. Все нервничал. (Когда я открывал калитку, он глотал слюну.) Но в саду я уже был один. Обогнуть дом и войти внутрь со стороны веранды – там легко открывается дверь. Мы много раз это прикидывали. Мы всё знали наизусть. (Знали через открытые и просматриваемые днем их окна.) Мы похохатывали, экзаменуя друг друга, что и как расставлено у этих людей в доме. Тем удивительнее, что в реальности я сразу же врезался там в угол и спутался. Споткнулся о порожек… И еще стул… И немыслимая тьма.

Я еле двигался… Вверху, на втором этаже, спали их старики. И помню, как смиренно подумалось – почему бы не пойти сразу к ним? (Мое место там.) Мне бы просто поспать. Мне бы с ними. Где-нибудь там, на втором, как раз и ждет меня теплое вонюченькое стариковское одеялко!

Но был я на первом… Когда в темноте я прошагал вперед – там угол и оказалась почему-то кухонная плита. Кухни здесь (по расположению левой стороны) план наш не предусматривал. Откуда-то появилась лишняя комната. Я недоумевал… Вышагивал осторожно. (Я ведь еще и бутылку нес.) Уже должен был выйти в большую комнату с хорошей мебелью.

Но вот (пусть с другой стороны!) я увидел заветную дверь. Ага!.. Вот она дверь… на восточную сторону! Столь манившая нас с Иванычем (в разговорах), она была шагах в пяти. Не более чем в пяти-шести… Дверь с тонкой, тончайшей полоской света внизу. За ней (за дверью) читающая Глебовна. Без единой капли спиртного. Узница… Сердце мое стучало.

Пять-шесть шагов в темноте – не пустяк. Именно из-за яркости этой полоски света под манящей дверью я ничего не видел. Ни на чуть! Первый шаг… Полоска-бритва распиливала мои глаза пополам. Но уже второй шаг неверный. Меня качнуло в сторону… Качнуло сильнее… не устояв на ногах, я с маху уселся на что-то чрезвычайно мягкое.

Оказалось – постель. Я перевел дыхание: все-таки не на пол… Не рухнул, не наделал шума… И тут чья-то рука вдруг коснулась меня сзади, со спины. Я онемел и едва не уписался. Но рука оказалась мягкая – и теплая-теплая!.. Мягкая женская рука залезла мне под рубашку, провела по лопаткам и – погладив – устало отпала в сторону.

Я оглянулся, напрягая зрение, как только мог. Но видеть не видел… Эта желтенькая ленточка под дверью, эта бритва продолжала резать глаза. Я все же сообразил, что попал скорее всего в спальню Вики и Бориса (я не должен был идти вкруговую! сто раз это обговаривали!). Всё, однако, тихо… Наконец очертания комнаты выступили из тьмы… Спальня… С двумя окнами. С широченной безбрежной кроватью, на краю которой я и сидел.

В голове моей еще удерживался наш человеколюбивый план: я ведь должен идти к Глебовне… К читающей книгу за книгой. К одинокой… А мягкая теплая рука еще раз тронула меня со спины. Прикоснулась. И голос – голос Вики, – знакомый, но смягченный сном и непривычно нежный, попросил:

– Боржом…

Она так и сказала: не БОРЖОМИ, а по-домашнему БОРЖОМ. На что я, тотчас углядев у ножки кровати светлую бутылку, взял и ей передал. Из руки в руку… Сердце било боем. Но ко мне вернулась отвага. (С первым же житейским, домашним движением.) Я даже заулыбался во тьме… В некоторой панике я ведь вполне мог дать ей, сонной, глотнуть из моей принесенной бутылки… Портвешка!

Она вернула боржоми… И как раз чуть посветлело: луна?.. А Вика сонно – но слышно – дергала меня сзади за рубашку, какая луна, раздевайся скорее, что ты так долго…

Вика среагировала просто, как реагирует давняя подруга или жена: она раскрылась. Едва я придвинулся… При том, что она продолжала свой вполне спокойный сон. Я… я как бы навис, а не налег. Я хотел избежать узнавания (вернее, неузнавания) моего тела. Но зато я не стал спешить. Как умно не спешить! С первой же минуты всякое волнение отступило. Я получал радость по высшему разряду. В моем возрасте радость особенна и уже без оглядки. (Все равно завтра инсульт или что-нибудь еще.) Так что я все взял. И когда миг уходил, миг кончался, мой миг уже не вернуть, я даже дал себе слегка вскрикнуть, хотя и сдавил в горле ликующие звуки. Вика тоже пискнула и тоже негромко. Сдавив свою радость сном.

Но прежде чем провалиться в сон совсем, она вновь попросила, уже сладко и хрипло:

– Боржом…

И я вновь дал ей – подал машинально, легко! Дважды глотнув, она сразу вернула. Я поставил боржоми на прежнее место… Осторожно коснулся донышком пола. А Вика уже спала.

Кажется, я даже расслышал, как там (за дверью с желтой внизу полоской) мучительно перевернули очередную страницу. Красноносая читала… Страдалица… А я, уже на ногах, заново застыл перед ее дверью. Придерживая, я поглаживал непочатую бутылку с портвейном… В моих мозгах зациклилось. Стоял и тупо смотрел. Как будто все еще слышал приказ: иди!.. Но зачем мне была теперь Викина тетя? На фига мне Глебовна? Желтое лезвие давило на глаза. Как наваждение. Однако я оторвал взгляд… Я ушел… Зато я счастливо оглянулся на постель, где спала красивая Вика.

Я только-только успел отойти от их дачи. Издали машины. Фары… Возможно, вернулся Борис. Возможно, с уловом… Рыбак!

– Не сумел?.. Эх ты! – посетовал дождавшийся меня Петр Иваныч. И вздохнул. (Но я тотчас почувствовал, что опечален он не слишком.)

Оправдываясь, я нес что-то несуразное про то, как я кружил и кружил в темноте. Заблудился… Там, мол, не учтенная нами комната…

– Такой план был, а ты! – продолжал свое Иваныч.

И все отчетливей я слышал его довольный смех. Мечтательная стариковская смешинка! Я оправдывался, а он уже мысленно был там. Во тьме… Я рассказывал, а его тянуло к той желтой полоске под той дверью.

– В другой раз ты сам, Петр Иваныч. Попытайся… В субботу Борис опять уедет.

– Гм-м.

– И орел-решку кидать не надо, – как бы незаметно подсказывал я. Я был щедр.

И лишь нарочито трусовато я озаботился – выдержит ли печень Глебовны наш портвешок.

– Еще как выдержит! – Петр Иваныч откупоривал невостребованный портвейн и расспрашивал. Он хотел знать. Какой-никакой опыт! Ему на будущее…

Так что я опять рассказывал о желтой полоске под дверью и о неожиданной путанице комнат. О повороте (левом, а не правом) на их кухню. Рассказывал – а сам думал о Вике… Ее ласковые руки… Ее спящее тело.

На другой… нет, на третий вечер я топтался возле Викиной дачи. Туда-сюда. Вот где оказалось наваждение. Вот где бритва! Я уже не мог без нее… Хотя бы увидеть. Просто увидеть. (Старикашку потряс случай неожиданной, нечаянной любви. Меня потрясло… БОРЖОМ – как звук трубы.)

Я топтался. Возле их дачи…

На меня из окон выглядывали Викины старики. Втревоженными рожами. В чем, мол, дело?.. А ведь я просто-напросто прошел мимо. Спокойно прошел. Ну да, возле их забора прошел не в первый раз. Ну да, в пятый.

А вечер был так тих. Запахи… Настой трав… Я только-только поравнялся опять с их домом – как вдруг старенькая дверь: скрип!.. И по ступенькам крыльца, всего-то три ступеньки, сходит Вика. Она… Этак ровно, этак меланхолично молодая красивая женщина сошла по ступенькам. Идет к забору. Ближе… Явно в мою сторону, и что?.. – и строго манит к себе пальцем. Меня бросило в жар. С ума сойти!

Ее летнее платье… Цветастое легкое платье было ни на чем – только на ней. На прохладном (из дома) теле. Вика и не подумала прикрыть вырез на груди ханжеским бабьим жестом. Дух ее тела заколыхался совсем рядом и завис. Одуряющий, под стать травам вокруг!.. Задрожал в моих ноздрях. Дух молока и сена.

Не знаю, что мне грезилось за эти десять быстро сближающихся наших шагов. Да я и не помнил себя. Шел… На ее зов.

Однако новость от нее узналась неожиданная и печальная: нет больше Глебовны. Бедная читающая женщина умерла. Сегодня в обед… Оказывается, болела Глебовна уже с полгода. В своем уголке… Да и отболела.

Умерла – и надо бы помочь им с похоронами.

Бездельники, как известно, насчет похорон шустры. С этим меня и звали. С этим меня и манили пальчиком, как манят старого поселковского бездельника. Как манят старого мудака, который топчется о летнюю пору меж чужих дач. Вика пообещала и выпивку. А голос строг. Я плохо ее слышал. Только дурел – от мгновенно узнаваемого (после той ночи) запаха молодого тела.

Возвращаясь, я наткнулся на возбужденного Петра Иваныча, и мы обменялись информацией. Старикам приятно остановиться и поболтать. Застыть вдвоем прямо посреди дороги… Ему тоже сказали про Глебовну (точно так же поманили пальцем шляющегося старого мудака) – и тоже предложили озаботиться похоронами. Но в отличие от меня, Петр Иваныч услышал все внятно и, кажется, обещал.

Хотя ему сразу было ясно, что мы сами с гробом не справимся. И что надо кого-то в помощь.

– Кого?

– А этих… Шизов из Кинобеева.

Вообще-то поселок (в пяти километрах от нашего) звался Конобеево. Однако у многих в головах уже угнездилось Кино, так как была там захудалая богадельня, где дожевывали свою последнюю кашу забытые старики киношники. Тихонькая и такая симпатичная старость. На стенах крупные фотографии. Былых лет!.. Даже поклонники с цветами изредка… Приезжали!.. Но и там перемены: лет пять назад киношников неожиданно доукомплектовали целым взводом крепких молодых шизофреников. Тоже люди. Тоже нужна крыша. Их родная больница попросту сгорела.

Петр Иваныч и меня зазывал пойти с ним в Конобеево. (Было известно, что наши соседи-шизы подрабатывают тем, что хоронят.) Пойти к ним надо сейчас же! Не откладывая!..

– Хотя бы похороним ее по-людски.

Петр Иваныч был слишком возбужден. Я заметил… Он никак не мог смириться со смертью Глебовны.

– Не сделав и глотка! Так ведь и померла… Взаперти! А?.. Разве мы люди? Скажи честно… Разве мы – люди?!

Но в Конобеево я с ним не пошел… Лицо Вики… Я не мог думать. Ни о чем. Я стал как юнец! Как девятиклассник! Ее лицо… Ее бескрайняя постель… Ее ритмично качающиеся (при луне) груди… Сейчас в соседней с Викой комнате лежала в гробу уже прибранная ее тетка (недопившая в своей жизни Глебовна). Но она не волновала меня ни на чуть. Я бы легко прошел мимо. Лежит и лежит. И пусть! Уже не читает…

Я спохватывался. Ну да, да, она умерла. Ну пусть. Все умрем… Я начисто забывал ее. Спокойно, по-мужски.

Зато мой Петр Иваныч был сам не свой. Распалился. Он вдруг сказал, что у меня нет сердца.

– Не пойдешь? – переспросил.

– Не.

Иваныч не сомневался, о чем бедная Глебовна день и ночь думала и тосковала. Особенно по ночам, одна. Такая женщина!.. Ей бы хоть четвертинку! Этот Борис сам-то клюкал и клюкал! Рыбак долбаный! Себя не забывал!.. Четвертинку – и она встретила бы последний свой час с достоинством. Как человек. Нахера ей книги? Жизни ей оставалось – с воробьиный член. Ее иссушили… Какое, собственно, здоровье эти засранцы собирались ей сберечь?!

В середине следующего дня разбудил шум… Я продрал глаза и высунулся на улицу, там званые из Конобеева шизы… Как раз несли на плечах гроб. Рослые! Четыре здоровенных лба монументально надвигались прямо на меня. Не сворачивая… Со сна это воспринималось круто. Стриженные наголо, суровые молодые мужики. Был какой-то нескрываемый вызов в их жестких взглядах. Шли и в упор смотрели… Как на следующего.

Не сразу, но я сообразил – им всего лишь надо было обойти трудное место. У моего дома… У моего Осьмушника с гробом как-то развернуться… Косогор… А на той стороне непролазного овражка их уже ждала грузовая.

Позади гроба родня, зеваки… Там же плелся мой Петр Иваныч. Скорбный. А вот Вики не видно. Мне стало легче, оттого что ее близко нет. Сердце (мое, как юношеское) уже хотело от красивой Вики отдыха… Сейчас бы ее не видеть. (Хорошо, что она в машине.) А четыре лба торжественно несли домовину теперь не на меня – мимо меня. Но что за лица! Какова поступь. Я так и вспомнил звездное небо над головой.

Я мог бы поклясться, что за мою долгую жизнь это впервые, когда несущие – соответствуют. Когда соответствуют ноше… Исполняют долг. Прямо на моих глазах!.. Когда живые люди (не киношные) несут на плечах гроб… Когда все четверо величественны и достойны гроба.

2

Отслеживая, я ходил в темноте кругами. Кругами – это самое простое в любовной маете (самое понятное). Если ночь не спишь. Если всё тихо… Можно уйти довольно далеко… Простор завораживает.

При луне шаг нетороплив, но мало-помалу я уходил за пределы поселка. Иногда слишком далеко. Аж до соседних перелесков. (Можно было упустить дорогу из виду. Хотя нет… Отъезжающую машину Бориса я уже умел узнать с расстояния. Легко! По шуму мотора.) А затем вольные круги моих шагов быстро-быстро стягивались. Убывая, круги сходились вновь – сжимались к одной точке. К ее даче.

В темноте я подошел совсем близко. Они не спали… Или прервали сон… На веранде с убавленным светом, отчетливо видные, сидели Вика и Борис. Никуда не уехал. И не собирался сегодня!.. На ночь глядя парочка крепко выпила. Курили. Маленькая лампа светила им едва-едва. (Им хотелось быть в полутьме. На простеньких плетеных креслах.) Транзисторный приемничек вопил:

Я са-аам себе и небо и луна-а! —

но и звук приглушили. Им было великолепно. Это чувствовалось! В куполе мягкого света… Тихие ночные минуты, когда мужчина и женщина вдвоем.

Если не считать, конечно, меня. За штакетником, дыша сырой ночной крапивой, я стоял и вглядывался. Изгибающиеся пласты их сигаретного дыма… Дым всплывал… В темное небо. Взгляд мой прицельно замер – так и держался. На ее лице… На ее голых коленях. На огоньке ее сигареты.

Но долго я не выдержал – ушел. Можно сказать, я убежал. Во всяком случае, меня опять быстрым-быстрым шагом унесло за поселок. А уже там полегчало. Сердце расслабилось… Впереди – огромный кусок ночного неба… Я шел и шел.

Как вдруг из-за деревьев выскочила грузовая. Фары ее, ярко вспыхнув, воткнулись в меня. Машина мчала не сбавляя хода!.. Прямо!..

Я резво отпрыгнул в сторону. Это самосвал. Это здесь не впервой. Машины, в основном малаховские (бывает, и московские), сбрасывают по ночам свой смрадный груз. Далеко вывозить хлам им не хочется. Куча! Еще куча! А зачем далеко?.. Если можно близко… Ночью-то! (Это как помочиться у ближайшего забора.) Они свинячили с какой-то пещерной радостью.

Свидетелей все же побаиваясь, шоферня завела лихую практику: пугать случайных прохожих. На всякий случай. Знай свое пешее место!.. Мчат прямо на тебя, слепя фарами! Поберегись! Психологический давёж. Где уж тут углядеть и запомнить номер!.. Заставляют-таки отпрыгнуть в кусты. А то и в придорожный ров с лягушками.

– Сука! Сучара! – кричал я шоферюге вслед, выбираясь из столетних лопухов.

А гул машины уже стих. Ночь… Луна в тучке. Но все равно светло. Я один.

Петр Иваныч мог бы мне мешать. Однако после смерти Глебовны он стал на время угрюм и редко выходил вечерами. Он даже не настаивал, чтобы нам посидеть вместе на скамейке за портвешком. Предпочитал с женой… Дома… У телевизора. Вечер за вечером. С ума сойти!

Но тем удивительнее было наткнуться на моего Петра Иваныча однажды ночью.

И где!.. Кружащий мой шаг (отслеживающий вечер за вечером машину Бориса) случайно завел меня пройти мимо кладбища. Это получилось нечаянно. Кресты так и выросли перед глазами. Я благоразумно свернул в сторону. (Съеживаешься, едва припахивает смертью. Трусим слегка!) Но даже свернув, я успел кое-что увидеть. Нет, нет, мертвецы из могил не встали. Ничего такого… Однако же там был мой приятель. Среди ночи… Наш Петр Иваныч!

В одиночестве. Он сидел на земле… Возле свежей могилы, что с самого краю. Возле той самой могилы. Я сразу узнал… Камня (или креста) пока что не было, но оградка там уже стояла. Я разглядел всю картинку издалека. (Луна. Видимость отличная.) Я приостановился.

Я даже разглядел его руки, бутылку. Лунный блик бутылки. Но я не подошел. Не хотел его смутить… Вот ведь как! Газетка!.. Перед Петром Иванычем была расстелена газетка с кой-какой на ней закуской. Он таки навестил ночью красноносую страдалицу. (Увы, уже усопшую.) Он выпивал с Глебовной напоследок.

Иваныч чувствителен. Я вновь им восхитился. Чтобы так скорбеть, надо быть поэтом. Или шизом. (Одним из тех лбов, что так славно несли ее вчетвером.) Я ушел… Хотя было мне любопытно… Интересно же! Беседует ли он с ней? Говорит ли чего умершей? Привет, дорогая. А вот, мол, и я со своим стаканом!.. Еще забавная, хотя и гнусная мысль: настучать его старухе. Ревнуют ли в таких сомнительных случаях? В ярости… Примчится ли его тихая скучная женка сюда – пошуметь среди могил?

О бедной Глебовне я и не думал… Возможно, был ее особый день. Ее девятины?.. Не знаю. Не считал.

На их даче кой-какие перемены. Не стало Глебовны – и почему-то сразу съехали старики Вики. (Смерть, как водится, перетряхивает наш быт.) Зато ее Борис жил теперь здесь запросто. Не сожитель – хозяин. Как у себя дома. Красивая Вика и он – им было отлично вдвоем!.. Целая дача… Никаких теперь ни о ком забот. Никого! Никого – кроме… Кроме самих себя, молодых и по-летнему жадно сексуальных.

Я ждал… Я следил за приготовлениями. (Старик, когда бродит по улице, все видит.) Борис прикупил новый спиннинг. Рыбацкая страсть свое возьмет! Вот-вот и он отправится с соседом на Шатурские озера. За судаками! Вот-вот…

Конечно, иной раз он возвращался с рыбалки прямо среди ночи, но чаще при свете… когда уже светало! Он словно бы дразнил меня. Провоцировал.

Однажды вечером его машина уже было всерьез выползла из гаража. Уже шумела у ворот… Вика его провожала… В полутьме я не видел, пронес ли Борис в машину спиннинги. Но по сборам была полная уверенность, что он едет рыбалить на ночь глядя. Сосед, его приятель, уже с обеда уехал. Все совпадало! (Ах, какой был бы промах.) Однако я чутко перепроверил – я не поленился пройти мимо шумящей машины. Ухо стариковское, тугое!.. Но все-таки, оказавшись возле, я расслышал вялое Викино недовольство. И в ответ – его слова:

– Вика… Не вяжись. Я через сорок минут вернусь.

– А если там очередь?

– Какая ночью очередь! – Борис засмеялся. Он ехал всего лишь в автосервис, что на далеком от нас шоссе. Что-то насчет запаски – запасного колеса.

Утром я подстерег Вику в нашем магазине. Просто повидать. Я не мог без нее… Повидать, слегка прикоснуться. Это ведь так немного!

Небогатые дачники, семь-восемь человек… Маленькая очередь поутру, где я, как только Вика появилась, тотчас встал за ней – и ей на ушко что-то болтал. По-поселковски пошучивал. По-стариковски пускал слюну. Это ведь утром! Летним бездельным утром. Когда еще у нас поболтаешь!.. В магазине с утра привоз молока. А красивая Вика покупала плохонький сыр.

Моим шуточкам Вика смеялась, она охотно смеялась (снисходительно, конечно!), а я, стоя сзади, этак легко-легко трогал ее плечики. Вроде бы для ее же равновесия. Вроде бы она могла от собственного смеха все больше и больше раскачаться и упасть.

– Но-но! – Вика по-поселковски же, по-простецки оглядывалась на меня: чего, мол, этот за меня держится. И опять смеялась. И опять плечиками подергивала: эй, не слишком, не слишком!

Я подумал, как это правильно. Как кстати!.. Руки мои должны были стать не только смелы. Но и знакомы… Ей знакомы… И сколько-то привычны ее чутким плечам. После этой магазинной прикидки Вика прикосновению не удивится. (Мои руки будут сама нежность. Руки заскучавшего пианиста. Руки крадущегося ночного вора.) Ведь ночью… Как только она попросит боржоми.

И как же меня будоражило это ее грубоватое боржом!

Я тогда подумал, что меня, старика, неслучайно притягивают к себе эти их тащусь… наезжает… не светись… не грузи… дурацкое клёво… меня ломает… Молодежный сленг. Сотни словечек молодых людей необыкновенно бодрили меня в те дни, впрыскивали дивную чуждую энергетику. Я чувствовал себя птицей, которой вдвое нарастили крылья.

Борис в ночь уедет, а я опять окажусь в том доме. В той спальне. Первый шаг всегда труден… Но это ровно одна минута! Две!.. А затем?.. Однако надо же дать ей крепко заснуть… Ее ночная жажда? Я ведь помню, где стоит бутылка с боржоми.

В реальности я прошагал к ней в темноте даже скорее, чем за минуту. Я пролетел… Прямо к ее постели. Я уже все здесь знал.

И, переждав еще одну тихую минуту (тишайшую!), я сразу поискал глазами под кроватью боржоми, но боржоми не оказалось… Я (помню) удивился. Я растерялся. Как же так! Я даже нагнулся поискать к ножке кровати. Лунные полосы… Луна была, а боржоми не было. Я сунулся к другой кроватной ножке… Не было. А сонная Вика уже буркнула мне, что ты так долго!.. Сонным знакомым голосом. И я вдруг сообразил, что слова ее и жажда ее относятся не к боржоми.

На четвереньках она была изящна, с прогнутой юной спинкой. Вика сама и почти сразу приняла эту покорную позу… Вероятно, обычную у них с Борисом в предыдущие ночи. Почти сразу и прогнулась спиной, едва я бережно (едва дыша) коснулся руками ее бедер. Ах, как взыграла в окне луна! Луна взревновала, клянусь! Смуглая (при луне) попка Вики уже сама по себе (и отдельно от Вики) ритмично поддавалась. Она уже и подыгрывала… Скромно… Слаженно… В конце, правда, легкий сбой… вдруг.

Разумеется, я был деликатен – хотя бы потому, что был осторожен. Но неполное и приблизительное знание (нажитых ими ласк) привело в финале к моему слегка грубоватому пришлепу – к нарочито отбиваемому такту в ночной тьме: шлеп! шлеп!..

– Мягче, мягче… Сколько раз тебе говорить! – сквозь сон пробурчала Вика.

Она, уверен, и не разлепляла глаз. Ловила кайф в полусне.

Мы отдохнули. Всё тихо. И даже луна притихла… Я был счастлив. Но я колебался: открыться ли сейчас? или нет?.. Не знаю, зачем мне это. В ночной тьме что-то меня теперь давило. Тьма не могла быть вечной. Сказать ей? Или нет?.. Акт (ночной и с моей стороны очень осторожный) давал мне в ту минуту обе возможности. Гуляй, Вася. Свое получил – можно уйти.

Но, видно, в том и заноза, что полученное счастье казалось мне слишком малым. Слишком тихим… Ведь не хотелось, чтобы оно исчезло. Чтобы ушло в ночь. Чтобы растаяло в космосе. И в вечном перестуке колес. (Как у мужчины и женщины, которые вдруг сошлись в пустом купе поезда Москва – Пенза.)

Я возомнил!.. Возомнил о вдруг найденной в эту ночь любви. О большом чувстве… У стариков бывает. (Луна луной – а женщина женщиной. Я не хотел ее терять. Похоже, я просто жадничал.)

И тронул сонное плечо… Я будил, как бы проверяя теперь наши с ней отношения на прочность. (Что от них останется?..) Теперь я ласкал и ласкал ее плечо, ее грудь. Я отгонял тьму. Настойчиво… Хотя и мягко.

Она вяло отыграла ласку. Провела мне ладонью сначала по ключице, а пальцами к горлу, к моей сонной артерии. Я приготовился. Горло мужчины и кадык – самые, я думаю, узнаваемые на ощупь места. Ее теплые пальцы ползли… Я притих. Узнает?.. Чужая женская рука – не шуточки.

Она хотела, и я начал снова. Теперь уже лицом к лицу. Отваги хватило. Вот только зря я чуть заспешил. Именно от спешки новый акт уже сразу (я чувствовал) шел сколько-то под откос… Руки не так. Живот не так… Вот-вот должно было обнаружиться нечто меня разоблачающее, не в их формате. Я взволновался. И боялся поменять позу. А она, Вика, как раз ждала… Чего-то… Привычного ей.

И потому я вслух сказал. (Лучше сказать, заговорить первым…) Я как бы обнародовал свое некоторое удивление:

– Что у тебя с голосом нынче? Простыла?

Вопль ее вырвался сразу. И уже не стихал. «Оооо! Уиии!..» Реакция! На мой голос! (На чужой голос в своей постели.) Она мгновенно, сильно отбросила меня и мгновенным же щелчком включила настольную. Глянула… На меня! И снова: «Оооо! Уиии!.. Оооо! Уиии!» – вопила! Она еще и откинулась всей верхней половиной тела. Откинулась, сколько могла! От меня подальше – вот-вот порвется пополам.

Я, само собой, тоже показательно отпрянул и даже вскрикнул:

– Где я?..

Мы отпрянули друг от друга телами, но ноги наши под простыней соприкасались. До ног еще не дошло. Ноги нас не понимали. Ноги только заскользили невнятно одна о другую и третья о четвертую. Кто из нас двоих выдал ногами этот липкий, скользкий, прохладный пот испуга, трудно сказать. Возможно, мы оба… Пот взаимного страха!

Торопясь (я все еще удивлялся случившемуся первый), я ее перекрикивал: я продолжал кричать, кричать, кричать, – я ведь пришел… я пришел к своей!.. к своей подружке! Что за кино! Что за дьявольщина! Как я сюда попал?!

Я даже тер глаза кулаком – мол, не сон ли какой?

Она не верила, кричала:

– Подонок! Подонок!.. Ты куда пришел?.. Я тебя сдам ментам. Сейчас же! Сволочь! Старая сволочь!

– Ошибка! Ошибка!.. – кричал и я. – Вышла ошибка!

– Ошибка?.. А если пять! Если восемь? Если восемь лет схлопочешь – ошибка?

Мы оба вопили. Особенно она. И больно (для меня) дергалась ногами. Дело в том, что ноги наши под простыней так и терлись, обливаясь непонятно чьим потом.

Я решительно откинул простынку, схватил одежку:

– Не нужны вы мне, дорогая. Не нужны!.. У меня своя есть! Иду! Иду, блин, к своей бабе. (Уже раньше мне следовало выругаться. Брань искренна. Брань выручает!)

– Сво-олочь!

– Тсс! Не орите на весь поселок!

Притихла… Наконец-то на минуту она притихла.

Перевела дых. И немного опомнилась. (Возможно, вспомнила-таки о соседях на другой половине дачи, о слышимости. И очень важно, что я на «вы». На «вы»!)

Я уже надевал брюки.

Понимая, что я сейчас уйду (и как тогда меня достанешь!), красивая Вика сменила тональность – уже не слепая ярость. Уже не возмущение, а жесткий спрос. Она зло шипела:

– Ка-аак? Как вы сюда прошли-и?

– Как и всегда. Всегда к ней хожу.

– Ка-ак?

– Через веранду… Она не запирает веранду… Как и вы свою не запираете!

– И не сты-ыыдно?.. Не юнец же с соплями! Старый уже! Как это можно поверить, что вы пришли – и не поняли? Легли – и женщину не узнали?!

– А как вы?.. Почему вы не узнали?

– Я-ааа?

– Вы! Вы!.. Почему вы меня не узнали? Когда я только лег? Когда мы вместе… Когда… Когда на четвереньках. – Я как бы всерьез на нее разозлился. (Но я выбирал слова.) Я даже настаивал: – Да и как узнать! Кайф был. Еще какой кайф!

Она осеклась, вспомнив.

Она заправила прядь волос за ухо. В глазах сонное припоминание. Вязкий, запинающийся ее голос произнес:

– К-к-кайф?

Я стал чуть спокойнее. (Отыграл очко.) Теперь я объяснял ночную ошибку уже уверенно:

– Я пришел к своей женщине. В темноте… Такая же калитка. Веранда… Выпил?.. Ну да, выпил. Суббота!.. Выпивший мужик может узнать, а может и не узнать свою женщину… А почему не узнали вы?

– Я?

– Вы, вы… Вам хоть бы что… Мы уже час трахаемся!

– Нет.

– Уже больше часа мы лежим вдвоем! Бок о бок… Греемся!

– Нет.

– Не нет – а да.

Она на миг смолкла. Возможно, вчера выпивала, провожая Бориса.

– Тсс! Давайте разбираться, – говорил я. – Но разбираться потише… Тсс! Ваши соседи! Они проснутся… Нагрянут сюда на шум. Я, как и вы, не хочу им показываться. Мне тоже светиться ни к чему.

Я все повторял «светиться», «засвечиваться» – в чужой ситуации (в напряженной) жесткое слово как якорь. И сам собой на языке возникает спасительный сленг, а то и мат.

И словно бы я накликал – в эту самую минуту нам засветило, и как! В окна!.. Свет! Вплоть до веранды. Насквозь! И даже в настенном зеркале, что в глубине спальни, запрыгали шаровые молнии. (Фары. Вот оно что!)

Машина. Подъехала прямо к забору.

– Я пропала! Пропала… Борис! – пискнула все еще голая Вика.

Я… осторожно… к окнам. Она за мной. Голая. Оба слепо глядели в окно. Не соображали…

Однако ее киношный вскрик: «Я пропала!» – или, может быть: «Я погибла!» – вдруг придал мне хладнокровия. Я остыл. А сердце стучало мощно.

Да, машина стояла прямо под окнами. Да, фары искосясь били в нашу сторону – ярко, светло!.. Но я вгляделся. Это был кто-то… Не Борис… Из машины вышла пара.

– Вика! – крикнул из ночи мужской голос. – Не спишь?

Ага, соседи. Сосед-рыбак… Всего лишь сосед!.. Я сказал ей тихо: «Откликнитесь… Скажите – легла. Будет лучше, если вы им сразу откликнетесь».

– Уже легла, – откликнулась Вика (в окно), имитируя сонный голос.

– Спишь?

– Да.

Женский голос оттуда (из ночи) крикнул:

– Борис велел передать, что вернется позже. Он с рыбаками! На озере! Большой костер развели. Сказали: такой клев! Такой клев!.. А по-моему, заглатывают без счета пивка!.. – И хохотнула: – Хочешь, Вика, мы зайдем? Пивко у нас тоже есть!

Я ей негромко: «Скажите, нет, я уже сплю», – и как завороженная она повторила:

– Нет… Я уже сплю.

Машина проехала к соседней даче. Фары ушли, отвалив в сторону. Погасли. После шума двигателя и ночных криков все разом стихло. Как задернули занавес. Тишина.

Минуту мы с ней стояли у окна молча.

Я сказал – мне, мол, Вика, надо уходить. До свиданья.

– Открыть дверь?

– Не надо. Дверь у вас открыта.

Я осторожно шел к выходу. Она набросила плащ… Она шла следом. Всё молчком. Похоже, после встряски ей полегчало. (Мне тоже.)

Я открыл дверь и, выходя, завел витиеватую, вежливую речь: «Простите меня… Я, в общем… Но я благодарен своей ошибке… Вика, я думаю, что… Вика… Вика…» – мягко и деликатно я ей говорил. Красиво говорил. После такой встряски речь нам кстати.

Я даже потянулся к ней… Чтобы на прощанье. Чтобы с любовью… Коснуться пальцами ее щеки…

Она оттолкнула:

– Я для чужих – Виктория Сергеевна! – и отбросила мою руку. (Строга! Но меня всегда грела женская строгость.)

От фонаря упал сильный свет, и тотчас Виктория Сергеевна меня узнала. Были уже у калитки. «Чумовой дедок» – именно так она и Борис меня называли. Меж собой… Слышал не раз их разговоры на веранде.

– Ах, это вы! – возмутилась она с новой силой. – И еще уверяет, что ошибка! Не верю! Скотина!.. Лучше бы Борис застал и прибил вас!

– Дачи такие похожие…

– Не верю! Не верю! Не верю!

Я еще успел сказать:

– Ошибка… Но я не жалею… Я…

Выпроваживая за калитку, она больно ткнула меня кулачком в спину:

– Он не жалеет… Он, оказывается, ни о чем не жалеет. Старый к-кретин! К-козел!

Теперь я бродил без всякой цели… Каждую ночь! Как только луна!.. Без смысла… Без надежды… Зайдя далеко, я уже не возвращался к даче, где Вика. Я просто тосковал. Я хотел любви. Кружил и кружил по дорогам.

И опять я мешал шоферюгам избавляться втихую от бытового хлама. Один из них прямо у дороги сбросил сдохшие холодильники. Аж три остова! С грохотом… Сбросил старый матрац… Столкнул тумбу… Сам-один залез в кузов и сталкивал. Как он на меня орал! Среди ночи!.. Зачем?..

По той скучной возне, что шла за их забором, было понятно – вот-вот съезжают. Лето кончилось.

Красивая Вика выскочила из калитки, возможно завидев меня в окно. Но скорее всего мы попросту наткнулись друг на друга. На улице… С тех пор, как меня выпроводили, тыча кулачком в старые мои ребра и в спину, мы с ней не общались. Мы даже не очень-то здоровались. (То есть я интеллигентно и отчасти виновато кивал ей при встрече – она нет.) Теперь вот стояли друг против друга.

Вика заговорила первая. Да, они съезжают. Да, летний отъезд – всегда хлопоты и всегда с какими-нибудь потерями. Но сколько же барахла собралось! Лето кончилось, точка. Они съедут, как только Борис сговорится с московским грузовичком.

Уверен, это был ее женский экспромт – уже лицом к лицу, уже при встрече. Уверен, Вика надумала вдруг… Как с разбегу… Улыбалась, обнажая прекрасные зубы, много-много белых зубов:

– А все-таки вы чудной старик! Прикольный!.. Знаю, знаю. Слышала…Чудной, но ведь интересный!.. Хотите, сегодня чаем напою? Вечерком.

Я так и подхватился: да, да!

А она добавила… С этой своей многозубой улыбкой:

– Лето, если жаркое, кажется долгим.

У нее был тот дивный напористый язык ближнего Подмосковья.

– У нас с вами секретов нет… Люблю, Петр Петрович, вечерком на веранде. Люблю сварить мужику кофе.

– Гм-м.

– И, конечно, люблю секс. Обожаю. Балдею! Но только, если секс – вместе со словами. От хорошего словца какой кайф! Верно?

– Верно.

– Два-три хороших слова – до. И пара кой-каких словечек в процессе. А?

– Как это?

– Ну-у… Начинается! Ты, Петр Петрович, темный… Ну что-нибудь сказать этакое. С перцем. Чтоб при этом нашем сладком деле ты мне говорил. Чтоб не молча!

Я кивнул:

– Само собой.

Кивнул, но сказать до – как раз и не мог. Не получалось. Я оказался заторможен… Вика и я – мы ведь дед и внучка. Встреча через поколение. Помимо сексуальной и личностной встречи, это была еще и встреча двух языков. И тут я оказался не на высоте. Мне так нравились их лихие словечки… я именно балдел… однако самому вживую пустить их в ход не удавалось никак.

Это смешно. Старый козел онемел! С моей речью что-то случилось. Сказать ей что-то до (до близости) – я был не в силах. («А если немного помолчим… Если мы молча?» – «Нет, нет!..» – и Вика отпрянула в сторону. Нет! Она не хотела молча. Это все равно, что во сне… Она жестко настаивала.)

Я даже, помню, завертел головой… За поддержкой. За помощью. По рисунку вечерних облаков (в окне) я старался угадать, будет ли луна хотя бы к ночи.

Луны не было.

Но зато было так много великолепного нагого женского тела. Красивая Вика!.. Она встала. В полный рост. Возможно, я просто ослеп. От этой ее открытости. От ее щедрости!.. Ведь прошлые наши ночи были защищены тьмой и воровской опаской… Те ночи… Две! (Но во тьме. Как ими ни восторгайся.)

– Нравится? – спросила. Стояла передо мной… И ждала слов. Слов, которые мне не давались.

Я еще больше отяжелел. Ни в какую…

– Петр Петрович!.. Ну?

А Петр Петрович (мысленно, сам с собой) все еще был как пришедший сюда ночной украдкой… Я все еще был вор. Я все еще пребывал в лунных потемках. А меж тем – передо мной стояла в рост красивая женщина, готовая к любви. Вся ясная. Молодая, как день!

Когда званый (теперь уже званый!) я шел сюда, я думал, что вот-вот и начнется великое любовное действо. Мне думалось, я поимею море.

Меня все-таки прорвало чудовищными кусками фраз. Каких-то немыслимых. Кретинских!.. Но все-таки. Как-никак я их выдал и удостоился ее любви. Удача, но удача случайная – едва сказав слова, я их уже не помнил. Я тут же их опять растерял. Забыл…

И после некоторого заслуженного мной отдыха все началось снова:

– Скажи, скажи еще. Скажи что-нибудь…

– Что? – Я не знал. (Пытался вспомнить.)

– Ну-уу?!. – Она вспылила. – Что? Опять облом?!

Негодовала! Красивая свежей, смелой, ничуть не ханжеской красотой. Она ждала нарастания! Это естественно!.. Но я-то оставался прежний. Я за ней не поспел. (Я так и задержался в тех двух лунных ночах. Я там жил. Я там застрял.)

Она улыбалась:

– Молчишь?.. Почему?

А я все еще протягивал боржоми, чтобы утолить жажду той Вики… То чувство… Та луна… Бутылка с боржоми (мысленная) все еще холодила мне руку. Стекло мерцало.

Она улыбалась:

– Почему молчишь?.. Ну, для разбега… Как ругался той ночью! Для начала скажи что-нибудь.

– Что?

– Скажи. Я, мол, тебя сейчас…

И она сделала ощутимую паузу ожидания. Ждала.

– Я…

Она шла навстречу, она помогала:

– Я, мол, тебя сейчас…

– Отдрючу? – Старый мудак не нашел сказать ничего лучше.

– Фу!

Я почувствовал на лбу испарину. Бедная моя лексика!.. Да что же такое! Да как же ей сказать?

– А ты придумай. А ты смелей… А для чего тогда фантазия?

– Матом… выругаться, что ли?

– Фу, фу!

И, уже поворачиваясь, уже в излюбленной ею позиции, она насмешливо на меня покосилась:

– Ну-ну, говори что-нибудь. Развяжи фантазию! Придумай!.. Сколько слов!

И сердилась:

– Тысячи же слов! Тысячи, когда человек хочет сделать другому приятное!.. А ты?.. Не будь же убогим трахальщиком, ну, веселей! Веселей!.. Неужели придется тебя учить, Петр Петрович!

Она и в третий раз хотела слов. Я уже думал – сойду с ума.

В любимой боевой позе, вся готовая к действу, она зазывно улыбнулась. Повернув ко мне красивую голову!.. Еще и передернула выставленной в мою сторону попкой. И метнула глазами маленькие бешеные искорки. Ух, какая!

И этак снисходительно (не сердясь) объясняла:

– Для разбега скажи так: я тебя затрахаю.

– А?

Посерьезнела:

– Ты, Петр Петрович, второй раз говоришь: А?.. Ты что-нибудь умнее сказать можешь?

Объясняла:

– Медленно мне скажи: Я… ТЕБЯ… ЗАТРАХАЮ. А я мысленно это себе представлю. И напрягусь. И взволнуюсь. Ты понял?.. Слова очень и очень на женщину действуют. Возбуждают… Ты не знал?

– Когда я должен сказать?

– В начале.

– В самом-самом начале?

– Темный какой! Ей-богу!.. Прежде… Ну, ты же понял – прежде! Прежде чем вставить. Слова, давай, слова!.. Скажи: я сейчас тебе вставлю.

– Я и так вставлю.

– Само собой… Но ты скажи. Ты произнеси. Медленно и с этакой, мол, подначкой: СЕЙЧАС… Я… ТЕБЯ… ЗАТРАХАЮ.

– А?

– Блин! Ты что-нибудь слышишь? Ты соображаешь?!.

Она сердилась. А я как онемел. Тупость в мыслях… И тяжко, чугунно неповоротливый язык.

– Я ж тебе объяснила. Петр Петрович! Ты как с дуба рухнул!.. Сколько мне еще стоять на четвереньках?!

Я тоже разъярился:

– Так давай же!

– Э, нет. Сначала ты скажи… Говори медленно… Очень медленно…

Из идиота – хоть что-то хотелось выжать.

Однако чем ближе (чем темнее) к ночи, тем меньше Вика требовала – тем меньше на меня давила. И тем вольготнее я себя чувствовал. (Я припомнил наше с ней прошлое!.. Ночью-то ей слова были не так обязательны. Ага!)

И вдруг я раскололся – выдал ей себя и свою прошлую воровскую ночную влюбленность (а не хотел!). Я все выложил… Намолчавшийся!

Я выболтал, как из-за нее мучился. Ночь за ночью… Как кружил и кружил лунными дорогами возле ее дачи. До изнеможения.

В четыре утра, намаявшись, по пустынной поселковской улице… Возвращался я тогда настоящим инвалидом. Подагриком!.. Левое колено не сгибалось. Да и правое сгибалось не очень. С прямой ногой. С обеими прямыми… Намучавшийся за ночь старик выглядел при таком шаге вполне торжественно. Парадно!.. Если, конечно, издали… Я мог бы нести венок. (На виду у толпы.)

– Так ты, Петр Петрович, не ошибся! Не ошибся той ночью! – Она смеялась, она счастливо смеялась. – А ведь врал! Врал!

Вика заметно подобрела, когда мой язык ожил. В принципе она уже согласилась на слова подоступнее и попроще. (Люди хотят ладить.) Смягчилась:

– Да хоть что-нибудь. Хоть простое!.. Ну, скажи: трахну… ну, оформлю. Ну, вгоню кол.

– Вика… А если я один раз молча?

– Дразнишь?

– Ладно, ладно. Что именно ты хочешь?.. Вгоню кол. Трахну.

– Только не так вяло.

Мы вышли в сад к колодцу. Уселись там на могучее бревно. Когда уже совсем-совсем стемнело… Курили медленно. Вика дурачилась, крутя и лаская мне ухо свободной от сигареты рукой.

А я на прохладной колодезной крышке нащупал кружку. Крупная, старомодная – на цепочке, конечно. Цепка длинная и нетяжелая. Кружка погружалась в воду медленно. Можно было вести счет. Я сравнивал… Кружка уходила в глубину… А луна (на тот же счет) выходила из мглы.

Я выпил половину этой огромной кружки. Глоток за глотком – не отрываясь глазами от ночного неба. От выползающего желтого светила.

Когда вернулись к постели, я явно повеселел… Постель имеет свой почерк! При луне… Я легонько подтолкнул туда Вику. В дачной постели всегда присутствует деревенская поэтика: всё как попало разбросанное! Как легкая озерная рябь.

Однако радость нашей ночной и молчаливой (без единого слова! наконец-то!) любви была недолгой – разве что полчаса.

Зазвонил телефон. Нелепый такой дребезжащий ручеек звука. Вика взяла трубку. Лежа…

– Ага-а! – протянула она легким (и лишь чуть неправдивым) голосом. – Уже едешь. Ага!.. Уже свернул с шоссе? Отли-ично!

Мы лежали бок о бок. Она шевельнулась… Нагая, прохладная, только-только остывшая после близости. «Борис», – шепнула мне.

Я кивнул. Я и сам сообразил.

– Ага-а! Сварить тебе кофе. Черненького? Без капельки молока?.. Отли-ично! – пела она ему в трубку. Чуть неправдиво (опять же), но с задором и с отвагой.

Поскольку я молчал, Вика легонько толкнула меня локотком в бок. Может, я не все понял?.. Подтолкнула мою сообразительность. «Это он… Подъем, Петр Петрович!» – шепнула. И для начала перемен сама первая села в постели.

А затем Вика встала. Нет, нет, никакой спешки. Она легонько зевнула – и пошла к плите, чтобы сделать любимому человеку кофе. Он войдет, он с порога – а кофе уже горяч.

Она еще говорила ему:

– Ну, всё. Жду. Пока… Иду, иду к станку! – и передала трубку мне, мол, дай отбой. И подмигнула.

Последнее, что я видел (я уже одевался), – как красивая голая женщина готовит кофе, стоя спиной ко мне у плиты.

Когда Вика подмигнула, была в этом кой-какая насмешечка над подъезжающим и торопящимся к постели Борисом. (К еще дымящейся постели.) Но женская смешинка не была ему или мне обидной – была человечной. Все, мол, мы люди!.. Я это ясно видел. Шепотком еще раз напомнила мне: «Положи. Положи там трубку».

Убавила пламя до малого… Доставая банку с кофе, ложечку, сахар, то да сё, она легко перетаптывалась, шаг туда, шаг сюда… И все время невольно играла ягодицами. Как бы гримасничала. Стоя у плиты… Спиной ко мне. Так и подумалось, что ниже поясницы открылось ее второе лицо.

Это подвижное лицо хихикало в равной мере… И над Борисом… И надо мной… И над самой Викой. (Над первым своим лицом.) Это было опять же совсем не зло. Это было равнодушно. Ах, мол, сколько суеты. Ах, мол, люди-людишки!.. Равнодушно… Второе ее лицо всё о нас троих знало и посмеивалось.

Приняв из Викиных рук, я аккуратно переправлял телефонную трубку через постель к столику. (Трубка должна быть на своем месте. Чтобы дать отбой.) Я как раз нес трубку в руке. А Борис еще договаривал последнее. Он жарко и басовито пророкотал мне в самое ухо:

– Сейча-ас… Сейча-ас я тебе каааааа-аак вста-аавлю.

Я даже выронил трубку.

Старость, пятая кнопка

1

Два старика, мы с Гошей случайно встретились в вагоне полупустой грохочущей электрички.

– Живешь на этой станции? – спросил он.

– Ну да.

– Дачный поселок?

– Что-то вроде. – Я засмеялся.

– А чего в Москву?

И, не дослушав, чего это я еду в Москву, он стал звать к себе, он, мол, в Москве живет совсем рядом с вокзалом – сейчас же и зайдем, посидим-поболтаем, столько лет не виделись!

Гоша – мой когдатошний сокурсник и приятель, а ныне, конечно, пенсионер… Гоша Гвоздёв… Мы болтали и после, всю дорогу, оказавшись в вагоне нечаянным образом рядом. Болтали, когда шли к нему домой. Болтали и дома, когда прикидывали, как нам удобнее в его маленькой однокомнатной квартире рассесться. Да, да! Как нам сесть?.. Стул на выбор?.. Или кресло?.. Я взял стул.

В тесноватом, но вполне опрятном логове одинокого пенсионера мы (уже на кухне) рассаживались не столько относительно друг друга, сколько относительно телевизора. Гоша великодушно предлагал мне к зрелищу поближе!.. Сели… Всё еще болтали. Зато, как только экран высветился, наступило наше великое молчание. Удивительно! Мы с ним промолчали несколько часов кряду. (Лишь иногда о чем-то вскользь и кратко. Два-три слова… Не больше.) Смотрели расслабленно на экран. Смотрели восторженно! Весь наш вечер.

Поначалу мне подумалось, что помалкиваем из-за неудобства, – у Гоши отсутствовал дистанционный пульт, чтобы зрелищем управлять со вкусом. В быту эту пластиковую шоколадку с кнопками зовут Пу-Пу, начальные слоги от пульт-пульт… Так вот Пу-Пу здесь не было. А ведь для старика пощелкать податливыми кнопками, продолжая беседу, – это настоящий пир! Это знак мгновенного обладания целым миром… Вот бы и пощелкали по очереди – пообладали бы напоследок! Но канал, увы, работал только пятый – «Культура», – а когда я, как водится, спросил у хозяина о других каналах, как там?.. – Гоша Гвоздёв ответил:

– Там ничего нет.

– Но бывает же и на других каналах кое-что интересное.

– Нет. Не бывает. – Он засмеялся. – Извини.

Я легко смирился. (У меня вообще нет телевизора.) Дело в том, что мы, Гоша и я, смотрели и слушали без малейшей натуги. Я даже увлекся: передача была о молодом Пушкине – и какая яркая передача!.. Затем замелькал Матисс. Загляденье!.. Я давненько не смотрел «ящик». Я понятия не имел, как они там, то есть на пятой кнопке, сильно прибавили!.. «Ромео и Джульетта» Прокофьева… Эйзенштейн… Культ кино…

И на удивление без пошлости. Передачи были одна в одну… Час… Еще час…

Если в гостях долго молчать, чувства не знают, куда им востребованно деться – и переполняют. Сентиментальность… В носу защипало!.. Да ведь и старики оба… Старый Гоша Гвоздёв прослезился уже на пейзажах Тригорского… Меня достала Смерть Меркуцио… Я не стеснялся. Шмыгнул носом. Промокнул глаз, потом другой. Все сделал спокойно. Подушечкой пальца… Хозяин задал тон – я соответствовал. Мы ведь не обсуждали. Оба без хитростей. Молча… И что тут обсуждать или о чем спорить, если мы только и хотели умилиться известной всем красотой. И для чего-то же ее, красоту, нам давали в таком избытке. Умилиться, а если подожмет, всплакнуть, – почему нет?

Но на третьем, что ли, часу нашего молчаливого смотренья я заерзал на стуле и, как-то вдруг спохватившись, подумал, может, Гоша Гвоздёв от одиночества сильно сдал… Некий стариковский сдвиг, а? Может, здесь что-то не так. Может, тихий отшельник. Одинокий пенсионер в большом городе… И я осторожно спросил его насчет приятелей.

Он улыбнулся:

– В порядке.

Насчет приятелей у него было все в порядке… У него замечательные приятели. И немало их! Дружим!.. И в этом смысле (Гоша кивнул в сторону экрана) тоже полное понимание.

– В каком этом смысле? – Я переспросил. – Они тоже смотрят этот канал?

– Да.

– И сейчас смотрят?

– Конечно. Для них тоже ничего нет лучше. Ничего нет правдивее.

Он подчеркнул последнее слово. И еще одарил меня своей незлой (я ее отметил сразу, при встрече)… незлой и новой для моего глаза мудрой усмешкой… Мол, схожесть душ. Слыхал о таком?.. Друзья настоящие!..

И для нас, Петр, – под старость – эта вот бесспорная красота прошлого и есть бесспорная правда жизни. Красота – как правда… А пятая кнопка – наш вахтер, охранник… – Гоша засмеялся. – Пятая кнопка тем самым – наша жизнь, а не только наша старость. Мы – живы!.. Не думал о таком?.. А ты, Петр, подумай!

Я почувствовал легкий внутренний протест. Как всякий, у кого нет телевизора. (Разве я совсем уже вне жизни? Я, мол, тоже не мертвец…) Но при этом как же сразу я с Гошей согласился. Я так стремительно с ним согласился! Мое удивление и мой же восторг были многажды сильнее моего слабого протеста. И я притих. Душа попритихла… Экран сиял… И мне было ничуть не в тягость. С необычайной легкостью гость просидел уже полных два часа. Молчком! Не обменявшись с хозяином ни словом об увиденном на экране! Ни жестом. Разве что скорой слезой.

Надо думать, для хозяина, для моего старинного дружка Гоши Гвоздёва, состояние молчаливого наслаждения экраном было приятнейшей нормой. Его любимое блюдо. Ежедневное любимое блюдо. И Гоша щедро делился им с гостем. В конце концов, я гость – он хозяин. Он не угощал (пока что) меня чаем. Не угощал (пока что) стариковскими бутербродами. Ни тем более выпивкой… Зато он угощал своим образом жизни.

Мое удивление перерастало в восхищение. А вдруг он нашел в этом неотрыве от экрана – нечто? Некое здоровое и бодрое стариковское ноу-хау?.. А ведь сколько нас таких?! Да оглянись же! Зажившееся поколение!.. Сколько таких стариковских наших душ, не соглашающихся ни с чем и ни с кем, готовых спорить до хрипа… до драки… рычать на тех и плеваться на этих… Однако же тотчас готовых смириться и пустить слезу, если вдруг коснется пейзажей Тригорского и Михайловского или жизни маленького нищего Чарли. Сидят и смотрят… Молча… Отдыхая несостарившимися чувствами… Вопрос только: а как насчет поделиться полученным восторгом?.. Хотя бы в самом конце дня… Ну, перед сном хотя бы. Когда уже всё пересмотрено, когда пятый канал уснул, как они?.. Быть может, перезваниваются меж собой?

– Нет, – сказал старый Гоша. – Зачем?

А я и тут ему тотчас кивнул. Я тотчас был согласен! Я и этот недележ вдруг понял и принял!.. Зачем перезваниваться о хорошем? Тем паче о прекрасном?.. Перезваниваются о беде… о взрыве в метро… об умершем друге… о заболевшей жене. А зачем перезваниваться об Анне Петровне Керн?.. Зачем дознаваться, было ли что у поэта с красоткой – тогда же или только после? Был ли и впрямь его блистательный, упоительный реванш? Не присочинил ли наш гений? Для будущего. Снисходя к нам… Хотя бы для будущего. Всем нам на зависть! Чтоб облизывались!.. Мы ведь и присочинение простим ему немедленно. В секунду!.. Для нас же и присочинил. Для нашей же радости… Для ликования. Для отдыха наших душ.

Гошин «ящик» – я уже пригляделся – совсем рухлядь! У таких телевизоров и в замысле не было пульта с кнопками. Управлялся «ящик» суперстаромодно – обычным рычажком – по и против часовой стрелки. Ага!.. Поскольку другие каналы Гоша Гвоздёв не смотрит, рычажок управления вовсе не востребован. Я все же проверил: протянул руку и слегка попробовал пошевелить им – куда там! Рычажок сработался, отчего и затвердел намертво. Ни вправо. Ни влево…

– Он уже сам не хочет! – кивнув мне, рассмеялся Гоша. – Какое счастье затвердеть на нужном месте.

Культурные новости (пяти минут с них хватит! невелики!) Гошу не слишком интересовали, и он подубрал звук. Совсем тихо.

– Можно же иногда послушать, – мягко предположил я.

– Можно… Но именно новости культуры. Всякие другие новости попросту отвратительны! Согласен?

И Гоша рассказал, как он пришел к своему открытию – нет-нет, к откровению! Это было круто, именно откровение, именно свыше!.. Стоял удивительный сентябрьский денек… С солнцем… Бабье лето… И вдруг он, старый Гоша, понял, что если… Если человек уже стерся, сработался… Если ты уже отчетливо стар… И если ничего изменить не можешь… И если всё уперлось в этот смотровой ящик, то уж лучше смотреть и видеть доброе. А где еще старику доброе поиметь?

И уж если пустить слезу, то по поводу Гамлета или князя Мышкина, а не за счет новостей… Не за счет две недели не кормленного маленького мальчика – мальчишка, ты же слышал, жил под кроватью… Даже воду пил под кроватью из миски… Не за счет сгоревших глухонемых. Два десятка их… Спасти не успели. Говорят, они даже не метались в огне. Только мычали. Сидели и мычали. Глухари…

И тихим-тихим голосом, никого не виня, Гоша добавил:

– Ты знал?.. Ночью! Сгорели эти глухонемые за полтора ночных часа… Их видели… Не получилось помочь… С улицы смотрели, а они там мычали. У них на окнах днем и ночью были неснимаемые решетки. Дабы их, голяков, не обокрали… Не обобрали.

Он зябко пожал плечами:

– Молился ли хоть один из них, когда мычал?

Я не нашел что сказать. Открыть рот открыл, а сказать нечего. Нет продолжения.

И чтобы хоть как-то соответствовать, я глухо прокашлялся… И сообщил о смерти Дробышева – тоже бывший сокурсник:

– Наш Дробышев умер. Слышал?

2

Прошло с полчаса.

– Сегодня на столе фрукты, – сказал старый Гоша. – Не часто, но бывает.

И легонько усмехнулся, ткнув пальцем в сторону экрана, повествовавшего как раз о Сезанне. Напомнили, мол, его натюрморты. Яблоки… Яблоки на столе… Подсказали!.. В высоком, мол, искусстве всё кстати.

Гоша Гвоздёв поднялся с кресла… И продолжая косо следить за экраном, сделал три шага к своему холодильнику – извлек оттуда небольшой пакет с мандаринами, яблоки и банановую гроздь. Выложил на стол, на красивое блюдо… Теми же слепыми шагами (не отрываясь от жизни Сезанна) прошел к плите.

Появился и чай. Отлично! Это ж какая радость, если старикан не бедствует. Если угощает. И, значит, не только на пенсию живет.

– Да, – подтвердил Гоша. – Подрабатываю.

Но где и чем именно подрабатывает, он не сказал. Смолчал, уже по возрасту выставленный на пенсию. (А то и изгнанный…) Чем-то заведомо непрестижным прирабатывал он себе и гостю на фрукты. Какая-то компьютерная перепечатка. Что-то, чем не шибко похвастаешь перед бывшим сокурсником. Весь ответ – горстка денег.

– Ну и молодец! – восхитился я. (Еще и тем, что не от нищеты подсел он на пятой кнопке… Малые, но деньжата.)

Теперь я спокойнее наслаждался экраном. Баховский концерт для двух скрипок… Жизнь Чаадаева… Теперь и еда наша шла в параллель сама собой. (Ели эти отличные яблоки. Чаевничали…) И опять долго-долго молчали, пожирая глазами экран… Какие мелькали жизни!.. А наши с Гошей жизни при этом куда-то исчезли. Это мы исчезли. Нас не было. Это уходило всё наше поколение. Задергивающийся занавес… Нас забывали прямо на наших глазах… А экран сиял.

Старику, если он технарь по образованию, обмануться смертью как парадоксом ничуть не проще и не легче… Ушел в бесконечность. Ушел за бесконечность… Туда?.. Но если туда уходило целое поколение. Наше поколение… И как же нам с Гошей было не вживаться и не лезть в чужие жизни, когда своя кончается! И как же сладостно заглянуть в жизнь не свою… а в чью-то жизнь, так легко и счастливо (на экране) удавшуюся. Постучаться как в дверь… Постучаться в чужую судьбу, зная наперед, что тебя обязательно туда на время пустят.

А всё-таки? Кто они – его приятели?.. Всё-таки я спросил. Почему-то понизив голос и скрывая интерес. (Больший, чем любопытство.) Возможно, я уже был на крючке – меня поманило и повело – я думал о найденном Гошей (и его приятелями) конце жизни. О найденном финале… Это ж всякий старик думает о мягкой постели к ночи поближе!.. Уснуть, чтобы мягко! Не только же телу, но и душе. Подстелить напоследок душе кое-что получше. Спать мягко, и чтоб одеяло с подворотом, – это ж всякий старик заслужил. Чтоб и снизу не доставал нас холодок жизни.

– Приятели?.. Ну, разные. Они разные.

Гоша рассказывал… Ну вот Алексей – бывший преп университета. Физик… А вот муж и жена Стежкины – они, правда, юристы. Бывшие… Давным-давно пенсионеры. Правда, бедствуют. Симпатичная пара… Иногда вместе празднуем. Ну, дни рождения… Или просто так… От детей своих все мы уже слишком отдалились.

– Понимаю, понимаю! Жизнь позади. Жизнь уже пшик, – заторопился я. – А на пятом опять и опять, – я кивнул на экран, – Байрон в Греции… Опять и опять жизнь. Я восхищен!

– Ну да. – Гоша Гвоздёв смущенно улыбался (видя, как меня прихватило). – Байрон в Греции… Толстой в Астапове… Всё красиво. Всё в радость… Вникать в чужие жизни, когда нашей уже нет.

– Вникать! Вникать! – восхищался я.

– Мои приятели, – улыбнулся Гоша, почесывая седую бородку, – они еще круче, чем я. Зависли на кнопке… Оттягиваются по полной. Ловят радость. Я же тебе сказал: святые часы…

Пили чай.

– Начало для меня было нелегким, – рассказывал Гоша. – Нет-нет и сорвешься. Глядь – и уже смотришь какую-нибудь ахинею… Детектив… В душе ведь отыщется отстойное местечко. С гнильцой. Пошловатое… Эти суки заигрывают… И обязательно найдут в человеке гнусь – пусть самую малую. И вторгаются туда!

– Умеют, – поддакнул я.

– У каждого из нас дрянцо найдется, – продолжал Гоша. – И привыкаешь к дрянцу стремительно… А после глядь! – и ты уже сам ждешь новостную программу. Дайте, дайте дрянца! Или человеческой жути… Страданий… Дайте горя!.. Еще и торопишься к «ящику» – получить! Не пропустить бы чего! К семи обязательно… или там к девяти часам.

Прихлебывая чай, я слушал и кивал. А Гоша Гвоздёв только тихо улыбался, видя, как новообращенный ждет, жаждет его слов.

– Очень укрепляло мысль, что они сами тоже зомбированы временем. Телевизионщики… Они… Все они… За вычетом пятой кнопки, разумеется.

Говорил Гоша без зла, спокойно. Даже, пожалуй, кротко… Вот что привлекало!.. Зло, раздражение и известная старческая неприязнь – всё было теперь в прошлом у этого счастливого седого человека. Он всего лишь давал посильный совет – старик старику:

– Они ведь и сами несчастны… Их главное занятие – внушать нам, что мы дерьмо… Что мы в дерьме. Что мы из дерьма… И что там (то есть в дерьме) мы всегда были и пребудем.

И только раз он усмехнулся чуть строже:

– Но ко мне в дом им слабо. Сюда им никак… Не дотянуться!

Он с силой (для подтверждения слов) попробовал повернуть рычажок телевизора вправо-влево – переключатель даже не шевельнулся. Не скрипнул даже… Мертво.

И тут я снова исчез – втянуло в телеэкран, и с какой скоростью! И Гоша исчез, сидя рядом. За неполную секунду. Засосало туда. Затащило… С моим восхищением вместе!.. Как в воронку. В голубой период Пикассо. (У нас с ним получилось одномоментно. Не видясь лет двадцать-тридцать, мы с Гошей совпадали, словно бы общались ежедневно.) Пикассо… Затем Цветаева и Пастернак… Первый бал Наташи. (Вальс… Множество свечей. Обнаженные женские плечи…) Женщины Гойи… Махи… Лист о Моцарте… Высокие передачи были в тот вечер! Сосны. Корабельные сосны. Одна в одну.

В паузу я переспросил:

– Ты знал, что наш Дробышев умер?

– Еще бы.

И Гоша добавил:

– Он здесь и умер. У меня.

– Да ты что.

– Правда.

Наш Дробышев был умный, толковый, замечательный мужик, однако же стал или, лучше сказать, сделался неумным, нелепым, тщеславным стариком. Быть пенсионером ему казалось бесконечно малым. Он бросался из экспедиции в экспедицию и даже попал в анналы освоения Арктики. Это бы ладно… Но затем Дробышев полез в общественную жизнь… на радио… на ТВ… и началось! У него появились бредовые планы. Призывал! Орал на всех и вся… Там и тут ему мерещились враги… Был похож на сумасшедшего… Разругался с детьми… И пил.

Он не умел стареть… Я еще не знал финала, и Гоша мне рассказал. Как оказалось, именно приходы к Гоше, эта самая Гошина затвердевшая пятая кнопка смирили уже почти свихнувшегося гордеца… Правда, по рассказу Гоши, старый Дробышев и смирился как-то слишком. Сломался. (Такие, возможно, не знают середины.)

Дробышев приходил сюда, к старому своему приятелю, смотрел на экран и беспрерывно тихо плакал. Так и сидел с платочком в руке. Уже и не извинялся за всхлипы. Плакал и плакал. Не просыхая.

Как знать, о чем он думал, здесь сидя?.. Мы не знали… Возможно, о своих безумных бредовых планах. О неслучившемся. О какой-то героике… Он был наш. Поколение недобравших. Умер…

– Что было? – спросил я, имея в виду нехитрый стариковский выбор меж инфарктом и инсультом.

Ответил Гоша как бы припомнив:

– Что было?.. Патетическая.

То есть он сказал мне, что звучало в тот момент, когда наш Дробышев умер.

Но спросив «а» – спроси «б».

– Где он сидел?.. На этом моем стуле? – Я на миг увел глаза от экрана.

Гоша не стал скрывать. Незачем. Мы старики.

– Да.

А у меня мелькнуло, мол, прекрасная смерть. Мгновенная. Если уж выбирать… Тем более Дробышеву, с его тщеславием. С его неутоленной героикой. Я представляю, как высоко парил в последнюю минуту его дух. Еще и рядом музыка. Еще и верный демонический Людвиг ван.

3

В тиши, под ненавязчивую музыку нам рассказывали, как именно и при каких обстоятельствах Малевич намалевал Жницу… Ту, что в астраханском музее… Ту, что вся этаким бочоночком. С мощью в торсе… Крестьянка, однако в принципе уже готовая к союзу с пролетарием. Зато следом, тактично нам подбросили квартет Хиндемита. Его нервозное скерцо. Пролетарии, геть!.. Чутко с их, телевизионщиков, стороны. Этакий подчеркнутый асоциальный диссонанс.

Даже пейзажи (трехминутные, в паузы) были высокие. Мачтовый лес. Настоящий! Вдохновенно исполненный! И под косым солнцем!.. Солнце искосилось с запада… И тотчас стволы сосен заиграли. Стволы сосен меняли цвет. (Цифровая камера.) Желтый. Медный. Красный. Багряный…

И меня тоже скосило… Как луч… Скосило к прагматизму. К той цепкой мысли, что я тоже успею.

Я, мол, тоже смогу. В конце концов, Гошину вкрадчивую (лучше не скажешь) экранную духовность я и сам себе смогу устроить. И получать подпитку с пятой регулярно… Чем я хуже Гоши и его молчаливых друзей?.. Прикупить телевизор. Сейчас это просто. Если немодный… Какое-нибудь говнецо. За недорого. Буду вечерами в обнимку с чужими жизнями… И даже инфаркт не в инфаркт!.. Готовность номер один.

А если вне дома, то пока что у Гоши. Знать наперед – это прекрасно!.. Знать как и где. Знать, с какой мелодией в душе и на каком стуле сидя. (И не обязательно тот пронзительный фортепианный Моцарта. «Не выпендривайся, – шепнул я себе. – Музыки много…» Когдатошний меломан найдет себе отходняк!)

Если у себя дома, то поставлю стул прямо напротив «ящика». Приникну к экрану. И проникнусь. Еще как!.. Я ведь и своего ноу-хау могу добавить. Кой-чего… Как разрыхление почвы… Нет-нет… Не пьянство, конечно… Однако «Гжелка», скажем, отлично меня разрыхляет. Как там у нашего старинного друга Хайяма:

Познал я радость малого питья…

На минуту-две нас с Гошей какой-то ассоциацией (какой?..) отбросило сильно назад. Случайно ли?.. В сознании (в подсознании) все еще дергались немые гениально нарезанные кадры… монтаж… «Броненосец»… Что-то кольнуло, хотя в нашем поколении уже уснул революционный нерв. И этот крупный, всё нарастающий титр, уже безумный в нынешнем XXI веке… Братья!.. БРАТЬЯ!!! БРАТЬЯ!!! Кольнуло – и мы оба про укол чутко поняли. И застыдились. Откуда этот укол? Зачем он нам?.. Казалось, так прополоскали!.. Мы молчали. И лишь некие две-три золотые крупинки слабо позвенькивали в не до конца промытой памяти.

И как-то вслед Гоша Гвоздёв вдруг заговорил:

– А ты помнишь Белый дом?.. В 93-м?.. Когда всё наше старичье туда сбежалось… – Он хмыкнул. – Согласись: это было странно. Нелепо… сошлись, чтобы просто поглазеть! Подглядеть! В замочную скважину Истории. – Гоша снова хмыкнул. – Этакий странный выплеск (не скажу – всплеск) нашего поколения.

– Да ну!.. Чушь.

– Все же тот выплеск был чем-то особенный.

– Последний.

И, как всегда, слово «последний» легко всё объяснило. И память закрылась.

– А чего ты вдруг вспомнил?

– Просто так.

На миг мы оба как бы что-то потеряли.

– Но я не торчал там долго… Я вообще был там случайно.

– Я тоже.

Мы бегло, в промельк глянули друг на друга, и скорее, скорее – к экрану… Мы хотели музыки или живописи. Все равно… Мы хотели Глинку… Мы сейчас не хотели действительности. Ни настоящей… Ни уже ушедшей… Никакой.

– Старики, – сказал я на всякий случай, примиряя нас с чем-то куда большим, чем он и я.

Глинка был – чудо. В счастливейшем бдении (бдение молча, ни словца, ни прокашливанья) мы заслушались и едва-едва опомнились – пора было гостю домой!.. Время!.. Гоша Гвоздёв срочно перезаваривал чай по новой. Я пулей в туалет… И кричал:

– Какой чай!.. Мне пора, пора!.. Электричка!

С экрана тем временем уверяли, как трудна и одновременно как сладка была жизнь молодого Чаплина. И нас захватило по новой, как только выдали очередную его короткометражку. С ума сойти! Мы стали дергаться, взрываться, взвизгивать от хохота, корчиться. Я подавился чаем. Ожег горло… Больно!

Сменой Чаплину хлынула музыка… Ах да – на пять минут был еще Татлин, со своими прозрениями и со своей башней, закрученной и ввинтившейся в небо, как кипарис Ван Гога…

– Выключай! – вскрикнул я. – Выключай же!

– Погоди еще чуть.

– Пора.

Я еле оторвался. Иначе бы мне не уехать. Я весь пылал… Я решил, что куплю телевизор. Какой-никакой! Важно, чтоб эта кнопка была. Пятая!.. Как только деньги собьются в кучку… Куплю… А пока… А пока, если старинный друг Гоша не против, я буду приезжать к нему домой. Прямо сюда… Прямо на этот стул… По старой памяти. В тягость, надеюсь, не стану!

– Конечно! Хоть завтра! – сказал радостно Гоша.

И добавил шутливо: я, мол, ему не велика помеха. Умею сидеть молча.

Я едва успел – вернулся к себе за город, но уже самой поздней электричкой. Поселок спал. Я сошел на нашей станции… Ночь… Платформа пустым-пуста – ни души… Луны не было, но звезды! Звезды уже заиграли. По всему фронту. Это они умеют!.. И вот какое в душе примирение – звезды сейчас ничуть не были в контрасте с теми прекрасными жизнями, что на экране. Ничуть не в контрасте с теми яркими, ярчайшими судьбами… Звезды их знали.

Свернув в темноте к своей калитке, я наступил в траве на спящую собачонку. Потревожил… И маленькая сучка так свирепо меня облаяла… Первый диссонанс за весь день. И за какой долгий счастливый день!

4

Уже следующим вечером в нашем поселке вырубили свет. Что-то там стряслось. Где-то капитальный облом… И как же хорошо, как остроумно отправиться к кому-нибудь в гости, когда в твоем доме темень. Какое продуманное (где-то на небесах) совпадение обстоятельств!.. А ведь Гоша так и звал – запросто… запросто приходи – наскоро чай, наскоро закуска, а потом сидим и молча смотрим в экран. Чудо!.. Буду к нему приходящим. Пока не куплю телевизор. Так рассуждал я, шагая на следующий же вечер к платформе, чтобы ехать в большую Москву к старому дружку.

Однако в высокий строй мыслей непременно вмешается, вколется какая-нибудь заноза. Такой занозой, гвоздочком в ботинке стала моя подружка Лидуся. Она появилась из встречной электрички – только-только пришедшей из Москвы… На платформе свет. (Железная дорога в смысле освещения автономна.) И как было не заметить друг дружку. Лицом к лицу.

Я видел их, выходящих из вагона, узнавал, с кем-то здоровался. И чуть ли не первая среди них – Лидуся.

– Одна? – Это я сразу спросил.

– Надо же… Заметил!

И засмеялась с пониманием глубины моего вопроса (и моего внезапного волнения). Молодая!.. Захихикала!.. А я и точно взволновался. Давно заждался вечера, когда она будет одна.

– А где дачник?

– Остался в Москве. По делам… Но, – и опять засмеялась, – скоро вернется!

Что было отчасти приглашением на сегодня. (Или не было?..) Лидуся горделиво прошагала мимо. А я потерялся. Я даже не успел ей сообщить, что в поселке нет света…

Через пять минут сама поймет. Пересечет полоску деревьев, войдет в дачи и с ходу окунется в фантастический мрак. Свет у нас в поселке погас внезапно. Никто не ожидал – никто не предупредил. Даже свечки в доме ни у кого!.. Люди сталкивались. Когда я шел к платформе, пробирался почти на ощупь… Иной раз фонарик мазнет, пробежит по чьему-то забору – и опять тьма.

Когда подошла моя электричка на Москву, я, думая о хихикающей (и сегодня одинокой) Лидусе, уже сильно колебался, ехать ли мне к Гвоздёву. И пропустил.

Я пропустил и вторую электричку… Топтался на платформе… К Гоше я, конечно, никак не опаздывал – мог ехать и следующей электричкой. И еще, и еще следующей. Вечер долог! Я же знал, что там, на ТВ, лучшие передачи вечером.

Разброд – это когда две хорошие мысли гонят тебя в прямо противоположные стороны… В сторону вернувшейся сегодня Лидуси. Которая будет потеряна. Как только войду в поезд на Москву, как только ступлю в вагон… Не хотелось терять.

Зачем, собственно, мне сегодня одинокий Гоша, рассуждал я, едва только на путях возникал яркий глаз очередной набегающей электрички. Что, собственно, я у него в тот вечер нашел?.. Картинки! Известные еще с юности романтические и весьма раскрашенные картинки! Размалеванные биографии. Расцвеченные жития… Этот упоительный молчаливый просмотр чужих жизней – и какой для нас-то убогий финал. И для Гоши. И для меня. Это ведь когда человеку по жизни уже совсем некуда приткнуться. Ночлежка для бродяги… Что-то вроде.

Я был несправедлив. (Еще и неблагодарен.) А музыка! А квартетное письмо Бартока! А фильмы старенького, хитрящего со смертью Ингмара Бергмана… – рвалась мысль в обратную сторону. А музеи… А города… Ты стар, ты уже никуда, ни в какие страны не потащишься… Да и по окраинам России уже не набегаешься. Ведь никогда глазами… Никогда не увидишь вживую! – выговаривал я себе горькую правду, как только двери электропоезда с шипеньем уже закрывались. (Когда поезд ушел.) И вновь остро тянуло в Москву. Туда… К экрану, что у Гоши… К той пятой. (Когда поезд уже ушел.) К той его навечно зафиксированной, забитой пятой кнопке. Пригвоздённой… Гвоздёв – это совпало очень, очень точно.

Но двуликая мысль опять и тотчас же подло развернулась. И едва из темной дали (вечер… уже вечер) набегала следующая электричка, я уверял себя (надрывно, яростно уверял!), что этот летний вечер и эта летняя сегодняшняя ночь – они слишком живые, слишком теплые, чтобы променять их на Гошины посиделки… Да, да, распалял я себя, вчера у него я был, как изголодавшийся. Как бездомный… Я, как намерзшийся на ветру, нашел у Гоши четыре стены. Теплый угол. И, как бродяга, сразу в тепле возликовал. Пятый канал – духовная ночлежка.

Но с другой-то стороны – плохо ли переночевать в теплом углу, полном старых одеял, в свалке, в затхлости, а все-таки в стенах… Не на улице… В стенах былого дома, который был же когда-то богат и знаменит. Сейчас, по нынешним временам, дом ободран до голых стен… жалок… беден до горькой слезы. Но на стенах еще кой-где фреска. Кой-где лепнина… Кой-где и дух остался… В клоках тумана… Не всё же выветрилось через побитые окна. Да ведь в ночлежке – в порушенном и пусть бедном доме можно, скажем, и тарелку супца спросить… И глядишь – переночевать, жмясь друг к другу. От ветра. От мороза…

Мы же не просим – мы и хотеть уже не хотим. Всю свою картошку в мундирах мы съели. Мы же знаем, что супца все-таки дадут. И одеялко кинут. Пусть даже походя… С легкой насмешкой…

И еще один (на всякий случай) пропустил я поезд.

Там, где обычно останавливается последний вагон, разбитая, обгрызанная скамейка. Полскамейки… Место, куда приткнуть задницу, все же есть. Я сел… Никуда не поеду… На платформе пусто. Просто посижу. А вот и (для компании) какая-то собачонка появилась… Не поеду… Сам еще только-только вчера капавший восторженной слезой, я теперь отвергал честный экранный наркотик.

Напрыгавшийся (мысленно!) к Гоше и обратно… туда-сюда… сюда-туда… я по-тихому где-то на этих путях заблудился. Или потерялся. Мое «я» куда-то сместилось, ушло… И я легко видел себя со стороны. Видел старика на железнодорожной платформе… Старикашка на скамейке. Приставил руку к глазам… Вглядывается, нет ли поезда… Хотя что ему поезд, если он никуда не поедет. Вот старикашка встал. Замер, опять смотрит… Колени слегка трясутся…

А вот и появившаяся рядом со стариком собачонка. Без имени… Без рода и племени… Не лает.

Стариковское, сенильное сознание в минуту колебаний очень зависимо от всякого дернувшегося чувства. От всполоха. Старикашка (я) со злости на себя (на свою старость) точно бы уехал в ту собачью минуту, ей-ей уехал, но как раз этот поезд почему-то отменили. Я ждал… И еще ждал… Платформа пустым-пуста.

Старику много ли надо! Я опять устроился задом на битую скамейку. Сел там… Казалось бы, на минуту… Там на скамье и проснулся… ранним-ранним утром.

Проснулся я от грохота первого, тоже проснувшегося поутру, поезда. И от холодка тоже.

Вот как! Я спал, а к моей ноге пристроилась та собачонка. Безымянная. Кажется, Турковых. Да фиг с ней. Тоже спала!.. Собачонка пригрелась у живого человека. У ноги… Доверилась! Собачонки (если безымянные, не натасканные) верят в такую вот любовь с первого взгляда.

На раннюю эту электричку пришли трое наших поселковских, они работают в Москве. Притопали бодро на пустую платформу… Мужички задиристые. И чуть что – зубы скалят!

Конечно, спящий на скамейке старикан привлек внимание. Да и собачонка, поджавшая уши и боязливо жмущаяся к моей ноге, их поутру развеселила.

– Что, Петр Петрович?.. – смеялся первый. – Пса завел? Отличный пес!.. Тебе лунными ночами в помощь будет!

Второй подхватил:

– Как-кой пес! Н-ну, зверь!.. По-моему, выучен. Он профи: он взрывчатку вынюхивает!

Работяги поспешили в вагон. Электропоезд свистнул… Уехали.

Я тоже пошел от платформы прочь. Машинально пошел. Но, видно, что-то во мне за ночь определилось в сторону отказа… Не судьба к Гоше, уже решительно думал я. Пока что не судьба… И собачонка, борец со взрывчаткой, тоже думала вполне согласно со мной.

Бежала, бежала рядом, но потом, чуть прибавив, она затрусила в проулок. Любовь была короткой, одна ночь. Бывает и так.

5

Старики часто думают, что они и то, и это еще успеют. Я тоже так думал. Я не поехал к Гоше ни на другой день, ни позже. Меня удержала своевольная мысль. Мол, поживу сам. (В этой мысли было что-то от тех утренних, насмешливых работяг, нырнувших в вагон. Они как-то упростили. Они всё принизили.) Поживу, мол, сам… а к Гоше и к пятой кнопке еще успею. Кнопка пусть в запасе.

Я думал об этом, засыпая. (Намаявшийся на платформе ночью, я проспал весь следующий день, как мертвый.) А поздним вечером пошел к своей подружке Лидусе. Само собой и решилось.

Однако в поселке так и не дали свет. Ни зги… В кромешной тьме в ряду наших более или менее стандартных дач стариковская башка что-то напутала, а стариковские ноги знай шли. Я, свернув, где-то ошибся. Я ведь только-только протер глаза… Шел полусонный… На автопилоте. Вошел я привычно с веранды. Я и думать не думал, что ошибка. Женщина была в постели. Тоже сонная. (Не знаю, кого она ждала.)

Ситуация смягчалась тем, что старикашка и не подумал женщину разбудить. (Я не хотел ее будить – Лидуся любит поспать.) И, конечно, старикашка трогал ее очень бережно… Тих и нежен… Она ведь и сонная сладкая. Она и сонная ему мила!.. Правда, с какой-то минуты старикан уже чувствует, что это как бы не ее грудь. Лидуся или не Лидуся?.. Где же это он? С кем он?..

Заблудившийся ночью старикан вдруг вполне понимает, что он в чужой постели и что с ним никак не Лидуся… Ему на какой-то миг не по себе. Однако машинально он продолжает. Он не знает, как быть. Конечно, лучше молча… Лучше не дергаться. Принимать жизнь как есть. И потому в полной тьме старикашка (душой притаившись) мало-помалу вкушает. Ложка за ложкой, по-тихому. Пока не отгонят…

– Ч-чёрт! – вскрикивает женщина, вдруг ощупав его на второй или даже на третьей минуте. – Кто ж это?!

И столкнула его с себя. Разом… Резко.

Но как-никак старикан уже насторожился и приготовился… К воплю, к крику… Даже к удару!.. К чему угодно… Лишь бы не истеричные недоуменные ночные голошения!

– Ч-чёрт! – возмущается согласно с ней он. Мол, проклятущая тьма… Мол, неужели ошибся дачей?

И тут же ведет себя как джентльмен. (Не дать ей раскричаться.)

– Прошу извинить за ошибку… Извините меня… Если теперь это возможно… Я – Петр Петрович, а кто вы?

Она молчит. Она не раскричалась. Возможно, ошеломлена… но все-таки женщина не шарахнулась слишком в сторону и не завопила. Она не слишком потрясена?..

Ее будто бы даже успокоило то, что он представился лежа… Его имя… В ауре ее молчания недоумевающий старикан (было отодвинувшийся джентльмен) вновь мягко придвигается к ней… придвигается, а что еще делать ночью? Он ласков… Еще бы!.. Ее молодое тело так свежо и так спокойно.

Что?.. Примирение?.. Однако для полного примирения она как-то слишком холодна. Молчание ее никакое. Она просто лежит. Словно бы под гипнозом его неузнанных ночных ласк. Возможно, обдумывает… И ничего в помощь ему. Не была. Не участвовала. Не принадлежала. Ну хотя бы вздох…

Потаенность женщины?.. Но он-то себя назвал!.. Старик не знает, как и что. Она и выдала вздох. Наконец-то… Но и после он (правдивый по жизни) не поберег старое сердце, а еще и еще сколько-то трудился, усердствовал, пока тоже не взял свое. С негромким, деликатным вскриком – после чего тотчас свалился телом на сторону. Совсем без сил… И какая же немыслимая тьма! Ощущение было, что во тьме он долго-долго падал. Он падал с ее тела, как с пятого этажа.

Она все еще никакая. Ни шевеления… Ни слова… Отдыхает? Но вот она встает… наконец-то звуки голоса!.. ага!.. Неразборчиво мурлыча слова какой-то легкой, беспечной песенки, женщина зажигает свечу. И появляется. Она возникает. Как чудо!.. Черная ночь вдруг выдала из себя сметанно-белое тело. Старикан ахает. Рядом с ним такое! Большая, крупная и совсем молодая женщина… Грудь и плечи белейшие. Кустодиев!.. Бедра потрясают каким-то запредельным размахом. Это всё ночь, ночь! Обалденная ночь… ночь выдала ему сумасшедший приз за его сумасшедшую отвагу! А каким наплывом возникали из темноты ее плечи!.. Старикан почему-то силился представить ее в одежде… припомнить не мог – такой женщины здесь, на наших улицах, вроде бы не встречалось. Дачница?.. Кто она?.. Среди дня и в суете она, конечно, другая…

Она прочитывает его восхищенный взгляд:

– Любишь толстых? – Засмеялась. (А лучше б без слов. Молодежь всё приземляет.)

Она дает ему стакан молока, старик с жадностью выпивает. Она наполняет стакан снова и придвигает горбушку свежего хлеба. Он жует, ест, пьет молоко, не выпуская из глаз этого прекрасного и большого белого объема. Он в восторге от жизни… Такое может вдруг исчезнуть.

Улыбаясь, она говорит:

– Я сто раз слышала – придурок!.. Этот Петрович – ночной придурок! Чокнутый, мол… Лунатик… А я молодая, мне же интересно!

И с беспечным удивлением признавалась:

– Я всё прикидывала и думала: ну а почему, собственно?.. Почему придурок?!

В какую-нибудь дерганую вечернюю минуту я успокаиваю себя картинкой-видением. Мне видятся старики… старикашки… стариканы… Из разных районов Москвы. (К примеру, Гошины друзья.) Или такие же старики из питерских спальных районов… Или из Урюпинска… Из Орска… Не важно… Сейчас (в этот вечерний час) они все подсаживаются к «ящику». Там и тут. Слетаются, как воробьи.

Они все (а я вижу их со стороны) уже собрались к его величеству Прошлому – к ее высочеству Пятой кнопке. (Кнопка у них, конечно, на своем святом месте… Затвердела, ни за какие деньги не шевельнется в пошлость.) Старички интеллигентно плюются на мыльные сериалы. Морщатся на новости… Зато здесь, на пятой, подбирают сладкие крохи былого. Упершись глазами в «ящик», слушать и смотреть… смотреть и слушать… пуская слезу о Гете, таком, оказывается, несчастном и таком обделенном в первой своей любви… А буйные плясы «Весны священной»?.. А фото безумного Нижинского!

Один из таких старичков – это давний-давний мой приятель Гоша Гвоздёв. Сидящий в кресле перед телевизором… Впрыскивающий себе ежедневно (а то и ежечасно) ампулу-две былой культуры. Счастливчик!.. А рядом с Гошей и с его креслом стул. Пустой мой стул… Ждущий меня… Когда-нибудь он меня дождется. Я тоже скоро. Мне приятно об этом думать… Стул крепок. Он не старится. Он может ждать мою задницу год за годом.

Мы учились вместе – студентом Гоша Гвоздёв был крутой бунтарь. А став молодым специалистом, уже впрямую диссидентствовал. Был невероятно активен. (И был красив в то золотое свое время!) Получил шесть лет ссылки… Отбыл… Вернулся в Москву… Но вот в перестройку он вдруг стал пессимистом. В то самое время, когда все были полны надежд и иллюзий… Когда все ликовали!.. Он не верил.

И еще долгие-долгие годы он оставался пессимистом. Мрачный и настороженный – всюду подозревавший козни наших нелепых правителей. Козни, направленные против него лично. Развелся с женой из неких опасений… Подозревал он и слежку… За собой.

Одно время (и немалое время, лет пять) Гоша был на очень сильном взводе. Показывал мне на улице (жестом, не поднимая глаз) неких низколобых типов. Одного… Потом другого… Дух времени, говорил он. (Душок…) Гоша уверял меня, что он у них уже на крючке. Ему не уйти. Его уже ведут… вываживают, натягивая лесу всё крепче. Это длилось долго… Лет пять… Настоящая мания. (Но кто знает… Может быть, в его случае и не мания?)

Страхи так и оставались… Много страхов… И Гоша переборол их, только подсев на пятый канал. Именно так. Это было спасение. Теперь Гоша весь ожил, посветлел лицом… Я бы сказал – просветлел! Подлинный хеппи-энд!.. Что значит дожить до старости и не слишком много болеть.

Мои воровские ночи

Сползает по крыше старик Козлодоев…

Б. Гребенщиков

1

Разок-другой я споткнулся. Ни звезды… Ни огонька. Я готов сдаться. Готов вернуться назад… Но где, в какой стороне мой старенький домишко?.. Куда теперь – не знаю… Вокруг чернильно черно. Говорят, нас (и заодно еще с десяток поселков) на время обесточил стратегический кабель. Тянут кабель неподалеку, так говорят.

Однако поселковский люд уверен, что причиной тьмы малаховские воры. Ловкие чужаки, они присмотрели наш поселок и грабят ночами себе в удовольствие. Им чем темнее, тем ловчее. Тьму спровоцировали… Тьму заказали… Малаховское ворье, их почерк! Они вырубают свет напрочь, капитально, и в каком-то изысканном месте… нам не найти! Днем солнце, вечерами – свечечки.

Боясь ворья, люди во тьме хочешь не хочешь стали настороже, напуганы. (Любителю побродить – сплошные неудобства.) Вот и сейчас я в темноте потерялся… Где я?.. Сад (чей?.. я-то думал Лидусин) я срезал неуверенным шагом… Диагональю меж яблонь… Прошел мимо цветника. (Там знакомо подванивало поздними Лидусиными пионами.) Вроде бы так…

Однако, едва я к веранде – ого!.. – слышу вдруг из тьмы сухой странноватый щелчок. Клац-клац.

И ведь узнал, узнал! – расслышал и, слава богу, узнал знакомый (по детству) звук-звучок провинциального тира. Слом-сгиб и клацающее распрямление жиденького ствола… Помню, а?.. Надо же, сколько воды (и сколько воздуха) утекло… Воздушное ружьишко… Воздушка!

И следом за клац-клац женский голос… Из запасной двери, что с веранды сразу на кухню. Голос:

– Уходи – выстрелю.

Конечно, дачница… Моя ошибка.

Я тотчас и довольно быстро отвечаю на ее голос – я ошибся во тьме… Ошибся! Извините. Конечно, уйду.

Но губы мои растягиваются в улыбке… Немного забавно. И смешно… Потому что старикан, оказывается, не боится далекого детства. Старикан, пропахав столько десятилетий, уже не верит, что крохотная мелкая пулька попадет, угодит ему из детства точно в глаз. Молчу… Губы в улыбке. Легкая зыбь детских переживаний… Взволнован звуком!

– Я заплутал… Извините, – повторяю я и поворачиваю, чтобы пройти назад, к калитке.

– Понимаю. Понимаю.

В ее двояком «понимаю» сочувствие к заблудившемуся. Но и (на всяк случай) небольшая насмешка сильного над слабым.

Ухожу. Дачница (удерживая дистанцию, не сближаясь) идет за мной. Храбренькая!.. Я ее не вижу, но слышу во тьме ее легкие шаги.

Калитка у них проста… Задвижка… Всего лишь.

Уже закрывая за собой, шутливо ее спрашиваю:

– Женщина с ружьем, а?

Но она строга – и шутка ее строга:

– Сюда вход только с ружьями. Не знали?

А когда я по-дружески замечаю ей, что я никакой не малаховец, а местный… и что вообще говоря ружьецо-то у нее детское, дерьмовое, – она язвит:

– Для дерьма и держим.

Куда теперь?.. Я стал посреди дороги, не зная во тьме, чьи дачи справа, чьи слева. Ни звезды… Ни огонька… Бог дал мне крепкое тело в старости, однако насчет ночной памяти он был, видно, не так щедр. Дырявая башка… Обычно я веду (машинально) счет: восьмой дом от проулка по левой стороне. Это если я, скажем, ночью от Петра Иваныча к Лидусе…

Но такого мрака никогда не было. И таких раздраженных вечерних окриков. (Когда ошибкой придешь не туда.) Угрозы… Собаки… Ходишь, как слепец!

Именно темные вечера стали напряженны. Зато темные ночи пусты от людей и прекрасны.

– Воры! Воры!.. Проклятые малаховцы! – только и слышалось по утрам в тот месяц.

Едва проснувшиеся, растерянные люди сбегались утром к магазинчику (ну, там хлебушек, сыр, яйца, сметанка…) и сообщали один другому о ночных пропажах. Торопились сказать. В гневе!.. Перебивали, заплевывали азартной слюной… Так без умолку трещали, что, подойдя к прилавку, вдруг немели – забывали, зачем сюда, в магазин, пришли. Стояли и тупо смотрели на продавщицу. Мяли рассеянными движениями купюры… Наконец вид наличных освежал мозги. А! – вскрикивали… Но и сделав покупку, нагрузившись, человек шел к выходу и задиристо толкал встречных: «Ты слышал?.. Унесли мое лучшее дачное кресло! Ночью!»

Встречный старался принизить его утрату:

– Кресло? Подумаешь!.. Небось старье. Небось дрянь!.. Сам его в лес и снес!.. Вот у меня видак японский увели. Видак!

Он бил себя в грудь. Он не спал. Он глаз не смыкал ночью – а все равно увели…

Ночные подробности обжигали слух. И уже хор, уже вопили все разом. Когда же в поселке дадут свет! Эти малаховские! Пользуясь темнотой, обнаглели. Приходят ночью к нам в поселок, как к себе домой… Не церемонятся!.. Берут, что хотят!.. Куда смотрят менты!

– Воры!.. Сволота малаховская!

Их оскорбленные голоса гудели, как рой. Маленький наш магазинчик мог взлететь, взорваться от их воплей… Я молчал. Перетаптываясь, я тихо стоял в очереди… За какой-нибудь едой, есть же надо. Мой быт… Малаховские воры, и вообще ворье – мне без разницы. (У меня красть нечего.)

После ночных хождений я едва стоял на ногах. Спал стоя… Кто-то из магазинных крикунов меня окликнул, я ни гу-гу.

– Петрович. Я же тебе кричу – ты за кем?

Но я молчал… Они слишком суетны. Я только пошатывался и ждал, когда мелкой людской волной меня подгонит к прилавку. Я тихо-тихо куплю портвейна. Я тихо-тихо пойду к себе домой.

Суетны, как куры… Возможно, потому, что у них световой режим кур. Засыпают они рано, едва начинает темнеть. Еще и подгоняют друг друга – скорей, скорей, ложимся! Ложимся спать!.. Как будто их там ждут ошеломляющие сны! Потрясающие картины и события!.. На самом деле их ждет маета, изнуряющая работа ночного сторожа. Но даже если сон их свалит, во сне они будут стеречь вещи… Обязательно вещи, но какие?.. Наши поселковцы стерегут в своих снах фантомы. Эти вещи в реальности уже украдены – украдены вчера или позавчера, – но во сне-то они еще здесь! Вот они!.. Они чудесные! Глаз не оторвать… Можно коснуться, потрогать рукой!

Для кого-то это был месяц сплошной тьмы, месяц самый говенный, бардак и жуть… месяц без лампочек, без холодильников, без радио, не говоря уже о ТВ… месяц дурацких свечек. Для других это было время лихих краж, месяц воровских ночей. Славный месячишко!

Для меня это был месяц чудесных ночных прогулок – месяц восхитительной жизни. (Я сплю днем.) И какая же удивительная стояла тьма! И какой же дивной стала наша обычная ночная дорога!.. Освобожденная! Пустынная!.. Никого!

Это чуть позже появились небольшие костерки на участках, шашлыки… печеная картошка под пиво. И как-то был даже большой костер на той стороне речки. Но это после… А сначала-то как притихли – тотальная тьма. Ни огонька… Я выходил на улицу полновластным хозяином. Ни души. Я бродил и вслушивался в тишину. И сказочно пуста улица, пусты переулки… И луна.

Лишь изредка тени. Это малаховские ребята несли краденое. Шли цепочкой… Но я научился их сторониться. А малаховские инстинктивно (не любя свидетелей) сторонились меня. Они проходили мимо бесшумно. И я ни звука.

Днем постучался к Лидусе. Заперто. Хотел сказать, что в проклятущей тьме вчера ночью не нашел ее дома.

– Где Лида? – спросил у соседей. (Не люблю имени Лидуся, что-то слышится привокзальное. Хоть бы Лида.)

Сказали, что она в Москве – помчалась вслед за дачником Колей?.. А значит, ее дачник Коля удрал. Съехал. Светлая душа, он не может жить без НТВ. Теряет ощущение жизни также и без программы ВРЕМЯ… Ощущение жизни – это святое. Молодец!

Но, возможно, Лидуся поехала в Москву названивать – искать взамен Коли хоть какого-то клиента на дачный сезон… А пока будет вызванивать и пока сговорится – глядишь, и свет в поселке дадут.

Воры, ворье!.. Воровать во тьме им куда веселее… Всё валят на малаховских… Но был же слушок, что в обход Москвы и где-то близко от нас (но, конечно, скрытно) вояки тянули в энском направлении какой-то могучий кабель. Шли напрямую, как нож сквозь масло. (У них тоже очень развито ощущение жизни.) Рассекали лес, дороги, коммуникации – всё побоку.

А нас, какой-то вонючий дачный поселок, полудеревню, они могли обесточить, даже не заметив. Что-то там походя обрубили, отбросили – и всё.

В малаховцах, в их ночных тенях есть сколько-то поэзии. Я видел их ночные тени в линию. Несли они в ту ночь нечто длинное, вроде нетяжелой жерди… или бруса… Поразительно выдерживали линию!.. Вчетвером. Нечто лежало у них на плечах. У каждого – на левом… Вор от вора в двух шагах… И подчеркнуто в ритм. Шли, хотя замыкающий прихрамывал. Заметно прихрамывал, восемь-на-семь… восемь-на-семь… Но и хромота была вписана в их завораживащий ритм.

Ни луны… Несколько звезд, ничего больше. Так и просилась в их поступь вкрадчиво торжественная музыка. Тихий марш контрабанды. (Хотя луны не было… Только наколки звезд.) Я попал на них на широкой дороге. Но в полной тьме… Чуть не заехали мне своей продолговатой фиговиной в лоб. Я отскочил.

Тени, едва не протаранившие мой лбешник, даже не приостановились. Как и положено видениям… Ни извиняющегося слова. Ни оклика. Ни вообще звука. Молча прошли мимо меня, а я мимо них… Утром в магазинчике растерянная Анна Петровна Жукова, московский юрист, рассказывала всем и каждому, что из дачи, которую она сняла, унесли потрясающий ковер… Ковер хозяйки. Великолепный. Персидский. Что теперь она, юрист, хозяйке дачи скажет и как ей объяснит?.. Как, каким волшебным образом воры скатали столь большой ковер среди ночи? Во тьме скатали! И ведь как тихо!.. Их было трое, не меньше. (Четверо, мог бы уточнить я… Хромой на стреме?) Эти трое высвободили, вынули углы ковра из-под тахты (где юрист спала), плюс из-под стола, плюс из-под могучих дубовых кресел! Трое неслабых мужиков! Ничего при этом во тьме не задев и не уронив – ни звука, ни шороха!.. «Я утром так и онемела. Когда, проснувшись, опустила ноги на неожиданно холодный пол… Я ведь спала на этой самой тахте. Ну да, да, да – из-под меня…»

В ту же малозвездную ночь у моего приятеля Петра Иваныча увели радость. Из главных радостей жизни пенсионера (из двух главных) увели радость номер один – маленький японский телевизор. (Украли, увели тем самым его любимые исторические фильмы…) Другая радость его жизни – тихая старенькая жена. Радость номер два, так он всегда пояснял. «Что?.. Нет, нет, жену не взяли. Смеешься?..»

И как раз из Москвы нагрянули обе дочери Петра Иваныча. Дикая темень и украденный «телеящик» раздражили молодых москвичек. Марина и Лена – и обе в крик!.. Притом что не на ворье малаховское сыпались их попреки и крики, а, разумеется, на старенького папашу:

– Замок дверной не мог поправить! О чем ты только думаешь? У тебя же полно времени… Тебе же делать не фига!

И еще:

– Дверь ваша от самого хилого ветерка открывается! Дверь сама зовет украсть!.. Что телевизор! – у вас скоро весь дом вынесут…

И так далее… И громко, зычно! Крики недобрых дочерей.

Петр Иваныч на время вон из дома. Прибежал ко мне. Маринка еще и вслед ему крикнула:

– Правда глаза колет?!.

А у меня тихо. Я не слышу брани родных. Я один. Родные, конечно, были и есть, но они не близко – не здесь. Кто умер, земля пухом. Кто уехал. А кто по возрасту сами по себе отстранились от жизни (заодно от меня). Есть такое замечательное слово – отодвинулись. Приотстали, и вот уже не слышно их любящих окриков. Да и одиночества, если честно, я не боюсь. Я наелся людей за долгую жизнь. Сладко наелся. Теперь попощусь, так и быть.

Тем более что одиночество не полное – у меня иногда Олежка, мой внучатый племянник. Но уж он-то никак не в тягость. Сидит молчком на крылечке и смолит сигарету за сигаретой, самые дешевые.

Вдруг скажет: «Как тебе, дед, повезло со мной!..» – «А?» – «Не у всякого такой родич под боком!.. О таком родственнике, как я, люди мечтают», – вдруг скажет, смеясь.

Имеется в виду, что он, Олежка, вернулся из Чечни сильно притихшим, потухшим. Без искорки. «Я, дед, никакой», – говорит он сам о себе. И курит одну за одной… И впрямь лучше родича не найти. Молодой, а не дергается. Тихий малый. Контузия. Что может быть лучше?..

«Представляешь, всё навыворот, – жаловался мне Петр Иваныч. – Когда были крошки, когда были милые дочурки… когда в носиках ковырялись, я их звал – для солидности, что ли, для звучности – Марина и Елена. Торжественно так звал… А теперь, когда выросли и заматерели, они для меня стали Маринка и Ленка… Все наоборот. Почему?»

Настроение у его повзрослевших дочурок не ах – чуть что и портилось. Особенно Марина. Кислая, кислейшая… Это ее муж, едва приехали, немедленно подвернул ногу, входя на веранду. На подгнившей ступеньке… Такой тоже мрачный. Неласковый… Его срочно увез в медпункт другой зять… А дочечки, им-то что делать, опять напустились на отца.

В тотальной лени обвиняли всё старье оптом. В совковости… В привычке к застою. (Всё, конечно, из «телеящика».) Столько, мол, лет и десятилетий за вас, совков, думали дяди из правительства… а сами вы никто… вы без надсмотрщиков ноль, никуда не годны! (В общем и целом – куча мала известных слов, не лишенных, увы, горькой правды.)

– Папа! Ты привык жить не думая, не заботясь… безынициативно. Сам не хочешь – разреши мы займемся дачей…

Петр Иваныч отмахивался:

– Ладно. Ладно. Но не этим летом… Нечего портить лето.

– Опять не этим летом! А когда?

В тот раз среди молний оказался и я. Пришлому старику помолчать бы! Но нет, я уже влез! И как джентльмен советовал – может быть, оставите, дамы, на сегодня Петра Иваныча, моего приятеля и друга, в покое… мы хотим тихо посидеть. Полюбоваться закатом…

О, конечно, мы старые, говно говном… Но мы хотели бы тихо полюбоваться закатом… А ступеньки как ступеньки – подождут! Нечего было на них наступать. Они насквозь гнилые. Как и мы. И ступенькам, и нам, старикашкам, нужен покой. Нечего на нас наступать.

Две стервозы тотчас вцепились в меня. Я, оказывается, и виноват в тотальной лени Петра Иваныча! В своей шизоидности я виноват – это само собой… Я не хотел с ними спорить. Спорить о нашем поколении – это тихий ужас. Газеты, журналы как будто сбесились… Но они умничают, всё намеками… Ходят вокруг и около… А вот Маринка и Ленка напрямую… Ты, мол, мудак, и отца нашего мудаком делаешь. Взаимомудачество и есть суть вашего поколения.

Я уже жалел, что вмешался. (Гнилая ступенька сожалела…) Я даже хотел извиниться. А потом встал и просто двинул прочь. Спорьте с кем-нибудь.

Но номер не прошел. Эти засранки, здоровенные выросшие дочурки, хотели спорить именно со мной… нет, не уходи… нет, мы так не отпустим, старый хрыч… нет уж! Они слишком наслушались теледебатов. Они хотели в меня внедрить вчерашнюю телепрограмму. Они хватали меня за грудки! Доказать именно мне!.. Другие стариканы и старикашки их не интересовали!.. Я уже покинул поле боя, я уходил, а Маринка и Ленка, они следом. И очень быстро… Они бежали за мной до самого моего забора!.. Я шмыгнул в калитку и ловко, быстро (я это умею) запер ее.

Сам – в дом. Так нет же! Они бесновались у калитки. Трясли забор!.. Ковыряли шпилькой замок. Я пожалел, что нет пса… а потом сам подвыл… имитировал… У-УУУ – еще – у-ууу. Наконец дочурки ушли. Вряд ли им подумалось, что у меня собака. Но им подумалось, что вдруг у шиза – то бишь у меня – пошла слюна… Они чуть остыли: не были уверены, не знали, чем кончается у шизов слюнный приступ.

Уйти ушли. Но сначала они тоже поплевали в мою сторону. Через калитку. У них, мол, тоже есть слюна. В избытке! Сколько хочешь… Раз-другой они харкнули через забор прямо в мои окна… Окна-то близко. Сад у меня невелик, крохотный… Ушли.

И только к вечеру, таясь от дочурок, пробрался ко мне в полутьме Петр Иваныч. Пришел за помощью – занять чуток деньжат.

– Куплю новый телевизор. Завтра же…

– Опять украдут, – смеялся я.

– Такой, как я задумал, не украдут. Куплю старый-старый. Громадный… Я такой гроб видел в ателье в райцентре! Я там все изгалялся, смеялся – кто, мол, такой гробешник у вас купит!.. Оказалось, я и куплю!.. Исторический фильмишка будет в субботу, знаешь?

– Какой, Иваныч, фильмишка… Света нет! – Я ставлю на стол (рядом со свечой) полбутылки портвейна.

– А вдруг к субботе и свет дадут.

– Вряд ли!

Тьма совсем сгустилась, когда я иду его проводить. Ну и ночь. Ну и мрак! Это какой-то гигантский черный квадрат. Ни зги… Мы с Петром Иванычем чуть что хватаемся друг за друга. Боимся потерять самих себя. Боимся потерять дорогу. Поселок спит. Или, прикрыв глаза, чутко полудремлет… сторожит…

Петр Иваныч долго-долго ощупывает калитку, прежде чем признает ее своей… Она?.. Она, родная. Она!

– Пока.

– Пока.

Возвращаюсь один. Ни свечки в окнах не теплится. (Еще не все запаслись.) И ни звезды на небе. И ни знакомого лая. (Хотя бы звуковой ориентир.) Но бобики и жучки молчат. Тоже ведь и собаки лают и живут на рефлексах – привыкшие к свету в окнах! И вполне приспособившиеся к каким-никаким, битым поселковским фонарям.

А в кромешной тьме наши псы как-то уж очень поджали хвосты. Ни взвизга! Неужели напуганы?.. Правда, есть разговоры, что малаховские – ворье опытное, они, мол, не травят собак, а просто-напросто подбрасывают им печенку, нашпигованную парой таблеток снотворного. И собачонки дрыхнут! Так что и здесь всё стало навыворот: собаки молчат ночью, а лают днем… И как оскорбленно лают! Протестуют! Верните нам наш образ жизни.

Но по левую руку все-таки различимы ивы. Плакучие ветви… Свесились прямо в мокрый речной запах. (Самой воды я уже не видел. Но она, конечно, рядом. Потому что только хорошо напоенные деревья млеют так при появившемся лунном свете.) Ага! Вот и луна…

Иду тихо-тихо. Меня наполняет восторг. Со мной оно, чудо моей старой жизни. Руки я невольно держу, словно бы прижимая нечто к груди. Я сейчас несу на руках эту долгую-долгую (по времени) штуковину, мою жизнь. Как младенца… Я несу свою счастливую стариковскую судьбу. Ни о чем не жалея.

А уже ожило и постукивает насторожившееся сердце. В Лидусином окне свечка. (Вернулась из Москвы. Наконец-то!) Свечка уже в спальне… Ага! Ага! Погасла. Давай, старик, побыстрее… Наша Лидуся, помнится, засыпает стремительно. (Тем более, если устала с дороги.) Прохожу калитку… Ступеньки… Поворот из большой комнаты в спальню.

И тишина.

2

Старикашка счастлив. Старикашка млеет. И шмыгает носом. (Я вижу себя со стороны – смешным млеющим старикашкой, забравшимся наконец в знакомое тепло знакомой постели.) Это одно из приятных, изысканных чувств: видеть себя… не принимать себя слишком всерьез.

Тепло спящей женщины пьянит. Если сразу с прохлады… Если нежно и если не торопиться руками…

Однако же, что именно этот старикан, попав в постель, первым делом надумал. Еще и не шепнув ей: «Привет…» Еще и не чмокнув подружку.

А вот что: этот озябший придурок сладостно трет ступней о ступню. Долго трет. Он еще и кряхтит, дергается. Чтобы согреться… Застывшие от росной травы, его старые ноги ноют и ноют. (И никакие ботинки уже не греют!) Так что старикан пылко трет ногу о ногу. Трется пальцами ног еще и о простыню… Об одеяло.

Лидуся – молодая женщина, и ей его самосогревание не нравится. Она не понимает, зачем кряхтеть. Лидуся находит, что он должен был бы начать с легкой ласки, с чмока в щеку, с доброго словца… скотина… да и прохладен, как лягушка!.. Осердившись, она его отталкивает.

Старикашка ничуть не в обиде. Он ведь уже греется. Он как бы уже пришел и уже на пороге родного дома. (А с родней здороваться не обязательно.) Он ведь уже на том самом пороге, на златом крыльце! За которым (он по опыту знает) будет по-настоящему тепло, будет жарко.

Но Лидуся лежит, подчеркнуто отодвинувшись. Конечно, надо бы зажечь свечу (давненько со стариком не виделись) и поболтать с ним… Однако нет и нет! Она со сладкого сна, а он как ляга холодный. Где, в конце концов, его ласка?..

То-то. Притих!

Намерзшийся старик и правда притих. Старикашка угрелся. Теперь ему и женщина не так уж в охотку. Конечно, он ее хочет… хочет… хочет… сто раз хочет, но ведь и спать он хочет… Ах, это тепло! Аура добротных одеял! Старикан разомлел… Хоть бы свечу зажгла! А то ведь он заснет. Вдруг и заснет, вычеркнув разом из сознания и саму ночь, и Лидусю?

А пусть!.. Нет так нет. Мысли у него спутываются… Совсем рядом с ним дышит большая ее грудь, ее гордость. Грудь манит. Но еще сильнее манит некая теплая волна сна – как бы морская, мощная – подхватывает млеющего в неге старика – и вдаль… Вдаль! Еще дальше… Ах, как качает теплая-теплая волна.

Уже в полузабытьи счастливый старикан слышит голос молодой женщины. Он напрягается… Чего ей?

Проснулась… Вкрадчиво и нежно – и снисходительно делая первый шажок навстречу (и, конечно, с легким упреком) – Лида ему признается. Ровно одно слово:

– Скуча-ала.

Он слышит – здесь кой-какой его мужской талантишко – угадать, расслышать набегающую ночную чувственность женщины. В полной тьме Лидуся, произнося ключевое словцо Скуча-ала… тихо-тихо начинает раздвигать под простыней коленки. По миллиметру. Медленно-медленно… Сама себя не слышит. Сама она о своих коленках еще не знает – а старик знает своим опережающим знанием. Опережающим на секунду-две.

Хороший денежный дачник (молодой, конечно!) это не только ее доход, это – ее женский пунктик. Дачника из Москвы Лидуся подыскивает, часами сидя на своем московском телефоне. Уезжает туда и звонит. Или через знакомых, через подружек… Как правило, дачник находится не на все лето, а на отпуск. И значит – за лето возможны два-три варианта мужчин (молодых, конечно!). Каждое лето поиск. Каждое лето Лидуся, как ей думается, ведет тем самым некую сложную с жизнью игру… Один мужик вот-вот съедет, а второй на подходе. А там и третий… Пока что на телефоне, но уже вовсю булькает голосом что-то смелое и игривое ей в трубку. И поскольку дачник подбирается загодя и с прицелом, он чаще всего Лиде по душе.

Лидуся объяснила одной фразой:

– Это – мой жизненный шанс.

Шанс, а еще и надежда, что недолгий и непрочный летний союз – как бы он там ни назывался – плавно и сам собой перетечет из середины лета в осень, а там и дальше, дальше. Так что, Петр Петрович, соображай сам и не мешай. И Петр Петрович (я…) соображает и не мешает. Зато Петр Петрович многолетний и верный, и необременительный друг. Знай, ловит в паузы свои ночи. (Этих ночей немало. Хорошего дачника найти нелегко.)

Тем более сейчас!.. Чехарда тьмы и света ударила этим летом по всем дачевладельцам, задела и Лиду. Ее очередной Коля капризничает. Молодой и с деньгами, но нервный. (Кажется, и впрямь Коля…) То приезжает, то уезжает… Лида уверяет его, клянется, что свет вот-вот дадут… Коля, Коля! Ну, день… Ну, еще день… Ну, еще… Коля терпит. Но вдруг Коля, чертыхаясь, сваливает в Москву. Коля не может жить как сурок. Он не дневной петух. Он хочет смотреть НТВ…

– Ну, дед?.. – Лида смеется. – Отчитайся, кого поимел за это лето. Пока меня не было, а?.. Давай начистоту.

Именно ночью Лидуся любит поболтать о житейском, о мужчинах и женщинах. Ночью она почему-то любопытна – кто как и кто с кем спит, ей не все равно.

– Кого я могу поиметь, Лида?.. Только о тебе думал.

– Неужели?

– Силы копил.

Отдохнувшие, среди ночи мы проснулись. Лидуся зажигает свечу.

– Не надо света, – протестую я.

– Почему?

Теперь и я немного разболтался:

– Во тьме ты вроде бы моложе.

– Ах, скотина! – Она замахнулась и врезала мне своим крепким кулачком.

Ей двадцать семь, и молодую женщину цифра уже чуть-чуть давит. Потому и нервишки. Кулачок угодил мне прямо в ухо.

Я только крякнул – полегче, полегче!.. И придержал ее руку от второго замаха: старики, знаешь ли, Лида, ушами очень дорожат.

– Интересно, чем они не дорожат? – фыркает молодая здоровая кобылица. И спрашивает о женщинах: – Ну? Кто-нибудь из интересных дачниц приехал?

– Не видал.

– Зато Алка скоро прибудет.

Алка – любовь прошлого лета – любовь с подачи как раз Лидуси. Лидуся сама ведет жизненный поиск и потому, возможно, не отказывает в поиске мне. (В этом смысле Лидуся необыкновенна. Нечасты такие женщины!) Конечно, одновременно к ним обеим Лидуся ходить не позволит, нет уж!.. Но зато, если она сама в отъезде или уже при дачнике, так и быть, дед, выбери Алку…

– Никого лучше в округе нет. Это же факт.

Для Лидуси это факт – нет женщины интереснее, чем ее подруга. И все слова сейчас, и вся реклама – ей!.. Алке!.. – такой замечательной выдумщице! Алка умна, оригинальна, а как красива… и лицом… и грудью… лучше Лидуси во всех отношениях.

В минуты восторга Лидусю буквально распирает!.. Это характерно. Ей страстно хочется поделиться хоть чем-то. Хоть конфеткой, хоть прекрасным закатом, хоть подругой… Хотя бы и деньгами. За последнее, то бишь за дележ деньгами, жизнь Лидусю, как я помню, частенько била. Больно била. Проходимцы давали ей хорошие уроки. Но ничему не научили. Что поделать!.. Есть такие женщины, как Лидуся.

Я не перебиваю. Я не спорю. Слава небесам, есть и такие!

– У тебя и впрямь… с ушами. Ты слышал?.. Алка прибудет.

– Слышал.

– А где восторг?

Тут вместо восторга меня легонько передернуло… Алка!.. Интересная, но с какими причудами. С закидонами!.. В постели девица устраивала «чистый адреналин» – в интимную минуту вскакивала и вопила: «Кто там? В окно к нам заглянул… Кто там идет?!» – всё только, чтобы полюбоваться, как разомлевший старикашка забьет крыльями. С большими закидонами!.. «Любо-о-овь!» – вдруг кричала замечательная выдумщица, проверяя, есть ли эхо… Ну, и разное… Всякая там мелочовка. Подравнивала ночью мне усы. Ножницами… Спящему… Ей нравилось, когда усики щеточкой. Ей нравилось стричь ровно по одному волоску… Все ее идеи были почему-то внезапны. Алка!

Через час, что ли, я просыпаюсь, почуяв лунный свет. Он только означился, но лучи уже заскользили… Я в этом уверен. Я вглядываюсь в спящую Лидусю… Я тихо-тихо дергаю ее за ухо.

– Чего тебе?

Я еще раз легонько дергаю – она должна проснуться не осердясь.

Что мне далекая Алка или Галка!.. Меня волнует сама Лидуся. Мне хочется перейти в соседнюю комнату, где сейчас – я уверен, я абсолютно уверен – луна.

– А-а. Луна… Опять ты свое!

– Пойдем.

Лидуся все-таки недовольна:

– Зачем прерываться, менять нагретое место… Так сладко здесь было.

Я обещаю, что будет еще слаще. Она недоверчиво хмыкает.

Когда мы только-только сблизились, давно уже, я (тоже будучи в некоем восторге) проговорился, рассказал Лиде, как важна в нашей жизни (во всяком случае в моей) луна.

– А при чем луна? – Лидуся удивилась.

Я рассказал ей, как волнует меня желтое ночное светило. Мало сказать волнует – меня потрясает!

Лидуся слушала, а затем приставила руку к моему лбу: не болен ли часом? Не заговаривается ли старый хрен?.. Но тут я умею настоять на своем. В туманах трех или четырех ближайших лет у них (у молодых женщин) многие их любовные пунктики и пристрастия поменялись или же совсем размылись… многие привычки стали нежизненны, смутны… У них – но не у меня.

Вот и сейчас я тащил ее за руку:

– Пойдем же… В ту комнату.

Лидуся сердита… На черта ей луна! Старик полоумен. Это ясно… Но другой рукой она (практичная) все же прихватывает с собой подушку и простыню. Не на голом же диване!

Малаховские воры с ночной своей добычей сразу уходят из поселка – и к свалке.

Всего в двух-трех километрах от нашего поселка на перекрестке «левая» свалка – там грузовые машины, чаще всего из Москвы, сбрасывают нам (они называют это за городом) свой мегаполисный хлам. Московской шоферне попросту лень везти хлам далеко. Сбрасывать здесь, у нас, разумеется, нельзя, но сбросить там, где нельзя… сбросить в неразрешенном месте!.. наскоро! ночью! – это ж святое!.. А облегчившись, освободившись от груза (плюс выигранное свободное время), шофера грузовых машин очень даже в охотку заберут с собой в обратный путь какого-нибудь вора с его добычей. Почему бы нет?.. За денежку, разумеется.

Я уже привык к нешумно движущимся ночным теням. К тому, что у настоящего вора ноги не шуршат. Иногда по пустынной дороге тени движутся мне навстречу. Или же, появляясь сзади, вдруг меня обгоняют. Молча… Мерно… Как запыленные усталые путешественники… Вот двое… Несут белый холодильник. Во тьме большое белесое пятно, обгоняя меня, быстро проплывает вперед. С грузом, а идут быстрее!.. Ушли…

Тихо… Но вот другие тени (не такие рослые) несут вроде как мебель. По очертаниям угадываются две мощные тумбы-подставки – опоры, ноги старинного кабинетного стола. Эти тени навстречу. Тихо, однако ожил звук… Разболтавшаяся дверца одной из тумб, не прихваченная крючком, нет-нет и хлопает.

Малаховцы видят меня такой же тенью. Но одинокой.

– Ты, дед? – басит первый и самый рослый из них. Искаженным голосом. Они каждый раз искажают голос. (Чтоб еще и голосом малость пугнуть.)

Спохватившись, сворачиваю в сторону. Охотно уступаю дорогу. Я согласен быть испуганным. Я пройду и тропой.

Но зато с тропы ошибиться во тьме домом легче… И едва в оконце затеплилась свечка, единственный огонек, я заспешил. Еще бы! Следом за свечой возник – зазывно, сразу – заоконный силуэт молодой женщины. Лидуся!.. А какие краски!

Ошеломленный, я застыл. (Мученик светотени.) Свеча… Высокая свеча… Ночная живопись в раме окна.

Заспешив, я среагировал не раздумывая. Я свернул и вошел в калитку. Сбросил мягко крючок. И тотчас на первом-втором моем шаге услышал:

– Эй! Эй!

Из темного провала дачи мужской голос был негруб, он просто окорачивал заблудившегося.

Я остановился.

– Умница… Теперь разворачивайся. – Повторно мужской голос стал заметно жестче.

И я развернулся. Ошибка!.. Чужая дача, чужая женщина. Все эти извинения и объяснения!.. Я ушел молчком. Я еще меньше хотел видеть этого мужика, чем он меня.

Я шел себе темной дорогой. Но все же несколько раз оглядывался на огонек, очаровавший меня. На тающий во тьме желток свечки. Всё более мелкий.

– Коля?

– Нет. Это я… Я…

Возможно, Лидуся разочарована – по голосу не угадать. (Возможно, надеялась, что это вернулся ее дачник Коля. Возможно, ждала. У женщин тоже не всё так уж четко.) Она не успела выказать (выразить) мне свое отношение. Уснула. Как отпала… А я немного потрудился. Я ее и спящую люблю.

Коля мотается туда-сюда. Приезжает, но тут же мчит назад в Москву, свирепея от отсутствия телевизора, от ворья и нашей поселковской кромешной тьмы. Снять дачу снял, а жить не живет – невезучий! Деньги заплачены, как водится, вперед… И Лида всерьез беспокоилась, не придется ли возвращать.

А я с Лидой рядом еще полежал, просто полежал, всматриваясь в ее спящее лицо. Млел! Смотрел и смотрел, тихо съедая перед сном последние сладкие минуты. Окно здесь у нее задраено шторой… Но в одном месте прореха – луна проскользнула. Одним лучом! Узкой, изящной полоской луна проливалась сюда, на постель… к нам… Я люблю луну и узкой полоской.

И все же лето!.. Забыв о спиртном, наш человек не забудет о лете. Лето у нас в Подмосковье ни с чем не сравнивается. Как ни раздави под ногами, как ни затопчи… как ни забей свою жизнь в пыль и в чавкающую грязную жижу, там можно разглядеть острое крошево, этакие мелкие солнечные стекляшки… Это посверкивают наши июнь-июль-августовские блёстки. Эти живые, неубиваемые блёстки – наши летосезоны… У каждого свои… Потому-то мы (это можно утверждать) пьяны самим летом. Лето – это запой. Еще и всеобщая панацея. Лето соединит осколки… Лето склеит и заврачует.

А наши дачи – пестрая свита лета. (Ее величество летняя ночь всегда вместе с дачами.) Лето прикрасило и дачи наших денежных (их деликатно зовут «средненькими»), и сарайки голытьбы. И нашу улицу сплошь стандартных дач. Летом нет социумных истерик. Летом не строят планов – летом живут. Особенно старики… Я пьян теплом… Я пьян жарой… А когда я припоминаю, что у меня впереди еще целые три недели лета, я чувствую себя богачом, тузом, единичкой с немеряными нулями.

У «средненьких» – машины, у голытьбы – «Жигули», а еще целая треть «людей с дачами» (а может, и половина нас всех) добирается сюда из Москвы электричкой – станция недалеко. Летом – жируют!.. Пускают жильцов-дачников, зазывают друзей и просто гостей… А сами ходят кругами вокруг шашлыков. Дача – кормилица и поилица. Хоть скучай. Хоть песни пой.

Но конечно, все равно ноют. Нытье – это наш нынешний удел. Это, я думаю, надолго. Это уже как ментальность. (Национальная идея.)

Я и не пытаюсь думать о причинах всеобщего нытья… Что мне! Я старик. Недовольны и пусть их. Пуганый люд.

Тем более что в это лето и «средненьким», и голытьбе добавилось общее – кражи.

Показался издали свет, подъезжала какая-то машина. Одна… Грузовая?..

Я как раз вышел на дорогу… Машина легковая. К кому-то из соседей. В меня уперся свет.

Фары. Машина почему-то не подъезжает ближе.

– Кто тут бродит?! – жесткий ночной окрик из машины.

Я молча сворачиваю в проулок. Вышел на свет – и ушел. Не хочу говорить ни единого слова. Не хочу общаться. Не хочу делиться моим теплым ночным летом. Как можно дольше. (Хочу остаться в этом лете.) И уж совсем не хочу в этот великолепный ночной час быть чего-то соучастником или свидетелем. Не хочу быть никем.

Малаховские или напуганные наши?.. Какая мне разница! Не хочу, чтоб мое лицо кому-то мелькнуло. Незачем.

Но получилось вдруг грубовато. Потому что сразу с улицы. Как с разбега! Совсем, что ли, ополоумел старый!

Лидуся бьет меня по несумевшей выждать руке.

– Нет!

И повторяет:

– Нет же!.. Ты хорошо слышишь?

Лидуся знает, что она уступит. Ясное дело, она уступит, но она вернулась сердита, кажется, очень сердита, даже зла… И пока что ей приятно думать, что старик ни фига нынче не получит. А если и получит, то не так уж сразу… Разбежался!.. Ей приятно думать, что у нее есть ценность, которой она может распорядиться – так или этак… Ага! Старикашка молчит… То-то. Притих!

Лидуся вернулась из Москвы сердита, даже зла, потому что с пустыми руками. Без дачника… И прежнего Колю уговорить не удалось… И нового не нашла. Неделю торчала в квартирной духоте и уговаривала телефонную трубку. Каждому лизала задницу (по телефону) – а толку?.. Жизнь полна обломов.

Я понимал ее. Жизнь полна обломов и полна чепухи. И когда еще (если не среди ночи!) вспомнить, что у тебя есть личная ценность… Однако же все равно ссора неизвестно отчего. Без малой даже причины… Только-только задули свечку… Я сдерживался… Я запросто могу слышать, что я стар. Я это даже люблю. Но я не люблю слышать, когда говорят, что я стар и, значит, всё свое уже давно получил. Что я не заслужил. Что я заедаю чью-то молодость… Бредятина какая!

– А я, Лида, извини, считаю, что заслужил. Я заслужил… Так уж человек устроен. Человек заслужил – даже если не заслужил…

– И чего этот заслуживший хочет?

Я постарался объяснить доходчиво:

– Хочу ночь… Луну… И любить женщину в летней теплой постели.

Но Лида уже в ярости:

– А я тоже хочу. Знаешь чего хочу? – Она со зла уже не вопит – нет. Она по-ночному зло шипит: – Хочу, чтоб меня хорошо оттрахали и ушли. И больше ничего, понял?.. Думаешь, мне нужен ты?.. Мне только и нужно по жизни чуток отвлечься и… и… И еще чтоб ты после этого сразу свалил. Смылся. Исчез. Умер. Понял?.. Чтоб тебя не было. Как будто выкинула… Взяла и выкинула мудака на улицу – к его луне!

Молодчина. Умеет шипеть… Настоящая женщина! Тут главное помнить, что она отчасти права.

Это всего лишь горькие ее минуты… Отходчивая!.. Три или четыре минуты… И вот уже Лидуся ласково гладит рукой. Плечо мое… Грудь мою… Лицо.

– Привыкла.

– Что? – Я вроде как не расслышал.

– Привы-ыыкла к тебе.

Я бурчу – мол, вот и хорошо. Очень хорошо.

– Плохо, – шепчет в самое ухо. – Плохо… Гнать тебя надо.

– Но пока на дачах света нет… Дачника, Лида, не будет. А пока нет дачника, почему не я?..

– Спасибо. Появляешься как раз, когда я тебя уже забываю.

А вот тут главное промолчать: как бы опять не ссора.

– …Всегда внезапно. Всегда во тьме. Всегда глубокой ночью. А вообще-то днями ты живой… Хотя бы вообще… Тебя следует пощупать… Ты днем существуешь?

В полной темноте я тихо качаю головой – нет.

На следующую ночь Лида добрее. Она разглядывает фото Алки. Показывает мне. Вспомнил ее?.. Скоро, скоро приедет!

Она оживляется.

– Вот красотка… А?..

Она опять и опять рассказывает о своей подруге. Алка то… Алка это… Ах, как она о ней говорит!

– И смотри мне, старый. Алка будет жить на даче у Корзуновых. И других женщин я тебе не разрешаю… Категорически. Никаких других!

– Лида! Ты что!.. Когда это я был с другими?

– Ладно, ладно… Знаем.

Уже завтра Лидуся отбудет в Москву на неопределенное время. Она относится к поездке очень серьезно. Будет с утра до вечера вызванивать там себе нового дачника. Заодно вызванивать новую судьбу. Это же стратегия. (А я – всего лишь тактика.)

Луна все еще сияет. Но пора!.. Я ищу сандалет. Где-то в подкроватном пространстве… Туда-сюда рукой. Стараюсь потише, зная, что Лидуся спит чутко. Но нечаянно толкаю ее.

– Зажги свечу! Интеллигент фигов, – бранится она.

– А луна.

Мне не хочется спугнуть вокруг нас лунное освещение.

Лидуся не любит упоминаний о ночном светиле – и тотчас сердито включается:

– Слушай… Почему бы тебе не трахнуть ее? – повторяет она (в сотый раз) свою дурацкую ядовитую присказку.

– Луну?

– Ну да… Трахни. Тебе же ее хочется. Мы, женщины, тебе только так… Мы только пищевая добавка… Для привкуса. Женщина – только приправа. А?

Молчу. Шарю под кроватью. Где сандалет?

– Трахнешь ее… И получишь сразу всё.

Я спокоен:

– Знаешь, Лида. Я могу и по частям. Я не тщеславен.

Она смеется, моя Лидуся:

– Прав, прав, Петрович… Это ты хорошо ответил!

Она опускает руку на мою голову. Поглаживает… Пока я, сидя на корточках, ищу этот проклятый сандалет.

Ласкает рукой:

– Старый, а?.. Или еще повоюем?

Малаховцев наши люди видят обычно в обед. Малаховцы едут, как правило, куда-то работать, а мы – наш поселок – им по пути.

Они подъезжают к перелеску на грузовой машине. Очень уверенно подруливают… Выпрыгивают. Трое… Пятеро… Прямо через борт!.. И уже через минуту плещутся в нашей неглубокой речушке – жара!

Какая-то чужесть (и агрессивность) в них несомненно есть. Я видел, как, выйдя из воды и отряхиваясь, они направились к поселковской нашей девахе, сидевшей на песочке. Трое… Все трое в простых, нехитрых плавках.

– Привет, лапочка!

Деваха не ответила, наслышана! (Это же ночные воры. Чужаки.) Отвернулась. Но и малаховские, надо отдать должное, дальше к ней не приставали. Прямиком пошли в кусты, чтобы там отжать плавки и переодеться.

Кряжистые, крепкие, они удалялись по речному песку, загребая ногами. Посмеивались. С них капала вода. Они были похожи на уползающих крабов.

Их видели на нашей речке часто. Ну да, да, – днем они плещутся в воде, фыркают, посмеиваются и пытаются приставать к нашим девчонкам… И пусть бы!.. Но ведь это днем! А вот что они делают ночами?!. Разве мы, поселковские, этого не знаем!.. Менты?.. А что менты, если они с малаховскими в сговоре. Забудьте! Наших ментов купили. Когда?.. Мента купили, когда народили.

Старухи их клеймили вслух. Наши бесстрашные бабки кричали малаховским прямо и оскорбительно: «Воры! Ворье!..» – Но те только смеялись. Нагловатые. И скорее молчаливые, чем болтливые. Только шу-шу меж собой.

Кому как, а мне ворье не помеха. Красть им нечего. Так что о кряжистых малаховцах я мог пофилософствовать с прохладцей. На досуге… Я даже их отчасти оправдывал. (Уж так человек устроен. Когда крадут не у него.)

Как их ни осуждай и что на них ни навешивай, а воры – это явление не просто так, рассуждал я. Их явление – не случайность. Не набежавшая откуда-то тучка. Воры – знак…

Мыслишка моя всё заострялась. Воры – это всегдашний, из века в век противостой собственности. Разве нет?.. Воры и собственность – они вместе, они образуют замкнутую систему. Без одного нет другого. Как бы человек отличал свое собственное, если это свое собственное не могли бы украсть. Так что воры – это определенно сигнал, знаковый звоночек. Люди, мол… Наши, мол, люди, что-то важное стали забывать о собственности… Пора напомнить…

Еще бы чуть и, возможно, острие моей мыслишки уперлось бы во что-то интересное. Но тут как тут Петр Иваныч. С портвейном – посидеть, поговорить.

– Прохладненький, – хвалю я. (Портвейн мы покупаем по очереди.)

– А как же!

Разливая по стаканам, говорю:

– Ты мою мысль перебил.

– Знаешь, – смеется Петр Иваныч, – знаешь, почему старикам вредно думать?

Знаю, конечно… Кто ж не знает.

С московскими шоферюгами воров роднила ночь… и свалка. Поскольку свалка полузапрещена, шофера привозили к нам свой хлам ночами. Чтоб номер машины не разглядеть… Да и вообще в темноте оберечься проще. Но ведь и воры трудились ночью. Вот и смычка.

Вор нес краденое к свалке – сговаривался с шоферюгой (а тот как раз хлам только-только сбросил и был порожний). По сговору они на пару и увозили краденое. Переправляли… И как же удобно!.. Если воры приносили или на тележке привозили товар поближе к свалке, а шофера с машиной там пока что не было, воры ничуть не спешили. (А главное, о товаре не волновались.) Они пристраивали товар к горе (там горы!..) хлама, и краденое лежало как затерянное, не найти… Вор и привязан-то к месту не был. Вор мог оставить свое (уже свое) добро хоть на два, хоть на три дня среди холмов мусора, среди сброшенных старых матрасов и сгоревших холодильников. Пойди-ка найди, отличи то от этого!

Столкнулся я на тропе, что в кустах… Они, конечно, опять что-то несли. Я и первый из шедших воров – лоб в лоб. У нас с ним не было вариантов. Одного роста… И тропка узкая… Первые минуты в глазах у меня непрерывно искрило.

В темноте столкнувшись, воры не то чтобы мне пригрозили – нет… скорее посмеялись. (Но опять же искаженным голосом.) Как-никак лишние свидетели им ни к чему.

– Иди, иди, – сказали они. – Мы тебя не трогаем – ты нас не видишь.

Ночная дорога обладает мерцающим свойством – безтравная, она чуть-чуть отсвечивает…

И я вновь ошалеваю – вокруг великая игра лунной, безламповой ночи. Чудо!.. Мне хочется этой мерцающей ночной дороги еще и еще. Вот так бы и пожить – без жесткого, нагловатого электрического взрезания тьмы. (Только теперь в лунной темноте я понимаю: лампы кромсали ночь как полевые хирурги.) А большего глазам и не надо… Под ногами вполне различима дорога – белесая… ничуть не блеклая… Живая.

3

Прибежал запыхавшийся Петр Иваныч. Поздравь! – смеется. Его только что обокрали. Ну, черти! Прямо-таки вечером обокрали – не ночью. Унесли пару одеял (запасных, теплых, что для дачников) и – новая боль! Можно сказать, новейшая боль! – забрали телевизор. Тот самый – громоздкий и жуткий. Старье, которое Петр Иваныч наскоро купил взамен украденного еще накануне Sony (миниатюрное японское чудо).

Купил Петр Иваныч этот гробешник взамен и в запас – вдруг дадут свет, и как раз ждался фильм о Рязанском княжестве и о половцах. Ну, зачем, зачем махаловским ворюгам этот страшный старый агрегат?! – стенал мой приятель. Они же во всем разбираются! Зачем им совковый комбайн?!. Петр Иваныч агрегатом и не попользовался. Разок только… Да и то среди бела дня – когда свет в нашем поселке на пять минут зачем-то вспыхнул.

Петр Иваныч с тихоней женой как раз ужинали. На кухне… А когда, держа в руке свечу, Петр Иваныч прошел из кухни в комнату – столик, что в углу, уже был пуст. Громадина исчезла… Виртуозы!.. Петр Иваныч только и услышал на миг приглушенное кряхтенье малаховца… Явно с натугой… Когда они с жёнкой попивали чаек… в той комнате вроде как закряхтели, поднимая тяжесть.

– Пойдем! Пойдем поищем! – торопит меня Петр Иваныч.

Я сопротивляюсь. Даже если мы найдем телевизор… На кой черт ему этот гроб, если нет электричества!

– Вдруг дадут свет!.. Пойдем, Петрович!.. Ну, какие сволочи! Я только-только его купил…

Теперь я чертыхаюсь. Еще бы!.. В ночь тащиться на свалку, что от нас в трех километрах!.. В слепой надежде, что ворюги этот гроб-телевизор не вывезли, а припрятали пока что там.

– Чужаки и есть чужаки! – бранится Петр Иваныч.

Мой Петр Иваныч, увы, из тех стариков, которые стопроцентно уверены, что все или почти все наши беды от неких чужаков. В свое время от половцев. Сейчас – разумеется, всё от малаховцев. Я мог бы ему кое-что сказать на этот счет. Мог бы пару слов… Но пока что смолчу. Зачем старику сердить старика!

Вчера ночью… Эти самые тени… Вчера они, трое или четверо, ввалились ко мне. Откуда-то приволокли… Вдруг во тьме через мою калитку они внесли краденое. Мешки с тяжестью. В мой сарайчик.

– Пикнешь – пришибем.

Они, эти ночные тени, думали, что меня нет. Что я среди ночи привычно отсутствую. А я дома. Я вышел на их шум и нес свечу в руке. Пламечко свечи едва-едва вытягивалось по моему ходу. Безветрие.

Один из них, что помельче и пошустрее, смеялся:

– А не пикнешь – подбросим тебе бутылку водяры. Кристалловской!.. Усек?

И все тот же характерный их смешок (во тьме нарочито искаженный) – смех без жалости.

Ничуть меня не боялись. Ни как спохватившегося хозяина сарайчика (их краденое на моей земле), ни как ночного свидетеля. Они устали, неся тяжесть в мешках – изрядную тяжесть! Устали – и хотели перекурить. Здесь же, в сарайчике. Можно было и при мне. (Тьма же!) И закурили.

Именно заслышав машину (кто-то на ночь глядя вернулся в поселок), воры напряглись. Не стали уходить сразу, а решили перекурить в моем сарайчике. Они хотели быть не узнаны. И были бы не узнаны, уйди они по простоте сразу. Но именно предосторожность (излишняя), как это частенько бывает, увязалась с неожиданностью. Машина ползла мимо дач, а потом возьми и поверни в проулок.

Луч ударил. Луч ударил и тоже медленно-медленно пополз. А они сидели, курили… Фары проехали по их лицам… Да как медленно. Да как отчетливо. (Случай не спит. Случайная же машина!) И я увидел то, что скрывалось.

Каждый раз при ночных встречах на тропе воры искажали голос. Это не было желанием напугать – это вовсе не было блатной малаховской придумкой, как я считал. Потому что не были они малаховцами. Они были наши. Каждый из них. Я их узнал. Луч света так и впечатывал мне из тьмы их личики – портрет за портретом.

Они были наши, это безусловно, но я успел подумать, что во тьме, в ночном их деле, я-то для них не наш. И это стоило попомнить.

– Подбросим… Подбросим тебе на бутылку!

Характерный, без жалости, смех, который сразу дает заглянуть в их жесткий, напряженный круг. И ведь рядом где-то… Совсем близко… Однако это другой круг… Круг не задир и не драчунов, а хапуг и насильников. Вонючий и злобный круг. Где все время ведутся жесткие счеты. Свой – не свой. Сдал – не сдал. Наехал – смолчал. И так далее… Конечно, я не стал о своем ночном открытии болтать и распространяться. Само всплывет!.. Как известно, злобный, завистливый их круг сам собой иногда вдруг страшно разрастается до гражданских, до мировых войн. До нескончаемых гангрен и вони окопов… Но это уже о другом. А обо мне в тот вечер всё просто. Наехали – смолчал.

Днем насчет товара я полюбопытствовал. Как-никак в моем сарае!.. Но я плохо развязываю узлы. (Зато хорошо открываю замки. Гвоздем. Шпилькой…) Ну, а узлы – никак. Ломкие ногти… И не то проворство… Смотрю на узел так. Смотрю этак. Не знаю, как подступиться.

Узел могуч. Но я тоже раззадорился. Все-таки я пролез, пробрался в его бугры и извивы черенком ножа. Кое-как!.. Едва не порезался, потому что нет-нет и хватко брался рукой за само лезвие. Ощущение странной и нелепой, хотя и притягательной возни.

Что там?.. В мешках оказались наскоро сворованные части машины… Трамблер… Аксессуары… Раздетый «жигуль»… Но чей?.. Откуда же мне, безлошадному, знать?

«Малаховские» – обо мне. Хотя это были другие ночные тени. (Другая, более молодая группка.) Я шел кустами – всё слышал. Их голоса были неискаженные и потому знакомые. Отдаленно даже родные.

– Он?.. Да это наш мудак… Лунатик поселковский.

– Лунатик – это кто?

– Шиз.

– А чего он к твоей Ольге?

Смех:

– Он не к Ольге – а к ее, я думаю, холодильнику. К выпивке. Не успел он, я думаю… Мы его спугнули.

– Это он и вчерашнюю нашу водку мог прибрать?

– Запросто.

– У нас бы во флоте такого окунули.

Но воруют они как сумасшедшие!.. Без тормозов!.. Воруют по-крупному и по самой-самой мелочовке. Воруют у слабых… У больных… Воруют у ментов… Им все равно. Они не могут остановиться… Я никогда не видел, чтобы так безудержно воровали.

Слишком разогнались в своем ремесле. Они уже сами не выдерживают своей алчности. Все дело уже в скорости… Так разогнались, что на них боязно смотреть. Боязно и страшно – за них… Казалось, их вот-вот унесет ветром.

Шли мы с Петром Иванычем час, не меньше. В темноте обозначились наконец островерхие кучи. Неразрешенная свалка растет здесь уже лет десять. Настоящие курганы.

Как мы во тьме найдем его телевизор?.. С нашего края (мы подошли) выброшенная битая мебель… Вразброс… Обходим… Я шагаю, еле-еле выбирая ноги… Полоса вонючего тряпья. Спотыкаюсь… Но вот идти чуть полегче, когда меж куч зазмеилась тропа.

Ага! Прямиком на всё это взгорье хлама всходит живая дорога. Размятая колесами тяжелых грузовиков. Я зову, и Петр Иваныч быстро присоединяется ко мне:

– Да, да!.. Ты прав… Где-то здесь они и прячут. Но поди найди!

А вид сказочный: бесценные россыпи… это засеребрились под нашими ногами звонко пустые банки из-под пива. Их миллионы. Я иду и невольно пинаю их.

– Перестань же. В ушах звенит!

Петр Иваныч ворчлив. Обворованный старый человек негодует как ребенок. Его сознание отброшено в детство – в годы обид. Он и движется по-детски неуклюже. Оступается… И кричит на меня: ну ты!.. Не туда идешь! Не туда смотришь!.. Неудача делает стариков беспомощнее, чем они есть.

А беззвездная тьма всё гуще, и тем понятнее, что поиск телевизора на свалке – дело глупое. Но спор двух стариков еще глупее. Буду молчать. Полчаса еще, я думаю, побродим… Поспотыкаемся и покувыркаемся. Пару раз он упадет с кучи, разок-другой кувыркнусь я – и, глядишь, с жизнью смиримся.

Петр Иваныч вынул фонарик, светит – и тотчас оба старика жадно, нервно, спешно вглядываются в подножный хлам. Но разве это свет! Луч хил и пляшет из-за неверного шага по мусорным колдобинам. Дрожь руки… Не разглядеть… Только бутылки под ногами и радуют глаз своим пьяным веселым отблеском.

С дороги вспыхнули и заиграли фары – машина!.. Машина!.. Мы сразу же смещаемся в ее сторону. Чтобы привязаться к месту действия. Чтобы поближе!.. Где шоферюга сваливает с машины свой мусор, там его и ждет активный вор. Там и активный наш поиск.

Мы так заспешили, что проскочили вперед лишнего. Так что теперь мы пятились… Спотыкались по-темному… А мрачный и уже развернувшийся грузовик наезжал на нас гигантским задом.

Шофер, либо вовсе нас не видя и не ведая, либо с умыслом (со свирепым презрением к тем, кто бродит по свалке) – включил ревущий подъемник, резко вздернул зад машины и как-то моментально, в секунду вывалил вдруг на нас гору мусора.

– Эй! Эй! Спятил?! – Мы едва успеваем отпрыгнуть.

Уехал. Нас обволакивает хламная, горчащая во рту пыль.

Но теперь мы знаем, где искать. Фары уехавшего отследили нам свежую пядь земли, а на ней сегодняшние вмятины – следы подъезжавших и отъезжавших грузовиков.

– Эгей! Зде-еесь!.. Здесь свежачо-оок! – кричит мне Петр Иваныч откуда-то с темной верхотуры.

Мой друг уже почти победно водит лучом фонарика. Ищет, стоя на только-только возникшей куче пластиковых бутылок и молочных пакетов. Молоко, остатки, кой-где роняет последнюю белую каплю. (И впрямь хлам-свежачок.) Но тут стоп… Фонарик иссякает… Мат моего приятеля оглашает ночную тишь.

Теперь мы не видим друг друга. А Петр Иваныч еще и напуган высотой кучи… Он еле-еле спускается со своей мусорной крутизны. Шажками… По сантиметру…

– Как?.. Как я теперь слезу? – взвывает старик, панически боящийся (как и все мы) сломать шейку бедра.

– Иди вдоль холодильников… Петр!.. Держись за них рукой!

– Ч-черт!

Нас разделял свал холодильников – белые их призраки – ориентиры. Пять-шесть агрегатов. Даже во тьме их остовы круто белеют. Во всяком случае, их видно. Молочные пятна в черной ночи.

В сердцах Петр Иваныч отшвырнул ослепший фонарик, тот гремит, прыгает по пивным банкам вниз… вниз… прямо ко мне. И где-то под самой горой хлама вдруг загорается, оживает.

Я спешно бросаюсь туда. Боюсь упасть… Матюкаюсь. Под ногами чавкает лужа… Пробравшись к фонарику, хватаю его, стискиваю и радостно направляю на Петра Иваныча… После чего фонарик с некоторой величавостью снова гаснет.

Я оскорблен, вскрикиваю. Я кричу в осточертевшую тьму – а из тьмы мне в отклик раздается ответный крик – вопль радости! И какой вопль!.. В одном из холодильников, открыв его на случай (или старик распахивал все подряд?), Петр Иваныч обнаруживает свою пропажу… Ощупью.

– Вот он! Телевизор!.. Зде-ееесь!

Медленно и нежно Петр Иваныч извлек свое добро. Нет, не вчерашнее старье. Не наскоро купленную громадную образину… Нет! А тот свой прежний – свой маленький японский Sony! Диво, украденное полторы недели назад, припрятали до поры в одном из отживших холодильников. Там диво и таилось.

Медленно-медленно, с охами и ахами, Петр Иваныч спускается ко мне, удерживая на груди возвернувшуюся стариковскую радость, свое чудо чудес. Старик нет-нет и вопит, нашел, вернул, отыскал, то-то радости!.. Шажок за шажком… Спускаясь… Со смрадно свежей кучи.

Я тем временем устал и присел на какую-то коробку. Сижу, вертя в руках мертвый фонарик. Вышла на миг луна… И очень ясно, контурно, как в фильме, – вживую! – выросли мрачноватые величественные кучи. Островерхие! Рельефные!.. Прямо-таки Главный Кавказский хребет… Я даже поискал двуглавый Эльбрус…

Свалка сияет. Бессмертие красоты. Горы бытового хлама светятся под луной былинными курганами.

Какие немыслимые горы старого дерьма! – смеюсь я. Это же про нас. Я ведь и сам старьё… И Петр Иваныч старьё… Пенсионер наших лет – это выброшенный сносившийся холодильник. В нем только и прятать краденое.

Мы расстались с Петром Иванычем у его калитки. Такие удачливые!

– Пока.

– Пока.

На радостях (за друга!) я о себе и не думал. А меж тем я остался один без какой-никакой дружеской подсказки… В темноте… Луны уже не было.

Шагая по дороге, я сообразил, что с этой стороны поселка дача Корзуновых, где поселилась приехавшая Алка (Лидуся сказала), неприметна. Могу не найти… Даже звезд напрочь не было. Глухая поздняя ночь.

Примерно здесь… Их дачка в два этажа. Ага, вот и свеча в окошке. Алка!.. С закидонами девица. Но хороша, мила!.. Смотрел на зазывную свечу в окне, и сердце плыло – Алка ли ждет меня? Ее ли свечка?

Топчусь… Ее силуэт?.. Сил нет терпеть… Пробираюсь ближе… Но на этот раз я умнее. Сначала все-таки угляжу номерок на заборе, узнаю, чей дом. Хватит ошибок. Алка приехала!

Сменили на веранде замок. Бывает… Мне пришлось поковыряться… Ключ, типа «Юг», с бородкой на нижнем скосе.

На дачах запоры разные. Есть хитрые. Есть головоломные… Но со стороны веранды у всех одно и то же. Четыре типа ключей. Север… Юг… Восток… Ну, смелее, смелее, старик!.. Стою у дверей… Юг! Юг… еще и собака из тьмы дружески подлаяла. Давно здесь не был.

4

Одна из Алкиных причуд на «вы» в постели. Лежим, спим рядом – и вдруг на «вы»!.. Ну да, да, эротично. Понимаю!.. Так что меня затрясло уже с улицы… Как только увидел затеплившуюся в ее оконце свечку и понял, что Алка ждет. Алка с причудами!.. Старикашку затрясло. Подошла к окну… Силуэт… Свечка как раз погасла… Успел.

И ведь ждала! С вином. С замечательно вкусным вином.

В еле-еле пробирающемся сюда, в спальню, звездном свете я плохо видел. (Полудохлые звездочки в окне еле сочились. Буквально каплями.) Еще одну звездочку я увидел вдруг на столе… Отсвечивала бутылка… А когда я сделал шаг в сторону постели, звездочку (бутылку) со стола взяли. Это Алка, не вставая, протянула руку и с милым опережением взяла выставленную к встрече бутылку со стола. (Типично для нее. Ждала!) И я услышал призывное позвякиванье… Легкий бой горлышка бутылки о стакан… Алка!

Этот особый эффект ее милой готовности!.. Она уверенно влила вино в крепкий граненый стакан и – во тьме – легко вложила мне стакан прямо в руку. Мягко так вложила. Стильно… Это Алка. Вот и приехала!.. Расслабленная встречей, она лишь чуть пискнула, когда я ее, горячую, обнял. Но ее умолчание в самый миг встречи – тоже ее стиль. Только легонько хмыкнула. Мол, пришел, пришел, старый мудила.

Акт, правда, был тороплив, скучноват. Забы-ыли!.. Забыли друг дружку. Алкины привычно большая грудь и несколько непривычные (год прошел) худощавые плечи… Но мне нравилось… Старикашку сладко трясло… В финале я звонко вскрикнул, но не чтобы поддать огня, а от неожиданного вдруг ощущения: у меня заложило уши. Да как заложило!.. Как в самолете, даже резче.

– Что?

Алка о чем-то меня спрашивала, но негромко. А в моих заложенных ушах – вата. То бу-бу-бу. То ду-ду-ду. Конечно, у старичья такое бывает на ровном месте. (Старость выкидывает такие штуки, что ого-о!..) Мало ли как и на какой кочке наш старый комбайн барахлит.

– Как вам удается, бу-бу-бу?.. Или вам это совсем не трудно, бу-бу-бу-бу…

В Алкином «вы» всегда сладкая особинка. Как бы стиль, не утерявшийся за время… Тем более давно не видались – год!

– Что?.. Алка, повтори еще… У меня сегодня башка дырявая.

– Бу-бу-бу-бу.

Ее тело, я обратил внимание, стало холодновато, что, как известно, намекает на обязательный повтор любви. И потому я (помимо вслушиванья в обычную болтовню при встрече) уже собирался с силами… Осторожно трогал ее соски. Едва касался пальцами. Это чтобы у нее легкий щекотный ознобец. (Я никогда не грублю при повторе.)

Заодно придвинувшись ближе, даю ей пошептать мне в самое ухо.

– Что?..

– Вот я и спрашиваю… Как вам удается… Такая сейчас тьма! Улица совершенно чернильная. Ни зги!.. Как вам удается так сразу найти и угадать женщину!

Эти ее игривые вопросы!.. Но слух наладился. И я теперь отвечал легко и впопад:

– Я люблю ночь. Вот и всё.

– Не очень понятно.

– Настоящий мужчина любит ночь.

Старикашка в эту минуту был явно собой и жизнью доволен.

Алка передала мне (из ладони в ладонь) еще один, полновесный стакан с вином. Для меня это винцо вкусно, замечательно, но… но легковато. (И явно дорогое. Не мое.) Ах, Алка, к чему такие траты? Бессмысленно дорогое!

– Вкусно?

– Еще бы! – Я причмокнул.

– Ну, хорошо… Дачу вы находите, как я поняла, интуицией. Пусть!.. Во тьме добираетесь до постели на ощупь… Я поняла… А как в дырявой башке (вы сами сказали) вы удерживаете имя женщины?

– А я не удерживаю.

– Как же так?

– Я припоминаю постепенно. Вот ты – Алка-Ал-лочка. Но допустим, имя твое я подзабыл… Как и всякий мужчина, начинаю ласку с женской груди – верно?

– Верно.

От непривычного винишка я, признаться, заболтался. В первые минуты чужеродного хмеля меня, увы, иногда заносит в пошлую болтовню. Знаю. (Потом я выравниваюсь.)

– Трогаю грудь… Потом плечи… И как бы случайно касаясь лица, задеваю твой нос… Понимаешь?.. Нос… Нос почти всегда узнаваем… Но и дальше найдется характерная пожива!.. Опять и опять трогаешь, опять прочитываешь грудь.

Винишко! Легкое-то оно легкое!.. Меня слегка несло. Вернее, я сам что-то нес. Весело было.

– Грудь, это обязательно. Это важно. Ласкаю. Вот – под моей рукой спинка… Сход женской спинки к пояснице незабываем… Поворачиваю тебя на животик… Дальше…

– Про дальше понятно… И почему все-таки вы решили, что я – некто Алка?

Я опешил.

– Как?

– А вот так.

Голос ее стал жестким.

В голове у меня что-то щелкнуло и совсем спуталось. Ошибка?.. Кто же со мной?.. Неужели вместо Алки приехала некто Зойка? – еще одна, вовсе не знакомая мне подружка Лидуси. О ней тоже были какие-то слова…

– Зойка, – нерешительно сказал-спросил я, что вообще говоря в середине ночи было просто глупо.

– И – не Зойка.

Я потерялся. Я даже сел в постели. Свесил ноги…

Я вдруг явственно услышал чужой голос. (Голос уже не скрывал себя в шепоток. Голос не прятался в тихую-тихую речь.) Мое ухо наконец-то вполне расслышало – и чужесть речи, и нарастающую враждебность.

Но на всякий случай я не дергаюсь. Я по-доброму смеюсь. Ну, ошибка. Уйду, если ошибся. Старики к неожиданностям жизни привычны. Конечно, уйду… Да хоть сразу!

Расставив руки, шарю в воздухе, в пустоте, во тьме. Где рубашка… Бывает! В жизни всё бывает… Главное – одеваться неспешно… Шарю… Нащупываю ногами обувь… А вот мои брюки-брючишки где-то там, на «Алкином» стуле…

Хмыкнув, она переходит на жесткое «ты»:

– Что?.. Не найдешь одежку?.. Поищи, поищи… Неужели так страшно быть в чужом месте голым?.. А то всё трогаю грудь… Ласкаю… Поворачиваю на спинку… – она неплохо передразнила мою интонацию. Но сурово. И как зло, зло!

Найдя брюки, но не отыскав рубашки, я нашариваю (машинально, молча) на стене выключатель:

– Что ты там потерял?.. Света же нет!

После долгой моей паузы я, все еще ошарашенный, произношу первые слова. Я вроде как посмеиваюсь:

– Да ладно… Я же знаю, что ты – Алка.

– Не Алка, мой дружок-петушок. Не Алка.

Но я продолжаю внешне дурашливую игру:

– Да я же чувствовал… Алка-Аллочка… Почувствовал твою грудь.

– Глупости! – Голос со злостью. – Ничего ты не почувствовал… Грудь как грудь.

– Но ведь неплохая.

Мы оба замолчали. В полной тьме.

Я тупо обдумывал – действительно голос другой… Ей не под тридцать, а побольше. Сороковник!.. Самый злобный возраст. Немеренные претензии к жизни. А доброты (доброты старения) еще не скопилось.

Ее телом я, конечно, обманулся. Но голос… Кто? Кто она все-таки? Чья это дача?!. И странно – для женщины в такой ситуации она слишком спокойна, почему?.. Лежит себе в постели. Полулежит…

– Вообще-то любопытно посмотреть – какой ты. – Она во тьме еще и усмехалась. – Зажечь, что ли, свечу…

– А зачем? – говорю я.

Ее холодное спокойствие мне не нравится все больше. Такое спокойствие тем сильнее может вдруг взорваться. Женщина в праведном гневе… В ярости!.. Увидит, что во тьме ее оттрахал старик.

Я делаю вид, что меня подхватило волной грошовой романтики.

– А зачем свеча?.. – повторил. – Давай так и разойдемся.

– Как это?

– Не зная друг друга… Были – и не были.

– Ишь как!.. Мягко стелешь, милый.

– Зато красиво.

Она подумала:

– А номер на даче? Ты же увидишь… Узнаешь…

– Нет номера на даче, нет на заборе… Я потому и ошибся… Ни луны. Ни фонаря. Ни номера…

– Это правда, – холодно припоминает она. – Номерок действительно вчера убрали.

Она еще и еще медлит. Почему?.. И как спокойна!.. И с тем же холодком, уже ничуть не церемонясь (и продолжая жестко давить на «ты»), она рассуждает:

– Но надо же тебя наказать.

– Это зачем?

– Надо.

Нашел на полу и уже надеваю рубашку. Застегиваю пуговицы.

– Уйду, уйду сейчас, – говорю несколько виновато.

– Навряд ли.

И крепким, уверенным голосом – из тьмы – она наконец раскрывает карты. Объясняет:

– Домработница ко мне… Приходит рано-рано. Местная ваша старуха… Михеевна… Скоро она придет.

– И что?

– А то, что прибирать ей сегодня особо нечего. И мусор выносить не придется. Другого мусора нет. Вот она тебя и вынесет. Она сильная…

– Что ж я сам не справлюсь?

– А ты спать будешь. Крепко спать… После того, что выпил.

И смеется:

– Тебя твое ворье разве что завтра подберет.

– А? Что? (Меня приняли за чужака-малаховца. За вора…)

– На улицу засранца. Выкинем!.. На дорогу с Михеевной тебя вынесем и положим… Лежи там!.. Чтоб каждая ночная машина тебя пугала до полусмерти! В штаны разок-другой наложишь. Храбрец говенный! Только с женщинами и храбры!

Меня пробил пот. И я пытался скрыть испуг за шуткой:

– Если по-темному бросить человека на дороге, это опасно. Колесом переехать могут.

– А это как лежать будешь. Это уж как Михеевна тебя положит… Я, конечно, лишнего снотворного тебе сыпанула. В вино… Но ведь испугалась во тьме… Страшно… Шаги у тебя, у вора, легкие-легкие. Не напряженные… Как у старика.

Она болтала, выбалтывала свой ночной страх, а я уже встал… Иду. Важны теперь даже минуты! Секунды… Мой домишко, мой Осьмушник не так далек – дойти бы. По пути бы не рухнуть… Ночью среди дороги.

И надо же так – этот злой бабец умудрился еще и прихватить меня. За рубашку.

– Стой! Стой!

Я вырвался… Удачно то, что она уже была в халате – я ее не за руки, а за халат, за халат! Это у мужчин машинально!.. Когда халат, ищешь большую грудь. Если ночью… Цепко и хватко ищешь. Там, где халат – всё голое…

– А-аах! – вскрикивает она. Явно от моей холодной руки. Тоже ведь и у нее ночь вперемешку со страхом.

Под аханье я вырвался. Я даже упал… Торопился… Но лестница рядом – и дальше я уже не вставая. Сидя… Съехал, прогрохотал по лестнице на ягодицах… Не пропуская ступенек.

Ну, всё.

Улица темным-темна… Ни лучика. И две-три звезды вверху, остальные отдыхают… Иду. А меня уже бросает. Меня волочит во тьме… Падаю. Встаю… Какие-то вспышки в затылке. Но ведь иду… Иду…

Почему у нее бутылка с вином оказалась наготове? Откупоренная… Напуганный ворами люд. Но бабец крепкий. Сороко-оовник!.. Держала бутылку прямо на столе… Известная уловка. Для вора поставить на виду. Вор не удержится. Вор схватит… и обязательно глотнет.

Стою… Брякнулся о столб. Это о какой же?.. Где я?.. Ведь шел по дороге.

А как ловко она в темноте сунула мне в руку стакан – гость, мол, дорогой! выпей, мол!.. Сыпанула таблетки загодя. Штуки четыре… Если не пять-шесть. Не женщина, а Агата Кристи. Хорошо, не крысиный яд.

Но пока эти пять таблеток кувыркались в моем желудке, я покувыркался в ее постели. Кое-что перепало и нам. Она отлично имитировала! Играла… А должно быть, она сильно удивилась, когда я сразу шагнул к ней. К спящей. Как бы к спящей. (Не этого ждала… Вор, шагнувший не к сумочке… не к японскому видаку… и даже не к бутылке, а к ее постели.)

Ага… Светлое пятно. Ну, не светлое… а все же латаный новым штакетником забор. Значит, Фроловы, а?.. Значит, иду. Не свалился… Не лег на дорогу. Фига тебе, толстая стерва. Толстая, это я зря… Неплохая грудь. А плечи! У Алки таких никогда и не было… Но как инстинктивно, как находчиво, словно бы за пробковый круг – как тонущий – за ее холодную гладкую грудь я ухватился. Когда вырывался…

Халат, халат помог! Восточные одежды просты – сунул руку и всё там!.. Иначе бы я не вырвался и остался. У нее на полу… А теперь я дойду. Чего бы там ни насыпала, стервоза, я дойду… доползу.

Очнулся на полпути, посреди дороги, это плохо. Я рассердился. Башка – вот что подводит! Башка хочет спать… Молодые стократ правы – нас надо гнать! Нас подводит не смена ситуации и не выбор лидера, а собственная башка!.. Вот правда правд.

Вставай, вставай! (Я впал в праведный гнев.) Вставай… И нечего бухтить… Мы уже на отмели. Забирайте, – говорил я молодым, – эту вашу (бывшую нашу) мейн-стрим – или как ее там!.. Мы отучаствовали в общественном муравейнике. Отбой. Кто сколько смог… Кто больше, кто меньше… Наше поколение отстрелялось. Мы во тьме. Нет, нет, никого я не пугаю… Напротив. Нам уже хорошо! Мы в ласковой тьме. Мы в ласковой нашей тьме. Нам только бы силенок на этот возврат по темной дороге… Дайте нам пройти до своей постели – топ-топ… Дайте нам высокую луну. Добраться по светлому… и уснуть.

Старики ноют не оттого, что нет радостей. А оттого, что эти радости забылись. Была женщина… В халате… В памяти остался толстый халат. Радость съедается слишком быстро. И нет ее в памяти.

Как быстро съедается светлая радость.

Как долго жуётся?.. жуётся?.. печаль.

Я упал, грохнулся-таки напоследок в канаву. Или это канава упала на меня. Не важно, кто первый. Мы упали друг на друга… И нашли свое сегодняшнее обоюдное счастье… Ведь это моя канава.

Отравление (а как еще назвать?) к этой минуте перекинулось из живота выше и опаснее – в голову. Шуршащая свинцовая дробь перекатывалась глубоко в ухе. Дробь собиралась там в кучку. Тарахтела… И еще покатавшись кучкой, выстреливала в висок… То в правый. То в левый.

Но вытянув руку, я уже мог (лежа в траве) потрогать узнаваемый забор – и ведь это мой забор. Я перебирал пальцами по старенькой, уже давно незанозистой штакетине… Я как бы играл музыку возвращения… Добрался… Моя музыка. Чего бы эта перетрусившая самка мне ни сыпанула в стакан, я добрался. У себя дома… У себя…

А моего возраста бабец не угадала. Шаг, говорит, легкий, как у старика. Вино было заготовлено для вора… Самозащита… Чтоб не ограбил… Шаг вора легок, вот что она решила! То-то ее в постели трясло… Я-то думал, секс. Я-то думал, Алка за долгий год (от лета до лета) наскучалась, натосковалась.

У себя… Добрался. Нечего стенать. Да и упал-то старикашка не больше пяти (четырех) раз. Можно бы старикашке и уснуть. Но я нет… Ого-го!.. Я не останусь в канаве! Последним усилием я выползаю оттуда и теперь лежу в траве. У самого забора… Жмясь к калитке. Все-таки в траве.

Я просовываю руку за. Ищу крючок… За калиткой рядом пахучий куст смородины. Уже можно заснуть. Я ласкаю его. Этот куст… Земля… Уже моя пядь.

Так и есть, дачнице лет сорок… Среди бела дня. Идет по дороге прямо мне навстречу. Я слегка напрягся. (Остаточное чувство.) Но ведь прошла уже неделя… Я к этому времени ее вполне вычислил. По расположению дачи… По времени приезда… По расспросам тех и других соседей я уже знал, что это она и есть – моя ночная фурия. (Но она-то меня не знала!)

– Добрый день, – сказала.

Я смолчал. Я был в некоем ознобце. Боясь подать голос и быть узнанным на слух.

– Добрый день, – повторила громче. Крепкий московский бабец.

Она так и прошла мимо, решив, что встретившийся ей старикан из аборигенов скорее всего с придурью. Шла она в наш магазинчик.

А я брел все еще в ознобце. Она не уйдет из моей памяти так скоро. Предприимчивая!.. В голове не укладывалось, как она замысливала ту нашу ночь. Я не верил в коварство… Это у нее просто от страха. Мой стариковский опыт говорил мне, что опасные женщины – это только так – только для контраста… для курьеза… И что все эти коварные женщины, сбившиеся в кучку, сидят в мешке у Агаты Кристи.

Она так мало дала мне тогда. Сладкие полчаса… Трепетные – скорее всего от страха.

Моя отравительница (я так и звал ее Агатой) прожила у нас до самого конца лета. Из-за поселковской нашей тьмы она не съехала, не сбежала. Отважная!.. Я при встрече с ней так и не здоровался, пряча голос. На всякий случай… Я все надеялся прослышать, что в отместку за меня ее хотя бы разок по-настоящему обокрали. Увы.

А тогда я лежал в постели у себя дома. И тихо болел, перемогал остаточное отравление.

Почесывая башку, я вдруг обнаруживал там струйку крови на самом затылке. Уже ссохшуюся… Уже не струйку, а струп. Комком в волосах… Это я тогда так упал. Так грохнулся. У калитки…

В шаге от меня сидел Петр Иваныч и уговаривал съесть каши, пока горячая. Ну, не горячая, но хоть теплая… Пропадет же каша, Петрович. Холодную есть не станешь.

– Завтра съем.

– Завтра я тебе свежую сварганю.

– Завтра я сам встану.

Я все-таки сел к каше поближе. И волевым усилием ее съел.

Петр Иваныч задул мои свечки и ушел. Петр Иваныч, конечно, правильный друг. Дружок незабвенный. Но, когда валяешься с вялым недугом, хочется женской заботы. А Лидуси все не было. Ласки хотелось. Любви.

Танки проехали

А Олежка в это время, выхватив девчонку из ее теплой постели, понес… Но понес ее не в свою постель, а к окну. Олежка как бы бросился к тому окну – на звук… С девчонкой на руках… В темноте ее квартиры… За окном ревели танки. Только танки могли так реветь и лязгать гусеницами. А летние окна открыты.

Всё хорошо. Когда он подбежал к окну, девчонка даже не пискнула. Она в своей квартире вряд ли много сейчас, среди ночи, соображала… Однако звук уходил. Лязг танковых гусениц об асфальт куда-то исчезал. С каждой секундой… Звук словно прятался за окнами… И тогда бывший солдат забегал туда-сюда с своей нетяжелой ношей на руках (легкая! тоненькая!). Он бросался по квартире из комнаты в комнату – от окна к окну… Чтобы слышать. Чтобы поймать звук… Это было какое-то сумасшествие. Он в тот миг одурел, это ясно.

Похоже, танки повернули за угол дома. На ночной московской улице танки сделали поворот… Куда же ему теперь? На лестничную клетку?.. Девчонка у него на руках стала совсем как кукла… От всех этих пробежек и перебежек! В раздерганной пижамке… Вся помятая… И непонимающая… Зачем, мол, эта беготня?..

Немного очумевшая и давно уже готовая к любви, она подумала вдруг, что ему мешает шум, грохот.

– Давай закроем… Закроем окна! – не то вскрикнула, не то пискнула.

Она, кажется, хотела ему помочь… Где ей, сопливой, было понять, что он как раз и бегал за шумом и грохотом.

В слабое оправдание (хотя кому оно нужно), Олежка подумал, что он не струсил и все-таки поднялся сюда, к ней. Ведь мог запросто расстаться… У дверей… Ведь всё было ясно. Ведь уже заметно – по пути сюда – не он на нее, она на него бросалась.

Это ее лихорадило, да еще как! Начинал-то ласку, конечно, он… Но как только Олежка медлил, едва чуть тормознул, она распалялась. Видно, пришло ее время. Молодая, малоопытная, изголодавшаяся… Даже в чужом подъезде… Она, кажется, была готова… На его счастье, им мешали. То хлопнет дверь в парадном… Оглушительный звук… То медленно скрипел подкрадывающийся лифт. Парочке приходилось, прервавшись, подыматься этажом выше.

Чего он хотел, если он не мог?.. Когда бродили полутемной московской улицей, она уже первая сворачивала в подъезды. Всегда в добротные, в ухоженные жилые подъезды. Вроде бы посмотреть… Он не знал, как прервать… Она сама прижималась к нему сразу. Уже не ждала подсказа… Темнота углов тотчас развязывала ей язык. А вот чужие шаги тотчас заставляли смолкнуть… Она сказала, что ей всегда нравилось имя Олег… Ей нравилось, что он высокий… Ей даже нравилось, что он был солдатом. «Хочет. Ах, как хочет», – думал парень в нешуточном испуге. Не рассчитал он ее темперамент… Промах! Настоящий промах!

Он обрывал ее жаркую ласку – мол, кто-то идет… Шаги… И тогда она тянула его на этаж выше… И еще выше… Она не понимала, почему рука солдата… хотя бы рука… останавливается на полпути. Как будто обжигается… Невольно сама делала резкие девичьи движения его руке и его пальцам навстречу. Он приукрасил свою солдатчину – мол, был в разведке. Рука разведчика привыкла, мол, к осторожности. (Эх, как бы он сам посмеялся сейчас, поерничал… Насчет руки разведчика… Дурацкое оправдание!) Но девчонка уже очумела. Уже не до юмора… Уже не могла говорить ни о чем стороннем. Миг развязки надвигался.

Они забрались на самый верх – девятый или десятый этаж… Никого… И тут должна была наконец обнаружиться постыдная слабость бывшего разведчика. Всякие слова будут плохи. Он сам себя загнал в угол… Вся надежда, что она все-таки юна и постесняется. Все-таки в подъезде…

Он и правда был в разведке, но там его забраковали. Не подошел он. Выгнали его. Назад в окопы, так шутили… Но ведь и в окопах жизнь… Но ведь многих забраковали… Но ведь сколько-то он в разведке побыл. Все-таки был… Это он говорил (мысленно) сам себе в утешение. Ожидая, что и тут, на последнем этаже, развязкой будет не полный стыд, а лишь некое изгнание в окопы… И пусть.

– Кто-то здесь есть, – сказал Олежка ей вдруг, инстинктом ища себе выход. Ища отступление.

– Нет. Никого.

– Есть, есть…

И он спешно отстранил ее… Всё-таки… Всё-таки нам, мол, и тут помешали. Ложь или не ложь, ему уже было все равно.

Оказалось, не ложь. Когда вызванный Олежкой лифт подъехал, чуть посветлело. Кабина лифта осветила часть лестничной клетки. И угол… И в углу – собака на коврике. Сука с тремя щенятами… Даже четверо. Сосунки спали.

Собака спокойно смотрела на парочку, едва шевеля хвостом. «Вы мне не мешали», – говорили ее глаза.

Олежка и очумевшая девчонка машинально вошли в лифт. Собака смотрела им вслед: «И я бы вам не помешала».

Они сменили парадное. Потом сменили улицу на переулок… Устали… Несмотря на изнеможение, она хотела. Он это чувствовал. Ее била мелкая-мелкая дрожь невезения. Дрожь неудачницы… Он подергал ее за острый носик… Эй!.. Она охотно засмеялась. Она не хотела расстаться. Ей все в нем нравилось. И особенно почему-то имя.

– Олег, – повторяла она. – Олег.

– Родители уехали на юг, – выговорила она шепотом, и с внезапной остротой он понял, что мужчину она ведет к себе впервые.

Для нее (по молодости) это был жуткий риск. Но и для него риск… Как он там отвертится? Если в постели?..

Сексуальный опыт у нее наверняка уже был. Несомненно был, она даже намекнула… Студентка второго курса, а не первого… Но зато мужчина в ее комнате впервые. И Олежке хотелось побыть там. Он не стал прощаться у их подъезда (был шанс уйти) – он не слинял и не дал деру, потому что… потому что хотел чаю… попить чаю, отделавшись малым. И еще потому, что она, Маша, малоопытная, и можно будет опять как-нибудь не дать себя раскусить… задурить ей голову.

Чай… Без спиртного… Они говорили о том о сем. Тьма за окном сгустилась. А время вдруг ушло. Шумное московское метро уже стихло. Расслабилось под землей на всю ночь… Так что Олежка остался здесь… Его манило ее тело. Он поддался… Еще не вполне женское тело, но уже не девчоночье.

В другой комнате она стелила ему постель.

После чая, возле столика, Олежка ее тискал, и Маша сбивчиво бормотала – мол, здесь ей неловко… квартира… как бы родители в эту минуту тоже здесь… Это не был отказ. Он бы почувствовал. Это был сумбур сопротивления… Имитация робкого сопротивления. Она бы сдалась там же. У этого же чайного столика. На полу.

А теперь она стелила ему постель. Стояла над постелью согнувшись, выпятив угловатый зад. А Олежка, подойдя, смотрел… Коснулся ее… Она как бы не замечала скользящих по ее телу его рук. Он стоял сзади и, согнувшуюся над простынями, легонько трогал ее за бедра. И прислушивался к себе… А вдруг?

– Спокойной ночи, – сказала. И хотела уйти в свою комнату.

Он обнял ее уже напоследок. Он почувствовал, что она и здесь, прямо сейчас сдастся… И сразу отпустил ее – сделал вид, что не почувствовал… Просто объятие. Просто перед сном напоследок… Дружба, Маша. Пока что дружба. А, мол, после… А, мол, после у нас всё впереди.

В темноте он, конечно, не уснул и чувствовал, что и Маша (в своей комнате и в своей постели) тоже не спит. Но, к его счастью, она не шмыгнет сюда на быстрых, бесшумных ногах… не придет на цыпочках… Молоденькая… Сама не придет.

Так что, засыпая, он мог спокойно оценивать свой сегодняшний мужской улов. Закрепить в сознании… Удерживая сладость минуты… Ну, целоваться – это ему ничто… Но грудь, наливная, хоть и небольшая… Сосок острый. Он поиграл им… Она отдернулась, но с запозданием. Дала поиграть… А попка у нее будет просто отличная. Будет… Пока что он поглаживал. Это она позволяла щедро. Коленки раздвинуть не давала. Потому что рукой… Если бы лечь, если лечь меж ее коленок, сдалась бы… Но лечь на нее, даже играя, ему было страшновато. Потом оправдываться… Чем?.. Разведкой в горах?.. Его тошнило от собственных лживых слов. Нет, нет, всё правильно. Он прошел рядышком с обрывом. Прошел – не упал… И ей пообещал дружбу. И сам всласть ее потискал.

Теперь спать…

Он вдруг резко сел на постели. Он услышал тот самый зов. Забытый, долгожданный зов – в паху заныло… Что это?.. Он даже подумал, не побежать ли к Маше… быстро-быстро. И пусть торопливо, пусть грубо сейчас же войти в нее. Пулей войти… А?.. Но он еще ждал. Он хорошо знал, что такое мордой в грязь. Он прислушался… Может, луна?..

Пусть луна… Планета! Комета! Какая разница!.. Он настороженно глядел в сторону окна. Там!.. Там рождался зов… Но только никакая не луна, не свет, не луч… Там был звук.

Мать их!.. Как он сразу не узнал! Танки! Скрежет гусеничный… Не по песку. Не по глине. Не по кустарнику напролом. Вот почему он не узнал сразу… Скрежет по мостовой… Он продолжал слышать возбуждение. Лязг пробудил его суть. Вот оно!.. Он метнулся в комнату Маши… Заколебался… Терял драгоценные секунды. Подошел – она не оттолкнула. Она даже отыграла желание… Подставила тело. Но едва он коснулся… ее руки… груди… Как сразу же почувствовал свою стылую немощь.

Он убрал руку. Он отодвинулся.

– У тебя нет сигареты? – спросил, чтобы хоть как-то выйти из этой дурной минуты.

Но тот звук опять ударил его по мозгам. Лязг… У окна звук будет еще слышнее, еще зазывнее!.. И там большой подоконник!.. Он хотел сказать ей. «Маша… Маша…» – сказать ей или просить. Но вместо слов только скрежетнул зубами:

– М-ммм!

И схватил ее. Взял на руки… Спотыкаясь, дурея, слыша звонкий кач в паху, понес ее туда… К окну… Доступная, он чувствовал. Хотя бы войти в нее…

Он положил Машу, как мог бережно устроил ее на подоконнике. Для начала… Летнее их окно в полурастворе… Торопя секунды, самой девчонкой, копной ее волос, ее головой, ее плечами Олежка мягко растолкнул створы окна пошире. Чтобы гул и лязг громче!.. И тут же на подоконнике – она лежа, он стоя – попытался сделать дело… Девчонка была не против, уже давно не против. Сопротивлялась вяло… Хотела… Однако грохочущий звук сместился и ушел… Лязг ушел за стену… Лязг обманул!.. И тогда бывший солдат снова схватил девчонку и понес ее к другому окну.

Он старался побыстрее сообразить, куда движутся танки. Потому что звук уходил за угол. Танки бегают быстро… Сейчас они будут напротив окна на кухне… Туда… Он поспешил, с ней на руках!.. Он сбил столик, где оставались их чайные чашки… И заварочник…

Да, звук слышнее. Звук залязгал… На этой тихой ночной московской улице, несомненно, маневрировал и ревел танк. Гусеницы танка скребли камень. Жестко скребли!.. Он спешно пристроил девчонку. С ходу раскинул ее… Должно было получиться.

Она бормотала:

– Олег… Здесь… Ты хочешь открытое окно?.. Видеть звезды?

Ее острые коленки тряслись. Она хватала ртом воздух. И ждала. А ждать было нечего. Олежку так мягко-мягко отпускало. Ноль. Он стал ноль. Потому что здесь не стало грохота. Ничего не стало… Здесь вообще не было ни звука. Тишина.

Это его контуженое ухо дало сбой. Такое бывает… Ему слышалось, что танки повернули за угол в сторону кухни, а они повернули за угол ровно наоборот. Ухо ошиблось… И что теперь?.. Теперь разве что к соседям. Выбить дверь… И с Машей на руках… Мол, вот он я. Мол, привет всем!

Он отпустил ее… Какая тишина!.. Захотелось покоя после всей этой дурной беготни. И немного навести бы порядок.

Олежка поднял сбитый им столик. Валявшийся с задратыми ногами вверх… Собрал чашки, обе разбились. Сел… Закурил… Маша включила большой свет.

В ночной рубашке, босая и легкая, она подошла к нему сзади и тронула со спины:

– Ты проснулся, да? Ты испугался?.. Это танки. Я тоже слышала.

Она так и не поняла, что контуженый солдат бегал не от танков, а за танками.

– Ух, как грохотали, – сказала.

И ласково вновь трогала его плечо:

– Уже всё. Они уже всё… Они проехали.

Белый дом без политики

Со всех сторон кричат мне:

радость! радость!..

А вспомнить, какой праздник,

не могу.

1

Старый хер, я сидел на краешке ее постели. Весь в луне – как в коконе чистого серебра.

В том-то и дело! Старикан Алабин сидел на самом краешке ее постели. Конечно, напряженно. Конечно, с опаской. Но луна за окном вдохновляла!

Ни к чему много света. Заоконная луна понимала в живописи. (Картина старых мастеров. Уже Вермеер. Вот он. Откровенный. Самую чуть.) Хотя, по сути, чтобы мне пускать слюну, лунному лучу открыто было не так уж много. Лицо… И сонно нависшая женская грудь. И, пожалуй, рука – узкая, выпроставшаяся из-под легкого одеялка.

Я немного придвинулся. Я чужак, не напугать бы. За полчаса я всего-то преодолевал расстояние в сантиметр. А что поделать! (Зато в их дом я пробрался за пять минут – половицей не скрипнув, прошел веранду, прошел комнату. Большую их комнату с фортепьяно… Взял влево… И в три мягких шага оказался в спальне.) Однако теперь медлил и вел счет на сантиметры… Тем более что едва придвинувшись на первый же смелый сантиметр, я замер. Я вдруг учуял запах. Как бы от ее лица. Сладковатый.

Что-то необычное и пряное?.. Эту пряность ее дыхания я учуял еще вчера. Утром. (Когда напросился к ней, к Даше, на чай.) Но я так и не угадал запах… Луч… Я тонул глазами. Луч не давал думать…

Насторожившись, я втянул воздуха (и сладковатого ее запаха) побольше… Спит… Я еще к ней склонился. Еще. Получалось, что я осторожно пробовал лечь с ней рядом. (Я хотел бы лечь. Это правда. Но движения, чтобы лечь, я не делал.) Я только вбирал ее пряное дыхание. А Даша проснулась.

И тотчас инстинктивно, толчком бедра она сбросила меня на пол. Включила ночник.

Я стал оправдываться. Сидя на полу… Объяснение было, конечно, нелепо. Фантазии в ту минуту никакой!.. Мол, шел ночью к некой женщине, а попал на дачу сюда, к ней. Ошибся в темноте домом…

Даша только фыркнула:

– Что за сказки, Петр Петрович!

Но я опять… На дачах бывает!.. Ночью вдруг заблудишься… Темно… Мое словоизлияние Даша перебила решительно – она хотела спать.

– Хватит. Иди на веранду, дед… Там диванчик.

Я подумал, не попытаться ли хотя бы обнять ее. Для контакта.

– Иди, иди, дед! На диван. Там есть одеяло… Утром опять кофейку выпьем.

Я сник.

– Я, Даша, вчера яблоки принес.

– Видела.

– Отличные яблоки.

– Видела… В нашем саду и насобирал, а?

Я нехотя отправился на веранду – и уже оттуда с обидой ей выговаривал. Ворчал, что, мол, за люди кругом! Что за гнусные наговоры! Эти их дачные склоки… Однако же что правда, то правда. Ее были яблочки. Они. Когда шел, не мог не протянуть руки. Сорвал… Не удержался! (У меня ни такого сада, ни таких яблок.) А здесь они потрясающи. Они одуряли.

Луна сияла, а я лежал на диванчике и тускло обдумывал неудачу. И заснул. Я как-то и луну забыл.

Даша (уже при ярком утреннем свете) стояла надо мной и с издевкой, молодая, смеялась:

– Дед, а что тебе, хи-хи-хи, от меня было надо?

Я огрызнулся:

– Хи-хи-хи, не скажу.

Смеялась:

– Ну, дед! Ну, влюбленный!.. Ночная атака, ха-ха-ха… хи-хи-хи!.. А в чем, собственно, был твой, хи-хи-хи, интерес? Чего ты хотел?.. Но ты уверен, дед, что ты чего-то хотел, ха-ха-ха-ха!

Я вяло поднялся. Нечего смеяться над сонным. (Я хотел, хотел! Не сомневайся!)

Со сна я плескал себе водой в лицо. Я люблю воду.

Именно так. Со сна старикан Алабин плескал себе водой в лицо, и на шею, и за ушами – летним утром холодная вода хороша, освежает.

Услышал голос… Это к Даше соседка. Пришла, притопала. Тощая и облезлая – из тех косматых ведьм, что поутру всегда что-то, бедные, клянчат. Но при всем том каков голосище… Валерьянку ей и пару сотен рублей! Батон хлеба срочно! Насос для колодца до вечера!.. Что-нибудь да выпросит. Даша очень умно поспешила старухе навстречу – не дать ведьме шанса вопить на весь поселок.

А в воздухе ванной, где старикан умывался, слышалось женское присутствие минуту-две назад. Чертовка! Плыл и здесь сладковатый пряный запах… Конечно, Даша… Даша была здесь… Ну-ка, ну-ка!

Старый Алабин, втягивая воздух, целил носом то туда, то сюда. Ванная комната обозрима! Где оно?.. Однако щекочущий стариковские ноздри запашок нигде не становился сильнее. Нет. Никаких таких порошочков… Теперь – в углах.

Когда крикливая соседка ушла, старый Алабин уже и с углами покончил. Он обследовал зеркало… За зеркалом… В шкафчике. На верхней полочке и даже за трубами с горячей водой (если встать на табурет). На самом полу, возле фаянсового тюльпана… Ничего. Нигде.

И тогда старый Алабин прошел на кухню.

Да, да, я быстро-быстро на кухню – там Даша у плиты разжаривала картошку, заливая ее яйцами. Я подошел тихонько к ней сзади и обнял. Сзади удобно обнимать. Пользуясь тем, что женские руки заняты готовкой.

– Но-но! – прикрикнула. И залилась: – Хи-хи-хи… Ха-ха-ха!

И вчера, и сегодня – прежде чем вот так хихикать и хахакать, она отлучалась в ванную комнату. (Я припомнил.)

– Ха-ха-ха. Хи-хи-хи!.. – И мощно оттолкнула меня задницей.

Кобылица!

Я успел ощупать: в карманах ее халатика ничего не было. Ни намека. И на молодом теле, под легким ситчиком, нигде не топорщилось, не шуршало и не бугрило.

Не обнять ли ее еще разок поутру – в такой, казалось бы, доступности ее молодого тела. Всего-то халатик! – думал я. Но смех настораживал. Смех ее какой-то рваный… Даша как раз повернулась от плиты и шла к столу (и ко мне) с полной шипящей сковородой.

При случае такая сковорода – опасное оружие.

– А я в тюрьме! – засмеялась она.

– А?

– В тю-ууурьме! Ха-ха-ха-ха-ха!.. – Смех стал совсем жесткий (как режущий стекло).

А следом… Уже как вопль… Без перехода, обвалом – в стремительную женскую истерику с криком, с брызгами слез:

– Они меня заперли!.. Заперли! Заперли!.. Ха-ха-ха-ха-ха! В тюрьме!

Она вопила. Судорожно дергала плечом… При этом достаточно аккуратно и метко разбрасывая ложкой содержимое шипящей сковороды по нашим двум тарелкам.

Я ей шутейно подсказал – как это заперли, если двери открыты.

– Двери? Ты, дед, мудак… Что мне двери!

– И окна тоже.

– И окна?! – завопила она прямо мне в лицо. С никак не мотивированным (по отношению к этой минуте) раздражением. При вскриках она еще сильнее дергала плечом. А сковорода в руке!.. Опасно.

Глаза в немыслимой жиже – слезы так и слетали. Слезы тоже разбрасывались по нашим двум тарелкам. И какие слезы! Давно не видел таких крупных.

– Жизни не-еееет! – кричала. (Как ни молода, как ни современна женщина, она начинает с того, что «жизни нет». И что муж идиот… Классика.)

Она с мужем давно в раздрае… Муженек забрал машину. Да пошел бы он! Она разводилась с ним уже дважды – разведется и в третий!.. И, если разбираться, ее беда не с крыши упала. Не случайно… Это сговор. Это злой и завистливый (к ее красоте и к ее уму!) заговор людишек. Она не может отсюда выбраться, не может даже сбежать, ОНА В ТЮРЬМЕ, ты понимаешь, старый идол, В ТЮРЬМЕ-ЕЕ-Е… Даже телефон, не поболтать всласть, лимитирован. Поминутная оплата. Непродленная!.. Телефон – только если звать на помощь. Если пожар!.. Если грабят!.. Да хоть бы ограбили, пошли они все!..

Она выкрикивала, а я с настороженностью уставился ей в глаза… Зрачки расширены. Истерика?.. Человек при таких зрачках больше видит – или меньше? (Я тупо припоминал. Из оптики.)

– Они все сговорились!

– Они нехорошие, – поддакивал я.

– Сучары! У всех дела! Свои делишки! А я сиди одна! Одна!..

И вдруг смолкла. Кажется, ее качнуло. Наконец поставила (бросила резким движением) пугавшую меня сковороду на дощечку. А сама села. В плетеное кресло… Как быстро менялась картинка! Она пригорюнилась. Дед, давай запоем. Дед, мудак старый, давай петь!.. Она звучно всхлипнула. Она подперла кулачком щеку и завела – негромко и вполне душевно. А я-аа хочу-уу… Песенный вой прерывался всхлипами. Разве могут молодую женщину понять? В наши нелепые дни?.. Юбка в клет-точ-чку…

Но куплета не осилив, молодая страдалица вздохнула и… разок на пробу опять хихикнула – надо же как резво! А зрачки-то, зрачки!

И мне пальчиком, с легкой укоризной:

– Ты, дед, хи-хи-хи-хи, как птичка, которая прилетает к моему окну поклевать. А поклевать – ноль. Меня заперли. Меня крест-накрест. В тюрьме не поклюешь. Хи-хи-хи-хи, птичка ко мне на окошко… Птичка садится…

Я подыгрывал:

– На самые прутья решетки.

Я меж тем поел яичницу. Я хорошо, отлично поел! (А она есть не ела.) Она вся обмякла, откинулась к спинке стула – и руки-ноги вялые, никакие.

Я приобнял ее за плечи и повел мелким шагом к кушетке. Дернулась, но снова обмякла – а я ее бережно вел. Уложил. Я мог ее сколько-то ласкать, гладить, но не более того. Я и сам был парализован ее зрачками.

– Ты глуп, дед, – бормотала она негромко. – Ты совсем без башни. Ты очень глуп… А вот мне клёво. Мне – лучше не бывает! Хи-хи-хи-хи… хи-хи-хи… Знаешь, кто ты?

– Птичка.

– Птичка, хи-хи-хи-хи… прилетевшая… по какому-то идиотскому случаю… – Голос ее стихал. Но она продолжала нести чушь.

Под каждой крышей свои мыши. Еще вчера казалось, что эта Даша так счастлива жизнью на своей богатенькой даче. И с кучей денег!.. Здесь, за добротным забором, она, казалось, не живет, а только счастливо растет – растет и тянется к своему счастливому огромному солнцу. Яркий подсолнух… Ранний.

– …Птичка села на решетку… на мою фиговенькую железную решетку. Поклевать – ноль. Хи-хи-хи-хи!

Радиация радости… Из-за их забора шло неслабеющее излучение светлой и благополучной молодой жизни. Я не раз проходил около, разинув рот. Наблюдать за красоткой в саду – это затягивает! Кусок счастья… Словно бы там огромный духовитый домашний пирог. (Яичко. Лучок… Как следует поперчено… И привкус. Хруст корки!) В лунные ночи мне о ее, Дашиной, жизни так и думалось – как о большом свежеиспеченном пироге. Хотелось отщипнуть. Хоть бы с краю.

Помимо своей красоты, Даша в общении мила, интеллигентна, так что если однажды поутру решиться к ней прийти… Если незваным попросту войти к ним на ухоженное пространство их дачи (одна из лучших здесь дач… собаки нет), то тебя не прогонят… вряд ли прогонят… Пришел, мол, по-соседски. Лето, мол. И сразу что-то решительное, напористое про погоду…

А она даже не вгляделась. Мол, что за дедок такой с неба свалился. Она, вся летняя, легкая, сразу сказала: «Садитесь же. Чашку чая?» – и мне, старику, только и дел было, что кивнуть, – мол, да, да, да, чай, никак не кофе, не люблю кофе!..

По-летнему, в легком платьице – такая она и теперь лежала на кушетке. Нежная кожа открытого плеча. Загар. Можно погладить… Загорелые, с легчайшим пушком руки. И слабые тени в изгибе локтя. Но это и все, что отщипнулось.

Засигналила приветственно (и даже с поддразниваньем) машина за забором. Я правильно отличил звук. Так приезжают родные.

Даша тотчас поднялась с кушетки. Прежде меня (на секунду прежде) звук отличив, узнала. Сестра! Это сестра!.. Даша встала, еще и потянулась – как после сна. Хрустнула плечами. Разминка мышц перед скорым боем.

– Кто-о?.. Кто-о?.. – Сразу в крик. – Кто, я спрашиваю, забрал машину?

– Знать не знаю, – отвечала ей, входя, приехавшая сестрица.

– Заперли! Забрали машину! Выкрали права!

– Но ты, Дашка, не можешь сейчас водить! Я сочувствую… Я сочувствую. (Оглянулась на меня. Голос строг.) Не имеешь права – а потому, извини, не имеешь прав!.. Да и куда в такой день ехать?!

– Не учи меня! – взвилась Даша.

– Не хочу с тобой ссориться.

– А я хочу!

Даша и Алена стояли друг против друга… глаза в глаза – и ни единого слова приветствия. Слишком близки. Слишком родны. Каждодневные, должно быть, перебранки интеллигентных молодух. Как говорится, слишком сестры.

– Сказать, что будет с тобой завтра? – спросила Алена с легкой угрозой.

– Скажи.

– Сказать?

– Давай, давай!.. Мне интересно.

Но сестра Алена уже взяла себя в руки. Старшая. Красива, еще более, чем Даша. Пошла к плите. Спокойным шагом к плите… Надо же выпить кофе.

Гурмански заваривая себе полтора наперстка, увещевала Дашу:

– А что, сестренка, творится сегодня на улицах – знаешь ли? А что стреляли прямо из окон – знаешь?

– Зачем знать всякую хренотень?

– А что бабульке прямо в пакет молока влупили? Прицельно. Даже не ранили. Чтобы посмеяться. По улице шла себе бабка, хромала, в авоське молочко домой несла. Пакет-то невелик, ноль-пять, полулитровый!.. И пулей чпок!.. Как раз бы нашей Даше теперь порулить на тех улицах! По классной машине они с удовольствием стреляют – ну как пропустить такую конфетку?

– По движущейся машине не попадут.

– Неужели?

А я, если порассуждать, был, конечно, на стороне Алены: не хотел, чтобы Даша уезжала. Если дадут ей машину – финиш. Уедет – я ее потерял! (Ах, ах, старичок! Влюблен-с.)

– …Дашка! Сидишь ты дохлая какая!.. Расслабленная, вялая, ленивая! Салата поутру себе сделать не можешь! Трудно ли нащипать с грядки?

– Поди и нащипай!

Но сестра Алена сбить праведный тон не дала. Увещевала сестру Дашу медленно и умно – а вот она дома, представь себе, так и сделала, она себе с утра нащипала, она красиво позавтракала! Это ж не в труд!

– Хозяйничать нас с тобой отец не зря учил – это как игра. Это для самой себя. Это как удовольствие… Или, скажем, полить деревья по пять ведер под корень. Изнывающие в жару от жажды… А кстати, как яблони?! Ты смотрела на листья? На самый кончик ветки, Даша, смотрела? Представь, что у тебя вот так же скрючены кисти рук. Ссохшиеся пальцы! Представь, что жажда…

– Что?! – И Даша вдруг значаще хмыкнула. Сестринское слово не промах! Жажда.

И дернулась загорелой рукой вперед:

– Хочу позвонить.

– Кому?

– Да кому угодно…

Алена оставалась спокойной:

– Ах, Дашка!.. В Доме их уже отлично знают. Кого ты обманываешь. Твой Славик – парикмахер в хозчасти… Блондинчик, а носит берет. Разве блондины носят берет?

– Тебе какое дело?

– А Стасик и того попроще, да и поржавее – водопроводчик. Но воду он, твой слесарек, как раз почему-то не пьет, а?..

– С кем хочу, с тем вожусь.

Даша водилась с молодыми людьми в Доме, где меня бы и ко входу близко не подпустили. И где работал (судя по разным намекам, совсем-совсем недавно) их, Даши и Алены, супервлиятельный отец.

– Дай хоть мужа вызову. Муж он или не муж? Он звонил?

– Нет.

– Тогда Стасика-Славика дерну.

– Да кто в такой день к тебе приедет!

– А кто бы ни приехал – я рада. Поговорит со мной. Кофе сварит. А там, ха-ха-ха, и пять ведер под корень яблонькам нальет! Сама сказала – жажда!

Даша сильно, вкусно произнесла это слово.

А я, чуть в сторонке, уже скорбел о потерянном сегодняшнем шансе. Уедет! Сейчас вот и уедет! Молодых парикмахеров и слесарьков в Москве не счесть. (Примчавшаяся Алена словно разбудила ее!) А ведь Даша и я – мы были здесь в Подмосковье как в ссылке. Как на острове. Чай с жасмином. Староватый Адам и молоденькая Ева. Яблоки на каждом шагу… Даша почти сразу стала говорить мне «ты» и «дед» – дистанции ни малейшей. И плюс скучала. И одна-одинешенька на огромной даче…

– Дай отцов мобильник. Дай!.. Я же при тебе буду звонить!

Сестра Алена едва прикасалась губами к чашке. Кофе мелкими глотками. Протянула Даше трубку, а та – так и выхватила своей рукой. (Я первый раз в жизни увидел на столе мобильный. В 93-м это был весомый агрегат. В 93-м это было нечто.)

Надо признать, и сестра Алена переменилась лицом – открылась, подобрела к младшей. Даже губку нижнюю прикусила, как бы молча каясь… Но какие обе красотки!

А Даша названивала. Звонок в звонок, она просила позвать ей Славика, а если нет Славика, если курит, – Стасика. Это просто. Это ж ее приятели. Ей им только свистнуть!.. А вы делайте, делайте, что вас просят, – просят позвать, зовите!

Ей отвечали (как я понял), что и Славик, и тем более Стасик сильно заняты, и разве она не знает, куда она звонит? И Мишка-компьютерщик тоже занят. Не знает она разве, что и как у них? Не знает, что сейчас у них шагает сама История! – сказали ей с нажимом (я расслышал). На что Даша ругнулась, это она мастерски. И добавила, что на шагающую Историю ей еще со школы плевать… А на их Дом плевать еще больше! А Славик ей обязан, он мудозвон, но для Даши он свой и, если что, расшибется в лепешку, – а тем более расшибется в лепешку Стасик!

Переговорив, Даша стала менее красивой, но зато лаконичной:

– Ну, суки!

И рванула в ванную комнату. Прямо-таки влетела туда! Впрыгнула – принять душ и переодеться.

Я-то смекнул (в отличие от сестры) – но как было Дашу остановить? Что и как сказать?.. А что, если молодая женщина любит в жару принять прохладный душ? Ванная у них отменная! С душевой кабинкой. А льющуюся воду у них никто не жалеет, не считает…

Конечно, глядел во все глаза, когда она, дыша прохладой, вышла из ванной. Одежды на ней только и было – летнее безрукавное платьице. Под ним слегка просвечивали крохотные трусики, набедренная повязка. Но опять же нигде ничто не топорщилось и не выпирало… Я ждал, будет ли хихикать.

Нет, не хихикала. Но зато как-то ловко и умело отворачивала лицо, зрачков не углядеть.

– Молодец! Классно выглядишь! – похвалила Алена и вдруг, засмеявшись, тоже подхватилась: – Приму-ка и я свежей струи!

А я всё недоумевал: где же оно, если не на Даше… и если в ванной комнате я тоже ничего не нашел?

Сестра Алена, направляясь душ, словно бы на меня наткнулась. Только-только вроде заметила… И спросила с улыбкой – а это, мол, кто такой? И откуда? – на что я, неожиданно для себя, этак по-домашнему ворчнул в ее сторону. Глухо, но ворчнул:

– Птичка.

Ничуть не меняясь, с той же улыбкой на красивом лице она переспросила Дашу:

– Откуда этот старый филин?

2

– Ты почему вырубился – почему смолк, дед? Ты же влюбленный… Не расспрашиваешь, не интересуешься женщиной. Нехорошо. Некрасиво!.. А ты давно трахался? Скажи честно. Давно ли? Сколько лет назад? Я же должна знать. – И засмеялась. – Или ты уже не помнишь?

– Я помню.

Машина шла быстро, лихо.

– А хотел бы ты быть… м-м… м-м… сутенером, дед?

Я тоже засмеялся:

– Конечно.

– Трахался бы вволю. С любой и разной… И денег бы внавал, а?

– Деньги бы не помешали.

Ей нравился такой треп. (Эти их нынешние, девичьи, манеры!)

– Молодец, дед… Я ведь только любопытствую. Люблю поспрашивать…

Ей бы не спрашивать, а рулить. Дорога вся в колдобинах, в ямах – машина рычала, мы прыгали и скакали… А Даша, знай, наращивала скорость.

– Что там? – Я напрягся.

– Не бойсь, не бойсь!

Прямо на пути (проезжали Осиновку) вырос громадный битый стол… И сразу под колесами… Два выброшенных стула. Даша так рванула руль, что я приложился виском.

– Держись, дед, – если уж сел!

Она еще и засмеялась:

– А тебя дрючили в зад?

Я даже крякнул:

– Бог миловал.

Она еще заливистее. Ну, смех! Смех ее разбирает:

– Разок-другой?.. Неужели не дрючили, дед?

– Нет.

– Везучий ты.

Это чтобы сбить мужика с колеи. Ну и для понта. Кр-рутая. (Я, мол, все про вас, в брюках, знаю.)

– Значит, ничего занятного с тобой не было – а, дед?.. Или лучше тебя называть Петр Петрович?

– Как угодно.

– Ты, дед, конечно, мудак… Почему?.. Да это же видно сразу.

Просто болтает. Я особо и не слушал. Это для нее всякие словечки еще горячи, еще обжигают.

– Но хоть какой-то завлекательный опыт у тебя есть?

– Не. Я отсталый.

– Ну да, я слышала: у тебя всё только лунная ночь… Луна, луна!..

При этом Даша все прибавляла по колдобам. Тряска доставала меня куда больше, чем ее треп. Желудок взмывал вверх. И урчал… Я тихо молил – скорей бы шоссе.

– А зачем в постели луна, дед?

Я не ответил. Она засмеялась:

– Де-еед! Зачем?.. Зачем луна, спрашиваю.

– С луной легче.

– Почему?

– Не знаю… Я отсталый. Я, Даша, дремучий. Я где-то на уровне дедушки Фрейда.

– Это как?

Она чуть тормознула. И переспросила:

– При чем здесь Фрейд?

– Ну-у, это… Это – чтоб лунный свет… Чтобы постель. И чтобы все красиво. – Я вдруг засмеялся. – Это чтобы в постели ты не показалась мне моей дочкой.

– Дочкой?

– Ну да.

– Только и всего!.. Фи! Над твоим Фрейдом скоро будут смеяться.

– Почему?

– Груб… В новом веке над ним будут потешаться. По полной программе!.. Как мы потешаемся, когда лечат кровопусканием.

Какие, однако, мы умные!..

Конечно, я мог ощетиниться. Так запросто, меня мудаком… Болтунья! Но с другой стороны…

– Держись крепче… Сейчас тряхнет!

Но с другой стороны, кем я вижусь ей после моей ночной лунной атаки?

– Как теперь, дед, дорога – нормалёк?

С таким трудом мы (мое поколение) пробились в свободу языка. С таким скрежетом!.. С таким запозданием… А ей – нормалёк. А ей – всё задаром… да она же наследует нам! – вдруг дошло до меня.

Но на колдобах ей бы лучше не газовать.

В каких-то ста метрах от шоссе заминка – объезд из-за ремонта. Резко рванув руль влево (меня опять бросило), Даша рассказывает анекдот о Чапаеве – о том, как знаменитый Василий Иваныч написал наконец свои мемуары. Воспоминания о войне. Первая фраза далась рубаке с трудом: «Я вскочил на коня, пришпорил и отправился в штаб дивизии, не зная зачем…»

Я помнил анекдот, но смолчал. Иногда интересно сначала услышать хохот рассказчика. Вдруг вырвавшийся его собственный смех.

– Книга, дед, триста страниц. Представляешь! Триста!.. А последняя фраза в этой его книге такая: «И вот я приехал в штаб дивизии».

– И всё?

– И всё.

– А о чем же книга?

– А там на каждой странице – всюду – повторяется в каждой строчке одно и то же коротенькое слово: «Цок-цок. Цок-цок. Цок-цок…» Это Чапаев всё едет и едет.

Я дождался – Даша выдала сама себе счастливый смешок.

Я спросил:

– И все триста страниц «цок-цок…»?

– Все триста.

– Понятно.

– Мог бы и засмеяться, дед.

Мог бы. Но рябило в глазах… Пятна мелькающей земли! Асфальт!.. Когда в мчащейся машине вдруг (ни с того ни с сего) вспомнишь о самом себе, то даже не сразу понимаешь, кто ты?.. где ты?.. почему ты здесь?.. В этом освобождении от «я», должно быть, и припрятано самое нехитрое счастье. Знай мчи вперед!.. Я ведь тоже мчал без цели – ехал в штаб дивизии, не зная зачем. Цок-цок.

Как я оказался в машине?.. Поначалу, когда у них на даче сестра Алена небрежно спросила о «старом филине», я смалодушничал. Я смолчал. Я же – в гостях. Гость! Пил чай с жасмином!.. Откуда этот старый филин? – а я смолчал. Я блестяще смолчал. Ни словца.

Но затем бочком-бочком я с их богатенькой дачи отвалил. Ушел. (Не снес, мол, обиды.) Вышел, выбрался поскорей за их красивую калитку. На пропыленной дороге… И с кислой мордой обходил машину сзади… Огибал скучавшую машину этой Алены. (Хотелось пнуть.)

Домой, домой! (Долго не сержусь. Себе дороже.) Погостевал, и хватит. И пыль знаково плеснула. Пыль ухода! Это я ботинком в сердцах причерпнул летней дорожной пудры.

Как вдруг… из калитки вслед за мной… Даша.

– Де-ед! – окликнула.

Нет, не пулей выскочила на дорогу, а вышла – спокойно, элегантно. В руках сумочка. Села в машину и позвала меня:

– Едем, Петр Петрович!

И первое, что я остро почувствовал, – я ей нужен. По голосу. Хотя ни намека. Мужчина в дороге всегда в помощь. Я сел рядом, и Даша свою сумочку бросила (сразу) мне на колени. А в другой руке (не мог не заметить) – в кулачке зажаты сестрины ключи от машины и ее же права.

А что же сестрица Аленушка?.. У нас в поселке, всем известно, волосы под душем промываются отлично: мягкая вода! Водица, бормотал я себе под нос. Сестрица промоет голову водицей.

Но на всякий случай я поинтересовался – а мужчине в будущем за помощь в угоне что-то перепадет?

– Э нет. Я не торгуюсь.

Остановила машину сразу, проехав едва ли десять метров. Перегнулась через руль и толкнула мою дверцу:

– Хочешь торговаться – выходи.

Я смолчал.

– То-то, дед. А то сразу про награду. – И Даша нажала на газ.

Даша прибавляла газу, где только могла – и где не могла тоже! Я вдруг пару раз блеванул. Прямо в открытое окно… Мы уже давно не ехали – мы летели. Цок-цок.

– Каждый отцов помощник – каждый, заметь! – получал, пользуясь его огромными связями, поле действия и перспективу. Молодые таланты… Отец ставил на молодежь. Молодой талант получал машину «Ниссан»… Обязательно светлую… Получал куш денег, чтобы конкретно перестраивать работу, и, обзаведясь блядями, вдруг затихал… Замолкал… Нет его!

Даша засмеялась:

– Затихал, замолкал… Замирал… И ждал некоего общего потрясения.

– Зачем?

– А на потрясение куш тотчас списывался. Смута… Пейзаж после битвы… Все вдруг как в тумане. Денег нет, бляди разбежались, и где светлый «Ниссан» – неизвестно. И каждый из его помощников – каждый, заметь! – тотчас отращивал бороду.

– Хотел быть мрачным?

– Хотел быть неузнаваемым.

– А твой отец – был и есть человек хороший. – Это я поддакнул, понятно, с иронией.

Проблевавшись, я повеселел… Даша захлебывалась рассказом… Но мы-то все тоже слышали и переслышали о плохих-скверных-мерзких-вороватых помощниках. И о хороших, честных, милых, но непрактичных начальниках.

– Отец старался – а знаешь, дед, зачем?

Как не знать!.. Я так и видел ее папашу. Я его даже чувствовал!.. Политикан-чиновник… Солидный старый мудила… Как же чертыхался он на неуправляемую свою дочурку!

– Ты, Петр Петрович, не врубился… Отец даже не догадывался, что скоты пользуются его именем. Приторговывают именем… Грозят именем… Шантажируют…

Мы уже выскочили на лихое шоссе – в Москву, в Москву!

– Это я просто так. Болтаю. С тобой, дед, чем ни делись – ты не чувствуешь ситуацию. Не рубишь дровишки… Эй, дед, проснись!

– Я не сплю.

– А с какого перепуга ты блевал?

– Цок-цок, – засмеялся я.

Шоссе сузилось. Пост ГАИ.

Даша только здесь и сбавила гонку. Сбросила разом скорость. Плавно катила… И скучавшему постовому улыбалась во весь рот. Красавица! Он на миг охренел. «Привет, мент!» – крикнула ему скалясь.

– А?

– Привет, говорю!

Он зачем-то стал перетаптываться. Как-кая!.. Блондинка за рулем! Распущенные светлые космы… В сверкающей, бля, в дорогущей машине!

А мы, конечно, сразу рванули.

Когда я оглянулся, мент уже не перетаптывался. Стоял спокойно. Но с открытым ртом.

– Нравишься гаишникам?

Она смеялась:

– Он же денег хотел, дед. Штрафануть хотел.

Впереди уже выросли каменные кубы Таганки.

А я тоже вдруг заговорил:

– Это он, Даша, от смущения. Я про гаишника… Это он притворялся, что ему деньги нужны… От смущения. От мягкости душевной… А на самом деле он думал об опасной дороге – о нас с тобой.

– О людях думал?

– О людях.

– Это ты такой ядовитый, дед?

Она в ответ приударила по тормозам. Легкий тормозной визг попадал точно меж моими и ее фразами – в пустоты, как в цель. Помолчала. Оценивала… Уважает яд. Ядок (в дозе) успокаивает, смиряет.

Но и тут Даша нашла что сказать:

– Не люблю я о людях – если обо всех сразу. Что мне, дед, твое человечество?!. Что они мне, если кучей?

– Не нравится человечество?

– Как бы это тебе объяснить, дед. Нравится – не нравится… Не знаю… Чудовищный долгострой!

От Таганки мы рулили каким-то новым съездом… Понастроили! Я почти не узнавал. В глазах мелькало и рябило… Попали на набережную. И мчали уже там – по другую сторону реки от Кремля.

– Здесь меньше машин. Здесь английское посольство, – коротко бросила мне Даша.

И засигналила – раз, другой… третий! – обгоняя машину за машиной.

– Осторожней! – Я вскрикнул.

И тут же я (совсем по-отцовски, что самому неожиданно) вдруг стал заботливо пояснять ей, что страх – здоровое чувство, Даша. На небо – не торопясь и не толкаясь. На небо – без спешки. Там – нет очереди…

– Дед. А вдруг там – там – нас ждет одна сплошная радость? После всего этого говна… После всей этой мыловарни… Прикольная мысль – а, дед?! Радость и радость!.. Почему бы и нет, а?.. Никто же оттуда не пожаловался… Неужели ты боишься, дед? Ты уже столько прожил! Все пробовал и перепробовал, а мыслишки твои мелкие – как бы уцелеть. И как бы кого бы напоследок трахнуть.

– Трахнуть – тоже радость, – заметил я.

– Да ну?

– И – не кого бы. И – не как бы.

– Аг-га. Значит, с отбором!.. Обиделся!.. А что тебя так радует, когда женщина раздвигает ноги? Победа?

– Меня луна, Даша, радует. Сначала – луна.

– А да, да! – я забыла: ты же лунатик!

– Меня радует спящая молодая женщина. Я не лунатик.

– Поселковский лунатик – все знают!

По набережной и правда ехать было легко. Почти пусто.

– И никакой нет луны, дед. Ты пережиток. Ты просто мамонт!.. Вбить кол меж ног. Самцы. Вот вся мудрость. Кто глубже… А женщина лежит – потолок изучает…

– Ты, Даша, точно знаешь, куда рулишь?

– Не сомневайся.

Навстречу нам шли непонятные грузовики… Шоферня в касках! Ага – на поворот просятся БТРы-80. Первый БТР изо всех сил мигал. Тревожно мигал…

– Страшно, а?.. Сам же сказал: страх – здоровое чувство. И больше не гоняйся за женщиной среди бела дня!

– Не шибко я и гонюсь.

– Тогда что ты сейчас делаешь?

– Цок-цок.

Она засмеялась:

– А молодец, дед. Не трусишь. Ведь уже близко…

Мы въехали на Бородинский мост. Дом уже маячил. Дом давил высотой – я смотрел не отрываясь. Как на белую гору. Скорость мы сбавили.

– Жизнь без натуги – а, дед?

– Жизнь без натуги, Даша.

Нам стало хорошо. Нам стало отлично. Так бывает вдруг… Возбуждение и кураж – взамен тревоги.

– Нет. Честно… Зачем ты увязался за мной? Твое время – ночь. Ты же поселковский чудик, все знают.

Она поучала:

– Женщина днем – тебя принижает. Пусть она даже супер. Пусть раскрасотка… Это тебя мельчит, дед. Это прокол. Это распыляться. Это все равно что к блядям! Нет и нет!.. У тебя должны быть только лунные женщины! Лунные бабцы! И никаких других. Это звучит! СТАРИК, ТРАХАЮЩИЙ ПО НОЧАМ! У СТАРИКА МОЩЬ ШИЗА. Чувствуешь?.. У НЕГО СТОИТ ТОЛЬКО ПРИ ЛУНЕ! При высокой луне, ты сказал?

– При высокой.

– Вот так и трахать. Всех подряд. Но – при луне. Ты должен поддерживать имидж. Лицо держать! Как говорил мой муженек, лицо надо держать не после удара, а во время. Не кривясь и не моргая. ПРИ ЛУНЕ У НЕГО ЧЕТЫРЕ ЯЙЦА. ОН УМЕЕТ ЛЮБИТЬ ТОЛЬКО ЛУННОЙ НОЧЬЮ.

Даша смеялась. А я ощутил несильный, но как бы оживший внутри меня холодок страха. (Увидел танки.) Впереди ползла «Жигули»-«шестера». Медлила.

– Здесь же, наверное, нельзя парковаться…

– А? Парковаться?.. Что за проблемы, дед! Как говорил один мой дружок, что за проеблумы?.. Это у него так в компьютере само собой написалось. Опечатка!

Сбросив скорость, мы объезжали – внушительный Дом плыл от нас слева. Бело-розовая пастила. (Пастилку поставили на попа.) Вот и оцепление… Танки. На мосту – танки. И солдатики наши родные.

– Не трусь. Мы дома, – сказала Даша. Она чуть шевелила рулем.

Первый кордон. Кольцо… В цепочку БТРы-80. Солидно… Десантники с короткоствольными автоматами. С дюралевыми щитами. (Чтоб всякому их издали было видно…) Мрачноватые. В бронежилетах. А под касками цивильные лыжные шапочки.

В глубине, в противостоянии – можно было угадать еще одно тянущееся кольцо – кольцо противостоявших защитников.

– Мы дома. – Голос Даши стал заметно мечтателен.

Я чувствовал, что мне сильно полегчает, если мы с нашей машиной сейчас встанем. Где-нибудь на обочине встанем. Где угодно. И просто посидим с ней вдвоем. Почему не поболтать вдвоем в машине. (Я уже ясно слышал страх. Холодок полз.)

Но, может быть, у нее спецпропуск? Папин давний подарок?.. Ага! – ее сладкий замысел разжиться здесь зельем!.. Ага – красотка Даша выйдет к оцеплению с улыбкой… И со старичком… Мимо тех и этих стражей. Она небось будет придерживать меня за локоть. За локоток. Мудак старик придаст ее приходу в Белый дом значительность! (Старик никогда не помешает.)

А внутри… В прохладном огромном здании… поищет Славика-Стасика, парикмахера или слесарька. Или кофеварочника Мусу. Или кого там еще… И с этим же Славиком в каком-нибудь уютном уголке можно прихлебывать кофеек из термоса. И, покуривая обычную сигаретку, заодно забить, выкурить потайной косячок. (Или что там прикольного найдется у Славика-Стасика.) А какой кайф! А какой на всю жизнь кайф – хмель дерзости и блеф отваги. В таком-то историческом месте! За такими-то шторами! (Когда за окном нацелились танки…)

Ну да! Посиживать за термосом с кофе. Когда вот-вот начнется большая пальба! Мудаки они, дед…

– Они мудаки, дед. Они обалдели от слова «парламент». Музыка для совка!..

– Чего ты опять кружишь? Ждешь?

Машина еле ползла.

– Да.

– Чего?

– Нашу минуту.

Иногда танк или сразу два слепившихся танка стояли так, чтобы не дать пройти и проехать (чтобы перегородить пространство). Стояли боком… Но все равно башни их были повернуты как надо – дулами на Белый дом.

– Такой косячок дадут закурить, что не прокашляешься!

Она смолчала.

– Зря мы по дороге не послушали радио.

– Остынь, дед.

А я остыл. Я только не знал, что нас ждет.

– Если бы понимали, какая это вонь – их парламент, – продолжала Даша, – они хотя бы уборщиц из Дома отпустили. И подростков. И баб. И некоторых парикмахеров. Разогнали бы по домам…

– Но, может, они хотят умереть.

– Ты, дед, хочешь умереть?

– Нет.

– Почему ты решил, что ты их умнее?.. Здесь ведь нет глупых. Здесь – мудаки. Это – шоу. Это всем, всем, всем будет показано.

Я возразил:

– Знаешь, подруга… Не все так просто. И расстрел – шоу. И гильотина – шоу. И ООН – шоу, и Нобелевский комитет… И вся история человечества – шоу. Однако…

Вот тут она мне сказала опять:

– Не люблю я про всех сразу. Не люблю про человечество… Как все это медленно. Чудовищный долгострой!..

Кольцо оцепления, против ожидания, оказалось не строгим, а скорее веселым. Солдаты, ерничающие, совсем молоденькие, запросто толкались. Только-только слезшие с боевых машин… Разминали руки-ноги.

И просто прохожие… И всякие праздные люди тут как тут. Людишки у нас молодцы – любопытны! Да и лавка-фургон торговала. И тут же классическая старушонка с двумя таксами на поводках… Тюп-тюп… Таксы, демонстрируя свои мягкие позвоночники, стелились по асфальту. Принюхивались к уличным урнам. А как же – собачкам пора пописать!.. Старушке, я подумал, тоже бы не мешало. Перед большой стрельбой.

– Бабулю видишь? – спросила Даша.

– Да.

– А за ней солдаты топчутся?..

– Вижу.

Даша, похоже, перехватила неосуществленный старухин замысел – пойти не к БТРу, а к живой цепи солдат. Мы, мол, здесь запросто… Не хитря… Честно… Притом решительно. Мы тотчас оставили машину.

Оставленных здесь машин (и до оцепления, и сразу за ним) я увидел немало – стояли вразброс. Цивильные стражи («идейные», выразилась Даша) нас бы непременно развернули. У Даши никакого пропуска не было. Она приобняла меня за плечи – и вот так шла. Словно бы я не мог идти сам, словно бы я ступал еле-еле… Ведет старого отца. А то и дедушку.

Солдаты прикрикнули, но не на нас, а друг на друга. Они расступились.

Расступились с запасом – дали места пройти меж ними. Удивительно, что и я – ничего не поняв – все понял. И подыграл. Я именно заковылял, я ссутулился. Нет чтобы распрямиться! Нет чтобы ей сказать – куда ты меня нахер тащишь! Что я там не видал?! – вместо этого я именно что заковылял. Я ковылял, а она помогала. Сердобольно поддерживая, обнимала меня за плечи, и при этом – ух, женщина! – грудью грела мне бок. Теплой, круглой, крепкой грудью – старичка вела, а грудью грела.

На пути нашем как раз и стояли брошенные легковые машины. (Или кого-то из Дома слишком долго ждавшие? Но уже, конечно, невыездные.) Даша так и шла от машины к машине – вроде как она ведет к одной из них отдающего концы дедушку. Вроде как вот-вот свернет к машине, откроет дверцу.

Но она шла и не сворачивала. И с ней я.

Только завидев, что цепочка оставленных машин уже кончилась, а мы не останавливаясь уходим на открытое пространство площади – шагов за пятьдесят до Дома, – солдаты, пропустившие нас, и их командир (я слышал его тонкий молодой голос) завопили:

– Эй! Эй!.. Куда вы?

Тонкоголосый офицерик прокричал в мегафон:

– Берите правее! Правее!.. Все службы справа! Все службы – в обход с правой стороны!.. Будьте осторожнее!

Даша, это было гениально, так и не ускорила шага. Так и вела меня, придерживая за плечи и продолжая греть толчками своей груди. Я все время слышал ее грудь. Горячие чувственные толчки меня пришпоривали. (Я готов был шагать бесконечно.)

Послышались одиночные выстрелы, но в отдалении… Случайные… Вероятно, в воздух… И тишина.

Из окон Дома нас, идущих, уже видели. А мы с Дашей снизу – тоже видели их… Пятна их лиц.

Двери Дома оказались массивными и величественными. Даша и я – мы стали маленькие. Мы оба стали с ноготок. Подступив к зданию вплотную… Как к средневековому замку.

Едва подойдя к дверям, Даша обернулась к тому молоденькому командиру и к его солдатам. И через пространство площади помахала им рукой – зачем? – как «зачем», с благодарностью!

Скрип на входе тоже был средневеков и внушителен. Двери Дома медленно раскрылись… А внутренние двери (в глубине первых) разъехались – оттуда выскочили два бородача с заплечными автоматами. Схватив меня под руки (как совсем уж инвалида), стремительно втащили внутрь. Я завис. Я почти летел. Я только перебирал ногами в воздухе. Даша шла следом и смеялась:

– Осторожней! Осторожней!.. Дедок может рассыпаться!

Мы оказались в большом холле. Стоял гул – и вокруг полным-полно вооруженных людей.

Сам холл красив… Сходы лестниц стекали напрямую к нам, как ручьи с возвышенности. Сверкающие ступеньки… Для глаза было как-то приятнее, что ковры на время противостояния ободрали.

3

Люди (в основном не вооруженные) по этим ярким лестницам спускались со своих высоких этажей вниз – к нам в холл как на большую выпивку. Эти люди (служащие) какое-то время праздно толпились. Но затем они спускались еще ниже, чтобы загрузить собой емкий цокольный этаж Дома, который в простоте звали подвалами. «Всем готовиться! Всем в подвалы!..» – так я слышал команды. Шли и шли вниз. И гул шагов…

И, конечно, на виду главный стол – этот стол гордо стоял по центру холла. Возле него маячил декоративный революционный матрос, через плечи к поясу сбегали знакомые ленты с патронами… Крест-накрест, кто ж их не знает. Но матрос честно улыбался – не брал на себя лишнего. Я, мол, впрямую скопирован с фильма… Стол как учет… За столом спаренно сидели два строгих человека – и еще девица чуть сбоку за компьютером. У подходящих сюда людей проверялись какие-то бумаженции, бланки, мандаты. Баррикада? Архаика революции… Неумирающий надзор масс… Контроль бессмертен!.. Мужчины передавали бланк девице. Девица, сверив с голубеющим экраном компьютера, шлепала печатью.

К революционному столу Даша поначалу и сунулась – спросила свое там (через головы я слов не расслышал). Но Дашу сразу и отодвинули. Красота здесь не в помощь! Куда там!.. Ее так отшили, что в сторону стола Даша теперь даже не оглядывалась. Зато она переключилась на трудяг, баррикадирующих лестницы. На тех, что кряхтя несли сюда дубовые кабинетные столы со второго и третьего этажей:

– А Славик?.. Не знаете ли, где Славик Широв?

Не знали, конечно.

– А где Стасик? Ну, Стасик – водопроводчик ваш! Слесарь!

Не знали. И теперь она спрашивала всех подряд. Кто-то дал ей скорую подсказку – но, кажется, недостаточную. Даша нервно выпятила губку. Я за ней еле успевал. А движущиеся люди все напирали, теснили. Нас выдавливали куда-то вправо, еще вправо… В хаотичной общей толкотне… «Даша, Даша!..» – кричал я. Она слышала. Но не обернулась. Нас разделил вдруг возникший ручей вооруженных людей. Эти шли нешумны. И мрачноваты.

У меня сердце бухало, так я боялся ее потерять. А толпой меня толкало. Еще больше вправо… Какое-то время пришлось отгороженно стоять в углу, где все курили и, теснясь, задевали друг дружку локтями. Окурки бросали в урну… В урне слегка дымилось.

– Не наделать бы пожару! – рассудительно сказал я, просто чтобы что-то сказать.

Столь же рассудительно кто-то близкостоящий мне ответил:

– А ты поссы, старик.

Я вдруг обиделся. Я крепкий старик, я могу и врезать… Я так и буравил его глазами, ища повод.

Но совсем близко возник человек с фотоаппаратом. Стиснутый, сдавленный, он умудрялся снимать окружающих… Разок и меня – так сказать, для колорита. За мой непризывной вид и седину… Фотографа изгнали криками. И даже пинками. Фотоаппарат его был совсем мелкий. Нечего торчать с такой побрякушкой в интимном углу… Где все курят. «Гнать! Гнать прессу!.. Это всё стукачи!»

И какой-то психованный мужичок… Этот умильно улыбался. И каждому нашептывал. Притиснувшись вплотную, шепчущий дурачок стал меня уверять, что мне необходимо оружие. Он спрашивал: «Вам «калашников»? Или вам будет тяжело?.. Поискать вам пистолет?» Он почти прилип ко мне. Не мог со мной расстаться… Растекался в улыбке и нашептывал мне в самое ухо, что пистолеты – большой дефицит, только раненым и командирам.

Я видел, как, нервничая (и пощипывая грудь – я это сразу приметил), Даша протискивалась ко входу наверх – на этажи. Кто-то ей дал знать… Возможно, новая подсказка насчет Славика и Стасика… Но лифты отключены намертво… Даша крутанулась на одной лестнице, затем на другой. Я едва успевал отслеживать в толпе ее светлые волосы… Волосы по самые плечи… Светлый овал так прекрасно гляделся среди тупых мужских голов и затылков. Как вдруг я ее упустил!

Я метнулся к лестнице. Она, Даша, только что прыгала здесь… На этих ступеньках… Я заспешил вверх. Звук ее каблучков, плоских, деревянно цокающих. (Если я ее потеряю, что мне здесь делать?)

Каблучки с этажа на этаж стучали зазывно. На третьем-четвертом-пятом я уже ничего не слышал, кроме их зазыва. Я поднимался быстро. Кто-то пытался меня остановить. Офис – всегда офис, даже перед концом света. «Где Селиванов?.. Вы кто?.. Стойте же!» – и ведь как требовательно мне кричал.

Спросил спускающихся вниз (навстречу мне) людей, не прошла ли, не свернула ли на этаж девушка со светлыми волосами – сказали, пробежала. Только что. На даче (я же помнил) Даша, прячась, заскакивала в ванную комнату минуты на три… Я, соответственно, решил, что здесь – нервничая – она забьется в женский сортир. Я смело туда вошел – и пулей вылетел обратно. Ее нет. Кабинки нараспашку… Пяток баб. Все в кружок – и курят.

И тогда я забегал…

Я бегал, а этаж пустел… Люди, торопясь, спускались вниз. Они все вдруг туда побежали. (Курившие в туалете тоже. Все пять. Я считал.) Оставшись на этаже один, я заскакивал теперь в незапертые чиновничьи кабинеты – часть их была оставлена открытыми. Заглядывал на бегу… И предбанник секретарши пуст, и главная дверь этого этажа едва прикрыта – входи, дорогой!.. Не только паника… Если что, ответственный человек скажет – а я ушел на миг, я даже не запер, я не бросал рабочего места! Трудоголик! (Эти нелепые объяснения мелькали в моей голове как сор – как мусор! О чем заботится чиновник, все равно не угадать.) Они сбежали. Ни души.

Кабинет за кабинетом. И всюду на рабочих столах стаканчики с авторучками, то-то украсть бы!.. Компьютеры… Кипы бумаг… Телефоны… Присборенные на окнах шторы…

И почти в самом конце коридора – в отдаленной и маленькой чиновничьей конуре я ее увидел. Даша сидела за столом и рылась в ящиках. (Славика? Стасика? – какая разница.) Искала заначку… Но не находила… Нервничала. Увидев меня, крикнула:

– Дед! Пошел на фиг!

Я уже подошел. Уже обнял ее.

– Иди вниз, дед… Туда, где все люди!

И продолжала рыться. Выбрасывала из ящиков какую-то ерунду… Искала.

– Даша…

Я так долго хотел ее. Мысль моя угасла. Я не успел понять, я уже обнимал ее, алчно дыша духами ее шеи… Елозя по ее лицу губами… А она отталкивала. Отбивалась… Нет-нет и рукой хлеща меня по лицу.

Как вдруг она перестала меня отталкивать и даже подставила грудь под мои губы. Я, конечно, прильнул. Еще бы!.. Раз и другой! Теперь-то я был уверен, что мы (мы оба) уже неостановимы. Разве же старикашка не знал, что ласка, лучшая из женских ласк – встречная! Даша, обняв – да, да, обняв мою голову, прижимала ее к груди. Моими губами чуть выше упругого соска. Вот-вот зазвучит музыка неба!

И губами (моими губами) по груди, по груди, по груди… Возила и елозила моим ртом по каким-то там пупырышкам. Я думал, игра… Вроде как одна из женских предпостельных дразнилок. Некая современная прелюдия к сексу.

Я все же оторвал лицо – захотел увидеть сияющие (или, может, стыдливые) молодые глаза.

– Даша! Даша!

И сладковатый ветерок ее рта… Я млел… «О-ох…» – это знаменитое женское: «О-ох…… Но что-то было, шершавило на ее груди. Словно полоски лейкопластыря… Две… под моими губами. Сладко… Как вдруг лицо Даши отодвинулось. Лицо исчезло… Не успел… А затем и вся Даша от меня отодвинулась – исчезла, улетела с какой-то фантастической быстротой!

Я чувствовал, что я словно бы сильно пьян. В голове туман… Что касается звуков, журчало, как по камешкам. Бежал звонкий (откуда-то и куда-то) ручей.

– Эй, люди… Даша… – позвал я из моего тумана.

Ни людей… ни Даши… Я был один. Я поднялся…

Но звучащий ручеек вдруг стал понятен. Это пристукивали Дашины каблучки. Уходящие ее шаги… Цок-цок. По ступенькам. (Был в отключке минуту-две. Как провалился…)

А когда я выдвинулся в коридор, ощущение (первое из них) было новым ощущением моих ног. Ноги внизу тела слишком уж легко болтались. Да и ботинки касались пола еле-еле! По коридорному паркету я то ли скользил, то ли даже слегка взлетал. (Новичок на коньках.)

На миг Даша привиделась голая и почему-то с огромной почтовой маркой в зубах. Но я разгадал, что фантом. Я напряг мозги – и Даша распалась. С усилием я вернулся в реальность… Где Даша?.. Вышел на лестницу.

А кто-то безумный летел по лестнице вниз. Мне навстречу. Меня поразило, что он с автоматом.

– Что вы здесь делаете? Все уже внизу! Все внизу! – Он пролетел мимо.

Я крикнул ему вдогон:

– Я буду воевать, трус проклятый!

Мне стало отчаянно весело. Я очень и очень смел! Отличное ощущение!.. Я воин.

Наконец на повороте на следующий этаж я увидел неубегающих людей… Пост в три человека. Со стороны лестницы их закрывал большой кабинетный стол… Лежащий на боку. Баррикада.

Пост был с обзором – как раз у большого окна, застекленного квадратиками. Очень удобно! Постовой наблюдал с «калашниковым» в руках… Он выставился коротким дулом прямо в окно. В один из пустых квадратиков окна… На миг мне представился некий пулеметчик, поливающий вражескую улицу свинцом. Я был в восторге! Воин – это прекрасно! Не жаль людей было ничуть… Себя тоже……………………………………………………………………………………………… Галлюцинация сменилась. Галлюцинация стала удивительной!.. Я шел к ним ближе – я шел легко и непринужденно, как идут спуском. Как идут на закате к реке.

Я принял этих трех постовых (вооруженных автоматами мужчин) за людей с удочками на берегу реки – за неудачливых рыбаков! (Рекой в этой галлюцинации было огромное искрящееся стекло окна… И растекающееся солнце за окном. Преломленное мозаичными квадратиками – тысячью стеклышек.)

– Эх вы-ыыы! – подсмеялся я.

Трое постовых посмотрели на меня странно. Трое постовых знали, что – что именно – должно было вот-вот начаться. Они, как и все прочие, уже хотели бы сбежать по лестнице. Они хотели вниз. (Наблюдать в огромное окно нацеленные на тебя дула танков им поднадоело.) Но для меня они были неудачливые рыбаки. Салаги!

«Ну что, ни хера не поймали!» – так я к ним подступил. Так я подсмеивался. В реальной жизни я никогда не кичился тем, что хороший рыбак. А вот тут не сдержал себя… Хвастун…

Они же не умеют держать удочку! А что за узлы на крючках!.. Я потешался над их безрукостью, над их уловом, их мелкой рыбешкой – «кошке? кошке разве что?». Я издевался над ними: даже место у реки не сумели выбрать! «С чего это вы сели жопами на занюханный обрывчик! Вы же у рыбы на виду! На ярком солнце!.. Рыбки хихикают!» – Я небрежно шлепал ладонью по их странным непружинящим удилищам. Эк расставились!

Они угрюмо ворчали. Но без агрессии. Кто я был для них? Тронувшийся старик чиновник?.. Акакий Акакиевич, спятивший от долгого кабинетного усердия под дулами танков. Не покинул этаж. Не покинул рабочее место… В отличие от многих… Бедняга, мол!.. Возможно, они (постовые) меня попросту жалели и щадили.

А я меж тем перешел к самому изысканному рыбацкому оскорблению. Оно заключается в том, что их мелкий улов ты считаешь экологической порчей. Есть такой указ Рыбнадзора: не губить малька. Есть и статья, между прочим. То есть всё, что с трудом поймали, – всю их мелочовку в сетке я издевательски посчитал мальками. «Вам не сойдет с рук. Клянусь, завтра же настучу в Рыбнадзор!» – серьезничал я. Я вошел в роль охранителя природы. Решил сам разобраться с теми, кто портит рыбий генофонд. Принять меры! А в таких случаях – снасть изымают…

Я ухватил удочку одного из них – я видел, что автомат, что классический «калашников»! – однако же твердо хотел его изъять, конфисковать.

– Ну-ка отдай! Отдай!.. Сдай по-быстрому!

Постовой опешил: «Спятил! Спятил, старый лось!..» Но я тянул и тянул автомат к себе. Настойчиво… И я продолжал издеваться:

– Сдай инвентарь. – …………………………………………

…………………………………………………………………………………

Тут наступило прояснение. Я увидел у них автоматы, все три – я увидел, что никакие не рыбаки, а вояки. Правда, с побелевшими лицами. И что они как-то трусоваты. Это же никуда не годилось!

И тогда я сделал дружеский шаг к тому вояке, что так робко выставил дуло автомата в пустой квадратик окна. Я хотел расположиться рядом с ним. И забрать на время его автомат. (Я в дневном дозоре!)

– Да, я староват. Но мы будем биться рядом.

Хотел поднять им боевой дух. Я хотел повоевать, пусть это и не спасет наш парламент.

– Спятил, отец!.. Вали отсюда! Давай, давай! – Молодой мужик совсем разъярился.

Другой, с острым, хищным лицом, тоже раздражился:

– Спускайся! Спускайся!.. Уходи вниз! Дочка твоя уже давно внизу… – И он уточнил у третьего: – Спустилась она вниз?

– Мелькнула! – кивнул третий.

Напомнили о Даше, и я пришел в себя… Отчасти… И настроение мое круто переменилось. Я стал пацифистом. Я – малек. Я стал мелким – и я уже жалел всю прочую мелкую рыбешку… Брошенную на прикорм.

В ту пацифистскую минуту мне было без разницы – те или эти. Влезет ли Ельцин на танк, или Хазбулатов вскарабкается на Мавзолей…

А трое, отчасти испуганные, вдруг схватили меня за руки. Выкрутили… Какая-то бессмысленная акция. Два рыбака прижали меня к полу и не отпускали. Они увязывали мне руки ремнем. (Опять стали рыбаками. И солнце, искря, катилось по большой реке.)

А я (тоже, в общем, без смысла) кричал – мне, мол, жаль рыбешку. Малька жаль! Убивать людей! Убивать ни за что! Не стану…

– Надоел. Заткните рот этому придурку!

Третий из них, побледневший, посмотрел на часы.

– Время, – сказал он.

– Сколько?

– Минуты четыре… пять…

А я продолжал бесноваться:

– Правде рот не заткнешь! Малька жаль!

Они решили уходить. Лица совсем бледны. Всех их сильно трясло. Один вдруг выронил автомат, поднял… опять выронил.

«Правде – нет, а тебе рот заткнем», – мстительно нашептывал тот второй, с хищной харей, и за неимением лучшего стал заталкивать мне в пасть самодельный кляп. Смятый в ком пластиковый пакет, подванивающий рыбой… Жареной рыбой!.. Лещом… (Рыбак рыбаку.) Чтобы я замолк. Хотя зачем ему мое молчание, если он уходит?.. А ни за чем. Им было страшней при моих воплях, вот и все.

Я вертел головой, а он запихивал в меня пакет… все глубже. Вонючий пластиковый ком. Но вот тут ша-ра-рахнуло. Да как!..

Дом сотрясся. Меня подбросило на ступеньках. Кляп выскочил у меня изо рта мигом. «А, ч-черт!» – Этот второй, стуча ногами и бренча оружием, кинулся по ступенькам вниз. Они все разом побежали. А я, когда шара-ра-рахнуло, я еще разок здорово подпрыгнул на месте. Зато и руки развязались сами собой. Неумехи-рыбаки вязать, конечно, не умели. (Интересно, кто из них пожертвовал ремень?) Неумеха бежит сейчас подергиваясь, хром-хром, восемь на семь! Я так и видел его бегущего… По ступенькам!.. Придерживая и автомат, и штаны.

Я, признаться, тоже проскочил с перепугу этажа три сразу. Наверх ли (к Даше) или вниз (в направлении цокольного этажа, где сейчас все) – я даже не помню. Помню только, что одним духом шесть пролетов… Но остановился. Пожалел старое сердце. Кое-как пришел в себя. Значит, эти скучавшие танки уже стреляют. Прямо с моста? Прямо по Дому. Трахают его большое бело-розовое тело?..

Как же Даша?.. Внизу?.. Страх подсовывал самое простое решение: бежать вниз. Но я сказал себе – стой. Я даже зауважал себя. Стой! Сосредоточься… Если Даша внизу, ты ее в общей толчее не найдешь. В цокольном этаже – сотни людей. Там тыщи… Считай, потеряна… А вот если Даша наверху…

Шарах-шарах-ша-ра-рах! – раздалось над головой. Два кряду удара из танковых орудий… Стены, казалось, заныли… Вибрировали от разрывов. Весь дом гудел.

Но более всего сотрясался пол. Подвижный пол – это нечто… На этот раз я не подпрыгнул, а только прибавил машинально шагу по коридору. (Искал Дашу.) Пятый и сразу шестой ша-ра-рахи. Каждый раз я вжимал голову в плечи. И косился на отскакивавшие, летящие вразброс куски штукатурки – осколки стен.

Один удар пришелся рядом со мной. И вслед за грохотным звуком я увидел, как на правой от меня стене расцвел цветок. Цветок все голубел и голубел. «Надо же какой!» – подумал я.

– Краси-ииво!..

Этот цветок – пробоина (и довольно высокая) в стене. А сквозь пробоину – небо… Небо голубело в далеком далеке.

– Краси-ииво! – еще раз протянул я. (От страха хотелось что-то говорить.)

И еще под два или три ша-ра-раха я бестолково бегал туда-сюда. Наконец выбежал к лестнице… Там, казалось, проще… Но на лестнице, на первых же ступеньках, улегся раненый. Рядом валялся его автомат. И два знакомых мудака, тоже с автоматами, стояли онемевшие и с открытыми ртами… Смотрели, как упал и корчится их товарищ.

Это были те самые постовые. Они так и не сбежали в цоколь. Так и не успели… А раненый был тот самый, с хищным лицом, что заталкивал мне в рот из-подрыбный пакет.

На его бедре проступило и расплывалось этакое пятнище крови. Сквозь светлые брюки. Похоже, осколком… Или куском стены… Лицо раненого, совсем белое, уже не казалось мне таким хищным. Зато хищным казалось его пятно. На его брючине… Кровавое, как нарисованное, пятно, проступавшее зловещей темной харей.

Вновь ша-ра-рахнуло – и ступеньки под нами подпрыгнули. Со мной что-то случилось. Я был как в вате… Как в огромном коме ваты… Я видел, как эти двое кинулись к сотоварищу, чтобы помочь. Понесли его… Но забыли автоматы… Опять положили… Кряхтя, браня друг друга за неловкость (и болтая неудобно висевшими на шее автоматами), они потащили раненого вниз. Мимо меня проплыл его открытый, вопящий рот… Мысль их была проста. Уйти поскорее.

Из лежащего на боку баррикадного стола вдруг с грохотом вырвалось его содержимое. Сотрясением от разорвавшегося снаряда… Ящики выскочили играючи. (Вдоль по своим хитрым внутренним рельсикам.) Ящики как бы выстрелили и легко помчались по ступенькам лестницы вниз. Но их опередили их собственные бумаги. Бумаги, в свою очередь, с еще большей скоростью выпрыгнули из движущихся ящиков. Стопы кабинетных бумаг… Обгоняя все и вся, бумаги хлынули вниз по ступенькам… Бумаги сбегали вниз белым ручьем. Они достигли меня. И все ускорялись… Отделяясь и скользя одна по одной.

Я стоял на полпролета ниже. Действо бумаг проскочило меня с легкостью. Ручей мчал!.. Забыв ша-ра-ра-хи, забыв Дашу, забыв все на свете, я присел над бегущей «водой»… Я полоскал в скользящей бумаге руки. В этом было что-то завораживающее! Как только не порезался листами!.. Сначала я, кажется, хотел собрать их. Инстинктивно. Собрать хоть немного – хотел кому-то помочь!

Мне, присевшему и полощущему руки в бумажном ручье, стало всё без разницы. Я держал руки в проточном ручье бумаг. Иногда я хватал лист, какую-то страничку, бегло зачем-то смотрел и вновь пускал вниз – по течению.

Даша… Уцокавшая на каблучках куда-то вверх. Присев на ступеньке, я думал о ней. (Руками я все еще перебирал белые листы бумаги. Белые с одной стороны.) Я не мог бросить Дашу, как не бросают раненого. Такая правильная пришла мысль. Как не бросили те двое своего вопящего…

Я почувствовал, что не хотел бы в жизни больше ничего – только погрузиться ладонями и пальцами в ее светлые волосы. В ручей ее бегущих мягких волос. (У меня потихоньку встал. Это было ужасно некстати.) Один, на опустевшей лестнице, когда вокруг беспрерывно ша-ра-рахало, старикашка сидел весь притихший и немыслимо, непередаваемо хотел Дашу… Сидел на ступеньках (по щиколотку засыпан стекающими вниз бумагами). И сам себе мечтательно улыбался.

Я отыскал седьмой (или девятый?)… Тот самый этаж. Ту далекую в коридоре комнату. Где стареющего лунного придурка одурманили женской грудью… Я увидел на полу свернутые в рулоны паласы… Лежали мелкими застывшими речными волнами. Штиль. В задумчивости я зачем-то попинал их слегка ногой – то ли ковры, то ли паласы. Тупым носком ботинка.

Глаза, опущенные вниз, дали мне заметить светлый предмет. Это была ее маечка. Ух ты! Легкая, нежная на ощупь. (Не носила лифчиков – маечка взамен.) Я вовсе не любитель женского бельишка. Ничуть!.. Я нормален… Это я к тому, что неожиданно случилось в ту минуту. А случилось, что я схватил легкую светлую тряпицу и припал лицом, носом, ртом к соответствующему месту, где правая женская грудь. Я нюхал и вбирал. Сразу найдя!.. Сразу учуяв сладковато-пряную пахучую пядь ткани… Конечно, было как спитой чай. Остаточное. Но в голову шибануло. Успел повеселеть!.. Она здесь была. Она здесь лежала на этих свернутых паласах. Зачем?.. Нюхнул еще раза два-три. По-собачьи. Я набрел (носом) на шов… На шве майки, на рубчике с забившейся туда духовитой пылью нашлась-таки мне понюшка! Я оценил забытое меткое словцо, язык не дурак!

Ощущение чудесной высоты… И опять ноги стали немыслимо легки и опять бесконечно свободны. Ноги вытянулись. Этак четырех-пятиметровые. И я храбро на них зашагал. Как на ходулях.

«Мелькнула на девятом!» Кто-то мне это говорил, кричал! Веселый, я уже нацелился считать этажи.

На лестнице пусто… Стол знакомый на боку… Ручей, что с бумагами, вернее, из бумаг, – уже не тек. Ручей застыл. Здесь был опустевший пост… Я выставил голову в разбитое окно. Внизу открылась настоящая бездна. Я увидел там защитников Дома – они были как муравьишки с автоматами.

Увидел импровизированные баррикады – у входов и въездов. Вывороченная брусчатка… Крест-накрест прутья арматуры… Сверху было не разобрать, что там за кубы и кубики. Различились две легковые машины. (Лежали на боку… Бензин слили?..) И стоял грузовик.

Выскакивая из-за этих кубиков, муравьишки с автоматами, вероятно, по приказу, стали отбегать к Дому, скрываться в нем.

– Ого-го! Улю-лю! – кричал я им сверху. – Пропарламентские упрямцы!.. – Я свистнул им в два пальца. Мне было весело. (Вынув из кармана, я еще разок нюхнул светлой маечки.)

А муравьишки – надо полагать – бежали, чтобы засесть в первых этажах. (Как известно, к этому времени невооруженные защитники: клерки, обслуга, женщины – все скопились в обширном цокольном этаже Дома.) Цоколь был хорошо защищен самим фундаментом. Но и канонада усилилась. От отдельных пристрельных попаданий башенные орудия танков перешли к равномерному и мощному обстрелу Дома. Стало ясно – дело нешуточное.

Стало ясно, но, конечно, не мне. Для меня просто продолжало грохотать. То там. То здесь…

Огромный же Дом, домище… Величественные кабинеты. Отделка стен, лоск, сверкание ламп и люстр (хотя и обесточенных). А какая властная игра дверей! А отблески отлично прописанных должностей на табличках – целый путеводитель по высшему чиновничеству! ЗАВЕДУЮЩИЙ ОТДЕЛОМ… ЗАМЕСТИТЕЛЬ МИНИСТРА… РЕФЕРЕНТ… Фамилии частично выдернуты. Прибраны. Фамилий нет. Испарились на тревожные дни.

Зато я здесь… Мощный кишкообразный лабиринт… А я внутри… (В кишках Власти.) И какой Власти, не хер воробьиный – ВСЕ-РОС-СИЙ-СКОЙ!) Правда, моему торжеству, моему нанюханному веселью (так сказать, личному и ни с кем не делимому всероссийскому триумфу) мешало то, что я нет-нет и вжимал голову в плечи. Скотство! Проклятый нутряной страх не давал словить хотя бы минутную радость.

И еще мерзкий скрип битого оконного стекла под ногами… Под подошвами… И штукатурка…

Но именно здесь на этаже (важно!) я вскрикивал на каждый мощный ша-ра-рах. Их было три таких. Три подряд. Я вскрикивал и даже приседал. Вот это лупят! Пробоины в стенах! Опять же как синие цветы… Возникали – и сразу на глазах распускались. И каждый раскрывавшийся бутон тотчас показывал мне (едва я с ним поравняюсь) кусочек синеющего неба. Уже темно-синего.

– Во дают! Во!.. Цветоводы! – говорил я. Страх все время понуждал что-то болтать.

Самоповтор… Если на седьмом этаже она со своей бедой забилась, забурилась, запряталась, законопатилась, замуровалась в последний кабинет – она замуруется в самый последний и на любом другом этаже.

В пустоте девятого этажа сохранялась логика седьмого. Всё правильно!.. Вот только паласов-ковров здесь не оказалось. И это был не кабинет, а приемная – секретаршин предбанник. Сам кабинет был в глубине. Заперт!.. Массивная и манящая к себе дверь. Но уже с обезличенной красивой табличкой. (Тайна. Кто хозяин неясно.)

Даша забилась в самый угол приемной. Прямо на полу. Ее бил мелкий ознобец. Казалось, ей страшно от столь близких разрывов.

Я огляделся – куда бы ее, испуганную, переместить… Переложить. Жестко ей. Нехорошо ей!.. И сама собой мысль… А не открыть ли нам (я уже думал нам, для нас) кабинет и не облюбовать ли несомненный там, в кабинете, кожаный диван. Не может не быть там ложа. За дверью… Порочного черного кожаного дивана. (Неужели же нет?) Для истомленного рабочим днем бонзы. Для его секретарши (про запас).

Я изучал запертую дверь. Вглядывался и вникал в замок… когда вошел вдруг Славик. Это Даша вызвонила его по внутреннему телефону. Отыскала. Даша, как я понял, сделала звонок из последних сил. После чего забилась в этот угол – лежать и дрожать.

4

Работавший здесь, в Доме, парикмахером, Славик был стройный молодой человек. Стройный и отлично одетый. И с чувством собственного достоинства, сразу заметным.

– Я уже весь этаж обыскал. Кабинет за кабинетом… Когда позвонила, она мне неточно объяснила. Дверь за дверью дергал, – винился Славик передо мной как бы за опоздание.

Я его успокоил – я, мол, и сам еле-еле Дашу нашел.

Славик был вооружен пистолетом и был оружием очень горд. Правильнее сказать, он был горд своей востребованностью, своим участием – он защищал. Пистолет в руках он, конечно, сейчас не держал. Пистолет за поясом… Но после очередного ша-ра-раха (снаряд разорвался где-то пониже нас) Славик бросился к окну с выбитым стеклом. Выхватил пистолет. И выстрелил – пах!.. Пах! Пах! Пах! – в сторону танков. Так сказать, им ответил.

Когда он склонился к страждущей Даше, она приоткрыла глаза и ждала, что он скажет хорошего. Но хорошего ей не было. Она ждала немо, ждала глазами – часто подрагивающими и жалкими.

Славик покачал головой:

– Ничего нет.

Даша взрыднула и забилась дрожью. Дрожь мелкая… Приступами… А Славик только пригладил ей волосы. Он ее жалел. Он был чистенький молодой человек – с чувством своей всегдашней опрятности.

– Почему? Почем-мм-му? – спрашивала Даша, не переставая дрожать.

– Что – почему?

– Почем-ммму-у? – мычала бедная, вибрируя неожиданно севшим, сипатым голосом.

Я тем временем ковырялся в дверном замке. Взял скрепку со стола секретарши, выгнул – и мягко вводил внутрь, ощупывая острием пазы. Пазы замка – это как железные пещерки с не очень хитрой тайной. Ввел – направо. Ввел – налево. Знай ковыряйся! Я умею это. А Дашу трясло… Добавилось новое ей страдание – ком в горле. Она все глотала его. И снова глотала.

Славик, сидя около, красиво держал руку на поясе. На пистолете. Все еще слышал тепло ствола после стрельбы.

Я, трудясь, уже опустился на колени. Я весь ушел в замок и в его пещерки. А Славик тронул меня за плечо и, извиняясь, объяснял – почему у него нет наркоты. Даже винясь, молодой человек сохранял достоинство… Кем он меня здесь считал? – трудно сказать. Но уважение его явно возросло, когда под моими пальцами замок четко, неигрушечно щелкнул. Возникла, должно быть, мысленная перекличка меж курком его пистолета и вскрываемым замком.

Я еще аккуратнее ввел и ковырнул. Еще один звонкий щелчок – и дверь сама своей тяжестью колыхнулась туда-сюда. Дверь дышала. Дверь моя. Я выпустил из пальцев победную скрепку и смело в нужную секунду мягко потянул… Вытянул дверь на себя.

– …Вы поняли? – объяснял Славик. – Я не наркоман. И не продавец… Это правда. Я парикмахер. Меня все знают. Она попросила подержать для нее косячки по дружбе. Дома ее обыскивают. Сестрица у нее там!.. А теперь я все выбросил. Я решил, что в такой ответственный день!.. Вдруг найдут. На всех защитников Дома сразу же навесят поклепы – а?

– Понимаю.

– Даже на убитом найдут, и то поклеп – вы поняли?

Я понял. Он был защитником. Он сам счел нужным этот нюанс уточнить: он сказал, он, мол, не идейный – он просто защитник. Потому что здесь работает. Потому что вместе… Согласитесь, люди – это люди, нельзя бросать своих!

– Ух ты-ы! – так Славик воскликнул, когда после моих усилий дверь открылась. И когда мы прошли в просторный, ореховой мебели кабинет.

Массивный стол по центру. Три кресла вкруговую… Но я прошагал к четвертому, которое у окна, – я усмотрел, что оно с характерной покатой спинкой. (Раздвижное. Для Даши… Не все же блага на свете для гнущихся томных секретарш.) Я так и кинулся к креслу со спешной заботой. Дергал… Искал рычажок… Второпях тянул секретаршино кресло на развал – прямо за сиденье.

А Славик все стоял у стены, восторг на лице:

– Ух ты-ы!

Возглас относился уже не к кабинету, а к его особой части – к настенным (тоже вкруговую) полкам, заставленным коробками табака самых-самых, как выяснилось, знаменитых и дорогих марок. Несомненно, коллекция. Табачный рай. Несомненно, хозяин кабинета – многолетний, давний коллекционер. (Помимо своей важной должности в Доме.) Трубки!.. Славик приоткрыл – и вся полка оказалась испещрена специальными небольшими гнездами. Как соты. А в гнездах, в укладку, курительные трубки… Жерлами прямо нам в лица… Трубки расположились! То на изгиб. То подчеркивая свою прямизну… Одна к одной. То темнея вишней, то играя ореховым цветом…

Нас ошеломило. Ух ты-ы!.. Хозяин кабинета был докой! Представляю кайф, какой ловил дядя во время работы. Просто став рядом. Просто нет-нет и разглядывая. Или кому-то доверительно показывая! Похоже, он запирался в кабинете, а потом вышагивал от табаков к трубкам – и обратно. Похоже, он даже и не курил… С этой смешной мыслью я перестал биться над креслом. Оно не раздвинется! Оно нераздвижное… Оно вовсе не секретаршино… «Плебей! Колхозник!» – сказал я себе. Сказал сам себе старикашка… Пороки хозяина были совсем из иной, из высокой сферы. (Зачем ему гнущиеся в кресле секретарши, когда вот они – гнутые в веках старинные трубки. Амбре! Дурман табаков так и плыл… Зачем ему здесь запах напряженного женского тела, паха, подмышек… Какой я плебей!)

Славик больше не трогал за поясом свой остывавший пистолет. Руки его были уже заняты другим. Славик тоже угадал про высокий порок. Про изыск кабинета… (Порок из неизвестных действует интригующе.) В обеих руках молодой защитник держал по фантастической курительной трубке. Принюхиваясь то к той, то к другой, подносил поочередно к лицу.

Даша застонала, и увлеченный Славик несколько нервно (и нетерпеливо) вскрикнул: «Щас! Щас!» – Оставив трубки на столе, он вернулся к ней. Ну что? что?..

А ничего: ломка продолжалась. Даша была мокра от крупнокапельного пота. Лицо оплыло. Зрачки как-то странно буравились.

– Н-ме-нэ. Н-ме-нэ, – повторяла невнятное.

При этом скосила измученные глаза. Возможно, она показывала взглядом на свою правую грудь. На ту самую, что меня одурманила. Но ведь там (мелькнуло мне) уже исчерпано. Там наверняка пусто… Мне ли не знать.

Славик тоже ее не понимал.

– Ладно, – сказал он.

Но она просила:

– Н-ме-нэ. Н-ме-нэ.

– Ладно, ладно!

Стоны ее усилились. Она пускала слюну. Она косилась и косилась на правую грудь. А затем вдруг стала стаскивать с себя платье. Стягивала легкие плечики. Платье чуть затрещало.

– Ты что? – возмутился Славик. (Я не успел помешать.) Он дважды ударил ее наотмашь по лицу. – Ну ты, падла! В такой день!

И еще прикрикнул:

– Тихо! Ну тихо!..

Его удары не были похожи на отмеренные пощечины, какие годятся при истериках. Это были плохие… хотелось сказать, грязные удары. От таких ласк портятся ушные перепонки.

Я кинулся к ним. Бить женщину – дело последнее. Кривя недобро рот, он все еще нависал над Дашей. Он был готов ей врезать еще. Я (на ходу) выбросил вперед руки, чтобы помешать, чтобы оттащить юнца за ворот. Я справлюсь, дело пустяк! Только сразу и резко дернуть его за ворот…

Но Славик уже и сам отскочил от Даши в сторону. Отпрянул… Снаряд ударил по нашему этажу. И совсем близко. Рядом!.. Стекла оконные вылетели беззвучно… Стекла оглохли… Один за одним снаряды взрывались у нас, на девятом.

Вот-вот и жди гостинца прямо сюда в окно… Я перенес Дашу из секретаршиного предбанника в кабинет. Сразу – в то гнутое кресло. Кресло оказалось на колесиках, подвижное… Я покатил его (вместе с Дашей) от окна подальше. Поглубже внутрь.

Кресло с Дашей я приткнул у стола на самое начальственное место. Молодая женщина в самом центре… Дергающаяся от ломки Даша казалась теперь рассерженным нашим шефом. Гневающимся! Недовольным нами… И еще вот что: лихорадочные дерганья и вскрики Даши, ритм ее ломки совпали с ритмом обстрела. С разрывами снарядов… Удивительно! Птичьим, высоким, страдальчески требовательным голосом Даша под залп вскрикивала:

– О-о!

И под следующий залп:

– О-о!

И снова… Она точь-в-точь. (Как легко воспринимается молодой женщиной чужой ритм.) Снаряд за снарядом бухали теперь по десятому. Прямо над нашими головами. И веером брызгала из стен окрошка бетона! Тоже осколки!.. А потерявшемуся Славику (такому опрятному, сдержанному) вдруг показалось, что это от совпадающих с разрывами Дашиных вскриков сыплется там и тут штукатурка. Что это от ее голошения выпрыгивает из сотрясающейся стены по полкирпича. Еще хуже была веером брызгавшая из той же стены окрошка бетона – осколки!

– О-о! – Это опять Даша.

Славик подскочил к Даше, вопя:

– Молчи-и-и! Никакой паники-и-и!

Люди и под снарядами живут личным – Славик не мог допустить, чтобы Даша насмерть запугала его воплями, а я не мог допустить, чтобы он еще раз поднял на нее руку… Так получилось, что он кинулся к ней – а я кинулся за ним вслед. И как раз снаряд врезался в наш девятый (взял пониже). Рвануло буквально в двух шагах – в стенную перегородку меж нашим кабинетом и соседним. Рвануло как до небес. Я тут же ослеп от пыли.

Этот могучий, спаренный – ШАХ-ХАХ-ХАХ-ШАРАХ – перешел в долгую (долго звенящую) тишину, а тишина – в нечто. В нечто опять для меня ватное. В нечто никакое. Я принагнулся к Даше, к ее креслу… Я споткнулся. Меж нами упал Славик, валялся и полз… Мои ноги топтались в его куртке…

Когда пыль рассеялась – я кое-как поднялся. И Славик поднялся.

Я был цел, а он был ранен в плечо. Мы стояли оба открыв рты (полные песка, пыли), а рядом с нами в кресле продолжала лежать Даша, пребывая в ожесточившейся мелкой-мелкой тряске. Но зато она уже не кричала под взрывы: «О-о!» – смотрела на нас ясным взглядом. И тут же, едва придя в себя, Даша спросила про сумочку. Женщина!.. Сумочка была при ней, но после близкого разрыва сумочка брякнулась на пол – и там раскрылась. И вот ведь неадекватность заботы! Оказавшийся после ШАХ-ХАХ-ШАРАХА на полу, я стал собирать. Я почти оглох. Я едва видел от пыли. Но моя рука скребла по паркетинам – я сгребал в горку тюбик крема, крохотную записную книжку, денежки, звонкие и бумажные, а также и заколки, зажимы двух цветов для светлых ее волос при сильном ветре.

Вывалившаяся мелочовка заворожила меня. Я спешил собрать. Я не мог ничего оставить. «Сейчас! Сейчас!» – кричал я Даше… Сумочка наполнялась, мелочь к мелочи.

Я привстал было. (Заметил кровь Славика… Капала с его плеча на пол.) Но Даша завопила:

– А зеркальце! Зеркальце! Круглое!

Оглохший, я читал ее вопли по губам. Так кричала, что я не посмел шагнуть к Славику. Он стоял покачиваясь… Но ведь не падал. И кровь беззвучными каплями… С плеча… Шлеп, шлеп… Совсем не слышная кровь в нашей общей приоглохлости после двойного разрыва… И вот я уже вновь на коленках, искал (важным! мне оно казалось суперважным!) ее зеркальце… Я ползал под столом… Потому и не разбилось, что круглое. Закатилось, а не разбилось… Под столом… Старикашка заглядывал и под кресла! Старикашка ползал не уставая. Трудоголик. Я готов был остаться там… На четвереньках… Навсегда. Мне нравилось смотреть на чистенькие ровные паркетины.

Плечо ему порвало осколком. А возможно, острый огрызок бетона. Из разнесенной снарядом стены.

Славик левой рукой кое-как вытащил спецпакет из кармана. Там был бинт, была вата. И даже йод!.. Славик, лицом бел, хотел все сам. Но я помог – обработал по краям рвань кожи, заткнул разрыв ватой и перевязал. (Внутри чисто. Только разрыв.) Кровь сочилась. Но теперь несильно… При чужой ране делаешься очень заботлив. Я даже поддержал при шаге и усадил Славика в кресло, тоже по центру стола. Справа от Даши. Теперь они двое в креслах, как два начальника. Два шефа. Это пошутил Славик. Первые минуты Славик держался прекрасно.

Раненный, он не переставал считать себя защитником. Рукой нет-нет и ощупывал пистолет за поясом. Он, мол, в полном порядке. Он, мол, не вышел из строя.

А потом Славик стал часто раскрывать рот.

Слух начал ко мне возвращаться, и я тотчас осознал свою востребованность. Как вдруг уяснилось, Славик стонал… Стонал и при этом сквозь зубы цедил мне (оглохшему) номер нужного сейчас телефона. Он по десять раз повторял его. Назвав цифру за цифрой, Славик обессиливал. И стонал.

Уже через пять минут после моего звонка к нам примчался человек. Поднялся снизу… Из цоколя… С небольшой фельдшерской сумкой через плечо. Молодой. Рослый. И сам себя весело назвавший:

– Я – Павлик.

Прошагав к Славику, он сунул нос к его раненому плечу – к красному пятну, ярко расцветшему через бинт.

Словно бы и впрямь принюхиваясь к кровавому пятну… Фельдшер еще разок представил себя нам… С улыбкой:

– Я – непьющий Дракула. Я завязал. Легко переношу вид и запах чужой крови.

Все еще глуховатый, я тупо переспросил:

– Дракулов?

Он посмеялся – нет, нет, по паспорту он просто-напросто Павел Дыроколов. Такая фамилия! Нет, фамилия ничего не значит. Он даже не гроза девственниц. Просто-напросто его предки шили. Возможно, люди деревенские. Жили шитьем… Впрочем, может быть, кололи дырки во льду. Зимняя рыбалка.

Видно, фельдшер уже привычно шутил насчет крови и Дракулы. И что пить чужую кровь завязал. Болтая, осматривал рану… Осколка не было – и он заново быстрыми движениями перевязал Славику плечо. И похвалил меня – перевязано, дед, было неплохо. Совсем неплохо. Отлично даже. Чудо-юдо!.. И что раненый в кресле – тоже правильно. Со свежей раной… Покой! Покой!.. Но не лежа.

Его веселые глаза остановились на трясущейся Даше. Он тронул ей лоб, после чего нюхнул свою мокрую руку. Обнюхал ладонь… Всю в каплях ее пота.

– Вот как!.. А у нее что?

Я сказал осторожным голосом – ломка. Я боялся, он тут же заблажит, занервничает. Но он только кивнул… Затем воскликнул:

– Да?.. Так надо ж ей дать покурить. Смотри, сколько здесь курева, чудо-юдо!

Чудо-юдо, как оказалось, был я.

А он, как оказалось, был еще один защитник. И тут ахнуло снарядом совсем близко. Мы притихли… Наш веселый Дракула метнулся к окну без стекол, выхватил из своего кармана оружие – пистолет! – и ответно два или три раза смело стрельнул в пространство. Это было так похоже на Славика, что я не стерпел. Мне подумалось, что и фельдшера сейчас точь-в-точь накажет. Его накроет следующим разрывом снаряда – что я тогда с ними, мудаками, буду делать? (Двое раненых! И одна в ломке!) Я подскочил к нему и завопил – хватит, придурок! хватит!

– Это почему? – спросил он удивленно.

Злить и ярить человека с оружием не надо. Я стар, я знаю. Так что, вопя, я пытался быть остроумным:

– Хватит колоть дырки в небе!

То есть пулями. Одна из пятисот пуль, вопил я, считается шальной! Она ранит или убивает прохожего. Мальчишку, любопытствующего на балконе… Калеку, раззявившего рот прямо на дороге… Бабку с авоськой…

Фельдшер посмотрел на меня и, гмыкнув, сказал:

– А ведь ты прав, дед. Ей-ей, прав… Гм-м.

Он был симпатичен своей мальчишеской открытостью. Правдивостью, которая так к лицу молодым.

Он запрятал пистолет куда-то в карман поглубже и призывно-радостно захлопал в ладоши:

– Всем курить!

Коробки развалились (коллекционная ветхость!). От последнего ша-ра-раха табак из коробок посыпался на пол, а частью – на большой кабинетный стол. Посыпались и трубки. На столе география! Холмы и пригорки. Рыжеватые… Пахучие.

Дракула, он же фельдшер Дыроколов, ловко набил одну из кривых трубок, раскурил и дал Славику. Затем стал набивать трубку себе. Фельдшер был речист и весел, удачное сочетание. Утрамбовывал табак пальцем.

– Тащить раненого вниз? Э, нет… – сказал он нам. – По лестницам? Перила обрушены. И плюс этот бабец с ломкой?.. Уж лучше переждать…

Он успокаивал, посмеиваясь. «Я держусь. Я держусь», – негромко отвечал неизвестно кому Славик. (И уже затягивался… Поднося левой рукой трубку.) Ко мне пополз вкусный дым. Дымило грушевым деревом… Как ранней осенью.

– Перекурим… Переждем… – посмеивался фельдшер. – Стемнеет… Канонада стихнет.

От Дракулы мы и узнали (во всяком случае, я), что извне Дом давно обесточили. Отключили воду, даже канализацию. Дом перешел на автономную жизнь. Но собственный генератор Дома тоже вот-вот выдохнется… Видите?

И фельдшер указал на кабинетные лампы – обе и в самом деле были не ярки. Слабо подмигивали.

И тут же он прикрикнул на меня:

– Дай же ей! Дай!

– Чего?

– Чего, чего! Хорошую трубку набей!.. При ломке это в кайф! Тебе бы, дедок, хоть наскоро пройти «Курс современного фельдшера». Книжонка такая! Ты от нее потащишься!

Я послушно исполнил. Набил Даше трубку, роскошную, надо сказать, трубку, раскурил – ах, как завоняло старой грушей! – и вложил ей в руку. Этого мало! Медленно и бережно я еще помог заправить мундштук трубки Даше в губы. Она затянулась слишком вяло. И повторно вяло… Но вот, наконец, вдохнула с силой – нервно, жадно.

Закурил и я.

Четверо, мы сидели в креслах вокруг стола (с некоторой асимметрией) и курили. Себе трубку я выбрал сам. Сначала, как и фельдшер, я протянул руку за гнутой, однако почему-то забраковал. Выбрал прямую. Острую.

Ах, как это было! Пах-пах… Пых-пых. Я пускал клубы дыма и оглядывал это чудное сборище – курение в креслах вчетвером. Дымящее зелье заволокло нас… В наших пыхах было полным-полно важности. Значительности – до небес!.. Мы не курили – мы решали судьбы. Боги! Фельдшер Дыроколов сидел счастливый. Он все это затеял. Он вещал. Он это сравнение и выдал – мы как боги. Это же так прекрасно – курить! И не обращать внимания на разрывы! Другие при каждом залпе падают на пол. Им страшно! Даже раненые бросаются на пол! Он это видел. Или бегут вниз – в цоколь. А как раз бьют снарядами по переходам. Лучше остаться на месте… Нет, Дом не завалится… Танковые снаряды слабоваты. Калибр маловат…

– Оно так. Как боги… Но что же нам дальше делать? – спрашивал я, не переставая думать о Даше.

– Как – что? Можно будет еще раз-другой набить трубки – почему нет?.. И разве это не приятнее, чем стрелять вслепую из окон. Ты же сам сказал, дед. Ты хорошо сказал. Я просто дурак… Глупец!.. Палить по глухарке… По согбенной глухой бабке с авоськой…

А я подумал, что хозяин кабинета, хозяин трубок и табаков, если он тоскует сейчас в цокольном этаже… Каково ему?.. Был бы он нашей застольной картинкой доволен?.. Конечно, непорядок в иконостасе трубок… Варварский разброс коробок… И холмы табака на столе…

Но зато весело гляделась Даша: женщина с трубкой – это нелепейшая картинка! Она полулежала и курила. Попыхивала.

Когда внизу вдруг усилилась автоматная пальба, она же и вспомнила первая:

– Домой бы надо.

Дважды пыхнув, она мастерски выпустила дым. Огромный клуб… Зеленоватый с проседью.

5

Старикан Алабин так и не знает, был краткий, пробный штурм – или его не было?.. Обе точки зрения сосуществуют. И с той и с другой стороны есть свои неоспоримые стопроцентные свидетели. Есть свои неоспоримые факты. Но что до них ему!

Но что до них мне!.. (Влюбленный старик был горд и был занят исключительно своим чувством.) Я, конечно, не мог симпатизировать жлобью, размахивающему красными флагами, и тем меньше их хитроватым вождям. Но и за атакующих я не шибко болел. У меня своя жизнь. Говоря высоким штилем – у меня свои ценности. Какие-никакие, но свои… Личностные! И я нес эти ценности, свою боль и свою влюбленность, не в обход и не сторонкой…

Из тех моих чувств я помню сейчас лишь самое сильное. Это чувство было – жалость. Я жалел что тех, что этих. С обеих сторон было и участвовало много простаков – и я более всего жалел этих придурков, черную кость всякого бунта.

Усилившаяся автоматная стрельба внизу означала, что именно в это время (если штурм был) нижние два этажа были атакованы. Атака спецназа длится от двух-трех минут до получаса. (И еще полчаса, чтобы трупы вынести. И чтобы уйти. Чтоб без следов.) Громить же тысячи людей в цокольном этаже никто не собирался. В цоколе полным-полно набилось людей сторонних… Сотни клерков… Женщины… Обслуга… Честные кухонные трудяги…

Часть тяжело раненных (после скорого штурма) забрали будто бы вместе с трупами. Уже на воле их срочно разделили по интересам – кого-то попрятали в больницы, а кого-то в морги. Неразбериху улаживали. Говорят, что телефонные разговоры были конспирированы. Не произносили, скажем, ВТОРОЙ МОРГ… А говорили: ТАНАТОЛОГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ НОМЕР ДВА. А иногда вдруг запестрят фамилии…

«Спецназ этаж за этажом взял первые два… Только два этажа… И тут же они все смылись… Один спецназовец, последний, бежал мне навстречу. В берете. С автоматом. Я чуть инфаркт не схватил, а он ухмыльнулся и крикнул:

– Уходим, уходим!.. Сраные вы вояки!..»

«Вихрем промчались. Могу спорить, это были профи…

Один мертвый сидел на полу с открытыми глазами. Возле лифта. Сидел как живой…

А кого-то на носилках – сразу в сторону».

«…Меня занесло в Совет национальностей. Такое оказалось тихонькое место. И совсем без окон… Ни одного окна. При обстреле лучше не бывает… Как я сразу его не нашла. Ух, местечко!.. Там несколько нардепов сидели. Мрачные…

А на десятом пожар…»

Такие были разговоры… После… Когда сдавались… Но вряд ли штурм. Скорее всего это была скорая разведка боем. Прощупывание… А судя по дальнейшему раскладу, к штурму только-только готовились.

Готовились к войне. Бойня как сигнал и начало.

Да и как было разобрать, если из танковых орудий бьют и во время разведки боем?.. Для деморализации. Хотя бы по верхним пустым этажам. Звуки?.. Бьют и бьют – вот и все звуки… Нам, на высоком этаже, было не разобрать.

Нам, четверым, было не до них… Один нахер раненый… Другая в ломке… Третий нахер старик, уже дважды слегка контуженный (лишь бы быть возле Даши!)… И четвертый – прибежавший фельдшер, который изо всех сил поддерживал в нас дух. Шутил. Уверял, что здесь нахер нам лучше всего… Хотя тоже рулетка. Танки-то лупили как раз по верхам. Танки по нас херачили.

Но рвущиеся снаряды с какой-то веселой минуты нам теперь не мешали. Разрывы пришли наконец с нами (с нашим пыхтеньем трубками) в полное согласие. Мы совпали. Консенсус. Пах-пах. Пых-пых. В эстетику всякого разгрома входит особенность пережитых мгновений. Надо быть благодарным жизни.

Бухало – и тотчас мы подносили трубки ко ртам. Делали затяжку. Бах-бах, а мы опять трубку в пасть. В ответ. Пых-пых. И еще трубку в пасть… И еще много-много раз. Нам бух-бух – а мы им пых-пых.

Вволю уже накурившись, фельдшер Дыроколов и я (самые говорливые) угощали друг друга дорогим табачком.

Фельдшер: – Позвольте вам угоститься моим английским. Табачок – прелесть!

Я: – Да мой-то с Кубы… Будет покрепче-с.

Фельдшер: – А вы вот именно деликатного… Деликатного оцените.

Щедрые слова немедленно подтверждались подарком: перемещением целой горы табака с его края стола – ко мне.

А Дашу все еще мелко трясло. Ее рука плясала. Ее трубка плясала. И даже ее дымок (продолжение трубки) после всякой ее затяжки приплясывал, вырисовывая в воздухе некую дрожь.

– Славик… – вдруг сказала она тихо-тихо.

Тут и мы заметили, что трубка Славика поникла.

Четвертая трубка угасала. Дымок еле-еле… Трубка теряла свой прямой угол. Эй, эй, Славик!.. Силы четвертого нашего курца уходили не на попыхиванье. Не на сладостную тягу. А лишь на удержание трубки в зубах – хоть бы не выронить.

– Мать твою! – Дыроколов вдруг выпрыгнул из своего кресла – и был уже рядом со Славиком.

Он запустил правую руку за спину Славика (левой удерживал трубку). И с лету попал рукой в мокрое. В кровь.

Даже присвистнул.

Ладонь свою фельдшер пронес назад, нам не показав. Но она мелькнула. Вся красная. Скорым движением он спрятал ладонь под белым халатом. (В карман и там ее быстро вытер.) Повернулся к нам лицом… Веселый Дракула все еще пытался улыбаться. Объяснял, что пропороло спину… Осколком… На уровне печени… Рукой (уже вытертой) фельдшер ткнул под самое кресло – показал натекшую лужу Славикиной крови.

Он сообщал нам, как сообщают сводку погоды – Славик, мол, сам не понял. Не расслышал, где боль… Плечо его болело сильнее!.. Надо же!.. Два осколка с разных сторон!

Славик уже пребывал в отключке. И только теперь трубка вывалилась из его вялого рта. Я подскочил ближе, хотел ее подхватить… Трубка брякнула о стол. Из трубки вывернулся холмиком сгоревший табак.

Курила теперь только Даша. Руки ее плясали. Но соображала она быстро.

– А я? А я?.. – повторяла. Боялась, что теперь ее (с ее длящейся ломкой) оставят здесь одну, попросту бросят.

Вдвоем (фельдшер и я) мы взяли Славика под руки справа-слева и подняли с кресла. Не только поясница его, вся левая штанина брюк была от крови темна, тяжела.

Я успел дважды крикнуть Даше, что вернусь.

Я оглянулся. Как же сильно ее трясло!.. Лицо смазано. Губы прыгали.

Мы наполовину вели Славика, наполовину волокли. Держали обмякшее тело на весу, давая его ногам выписывать синусоиды – то гнутые, то выгнутые дуги. Вышли к спуску. К плохо освещенным ступенькам… Ни души… Только мы… И чуть ли не на каждом повороте лестницы (на каждом полуэтаже) фельдшер повторял как заклинание:

– Мать твою!

Славик не приходил в себя. Сносить по лестнице – тяжко. Никогда не забуду, как по пути нашего следования – седьмой этаж… шестой… – на лестнице стал гаснуть слабый свет лампочек. Генератор сдыхал. Мы с трудом различали ступеньки.

В разбитом снарядами месте, с шестого на пятый, был обход. Мы еле нашли ту обходную лестницу. Но лестница оказалась винтовой, и Славику пришлось туго. Он сильно закапал кровью. И лампы уже еле светили. Был самый трудный момент. Мы изгибались и изгибали тело бедного Славика. Он ужасно страдал, но держался.

«Я держусь», – повторял он. Он даже силился не постанывать. Вот ведь дурачок! Он хотел быть в строю… На миг-другой он даже поискал за поясом свой пистолет. (Мы бросили это говно еще у кресла.) Подчиняясь лестнице, мы перекручивали его тело, а он старался не стонать в голос. Он только сильно капал кровью, но это уже не его вина.

Снаряд ударил низом, лестницу тряхнуло, мы подпрыгнули. (Все трое мы разом подпрыгнули на взыгравшей лестнице. Как камешки на ладони.) Я оступился – и, конечно, не удержал. Мы упустили Славика.

– Мать твою! – орал фельдшер. Он орал на меня. Больше орать было не на кого. (Не на Славика же, который нырнул от нас вниз.)

Тело Славика проехало по всей лестнице. Еще и запрокинулось в конце пути. С выгнутой косо шеей… Ступенек восемь вниз, и все лицом. Когда подняли, лица Славика я уже не увидел. Не было лица. Все в крови… И лишь по-прежнему молодо глядели его красивые и крепкие, один в один, зубы.

Это было уже на четвертом. Близко!.. Накал лампочек сошел на нет. Свет погас. Мы нашаривали спуск ногой… Мы сходили по ступенькам уже в темноте. Где-то на темных ступеньках погас и Славик.

Мы почувствовали. Он стал тяжелее. Когда мы наконец спустились.

В огромном холле тоже темень – но все же в углу пылало что-то вроде факела. И в центре, где «революционный» дубовый стол, горели свечи. Запах плыл… Я еще подумал, что нагар. Что это так нагорели, завонялись свечи, когда их жгут час за часом. Хотя это мог быть «нагар» спецназа, уже повоевавшего на первых двух этажах. (Если та разведка была.) Народ оставался в подвальном низу… В цоколе.

Огромный холл почти пуст… Туда-сюда все же ходили какие-то отдельные люди с фонариками в руках. Лучи фонариков метались по потолку. Один из них уперся в нас.

И нам сразу показали – куда.

В самом дальнем углу слева. Комната… С ширмами… И она светлее – там несколько керосиновых ламп. Когда мы вносили Славика, по его содранному в кровь лицу несколько раз прошлись проверочным лучом фонарика. Белые халаты… В медкомнате было, считая вместе с нашим, уже четверо принесенных. Очередь…

И хотя наш Славик был с очевидностью более кровав, ему не сделали поблажки. Не пропустили вперед. И напористый фельдшер Дыроколов тоже смолчал. Не показал характер… Он, я думаю, уже знал, что Славик мертв. Что спешка ни к чему. (Возможно, когда мы так тяжело несли в лестничной темноте, он и пульс успел не нащупать.) Фельдшер смотрел куда-то мимо. Мимо меня… И в обход лица Славика. И он теперь не шутил, что он завязавший Дракула и потому запросто переносит вид крови.

А четверо принесенных, словно бы к Славику взревновав, вдруг заспешили в своей очереди на небо. Сначала стал мертв кряжистый мужик, который лежал как раз перед нами (перед Славиком). Он вдруг вытянулся… И те, что принесли его, переглянулись… Но сразу же задергался в агонии и тот, кто шел вторым. (Не стерпел отставания.) И тоже пересек черту… Теперь это была очередь мертвых. Вот разве что принесенный первым был еще жив.

И танки насытились – танки смолкли. Понятно, что к ночи… Понятно, что уже стемнело и что танки, как и все живое, попритихли к концу светового дня. Понятно, что по приказу… Но как было не подумать, что они, мол, смолкли и стихли ради раненых.

Ради того, чтобы принесенные нами раненые бедолаги могли в тишине отдать концы. Что они и сделали… Чуть заторопившись.

Когда Дыроколов стал рассказывать (докладывать) врачу, я ушел. Зачем мне это слушать?.. Я только кивнул веселому фельдшеру и вернулся в холл. Туда, где во тьме по высокому потолку метались пляшущие тени… И по стенам… В лучах десятка фонариков.

Однако обратного хода из парадного холла на этажи не было: уже не пускали. Причина – избежать лишних жертв.

Я объяснял стражам, что там, на высоком этаже, осталась молодая женщина и что ей плохо, что больна – надо ее забрать! Я уйду – и с ней же сюда вернусь! Сразу же ее приведу!

Но все слова – впустую.

– Мы не командиры. Мы не решаем! – так мне отвечали.

У каждой лестницы стоял рослый вооруженный мужик. И выкрикивал, едва я приближался:

– Куд-да-аа?

Никто из них перерешить приказ, конечно, не мог. Я лгал им насчет потерянного пропуска. Что толку!.. Мазнув фонариком (не вверх, а под углом в сорок – сорок пять градусов), мне снова и снова показывали осевшую от канонады мрачную лестницу. Мол, там опасно!.. Смотреть (вверх по ступенькам) и впрямь было страшновато. Пейзаж фантастический.

А командиры, как считалось, сидели сейчас в штабной комнате цокольного этажа и решали, как завтра поутру сдаваться. К ним не пускали. Ни на минуту… Людское скопище могло им помешать… Ни по какому вопросу!.. Больная бабенка наверху – семечка… Они заняты… (Здесь не потерпят провокаций.)

Они решали, кому и за кем поименно выйти к прессе. С какими лицами. С какими словами для телекамер. Быть может, просто молча. (Такие мгновения навсегда. Для летописей. Для веков.) И, само собой, не оробеть под дулами танков, по-прежнему наставленных на них в упор в эти (самые-самые исторические) минуты… Разумеется, много чего важного у них сейчас решалось – при всем том, что начальники и командиры, запершись, конечно же, ели, пили, ходили по нужде… и все прочее.

И тут, вдруг вспомнив, что полдня не мочился, я по-стариковски, скорой трусцой побежал поискать. Где-то здесь была она… Мелькнувшая (при свечах).

Подморгнувшая мне (да, да, при свечах!)… Она… Ни при каких режимах и ни при каких бунтах не меняющаяся буква «М».

6

– Что тебе, отец? Зачем тебе наверх?.. Небось пострелять сверху хочется? – спросил один из охранявших лестницу, и рослые стражи разом захохотали. Ну, ржачка. Ну, весело!.. Им было забавно, почему я так рвусь вверх.

Я тоже смеялся с ними вместе. Я старался быть своим. (Почему не потешить вооруженных людей?.. Я будил их убогое воображение.)

А меж тем снаряды что-то прожгли. На верхних этажах… Все это чувствовали. Где-то что-то дымило! Еще как!.. Вонь паленой бытовой пластмассы. И там Даша!.. Вяло сгорающий пластик – это же как химоружие! Клубы сизой вони!.. Даша… Лежащая в отключке… Много ли надо, чтобы ей задохнуться.

Но вдруг мне помог случай. Женщину выручила женщина.

Не знаю, как она здесь (когда весь люд в цоколе) появилась. Откуда?.. Однако это был факт, что женщина уже здесь и что с ней истерика. Она рыдала в голос. «Коля! Коля!» Кричала, что Коля на втором этаже… И качала какие-то нелепые права: «Серебрянкин звонил – ему можно, а мне нельзя?.. Нельзя-ааа?..» – вопила, и к ней на голос сразу заспешили со светящимися фонариками.

Хотели увести. Но, взвинченная, она уже хлопнулась на пол. Вся в бегающих лучах… «Коля! Коля!.. Серебрянкин звонил!» И давай биться головой! Как деревяшкой… Дык! Дык!.. Страж, что как раз у лестницы, метнулся к женщине. Сказав мне кратко и приказным тоном (велев мне сменить его): Присмотри, отец! На пару минут!

У самого входа на лестницу… Он присел возле упавшей. И я видел (успел увидеть), как страж подставляет обе свои ладони под ее подпрыгивающую голову. Очень вовремя. И очень мягко приняв ее затылок… Зато теперь впал в тряску его автомат. Дык!.. Дык!.. Дык!.. «Калашников», висевший у него за спиной… Женщина билась. Страж ее держал. И его автомат хочешь не хочешь синхронно бил дулом в пол.

Так я оказался сам по себе. И по-стариковски (и одновременно по-мальчишески) нашел стопроцентно правильный ход. И не пришлось придумывать. Мне сказали эти слова – и я их только повторил. Этакий конвейер взаимных просьб. Я обратился к тому, кто рядом… Я изменил соответственно лишь возрастное обращение (и ни на чуть интонацию). Присмотри, сынок! На пару минут! И едва только ближайший ко мне мужик с автоматом изобразил согласие (занять сторожевое место у лестницы) – я шагнул в сторону. Я шагнул в темноту как в свободу. Движения совпали: он кивнул – а я уже шагнул и исчез.

Первые лестничные шаги в темноте были нетрудны – по памяти фонариков, плясавших на ступеньках. Это когда стражи показывали мне опасный путь наверх: мол, не рыпайся, старикан, куда тебе!.. Но я знал куда.

Полуразрушенная лестница – как слалом, финт направо – и подняться. Налево – и еще подняться. Но всюду гармошка битых ступенек… Я шел и оступался. Перила попросту вдруг исчезали… Нет перил… И тогда я впустую махал руками в темноте, хватаясь за воздух… Хотелось к стенам… Только в темноте понимаешь, что такое стены.

Как пройти с поворотом на третий этаж – это удерживалось памятью цепко. Памятью волочимого нами Славика. Здесь мальчонка угас. На этих ступеньках. Уже во тьме… Однако на четвертом я сбился.

Дверь была заложена наскоро кирпичом (готовились к долгому бою? или такой крупный обвал?..). Обнаружился некий боковой ход, а уже за ним ступеньки… Лестница, чрезвычайно узкая и с поворотами – почти винтовая. (Это вроде бы она. Здесь мы тоже помучили Славика.) Но я сразу ткнулся в перегораживающий деревянный щит.

Обход ничего не дал. Нет обхода… Лестничную площадку в другом конце коридора я кое-как в темноте обнаружил… Но оказалась вдруг дверь. Тупиковая… Дверь заколочена. Я дергал и дергал за ручку! Бессильный и злой!..

Пробовал вникнуть в замок, но куда там! Дверь заколочена здоровенными гвоздями, двадцаткой. Я только водил пальцем по их могучим металлическим шляпкам…

Еще одна бессмысленная тупиковая дверь. Прибитые доски крест-накрест…

Я так и привалился к двери. Старикашка сник… Устал. Все-таки уже ночь.

Как вдруг близко (шагах в десяти слева от меня) послышался говор, похожий на шепот. Там шли очень медленно. Медленно, но уверенно. Как-никак в полной темноте… Шли без фонарика.

Судя по голосам, идущие осторожничали – состорожничал и я. Я мигом снял ботинки. В носках, как балерун, легко приблизился к шепчущимся… Нет, не шепот. Но все-таки негромкий и осторожный (это чувствовалось) говор двоих – они поднимались наверх и слегка спорили. Один говорил, что «уже пора!» – а второй настаивал, что «уже пора… но надо убрать из обоих».

Речь шла о двух портативных компьютерах. Возможно, не «убрать из» и не «стереть», а «заменить»… Или, напротив: «что-то вписать», «вставить». Я не уверен. Уже не помню. Я всего лишь предполагаю и домысливаю (синдром ночного сговора), что здешние люди на случай поражения могли хотеть что-то слегка подправить. Что-то убрать-стереть. Замести следы. И похоже, что мелькнуло слово «списки»… Но мне-то что! Мне было важно, что они знают путь наверх.

И первая моя мысль была мысль ясная и детская – просто красться за ними, за знающими. Идти за ними – и все. Однако мелькнула опаска: а если их дело серьезное?.. Хорошо, если эти двое предусмотрительные чиновники (или политики), а не профи с пистолетом под мышкой. Опаска вполне в духе новейшего времени. Профи, они ведь и пристрелят. Возьмут недорого. Если дело ответственное… Если ставки крупные.

Серьезным парням (голоса молодые! свежие!) совсем не до озабоченного старикашки!.. Запросто пристрелят. (Как хорош в темноте молчаливый свидетель.) Я испугался всерьез. Хорошо помню. Это был страх.

Я так и видел, что с простреленной башкой останусь лежать на вот этой подванивающей порохом лестнице. И Даша, спускаясь вниз, пройдет мимо тела. Завтра поутру… Обязательно пройдет – других лестниц здесь нет. И, увидев старичка, присядет на ступеньку. И еще как всплакнет! (Это я иронизировал. Меня лежащего Даша даже не узнает. От лежачих мертвых отворачиваются… Поторопится!.. Сбегая в спешке пролет за пролетом.) Зато я стал подбадривать себя эпитафией. Кадры фильма… Надгробие… Бегущая строка… Старикашка, мол, шел ее выручать. ОН ШЕЛ ЗА ЛЮБИМОЙ ЖЕНЩИНОЙ И ПОГИБ – ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ПРЕКРАСНЕЕ.

А кто-нибудь юный припишет мелом: НО ТАК ЕЕ И НЕ ТРАХНУЛ.

Страх страхом, а меж тем в полной тьме я уже вышел на лестницу (к движущимся молодым голосам)… Заговорил… Открыто и по-товарищески сказал-спросил:

– Можно ли с вами вместе подняться?.. Мне на девятый.

Их голоса на миг замерли (не ждали, что кто-то их слышит) – а затем из темноты мне этак спокойно, этак с легкой смешинкой:

– С нами до седьмого… Можно!

То есть оба идут до седьмого, но никак не выше. У них свои дела! И никакой для меня иной помощи, конечно… Так что поспешай, заблудший!

Один из провожатых врубил свой фонарик и все-таки мазнул по мне лучом. А затем недоуменно воткнул луч в мои ботинки, что на весу. (Я так и держал их в руках, не успел надеть.) Засмеялся:

– Что это у вас? С мертвяка сняли?

Я не знал, что сказать, и коротко бросил:

– Жмут.

Он опять засмеялся:

– С мертвяка всегда жмут. Поначалу.

И тем наше общение кончилось. Оборвалось… Они вскоре свернули на свой седьмой. А я затопал по лестнице выше – опять в полной тьме.

Ступеньки разбиты и скользки… Или выбиты. С пропуском в две, а то и в три сразу. (Я уже обулся.) Я нашаривал ступеньку, тыча во тьму ботинком.

Но самая тьма оказалась там… На этаже.

Я пытался определиться по запаху. Большие кабинеты (по ним били танковые пушки) должны были подванивать обстрелом. Несколько дверей (я же помнил) были вышиблены снарядами. Но, видно, боевая гарь уже улеглась. Куда ни нацель нос, в воздухе чисто… Остывшее не воняет.

Хоть выколи глаз! Я шел, тыркаясь то туда, то сюда. Череда кабинетов должна же быть, но где?.. Должна быть по линии стены. Но направление все время терялось…

Я пробовал почиркать спичками – но что можно разглядеть в объемной тьме? – только саму тьму. (Спичек осталось штук пять!) Я все-таки вошел на пробу… В кабинет с приоткрытой дверью. Вошел шажок за шажком… Прислушался… Пусто… Что-то было не так.

Я мог толкаться здесь целую вечность. Я выскочил опять в коридор… Я заметался. Весь в поту, бросался от одной стены к другой стене. Я ощупывал углы… Стучал по стене кулаком, уже не в силах сориентироваться. Надежда была разве что на везение. На случай.

Однако же помог не случай, помогла интуиция, сопровождающая всякое наше сильное чувство. Влюбленный старикашка, он ведь тоже – влюбленный. Я вдруг догадался… Я вдруг сообразил (не знаю уж как), что те двое, пробиравшиеся наверх по своим серьезным делам, меня обманули. На всякий случай обманули. Замели след. Их этаж был не седьмой, а значит, этот – не девятый. (Я именно чувством, чутьем сообразил. Я даже исчислил, что обманывающие обманывают в таких поспешных случаях на один.) И сразу же – на порыве – я поспешил назад к лестнице.

И взлетел этажом выше. Это был он, девятый. Потому что тьмы не стало.

Потому что сразу же я увидел поперечные лунные дорожки. В длиннющем темном коридоре гениальным прочерком лежали лунные полосы. Три. (От трех кряду помнившихся мне снарядов. От тех самых. От их пробоин высоко в стене.) И еще угадывалась последняя пробоина в самом-самом конце коридора, где Даша… Вдалеке.

Наращивая нетерпеливый шаг и пересекая (каждый из трех) лунный ручей, я невольно поворачивал голову к стенной дыре. В косой пробоине (в каждой из трех) я видел луну, кто бы еще мог мне здесь помочь! Сердце возликовало. Это она… Подруга постаралась! Мне в помощь!.. На ее белесые, на ее стелющиеся полосы я ступал в темноте уверенно – как на земную твердь.

Я все помнил… Наш девятый!.. Меня так окрылило удачей, что я (в гордыне) подумал, что справился бы с хитростями поиска и без луны.

Я ведь тогда, за неимением лучшего, пожертвовал пахучей маечкой Даши. Уходя, набросил майку на круглую медную рукоять двери (того кабинета, что с трубками и табаками). Приметил наше место извне… Когда помогал Дракуле нести Славика… Конечно, второпях я мог промахнуться, бросить мимо дверной ручки. Но и упавшая маечка – достаточный знак.

Маечка, вяло повисшая на дверной ручке, увиделась уже издали. А потому что лунный прорыв, что в самом конце коридора, был более яркий: он был двойной, когда убило Славика. Двойным было то оглушительное убойное попадание… И словно бы в память о погибшем юнце, луна сотворила здесь дорожку высшего класса – и шире, и торжественнее, и трагичнее. Снаряды протащили с собой внутрь сверкающие куски окна и лунного света. Крошево оконного стекла… На полу… Под моими ногами лежала луна. Разбитая в мелочь.

7

Лунно и светло (от окна) было и в кабинете… Куда я вошел и где увидел спящую Дашу. Она лежала на полу. Вся в луче… Как на картине старых мастеров. Она таки сорвала с себя платье. Нагая… В забытьи…

Я и луна, мы смотрели. Мы только и делали, что смотрели… Я сел на краешек разбитого кресла и закурил. Я медленно курил. (Вот зачем спички.) Не отрывал глаз… Нагота Даши лишь казалась полной. (А почудившийся треугольник был всего-то косой тенью ее бедра.)

Но чудо застывшей картины вдруг слегка подпрыгнуло. И сместилось. (Луна затряслась… Луч луны прыгал мелковато. Этак припрыжкой… Не от перистого ли облака?) Я глянул в пролом. Луна там спокойна. Тогда я сразу перевел глаза назад – это не луну, это Дашу трясло. Это ее колотило, било мелким боем в продолжающейся ломке. И ломало ей руки. И пальцы крутило… И жирным отблеском прыгало пятно на ее лбу – мелкий пот.

Я лег к ней… Секс ни при чем… Я лишь пытался передать ей этот лунный мир. Передать покой. Передать это отсутствие желаний… Я просто лежал рядом… а Даша билась.

Я не хотел ее – и мой член, помощник в деле, оказался невостребован. Он по-тихому подсмеивался надо мной со стороны. Впрочем, сочувственно и вполне по-товарищески: зачем, мол, тебе я?.. Тебе с ней и так неплохо… Я пробовал (проверочно) им шевельнуть, пополнить его кровью – той самой кровью, что по-сумасшедшему гнала меня за Дашей весь долгий день. Но он только подсмеивался: «Ну-ну, приятель! Нет же никакой драмы!.. Смотри, как славно вы с ней (с Дашей) лежите. Цени свою минуту… И ведь она (луна) тоже с вами. Чудное триединство! Зачем вам еще и я?»

Говорят же, объятия женщину врачуют. Даша это знала?.. Во всяком случае, она очнулась. Вполне очнулась. Но и ломка проснулась с новой силой. Ее чудесное лицо запрыгало, затряслось. А Даша вдруг засмеялась… Через силу…

Этот ее мелкий хрипловатый смех! Напряженно выставив руки, но ладонями (почему-то) вперед, она звала к себе.

– Это я, – на всякий случай сообщил я.

– А?

«Это я…» – именно так (в точности так) я сказал ей вчера в темноте ее дачи (в такой же лунной полутьме). Даша, возможно, тоже вспомнила и засмеялась повтору. «Вижу». – Она еще потянулась ко мне. Она звала глазами… К себе…

Сначала она раскинула руки. Затем руки Даша завела за голову… Сцепив там пальцы и образовывая для своего затылка мягкое гнездышко. Она, мол, сколько-то приспособится к ломке. Она, мол, сумеет… И все равно ее голова запрыгала… Взлетала и скакала. Как мяч… Она расцепляла свои руки лишь на миг, чтобы обнять меня, чтобы прихватывать меня за лопатки, входя в мой ритм. Но затем опять убирала руки под колотящийся затылок. Руки там и оставались.

И глубоко, жадно захватывала ртом воздух.

– Даша…

– Да.

То, что надо. То, что нам было надо. И ей (как я после понял) в особенности. Голова ее в подложенных снизу ладонях уже не билась – голова моталась туда-сюда. Голова казалась беспомощной. Но я вдруг сообразил, что это счастливое мотанье из стороны в сторону – не тряска… Это же оно. Это оно.

– Даша…

– Да, да! – вскрикивала она, уже не слушая и не слыша.

Она захватывала ртом все больше и больше воздуха. Звуки стали первородными:

– Оо… Уу… Ага-га-аааа!.. Уу!

– Как твоя голова?

– Что?

Она плакала. Счастливо плакала, мотала головой, билась, а я это понимал и был с ней, сколько было сил. Я старался. Я почему-то знал, что ей это нужно… Наши жизни исчезли… До предела. Пока она не впала в слабость. Пока не вырубилась. В забытьи… В никуда… И только увидев, что могу торжествовать, я перевел дух.

Я не сразу обмяк. Я еще огляделся, сам себе не вполне веря. Я еще увидел, какие мы с ней смуглые в лунной подсветке. Лицо Даши осталось мокрым от слез. Хотя спала… Уже спала…

Ее тряска все же попритихла. Ломка затаилась… Или вовсе сошла на нет. Надо ждать. Врачеванье как врачеванье… Мы лежали с полчаса? Час? Не знаю… В темноте… В состоянии дремы… А потом, отврачевавший, я встал и пошел прямо на луну. В ее направлении. Луна висела в проломе.

Пролом в стене (плюс сбоку пустой, без стекол оконный проем) был достаточно велик и вертикален (за счет того двойного попадания). Почти в рост… Когда я вошел (или, лучше, вышел) в корявый овал пролома, то оказался на своеобразной узенькой лестнице… Только вверх… С крупными ступеньками… И я двинулся – вверх! – в параллель с линией оконных проемов! – не выпуская ни на миг луну из поля зрения. Я шел на луну… Туда!.. Как счастливчик!.. В восторге обладания!.. Разве я не был с Дашей – разве я не поимел весь мир?!.

Три или четыре пролета, и я оказался на крыше Дома. Легко и быстро. Я буквально взлетел наверх.

Там косо торчала какая-то темная балка. За балку я и придерживался. Я был высоко… Над ночным городом.

А как дышалось! С удивлением я обнаружил, что под ногами вовсе не сама крыша. Это был вылом – кусок взорванной крышной перегородки. И сюда тоже угодил случайный снаряд… Вылом выступал и нависал углом. И едва глаза пригляделись, я обнаружил, что парю над городом. На этом малом выступе. На пятачке. (Примерно метр на два.) Как на микроскопической «хрущевской» кухоньке. И если что – держусь за балку.

С еще большим удивлением я обнаружил, что я совершенно гол. При луне это было хорошо видно. Но в конце концов, что мне теперь до каких-то трусов. Да на фиг! Что мне до одежды, если ночь! Воздух застыл и недвижен. Тепло… Какая осень!.. И какая луна!.. Это было начало моей молитвы.

Сначала не было слова. Сначала был восторг.

Господи! – немо выкрикивала моя душа. – Останови эту войну! Надвигающуюся бойню!.. Не дай этим придуркам набрать обороты… Пусть сразу сдадутся эти… Или те… Все равно, Господи!.. Останови… Посмотри же, как это нелепо, вздорно, жалко… Зачем эти проломы… Зачем убитый Славик… Парикмахер с пистолетом за поясом! Эта стыдоба… Это позорище… Господи!

Конечно, по жизни и по прожитым годам я знал, что такое молитва. Человеку в какие-то минуты свойственно просить… О здоровье, скажем… А где просьба, там и мольба… И все же это была первая моя молитва. Первая молитва совкового старика… И от испуга, конечно. Это был испуг… И характерно, что испуг был после сумасшедших счастливых, счастливейших минут с Дашей.

Подо мной был огромный город. Подо мной мчали ночные машины… Внизу были атакующие. Внизу были и защитники. Все они… Безусловно, в том моем подлунном стоянии было торжество и была мольба. Первая молитва в жизни!.. Вот оно как!.. А нагота – это только открытость. Нагота – как допустимое слабоумие. Небо открыто для слабоумных и нагих. Я был свободен от одежды. Я был свободен от людей – и я хотел настучать на них Богу. Я хотел Ему сообщить… И ведь я ничего не просил для себя. Разве что еще разок просто поиметь весь этот мир. Хотя бы еще один раз в жизни. Да, да, поиметь. А иначе почему у меня встал?.. От высокой взволнованности. От испуга… Бывает.

На высоте дух ликовал!.. Лишь тут старикашка заметил, что стоит со стоящим. Старикашка, похоже, спятил. Старикан был нагой и улыбался… Но зато это делало нагой его мольбу о мире. Моя молитва становилась тем самым более жгучей… более цепкой… более современной, и значит – более слышной Небу. Вот я весь, Господи! Всё мое со мной… И мне не стыдно ничуть… Какой стыд, если я ничего не скрываю…

В какой-то миг высокая торжественность мольбы слетела с меня, как птичий пух… Снизу в меня вдруг уперся желтый прожектор. До этого вяло блуждавший по зданию Дома… В ночной тьме это было как удар. Как укус в глаза. Укус в самые зрачки… Это атакующие бдели. Нет-нет и они шарили снизу, ощупывая ночное здание прожекторами – они ведь приглядывали! (Не устанавливают ли, мол, среди ночи в окнах пулеметы? Не выкинут ли наконец белый флажок. Мало ли что!) По мне прожектор сначала только скользнул. Потом он вернулся, словно обомлел от моего нагого вида. Уперся. Замер…

Я стоял и стоял. Я ощутил монументальность. И луч с меня не сползал… Ощущение затянувшегося постмолитвенного величия. Миг истины… И на минуту-другую, боясь, как бы крыша моя не поехала, я захотел принизиться… Как всегда, после духовного прорыва… Стать примитивнее. Стать мельче.

Когда я вернулся к Даше, я сообщил ей:

– Знаешь. Мы оба там стояли.

Она решила, что я брежу. И откуда такой голый? Почему?.. А я только улыбался. Я-то считал, что все понятно – что разъяснение мое примитивно, но честно и открыто. Я ведь принижал сам себя… Этого хотелось… К тому же какой-никакой юмор.

И хорошо помню: очнулись… Бабахнул какой-то запоздалый танк. Случайный ночной выстрел?.. Но нам показалось, что бой продолжается. Бой до одури. Нам стало весело. Нам – наплевать!

– А представляешь, если бы сюда. Даша!.. Если бы снаряд ахнул сейчас здесь… Прямо в окно… Над нами!

– Оо… Ну и что?

– Как – что? Прямо над нами.

– Не страшно… Ты бы раньше кончил. Вот и все.

Мы смеялись. Ее больше не трясло. Она вполне могла говорить. Она уже была прежней Дашей.

И ведь какая обычная, скромная с виду минута… Мое тщеславие распустилось самым пышным цветом. Я с Дашей. Пусть это случай, пусть совпадение! Ломка изошла сама собой! Пусть!.. Но ведь совпало со мной!.. И значит, исцелил. И значит, покончил с ломкой… Я!.. Я!.. Мой мужской (и такой естественный) ритм оказался ритмом, ее подавившим и врачующим.

А Даша затаилась. Боялась поверить. (Это она прислушивалась к себе: кончилась ли ломка? Точно ли?) Она боялась обрадоваться и назвать словом. Боялась сглазить.

Зато я вдруг вовсе лишился ума. Я этак на полчаса спятил. Я теперь буйствовал от великой радости обладания. Дергался, паясничал… Ликовал!..

Даша рассказала (после), как именно я ликовал. Как показывал ей пальцем на луну в проломе и говорил:

– Пойдем туда. К ней. Запросто!.. Мы к ней запросто!.. К луне!

И как проснувшись через полчаса-час, вдруг увидел, что Даша (надо же!) едва не взялась за старое. Грудь у нее была обнажена. И вот свою собственную грудь она своей собственной рукой тянула ко рту. Нюхала… Ну, уж нет!.. Я не знал, как быть. Я растерялся. Очнувшийся, я кинулся лизать Дашино плечо и ту коварную ее грудь. Я лизал до победы. До шершавости. До пустоты там.

А были там под грудью (при луне еле разглядел) три этаких квадратика – с легкой клейкой пленкой. Возможно, нарезные «дольки». Или марки с покрытием. Не знаю… Два квадратика, уже прежде слизанные ею. Да и третий почти… Но теперь я слизал и покрытие третьего, и сами квадратики. Все – на фиг! Я уже сыто мурлыкал (это я еще помню). Ей – ни крупицы!.. Ей (после ломки) оставлять нельзя.

То есть в некотором смысле я, одуревая, жертвовал собой – брал на себя… Жертвенное животное… Я делал это весело. И запросто!.. Жаль, не все помню. Лизал… И сразу же после жертвоприношения (это помню) плясал и скакал по разгромленному кабинету. Дурь есть дурь. Прыгал как балерун через валявшуюся битую мебель… Через обломки кирпичей и бетона. Как козел.

Даша (после) рассказала, как я, устав от пляса, устроил себе перекур. Стенной перегородкой завалило ту великолепную коллекционную полку. Какая досада! Я не смог отыскать ни одной трубки. Но зато табака на полу было полно! Пригоршни… Я скрутил козью ножку (козью ногу) из газеты – из свисавшего с подоконника огромного газетного лопуха. Курил. Нечто монументальное… Я держал на весу громадную цигарку, и дым – пахучий, заморский! – как уверяла Даша – валил у полоумного старика даже из ушей.

Покурив, я сильно посвежел и вновь пустился в скок и пляс. Но побил ноги о кирпичи… А Даша снова пыталась… Нюхала, притягивая грудь к носу, к губам. Едва не грызла ее… Но тату (окоемочная татуировка) с вкрапленным порошком наркоты уже сошла, исчезла под моим языком. Тату тю-тю…

Пусто… Только-только и значились на ее груди блеклые квадратики от слизанных марок. (Как квадратные следы на стенах… От проданных картин.) И ведь как хотела! Разок даже застонала, как прежде. Бедная Даша!.. А что делать – все слизал и все вынюхал. Фигу ей! Ничего не оставил старый козел. Тю-тю!

Зато я, с непривычки, все только веселел и дурел – в первом в своей жизни таком странном кайфе.

– Всё во мне! – вопил я.

Счастливо взвывая, я припал к Даше – она отбивалась. Я бросался на нее с высунутым языком… Как с копьем… С шизоидной силой заново вылизывал ее плечевые впадинки… Ее грудь. Правую. Под и над. Всю!.. Даша хохотала. А я слизывал. Я свел-таки слюной на нет даже след хитроумной наклейки. Я выел тату до нуля. Я выжрал. Я взял в себя до пороховой пылинки. Саму пыльцу… Я покончил с пороком.

Не всё помню… Однако же вот помню, что полизал еще ее грудь в самый сосок. Просто так. Из дружбы… А потом я вырвался опять на крышу (Даша туда не пускала). Выскочил на какой-то там выступ и с верхотуры улюлюкал. Я словно почувствовал, что моя молитва как раз дошла… И что именно сейчас там, в цокольном подвале, принято решение о конце военного противостояния. Мысль о сдаче Дома.

Но я, конечно, вернулся к Даше. А как же!.. Осколки стекла… Эти осколки под ногами были кусочками моего мозга, и я (помню) шел прямо по ним… По серому веществу… В моих извилинах похрустывало-похрупывало… Хруп-хруп! (Мысль-мысль.)

Я шагал и чувствовал: выявляется через звук хрустящая сущность гомо сапиенс. Когда мысль нас осеняет, она тут же гибнет. Вот в чем правда. Поняв мысль, мы ее давим! Хруп! Хруп! – И уже вслед ей мы кому-то говорим: «Вот мысль. Послушай!» А ее нет… Ее в эту секунду уже нет… Она уже хруп-хруп. Мысль – это некая маленькая смерть.

Даша (после) рассказала, что, нализавшийся, я не переставал скакать ни на минуту. Бесноватый старикан… В одних трусах… Но мой скачущий пляс (уже перепляс) не был простым повторением. Сменилось место! Я уверял Дашу, что мы с ней уже какое-то время находимся там – на Луне… Она на Луне, и я на Луне – как не порадоваться, дорогая!.. Можно пособирать в носок лунный грунт!.. Я разулся, чтобы радоваться. Чтобы на лунном грунте плясать веселее и энергичнее. Порезал о битое стекло ноги. Но не остановился… Я все время слышал некий сигнал… Некую мысль… Война окончена…

Когда я рухнул и тотчас уснул на полу, Даша не перетащила меня волоком куда-нибудь в угол, на мягкое. Она побоялась. Подо мной могло быть стекло, много стекла.

Но, конечно, не это меня обидело. Подумаешь, оставила спать на жестком. Подумаешь, голый спал на полу! (Прижимая к груди собственные носки, набитые осколками бетона…) Да я же был счастлив! Еще как! Я мог спать где угодно… на той темной балке, что выставилась ночью в пролом стены…

8

Вялая самодвижущаяся колонна – вот как это было. Разбухший людской ручей.

Проще сказать – очередь… Очередь на выход… Мы ведь не отталкивали один одного, мы шли, жмясь друг к другу. Все тесней и тесней. Впритирку… Нам хотелось выглядеть плохо. Нам хотелось выглядеть измученными и желательно голодными, истощенными.

И чем ближе к выходу – тем мы тише. Здесь мы шли совсем тихо. И прятали глаза. Мы сдавались.

И справа, и слева смотрели, пялились вовсю… На нас… Люди, что справа, что слева (победители), сильными и уверенными голосами кричали нам: «Топай, топай! Выходи!» – И нетерпеливо-ерническое громкое подбадриванье: «Шевелись! Шевелись, родные!» – было первое, что нами от них услышано. Их было много. Победителей всегда много.

К нам сразу приблизилось оцепление (и стало теперь нашей охраной). Нас ждали. С наставленными автоматами. И с кулаками.

Мы, впрочем, уже знали, что их кулаки страшнее их автоматов, так как стрелять в нас не будут. Ни в грудь стоящему, ни в спину уходящему. Конечно, солдаты и поодаль БТРы… И автоматы в упор, всё так. И толпа нас ждала. И зрители ТВ ждали. А все же три-четыре человечка из обеспокоенной родни (молча затесавшиеся среди победителей) тоже вытягивали шеи – и тоже нас ждали.

Но прежде всего эти крепкие парни с кулаками. Их кулаки были историей уже оправданы. По-своему честны… Не вы ли, мол, сверху стреляли в людей! Бунтари сраные!.. Не вы ли затевали войну – своих против своих. Прохожие гибли! ни захер!.. Отпускаем вас ради общего мира – исключительно ради мира. Но уж пинка-то ради этого мира мы вам дадим! Хор-ррошего пинка! Еще и кулаком по загривку!..

Очередь сдающихся была на кулак и пинок вполне согласна. Но, понятное дело, на выходе – медлила. Еле двигались… Очередь шла как бы по шаткому настилу. Готовая в испуге тотчас отпрянуть назад, если избиение станет кровавым и пугающим.

Били, конечно же, мужчин. Записывать на пленку «Выход сдающихся» телевизионщикам разрешили попозже. Когда серьезные парни с кулаками как раз ушли на обед. И когда оставшиеся мужички подымали на нас руку уже кое-как. Уже с ленцой… И давали по шее каждому десятому – вялая русская расправа.

В избиваемой очереди мы шли к выходу с ней рядом, совсем рядом, и Даша держалась робкими пальчиками за мою руку. В этих пальчиках, возможно, и вся моя обида. Не держись, отчуждись она сразу, я бы и дальнейшее воспринял по-иному. Но отчуждаться не было и в мыслях. Мы с ней даже касались, бок о бок… По ходу чуть слышно терлись бедро к бедру, но главное – ее пальчики – подушечки ее пальцев – они не переставая ласкали. Поглаживали кисть моей руки… Мою ладонь…

И вот ВЫХОД, и как раз на виду тех парней с кулаками (и с перекошенными злобой рожами), пальчики отдернулись – ласковые пальчики упруго поджались в кулачок… Пальчики собрались, сгруппировались… И этим костистым оружием Даша сама стала меня лупить. По плечам. По башке. Еще по плечам… Еще по башке… Не дожидаясь, пока за меня примутся парни.

Смысл был очевиден: девчонка выволокла оттуда, из огня и обстрела, своего дурака отца (из-за дурацких убеждений полезшего в пекло!). Заблудший, дурно политизированный, а все же любимый папашка!.. Девчонка сама его справедливо наказывает! Пусть все видят – дочь дубасит отца. Она даже подпрыгивала, чтобы мне по башке врезать получше. (А что поделать, если родной папашка такой кретин!..) Так и прошли мы по коридору оцепления. Со стороны мне только разок и дали слегка под зад. Ногой… В рыжем ботинке… И присвистнули!

Коридор победителей… С обеих сторон на нас были наставлены нестреляющие автоматы – и сколько мы мимо вороненых дул шли, столько Даша, пританцовывая, лупила меня. Какой-то дикий пляс! Мумбо-юмбо. Я, щурясь, только и видел – косым взглядом – ее взлетающие кулачки. Да еще подпрыгивающие при замахе (совсем близко) ее груди без лифчика. (Маечка так и пропала.) Автоматчики тоже знали, куда скосить глаза. И парни с кулаками тоже. Как один… Наблюдали ее замечательно подвижные молодые белые груди.

Как только мы отошли достаточно далеко, Даша преспокойно взяла меня под руку. Мы шли через ту самую, что и утром, площадь. Я оскорбленно отодвинулся, а она вскрикнула:

– Что такое?!

Я молчал.

– Дед… Что случилось?

– Ничего. – Не стал объяснять.

Мы вышли к припаркованным машинам. На площади торговала лавка с кока-колой… Зеваки… Авто на месте… Даша шагнула к машине – а я шагнул в сторону.

Она позвала. Но я уже смешался с толпой.

Мелкая дробь ее кулачков (не остаток ли ее ломки) была для старой моей головы куда лучше и куда более щадяща, чем удары справа-слева тех дюжих ребят. И даже чем один их прицельный кулак мне в ребра. Когда мы с Дашей проходили тем коридором, децимация (каждый десятый) еще не восторжествовала. Могли ударить каждого. Любого! ТВ пока что не снимало. Это при ТВ они будут бить кое-как…

Так что, в сущности, я должен был благодарить Дашу за ее ловкую, типично женскую придумку. Ведь мы на выходе их обставили! Как и на входе… Одурачили!.. Парни с кулаками и точно решили, что красотка кинулась спасать. Тряся белыми грудями и вся в слезах, кинулась в самую гущу разборки… В самую свару!.. Чтобы вызволить оттуда глупого политизированного папашку! Себя подвергла, а его вызволила! Во какая!

Саму Дашу, как она после призналась, прежде всего заботило то, что ее имя (в связи со звучным и знаковым именем ее настоящего отца) попадет в газеты – и будет шустрыми политиканами сразу задействовано. Она отца берегла. Она за него болела!.. Однако она слишком уж торопливо говорила мне про это. Признавалась как-то поспешно… Слишком дерганно… Слишком в глаза мне заглядывала… Да, да, ее отец! Такая фамилия! Даша испугалась. Газетчики бы тут же на выходе ее отследили. А то и менты! Эти хуже всего! Отвели бы ее кой-куда проверить… В связи с фамилией… На случай… Да просто из злой придирки проверить! (На алкоголь. На наркоту.) Отец повис бы на крючке…

Обо мне она и думать не думала – просто подставила.

Я не был так уж озлен. Только досада… Я очень скоро оправдал Дашу. Что ей было делать – молодая! Красивая! Вся жизнь еще впереди!.. И, в сущности, это было забавно. Старому козлу по шее!.. Не могла же она допустить, чтобы менты, а то и фээсбэшники по какой-то случайности к ней прицепились. (Проверили бы ее на наркотики. Куда-то бы в комнаты повели одну.)

Да вот и Олежка, мой внучатый племянник, узнав, что я побывал под обстрелом в Белом доме, подсмеивался. Ему смешно!.. Он любит меня. Но ведь веселый, молодой, и как тут не поерничать.

– Дядя. Это про вас. – И он протягивал мне стопку из трех-четырех газет.

Или одну газету, но зато уже развернутую на нужном для чтения месте. Где вовсю обсуждалась осада Белого дома. Разговоры о штурме… Разборка, но непременно с нравственной стороны… Прав ли был вояка Руцкой. Как здорово распорядился силой невояка Ельцин!.. Кто был «за». Кто «против»… Вся эта бодяга. Сведение счетов. Припоминание былых угроз…

Олежка приехал ко мне за город развеяться. По осени он навещает меня чаще… И, конечно, он поволновался за меня, исчезнувшего тогда на двое суток. (Приехал, а старого дядьки нет… А в городе стреляют.) И как же он смеялся, когда узнал, где я был. Он прямо катался со смеху… Спрашивал, почему я так плохо руководил обороной.

В те дни Олежка искал новую работу… По объявлениям. По наводке приятелей… Каждый день рылся в газетах всех направлений. Покупал на станции ворохи. Просматривал… И заодно смеялся:

– Дядя. Опять про вас!

И протягивал мне очередную газету со статьей, где вяло спорили, был ли штурм.

– Дядя. А вот опять…

В статье всё снова… Подсчитывали убытки… На сколько тысяч и тысяч долларов изуродованы внешние стены Дома. Отдельный счет на «внутренние органы» – на ремонт раздолбанных кабинетов… Всякая болтовня… Но однажды! Вдруг!.. Вот оно!.. В протянутой мне племянником какой-то желтой газетенке я прочел о некоем голом человеке на верху Белого дома в ту ночь… Я обомлел.

Защитники Дома, писала газетенка, разделились: одни хотели биться, другие были готовы сдаться. Решение о сдаче на какой-то миг пересилило… Буквально на несколько минут. Но возникла проблема связи: как заново войти в контакт с атакующими… Если Дом обесточен… Теперь известно, что горячая (единственная) телефонная линия по какой-то причине отрубилась. И как дальше?.. Как связаться?

Не могли защитники Дома дать знать ельцинским танкам и знаком – заранее условленной двойной осветительной ракетой. (О том, что готовы сдаться.) Ненадежно!.. Слишком много трассирующих (светящихся) пуль взлетало ночью там и здесь. Стреляли!

И как бы запасным вариантом сигнала о сдаче Дома (решающим в те минуты сигналом) стал одинокий человек без автомата – голый, на самом верху. Прожектора нашли его почти сразу. Луч зафиксировал… Голый – это как раз и означало, что ресурсы защитников истощились. На нуле. Сдаемся…

И атакующие снизошли. На эти самые две (исторические) минуты врубили свет (все, кто был в Доме, помнят кратко вспыхнувшие лампы). И по ожившему телефону спросили: ну что, голяки?.. Сдаетесь?.. В те две минуты ответ был в пользу мира: да… сдаемся… Если расправы не будет.

А ведь могла быть бойня. С последствиями.

Но параллельно честная газетенка излагала и альтернативное мнение. Оппонент возражал… Да, голый был. Да, на самом верху. Но это был свихнувшийся, одуревший от рвущихся снарядов старик чиновник… Голодный… Его многие видели. Он бродил по опустевшим коридорам больше суток…

Дело в том, что старик во время обстрела вдруг оказался блокирован обвалившейся (рухнувшей внутрь) стенной перегородкой – и мог выбраться только на крышу. Он еле вылез в щель. Выбираясь из завала, он и ободрался… Стал совершенно гол… Бедняга!.. А на край крыши он, бедный, вышел, чтобы просто отлить… Вниз… Прожектор это четко зафиксировал. Все видели… Старик дотерпел до ночи. Он не мог сделать дело днем на виду прохожих. На виду женщин… Он не мог сделать дело на виду Си-эн-эн. И поэтому только ночью… Только при лунном свете голый старик отлил прямо на атакующих – газета иронизировала, – в этом не было презрения, он просто справил нужду.

Олежка продолжал посмеиваться:

– Дядя. А вот опять… Про вас… Говорят, там видели голого с членом.

9

Я вышел из дачи. Так совпало… Только-только выполз на дорогу из своего Осьмушника, а Даша только-только выехала на машине и на вздыбе дороги меня нагнала.

– Ну что, дед! – крикнула. – Могу подбросить.

– Куда?

– Могу до электрички. А если ты в город – могу в город – прямиком до метро.

Я колебался. Сам не знаю почему. А машина потрясающая! Эта была еще лучше, чем та, которую она позаимствовала тогда у сестры. Еще более сверкающая. Надо же – с открытым верхом!

– Так едем или нет?

Похоже, я осторожничал. (Или, может быть, лелеял старую обиду.) Я как будто прикидывал, нет ли опять в этом ее приглашении какой-то эгоистичной женской задумки.

Да нет же! Всё честно… Даша действительно отправлялась своим путем в город – утро как утро. А я тоже выполз на белый свет с какой-то своей суетой… Купить что-то… Мы совпали. Она ничего не задумывала. Она такая. Подбросить старикана, которого неделю не видела!

– Едем? – Она открыла дверь машины.

– Минутку.

Я вернулся в Осьмушник, кое-что быстро взял – и к машине. Сел рядом.

– Держи. – Я протянул ей ее белую маечку, проскучавшую (так уж случилось) долгое время в моем кармане.

– Зачем она мне?

– А мне зачем?

– Как память! – Она смеялась.

Я бросил маечку в ее бардачок.

– Дед… Фу, какой злопамятный! Фу, какое лицо!

А машина уже набрала скорость. Мы выехали за поселок.

Даша поигрывала рулем и смеялась:

– Ты же нормальный, добрый старикан. Зачем ты хочешь казаться гнусным?

Но я вдруг надулся: обида всплыла. Ничего не мог с собой сделать. На фига мне ее память, ее майка!

– С чего ты взяла, что я добр?

– Э, дед. Брось!.. Тебя за километр видно!.. Давай о другом. Ты мне лучше расскажи: зачем ты скакал голый по карнизам?

– Я не скакал.

– Еще как скакал.

– Нет.

– Не нет, а да. Газеты писали. Не совестно тебе?.. С тобой рядом, дед, была, можно сказать, молодая и красивая, а ты за кем-то еще гонялся?.. За кем?.. Голый, у всех на виду! Стыдоба!.. Газеты писали: два прожектора тебя вели. Как вражий самолет. В перекрестье тебя держали! Вернее, не тебя, а твой… ну, этот… Забыла, как называется.

Смолкла… И я молчал.

– …Мне главное, дед, было добраться до моей машины. (Вернее, до сестринской.) Едва-едва мы с тобой из Дома свалили, едва вышли на воздух, я машину увидела. Углядела!.. Припаркованную… Не тронутую ментами… Заправленную машину!

Она закурила.

– А это значило, что я – уже дома. Уже с отцом. С родненьким моим папочкой. Ты понял? Все остальное – не значило… Отец мог кинуться меня искать – и мог засветить себя. Там! В дурном месте.

– Какая хорошая дочь.

– Хорошая.

Помолчали.

– Я, дед, заметила, как ты отвалил с обидой. Но я уже решила… Всё правильно. Едва завидела мою машину в целости. Все остальное – ничего не значило… Цок-цок. Я прибыла в штаб дивизии. Так и повторяла себе мысленно. Я прибыла в штаб дивизии… Я прибыла в штаб дивизии…

Я не хотел выказывать долгой обиды. Это тупик. Это глупо!.. И потому я стал посмеиваться:

– А твоя ломка?.. Ха-ха-ха. (Я нарочито смеялся.) Это тоже цок-цок?.. А обстрел? (Я смеялся.) А мертвый Славик? (Я смеялся.) А то, что я оглох? А то, что я тебя не бросил?.. Ничего не значило?

Возможно, что и сам я (если счеты сводить на глубине) был зол как раз из-за того, что у этой красивой и молодой нашлось в тот час столько отваги – защищать папашку-политикана. Пусть даже сделалось это у нее мимоходом. Пусть на испуге! Пусть на инстинкте!.. Завидуешь, старый хер? – спросил я сам себя… Тебе бы такую дочечку. (Твои-то дочери где?.. Кого они по жизни выручают?)

А она повторяла, поруливая:

– Цок-цок. Цок-цок.

Потом все-таки заговорила:

– И нечего обижаться – нечего меня со стороны судить. Такая или сякая, какое твое дело!

Я молчал.

– Ты, дед, темный. Слыхал ли ты про заповеди? Там есть одна гениальная. Не суди людей – и не осудят тебя самого.

– Там не совсем так…

– Так! Так!.. Не спорь, дед. Применительно к людям – это как раз так! Мне папашка всё объяснил!

Я смолк. (Я мог бы еще осмелиться и кой в чем поспорить с евангелистами. Но как можно спорить с ее папашкой?)

– Да ты же совсем темный, дед! Меня качает, какой ты темный!.. Старый, а заповеди не помнишь.

Я опять попробовал смеяться:

– Если хорошо поднатужусь, вспомню.

– Нет, дед. Если ты хорошо поднатужишься, у тебя только член встанет. Ничего более значащего не произойдет. Ты это уже доказал. Вполне. Бегал голяком… Решили, что парламентарий наконец-то вылез с белым флагом!

Это удивительно, как она и мой племяш Олежка одинаково ерничали. Друг друга не зная… Одинаково прохаживались на мой счет. Одинаково мыслили. Одинаково отталкивали старого дядьку. (Заодно с его мужским естеством. Подчеркнуто заодно. Мой член уже мешал им жить. Занимал место.) Не сговариваясь, хотели меня задвинуть. Выталкивали меня куда подальше… На отмель. На обочину. В мусор. В никуда. В ночь.

– Ой! Я вдруг вспомнила… Битое стекло на полу. Хорошо, я тогда сообразила не оттаскивать тебя сонного в теплый уголок! Вся бы спина была в порезах!..

Тоже было понятно. Тактика. (Слегка посочувствовать зажившемуся старикану. Почему бы нет?..) Все равно же его на отмель. В никуда.

– Так что прости, дед… Может, и не надо было лупить тебя по башке. Да еще на виду у всех…

Она прибавила скорость.

– Но я же объяснила… Меня беспокоила машина. Ведь машину менты могли угнать…

Наше с ней объяснение вдруг застопорилось. Нас с Дашей прервали. Притом грубо прервали – свистком… И еще крепким встречным матом.

Ей пришлось съехать в сторону и тормознуть.

– Проверки на дорогах. – Даша готовила улыбку.

Мент… Словно проинтуичив, что милицию только что поминали всуе, страж шел к нам, строг и сердит. Но только в первую минуту. Пока не увидел близко Дашу.

Документы и права (она протянула ему) на этот раз у нее были. Милиционер взял.

Но что-то опять не в порядке… Я сразу почувствовал… По ее улыбке… Или машина опять чья-то?.. Или водительские права?..

Даша тотчас пустила в ход обаяние:

– Я… Я заторопилась… Я признаю.

– Куда заторопилась?

– Так получилось, капитан!.. В спешке… Прости, ради бога. Видишь! Еле-еле отыскала его на улицах. Заблудился, старый хер! Папашка мой!

Идея обаяния была та же самая:

– Как услышала, что он жив-здоров, так и кинулась за ним. В городе ужас! Народ одурел! Что творится, капитан!.. А старики невменяемы! Шагают прямо под танки… У-уух, старый!

И Даша показательно (этак слегка) дала папашке (мне) по шее.

Мент козырнул ей. Приветливо козырнул – езжайте, мол, дамочка! Вперед, мол!

Какое-то время мы ехали молча.

– Не грусти, дед. У тебя крепкая шея, крепкое здоровье, крепкий даже член – чего тебе еще в твои застойные годы?

Она усмехнулась:

– Следишь за дорогой?

– Слежу.

Я и правда насторожился, снова завидев милиционеров, вытягивающих шеи. В нашу как раз сторону.

– Ах, если бы ментам тогда (у Дома, под выстрелами) шепнули, что у меня нет прав… Вот бы им удача, а?.. Ментам прихватить водилу-женщину – это ж какая мечта! Видел их шеи?.. Слышал, дед, когда-нибудь про параллельные прямые?

– Ну.

– Что ты про них слышал?

– Не пересекаются.

– Это правильно. Это в самую точку… Это ты, дед, про шеи ментов слышал.

Нас не остановили. Мы мчали дальше. Уже Москва.

Но наше с ней расставание как-никак приближалось (по времени), и Даша опять соблаговолила кое-что припомнить:

– У меня, дед, в тот день были большие трудности… Ты же видел. Ты же присутствовал. Ломало же как!.. Колотун был!.. Ты, дед, такое и не пробовал!

– Пробовал.

– Когда это?

– Тогда же. При тебе… А лунные камни кто в носок собирал!

Она фыркнула:

– Да уж. Повеселил.

– Осторожнее!

Мы сделали лихой обгон.

– Не бойсь. Я за рулем – это класс.

Ее насмешки были теперь мягки. Были милы… Можно даже сказать – миролюбивы.

– Дед. Вот ты бегал, говорят, по всем проломам и крышам. Голый. Что ты при этом чувствовал?.. А зачем ты кричал: «Мы сдаемся!»

– Не кричал я.

– Кричал!.. Еще как слышно кричал!.. На пленке, говорят, отлично все заснято. Бегал по крыше и на всю Москву кричал: «Мы сдаемся!» Всех потрясло! Всех тогда закачало!.. Защитники Дома тогда и проголосовали за сдачу. А рядовые защитники – единогласно!.. Ты знаешь ли, дед, что сдача Дома началась из-за твоих криков. Из-за твоего дурацкого козлиного скаканья.

Я засмеялся:

– Цок-цок…

– Желтые газеты подробнейше все расписали. Тебя, дед, разыскивают. Но что ты имел в виду?.. Когда кричал: «Мы сдаемся! Но эта ночь наша!»… А потом, говорят, спешно побежал кого-то трахать.

– Кого, интересно?

– Это тебе, дед, интересно. Газетам – нет… Побежал! Неужели в ту историческую ночь еще и потрахался?..

– Плохо уже помню.

– Повезло старому, а?..

Даша засмеялась. Она уже притормаживала.

– Ты, дед, лучше скажи напоследок, как тебе удалось – как ты устроил эту грандиозную сдачу? Ведь избежали кровопролития! А то и убойной гражданской войны… Неужели ты все это предвидел?.. Факт истории. И пусть! пусть случайно! – но ведь остановил бойню. А как насчет Нобелевской премии мира, дед? Найдет ли награда своего героя?

Она и прощаясь смеялась.

– Молодец, дед! Рада, что подвезла тебя до метро. С тобой дорога короче.

Я вышел из машины.

Но оказалось, что припарковалась Даша небрежно. Так что рядом сразу же опять возник страж порядка. Мент. (Такой перепуганный день. Менты… Они были всюду.)

Конечно, красотка-блондинка за рулем. Да еще в такой машине!.. Золото волос спадало волной… Дашины плечи, шея… И все же он стал придираться.

– Наруша-аете! – цедил мент сквозь зубы.

Даша с ходу запела:

– Вы нас защитили. Такое творилось на улицах… Вы нас защитили!

Но чудной девичьей улыбки оказалось маловато.

– Наруша-аете! – цедил. – Нельзя-я-а…

Не помог и весь залп ее улыбок. Тогда Даша потянулась рукой назад. В рюкзачок, что был брошен на сиденье сзади… Как в карман… И извлекла оттуда великолепно изогнутый (и смутно знакомый мне) предмет.

Протянула стражу:

– Это вам. Подарок… Вы нас так защитили! Сегодня такой день!

И укатила от нас обоих. (Не ожидая высочайшего дозволения, тронула вперед.) Медленно… В ярком солнце… Отъезжала сверкающая открытая машина. И уплывало светлое золото волос.

Мент держал в руках дивную коллекционную трубку. Но он не смотрел на нее. Он завороженно смотрел вслед Даше – стоял открыв рот. «Как-кая женщина, а?» – прохрипел.

А у меня захолодило от ветра зубы. И я подумал, что осень… Осенняя прохлада… Коронки стерлись… Но причина нашлась проще. Оказывается, я тоже смотрел ей вслед, открыв рот.

10

В районе этих дач почва сильно пропитывается водой. К зиме промокшая земля схватывается морозцем, отчего фундаменты дач слегка выдавливает из земли наружу, а с потеплением они возвращаются на место. Фундамент «играет»… И сама дача «играет»… А заодно «играет» дверь, что выходит на легкую веранду. И чтобы каждый раз с лета на зиму эту дверь не заклинивало, в самом низу под дверью оставляют щель в палец-два. В запас.

Этого запаса достаточно, чтобы проникнуть внутрь дачи. Но, само собой, надо сначала пробраться к веранде… Старикан Алабин это умеет… Ночью… При луне у него легкий шаг.

Обычный карандаш… Вот только в торце карандаша небольшое углубление, лунка… Старый Алабин вставил карандаш в замочную скважину. Там ключ. Изнутри… Карандашом (лункой вперед) Алабин попадает в торец ключа. И затем карандаш вращает… Тихо-тихо поворачивает карандаш заодно с тем ключом.

Как только вращаемый ключ совпал бородкой с прорезью скважины, старикан его чуток толкнул. И вытолкнул… Ключ упал там. За дверью… Но, разумеется, под дверь (в ту самую, в запасную, щель) старый Алабин предварительно подсунул газету. Так что ключ упал на нее. На газету… Мягко.

Газету – из-под двери – старикан вытянул к себе. Ключ в его руках.

Открыв дверь, он прошел в комнаты. Не зажигая света… И дальше… И еще дальше – в комнату Даши. Все было узнаваемо. И лунные полосы знакомо лежали на постели.

На их даче никого. Старикан знал. (Я отлично это знал. Уже дня три здесь тихо.)

Старик присел на постель. (Я присел на самый край ее постели.) Постель так и оставалась не убрана. Ее почерк… Одеяло буграми. И старый Алабин мог легко себе представить, что эти бугры – Даша. Что Даша опять здесь – что спит.

Луч лег прямо на подушку. А старик удерживал в памяти, как именно лежала тогда здесь Даша… Поворот ее головы… Он вспомнил, что ее светлые волосы в лунном луче были темноваты. Игра теней… Раскинутые во сне, ее волосы заняли тогда все пространство за головой. Всю подушку!

Старику Алабину нравилось вернуться туда, где был. Он из тех, кто себя повторяет. Кто любит ступать в свой собственный след. Так он сам это называет. Так ему легче жить. Так ему слаще… В лунном свете чуть прищурив глаза, старик с легкостью мог представить, что Даша спит и что он опять сидит с ней рядом.

Вот на эту сторону подушки она лежала правой щекой. Вот здесь лицо… Вот там выставилась ладонь из-под одеяла… Даже до локтя… Луна застыла в окне. И старик Алабин тоже застыл. Тот самый миг… Почти тот самый… Он поверил. Он даже руку негрубо протянул на одну секунду в сторону ее лица.

Мордобой

Бить не били… Однако сказать, что всё и всегда было гладко, это тоже покривить душой. Два-три исключения из правила… Но в целом что-то меня все-таки выручало. (Кто-то на небесах меня пас.) А ее звали Нина. Я перешучивался с ней в магазинчике… Иногда встретившись на улице. При этом почему-то сразу пылал лицом… Она только усмехалась. Возможно, думала, что я немного больной. Что поделать!.. Пристать к такой стильной современной женщине было для меня уже запредельно. Поезд ушел.

Лишь однажды Нина самую чуть насторожилась (жаль, не помню в связи с чем) – и внимательно на меня глянула: а ну как в старикашке есть хоть что-то ценное?..

Но во мне в ту минуту не было решительно ничего… Кроме желания… В ту минуту я не отрывал взгляда от ее крепкого тридцатилетнего животика, голо игравшего поверх шорт. И ноги. Полноватые, но… У меня тоже неплохие ноги, однако покорежены разными травмами. Я их прячу под белыми парусиновыми брюками, единственными у меня (для лета). Она и на ветхие брюки старикашкины посмотрела и усмехнулась… Думаю, их видом потрясенная!.. Я ведь всё понимал.

Днем я пытался заговорить с ней, остановившись у самого их забора! Вроде что-то там нашел!.. Она в саду – она не оглянулась, сидит в шезлонге, ест яблоко. Дачница!.. Здесь же яблочко и сорвала. Ест, жалеет, что кисловато!.. А меня прихватило. Каждый раз, проходя мимо их забора – и мимо нее, – я глазел, и, казалось, лицо мое уже горело. Но что ей влюбчивый старикашка!

Сложность (моя, старикашкина) состояла в том, чтобы хоть как-то ей напомнить чудесную мысль о том, что я мужчина, а она женщина. Надеялся ли я?.. Поскольку женщина приехала на дачу, на расслабуху и отдых, что-то в ней несомненно должно оживать. Но что?.. Она на меня смотрела как на руину. Как бы роясь в ленивой памяти. Как бы припоминая далекие-далекие годы (хотя ей всего-то тридцатник!) – немыслимо далекие годы, когда ее, девчонку лет семнадцати, вели в березки или укладывали на траву, на едва подсохшую весеннюю землю…

Еще и луна! Я стал неосторожен… И в какой-то вечер, пересилив все охранные чувства (а одно из них явно остерегало – не ходи! не ходи, мол, дурачок, хотя бы сегодня!), я пробрался в их сад – прошел на веранду – и тихо на второй этаж, где ее спальня.

В темноте я чувствую себя уверенно. То тихим шагом… То ощупью углов… Географию дачи и, в частности, поворот в спальню я уже вполне знал по ее окну. Но хотя свет в этом окне погас давненько, Нина не спала… Как оказалось, еще не спала. (Любительница полежать в темноте?.. Или насторожилась?)

Щелк!.. Нина включила настольную. Она даже не легла. Сидела в кресле. Одетая. Ей было не страшно. Ей было любопытно.

Не завопила, не посчитала меня вором, а ведь могло быть и так. Сидя во тьме в одиночестве чего не надумаешь! (Да еще слыша поднимающиеся к ней на второй этаж шаги.)

Свет резал мне глаза.

– Я… Я к вам… – нелепо выдавил из себя я.

Она тихо засмеялась:

– Но я же еще не сплю.

Шутка!.. Дала понять, что всякие смешные слухи о моем лунатизме и о моих поздних приходах она знает.

– Я хотел поговорить… поболтать с вами.

– Ночью?

– Я… Я большей частью живу ночами, Нина.

– А я – нет.

Довольно жестко сказала… И смолчала жестко.

Скорее всего нависшая пауза завершилась бы мирным и скорее всего насмешливым меня выпроваживаньем, как вдруг шум мотора… Притом очень близкий шум! И почему-то сразу же очень близкие шаги.

Как это в жизни бывает, муж приехал ночью.

– Б-бы… Бы!.. Быстро… Быстро… Уходите!

Это и был промах. Просто ночная глупость… Она меня спугнула. (Старикашка мог встретить мужа лицом к лицу. Легко!.. И попросить у него хорошую сигарету. На дачах это проходит. Мол, ночью нигде не купишь…) Вместо этого я метнулся вниз. Я чудом проскочил мимо него на лестнице. Подставь он ногу, я бы расшибся в лепешку. Растекся бы… Не говоря уже о том, что он вполне мог встретить летящего вниз, убегающего (ночью! чужака!) своим крепким кулаком – и что тогда?

Миновало. Я пролетел вихрем. Я слышал, как молодая женщина там в спальне кричала: «Оставь старика. Оставь его! Оставь!» – в мою пользу Нина кричала. Но муж, конечно, не оставил меня – погнался. В азарте… Однако не догнал… В саду свои тропы. И сквозь боярышник ему не пролезть. Я, старожил, знал рисунок любого сада куда лучше его – перволетнего у нас дачника!

В темноте не догнал, но узнать меня узнал… Приметил старика… А встретил он меня через два-три дня раненько утром, когда я шел к себе с пакетом молока.

На улице никого, утро. Да и не улица – затерянный, нехоженый поворотец к дороге меж кустов… Оттуда я, срезав путь, вышел с пакетом молока в авоське (я даже не успел отбросить молоко, освободить руки для боя). Куда уж внезапнее!.. Засада… Хотя едва ли он стерег. Так само получилось. Совпало. Обмениваться ударами, драться с ним долго я не мог. Силы неравны. Но у уральских стариков в арсенале (до последних их дней) остается в запасниках мозга один удар, который кое-чего стоит. Когда мужик, разъярившись, уже мчал прямо на меня… Выбора не было… Я сделал ускоренный шаг, сейчас, мол, я в кусты… но вдруг резко повернулся к набегавшему. Я не ударил его головой. Нет… Я просто подставил башку. На противоходе попал лбешником ему в лицо и в нос. Именно попал. Что-то там ему смял. Он даже вскрикнул от боли.

Зашатался. Еще секунду-две острая боль его сдерживала, но затем всё стало на свои возрастные места. Он сбил меня с ног мощным мужским ударом. Пакет с молоком улетел в кусты… В голове у меня зазвенело, забулькало. Я поднялся кое-как – я почему-то зевал. С открытой пастью, злой, я дышал, дышал… Я ударил, но промахнулся… А он еще раз меня сбил. Все правильно. Я рухнул в траву.

Теперь я не вставал, а он, не насытившийся, не зная, как дальше меня достать, пнул носком ботинка мне в бок. Конечно, это его ошибка. Я страдальчески взвыл. Инстинкт. (Таким воем оберегают не почки, а позвоночник.) Воя, я поднял голову, чтобы хоть как-то разобраться…

И увидел, что в его глазах заполоскался испуг. Он оглядывался туда-сюда – не иначе как боясь свидетелей. Ага!.. Избил старика… Пролил молоко пенсионера… и точно, вот оно, свидетель объявился как по заказу!

В десяти шагах! Если не ближе!.. Из кустов выставила череп старуха Васильева. Собирательница (в кустах) наших дачных бутылок. И тут муж Нины опять ошибся… На этот раз всерьез ошибся… Он быстро-быстро ушел. Убежал.

Лунатик, шиз, придурок, кретин, старый мудак – всё это моё. Но это же как от врача справка. Как бумага… Пусть даже с липовой печатью… Защищающая от ментов, от мужниных кулаков и иных самосудных расправ.

День я никуда не выходил. Голова (после его ударов) не так уж и гудела. Но и на правой, и на левой скуле нарастали гули. Однако еще не расцвели… Фиолетовыми гули станут к следующему утру. Я хотел, чтобы Нина увидела мои расцветшие скулы днем – днем они еще красочней. Если днем, глаз не оторвать!

Дав гулям созреть, я поторопился в магазин. Я знал ее час. Нина там… Она сразу догадалась. Смутилась. Настолько смутилась, что даже не кивнула мне.

Но и без Нининой подсказки, без синих гуль, я думаю, мужу стала очевидной его ошибка. Теперь жди ментов!.. Он, разумеется, должен был тогда же меня с земли поднять. Из травы – вынуть… Поддерживая и мирясь, довести меня, пусть матюкающегося и вопящего, до моего дома. (Госпитализация лучше любых извинений снимает половину проблемы.) Не оставлять же побитого на земле… Он даже мог бы еще разок-другой меня двинуть, но после непременно помочь, поднять и – вперед, вперед! До самой моей калитки – до самой постели страждущего!

– Отец! – кричал он уже следующим вечером. – Ну, выходи. Ну, хватит… Давай мириться!

Он выкрикивал, перетаптываясь у калитки, у моего забора. С пакетом в руках, где была (угадывалась) бутылка водки. Но я не вышел… Хотя хотелось. Не могу долго злиться. Меня тянет к миру с людьми… Однако я держал в уме еще одно. Одно и существенное… Его брат был известный политик. Фамилия у братьев общая. Фамилия на слуху… Со всеми вытекающими для брата последствиями.

Так что калитку я загодя запер, не войти. Ему не войти. Я крайне редко запираю. Пришлось даже замок наладить. (Редко, но метко.) И я в окно крикнул ему коротко:

– Убирайся!

И еще окна, что на ту сторону, показательно прикрыл, дабы не слышать, как он уговаривает. Извини, друг… Водки, дружок, мне будет маловато.

Я успел увидеть его испуганные глаза. Побил старика… При свидетеле… Свеженькие побои, уж наверное, старик «снял». Уже люди знали. Не иначе как старикан зафиксировал в ближайшем медпункте свои синюшные скулы. Теперь только дать делу ход, а уж наши менты умеют (и любят, любят!) с дачника поиметь… Сначала одно. Потом другое… У них это называется «стрижка».

Плюс родственный фактор… Тот самый, от которого вот-вот начнет ночами ворочаться в постели его важный братан-политик. Мелочь, но кому из важных братанов такая мелочовка нужна. Если в газетах!..

На другой вечер муж Нины (прямо с работы) ко мне уже с двумя пакетами. В одном выпивка, в другом – море еды. Всё торчало, чтобы я мог уже из окошка добычу углядеть. Законную свою добычу! Палка салями… Крупно сыр… Несчастному недоедающему пенсионеру. Старикашке… А у ног обидчика еще и покатывался большой арбуз – известная стариковская услада.

– Убирайся! – крикнул я ему. Заодно матюкнул. Чтоб точка была жирной.

И только на следующий день (в обеденное время) пришла Нина. Пришла запросто. С улыбкой. Сразу подошла ко мне близко и сказала:

– Бе-едный. Какой вы побитый…

В полушаге стояла. Дразнила. Старикашка не выдержал. Попытался обнять. Но она ловко увернулась… Конечно, все теперь было прозрачно. Побитый я стал для нее интересен. Что-то значил… Мои цветущие скулы, мои синяки были капиталом. Я ведь мог с ними в суд. И все бы наши поселковские там, в суде, даже без сговора, сами собой!.. хором бы спели, что я бедный-бедный шиз, лунный Пьеро… Кто ж, кроме нелюдей, таких бьет!.. А еще пинок остроносым ботинком под ребра, пинок в позвонки, который засекла глазастая старуха бутылочница!.. Капитал!.. И потому Нина не убежала, а опять приблизилась. Правда, чтобы опять ускользнуть и на чуть отдалиться. Тем самым мы как-то странно задвигались. Напоминало брачный танец журавлей.

При этом мы о чем-то говорили. (Не помню… А-а!.. Что-то о ревнивости французов. Надо же!) В полушаге, уже касаясь меня телом, она опять ускользнула. И сместилась к окну… Почему к окну? Постель-то моя в углу… Я даже успел набросить там поверх яркое одеяло. Яркое пятно заметнее. А она от приманки всё в сторону… Я совершенно потерял голову… Мы зигзагами двигались, но при этом как-то странно сближались с иным ложем. Вот ведь женщина! Хаотическое наше движение сближало нас с моим задрипанным, чтобы не сказать вонючим, топчанчиком. Танец продолжался, я изнемог. Я уже стал мечтать о чашке чая… Но как раз мы оказались в полушаге от этого жуткого топчанчика – в минимуме. И минимум тотчас тоже исчез, потому что Нина чуточку оступилась, и мы упали, оказавшись прямиком на этом непредвиденном мной ложе. Я растерялся, и Нина тоже растерянно улыбалась, однако здесь же и началось самое естественное для натанцевавшейся парочки действо. Началось и длилось… Я запыхался. Я радовался и счастливо спешил… И все-таки я сожалел, что мы на этом чудовищном монстре, а не на моей широкой и привычной постели. На широком лежбище что мужчина, что женщина гораздо ярче и эффективнее проявляют себя в любви. Мужчине особенно нужен простор. Всякий знает! Когда-то же мы, люди, общались и спаривались на самом широком из всех лож – на земле.

Еще трижды мы с Ниной встречались, и всегда днем, когда ее драчун на работе. Ему Нина сказала, что победа полная, что она без труда уговорила пускавшего слюну старикашку и что под мирный договор побитый старик принял разом и водку, и снедь. Водка так и стояла у меня в углу. В фирменном пакете. Я, конечно, предлагал выпить по чуть-чуть, но Нина наотрез. Не любит. Не ее дело… Так что мы ели салями и сыр, запивая цейлонским чаем (пачка чая тоже прибыла в пакете в оплату моей синюшно-побитой рожи).

Заваривая, я как бы ворчал:

– Чай-то мелковатый… Небось «левый».

– А чай только за вашу левую скулу, – и засмеялась.

Нина стояла рядом… Смотрела, как я священнодействую с чаем, и пальцами касалась синяка на моей скуле – на левой.

Ее мягкие пальцы и моя чуткая скула чуть дрожали… Ласка! Я уже не так спешил. Я мог восхищенно медлить. Я восторгался женщиной. И это было особенное чувство, потому что и женщина была особенная. Моя – и не моя. Моя, потому что я ее понимал. Не моя, потому что в ней присутствовала жутковатая правда всякой женщины. Потому что она была слишком современна и слишком своеобразна как тип.

– Как ты не оробела ко мне прийти? – спрашивал я, а она только смеялась.

Так смеется только победительница от природы! Нина не шла в бой – она шла побеждать. Шла наводить порядок. Шла навязывать мирный договор. Не сомневаясь в успехе. И, уж конечно, ничуть не смущаясь, когда при этом награждала собой того или другого мужчину, облизывающегося на ее молодое тело. Она себя не отдавала и даже не дарила – она именно награждала собой. И так талантливо, так победительно… вручала себя… Своими руками… Точно так под прицелом телекамер министр (или бери выше!) спокойно и с государственным холодком цепляет орденок замирающему от благоговейного страха интеллектуалу.

Она слегка сожалела, что у нее имя не Виктория. Но я ее уверил, что нет, нет!.. тайный победитель – это искуснее. Это вкуснее! И в запас подсказал ей, что Нина и Ника тоже созвучны… И написанием не зря схожи.

Разумеется, по ходу жизни она награждала лишь время от времени и не всех, а редких. Избирательно. Прицельно. Нечасто. И еще у нее был один прикол – творческий нюанс! – выбирала место для награды она исключительно сама. Она, смеясь, рассказывала… Люди, они ведь разные… Известный и «дорогой» хирург… Архитектор, проектирующий модные коттеджи… А говоря шире, общее, некий многоликий важный мужчина, который должен дать свое согласие… или поставить на той или иной бумаге свою важную подпись… Она хорошо прицеливалась и потому попадала пулей с первого раза. Нина рассказывала, что важный мужчина, к которому она приходила со своим интересом, всегда очень волновался… Особенно если чиновник… А Нина, войдя, только и делов, выбирала место посимпатичнее. Рассказывала – мол, прошу подписать что-то капитальное… Объясняю… А сама уже ищу взглядом местечко… На столе… На диване…

29 лет. Высокая и не слишком красивая… Женственная. Притягивающая мужчину уже издали… Рассказывала смеясь… Входя в кабинет к избранному мужчине, она почти машинально косит взглядом на диван, на изгибы кресел. Конечно, прямой взгляд и на стол – на краешек стола, где спустя время ей предстоит разместиться. Лучше ничего нет… И только третий ее взгляд в сторону самого мужчины – каков этот важный гусь внешне? ага!.. приятен!.. не без шарма – тем лучше!

Разумеется, она тоже предвкушала радость близости. Но главное было дать это блюдо мужчине. Как хорошее жаркое… Иногда давала и на десерт! Слегка посмеиваясь и дразня! Слегка издеваясь… Когда он доедал на тарелке дочиста. Доедал жадно, торопливо сглатывая вороватые крошки… Бедняга!.. Это она делала мужчин такими (а вовсе не десятки мужчин сделали и слепили, воспитали и якобы выпестовали ее как тип – расхожее мнение!). Это она лепила из любой глины. Секс, романы и романчики, любовные увлечения – это для них стало главным в жизни (с ее подачи!). Стало главным в их мыслях… Главным даже в их светло-унылых кабинетах – на этих отполированных краешках стола, где надо только сдвинуть бумаги, убрать, а то и просто сбросить, столкнуть на пол.

И никогда и никакой просительной неловкости – гордость. Она ведь при хорошем муже. А какие у него кулаки! А какой он самец! Да и зарплата не последнее дело… Она входила в кабинет, неся себя как нечто. Как пришла-увидела-победила. Это они, важные гуси, смущались, торопились, оглядывались. Кабинетные вороватые мачо! Это они, жалкие, суетились. А ей интересно одно… Ей любопытно… Это как игра… Выбрать местечко. Тактика.

Мой топчанчик у окна ей глянулся сразу. Единым вглядом оценив… Охватив мою лачугу… В одну секунду осмотревшись, она решила – там… Почему? Ведь у меня совсем рядом замечательная кровать, постелено чисто… А вот потому!.. Потому что там окно рядышком, у локтя, и можно будет заодно видеть облака. «Высокие в тот день были облака. Помнишь?.. Я еще когда шла к тебе, на них любовалась! Люблю облака».

Женщина милостью божией – трезва по замыслу, романтик по исполнению.

– Больше люблю луну, – сказал я.

– Кому что.

И засмеялась.

– Вы, Петр Петрович, храбрый человек, – сказала она мне как-то напоследок.

Но в глазах Нины стояло сочувствие другого рода: ах, старик-старичок!.. Неужели, мол, тебе все это так надо? Так необходимо?.. Был бы ты, Петр Петрович, молодой-неженатый – тогда вперед!.. У тебя же наверняка старые, хрупкие, ломкие, высохшие, истаявшие кости. Милый полоумный старикашка, не лезь больше в такие амурные истории. Не лезь туда, где самцы машут кулаками… Всё это вздор.

Я прочел ее добрый, но заметно снисходительный взгляд… Я быстро такое читаю.

Да что там и читать!.. Как и где этот ее молодой-неженатый ищет себе женщину?.. А как угодно. И где угодно. В гостях. В кино. На случайных пьянках. В соседских домах… Среди школьных когдатошних подруг. (Может, там кто из былых красоток остался недобранным.) Среди не слишком решительных приятелей (при случае у них можно отнять). И все это ищется одновременно. Параллельно. Вылавливается по воде большой сетью. Поиск как поиск… На встречах Нового года… На службе, а почему нет? И даже по пути на службу, в троллейбусе!.. И еще через Интернет. Через Интернет – это же бескрайнее море выбора!.. Это же пир. Нынешний молодняк попросту обжирается. Сволочи!.. Ну да, да, да… на ком-нибудь же этот ищущий остановится. Перебесится… Кто-то же его проглотит!

Но если уйти от цифры (от возраста), то чем я хуже этого молодого-неженатого-активноищущего?.. Я тоже одинок. Я тоже ищу женщину… Я точно так же, как он, ищу среди многих. Запараллелен, нацелен и при этом каждый день (вернее, каждую ночь) готов к новизне… У меня даже есть свой стариковский плюс. Я сначала влюбляюсь, а потом с ней сплю. (Что делает далеко не каждый нынешний молодой-неженатый.)

Нине и всем прочим (снисходительно рассуждающим о моих ночных вылазках) надо бы помнить возрастные особенности моей мужской жизни. Не могу же я ходить на дискотеку и быть там всеобщей потехой. И пляж не мое место. (Там слишком много молодых тел.) А если я на предмет ожидаемой скорой любви с молодой женщиной вывешу свою рожу в Интернете, то rambler.ru вырубится сразу по всем серверам. И долго-долго будет подавать тревожные сигналы о перегрузе.

Это любопытно, что кто-то свыше оберегает старикашку от скандалов и драк. Два-три исключения из правила не в счет… Но, возможно, я тоже сколько-то оберег свою физиономию и свое слегка усыхающее тело… Оберег одной нечаянной придумкой. Как-то идя к милейшей, но, увы, едва знакомой женщине, я случайно захватил цветочки. Ну, просто букетик. На дачах с цветами несложно. Надергать нетрудно. (Можно и убойных цветочков. Можно и роз настричь. Дички полно… Одичавшие кусты возле заборов!) Однако невзрачность моего букетика только ярче подчеркнула почти гениальную придумку.

Я же шел без приглашения… Разумеется! Кто это меня позовет… Ночью… Разглядев в полутьме старикашку, милая, милейшая женщина жутко разозлилась. Вскочила с постели. Она могла запросто сдать меня ментам. Она уже накинула легкий плащик прямо на ночную рубашку. Чтобы идти к соседям… Там телефон!.. Она была в ярости, пока я не наплел ей, что я ошибся во тьме – что у некоей старушки Игнатьевны, моей знакомицы, день рождения… вот, мол, и цветы к случаю. Вот они…

Она разок-другой вскрикнула – как это? кто это?.. что, мол, за день рождения ночью?.. На что я, напуская туману, многозначительно заметил:

– А вот так. Так получилось… С опозданием я.

И тихо ушел. Слыша вслед не слишком уже серьезный (скорее, ворчливый) выговор:

– Старый кретин… Склеротик!

Конечно, женщина может тотчас сообразить, что влюбленный старикашка смешон… неопасен!.. Но может и по-ночному испугаться, взъяриться.

И если я даже буду вопить что-то несуразное – типа:

– Ч-черт! Какая тьма! Как у негра в… Где здесь спит Игнатьевна? – Всё равно разъяренная молодая может пинками выгнать. И успеть дать мне пару оплеух.

Но может и не успеть.

Если оставаться спокойным. Помню грубоголосую Жанну. Честно говоря, когда она закричала, я забыл, зачем пришел. Было уже не до секса… Но красивая… Я не зря боялся ее горловых децибелов. Она еще и срывалась на визг… Настоящая пытка звуком… А еще тьма египетская!.. Только прокрался, а ночничок – тюк! – Жанна его уже включила. И сейчас начнется разборка. Оказывается, она услышала самые первые мои шаги (бывает!), и теперь я был освещен… уже идущий к ее постели. (А бывает и так, что проснулась, а старикашка присел на край ее постели… каково?..)

Я ей сказал… Я даже заторопился сказать. Я повторял и повторял, что, мол, ошибся дачей… К подружке своей шел. По старости, мол, плоховато вижу ночью… Где Игнатьевна?.. Плохо вижу. Да и поглупел, мол… Я винился, но она уже орала СУДИТЬ БУДУТ… ЗАВТРА ЖЕ МЕНТАМ ЗАЯВЛЕНИЕ… ТРИ ГОДА ТЮРЬМЫ… МОЙ МУЖИК ТЕБЯ ОБЛОМАЕТ, КАК СУХУЮ ЕЛКУ, МУДАК СТАРЫЙ… Ну, и прочее. Я извинялся… Объяснял. Лепетал… А что было делать?.. Отступал задом, лишь бы ноги унести. Вся в ярости. Фурия… А какова глотка! Я думал, отключусь… упаду от ее рева.

И вот уже в дверях, пятящийся задом, я как бы напоследок смиренно попросил:

– Ухожу, ухожу… Но можно я возьму цветочки?

– ТЫ, МУДАК… ТРАХ-ТАРАРАХ… ЗАВТРА ЖЕ!

– Да, да, старый мудак. Согласен… Но можно я возьму свои цветочки?

– КАКИЕ ЦВЕТОЧКИ?

И я негромко, это важно, что негромко (даже совсем тихо против ее децибелов) объяснил – я же шел к своей женщине… К старушке. Но ведь женщина… У нас с ней год совместной жизни… Все-таки праздник.

И, шагнув в сторону, я забрал со стола свой какой-никакой букет. Наспех надерганный по дороге. Наполовину с травой… Хоть бы и веник… Который в самом начале – в темноте – я за ненадобностью бросил на стол. (Первое, что я сделал, едва войдя сюда во тьме на неслышных цыпочках…) И вот сработало. И ведь наполовину с травой!.. Но важен сам факт… Понимаю, розы бы лучше всего. Кто спорит!

Маленькая ложь произвела большое впечатление. Как ни подозрительна была молодая женщина… Жанна… Как ни гневлива и как ни грубоголоса. Как ни плечиста… Она вдруг себя стопорит. Она как бы стукается лбом о столб. Стукается о факт существования этого плохонького букета. Женщины, они такие… Все-таки у них есть сердце… А я, хорош гусь, еще и оправдывал себя этим букетиком перед всеми женщинами в прошлом и в настоящем. Оправдывал! Это, мол, известный компромисс с жизнью. Необходимый договор. У каждого есть что-то подобное букетику. Что-то свое… И если мужчина молчит о своей сделке с жизнью, значит, он просто молодец – умело и талантливо скрытен. Ну что ж. Его право. Я ведь тоже мог бы умолчать.

Да, она меня выпроводила. Да, сгоряча все еще взвизгивала. Бранила… Но уже ни к ментам, ни к мужским кулачищам она не обратится. Уверен… На сто один процент. Ей-ей, некоторые из женщин в этой скандальной ночной ситуации стали бы на мою сторону – даже бросились бы защищать старикашку от какого-нибудь лихого нашего мужика – от мордобойного варианта. Пожалели бы! Хотя я всполошил всю ночь… Некоторые (когда я, забрав свой жалкий букет, уходил наконец по тропе от их дома к калитке) даже в окошко на меня смотрели… А я так гордо уносил букет и заодно ноги. Да! После ночной моей атаки женщина еще и смотрела мне вслед. Завидуя некоей старушке… С удивлением, я думаю, смотрела. С удивлением перед великим многообразием любви.

Мое поколение захлебнулось. Кончилось. Нас нет. А в тех, кто за нами, уже нет порыва… В них жизнь, много жизни, но в них не найти того, что клокотало и тихо-тихо все еще клокочет в нас… Увы… Они другие.

Какой был порыв! С ума сойти!.. Конечно, есть имена. Есть факты в пользу нашего поколения… Но когда я вспоминаю, что пятеро стариков (считаю только тех, кого знал лично) покончили с собой, я понимаю, что мы свое главное не доделали. Не добежали… Не доплыли… Когда в старости, в дряхлости, уже без претензий и счетов, человек кончает с собой, это прежде всего говорит о неиссякшем порыве. Говорит о духе-повелителе, который, погоняя, давал нам пинка за пинком. Всю жизнь пинал и пинал нас… Такой вот хозяин… Уверен, что этих пятерых бедняг преследовал нелепый, но строгий и вполне хозяйский вопрос – а что вы, собственно, сделали? А что, мол, вышло из вас на круг?..

Правда, мысль сама по себе не карает. Мысль даже поощряет пожить, подсказывая, к примеру, мне, что я совсем неплохо возле этих дач устроился. Что я нашел себя (!..) здесь… В пространстве дач. В неброском скопище этих небогатых домов и домишек… В этих подмосковных лесах… В этой речушке… Здесь я человек. Здесь я жив и на что-то живое еще годен. (На что-то живое и даже слегка скандальное.) Я живу. Можно даже быть подобрее к самому себе. И сказать, что я безмятежно погружаюсь в старость. Я медленно погружаюсь. Я спокойно погружаюсь. Да еще и напоследок этот наш порыв поколения я запоздало и пародийно воплощаю.

Пародийным образом… Возможно, что я продолжаю – как бы пытаюсь за все свое поколение добежать… Доплыть… Жизнь кончилась, а порыв остался. Мне (уже как со стороны) любопытен этот мой остаточный запас энергии. Любопытно, что же такое особенное природа собиралась мной явить, если соорудила такого странного шута, который, постепенно старея – год за годом, – потерял в жизни всё. Но не порыв.

Так говорилось… О какой-нибудь уже не сильно модной рубашке или майке. О выношенном свитерке… Прежде чем порвать ее на тряпки, чтобы ими вытирать там и тут пыль, говорили, что можно, мол, ее (рубашку, майку…) – можно еще сколько-то поносить. Не слишком, разумеется, высовываясь на люди. «Сойдет для сельской местности» – было такое выражение. Немножко шутливое. Но довольно точное. Как раз про меня… в моей дачной старости.

Как-то я был – навещал дружка – в больнице… Мы с ним стояли у коридорного окна. Разговаривали… И вот из палаты, что неподалеку, выглянул встрепанный мужик. Худющий… В больничном халате… Он был от нас в двух шагах. И поняв, сообразив, что из нас двоих один как-никак с воли, он захотел живого контакта… он спросил меня негромко, поинтересовался: «Как там арабские страны?..» В коридоре показался врач, и больной тотчас скрылся. Пугливый пейшент задвинулся в свою палату назад и больше не выглянул. Навсегда. Не услышав ответа.

Вот так и я… Годный только для коллективного похода стариков, с плакатиками, чтоб увеличили пенсию… Или собраться, как в 93-м. От испуга. Собраться и постоять рядом с танками… Ничего другого… Ноль… Живу себе в маленькой дачке… Почти сарайчик… Из моего поколения нас уже мало осталось… Можно, конечно, съездить на электричке в Москву. Кого-то из последних наших навестить… Тут уже не до дискуссий. (Это будет в точности, как с тем пугливым, выглянувшим из больничной палаты.) Можно, конечно, и мне выглянуть… и по-тихому горько спросить: «Как там Россия?..» – и тут же задвинуться назад в свою дачку. В свой Осьмушник… Своего же вопроса испугавшись.

И как только я подошел к ее постели, врезала мне кулаком в живот… Собравшись! Выждав!.. Из лежачего положения, но с жуткой прицельной силой, которой в темноте я никак не ожидал… К постели я шел мелкими шажками, топ-топ. В полной тьме… И вдруг такой удар!.. Меня согнуло. Я даже не вскрикнул. Как-то странно громко икнул и подавился… Так и скрючился.

А она, женщина, включила ночник и вскочила с постели, готовая к бою. Однако бой был не нужен. Я стоял ужасно скрюченный… Задыхающийся… Руки прижавший к животу в том месте, куда она мне врезала… К тому же она увидела, что ночной визитер не слишком опасен… старик… Старикашка… Бояться нечего… Узнала меня.

– А-а. Вот кто к нам в гости!

Частенько разыгрывая карту стариковского плутания и ночной ошибки (мол, я шел к другой… тьма… во тьме промахнулся дачей, уж извините!), я на этот раз сам, что называется, пронес свой крупный козырь. Я и впрямь ошибся домом. Задумался. А башка-то старая!.. И вместо ждавшей меня Лидуси, моей хорошей подружки двадцати семи годков, я угодил к сорокалетней мощной Шуре Чираевой, то жившей в поселке, то надолго уезжавшей челноком на заработки. Ее месяцами темный дом… Он-то и сбивает номер в ночном счете. Как бы затаившийся. Стоит мертвой коробкой.

– Гость пожаловал, а? – И Шура Чираева щурила глаза.

Как привидение, в белой до пят ночной рубашке, она разглядывала заблудившегося… Уже нацелившегося к ней среди ночи. Самое удивительное, что даже теперь у багрового, тяжело дышавшего, согбенного старикашки стоял член. Так и остался наготове. Единственный из солдат, кто не подвел. Солдат до последнего патрона.

Шура хохотнула:

– Ишь какой!

А я продолжал задыхаться.

– Ладно, ладно, – сказала она. – Не притворяйся. Ничего не сделаю… И ментов не позову.

Но я не притворялся… Плохо мне было.

Она подошла, усадила меня на стул… И стала одевать. Нашла, куда я бросил брюки… ботинки… Свитер на меня натянула. Когда она надевала на меня брюки, солдат еще удерживал охрану границы. Стоял.

– Ишь! – повторила она.

Заправила его мне в брюки. Ремень затянула… И даже пуговки на моих брюках легко застегнула. Не все, но пару пуговок застегнула. Вид уже пристойный.

– Иди, иди, Петрович, – сказала. – Найдешь себе какую-нибудь бабушку.

И даже проводила до калитки. Всё было очень человечно.

Петр Иваныч в высоком полете

1

Едва я поравнялся с забором, Лидуся выставила голову в окошко. Это было уже в августе… Теплой ночью.

– Петрович… Луна!

Сад у нее большой, но со стороны того окошка пространство сада совсем невелико. (Можно окликнуть – негромко.)

– Вижу, – сказал я спокойно. И шел мимо.

Белое пятнышко ее головы подвигалось в темном прогале окна. Но не исчезло:

– Петрович… В спальне луна.

Я молчу.

– Петрович, – вкрадчиво продолжала она, – сейчас самое время. Сейчас она вся там. Необыкновенная!

– Луна как луна, – сказал я, проходя мимо – уже удаляясь.

Я лукавил. Луна была восхитительная!.. Лидуся потому и поддразнивала… Я собирался к Лидусе, я уже подумал о ней. Но хотелось сколько-то и помедлить. Хоть малость… Не хотелось так сразу терять эту ночь. Ночь была ясная и… и… этого не выразить… этакая ликующая, этакая победоносно светлая ночь! Подтаявшему стариковскому сердцу хотелось растечься в ноль… Совсем растечься. (А ногам – шагать и шагать.)

И я шагал.

Проходя мимо дач, я лениво поглядывал по окнам – спят! Пусть спят… Кой-где голубился поздний телевизор. Я никому не мешаю. (А нервный шаг не понравился бы ни людям, ни их псам.) Собаки, впрочем, чувствуют счастливых. Привыкли к моей легкой поступи, к моим шагам – не быстрым, не вороватым… Тявкнет только тихонько. Как знак ночной дворняжьей улыбки. Мол, привет-привет!.. И тишина. Я стараюсь идти боковыми улочками. И подальше от речки. (Вода отвлекает. Вода движется. А ночь как раз прекрасна в статике… В своей застывшей необъятной статике.)

Сделав круг, я опять шел мимо Лидуси. Так получилось.

Вообще-то в ту ночь я как бы сердился, дулся. Я был на нее за что-то в обиде. Не помню за что. Мелочь.

Забор у нее штакетниковый. Почти прозрачный. Ага!.. Она выскочила прямо к калитке в ночной рубашке. (На полминутки. На лунной дороге сейчас ни души.) Она хотела мириться. Большое белое пятно. Я шел мимо. Пятно заговорило:

– Петрович… Ну, чего-оо ты!

Я чуть замедлил ход:

– А-а. Это ты, Лида, – сказал я голосом профсоюзного лидера. – У тебя какое-то срочное дело?.. Давай-ка завтра. После обеда я свободен.

– Дурак, – сказала она.

И ушла спать. В сущности, это то, что надо. Я приду позже. Я приду ночью. Да хоть бы и закрыла дверь. Как бы ни заперла!.. (Я сам эту дверь чинил когда-то.) Ночью высокая луна еще долго задержится в небе. Можно не спешить. Сегодняшняя луна обязательно повисит в высоте… Посмеется оттуда… Красавица!

Однако последние (в эпизоде) слова любящей женщины обладают для меня тоже немалым волшебством:

– Я дверь, что с веранды, не закрою, – вдруг донеслось.

И ушла. Сердце екнуло… Едва не поспешил за ней… Но сдержался. Лидуся – чудо. Но эта ночь – тоже чудо. Фантастическая нынче ночь!

Я приду к Лидусе сонной. Она будет спать, зная, что вот-вот я приду… Что присяду на край постели. И сначала полюбуюсь. И без объяснений-выяснений. Зачем нам треп?.. Я не держу обиды… Только луна и мы. Разве мало?

И вышагивая ночной дорогой (весь в сиянии, с тающим сердцем), я думал – как бы зацепиться за Время. Ну, хоть бы какое-нибудь событие или событьице! Любое событие, факт, чтобы привязать его к этой ночи. Чтобы привязаться, прикрепиться, прилипнуть, пристать к этой ночи надолго. Чтобы запомниться!..

Я еще дал круг, уже небольшой. Как странно!.. Ведь обычно человек недоволен краткостью жизни. Обычно старый человечек стенает… Он, мол, бедный, уйдет, сыграет в ящик, а всё живое вокруг – лес и поляна… рослая сосна… луна на вышке (на посту!) – всё останется.

А я сейчас стенал ровно от обратного. Ночь… Такая ночь уйдет… Совсем уйдет… Навсегда уйдет… Не будет ее больше. А я зачем-то останусь. (За ночь обидно!)

2

Событие нашлось… Увы, плохое. Этим же утром разбился Петр Иваныч… Случай!.. Началось с того, что у них, у Петра Иваныча и его тихой жены, отпали дачники. Отказались. В самой середине лета… Потеряно пол-августа… Да еще верняк-сентябрь, считай, потерян.

Марина и Лена, дочки, появились в первые же выходные. Со своими мужьями. На своих битых «Жигулях»…

Особенно Маринка разорялась от утраты летних денег. Эти дохлые дачники слиняли. Ушли! Еще и с проклятьями! Подумаешь, оне сломали свою ножку! На крылечке. Ах, ах… Или, кажется, не Маринка, а именно Ленка шумела. Я их путал.

Но, по сути, дочечки не столько дачников крыли, сколько старика отца… Он, он, оказывается, виноват! Совсем не следит за дачей… За крышей… Оказывается, лень – бедствие народное… Из-за непочиненных ступенек и крыш мы никак не нагоним проклятую Европу!.. Во всем виноват Петр Иваныч! Отец, любимый, конечно… Но ведь мудак… Лентяй… Крыша опять течет!

Пошумев, дочурки уехали.

Однако весь их вой, вся их ностальгия по слинявшим дачникам не привели ни к чему. И Петр Иваныч, проводив дочурок, тотчас опять уткнулся в любимую книжонку – в очередной исторический роман. Это была его страсть! Это было его самое!.. Он умилялся подвигами предков. Как дошли мы по Сибири до Тихого океана. И как дальше в самую Аляску… как завоевывали племена… как крепились на крутых виражах истории.

– Ты знаешь… – Он делал чудесную мягкую паузу. – Нам было очень туго! Слева враги – справа нехоженые земли…

Он повторял это собирательное нам как бы беря груз нации на свои старые-старые плечи. Голос его густел. Лицо бронзовело…

Красота прошлого (уже далекого, исторического! в этом весь фокус!) успокаивала его. Я думаю, Петр Иваныч был прекрасный психотерапевт. (Опять же сам того не зная.) Он врачевал прошлым свое нынешнее. Врачевал прошлым человеком – самого себя. Нет, не лень свою (как укоряли его дочечки) врачевал он подвигами предков – нет-нет! С ленью Петр Иваныч оставался на «ты». С ней он умрет… Палец о палец не стукнет!.. Так он говорил… Зато вот словесные нападки на его стариковское ничегонеделанье. Вот где!.. Он врачевал шрамы от нападок дочки Марины и дочки Лены… Они ему про бездействие, а он про найденные богатства тайги! Они ему про ступеньки клятые, а он про выход, про прорыв аж до Тихого океана!..

При этом самопсиховрачеванье Петр Иваныч чувствовал себя великолепно!.. Особенно чуть позже, встречаясь для душевного разговора вечером со мной… И с бодрящим нас портвешком.

Но иногда история его озабочивала:

– Как это Чингисхан не заставил нас принять мусульманство. И Батый не заставил… Ведь вся сила тогда была у них…

– Они не были мусульмане.

Он подымал на меня глаза:

– Да ты что?.. Неужели?

И на некоторое время впадал в задумчивость.

Но главным образом любовь Петра Иваныча к историческому прошлому связывалась с периодом наших долгих боев с половцами. Он жаждал читать про набеги кочевников еще и еще. Высокая история (наука) была Петру Иванычу не совсем по зубам, так что именно популярные исторические повести и романы захватили его томившуюся пенсионерскую душу. Он прикупал и прикупал эти яркие лубочные книжонки, благо дешевые издания уже появились. (Пенсия-то его скромна.) И читал, главное, что читал! Не просто собиратель разноцветных серий.

Читал, и чтение его переполняло. Я хорошо помню, как только-только оторвавшийся от книги мой старый приятель заговорил. «Мы, – как всегда заговорил он, волнуясь. – Мы с таким трудом, а?.. С таким трудом против них тогда устояли. Против половцев… Под Рязанью. Как всё это было тяжко, тяжело! А сколько кровищи, сколько драки… Секли и секли кочевых».

– И они нас секли, – сказал я.

Он закрыл лицо руками. В глазах его стояли слезы. И произнес:

– Секли.

Петр Иваныч помолчал. Потом опять заговорил… Он, мол, знает, что на все эти темы сейчас распространяться не модно. Такое время… Каждый сразу настораживается… А что, мол, стоит за этим его умилением стариной? А не в обиду ли кому?..

– Но ведь я не в обиду… Я просто так… Вчера плакал, что от монголов еле-еле отбились. А в субботу буду плакать, что от немцев… Смешно!

Он усмехнулся:

– Стар стал… Чуть что, слезы накипают… Для души, а?

Мы помолчали.

И тут по его заслезившим глазам я увидел, что моего дружка опять отбросило в любимые его былые времена. Когда еле выстояли – прямо туда… В решающую сечу с половцами на бескрайнем поле. В самое пекло. В самый трудный, должно быть, миг побоища.

– Мы… Еле-еле…

Я уважительно молчал.

– Мы…

И я увидел, что душа моего Петра Иваныча сейчас в полете. Душа гуляла. В самом высоком своем полете.

3

Все, что говорили дочери Марина и Лена своему отцу, было в общем справедливо. И убедительно… Папа, ты ни фига не делаешь! Дачу скоро вообще перестанут снимать – такой у нас ужасный вид… Все запущено! Посмотри на эти тропинки! К колодцу не пройти!.. Нужно не авралом, не наскоком… Нужны, папа, постоянные усилия… Каждый день…

С упреками они прежде всего наседали на мать. Не потому, что мать передаст отцу – нет… Мать была тиха, как рыба. Тихоня. Помалкивала. И только скорбно шмыгала носом. Марина и Лена, выкладываясь матери, разгонялись. Разогревались… Тренинг, разминка, а уж потом, улучив минуту, они наседали на отца. И уж тут обе дочери сразу… Нужны усилия… Надо отцу трудиться… Каждый день!

А Петру Иванычу, их отцу, хотелось каждый день посиживать со мной на лавочке и потягивать портвешок. Ну, не день, а, скажем, вечер… Каждый вечер!

– Они как сбесились! – говорил он, передавая мне в очередь бутылку. – Как им объяснить, засранкам, что я свое отработал. Отышачил. Больше не хочу!.. Совсем не хочу.

– Правильно.

– Как им это втолковать!

– Пусть приедут и сами вкалывают. С мужьями, – давал я бесполезный совет.

– Вот еще!.. Они тут все изуродуют!

Но дача действительно разрушалась… Приходила в полное запустение… Вторую половину дачи Петр Иваныч и жена на лето сдавали, и каждое лето московские дачники им давали за нее денег все меньше. И все больше возмущались колодцем… ступеньками… забором… протекающей крышей.

А теперь вот и вовсе съехали.

Но Петр Иваныч не желал ничего менять. Такая черта стариковского характера… (Ни сам делать не хотел. И другим не давал.) Любителю книжек про старину не хотелось новизны, вот и точка… Иногда я думал, что распад как таковой радует ему сердце. (Может, он скрытый романтик. Сам того не зная.) Разрушающийся дом. Трава, дико, буйно лезущая из дорожек… даже из стен… даже на крыше бурьян!.. Романтики любят руины. Это ласкает им душу. Мысль, что всё пройдет… стопроцентно успокаивает. Снимает тщеславие и вообще всякую мысль о сравнении с другими. (Скажем, с соседями!) Всё пройдет – это умиротворяет. Жизнь и смерть, оказывается, подружки. Жизнь, оказывается, и умирает красиво.

– Ты знаешь, они у меня погодки… Дочки… Когда они родились, я так их любил. Я так старался, когда подбирал им имена… И ведь выбрал замечательно… Марина и Лена… А?

Он вздохнул… И сказал, что пойдет почитает. Он на интереснейшей сейчас странице. На интереснейшем месте…

Выскочи, мол, из рощи Хомик-Подольский получасом позже, всё бы рухнуло… Не устояли бы наши. Владимир Храбрый был уже зарублен… Серединный полк еле держался.

– Едва-едва устояли. На волоске висели.

И глаза Петра Иваныча влажно заблестели. Это слезливое умиление далекими предками характерно на краю старости. По счастью, Петр Иваныч не стал агрессивен (что у стариков, как известно, тоже бывает с избытком). В нем словно бы тихим костерком тлел этот незаносчивый патриотизм. Я бы даже сказал слезливо-умиленный патриотизм, не мешающий другим и ублажающий его самого… Но сам уровень чтения его мало заботил… Кое-как сляпанные исторические сюжеты в книжках, судя по его рассказам, вполне его удовлетворяли. Также и нехитрые ТВ-фильмы.

Князья и даже самые маленькие князишки, гибнущие за родную землю, стали для него близкими. Он с ними потихоньку разговаривал. Беседовал. Спрашивал о чем-то… Плакал… И скрытно от родных промокал платком свои выцветшие голубые глаза. Именно это (не чтение само по себе, а тихие слезы и почти шизоидные тихие на стороне беседы) больше всего раздражали его тридцатилетних дочурок – Марину и Лену.

Но поскольку неловко упрекать старого (да и любого) человека в чтении книг, дочурки упрекали его в ничегонеделании. И тут, надо признать, они во многом были правы. Петр Иваныч, как и я, в старости стал полным лентяем.

Особенно же злосчастные ступеньки ставились ему в вину. Всего-то и опасностей три… нет, четыре приступки…

– Эти засранки уже замучили меня ступеньками!

Я не перебивал Петра Иваныча. Живи как живешь! (Я все много раз слышал, знал.) Я смотрел вокруг, ловя свой кайф в душе, которую уже переполнял портвешок. Кроны деревьев… Последняя полоска заката… Выскочившая подежурить планета Венера… Дачник безмашинный. (Спешно идущий к электричке.)

Петр Иваныч для меня тем и хорош был, что принимал жизнь как она есть. На колдобистых своих дорожках и на клятых ступеньках только сам Петр Иваныч и не страдал. Он был как заговоренный. Вилял он в сторону, что ли!.. Потому что даже его тихая, молчаливая женка раз в каждое лето все-таки подворачивала ногу… Дочери обязательно падали… У Маринки вывих колена… Про дачников и говорить нечего… К концу сезона обязательно кто-нибудь падал… глядь, уже ходит с палочкой… С костыликом!

4

Не думаю, что его достали их наезды, плевать он хотел на Маринку и Ленку!.. Не думаю также, что он сам неким движением души захотел преодолеть стариковскую лень… не знаю… Не знаю, зачем он полез чинить крышу. Но уж точно не от натиска родичей. Он там, на крыше, и повозился-то всего-ничего. Он снял разбитый шифер… ну, час… А балки оказались совсем еще неплохи… Он только счистил с них налет. (Не дал ход гнили.) Ну, еще полчаса. А потом Петр Иваныч взял новый заготовленный лист шифера и хотел на пробу на крыше уложить. Но едва он перелез за конек – там, на другой стороне, обнаружился ветер. И лист шифера стал парусом.

Петр Иваныч разбился. Особенных переломов не было, руки-ноги целы… Но что-то внутри он отбил. Рентген (райцентровский, не бог весть) ничего не показал… Однако аппетит пропал. И с мочением стало туго. И боли… Да и по лицу было видно, что он плох.

Конечно, начались охи и ахи… Зачем сам? Зачем не сговорился с зятьями… Или хоть с работягами заезжими… Зачем полез в такую погоду? В такой ветер?

Петр Иваныч молчал. Только махал рукой:

– Да ладно. Чего теперь-то!

И Марина, и Лена, конечно, мучались виной. Но они же не этого хотели!.. Они немало посуетились. С врачами… С лекарствами… А потом как-то все это стихло. И Петр Иваныч умирал.

Я тоже так и не понял, зачем он полез. И он сам уже не знал. Так… Так уж вышло. По настроению!.. Ничего он не хотел доказать. Не в его характере. «Знаешь… Я давно не смотрел с высоты. Давным-давно ничего с высоты не видел. Вот и полез…» – сказал он мне. Ему просто заскучалось. Захотелось для глаза… Старик устает видеть одно и то же. А ведь сверху – сверху всё иначе!

Если смотреть сверху, деревья уже не так мешают… Глядь… и с конька будет видно изгиб речки… А может, Петр Иваныч думал, что там, в просеке (где тупо шагают столбы электропередачи), – там появятся кони… топот!.. засверкают шлемы, мечи… и можно будет различить набирающих скорость, скачущих на нас половцев.

Жил, был, упал с крыши. История жизни. С листом шифера в руках… С неожиданно встречным южным ветром.

Он сказал, что с конька он увидел (успел увидеть) скамейку, где мы с ним (и с портвешком) обычно посиживали. Через воздушные потоки увидел. Он даже с высоты крикнул вроде бы: «Эге-ээй!» – Скамейке нашей крикнул. (А вовсе не половцам, что галопом, на рыжих конях надвигались по просеке.)

По крыше Петр Иваныч шел, крепко ставя ноги, и нес шифер. С ним он и грябнулся на землю. Он бы донес, старый, но жилистый мужичонка как-никак донесет, но тут-то порыв ветра. Лист шифера даже сколько-то планировал. А Петр Иваныч, вцепившись в него, летел вниз. Не выпустил лист до конца. Последний полет…

Марина и Лена, приехавшие, примчавшиеся, принарядились со знаком минус. То есть замаскировались в бедность. Всё на них плохонькое… платье, кофта бесцветная, бусы янтарные забыты дома. Это всё, чтоб соседи не упрекнули. Чтоб не сказали, мол, дочки погнали на крышу старика отца. Бедность как защита… Со скорбными лицами… Шептались:

– Ну какой он! О господи… Зачем ему была эта крыша!

Я его тоже в общем осуждал, зачем полез?.. Я пришел, сел рядом. Даже портвейн на всякий случай принес с собой.

Но Петр Иваныч не пил. Молчал. И я молчал.

Пришла с кухни его тихоня жена, ласково спросила – чего, Петя?

Он сказал:

– Ничего.

5

Когда Петра Иваныча забирали в больницу, он привычно держал в руках книгу, читал… Отложил очки… Мне улыбнулся. И зрачки его привычно зажглись:

– Садись.

Я сел на минуту. Я был в растерянности и печали. Это же мой друг. Как и с кем я теперь?

А говорить Петру Иванычу было уже трудно.

– Мы еле-еле, – все же высказал он через силу. И отложил наконец книгу подальше.

И смолк. Потом пояснил, что эта книга – о знаменитом Ледовом побоище. Он чуть напрягся и сказал дату – мол, это про то, как в одна тысяча двести сорок втором году…

Я кивнул – я понял, понял!

– Мы… – он вздохнул, – тогда победили. Еле-еле.

И прикусил губу, чтоб не всхлипнуть.

Неделю его подержали в больнице и выписали домой умирать. Что-то непонятное сказали. Ребра налезли на сердце. Лицом темен. А остро мучила всего лишь вывихнутая лодыжка. От лодыжки он и постанывал.

По возвращении из больницы на второй день Петр Иваныч умер.

Он уже совсем не говорил. Общался глазами. Его жена-старушка прибежала ко мне. Бабульку всю трясло:

– Пойдем, пойдем, Петрович… Что-то он хочет. А чего, не пойму.

Ходу к ним пять минут. Дорогой семенила рядом со мной и тихо плакала:

– Умирает…

Когда пришли, я понял, что мой приятель, что мой замечательный Петр Иваныч, вот-вот умрет. Лицом он был уже черен и как-то подчеркнуто тяжело обвис щеками. Но глаза были подвижны. И говорящи.

Мой незабвенный старый дружок (друг по старению), и точно, чего-то хотел. Он двигал глазами… Он хотел что-то видеть. Что-то, что было здесь же рядом… Что-то неподалеку.

Он явно хотел напоследок успеть увидеть – но что?

Я, как и он, стал водить глазами по комнате. И бабулька, всхлипывая, заметушилась, заспешила. То одно, то другое брала она в руки и… откладывала: не то!.. опять не то!.. Мы пытались угадать. Мы с ней вдруг оба почувствовали, что счет пошел на секунды.

Я подумал… нелепо подумал… может, какая передача на ТВ его волнует… Стал щелкать переключателем, меняя программы… Но мой дружок, мой незабвенный Петр Иваныч мотнул головой и морщинкой на переносице сказал мне: нет… нет… Я спешно стал брать с полки книги. Я не успевал, а он умирал… «Бой на Городище»… «Княжич Боброк»… «Дни Святослава»… Что-то в двух томиках, но опять же о половцах. Я их ему протягивал… Поднимал повыше книгу за книгой на линию его взгляда.

И вдруг я догадался, что именно он хочет видеть. Не знаю как. Не знаю, каким образом. Но я догадался. Собственно, в их жилье, в нехитром быту, не было ничего особенного, чтобы любить. Оказывается, было. Я придержал за плечи его бабульку и подвел к его постели как можно ближе.

Бедная так метушилась, что ей и в голову не пришло, что ее-то, старуху свою, он и хочет напоследок увидеть.

Бегала и хватала в руки то одно, то другое.

Теперь она даже рот приоткрыла. Дернулась за какой-то вещицей, но я удержал. Был момент истины. Глаза Петра Иваныча сказали – да. Сошла гримаска недовольства. Морщинка на переносице стаяла. Он даже хотел улыбнуться, губа нижняя дрогнула, но силенок не хватило. Он видел ее, чего же еще… Его молчунья. Его Несмеянша…

Она поняла и чуть взвыла. А он так и не отвел от нее глаз. Не отрываясь гаснущим взглядом, тихо пересек черту. Как-то незаметно. Он умер в две секунды. Тук… Тук… Тук… Кровь запульсировала на горле, уходя, убегая своей тяжестью по сосудам в спину – туда, где ей в его теле будет ниже.

Старики и белый дом

Так получилось. Старый вдовый Степаныч открыл вечером дверь своему сыну Василию, мужчине взрослому и самостоятельному – жившему уже отдельно. Сын Василий пришел вместе с женой. И вот жена Василия била старого Степаныча. А сам Василий бил подружку старого Степаныча – подружку своего отца, по имени, кажется, Анна. Так получилось… Молодые вошли в квартиру и сразу стали старых бить – двое двоих.

Все дело и было, конечно, в квартире. Всем всё понятно… Так что молодые старым ничего и не говорили, били молча. Хотя бы с каких-то ругательных или обвиняющих слов начали. Но нет… Видно, иногда надоедают слова. И хочется поскорей – хочется сразу пустить в ход заждавшиеся руки.

Мол, без объяснений даже понятней!.. Василий и его жена, они ведь в эти решительные и боевые минуты думали о своих детях, – квартира, когда старый Степаныч умрет, должна была достаться их детям, а не какой-то чужой, недавно объявившейся Анне. Этой молодой Анне за пятьдесят, и если она надумала устроить наконец свою уходящую жизнь, то не за счет же их малых детей!

Василий, жена и их двое детей жили в небольшой «двушке» – двухкомнатной квартире, а старый Степаныч, тоже в «двушке», притом в довольно просторной, жил один… Вот и пусть. Вот и живи себе, старый отец, дальше, дай тебе Бог. Василий отца не гнал и ни единым словом не торопил: живи, батя… Даже на обмен (своей плохой «двушки» на просторную отцову) не намекал – живи. Василий отца любил и любит. Но отдать (со временем) квартиру какой-то его бабенке – это уж, батя, извини!

Василий бил эту Анну, эту будущую жену отца, не всерьез, не кулаками, а открытой ладонью, играючи. С обеих рук – бац! – в правое плечо. Бац! – в левое плечо. Эта Анна так и валилась справа налево – а затем наоборот. Билась, как птичка. Но никак не взлетала. Но и не падала – Василий падать не давал, бил равномерно – как с правой руки, так сразу и с левой. Зато жена Василия лупила его отца по-настоящему. Крепкая женщина. У Степаныча уже к вечеру синяки были. Ну, были и на теле, конечно, но главное – главное всегда лицо.

После драки старые молодые ушли. Этим же вечером, когда они, побитые, перебрались-таки жить на квартиру Анны, они осторожничали, как бы кто из соседей случаем не увидел физиономию Степаныча. После пусть увидят. Когда заживет. Старый Степаныч и одет не ах. А то соседи разное подумают, Анна-то одинокая и вроде интеллигентная, а вот бомжа с помойки привела. Заскуча-а-ала! Сейчас покормит. Покормит, помоет – и шмыг к нему под одеяло!.. Знаем. Жизнь знаем.

Все-таки удивительно, что молча. Ни логики объяснительной, ни угроз – ничего. Приехали, побили – и уехали. А вы тут сами теперь напрягитесь мыслью насчет квартиры. Сами думайте. Но понять-то несложно. Не теорема Лагранжа.

Так что день-другой – и Степаныч стал после вынужденного переезда многословен. Рассказывал мне охотно – старик старику:

– Анна, конечно, теперь в мою квартиру ни ногой. Ни на минуту… Ни за что… Она как вспомнит, плачет.

Он рассказывал, что даже собака, его домашняя собачонка Моська, не понимала происходящего. Подвизгивала, когда сын и невестка их били. Хоть и редко, но собачонка и Василия и невестку видела здесь. Видела обоих и знала – свои!.. Для нее это высшие боги ссорились. Ей стало страшно… Ей, мол, тоже не миновать… И так покаянно собачонка подвизгивала, готовая к своей очереди побоев. Если она виновата, то ведь не знает в чем.

– А как у Анны – хорошая квартира?..

– Однокомнатная. Но большая. Жить можно.

– Ну и ладно. Ну и отлично. – Я уже хотел ставить точку.

Но старый Степаныч продолжал жаловаться. Да, так вот получилось, выбора нет, он уже переехал к Анне. Жить можно. Однако ему там, у Анны, неуютно. Центр, конечно, но уж очень шумное место – близко с Белым домом.

– Ого, – сказал я.

– Да. Самый центр.

А главное, продолжал Степаныч, что в квартире все для него чужое. Он привык к своему столу, к своему шкафу… портрет покойной жены на своем всегдашнем месте… Жизнь прожил. Углы уже родные. Каждая мелочь… Лампа… Крючок для куртки…

Я его понимал. Как не понять. Но не слишком ли Степаныч много хотел?

А старый Степаныч даже всплакнул – он хотел бы стареть и умирать среди своих вещей.

– Ты, Петрович, пойми… Я хотел бы стареть среди своей жизни.

– Понимаю, – мягко поддакнул ему я. А сам подумал: ах, ах!

Для жены Степаныча, для его новообретенной Анны, – все в квартире свое и родное, ну да, да, плохие у него родственники, сын крутой, ну, побили… но жизнь продолжается… жить можно, был бы старик хороший. А Степаныч как раз хороший. И потому Анна уже с утра, как птичка, весела… Как пташка.

Но для него-то здесь все чужое… Шкаф другой… Кровать… Мужик какой-нибудь здесь полеживал год за годом. Обои прокуренные, надо менять… опять менять!.. В том-то и заноза – когда стар, менять уже ничего не хочется! Особенно с утра. С утра сердце ищет покоя.

И такая тоска-тощища взяла, что Степаныч не стал тем утром даже чай пить. Чтобы не заводиться (из-за какой-нибудь мелочи), молодец, он уже с утра просто пошел один погулять (отвлечься от непривычных стульев и чужих ковриков). «Пройдусь немного», – сказал Анне. Вроде как оглядеться в новом районе, привыкнуть к поворотам улицы… Гулял себе… А поскольку улица в самом центре, Степаныч оказался возле Белого дома. В тот самый день.

Он прошел мимо танков. Оцепление с внешней стороны только-только выстраивалось… Солдатня… Танки, подступившие с моста, уже рычали, но Степанычу хоть бы что. Ну, танки! Большое дело!.. А вот когда он повернул от моста налево – мама родная! Там стояли старики. Море стариков! Сотни!.. Стояли и тихо глазели.

Степаныч потолкался среди белоголовых и белобородых, но их сборищу не удивился, – значит, им, старикам, здесь надо. Зачем-то же пришли сюда одуванчики! Ну, пусть… Этот феномен, это случайное скопление стариков возле Белого дома с левой стороны моста Степаныч объяснить не мог ни в тот день, ни после. Однако же сам он тоже постоял с ними. Считай, примкнул.

Не было у них причины, сказал он. Ну никакой! Стояли и глазели. Ни плакатов, ни лозунгов (ни в протест, ни в поддержку) не было. Просто старики. Они долго стояли. А когда танки стали лупить по Белому дому прямой наводкой, они продолжали стоять. Смотрели, как летят снаряды. Некоторые знающие старики объясняли другим старикам, почему траектория снаряда так, а не этак… При прямой наводке…

Были там и постарше Степаныча, были и помоложе, посвежее. Один близко к Степанычу стоявший старикан рассказывал другому (или сам себе), как аккуратно он тратит свою пенсию. Со вкусом рассказывал свои копеечные дела. Подробнейшим образом. Покупку за покупкой… А танки стреляли… А он все рассказывал. Что и где он покупает и почем. Но не жаловался, не ныл. Вот разве что переминался с ноги на ногу. И те, кому он рассказывал, тоже заметно переминались, потому что старики не умеют разговаривать стоя – а сесть негде.

И оттого, что все они, слабые ногами, переминались, Степанычу казалось, что по белым головам стариков бегают туда-сюда волны.

Если Степаныч сошелся с женщиной пятидесяти молодых лет, то старикан Илья Васильич взял и оторвал себе еще моложе – ей, этой его Жанночке, было только-только сорок. Крепкий возраст. Чудесный. Правда, отчасти хищный.

Илья Васильич, давний вдовец, уже и жениться на ней собрался, оповестил детей, пиджак прикупил новый. И точь-в-точь как к Степанычу, к Илье Васильичу приехали внезапно старший сын и его жена, то бишь Ильи Васильича невестка – вдруг нагрянули к нему на дачу. А жил Илья Васильич на даче постоянно, так как свою квартиру он уже много лет как отдал другому своему сыну, младшему (неудачнику по жизни). Так что все, что у Ильи Васильича было, – это дача.

Но теперь старенькая дача вдруг стала предметом раздора… Нет, нет, у них без крайностей, без размахивания руками и без побоев. У них обошлось. Сорокалетняя миловидная Жанна, чужая здесь, испугалась, конечно, – и сразу шмыг на кухоньку – еду готовить… Однако же догадалась (с испуга) и невестку с собой за руку… Мы там поесть сготовим, а вы, мужчины, разбирайтесь. Еды, еды мужикам. Побольше надо на стол еды!..

У нас в поселке все всё знали. Сын отца не бил. Не тот случай. Он просто подошел к отцу близко-близко и сказал ему:

– Жениться?.. Я т-т-тебе женюсь!

И погрозил пальцем так, что Илье Васильевичу стало не по себе.

Они еще там постояли вдвоем, с глазу на глаз. И сын уже по-родственному, по-сыновьи объяснял свой предыдущий грозный жест. Он увещевал старого своего отца, в общем, даже ласково: эх, батя, батя! живи хоть с Жанной, хоть с Анной, хоть с Марианной до конца дней… хоть с тремя разом – дело твое. Но без росписи. Без загса. Загс сожрет эту дачу. Загс, он круто всех нас задевает. А если без загса – хоть с Жанной д’Арк!

Это он так шутил, по-сыновьи, а его жена, невестка Ильи Васильича, все же пришла с кухни (куда ее увели за руку). Пришла послушать… Тихо стояла она у зеркала и легонько трогала крохотный прыщик на щеке. Была занята делом. Не вмешивалась в уже иссякавший разговор мужчин. Тихо-тихо стояла и смотрела на себя – какая она?.. Трудно сказать, о чем думает невестка, когда долго и без слов рассматривает себя самое в зеркале.

Уехали молодые.

А сорокалетняя Жанна наготовила еды, гору еды, но сама есть как-то не ела. Она молчала. Она вдруг замкнулась. День… Два дня… Ночью плакала… А Илья Васильич ел и ел наготовленную еду, было вкусно. Жанна стряпала отлично! Но на четвертый, что ли, день Жанна с ним простилась и уехала. Совсем уехала. Она объяснила Илье Васильичу, – да, да, она рассчитывала, что они распишутся и что дача со временем останется ей. Хоть что-то… Она готова была и десять, и пятнадцать лет обслуживать и обстирывать его, старика, до конца… до последнего дня… но, отдав ему половину жизни, она хотела иметь некую награду.

Илья Васильич остался на даче один и весь день мысленно разговаривал с ними всеми – с Жанной, которая так поспешила уехать… С сыном-неудачником… И со старшим, удачливым сыном, который не разрешил ему жениться… Который так неправильно понимал жизнь.

Илья Васильич и с невесткой (мысленно) говорил, словно бы она все еще стояла у зеркала и ласкала там свой прыщик.

С перерывами старик говорил сам с собой весь день и еще полночи. А со следующего утра, все себе высказав, поехал в Москву. Илья Васильич не знал, куда и зачем он едет, и, возможно, поэтому приехал в самый центр. В воздухе старику чуялось некое напряжение, и он шел, шел… Его туда тянуло. Как он сам говорил после, его тянуло, его что-то вело все центрее и центрее… Он остановился, только оказавшись в людской гуще. Огляделся и увидел, что вокруг него старики. Сотня, если не две сотни стариков, совсем не шумных и уставившихся глазами в одну сторону.

Старичье глазело на Белый дом… И на танки с чуть поднятыми и уже нацеленными на Дом дулами.

Осенний денек был тёпл, кое-кто из стариков накрыл все же голову нелепой вязаной шапочкой. Кое-кто был в староватых шляпах. Но основная масса стариков была простоволоса и белоголова. Одуванчики, у него именно так мелькнуло. Божии одуванчики… Илья Васильич даже удивился – кругом старики! Откуда эти старые перцы? Чего им надо?.. Он ощупал свою голову – ага, я тоже бел…

И тут он засмеялся: возможно, у каждого здесь старикана поначалу мелькнуло – он вроде молод, а кругом почему-то старичье!

Одно из объяснений этого белоголового сбора было (где-то в газете) вот какое: в 91-м году, если уж говорить о площадях в центре Москвы, первыми туда сошлись и сбежались молодые. Именно молодые шумели и лезли в 91-м под танки… Ярые!.. Красивые в гневе!.. Куда ни глянь, свежие энергичные лица. Зато, мол, в 93-м первыми выползли поглазеть старики.

Постепенно и в 93-м всё на тех улицах, конечно, смешалось – и возрасты, и лица, но первыми в 93-м были старики… Сначала все-таки мы, белые одуваны. Этакое метафизическое уравновешивание 91-го года. (В 91-м власть разрушалась, а в 93-м возникала вновь.) Просыпающаяся власть напрягает стариков. Волнует!.. В этом газетчик, возможно, угадал. Старики – гениальный народ. Вот только они никак не умирают вовремя.

Зато газетчик не прав насчет нашего якобы запоздалого тщеславия: мы вовсе не хотели в последний раз (он так и настрочил – в последний раз в жизни) приобщиться к Истории, какая чушь! Мы, старики, уже не претендуем. Мы, старые, съели свое тщеславие… вместе со своими зубами… вместе со своей проросшей в подполе синей картошкой. Нам не надо. Нас уже можно закапывать. Консенсус… Мы просто так выползли из своих нор и пришли. Мы не знаем, почему мы туда пришли, в этих немодных шляпенках и нелепых вязаных шапочках не по погоде. Бывают процессы и поступки, природы которых мы не знаем… И вы не знаете… И никто не знает.

Просто посмотреть на эти ревучие танки, на кой-где пробитые почерневшие стены Дома… на стрельбу, на кровь… И ни мыслишки иной. Мы пришли постоять. Мы с удовольствием пришли не понимать.

Возле оцепления Белого дома… От моста слева… Эти две сотни качающихся одуванчиков (стоя, старики покачиваются) я увидел из машины. Так получилось.

Поворачивая к Дому ближе (Даша крутанула рулем), мы прибавили скорости, но я успел их заметить. Сердце успело заметить их и ёкнуть – старики… Мое место было с ними. Я его даже отыскал глазом – прогал. Кусочек пустоты. Там меня не хватало. Там, как поется, как уточняется в песне, был и для меня промежуток малый… С ними! я с ними! – я такой же белоголовый обалдуй. Я почти признал в одном из двух сотен стариков Илью Васильича – он ли?..

Я заерзал на сиденье поворачивающей машины, я даже рванулся дурак дураком – не выпрыгнуть ли?

– Петр Петрович, не дергайся. И не робей! – строго сказала Даша.

Мол, это от страха. Мол, старикан увидел танки. Ей так показалось. Стариков каждый раз подозревают в неполноценности, когда правильно подозревать их в ребячестве – в неизжитом детстве.

А я еще и еще оглядывался на белоголовых. Неправильно мне было уезжать от них. Неправильно, нечестно, постыдно. Я сидел, подпрыгивал на сиденье, душой дергаясь к ним!.. Но что было поделать!.. Дергался и всё больше понимал, что я прохожу, проезжаю, проскакиваю мимо!.. удаляюсь от них!

И все же. Ведь я тоже оказался здесь без всякого предварительного уговора, без сговора. Меня тоже примагнитило. Тоже загадка. И пусть мимолетом, но я коснулся этого непонятного (и подчеркнутого присутствием танков) стариковского места. Причастился.

Расклад таков. Старый Степаныч сошелся с молодушкой пятидесяти лет. Молодец… Старый Илья Васильич хотел жениться на молодой сорока лет… Тоже неплохо… И только старый мудак Петр Петрович в тот день цеплялся (без малейших шансов) за двадцатилетнюю… Чуть больше ей было… 21, я думаю. Дашей звали. Я опять и опять вспоминаю это. Она меня поманила пальцем, пальчиком, кончиком пальца – и я был готов.

Едва поманила, я тотчас влез к ней в машину (она сидела за рулем), и мне в голову не пришло спрашивать, зачем я ей… куда мы едем?.. А ехали мы именно туда, в Белый дом. У Даши там несколько знакомцев – из числа начинающих там службу молодых ребят.

А все потому, что в Доме работал ее отец – известный N. С ним, как с экономистом, считались политики всех направлений. Уважаемый. Солидный. Настоящая крупная шишка… Вот откуда замечательная (лучшая!) дача в нашем дохлом поселке (уверен, не единственная дача в их семье). Вот откуда и машина, на которой мы с Дашей мчались (знаю, не единственная в их семье классная машина).

Еще девяти-десятиклассницей Даша приходила к N на его работу просто так – а позже уже в открытую навещала в Доме папу. Красивую девочку знали, баловали. Красивой девушке разрешалось и просто походить здесь с этажа на этаж – и побегать, и пошалить. (Отсюда и небоязнь, и отличное знание всех этих коридоров и кабинетов.) Здесь трудилась тысяча чиновников и разного рода клерков. Пестрый люд… Здесь же работали несколько Дашиных молодых людей, пробовавших между делом несильные наркотики. Дань моде. Баловались!

Даша и ехала за дозой. Оказалась на мели. Она уже мучилась… Я не догадывался. Я просто был с ней. Я, помню, даже ликовал в машине! (Еще бы. С начинающей наркоманкой за рулем.) Если старикашка вяжется к совсем уж молодым женщинам, он обязательно вляпается.

Старикашка был для Даши не более чем балласт, который надо будет вскоре сбросить.

– Ну что, дед. Ты еще не струсил?.. – спрашивала она весело. (И с подспудным напором человека, спешащего за дозой.)

Торопилась!.. Едва припарковавшись, мы бросили машину и самым скорым шагом направились к Белому дому, где еще не вполне оформилось оцепление. Даша отважно шла прямо на солдат. Она как бы вела меня… Прихватив жестко под руку.

Она тащила, она волокла меня, как будто я хромал или не мог идти сам. И прямо к зданию Дома… Еще раза два она бросила на ходу встречным людям в погонах: «Из мэрии!.. Из мэрии!» Она говорила строго и шла напрямик. А я ведь и сам мог идти. Я не больной! Я хотел высвободиться! Но как – она, точно кошка, цепко меня держала… И шипела, как кошка: «Ш-ш-ш, дед. Будешь дергаться – нас прихватят… Ш-ш-ш!»

Я пока что не вполне понимал, что был для нее неким прикрытием… Чтобы ей легче пройти… К тому же я был все еще заторможен мелькнувшей мыслью. Перед глазами так и стояла поляна, усеянная стариками. Белая полянка… Одуванчики. Что они там делали? Возле солдат оцепления… Мелькнул там Илья Васильич? Или мне померещилось?..

Тем же манером: «Из мэрии!.. Из мэрии!..» – Даша провела важного старичка в самое нутро Дома.

– Притихни. Не дергайся, дед, – сказала Даша. – Мы пришли.

И я притих. Влюбленный старикашка!

Внутри Дома мы попали в толпу воинственных парламентариев. Электричества там уже не было. Какие-то фонарики среди утра. Какие-то люди. Пестрая возбужденная толкучка, противостоящая Ельцину… Некоторые с автоматами… Даша двигалась сквозь них быстро, как нацеленно. Хорошо знала, зачем пришла… А я боялся, что отстану.

Весь служивый люд с этажей уже спустился вниз. Все были здесь… Но как ей найти кого-то нужного в толпе?.. И здесь ли он вообще?.. Даша искала здешнего парикмахера Славика и еще какого-то компьютерщика Мишку, чтобы получить свой дозняк. (Припрятанный у них.) Но из спрашиваемых людей никто Мишку не знал… Славика давно не видел… Отвечали грубо.

А дальше Даша сама рванулась искать. Ее глаза уже были с безуминкой. Она побежала по лестницам вверх. На опустевшие верхние этажи… А я, конечно, увязался за ней. Бежал следом… Нам с ней, что называется, повезло. Начался обстрел. В это самое время.

Первый же залп словно бы разорвался в моем левом ухе. При следующем близком разрыве так тряхнуло, что пол под ногами вдруг стал играть, стал скользким… Я упал. Встал и снова упал… Однако и близкие разрывы снарядов ничуть не приостановили Дашу – ей плевать! – она знай бежала по этажу… Заглядывала в опустевшие кабинеты.

Меня Даша словно не замечала. На фиг нужен!.. А я уже не так шустро бежал. Где-то (где не помню) расшиб колено.

Было на этажах совсем пусто, пустынно. Изредка в коридоре возникал некий заблудившийся человечек, и Даша бросалась к нему с расспросами. Даша металась. Мы оба были как шизанутые. А заждавшиеся танки били по Дому, залп за залпом.

Особенно она искала Мишку-компьютерщика – этот многопрофильный спец мог быть сам (или мог оставить ей след) на восьмом этаже… или на девятом. Даша на ходу (на бегу) припоминала спецкомнатушки, где обычно три-четыре клерка и где Мишка мог нести дежурство. А уже непосредственно в комнатушке (опустевшей, без единого сотрудника) припоминала и искала его, Мишкины, заначки… Когда я ее настиг на девятом, она в безлюдной комнате как бы вспарывала массивный стол – выдергивала, а затем вытряхивала ящики его стола… Оттуда (ища свое!) выбрасывала (с грохотом) дискеты, разъемы, переходники… Целые мотки шнуров!.. Прочие компьютерные прибамбасы, клавиатуры, модемы… Она не церемонилась ничуть. Балованная!

– Ищем? – Я подошел ближе.

Она оглянулась:

– Дед! Тебе чего надо?.. Ты идиот?.. Вали отсюда.

Она продолжала шмон: она рылась в электронном хламе все-таки вполне избирательно, нацеленно. Я заметил – она особенно цепко хватала свертки, пакеты, конверты. Свертки тотчас разворачивала, а пакеты и конверты запросто вытряхивала на стол.

Я сунулся к окну. Стекол, конечно, не было. Ветерок в лицо… А внизу за оцеплением я видел картинку: маленькие совсем людишки… Танки были тоже очень малы и милы, игрушечны.

– Надо же! – сказал я. – Живые танки. Будут еще стрелять?

– А ты как думал?

А я не думал – я видел, что танковые дула прямо в меня. Они там пока что взяли паузу. Не стреляли.

Даша кричала мне: «Вниз. Вниз!.. Беги вниз, тупица! По правой лестнице!»

А я стоял у окна и не боялся. Мне понравилось, что я ничего-ничего не боюсь. И что внизу маленькие букашки-люди и таракашки-танки… Отчасти моя стариковская отвага объяснялась усталостью, это ясно – набегался, напрыгался по ступенькам, возраст не обманешь, мне все стало по фигу!.. Но скорее всего храбрость диктовалась контузией. Я ее уже схватил.

Как только я думал про контузию, я тотчас глупо улыбался сам себе. Мол, кое-что новенькое в моей старой жизни. Я помнил тот снаряд – тот близкий разрыв, когда я застопорил на ступеньках. Ощущение вот какое: стена рядом стала медленно заваливаться. Но стена не падала – и я не падал. Мы с ней только кренились. Туда и сюда… И на секунду-две в глазах стало бело. Просто как белая бумага.

И еще под ногами вдруг половинки кирпичей. Темно-красные. Они брызнули откуда-то сбоку.

И в ухе… В ухе что-то свербило. Когда я сунул туда палец в разведку, на пальце оказалась капелька крови. Маленькая! Плевать!.. Ради новой России, в конце-то концов!.. На душе было легко и свежо. Я был как пьяный. Был как заблудившийся на этажах дурачок… Меня шатало… И было весело… Я топтался в чьем-то пустом кабинете и давил стекло на полу… А эти стекла, куски оконных стекол были беззвучны… Как водяные лужи.

Даша – я увидел – кинулась к окну и тут же взвизгнула и отпрянула. И даже присела на полу. Над ней парусила огромная занавесь. Я подошел посмотреть, что ее напугало. Ничего особенного. С моста все так же смотрели танки…

Была ли галлюцинация?.. Вдруг – через расстояние – из окна вниз – я их увидел. Уверен, что я их увидел. Этих стариков. Белоголовое сборище… Более того, я увидел (вот это уже сомнительно) Петра Иваныча, моего друга-приятеля…

– Они там… Даша!.. Они стоят прямо за танками… Они ждут меня.

Даша рассердилась:

– Дед! Отвали от окна!

Я настаивал. Контуженый!.. При этом кривя лицо и держа руку у гудящего уха.

– А как же Петр Иваныч… Наш поселковский. Он там! Там!.. Ты же знаешь Петра Иваныча!

– Знаю. Такой же идиот.

Я выглядывал своих стариков. Даша меня оттаскивала за рукав от окна. А кисейные занавески колыхались.

И снова грохот – грохот сделался такой, что трудно было в него поверить. Рев разлома стен внезапно заполнил глаза, уши, нос, рот, и я было подумал, что это я сам превратился в нечто ревущее… Казалось, я лишился конечностей…

А Даша – нет. У нее все было. Руки, ноги. И рукой она тянула меня от окна… Старый кретин! Идиот!

Стало дымно… Белесая пыль плавала вокруг. Как в тумане. И Даша куда-то исчезла. (Должно быть, нырнула в кабинет. И где-то рылась в ящиках очередного стола… Искала свое…)

Я был в длинном пустом коридоре… Весь дом гудел и вибрировал от разрывов.

Она так и не нашла. Ее глаза… Зрачки!.. Ломка началась еще при обстреле. Я был рядом… Первое, что я тогда увидел, – гримаски! – дерганье мускулами лица… В ломке есть чувственность. Есть что-то грубо притягивающее… И пугающее… Закусыванье губы, вскрики, странная дрожь в паху – вот, мол, она вся на виду – природа женщины. Снаряд разорвался так близко, что Даша раз и другой подпрыгнула всем телом. Она на ладонь взлетела над шахматным ковром. «Но-но!» – сказал я ей машинально.

Сидел рядом с Дашей – а законтуженные мысли мои катились (сладко и очень живо) в сторону некоего кино. Да, да, так и было… Старики моего призыва все еще впадают в былой пафос: нет-нет и думают, какая из их блеклой жизни могла бы получиться кинуха. И я впал… Я грезил. Как, мол, здорово все происходящее можно было бы показать этим молоденьким, этим придурошным next. Ох и кино! По Дому вовсю стреляют, бабахают (исторические!) снаряды, по коридорам скачут половинки кирпичей… Грохот… Сыплются оконные стекла… А в углу, в одном из тихих закутков, стонет молодая женщина. У молодой и красивой женщины муки и боль – ломка.

Вроде как здесь страдает молодая и красивая новая Россия, переламывая в себе (ломка!) вековую наркозависимость. От тоталитаризма, разумеется. Ух и ломка. Ох и кино. А рядом с девицей старый хрыч… Но тоже со смыслом… Старый я – это собственной персоной старая Россия, которая не против молодой. Совсем даже не против. Но и помочь ей ничем не может – только вот водицей из стакана кропит, брызг! – брызг!.. священнодействие стариковской сухой руки. А? Каково?..

Контуженый старик улыбался. Это я сам себе улыбался и даже хмыкал в усы, ловя кайф. Старикашка был счастлив тем, что как-никак он тоже оказался, остался внутри этого фильма – внутри, а не вовне. Пусть даже простецкий статист, пусть массовка.

Снаряды рвались… Залпы… А мне – хоть бы что… Как в вате… Я сидел с Дашей рядом и счастливо улыбался своей контузии и своей длящейся кинухе. Хорошо помню.

Ломка продолжалась и тогда, когда обстрел кончился. Вечер… На ковре в светлую шахматную клетку. Настоящий колотун!.. Даша вскрикивала и билась, подпрыгивая всем телом. Ночью на том полуразвернутом кабинетном шахматном ковре ее, наконец, прихватило по-настоящему. За долгую жизнь я десятки раз видел мучающихся алконавтов… И алкашей бездомных навидался, и людей вполне солидных. Видел и морфинистов… Но молодую девчонку, начинающую, прихваченную зависимостью, видел впервые. Как узналось после, баловалась и кислотными марками, и беспорядочно порошками. Пока что как дурь… Полночи я смотрел, как ее, бедную, бьет. «У-ууу! У-уааа!» – страдала в голос. И такая красивая!

Ломка, наркотическая зависимость, дозняк – это всё дела не моего поколения. Это дела будущих. Это next. Так что я понятия не имел, как или чем тут помочь. Но в старом человеке всегда сидит некий антипожарный зов и импульс – и почему-то всегда первая мысль о воде. Я поспешил поискать. Стакан я где-то видел… на столе… В памяти ожил один из пустых кабинетов – поднос, графин, стаканы, – я кинулся туда, нашел!.. прихватил там графин – и в туалет. Туалет я тоже помнил, пробегал мимо несколько раз. Струйка из-под крана, по счастью, ожила. Еле-еле… Свет вырублен. Еле-еле, но струилась.

Когда я попробовал поднести воды к ее губам, Даша едва не откусила стекло стакана – клацнула зубами, раз-два…

Уснула… В третьем часу ночи… Я еще раз смотался за водой (чтобы ночью иметь впрок). Шел с графином по пустому битому коридору. Редкие лампы автономного света…

Я шел и поддавал ногой выскочившие из пола паркетины. Раз за разом. Нечаянно… Паркетина скользила… Улетала куда-то вперед… Вдруг там, впереди, мне послышался шаркающий шаг. Кто-то шел навстречу.

Из полутьмы появилась старуха, толкающая тележку. Саму тележку было неслышно, на мягком ходу… Я удивился. Ну дает, труженица!.. Старуха собирала с пола таблички с написанными (с начертанными) фамилиями. Их уже с кабинетов сняли, выковырнули, сбросили… Но, видно, и на полу они – вполне читаемые – представляли бывшим начальникам некое неудобство (неконкретную опасность). Я восхитился. Потрясающе!.. Старуха трудоголик просто находка для всех нас в середине всякого смутного действа – старуха Перемена!.. Она подняла с полу и бросила в свою тележку очередную табличку. Этакая итоговая старуха!

Я восхитился. Но тут же сказал строго – чего она тут, нахер, делает! Нашла, старая, время!

– Мне велели, – прокаркала она коротко и довольно спокойно.

Я еще сказал:

– Стреляют! Обстрел был… Или ты, старая, оглохла?

Она каркнула еще короче:

– Насрать.

И толкнула свою историческую тележку дальше.

Когда тележка на мягком ходу, полная табличек-фамилий, поравнялась со мной, я чуть придержал за край.

– Где Даша? – спросил я. Спросил напрямую… Как и спрашивает всякий контуженый.

А старуха ответила:

– Кто?.. А-а… Там, дальше.

– Где это там?

– Найдешь.

Эта старая жуткая сборщица протухших, обезличенных имен показывала костлявой рукой и одновременно подбородком куда-то в полутьму – в глубину коридора.

– Где? Где?

Я, видно, цеплялся за ее тележку. Старуха оттолкнула мою руку. Сильная старуха.

– Чо мешаешь?! – рассердилась и даже сплюнула в сторону. И ушла во тьму коридора дальше.

И тьма мигом съела бабку. Потому что погасла лампа… Потому что грохот… Нет, не разрыв снаряда. Просто обрушение битой стены. Самообрушение… Но грохот рядом был чудовищный. Как залп. Удваиваемый гулким эхом… Старуха так в коридорной тьме и исчезла. Ушла. Вместе с тележкой.

А Даша спала… Ночь… Я еще посидел около. И вот тогда… вдруг… явилась мысль.

У меня не шли из головы те старики, те белые одуваны, мимо которых мы с Дашей так лихо прокатились на машине… Которые там, у Белого дома, возле стреляющих танков, стояли и чего-то ждали… Ждали для себя нового?.. Стоят ли эти старики еще там? Ночью?.. Ждут ли?..

Все уже окончательно к этому часу стихло. Самое время для стариковской мысли… Ни шагов… Ни звука на этажах… Тишина стояла, как обвальная.

Если б сквозь тьму их сейчас увидеть (из окна?), я помахал бы старикам рукой: мол, все в порядке… все путем!.. Я бы им крикнул эту свою мысль, что никакая новая Россия здесь, старички, не рождается… Я это понял наверняка… Потому что я был изнутри… я из самых кишок понял… Потому что старуха с тележкой проехала не где-то, а рядом со мной… В шаге от меня… В полушаге!.. Не бывает новых Россий, ни новых Англий, ни новых Франций. Ау, старики!.. НЕ БЫ-ВА-ЕТ. Давайте-ка хором. Повторяйте за мной все вместе. НЕ БЫ-ВА-ЕТ!..

А то, что был обстрел, что обваливались стены… стекло под ногами… убитый возле лифта, сидит, ноги раскинуты буквой «V»… И то, что кровь, что мертвые и контуженые, – это, мужики, просто… это совсем просто… это рождается, это просыпается новая Власть. Проснется… Не новая Россия, а новая Власть. Вот и всё. Ничего особенного, старичье. Это бывает. Это ведь у всех время от времени бывает.

Это просто испуг. Ничего особенного.

Мне хотелось им сказать. Вдруг они еще там… Конечно, они там!.. Я был явно перевозбужден. Мои височные артерии вздулись. (Я их слышал даже не ощупывая, не прикасаясь пальцами к их живописным извивам.) Я оставил на время спящую Дашу… Она дышала уже спокойно… По лестнице я рванул вверх и через два, что ли, этажа оказался на самой крыше.

Подо мной был город, но как бы вдали. А здесь, внизу, возле самого Дома, только тьма… не разглядеть… Так что, весь в возбуждении, я оказался один на один со своей грандиозной мыслью. Увы, я никого из людей не видел. Зато меня видели. Меня высветил прожектор.

Говорят, я там, наверху, помочился. Но это так себе… Я даже не заметил этого. Просто по-стариковски вдруг вспомнил о нужде… Сверху вниз… Ничего больше в том не было. Ни даже насмешки. Какая насмешка, если я был обуреваем своей грандиозной неожиданной мыслью!.. Я был расстроен, что не мог ее им передать. Не мог крикнуть!.. Я ведь думал о стариках… О целом поколении. Это для них мысль. Для нас. (Чтоб не дергались. С нас хватит попыток!.. Чтоб в свой час мы уходили из жизни уже с легким сердцем.) Молодые?.. А пусть… Пусть они прикалываются к властям… пусть наезжают… или, скажем, от властей балдеют… тащатся… и всё прочее. А вот старики… жаль, если мысль до них не дойдет… Как-кая мысль!

Остаточная ломка была короче, но злее. Даша стонала и подвывала на весь пустой коридор и безлюдный этаж. Эхо ее воплей металось по кабинетам… Песнь песней Белого дома… Зато после она уснула уже по-настоящему. Выпила взахлеб воды из графина и отключилась.

Утром Даша была бледная, белая, но уже в полном порядке. И красивая!

– Дед!.. Ну, ты молодец!.. Ты меня выручил. Спасибо! Спасибо!.. Надо нам делать ноги, дед. Надо отсюда сматываться, а?

Она щебетала, как птичка.

А я был голоден… Раннее утро… Я еще побродил по этажу в поисках, быть может, холодильников и в них какой-никакой еды. Пожива была. Как раз в маленьком кабинетном холодильничке. Хлеб и сыр.

В лифтовом холле я еще раз увидел убитого. Он сидел на полу спиной к дверям лифта. Раскинув ноги латинской буквой «V»… У меня мелькнуло: вот и виктория!.. Струйка крови у него изо рта была совсем не классическая – не из уголка губ. Не как бантик. Она была как кровавая сопля, выбрызнувшая на подбородок, и напоминала расквашенный нос пацана из моего далекого детства.

Мертвый и мертвый. Пусть… Я смотрел на него и жевал батон. Я старый человек. Я проголодался.

В коридоре на чуть посветлело… Табличка с именем, не подобранная старухой историей, валялась под ногами. Я тоже по-стариковски почувствовал, что случившееся здесь важно кому-то… Для кого-то важно. Кого-то сейчас трясет. Имена ушли в тень. Бедняги. Тоже люди.

Откусывая на ходу от батона, я уже издали услышал новые ее стоны. Как бы требовательные. Казалось, Даша кричала, чтобы я не смел съесть весь хлеб по пути к ней… Но нет… Это она так проснулась, вполне проснулась, это она шумно радовалась утру. Утренняя птичка!

Даша-птичка щебетала:

– Дед! Веселее!.. Сматываемся… Народ уже сделал выбор!

Выглядывая в разбитое окно, Даша показывала рукой на защитников Белого дома, вяло потянувшихся сдаваться.

Мы с Дашей перекусили и тоже поспешили, чтобы вместе с толпой отсюда выбраться.

На улице наши с Дашей пути разошлись. Она уехала. А я ушел пешим… Я захотел к старикам.

Старичье куда-то сдуло… Блуждая возле моста, я вдруг осознал, что нахожусь на том самом месте. Вот оно. Пришел. Я прибыл – я уже на месте, а этих робких, этих удивленных, с разинутыми ртами, этих задрипанных белоголовых стариков почему-то нет. Ушли… Поляна есть, а где одуваны?.. Люди вокруг, конечно, были. Людей полно. Зеваки… Но эти случайные люди были здесь уже вместо них. Вместо нас. Вместо стариков.

Эти набежавшие люди были взамен и казались мне просто толпой, сбродом. Вот это и есть победители в любой войне. Не те, кто палит, и не те – в кого. Любопытная, охочая до разборок и зрелищ (а если удастся, и до мародерства) серая толпа. Они стояли и тоже глазели на Белый дом… Но только он весь уже в черных кляксах от вчерашнего обстрела. Каков грязнуля!.. Настенная, широко размазанная сажа была по-настоящему роскошна!.. Копоть… Грязная сажа несостоявшейся войны.

Легкий-легкий дымок все же плыл в одном окне. (Для зримой полноты финала.)

А я – последний прибежавший старикашка – в этой уже чужой (по возрасту) толпе всё оглядывался, крутил башкой. Здесь!.. Именно здесь на каждой пяди стояло по старику. Я же помнил. Качающиеся белоголовые одуванчики. Я знал, что их нет, и все же искал их взглядом… Старики были здесь, именно здесь… Клянусь, они были.

Тревожило чувство, что я и опоздал-то всего на чуть… Я искал, выглядывал их в толпе. По-дурацки вытягивал занывшую шею. И мысленно повторял им, исчезнувшим: «Эй, чудики… Я здесь. Я с вами».

Content

Владимир Семенович Маканин
Испуг

Неадекватен

1

2

3

4

5

За кого проголосует маленький человек

В утробе

1

2

3

4

Нимфа

1

2

3

Боржоми

1

2

Старость, пятая кнопка

1

2

3

4

5

Мои воровские ночи

1

2

3

4

Танки проехали

Белый дом без политики

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Мордобой

Петр Иваныч в высоком полете

1

2

3

4

5

Старики и белый дом