Евгений Евгеньевич Сухов

Лихая гастроль

Пролог

Генерал-майор Аристов просматривал сводки за прошедший день, когда в комнату, коротко постучавшись, вошел секретарь.

– Ваше превосходительство, только что пришла срочная депеша из Варшавы.

– Давай сюда, – приподнял голову Григорий Васильевич.

Секретарь сделал несколько спешных шагов к огромному дубовому столу, за которым сидел начальник московского сыска, и протянул ему бумагу.

«По нашим агентурным данным, в гостинице «Метрополь» под именами Карасева Ивана Глебовича и Хворостовой Ирины Николаевны остановились мошенники международного масштаба: Герасим Сидорович Прокофьев (родом из смоленских мещан) и Варвара Семеновна Крушинская (по происхождению владимирская дворянка). Им вменяются подлоги векселей, подделка аккредитивов и прочие противозаконные деяния. Преступники могут представляться многими именами. Подозреваемый Прокофьев выдает себя за лиц различного сословия и звания, в том числе за купца первой гильдии Митрофанова Петра Спиридоновича, за присяжного поверенного Звездочетова Тимофея Игоревича, за инженера Головкина Семена Всеволодовича. Подозреваемая Крушинская может называться акушеркой Анисимовой Дарьей Ильиничной, а также инспектрисой Высших (Бестужевских) женских курсов. Просьба посодействовать в задержании злоумышленников.

Действительный статский советник, начальник Варшавской сыскной полиции Гавриил Владимирович Муравьев».

Положив депешу на стол, Аристов поднялся:

– Кто у нас сейчас в управлении?

– Матвей Феофанович Богатырев, околоточный надзиратель четвертого участка, со своими людьми.

– Так, – одобрительно кивнул Григорий Васильевич, набрасывая кафтан. – Сколько их?

– Шесть человек.

– Достаточно! Я буду седьмым… Передай им мое распоряжение, чтобы немедленно выезжали к «Метрополю». Если доберутся раньше меня, пусть блокируют все выходы из здания и никого не выпускают. Без меня не начинать! Я лично хочу присутствовать на задержании этого Карасева и Хворостовой.

– Без санкции прокурора могут возникнуть неприятности, вы же знаете, как там относятся к подобным вещам, – осторожно заметил секретарь. – А подозреваемые могут быть совершенно посторонние люди.

– Сейчас не до либеральностей, – буркнул Григорий Васильевич. – Если мы ошибемся, так лучше извиниться, чем проворонить таких отъявленных мошенников.

* * *

Уже через полчаса Григорий Васильевич Аристов был у гостиницы «Метрополь». Матвей Богатырев вместе со своим помощником стоял у парадного входа и дожидался начальника сыска.

– Давно подъехали?

– Пять минут назад.

– Преступники в гостинице? – коротко осведомился Аристов, направляясь в здание.

– Так точно, ваше превосходительство. Управляющий сказал, что они никуда не выходили.

– В каких номерах они живут?

– Карасев – в тридцать пятом, а дама – в тридцать шестом.

– Прекрасно, – заторопился он по лестнице. – Начнем с тридцать пятого, а у тридцать шестого выставите охрану.

Быстро поднялись на второй этаж, где размещались номера.

– Открывайте, полиция! – громко постучал в тридцать пятый номер околоточный надзиратель.

В ответ ни звука.

Более настойчивый стук – опять тишина.

– Ну-ка, покажи, как ты умеешь, – обратился Григорий Васильевич к полицейскому аршинного роста и представительной наружности, показывая на дверь.

– Господа, господа! – громко выкрикнул с противоположного конца коридора грузный управляющий, задыхавшийся от быстрой ходьбы. – Чего же имущество-то портить… Ведь ключи же есть!

Вставив ключ в замочную скважину, он повернул его на два оборота.

– Входите… Только прошу вас поаккуратнее, в комнатах итальянский паркет! А потом, обстановка…

Полицейские вошли в номер. Пусто.

– Осмотрите как следует. Шкафы, ниши, не забудьте заглянуть под кровати. Мало ли где они могут быть!

Полицейские заглянули в туалетную комнату, в ванную, прошли на балкон. Никого!

– Ваше превосходительство, – произнес околоточный надзиратель, – тут вам записка… – Чуть смутившись, добавил: – Нашли в будуаре.

Взяв клок бумаги, Аристов прочитал: «Григорий Васильевич, извините, что не дождался вас. Дела-с! А на том кланяюсь, Ваш Иван Карасев, Герасим Прокофьев, Петр Митрофанов и прочая, прочая, прочая…»

Усмехнувшись, Аристов сложил вчетверо бумагу и сунул ее в карман мундира.

– Что прикажете, ваше превосходительство? – спросил околоточный пристав у огорченного генерала.

– Собирайтесь… Делать нам здесь больше нечего.

Часть I

РЕДКОСТНЫЙ ТАЛАНТ

Глава 1

НЕСЛЫХАННАЯ АЖИТАЦИЯ

Столь значительное событие в Коломне случается нечасто: виданное ли дело, в город приезжает сам Федор Иванович Шаляпин! За три дня до его выступления по всему городу – на тумбах, столбах и даже заборах (на что местная полиция совместно с дворниками взирала с понимающим спокойствием) – были расклеены саженные широченные афиши, с которых великий бас, приодетый в длинную соболиную шубу, гордо приподняв круглый подбородок, исполнял песню.

Ажитация в городе получилась неслыханной. Билеты, несмотря на то что продавались по бенефисной цене, были раскуплены в течение двух часов (такого не случилось даже тогда, когда в город приезжали всемирно известные летающие акробаты братья Джанни и Роберто Кастаньо). В назначенный час, а именно в шесть часов вечера, театр, заполненный до отказа публикой, ожидал всемирно признанного баса в приятном волнении.

В первых рядах, как это было заведено от столицы до самой дальней окраины империи, сидела местная знать, выехавшая в свет всем своим семейством. Градоначальник, облачившись в парадный мундир при голубой ленте через плечо, возвышался монументом в центре третьего ряда; по обе стороны от него сидели две женщины: одна – одетая в пестрые просторные китайские шелка – супружница уважаемого головы; другая – худосочная девица с остроносой неинтеллигентной физиономией – младшее любимое чадо.

В этом же ряду, по сторонам, сиживали люди чином менее значимым, большей частью все из управы, да вот еще промышленники с купцами. Чуток повыше, где места были немного поплоше, сиживал господин исправник с женой и с двумя сыновьями-студиозами, прибывшими на каникулы из Москвы. А в конце зала расположились мелкие чиновники, большей частью с супружницами. На галерках, как это водится повсюду, – малоимущие да фабричные; некоторые места позанимали гимназисты старших классов.

В зале было тихо. Великий бас опаздывал на целых двадцать минут, однако его терпеливо ждали, и никто из присутствующих не отваживался поторопить его на выход назойливыми нетерпеливыми хлопками. Только иной раз из глубины сцены, завешанной тяжелой занавесью, раздавался его могучий бас, упражнявший луженую глотку. Порой можно было различить даже отдельные слова, доносившиеся из закулисья, в которых публика, знакомая с репертуаром великого певца, узнавала или «Дубинушку», или «Блоху». Судя по тем нотам, что брал Федор Иванович, его голос был куда более впечатляющий, чем у отца Александра, старшего дьякона епископа Анастасия, славившегося своей могутной глоткой.

Когда ожидание достигло наивысшего накала, на сцену, в черном фраке и с красной щеголеватой бабочкой под толстой шеей, вышел круглый представительный мужчина лет пятидесяти пяти, с длинными завитыми усами, по всей видимости, антрепренер, и торжественно, как того требовал случай, объявил:

– А сейчас, господа, перед вами выступит величайший бас современности, покоривший своим неслыханным талантом сцены России, Европы и всего мира, наш несравненный Федор Иванович Шаляпин!

Зал взорвался аплодисментами; прошли долгие минуты, прежде чем овации схлынули.

– Сейчас Федор Иванович совершает турне по России, – все тем же торжественным голосом продолжал антрепренер. – И просто не мог не заехать в ваш чудесный город, о котором он слышал так много хорошего.

Зал вновь обрушился шквалом оглушительных аплодисментов, которые тотчас были успокоены поднятой рукой антрепренера.

– Только прошу вас, уважаемые господа, – ведущий буквально умолял почтенную публику, – Федор Иванович натура весьма тонкая, очень впечатлительная и весьма ранимая, входит в образ не враз, а потому, пожалуйста, не шумите во время концерта и не перебивайте его чудесное пение восклицаниями. Прошу вас, господа, соблюдайте полнейшую тишину.

Картинно поклонившись, антрепренер, распрямив спину, удалился за кулисы. Некоторое время было тихо, из-за сцены через дощатые перегородки пробивались лишь раскаты мефистофельского смеха, продолжавшие распевку.

Неожиданно Федор Шаляпин умолк. По залу прошелся оживленный нарастающий шепот, имевший отношение к предмету ожидания, дамы зашуршали платьями, мужчины сдержанно делились впечатлениями.

– Видал я его однажды, когда в Петербурге у свояка гостил, – произнес Степан Емельянович Похмелкин, худосочный чиновник по особым поручениям, служивший в городской управе.

– Неужто на концерт ходили? – восторженно спросил Сигизмунд Янович Миропольский – полноватый мужчина с отвислыми щеками, в чине коллежского асессора.

– На концерт попасть не довелось, просто подле театра с семейством прогуливалcя. Но вот когда Федор Иванович из театра к вознице подходил, тогда я его и заприметил.

– И каков же он?

– Высоченный, как гора! Идет прямо, по сторонам не глядит, голову высоко задирает, живот вперед. А всюду кричат: «Шаляпин! Шаляпин!» А он внимания ни на кого не обращает, только далее себе топает. Как тут не расступиться! Отошел я малость с пути великого артиста, дескать, проходи, почтенный, а он даже на меня не глянул, только пропел эдак: «Блоха, ха-ха-ха!» И далее пошел. А у меня от его пения мурашки по всему телу пробежали. Эко, думаю, какой талантище невиданный. Хотя в сравнении с ним кто я такой? Конечно же, блоха!

Худосочного Степана Похмелкина поддержал купец второй гильдии Остап Никанорович Круглов, явившийся в театр со всем своим многочисленным семейством: четырьмя дочерьми (две из которых были девками на выданье, и к одной, как сказывают, уже сватался приказчик из бакалейной лавки), да с тремя сыновьями – одинаково лобастыми, как и сам папаша, и со столь же мрачными взглядами.

– А я тут как-то за кулисы заходил: страсть как захотелось на самого Федора Ивановича вблизи посмотреть. Приоткрыл дверцу-то, а он в кресле раскинулся, а подле него камер-юнгфрау стоит и руки ему на плечи положила, а он ее за талию к себе прижимает.

– Не иначе как глотку Федору Ивановичу разминала, чтобы голосище покрасивше звучал, – предположил молодой купец Абрам Филиппович Сафаров, сидевший неподалеку.

Минуло еще минут пятнадцать, но великий Шаляпин запаздывал. Наконец, истомившись, с галерки кто-то несмело и жиденько захлопал, но на него тотчас зашикали соседи, опасаясь, что Федор Иванович может лишиться расположения духа. Даже чопорный исправник, сидевший в первом ряду, отерев платком взопревшую шею, с присущим ему усердием погрозил охальнику волосатым кулачищем. Так и ждали в молчании, пока наконец занавесь не дрогнула и на сцену не вышел высокий взлохмаченный человек в строгом фраке. Зал мгновенно всколыхнулся, собравшиеся в восторге закричали: «Федор Иванович! Шаляпин!», а наиболее отчаянные дамочки завизжали так, что у их соседей позакладывало уши. Но взлохмаченный мужчина живо и протестующе замахал руками, призывая к абсолютной тишине, прижимал палец к губам, заговорщицки кивал на портьеры, где, по всей видимости, находился великий талант, и делал все возможное, чтобы успокоить зал. Хлопки утихли, только откуда-то с галерки кто-то усердно продолжал бить в ладоши; вскоре неловко смолк и он.

Взмахнув полами фрака, пианист устроился за рояль, громко откинув крышку. А еще через минуту величественно, как и полагается большущему дарованию, на сцену вышел Федор Иванович, в спину которому полетел ворох рассыпанных роз. Публика неистовствовала так, что невольно возникала мысль, что театр может рассыпаться по бревнышку. Никогда прежде он не знавал такого восторга. Крики радости были слышны за пять кварталов и визгливыми женскими отголосками долетали до городского парка, где спугнутое воронье, долго горланя, не отваживалось возвращаться на кроны тополей.

Федор Иванович сдержанно отвесил поклоны по сторонам, потом подошел к роялю и враз посуровел. Публика мгновенно умолкла. Затихло даже воронье, в ожидании устроившись на кронах. Кто-то в середине зала, не выдержав оглушительной тишины, негромко сморкнулся. А Федор Иванович, пригвоздив того строгим взглядом, укоризненно покачал головой, заставив того и вовсе спуститься со стула на пол, а потом сочувствующе произнес:

– По всему видать, вы простудились, батенька, я бы вам посоветовал малинового отвару испить. Помогает!

Некоторое время в зале стояла полнейшая тишина. Великий бас лишь вращал глазами да энергично шевелил полными губами, а потом, повернувшись к пианисту, в ожидании воззрился на него с открытым ртом. Расколотив тишину сдержанным кашлем, Шаляпин сказал пианисту по-простому трубным голосом:

– Начинай, братец!

Пианист высоко вскинул руки, отчего и без того короткие рукава и вовсе сползли на самые локти, и уверенно ударил пальцами по клавишам.

Концерт начался!

Глава 2

РЕПОРТЕР

Концерт закончился только около десяти вечера и прошел блестяще. Федора Шаляпина восемь раз вызывали на «бис», и в дополнение к программе он исполнил партию Мефистофеля, Тонио в «Паяцах» и дважды свою знаменитую «Блоху».

Так что в гостиницу певец возвращался в хорошем расположении духа. Поклонники провожали его до самого крыльца, надеясь, что он порадует их красотой и величием своего голоса, однако не случилось – простояв в ожидании около часа, по-тихому разошлись.

* * *

Феоктист Евграфович Епифанцев, полноватый мужчина лет пятидесяти пяти от роду, сидел за столом и занимался своим любимым делом – считал ассигнации, полученные с концерта. Судя по разгладившимся морщинам, он пребывал в отличном настроении. Купюры старался складывать одна к одной: четвертные (а их было большинство) в одну стопочку, синенькие – в другую; «катеньки» (их было менее всего) – в третью.

Марк Модестович Краснощеков – пианист, а по совместительству карточный шулер – сидел на диване и старательно разучивал очередной фокус; Аристарх Ксенофонтович Худородов, больше известный в провинциях как Федор Иванович Шаляпин, расположившись в кресле, подливал в большой бокал красного вина.

Единственную женщину в компании мужчин звали Марианной, во время концерта «Шаляпина» она занималась подготовкой костюмов. Ей было не более двадцати четырех лет. Густые черные волосы уложены в высокую прическу, губы чуть капризные. В тонких пальцах правой руки она держала длинный мундштук с тонкой сигаретой. Казалось, что сигарета ей была нужна для того, чтобы только подчеркнуть природное изящество. Щеки по-девичьи пухлые, а над верхней губой едва пробивался темный пушок.

– Я вот что думаю, – забасил Худородов, посмотрев на Марианну. Девушка старательно делала вид, что не замечает его взгляда. – Может, мы здесь еще один концерт закатим? Такой успех! – гордо вскинул он голову. – Давно меня так не встречали. Представляю, что будет в Париже или в Берлине… – мечтательно воздел он глаза кверху.

– Ну да, конечно, ты там, Федор Иванович, частый гость, – хмыкнул язвительно Епифанцев.

– Ну-у, не то чтобы часто… Но случалось.

– А останавливаться нам здесь никак нельзя. Ближайшим пароходом едем дальше. Все-таки ты Федор Иванович Шаляпин, а не какая-нибудь посредственность.

– Но ведь аншлаг, – мягко возразил Худородов. – Приятно-с глазу, хотелось бы повторить. Все-таки я артист! Вы, наверное, забываете, но мне приходилось выступать на одной сцене с Шаляпиным.

– Тебя, Федор Иванович, в любом городе так принимать будут. Ты, чай, артист мирового уровня.

Посчитав деньги, Феоктист Евграфович объявил:

– Здесь пятнадцать тысяч, господа. Мне, стало быть, как организатору концерта полагается шесть тысяч; ну, а вам по три.

– Это грабеж! – загудел Аристарх Худородов, да так, что в комнате задребезжали стекла. – У меня – артиста больших и малых театров, певца, которого носит на руках вся Европа, – какой-то прощелыга-антрепренер забирает половину причитающегося гонорара!

Смиренно выслушав возмущение, Епифанцев сложил деньги в карман.

– Вот что я скажу, Федор Иванович: если тебя не устраивает моя компания, так можешь самостоятельно концерты организовывать. А уж я как-нибудь и без Шаляпина проживу.

– Хорошо, согласен, – вздохнул Аристарх.

– Вот и славно!

– И все-таки вы, Феоктист Евграфович, мошенник, – погрозил пальцем Худородов. – Могли бы уважить великого артиста, хотя бы треть предложить.

Взяв со стола деньги, Аристарх Ксенофонтович принялся рассовывать их по карманам.

– Я отдаю ровно столько, на сколько мы договорились. Раньше нужно было упрямиться.

– Господа, вы же интеллигентные люди, полноте вам ссориться, – запротестовал со своего места пианист. – Три тысячи рубликов за одно выступление тоже очень хорошие деньги.

Марианна не принимала участия в споре, лишь с немым укором посматривала на разгорячившихся мужчин.

– А только я вам вот что скажу, в Казани на полторы тысячи рублей было больше, – заметил Феоктист Евграфович, – хотя народу пришло поменьше.

– Это что же тогда получается? Надули?! – возмущенно воскликнул Худородов.

– Не торопитесь, батенька, с выводами… А кто сказал, чтобы студентов и гимназистов бесплатно пропускали? – едко прищурился Феоктист Евграфович.

– Было дело, – сконфуженно протянул Худородов.

– Нужно было бы с них взять хотя бы по гривенничку, и то польза была бы! А так бестолковость одна вышла. Но вы человек широкой души, артист! Денег у вас много, в соболиных шубах расхаживаете, можете себе такое позволить; а вот только что тогда вашим слугам делать?

Аристарх Худородов лишь сконфуженно вздохнул.

– И все-таки денег могло быть и поболее. Такой успех!

Феоктист Евграфович лишь отмахнулся:

– Будет с вас! Скажите спасибо непросвещенной публике, что тухлыми яйцами вас не закидали.

– А это-то за что? – обиженно прогудел артист, высоко вскинув брови (получилось совсем по-шаляпински). – Сложись иначе, так, может, я сейчас на императорской сцене блистал бы! Федор Шаляпин в Панаевском театре вторым номером был… после меня.

– А вы не кипятитесь, Аристарх Ксенофонтович, есть за что, – сурово продолжал антрепренер. – Я хоть и не шибко силен в музыке, но кое-что в ней понимаю. Вот давеча, когда вы затянули «На земле весь род людской», дважды в ноты не попали. Следовало бы прислушаться, а то тянете голосищем, как паровоз!

– Звука много, а толку никакого, – хихикнув, поддержал пианист, отставляя карты в стороны.

– Вы, господа, все обидеть меня хотите, – протянул недовольно Худородов и торжественно, как и подобает великому артисту, произнес: – Когда я взошел на сцену, так зал четверть часа мне рукоплескал стоя, пока я его не успокоил. А вы говорите – труба!

– Федор Иванович, – укоризненно покачал головой антрепренер. – Вам бы поболее за роялью надо стоять, новые партии разучивать, а вы все по кабакам шастаете.

– Позвольте! – вскричал трубным голосом Аристарх Худородов. – Это наговор!

– Наговор, говорите? – прищурился въедливый Епифанцев. – А кто вчерась тискал в кладовой мадемуазель Кити?

На лице артиста отобразилась блудливая улыбка.

– Ну-у, Феоктист Евграфович, тут совсем другое, она мне помогала чистить фрак, – украдкой глянул он на Марианну. – Одному-то мне не с руки.

– Полноте вам, – отмахнулся Епифанцев. – А позавчерась, когда мы остановились на постоялом дворе у купца Селедкина, что было?

– А чего там было? – удивленно вытаращил глаза Федор Иванович.

– Как купец-то по делам в город уехал, так вы с его женой в спаленке заперлись, так до самого вечера и не выходили.

– Тут другое, – лицо Шаляпина продолжало источать блаженство. – В горле у меня что-то запершило, а купчиха меня боярышниковым отваром отпаивала. Дюже как горлу помогает!

– Это еще ладно, полбеды, – отмахнулся назойливый Феоктист Евграфович. – А зачем во время представления градоначальника в лоб пальцем ткнули?

– В образе пребывал, – гудел Федор Иванович. – Сами же видели, блоху пел! Вот и показывал, как я ее пальцем давил, проклятущую!

Епифанцев погрозил вертлявым пальцем:

– Смотрите у меня, господин Шаляпин, как бы ваша бестолковость для всей нашей труппы боком не вышла. А когда вы окончательно в образ войдете, так начнете исправника нагайкой погонять, так, что ли?

– Виноват, – горестно вздохнул Аристарх Худородов. – Накатило что-то.

– В следующий раз чтобы без глупостей, – предупредил антрепренер. – И рожу корчить не нужно, чай не на ярмарке выступаете, – укорил Епифанцев. – А ежели не согласны, так я никого не держу, можете отваливать, я себе других Шаляпиных найду. Таких дурней с лужеными глотками по всей России предостаточно наберется. Ишь ты, настоящим Шаляпиным себя вообразил!

– Более не буду, – покаялся артист. – В образ вошел.

– Вот так-то оно лучше, – кивнул Епифанцев, давая понять, что конфликт улажен. – Выступать чинно, благородно, рожу не кривить, к дамам в лиф не заглядывать, кухарок за бока не щипать, с лакеями клюквенную не хлестать. И делать все то, что положено великому артисту.

Аристарх Ксенофонтович лишь покаянно покачал головой и дал обещание, что наставления не позабудет.

– Поделом вы меня, Феоктист Евграфович, в следующий раз сделаю все, как положено. Это надо же, куда меня занесло! Да пусть белого света не увижу, коли отступлюсь!

Поскрипывая на продавленном диване, похихикивал пианист. Его ловкие пальцы уверенно перебирали карты – с ними он был столь же смел, как и с роялем. Видела бы публика, с каким настроением антрепренер распекает великого Федора Шаляпина, так наверняка немало удивилась бы подобному казусу.

Под именем Федора Ивановича Шаляпина выступал мещанин Пензенской губернии Аристарх Ксенофонтович Худородов. Невиданный голосище у него прорезался еще в юном возрасте. А когда время приспело, он был определен родителями послушником в Свияжский мужской монастырь. Послушание его заключалось в том, чтобы во время песнопения тянуть басовито нижнюю ноту, на которую местный дьякон, худосочный отец Николаша, был не способен. Да вот еще подносить незабвенному отцу перед заутреней добрую чарку, когда голова раскалывалась от похмелья. А такое случалось нередко, ибо каждый день происходили ежели не именины, так похороны. А иной раз, когда дьякон бывал во хмелю и не мог подняться с постели, он и сам тянул псалмы на удивление всей пастве. Получалось слаженно и громогласно, оконные стекла позвякивали и грозились вывалиться из оконных рам.

Тремя годами позже, получив заслуженную рекомендацию, Аристарх Ксенофонтович поступил в Казанскую семинарию, из которой был исключен за поведение, недостойное духовного сана. Да и как тут воздержаться, ежели напротив семинарии располагался дом призрения, в котором было куда веселее, чем на лекциях богословия. А веселый девичий смех, раздававшийся порой из нумеров, настолько будоражил юношескую кровь, что едва хватало моченьки, чтобы не броситься на его призыв.

Вот однажды Аристарх Ксенофонтович и не утерпел. Зашел в публичный дом с крестом и с иконкой в руках, чтобы наставить падших девиц на путь праведный, да так и пробыл там три дня безвылазно, угощая девиц хмельным вином и бурлящим шампанским.

На четвертые сутки Аристарх Ксенофонтович продрал глаза, шугнул навязчивых девиц, расположившихся вольготно на постели по обе стороны от него, отыскал за шкафом помятую перепачканную рясу и, напустив на себя смиренный вид, с оплывшим лицом потопал в семинарию слушать лекции о непорочном зачатии Девы Марии. Однако на его пути предстал ректор семинарии преподобный отец Филарет. Позвав отрока в кабинет, он долго слушал его презабавную исповедь, и даже дважды на его аскетическом и бесстрастном лице промелькнуло нечто похожее на улыбку, когда семинарист начал рассказывать о том, как маман вместе с другими девицами закружили вокруг него бесстыжий хоровод. А потом, разом посуровев (видно, вспомнив о своем педагогическом долге), отказался от дальнейших расспросов и повелел канцелярии подготовить документы на отчисление.

Покачав головой, ректор только и молвил:

– Жаль, такой голосище пропадает! Тебе, Аристарх, с таким божьим даром где-нибудь в столице при соборе служить надобно, а ты с девками испоганился…

Однако Аристарх Ксенофонтович не пропал. Скоро он осознал, что голосище его и вправду басовит, когда затеял спор с дьяконом Петропавловского собора, прослывшим на всю Казанскую губернию небывалым зычным голосом. При столпотворении, в ожидании состязания застывшем у самого алтаря, они принялись читать псалмы. Первым, напустив на себя преважный вид, заголосил дьякон. Вокал был хорош, таковой не стыдно было представить на императорской сцене в Петербурге. Не удержавшись, паства одобрительно зашушукалась, и если бы действо происходило не в соборном месте, а на подмостках театра, так непременно поощрила бы аплодисментами.

Казалось, что переорать такой голосище будет невозможно. В свой черед Аристарх Ксенофонтович втянул через широкие ноздри поболее воздуха и выдохнул такую слаженную ноту, что в соборе неожиданно потухли все свечи, а в притворе и вовсе расколотилось стекло. В задних рядах кто-то, не выдержав громогласного ора, в беспамятстве свалился прямо на руки собравшихся.

Из собора Аристарх выходил с поднятой головой, уже не сомневаясь в своей богоизбранности. И, судя по слащавой физиономии и по тому, что тотчас угодил в круг обожательниц, совершенно не жалел о том, что ему не суждено сделаться архиепископом.

Последующие пять лет Аристарх Ксенофонтович просто колесил по России и, где бы ни бывал, всегда оказывался и сыт, и пьян. Невиданный голосище ценился, а потому всегда находились желающие поднести стопочку. Особенно увлекательным был номер, когда на нижних нотах он тушил зажженные свечи, находящиеся от него аж на расстоянии в сотню локтей.

Был даже период, когда Худородов выступал в Панаевском театре, в труппе Зазулина, вместе с молодым Шаляпиным. И об этом он часто вспоминал с большим удовольствием. Вот только вскоре их судьба разошлась в разные стороны: Шаляпин был признал светом и обласкан властями, а Худородов перебивался тем, что голосом разбивал пустые фужеры.

Можно было считать, что жизнь удалась. На большее он не претендовал и рассчитывал всю жизнь прожить пьяно и весело, а на склоне лет, покаявшись перед обществом, уйти в глухой скит, чтобы помереть схимником.

Все перевернулось в один раз, когда в Муроме в небольшой кабак близ городского базара, где собирались купцы, чтобы отметить выгодную сделку, и где в тот день солирующим лицом был Аристарх, забрел неприметный мужичонка с седеющими волосами и хитроватыми глазами; вместе с ним была миловидная девушка, на которую нельзя было не обратить внимания (по всей видимости, содержанка). Лопая паштет из гусиной печенки, стареющий мужчина запивал его клюквенной настойкой, громко при этом икая; девушка заказала овощной салат, вяло ковыряла его вилкой.

А когда все свечи в кабаке были потушены, а вся посуда полопалась от густого баса, он неслышно подсел к Аристарху, заказал поллитровку «белоголовки» и безо всяких вывертов и экивоков предложил работать под Шаляпина, обещав при этом неслыханный гонорар. Немного помолчав, новый знакомый добавил, что можно было бы петь и под Стравинского или Зыбина, но за Шаляпина более платят, да и популярность его несравненно выше. В провинции, богатой на купеческий люд, большей частью тянущейся к столичным развлечениям, он будет иметь неслыханный успех.

Предложение показалось заманчивым. Аристарх Ксенофонтович всегда считал себя прирожденным артистом, и вот сейчас в лице седеющего мужичка с хитроватой физиономией судьба предоставила ему еще один шанс отличиться на сценической площадке. Поколебавшись для вида, Аристарх покосился на красивое лицо его дамы и согласился. Устный договор был закреплен «белоголовицей». А уже на следующий день антрепренер заставил Аристарха взяться за разучивание репертуара Федора Ивановича Шаляпина.

Поначалу работа едва шла. Аристарх мог часами слушать у граммофона голос Шаляпина, пытаясь разгадать его магию. Но скопировать эмоциональную тональность оказалось куда труднее: великий бас просто играл своим голосом, забираясь на невиданные высоты. Поначалу Худородов пытался ухватить правильную тональность, напрягая горло, но она всякий раз ускользала, – не хватало той возбудимости и голосовых красок, с которыми пел великий бас. Пришлось посидеть немало часов у граммофона, прежде чем удалось добиться чего-то похожего. Так что раз от разу его пение становилось все лучше. И даже самые изысканные ценители Шаляпина вряд ли теперь могли различить подмену. Оставалось только накупить соболиных шуб, до которых великий бас был большой охотник, и, набравшись нахальства, разъезжать по России. Так что Аристарх Ксенофонтович выполнял просветительскую работу, а стало быть, Федор Иванович ходил у него в должниках. И если Шаляпин разъезжал по Европе, то Худородов раскатывал по России, имея при этом не меньший успех.

Изучив привычки и жесты Федора Ивановича, он совершенно не боялся быть узнанным, тем более что весьма походил на него фактурой.

Уже через три месяца они отбыли в небольшой, но очень богатый город Вологду, где новоявленный Шаляпин вкусил значительный кусок чужой славы. И, кажется, расставаться с ней более не собирался.

Прошло более двух лет. Жили весело, а порой и пьяно, смело разъезжая по необъятным просторам России. Больших городов старались избегать: предпочитали небольшие уютные, купеческие, золотопромышленные, зачастую лихие, привыкшие жить широко. В них всегда находилось немало промышленников, которые готовы были выписать из столицы самый большой талант, они щедро осыпали Федора Ивановича своими милостями. Так что через год гастролей Аристарх Ксенофонтович сумел сколотить приличную сумму и даже купил во Владимире доходный дом, приносящий ему ежемесячно хорошую ренту. А так как было немало богатых городов, где всегда находились желающие воочию увидеть первый бас России, то он с уверенностью мог сказать, что был обеспечен работой на долгие годы.

Однажды, выбрав в плотном графике гастролей окошко, Аристарх наведался в Санкт-Петербург, чтобы воочию посмотреть выступление великого Шаляпина. Простояв длинную очередь, он купил билет в первый ряд. За то время, пока они не виделись, Федор малость раздобрел, в его жестах появилась барственность, но для него он оставался тем самым юношей, который бегал для него за штофом в буфет во время антракта. Аристарх Ксенофонтович всякий раз сдерживался, чтобы не затянуть с Шаляпиным одну ноту. Вот был бы конфуз!

* * *

Неожиданно в дверь постучали. Епифанцев с удивлением посмотрел на Аристарха, который лишь пожал плечами, что, по всей видимости, должно было означать: «Вы, ваше сиятельство, антрепренер, вам и отвечать».

Надо признать, что незапланированных визитов Феоктист Евграфович не терпел в силу их непредсказуемости. Самое время похватать вещички и поспешать на отходящий пароход. А вместо этого придется какого-то ротозея занимать долгими разговорами.

Одно дело какой-то поклонник, спешащий выразить Федору Ивановичу свое восхищение его несравненным талантом, – такого и выпроводить не грех! – другое дело представитель местной управы, для которого за честь посидеть со знаменитостью, выпить с ним чайку, и вот отделаться от такого будет крайне сложно.

В дверь вновь постучали, на сей раз нетерпеливей и громче. Стало понятно, что просто так не отсидеться.

Приложив палец к губам, Феоктист Евграфович подошел к двери и слегка приоткрыл ее. В щель просунулась острая любопытствующая физиономия.

– Что же вы такое творите, милостивый государь, – покачал головой Епифанцев. – Федор Иванович отдыхать изволит. Устал, а вы безобразничаете.

– Вы запамятовали, Феоктист Евграфович, – скороговоркой заговорил гость, – я корреспондент «Коломенского вестника» Трошин Георгий Гаврилович. Вы обещали устроить мне встречу с Федором Ивановичем.

– Кхм…

– И даже за протекцию взяли красненькую.

Феоктист Евграфович сдержанно кашлянул. А газетчик, разглядев во взгляде Епифанцева нерешительность, напирал:

– А наши читатели ждут-с! Иначе никак нельзя, уже и анонс даден. На всю страницу!

– Феоктист Евграфович, кого же ты там в дверях томишь? – пророкотал со своего места Аристарх. – Пущай заходит. Ежели публика хочет знать обо мне, так отчего же не рассказать. Запускай репортера!

Сгорбившись в три погибели, как если бы он тащил на своих плечах непомерную ношу, в комнату вошел худенький тщедушный репортер.

– Покорнейше прошу меня извинить, но наши читатели… Им очень бы хотелось узнать о планах Федора Ивановича на ближайшее время, а еще узнать, как ему понравился наш город.

Аристарх Ксенофонтович отложил бутылочку в сторонку. Пьяным не выглядел, блестели лишь глаза, но то от эмоционального возбуждения.

– Город хорош, понравился. Особенно дамы. Ха-ха! Что еще хотел услышать, милейший?

– С чего началось ваше пение, Федор Иванович?

– Кхм… кхм, – со значением откашлялся талант. – Поначалу хористом был, в архиерейском хоре пел. Правда, сразу был отмечен – пел так, что свечи в паникадилах гасли. Вот меня и просили особенно не напрягаться. А то ты, дескать, весь огонь перед образами потушишь. А это не дело. Потом в Уфу пробрался, там пел… хотя какое пел, – махнул рукой артист. – Все больше мешки с провиантом таскал. Ты, дескать, парень силы недюжинной, вот и неси. Так что я натаскался. А однажды с бурлаками даже баржу тянул.

– А как вы в первый раз партию спели?

Аристарх Ксенофонтович покосился на диван, за которым была спрятана наполовину выпитая бутылка красного вина. Приосанившись, как и положено человеку значительному, заговорил:

– Тут как-то отъехали мы в Нижний Новгород, а главный наш певец в запой ушел. Пробовали мы его отваром из боярышника отпаивать, но ничего не помогает. Он знай только орет: «Водки хочу! Несите белоголовки, а то подохну!» Что тут сделаешь, пришлось нести, а то и в самом деле околеет, а нам от того неудобство сплошное. А тут уже и время спектакля подошло. Вроде бы и отпоили, начал людей понемногу узнавать, да трясучка его замучила. Вот хозяин и говорит, ты бы, Федька, спел за него сольную партию. А что мне сказать? Я и говорю: спою! Отчего ж не спеть-то… А только когда я в образ вошел и на стул садился, так мимо него и пролетел, прямо на сцену грохнулся. Ха-ха! Грохот был. Поначалу все посмеялись, а потом ничего, хлопками поддержали. С тех пор всегда смотрю, куда сажусь. Я так считаю, это к удаче, когда впервые выступаешь и со стула падаешь, – стало быть, карьера на взлет пойдет.

– Вы как-то об этом случае рассказывали в «Московском курьере», только ведь этот казус произошел не в Нижнем Новгороде, а в Тифлисе.

Обескуражить великого артиста было трудно.

– Может быть, и в Тифлисе. Всего-то и не упомнишь. Тогда я еще уроки пения брал у Рогатова.

Корреспондент быстро черкал карандашом в блокноте. Приподняв голову, он произнес:

– А может быть, не Рогатов, а Усатов?

Аристарх Ксенофонтович внимательно посмотрел на корреспондента, который уже откровенно ему докучал.

– Может, и Усатов, а только у меня всегда была плохая память на фамилии.

– А какие партии вы исполняли в последнее время?

– Когда выступал в частном театре Морозова, то пел…

Подняв голову, корреспондент удивленно спросил:

– Вы, наверное, хотели сказать, в Московской частной русской опере Мамонтова?

– Ну да, – удивленно протянул Аристарх Ксенофонтович, – я так и сказал. Вам что-то не понравилось?

– Извините меня покорнейше, – ответил газетчик, – мне просто послышалось.

– Так вот, когда я у Мамонтова в оперном театре выступал, то пел «Мефистофиля» Римского-Корсакова. «Фига-а-ро-о та-ам! Фига-а-ро-о зде-есь!»

– Ха-ха-ха! – добродушно рассмеялся репортер. – Я слышал, Федор Иванович, что вы большой шутник, но вот только никак не думал, что до такой степени. С вашего позволения, можно я напишу читателям про эту шутку?

– Валяй! – отмахнулся Аристарх. – Пиши что хочешь. Только мне сейчас с гаммами поупражняться бы нужно, а то подзабывать я их стал; а ты бы шел к себе, приятель. – И, широко открыв рот, затянул в голос, отчего у присутствующих мгновенно заложило уши.

Откланявшись, корреспондент ушел.

Аристарх Ксенофонтович поднялся и закрыл дверь на задвижку с твердым намерением больше никого не впускать.

– У-уф! Уморил!

– Уходить надо, говорю, – высказался Епифанцев. – Берем извозчика и едем!

– Так куда же мы сейчас поедем, Феоктист Евграфович? Мне как артисту положен отдых. После такого спектакля, как нынешний, мне бы два дня отсыпаться следовало. А потом почитательницы как бы, того… не разобиделись!

– Не разобидятся! – заверил Епифанцев. Подхватив чемодан, добавил: – Еще не хватает, чтобы нас тут кто-нибудь признал. Вот тогда нам точно будет не до путешествий.

Тяжело вздохнув, Аристарх Ксенофонтович подхватил небольшой кожаный чемоданчик, весьма напоминающий тот, в котором у земских врачей находятся медицинские инструменты и лекарства, и шагнул к двери.

– Только я умоляю вас, Аристарх, не представляйтесь в гостинице Шаляпиным. Народ там разный, часто очень ушлый, могут быть и такие, кто с артистом водят знакомство, так что держитесь от неприятностей подальше.

– Так куда мы?

– В Вологду поедем.

– Ха-ха! – весело рассмеялся Аристарх. – А не рано ли нам на Север? Одно дело – фараоны переправят, и другое дело по собственной воле угодить.

– Я уже договорился, нас там ждут. Афиши о предстоящем выступлении уже по всему городу развешаны, обещаю невиданный аншлаг!

– А далее куда?

– А далее по Северной Двине в Архангельск. Народ там не избалованный выступлениями, так что наше появление будет очень кстати.

Пианист довольно заулыбался.

– Десять лет назад это был мой любимый маршрут. Вы даже не представляете, господа, какие там делаются большие ставки! Пароход из Вологды до Архангельска идет три дня, и за это время я трижды наживал целое состояние и столько же раз спускал его.

– Ты бы лучше рассказал о том, как пришлось тебе удирать через иллюминатор.

– Было дело, – согласился Марк Модестович. – Удирал в одних подштанниках.

– Во-во! – с готовностью подхватил Епифанцев. – Вот таким я тебя и подобрал.

– За что я вам премного благодарен, – пианист приложил к груди ладони.

Загасив сигарету, поднялась Марианна.

– Что ж, я тоже пойду собираться.

Марк Модестович Краснощеков, тридцати пяти лет от роду, был высоким и сухощавым дядькой, нескладным и невероятно тощим. Когда он наклонялся или поворачивался, то невольно возникало ощущение, что должен послышаться скрип высохшего дерева. Да и голос его был с хрипотцой, невероятно сухой, напоминавший скрип несмазанной уключины. Несуразность его внешности забывалась немедля, как только он садился за рояль и извлекал первые аккорды. В этот момент не было слышно ни его трескучего голоса, ни картавости, из-за которой порой невозможно было разобрать, что же он хотел сказать. Бросалась в глаза лишь его одержимость, с которой он извлекал аккорды из рояля, составляя с инструментом единое существо. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: Марк Модестович учился в частном музыкальном училище Гнесиных и считался весьма даровитым молодым человеком. Его одаренность выделяла не только Елена Гнесина, весьма строгая особа, но и ее брат Михаил – ученик Римского-Корсакова. На последнем году обучения Марк должен был отправиться в Италию как один из лучших учеников для дальнейшего обучения теории музыки. Однако добраться до Италии ему не довелось – он влюбился в публичную женщину Ефросинью Мельникову, или просто Зизи, – бывшую актрису опереточной труппы московского театра «Аквариум». Отношения музыканта и Зизи развивались стремительно, там было множество цветов, страстей, кипящих через край, долгих объяснений и оправданной ревности. Однако это не помешало ему сделать Зизи предложение, которое она приняла после некоторого раздумья.

По выражению самого Краснощекова, следующий год после свадьбы был в его жизни наилучшим. Они организовали музыкальные номера, в которых Ефросинья пела, а он аккомпанировал ей на пианино. Со своими номерами они разъезжали по всей России и имели неплохой доход. Особый успех супруги имели на речных пароходах, где публика всегда была чувствительной к различного рода развлечениям. Так продолжалось до тех самых пор, пока на пути из Самары до Казани Ефросинья не приглянулась французскому маркизу Артуру де Сорсо. После двухчасового натиска, отличавшегося французской изысканностью и дерзостью, Ефросинья сдалась и все свободное время проводила в каюте маркиза. Надо думать, они занимались там не только светскими разговорами и праздным музицированием. В завершение путешествия Ефросинья сошла с маркизом в Казани, пожелав прежнему сожителю столь же крепкой любви. А вскоре до Марка дошел слушок, что маркиз проиграл певицу в карты купцу первой гильдии Самсону Горохову, главе пароходной компании «Самсон и сыновья». Дама не затерялась, некоторое время она была его приживалкой и затем сумела открыть доходный дом в Самаре, где проживает и поныне. Краснощекову не однажды хотелось наведаться к бывшей возлюбленной, вот только никак не хватало духу.

Весь следующий год Марк зарабатывал тем, что играл на улицах, пока на него не обратил внимание Феоктист Евграфович, он же и предложил ему поработать у него пианистом.

Неожиданно дверь приоткрылась, и в комнату вошла Марианна.

– Господа, вы слишком громко разговариваете и своим поведением вы привлекаете к себе внимание. А в нашем деле нужно быть очень осторожными.

Аристарх Ксенофонтович поспешно шагнул навстречу вошедшей девушке.

– Марианна, душенька, как вы себя чувствуете?

– Пароход отходит через час. Так что у нас не так много времени. А вас я хочу, сударь, предупредить, чтобы вы не играли в карты, – посмотрела она строго на Аристарха. – Помните, что было в прошлый раз?

– Фрагментарно, – выдавил из себя певец.

Марианна была едва ли не единственным существом, которого он опасался.

– А я вам напомню. В прошлый раз вы проиграли всю свою долю, сударь. Так что если случится нечто подобное в этот раз, так можете на меня не рассчитывать.

Развернувшись, девушка ушла, оставив после себя аромат легких духов, замешанных на сигаретном дыме.

– Наше предприятие нужно расширять, – неожиданно высказался Епифанцев.

– Что вы имеете в виду, Феоктист Евграфович? – спросил Худородов, слегка нахмурившись.

– Гастроли Шаляпина – это, конечно же, хорошо, но в нашем коллективе должна быть женщина. Чарующая женщина, с магнетизмом, которую захотят увидеть все без исключения.

– Она должна быть популярной.

– Несомненно.

– И кого же вы имеете в виду?

– Я имею в виду певицу Мариинского театра Анастасию Дмитриевну Мальцеву, – торжественно обвел Епифанцев долгим взглядом соратников.

Анастасию Мальцеву называли «русской Золушкой», благодаря своему несравненному таланту она превратилась из простой горничной в одну из самых богатых и известных женщин России, а ее граммофонные записи расходились огромными тиражами. В России не было человека, который не слышал бы ее чарующего голоса.

– Вот как, – даже не пытался скрыть своего удивления Марк Модестович. – Надеюсь, что вы уже отыскали подходящую кандидатуру на роль Мальцевой?

– Да, я ее нашел.

– И кто же она?

– Эта женщина отлично поет, хорошо держится на сцене, она обладает знаменитой «мальцевской улыбкой», покорившей всю Россию. Уверен, она вам понравится. Впрочем, вы ее знаете, это Ефросинья Мельникова. – И, посмотрев на нахмурившегося Марка Модестовича, спросил: – Надеюсь, вы не будете возражать против такого решения.

– Не буду, – глухо произнес Краснощеков. Для него не было загадкой, почему его бывшая благоверная дала свое согласие на подобную аферу. В ней всегда жил дьяволенок, возможно, что она просто устала от семейного быта и решила окунуться в атмосферу праздника.

– Если вы как-то рассчитываете на меня, что я могу ее удержать, – пожал Марк плечами, – то напрасно. У нас с Фросей все кончено, я не имею на нее никакого влияния.

– Никто ни на кого не рассчитывает, здесь чисто коммерческий подход, – убедил Епифанцев. – Ее голос очень похож на голос Мальцевой, мы организуем ей концерты, от чего она будет получать свою долю. А это весьма неплохие капиталы, господа! Ефросинья пообещала привести свою подругу, певицу из опереточного театра, которая будет работать как итальянская актриса Каваллини.

– Узнаю свою благоверную, – невесело хмыкнул Марк, – она просто не может без приключений.

– Сейчас мы едем на пароходе, а выступления будем организовывать в крупных городах. Все уже подготовлено, в том числе и публика. А Ефросинья со своей подругой к нам присоединятся через два часа. – Посмотрев на часы, добавил: – Впрочем, уже через полтора.

Глава 3

ПРОПИВШИЙСЯ АРТИСТ

Не без труда разлепив глаза, Аристарх Ксенофонтович увидел, что на расстоянии вытянутой руки над ним навис потолок. Сердце болезненно сжалось: неужели каталажка? Последний раз нависающий свод он лицезрел ровно четыре года назад, когда в «Яре» решил утащить серебряные ложки (разумеется, в память о приятном времяпрепровождении). Однако во дворе заведения он был схвачен бдительными половыми и в изрядно помятом состоянии препровожден в полицейский околоток. Целую неделю Худородова продержали вместе с бродягами и нищими. Скученность в темнице была таковой, что спать ему пришлось на крохотном пятачке, подтянув под подбородок ноги. Так что его костюм и сорочка, купленные для парадных выходов, пришли в полнейшую негодность.

Если это каземат, то должен быть застоявшийся запах грязных тел, оставленный многими поколениями сидельцев, которым должны быть пропитаны все стены. Однако в помещении было свежо и даже как-то зябко. Лицо обдувал свежий ветерок. Обстановка была вполне сносной, если не считать страшной сухоты, которая буквально раздирала глотку.

Аристарх Ксенофонтович попытался вспомнить вчерашний день, но на ум не приходило ничего, кроме обрывочных размазанных воспоминаний. Самое яркое среди них: обнаженные женские плечи. Девица, с которой он провел вечер, очень напоминала буфетчицу Маньку из Ярославского театра (в прошлом году он околачивался там целый месяц); помнится, во время каждого антракта она угощала его пшеничным хлебом с маслом. При мысли о Маньке губы Аристарха Ксенофонтовича сами собой растянулись в блаженную улыбку: «Весьма сдобная барышня!» На какое-то время он даже позабыл о низко нависающем своде. Вскоре его мысли обрели прежнее направление: хотя, пожалуй, Манька будет поаппетитнее, а давешняя была еще не сформировавшаяся, будто воспитанница Бестужевских курсов.

В самом углу потолка Аристарх Ксенофонтович заприметил небольшую плесень, по которой отважно полз усатый прусак.

А может, это подвал, куда его заперли половые за неоплаченный ужин? Подобная история приключилась с ним в прошлом году, когда он по доброте душевной пригласил в ресторан всю труппу Ярославского театра, позабыв при этом захватить кошелек. Разгневанный хозяин продержал его в подвале три дня на сухомятке и, не добившись денег, велел выставить за порог без подштанников и не подпускать к заведению на пушечный выстрел. Впрочем, для Аристарха Ксенофонтовича это была небольшая потеря – из Ярославля он собирался в скором времени съезжать и возвращаться был не намерен.

И тут до его слуха докатилась мерная работа какого-то назойливого механизма, то и дело сбивавшего мыслительный процесс. Оглядевшись, он с удивлением обнаружил, что находится в небольшой тесной каюте, в которой с трудом умещались кровать и крохотный столик. Одно хорошо, что пребывал не в каталажке! Скверно другое – непонятно, что он здесь делает и куда направляется? Глянув в иллюминатор, Худородов увидел огромное, обитое жестью деревянное вращающееся колесо, пускавшее брызги во все стороны; крутой каменистый берег, на вершине которого стояла рыжая буренка с отощавшими боками, наблюдавшая за движением парохода.

Дверь вдруг отворилась, и в каюту протиснулся Феоктист Евграфович, взявший на себя роль опекуна.

– Где мы сейчас?

– На пароходе «Самсон». Катаемся по Москве-реке. Скоро к Москве пристанем.

– Вот оно что… Башка раскалывается, – признался Худородов, когда тот опустился на единственный стул.

Феоктист Евграфович лишь хмыкнул:

– Котелок-то ваш, чай, не чугунный. Как же ему не болеть, когда вы, милостивый государь, выпили зараз четыре бутылки мадеры, а потом еще водочкой усугубили.

События минувшего дня понемногу стали приобретать контуры. Вот только собрать их в единое целое не удавалось, уж слишком расплывчатыми были очертания. Помнится, пустые бутылки швыряли с верхней палубы в воду на дальность, и из восьми претендентов на главный приз – ящик шампанского – он одержал безоговорочную победу.

– А как же закусь? – неуверенно спросил Худородов. – Не мог же я без еды водку жрать.

Феоктист Евграфович только скривился:

– А вы, милостивый государь, заявили во всеуслышание, что черная икра с пшеничным хлебом не для таких великих артистов, как вы. И в Париже вам яства подавали куда похлебосольнее.

Аристарх Худородов невесело кашлянул. Оглядев себя, он с удивлением увидел, что вместо атласной сорочки с вышитыми красными петухами, купленной на прошлой неделе в Гостином дворе за пятьдесят рублев, на нем было серое с темными пятнами рубище, с узким свалявшимся пояском, в каком обычно божьи странники отправляются по святым местам.

– А это что еще за чудеса? – удивленно спросил Худородов, потянув за короткий конец пояса.

В голове чего-то не складывалось, чем больше он трезвел, тем больше оставалось загадок.

– А это вы, батенька, – с ехидцей заговорил Феоктист Евграфович, – утверждали, что пресытились светской жизнью, что надоело вам вести праздный образ жизни, как блохе безбожной, и вы желаете быть чернецом в Соловецком монастыре. Что, дескать, все в вашем роду были монахами и божьими странниками, и вы от них отставать не желаете.

– Да ну?! Неужели так и сказал? – удивленно вытаращил глаза Аристарх.

– Так и сказал.

– А рубище откуда взялось? Неужто какого-то монаха раздел?

– А рубище, батенька, вы купили у какого-то бродяги за сто пятьдесят рублей, а еще в придачу ему и свою сорочку отдали.

– Ту, что петухами расшита? – убито спросил Худородов.

– Ее самую, – кивнул Феоктист Евграфович.

Худородов неодобрительно покачал головой: чего только не учудишь по пьяному делу. Ладно, хоть без побоев из этого беспамятства выбрался, а то, бывало, рожу набьют, а кто посмел руку на артиста поднять, так и не вспомнишь.

– А ты чего смотрел, когда я рубашку отдавал? – укоризненно спросил Худородов.

– А я в это время вас за ноги держал, батенька, когда вы орали, что нет больше моченьки в безбожии жить и что вы желаете реку тотчас переплыть, чтобы поближе к святым местам быть.

Лицо Аристарха заметно скисло, на нем было написано, что в ближайшие сутки он попробует обойтись без продолжительного возлияния. Однако удручающее выражение вскоре прошло.

– Видишь, Феоктист Евграфович, как я к святости тянусь, – не без гордости протянул он. – Сложись все иначе, так я уже наверняка архиереем бы сделался. Святым посохом путь веры грешникам указывал бы. Значит, не настолько я грешен, как в мыслях своих. А то, стыдно говорить, мне всю ночь голые бабы мерещились.

– А они и не мерещились, батенька, – разубедил Епифанцев, – вы ведь всю ночь с голыми бабами провели, только под самое утро я их метлой вытурил. Неужто ничего не помните?

Худородов виновато захлопал глазами, еще один ребус, который предстояло решить. Голова так и лопается от напряжения.

– Бабьи плечи помню, а вот остальное… нет, – честно признался Аристарх Ксенофонтович. – Ишь ты, чего они, проклятущие, с мужиками выделывают, – прогудел он уважительно. – Видать, день сегодня не заладится. Ты бы вот чего, Феоктист Евграфович, принес бы мне рубашку, не шастать же мне по пароходу в этом рубище.

– Это какую же? – ехидно прищурился Епифанцев.

– Желтую шелковую.

– Так и ее тоже нет, сударь, – злорадно развел руками Феоктист Евграфович.

– Это отчего же? – подивился артист, задумчиво почесывая широкой пятерней макушку.

– А оттого, милостивый государь, что вы ее тоже отдали. Так и кричали на весь пароход, что великому артисту, как вы, не подобает в таких одеждах хаживать. Что будто в вашем имении в Париже две дюжины шкафов костюмами и смокингами забиты. Что будто бы вы каждый день новую одежду надеваете.

– Так и сказал? – пуще прежнего подивился Аристарх Ксенофонтович.

– Так и сказали, батенька, – уверил Епифанцев. – А чего же не сказать – ясное дело, язык-то без костей. Мы, в отличие от вас, по всяким Парижам не разъезжаем, вот потому и ходим в чем бог послал, – потянул он пальцами за отворот зеленого сюртука.

– Так что же мне, так и шляться, что ли, по пароходу в этом рубище? – невесело протянул Аристарх Ксенофонтович. – Чай я не босяк какой-нибудь, я бас всея Руси! Сам Федор Иванович Шаляпин, – произнес он величаво, ткнув перстом в небо.

– Полноте вам, батенька, – отмахнулся Феоктист Евграфович. – Вам бы нотную грамоту подучить, а то орете, как лось во время гона! А рубашку возьмите, – бросил он на кровать косоворотку. – Это, конечно, не фраки, коими у вас в Париже все комнаты забиты, но у нас в России нынче все так ходят.

Прозвучал длинный гудок: капитан поприветствовал идущий по встречному курсу пароход – точную копию «Самсона». На открытой третьей палубе с зонтиками в руках прохаживались дамы в длинных белых платьях. Барышню, находившуюся у самого борта, Аристарх сумел рассмотреть в деталях: молодая, какой может быть только гимназистка седьмого класса, с длинной гибкой шеей, как у лебедушки, и с подчеркнутой талией. Она помахала проходящему пароходу узкой кистью и спряталась за надпалубные надстройки. В борт ударила встречная волна, слегка колыхнув пароход.

Надев косоворотку, Худородов глянул в зеркало. На вид обыкновенный купчина, каких только на одном пароходе наберется полтора десятка.

– Где же мой портфель? – завертел артист лохматой головой.

– А зачем он вам, батенька? – хмыкнул невесело Епифанцев.

– Надо бы того… опохмелиться! А то жар внутри такой, что житья никакого! Будто бы печь! У меня там гонорар лежит.

– Только ведь нет более портфеля, – развел руками Феоктист Евграфович.

– То есть как нет?! – едва не подскочил на месте артист.

– А вот так, нет… Давеча вы сели в покер играть с одним капитаном-кавалеристом – так продулись враз! Поначалу вам везло, на целую тысячу его обыграли, а потом целых шесть отдали.

– Так что же вы меня не оттащили? – обиженно прогудел артист.

– Да разве такую махину оттащишь? – не на шутку осерчал Епифанцев. – Я за левую руку держу, Марк Модестович за правую тянет, а ты нас как котят с себя сбрасываешь и дальше играешь. Марианна даже подходила, так вы и ее не послушали. Совестно, право! – покачал он головой.

Прошедший день понемногу приобретал все более отчетливые рисунки. Откуда-то из закоулков подсознания, едва покачиваясь, выплыл игральный стол, на котором был разложен полукругом аккуратный пасьянс. Со стороны он сумел рассмотреть даже себя, нервно поглядывающего на «открытые магазины». А над картами нависала круглая физиономия кавалериста с широкими черными усами.

– Неловко как-то, – согласился Худородов. – Так что же делать?

– А чего вам делать еще, милейший? – усмехнулся Епифанцев. – Для вас ведь три тысячи рубликов – это всего лишь скорлупки от орешков. Вы же так и кричали, что по всей России у вас две дюжины доходных домов, не считая трех заводов мануфактуры. Коли уж вы так богаты, так, может быть, поделились бы с нами, со своими компаньонами?

Аристарх Ксенофонтович только отмахнулся.

– Какое там! Мне бы сейчас хоть на чарку наскрести. Может, уважишь, Феоктист Евграфович, а уж я твое добро не позабуду!

– Ладно, сочтемся, – кивнул Епифанцев. – Будет тебе чарка. А это что за газета? – показал он на стол, где лежал вчетверо сложенный замасленный листок.

– Сам-то я газет не читаю, – сказал артист. – Видать, от капитана осталось, когда он на ней воблу резал. Человек он военный, следит за новостями.

Аристарх Ксенофонтович даже улыбнулся, довольный тем, что память понемногу возвращалась.

Феоктист Евграфович поднял со стола газету, прочитал название: «Московский вестник». Именно в ней отражались наиболее значимые события прошедшего дня. А таких, судя по количеству написанного, набиралось немало. Не было дня, чтобы в губернский город не заглянула какая-нибудь знаменитость или значимая персона, которой непременно отводилось немало газетных полос. А уж торжествам – юбилеям важных особ, свадьбам их отпрысков, балам, устраиваемым губернатором, – отводилась целая страница, где непременно расписывалось, в какие именно наряды были одеты гости. Подсчитывалось число украшений – бриллиантов с изумрудами, – которые были на дамах. Порой на балах набиралось такое огромное количество украшений, что они свободно могли бы соперничать с Алмазным фондом.

И уже ниже, в конце четвертой страницы, давались объявления разного толка. По большей части преобладали объявления о знакомстве на предмет создания крепких (но часто и необязательных) отношений с молодым человеком (барышней). Здесь же женщины искали серьезного покровителя, а мужчины – воплощение своей мечты. Нередко им удавалось встретить именно то, чего они желали. Здесь же помещались объявления разного толка: начиная от продажи египетских котят до корма для «говорящих попугаев». В этот раз внимание Епифанцева привлекло объявление:

«Чиновник с восьмилетним стажем и непорочным формуляром с окладом в 150 руб. уплатит 1000 руб. всякому лицу, который отыщет для него место с окладом в 250 руб. Предложения прошу высылать по адресу Ямская, дом. 14, кв. 5».

На этой же странице, только несколько ниже, Феоктист Евграфович прочитал еще одно объявление:

«Срочно продаю родовое имение на Подколокольном переулке. Дом князя Курагина».

Свернув газету вчетверо, Феоктист Евграфович довольно хмыкнул:

– Ну, чего разлегся тут, бас ты наш косолапый, поднимайся! Дело у меня в Москве имеется.

– Чарочку бы поднести… – взмолился Аристарх Ксенофонтович.

– Будет тебе чарочка, только ты давай поторапливайся! Через час в Москве выходим!

Выйдя из каюты, Феоктист Евграфович заторопился на палубу, где его ожидала Ефросинья Мельникова с подругой. Неделю назад они побывали в Елабуге, где Фрося, представившись знаменитой Анастасией Мальцевой, устроила три концерта. Успех был ошеломляющим! Публика заставляла ее бисировать по пятнадцать, двадцать раз. На сцену вместе с букетами летели деньги, которые просто собирали в большие корзины, а один из поклонников подарил певице огромный букет, сделанный из пятисотрублевок. Фросе предстояло выступить еще в Нижнем Новгороде, уже облепленном огромными афишами о предстоящих гастролях знаменитой Анастасии Мальцевой.

На палубе Феоктист Евграфович увидел Краснощекова, о чем-то разговаривающего с Ефросиньей.

– Вот что, Марк, мне с Аристархом нужно будет задержаться на некоторое время в Москве…

– Неожиданно как-то.

– Намечается интересное дельце, уж не хотелось бы отказать себе в удовольствии… А ты давай езжай по «железке» в Нижний вместе с дамами. Остановишься в «Парижском подворье», там все предусмотрено. Проведешь два концерта – и назад!

– Может, сделаем три? Публика ее хорошо встречает.

– Не стоит. Слишком рискованно.

– Может, все-таки подключить Аристарха?

– Слишком непредсказуем наш Шаляпин; да и намозолили мы с ним глаза по всей России-матушке, не ровен час, полиция заинтересуется. Помнишь, как его журналист пытал?

– Помню.

– Не нравится мне все это!

– Меня тоже насторожило.

– А Мальцева – человек новый, но давно на слуху, а видеть ее мало кому доводилось. Не подведешь?

– Сделаю все, что смогу, Феоктист Евграфович.

Кивнув на прощание, Епифанцев заторопился в каюту.

Глава 4

СЫСКНАЯ ПОЛИЦИЯ

Московская сыскная полиция находилась в Большом Гнездниковском переулке, в сорок восьмом околотке, расположенном к северо-западу от центра Москвы. Квартира начальника сыска размещалась на втором этаже, откуда открывался вид на Тверской бульвар. Окна рабочего кабинета выходили во внутренний дворик, в котором всегда царил покой.

Григорию Васильевичу Аристову и раньше приходилось бывать в этом огромном помпезном здании, как в качестве рядового сотрудника сыска, так и в качестве надзирателя сыскной полиции, но он никогда не предполагал, что может войти сюда в качестве хозяина. Однако с соизволения государя императора подобное случилось, и в прошлом месяце он вступил в должность начальника Московской сыскной полиции.

Вскоре Аристов взял себе за обыкновение прохаживаться по его длинным коридорам, смотреть через окна и наблюдать за прохожими, в чем он находил вдохновение. Особенно ему нравилось смотреть на МХАТ, и он даже всерьез подумывал о том, чтобы перенести служебную квартиру именно на эту сторону. На краю тротуара стояла огромная афишная тумба, на которой расклеивали репертуар театра, так что Григорий Васильевич всегда был в курсе бенефисов ведущих артистов. И уже дважды наведался в театр в новом чине.

Несмотря на завидную должность, работы было не в пример больше. Одно дело надзирать за собственным участком, и совсем иное – следить за порядком по всей Москве, где одних только домушников наберется тысячи полторы. Не проходило дня, чтобы не свершилось какое-нибудь серьезное правонарушение. Но особенную неприятность доставляли Хитровский рынок и Сухаревка – скопище разного сброда. В богадельнях, коих там существовало немереное количество, сходились бродяги едва ли не со всей России, а беглые каторжники легко отыскивали приют в его глубоких подвалах.

Судя по представленной статистике, положение в городе было удручающим. За прошедшие сутки было ограблено четыре ювелирных магазина (и это едва ли не в самом центре Москвы!). Взломано было восемнадцать бакалейных лавок, совершено три подкопа под ресторации, откуда было вынесено только серебряной посуды на пятьдесят тысяч рублей! А уж мелкие нарушения и вовсе не поддавались счету: только на Александровском вокзале было совершено полтысячи краж. И надо было признать, что это далеко не полный перечень. Особенно вольготно чувствовали себя мошенники и разного рода аферисты, главной добычей которых были провинциалы, приехавшие в Москву поглазеть на исторические достопримечательности.

Хмурый, недовольный собственными начинаниями, Григорий Васильевич, заложив руки за спину, прохаживался по длинным коридорам сыскной полиции. Он заходил к себе в кабинет, когда у самой лестницы услышал чей-то раздосадованный возглас.

Аристов подошел поближе и увидел, как охрана, стоявшая у дверей, пыталась задержать невысокого полного мужчину лет сорока пяти. На все просьбы явиться в утреннее время он яростно протестовал и требовал, чтобы его принял кто-нибудь из высокого начальства, причем немедленно, а было бы лучше всего, чтобы его делом занялся начальник сыска.

Полицейские терпеливо и с подобающим тактом, придерживая его за локотки, пытались вывести из здания, но он, крепко уцепившись за дверной косяк, не желал выходить.

– Что у вас там происходит? – добавив в голос суровости, спросил Григорий Васильевич.

– К вам рвется, ваше превосходительство, – ответил один из полицейских – высокий, с благодушной простоватой физиономией. Не теряя бдительности, он продолжал держать посетителя за рукав, как если бы опасался каких-то роковых неожиданностей.

– И что ему надобно?

Дернув плечом, полицейский объяснил:

– Говорит, что дело какое-то безотлагательное. Мы ему говорим, подожди до завтра, а он ни в какую не слушает, ваше превосходительство!

Посетитель, с взъерошенным чубом и в помятом жакете, напоминал базарного воришку, пойманного с поличным.

– В чем дело, милостивый государь? – спросил Григорий Васильевич, спускаясь. – Да отпустите вы его, ради бога! Куда же он денется!

Полицейские отпустили, но отходить не пожелали, предусмотрительно и с настороженностью поглядывали на нежданного посетителя.

– Тут такое дело, – повернулся мужчина к Аристову…

– Вы бы представились поначалу, голубчик, а то я ни вашего имени, ни вашего чина не знаю.

– Коллежский секретарь Вениамин Павлович Кирсанов, казначей Коломенского уезда… А еще я журналист. Пишу статьи для местной газеты.

– Весьма любопытно, сударь. И какое же дело подвигло вас обратиться именно ко мне? Неужели растрата? Ежели так, я бы вам посоветовал адресоваться в свой уезд. Там служит мой хороший приятель Павел Заславский; думаю, он вам будет весьма полезен.

Мужчина уже полностью освободился от опеки полицейских и бодро заговорил:

– Ваше превосходительство, я к вам совершенно по другому поводу. Так сказать, по певческому.

Григорий Васильевич слегка загрустил. За время службы в полиции ему приходилось встречаться с людьми разных сословий, характеров и чинов. Казалось, к подобному следовало бы уже привыкнуть, однако всякий раз находилось нечто такое, чему следовало бы подивиться. К нему обращались с делами о грабежах, требовали отловить мошенников и разного рода аферистов, не в диковинку были дела о душегубствах. Но чтобы певческие… О таком он слышал впервые.

Может быть, какой-нибудь сумасшедший?

Всмотревшись в посетителя, отметил: «Кажись, в себе, вроде бы и не пьян».

– Так, стало быть, сударь, вы поете? – угрюмо поинтересовался Аристов.

– Пою не я, а Федор Шаляпин, – произнес мужчина.

Следовало заканчивать расспросы, малый заговаривался, еще неизвестно, как он поведет себя в следующую минуту.

Григорий Васильевич посмотрел на полицейских, державшихся настороже. Нужно выбрать удачный момент, чтобы дать им знак, – и пусть они препроводят посетителя в сумасшедший дом.

Что поделаешь, работа начальника полиции сопряжена вот с такими незапланированными визитами.

– Разумеется, у него голосище ого-го какой! – охотно подхватил начальник полиции, подыгрывая, при этом стараясь не вывести гостя из добродушного состояния. – Мне как-то приходилось бывать на его выступлении в Мариинском театре, так он своим талантом произвел на меня неизгладимое впечатление.

Как бы незаметно Григорий Васильевич отступил немного в сторону, давая себе возможность для маневра. Оставалось только махнуть рукой, чтобы спровадить непрошеного гостя с лестницы управления. Посетитель напирал. Глаза его округлились, речь сделалась разгоряченной.

– Вот и я о том же. Месяц назад приехал к нам в город Шаляпин. А как потом выяснилось, в действительности полнейший самозванец!

Аристов насторожился. Дело принимало неожиданный оборот.

– Самозванец? Да что вы такое говорите?

– А то как же! Спел свои партии и укатил потом на пароходе.

– Так откуда же вам, батенька, известно, что он самозванец?

– Как просвещенный человек, я читаю не только нашу уездную прессу, а еще выписываю столичные и московские газеты. А в одной из них было сказано, что в настоящее время Федор Иванович Шаляпин выступает с концертами в Вене! Это как же тогда получается? Не мог же он одновременно быть у нас в Коломне и в Вене.

– Пожалуй, что не мог, – призадумался Аристов. – А как же вы его сами не разоблачили-то?

– Да уж больно он похож на настоящего Шаляпина… по фотографиям. А голосище такой зычный, будто паровозный гудок. А вот когда затянул «Дубинушку», так у меня мороз по коже пробежал. Думаю, как же это он так здорово голосищем-то играет!

– И ни разу в нотах не ошибся?

– Я ведь человек образованный, – не без достоинства ответит Вениамин Кирсанов. – Сам немного музицирую, на фортепьяно упражняюсь, на гитаре играю, одно время даже учился у господина Лоренцо Фернандеса, известного испанского гитариста, он к нам в город приезжал по случаю. – Кирсанов сделал паузу, давая возможность Григорию Васильевичу вспомнить известную фамилию, но тот, вопреки ожиданию, выжидательно молчал. – За каждый урок по полтора рубля отдавал, – протянул он не без гордости.

Григорий Васильевич понимающе кивнул. Сумма и вправду впечатляла. Окажись у него подобные деньги, он сумел бы распорядиться ими куда более мудро.

– Так вот… Поначалу мне показалось, что он как-то не в лад поет. Но потом ничего, как-то свыкся. Он ведь все более голосищем брал, а потом, когда запел «Блоху», так я и вовсе уверовал.

– Итак, что же вы от меня хотите, сударь? Где же я буду его искать, ежели ни о каких концертах Шаляпина я больше не знаю?

– А его и не надо искать, – горячо заговорил Вениамин Павлович, – он в Подколокольном переулке находится, в доме шесть, важным господином представляется. Усищи большие, рыжие, как меня увидел, так сразу в сторону стал смотреть. Узнал, шельмец, вот только разве от меня укроешься!

– Что-то я вас не совсем понимаю, сударь. Как же это он из Шаляпина в важного господина переделался, как вы изволили выразиться? Что-то тут не вяжется. Что же вы мне предлагаете, арестовать его и в каталажку отвести? А на каком основании? На том, что он на Шаляпина похож?

– Если вы не проверите, так они скроются. Еще там другого типа видел; худой такой, как оглобля, с длинными волосами, он у него пианистом был. Как есть шайка!

– А как вы оказались в Подколокольном переулке, ежели сами вы из Коломны?

– Моя сводная сестра живет в Москве, замужем за надворным советником, – живо продолжил Кирсанов, – он при Министерстве финансов служит. Их квартира всего-то в трех кварталах, вот я и прогуливаюсь немного.

Григорий Васильевич призадумался.

– Хорошо, разберусь я с этим делом. А сейчас ступай, милок. – Щелкнув крышкой карманных часов, добавил: – Мне еще поработать нужно.

Подождав, пока полицейские выпроводят Кирсанова, Григорий Васильевич поднялся этажом выше, где размещалось отделение наружного наблюдения, и, поманив к себе плотного человека с непроницаемым лицом, спросил:

– Иннокентий, ты ведь у нас из околоточных надзирателей?

– Точно так, ваше превосходительство.

– Чего же ты вдруг в филеры подался?

– Сыском хотел заниматься.

– Сыском, говоришь…

– Так точно, ваше превосходительство!

– Стало быть, ты школу полицейской стражи закончил?

– Точно так, ваше превосходительство, закончил! Как пришел из армии, так сразу туда и подался.

– Ишь ты, как интересно! И чему же тебя там учили?

– Многому… С револьверами обращаться, гимнастике, а еще в шашки играть.

– В шашки, говоришь? Забавно!

– Наверное, для того, чтобы соображалось легче.

– А наукам каким обучали?

– В основном арифметике. Должны были знать четыре действия над простым числом.

– Получалось?

– По арифметике я в школе лучший был, – не без гордости отвечал Иннокентий. – И по диктанту хорошие отметки получал.

– Вижу, что ты парень весьма подкованный и с заданием справишься. Сделай вот что: понаблюдай за домом шесть в Подколокольном переулке. А потом напишешь мне подробный доклад.

– А что, там злоумышленник?

– Возможно, что и так. Напишешь, кто там живет, чем они занимаются. Особенно меня интересует хозяин.

– И когда же начинать?

– А прямо сейчас! Так что давай, топай. Желаю тебе успеха!

Глава 5

НЕОЖИДАННОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

Пошел уже восьмой год, как Терентий Платонович Мисаилов работал в Департаменте имущества города. Надо признать, место было неплохое, а для человека, закончившего только гимназию, и вовсе являлось пределом мечтаний. Обычно его занимают молодые люди после окончания университета, но для них это всего лишь начальная ступень в карьере; для него же это должность, с которой он будет вынужден уйти на пенсион.

Особенно удручало то, что молодые люди ловко прыгали по служебной лестнице. А те, с которыми он начинал, уже добрались до надворных советников, а один из них был даже отозван в столицу, где был в чине коллежского советника. Сам же он продолжал оставаться в чине секретаря безо всякой надежды на карьерный рост. Впрочем, жалованья вполне хватало на то, чтобы содержать свою семью: жену с десятилетней дочкой, а еще от папеньки остались небольшие накопления, которые он вложил в ценные бумаги, что также приносило неплохой процент; и единственное, что оставалось, так это удовлетворить собственное честолюбие.

А оно, надо признать, переливалось через край!

И вот однажды, пролистывая «Московский вестник», который буквально пестрил различного рода предложениями, Терентий Платонович подумал, а почему бы ему самому не подать объявление о помощи в трудоустройстве на хорошее место, пообещав за хлопоты солидное материальное вознаграждение.

Уже на второй день после опубликования объявления в квартиру Терентия Платоновича негромко постучали. Открыв дверь, он увидел на пороге высокого худого мужчину в добротном черном костюме и такого же цвета котелке. Протянув небольшой плотный конверт из желтой бумаги, он проговорил:

– Я к вам по поручению от князя Курагина. Он сказал, что посодействует в вашем деле.

Сердце Терентия Мисаилова затрепетало от радости.

– Вот как!

– Именно… Он приглашает вас явиться по адресу, указанному на конверте.

Раскланявшись, посыльный ушел.

Терентий Платонович прочитал адрес: Подколокольный переулок, дом шесть. Он прекрасно представлял дом, принадлежащий князю Курагину и доставшийся ему по наследству от покойного батюшки, облюбовавшего живописнейшее место лет тридцать назад. С высоты Ивановской горки хорошо просматривались низменные берега Яузы, которые особенно были великолепны в осеннюю пору. Кроме аристократии, селились здесь люди богатые, в основном промышленники и купцы, умевшие ценить красоту. В этот район, расположенный особняком от общей части города, с резными изгородями и литыми чугунными заборами, с аккуратными палисадниками, в которых произрастала сирень и распускались розы, Терентий Платонович ходил как на экскурсию и тешил себя сладкой мыслью о том, что когда-нибудь приобретет здесь дом. Пусть не такой огромный, как у князя Курагина или как у купца первой гильдии Никифора Христофоровича Чернова, владевшего соляными приисками на Каспийском побережье, а значительно меньше, и вот тогда можно было бы считать, что жизнь его во многом состоялась.

А особняк князя Курагина стоял немного в сторонке от остальных, с большущей площадью и роскошным яблоневым садом, выгодно отличаясь даже от самых знатных строений. И вот сейчас ему предстояло перешагнуть порог едва ли не самого известного дома в городе.

Терентий Платонович поймал себя на том, что был слегка взволнован, а смятение показывать не полагалось. Всем своим видом он должен внушить, что хаживать в подобные дома для него дело вполне обыкновенное.

Подумав, Мисаилов решил подкатить к княжескому дому в крытом экипаже, стоившем на целый гривенник дороже обычного. И непременно, чтобы рысак был вороной масти и в белых яблоках.

Подходящий экипаж отыскался на Воскресенской площади. Рысак был огромен, едва ли не в человеческий рост. Заплатив полтину сверху, Терентий Платонович повелел кучеру мчаться во весь опор, и тот, понимая пассажира, гнал повозку по узким улицам, не забывая хлестать направо и налево нерадивых. С оглашенным ором: «Тпру!» остановился у самого крыльца и, приняв с поклоном щедрые чаевые, так же лихо укатил, как и прибыл, помахивая длиннющей, в три хвоста, нагайкой.

В окне второго этажа дернулась занавеска, на какое-то мгновение предстала вытянутая физиономия, и Терентию Платоновичу очень хотелось верить, что это был князь Курагин.

Поднявшись на крыльцо, Мисаилов коротко позвонил. Дверь открылась не сразу, где-то в глубине комнат, преодолевая многометровое пространство холла, раздались негромкие шаги, затем уже ближе – сдержанный кашель, а потом дверь распахнулась, и он увидел высокого человека. Широкой черной бородой и горделивой осанкой он мог сойти за генерала или, во всяком случае, за какого-то важного сановника, если бы не золоченая ливрея швейцара.

– Вот что, голубчик, доложи своему хозяину, что прибыл господин Мисаилов… по очень важному делу.

– Его сиятельство уже ждут вас, – произнес швейцар и поспешнее, чем следовало бы для столь знатной фигуры, отступил в сторону. – Давайте я вас провожу.

Разумеется, Терентию Платоновичу приходилось бывать в богатых домах, в основном по роду своей службы (правда, знакомство с такими домами не заходило дальше передней), а однажды он был даже приглашен на бал, что организовал купец первой гильдии Ерофеев. В самом начале бала ему стало дурно, и он ушел, но все же он имел некоторое представление, какое богатство может содержаться внутри. Но он никогда не подозревал, что внутреннее убранство дома может быть столь роскошным. Казалось, тщательнейшим образом была продумана каждая мелочь: от слоников, стоявших на рояле, до тяжелых портьер на огромных окнах.

Поднялись на второй этаж и остановились перед высокой широкой дверью из красного дерева. Швейцар негромко постучал.

– Емеля, я же говорил, что сильно занят, и просил меня не беспокоить, – раздались из комнаты зычные раскаты.

– Ваше сиятельство, так вы же сами наказывали…

– Ах, да! – прозвучал из-за двери несколько рассеянный голос. – Войдите!

Швейцар распахнул дверь. Преодолевая накатившую робость, Терентий Платонович вошел в комнату. За огромным столом, вырезанным из дорогих темно-красных пород дерева, сидел обладатель зычного и властного баритона. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять – перед ним сидел важный государственный сановник, а их за время службы Терентий Платонович насмотрелся предостаточно.

Поднявшись из-за стола, князь величаво зашагал к оторопевшему Терентию Платоновичу и, мягко пожав его руку, сдержанно представился:

– Князь Курагин, Иван Федорович.

– Дворянин Мисаилов, помощник делопроизводителя канцелярии, – промямлил Терентий Платонович, чувствуя, что язык прилип к небу. Именно так и должен выглядеть вершитель судеб: величаво, важно, а голосище должен иметь такой, что на хрустальных люстрах позвякивают подвески.

– Прошу вас, – показал князь на свободный стул.

Привычно, как и подобает человеку его ранга, устроился за столом, положив крупные руки на зеленое сукно.

– Стало быть, вы и есть Терентий Платонович? – загудел князь.

– Именно так, ваше сиятельство.

– На вид вы совершенно не бедный, так что же заставляет вас искать более высокое жалованье?

– Ваше сиятельство, человек я действительно не бедный, – признался Мисаилов. – Деянием моих богобоязненных родителей мне оставлен кое-какой капитал, его вполне хватает, чтобы содержать семью, а летом съездить куда-нибудь на воды. – Князь понимающе закивал. – Но беда в том, что я честолюбив, мне бы хотелось продвинуться по службе, а у меня не получается, – развел он руками. – Вроде бы я и работаю не меньше, чем другие, а даже больше, но начальство проталкивает на повышение других, имеющих университетский курс образования, меня же все время задвигает.

Князь Курагин сделал озабоченное лицо. Нижняя губа поджалась, обозначив в уголках губ две длинные властные складки.

– Собственно, я так и полагал, – слегка качнул князь холеной головой. – Честолюбие, пожалуй, единственная причина, что могла бы такого человека, как вы, просить повышения. Впрочем, для молодости это вполне нормальное явление. Я могу помочь вам в этом вопросе…

– Премного благодарен! – радостно воскликнул Терентий Платонович, потянувшись к бумажнику, где у него лежала заготовленная сумма. Кто бы мог подумать, что вопрос, который занимал его столько лет, может разрешиться столь быстро.

– Не торопитесь, – мягкими интонациями остановил Курагин своего гостя. – Все не так просто, как может вам показаться… У меня имеются действительно очень большие связи в правительстве, есть определенный опыт в подобных делах. Некоторым людям в свое время я очень помог, и сейчас они находятся на самом верху, – поднял он глаза кверху. – Так что они посчитают за честь помочь мне в таком деликатном вопросе. Позвольте задать вам вопрос, а кем вы себя видите?

– Меня бы вполне устроил чин коллежского асессора.

Князь понимающе покивал головой.

– Чин неплохой… А должность столоначальника как вам? – испытующе посмотрел князь Курагин на своего гостя.

– Ну-у…

– Дело в том, что именно сейчас в одном департаменте освободилась подобная должность, и мой хороший приятель ищет под нее подходящего человека.

В горле у Терентия Платоновича запершило: это куда больше, чем он предполагал (один только оклад на пятьсот рублей потянет!), даже не каждый выпускник университета может похвастаться такой карьерой. Он сделал над собой немалое усилие, чтобы не раскашляться.

– Если это возможно, то я буду вам очень признателен.

– Признательность, конечно же, вещь весьма хорошая, – легко согласился князь. – Но любая большая должность требует дополнительных усилий, а следовательно, дополнительных расходов. Вы не находите? – прищурившись, князь посмотрел на своего гостя.

– Да. Разумеется, я готов к тратам…

– Право, вы немного недооцениваете ситуацию, – серьезно произнес князь Курагин. – К хорошему месту без трех тысяч рублей и не подступишься. Ведь должность столоначальника вы можете окупить только за два-три месяца, а так не годится… Слишком велик риск с моей стороны. А потом, на карту поставлена моя репутация. Мое правило такое: я беру за год оклада, – широкая ладонь мягко опустилась на сукно. – Разумеется, после того, как вы вступите в должность… Вы готовы к таким расходам?

Стараясь не показать смятения, Терентий Платонович ответил:

– Почему бы и нет, если место и в самом деле достойное?

– Что ж, в таком случае мы с вами поладим. Кстати, а к каким именно делам расположена ваша душа? Где вы могли бы, так сказать, полнее раскрыться?

– Мне трудно даже сказать….

– А вы не стесняйтесь, говорите, – подбодрил князь. – Все-таки сюда вы явились именно для этого.

– Ну-у, мне бы куда-нибудь поближе к градоначальнику.

– Угу… Вполне похвально! Для такого молодого и талантливого человека, как вы, это самое место. К тому же интересная работа… Так сказать, масштаб! Но здесь имеется одна небольшая загвоздка, – показал князь большим и указательным пальцем размеры той самой загвоздки. Как видел Терентий Платонович, она и в самом деле выходила весьма небольшого размера.

– Что же именно? – спросил он с волнением.

– Ваше образование, сударь, точнее, его отсутствие. У нас ведь принято ставить на хорошие места людей с университетским дипломом. Хотя, на мой взгляд, это не всегда справедливо. Ведь имеются весьма способные люди, которые остаются в тени только потому, что не пожелали в свое время продолжить образование. Хотя по их возможностям им пристало стоять во главе крупных городов, а то и возглавлять целые губернии.

От представившихся возможностей у Терентия Платоновича перехватило дух. Задумавшись, князь между тем вдумчиво продолжал:

– Я могу предложить вам весьма хорошее место, скажем, столоначальника какого-нибудь центрального учреждения, которое вы можете занять, ну… хоть завтра! Достаточно лишь отправить курьера с запиской, и оно будет ваше! – Терентий Платонович нервно сглотнул. – Но весь вопрос заключается в том, устроит ли оно вас, скажем, через три года или хотя бы через год? Вы опять будете вынуждены обратиться ко мне, и я снова должен буду решать возникшую проблему, а это с вашей стороны дополнительные траты. А потом могут возникнуть проблемы личного характера…

– Это какие же, ваше сиятельство?

– Вокруг вас будут люди с высшим образованием, они станут на вас косо посматривать, у вас могут возникнуть напряженные отношения с коллегами, что в свою очередь значительно скажется на вашем дальнейшем продвижении. Пожалуй, в этом случае вам не дадут ходу.

– Может быть, вы что-нибудь подскажете, ваше сиятельство?

Призадумавшись малость, князь ответил:

– Я бы вам посоветовал продолжить свою карьеру где-нибудь в провинции. Скажем, Саратовская губерния вас устроит?

– Как вам сказать, – замялся Терентий Платонович, – все-таки я привык к Москве. Здесь я родился, провел всю жизнь… Здесь у меня товарищи, приятели. Родственники, наконец…

Губы князя сложились в трубочку:

– Я вас прекрасно понимаю. Но что вы скажете, если я вам предложу место начальника губернской канцелярии?

– Вы это серьезно? – едва не задохнулся от восторга Терентий Платонович.

Князь искренне расхохотался:

– Ну, вы меня рассмешили, батенька! Мы ведь с вами не на базаре торгуемся, а занимаемся вполне серьезными делами. Так какие же тут могут быть сомнения?

– Тоже верно, – смущенно отозвался Терентий Платонович.

Неожиданно в дверь постучали.

– Войдите! – громко произнес князь.

В кабинет вошел тот самый худосочный мужчина, что принес ему приглашение явиться к князю.

– Ваше сиятельство, вам тут срочно пришла депеша, – протянул он запечатанный конверт.

Тяжко вздохнув, тем самым давая понять, каким удручающим бывает бремя государственной власти, князь Курагин надорвал сургучную печать и вытащил письмо. Терентий Платонович, проявляя такт, старался не смотреть на развернутый исписанный лист бумаги. Однако заметил под размашистой подписью круглую императорскую печать с двумя орлами.

Вот оно как!

Внимательно вчитавшись, князь удовлетворенно покивал головой. Сунул письмо обратно в конверт и небрежно бросил его на край стола.

– Весьма! – только и протянул он. А потом с хитрецой в глазах посмотрел на гостя и произнес: – А вы, однако, из счастливчиков, сударь!

– Вы так считаете? – робко спросил Мисаилов.

– Убежден! Вот только что мы с вами говорили о назначениях, а тут ко мне приходит бумага из императорской канцелярии, в которой сообщается, что в Тобольской губернии освободилось место вице-губернатора! И спрашивают меня, не мог бы я порекомендовать какого-нибудь дельного человека на это место? И вот я подумал, а почему бы, сударь, вам не стать вице-губернатором?

– Вице-губернатором? – выдохнул Терентий Платонович, почувствовав, как закружилась голова.

– Почему бы и нет? Это вам не какой-нибудь столоначальник. Это, батенька, работа ого-го! Масштаб! Что же вы молчите?

– Прямо даже и не знаю, что вам сказать, ваше сиятельство… – промямлил Мисаилов.

– Ну-у, на вас, батенька, и не угодишь, – обиженно протянул князь. – Вам удача в самые руки прыгает, а вы от нее отворачиваетесь. – Князь беспомощно развел руками. – Я тогда даже и не знаю, что вам предложить.

– Ваше сиятельство, – быстро заговорил Терентий Платонович, – было бы, конечно, здорово сделаться вице-губернатором, только потяну ли я?

– Да полноте вам, – отмахнулся князь. – Такой молодец, и не справится? Еще как справитесь! А потом, как известно, не боги горшки обжигают; ведь у вас будет штат помощников, советников, секретарей, консультантов… Если вы согласны, так я тотчас отпишу в имперскую канцелярию, – кивнул он на конверт, лежавший на столе, – что у меня подобрана нужная кандидатура.

– Я согласен, – услышал Мисаилов собственный голос, прозвучавший убедительно, к его изумлению.

– Вот и отлично!

– А сколько будет стоить э-э-э… эта услуга?

– Чего же мы все о пустяках, – лицо князя сложилось в брезгливую гримасу. – Для меня важно помочь человеку…. Ну, если вы так настаиваете, это будет каких-то шесть тысяч рублей. Для такого большого дела, уверяю вас, это сущие пустяки.

Мисаилов едва не поперхнулся, но спорить с князем не хотелось.

– Ну-у, как вам сказать…

– Признаюсь откровенно, – перебил Иван Федорович, – обычно за подобную услугу мой гонорар составляет год жалованья. А это, согласитесь, немалые деньги. Но с вас я беру значительно меньше. Так вас устраивают шесть тысяч?

– Вполне приемлемо, – ответил Мисаилов, все еще не в силах вырваться из охвативших его грез. Перед ним разворачивались невиданные перспективы, масштаб которых он даже не мог осмыслить. Шутка ли, сам вице-губернатор!

– Вот и славно! – с заметным облегчением проговорил князь.

– И когда мне приступать к работе?

– Экий вы, батенька, прыткий, – весело рассмеялся Иван Федорович. – Хотя, может быть, для дела это и неплохо, – неожиданно сделался он серьезным. – Такие важные решения не принимаются в течение двух-трех дней. – Чуток призадумавшись, сказал: – Но обещаю, что это будет скоро, не пройдет и двух недель, как вы займете кресло вице-губернатора. А для начала мне нужно переговорить кое с кем из министров. – Щелкнув крышкой часов, он покачал головой: – Уже пора… И еще хочу предупредить: о нашем разговоре никому ни слова!

– Я все понимаю, ваше сиятельство, – поспешно заверил Терентий Платонович.

– То, что мы делаем, скажу так… не совсем в пределах правил, а поэтому мы должны поберечься. Это в ваших же интересах. Если же начнете распространяться на эту тему и захотите нанести ущерб моей репутации, то вам вряд ли кто поверит, я же со своей стороны предприму все меры, чтобы вы оказались… в значительном отдалении от вице-губернаторского места. Вы понимаете, о чем я говорю?

По спине Терентия Платоновича пробежал неприятный холодок. Его собеседник был с большими связями, и ему ничего не стоило отправить его за клевету куда-нибудь в Сибирь.

– Разумеется, ваше сиятельство. Не беспокойтесь, можете положиться на меня всецело.

– Вот и отлично! Ваши данные у меня имеются, сегодня же я передам их одному заинтересованному лицу. Сами понимаете, его услуга не бескорыстна и требует кое-каких затрат, так что я взял бы у вас авансом три тысячи рублей. Вы располагаете сейчас такой суммой?

Терентий Платонович принялся поспешно рыться в карманах.

– Да, у меня как раз есть с собой такие деньги.

Виновато улыбнувшись, князь произнес:

– В нашем деле не принято тратить собственную наличность.

– Конечно же.

– А то как получается… Я вам помогаю, батенька, а еще и трачу свои деньги, это будет похлеще, чем меценатство.

– Ваше превосходительство, я полностью с вами согласен, – поспешно заверил Терентий Платонович.

– А ведь в моей практике случалось и такое, отыщешь для человека важное место, а он даже не доплатит тех денег, которые обещал по устному договору. А ведь мне нужно рассчитаться с нужными людьми, которые помогают ему раздобыть таковое место. А потом ведь могут случиться непредвиденные расходы.

– Ваше сиятельство, это ко мне совершенно не относится, – принялся горячо уверять Терентий Платонович. – Я человек благодарный и всегда помню тех, кто делает мне добро. Пожалте, возьмите! – протянул он три тысячи.

– Нет, нет, только не в руки, – запротестовал отчего-то князь, замахав руками. – Скверная примета, знаете ли. А то дело может не выгореть. Давайте положите эти деньги вот сюда, – показал он на стол. Мисаилов бережно уложил небольшую стопку купюр на зеленое сукно и поспешно отошел. – Вот и славно! Давайте встретимся эдак дня через два. Думаю, за это время ваша ситуация существенно прояснится. Вы будете располагать временем?

– Я обязательно приду, – с готовностью произнес Терентий Платонович, всем своим видом показывая, что ни одно самое срочное дело не сумеет помешать его встрече с князем.

– Хорошо, – поднимаясь, сказал Иван Федорович, давая понять, что разговор завершен.

Раскланявшись, Терентий Платонович вышел за порог. У самого входа все так же величаво стоял швейцар. Открыв перед посетителем дверь, он важно раскланялся, пожелав счастливого пути. В какой-то момент Терентию Платоновичу показалось, что в светло-карих глазах швейцара блеснула какая-то труднообъяснимая хитринка. Настроение было хорошее, радостные чувства просто распирали его грудную клетку, и он тотчас позабыл обо всех своих сомнениях и о швейцаре, глядевшем на него лукавым взором.

Глава 6

ДЕЛИКАТНЫЙ ПРЕДМЕТ

Аристарх Ксенофонтович налил из графина беленькой в небольшую рюмку. Пригладил топорщившиеся усы и одним махом выпил горькую. На минутку застыв, прислушался к себе: водка скоренько пробежала по пищеводу и обожгла желудок. Приятная теплота разливалась по всему телу, вставать не хотелось, так и просидел бы в удобном кресле до самой трапезы.

Негромко отворив дверь, в костюме швейцара вошел Феоктист Евграфович. Приподняв занавеску, он с довольной улыбкой посмотрел на удалявшегося Мисаилова:

– Ишь, побежал! Как будто крылья за спиной выросли. А может быть, вы и для меня что-нибудь подыщете подходящее, ваше сиятельство? – повернулся он к Худородову, буквально расплывшемуся в широком кресле. – Должность вице-губернатора мне ни к чему. Куда мне, сирому, до такого места. Боюсь, что не справлюсь, да и по скудоумию не подойду, а вот начальником губернской канцелярии, так это по мне, – толстые губы Феоктиста Евграфовича растянулись в довольной улыбке. – Сидишь себе в большом кресле, как ваше, и знай себе приказы подписывай да печати ставь. А где-то внизу все в движение приходит – курьеры там разные, разносчики, чиновники всяких мастей… На то жалованье, что в месяц платят губернскому секретарю, можно целый год водку пить и паюсной икрой закусывать!

– А мне кажется, вас не столько деньги интересуют, сколько сам этот балаган.

– Хе-хе! Как же без балагана-то? Без него жить скучно, а так радость какая-то! Вот только думаю, как бы нам с этим делом не переиграть.

– А что такое? – насторожился Аристарх Ксенофонтович.

– Пролетка мимо проезжала, а в ней пассажир был и очень внимательно на дом посмотрел. Потом остановился в конце улицы, постоял малость и в бакалейную лавку к купцу Ферапонтову потопал. Похоже, за домом наблюдает.

– Пустое! – отмахнулся Худородов. – Таких пассажиров за день по сотне душ проезжает, так что на каждого не насмотришься. – Протянув сотенную, произнес: – Лучше сходи-ка, купи мне медовухи. А то у меня в горле першит.

* * *

Выйдя из кабинета Аристова, Иннокентий Кривозубов тотчас направился на базарную площадь, где стояли извозчики. Поймав открытую пролетку, он поехал в сторону Подколокольного переулка.

Свое новое назначение филер воспринял как благоприятное расположение начальника Московского сыска. Ведь кто, как не он, два месяца назад выследил Яшку-душегубца, полгода зверствовавшего в московских посадах. А кто задержал мещанина Сидора Хромого, выдававшего себя за великого князя Константина Константиновича? Опять он! Надо признать, Сидор и в самом деле невероятно походил на его высочество не только внешностью, но также голосом и манерами. Не зная того, что они родились в противоположных концах России, можно было бы смело предположить, что они выскочили из одной утробы. А кто, как не он, выследил афериста Смолина, продававшего земли в Свияжском уезде простакам, рассчитывавшим отыскать клад волжских разбойников. Правда, предъявить ему было нечего, ведь не насильно же он заставлял их скупать земли, где не было ничего кроме оброненных медных пятаков. Но то уже другая история… Полиция взяла мошенника на заметку и теперь знала обо всех его передвижениях.

Так что кому, как не ему, наблюдать за лже-Шаляпиным?

Проехав мимо указанного дома, Иннокентий Кривозубов с удивлением обнаружил, что тот принадлежит князю Ивану Федоровичу Курагину. Строение выделялось среди прочих величиной и садом исключительной красоты. У самого входа стоял представительный детина с длинной густой бородой. Не будь на нем швейцарской ливреи, так его запросто можно было бы принять за командира какого-нибудь крупного воинского подразделения. Держался столь значительно, как если бы полагал, что всякий проходящий обязан отвесить ему глубокий поклон.

Распорядившись, чтобы кучер остановился в конце улицы, с которой прекрасно просматривался княжеский дом, Иннокентий, стараясь не привлекать к себе внимания, прошел в бакалею и стал наблюдать за домом через большую стеклянную витрину.

Через несколько минут из усадьбы на мостовую вышел высокий худой человек и быстрым шагом направился к стоявшей неподалеку пролетке. Что-то сказав вознице, он быстро юркнул в экипаж, тотчас тронувшийся.

На первый взгляд дом был обыкновенный, если не считать того, что в нем было слишком мало слуг. Может, князь был из того племени людей, что предпочитают тишину. Но что-то подсказывало Иннокентию Кривозубову, что не все так просто, как могло показаться на первый взгляд.

Подождав еще несколько минут и купив две булки с маком и бутылку молока, он вышел из бакалеи и зашагал к пролетке. Нужно будет написать подробнейший отчет начальнику сыскной полиции и непременно поделиться своими сомнениями.

* * *

Предстоящего дня Терентий Мисаилов ожидал с особым нетерпением. Шутка ли, через каких-то две недели он станет вице-губернатором! Сон не наступал, просыпаясь среди ночи, он подходил к огромной карте, повешенной в его кабинете, и часами рассматривал место будущей службы. А потом, еще более возбужденный, он ложился спать и, проворочавшись до самого рассвета, вновь поднимался, чтобы топать на опостылевшую работу.

Теперь на своих коллег он смотрел с затаенным чувством превосходства. Склонившись над бумагами, каждый из них полагал, что делает карьеру, рассчитывал в скором времени перепрыгнуть зараз через две ступени, а в действительности вряд ли кто из них поднимется выше коллежского асессора. А он – виданное ли дело! – сразу вице-губернатор!

Блаженное состояние Мисаилова было замечено, и один из коллег, с которым Терентий Платонович был накоротке, сдержанно поинтересовался:

– Уж не повышение ли оклада ожидаете, Терентий Платонович?

Стараясь поглубже упрятать распиравшее ликование, Мисаилов произнес:

– Разумеется, добавят… Двадцать рублей к пенсии.

Если бы они только знали. Вице-губернатор, это же высота какая! Прежде о подобном он и мечтать не смел.

С трудом дождавшись назначенного дня, Терентий Платонович явился в апартаменты к князю.

Одетый в золотое шитье губернского предводителя дворянства, Иван Федорович Курагин был особенно представителен. На широкой ленте через правое плечо красная лента ордена Святого Станислава; через левое плечо – синяя лента Белого Орла; а на груди еще три больших ордена с лучами.

Вальяжно, как и подобает большому чиновнику, князь скупо поздоровался и показал на стул. Тряхнув ворохом бумаг, произнес:

– Только вашими делами и занимаюсь, батенька. Вы даже не представляете, как это затруднительно. Кто бы мог подумать!

Сердце у Терентия Платоновича упало.

– Неужели не получилось, ваше сиятельство?

– Вы меня, сударь, плохо знаете, – слегка посуровел князь. – Уж если я за что-то берусь, так не отступлюсь от своего, пока по-моему не выйдет. А потом, как же мне отступать, ежели обещание вам дано и некоторый авансец получен. Хотя, признаюсь откровенно, в этом деле имеются некоторые проблемы. В настоящее время повсеместно очень трудно с хорошими вакансиями. Но вам не стоит особенно переживать, ваши документы уже наверху, – поднял он очи кверху. – Осталась только роспись, и можете заказывать себе мундир вице-губернатора, – торжественно произнес князь. – Можно уже вас поздравить… Хотя не будем торопиться, чтобы не сглазить. – Глянув на часы, он слегка покачал головой. – Однако как время-то бежит!

– Вы куда-то спешите, ваше сиятельство?

– Признаюсь откровенно, опять спешу! Через два часа у меня очень важная встреча с одним лицом из императорского дома… не буду называть его фамилию, – негромко заметил князь. – Вы меня понимаете?

– Разумеется, ваше сиятельство, – быстро поддакнул Терентий Платонович.

– А затем у меня будет разговор с обер-прокурором Синода. Одно уважаемое лицо желает, чтобы его наградили орденом Андрея Первозванного. Скажу вам откровенно, хотелось бы, чтобы он поддержал мою кандидатуру на место вице-губернатора.

– Даже так! – ахнул Терентий Платонович. – Андрея Первозванного!

– Именно так, сударь, и чтобы непременно орден был с алмазами.

– Так, значит, вы и это можете? – Дыхание у Мисаилова невольно перехватило.

Расхохотавшись, князь сказал:

– Дорогой мой, я много чего могу. Вы даже не подозреваете об истинных моих возможностях. А ордена, – губы его приняли брезгливое выражение, – это такой пустяк, что даже не стоит об этом и говорить.

– А желающих получить ордена много?

Князь опять рассмеялся:

– Вы не представляете себе, сколько бывает желающих! Просто отбиться не могу! А все просят, посодействуй, помоги. – Издав продолжительный вздох, продолжил: – Что же делать, приходится входить в положение. Что тут скажешь, нужен я людям! Вроде бы все у них есть: и достаток, и чин немалый, а вот такой крохотной вещицы, как орден Анны, – не имеется! Вот и приходится помогать по доброте душевной.

– И кто же ваши клиенты?

– Из всех сословий… Хотя в большинстве купцы.

– А им-то зачем? – подивился Терентий Платонович. – У них же все есть.

– А вот и не все! Дворянства не имеется. А в нашем обществе аристократия всегда в большом почете. Орден дает право на потомственное дворянство, а это и карьера, и хорошая служба. Да мало ли еще что! Вот нужен иному купцу орден – подходит он с поклоном к губернатору и просит его об этом. А тот отвечает: направь с полмиллиона на благоустройство города, вот тогда и похлопочу. Что тут поделаешь, вот купец и несет дополнительные расходы. А уже потом орден получает, и генерал-губернатор доволен, что у очередного простофили деньги на благоустройство города получил. И, конечно же, купец возвращается домой удовлетворенный, что сумел для своих ненаглядных чад потомственное дворянство раздобыть. А я иному купцу орден за третью часть от назначенной суммы сделаю, а то и вовсе за четверть! Хотя при вашем будущем положении без ордена никак нельзя. Засмеют! Что же это такое получается, вице-губернатор – и без ордена.

– Вот и я о том же самом думаю, – нерешительно произнес Терентий Платонович. – Особо важный орден мне ни к чему, но так, чтобы был… Чтобы перед другими вице-губернаторами было незазорно.

– Ну, право, вы как дитя неразумное! Где же это вы видели, чтобы вице-губернатор без Белого Орла был?

– Ну-у, я не знаю…

– Вот то-то и оно! Справим мы вам орден. Думаю, что в самый раз будет орден Андрея Первозванного.

– Если вы так считаете, – несмело протянул Мисаилов. – И сколько же это будет стоить, ваше сиятельство?

Лицо князя приняло задумчивое выражение.

– Я хоть и помогаю людям, но такая услуга не бесплатная.

– Я понимаю, ваше сиятельство. Так сколько же?

– За Андрея Первозванного без алмазов я с вас возьму семь тысяч рублей.

Терентий Платонович сдавленно сглотнул. Сумма была не маленькая, но дело стоило того. А как хотелось нацепить орденскую голубую ленту от бедра на зависть всем сослуживцам! Заявиться на прежнее место службы уже в чине вице-губернатора, да еще с орденом Андрея Первозванного… Они бы все полопались от зависти!

– А сколько же будет с алмазами? – услышал Терентий собственный голос.

– Разумеется, с алмазами будет подороже… Десять тысяч рублей. Но это исключительно из моего хорошего расположения к вам!

– Возможно, мне это подходит… И когда же я смогу надеяться на орден?

– Какой вы, однако, цепкий, сударь, – с добродушной улыбкой погрозил пальчиком его сиятельство. – Уверен, что из вас получится отменный вице-губернатор. А чего там долго мудрить? С такой должности и до генерал-губернатора недалеко! – решительно рубанул рукой князь Курагин. – Я так вам скажу, с орденом быстро не делается. Одно дело – вакансия! Ее нужно заполнить сразу, а другое дело – орден. Пока прошение пройдет по всем инстанциям, пока будут подготовлены соответствующие документы, пока произойдет согласование, – принялся загибать пальцы Иван Федорович, – пока оформят наградной лист, пока у ювелира закажут орден! А если он еще и с алмазами, так это дополнительные хлопоты. Так что смело вам могу сказать, что раньше месяца и не будет. – Пожав плечами, добавил: – Разумеется, если вы хотите обождать, тогда другой вопрос.

– Я обожду, – смиренно произнес Терентий Платонович. – А это подразумевает сиюминутные расходы или можно погодить?

– Увы, – вздохнул князь, – орден – эта такой чувствительный и деликатный предмет, что дожидаться долго не может. Необходимо сделать предоплату.

– И сколько же? – затаив дыхание, спросил Терентий Платонович.

– Сущие пустяки, – махнул рукой князь. – Каких-то четыре тысячи! По сравнению с теми благами, что несет награда, эти деньги ничего не стоят.

Мисаилов сдавленно сглотнул. Если он и дальше будет столь стремительно тратить батюшкино наследство, то его вряд ли хватит к концу будущего года. А ведь сравнительно недавно ему казалось, что он обеспечен на всю жизнь. Хотя, если в ближайшее время он войдет в должность вице-губернатора, то все траты окупятся с лихвой.

Заметив колебания Мисаилова, князь сказал:

– Вас никто не принуждает. Вы вправе отказаться, сударь. Но вы должны сразу понять, что значительная часть средств будет передана заинтересованным лицам в первый же день, а вот другая – уже после того, как будет выписан наградной лист. А потом, не забывайте, существуют еще такие вещи, как многочисленные переговоры с влиятельными персонами. Такие встречи не проходят где-нибудь на лавочке в Александровском саду. Это дорогие ресторации, которые подразумевают дополнительные траты. Вот сегодня встречаюсь опять по вашему делу с секретарем имперской канцелярии. Не станет же он расплачиваться за обед из собственного кошелька? – поднял брови князь.

– Не станет, – неуверенно сказал Терентий Платонович.

– Ну вот видите, вы со мной согласны! Есть у вас при себе деньги, скажем, четыре тысячи?

Стараясь не показывать своего неудовольствия, Терентий Платонович достал деньги и протянул их князю.

– Думаю, что в качестве задатка это пойдет.

Взяв деньги, князь сунул их в шкатулку, стоявшую на столе. Затем придвинул к себе ящик с сигарами, вытащил две, одну протянул гостю.

– Пожалте.

– Благодарствую, ваше сиятельство, но я не курю.

– Похвально, – кивнул князь, отрезая специальными ножницами кончик сигары. – Вы во всех отношениях положительный человек. Вот даже не курите.

Прикурив сигару, Иван Федорович откинулся на широкую спинку, пустил в потолок тонкую серую струйку дыма и глубоко задумался. Прерывать столь глубокомысленное молчание было крайне неловко, оставалось только разглядывать его породистое лицо и наблюдать за тем, как темно-серый дым поднимается к самому потолку.

Молчание продолжалось довольно долго. Наконец князь прервал утомительную паузу.

– Думаю, нам нужно будет встретиться с вами еще через два дня. К этому времени я вам дам полный отчет по вашему месту в Тобольске и по ордену. – Неожиданно его лицо растянулось в широкой и располагающей улыбке. – Мундир вице-губернатора и голубая лента с Андреем Первозванным очень подойдет к вашей представительной фигуре, – вы даже вообразить себе не можете! – Загасив сигару, он посмотрел на часы. – Ох, как мы с вами заболтались, граф уже ждет меня! Да-с… Так что прошу покорнейше извинить меня, – поднялся князь, – но мне нужно идти. С нетерпением жду нашей встречи через два дня. Не забудете?

– Как же можно, ваше сиятельство! – горячо возразил Терентий Платонович, направляясь за удаляющимся князем.

* * *

Иннокентий Кривозубов внимательно присматривал за домом. Число его обитателей было весьма невелико. Судя по всему: сам хозяин – дородный человек с большими пшеничного цвета усами; швейцар аршинного роста (возможно, когда-то занимался гимнастическими упражнениями), стоявший в дверях; худощавый долговязый слуга, по всей видимости, исполнявший должность курьера, и миловидная девушка лет двадцати. Ее можно было бы назвать красавицей, если бы не излишняя курносость. Хотя как тут судить о красоте? Возможно, именно эта особенность анатомического строения лица какому-то фигуранту покажется особенно привлекательной.

Кроме наружного наблюдения, филеру вменялось вести негласный сбор информации о лицах, представляющих особый интерес. А потому, набравшись терпения, Иннокентий Кривозубов старался контролировать каждый шаг обитателей дома.

На первый взгляд они не совершали ничего противозаконного. Курьер дважды побывал в типографии и возвратился оттуда с какими-то длинными свертками, весьма похожими на плакаты.

Князь тоже вел себя сдержанно: появлялся лишь в проеме окна, после чего так же незаметно удалялся.

Расспросив соседей о жильце, Иннокентий удостоверился, что князь и прежде ни с кем не водил дружбы, а по делам всегда выезжал в закрытых экипажах, никого к себе не принимал, приемов тоже не устраивал. Вел замкнутый образ жизни и проживал в основном за границей.

* * *

Начальника сыска Григория Аристова личность мнимого Федора Шаляпина заинтересовала несказанно. Сделав запросы по губерниям, он с удивлением обнаружил, что в ряде городов выступления Шаляпина прошли при полном аншлаге и были отмечены восторженными рецензиями местных музыкальных критиков. Чего же тогда говорить об обычной публике, которая не только не знакома с его репертуаром, но даже портретов его не видела. А ведь именно в это самое время Шаляпин гастролировал по Европе. Вот пожалте, глянул Аристов в доставленные депеши, – выступление Шаляпина в Симбирске 19 июля, в то время как его настоящий антрепренер Шиловский организовал концерты в Париже. Топаем дальше… Первого августа Шаляпин выступает в Самаре, в то время как настоящий Федор Иванович дает концерт на Венской сцене. 15 августа лже-Шаляпин выступает в Нижнем Новгороде (но это уже наглость!). И, что удивительно, всюду небывалый успех!

Подумав, Григорий Васильевич набросал на листочке несколько предложений:

«Удостоверяю вас, что в настоящее время по городам России разъезжает мошенник, который дает концерты под именем Федора Ивановича Шаляпина, чем вводит в заблуждение местную публику и компрометирует великого певца. Только по примерным подсчетам, незаконно собранных средств набралось на двести тысяч рублей, что нанесло значительный ущерб императорской казне. Призываю вас, господа, к немедленной поимке мошенника и афериста.

Начальник Московской сыскной полиции генерал-майор Г.В. Аристов».

Вызвав адъютанта, Григорий Васильевич велел отправить депешу по всем губерниям.

* * *

В третью встречу с князем Терентий Платонович волновался как никогда ранее. Как ему показалось, даже швейцар был полюбезнее прежнего и дверь распахнул не в пример шире. В этот раз его сиятельство князь Курагин предпочел фрак, который украшала голубая широкая лента, – скрепленная у самого бедра специальным крестом, – на которой красовался орден Андрея Первозванного.

– А вы, однако, везунчик, Терентий Платонович.

– Вы находите? – смущенно переспросил Мисаилов.

– Конечно! Хочу вас поздравить: ваши документы на утверждении вас в должности вице-губернатора уже подписаны государем. Как мне теперь называть вас? Ваше превосходительство?..

– Право, я не знаю…

– Не сегодня завтра отъезжаете. К вам на службу явится курьер из императорской канцелярии и сообщит вам об указе. Я приложу все силы, чтобы вместе с должностью вы получили и орден.

– А это возможно? – ахнул Мисаилов.

– Меня уверили, что возможно.

Терентий Платонович почувствовал, как у него закружилась голова, и если бы он не сидел на стуле, то обязательно свалился бы на пол.

– Даже и не знаю, как вас отблагодарить.

– Полноте вам, – отмахнулся князь. – Просто люблю делать людям добро. Что поделаешь, характер у меня такой. А ведь часто люди и не помнят, что я для них сделал. Хоть бы открытку иной раз на Рождество прислали… Дескать, так и так, любезный Иван Федорович, спасибо вам за хлопоты. – Князь воодушевился. – А вот совсем недавно одного своего приятеля встретил в императорской свите, так он меня даже узнать не пожелал – как увидел меня, так даже отвернулся…

Возмущению Терентия Платоновича не было предела:

– Кто же этот неблагодарный?

– Уж я не стану называть его фамилию, – небрежно отмахнулся князь. – Надеюсь, что вы мне кивнете при встрече, когда в должность войдете.

– Ваше сиятельство, – горячо заговорил Терентий Платонович. – За всю жизнь на всем белом свете вы не отыщете более благодарного человека, чем я!

– Все вы поначалу так говорите, – неожиданно насупился князь Курагин. – А потом забываете. Человеческая память, к сожалению, коротка… Ну да я не в обиде! – махнул он рукой. – Сделал человеку добро, и уже хорошо. Авось там как-то зачтется, – ткнул он перстом в небо.

– Ваше сиятельство, а вы разве и придворный чин можете организовать?

Иван Федорович мелко рассмеялся.

– Голубчик вы мой, могу и придворное звание. Главное, чтобы только у вас желание было. Хотя во многом зависит и от положения в обществе, – сдержанно заметил он. – Вот не так давно мне удалось одного купца в гофмейстеры произвести…

– Ваше сиятельство, неужто это возможно, чтобы купец придворный чин получил?

– Редко, но случается. Вот не далее как два дня назад мне удалось добиться такого. И не кого-нибудь, а всего-то купца второй гильдии! – не без хвастовства воскликнул он. – Получил придворного егермейстера. Чин не самый большой, но зато при дворе!

– И сколько стоит… эта услуга?

Князь задумался:

– Все зависит от конкретного случая. От общественного положения претендента, от самой личности.

– А как же купец?

– С ним был непростой случай, за услугу ему пришлось заплатить сто тысяч рублей.

– Немалые деньги, – уважительно протянул Мисаилов.

– Соглашусь с вами, – сдержанно сказал Иван Федорович. – Зато этот чин предоставляет новые возможности. Но если бы вы знали, какие деньги мне предлагают за то, чтобы я похлопотал о чине титулярного камергера, гофмейстера, шталмейстера, так у вас просто глаза бы на лоб полезли! Впрочем, это уже отдельная тема… Хотя я бы порекомендовал вам обзавестись придворным чином. Скоро вы вступите в должность, у вас тотчас поменяется окружение, о старых связях, разумеется, вы забудете, вам нужно будет постоянно приезжать в Петербург, представляться при дворе… А статские чины там не ценятся, только придворные. Так что ежели желаете дальнейшее продвижение по службе, тем более что вы еще достаточно молодой человек, я бы вам посоветовал непременно приобрести придворный чин.

Терентий Платонович сдавленно сглотнул.

– И за какой чин вы могли бы похлопотать? – неожиданно хриплым голосом спросил он.

Задумавшись на секунду, князь выпалил:

– Думаю, что чин обер-шталмейстера был бы вам к лицу.

У Терентия Платоновича перехватило дыхание. Шутка ли, обер-шталмейстер! По сухопутным чинам это будет генерал-лейтенант, а по-статскому и вовсе генерал-прокурор!

– А если не получится? – спросил Терентий Платонович и постучал себя по груди, стараясь пересилить нарождающийся кашель.

– Если обер-шталмейстер не получится, тогда вам придется, батенька, довольствоваться обер-гофмейстером. Уверяю вас, это тоже хорошо. Как говорится, и при таком чине люди неплохо живут. Ха-ха-ха!

– А сколько же будет стоить эта услуга, ваше сиятельство?

– В вашем положении это будет стоить значительно меньше, все-таки вы не какой-нибудь там купец, – губы князя брезгливо скривились. – Вы дворянин, да еще при положении. Думаю, за каких-то пятьдесят тысяч рублей нам удастся уладить это дело.

– Ваше сиятельство, но у меня пока нет таких денег! – в отчаянии воскликнул Мисаилов.

– Это скверно, – задумчиво протянул князь. – Без денег ничего не получится. Сами понимаете, без смазки даже телега не покатит. А сколько у вас есть?

– С собой только восемь тысяч. Это как раз то, что я должен отдать за вице-губернаторскую должность и авансец за орден Андрея Первозванного.

Лицо князя просветлело, как если бы вдруг его осенила какая-то блестящая идея.

– Мы сделаем вот что… Вы сейчас передаете мне деньги, которые принесли, а я в свою очередь, чтобы дело хорошо двигалось, добавлю свои сбережения, и как только вы получаете придворный чин, так вы тотчас мне их возвращаете. Вас устраивает такой расклад? – весело спросил князь.

– Конечно же, устраивает, даже не знаю, как вас и отблагодарить, ваше сиятельство.

– Полноте!

Терентий Платонович вытащил из бумажника деньги и передал их князю.

– Здесь ровно…

Князь небрежно швырнул их на стол.

– У нас ведь с вами не торговая лавка. Неужели вы думаете, что я буду пересчитывать? Ха-ха-ха! А потом мы сделаем вот что… Я ведь вам обещал показать приказ о вашем зачислении на службу…

– Именно так, ваше сиятельство.

– А также показать копию наградного листа… У меня связи, для меня это возможно.

– Все в точности, ваше сиятельство, – приободрился Терентий Платонович.

– Я вам передам все это на следующей неделе, скажем так, в среду… Давайте сделаем вот что, встретимся на сей раз на Тверском бульваре в два часа. Знаете, в это время я обычно прогуливаюсь, у меня режим. Хочется прожить долго, чтобы как можно больше принести людям пользы. Ха-ха!

– А где именно на Тверском бульваре, ваше сиятельство?

– У самого входа с правой стороны стоит длинная скамейка…

– Кажется, я знаю. Там неподалеку разбита клумба с георгинами.

– Совершенно верно, – подтвердил князь. – Я буду сидеть на лавочке и дожидаться вас. Эко какой вы счастливец, – довольно заулыбался он. – За одну неделю сесть в кресло вице-губернатора, заполучить орден, да еще приобрести придворный чин… Это ого-го! Такое не каждому дано.

– Так ведь вашими хлопотами, ваше сиятельство, – смущенно пробормотал Терентий Платонович.

– Ладно, ладно, вижу, что вы малость сконфужены.

Поднявшись из-за стола, князь Курагин подошел к гостю и протянул ладонь:

– Желаю вам удачи.

Только сейчас, на расстоянии вытянутой руки, Терентий Платонович мог хорошо рассмотреть князя. Глянув на ордена, развешанные на груди, он вдруг побагровел и, спешно простившись, вышел во двор.

* * *

Уже на следующий день Григорий Васильевич Аристов получил депеши из Калужской, Нижегородской и Владимирской губерний, в которых был подробнейший словесный портрет лже-Шаляпина. Сравнив их между собой, он увидел, что словесные портреты мало чем отличаются друг от друга. Во-первых, лже-Шаляпин имел большой рост, под стать настоящему Шаляпину. Его возраст около тридцати пяти – сорока лет. Широкоплеч, склонен к полноте. Круглое лицо с прямым носом, лоб высокий, с намечающимися продольными морщинами. А вот под носом отчетливо обнаруживаются носогубные складки. Надо полагать, с возрастом они просто будут углубляться. Цвет лица скорее слабо-желтоватый, чем белый. Кожа лоснящаяся, с круглым волевым подбородком. Волосы прямые, светлые. На шее отчетливо обозначены морщины. Глаза серые, круглые, очень выразительные, у самых век намечаются небольшие бороздки. Надо полагать, через несколько лет они переродятся в «гусиные лапки», добавив к его внешности дополнительных несколько лет.

Позвав художника-криминалиста, Григорий Васильевич попросил со словесного портрета нарисовать облик предполагаемого преступника. Испортив две дюжины листков, художник наконец изобразил злоумышленника.

В действительности чем-то он напоминал лучшего баса России, самого Шаляпина. Тот же высокий лоб, несколько строгий взгляд, волосы зачесаны назад, прямой нос. Вот только подбородок слегка подводил – был малость тяжеловат. Да и сам певец выглядел несколько раздобревшим.

Этот портрет следовало отправить с курьерами по всем российским губерниям. И если мошенник объявится, так непременно должен быть арестован. Хорошо, что неприятная новость не докатилась до самого Федора Ивановича, вот тогда был бы вселенский скандал.

Отложив в сторону портрет, Григорий Васильевич потянулся к трубке. Так приятно в конце рабочего дня раскурить табачок, поглядывая из окон второго этажа на спешащих прохожих.

Неожиданно в дверь коротко постучали, и вошел секретарь – молодой полицейский аршинного роста. Смущаясь (видно, ругая себя за то, что оторвал начальника сыскной полиции от важных дел), произнес:

– Тут к вашему превосходительству человек один пробивается, мы его хотели выставить, да уж больно он упертый. Что с ним делать? – И, посмотрев с надеждой на Аристова, спросил: – А может быть, взашей?

Григорий Васильевич хмыкнул:

– Чего уж так сразу взашей? Может быть, он чего-то важное хочет сказать. А ты – взашей… Так что зови его, пускай заходит.

– Слушаюсь, господин начальник.

Секретарь удалился. А еще через две минуты он привел невысокого невыразительного ссутулившегося человека.

– Господин Григорий Васильевич Аристов, начальник сыскной полиции?

– Он самый. С кем имею дело?

– Моя фамилия Мисаилов… Терентий Платонович. Губернский секретарь, помощник делопроизводителя канцелярии.

Вошедший человек чувствовал себя крайне смущенным. Несомненно, в здание московского сыска его могла привести только большая нужда. Впрочем, такие гости в полиции не редкость.

– Вы присаживайтесь, – указал Аристов на стул, стараясь снять возникшее напряжение. – Пожалте! – И когда Мисаилов присел на самый краешек, готовый вскочить в любую минуту, Григорий Васильевич спросил: – Ну-с, в чем дело, любезнейший? Какие обстоятельства привели вас в сыскное управление?

– Понимаете, в чем дело, ваше превосходительство… Тут такое дело… Я встретил настоящего мошенника…

– Хм… Для меня это не новость, рассказывайте дальше.

– Даже не знаю, с чего начать…

– Мы никуда не торопимся, можете поподробнее.

– Мне уже под тридцать, – печально сообщил молодой человек, – я не особенно родовит, чином большим не наделен. И, надо полагать, моя участь – просто состариться губернским секретарем. А при моем честолюбии это крайне обидно. Образования большого я не получил, а потому, казалось бы, нужно радоваться тому, что я имею… Батюшка был со связями, помог мне устроиться на хорошую должность, но я всегда чувствовал, что способен на большее. Иной с университетским образованием и года не успеет проработать, а уже получает место коллежского секретаря. А я так все и сижу на своих ста рублях.

И посетитель подробнейшим образом рассказал, как подал заявление в газету, что готов выплатить значительное вознаграждение тому, кто сумеет помочь отыскать ему место с большим окладом. Вскоре на его объявление откликнулся князь Иван Федорович Курагин, который и пригласил его в свой дом для разговора. В ходе беседы он пообещал выхлопотать для него место вице-губернатора Тобольской губернии, за что авансом взял три тысячи рублей. При следующих встречах он сообщил, что может раздобыть ему орден Андрея Первозванного за отдельную плату, а также может поспособствовать в получении придворного чина. При каждой встрече он брал с него деньги, но дело совершенно не двигалось.

Григорий Васильевич, попыхивая трубкой, лишь слегка и понимающе кивал. С первых слов стало понятно, что Мисаилов натолкнулся на искусного мошенника с хорошими артистическими данными.

– Признаюсь откровенно, по натуре я очень недоверчив, – продолжал Мисаилов. – Когда я вышел из дома, то тщательнейшим образом проверил, что это за дом. И оказалось, что он действительно принадлежит князю Курагину. И как же ему не поверить, когда он сыпал значительными именами, говорил, что на короткой ноге с людьми из императорской свиты, держался очень важно и сановито…

– И что же вас заставило засомневаться, господин губернский секретарь? – хмыкнул Аристов.

– Он меня как будто околдовал! Я ничего не слышал, кроме его завораживающего голоса, и думал только о предстоящих возможностях. А только когда домой пришел, так сразу подумал, чего же он носит мундир с Анной, когда награжден орденом Андрея Первозванного? А потом, лента Андрея Первозванного у него через левое плечо, в то время как ее нужно носить через правое.

Генерал-майор Аристов кивнул:

– А вы наблюдательный молодой человек.

– Ордена – моя страсть с детства… А еще странно мне как-то стало: вроде бы князь, на большой государственной службе, а у меня деньги выпрашивает и ничего при этом не сделал. Хвастался, что даже купцам может придворный чин устроить, а только никогда такого прежде не случалось. Вот я и подумал: или он большой мошенник, или хвастун каких мало. А если бахвал, тогда чего же это он с меня деньги берет?

– Согласен с вами, что вы напали на мошенника. И очень хорошо, что обратились именно к нам.

– Ваше превосходительство, я сейчас нахожусь в весьма затруднительном финансовом положении. Возможно ли изъять у него те деньги, которые я ему уже отдал?

Григорий Васильевич беспомощно развел руками:

– Здесь я вам, батенька, не помощник. Что случилось, то случилось. Об этих деньгах позабудьте!

Мисаилов глубоко вздохнул.

– Жаль.

– Сейчас нам важно отыскать этого мошенника. Где вы договорились с ним встретиться?

– На Тверском бульваре, на лавочке у входа, там еще разбита клумба с георгинами. Я должен передать ему оставшиеся деньги, а он – копии приказа о моем назначении на должность вице-губернатора.

– Ну да, конечно, вице-губернатор… Вот только не думаю, что он вам что-то передаст. Разве что какие-нибудь газетные вырезки в конверте. – На некоторое время Аристов задумался. – Прищучить его будет крайне сложно; он может сказать, что не имеет к мошенничеству никакого отношения, а деньги вы отдаете ему в качестве должника, а то и просто так… Так сказать, по доброте душевной.

– Но я могу подтвердить, что передавал ему деньги до этого.

– Наивный вы человек, Терентий Платонович. Он от всего открестится и даже может сказать, что впервые вас видит. И пришел на эту лавочку просто посидеть. И у нас не будет никаких доказательств против него.

– Как же его все-таки изобличить?

Взгляд Терентия Платоновича переместился на стол. Лицо его вдруг изменилось, приняв удивленное выражение.

– Так вы его уже поймали?! – неожиданно воскликнул он.

– О чем это вы? – недоуменно спросил Аристов.

– Вот об этом господине на портрете, – показал он на рисунок, лежавший на столе.

Григорий Васильевич поднял нарисованный портрет, его лицо выражало недоумение.

– Вы утверждаете, что это тот самый господин, который предложил вам должность вице-губернатора? – удивленно протянул он.

– Он самый, ваше превосходительство! – горячо произнес Терентий Платонович. – Так где же вы его поймали?

– Мы его разыскиваем, – туманно протянул Аристов, – правда, по другому делу. Так когда вы с ним собираетесь встречаться?

– Завтра, в два часа дня. Я должен передать ему деньги и…

– Понятно! Сделаем вот что. Вместо вас пойдет мой сотрудник.

– А мне что делать?

Григорий Васильевич пожал плечами.

– Ничего! Ступайте домой. Успокойтесь. Вы сейчас немного взволнованы, выпейте какого-нибудь успокоительного. Можно, например, капель валерианы или пустырника. А потом спокойно ложитесь спать. А уж после того, как мы арестуем преступника и станем проводить дознание, то непременно вас пригласим.

Попрощавшись, Мисаилов ушел, а Григорий Васильевич пригласил тайного агента Иннокентия Кривозубова.

* * *

К Тверскому бульвару сыщики прибыли за полчаса до назначенного времени и были удивлены, что злоумышленник уже сидел на обговоренной скамейке. Прогулка на свежем воздухе, видно, доставляла ему немалое удовольствие: он чему-то тихо улыбался, отчего его лицо то приобретало какое-то хитроумное выражение, то вдруг становилось необычайно серьезным. Наверняка в это самое время он обдумывал какую-то новую аферу.

Григорий Васильевич находился в закрытом экипаже, и, слегка приоткрыв занавеску, посматривал на фигуранта.

– Ишь ты, как кривится! – проговорил он. – Наверняка думает сейчас о том, что облапошит очередного простачка. И даже не подозревает, что находится под наблюдением сыскной полиции.

Рядом с начальником сыскной полиции находился начальник канцелярии: невысокого росточка человек с пробивающейся проплешиной. К дознанию он имел лишь косвенное отношение: ему вменялось содержать делопроизводство в подобающем виде, да вот еще следить за исполнением приказов. Но Аристову он был симпатичен своим красноречивым молчанием. Лишь иной раз от него можно было услышать (собственно, как сейчас) нечто вроде:

– Именно так, ваше превосходительство.

– И ведь совершенно не подозревает о том, что через каких-то пятнадцать минут на него наденут наручники и препроводят в каталажку, – не без злорадства произнес начальник сыскной полиции.

– Ни сном ни духом не подозревает, ваше превосходительство, – подобострастно поддакнул начальник канцелярии.

Уголок Тверского бульвара, где расположился мошенник, был оцеплен переодетыми полицейскими, еще два филера расположились на лавке, по другую сторону тропы – еще трое агентов. А экипаж с двумя сыщиками стоял сразу за чугунной оградой, на тот случай, если вдруг мошенник надумает проявить прыть и спастись бегом. Еще четверо фланировали по аллее бульвара, поглядывая на ничего не подозревающего «князя Курагина». Так что деться ему некуда!

Григорий Васильевич терпеливо дожидался назначенного времени, а потом, повернувшись к начальнику канцелярии, изрек:

– Ну что ж, пора, батенька, время уже два!

– Время не терпит, ваше превосходительство, – энергично поддакнул секретарь и следом за Аристовым выбрался из кареты.

Григорий Васильевич обожал присутствовать на задержаниях – так сказать, ставить точку в сыскном деле, – считая их составной частью своей работы. Был в этом определенный изыск. Не зря чины и звания от государя получаю!

Лже-Шаляпин и «князь Курагин» продолжал сидеть на своей лавочке, и по его довольному виду было понятно, что он совершенно никуда не торопился: темный котелок лежал на лавке, здесь же длинная черная трость с костяным удобным набалдашником. Лениво, как и подобает праздному человеку, он посматривал на людей, проходящих мимо, также никуда не спешащих. Долгим взглядом отметил лишь высокую барышню в длинном облегающем платье, и по тому, как дрогнули его губы, стало понятно, что воображение у него богатое.

Генерал-майор переглянулся с Иннокентием Кривозубовым, и тот, верно оценив взгляд начальника, поспешил к лавке. Остановившись от скучающего мошенника на расстоянии вытянутой руки, агент слегка приподнял шляпу и, вытащив конверт из тощего портфеля, протянул со словами:

– Это вам.

– Ах, уже! – ответил приободренный мошенник и вытянул из ладони филера заготовленный конверт.

Дальше пошло до предельного просто. Неожиданно вокруг афериста все ожило. Прогуливающиеся прохожие (в действительности тайные агенты) скорым шагом направились в его сторону. Еще двое надавили на плечи, а третий, видно, также стараясь поучаствовать в задержании афериста, с силой надавил на голову. Изловчившись, Кривозубов накинул на запястья мошенника наручники, зло прошипев ему в самое лицо:

– Попался, лихоимец!

– Позвольте, что все это значит? – вскричал мошенник, пытаясь вырваться, но тотчас был подхвачен под руки подскочившими молодцами и под удивленными взорами прохожих препровожден в экипаж.

Григорий Васильевич с торжествующим видом наблюдал за происходящим. Особенное удовольствие доставил тот момент, когда мазурик, искусно имитируя возмущение, заорал в голос, но тотчас умолк, едва тяжелая рука Кривозубова улеглась на его толстую холку.

Так-то оно лучше будет, братец! Теперь дознание пойдет быстрее.

Отправляться в сыск Григорий Васильевич не торопился. Сегодня был его день. И нужно было завершить его достойно. Первое, что он сделает, так это отправится в «Славянский базар», где закажет себе осетрину. Послушает цыганку Зару – новое приобретение заведения, ради которой в ресторацию съезжались со всей Москвы. Плотно откушав, прихватит с собой пару бутылок шампанского и довершит достойно вечер в собственном кабинете. А мошенник пусть посидит в каталажке с бродягами и беспризорными. Такое соседство будет ему в качестве воспитательной меры. Все-таки в работе сыщика имеется немало положительных сторон.

Глава 7

НАКОРМЛЕННЫЙ И ПОД ПРИСМОТРОМ

Утро задалось солнечным. Его лучи, отыскав крохотную щель между сомкнутыми занавесками, так и норовили угодить в глаза. Проснулся Григорий Васильевич в самом благодушном настроении. Подошел к окну, отдернул шторы и, прикрыв глаза, поймал сонным лицом поток тепла.

Служебная квартира хороша была тем, что не нужно было мчаться в противоположный конец города, чтобы успеть к началу службы. Достаточно было всего-то протопать до конца коридора, чтобы попасть в рабочий кабинет.

Адъютант уже постарался: на вешалке висел отглаженный мундир, а у порога стояли начищенные ботинки. Осталось только напялить на себя казенное обмундирование, принять надлежащий вид, какой положен человеку его положения, и начать принимать многочисленных посетителей.

Выпив традиционную чашку кофе и значительно приободрившись, Григорий Аристов направился в свой кабинет к разложенным на столе бумагам. Первый, с кем хотелось бы повидаться, был беглый уркаган Марысь, пойманный вчера на Сухаревской площади сыщиками. От тайных агентов Аристов узнал, что уркаган проделал путь в четыре тысячи километров, чтобы поквитаться со своими подельниками, сдавшими его во время облавы. Вторым на очереди был маньяк, убивавший проституток, – невыразительный детина хлипкого сложения. Аристов перевернул лист бумаги: третьим на очереди…

Неожиданно в дверь коротко постучали, и на пороге предстал секретарь. Почтительно поклонившись, он начал:

– Ваше превосходительство…

– Слушаю тебя, Николай.

– Мошенник, которого мы давеча на Тверском бульваре повязали, всю ночь в каталажке безобразничал, – покачал он головой.

Секретарь был высок, плечист. Молод. Русоволос. По-юношески румян. Необычайно опрятен, с пышными пшеничного цвета усами на оттопыренной губе. Выглядел эдаким воплощением русской красоты.

Григорий Васильевич нахмурился:

– Ишь ты! И чего ему не хватает? Слава богу, находится в тепле, накормлен, под присмотром… Компания вполне подходящая, есть о чем поговорить, поделиться, так что ему еще нужно? Удивляюсь, право!

– Князя из себя изображал. Кричал, что ему не место среди всякого сброда.

– Как его расперло! – удовлетворенно протянул Григорий Васильевич, понимая, что воспитательная цель начинает приносить свои благотворные плоды. Еще немного подержать его в смраде, так он обязательно расколется. Эти мошенники народ тонкий, чувствительный, к разного рода лишениям непривычны. – Все они так говорят, – отмахнулся вяло Григорий Васильевич.

Настроение было таковым, что можно было выпить вторую чашку кофе. Аристов довольно хмыкнул: все складывалось значительно лучше, чем он предполагал.

– А стража чего?

– Как и положено, призвали к порядку, – сдержанно ответил секретарь.

За фразой «призвали к порядку» стояло нечто большее, чем обыкновенное внушение и помахивание в воспитательных целях пальцем перед носом злоумышленника: в кутузку попросту вошли трое полицейских и пудовыми кулаками призвали смутьяна к порядку.

Явно сегодняшний день удался!

– А он что? – спросил Григорий Васильевич только для того, чтобы поставить точку и заняться следующими делами.

– Кричал, что будет жаловаться на произвол государю императору. Что у него, дескать, связи при дворе.

Григорий Васильевич снисходительно улыбнулся. Подобное заявление для него не новость. Ежели бы до адресата доходили все угрозы преступников, то начальник сыскной полиции не проработал бы и одного дня.

– Узнаю мошенника!

– А еще требовал, чтобы мы выдали ему бумагу, ручку и чернила.

– Вот оно как? Уж не стишки ли он собирается пописывать?

В этот раз было нечто новое. Доселе ему не встречалось таковых, кто желал бы заполучить чернильницу с ручкой. Все свои угрозы арестанты забывали тотчас, как только с ними проводили соответствующую беседу. В этот раз сиделец был упорный и, видимо, решил довести дело до конца.

Разговор о злоумышленнике сумел поднять общий тонус на несколько градусов, и теперь предстоящая рутина виделась приятным времяпрепровождением.

– Так что прикажете делать, привести смертоубивца Марыся? – склонился секретарь. – Или того… с мошенником желаете встретиться?

Аристов призадумался. Со смертоубивцем Марысем все было ясно, в двух душегубствах из трех тот уже сознался: застав свою маруху с полюбовником, он без затей сокрушил обоих ножкой от табурета. Оставалось признаться в третьем: в соседнем околотке тремя часами позже палкой был прибит пьяный мужичонка. Логика была несложна: так что же ему мешало совершить и третье преступление примерно тем же самым способом? Так сказать, в сердцах.

Однако шельмец покудова отпирался. Оставалось только прикрикнуть на него покрепче, а уже потом, когда возьмет на себя вину, накормить сытным обедом. Не с такими голубчиками справлялись!

Но неожиданно Аристов, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, произнес:

– Давай вот что… Приведи ко мне… нашего князя. Весьма интересно, что он мне тут пропоет.

Еще через пятнадцать минут дверь вновь открылась, и двое полицейских ввели в кабинет мошенника. От прежнего вчерашнего лоска не осталось и следа. Теперь перед ним предстал обыкновенный бродяга, весьма напоминающий обитателей Сухаревского рынка, с посеревшим лицом, каких зачастую можно встретить на улицах Москвы, клянчивших у прохожих копеечку на опохмелку. Мундир на нем был изрядно помят и в грязных подтеках, в волосьях торчали прутья соломы, ворот от рубахи порван и держался лишь на нескольких петельках.

– Как вы себя чувствуете, ваше сиятельство? – язвительно поинтересовался Аристов, когда мошенник сел на указанный стул.

– Скверно я себя чувствую!

– А кто же в этом виноват, позвольте полюбопытствовать?

– Я вам сразу говорю, что буду жаловаться на ваш произвол, – устало проговорил мошенник. – Мало того, что вы меня увели посредине улицы ни за что, продержали в камере со всяким сбродом, так вы еще и издеваетесь! Я знаком с самим министром внутренних дел, и для вас это просто так не пройдет.

Откинувшись на спинку стула, Григорий Васильевич с легкой улыбкой наблюдал за мошенником, – в каждом из них прятался нереализованный артист. Попади они в свое время на сцену, так театральная культура сделалась бы несравненно богаче. А этот экземпляр своим присутствием может запросто украсить сцену МХАТа.

Аристов добродушно улыбался:

– Вы даже не представляете, сколько раз мне приходилось слышать подобные слова.

– Я имею право знать, в чем меня обвиняют!

– Давайте для начала представьтесь, кто вы такой?

– Хм… Хватаете человека в центре Москвы и даже не знаете, как его зовут? Оригинально! Я князь Иван Федорович Курагин. Вам говорит о чем-нибудь это имя?

Григорий Васильевич рассмеялся:

– Разумеется! Оно мне о многом говорит. Полноте вам, я уже слышал эту историю, меня интересует ваше настоящее имя.

– Не знаю, что у вас на уме, но Иван Федорович Курагин – мое настоящее имя! Если бы я знал, что полиция захочет бросить меня в каземат на растерзание ко всяким разбойникам, так я бы непременно захватил с собой паспорт.

Где-то в области селезенки ворохнулось какое-то туманное сомнение.

– Кто-нибудь может подтвердить вашу личность?

– Несомненно! Можете спросить обо мне предводителя дворянства князя Петра Ивановича Разумовского, можете полюбопытствовать у действительного тайного советника князя Александра Алексеевича Закревского; я на короткой ноге с обер-прокурором Константином Петровичем Победиловым, с обер-гофмаршалом Василием Степановичем Орловым… – принялся задержанный сыпать известными не только в Москве, но и во всей России именами.

– Я бы вам советовал говорить правду, если не желаете на три года угодить в арестантские роты, – пригрозил Григорий Васильевич, насупившись.

– О какой правде вы хотите услышать, любезный?

– О том, как вы давали концерты.

– Никаких концертов я не давал!

– Тогда ответьте мне на вопрос, что вы делали на Тверском бульваре?

– Более идиотского вопроса я не слышал за всю свою жизнь. Что я там мог делать? Сидел на лавочке и дышал свежим воздухом, как вдруг на меня со всех сторон налетели ваши архаровцы, скрутили мне руки, надавали тумаков и препроводили в арестантскую. Я буду жаловаться! – неожиданно взвизгнул мошенник.

– Почему же вы взяли у господина, который затем вас арестовал, конверт?

– Как же мне его не взять, если он должен был мне передать этот конверт!

– Так вы с ним знакомы?

– Не имею чести знать.

– А что было в конверте, знаете?

– Разумеется, знаю: в нем были деньги!

– Ага, вот видите, значит, вы признаетесь в том, что вы мошенник! – торжествующе воскликнул Аристов.

– Боже мой, это просто какой-то кошмар! Отпустите меня немедленно!

– Вот что, Николай, пригласи нашего свидетеля.

Через несколько минут в сопровождении Кривозубова со смущенно перекосившимся лицом в кабинет робко вошел Терентий Платонович. Было заметно, что казенная полицейская обстановка действует на него крайне угнетающе, а тут еще строгий взгляд начальника сыска, от которого так и хотелось укрыться ладонями.

Показав на вошедшего Мисаилова, Григорий Васильевич спросил у арестованного:

– Вы знакомы с этим человеком?

Оглядев презрительным взглядом переступающего с ноги на ногу Мисаилова, тот презрительно ответил:

– Не имею чести быть знакомым.

– Ну, да, конечно… – кивнул головой Аристов, явно ожидавший подобного ответа. – Как же может быть иначе. – И, повернувшись к Терентию Платоновичу, спросил: – А вы, любезный, узнаете этого господина?

– Э-э… Кхм… Я его впервые вижу.

Григорий Васильевич посуровел:

– То есть как впервые?! Посмотрите внимательнее.

Терентий Платонович подошел поближе, близоруко прищурившись.

– Ага, похож! – обрадованно протянул он. – Похож! Как же это я так запамятовал! Прежде я на Никитской жил, так этот господин в соседнем подъезде обитал, помню, он мусор подле парадной выбрасывал, так дворник Рахим ему еще метлой грозил и в полицейский участок грозил пожаловаться. Попался, злодей! Будешь теперь знать, как безобразничать!

– Какой мусор?! Какой сосед?! – вскочив, прокричал Аристов.

Терентий Платонович выглядел малость смущенным.

– Виноват-с! Обознался. Похож, но не он, – ответил Мисаилов. – Тот постарше будет и покруглее. Да и уши чуток оттопырены… Не он, ваше превосходительство, – страстно заверил Мисаилов. – Теперь точно видно, что не он. У того рожа понахальнее будет.

– Вы уверены? – уныло переспросил Аристов.

– Точно уверен. У того, что в парадной безобразничал, нос погорбатее будет, а у этого прямой.

– Черт бы вас побрал с этим мусором! Я вас спрашиваю, вы узнаете в нем того господина, который предлагал вам должность вице-губернатора и ордена?

– Никак нет, ваше превосходительство, – перепугался Терентий Платонович, – это не он!

– Все, вы свободны, – устало распорядился Григорий Васильевич.

– Ежели вам надо чего, так я всегда готов, – охотно отозвался Мисаилов, пятясь к двери. – Я всегда на страже правосудия.

Наконец Терентий Мисаилов ушел, зацепив напоследок носком ботинка низкий порожек.

– Так вы, стало быть, князь Курагин?

– Вижу, что вы сомневались.

– Вы уж извините, что так получилось, ваше сиятельство.

– Кхм… Что случилось, то случилось, – хмуро обронил князь.

Подняв со стола рисунок, Григорий Васильевич показал его князю.

– Вам знаком этот человек?

Едва взглянув, Иван Федорович произнес:

– А то как же! Именно этот человек хотел купить мой особняк.

– Вот как… весьма интересно. Но он еще его не купил?

– Верно, не купил.

– Так почему же он проживает в вашем доме?

Князь выглядел слегка сконфуженным.

– Понимаете, в чем дело… Я совершенно недавно вернулся из-за границы. А в Европе столько соблазнов… в общем, я наделал кое-каких долгов. И единственный способ, чтобы рассчитаться с кредиторами, так это продать московский дом. Желающих купить дом среди моих знакомых не нашлось, и поэтому я дал объявление в газету о его продаже. Уже на следующий день ко мне пришел очень представительный молодой человек, в хорошем дорогом костюме, с прекрасными манерами…

– И кем же он вам представился?

– Представился купцом первой гильдии Петром Валерьяновичем Самохваловым.

– И во сколько вы оценили свой дом?

– В четыреста тысяч рублей.

– Однако! И он сказал, что купит ваш дом сразу?

– Да, сказал, что купит вместе со всей обстановкой. Но ему нужно его обжить, чтобы как-то привыкнуть к нему. А вдруг он ему не подходит?

– И вас ничего не насторожило в этой просьбе?

– Признаюсь, предложение было несколько необычное, даже слегка меня озадачило. Но потом я подумал, что в этом нет ничего странного. В иные времена в моем доме проживало по двадцать, а то и по тридцать человек, и я не считал это чем-то особенным. А тут богатый купец, который собирается купить у меня дом…

– И сколько же он собирался обживать ваш дом?

– Хотел побыть в нем всего лишь неделю.

– А где же в это время находились вы?

– Все мое семейство осталось в Париже. А мне много не нужно. Я остановился в «Эрмитаже». Европейская гостиница со всеми условиями и вышколенной прислугой. – Пожав плечами, добавил: – Чего еще желать?

– Тоже верно. Но как же вы оказались на Тверском бульваре, где проходила полицейская операция?

– Моя купчая подразумевала некоторый аванс, который он должен был внести на пятый день. Как-то этот человек пришел ко мне в гостиницу, сказал, что лучше бы нам встретиться на Тверском бульваре, и указал мне место. Меня поначалу удивила такая просьба, но он мне объяснил, что иначе не успеет на Торгово-сырьевую биржу для заключения очень важного контракта. Потом он добавил, что если не успеет подойти сам, то аванс принесет его помощник. Я думал, что этот господин, – показал он взглядом на Кривозубова, стоящего в дверях, – и есть его помощник. Но тут разом подскочили переодетые полицейские, нацепили на меня наручники и отвели в кутузку, – голос князя Курагина вновь посуровел.

– Значит, завтра они должны съезжать?

– Именно так. А что, собственно…

– Прошу прощения, ваше сиятельство, за причиненные вам неудобства. Вы свободны! Вас проводят. – Поднявшись из-за стола, Аристов громко скомандовал: – Быстро к дому!

* * *

Уже через полчаса полиция была на месте. Четыре экипажа перекрыли все выезды в расчете на то, что мошенники надумают скрыться в повозках. Группа полицейских, переодетых в штатскую одежду, двинулась прямо к княжескому дому. Дверь оказалась незапертой. Следом за полицейскими в дом вошел Григорий Васильевич.

Полицейские быстро разбежались по этажам, не забывая заглядывать в каждую комнату и в каждый закуток. Еще двое спустились в подвал. Григорий Васильевич, расположившись в мягком кресле, терпеливо ожидал результатов. Еще через несколько минут подошел Иннокентий Кривозубов.

– Нашли что-нибудь? – сердито спросил Аристов.

– Вот, ваше превосходительство, – протянул Кривозубов афиши, на которых был запечатлен поющий Шаляпин.

– Ну да, конечно, как же без этого.

– И еще вот что, – передал он клочок бумаги.

– А это еще что такое? – нахмурился Григорий Васильевич, забирая листок.

– Записка для вас.

Развернув листок бумаги, Григорий Васильевич прочитал:

«Ваше превосходительство, любезный моему сердцу Григорий Васильевич! Очень приятно было иметь с Вами дело. Извините, что не дождался Вас. Но в настоящее время меня ждут иные дела. А на том кланяюсь, Ваш Федор Иванович Шаляпин».

Скомкав бумагу, Григории Васильевич отшвырнул ее в сторону.

– Собирайтесь, господа, больше нам делать здесь нечего!

* * *

Затушив свечи, Феоктист Евграфович в сопровождении Марка Краснощекова и Аристарха Худородова вышел из дома. Поймав закрытый экипаж, они дружно разместились в нем.

– Вот что, милейший, давай отъедем отсюда, так, чтобы видно было во-он тот дом, – распорядился Епифанцев. – Хочу посмотреть спектакль.

– Это как вам будет угодно, барин.

Уже прошло полчаса, как Аристов отправил посыльного за Терентием Платоновичем, а стало быть, с минуты на минуту полицейские должны войти в княжеский дом. Так оно и произошло: сначала появилось четыре экипажа, в которых он, несмотря на цивильную одежду, узнал полицейских, а следом, тяжело стуча по брусчатке, показался служебный экипаж самого Григория Васильевича.

Полицейские, проявляя усердие, заторопились к дому князя Курагина, обходя его с двух сторон. По тому, как они торопились, стало понятно, что они нисколько не сомневаются в том, что дом обитаем. Когда здание было окружено, один из полицейских, широкоплечий и массивный, как старомодный шкаф, распахнул дверь и вошел в дом. Следом, поддерживаемый расторопным секретарем, на брусчатку спустился Григорий Васильевич. Поправив полы задравшегося мундира и сжимая в руках тяжелую черную трость, он направился к дому.

Довольно хмыкнув, когда Аристов вошел в дом, Епифанцев произнес:

– Трогай, голубчик.

– Ваше благородие, полтину бы добавить, сколько без дела-то торчим!

– Получишь, милок, ежели по-быстрому к Александровскому вокзалу отвезешь.

– Я-то! – воодушевился возница. – Да с меня станется, ваше благородие! Вы уж только не обидьте! – и, весело тряхнув вожжами, погнал по брусчатке каурую кобылу.

Часть II

НЕЗАДАЧЛИВЫЙ ЖЕНИХ

Глава 8

КАЖИСЬ, ПОЕХАЛИ!

Продрав глаза, Евдоким Ануфриев прямо перед собой увидел распухшее женское лицо. Поморщившись, подумал о том, что вчера вечером Маланья выглядела не в пример краше. Трудно сказать, от чего это ему так казалось: не то от вина, выпитого без меры, не то от сумрака, что застилал глаза, но вечерком, распластанная на белых простынях, она казалась ему Шехерезадой.

Вздохнув, Евдоким подумал о том, что можно было бы выбрать Катюху, артистку из опереточного театра, которая была не в пример свежее, чем нынешняя избранница. И оставалось только гадать, какой лукавый сподобил его на столь неудачный выбор.

Неожиданно Маланья открыла глаза, разлепила тонкие бесцветные губы, показав крупные зубы с налетом желтизны, и восторженно протянула:

– Ми-илы-ый!

Самое скверное, что деваха потянулась к нему целоваться. И, поморщившись, Евдоким невольно вдохнул застоявшийся запах сивухи.

Евдоким Ануфриев, считая себя человеком воспитанным, не шарахнулся на противоположную сторону постели, как, возможно, сделал бы на его месте менее интеллигентный члеловек, а терпеливо вынес нежданную ласку Маланьи. Чудно, право, прежде за ней подобных проявлений чувств не наблюдалось. Раньше, едва продрав заспанные глазища, требовала с него четвертной за предоставленное удовольствие, а сейчас лезет с лобызаниями. Что бы это могло значить?

– Это правда?

– О чем это вы, сударыня? – насторожился Евдоким.

Как и всякий благовоспитанный человек, Евдоким предпочитал к дамам обращаться с большим почтением и в уважительной форме, даже после того, как заполучил от них благодать. Но в этот раз ее голосок прозвучал особенно елейно.

Надув обиженно губы, Маланья произнесла:

– Так ты же вчерась на всю Ивановскую орал, что краше барышни, чем я, не видывал.

– Ну-у… – «Мало чего не наорешь спьяну», – хотел было сказать Евдоким, но раздумал. – И что с того?

– А то! Обещал поутру на мне жениться.

От услышанных слов в горле запершило, отчего Евдоким Филиппович натурально закашлялся. Напрягшись, он вдруг осознал, что вчерашний день совершенно не помнит, и единственное, что он мог сказать с твердой уверенностью, так это то, что лежит в собственной постели (что само по себе хорошо) с барышней не первой свежести и теперь втянут в никчемный разговор, который не сулил ничего, кроме расстройства нервов.

Пожалуй, единственное, чего он не мог пообещать, так это женитьбы. Явный наговор со стороны девицы!

– Так и сказал? – вопрос прозвучал заинтересованно, что подвигло Маланью упрочить телесный контакт: упругие девичьи груди уперлись ему в живот, и Евдоким вновь ощутил застоявшийся запах сивухи, от которого невыносимо запершило в горле.

Ободренная девица широко улыбалась.

– Так и сказал, милай, а когда мы из «Медведя» возвращались, так ты на всю улицу вопил, что к свадьбе ожерелье из бриллиантов подаришь!

Евдоким Филиппович покачал головой: очевидно, и в самом деле крепко пьян был. Видно, в его мозгу что-то переклинило, ежели о женитьбе начал рассуждать.

Приободренная Маланья продолжала:

– А когда мы в дом вошли, так ты своего старшего приказчика подозвал и сказал, что в дом хозяйку привел.

Это уж явный перебор, так она чего угодно может наплести!

– Панкрат! – завопил в голос Евдоким.

На его оклик тотчас явился старший приказчик: дядька лет пятидесяти, невероятно хмурого вида. Сконфуженно глянув на раздетую даму, предусмотрительно натянувшую на плечи одеяло, спросил:

– Чего изволите, Евдоким Филиппович?

– Говорил я вчерась вечером, что на Маланье женюсь? – поинтересовался Евдоким.

– А то как же! – охотно подхватил приказчик. – На всю улицу орали! Говорили, что души в ней не чаете, что жить без нее не можете. Что теперь она хозяйкой в доме будет. А еще велели, чтобы я кланялся Маланье в пояс.

– Неужто велел кланяться? – подивился услышанному Евдоким.

– Как и положено к хозяевам, – пробубнил приказчик. – Большим поклоном.

– А ты чего?

– Покланялся, коли велено.

– Ты меня это… Панкрат… Не обессудь… Видно, я того… шибко пьян был, если сподобился на такое.

– Понимаю я, Евдоким Филиппович… – отмахнулся приказчик. – Батюшка ваш покойный тоже немало чудил, но отходчив был. Вот, видно, вы в него.

– Ладно, ступай, Панкрат.

Поклонившись, приказчик удалился.

– Ну, чего растопырилась? – недовольно пробубнил Евдоким, отстраняясь. – Поднимайся давай!

– А это еще зачем? – вцепилась барышня в одеяло. – Ты же слышал, чего Панкрат сказал? Теперь я твоя барышня.

– Барышня, барышня… – невесело пробубнил Евдоким. – Вот только в чем ты в церковь пойдешь? А у меня кроме забытых панталон… какой-то мамзельки… более ничего не сыщешь!

– Ежели так, – приободрилась Маланья, сбрасывая одеяло, – тогда я на толкучке подберу что надобно. Там можно хорошие вещи отыскать, и неважно, что надеваны.

Теперь уже неприкрытая Маланья напоминала Евдокиму обнаженную девку с картины Рубенса. Обвисшие телеса отбивали всякое желание к дальнейшему совокуплению. Так и хотелось сказать «бр-рр» и потрясти головой от омерзения. Оставалось только гадать, какая нелегкая запихнула их в одну кровать.

– Я за отцом Никодимом, – пообещал Евдоким Филиппович. – А ты платье-то надень, что давеча я на тебе в буфете видел.

– Это какое же? – приободрилась Маланья.

– То, из-под которого груди выпирают, – подсказал Евдоким.

– А как же в нем в церковь-то? – засомневалась барышня, натягивая на пухлые ноги чулки. – Дьякон браниться будет.

– Не страшно, – отмахнулся Евдоким. – Мы груди того… платочком прикроем.

– Ну, ежели только так, – просветлела Маланья.

Лицо, раздобревшее от вечерних возлияний, заплывшие глаза, сделавшиеся вовсе поросячьими, взирали пристально и крайне недоверчиво.

– А потом и свадьбу? – уточнила Маланья.

– А то как же! – с воодушевлением ответил Евдоким. – Все как у людей будет. Я и кольца куплю.

– В ювелирной лавке Рабиновича?

– У него самого! Как-никак лучшая лавка в городе. А потом, у него и с бриллиантиками имеются.

Широкая блузка с клиньями прикрыла расплывающиеся телеса, а груди свешивались к подушкам огромными спелыми плодами.

– Бриллиантики – это хорошо. Дай я тебя расцелую!

Закрыв глаза, Евдоким мужественно перенес крепкий поцелуй, дав себе твердое слово, что на сегодняшний день это последнее испытание. Большего он просто не выдержит!

Одевшись, Маланья пообещала, махнув на прощание рукой:

– Я скоро приду, мила-ай!

А вот это дудки! Одевшись, Евдоким Ануфриев посмотрел на себя в зеркало. Ковырнул ногтем отвисшее веко: тот еще фрукт! С такой физиономией только на паперть выходить и у сердобольной паствы алтынный выпрашивать. Это надо же так нажраться, что самого себя не помнишь!

– Панкрат! – проорал Евдоким Филиппович и, когда приказчик появился в дверях, распорядился: – Маланью в дом не пущать!

– А ежели браниться станет?

– Пусть себе бранится.

– А коли вас будет допытываться?

– Скажешь, что уехал.

– А ежели станет говорить, что вы жениться на ней обещались?

– Экий ты цепкий… Ну-у, скажешь, что живот приперло, встретиться не получится.

Панкрат покачал головой:

– Ох, не завидую я вам, Евдоким Филиппович. Ославит она вас на всю округу. Знаю я ее, бестию… И дернуло вас с ней хороводиться!

Положение и в самом деле было скверное. Теперь ему в кордебалет, где солировала Маланья, не заявиться. Маланья баба такая – волосья все повыдергивает, а то еще и лицо расцарапает. А ведь прежде он имел виды на Прасковью, что играла в новом спектакле Снегурку. А еще знаки внимания оказывала прима театра Анастасия Макаровна, игравшая в «Отелло» Дездемону. Неужто эти бутоны кому-то другому срывать?

– Ничего, как-нибудь образуется, – буркнул Ануфриев.

А ситуация складывалась безрадостно. Пошел уже третий год, как померли батюшка с матушкой. Пора бы образумиться, обзавестись семьей, однако все как-то не получалось. Надо признать, что Евдоким Ануфриев в городе слыл первым женихом. Одного только чистого капитала на пятьсот тысяч рублев будет! И это не считая четырех доходных домов, деревообрабатывающего завода и чужих векселей на сто тысяч… Так что ежели все капиталы подсчитать, то он и вовсе миллионщик.

За свои неполные двадцать четыре года Евдоким Филиппович пережил четыре бурных романа (в трех из которых героинями его романов были дочки купцов, а вот четвертой – молодая попадья), о которых судачил весь Чистополь. Причем вторая девица приходилась племянницей самому городничему. А уж сколько девок он перепробовал, так это и вовсе не сосчитать! А после третьей интрижки он едва не был бит и откупился от сурового папаши Настеньки – лесопромышленника, купца второй гильдии Ермолаева – тремя тысячами рублей. Было о чем призадуматься: если всякий раз выкладывать за девичью честь такие деньжищи, так можно в скором времени и вовсе по миру пойти! Следовало как-то остепениться, обзавестись семьей. Желательно, чтобы девица была из благородного сословия, так сказать, из белой кости да с голубой кровью. А таких в Чистополе днем с огнем не отыскать! В нем ныне только необразованные девки обитают да мамзельки разные. Если уж строить с кем-то семейную лодку, так это с такой, у которой в родстве графья да князья. Вот только где такую девицу отыскать?

Поразмыслив о своем невеселом житии, Евдоким Ануфриев решил посоветоваться со старшим приказчиком, человеком много повидавшим и большого ума. В прежние годы тот самого батюшку наставлял, и всегда от этого был большой прок. А однажды как-то обмолвился о том, что и с маменькой его свел… Так что пускай и за сынка их порадеет!

Терпеливо выслушав задумку хозяина, старший приказчик уважительно протянул:

– Эко вы куда замахнулись, Евдоким Филиппович! На благородной ожениться! Хотя ежели подумать, так при ваших капиталах и не такое можно замыслить.

– Так где же мне взять княжну, коли во всем нашем уезде только купчихи да мещанки?

– Ох, мудреное дело! – легко согласился старик. – А может, вам, Евдокимушка, ожениться на купеческой дочери? Вон у Некрасовых девица подрастает, сущий апельсин! Так и откусил бы! Хе-хе-хе! – закашлялся в мелком смехе старик.

– Нет, Панкрат! – запротестовал Евдоким. – Я уже решил! Надо бы мне породу нашу голубой кровью улучшить. А так, глядишь, и сам в князья выбьюсь! Его сиятельство князь Ануфриев, вон оно как громко звучит! – приподнял подбородок Евдоким Филиппович.

– Хорошие слова, Евдокимушка, – прослезился от умиления старший приказчик. – Видел бы вас сейчас покойный батюшка…

– А потом и отпрыски князьями станут, – принялся рассуждать купец Ануфриев. – Надо бы мне семью на крепкий фундамент ставить, чтобы об Ануфриевых по всей губернии заговорили.

– Экий у вас размах, Евдоким Филиппович, – не мог не порадоваться за хозяина старший приказчик. – Этим вы в батюшку уродились. Тот тоже, как ни задумает чего, так непременно все исполнится. Одна порода, ануфриевская! Особенно спьяну всякие мысли приходили… А уж ежели надумали на княжне жениться, так непременно исполнится. Только чего я вам хочу сказать, в нашем городе ежели и есть дворянки, так только худородные да разорившиеся, а нам таких не надобно.

– Так как же мне быть, Панкрат? Ты ведь худое не присоветуешь, уж поболее моего живешь, ведь и батюшку моего оженил.

– Кхе-кхе! – хлипким фальцетом рассмеялся приказчик. Воспоминания о прошедших годах были приятны. Сделавшись вдруг серьезным, произнес: – А только я могу сказать тебе одно, Евдокимушка, графинь да княгинь нужно искать в Москве, а еще лучше в Петербурге. – Подумав малость, добавил: – Лучше все-таки в Москву, они там попокладистее будут. А с вашим капиталом любое дело можно уладить. Глядишь, может быть, вам и повезет, позарится на вас какая-нибудь захудалая княжна. Ну а мы уж со своей стороны будем молиться об осуществлении ваших помыслов.

Евдоким Ануфриев размечтался вконец. Во как оно складывается! Дед его бурлаком был, баржи по Каме тянул, отец купцом заделался, капитал приличный сколотил, а ему самому в графья, а то и в князья прямая дорога!

* * *

Уже через неделю, крепко помолившись и отслужив полагающийся молебен, Евдоким Филиппович отправился в дорогу. Как и полагается в таких случаях, угостил обильными разносолами местное купечество и приятелей, а утром спозаранку, разбуженный старшим приказчиком, покатил на пристань, где уже покачивался на воде белый пароход.

У самого трапа Ануфриева дожидались многочисленные провожающие, среди которых огромной митрой возвышался священник Благовещенского собора. А отставной артист, уволенный из театра за пьянку и дебош, числившийся в хороших приятелях, первый заметил приближающегося Ануфриева и заорал в полный голос:

– Вот он, наш светоч!

Толпа колыхнулась, а провожающие, окружив плотной стеной Евдокима Филипповича, говорили прочувственные речи и разного рода приятственные слова. Ануфриев был настолько счастлив, что едва не уронил слезу от накатившего умиления.

– На кого же ты нас оставляешь, дружище? – перекрывая пароходный гудок, орал отставной артист. – Как же мы без тебя теперь будем?

– Затоскуем не только мы, но и все девки в «веселом доме», – подхватил другой. – Чего же нам им сказать?

– А чего тут мудреное говорить, скажете, как есть. Что ваш покровитель отправился, как тот добрый молодец из русской сказки, искать свою суженую. И дай-то бог, сорвет бутон, ему одному предназначенный, и привезет к себе в дом.

– Да что там, друзья! – продолжал гудеть артист, все более входя в раж. – Весь город… Весь уезд! Да что там уезд, вся губерния скорбит о временной утрате нашего обожаемого Евдокимушки! Но зато когда он вернется, так мы устроим такой праздник, – потряс он в воздухе своими могучими кулаками, – что в «веселых домах» жарко станет! Ха-ха-ха!

Присутствующие понимающе заулыбались, решительно не сомневаясь в том, что так оно и будет.

Встрепенулся священник, видно, вспомнив о том, что накануне получил сто целковых в качестве аванса за прочувственную речь, и, раздвигая крупным животом плотную толпу, протиснулся к Евдокиму Ануфриеву с иконой в руках.

– Пусть же светоч наш и раб Божий Евдоким едет себе в дальние края навстречу своей судьбе, ну а мы уж за него помолимся. – И, приподняв иконку, произнес торжественно: – Целуй, раб Божий, чтобы во всех твоих начинаниях с тобой был наш Господь.

Тюкнулся Евдоким Филиппович мокрым ртом в икону и, перекрестясь, затопал по трапу на пароход. Отыскал каюту, сложил вещички в шкаф и вышел на палубу, на свежий воздух. На пристани продолжали стоять провожающие, среди которых по возвышающейся митре священника Евдоким Филиппович отыскал и своих приятелей.

Уподобившись другим, вынул из кармана белый платочек и усердно замахал, вызвав громоподобный восторг отставного артиста.

– Побыстрее возвращайся, светоч наш! Уж как мы тебя будем ждать! Да мы во все колокола зазвоним, верно, батюшка? – повернулся он к священнику.

Батюшка предпочитал благоразумно промолчать; видно, в прейскурант подобная услуга не входила. Ну и ладно!

Неожиданно, закладывая уши, прозвучал продолжительный гудок. Разбрасывая брызги по сторонам, завертелось огромное колесо, и пароход медленно отошел от берега.

Кажись, поехали!

Глава 9

НЕОЖИДАННОЕ ЗНАКОМСТВО

Раз в год, третьего июля, из Чистополя в Нижний Новгород направлялся огромный пароход «Колизей», предназначенный для экскурсий по Волге. Как правило, народ на корабле собирался представительный, сановитый, состоящий в основном из богатых купцов, промышленников, землевладельцев, дворян; не обходилось без губернского начальства, занимавшего верхние палубы судна.

Такое путешествие было весьма удобно для дальнейшего знакомства, для налаживания деловых связей, а зачастую во время непродолжительного водного путешествия завязывались знакомства между молодыми людьми, заканчивающиеся счастливыми браками.

А потому на этот рейс всегда была значительная ажитация. Начинающие негоцианты спешили попасть на борт «Колизея» для того, чтобы обзавестись нужными связями, позволившими им более успешно продвигать собственную коммерцию. Купцы со значительным состоянием желали прокатиться до Нижнего, чтобы с товарищами заключить выгодные сделки; фабриканты ехали затем, чтобы отыскать выгодного покупателя на свои товары; отцы подросших дочерей рассчитывали выгодно пристроить их замуж, другие же – чтобы отыскать своему отпрыску подходящую партию. Встречались и такие – в основном представители губернской канцелярии, – чтобы полторы недели провести в безмятежном отдыхе; начинающие артистки, чтобы приобрести покровителя; состоятельные господа, не обремененные обязательствами, отправлялись за новыми легкими романтическими приключениями.

В этой разношерстной компании немало было шулеров и разного рода мошенников и аферистов, решивших воспользоваться благоприятным случаем, чтобы пополнить собственный бюджет. Многие из них выдавали себя за князей, графов и прочих важных особ и держались настолько важно и сановито, что верилось, будто бы за каждым из них многомиллионные состояния, а на борту «Колизея» они оказались лишь затем, чтобы испробовать его знаменитую кухню и послушать цыганку Зару – обязательную участницу всех вояжей, – непременное музыкальное дополнение к бутербродам с севрюжьей икрой.

Феоктист Евграфович Епифанцев тоже не остался в стороне и к предстоящему вояжу подготовился основательно. Подключив свои связи, расплачиваясь за услугу когда обещанием, а когда монетой, он постарался узнать в судовой компании как можно больше о людях, что отправятся на «Колизее» до Нижнего Новгорода. Никто из пассажиров не делал секрета из своего путешествия, а потому уже через день он имел на руках полный список пассажиров.

Половину из них он отбросил сразу. В подавляющем большинстве среди пассажиров преобладали люди семейные, рассчитывавшие получить от круиза максимум удовольствия: глуповато было бы ожидать, что они, рискнув благополучием, задумают разложить рискованный пасьянс. Его жертва – это богатый и скучающий миллионщик, который во время праздного рейса для остроты чувств, усыпленный благожелательной расслабляющей атмосферой, подобно глупому карасю, спешит угодить в расставленные сети хитроумных афер.

Тщательно проанализировав всех пассажиров, он пришел к выводу, что таких на судне всего три человека.

Один из них был французский маркиз Артур де Сорсо, прекрасно разговаривающий по-русски и имевший какую-то темную биографию (поговаривали, что он рассчитывал прикупить на Волге целую корабельную флотилию). Объектом под номером два можно было назвать сибирского миллионщика лет сорока, занимавшегося местным промыслом. Люди из его ближайшего окружения нашептали, что на Ангаре он имел несколько золотоносных приисков, которые приносили ему внушительный доход. Третьим человеком, представлявшим значительный интерес, был молодой самоуверенный купец из провинции, желавший в Москве отыскать себе блестящую партию. По тому, с какой ретивостью молодой человек взялся за дело, можно было полагать, что своего он добьется. Оставалось лишь немного посодействовать.

Пароход отходил ранним утром. Как и положено в этаких случаях, провожающих подошло много; позанимав всю пристань, они вышли на узкую улочку, застроенную деревянными домами. Отъезжающие жались к причалу и были готовы взойти на борт с первым гудком. Большая часть пассажиров приходилась на третий класс, располагавшийся на нижней палубе. Люди посостоятельнее топали наверх, где и рассредоточивались по каютам.

Феоктист Евграфович, как и подобает большому чину, расположился в первом классе у самой капитанской рубки. Аристарх Ксенофонтович с Марком Модестовичем заняли каюту по соседству, а Ефросинья Мельникова со своей подругой, представившись светскими дамами, расположились в конце коридора, близ выхода.

В Чистополь Феоктист Евграфович прибыл с конкретной целью – планировался концерт Шаляпина, уже были развешаны объявления о прибытии золотого баса России. Но за два дня до выступления Епифанцев почувствовал какую-то смутную тревогу – а своим предчувствиям он всецело доверял, – а потому концерт был отменен, что вызвало невероятное разочарование публики. И вот сейчас их путь лежал в Нижний Новгород, где также планировались гастроли.

Для публики пикантность ситуации заключалась в том, что Федор Шаляпин должен был выступать с несравненной Анастасией Мальцевой, чего прежде не случалось. А потому предполагался невиданный аншлаг. И Феоктист Евграфович уже мысленно подсчитывал возможную выручку. Оставалось еще раз как следует продумать репертуар, чем Епифанцев надеялся заняться во время речного круиза.

Пароход впечатлял. Он напоминал огромный плавучий белый остров. Палубы чистые, коридоры устланы толстыми персидскими коврами, а стены кают и коридоров были обиты дорогим декоративным деревом. Любо-дорого смотреть! Экипаж приветливый, на полу не отыскать и пятнышка, а то немногое, что может обнаружиться, матросы тотчас оттирают белоснежными платочками.

Прозвучал громкий протяжный гудок, и пароход отчалил от пристани, оставив на берегу толпу провожающих. С берега враз загремел оркестр, а трубач, силясь заглушить надрывающийся дизельный двигатель, так выдувал басовитые аккорды, тараща при этом глаза и надувая щеки, что казалось, они не выдержат нагрузки и непременно лопнут. С берега отходящему пароходу махали руками, косынками, и создавалось впечатление, что пароход отбывает в кругосветное путешествие. Заняв место у борта, Феоктист Евграфович выудил из кармана белый платок и помахал им так же яростно, как и другие. Правда, невесть кому. Точнее, он помахал высокой даме в длинном облегающем белом платье и в шляпке из итальянской соломки с широкими полями. Вот только вряд ли она об этом догадывалась, потому как смотрела в другую сторону на молодого человека в дорогом синем костюме из первого класса, усердно размахивающего котелком из бархатной материи.

Пароход все более набирал скорость, пристань отдалялась пропорционально уменьшению пассажиров. А скоро на берегу осталась лишь небольшая группа провожающих, среди которых выделялись лишь молодой человек в черной шляпе, стоявший впереди, да пожилая пара, о чем-то заговорщицки разговаривающая.

Огромное корабельное колесо, разбрасывая тучу брызг, усиленно вращалось, все дальше увозя пассажиров.

В носовой части, как раз под капитанской рубкой, собрался народ и что-то оживленно обсуждал, некоторые, явно не сдерживаясь, весело смеялись. Молодой человек в фетровой шляпе, поежившись от зябкого ветра, поспешил в сторону собравшихся. Стараясь держаться немного позади, за ним следом заторопился и Феоктист Евграфович.

Внизу, там, где размещались пассажиры третьего класса, какой-то тощий мальчуган лет двенадцати, проявляя невиданную гуттаперчевость, выделывал всевозможные фигуры: он забрасывал ноги на плечи, чесал пяткой ухо, ходил на руках, совершал всевозможные перевороты и мостики. Некоторые из его упражнений были настолько остроумны и изящны, что публика, не удерживаясь, хлопала в ладоши. А потом, будто бы сговорившись, принялась кидать ему мелочь на палубу. Молодой человек в котелке не остался безучастным к зрелищу, выудив из кармана серебряный рубль, он некоторое время вертел его в пальцах, явно демонстрируя собравшимся собственную щедрость, – блестящие поверхности отражали лучики солнца, посылая их на натертую палубу, – и только после этого кинул монету малолетнему артисту. Удовлетворившись уважительными взорами, обращенными в его сторону, купец потерял интерес к выступлению и, заложив руки за спину, затопал в сторону капитанской рубки. Вернулся он явно смущенный, после чего опустился на плетеное кресло рядом с крупным господином средних лет.

* * *

Любезно улыбнувшись, мужчина поинтересовался у молодого человека, присевшего рядом:

– Это не вас так шумно провождали? С гармошкой, со священником, с иконой?

– Меня, – улыбнулся молодой человек, явно польщенный.

– Видно, вы в городе знатный человек.

– Есть такое дело, – не без гордости протянул Евдоким. Новый знакомый нравился ему все больше. – Меня в городе всякий знает, – приосанился он. – Как-никак купец с большим состоянием.

– Вот как. Чем же вы занимаетесь?

– Всем понемногу: торговлей, лесозаготовками, заводик по обработке древесины имеется, от батюшки осталось… А сейчас за рыбный промысел взялся. Только одних доходных домов у меня шесть штук будет!

– Ого! – уважительно проговорил попутчик. – И что же вас заставило оставить все свои дела и отправиться в дальнее путешествие? – Погрозив пальчиком, продолжал с улыбкой: – Признавайтесь, наверняка здесь замешана какая-нибудь красивая барышня! У такого человека, как вы, просто обязана быть дама сердца.

Пароход все более набирал скорость. От пристани, оставшейся далеко позади, была видна только водонапорная башня и кусок элеватора, змеевидно спускавшегося к самой воде. Евдоким Филиппович, отучившийся четыре класса в городской гимназии, прекрасно ведал о том, что причина в выпуклости земли. Через какой-то километр водонапорная башня и элеватор спрячутся за рельеф.

Печально вздохнув, Евдоким изрек:

– Нет у меня барышни.

– Ох, вы и шутник, – не поверил новый знакомый. – У такого красавца, как вы, и нет барышни?

– Кхм… Возможно, что барышень для утех я и найду… Как-никак в городе первый жених. Да только все это не то! – Его губы слегка скривились – Мне не нужна какая-то там мадмазелька, я человек серьезный… Для супружества мне нужна графская или княжеская дочь. В Москву я еду, может, там удастся невесту отыскать! В Нижнем высаживаюсь, а оттуда по железке до Первопрестольной.

– Эко, вы куда хватанули!

– Мы, Ануфриевы, на малое не размениваемся, нам всегда большое подавай!

– Оно и верно!

– А потом, мне ведь приданое за княжну не надобно, мы и сами при больших капиталах, – не без гордости протянул Евдоким Филиппович. – И о чадах нужно думать. Князья Ануфриевы – ого-го как звучит! Не хуже, чем князья Оболенские.

– Ваши стремления весьма похвальны, – уважительно протянул сосед. – Уверен, что у вас все получится.

– А еще я еду для того, чтобы нужными знакомствами обзавестись. Уму-разуму в путешествии набраться. А кто у нас в городе? – Махнув безнадежно рукой, продолжил: – Одни купцы! Им бы только мошну поболее набить, а мне бы с человеком умным познакомиться, поговорить бы с ним о всяких благоразумных вещах. Может быть, меня бы кто на путь истинный наставил, глядишь, тогда бы и в благородные попал. И в долгу бы перед этим человеком не остался.

– Вы все правильно рассчитали, молодой человек: таким людям, как вы, ваш городок должен казаться затхлым. Так ведь и заплесневеть можно! Вам нужно подаваться в столицы: в Москву, в Петербург… Только там настоящая жизнь. А однако вы, молодой человек, весьма везучий.

Ануфриев широко заулыбался:

– Неужто прослышали? Третьего дня я три тысячи рублей в карты выиграл!

Новый знакомый усмехнулся:

– Я не о том.

– А о чем же? Ага! – просиял от радости Евдоким Филиппович. – Вы, верно, прослышали о том, что, когда я пьяный неделю назад с голубятни свалился, так на мне и синяка не было.

Сосед весело расхохотался:

– Вовсе нет, любезный. Я о том, что еще и часу не прошло, как вы от своего города отъехали, а вот такого важного знакомого приобрели.

Евдоким завертел головой, удивленно захлопал глазами:

– Что-то я в толк не возьму, уважаемый господин, о чем это вы?

– Ну да, конечно… Вы знаете, кто я такой?

– Откуда же мне знать… Хотя, постойте, – ликующе воскликнул Ануфриев, – вы приказчик из бакалейной лавки на Рыночной! А я-то все думаю, откуда мне ваше лицо знакомо!

Новый знакомый поморщился:

– Право, какой вы недогадливый. А я ведь граф Демидов, екатеринбургский промышленник.

Евдокима Филипповича будто подбросило какой-то пружиной:

– Неужели собственной персоной?!

Граф утвердительно закивал:

– Самый что ни на есть. Только на одном Урале у меня с десяток металлургических заводов.

– Ух, ты! Я против вашего капитала всего-то вша безродная.

– Полноте вам, – отмахнулся граф. – Каждый из нас на своем месте находится. Не откажете мне в одной маленькой просьбе?

– Господи, ваше сиятельство, да просите о чем угодно! В лепешку расшибусь, а сделаю! – заверил Ануфриев.

– В лепешку совершенно не нужно, а вот только никому не надо рассказывать о том, что я нахожусь на этом пароходе.

– Отчего же? – захлопал глазами Евдоким Филиппович. – Почету сколько будет! Чего же отказываться?

– Знаете ли… Не люблю вокруг своего имени всю эту шумиху: репортеры, интервью, разного рода признательности… Какие-то обременительные просьбы, заверения… Просто хочется немного побыть наедине со своими мыслями и быть таким, как и все!

– Можете положиться на меня, господин граф, – клятвенно заверил Евдоким. – Сделаю все, чтобы никто не прознал.

– Вот и славно! Только давайте без графьев, – поморщился Демидов. – Устал я от всего этого, а потом, кто-нибудь признать меня может.

– Как же мне тогда вас называть?

– Кхм… Называйте Кондрат Егорович. А вас как, простите, величать?

– Евдоким Филиппович.

– Не возражаете, если я стану называть вас Евдокимом?

– Ну разве я смею возражать, господин граф… – Демидов делано поморщился. – Виноват-с, Кондрат Егорович.

– Вот так-то оно получше будет. – Поднявшись, Демидов бережно подхватил под локоток Евдокима. – Ох, и везунчик же вы!

– Не без того, Кондрат Егорович, – скромно согласился Ануфриев. – Такое знакомство приобрел!

– Ежели вы желаете, так я введу вас в круг самых блестящих людей России… Это князья Трубецкие, Вяземские, Курагины, а граф Строганов так и вовсе мой старинный приятель. – Улыбнувшись каким-то своим мыслям, продолжил: – Если бы вы знали, как мы с ним бедокурили в Москве… Он такой статный красавец, а сколько дам он свел с ума! – И, уже опомнившись, серьезно проговорил: – Ну, об этом как-нибудь в следующий раз.

– Кондрат Егорович, ежели вы меня с блистательными людьми познакомите, так я вам по гроб жизни буду благодарен!

На палубе становилось все более многолюдно. Похоже, это было лучшее место на пароходе. А подле капитанского мостика какой-то мальчуган пел залихватские частушки, выжимая из собравшихся мелочь. Немного позади, заложив руки за спину, стоял генерал от кавалерии и сдержанно улыбался. По всему видать, ядреные частушки из уст юноши ласкали его гусарский слух, и дважды он даже подавил в себе напрашивающийся смешок.

В городе генералов отродясь не бывало. Однажды к городничему наведался его старинный приятель в генеральском мундире, так на него сбежался посмотреть весь город. А тут бравый генерал сидит на расстоянии вытянутой руки, и не какой-нибудь там отставной, а самый что ни на есть настоящий. И никто на него не поглядывает и за спиной у него не шепчется. Видно, народ на пароходе к генералам привычный. Вот можно подойти к нему и поинтересоваться: «Куда едете, ваше превосходительство? Небось, куда-нибудь по службе, отчизну защищать?» А то предложить ему и в картишки перекинуться, наверняка не откажет.

Повернувшись, Евдоким едва не ахнул: мать честная! У самого борта, любуясь пенящимися бурунами, стоял архиепископ в домашней одежде: в полукафтане и рясе. На широкой груди висел тяжелый крест, украшенный многими разноцветными каменьями, и золотая панагия.

– А это кто такой? – едва ли не шепотом спросил Евдоким.

– Это, милостивый государь, архиепископ Казанский Ферапонт, – спокойно объявил граф. – Да вы не бойтесь, он вам ничего не сделает, – пошутил он, улыбнувшись.

– Мне вот что подумалось, когда он в нашем городе был, так там такое столпотворение происходило, что не приведи господи! А здесь он так себе стоит. И никто к нему с расспросами не лезет. Он ведь службу в нашем соборе проводил, а потом опосля еще остался. Так целых три часа кряду желающих благословлял. А когда по городу в экипаже ехал, так ему земные поклоны отбивали, на колени вставали. Вот она святость-то какая!

– Здесь он обычный пассажир, как и все. Вот будет в церкви, так опять станете поклоны отбивать. Ежели желаете, так можете у него благословение попросить. Уверен, что не воспротивится.

Глянув на сухое и строгое лицо архиепископа, Ануфриев ответил:

– Как-нибудь в следующий раз.

– Ну смотрите сами… Вернемся к нашему разговору. Так вы согласны?

– Как же не быть согласным? Ежели вы меня с благородными людьми сведете, так я вам по гроб жизни буду благодарен.

– Но прежде чем познакомить вас с нужными людьми, я должен вас научить благородному обхождению, какое среди них положено. А ваши нынешние манеры, – развел он руками, – уж простите меня, никуда не годятся! Так вы согласны учиться?

– Я со всей охотой! Хоть сейчас!

– Вот и прекрасно, молодой человек, – живо отозвался граф Демидов. – Чего же нам откладывать? Главное в высшем свете – это приличие. В чем оно заключается, спросите вы меня?

– Спрошу, – неуверенно протянул Ануфриев.

– В малом! Нужно угождать людям, как по чину, так и по званию. Кресло иной раз пододвинуть к нему поближе, дверь приоткрыть, угостить его, к примеру, дорогой сигаретой, а то и ужином…

– Это я завсегда пожалуйста, – полез в карман купец.

– Вы не подумайте, что я напрашиваюсь, – поспешно добавил граф Демидов, – только таков порядок.

– Отчего же не откушать, – с готовностью отозвался Ануфриев. Граф нравился ему все больше; если за такого держаться, то он может многому научить. Глядишь, и благородным людям в Москве представит. – С превеликим удовольствием. А потом, мы вчера накушались очень здорово, так мне бы сейчас рассольчику крепкого, а с белужьей ухой в самый раз будет.

– Вы так считаете? – призадумался граф, потирая большим пальцем острый подбородок. – Возможно, вы и правы… Так и быть, вы меня убедили! Только у меня к вам будет одно условие, – очень серьезно проговорил Демидов.

Не столь уж и часто приходилось Евдокиму Ануфриеву общаться с благородными людьми (а если быть до конца откровенным, то ни разу!), а потому приходилось соответствовать.

– Это какое же? – спросил Ануфриев, всерьез опасаясь, что не сумеет его выполнить.

– У всех благородных людей утробы чрезвычайно чувствительны ко всякого рода кушаньям, в особенности к грубой пище, а потому они предпочитают нечто такое особенное. А потому, братец, я бы предпочел заказывать сам. Не возражаете?

– Как же можно? – искренне подивился купец.

– Вот и славно, – заметно повеселел граф Демидов. – Хочу вам сказать, на этом корабле отличное меню и превосходные вина! Уверяю вас, вы не будете разочарованы.

– Ежели так… – неопределенно протянул Ануфриев.

– Да, кстати, вы не против женского общества во время обеда? Оно, так сказать, способствует дальнейшему пищеварению.

– Вовсе нет, – ответил Евдоким, стараясь сообразить, в какую сумму может выйти обед.

– Тогда я вас хочу познакомить с «Чайкой» русской эстрады, – произнес торжественно Кондрат Егорович.

– С кем, ваше сиятельство? – непонимающе вытаращил глаза Евдоким.

– С самой Мальцевой Анастасией Дмитриевной. Вы что-нибудь слышали о ней?

Внутри у Евдокима все обмерло.

– Неужто с самой певицей Мальцевой? – ахнул Ануфриев.

– Эко, какой вы восторженный, – покачал головой граф, – только не надо так кричать, а то на нас уже обращают внимание. Смею вас уверить, что это та самая Мальцева и одна из самых богатых женщин России. Так не откажетесь от такого соседства?

– Я со всей душой, – прижал ладони к груди Евдоким. – Э-эх, как она поет «Тройку»! У меня в лавке граммофон стоит, так я ее на дню по двадцать раз слушаю! А когда шибко пьян, так непременно ставлю про сладостную птицу.

– У вас хороший вкус, Евдоким… Кстати, к ней из Италии прибыла ее лучшая подруга, тоже известная певица, Ангела Каваллини.

– Вот оно как!

– Я что подумал… Не оставлять же подругу в одиночестве. Я бы на вашем месте тоже ее к столу пригласил.

– Каваллини? – удивленно протянул купец. – Я о такой и не слыхивал.

– Хм… Ну как же? Она, пожалуй, будет даже познаменитее Мальцевой. Перед ней, братец вы мой, вся Европа на коленях стоит! Да что там Европа! – восторженно проговорил он. – Весь мир! – Широкая ладонь графа рубанула воздух. – Мне как-то довелось слушать ее на сцене Итальянской оперы в Нью-Йорке в партии Лючии, так это было нечто! Зал рукоплескал ей полтора часа и ни в какую не хотел отпускать ее со сцены. А как она пела Маргариту в «Фаусте»! У меня и сейчас по коже пробегают мурашки.

Евдоким Филиппович неопределенно пожал плечами. На этот счет у него было собственное мнение, стоять на палубе становилось все более зябко, а тут еще и солнце за тучи спряталось – того и гляди дождь хлынет. Чего там мурашки? От такого холода и уши могут замерзнуть.

– Так-то оно, конечно, так… – неопределенно протянул Евдоким.

Подул ветерок, окатив брызгами лицо; однако граф, казалось, совершенно не замечая неудобств, продолжал столь же восторженно:

– А ее Виолетта в «Травиате»… Какое сопрано! Каваллини взяла сразу пять октав!

Евдоким лишь неопределенно шмыгнул носом, мало понимая, о чем идет речь.

– Или Розина в «Севильском цирюльнике», как она играла голосом, – покачал граф головой. – Какая колоратура! Год назад ее выступления с триумфом прошли по всей России, а вы говорите, что даже не слыхивали о ней… Эко вы какой!

– Ну, господин граф… то бишь Кондрат Егорович, может быть, и слыхивал, просто особо не запоминал, – промямлил в свое оправдание Ануфриев, явно ощущая собственную убогость. – Фамилия какая-то сложная.

– Я вам, милейший, настоятельно рекомендую съездить в Париж, в Милан, в Нью-Йорк – вот где собраны настоящие голоса! Если вы желаете, так я могу быть вашим гидом во всех этих путешествиях.

– Я бы со всей душой, вот только рыбный промысел не могу оставить, да и у вас хозяйство…

– Какое хозяйство? – удивленно протянул граф.

– А заводы?

– Ах, вот вы о чем! Батенька вы мой, у меня ведь все отлажено, у меня только одних приказчиков десять тысяч будет!

– Неужто десять тысяч?! – ахнул Евдоким.

– Может, даже и поболее. Хозяйство ведь у меня немалое. Мое дело сейчас только по Европе разъезжать и помогать вот таким симпатичным людям, как вы.

– Премного благодарен, господин граф.

– Ну что вы все заладили, граф да граф! Я же вам уже сказал, что для вас я просто Кондрат Егорович. Ну, к нашему вояжу по Европе мы с вами еще вернемся…

– Хотелось бы, Кондрат Егорович.

– Давайте поговорим о Каваллини. Бьюсь с вами об заклад, что на этом пароходе не отыщется человека, который бы не слышал о несравненной Каваллини.

– Ну, ежели так…

– Поспорим с вами на десять рублей, что даже вон тот старичок в пенсне, и тот знает, кто она такая.

– На десять рублей?

– На десять, милейший! Слабо? – задорно спросил граф.

Старичок, крепко уцепившись за трость, сидел на лавочке и посматривал на берег, поднявшийся у самой кромки залесенными холмами, на склонах которых паслись откормленные буренки. Вид его был разомлевший и благостный.

– Прошу покорнейше меня извинить за беспокойство, – подошел Евдоким Филиппович к старику, – а вы случаем не знаете, кто такая Каваллини?

С любопытством посмотрев на подошедшего юношу, старик ответил:

– Знаю, молодой человек.

– И кто же?

– Известная оперная дива.

– Покорнейше благодарю, – сказал Евдоким.

– А вы что, имеете какой-то интерес? – спросил старик.

Видно, времени у него было много, и он нуждался в благодарном слушателе. А может, и он решил пообедать за чужой счет? Ну, уж дудки!

– Это я так спросил, – ответил уклончиво Евдоким и отошел к графу.

– Ваша взяла, Кондрат Егорович, – сказал Евдоким. – Знает!

– Вот так, батенька. Так где же мой золотой?

– Пожалте, – протянул Евдоким монету.

Небрежно сунув монету в карман, граф Демидов задорно проговорил:

– Что-то мы с вами, милый мой, заболтались. А время между тем обеденное, у меня под ложечкой уже посасывает. Только я сейчас за дамами схожу; сами понимаете, дело деликатное, оно особого подхода требует.

– Ну, это как скажете… С благородными дамами мне как-то общаться не приходилось, все более купчихи. А с ними я по-простому.

– А благородные дамы, я вам скажу, – это особый народ; впрочем, сами посмотрите. Вы пока здесь погуляйте, а я сейчас подойду вместе с дамами, – сказал граф и тотчас удалился.

* * *

Феоктист Евграфович скорым шагом заторопился в каюту, где расположилась Ефросинья со своей подругой. В узком коридорчике стоял Марк Модестович. Судя по его насупленному виду, было понятно, что у него состоялся серьезный разговор с бывшей женой. Он не терял надежды, что Ефросинья вернется. А тут еще и Аристарх Худородов на нее томно поглядывает; не хватало, чтобы эти господа разодрались между собой.

Негромко постучавшись, Епифанцев услышал в ответ бойкое:

– Проходите!

Ефросинья, закинув нога на ногу, курила тонкую длинную сигару, а новоявленная Каваллини смотрелась в зеркало.

– Я познакомился с купцом.

– А он хорошенький? – кокетливо спросила Ефросинья.

– Думаю, он тебе понравится.

– Если это так, тогда я за себя не ручаюсь. Ха-ха-ха!

– Ефросинья, давай поговорим серьезно. Я вас расписал ему как благородных дам, все по нашей легенде. Ты – певица Мальцева, а Ниночка у нас будет итальянская оперная певица Каваллини. Все должно быть чинно, благородно, чтобы не было никакого лошадиного ржания. Иначе можно испортить все дело.

– Постараемся, – пообещала Ефросинья.

– Да погаси ты сигарету, ради бога! – Дождавшись, когда женщина скомкает сигарету в пепельнице, он продолжил: – Сейчас мы пообедаем в ресторане.

– Весьма неожиданно. С вашей стороны, граф, это настоящее расточительство. Хотя, впрочем, приятно.

– В ресторан нас поведет купец. Денег у него много…

– Ах, вот оно что, а я-то уж было подумала, – не унималась Ефросинья. Поморщившись, она добавила: – Надеюсь, это не будет какой-нибудь гороховый суп и гречишные оладьи?

– Выслушайте меня… В ресторан поведет нас купец, но заказывать обед будем мы, так что обещаю вам лучшие блюда, какие только есть на этом пароходе.

– Так что же мы сидим? – поднялась Мельникова. – Не будем заставлять ждать молодого человека. К тому же я страшно проголодалась. Феоктист Евграфович, у меня к вам будет просьба. Я свободная женщина, и мне бы не хотелось, чтобы кто-то за мной шпионил.

– Ты говоришь о Марке?

– О нем. Пусть ни на что не надеется. Все, что между нами было, это уже в прошлом.

– Хорошо, я попробую ему объяснить.

* * *

Оставшись в одиночестве, Евдоким Филиппович осмотрелся. Эко на какие высоты его занесло! По палубе прохаживалась расфуфыренная публика. Дамы были в длинных платьях и с зонтиками в руках, рядом с ними мужчины в элегантных фраках и высоких цилиндрах. Трое офицеров, сбившись в тесный круг, о чем-то энергично разговаривали, потом, обнявшись, направились в каюту. Возможно, для того, чтобы предаться воспоминаниям в более приватной беседе, а может, затем, чтобы перекинуться в картишки. Обособленно сидел лишь архиепископ, сладко щурясь на выглянувшее солнышко.

На первый взгляд публика почтенная, состоятельная, и все-таки не мешало наведаться в каюту и посмотреть – на месте ли капиталы! Всякое бывает…

Вернувшись в каюту, Евдоким открыл чемодан, на дне которого лежало двадцать тысяч рублей. Тщательно, стараясь не сбиться, сосчитал деньги и только после этого, уже успокоенный, вернулся на палубу.

Граф малость задерживался: видно, уламывает оперных див отобедать с купцом. Ясное дело, он им не ровня! Они только к благородным привыкли: к графам и князьям. Ну, ничего, и без них кусок в горло полезет. Тут в соседней каюте барышня одна в одиночестве едет, улыбнулась весело… Так что ежели чего, можно пригласить ее на ужин, а потом и в каюту и вместе с ней послушать граммофон. Авось не откажет!

Неожиданно в сопровождении двух женщин появился граф Демидов.

– А вот и наш герой! – громко произнес он, привлекая к себе внимание. – Ну, чего же вы стоите, молодой человек, подойдите к дамам. Я столько им рассказал о вас интересного, что им не терпится с вами познакомиться.

Заметно тушуясь, Евдоким подошел к дамам.

– Здрасте…

– Это наша незабвенная и единственная в своем роде госпожа Мальцева, а это несравненная и бесподобная мадам Ангела Каваллини, – торжественно произнес граф.

Госпожа Мальцева оказалась высокой женщиной с узкими плечами, и если бы не пышный бюст, строптиво выпирающий через тесную ткань, то ее можно было бы назвать тощей.

– Что это вы на меня так смотрите, молодой человек? – спросила Мальцева.

– На граммофоне голос у вас больно звонкий, да и молодой… Я сперва думал, что вам и двадцати пяти нет.

Мадам Каваллини громко рассмеялась, а Мальцева, приложив к губам Евдокима тонкий пальчик, лишь сдержанно заметила:

– А вы хулиган, однако.

– Госпожа Мальцева, простите, коли что не так, деревенщина я, с меня много-то и не возьмешь, – взмолился Евдоким. – Я к вам со всей душой. Когда вы у меня в граммофоне поете, так я шелохнуться боюсь.

– Я вас прощаю, молодой человек, – великодушно махнула ручкой Анастасия Дмитриевна, смягчившись. – Вижу, что вы большой ценитель моего творчества. И что же вам больше всего нравится?

– «Гайда».

– Ха-ха-ха! «Тройка»?

– Во-во, «Тройка»!

Гайда, тройка, снег пушистый,

Да и ночь морозная кругом!

Светит месяц серебристый,

Мчится парочка вдвоем!…

– звонко и с задором пропела Мальцева.

– Господи, она, она самая! – сорвал Евдоким в восхищении картуз. – Это надо же! А голос-то какой. Что же мне для вас сделать такого, госпожа Мальцева?

– А вы лучше, голубчик, накормите наших дам. Как говорится, соловья баснями не кормят.

– И то правда! А я завсегда пожалуйста. Ничего для вас не пожалею!

– Тогда давайте пойдемте в столовую первого класса, – нетерпеливо предложил Кондрат Егорович. – Уверяю вас, на пароходе наилучшая кухня во всей губернии! А какая обстановка!

Место и в самом деле было великолепным, прежде такого Евдоким не видывал. Столовая была расположена за капитанской рубкой, и через огромные стекла можно было обозревать медленно проплывающие берега, что весьма способствовало пищеварению. Стены обделаны бронзой и разного рода лепниной, резные столы из красного дерева, а стулья, обитые зеленым бархатом, были мягкими и удобными. Оглядев критическим взглядом диван, стоявший в самом углу столовой, Ануфриев подумал о том, что такую вещицу неплохо было бы заполучить к себе в контору, и нужно будет на этот предмет поговорить с капитаном парохода. Вряд ли кто устоит против двух сотен рублей.

– Чего изволите? – подскочил подавальщик.

– Вот что, братец, нам бы все самое лучшее, – со значением произнес граф Демидов. – Начнем вот с чего… – и открыл карту вин. – О! – одобрительно покачал он головой. – Принеси-ка нам, братец, для начала по одной бутылке белого бургундского вина «Божоле» 1853 года и «Шабли» 1864 года.

– У вас хороший вкус, господа. «Божоле» 1853 года в России более не осталось, только на нашем корабле две бутылки, но это для самых понимающих клиентов. А «Шабли» 1864 года всего лишь пять: три из них на нашем «Колизее» и еще две в Петербурге в «Метрополе», – одобрительно покачал головой официант, записав заказ в блокнот.

– Потом еще бутылочку красного бордоского вина «Шато-Лафита», для нашей гостьи, – граф Демидов многозначительно перевел взгляд на Ангелу Каваллини. – Красного вина «Каберне-Совиньон». И бутылку от Жан-Поля Шене.

– Вы большой знаток, ваше сиятельство.

Глянув через плечо графа, Евдоким Филиппович едва не крякнул от досады: французские вина стоили по двести пятьдесят рублей за бутылку, а итальянское – целых четыреста! Ежели так дорого будет обходиться угощение, так ему придется заложить золотые часы, подаренные покойным батюшкой.

Настроение стало портиться. А не проще ли было взять водки по алтынному за штоф, а дамам – шампань (благо что оно здесь недорогое) и напиться до чертиков! А то и вовсе прикупить на берегу самогона – он здесь лучший во всей волости, как выпьешь чарку, так в голове затмение наступает.

А граф, не ведая о переживаниях Евдокима, продолжал производить новые заказы.

– А раки у вас имеются? – неожиданно спросил граф.

– Вчерась четыре ведра наловили, – с готовностью отвечал подавальщик, – ежели ваша милость желает, так непременно отварим.

– Желает, милейший, – охотно ответил граф Демидов. – Еще как желает!

– Сколько желаете?

– Так вот, милейший, отварите нам полудюжину раков!

– Всенепременно. Народ у нас на пароходе разный бывает, не все понимают, что это такое. Некоторые и вовсе их за шутов считают. Так что мы их держим исключительно для таких понимающих господ, как вы.

– Знаешь что, милейший, а давай принеси нам целую дюжину этих шутов! Ха-ха!.. Думаю, дамы тоже к нам присоединятся, – весело подмигнул он Мальцевой.

– С превеликим удовольствием. Я очень люблю раков.

– Уважаемая Ангела, я бы вам всенепременно рекомендовал их отведать. Такого деликатеса в Италии у вас не встретить. Это не какие-нибудь омары. Ха-ха-ха! Так что, когда вернетесь в Венецию, вам будет что рассказать. А еще вот что, милейший, давай притащи нам миску белужьей икры, да чтобы зерна покрупнее были. И с верхом!

– С превеликим удовольствием. Что еще желаете?

– Разумеется, стерляжьей ухи, она у вас просто великолепная. – Посмотрев на погрустневшего Евдокима, спросил: – Так вы, молодой человек, не возражаете против такого заказа?

– Я со всей душой. Стерляжья уха, ежели с перцем, особенно хорошо глотку продирает…

– Прекрасно! У меня такой вопрос, милейший, у вас есть сибирские рябчики? – отложил он карту меню в сторонку.

– Ну разумеется! – угодливо ответил официант. – Это одно из наших главных блюд. Птицу мы замачиваем в яблоневом уксусе, тогда она получается на редкость нежной.

– Милейший, вы мне точно ответьте, я у вас спрашиваю не о тех тощих рябчиках, что бегают по здешним полям, а о самых что ни на есть настоящих, сибирских! Вскормленных не чем-нибудь, а кедровыми орешками. У них даже мясо совершенно иного вкуса…

– Для настоящего ценителя мы сыщем именно такую птицу.

– Прекрасно! Тогда несите все это побыстрее!

– Помилуйте! – взмолился официант. – Побыстрее не получится при всем нашем желании. Приготовление рябчиков – процесс очень деликатный, не терпящий торопливости, а ежели к ним добавить еще и ананасов…

– Ну, если ананасы… Хорошо! Пусть будут ананасы… Так что вы можете сейчас принести?

– Разве что раков, – слегка обескураженно произнес гарсон.

– Что ж, пусть будут раки!

Уже через несколько минут подавальщик принес большое блюдо с только что сваренными раками, укрытое длинным расписным рушником.

– Прекрасно, – потер руки их светлость. И, выбрав самого большого членистоногого, отломил ему голову. – Так оно сподручнее будет.

Громко треснул панцирь, Кондрат Егорович уверенно подцепил вилкой белое мясо и с явным аппетитом проглотил. Евдоким, не терпевший раков, поморщился от такого откровенного удовольствия. Побыстрее ушицы бы, что ли, принесли. Однако повара чего-то совершенно не торопятся. Хотя чего им поспешать? Заказ сделан, а на берег раньше времени все равно не сойти.

Проявляя завидный аппетит, совершенно не уступая в расторопности графу, поедала раков заморская дива Ангела Каваллини. Складывалось впечатление, что всю свою жизнь (свободную от концертов) она провела в артели рыбаков.

– А вы что не едите, молодой человек? – задорно поинтересовался граф, доставая из блюда очередного красного проваренного членистоногого с длинными свесившимися клешнями.

– Уж больно они на тараканов похожи, вот оттого и не ем, – хмуро произнес Евдоким.

– А вы, однако, шутник, молодой человек… Похвально! Только вы нам аппетит не испортите, а нам больше достанется. Ха-ха-ха!

Смех графа, не отрываясь от разделывания раков, подхватили и дамы. Особенно неприятной ему показалась певица Каваллини, выставившая в хохоте свои крупные с желтым налетом зубы.

Когда раки были основательно подъедены, официант принес стерляжью уху, благоуханьем которой заполнилась вся столовая.

– Вы едали что-нибудь подобное? – обратился граф к Евдокиму.

– Запах хорош, – вынужден был согласиться купец. – Но вот ежели бы еще, конечно, ершей наварить, тогда и вовсе было бы недурно.

– А вы, однако, забавный молодой человек, – зачерпнул граф ложкой уху.

Затем принесли вино. Евдоким Филиппович испытал некоторое разочарование. Бутылки так себе, с длинным горлышком, а одна и вовсе немного кривая, тем не менее вызвавшая у графа неподдельный восторг. Именно ей он отдал предпочтение перед остальными. Этикетки на бутылках простые, смахивающие на рисунки у спичечных коробков. На любом товаре в бакалейной лавке бумага будет поцветастее, да и печатей поболее.

– Это знаменитое французское вино от Жан-Поля Шене.

– А почему же горлышко кривое? Надо бы заменить.

– Ха-ха-ха! Вы спрашиваете, как французский король, уважаемый Евдоким.

– Отчего же? – обиделся Ануфриев.

– А вот послушайте историю этого напитка… Когда Людовику XIV подали на обед вино от его любимого винодела Жан-Поля Шене, он увидел, что бутылка кривовата. Король рассердился и велел доставить винодела в Лувр. «Что такое, господин Шене? Почему бутылка кривая?» – спросил Людовик, ткнув пальцем в кривую бутылку. «Она не кривая. Она прямая, но склоняется перед блеском Вашего Величества», – ответил находчивый винодел. Людовик рассмеялся и велел наградить винодела. С тех пор все вина от Жан-Поля Шене разливают в бутылки со слегка искривленным горлышком. Вот так-то, молодой человек.

– Этот винодел настоящий хитрец, наверняка у него коммерция хороша шла.

– Вне всякого сомнения. Он был одним из главных поставщиков вина его королевского величества.

Ловко, не пролив и капли, официант разлил вино в высокие бокалы.

Выдохнув, Евдоким одним глотком выпил содержимое.

– Что вы скажете? – заинтересованно спросил граф Демидов.

– Кисленькое и не пьянит, – без особого почтения отозвался купец.

– Ха-ха-ха! Тонко замечено. А что еще можете сказать?

– За такую цену, сколь стоит эта бутыль, так можно было бы целую телегу водки купить, и еще осталось бы.

– Вижу, что вы слегка разочарованы. Только такой напиток полагается сначала оценить: взболтав его содержимое в бокале, нужно понюхать. И только после того, как вы оцените его букет, нужно поглощать крохотными глотками… Вот что, милейший, принесите нам «Шардонне». Похоже, наша дегустация затянется до самого вечера, против чего я, собственно, не возражаю, – вновь рассмеялся слегка охмелевший граф.

После третьей рюмки сделалось и вовсе хорошо. Мир выглядел не столь убого, как поначалу, да и «Шардонне» не казалось уж таким кислым. Хотя красная цена за такое вино – рубль за полдюжины бутылок. В деревнях иные умельцы такую настойку из красной смородины делают, что она будет крепче всякого «Шардонне». А этот самый букет не хуже, чем у французских или итальянских вин.

Благодушному настроению способствовала солнечная погода и деревенские виды, растянувшиеся за окном: поля, убегающие за горизонт; буренки, пасущиеся на склонах; радовали глаз даже бабы, полощущие белье на длинных шатких мостках, убегающих к середине реки. Благолепие и безмятежность царили во всем. Живи и радуйся!

Своими неуемными разговорами Евдокима не раздражала даже Каваллини. А Мальцева временами бросала на него долгие взгляды и томно вздыхала. Щеки у нее раскраснелись, и было понятно, что от выпитого вина она малость опьянела. Даже генералы, прохаживающиеся по палубе, не казались ему столь суровыми, а один из них, тот, что был постарше, как-то залихватски подмигнул ему, показав красноречивым взглядом на раскрасневшуюся Анастасию Мальцеву. Отчего и вовсе сделалось неловко.

Лишь архиепископ, сидевший неподалеку на лавочке, чуток прикрыв глаза, молчком провожал взглядом менявшиеся пейзажи. Видно, размышлял о благостном.

На душе было безмятежно, и не только от выпитого вина.

– Ох, молодой человек, – мягкая ладонь Ангелы Каваллини коснулась руки Евдокима. – Вы даже не представляете, как я утомилась за последние полгода, как мне наскучила эта толпа поклонников, что волочится за мной по всему миру… Я даю концерт в Лондоне, и они туда! Я переправляюсь через океан в Америку, а они уже там меня поджидают. А один из моих преданных поклонников подарил мне диадему с изумрудами. Вы представляете, каждый камень величиной с грецкий орех! – Ее пальцы скользнули слегка по его ладони, отчего Евдокиму сделалось малость щекотно. – А мне просто хочется какого-то человеческого участия, чтобы рядом со мной был человек, который меня понимает и во всем поддерживает. А вы как считаете? – заглянула певица в глаза охмелевшего купца.

Евдоким посмотрел на оперную диву. Физиономия у нее явно не удалась: нос толстоват, рот с тонкими губами и великоват, а на шее отчетливо видна глубокая складка – и явно не от золотых украшений. Певичка напоминала ему тетку Дуню, торговавшую на базаре малосольными огурчиками.

Следовало что-то сказать, но продолжить разговор мешали две глубокие морщины у самого носа.

– Ну-у, так-то оно, конечно, так…

Ангела Каваллини слегка подвинулась вперед, заглянула в его глаза совсем интимно, как если бы сроду не встречала более содержательного собеседника, чем купец второй гильдии Евдоким Филиппович Ануфриев. При этом ее острое колено воткнулось ему в ногу, причинив некоторое неудобство. Следовало бы отодвинуться, но как это сделать, Евдоким не знал, – неудобно как-то получится.

Неожиданно в спор вмешалась мадам Анастасия Мальцева.

– Что же мы все сидим? А давайте немного прогуляемся по палубе.

– С превеликим, как говорится, удовольствием, – с облегчением поднялся Евдоким.

– Вы идите, а меня что-то после обеда разморило малость, я, пожалуй, пойду посплю часок, – сказал граф.

– Я тоже пойду к себе, – обиженно проговорила мадам Каваллини.

Подхватив Евдокима под руку, Анастасия Мальцева вывела его из столовой.

Уже поднимаясь из-за стола, Евдоким почувствовал, как его слегка помутило, не иначе как от выпитого вина. Кто бы мог подумать, что от этого компота может дурно стать! Хотя ежели его литрами хлебать, то тогда конечно…

Подошли к самому борту. Пароход стремительно рассекал водную гладь, обдувая ветром разгоряченные лица. Мальцева взирала вдаль, приподняв острый подбородок.

– Вы посмотрите, красота-то какая, – взмахнула худенькой ручкой певица. – Вон там наверху, будто бы невеста в фате, церквушка возвышается.

– Так-то оно, конечно, так… Вон и коровы стоят… Как животы у них от еды раздуло. Скоро им на водопой. Бабы уже заждалися, – не посмел возражать Евдоким Филиппович, почувствовав, как его изрядно тряхнуло. – Только что-то духота к самому горлу подступила. Вы бы пока того… шли бы вперед, да только не оглядывайтесь, а уж я вас догоню!

– Ах вы какой баловник, – рассмеялась Анастасия Дмитриевна, погрозив пальчиком, – решили на меня сзади посмотреть. Только я вам хочу сразу сказать, что всюду хороша.

Распрямив спину, она гордо потопала вдоль борта, притягивая к себе взгляды мужчин.

Тошнота становилась нестерпимой, голова закружилась от вольного воздуха, желудок выворачивало наизнанку. И когда сдержаться уже не было сил, Ануфриев перегнулся через борт и изрыгнул из себя «Шардонне» – двести пятьдесят рублей за бутылку. Утерев рот рукавом и вытерев слезинки, проступившие от усердия, Ануфриев свободно вздохнул: кажись, полегчало! Вот теперь можно и за дамой отправиться.

Повернувшись, он увидел прямо перед собой сидящих у распахнутого окна генерала от кавалерии и посуровевшего архиепископа, разговаривающих о чем-то негромко.

Покачав головой, генерал произнес, явно сочувствуя:

– Эко вас развезло, молодой человек. Наверняка от свежего воздуха. Так бывает.

Архиепископ еще более нахмурился. Смущению не было предела. Смиренно сложив ладони в покорности, Евдоким Филиппович произнес, обращаясь к владыке.

– Подурнело малость… Благословите, святой отец.

– Ступай, ступай отсюда, – рассерженно махнул на него дланью архиепископ, – свиноподобный отрок.

– Ха-ха! – рассмеялся генерал вслед сгорбившемуся от стыда Евдокиму. – Как вы его ловко-то, святой отец. Ха-ха! Надолго он ваше благословение запомнит!

Настроение было испорчено: самое время, чтобы запереться в каюте и заглушить остатками вина навалившуюся тоску.

– Что же вы меня заставляете ждать, молодой человек, – укорила Мальцева, когда Евдоким подошел. – Так с дамами не поступают, тем более с такими, как я. Неужели вы хотите со мной поссориться? Ведь от расстройства я могу и голоса лишиться. Тогда из граммофона вы никогда не услышите мою «Гайда, тройку».

Мадам Мальцева ласково прижалась к нему плечом. В нос шибануло острыми духами, отчего тотчас перехватило дыхание, и Евдоким приложил ладонь ко рту, чтобы не опростоволоситься перед великой певицей. Вот будет пассаж!

Подавив в себе рвотный рефлекс, он произнес:

– Только у меня настроение испорчено.

– Отчего же, милый друг?

– Я к архиепископу со всей душой, подошел к нему благословение просить, а он меня свиноподобным назвал, как же тут не оскорбиться.

– Бедный мой мальчик, какая у вас все-таки чуткая и ранимая душа… Вам нужно именно такую же чуткую и ранимую женщину, как вы сами, которая всегда могла бы вас утешить, успокоить, посоветовать что-то дельное. А хотите, возьмите меня замуж! Я как раз сейчас свободная, из нас получилась бы очень замечательная пара… Ладно, ладно, ну чего вы так напряглись, я пошутила. Вам обязательно нужно какую-нибудь княжну или княгиню, а что вам до какой-то там мещанки Анастасии Мальцевой, пусть даже с большим приданым и с хорошим голосом… Вы как-то побледнели, неужто у вас опять закружилась головушка? Какой же вы все-таки чувствительный. Давайте я вас отведу в каюту… Пойдемте в мою каюту, она поближе будет.

Каюта мадам Мальцевой и в самом деле оказалась недалеко – в самом начале коридора. Открыв дверь, дама втянула вовнутрь не на шутку оробевшего Евдокима. Задернула на окошке занавеску, и когда помещение утонуло в полумраке, произнесла:

– Экий вы нерасторопный. Встали у порога верстовым столбом, да так, что вас и не сдвинешь.

– Оробел я малость… – признался Ануфриев. – Вы – мадам Мальцева, а кто я? Купец!

Мальцева шагнула вплотную. Запах от духов щекотал носоглотку, и Евдоким едва сдерживался, чтобы не чихнуть. Тонкие длинные прохладные руки обвили его плечи. Жаркое дыхание обжигало кожу.

– Что же вы меня не целуете? Или я вам совсем не нравлюсь?

– Оно как-то…

– Подчас мужчины бывают такими нерешительными. – Женщина прижалась к его груди. – А нам порой хочется стать немного безрассудными. Мы хотим, чтобы мужчины были с нами дерзкими, и мы готовы прощать им все вольности… Ну что же вы стоите истуканом? Право, это уже некрасиво по отношению к даме. Срывайте с меня платье, делайте со мной что хотите, берите меня! Вот я, вся ваша! Ну что же вы?! – едва ли не в отчаянии произнесла Анастасия Дмитриевна.

– Ежели, конечно… Вы того… Самого… Просите… Так я со всей душой, – попытался он расстегнуть платье.

– Уф! Какой же вы все-таки неотесанный, Евдоким, – и со смешинкой в голосе продолжала: – А может быть, оно даже и к лучшему. Вы даже не представляете, как мне надоели все эти обходительные поклонники с охапками цветов. Все их никчемные признания в любви, хотя в действительности им нужно от меня одно… Вы покраснели, как невинная девица. Ну что же вы так несмелы? Да не тяните вы так за рукав, вы его просто оторвете. Ведь за это платье я отдала целое состояние! – Повернувшись, Анастасия Дмитриевна проговорила: – Расстегните мне платье. Только умоляю вас, не порвите его! Ведь не нагишом же мне по пароходу шастать!

Евдокимов сопел, как паровоз, двигавшийся на полном ходу. Пальцы предательски дрожали, когда он касался обнаженной кожи мадам Мальцевой, и он даже судорожно сглотнул, когда коснулся темной родинки под правой лопаткой. Наконец последняя пуговица была расстегнута, платье упало к ее ногам. Розовые панталоны с кружевами плотно обтягивали ее выпуклый зад, а длинные темно-коричневые чулки облегали прямые и слегка полноватые ноги.

– И вы считаете, что этого вполне достаточно? – Руки певицы уперлись в бока.

– Эко сколько механизмов-то у чулок, – показал он на застежки, боюсь, как бы не запутаться. – Мои-то прежние зазнобы попроще были. Платье приподнял, и того… – проговорил он со значением.

– Отправляясь в путешествие, разве я мечтала о таком увальне, как этот купец! – вздохнула Анастасия Дмитриевна. – Ну да уж ладно, – поставила она красивую длинную ногу, одетую в атласный чулок, на край стула. – Будем надеяться, что в койке вы, молодой человек, будете куда более расторопным.

– Вы, мадам Мальцева, снимите с себя всю эту защиту, ну а я уж со своей стороны не оплошаю.

– Какой вы все-таки чурбан! Что вы меня все мадам Мальцевой называете? А разве не можете, например, сказать: «Анастасия, прелесть моя…»

– Виноват-с! Скажу!

Отстегнув чулки и сняв с себя панталоны, Анастасия Дмитриевна предстала, как есть. Евдоким не без удовольствия отметил, что тело у мадам Мальцевой будет куда посвежее, чем лицо. Выразительно сглотнув, он сделал шажок вперед.

– Чего же вы стоите? Или теперь мне вас раздевать нужно?

– Ах, это оно самое… Отчего же, я уж сам смогу, – стянул купец брюки.

– Молодой человек, да не так уж сильно, иначе вы порвете свои порты и до своей каюты вам придется добираться нагишом. Представляю, какой выйдет конфуз. Ха-ха-ха!

* * *

Продрав глаза, Евдоким увидел лежавшую подле себя Анастасию Мальцеву и невольно поморщился. Вчерась вечером Анастасия Дмитриевна выглядела куда краше, а сейчас ее лицо напоминало печеное яблоко, да и потягивало от нее будто бы от винного погреба. Мадам Мальцева толк в любви понимает, это надо признать. В сравнении с ней мамзельки из дома маман Пузыревой всего-то неумелые гимназистки. Это надо же, так расшевелить – до самого утра не уснул!

Оставалось только додумать, сколько же может стоить подобное удовольствие. Ежели мамзельки у маман Пузыревой стоят рупь с полтиной, а с иными и вовсе можно было договориться за две бутылки шампанского, то мадам Анастасия Мальцева, по всему видать, в большой цене. Наверняка тут трешницей не отделаешься, а то и красненькую придется отдать. Как-никак все-таки российская знаменитость! А может быть, даже на целую двадцатку потянет. Уж как-то очень неудобно ей трешницу предлагать после всего того, что она проделала, довольно улыбнулся Евдоким.

Поднявшись, Евдоким выудил из кармана портмоне, но, на беду, кроме четвертного, ничего не оказалось.

Мадам Мальцева продолжала спать, выпуская через сомкнутые губы шипящие звуки. Именно с таким звучанием паровоз, стоящий на платформе, выпускает пар. Возможно, кто-то на его месте, воспользовавшись беспамятством женщины, ускользнул бы за дверь, так и не расплатившись за доставленное удовольствие, но только не Евдоким Филиппович, причислявший себя к людям порядочным. А потому, одевшись, он принялся терпеливо дожидаться пробуждения певицы. Однако чем дольше купец сидел, тем сильнее и продолжительнее становились ее рулады, окончательно убив в нем надежду на скорое пробуждение.

Тронув Анастасию Дмитриевну за плечо, Ануфриев произнес:

– Мадам Мальцева.

Женщина спала крепко – видно, прошедшая ночь дала о себе знать – и совершенно не желала пробуждаться. Евдоким Филиппович толкнул посильнее. Разлепив глаза, женщина некоторое время с откровенным недоумением взирала на склонившегося над ней молодого человека, после чего разочарованно произнесла:

– А-а, это ты…

– Кому же еще быть, коли не мне, – ответил Евдоким, малость обескураженный. – Здесь более и не было никого.

– Тоже верно, – резонно заметила мадам Мальцева. – Какой же вы, Евдоким, ненасытный, – придвинулась женщина чуток поближе. – Я еще глаза не успела разлепить, а вы уже опять за свое. Вот что значит настоящая страсть! Похоже, я совсем вскружила вам голову, бедный мой мальчик… Дайте я хотя бы приведу себя в порядок.

– Мадам Мальцева, я не о том…

– Вот как… Евдокимушка, что-то вы со мной с самого утра какой-то официальный. А помнится, минувшей ночью вы меня совсем иными словами называли.

– Это какими же? – обескураженно спросил Ануфриев.

– Лапушкой, например, – тонкие бледные руки легли поверх его ладоней. – И мне это очень нравилось. Помнится, даже признания разные делали, замуж настойчиво зазывали, – продолжала жеманно певица. – Вот я сейчас и раздумываю над вашими словами – а может, действительно мне за вас замуж пойти?

– Чего только спьяну не скажешь, – невесело пробубнил Евдоким. – А только, мадам Мальцева, я хочу спасибо сказать за оказанное блаженство. Это вам за доставленное удовольствие, – протянул купец четвертной билет. – Только надобно бы еще сдачи дать пять рублей. Я хоть человек и не бедный, а только разбрасываться рублями не привык. Деньги счет любят!

– Что?! – скинула с себя одеяло мадам Мальцева. – И это вы предлагаете мне? – брезгливо посмотрела женщина на протянутую руку.

– Ясное дело, вам, – обескураженным тоном протянул купец. – Здеся более и нету никого.

– Вы предлагаете мне? Самой Анастасии Мальцевой, песнями которой заслушивается вся Россия?!

– Ну-у, оно как-то…

– А только я хочу сказать, что меньше чем на сто рублей я не согласна!

Возмущению Евдокима Филипповича не было предела.

– О чем вы таком говорите, мадам Мальцева? Что в вас есть такого особенного, чего нет у других девиц? А все эти штучки, что вы со мной проделывали, мне известны еще от мамзелек маман Пузыревой. И они никак больше десяти рублей не стоят.

– Какая еще маман Пузырева?! Я знаменитая певица Анастасия Мальцева, «Чайка» российской сцены! И меньше чем на сто рублей не согласна!

– Экая вы фурия! – закачал головой обескураженный Ануфриев. – Стало быть, по-вашему, четвертной и не деньги вовсе? Ведь полкопейки фунт хлеба стоит! Это сколько же можно всякого товара купить на такие капиталы!

– Я не купчиха, чтобы считать, а только мои прелести подороже стоят!

– Вот только я не приметил в них особой дороговизны. А чтобы грузчикам четвертной заработать, им приходится все лето горбиться, мешки тяжелые таскать, а вы за одну ночь такие деньжища захотели! Сотенную вам подавай! Ежели с каждой девицей я по сотенной стану расплачиваться, так без портов останусь.

– Ах, так! – Телеса оперной певицы пришли в волнительное движение. – Тогда я песню про вас бесстыдную сочиню, запишу ее потом на пластинку и продам по всей России! Пусть тогда народ над вами потешается! Пусть же все знают, какой вы мошенник и подлец, будете знать, как женщину обманывать. Приедете вы в свой город, а там из каждого граммофона песня будет звучать:

Девки голосистые звонко поют, —

затянула оперная дива, —

Ворюге Ануфриеву спать не дают. Раньше гуляла я в зеленом саду, А теперь с подлецом и мошенником Ануфриевым никуда не пойду!

– Что за баба такая досталась! За такие деньги мамзельки маман Пузыревой меня месяц обслуживать станут. А еще и водкой поить будут!

– Запомните, я вам не какая-то там маман Пузырева! – уперла женщина в бока руки.

– Возьмите! – вытащил Евдоким Ануфриев сотенную. Кто знает, может, и в самом деле способна ославить, тогда честным людям на глаза не покажешься. – И больше я вас не знаю, мадам Мальцева!

Подхватив лежавшую на стуле шляпу, Евдоким Филиппович вышел в коридор и быстрым шагом затопал в свою каюту.

Глава 10

СЕКРЕТНАЯ ДЕПЕША

Пошел уже четвертый месяц, как Григорий Васильевич Аристов заступил в должность начальника сыскной полиции Москвы. Первое ознакомление с московскими делами ввергло его в небывалое уныние. Необычайно низок был процент раскрываемости преступлений, в особенности тяжких. А полученная статистика была такова, что имелась тенденция к ухудшению обстановки.

Сыскной аппарат представлялся необычайно громоздким и выглядел весьма неэффективным. Надзиратели сыскной полиции в своем большинстве были люди преклонного возраста и больше были озабочены размером предстоящей пенсии, чем процентом раскрываемости преступлений. Велико было и количество агентов-осведомителей, получавших значительное государственное жалованье. И у Григория Васильевича имелись веские причины предполагать, что основная часть выделенных средств оседает в карманах надзирателей. Большинство надзирателей и чиновников по особым поручениям работали на своих местах не один год, прекрасно зная криминогенную обстановку в районе, но ничего не делая к ее улучшению. А иные настолько прижились на своих местах, что у них с разного рода преступным элементом выработались дружеские отношения. Именно через них происходила утечка информации о готовящейся облаве в неблагополучных районах; именно они предупреждали держателей притонов о полицейской засаде. Так что без откровенной корысти со стороны чиновников здесь не обходилось. И Аристов всерьез намеревался покончить со служебными злоупотреблениями.

Неделю назад к нему попала записка от личного агента, получавшего за свои труды небольшое жалованье. Он сообщал о том, что на Мясницкой улице организовался притон-клуб, где местные шулеры обыгрывают в запрещенные игры доверчивых посетителей. А одного купца первой гильдии господина Желонкина обыграли до портков, так что обманутому пришлось топать в исподнем до ближайшей гостиницы. Уже у самых дверей бедняга попался на глаза городовому, который тотчас его заарестовал и двое суток продержал в кутузке за мелкие безобразия (расхаживал в непотребном виде по городу).

В день получения жалобы Григорий Аристов дал надзирателю задание проверить сигналы, поступившие на клубы, и тотчас доложить. Уже на следующий день на его стол легла короткая записка, в которой сообщалось о том, что полученная информация неверна и в клубе никаких запретных игр не наблюдается.

Такое поведение надзирателя выглядело странным, и Григорий Васильевич заподозрил, что тот состоит в сговоре с хозяином притон-клуба. Оставалось отправить чиновника по особым поручениям – дядьку предпенсионного возраста, который откровенно досиживал на своем месте. Еще через день Аристову положили на стол очередной рапорт, в котором подробно рассказывалось о том, что более благопристойного клуба не отыскать по всей Первопрестольной. А ежели кто и покидает заведение в подштанниках, так исключительно из-за собственной разнузданности и для потехи сограждан. У Григория Васильевича оставалось последнее средство – привлечь собственных тайных агентов, о существовании которых никто не подозревал. В списке его агентов значились приказчики, дворники, актеры, даже журналисты и чиновники средней руки. Некоторые из них служили полиции лишь из-за любви к потайной жизни, совершенно не нуждаясь в средствах. Наиболее доверенных агентов у него было шесть человек. Каждого из них он привлек к работе в разные годы своей службы, не забывал с ними встречаться и сейчас, когда уже стал генералом. Не было задания, с которым они бы не справились, и Григорий Васильевич их привлекал в том случае, когда ему нужна была достоверная информация.

После некоторых раздумий Аристов решил задействовать для проверки заведения одного из опытнейших своих сыщиков – Иннокентия Спиридоновича Кривозубова. Разухабистый и боевой, с задатками размашистого кутилы, он, как никто, подходил для предстоящего задания. Уже через два дня Григорий Васильевич встретился со своим секретным агентом на конспиративной квартире.

Опасения оправдались всецело: как выяснилось, надзиратель был в сговоре с хозяином клуба и заблаговременно извещал того о целевых проверках, за что получал значительные комиссионные. Немало доставалось и чиновнику по особым поручениям, правда, точную сумму отчислений вряд ли удастся установить. Впрочем, этого для увольнения и не требовалось. Вызвав к себе в кабинет проштрафившихся надзирателя и чиновника по особым поручениям, Аристов безо всякого внутреннего содрогания объявил им о том, что служба их закончилась сегодняшним числом без причитающегося пенсиона, велел забрать свои вещички и уматываться восвояси. А еще через два часа вместо них Григорий Васильевич взял двух молодых людей, ревностно относящихся к государственной службе.

Первым человеком, известившим Григория Васильевича о появлении двойника Шаляпина, был городничий Чистополя. В срочной депеше он сообщал, что неожиданным образом в городе были развешаны афиши о прибытии «золотого баса» России. В ответ Аристов наказал ничего не предпринимать и тотчас отправил в Чистополь Иннокентия.

Вторым человеком, подавшим сигнал, был генерал-губернатор Нижнего Новгорода, с которым у Аристова сложились приятельские отношения, сообщавший, что Шаляпин будет выступать вместе с восходящей звездой Мальцевой. Однако в это самое время Федор Иванович находился в Милане и обещал прибыть в Россию лишь через месяц, а Анастасия Мальцева с аншлагом проводила свои концерты в Санкт-Петербурге и совершенно не подозревала о заявленном выступлении. Но зато в Чистополе, по данным тайного агента Кривозубова, объявился человек, весьма похожий на Федора Шаляпина как могучей позитурой, так и обликом. Не особенно веря в успех, Григорий Васильевич велел Иннокентию Кривозубову наблюдать за субъектом и ежедневно телеграфировать обо всех его передвижениях. А вскоре выяснилось, что тот купил билет первого класса на пароход «Колизей», курсировавший по маршруту Нижний Новгород – Чистополь. Григорий Васильевич, невольно крякнув от возможных расходов, велел соглядатаю купить билет на пароход первого класса и сделаться тенью самозванца.

* * *

На корабль Иннокентий Кривозубов забежал в самый последний момент, когда матросы стали поднимать трапы-сходни.

– Погодите, господа! – закричал Кривозубов: в правой руке он держал дорожный чемодан, а левой – размахивал тростью. – Я сейчас!

Раздвигая локтями провожающих, он прорвался к трапу.

– Чтобы его перекосило! – бросила ему в спину одна немолодая дама в белом платье с темно-серым широким зонтиком.

Не обращая внимания на озлобленные выкрики, Иннокентий подскочил к трапу и, уже не скрывая облегчения, произнес:

– Уф, кажись, успел!

Публика в первом классе собралась состоятельная, но разная, среди которой, будто алмазы в пустой породе, сверкали своими золочеными мундирами два генерала. Компанию им составлял архиепископ, облаченный в домашнюю рясу, но важности немереной. Особняком, приодетые в дорогие фраки, держались купцы; было много чиновников высокого ранга. Наверняка в этой пестрой толпе крутились и мошенники, которые слетаются на подобные сборища в поисках легкой наживы. Но человека, выдававшего себя за Шаляпина, пока не наблюдалось.

Однако внимание Кривозубова привлек молодой человек в черном фраке, явно из купцов, которого на пристани провожали с большой помпой. Один из приятелей говорил перед отправлением прочувственную речь, а священник на прощание даже дал ему поцеловать икону в золотом окладе.

Видно, на пароходе молодой человек плыл впервые, а потому таращился во все глаза на богатую отделку и ногтем ковырял лак на перилах, как если бы пробовал его на прочность.

Явно скучая, молодой человек прохаживался по палубе и откровенно заглядывался на женщин, а у одной из них, дамы среднего возраста, явной охотницы за молодыми мужскими телами, сумел заполучить благосклонную улыбку. Потом он направился в носовую часть, где уже собралось изрядное количество пассажиров поглазеть на мальчугана, дававшего представление в третьем классе. Медленно вытащив из кармана серебряный рубль, явно для того, чтобы каждый сумел оценить его щедрость, купец некоторое время подержал его в пальцах, а потом кинул артисту, ловко подхватившему монету. Затем огляделся по сторонам, как бы желая удостовериться: все ли заприметили его невиданную щедрость. И, видно, оставшись довольным произведенным эффектом, отошел в сторону.

А далее и вовсе была потеха. Потоптавшись на палубе, он направился прямиком в капитанскую рубку.

«Интересно, чего это он там будет делать? – усмехнулся Кривозубов. – Неужели накоротке знаком с капитаном?»

Через приоткрытую дверь Иннокентий увидел, как купец по-свойски подошел к капитану – вот разве что не хлопнул его по плечу, – спросил с откровенным любопытством:

– А позвольте полюбопытствовать, любезный, это каким мы сейчас идем курсом?

Капитан едва не подпрыгнул от неожиданности и, сделав яростное лицо, завопил:

– Убирайтесь к черту! Неужели не знаете, что здесь находиться посторонним нельзя!

Купец шагнул вперед, как если бы желал объясниться:

– Позвольте мне…

– Не позволю! Убирайтесь!

– А только я бы хотел сказать вам, что невежественно вести себя так с пассажирами.

– Убирайся, если не хочешь, чтобы мы тебя на берег ссадили, – а потом дернул в сердцах правой рукой за шнур.

Раздался долгий и протяжный свист, заставив незадачливого купца подпрыгнуть от испуга и стремглав выбежать из капитанской рубки. Некоторое время он ошалело скитался по палубе, а потом плюхнулся на плетеный стул рядом с каким-то господином средних лет с аккуратно подстриженной бородкой, какую обычно любят носить разночинцы и провинциальные лекари. Отступив на значительное расстояние, Кривозубов принялся рассматривать мужчину. Клетчатый фрак из дорогого английского сукна выдавал в нем человека состоятельного, а манеры указывали на то, что он вращается в свете.

Иннокентия не покидало ощущение, что ему уже приходилось встречаться с ним ранее, вот только он никак не мог припомнить, при каких именно обстоятельствах это произошло. Постояв еще немного на палубе, сыщик отправился в каюту, дав себе слово, что непременно вспомнит.

* * *

Вскоре на палубе появился и объект, который держался необычайно важно: чинно разговаривал с мужчинами, галантно раскланивался с дамами и вел себя так, как если бы привык блистать в свете.

Пароход на несколько часов остановился в Казани. Кривозубов сошел на берег и, добравшись до ближайшего полицейского участка, отправил Григорию Васильевичу депешу, в которой сообщал, что рядом с объектом он заприметил еще двух мужчин, – судя по описанию, один из них был распорядителем концерта, а другой – его пианистом. Вместе с ними была молодая женщина, личность которой выявить не удалось. Все четверо старательно делали вид, что незнакомы друг с другом, хотя дважды собирались в каюте.

Ответная депеша от Аристова не заставила себя ждать и была до предельного краткой: «Глаз не спускать!» Опыт сыщика подсказывал, что мошенниками готовится какая-то очередная крупная афера, а потому их следовало поймать за руку. На очередной остановке Кривозубов попросил Аристова прислать ему словесные описания злоумышленников, и когда пароход встал на длительную остановку в Чебоксарах, то на пристани в речной полиции его уже ожидала прибывшая из Москвы секретная депеша со словесным описанием.

* * *

А дела в Московской сыскной полиции шли своим чередом.

Прошлый выходной для генерала Аристова выдался на редкость беспокойным – в трех неблагоприятных районах была проведена облава, в результате которой было выявлено полсотни беспаспортных, еще пара дюжин преступных элементов, не имеющих права проживать в Москве, и четверо беглых каторжников.

С беспаспортными следовало разобраться особо, среди них могут скрываться громилы и лица, разыскиваемые сыскной полицией. Беглецов следовало определить в пересыльный острог, откуда им суждено будет отправиться на каторгу, а вот преступных элементов, не имеющих права проживать в столицах, следовало этапировать на родину. Так что дел хватало.

Григорий Васильевич как раз просматривал ежемесячные ведомости о состоянии дел в неблагополучных районах, когда в дверь, негромко постучавшись, вошел секретарь.

– Пришла депеша, Григорий Васильевич.

– Кхм… Вот как, – отодвинул Аристов ведомости. – Это от кого же?

– Подписано «Сизый».

Григорий Васильевич понимающе кивнул. Депеша была отправлена из Космодемьянска от Иннокентия Кривозубова. Взяв депешу, он прочитал: «Продолжаю наблюдение. Установлено, что их личности всецело соответствуют словесному портрету. Жду ваших указаний».

В раздумье Григорий Васильевич откинулся на спинку кресла. Сомневаться в словах агента не приходилось. Уж если Иннокентий заявил, что личности фигурантов соответствуют словесному портрету, то, стало быть, так оно и есть. Нечего было думать о том, чтобы задержать их на самом пароходе, оставалось только дождаться конечной остановки и силами секретных агентов арестовать всю шайку мошенников.

Григорий Васильевич подошел к карте. Значит, Космодемьянск…

Следующая крупная остановка будет в самом Нижнем Новгороде. «Вот мы вас там и примем, голубчики! – довольно потер ладони Григорий Васильевич. – А сейчас нужно отправить депешу губернатору, чтобы в Нижнем предприняли все возможные действия для ареста мошенников».

Глава 11

МНИМЫЙ БОЛЬНОЙ

На палубе было свежо. Народу было немного, большая часть отдыхала в своих каютах.

– А вы озорник, молодой человек, озорник, – хитро улыбнувшись, объявил граф Демидов, подойдя к Ануфриеву, стоявшему у борта. – После вашей встречи с Анастасией Мальцевой она сама не своя ходит. Даже не знаю, чем вы ее так околдовали.

– Колдовать не по моей части, – угрюмо буркнул Евдоким, продолжая жалеть о потерянных ста рублях.

– Говорила, что вы ей алмазную диадему обещали.

– Нет в ней ничего такого, чтобы я на нее такие деньжищи выкладывал. Вот ежели она была бы княгиней или графиней, тогда другой коленкор, тогда бы ради нее я ничего не пожалел!

– Вы про ее голос, батенька, позабыли. Она ведь краса русской сцены! Ее талантом восхищается вся Россия! Ведь сами говорили, что вам нравится ее «Гайда».

– Было дело, говорил, – признался невесело купец.

– Деньжища, может быть, выкладывать и не обязательно, а вот уважить женщину надобно. Вы бы сделали ей какой-нибудь подарочек, женщины любят знаки внимания. А если вам нужен помощник, так я всегда рад помочь вам определиться с выбором.

– На пароходе лавка ювелирная есть, куплю я ей какие-нибудь самоцветы.

– Вот и прекрасно! Кстати, в картишки играете?

– В подкидного люблю, – признался купец.

– Так, может быть, мы с вами скрасим времечко? – предложил граф Демидов. – Глядишь, и дорога веселее станет.

– С превеликим удовольствием. Может, сыграем у меня? Вино у меня французское, и закусь отменная.

– Закусь, говорите, – лицо графа приобрело задумчивое выражение. – Хорошо, давайте сейчас сходим ко мне в каюту за картишками, а потом уже к вам.

* * *

Расположившись в плетеном кресле подле капитанской рубки, Аристарх Ксенофонтович видел, как, помахивая тросточкой, Епифанцев направился по коридору в свою каюту; следом за ним привязанным телком зашагал купец. Когда они уже скрылись в надстройках судна, за ними устремился молодой мужчина в клетчатом фраке. Через окна в коридоре Аристарх Ксенофонтович видел, как наблюдатель некоторое время стоял перед дверью каюты Феоктиста Евграфовича, как если бы подслушивал состоявшийся разговор, а затем затопал дальше, столь же непринужденным образом.

Сложив газету, Аристарх Ксенофонтович направился к Епифанцеву. Негромко постучавшись, он проговорил:

– Открывайте, у меня к вам срочное дело.

Дверь открылась, и у порога его встретил Феоктист Евграфович.

– Надеюсь, вы прекрасно проводите свое время, – произнес он, умело скрывая раздражение. – Здесь много красивых женщин.

– Не переживайте, мне есть чем заняться. Можно вас на минутку?

Епифанцев вышел из каюты и плотно прикрыл за собой дверь.

– Что там у вас? Это так срочно? Вы же прекрасно знаете, что нам нужно держаться осторожнее, для нас этот купец настоящая золотая жила, у него сейчас в каюте находится двадцать тысяч рублей, и уверяю вас, что к концу нашего путешествия все его деньги перекочуют в наши карманы! Причем для этого совершенно не нужно будет взламывать его каюту или вскрывать чемодан, в котором он везет свои сбережения, – он отдаст нам их совершенно добровольно. Если вы, конечно, все не испортите.

– Слушайте меня, уважаемый граф, что я вам сейчас скажу, – едко проговорил Худородов. – Пока вы там любезничали с купцом, за вами наблюдали.

– Вот как? – искренне удивился Феоктист Евграфович. – И кто бы это мог быть? Возможно, это кто-то из любопытных, ведь в некотором роде я граф Демидов. А столь значительную величину не часто можно встретить на пароходе.

– Все куда серьезнее, чем вы думаете. Прислушайтесь ко мне, если не хотите закончить свои дни где-нибудь на каторге.

– Хорошо… Кто же это был, по-вашему?

– Филер! Я их чую за версту. Наверняка на следующей пристани нас будет дожидаться толпа полицейских. Не успеем мы ступить на берег, как на нас тотчас наденут наручники и спровадят куда-нибудь в кутузку.

– Хм, вполне может быть. Мне ведь тоже показалось, что за нами наблюдают в Чистополе. Возможно, что они направились за нами следом.

– Что же нам в таком случае делать?

– Признаюсь откровенно, даже не знаю… Хотя, – неожиданно лицо Феоктиста Евграфовича просветлело, – у меня есть некоторая идея. Сейчас ты, Аристарх, пойдешь к капитану и сделаешь вот что…

* * *

Капитаном «Колизея» был Антон Гаврилович Завьялов: мужчина лет сорока пяти с густой седеющей шевелюрой, что так нравятся молодым женщинам. На его мужественную внешность женщины слетались, как мотыльки на огонь, благо на пароходе для легкого флирта имелись все подходящие условия, включая отдельную капитанскую каюту. Арсенал обольщения был незатейлив: понравившуюся даму Антон Гаврилович засыпал многочисленными комплиментами, приглашал за капитанский столик, одаривал ее цветами, которые старпом прикупал на пристани. А уж если женщина оказывалась неприступной, тогда он клятвенно обещал, что от неразделенной любви может наскочить на мель, потопив при этом и себя и пассажиров. Так что, отдаваясь капитану, женщины были в полной уверенности, что совершают благое дело – спасают пассажиров от неминуемой погибели.

В этот раз предметом обожания он выбрал высокую породистую блондинку лет тридцати с хорошо развитой грудью. Раза три он ловил на себе ее заинтересованные взгляды, оставалось только пригласить за свой столик, произнести пару дежурных комплиментов, и можно было бы сказать, что женщина твоя. Однако подле нее все время крутился какой-то молодой недотепа, по всей видимости, провинциальный купец, следовало отыскать причину, чтобы задвинуть его куда-нибудь подалее.

Вчерашним вечером ему удалось перемолвиться с женщиной накоротке, когда невзначай столкнулся с ней в коридоре. Стараясь быть как можно более убедительным и не теряя время на второстепенные разговоры, он заявил о том, что она невероятно чудесная женщина, какие встречаются однажды в десятилетие, во всяком случае, на его пароходе таких барышень еще не бывало. Заметив, как расплылись в улыбке ее хорошенькие губки, предложил встретиться сегодняшним вечером у себя в каюте, где для нее приготовлено немало милых сюрпризов и где никто не помешает их обстоятельному разговору.

Улыбка женщины сделалась еще более обворожительной, и капитан не сомневался в том, что она постучится к нему в этот же вечер.

Предстоящую ночную вахту будет нести старший помощник, а потому ни за пароход, ни за тех, кто на нем находится, волноваться не стоило. Старший помощник с пониманием относился к слабостям капитана. Ему же самому оставалось только подготовить богатый стол с фруктами и встретить гостью. Для подобных случаев Завьялов всегда держал в каюте парочку спелых ананасов, которые должны были придать предстоящей встрече особую торжественность. Оставалось только правильно его порезать. Весьма кстати будут яблоки, желательно красные, – как-никак цвет любви! И непременно виноград!

Имелась даже соответствующая посуда: широкие блюда с золотой каймой и двумя орлами посередине. Помнится, их удалось купить у одного пропившегося купца за бесценок, хотя каждое из них стоило не менее десяти рублей за штуку.

Аккуратно разложив на золоченом блюде ананас, нарезанный на тонкие дольки, положив в вазу из темно-синего стекла гроздья винограда и крупные яблоки, установив в центре стола бутылку французского вина, капитан был готов к тому, чтобы принимать гостью. До назначенного времени оставалось каких-то двадцать минут: вполне достаточно, чтобы тщательнейшим образом побриться и облачиться в белую рубашку, весьма подходящую для предстоящего случая.

Неожиданно в дверь негромко постучали. Капитан нервно посмотрел на часы: кто бы мог подумать, что барышня окажется столь нетерпеливой, – ведь он даже не успел побрызгаться одеколоном!

Подошел к зеркалу, поправил воротник и отомкнул дверь. Его разочарованию не было предела, когда вместо ожидаемой дамы он увидел молодого высокого мужчину со впалой грудью; его соломенные волосы неприбранно торчали во все стороны. Предупредительно сняв шляпу в тот самый момент, когда дверь широко распахнулась, гость неловко улыбнулся. Наверняка лицо капитана, открывавшего дверь с благодушной физиономией, сменилось на постную гримасу. Перемена в настроении тотчас отразилась на нежданном госте – он заметно сконфузился и произнес то, что должен был выговорить в подобном случае:

– Прошу покорнейше меня извинить…

– Чего изволите? – не особенно любезно прервал капитан, надутым видом давая понять, что неизвестный вторгся в его личное пространство – ведь имеет же он право на интимное время!

В дальнем конце коридора мелькнул шлейф светлого платья. Эта была женщина, которую он столь долго дожидался. Заприметив у двери капитана неожиданного гостя, барышня решила повременить с визитом. Самое скверное, что она могла позабыть о своем обещании распить с ним наедине бутылочку «Шардонне». Планы расстраивались. Капитан все более хмурился и теперь смотрел на гостя с откровенной неприязнью. Тот уже справился со смущением и смотрел на капитана довольно уверенно, вот даже улыбнулся самую малость.

– Понимаете, я бы не стал вас беспокоить, если бы не крайняя нужда…

– Да не мямлите вы, наконец, в чем там дело! – возвысил голос капитан.

– Понимаете…. Тут одному из пассажиров занедужилось, – невесело продолжал незваный гость. – Я подозреваю, что с ним случился удар. Мое мнение такое, что он просто не дотянет до утра.

– А вы, собственно, откуда знаете? Кто вы такой? – невесело буркнул капитан.

Дела принимали сквернейший оборот.

– Ах, да, извините покорнейше, забыл представиться… Касатонов Лев Захарович, земский врач. В своей практике я насмотрелся на подобные случаи, а их было немало. Так что, по всем внешним признакам, пассажир чрезвычайно плох.

Капитан едва не крякнул от досады. Кого уж он действительно не переносил, так это покойников. В особенности тех, кому выпала участь преставиться во время его рейса. Река не море – в воду покойника не скинешь, а потому приходится плыть до ближайшей пристани и передавать его полиции, что подразумевает, в свою очередь, длительные задержки и хлопоты с оформлением покойника. Бумаги, дознание, свидетели и тому подобное. Да и одним своим видом мертвяк портит настроение как пассажирам, так и экипажу.

– И сколько же ему осталось? – в задумчивости потер подбородок Антон Гаврилович, на время позабыв даже о предстоящем свидании. Новость свалилась на него внезапно, подобно кровле обгоревшего здания.

– Полагаю, время идет на часы.

– Вот даже как, – капитан невольно вздохнул, понимая, что взваливает на свои плечи очередную проблему.

– Хотя…

– Что хотя? – ухватился капитан за крошечную надежду.

– Мне кажется, что улучшение может наступить, если его сейчас же отправить на берег. Знаете, в пяти километрах отсюда есть богатое село Коростылево. Наверняка там имеется лекарь, и можно проделать все имеющиеся процедуры, чтобы спасти больного. Я же со своей стороны постараюсь произвести все возможное, чтобы облегчить его положение.

Капитан призадумался. Сейчас пароход двигался по самому сложному участку. Фарватер постоянно менял свое направление: то резко прижимался к крутому берегу, то вдруг удалялся на середину реки. А у села Коростылево русло и вовсе описывало замысловатую дугу, убыстряя течение. Следовало проявлять невообразимую внимательность, чтобы не оказаться на мели, выпиравшей прямо из середины реки заросшими кустами. Впрочем, выход существовал: нужно было остановиться на якоре, погрузить больного в шлюпку и доставить в село. Возможно, в Нижний Новгород придется прибыть с трехчасовым опозданием, но уж это куда лучше, чем везти на борту покойника.

Капитан Завьялов уже принял решение, но оставалось сделать вид, что оно рождается в муках.

– Значит, вы говорите, что пассажир серьезно болен.

– Ему осталось жить максимум три часа!

– Хорошо. Я бы хотел взглянуть на вашего больного.

– Пойдемте, он находится в противоположном конце, – направился лекарь прямо по коридору, мелко перебирая ногами.

– Вы кому-нибудь говорили о происшествии? – обеспокоенно поинтересовался капитан.

– Что вы?! – почти возмутился доктор. – Неужели вы думаете, что я не понимаю. Начнутся разного рода пересуды, ненужные разговоры, недомолвки… Это может очень сильно ударить по репутации судовой компании, да и по вашей тоже.

– Думаю, вы поступили разумно.

Вошли в каюту. На койке, болезненно скривив лицо, лежал мужчина лет тридцати пяти с коротко стриженной бородкой. Выглядел он неважно: глаза закрыты, волосы взъерошены, а лицо было белым, впору ставить у изголовья свечи.

– Так что вы скажете, капитан? Время не терпит.

– Но кто же будет его сопровождать?

– Все-таки я врач… Клятва Гиппократа… Я не могу оставить его без присмотра…

– Это очень благородно с вашей стороны.

– …потом всю оставшуюся жизнь меня будет мучить совесть… Правда, срывается путешествие, о котором я столько мечтал…

– Понимаю, речь идет о деньгах. – Сунув ладонь в мундир, Антон Гаврилович извлек из него кожаное портмоне и, отсчитав двести рублей, протянул врачу. – Надеюсь, эта сумма компенсирует ваши неудобства?

Чуток помедлив, врач с какой-то показной неохотой взял деньги.

– Не считайте меня назойливым, но требуются еще лекарства на лечение, ведь ему некоторое время придется находиться в поселке до полного выздоровления.

Капитан невольно поморщился. К таким непредвиденным тратам он был не готов. Хотя покойники всегда обходятся недешево. Нетрудно представить, что будет, если он через пару часов все же околеет. Для усопшего нужно будет подготовить отдельную каюту, выпроводив из нее кого-то из пассажиров, а за причиненные неудобства придется как следует раскошелиться. А еще нужно добавить моральную сторону: присутствие покойника на корабле не прибавляет настроения, все разговоры будут вестись вокруг его неожиданной кончины.

Вытащив еще триста рублей, Антон Гаврилович протянул их врачу.

– Надеюсь, этой суммы будет достаточно, чтобы купить медикаменты.

Следует обо всех непредвиденных расходах сообщать хозяину компании, ежели на каждого покойника он будет тратить по пятьсот рублей из собственного кармана, так никакого жалованья не хватит!

Забрав деньги, лекарь произнес:

– Я тоже на это очень рассчитываю. Но вы сами понимаете, сейчас такие цены, особенно на медикаменты… А кроме того, требуется еще дополнительный уход, который тоже чего-то стоит… – И, заметив, как посуровело лицо капитана, добавил: – Но надеюсь, что основные расходы возьмут на себя родственники. Как вы будете его переносить?

– А вы как посоветуете?

– На носилках, и очень аккуратно. Слава богу, сейчас за полночь и почти все пассажиры спят. Так что перенос больного в шлюпку не вызовет большого любопытства.

Капитан неотрывно смотрел на больного. В какой-то момент ему показалось, что тот испустил последний вздох, но уже в следующую секунду зашевелился, что должно было означать одно: жизнь в его тщедушном теле еще теплилась.

Неодобрительно крякнув, капитан развернулся и пошел делать распоряжения.

Еще через несколько минут пароход встал на якорь. На палубах третьего класса произошло заметное оживление. Незапланированная остановка в самом центре реки выглядела весьма кстати: с парохода открывался чудесный вид на село, рассыпавшееся по склону, и на пятиглавый собор, стоявший на самой вершине. По мнению многих пассажиров, подобным зрелищем стоило бы любоваться на рассвете. Сейчас же косогор, накрытый туманом, был мрачен, едва выделялись лишь маковки куполов, подсвеченные сиянием звезд.

Никто из пассажиров даже не заметил, как по правому борту была спущена шлюпка, на которую сошел сначала сутулый молодой человек с небольшим чемоданчиком в руках, какие обычно предпочитают земские врачи, а следом за ним двое дюжих матросов уложили на зыбкое дно лодки носилки с человеком.

Строго посмотрев на матросов, взявшихся за весла, пассажир произнес:

– Вы бы того, ребятушки, как-нибудь поосторожнее. Хлипок он больно, а то ведь можно всю душу вытрясти.

– Не беспокойся, сделаем все, что нужно, – произнес боцман. – Ну что, взялись!

Весла мягко вошли в воду, и первый же мощный гребок отдалил лодку от парохода. Затем еще один, столь же сильный, приблизил берег, и вскоре пароход затерялся в плотном поднимающемся тумане, оставив на воде лишь размазанные очертания.

Под дном лодки мягко зашуршал гравий, и боцман объявил:

– Приехали. Куда нам теперь?

– Давайте до первого дома, – сказал лекарь, – не оставлять же его помирать на берегу.

– И то верно, как-то не по-христиански получается. Взялись, ребятишки; да тут немного, какую-то милю, – весело подбадривал боцман приунывших морячков. – Вот только смотрю я, уж больно белый он, как бы не помер, – произнес он с некоторой опаской и, увидев, как колыхнулась грудь больного, добавил с заметным облегчением: – Живой, кажись. Да по всему видать, много ему не протянуть.

Сгибаясь под тяжестью, матросы зашагали вверх по тропинке, к домам, стоявшим на самом косогоре.

– Вы бы его не растрясли, – едва поспевал следом врач, – а то как бы того… Окочуриться может.

– Стараемся как можем, больной-то не пушинка!

Хворый лишь тихонько покрякивал, перекатываясь чуток с одного бока на другой.

– Оно и верно…

Взобравшись на самый верх берега, матросы с облегчением посмотрели на Волгу, где белым пятном на самой середине реки застыл трехпалубный пароход.

– Кажись, дотопали, – проговорил боцман. Сняв бескозырку, он вытер верхом взмокший лоб. – Давай его вот сюда, вот к этому порожку.

Сгибаясь под тяжестью, дотопали до ближайшего дома. Положив носилки с больным перед порогом, матросы охотно распрямили спины. Боцман постучал в дверь и услышал неодобрительное: «Кого это в такой час…» Посмотрев на лекаря, сказал:

– Ну а дальше уж как-нибудь без нас. Служба!

Не дожидаясь благодарности, скоренько сбежал вниз, увлекая за собой притомившихся матросов. На заднем дворе басовито и сдержанно затявкала собака. В сенях громыхнуло чем-то тяжелым.

– Ну, чего валяешься, – прикрикнул Марк Модестович на лежащего. – Поднимайся, утопали матросики.

Скинув с себя одеяло, Аристарх Худородов поднялся и далеко в сторону отбросил носилки.

– Рожу-то от мела ототри, – сказал Краснощеков. – А то и в самом деле на покойника смахиваешь. Перепугаешь в потемках народ! За упыря примут. – И когда тот рукавом сюртука вытер со щек белила, проговорил: – Вот так-то оно лучше будет.

– Кто там? – раздался из-за двери встревоженный голос.

– Путники мы, – угрюмо проговорил Краснощеков. – С дороги сбились. На постой, часом, не пустите? – И, опережая возможный отказа, добавил: – Мы вам заплатим.

– Ну коли так… – голос заметно подобрел.

Дверь, удерживаемая цепочкой, едва приоткрылась. В проеме были видны лишь хитро прищуренные глаза, пытливо рассматривающие гостей.

– Сколько вас?

– Двое.

Еще через пару долгих минут цепочка была сброшена, и все тот же неприветливый голос произнес:

– Проходите… Только у меня того… Добра-то не шибко много. Один, стало быть, на сундуке будет спать, – кивнул он на Аристарха Ксенофонтовича, имевшего меньший рост, – а вот ты, видать, на полу.

– Договорились, – с готовностью ответил Краснощеков.

Прежде чем войти в дом, Марк Модестович обернулся на сбегающих к реке матросов. Вот они сгрудились у лодки, о чем-то коротко переговорили, поглядывая на пароход, застывший на реке, и ловко, как способна только молодость, попрыгали в лодку. Единственный матрос, оставшийся на берегу, оттолкнул шлюпку далеко в воду и так же расторопно запрыгнул на борт.

– Ну, чего встали? – неодобрительно буркнул старик. – Захаживай в дом! А то комары налетят, – и отошел чуток в сторонку, давая возможность Краснощекову протиснуться в проем.

Глава 12

ЧЕЛОВЕК В КЛЕТЧАТОМ ФРАКЕ

Полицмейстер Нижнего Новгорода Павел Иванович Сиволапый был однокашником Григория Васильевича Аристова. После окончания Петербургского университета какое-то время они даже работали вместе в Тверской губернии, но потом Аристов, отличившись своими талантами, был переведен в уголовный сыск, а сам он, после пяти лет безупречной службы и стараниями покойного батюшки, получил назначение в Нижний Новгород, где сумел весьма удачно продвинуться по служебной лестнице.

Однако, поглядывая на своих однокашников, Сиволапый с тоской отмечал, что многие из тех, кто остался в Петербурге, сумели сделать приличную карьеру, а некоторые так и вовсе выбились в генеральские чины. А ему, обладавшему куда большими способностями, чем другие, приходилось прозябать в провинции безо всякой надежды вырваться когда-нибудь в одну из двух столиц. Так что сообщения Аристова о мошеннике, находившемся на пароходе «Колизей», он воспринял со всей серьезностью. Предоставлялась хорошая возможность отличиться, упускать которую он не желал. А ежели дело пройдет действительно успешно, то Григорий Васильевич непременно шепнет доброе словцо кому-нибудь из высокого начальства о расторопном полицмейстере. Авось тогда заприметят, обласкают.

Предстоящей операцией он решил командовать лично, чему было две веские причины: первая – он опасался нерасторопности полицейских, которые могли сорвать намеченные планы; и вторая – уж очень хотелось посмотреть на мошенника, выдававшего себя за Шаляпина. Вот приведет его в кутузку и тогда потребует, чтобы тот выступал перед полицейским начальством, с ухмылкой думалось Сиволапому.

Так что в речном порту Павел Иванович появился заблаговременно, прихватив с собой дюжину агентов и столько же городовых. Филеры, смешавшись с толпой, нервно поглядывали на часы, понимая, что пароход непростительно опаздывает, а городовые, занявшие все выходы в город и расположившиеся по периметру толпы, прогуливались с задумчивыми лицами, лишь иной раз строго помахивали пальцами встречающим, малость расшалившимся от выпитого.

Огромное количество городовых не могло не насторожить, в толпе понемногу начинали шушукаться и говорить о том, что на «Колизее» инкогнито пребывает особа из царской фамилии. Говорившему горячо возражали, утверждая, что на пароходе скрывается шайка душегубов, уже наделавшая немало бед пассажирам.

Как бы там ни было, но присутствие городовых было оправданно. И все собравшиеся с нетерпением ожидали развязки.

Лишь когда на речной воде отчетливо обозначились очертания подходящего «Колизея», толпа колыхнулась в радостном возбуждении, позабыв на какое-то время о городовых, стоявших в ожидании.

* * *

Столь торжественно пароход «Колизей» не встречали ни разу. Бывало, конечно, что и с оркестром. Случалось, что на встречу прибывали из городской управы, а однажды и вовсе объявился вице-губернатор со свитой. Но чтобы вот так, с огромным количеством городовых, – впервые! Капитана Завьялова распирала невольная гордость. Наверняка где-то здесь в толпе стоит и сам городской глава. Неужели они узнали о том, что сегодня у него день ангела, и решили отдать причитающиеся почести?

Прошедшая неделя складывалась весьма благополучно, если не считать некоторой неприятности, связанной с высаженным на берег пассажиром. Кажется, с ним приключился удар. Благо от него вовремя удалось отделаться, наверняка бедняга уже почил где-то на берегу. Впрочем, капитана это уже не касается.

Пароход причалил к пристани. Матросы привычно закручивали канаты, и борт парохода мягко уткнулся в дощатую пристань. Едва матросы сбросили трап, как городовые, тесня пассажиров, двигавшихся навстречу, устремились на пароход.

Первым торопился полицмейстер. Плотное лицо выглядело бледным, если не сказать болезненным. Широкие русые усы, переходящие в роскошные бакенбарды, лишь подчеркивали белизну его кожи с проступавшими у самого носа веснушками. Косолапо передвигаясь по шаткому мостку, Павел Иванович поддерживал правой рукой каракулевую шапку, как если бы опасался, что она могла свалиться. Шашка цеплялась и ударяла о поручни, но он совершенно не замечал неудобств. За ним столь же поспешно, весьма похожий на него как по комплекции, так и по походке, отличаясь разве что усами – щеголеватыми и тонкими, – двигался его помощник. А вот далее, отставая всего-то на три шага, поспешали офицеры речной полиции и городовые. Совершенно не стоило так спешить, чтобы поздравить его с днем ангела, подумал капитан, можно было дождаться его на берегу.

– Господа, я, конечно, польщен столь неожиданным визитом, – смущенно заговорил он, – но вы не могли бы мне сказать, в чем, собственно, дело?

– На вашем корабле преступник, капитан, – объявил полицмейстер. – Мы здесь, чтобы его арестовать.

– Вот как? – удивленно пожал плечами капитан. – Если вы так считаете, то, пожалуйста, препятствовать не смею.

Повернувшись к приставу, полицмейстер распорядился:

– Никого не выпускать! Проверять всех самым тщательным образом.

В кармане у пристава лежал вчетверо сложенный словесный портрет преступника. Ему казалось, что он выучил его наизусть; во всяком случае, пристав вполне представлял того человека, которого следовало бы задержать: молодой, высокий человек плотной позитуры, с выпуклым лбом, слегка курносый, с уверенным взглядом…

– А если будут похожие?

– Все равно задержать до выяснения личности. Это тот самый случай, когда лучше перестраховаться. Потом извинимся… Страшного ничего не произойдет. Выполняйте!

– Слушаюсь!

Городовые, будто прочувствовавшись моментом, выстроились в ряд и теперь стояли навытяжку.

– Вот что… Вы, – ткнул он на четверку полицейских, стоявших к нему поближе, – обыщите третий класс. А вот вы проверьте во втором. Гаврила!.. Степан!.. – окликнул он двух агентов, стоявших немного поодаль, совершенно неприметных, одетых в цивильные костюмы. – Пойдемте со мной.

Пассажиры стояли гуртом, с любопытством посматривая на полицейских. До полицмейстера доносились лишь их приглушенные речи, замешанные на откровенном страхе.

– Говорят, что на пароходе мошенник, который выдавал себя за Великого князя, – проговорила худая женщина в черной шляпке, скрывающей под черной вуалью верхнюю половину лица. Глаз не разобрать, но вот острый подбородок был заметен, значительно выпячиваясь. – У Волжско-Камского банка он взял сто тысяч рублей по поддельным векселям.

– Вовсе нет! – горячо возражал тучный мужчина в сером фраке. – Это был знаменитый рэволюцыонэр, намеревавшийся бросить бомбу в полицмейстера.

Щеки его презабавно тряслись, но улыбаться отчего-то не хотелось.

– У меня иные сведения, господа, – говорил другой мужчина, поигрывая черной тростью с костяным набалдашником. – Полицейские пришли сюда, чтобы заарестовать Соньку Золотую Ручку.

– Вот эта новость! Она здесь?!

– Разумеется! Я сам ее видел, – горячо заверял мужчина. – За эти несколько дней на пароходе Сонька выиграла в карты двадцать тысяч рублей и выкрала у мужчин целую дюжину золотых часов.

Полицмейстер отвернулся от возбужденной толпы и, заложив руки за спину, подошел к борту. Встречающие собрались на узкой пристани, растянувшейся вдоль берега, и энергично делились новостями; ломали голову над тем, что стало причиной задержки парохода, и тоже, поди, строили самые невероятные догадки.

Для себя полицмейстер Сиволапый твердо решил, что ни один пассажир не ступит на пристань до тех самых пор, пока не будет установлена его личность.

Капитан тоже топтался неподалеку, все более хмурясь. На ближайшие несколько часов у него были какие-то планы (если это не так, тогда отчего за последние десять минут он трижды посмотрел на часы), которые просто летели к черту.

– Господин полицмейстер, – услышал Сиволапый за спиной вкрадчивый голос.

Повернувшись, Павел Иванович увидел плотного мужчину лет пятидесяти пяти, в черном котелке и с короткой ухоженной бородкой.

Сдвинув брови к переносице, как бы тем самым давая понять, что наступившая минута не самое подходящее время для праздных разговоров, полицмейстер Сиволапый недружелюбно спросил:

– Чего вам нужно?

– Тут такое дело…

Полицмейстер нахмурился еще более.

– О чем вы, любезный?

– Вы ведь ищете мужчину кряжистой позитуры, с волосами пшеничного цвета, слегка курносого, а по облику чрезвычайно похожего на Федора Ивановича Шаляпина.

Где-то внутри у Сиволапого зародился неприятный холодок, прокатившийся волной через всю грудную клетку, он вырвался наружу вместе с выдохом:

– Уф! Откуда вам известно?

– Мне известно, что вы ищете еще одного человека. Непредставительного вида, лет тридцати пяти, худого, с длинными соломенными волосами.

– Верно, откуда вы знаете, милейший? – подозрительно посмотрел Сиволапый на подошедшего.

– А потому, что это именно я сообщил о них Григорию Васильевичу Аристову.

Полицмейстер расслабленно улыбнулся. Обыкновенное честолюбие, наверняка хочет заполучить какое-нибудь денежное вознаграждение. Что ж, для подобных типов у него имеется небольшой поощрительный фонд, можно будет выписать ему четвертной. Заслужил!

– Так-с! Похвально. Покажите, где они.

– Только я вам хочу сказать, что людей, которых вы разыскиваете, на пароходе уже нет, – перешел на шепот «котелок».

– Как это нет?! – едва не подпрыгнул капитан. – Откуда вы знаете? И вообще, кто вы такой?

– Кхм… Кхм, – сдержанно откашлялся пассажир. – Я в некотором роде тайный агент. Мне было поручено следить за этими двумя господами. Могу вам сказать, что их высадили у села Коростылево. – Повернувшись к капитану, сказал: – Кажется, это было сделано не без вашей помощи?

– Вы хотите сказать, что тот умирающий пассажир и был тот самый мошенник, из-за которого началась вся эта катавасия? – недоуменно протянул капитан.

– И еще из-за того человека, который его сопровождал.

– Помилуйте, голубчик! Но его сопровождал врач, он убедил меня в том, что пассажир смертельно болен и что счет его жизни идет уже на минуты, – удивленно поднял брови капитан. – Не мог же я оставить смертельно больного на корабле.

– Так вот, смею вам сообщить, что этот так называемый смертельно больной и врач, как вы изволите выразиться, большие мошенники! Ах, хитрецы, как ловко они разыграли вас, капитан!

– Но что я мог поделать!

– Боюсь, что уже ничего не поделаешь. – Заметив проходящего мужчину в клетчатом фраке, негромко добавил: – Вот этот человек из их шайки, я бы посоветовал вам задержать его до выяснения личности. – Приподняв котелок, добавил: – Всего хорошего!

Пассажира в клетчатом фраке по приказу полицмейстера тотчас подхватили под руки и, несмотря на его яростное сопротивление и угрозы пожаловаться самому государю императору, вывели с парохода. Из толпы раздались одобрительные возгласы:

– Привыкли ругать нашу полицию, а они вон как умеют расторопно работать, когда хотят!

– Теперь рэволюцыонэра ждет Шлиссельбургская крепость.

– И поделом!

Полицейские были отозваны с парохода. Организованно и рядком сошли по трапу, следом за ними, с саквояжами в руках и дорожными сумками, создав небольшое столпотворение у трапа, сошли и пассажиры. Среди них был неприметный плотный мужчина с короткой ухоженной бородкой. Проходя мимо насупившегося полицмейстера, он улыбнулся ему как старому знакомому и, помахивая тросточкой, вместе со всеми пассажирами направился на площадь к выстроившимся в ряд извозчикам.

Глава 13

ФРЕЙЛИНА ИМПЕРАТРИЦЫ

Концерт Мальцевой Епифанцев решил перенести на следующий сезон – огромное количество полицейских (во главе с самим полицмейстером), сурово посматривающих на подходящий пароход, совершенно не способствовало вдохновению. Щедро заплатив Ефросинье за причиненные хлопоты, Феоктист Евграфович пообещал держать с ней связь и устремился за Ануфриевым, спускавшимся по трапу в плотном потоке прибывших пассажиров.

Евдоким Ануфриев, впервые оказавшись в огромном городе, вертел головой во все стороны, шарахаясь от проезжавших автомобилей.

– Молодой человек, – подошел Феоктист Евграфович, – так ведь и под пролетку можно попасть, а то и под автомобиль.

– Кондрат Егорович, ваше сиятельство! – обрадованно воскликнул Ануфриев. – А я уж и не знаю, куда подаваться. Едут как ошалелые, того и гляди шею свернут!

– А чего же вы хотели, ежели в центре дороги стоите.

– У нас в Чистополе как-то поспокойнее будет.

– Отойдемте на тротуар, – повел он за собой молодого человека. – Вот здесь оно получше будет. Нижний Новгород, Евдоким, губернский город, так что зевать не следует. Так куда вы направляетесь, в Москву?

– В Москву.

– Вот и славно, значит, нам с вами по пути… Голубчик, так что же вы от меня ушли? – Епифанцев никак не желал расставаться с благодушным настроением – четыре сотни рублей, выигранных им накануне у простофили-купца, действовали на него на редкость благодушно. – Я же вам обещал, что введу вас в круг самых блистательных людей Москвы. Нет, если вы, конечно, не желаете, – развел он руками, – тогда другое дело. Чего ж мне настаивать! Просто вы мне симпатичны, и я вам решил как-то помочь со связями, – пожал плечами Феоктист Евграфович.

– Ваше сиятельство, затмение нашло, вы бы уж посодействовали, – взмолился купец.

– Хорошо, Евдоким, сделаю для вас все, что смогу! А теперь давайте поедем на вокзал… Голубчик! – крикнул Феоктист Евграфович приостановившемуся кучеру. – До вокзала отвезешь?

– С превеликим удовольствием, ваше благородие.

– Вот и отлично, – ухватился Епифанцев за перила. – Довезешь с ветерком, получишь алтынный сверху!

– Это мы мигом, ваше благородие, – произнес воодушевленный кучер и бодро вскинул вожжами: – Пошла, милая!

* * *

Через двадцать минут возница подкатил к вокзалу. Взяв билеты, Феоктист Евграфович с Ануфриевым разместились в купе.

– Вижу, молодой человек, вы чем-то опечалены, – сочувственно произнес мужчина.

Вытащив на стол «белоголовку», купец тяжко вздохнул и произнес:

– Причина есть, ваше сиятельство.

– Хм, в чем же причина? Может, я чем-то могу вам помочь?

Оторвав пробку, Евдоким сказал:

– Жениться я хочу… На благородной.

– Только-то и всего! – мелко рассмеялся Феоктист Евграфович.

– Вот вы как-то говорили, что можете меня познакомить с дворянкой, а сами молчите.

– Да об этом и печалиться не стоит. Вы даже представить себе не можете, какие блистательные дамы хотят связать свою судьбу с таким состоятельным и деятельным человеком, как вы!

– Да я бы никакие деньги не пожалел, чтобы с таковой невестой обвенчаться. Пусть даже самой завалящей.

Лицо Феоктиста Евграфовича приняло задумчивое выражение:

– Почему же завалящей? Мы вам, молодой человек, найдем самую что ни на есть настоящую княжну! Вы что-нибудь слышали о Глинских?

– А то как же? – обрадованно подхватил Евдоким. – В нашем городе живет купец второй гильдии Трифон Глинский. Бакалейную лавку держит, а еще булочную. Он такие кренделя с маком печет, что пальчики оближешь. Ежели будете в нашем городе, так непременно отведайте.

– Обязательно отведаю… Вы не так меня поняли, молодой человек, я говорю о литовских князьях Глинских! Например, княгиня Елена Глинская была матерью Ивана Грозного.

– Ух ты!

– Так вот, моя дальняя родственница Марианна как раз и есть из тех самых Глинских.

– Неужто?! – вырвалось у Ануфриева.

Лицо мужчины приобрело подобающую суровость.

– Послушайте, молодой человек, мы же с вами ведем серьезный разговор, так неужели вы думаете, что я буду шутить подобными вещами?

– Извините, ради бога, что так сказал, – тотчас повинился купец. – Просто как-то невольно вырвалось. Это надо же, замужем за самим царем была!

– Этот род весьма древний, – сказал Феоктист Евграфович со сдержанной гордостью. – Мы в родстве едва ли не со всеми королями Европы! А это кое-что значит. Не хотели бы вы, скажем, породниться с английским королем Эдуардом?

– Я завсегда пожалуйста, – горячо отозвался Евдоким. – Вот только что он скажет?

– Думаю, он не будет возражать.

– Если оно, конечно, так…

– Вот приедете вы в Лондон с какой-нибудь оказией, а король для вас карету высылает – и в Букингемский дворец! Приводит вас в гостиную и разговор с вами заводит. Спрашивает, как у вас там маменька? Много ли в этом году заготовили леса, много ли рыбы наловили?

Глаза купца вспыхнули нешуточным азартом. Дух перехватило от разворачивающихся перспектив, от мысли, что он может оказаться в Букингемском дворце. Щеки, раскрасневшиеся от волнения, разошлись в широкой улыбке.

– Рассказал бы все как есть. И про маменьку, и про заготовки. Сколько в прошлый год удалось заработать, а сколько нынче будет.

– А там, глядишь, он и сам вам какой-нибудь заказ предложит, так сказать, по-родственному.

– В лепешку бы расшибся, а выполнил! – уверил Евдоким Филиппович.

– Не сомневаюсь, любезный… А потом он скажет вам, негоже, чтобы родственник английского короля в простых купцах хаживал. А не пожелаете ли вы, дескать, рыцарского звания? Что вы на это скажете?

Купец зарделся еще более, как если бы ему и в самом деле предложили титул.

– Ежели это нужно для дела, так я всегда готов!

– Так вы согласны?

– На что? – встрепенулся купец.

– Жениться на моей дальней родственнице, на княжне Глинской.

– Конечно, согласен, Кондрат Егорович. Буду премного благодарен.

– Вам невероятно повезло, молодой человек, вы даже не представляете, насколько она красива. А знаете, у меня ведь имеется ее фотография, – воодушевленно продолжил граф. – Хотите взглянуть?

– С превеликим удовольствием, ваше сиятельство.

Феоктист Евграфович достал портмоне и вытащил из него небольшую ретушированную фотографию.

– Взгляните.

Купец осторожно вытянул из пальцев фото.

– И что скажете?

– Хороша! Слов нет, ваше сиятельство.

– Об этом и речь, – забрал граф фотографию.

– А сколько же вы с меня возьмете за свои хлопоты?

– Ну что вы?! О чем речь! – всерьез возмутился граф. – Мы с вами, можно сказать, почти родственники, а вы говорите о каких-то деньгах… Как-то уж совсем не по-христиански получается. Да я и не сваха вовсе! Я ведь помогаю вам, потому что вы мне весьма симпатичны.

– Уж прямо и не знаю, – недоверчиво протянул купец. – А только с чего бы вам стараться?

– А может, я с вами просто породниться хочу. Ха-ха-ха! Да и родственницу свою хотелось бы за хорошего человека замуж выдать. Барышня она весьма достойная, да и вы очень подходящий человек. Не знаю, что из этого получится, все-таки она девушка с характером… Но почему-то я уверен, что вы ей понравитесь. Хочется судьбу ее устроить, а потом, она небогатая. Если говорить откровенно, то, кроме громкого титула, у нее за душой ничего нет!

– Вон оно как… И когда же вы с ней переговорите? – не скрывая интереса, спросил Евдоким Филиппович.

– А чего тянуть с хорошим делом? – озорно ответил новый знакомый. – Как только в Москву приедем, так сразу и переговорю. Не век же ей в девках сидеть! Надеюсь, с лестницы не спустит за такую заботу? Ха-ха-ха!

– А может, отметим это дело? – предложил Ануфриев, подняв «белоголовку».

– Почему бы и нет? – приободрился попутчик. – С хорошим человеком как не выпить. Вот только у меня от водки желудок сводит.

– Так как же быть? – озадаченно протянул купец, поставив бутылку с водкой на прежнее место.

– Я бы предпочел коньяк, а еще лучше виски.

– Где же их взять-то?

– В соседнем вагоне имеется шикарный буфет! Я сейчас сделаю заказ, а уж проводник обслужит нас в лучшем виде, – живо произнес новый знакомый.

– Позвольте мне вас угостить, – предложил купец.

– Ну-у, уж если вы так настаиваете…

– Почту за честь. Все-таки вы сами сказали, что мы с вами почти что родственники.

– Если только так… Я бы предпочел непременно шотландский виски. Знаете, это нечто божественное, а к такому напитку хотелось бы и соответствующую закуску.

– Не извольте беспокоиться, закажу все в лучшем виде.

* * *

В Москву приехали утречком. Поезд, громко пыхнув, остановился на перроне, и Евдоким Ануфриев вместе со своим новым знакомым в плотной толпе прибывавших пассажиров вышел из здания Рязанского вокзала.

Евдоким Филиппович так и ахнул от накативших чувств, когда они вышли на привокзальную площадь. В его глазах читалось: «В нашем городе такого не встретишь! Как ни велик Сенной базар, но при желании его и переплюнуть можно, а тут, куда ни глянь, до ближайшего здания полверсты будет, а то и поболее». Все дома каменные, под самое небо. Народа пропасть, не протолкнуться, все куда-то спешат. Трамваи, нагоняя на прохожих страху, звенят; извозчики, надрывая горло, зазывают пассажиров, а автомобили гудят так, что заставляют по сторонам шарахаться пешеходов.

А тут, как назло, его новый знакомый куда-то запропастился. Евдоким усиленно вертел головой, пытаясь отыскать его среди череды снующих пассажиров. В какой-то момент им овладело отчаяние – огромный город пугал, – куда же теперь подаваться-то? «Ничего, разберусь, был бы целковый на извозчика, а уж он отвезет куда надобно!»

Но неожиданно среди потока пешеходов Евдоким рассмотрел узкую спину светлейшего графа, энергично разговаривающего с каким-то босяком.

Подхватив дорожную сумку, купец направился через толпу.

– А вот и вы, милейший, – обрадованно произнес граф Демидов. – А я уже хотел было кликать вас. Думаю, куда же это вы запропастились?

– Так ведь оно…

– Посмотрите, какая интересная вещица у этого господина. Золотые часы, и совершенно за бесценок! – показал он на босяка, державшего в руках часы с огромной желтой цепью.

Евдоким Филиппович взял часы. И вправду – золото! Тяжеленные, и по виду подходят. Такие часы не менее чем триста целковых стоят!

– И почем часы? – по-деловому осведомился Евдоким, показывая незаурядную купеческую хватку.

– Тридцать пять целковых! – заверил босяк.

– Отчего так дорого? – спросил Евдоким, давая понять, что торговаться умеет.

– Потому как мне самому за двадцать пять целковых достались. Должен же я какой-то навар заполучить.

Евдоким невольно покривился: «Говорит, что за двадцать пять целковых купил…. Да у такого босяка, как этот, в кармане никогда не бывало суммы больше, чем гнутый пятак. Украл, поди, вещицу у какого-то залетного ротозея, вот сейчас хочет сплавить по дешевке».

– Оно и верно, как же без навара, – легко согласился купец, продолжая разглядывать часы. Пытаясь выявить возможный изъян, поворачивал их со всех сторон.

Однако ни царапин, ни трещин на корпусе и крышке не обнаружил. Сразу видно, что хозяин был бережливый и к часам относился трепетно. Да и механизм в полном порядке.

У Евдокима Филипповича было трое часов: двое серебряных, купленных в прошлом году в лавке, и золотые, доставшиеся от покойного батюшки. Правда, они были пожиже, чем эти: не столь большими, цепь потоньше и покороче, да и отставали в сутки минут на пять. А тут сразу видно – вещь! Один размер чего стоит. За такую цену – почти даром. Так что часы ему были без надобности, но вот против соблазна устоять не сумел.

– Вы бы, барин, не очень-то часиками сверкали, – взмолился босяк, – вещь ценная, как бы фараоны не приметили. Вам-то что, вы человек приезжий! А с меня спрос.

Евдоким Филиппович понимающе кивнул, уверяя в своей благонадежности.

– И где же ты их раздобыл?

– Один беспашпортник нашел, ну а я у него выкупил, – серьезно ответил босяк. И тотчас перекрестился, глядя в глаза Евдокиму. – Вот те крест, ежели не веришь!

Покачав в руке часы, купец весомо изрек:

– Более чем тридцать целковых дать не могу, они мне без надобности.

– Эко, сразу видно, что купец! – одобрительно покачал головой босяк. – Торговаться умеете. Ну да ладно! – махнул он рукой. – Согласен, уж больно деньги нужны.

Отдав босяку тридцать рублей серебром, Евдоким забрал часы (босяк незамедлительно растворился в толпе, как если бы его и не было), еще раз повертел в руках на наличие изъянов и, убедившись, что вещь стоящая, отцепил батюшкины часы и нацепил купленные, поболее раза в полтора.

– Как они идут к вашему обличию, – одобрительно проговорил новый знакомый. – Эдакий вы счастливец, не успели в Москву прибыть, а уже такую ценную вещь отхватили! Видно, вам во всем покровительствует госпожа Фортуна. Так сколько там на ваших золотых?

Щелкнув большущей крышкой, Евдоким Филиппович ответил со значением:

– На моих без пяти минут десять.

– Вот и отлично, молодой человек. Давайте сделаем вот что… Сейчас вы езжайте в «Метрополь», а завтра мы с вами встречаемся часа в два пополудни в гостинице. Я вам расскажу о своей родственнице. Только не забудьте сделать для нее свою фотографию. Важно, чтобы она была качественной и чтобы вы ей понравились. А то ни за что встречаться не пожелает. Ох, уж эти женщины! Они всегда полагаются на первое впечатление, считают, что оно наиболее верное.

– Непременно сделаю, – пообещал Евдоким. – И денег не пожалею!

– И еще вот что, обязательно напишите свою биографию. Кто вы, откуда родом, кто ваши родители… Желательно поподробнее. Можете и стишком каким-нибудь приукрасить, это на ваше усмотрение. Женщины любят подобные вещи, и это будет так трогательно!

– Непременно расстараюсь! – заверил Евдоким Филиппович. – Сделаю все в лучшем виде.

На том и расстались.

Ануфриев пошел в конец площади, где извозчики, по заверению графа, были не в пример дешевле тех, что стояли у самого входа, и, заплатив полтину, скоро прибыл в «Метрополь».

Оформившись в гостинице, Евдоким отправился к фотографу. Пришлось протопать несколько кварталов, прежде чем удалось определиться с фотоателье. Засняться решил у старого мастера с фамилией Оболенский, что должно было указывать на его княжеское происхождение. А в одной из витрин он и вовсе рассмотрел императора в окружении домочадцев. Там, где фотографируют императоров, авось отыщется место и для купца второй гильдии. Евдоким Филиппович заказал к завтрашнему дню портрет, сделав пожелание старому фотографу:

– Вы бы, милейший, запечатлели меня так, чтобы золотая цепь была видна.

– Сделаем непременно, – заверил фотограф, спрятавшись под черную материю.

– Да вот еще, чтобы перстенек с сапфиром вошел.

– Все будет в лучшем виде, – ответил мастер, наводя объектив. Немного поколдовав, фотограф объявил: – Снято!

Предовольный Ануфриев вернулся в гостиницу.

Заказав половому принести в номер чай, Евдоким достал лист бумаги и, макнув перо в чернильницу, принялся за жизнеописание. Почесав перышком за ухом, написал первую фразу: «Княжна, раскрывающийся бутон моего сердца, – подумав малость, добавил: – Ежели бы вы только знали, как давно я жду встречи с вами…»

Письмо заняло добрую половину ночи. Уже перед самым утром Ануфриев закончил его; прочитав написанное, остался доволен сочинительством и, окончательно успокоенный, отправился почивать.

* * *

На следующий день граф опоздал на полтора часа, заставив Евдокима изрядно понервничать.

– Ну-с, батенька, – потер он руки, проходя в номер, – как там наш портрет?

– Пожалте, – передал Евдоким графу фотографию, продолжая обижаться на его опоздание, но Кондрат Егорович упорно не желал замечать его неудовольствия. Было заметно, что граф пребывает в благодушном настроении.

Взяв фотографию в руки, он произнес не без восторга:

– Экий вы здесь молодец! Как с картинки. Против такого героя ни одна барышня не устоит.

– Вы уж, ваше сиятельство, посодействуйте, – взмолился Евдоким. – Я в долгу не останусь.

– Уверяю вас, молодой человек, сделаю все возможное. Уж очень мне хочется иметь в родственниках такого человека, как вы! А где же ваша биография?

– Нате, – протянул Ануфриев целую стопку исписанных бумаг. – А последние две страницы я в стихах написал, – произнес он не без гордости.

– Думаю, что княжна оценит ваши старания, – сказал граф.

И, взяв жизнеописание, ушел, обещав появиться на следующий день с ответом.

* * *

Иннокентия Кривозубова выпустили из полицейского участка Нижнего Новгорода только на вторые сутки после непосредственного вмешательства генерала Аристова. Еще столько же времени агент добирался до Москвы и вот теперь покаянным увальнем стоял в кабинете перед рабочим столом начальника Московского сыска.

Впрочем, в чем-то его обвинять не имело смысла, вины на нем не было. Ведь не сам же он себя арестовал. Если кто и был в этом повинен, так это бывший однокашник полицмейстер Сиволапый, в чем Григорий Васильевич выразил ему крайнее неудовольствие.

Генерал Аристов хмуро слушал доклад агента, а когда наконец тот умолк, спросил:

– Как выглядел тот человек, который указал на тебя?

– Ему было немногим за пятьдесят, с аккуратной бородкой.

– Как же ты его раньше-то не распознал? Или ты его не приметил?

– Я его видел на пароходе, вот только никак не думал, что он один из мошенников. Представительный такой…

– Он самый мошенник и есть! Полагаю, что именно он организовывает все эти концерты. Он же придумывает разные мошеннические аферы. Переиграли они нас! И вот теперь, значит, в Москву подались… Нужно ждать очередной аферы. Что же они такое на этот раз надумали? Сам-то что ты думаешь?

– Не могу знать, ваше превосходительство.

– А что делать предлагаешь?

– Искать их нужно.

Григорий Васильевич тяжко вздохнул:

– Ясное дело, что искать, вот только где? Ладно, походи по ресторациям, может быть, и увидишь. Авось повезет! Хотя, думаю, в этот раз они будут поосмотрительнее. Ну, чего стоишь, ступай! У тебя масса дел, чего зря государево жалованье проедать…

Как только за тайным агентом закрылась дверь, Григорий Васильевич выдвинул из ящика фотографии и, разложив их на столе, принялся внимательно изучать.

Глава 14

ВЫЗОВ НА ПОЕДИНОК

Граф Демидов появился в «Метрополе» у Евдокима лишь на третий день, заставив его немало понервничать.

– Ну-с, – прямо с порога проговорил граф, входя в комнату. – Могу вас поздравить! На портрете вы орлом, как в такого можно не влюбиться? Княжна, как только взяла ваш портрет, так не отпускала его целый час и все повторяла: «Это мой герой!» Так что не посрамите меня, оправдайте ожидание.

– Сделаю все, что смогу! – смущенно заверил купец. – Для такого важного дела я белый фрак куплю!

– Белый фрак, может быть, и перебор, – задумчиво протянул Кондрат Егорович. – А вот черный сюртук с белым галстуком будет в самый раз!

– Сегодня же и отправлюсь, – горячо заверил Ануфриев… – Так когда же мы встретимся с княжной?

– Экий вы нетерпеливый! Одобряю, – довольно протянул граф. – Уверен, что Марианна будет за вами как за каменной стеной. Ну, счастливчик! Таких, как вы, поискать! А встретиться с ней, я думаю, получится эдак дня через четыре.

– Почему так поздно? – забеспокоился купец.

– Она ведь фрейлина в свите у императрицы. Причем самая любимая. Вот императрица и пожелала с ней повидаться. Так и написала в письме: дескать, соскучилась по тебе, душенька, хочу, чтобы ты была во дворце, дескать, нам есть о чем поговорить, о девичьем… Ха-ха! Так что, братец, вам придется обождать. Ну, чего же вы так посмурнели? Четыре дня пройдет, а потом она будет ваша навеки.

– Ежели, конечно, к императрице, – удержавшись от восхищения, протянул Евдоким Филиппович, – тогда конечно. Только бы уж ожидание не затянулось, а то большой вред моему организму наносится.

– Ничего, молодой человек. Все образуется. А я за вами заеду. Так что будьте готовы дня через четыре.

* * *

Весь день Евдоким провел в поисках сюртука. Померил целых полсотни, прежде чем отыскал, что душа требовала. Галстук тоже нашелся – белый, в черную горошину. Подумав, приобрел такой же раскраски платок, кокетливо выставив его из нагрудного кармашка. Здесь же купил и белые перчатки.

Именно в таком виде он и предстал перед графом.

– Хорош! Ох, хорош! – вертел он купца во все стороны, разглядывая. – Какая же барышня способна устоять перед таким красавцем! Вы, милейший, всем взяли. И умом, и ростом, и лицом, а главное, дензнаками. Ха-ха-ха! – дружески похлопал граф по плечу Евдокима. Заметив надутую физиономию купца, продолжил: – Ладно, это я пошутил. У нас, людей благородного сословия, вечно такие шутки. Их понимать нужно… И еще… Когда я буду вас представлять княжне, вы непременно ей ручку поцелуйте, так положено среди господ.

– Непременно-с!

Вышли на улицу. Поймали лихача и, пообещав ему полтину сверху за быструю езду, покатили на Мясницкую, где и проживала княжна. Граф велел остановиться перед высоким парадным подъездом. Щедро расплатившись, купец отпустил извозчика восвояси. Еще раз осмотрев Евдокима, Кондрат Егорович одобрительно покачал головой:

– А хорош! Супротив такого ни одна княжна не устоит. Ну и повезло барышне, такого молодца отхватила!

Поднялись по широкой мраморной лестнице. Граф шел впереди, как и положено человеку свойскому. Евдоким, стараясь умерить нетерпение, двигался немного позади. Остановился Кондрат Егорович перед высокой, под самый потолок, дверью, ободряюще улыбнулся поотставшему Евдокиму и уверенно позвонил.

Через непродолжительное время дверь открылась. В проеме предстала молоденькая горничная.

– Как изволите доложить? – спросила барышня.

– Скажите, что пришел Кондрат Егорович с Евдокимом Филипповичем, которого княжна очень хотела видеть, – заговорщицки посмотрел граф на Евдокима, малость смутившегося.

Смерив молодого человека долгим неопределенным взглядом, горничная произнесла:

– Всенепременно, – и тотчас удалилась. Через минуту она вернулась, объявив: – Княжна Марианна вас ждет.

Оробевший Евдоким с надеждой посмотрел на графа Демидова. Ободряюще улыбнувшись, тот повел молодого человека по широкому коридору, остановившись перед одной из дверей, негромко постучал.

– Входите, – прозвучал грудной голос с аристократическими интонациями.

Граф Демидов вошел. Следом, стараясь держаться бодро, ступил Евдоким. В большой комнате, очевидно, служившей гостиной, у самой стены в мягком кресле сидела привлекательная женщина лет двадцати пяти, в длинном зауженном платье, и пять мужчин, все как один в сюртуках: двое из них расположились на небольшом диване, стоявшем у самого окна, а трое находились подле женщины и о чем-то с ней разговаривали.

– А вот и наш гость, – проговорил граф Демидов, выступив на середину. – Его зовут Ануфриев Евдоким Филиппович. Не правда ли, хорош! И лицом, и фактурой. Если кто-то мне захочет сказать, что это не так, так я тотчас вызову его на дуэль!

Шутка была оценена по достоинству. Мужчины дружно рассмеялись. Мягко улыбнулась женщина, показав свои белоснежные зубы.

– А кроме того, несмотря на свою молодость, Евдоким весьма состоятельный купец и теперь ищет себе невесту – такую, как наша Марианна! Прошу любить и жаловать. Впрочем, по поводу «любить» вы разберетесь как-нибудь без меня.

Косолапо приблизившись к княжне, Ануфриев взял узкую ладонь девушки; почувствовал под каблуками что-то мягкое, запоздало подумав, что это, должно быть, носок женской туфли. Наклонившись, чмокнул губами длинные пальцы, оставив на них влажный след.

– Право, какой вы неловкий, – княжна мужественно выдержала болевой шок.

– Княжна, – сконфузился Евдоким. – Вы уж покорнейше меня извините.

– Ничего страшного, – отмахнулась Марианна. – Вам это идет. Настоящий мужчина должен быть немного неуклюжим, как раз именно таким, без всех этих светских условностей. Я так устала от всего этого светского лицемерия, когда люди думают одно, а говорят совершенно другое. А вы настоящий, такой как есть! Уверена, вы вскружили голову очень многим хорошеньким девушкам, – погрозила она пальчиком.

– Ежели что и было, так это теперь в далеком прошлом, настоящая моя симпатия – это вы!

– Ах, какой вы, право, непосредственный! – восторгалась княжна Глинская. – В наше время таких мужчин не встретишь. Знаете, я буквально сегодня приехала из Петербурга, виделась с самой императрицей…

– Мне рассказывал об этом Кондрат Егорович.

– Вы даже не представляете, сколько там фальши и зависти! Никакого благородства, все умерло! В этом море лицемерия и фальши совершенно искренни только друзья.

– Соглашусь с вами, княжна.

– Давайте на правах хозяйки я познакомлю вас с присутствующими господами. Знакомьтесь, – показала она на высокого мужчину средних лет, с редкими волосами, зачесанными назад. – Это барон Розенберг Алексей Михайлович.

Мужчина учтиво поклонился.

– Премного рад, Евдоким… Филиппович, – произнес Ануфриев, продолжая топтаться на месте. Как вести себя в подобных случаях, он не представлял (публика уж слишком напыщенная) и с надеждой поглядывал на графа Демидова, но тот, как назло, был увлечен разговором с вошедшей в комнату горничной.

– Светлейший князь Салтыков Петр Николаевич, – произнесла княгиня, показывая на плотного и низкого, будто тумба, человека. И многозначительно добавила: – Из тех самых князей Салтыковых.

Что означала эта заговорщицкая интонация княгини, Евдоким не знал, но на всякий случай сделал восхищенное лицо и даже выдавил из себя несколько звуков, весьма напоминающих сдержанное ликование.

А княгиня уже повернулась к третьему гостю, розовощекому, как наливное яблоко:

– А это мой гость из Петербурга обер-гофмейстер граф Апраксин.

– Ишь ты! – не сумел удержаться от восхищения купец. – Кажись, я слышал о вас.

– Нисколько не сомневаюсь, молодой человек, – басовито проговорил граф Апраксин. – Мой род очень древний. Марфа Апраксина была женой Федора Алексеевича.

– Неужто?!

– Уж не думаете ли, что я вас обманываю? – сдержанно улыбнулся граф.

– Вовсе нет, граф!

– В моем роду были и генерал-фельдмаршалы, и адмиралы.

– Эко куда я попал! Приеду к себе в Чистополь, расскажу, где побывал, так мне никто и не поверит. Вы бы мне записочку какую-нибудь написали… Засвидетельствовали, что с вами общался.

– Непременно, – охотно сказал обер-гофмейстер.

Взяв на столе блокнот, граф выдернул из него лист бумаги и коротко написал: «От обер-гофмейстера Его императорского двора графа Апраксина. Уверяю, что я лично знаком с купцом второй гильдии Евдокимом Ануфриевым» – и, широко расписавшись, протянул Евдокиму.

– Как это мило, – произнесла княжна. Повернувшись к молодому человеку приятной наружности, продолжила: – А это еще один мой друг, он только вчера прибыл из Германии. Принц Гессен-Гомбургский. Его предки служили при Петре Первом, продолжают служить и сейчас нашему императору.

Тот лишь сдержанно поклонился.

– Вот оно как… Никогда прежде принцев не видывал. Вот разве только на картинках, – восхищенно произнес купец, разглядывая молодого человека.

– Мне княгиня о вас много рассказывала, – сочным голосом произнес принц, – весьма рад нашему знакомству.

– И еще один самый верный мой друг, – показала княгиня на крупного мужчину лет шестидесяти, с длинными седыми волосами, – и мой родственник, князь Куракин Никита Петрович. Он, как и я, из рода Гедиминовичей.

– Да-да, – охотно подхватил князь. – Мой предок Андрей Петрович Булгаков по прозвищу Курака положил начало роду Куракиных. Весьма рад знакомству, молодой человек, – поклонился князь.

– Премного благодарен. А уж я как рад такому знакомству!

Непосредственность Евдокима Филипповича вызвала у присутствующих понимающие улыбки.

– А теперь расскажите мне о себе, – посадила княжна рядом с собой Ануфриева. – Я даже не думала, что вы такой ладный и видный.

В горле у Евдокима запершило: видать, от доставленного удовольствия.

– В своем жизнеописании…

– Я читала, Евдоким, ничего, если я буду называть вас просто по имени? И даже прочитала ваш стих. Он весьма хорош, у вас есть определенные способности к стихосложению.

– Лестно слышать, княжна.

– Но мне бы хотелось все это услышать от вас.

– Кхм… я даже не подозревал, что вы такая… божественная, – произнес Евдоким фразу, услышанную накануне. – Ну, ежели вы желаете… Я купец второй гильдии, имею деревообрабатывающий завод, батюшка мне оставил, сейчас рыболовный промысел осваиваю… Ежели подсчитать со всеми акциями и доходными домами, так думаю, что мои капиталы под миллион потянут.

– Ого, вы весьма состоятельны, у вас все есть!

– Хозяйки не хватает.

– Вы такой галантный. Вы способны вскружить голову любой барышне.

– Мне любой не надобно. Мне бы вот такую, как вы, – веско проговорил Ануфриев. – Ежели скажу, что такая барышня, как вы, мне снилась, вы мне поверите?

– Вы меня вгоняете в краску, Евдоким. – Ануфриев внимательно всмотрелся, но не увидел никакой краски. Притронувшись ладошками к щекам, она произнесла. – Боже мой, кажется, я вся горю! Я вам и в самом деле очень нравлюсь?

– Княгиня, – приложил Ануфриев руки к груди, – да ежели…

– А как вы мне это докажете?

– Да ради вас, княгиня, – не на шутку распалялся Ануфриев, – я хоть звезду с неба достану, а то и жар-птицу приволоку. Вы только прикажите!

– Хорошо, я вам верю. А не могли бы вы сделать для меня нечто более земное?

– Готов служить вам, княгиня.

– Понимаете, ко мне приехали гости, – показала она на примолкших мужчин, – как-то все очень неожиданно получилось… Ведь именно в этот день семь лет назад меня представили как фрейлину императорского двора. Так уж повелось, что я его всегда отмечаю.

– Поздравляю вас, сударыня.

– Благодарю, – Марианна слегка зарумянилась. – А мне нечем угостить своих гостей, потому что в настоящее время я испытываю денежные затруднения.

– Дело поправимое. Чего же вы желаете?

Глаза княжны неожиданно вспыхнули:

– Принесите с дюжину бутылок французского вина. Мои гости до него особенно охотливы. Затем форель среднего посолу. Здесь на углу продают прекрасную рыбу! Мяса, запеченного в фольге, вырезки свиной, – бойко перечисляла она. – Напротив через дорогу имеется кондитерский магазин, – княжеский носик капризно поморщился. – Мне бы очень хотелось шоколадные конфеты. Они так вкусны с коньяком!… Ну и еще чего-нибудь на ваше собственное усмотрение.

Евдоким Филиппович поднялся.

– Вы даже оглянуться не успеете, как я уже все прикуплю, – пообещал Евдоким.

– Мы вас будем ждать с большим нетерпением, – княжна подарила столь ласкающий взгляд, что у Евдокима невольно свело в желудке.

– Не оплошаю, госпожа.

В течение получаса Евдоким Филиппович объехал все магазины в радиусе трех кварталов. Кроме трех корзин вина, прикупил с дюжину сортов мяса, не позабыл взять вырезки, балычка, шейки и целую кадку черной икры, до которой, как ему доводилось слышать, господа большие любители. А в ювелирном магазине к торжественному случаю купил золотой медальон в виде сердца, на обратной стороне которого заказал граверу сделать надпись: «С любовью любезной моему сердцу княжне Марианне от ценителя ее небесной красоты Евдокима Филипповича Ануфриева».

И весьма довольный собой, наняв пролетку, отвез провизию к дому княгини.

Ануфриева ждали с большим нетерпением, что было видно по вспыхнувшим глазам гостей, а барон Розенберг, разглядев в корзинах марочное французское вино, не скрывая удовольствия, потер ладони. Князья с графьями вели себя посдержаннее, но свежий копченый дух, исходивший от окорока, заставил Кондрата Егоровича сглотнуть, а принц и вовсе закрыл глаза от удовольствия, после чего он шумно вздохнул и произнес с аппетитом:

– Ах, как вкусно!

Княжна Глинская лишь капризно поморщила носик:

– А форель вы принесли?

– А то как же! – почти обиделся Евдоким Филиппович, выуживая из глубины корзины рыбу. – Вот она, красавица!

– Вы даже не представляете, как я ее обожаю! Особенно если положить тонко нарезанные кусочки на булку с маслом.

«Ишь ты, – весело подумал Ануфриев, – княжна, а вкус, как у какой-нибудь купчихи с посадов».

– Марфа! – позвала княжна горничную. И, когда девушка появилась в дверях, распорядилась: – Положи угощения нашим гостям, да нарежь аккуратно, а то я знаю тебя!

Еще через несколько минут провизия была разложена на большие тарелки и рассервирована с большим вкусом. Чувствовалось, что горничная понимает в этом толк.

Бутылки с вином установили в центр стола, создав видимость непробиваемой батареи. Граф Демидов, подхватив бутылку с высоким горлышком (верно оценив самую дорогую из них), выдернул пробку, не уступая в ловкости разносчику из какого-нибудь кабака.

– Давайте выпьем за нашего дорогого гостя Евдокима Филипповича, – произнесла княжна, когда вино было разлито по фужерам.

– Право и не знаю, что сказать, – явно смутившись, проговорил Ануфриев.

– А вы ничего и не говорите, – продолжала Марианна. – Мы пьем за вас, что вы такой замечательный и понимающий человек.

– Ежели так, то тогда, конечно…

Выпили, закусили балычком, покрякали в удовольствие, как полагается, а там уже и следующий тост назрел.

– Вы посмотрите на этих молодых людей, – показал граф Демидов на княжну и Евдокима, сидящих рядом. – Какие они молодые, какие красивые! Они просто созданы друг для друга. Мое мнение такое, что само провидение свело их вместе, а я же в его руках всего лишь слепым орудием. Уверяю вас, господа, что совсем скоро мы будем гулять на их свадьбе. Так что я предлагаю вам дружно поднять бокалы и выпить за их счастье!

– Это вы правы, граф! – сказал князь Куракин, подхватив вилкой значительный кусок колбасы. – Они – две половинки одного яблока. – И залихватски, как какой-нибудь половой, выплеснул вино в широко открытый рот. В какой-то момент Ануфриеву показалось, что стеклянный фужер он проглотит вместе с красным вином. Однако обошлось без членовредительства. Вытряхнув в горло последнюю каплю, он аккуратно поставил фужер на стол.

– Вы торопитесь, господа, мы с Евдокимом просто друзья, – нерешительно высказалась Марианна, однако при этом многообещающе посмотрела на Евдокима Ануфриева, после чего коснулась ладошкой его локтя, от чего по телу купца пробежала горячая волна, и, придав голосу нежности, попросила: – А не могли бы вы, уважаемый Евдоким Филиппович, передать мне вот тот кусочек семги? По виду чувствую, что он вкуса необыкновенного.

– Да какой там кусочек! – ответил Евдоким Филиппович, воодушевившись столь теплым приемом. Приподнявшись, он взял тарелку, едва ли не макая рукава в соус, и поставил ее перед княгиней. – Ешьте, сколько ваша душа пожелает.

– Мне это многовато, – улыбнулась княгиня Глинская.

– Да ежели вы желаете, так я еще и тарелку с шейкой для вас поставлю, – потянулся Ануфриев к противоположному концу стола, утопив рукава в горчице.

– Как вы милы, – остановила княжна Евдокима легким прикосновением, – пусть же наши гости тоже попробуют, не все же мне одной.

Когда светлейший князь закатил под стол девятую пустую бутылку из-под французского вина, гости заметно осоловели. Даже князь Куракин, имевший поначалу бодрость духа, как-то заметно сник и всерьез занялся прожевыванием мясной нарезки, стоявшей от него по правую сторону. Светлейший князь Петр Салтыков, просидевший весь вечер едва ли не безмолвно, вдруг приобрел красноречие и принялся кричать, оглашая комнату трубным ором, что его предки всегда верой и правдой служили российским государям, а сам он, уж если не сегодня, так завтра будет заседать в Сенате. А престарелый князь Никита Куракин, воспылав к Марианне отцовскими чувствами, взяв ее ладонь в руки, что-то принялся нашептывать ей в ушко, мило при этом улыбаясь, чем вызывал у Ануфриева нешуточные приступы ревности.

А дальше и вовсе разразился скандал.

Светлейший князь Салтыков, изрядно подвыпивший, вдруг произнес:

– Вот вы, молодой человек, скоро станете князем, – многозначительно посмотрел он на Ануфриева, – а только я хочу вам сказать, что князь князю – рознь! Вот сколько сейчас грузинских князей? Куда ни плюнь, обязательно попадешь в князя. Это что же тогда получается, что они с нами, Рюриковичами, смеют тягаться? И в одном ряду должны сидеть? Не бывать этому! У таких князей, кроме горного аула, за душой ничего и не имеется. Вот поэтому государи и ввели титул светлейших, чтобы от прочих князей отличаться. Я ведь веду свой род от Михаила Прушаника, прибывшего со своей многочисленной свитой к Александру Невскому, чтобы служить ему верой и правдой против шведов и лифляндцев. Кто еще может похвастаться такой родословной? – стукнул он ладонью по столу, да так, что на пол опрокинулся один из хрустальных бокалов, разбившись вдребезги.

– А только вы бы, светлейший князь, не кипятились, – серьезно заметил ему принц Гессен-Гомбургский. – Мои прадеды уже тогда были графами, когда ваш Рюрикович еще и не народился.

– А кто вы такой, принц? Обыкновенный немец из Курляндии. У нас таких принцев, как вы, в прихожей держали. А вот моя прародительница Салтыкова Прасковья Федоровна была женой русского самодержца Иоанна Алексеевича.

За столом установилась напряженная тишина. Взгляды всех присутствующих обратились к спорящим. Князь Куракин так и не донес до рта вилку с балыком. Барон Розенберг, позабыв утереть салфеткой испачканные губы, взирал на принца со смесью восторга и ужаса.

– Что же сейчас будет!

Принц убрал с колен салфетку и четко, разделяя каждое слово, произнес:

– Светлейший князь, я требую от вас извинений.

– И не подумаю, – хмыкнул Салтыков, – буду я извиняться перед каким-то там немцем-самозванцем.

– Мои предки почти двести лет уже служат России; среди них были как генерал-фельдмаршалы, так и генерал-фельдцехмейстеры! Мои предки верно служили русским государям, за что те не однажды награждали их высшими орденами, жаловали должностями и имениями.

– Да ваши предки, принц, больше занимались интригами и доносами, чем настоящим делом, а один ваш предок, Людвиг Вильгельм Гессен-Гомбургский, и вовсе был доносчиком. По его навету генерал-фельдмаршала Василия Долгорукова заключили в Соловецкий монастырь. А таких доносчиков, как вы, принц, я презираю! Вот вам мое русское слово!

– Господа, господа, – примирительно произнес граф Демидов, – вы слишком разволновались. Может, нам не следует раздувать столько страстей, а лучше выпить по бокалу сладкого вина за здоровье нашей гостеприимной хозяйки?

– Граф, я не могу оставить сказанное без внимания! Мне публично нанесено оскорбление, и светлейший князь должен ответить за это.

– Полноте вам, – вмешалась княжна, – ну помиритесь же вы, наконец, сделайте это ради меня.

– Сударыня, ради вас я готов сделать очень многое, даже невозможное. Можете считать меня своим рабом до конца жизни, но прощать оскорбление от… невоспитанного человека потомку тевтонских рыцарей не подобает, увольте! Князь Салтыков, я вызываю вас на дуэль!

– Дуэль! – выдохнул граф Демидов.

Сдерживая крик ужаса, княжна ладошкой прикрыла свой крохотный ротик.

– Вы хотите удовлетворения, принц, – проговорил громко светлейший князь Петр Салтыков. – Так вы его получите, причем в полной мере. Завтра же я пришлю вам своих секундантов. Пусть они обговорят условия нашего поединка.

– Я настаиваю на том, чтобы наша дуэль была на расстоянии десяти шагов!

– Господа, что вы делаете, это же убийство! – воскликнул барон Розенберг.

– Мы будем стреляться до тех пор, пока кто-нибудь из нас не будет убит.

– Меня это совершенно не беспокоит.

– А меня и подавно. Малое расстояние решит наш спор по справедливости.

– Потомку рыцарей негоже отказываться от дуэли. – Поднявшись, принц Гессен-Гомбургский произнес: – Извините, княжна, но я вынужден откланяться.

– Принц, может быть, все образуется?

– Ни в коем случае. – Метнув в сторону светлейшего князя яростный взгляд, немец произнес: – А с вами я надеюсь встретиться на поединке.

– Непременно!

Принц тотчас ушел. Веселье завяло. Лишь граф Апраксин, тихо вздохнув, продолжал налегать на закуску.

Поднялся князь Салтыков, явно захмелевший. В какой-то момент он даже пошатнулся, но подоспевший Евдоким подхватил его под руку.

– Премного благодарен, княгиня, но сейчас у меня масса дел. Дуэль – вещь нешуточная, надо договориться с секундантами, подобрать подобающее оружие, обсудить условия поединка… А потом, буду с вами откровенен, нужно еще написать духовную. Ведь совершенно неизвестно, как дуэль может закончиться для меня лично, так что нужно быть ко всему готовым.

Князь Петр Салтыков ушел так же тихо, как и пришел, оставив на тарелке недоеденный кусок балыка и наполовину выпитый фужер красного вина.

– Неужели они вправду будут стреляться? – воскликнула княжна, обращаясь к графу Демидову.

– Успокойтесь, сударыня, все образуется. Просто попугают друг друга и разойдутся. С кем не бывает!

– Смею вас заверить, князь, что дела принимают весьма досадный оборот, – произнес барон Розенберг. – Они просто не могут отказаться от поединка, так как в этом случае запятнают свою репутацию, лишатся чести! В случае трусости ни один порядочный дом в Петербурге и в Москве их не примет. Да чего уж там, даже на порог не пустят! Нет, господа, я убежден, они будут стреляться! Хотя я как-то попробую их помирить, но не обещаю, что у меня это получится.

– Что же это такое, – расплакалась Марианна. – Как все это печально… А вдруг дело закончится смертоубийством?

– Когда затронута дворянская честь, то может быть всякое, – философски высказался барон. Посмотрев на часы, добавил: – Однако мне пора. Да-с, скверно, что такой чудесный вечер так неудачно завершился, – чем вызвал новые всхлипывания княжны.

Взяв с вешалки шляпу, а из угла трость, барон Розенберг откланялся и вышел за порог.

– Что же теперь будет? – не желала успокаиваться княжна. – Я так несчастна!

Граф Демидов, склонившись над племянницей, обмахивал ее веером.

– Успокойтесь, душенька моя, глядишь, все и образуется.

– Чует мое сердце, Кондрат Егорович, может произойти нечто ужасное.

– Да полноте вам! Вот сейчас они придут домой, примут горячую ванну, лягут спать, а утром даже не будут помнить, что же произошло. А если вспомнят, то, уверяю вас, будут над собой смеяться. Да и барон, и я еще раз подойдем к дуэлянтам и постараемся убедить этих задир, что все это было несерьезно, что дело не стоит выеденного яйца, и убедим их отказаться от дуэли.

– А вы что думаете об этом, Евдоким? – Княжна посмотрела на Афанасьева. – Мне, право, так неудобно перед вами, что так все вышло. Что вы о нас можете подумать нехорошо.

Глянув в широко открытые глаза Марианны, Евдоким едва не поперхнулся.

– Кхм… Кхм… А что тут сказать? Я ведь впервые с графьями да с князьями за одним столом обедаю… Не знаю, как оно тут у вас… Хотя за столом-то оно всякое случается, тем более по пьяному делу. Только ведь у нас, купцов, ежели что не так, так просто рожу друг другу набьют и на том расходятся с миром. А дальше – лучшие друзья. А у графьев, как я посмотрю, все как-то иначе складывается. Авось все и образуется, а там обида как-нибудь сама рассосется… Жить-то каждому хочется.

Граф Демидов печально вздохнул:

– Эх, молодой человек, если бы оно все так просто было, тогда бы и дуэлей не было. А тут… Да-с!

Разговор понемногу увял. Гости разошлись. Кондрат Егорович продолжал обмахивать веером раскрасневшуюся и все еще хныкавшую княжну. Потоптавшись немного в нерешительности, Евдоким Ануфриев распрощался, дав хозяйке дома слово наведаться на следующий день.

Глава 15

ПРЕДЛОЖЕНИЕ РУКИ И СЕРДЦА

Ночь прошла скверно. Несколько раз Евдоким беспокойно просыпался: в темной комнате мерещились графья с князьями, вооруженные большими пистолетами. Когда он все-таки малость дремал, они виделись ему в обличии разбойников, спрятавшихся в лесу. Наставив на него пистолеты, графья требовали у него денег. Деньжат Евдоким им не дал, выставив перед их носами кукиш. Князь Салтыков, находившийся ближе других, изловчась, ударил его пистолетом по мордасам. Евдоким Филиппович физически почувствовал на своих губах вкус крови, отчего и проснулся.

Так что пробудился Евдоким с первыми петухами и возвращаться в сновидение более не собирался.

Промаявшись до обеда, он решил нанести визит княжне. Приколов на отворот фрака цветок величиной с подсолнух, Ануфриев вышел из гостиницы ловить извозчика. Добрался до дома невесты уже через пятнадцать минут и быстро, как способен только молодой возлюбленный, взбежал на этаж.

В этот раз немного понервничал: ему пришлось трижды продолжительно позвонить, прежде чем дверь наконец отворилась. Вместо горничной на пороге стояла сама княжна, побледневшая и малость осунувшаяся: оно и понятно, не каждый день графья стреляются!

– Я ведь горничную отпустила, вы так рано… А у нас еще и не прибрано. Может, немного позже…

– Ничего, я привыкший, – Ануфриев продолжал топтаться у входа с твердым намерением пройти в комнату. – У меня до вас, сударыня, можно сказать, наиважнейшее дело.

– Проходите, коли так, – княжна отступила в сторонку.

Евдоким прошел. В комнате пахло разлитым винищем, а еще – застоявшимся смрадом. По всему видать, кто-то из князей опростоволосился в углу, а прибрать за ним некому. Не княжеских рук дело!

– Господи, вы даже не представляете, что произошло, – произнесла Марианна, когда Ануфриев присел на диван. – Это так ужасно! Никогда не думала, что в моем доме может произойти подобное. Сейчас князь и принц сидят по домам. Кондрат Егорович ходил к ним, пытался их замирить, но все бесполезно. Они обозлены, пишут друг другу разные нехорошие письма, и только еще больше углубляют конфликт, я даже не знаю, что и делать.

– Кхм… Оно, конечно, скверно, – нашелся Евдоким Филиппович. – Но авось отсидятся дома, весь пар выпустят и станут, как прежде, приятелями.

– К сожалению, это невозможно. Дядюшка мне сказал, что сейчас они заняты с адвокатами. Составляют духовные на случай своей смерти, делают последние распоряжения и обговаривают со своими секундантами условия дуэли.

– Да-с… А только нам бы о живых надобно думать. Я хочу спросить у вас, сударыня, как вы себя чувствуете?

Княжна удивленно посмотрела на купца.

– Спасибо, не жалуюсь, но только в этом ли сейчас дело, ведь…

– Я к тому, что голова не болит?

– Не болит.

– А в животе ничего такого не колет?

Княгиня вымученно улыбнулась:

– Право, вы очень заботливый.

– Может, того… сердчишко пошаливает?

– Спасибо, оно у меня в порядке.

– Ну, коли так, сударыня, позвольте сделать вам предложение, так сказать, руки и сердца! Выходите за меня замуж.

Женщина застенчиво опустила глаза.

– Это так неожиданно… Вы так нетерпеливы. Да и время ли сейчас?

– Мне бы поспешать надобно, – резонно заметил Ануфриев. – Хозяйство без присмотра осталось. Старший приказчик, конечно, толковый, батюшке еще служил. Много не наворует, разве только по нужде. Но вот остальным веры мало. Растащат все хозяйство! За ними глаз да глаз нужен. Не идти же мне по миру с молодой женой, – многозначительно посмотрел он на слегка раскрасневшуюся княжну.

– Я вас понимаю, – ответила та, потупив взор. – Вы мне тоже очень понравились, думаю, что вы именно тот человек, с которым я могла бы зашагать по жизни рука об руку. Вы надежный, большой, такой располагающий.

Щелкнув крышкой часов, Ануфриев удовлетворенно кивнул: маленькая стрелка приближалась к одиннадцати.

– Тогда, значит, вопрос решен. Сейчас пойдем и обвенчаемся. Сделаем все в лучшем виде. За полчаса управитесь? А я пойду повозку ловить подходящую, лентами обряжу, – поднялся Ануфриев.

– Постойте, – махнула рукой княжна, удерживая Евдокима Филипповича.

Купец удивленно посмотрел на встревоженную Марианну. Весь его вид так и вопил: «Чего же тянуть с хорошим делом?»

– У нас ведь это не делается за один день. В нашей среде так не принято. Хоть я и согласна, но я должна спросить разрешения у своего родного дядюшки графа Сенявина Наума Алексеевича. Родителей у меня нет, и он для меня самый близкий человек. Дело может считаться законченным, когда дядя даст свое благословение.

Евдоким невольно почесал кудрявый затылок, что должно было означать: «Как все непросто у этих господ!»

– Ну, ежели нужно, тогда конечно. Только как же мне с ним повидаться?

В глазах княжны блеснул озороватый огонек, тотчас спрятавшийся за плотно сомкнутыми густыми ресницами.

– Приходите завтра в это время, вот тогда и поговорите, – мягко улыбнулась княгиня, вселив надежду. – Только вы уж постарайтесь его убедить, а то он бывает таким упрямым.

– Вы не беспокойтесь, сударыня, я уж постараюсь, – заверил купец, негодуя, что венчание придется отложить еще на пару дней.

* * *

Утром Евдоким сходил к цирюльнику. Обстоятельно, вдаваясь в детали, он рассказал о своей скорой женитьбе и пожелал, чтобы тот глицерина не жалел. Прочувствовавшись, цирюльник кромсал его ножницами целый час, зачесал волосы на пробор, а потом, взяв флакон с одеколоном, щедро вылил его на макушку. Так что от Евдокима Филипповича благоухало, как от городской клумбы.

Ровно в полдень, наняв для торжественного события тройку жеребцов в белых яблоках и с бубенцами, Ануфриев лихо подкатил к дому княгини и, сунув трешницу кучеру, велел дожидаться, пока дело не разрешится. Уже сходя с облучка, он глянул на окно квартиры княжны и заметил в одном из них седого мужчину с чашкой в руках, с интересом разглядывающего подъехавшего молодчика. Дверь квартиры ему открыла горничная, которую он увидел в первый день своего приезда, на сей раз мило улыбнувшаяся, в чем Евдоким разглядел добрый знак.

– Пожалте, – проговорила барышня. – Проходите в гостиную, сейчас я о вас доложу.

Робея, Евдоким Филиппович вошел в гостиную и, потоптавшись малость по углам, решил дожидаться на кушетке, стоявшей у окна.

Еще через несколько минут дверь распахнулась, и в комнату вошел тот самый человек, которого он рассмотрел в окне. Правда, сейчас у него не было в руках чашки. В темно-синем фраке, из-под которого проглядывала белоснежная сорочка, и с большим орденом на груди, он напоминал концертный рояль, который только что выволокли на сцену.

Перед столь безупречным изяществом Евдоким Филиппович оробел еще более, а князь хорошо поставленным голосом спросил:

– Вы изволили меня видеть, молодой человек?

– Э-э… Ну-у…

– Какое у вас ко мне дело? Вы из попечительского совета? Сразу хочу вам сказать, что сегодня на благотворительность больше десяти тысяч рублей дать никак не могу. Буквально час назад приходила дама из воспитательного дома, так я выписал ей вексель на пять тысяч. Уж побойтесь бога, не могу же я каждый день выдавать по двадцать тысяч рублей! Ведь деньги не мои, за ними стоят меценаты! Кто же поможет в следующий раз страждущим, если я буду столь расточителен.

– Я к вам, ваше сиятельство, совсем по другому делу, – поднялся с кушетки Евдоким Филиппович.

– Это по какому же? – Взгляд графа выражал интерес. – Ах, да, вспомнил! Вы пришли затем, чтобы пригласить меня на открытие художественной выставки в Юсуповском дворце? Право, даже не знаю, что и сказать. Не могу же я быть одновременно сразу в нескольких местах! Вчера вечером я присутствовал на открытии Императорского театра для драматических спектаклей, сегодня утром я был на открытии дома сестринского ухода, а вечером меня дожидаются в приюте для убогих и престарелых. Поймите меня правильно, молодой человек, я просто не имею права не прийти на это мероприятие! Что тогда обо мне подумает общественность, а что скажет Синод и сам государь император! Это просто мой долг быть там, где сейчас труднее всего.

Евдоким Филиппович невольно заморгал глазами. Экий матерый человечище! Все о ближних печется.

– Только ведь я совсем по другому делу, ваше сиятельство.

Граф всплеснул руками:

– Право, я теряюсь в догадках. Не мучайте меня, это по какому же?

– Я пришел свататься к вашей племяннице, княжне Марианне.

– К Марианнушке? – остановил граф строгий взгляд на Ануфриеве. – Но она мне ничего не рассказывала. Право, вы меня очень озадачили, молодой человек. Как же вас зовут?

– Евдоким Филиппович Ануфриев.

– Вы, стало быть, из провинции?

– Из Чистополя, ваше сиятельство.

– Кхм… Ну а меня вы, верно, знаете?…

– Знаю, ваше сиятельство. Граф Сенявин Наум Алексеевич.

– Насколько же это у вас серьезно?

– Очень серьезно… Марианна так и сказала.

– Что еще она говорила?

– Что вы у нее за родителев. Как, говорит, мой дядюшка порешит, так тому и быть!

– Хм… Вижу, что наш разговор принимает серьезный оборот. Давайте присядем, – показал граф на диван. Дождавшись, когда Евдоким сядет рядом, продолжил: – Ну-с, молодой человек, рассказывайте, как давно вы знакомы с моей племянницей.

– Ну-у, уже четвертый день пошел, – признался Ануфриев.

– Четвертый, говорите…

– Именно так-с.

– Хм… Тогда ваши чувства внушают уважение. Значит, увидели Марианну, и вам стало понятно, что вам без нее никак не жить?

Граф оказался понимающим собеседником.

– Именно так, ваше сиятельство.

– И ни о чем другом думать не можете, как только об Марианнушке?

– Как глаза закрою, так она передо мной в образе стоит, – разоткровенничался купец. – А в прошлую ночь даже два раза просыпался, все княжна мне снилась.

– Беспокойно спите, значит.

– Беспокойно, – признался Евдоким Филиппович, – все ворочался и в разных фигурах ее представлял.

– Это беда!

– Напасть, ваше сиятельство! – охотно согласился Ануфриев. – Прямо и не знаю, что делается со мной, не ведаю, что и говорить…

Граф понимающе закивал:

– Это называется страсть, молодой человек. Бывает, как западешь на иную девицу, так ни о чем другом и думать не можешь.

– Во-во, ваше сиятельство, у меня такое же!

– А из какого вы сословия?

– Из купеческого.

– Хм… Ну, батенька, даже не знаю, что вам и ответить, – развел руками граф. – Ведь мы же с вами люди разного круга. Вы только поймите меня правильно, молодой человек, вы мне весьма симпатичны. Внешностью вас господь не обидел, парень вы видный, но ведь у каждого сословия имеются свои порядки, привычки, круг общения… Как же Марианне проживать без этого круга? Я думаю, она заскучает.

– При моих-то капиталах я ей любое общество организую, – солидно парировал Ануфриев. – Вот давеча к нам в город поэт петербургский пожаловал. Я ему двести рублей посулил и говорю: уважь меня, братец, покажись в моих палестинах.

– А он что?

– Пришел. А потом во время обеда стихи читал. А я ему еще тридцать рублей добавил. А на прошлой неделе к нам в город вице-губернатор пожаловал, и по этому случаю городской глава бал устраивал. Только самых знатных людей и пригласил. Я к распорядителю подошел и говорю: «Лукич, братец, ты бы меня уважил, протекцию устроил!»

– Устроил?

– А куды ему деваться? Это дело для меня только «катенькой» и обошлось. А иные по пять сотен выкладывали. Так что ежели ей обчество какое нужно, так я ей обязательно организую, главное только, чтобы капиталы не ослабевали.

Граф Сенявин даже не улыбнулся:

– Все оно, конечно, так, как вы изволите говорить… Как вас, простите, величать?

– Евдоким Филиппович.

– Все это, конечно, так, Евдоким Филиппович, а только моя Марианнушка очень разнеженная особа. Она привыкла жить в роскоши, привыкла блистать на балах! С ее внешностью это неудивительно. Ведь не все время мы были бедными. Бывало, такие балы в Первопрестольной закатывали, что ого-го! Я вот о чем беспокоюсь, сможете ли вы обеспечить ей жизнь, к которой она привыкла в Москве. Не заскучает ли она у вас в провинции?

– Не заскучает. Капиталы у меня немалые. Сам голова передо мной шапку ломает.

– Вот оно как!

– Как же ему не ломать, когда я деньги даю. Ежели на богадельню какую деньги выплатить или больницу построить, так он ко мне с поклоном. Дескать, уважь обчество, Евдоким Филиппович. Ну, а я со всей душой, никогда не отказываюсь, ежели какое пожертвование нужно, – не без гордости сказал купец. – А потом, у меня квартира большая, в самом центре, недалеко от особняка самого городничего. В квартире мебель хорошая. Степан ее делал, лучший столяр в округе. Подошел я к нему как-то и сказал: мол, мебель мне нужна, да такая, какой у городничего не сыщешь! А Степан говорит, сделаю, Евдоким Филиппович, все в лучшем виде будет, только ты меня сначала уважь. Я и уважил! Целую неделю ему беленькую скармливал, а потом, когда он из запоя вышел, так такую мебель соорудил, что у самого губернатора не сыщешь!

– Повезло вам, молодой человек.

– Повезло, – охотно согласился купец. – Свой выезд имею. Лошадей из Владимира выписал. Кучер Алексашка есть, – продолжал купец. – Бывало, выезжаем в город, а он орет: «Расступись, народ! Евдоким Филиппович едут!» Глотка у него луженая, за версту слышно, народ в разные стороны разбегается, ну а нерадивых так и плетью может огреть.

– Все оно верно, только ведь моя Марианнушка привыкла к путешествиям – каждый год в Баден-Баден ездит, в Париже бывает… Языкам обучена.

– А путешествия я тоже люблю. Ежели надо, так мы на пароходе и в Казань махнем! А то и в Нижний Новгород на ярмарку.

– Вижу, молодой человек, что вы очень красноречивы, – заколебался граф. – Только ведь и вы меня должны понять, что у меня к этому делу собственный интерес имеется.

Евдоким Филиппович смекнул быстро. В женитьбе, как и в любом коммерческом деле, торговаться нужно; и чем лучше торгуешься, тем удачнее сделка.

Кашлянув для солидности, Евдоким Ануфриев вымолвил:

– Я ведь очень дружелюбный. Родственники моей супруги – это мои родственники. Так что их никогда не позабуду. Помогу им всяко; когда харчи подкину, а когда и финансы дам.

Граф Сенявин широко улыбнулся:

– Чувствуется у вас коммерческая жилка, молодой человек. Уверен, моя Марианнушка будет за вами, как за каменной стеной. – Его голос слегка задрожал, а в уголках глаз блеснули слезы. Вытащив платок с вензелями и короной, он промокнул глаза. – Это так непросто, молодой человек. Кровинушка… Вы меня должны понять, ведь не зверушку продаю, а племянницу родную замуж выдаю.

– Я все понимаю, ваше сиятельство, да и вы должны понять. Не век ей под вашим крылом быть.

– Так-то оно, конечно, так, – вздохнул Сенявин.

– А только ей у меня хорошо будет.

– Что ж, пусть свершится воля Божья, а ежели промеж вами любовь, как же я могу препятствовать святому делу? Дай же я тебя расцелую, дорогой зятек! – Обняв Евдокима, граф трижды поцеловал его в округлившиеся от удовольствия щеки.

Евдоким старался не поморщиться: от графа потянуло каким-то первосортным амбре. Чувствовалось, что он прекрасно разбирается в благородных напитках.

– Ох, если бы ты знал, драгоценный мой зять, как мне будет несладко без моей разлюбезной и дорогой племянницы. – Губы его дрогнули. В какой-то момент Евдокиму даже показалось, что он сейчас захнычет вновь, однако обошлось малыми затратами – дядюшка лишь вытащил платок и приложил самый краешек к уголкам глаз.

– Вы понимаете, Евдоким, как я люблю свою племянницу.

– Конечно, ваше сиятельство.

– И для меня очень важно, чтобы она предстала в вашем городе в наилучшем свете, – продолжал граф.

– Конечно, ваше сиятельство, – с пылом отвечал Евдоким.

– Мне бы хотелось, чтобы Марианнушка была отлично одета, выглядела нарядной, при драгоценностях. Чтобы в сундуках у нее было множество одежды на каждый день. – Его сиятельство задержал строгий взгляд на Евдокиме, как если бы хотел услышать подтверждение своих слов, после чего продолжил столь же энергично: – Но вы же знаете, в каком она сейчас находится положении, у нее нет даже лишней сорочки! Конечно, я помогу своей племяннице, но мои средства крайне ограничены, а ведь ей выходить в свет, ей нужно блистать! Как же вы будете себя чувствовать, если ваша жена, дорогой зять, будет никудышно одета?

– Оно, конечно, скверно, – сдержанно высказался Евдоким, мысленно прикидывая, в какую сумму могут обойтись дополнительные наряды княжны. Пожалуй, тремястами рублями тут не отделаешься, все пятьсот выйдут. А если все самое последнее да еще по французской моде, то, верно, будет и целая тысяча! Немалые деньжищи… – И сколько же это составит? – осторожно спросил Евдоким.

– Я полагаю, что ее наряд обойдется не менее чем в двадцать тысяч.

Евдоким Филиппович невольно икнул: цифра показалась ему завышенной. За такие деньги можно купить дом с прудом, а тут жена… Хотя кто знает, что дороже обойдется – недвижимость в центре города или жена-княгиня.

Подумав, Ануфриев изрек:

– Полагаю, хватит и пятнадцати.

Граф невольно поморщился и сердито покачал головой:

– Скупитесь, молодой человек. Как же вы тогда ее в город к себе приведете? Неужто хотите, чтобы ваша жена выглядела оборванкой среди купчих?

– С собой у меня свободных только пятнадцать тысяч. Но мне ведь к свадьбе товаров накупить надобно. Приборы с вензелями заказывать, материю разную. Ресторан опять-таки… Это сколько же капиталов уйдет! – Граф все более хмурился. – Можно, конечно, деньги выписать из Чистополя, но пройдет время, и тогда мы со свадьбой не успеем.

Поморщившись, граф вздохнул:

– Хорошо, так и быть…. Со свадьбой тянуть не станем, справим на этой неделе, а на что не хватит, так я из своих сбережений добавлю. Как-никак не чужая она мне, а своя кровинушка. Так и быть, давайте деньги!

Вытащив портмоне, Евдоким Филиппович тщательно отсчитал пятнадцать тысяч рублей.

– Пожалте, ваше сиятельство.

Граф Сенявин взял деньги и, сложив пачку надвое, небрежно сунул их в карман.

– Вы бы посчитали, Наум Алексеевич… Деньги, как известно, счет любят.

– Экий вы какой привередливый! Хотя оно и к лучшему. Теперь я еще более за Марианнушку спокоен. Сразу видно, что вы из торгового сословия. С такими людьми не пропадешь! Хорошо, считаем… Пятьсот… Полторы тысячи…. две семьсот, – аккуратно перебирал слипшиеся деньги граф. – А вот здесь вы, батенька, смухлевали – вон какую старенькую «катеньку» мне подсунули. Ее же ни в одной бакалейной лавке у меня не возьмут.

– Поистрепалась малость, – смущенно протянул Евдоким. – Ежели вы желаете, так я могу и заменить.

– Ничего, куда-нибудь определю… Семь тысяч шестьсот… А вот у этого четвертного уголок чуток оборван, а ежели придерутся? А вы, батенька, хитрец, как я посмотрю – экую банкноту мне подсунули, а забираете ведь княжну!

– Не усмотрел, ваше сиятельство, виноват!

– Ладно, вижу, что все верно сосчитано. Так что позвольте еще раз поздравить вас и…

– А теперь, ваше сиятельство, расписочку бы мне написать, ежели капиталы все верны.

– Это какую же еще расписочку? – невольно оторопел граф Сенявин, непонимающе захлопав глазами. – В чем, позвольте узнать?

– А в том, ваше сиятельство, что деньги вы получили от меня в полной мере, как говорится, копеечка в копеечку, на приобретение приданого и всякой разной одежды для княгини, а от вас я получаю согласие на замужество вашей племянницы со мной, с Евдокимом Филипповичем Ануфриевым.

– Экий вы, батенька, формалист, – заулыбался граф, – во всем вам подвох видится… А ведь мы с вами почти родственники. Доверять нам надобно друг другу, а вы меня все в какой-то каверзе пытаетесь уличить. Ну, уж ладно, – махнул Сенявин рукой. – Дам я вам расписочку. – Граф устроился за письменным столом. Макнув ручку в чернильницу, он быстро написал несколько строк на листочке. – Возьмите… Это и разрешение на брак, и расписка в получении денег.

Взяв расписку, Евдоким Филиппович прочитал:

«Я, граф Сенявин Наум Алексеевич, даю разрешение на брак своей племянницы Марианны Павловны Глинской с купцом второй гильдии Евдокимом Филипповичем Ануфриевым. Заверяю, что получил от г. Ануфриева 15 000 рублей на приобретение приданого для племянницы».

– Так подойдет? – спросил граф.

– То, что нужно, ваше сиятельство, – довольно кивнул Евдоким и, аккуратно сложив бумаги вчетверо, сунул в карман сюртука.

– Марианна!.. – громко крикнул князь. – Подойди сюда, мое солнышко!

В гостиную вошла Марианна, и, как показалось Евдокиму Филипповичу, выглядела краше прежнего.

– Золотце ты мое, поздравляю тебя, Марианнушка. Вот тебе мое благословение, – поцеловал он в лоб племянницу. – Теперь это твой жених. Живите долго, счастливо, в добром здравии и в мире. Теперь я за тебя спокоен. Ну, чего же вы стоите увальнем? – укорил граф Евдокима. – Подойдите к своей невесте, да поцелуйте ее крепко. Теперь можно, разрешаю! Уж ежели не завтра, так послезавтра супругами станете.

Евдоким подошел к девушке. Вот оно как бывает, еще вчера был обыкновенный гражданин, а сегодня князь… почти. Все купцы в Чистополе обзавидуются! Притянув девушку к себе, Евдоким поцеловал Марианну в губы, почувствовав, как они слегка приоткрылись, обжигая сладким дыханием.

– Вы тут оставайтесь, а у меня нынче дел много. Такое событие, такое событие! – в радостном возбуждении проговорил Наум Алексеевич. – Племянница замуж выходит. Нужно всех друзей оповестить. Думаю, что из царского двора пожалуют с поздравлениями, – важно добавил он, приосанившись. – Все-таки Марианнушка – любимая фрейлина самой императрицы. Надо полагать, невесте какой-то подарок от нее будет, ну а мне – Владимира первой степени. Заслужил! Такую невесту вырастил. На загляденье!

– Так сколько же гостей-то будет? – совсем растерявшись, спросил Евдоким, прикидывая предстоящие траты.

– Свадьбу мы сделаем скромную, только сотни полторы моих самых ближайших друзей. Все они князья и графы, очень бы уж не хотелось отставать от них, а то потом пересудов не оберешься. Так что я вам советую, молодой человек, заказать столовые приборы, ложки с вилками из чистого серебра и чтобы у всех у них княжеская корона была выгравирована. Иначе графы к тарелкам с едой даже не притронутся. Побрезгуют! Уж такой они привередливый народ.

– Сделаю все, как положено, – заверил Евдоким. – Вензеля закажу даже на салфетках.

– Вот и славно!

Граф ушел успокоенным, предварительно взяв с него слово, что тот явится к нему через пару дней, чтобы рассказать о том, как идут приготовления к свадьбе.

Невеста была отчего-то грустна. Развеселить ее Евдокиму не удалось, несмотря на все старания: он даже дважды кричал петухом, что получалось весьма комично и вызывало у всех его друзей большой восторг; весело скакал гопака, но невеста по-прежнему оставалась меланхолична. «Наверняка от предстоящих хлопот», – утешил себя Евдоким Филиппович.

Выпив стакан киселя с куском капустного пирога, он мило распрощался, обещав прибыть через два дня. Следующий день было решено посвятить приготовлениям к свадьбе.

* * *

На следующий день господа артисты собрались в номере у Феоктиста Евграфовича.

– И что вы скажете, благодетель? – спросил «князь Салтыков», а в действительности артист Малого театра. – У меня такое чувство, что эта была лучшая моя роль. Во всяком случае, сцена с дуэлью удалась.

– Я доволен, – сказал Епифанцев. – Сыграно неплохо. Только вы, милейший мой, переборщить могли, когда селедкой с луком увлеклись. Как-то уж не по-княжески получилось.

– Виноват-с, увлекся малость. Уж больно я селедку люблю.

Сурово посмотрев на «барона», а в действительности артиста Большого театра, Епифанцев продолжил:

– А вы все на вырезку напирали. Здоровенный кусок форели и вовсе руками сцапали. Ладно, купец этого не заметил. А вы, «принц», хлестали винище, даже не закусывая, как какой-нибудь босяк из Хитровки.

– Уж больно оно приятственно было для желудка, – признался «принц». – Не удержался! Когда же еще мне удастся выпить вина за триста пятьдесят рублей бутылка.

– Тоже верно. – Глубоко вздохнув, Феоктист Евграфович добавил: – Ладно обошлось. – Неожиданно широко осклабившись, продолжил: – А спектакль был настоящий, я получил удовольствие.

Похвала была приятна, артисты довольно улыбались. Пусть эта постановка была всего-то на одного зрителя, но удалась на славу! И вознаграждение будет подобающим: всего-то за пару часов необременительной работы по сто рублей на душу – это немало!

– Так, стало быть, завтра вы постреляете друг друга? – спросил Епифанцев.

– Именно так, ваше сиятельство, – без улыбки ответил «князь Салтыков», – дело-то серьезное, вам будет чего сообщить купцу.

Выудив из кармана тяжелое портмоне, Епифанцев вытащил из него несколько банкнот и раздал каждому по «катеньке».

Упрятав деньги в карман, «князь Салтыков» произнес:

– Ежели у вас к нам будет какое-нибудь дело, так вы обращайтесь немедленно, поможем!

– Непременно, господа артисты! – заверил Епифанцев, выпроваживая их из номера.

Комедианты ушли. И надо думать, что их дорога лежала не в великосветские салоны, а в ближайший кабак, что располагался на соседней улице, где были весьма приемлемые цены и очень богатый ассортимент. Следовало как-то отметить финальную сцену.

Оставшись вдвоем с Марианной, Феоктист Евграфович сказал:

– Нас четверо… Твоя доля ровно четыре тысячи. Держи! Деньги хорошие.

Взяв купюры, Марианна равнодушно положила их стол.

– Что с тобой случилось? – обеспокоенно спросил Епифанцев. – Ты не рада?

– Как вам сказать…

– Не так часто в такой короткий срок нам удается заполучить такие приличные деньги.

– Дело не в этом, – ответила Марианна, печально улыбнувшись. Странное дело, она даже не пыталась скрыть свое скверное настроение. – Просто что-то голова побаливает.

Феоктист Евграфович раздосадованно поморщился.

– Вижу, что тебя проняло.

– Он такой наивный, его даже обманывать как-то жаль. А потом, мне никогда никто не делал предложение руки и сердца всерьез. Каждый из мужчин чего-то хотел заполучить от меня, а Евдоким, наоборот, только все отдавал.

– Тебе понравился этот купец?

– Он так расстроился, когда господа артисты изобразили ссору с вызовом на дуэль…

Щеки Епифанцева расползлись в улыбке.

– Да, это было просто великолепно! На какое-то время я сам поверил, что один князь, а другой принц и что их ссора обязательно закончится дуэлью. А какое перепуганное лицо было у купца! Мне показалось, он сейчас соскочит со своего места и начнет их утешать. Однако, молодец, удержался!

– Артисты очень постарались.

– Не грусти, Марианна. Впереди нас ожидает новое интересное дельце.

– Какое?

– Один сибирский миллионщик надумал жениться; все свое время он пропадает в домах призрения и проводит время примерно с одним и тем же типом женщин, которые очень напоминают ему его бывшую жену. Она немного выше среднего роста, худощава, с высокой грудью, длинноногая, светловолосая…

– Понимаю, я идеально подхожу под это описание.

– Вот именно, думаю, ты нас не разочаруешь.

– Постараюсь.

– У нас здесь еще много дел, нам нужно все прибрать, чтобы ничего не осталось. Полиция умеет искать. А ведь еще твой ухажер… Важно, чтобы он не явился сюда в тот самый момент, когда мы будем складывать вещи. – Широко улыбнувшись, Епифанцев добавил: – На этот счет у меня есть хорошая идея.

Глава 16

РАССТРОЕННЫЕ ЧУВСТВА

Евдоким Филиппович проснулся ранним утром в прекрасном расположении духа. Еще вчера он был человеком без рода и племени, а ныне – князь! Казалось, в нем произошли не только внутренние перемены, но и внешние. Подошел к зеркалу, пытаясь выявить обнаружившиеся изменения, но на первый взгляд ничего не произошло. Все те же длиннющие пшеничного цвета волосья с аккуратным пробором по самой середке; те же пухлые щеки с юношеским румянцем. Все как обычно, и в то же время в нем случилась какая-то трудно уловимая перемена. Подбородок заносчиво приподнят, как и полагается князю, и глаза смотрели несколько иначе, а в самой радужке обнаружилась веселая искорка.

Ясное дело, князь!

Облачившись во фрак, Евдоким Филиппович вышел на улицу. Прохожие, занятые своими делами, совершенно не обращали внимания на новоиспеченного князя; даже извозчик, которого он остановил взмахом руки, небрежно поинтересовался:

– Куда ехать, барин?

Покосившись на разудалого возничего, Евдоким со значением поправил:

– Не барин, а ваше сиятельство.

– Виноват-с, так куды надобно, вашсятельство? – подобострастно переспросил возница.

– Вот что, голубчик, – припустив в голос покровительственные нотки, сказал Евдоким. – Город ты хорошо знаешь?

– Как не знать-то, вашсятельство? Как из деревни десяток лет тому назад приехал со своей кобылой, так до сих пор и езжу. Почитай, что все задворки исколесил.

– Мне задворки без надобности, – добавив в интонации солидности, продолжал Евдоким Филиппович. – Мне нужен хороший магазин. Такой, чтобы в нем можно было разного бельишка прикупить, золота и серебра качественного. Есть такой?

– Как же не быть, вашсятельство! В самом центре имеется. Ежели пожелаете, так там и дегтя можно прикупить, и гвоздей.

– Гвозди с дегтем мне без надобности.

– Ну а золотишко с серебром по всему второму этажу продают. Там и мастерские есть, ежели желаете что подправить или починить.

– Вот и славно… Ну чего сидишь? Погоняй кобылку-то!

– Ну, трогай, милая! – взмахнул вожжами кучер, и лошадка, рассерженно брыкнув тощей ногой, нехотя потянула за собой повозку.

Еще через двадцать минут повозка подъехала к пятиэтажному зданию с зеркальными окнами.

– Приехали, вашсятельство, – торжественно объявил кучер.

– Держи, – сунул Евдоким Филиппович целковый, полагая, что именно так расплачиваются князья.

Высоко подбросив на ладони серебро, извозчик довольно заулыбался.

– Вашсятельство, ежели вы желаете, так я могу вас и обождать.

– Езжай, голубчик, – великодушно разрешил Евдоким Филиппович, – мне тут еще потолкаться надобно.

К собственному изумлению, Ануфриев вдруг обнаружил, что его голос начинает приобретать покровительственные нотки, в точности такие, какие он слышал от графа Демидова. «Ишь ты, – сам себе подивился Евдоким Филиппович, – самую малость с графьями пообщался, а уже начал говорить так же, как и они. А что же тогда через год будет? Совсем князем стану!» – выпятил Евдоким грудь, проталкиваясь через спешащих пассажиров к магазину.

Побродив с полчаса в магазине, Евдоким определился с серебряными ложками и вилками, прикупив их целых десять дюжин. В небольшом закутке на втором этаже, отгороженном от общей части лишь фанеркой, располагалась гравийная мастерская.

Выложив на прилавок столовые приборы, Евдоким Филиппович сказал:

– Мне бы, братец, княжескую корону выправить.

– На все приборы? – уточнил мастер.

– На все.

– И как прикажете сделать?

– Когда вилку держишь, чтобы корона была видна, – ответил со значением Евдоким. – Чего же такую красоту в пальцах-то прятать?

– Уразумел, сделаем в лучшем виде, – пообещал мастер.

– Когда подойти за приборами?

– Приходите завтра, в самый раз будет.

В какой-то момент Евдокиму Филипповичу показалось, что губы мастерового дрогнули в кривой усмешке, но Ануфриева это не беспокоило. Не княжеское это дело – на такие пустяки внимание обращать!

Потолкавшись в магазине еще два часа, Ануфриев купил для свадьбы белый фрак с туфлями, три платья для невесты и, подозвав приказчика, распорядился:

– Снеси-ка все это, милый, к возчику, а я следом за тобой подойду.

Извозчик отыскался быстро, стоило приказчику махнуть рукой: предстал, как полагается.

– Куда доставить вашу милость? – угодливо проговорил возница подошедшему Евдокиму.

– Вот что, давай гони к «Метрополю», да поторапливайся! – строго наказал Евдоким.

Прикатив в гостиницу, он распорядился отнести покупки в номер. Оставалось самое малое – дожидаться назначенного дня свадьбы, который не за горами.

Немного повалявшись на диване с газетой в руках и наскоро перекусив, Евдоким Ануфриев решил отправиться к невесте, но едва он облачился во фрак, как в номер настойчиво постучали.

Кто бы это мог быть?

Открыв дверь, Евдоким увидел у порога графа Демидова, выглядевшего явно расстроенным.

– Что-то вы явно не в духе, ваше сиятельство.

– Да как же тут быть в духе, ежели такое случилось, – убито проговорил Кондрат Егорович, проходя в комнату.

– Да что же такое произошло, граф? – обеспокоенно спросил Евдоким. – Объясните, ради бога!

– Вы же знаете, что князь Салтыков с принцем повздорили.

– Было дело, – вяло согласился Евдоким, – но они, кажется, на мировую согласились.

– Да какая там мировая! – в отчаянии махнул рукой граф. – Ни в какую не соглашались. Мы тут к ним со всех сторон… Все впустую! В общем, тут такое дело… Сошлись они сегодня поутру на Преображенской заставе. Все как полагается, со свидетелями, с дохтором. Отмерили на поляне десять шагов, взяли по пистолету и стали сходиться по команде. А потом как разом пальнули друг в друга и повалились на землю. Дохтор побежал к одному, потом к другому, а они уже бездыханные лежат, только кровища хлещет. Принцу пуля в грудь попала, а вот князю Салтыкову – в шею. Пытался лекарь их в чувство привести, да какое там! Все бесполезно. И пилюли им в рот засовывал, и гимнастику дыхательную делал, ничего не помогает. Ну что тут оставалось делать? Загрузили их на телеги да повезли к родным. – Взявшись за голову, граф Демидов покачал ею в полном расстройстве. – Что тут было! Какое горе! Дело-то серьезное. Такое происшествие не замолчишь, государю решили отписаться. А от него строгая депеша пришла. Хотите взглянуть?

– Ну?

Развернув лист бумаги, Кондрат Егорович прочитал:

– «По такому прискорбному случаю наложить траур на двое суток!»

– Вот оно что… А почему же на двое суток? – обескураженно спросил Евдоким Филиппович.

Граф Демидов от удивления расширил глаза:

– Так положено, сударь! Сутки траура на одного покойника, а сутки – на другого. Вы пока наших обычаев не знаете, но ничего, привыкнете!

– Справедливо… Так оно никому из покойников обидно не будет, – удрученно протянул купец. – Э-эх! Жили себе, не тужили, веселились, водку пили, а оно вот как получилось, кто бы мог подумать.

– Так что, Евдоким Филиппович, свадебка наша откладывается еще на два дня.

– Оно, конечно, жаль, – вздохнул Евдоким. – Только я ведь и столы уже заказал, провизию всякую накупил… Столовые приборы с вензелями повелел смастерить, как граф Сенявин просил, – дескать, господа благородных кровей, без этих гербов из ложек есть непозволительно… Хотя, конечно, понимаю… Вот незадача!

Кондрат Егорович лишь вздохнул и развел обескураживающе руками:

– Мы предполагаем, а Бог располагает. Кстати, по поводу ресторана я вам ничего посоветовать не могу, что пропало, то пропало! А вот столовые приборы вы можете свезти в номер, где я сейчас остановился. Вы уж и так достаточно потратились, так что все расходы на ресторан мы возьмем на себя. Организуем свадебку, когда пройдет траур.

– Ну, ежели так… – с видимым облегчением произнес купец.

– Так будет проще. Мы сами закажем столы, принесем все приборы, а вы с молодой невестой только присоединитесь к столу. – Вытащив из кармана бумагу, он написал несколько строк: – Вот снесите по этому адресу, на Моховую… А уж я своих дворовых предупрежу.

Евдоким Филиппович взял бумагу.

– Так и сделаю.

– А сейчас у нас, батенька, траур.

– Оно, конечно, жаль… Пойду невесту успокою, все-таки сейчас ей без мужниного плеча очень плохо будет, – шагнул Евдоким к двери.

– Куда вы?! О чем вы?! – переполошился граф Демидов, вытаращив от ужаса глаза.

– А что такое? – в недоумении протянул Евдоким.

– Неужели вы не понимаете, нельзя! Государь траур наложил.

– И что с того? – удивленно захлопал глазами купец.

– Вот что значит человек не нашего круга! Я же вам говорю, что сам государь траур наложил, а это значит, что невеста должна сидеть одна-одинешенька в своей комнате взаперти и никто ее не должен беспокоить. Окна должны быть закрыты и наглухо зашторены, дверь заперта, зеркала занавешены. Сама она должна вкушать только постную пищу, никого не принимать и ни с кем не разговаривать. А ежели к ней кто-то в этот час заявится, то, следовательно, до глубины души оскорбит и ее, и всех родственников. А это сами знаете, чем может закончиться.

– Ах, вот оно что, – озадаченно протянул Евдоким, не решаясь сделать следующего шага.

– Я вам в этом случае не советчик, – голос князя пообмяк. – Вы сами с головой, только тогда будьте готовы к худшему. Невеста может на вас прогневаться, а дядюшка ее расторгнет с вами контракт и деньги вернет, а расписку заберет. Так что решайте, что для вас может быть лучше.

– Что же мне тогда делать? – озадаченно спросил купец.

– Не знаю, что вы будете делать, молодой человек, – глубоко вздохнул граф Демидов, – а я вот сейчас пойду к себе на квартиру и по нашему старому дворянскому обычаю наложу двое суток траура. Запрусь в своей комнате, опущу шторы на окна, стану есть только скоромную пищу, помяну покойничков стаканом водки… А уж когда все закончится, тогда я с вами встречусь, и мы обговорим все детали предстоящей свадьбы.

Приподняв шляпу, Кондрат Егорович удалился.

* * *

Оставшись в одиночестве, Евдоким Филиппович загрустил. Затем спустился вниз и поехал в магазин за столовыми приборами. Мастеровой встретил его любезно, сообщив, что работа была приятная и делал он ее с душой (видно, выпрашивал дополнительного вознаграждения), Ануфриев лишь хмуро кивнул и глянул в сторону, где стояли приборы. А потом, заплатив подсобному алтын, велел, чтобы загрузил приборы в пролетку.

– Куды, барин? – спросил толстый кучер, покосившись на множество коробок.

– Вези на Моховую.

– Это мы мигом, – взмахнул он вожжами.

– Коробки поможешь разгрузить, так два алтына получишь.

– За такую монету, барин, я даже вас на себе довезу. Но-о, пошла!

Вскоре подкатили к нужному дому. Кучер, несмотря на свой немалый вес, проявляя расторопность, переносил громоздкие коробки в подъезд, где его встречал тощий взлохмаченный господин с впалой грудью, показавшийся Ануфриеву знакомым. Когда последняя коробка была аккуратно уложена, мило улыбаясь, тощий господин сказал:

– Вы можете уезжать, мы сами занесем коробки в номер к его сиятельству графу Демидову.

– Ну, как скажете, – буркнул купец и, повернувшись к возничему, застывшему в дверях с приклеенной улыбкой, спросил: – Ну, чего встал дурнем? Поехали в «Метрополь».

* * *

Вернувшись в гостиницу, Евдоким Филиппович решил также соблюдать траур, – хотя он пока и не княжеского звания, но в ближайшее время должен его заполучить. Опустил шторы, набросил на зеркало темную материю и помянул покойничков двумя стаканами водки. Скука была смертная! Промаявшись до вечера, откушал ухи из осетрины, опосля поел перловой каши с маслом и завалился на боковую.

Проснувшись утром, Евдоким Филиппович долго не мог понять, что происходит и где он находится: в комнате было темно, как в саркофаге. И тут он вспомнил, что вместе со всеми аристократами держит траур по убиенным. Отдергивать занавески не стал, уходить из комнаты тоже не решился, – право, как-то уж совестно перед покойниками будет.

Лишь когда совсем было невмоготу – посматривал через щелочку между портьерами, где улица продолжала существовать прежней жизнью: извозчики громко понукали лошадей, раздавались гудки проезжающих автомобилей, доносилась громкая крикливая речь. Помаявшись от безделья, Евдоким Ануфриев выпил три чашки чая с кренделями и отправился почивать.

На следующий день он проснулся в восемь часов. Траур был закончен. Не без удовольствия купец откинул гардины, залив солнечным светом комнату, и сладенько потянулся, – от предстоящего дня он ожидал только хорошего.

Одевшись в белый фрак, Евдоким, полный радужных надежд, вышел на улицу и, тотчас поймав извозчика (что посчитал весьма благоприятным знаком), направился к невесте. Надо было соболезнование высказать и вообще, скоро свадьба, а дело только до одного поцелуя и дошло. Надо действовать как-то посмекалистее, выбрать момент, когда княгиня останется одна, а уж там и на приступ можно пойти. Как-никак почти супруги!

Щедро расплатившись с «ванькой», Евдоким Филиппович купил незабудки на углу дома у крепко сбитой старухи, прошел в подъезд и в приятном предвкушении от встречи с невестой позвонил в дверь квартиры. Терпеливо выждал несколько минут, потом позвонил еще раз, более продолжительно. Опять тишина. Внутри зародилось беспокойство: «Что бы это могло значить?»

Отложив в сторонку цветы, решительно постучался в дверь. Опять никто не отозвался. Куда же это они запропастились? Потом заколотил громче, сотрясая кулаками дверь.

Неожиданно соседняя дверь распахнулась, и из проема показалась недовольная женская физиономия лет пятидесяти с взлохмаченными рыжими волосами:

– Вы чего тут колотите, мусье? Весь дом переполошили! Ежели вы так будете безобразничать, так я полицию вызову, – строго сказала женщина.

Евдоким Филиппович выглядел растерянным.

– Какую такую полицию? Я к своей невесте стучусь.

– К какой еще такой невесте?

– К княжне Марианне Глинской. Вот только чего-то она не открывает, боюсь, как бы дурного чего не произошло.

– Вы, похоже, молодой человек немного не в себе, – покрутив палец у виска, женщина с интересом посмотрела на Евдокима. – Здеся сроду никаких княжон не водилось. Уж я то знаю, как-никак лет тридцать в этом доме проживаю.

– Постойте, постойте, – перебил взволнованно Ануфриев, – как же не проживала? Я ведь к ней сюда уже десять дней как прихожу.

– Не знаю, куда вы хаживаете, мусье, а только княжон здесь отродясь не бывало.

– Может, вы чего-то путаете? Может, она сюда въехала недавно… Но точно вам говорю, что здесь проживала княжна… Высокая такая, с белой кожей, ямочками на щеках…

Женщина покачала головой, явно сочувствуя.

– Что за народ пошел, всему верят… Вы, поди, из провинции?

– Из Чистополя.

– Вот оно и видно, что из Чистополя. Вижу, что такого простофилю, как вы, провести раз плюнуть. А только это вовсе не княжна была, а девица Емелина. Девица без роду и племени, хотя на рожу-то она и ничего. Прожила у нас месяца три, а потом съехала куда-то. И не жилица она вовсе, а квартиру здеся снимала. Беда с ней была одна – платить не любила, деньги за квартиру постоянно задерживала, мужичков разных к себе водила… До самого утра оставляла. Видно, тем и жила. Девка она легкого поведения, в театре каком-то играла, а там все такие! Домоправительница не знала, что с ней и делать, совестить надоело. А тут вдруг расплатилась за все сразу и вчера съехала. Мой малец с дворником на пару помогал ей еще коробки в пролетку таскать.

– Да что же это такое делается-то! – в отчаянии произнес Евдоким Ануфриев.

– А коли не верите, так можете спросить у кого угодно. Птица она известная. Эта Емелина тут и трех месяцев не пробыла, а своими похождениями прославилась. Ох, молодой человек, как же это вас так угораздило? – сочувственно покачала женщина головой.

Махнув рукой, Евдоким Филиппович сбежал вниз.

– Вы бы цветочки-то забрали, – крикнула вслед удаляющемуся Евдокиму женщина, – чего же в уголке-то оставили?

Спустившись во двор, Ануфриев повстречал дворника, дядьку лет шестидесяти, степенно и как-то очень основательно размахивающего длинной метлой. Было видно, что каждый упавший с дерева лист и различный сор, залетевший случаем во двор, он воспринимал как личное оскорбление.

– Господин дворник, вы не могли бы мне сказать…

Дворник оперся на метлу, всем своим видом давая понять, что для обстоятельного ответа он готов прервать наиважнейшее занятие.

– Чего хотели, мил человек?

– Тут у вас в двенадцатой квартире барышня одна проживает…

– А вы кто для энтой дамы будете? – спросил дворник, грозно сведя брови.

– Жених я… Свадьбу мы хотели на будущей неделе сыграть, вот только она куда-то подевалась.

– Жених, стало быть, – хмыкнул весело дворник в поседевшие усы. – Много у нее вот таких женишков набирается. Едва ли не каждую ночь хаживают, да только все не женятся. Хе-хе-хе! Стало быть, вы первый…

– Позвольте, как вы смеете говорить так о княжне! – возвысил голос Евдоким.

– Вы, барин, по всему видать, спятили, – дворник даже на всякий случай отступил на шаг. – Сроду она не была княжной.

«И он туда же!» – в сердцах подумал Ануфриев.

– Тогда кто же она такая?

– Эх, барин, не хочу вас огорчать, но невелика она птица. Не пара она вам! Все по кабакам шастает и всякий раз с новым кавалером возвращается. А вы вот такой нарядный да ладный – один фрак, поди, двести пятьдесят рублев стоит… Вижу, что облапошила она вас. Вы бы держались от этой дамочки подальше, а то ведь еще хуже будет. Обдерет она вас до нитки, да и выбросит!

– Так, стало быть, не приедет? – убито спросил Ануфриев.

– Не приедет, – ответил дворник. – Я ей сам коробки до извозчика таскал. Рупь она мне за старание дала.

– И адреса никакого не оставила?

Дворник едва улыбнулся столь откровенной наивности.

– Да вы, видать, барин, таких девок отродясь не видывали. Уж она не из тех, кто свой адрес-то оставляют. Поживет она в одном месте, облапошит такого малого, как вы, а потом в другое съезжает. – И небрежно махнул рукой, давая понять, что содержательный разговор подошел к завершению.

Евдоким Филиппович выскочил на улицу и, прыгнув в проезжающую пролетку, скомандовал:

– На Моховую, братец! Да поторапливайся! Спешу очень!

– Это мы мигом, барин. И вздохнуть не успеете, как домчимся!

Жаль было денег, но обиднее всего было то, что провели, как мальчишку. Ведь ни единого раза не усомнился в том, что перед ним настоящая княгиня Глинская. А дворник как о ней карикатурно выражался, даже слов не подбирал.

Теперь к графу Демидову! Вот уж кому фотокарточку стоит подпортить!

* * *

Добравшись до Моховой, Евдоким Филиппович бросился в подъезд и бегом взобрался по лестнице. Дверь в номер оказалась незапертой. Вбежав в гостиную, он увидел, что она пуста. Неужели тоже убрался? И тут он услышал, как из спальной комнаты доносится приглушенный храп. Распахнув дверь, он увидел длинный цветастый полог, за которым стояла большая кровать.

– Ты мне сейчас за все ответишь, мошенник!

Уже не сдерживая эмоций, Евдоким сорвал полог, различил в полумраке согнутую под одеялом фигуру и рывком скинул одеяло.

Удивлению Евдокима не было предела, – на постели, съежившись от страха, в белом чепчике и телесного цвета рубашке лежала полная некрасивая женщина лет сорока пяти. Вытаращив на вошедшего перепуганные глаза, она завопила что есть мочи:

– Люди добрые, убивают! Помогите! Насильник!!

Даму следовало образумить: не ровен час, заявится в номер полиция, что он тогда им скажет? Господа полицианты и в самом деле могут подумать, что он насильничать пришел.

– И что вы так, мамаша, надрываетесь? – обескураженно, но миролюбивым тоном заговорил Ануфриев, стараясь погасить назревающий скандал. – Ошибочка с моей стороны вышла – я графа Демидова искал, а тут вы на кровати лежите… Вы, случайно, его не видали?

Женщина продолжала взирать на него расширенными от ужаса глазами и, похоже, не понимала ни единого слова из сказанной речи. Евдоким даже сделал шаг к кровати, выставив вперед руку в доказательство самых добрых намерений. Однако дама перепугалась еще более: тотчас перепрыгнув на другую сторону койки, что было весьма забавно наблюдать при ее полной комплекции, и завопила так, что дзинькнули стекла в оконных рамах:

– Помогите, люди добрые! Убивают! Полиция!!

Следовало даму убедить, что он совершенно не тот, за кого она его принимает, что у него и в мыслях не было насильничать. В доказательство добросердечных намерений Евдоким, перегнувшись через постель, попытался слепить добродушную улыбку.

– Чего это вы, дамочка, так громко разоряетесь? Я пришел к вам с самыми душевными помыслами, и ежели я вам не нравлюсь, так вы уж не обессудьте.

Женщина понемногу приходила в себя. Полные щеки заметно порозовели.

– Да как вы смеете говорить такое! Я честная женщина! А вот вы, паршивый негодяй, убирайтесь отсюда, пока не пришла полиция.

– Я тут ищу одного господина. Может, вы слышали о нем, графом Демидовым величать? Где он может быть?

– Пошлите вы вон со своим графом Демидовым!

Убеждать даму в добрых помыслах не имело смысла. Покачав головой, Евдоким Филиппович в расстроенных чувствах вышел из номера.

Часть III

ЗАПАДНЯ

Глава 17

ЧТОБЫ БЕЗ РОТОЗЕЙСТВА!

Ровно в восемь часов вечера Григорий Васильевич совершал прогулку по Тверскому бульвару. Редок был день, когда генерал изменял своей привычке. Даже если в планы неожиданно вмешивалось ненастье, когда без глубоких калош и широкого зонта на улицу не выйти, он распоряжался, чтобы к самому крыльцу подкатывали крытую повозку, из окон которой можно было бы наблюдать за разыгравшейся стихией. Во время дождя воздух казался генералу особенно свежим, а потому Аристов не мог отказать себе в удовольствии прочистить легкие озоном.

Собственно, так было и в этот раз, дождя еще не было, но в районе Проломной заставы плотные темно-серые облака готовы были разродиться ливнем. Дождь мог застать в самой середине прогулки, на одной из аллей Тверского бульвара, а потому вполне доброе начинание могло обернуться обременительной долгой простудой.

Поразмыслив, Григорий Васильевич решился взять с собой теплый плащ и шерстяное кашне, а прогулку сократить вдвое. Времени вполне достаточно, чтобы продумать текущие дела.

В последнее время генерала все более занимала шайка аферистов, в которой фигурировал ловкий мошенник, способный обрядиться под Шаляпина и весьма недурственно исполнять репертуар великого певца. Судя по агентурным данным, шайку возглавлял мужчина лет пятидесяти пяти, плотного сложения и с короткой бородкой; именно он организовал «беспроигрышную» лотерею в Саратове, в результате чего заработал полмиллиона рублей. Мошенник настолько осмелел, что в Перми выдал себя за ревизора имперской канцелярии и занял у тамошнего полицмейстера десять тысяч рублей.

Главарь мошенников расчетлив, мыслит комбинационно: чего стоит то представление, когда лже-Шаляпин, сказавшись больным, был высажен по приказу капитана на берег, причем сопровождавшим его лицом оказался аферист, исполнявший на его концертах роль пианиста! А в тот момент, когда планировалось задержание главаря мошенников, он, представившись полицмейстеру тайным агентом, указал на филера и потребовал взять того под стражу.

«Та еще компания!» – с горечью выдохнул Григорий Васильевич, надевая теплый плащ и наглухо, до самого горла, застегивая пуговицы.

Распахнув дверь, он потопал по коридору и, проходя мимо Иннокентия Кривозубова, предусмотрительно вжавшегося в стену, чтобы пропустить Аристова, небрежно бросил:

– Со мной пойдешь!

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – бодро отозвался агент.

Уже на выходе Аристов столкнулся с молодым человеком, угодливо улыбнувшимся, судя по всему, с очередным просителем. Начальник Московского сыска хотел было уже пройти мимо, как молодой человек взмолился:

– Ваше превосходительство, выслушайте меня, Христом Богом прошу!

Григорий Аристов невольно приостановился. Нельзя было сказать, что его как-то зацепило вступление: за годы своей службы ему приходилось выслушивать куда более цветастые речи, но что-то в облике (а может быть, и в голосе) молодого человека заставило его отнестись с пониманием. Одет посетитель был излишне вычурно: из-под длинного, явно не по росту белого фрака торчали клетчатые штаны; ноги обуты в коричневые штиблеты на тонкой подошве; на голове длинный цилиндр, слегка наклоненный набок. Почему-то головной убор выглядел невероятно тяжелым, казалось, что достаточно всего-то одного неверного шага, чтобы он свалился на мостовую. И совсем уж несуразно смотрелась огромная желтая цепь из какого-то дешевого металла – надо полагать, с часами, – огромной петлей свисающая с петлицы.

Проситель был краснощек, молод и высокого роста.

– Что тебе, голубчик? – без особой любезности поинтересовался Григорий Васильевич. – Только скоренько говори, мне идти надобно.

– Ваше превосходительство, к мошенникам я попал, обобрали они меня подчистую, как липку, пятнадцать тысяч у меня обманным путем забрали. А еще иные траты я понес, не говоря уже о серебряных столовых приборах, на которых княжескую корону заказал сделать, с вензелями.

Григорий Васильевич внимательно посмотрел на молодца: говорил он так, как если бы немного был не в себе. Но упоминание о мошенниках Аристова насторожило.

– Вы бы уж, ваше превосходительство, посодействовали, отловили этих преступников. А то мне даже как-то неловко возвращаться домой. Что же мне соседи тогда скажут? Простофилей назовут!.. Ежели, конечно, требуются какие-то траты при поисках, так я немедленно готов посодействовать, только чтобы отыскать этих злоумышленников. Для начала могу дать пятьсот рублей, – сунул он руку в карман. – Надеюсь, вас устроит такой авансец?

Позади мелко прыснул Кривозубов – речь пострадавшего его явно забавляла. Григорий Васильевич сердито посмотрел на агента, вмиг ставшего серьезным. С сердитыми интонациями обратился к просителю:

– Послушайте, сударь, о чем это таком вы говорите? Это вам Московский сыск! Правительственное учреждение, и жалованье мы получаем от самого государя императора!

– Извините меня, коли я не так выразился. Но уж больно меня обида гложет. Уж попался я, как простодыра последний! Это же надо было так обвести меня!

Григорий Васильевич посмотрел на небо. Рановато было утверждать, что распогодилось, но облака казались не столь уж тяжелыми, как поутру, а с востока задул ветерок, остужая лица. Возможно, ветер отнесет кучевые облака куда-нибудь в сторонку, но углубляться по Тверскому бульвару было бы преждевременно.

– Вот что сделаем, молодой человек, давайте с вами посидим вот на этой лавочке, – указал Григорий Васильевич тростью через дорогу.

– Ваше превосходительство, – неожиданно забасил Кривозубов над самым ухом.

– Ну что тебе? – раздраженно спросил Аристов.

Сегодня Григорий Васильевич пребывал в скверном настроении. День не заладился с самого начала, когда из императорской канцелярии принесли бумагу о том, что требуют от нового начальника сыска более активных действий в поимке преступных элементов. Бумага наводила на скверные размышления и принуждала за каждое дело браться с особой страстью.

Причину прихода бумаги Григорий Васильевич выяснил немедленно через своих питерских приятелей. Как оказалось, один статский советник, пребывавший инкогнито в Москве, забрел за развлечениями в «дом призрения», где, малость перебрав и учинив драку с клиентами, был изрядно взгрет двумя половыми и с позором выставлен за порог. Разобидевшись, он отписал на имя государя сердитую жалобу о бесчинствах, творимых в Москве, прочитав которую император некоторое время пребывал в гневе и распорядился, чтобы Московский сыск (разумеется, в лице генерал-майора Аристова) дал подробнейший отчет о случившемся.

Поначалу у Григория Васильевича было желание в обстоятельном письме растолковать императору возникшее недоразумение, но потом он решил оставить пустую затею и заняться насущными делами. А они уже топтались у порога его учреждения и сулили за расторопность пятьсот рублей!

Наклонившись к уху Аристова, агент негромко произнес:

– Это тот купец с парохода, о котором я вам докладывал. Он видел тех самых мошенников.

Григорий Васильевич с любопытством посмотрел на примолкшего посетителя. Сыск принимал неожиданный оборот.

– Хорошо, – кивнул Аристов, и, обратившись к молодому человеку, спросил: – Так как вас величают?

– Евдоким Филиппович Ануфриев, купец второй гильдии, – ответил молодой человек со значением.

– Давайте отойдем в сторонку, Евдоким Филиппович, и продолжим разговор вон на той лавочке, – кивнул Аристов на огромный клен с широкой кроной, у ствола которого находилась широкая лавка.

Григорий Васильевич почувствовал, как несколько капель упало на его руку. Ненастье пока еще несерьезное, так что надвигающейся угрозой можно было пренебречь.

– Рассказывайте, что у вас там приключилось?

Тяжело вздохнув, купец рассказал о том, как надумал жениться на дворянке, как познакомился на пароходе с человеком, который обещал свести его со своей родственницей княжной Марианной Глинской. Витиевато вдаваясь в подробности, поведал о том, как получил благословение от ее дяди, о ссоре, возникшей во время ужина, обернувшейся дуэлью, и о том, как государь наложил двое суток траура (при этих словах Григорий Васильевич невольно хмыкнул).

– А уж я как поверил, – в сердцах высказался Евдоким Филиппович. – Вместе с ними траур соблюдал, на зеркало простыню повесил, а оно вон как получилось, – со вздохом закончил он свой рассказ.

– Дело скверное… Прямо скажу, не просто этих мошенников отыскать. Я давно их выслеживаю, да вот всякий раз им удается уходить. Может, голубчик, подскажете, где мне их отыскать?

Купец беспомощно развел руками.

– Даже не знаю, что и сказать, ваше превосходительство. К сыску я не способен. Вот ежели бы вы мне сказали пеньку продать и лесозаготовками заняться, тогда другое дело! В них я мастер!

– А может, они при вас говорили что-нибудь такое? Например, куда они направляются или что хотят делать в ближайшее время.

Купец пребывал в крайней задумчивости.

– Даже и не знаю, что сказать… Больше о свадьбе говорили. Советовали на ложках княжеский герб сделать, дескать, иначе господа аристократы есть не будут… А я-то дурень! Э-эх…

Григорий Васильевич едва сдержал улыбку. И в самом деле, столь редкостный экземпляр простофили встречается не часто.

– Может, они вели какие-то разговоры? Вспомните! Это может быть какой-то город, какая-то произнесенная фраза. Вы с ними общались довольно долго, они не могли не проговориться.

– Даже не ведаю, что и сказать вам. Правда, обмолвились о том, что у них имеются какие-то дела не то во Владимире, не то в Ярославле.

– Хм… Ну, это уже кое-что.

– Ежели вы их разыскиваете, стало быть, не только я облапошен. Чем же они занимаются?

– Сложно сказать, чем они не занимаются. Такое впечатление, что сразу всем! Эти господа весьма изворотливые. Представляются важными чиновниками, получают деньги на строительство какого-нибудь богоугодного заведения, а потом исчезают… Люди они весьма творческие, не обделены некоторыми талантами. Компания у них подобралась весьма занятная – бывшие артисты, музыканты. Разъезжают по России и устраивают концерты Шаляпина, Мальцевой, Каваллини… В провинциях этих артистов вживую мало кто видел. Вот они находят людей, которые могли бы исполнить их репертуар. И надо сказать, что такие концерты проходят при полном аншлаге.

– В нашем городе тоже Федор Шаляпин выступал; теперь вот я думаю, а в самом ли деле он был?

– Может статься, что и не он.

– А я-то думаю, что это они все о музыке разговаривают, а потом вдруг возьмут да и запоют.

Евдоким вспомнил ночь, проведенную в обществе Мальцевой, но говорить об этом не пожелал. Дождь понемногу усилился. Рядом стоял агент, внимательно вслушиваясь в разговор.

Поежившись, Григорий Васильевич сказал:

– Я прекрасно понимаю ваше негодование. Со своей стороны я сделаю все, чтобы отловить этих мошенников.

– Был бы очень рад, ваше превосходительство.

– А что это вы за цепь такую на грудь нацепили? – не удержавшись, спросил Аристов.

– Золотая, приглянулась.

Аристов невольно хмыкнул:

– В ней золота не больше, чем вот в этой деревяшке, – постучал он по лавке.

– Вот как, – опечалился купец. – А мне ведь часы с цепочкой Кондрат Егорович Демидов порекомендовал.

– Это который графом представился?

– Им самым. Говорил, купи. Дескать, двести целковых стоит.

– И сколько же вы дали?

– Сторговался на тридцати.

– Понятно… А только цена ей не более пятнадцати алтын.

– Эх, и здесь надули! Видать, деньги-то между собой разделили, а я, разиня, поверил! – в сердцах воскликнул купец и, сорвав с груди цепь с часами, швырнул их в мусорную корзину.

– Это, батенька, вам наукой станет, – сказал Аристов. – Вы бы оставили адресок, где остановились. А если нужда к вам какая будет, так я за вами пришлю.

– В «Метрополе» я остановился. Но думаю, что съезжать надобно. Поживу еще день-другой и домой поеду! А так я в Чистополе живу. На Козьей бровке, там меня каждый знает.

Коротко попрощавшись, Григорий Васильевич потопал к зданию сыскной полиции, сетуя как на мошенников, причинявших в последнее время столько беспокойства, так и на заметно испортившуюся погоду.

* * *

Оставшись в одиночестве, Евдоким Филиппович решил залить неприятности бокалом красного вина. После подобной терапии на душе становилось как-то легче. Ближайшим питейным заведением был кабак «У дяди Вани». Судя по большой афише, с которой, держа кружку в руках, улыбался пузатый купчина, яства должны быть отменными, в чем следовало убедиться самолично.

Едва Евдоким перешагнул порог кабака, как в ноздри ударил влажный воздух, замешанный на душистом табаке и каких-то ароматных пряностях. К нему подскочил прилизанный половой, с пробором по самой середке. Тонкие коротко стриженные усы делали его хитроватое лицо и вовсе плутоватым. С таким следовало держать ухо востро – обсчитает как пить дать!

– Прошу вас сюда, к окошку, сударь, здесь вам будет поудобнее.

Возражать Евдоким Ануфриев не стал. Грузно плюхнулся в дубовое кресло и, повесив котелок на стойку, признался:

– Что-то у меня желудок скукожился, братец. Ты вот что, организуй мне для начала горохового супа. Да чтобы с наваром был!

Официант энергично кивнул, явно одобряя сделанный заказ.

– Он у нас особенный. На каждое блюдо мы фунт мяса кладем, один навар в палец толщиной будет.

– Это то, что нужно, – согласился Евдоким Филиппович, соображая, что же ему заказать на второе. – Принеси мне пирог с курицей и рисом, а еще рожок горячего калача. А еще, братец, приволоки мне бутылку вина, да водицы чтобы…

В дальнем конце трактира, будто бы отгороженной от остальной части плотной завесой из табачного дыма, раздался громкий смех. Невольно повернувшись, Ануфриев увидел двух мужчин, сидевших за столом и энергично и с большим чувством поедавших ужин. Один из них – тот, что сидел поближе, вцепившись обеими руками в кость, – выковыривал мясо крупными зубами, без конца причмокивая. Его широкое лицо лоснилось от жира, а в коротко стриженной бородке упрятался клочковатый костный мозг. Другой смачно хлебал рассольник, едва не уткнувшись в него носом, без конца пофыркивая. Отложив ложку в сторону, он достал из тарелки соленый хрящ и, оглашая трактир немилосердным треском, зажевал. Поддавшись звериным инстинктам, посетители поглощали пищу с упоением, не замечая направленного в их сторону удивленного взгляда. Многие условности, состоявшие из правил этикета, были позабыты. Мужчины были увлечены поглощением пищи и не замечали изумленного взгляда Евдокима. А ведь именно этих двух людей он видел в квартире у Марианны Глинской. Один из них – тот, что с крупными зубами, – назвался князем Салтыковым, а другой был принцем Гессен-Гомбургским. Один другого обозвал худородным, что являлось серьезным поводом для дуэли. Если верить заверениям графа Демидова, то они уже три дня как убиты (он сам вместе с другими соблюдал траур), однако свершившееся обстоятельство нисколько не помешало «покойникам» заявиться в трактир и с чувством ужинать.

– Обожди, половой, – справился с изумлением Евдоким Филиппович, – я сейчас.

Поднявшись, он скорым шагом подошел к принцу и хмуро проговорил:

– Здравствуйте, господа. Что-то вы для покойников уж слишком свежо выглядите.

От неожиданности принц уронил хрящ в рассольник, брызнувший фонтаном во все стороны, а князь замер с костью в руке.

– Едрит твою раскудрит! – цветасто высказался Ануфриев. – Что же это вы делаете?! Почему честных людей обманываете? Я вам поверил, а вы передо мной целую комедию разыграли!

Оцепенение длилось долгую минуту. Затем принц ответил спокойным голосом:

– Я вас впервые вижу, молодой человек. Вы меня с кем-то путаете.

Брови Евдокима сдвинулись к переносице, посмотрев на князя, он спросил:

– Может, и вы меня первый раз видите?

– Не имею чести знать. А кто вы, собственно? Видно, вы перебрали малость, молодой человек. С кем не бывает. Выйдите на свежий воздух, проветритесь малость, а потом возвращайтесь.

– А теперь я хочу знать, где княгиня Глинская! И куда вы подевали мои деньги?! – наступал Евдоким.

– Молодой человек, вы явно не в себе. Вы нас с кем-то спутали. Мало ли на свете похожих людей. Мы всего лишь артисты, пришли в наш любимый трактир перекусить, а вы портите нам настроение и перебиваете своими неуместными речами аппетит.

Привлеченный шумом, подскочил угодливый половой.

– Я вас клятвенно заверяю, это господа артисты. Вы наверняка их с кем-то спутали.

Евдоким шагнул вперед.

– Как же мне их спутать, когда они такую комедию передо мной ломали! На дуэль друг друга вызывали, насмерть поубивались – а я, простофиля, траур по ним держал, зеркало простыней завешивал, портьеры на окнах опускал, от белого света прятался!..

Князь Салтыков понимающе улыбнулся, обращаясь к подавальщику:

– Видите, милейший, молодой человек немного не в себе, заговаривается. Наверняка прошедшие дни он был крепко во хмелю. У него белая горячка. Скоро ему еще и чертики покажутся. Ха-ха!

– Ах, черти! – вцепился Евдоким в плечи князя. – Я тебе покажу черти! Я сейчас из тебя всю душу вытрясу!

Евдоким так встряхнул князя, что цокнули его зубы и на стол плюхнулась вставная челюсть.

– Помогите, честных граждан убивают! – зашепелявил князь. – Он ненормальный!

– Я тебе сейчас покажу, княжеская ты рожа, кто из нас ненормальный! Будешь честных людей обманывать.

Оседлав «князя Салтыкова», бившегося на полу, купец принялся отвешивать ему одну оплеуху за другой.

Неожиданно какая-то недюжинная сила подняла его над полом на целый аршин и поволокла к выходу. Подскочивший половой угодливо распахнул дверь, и на счет «три» купца второй гильдии вышвырнули за порог две пары крепких рук. Прежде чем столкнуться с землей, Ануфриев успел оглянуться и заприметить рослых половых, закрывавших могучими плечами дверной проем.

Ненадолго задержав взгляд на Евдокиме, распластавшемся на середине мостовой, вышибалы одобрительно хмыкнули, как люди, проделавшие важную и полезную работу, и, не мешкая, вернулись в трактир, помахав для пущей острастки скандалисту кулаками.

Дверь с грохотом закрылась.

– Не расшибся, милок? – поинтересовалась проходившая мимо бабуля.

– Ничего, я привычный, – невесело буркнул Евдоким, отряхивая с брюк налипший сор. – И не такое еще случалось.

– Уж больно шибко они тебя… Я уж думала, ты и не поднимешься.

– Не дождутся, – сказал Евдоким и устало потопал к площади, на которой рядком расположились возницы с вытянутыми от долгого ожидания физиономиями.

* * *

На следующий день, как следует выспавшись и выпив для бодрости духа три чашки крепкого кофею, Евдоким Филиппович направился к генералу Аристову.

Городовой, стоявший у входа на карауле, подозрительно покосившись на разбитую физиономию Евдокима, спросил:

– К кому?

– К генералу Аристову, – и для пущей убедительности добавил: – Мне по срочному делу.

Городовой снисходительно кивнул и отошел в сторонку, тем самым давая понять, что к его превосходительству и не с такими разбитыми физиями заявлялись.

– Проходь!

– Куда?

– Второй этаж, там проводють.

У самой лестницы к Евдокиму вышел полицейский в кафтане, с воротником из серебряного галуна, на голове фуражка с гербом. Взгляд неподкупный, весьма суровый, будто бы подозревал просителя в чем-то противозаконном.

– Тут такое дело, господин, – извиняющимся тоном заговорил купец, – мне бы генерала Аристова повидать. Мошенники облапошили, так и свербит в грудине от обиды.

С немигающим взором выслушав просьбу просителя, полицейский едва кивнул и, пригладив пальцем отвислые усы, негромко произнес:

– Пойдемте за мной.

После чего уверенно зашагал по коридору, нисколько не сомневаясь в том, что побитый проситель топает следом.

Здание Московского сыска показалось Евдокиму Филипповичу настоящим лабиринтом, отчего-то возникло беспокойство, что без посторонней помощи он отсюда не выберется. Наконец дежурный остановился перед небольшой дверью, мало чем отличающейся от прочих, негромко постучал. В ответ раздался резкий молодой голос, в котором никак не угадывалась крепкая кряжистая фигура начальника Московского сыска.

– Проходь, – распорядился полицейский, распахнув перед Ануфриевым дверь.

Евдоким Филиппович, превозмогая робость, вошел в кабинет.

– Экий у вас побитый вид, батенька, – сочувствующе покачал головой Григорий Васильевич. – Глядя на вас, задним числом думаешь, что лучше бы вы вчерась посидели дома.

– Не могу не согласиться с вами, ваше превосходительство.

– Что-то в последнее время мы стали с вами частенько встречаться. Жаловаться пришли на злоумышленников? Имена их знаете? – спросил Григорий Васильевич.

– Это все пустое, – отмахнулся Евдоким. – Бывало и похуже, уж не в первый раз. Заживет!

– Как вы к своему обличию равнодушно относитесь, – покачал головой Аристов. – Ежели не в этом дело, тогда что же вас привело ко мне? Да вы присаживайтесь, голубчик, что же вы жметесь-то у порога, будто наказанный?

Евдоким Филиппович, явно тушуясь, присел на самый краешек.

– Помните, я вам рассказывал про дуэлянтов?

– Разумеется, помню, голубчик, – насторожился генерал-майор, – это ведь вчерась было. Так что там произошло?

– Сразу после нашего разговора я отправился в трактир «У дяди Вани». Тошно стало у меня на душе, думаю, залью тоску вином, авось полегчает. Только сел я за стол, как вижу: сидят двое дуэлянтов, из-за которых я траур держал, и мослы грызут! До чего же мне обидно стало, я ведь свечи в церкви за их упокой поставил, а они меня так обманули… Подошел я к ним и усовестить пытаюсь; что-то вы очень хорошо для покойников выглядите, говорю. А они мне отвечают, что знать меня не знают. А мне еще горше от того стало. Ну я и по мордасам того, что князем назвался.

– Это вы, батенька, малость погорячились, – укорил Григорий Аристов, – надо было бы сразу нам сообщить, ну а уж мы со своей стороны приняли бы соответствующие меры.

Купец горестно вздохнул:

– Так-то оно так, господин сыщик, я всегда задним умом богат… Тут налетели на меня половые, как коршуны, руки мне посворачивали, ну и взашей из трактира.

– А что же дуэлянты?

– До них ли мне было, ваше превосходительство, – обиженно протянул купец. – Мне бы с физиономии кровь утереть. Ну, а как оклемался, так сразу к вам заявился.

– Ошибиться вы не могли?

– Никоим образом, – заверил Евдоким Ануфриев. – Когда я к ним подошел, так принц весь съежился, так перепугался.

– Хорошо, вы нам очень помогли. Дежурный! – громко выкрикнул Аристов. И когда в дверях появился все тот же полицейский с отвислыми усами, коротко распорядился: – Вот что, милейший, отведи нашего гостя к выходу. Боюсь, как бы он в другое крыло здания не забрел, а там у нас беспаспортные сидят. Запрут его вместе с ними, и куковать ему тогда в смраде день-другой. Хе-хе! И еще вот что, пусть ко мне Кривозубов зайдет.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство!

Еще через несколько минут, тактично постучавшись, в кабинет вошел Иннокентий Спиридонович Кривозубов. Гладко выбритый, в черном костюме, с усами, постриженными в тонкую ниточку, он больше походил на фабриканта средней руки, нежели чем на сыщика.

– Сейчас мы с тобой сходим в трактир «У дяди Вани». Составишь мне компанию?

Григорий Васильевич никогда не обедал в трактирах, предпочитая кухню своей дражайшей супруги, которая, надо признать, была большой мастерицей кулинарного дела.

В этот раз Григорий Васильевич, видно, решил отступить от правила, что было для него большой редкостью. «Уж не поссорились ли они?» Но расспрашивать Кривозубов не отважился, – неудобно как-то…

Разглядев обескураженную физиономию сыщика, Аристов лишь едко хмыкнул, догадываясь о его размышлениях, и вышел в коридор.

– Ты вот что, голубчик, – сказал Григорий Васильевич, когда они вышли из здания управления. – Сейчас мы пойдем в трактир, я буду разговаривать с хозяином, а ты все подмечай. Что за публика там сидит, о чем они говорят. Мне и раньше нехорошие сигналы поступали относительно этого заведения, так что с этими делами надо как-то разобраться. А тут оно у нас под самым боком… Нехорошо как-то, батенька!

В сопровождении дюжего широкоплечего агента Аристов вошел в трактир, и тотчас к нему на коротких полных ножках выкатился небольшой человечек, очень напоминающий колобка: столь же круглолиц и столь же румян.

– Какая радость! Какая радость! – завопил он, невольно привлекая к себе внимание посетителей. – Вы бы мне заранее сообщили, Григорий Васильевич, так я бы для вас отдельный кабинет выделил. Хотя чего уж кабинет, – решительно рубанул он рукой. – Давайте пожалуем в мои личные апартаменты! Что желаете? Белорыбицы на пару? Может, балычок? Или расстегаи? А может, просто борщ? Икорки красной? Блины? А к ним еще водочки…

– Погоди, погоди, – закачал головой Аристов. – Как ты здесь оказался? Уж никак не думал повстречать тебя здесь. Ведь прежде ты того… по другому делу специализировался.

– Это вы верно сказали, Григорий Васильевич, по другому. Форточник я был, так теперь с моей комплекцией ни в одно окно не пролезешь.

– Хе-хе! – довольно рассмеялся Аристов. – Значит, решил квалификацию поменять?

– Не смею с вами спорить.

– Вижу, что кухня тебе на пользу пошла. Стало быть, ты хозяин этого заведения? – кивнул генерал на крепко сбитые дубовые стулья.

За внешней грубостью интерьера угадывался изыск: под самым потолком висело колесо от телеги, а в углу стояли оглобли и могучие жернова. Чувствовалось, что продумана была каждая деталь, вплоть до высоких деревянных кружек с крышками.

– Хорошую науку вы мне преподали в свое время, ваше превосходительство; ежели бы не она, так и лазил бы по квартирам, а так за ум взялся.

– Рад, что ты оценил, – сказал Аристов.

Дело было шесть лет назад: когда Григорий Васильевич еще служил в Тверской губернии, форточник Аркадий Несмелов по прозвищу Гимназист попался на очередной краже. Залезал он в квартиры больше из озоровства, чем из желания поживиться. Его отец был статский советник, являлся попечителем богоугодных заведений и слыл человеком небедным. А вот сынок норовил подпортить батюшкину репутацию и без конца сворачивал на скользкую дорожку.

Аркаша угодил в полицию, когда решил вынести реактивы из собственной гимназии (как потом выяснилось, для устройства фейерверка). Сторож, заметив распахнутую форточку, тотчас сообщил в полицию, и сыщик Аристов поймал Аркашу за руку в тот самый момент, когда тот складывал за пазуху очередную порцию с магнием.

Неожиданно кража в гимназии получила громкую огласку – все-таки не каждый день воришка приходится сыном одному из чинов попечительского совета. Парня ожидали штрафные роты. Однако судья, выслушав покаянную историю Гимназиста, лишь потребовал от родителя, чтобы тот возместил причиненный ущерб. Правда, в качестве воспитательных целей Аркаша просидел с неделю вместе с разного рода злоумышленниками. Но временное заточение не шло ни в какое сравнение с тем, что могло бы его ожидать, окажись он в арестантских ротах.

О Гимназисте вскоре позабыли, и Аристов всерьез полагал, что тот взялся за ум. А несколько позже, когда его перевели на новую должность в Москву, связь с ним и вовсе оборвалась. Он не мог предположить, что тот сделается хозяином трактира, и не где-нибудь, а под боком у сыскной полиции.

– Жалобы на тебя поступают, Аркаша, – печально произнес Григорий Васильевич.

– Жалобы? – Глаза Гимназиста округлились. – Все это завистники наговаривают, Григорий Васильевич!

– А чего же им на тебя наговаривать? – хмыкнул Аристов.

– Потому как приход у меня очень хороший. Им бы хотелось меня подвинуть, да только никак не получается. А в чем жалобы-то?

– Мордобой твои половые устраивают, клиентов за шиворот выставляют. Ведут себя некультурно.

– Неужто? – подивился Аркаша.

– Вот и вчера взашей вытолкали одного уважаемого купца второй гильдии. Фрак ему новый порвали, физиономию до крови разбили… Пришел он ко мне в расстроенных чувствах, так что, не обессудь, не мог я тебя не проведать.

– Ах, это, – едва ли не со вздохом облегчения проговорил Гимназист. – Так я вам, Григорий Васильевич, хочу сказать, что он первый налетел на наших уважаемых посетителей.

– А что за посетители?

– Господа артисты.

– Ах, вот оно что!

– Господа артисты сидели во-он за тем столиком, – показал он в глубину зала, – кушали щи и рассольник, а он схватил одного из них и стал трясти так, как будто душу хотел из него вытрясти; а потом на пол повалил.

– Видно, этот купчишка пребывал в скверном настроении, – предположил Аристов.

– По всему видать, так оно и было, – согласился Гимназист, – чего это ему вдруг на невинных граждан набрасываться?

– А только вы, батенька, переусердствовали. Чего это вдруг половые его вышвырнули, да так, что всю физиономию ему разбили?

– Ух, я вас! – погрозил Гимназист кому-то в глубину трактира, прямо в плотную дымовую завесу. – Ведь сколько раз вам было говорено: обходиться без рукоприкладства. А вы по мордасам… Григорий Васильевич, я приму меры. Ежели оно и дальше так будет продолжаться, так рассчитаю негодников.

– Вижу, что мы разобрались. Значит, купец сам свару затеял?

– Сам, Григорий Васильевич, сам! – живо подхватил Гимназист. – Кому же еще!

– А только мне во всем этом деле самолично разобраться нужно, уж коли пришел. Так, стало быть, это были артисты, на которых купец набросился?

– Именно так-с. Артисты Малого театра.

– А как звать их, не помнишь?

– Как же не помнить-то? Они у меня постоянные клиенты. Кажный день приходят и сегодня заявятся. Одного зовут Митрохин Павел Иванович, он все время важных господ играет, а другого величают Дергунов Платон Степанович, он все больше по мещанам специализируется, а то и по купцам.

– Пойду наведаюсь в Малый театр, спрошу, что они мне там скажут. Не могу же я жалобу без внимания оставить.

– Никак не можете, Григорий Васильевич, – залебезил хозяин, – потому как вы такой человек: уж очень хочется вам, чтобы все кругом в полном порядке было.

– А ты смотри у меня, чтобы без хулиганства, – погрозил напоследок Аристов и заторопился к выходу.

До Малого театра сыщики добрались пешком. Остановившись около тумбы с афишей императорского театра, Григорий Васильевич отыскал в труппе играющих Митрохина Павла Ивановича и Дергунова Платона Степановича (правда, его фамилия бы написана мелким шрифтом и в самом конце среди прочих актеров). Зато Митрохин Павел Иванович блистал! Его фамилия была отпечатана едва ли не аршинными буквами на большинстве спектаклей. А на следующий месяц предполагался его бенефис, и театр намеревался провести его с большой помпой и с приглашением ведущих артистов второй столицы. Так что Митрохин был весьма заметной фигурой, что следовало учитывать при общении.

Прошагав до Петровской площади, где располагался Малый императорский театр, Аристов остановился перед сводчатым проемом, после чего решительно потянул тяжелую дверь. В вестибюле было прохладно и тихо, только со стороны сцены доносился чей-то могучий бас, явно кого-то отчитывающий за нерадивость.

– Позвольте узнать, – обратился Аристов к буфетчице, протиравшей тонкие фужеры вафельным полотенцем. – А где мне найти артистов Митрохина Павла Ивановича и Дергунова Платона Степановича?

– Ежели Митрохина, так енто вам туда надобно, – махнула женщина рукой в сторону служебного входа, – топайте на этот голосище. Он самый и будет. Только он чего-то сегодня не в настроении.

– Отчего так?

– Это он завсегда так, когда с большого похмелья. Орет на всех, – и, понизив голос, добавила: – Я бы на вашем месте подождала малость, пока он не уймется. Вот придет ко мне в буфет, примет клюквенной стопочку, закусит ее зернистой икоркой, тогда ему враз полегчает.

– Ничего, мы попробуем рискнуть, – со значением посмотрел Аристов на своего молчаливого сопровождающего.

– Ну, я вас предупредила, – произнесла буфетчица.

Немолодая, видно, работавшая в театре не один год, она знала, о чем говорила.

По мере того как сыщики приближались к сцене, голос артиста все более крепчал; невольно возникало ощущение, что он проникал в самый отдаленный уголок театра.

Глянуть на обладателя столь громкого голоса было любопытно, и Григорий Васильевич поймал себя на том, что невольно ускоряет шаги.

Когда он вошел в зал, то увидел, что у самой сцены, энергично размахивая руками, стоял высокий человек в мундире, на груди которого было с десяток орденов. Генерал Аристов невольно приостановился, принимая его за важного господина. И только всмотревшись, он различил маскарад: голубая лента была перекинута через левое плечо, а орден Святого Князя Владимира прицеплен отчего-то на правую сторону груди. Григорий Васильевич широко улыбнулся, весело подумав: «Наш клиент!»

Откуда-то из-за спины выскочил тощий человек и, указывая на Аристова, шедшего немного впереди, заговорил скороговоркой:

– Павел Иванович, вас спрашивают.

Митрохин, обернувшись, сурово глянул на подошедших. Возможно, парадный кафтан со многими орденами заставил бы дрогнуть всякого, но только не Григория Васильевича, закаленного на всякого рода чудачествах.

– И чего же им надобно?

Артист решительно не желал замечать подошедших.

С первого взгляда было понятно, что Митрохин невероятно творческая натура и решительно не желал выходить из образа крупного государственного мужа. «Это кого же он изображает: Шувалова, Разумовского? Или все-таки светлейшего князя Григория Потемкина?»

– Вам, сударь, лучше всего у нас спросить, – встрял в разговор Григорий Васильевич.

– А, собственно, кто они такие? Гони их в шею, Митрофаныч! – важно высказался Митрохин, приподняв аристократический подбородок. – И чтобы я их больше не видел. – И уже тише, явно наслаждаясь звучанием своего голоса, продолжил: – Прямо даже не знаю, что делать с поклонниками. Неужели не ясно, господа? Театр закрыт! Должен же я когда-нибудь отдыхать.

– Вот оно что, а ведь мы…

– Ага, понимаю, – перебил сыщика артист. – У вас для меня презенты. Что с вами будешь делать, господа поклонники! Так и быть, я приму подарки, а потом уходите, мне нужно войти в образ. Вы даже не представляете, как сложно играть государственного мужа, облаченного властью!

Григорий Васильевич невольно хмыкнул:

– Разумеется, не знаем. Откуда же нам знать, сирым и убогим… Но я вас совершенно по другому поводу беспокою. Вы вчера были в трактире «У дяди Вани»…

– Разумеется, я там бываю каждый день, – перебил актер. – Там великолепная кухня. А вы, собственно, кто такие?

– Я начальник Московского уголовного сыска генерал-майор Аристов Григорий Васильевич, а это мой помощник, – кивок на Кривозубова.

Артист благосклонно качнул головой, давая понять, что несказанно рад знакомству.

– Вот оно что! Польщен, весьма польщен. Как все-таки работает наша сыскная полиция! Вчера я потерял кошель со ста рублями, а сегодня вы мне их уже решили передать… Весьма благодарю, господа. Разумеется, вы не останетесь внакладе, получите свою причитающуюся премию. Актер Митрохин никогда не был скрягой! – не без пафоса произнес Павел Иванович. – Надеюсь, десять рублей вас устроит? Только я ума не приложу, каким образом вы меня отыскали? Ведь в кошельке не было адреса.

Аристов слушал артиста со снисходительной улыбкой, тот его забавлял.

– Эта наша работа, милейший вы наш, служить гражданам. Только смею вас разочаровать, ни о каких ваших ста рублях я не ведаю, а пришел к вам совершенно по другому поводу. Вы вчера обедали в трактире «У дяди Вани», и к вам подошел молодой человек, который…

– Да, да, совершенно так оно и было! – возликовал Митрохин. – Платоша, друг мой любезный! К нам господин начальник из сыскной полиции пожаловал! Отыскался тот самый злодей, который совершил на тебя нападение.

Занавес тяжело колыхнулся, и на сцену вышел плотной позитуры мужчина лет сорока. Быстро спустившись в зал, он сдержанно, но с большим достоинством представился:

– Платон Степанович Дергунов, ведущий артист Малого императорского театра.

– Вот что, сударь, – все более раздражаясь, сказал Аристов. – Это не вас вчера один купчина потрепал?

– Понимаю, – одобрительно закивал артист, – вы его уже заарестовали. Вот что значит признание и народная любовь – не успели артисту по мордасам надавать, а полиция уже на его защиту встала! И что, его ждет небось каторга? Так ему и надобно. Поделом! Пусть посидит с душегубами да громилами, они его уму-разуму быстро научат!

– Хм… А я к вам совершенно по другому делу.

– Это по какому же? – удивленно спросил Дергунов и с изумлением посмотрел на Митрохина.

– Ответьте мне, любезнейший, вот что… Что вам сказал купец, когда на вас набросился?

В глазах артиста брызнули беспокойные искорки.

– Разве упомнишь? Болтал какую-то чушь… Я и не прислушивался особо. А потом как навалился на горло и как принялся душить. Едва вырвался. Если бы не половые, так мы бы сейчас с вами и не разговаривали, – вздохнул он тяжело. – Вряд ли вырвался бы…

– А вы не помните? – повернулся Григорий Васильевич к Митрохину.

– Кто же его знает? – пожал плечами артист. – Нес какой-то бред. А потом принялся душить за горло Платона Степановича. Только половые и оттащили.

– Что ж, господа артисты, вижу, что вы славные комедианты, только у меня нет времени, чтобы выслушивать все ваши вымыслы. Даю вам две минуты на обдумывание; если не пожелаете, тогда я вас отвезу в кутузку, где у вас найдется достаточно времени, чтобы как следует все обмозговать.

– Ваше превосходительство, ну чего же нам ссориться-то из-за пустяков, – басовито прогудел Митрохин. – Мы же к полиции всегда с большим почтением. Приходите к нам в театр, мы найдем вам место в партере, а если желаете, так подберем и ложу. В аккурат рядом с императорской будет, – произнес он, понизив голос.

Григорий Васильевич хмыкнул: столь радужных перспектив прежде ему не предлагали. Артисты оказались с большими возможностями.

– А я вам напомню. Он сказал, что его крепко облапошили. Обманным путем выманили у него пятнадцать тысяч рублей. Согласитесь, сумма немаленькая. И в этой афере вы принимали самое живейшее участие. Так что в скором времени вы отправитесь в арестантские роты. Видите ли, разыграли из себя дуэлянтов, стреляться надумали… А теперь говорите, кто вас нанял, если не желаете идти по этапу в Сибирь!

– Ваше превосходительство, – примирительным тоном заговорил Митрохин. – Мы же артисты, для нас это всего лишь была игра. Просто нас попросили разыграть одного купца, вот мы и приняли в этом спектакле участие. И ни о каких пятнадцати тысячах мы ведать не ведаем, – глазами святоши посмотрел Павел Иванович на начальника Московского сыска.

Григорий Васильевич осуждающе покачал головой:

– Вижу, что до вас не доходит серьезность происходящего… Что ж, в таком случае вам придется побеседовать с нами в управлении. Голубчик, Иннокентий Спиридонович, – повернулся он к помощнику, – бери их под руки и веди в кутузку.

– Как же так можно! – энергично запротестовал Митрохин, почувствовав на своих локтях крепкую хватку Кривозубова. – Но ведь у нас спектакли, зрители, поклонники, наконец! Что же в таком случае мы им скажем?

– А вам ничего и не нужно будет объяснять, – с усмешкой ответил Аристов, – да и не получится: вы будете сидеть в кутузке с милыми господами, которые наверняка оценят ваши таланты. А я отправлю посыльного к управляющему театра, чтоб передал ему: в ближайшие пять лет на вас пусть не рассчитывает. Поторапливайтесь, господа, у меня мало времени!

– Постойте, – проговорил Платон Степанович, освобождаясь от крепкой, будто клешня, ладони Кривозубова.

– Ну, чего там у вас? – недовольно протянул Григорий Васильевич.

– Мне бы хотелось поговорить.

– Сказано же было, что разговаривать мы будем в управлении.

– Давайте попробуем разобраться. Мы к этому делу не имеем никакого отношения. Человек, который нанял нас для этого спектакля, мне как-то сразу не понравился.

– И что же он вам сказал?

– Сказал, что нужно будет появиться несколько раз в одном доме, чтобы мы представились аристократическими особами.

– Вот как… И за кого же вы себя выдавали?

– Я был принц Гессен-Гомбургский, – не без гордости ответил Павел Иванович. – А вот Платон Степанович – князем Салтыковым.

Аристов невольно хмыкнул:

– Тоже хорошо. И что же там было дальше? Чего он вам там посулил?

– Нам пообещали хороший ужин. А еще…

– За что же такая неслыханная щедрость?

– Мы должны были отыграть ссору с вызовом на поединок. Что мы и исполнили.

– И хорошо получилось?

– Полагаю, это была лучшая моя роль, – не без гордости отозвался Дергунов. – Жаль, что ее нельзя перенести на театральные подмостки.

– Какой же гонорар вам обещали за хорошую игру?

– По сотенной.

– Немало, – произнес Григорий Васильевич.

– Мы тоже так подумали. А еще он обещал нам сытный ужин, – в голосе артиста послышалась откровенная обида. – А вместо этого мы были вынуждены хлебать какую-то бурду. Если бы не тот купец, которого мы разыграли, так у нас бы весь желудок ссохся.

– Да, он сходил в бакалею, прикупил там всяких продуктов, – подтвердил Митрохин.

– Почему этот человек обратился именно к вам?

– Это мой старинный приятель, – признался Митрохин. – Тоже бывший артист.

– Это я уже понял. Как его зовут?

– Феоктист Евграфович Епифанцев.

– Откуда вы его знаете?

– Когда-то мы играли на одних подмостках. Он был весьма даровит.

– Чего же он тогда ушел со сцены?

– Был замешан в мошенничестве с билетами, и дирекция его уволила.

– А поконкретнее?

– Договорился с типографией напечатать еще три комплекта билетов. А потом через своих приятелей распространил их на ярмарке. Разумеется, выручку забрал себе. Была премьера, получился большой конфуз, тем более что в тот раз на спектакль решили пожаловать особы императорского дома. Скандал был жуткий!

– Представляю.

– Когда разобрались, в чем дело, то с Феоктистом Евграфовичем решили расстаться.

– Как часто вы с ним встречаетесь?

– Наше общение нельзя назвать встречами. Они происходят чисто случайно, где-нибудь на улице. Впрочем, он появляется иногда в «Славянском базаре», там весьма достойная кухня. Особенно бифштекс, – при этом он шумно сглотнул.

– О чем вы разговариваете?

– О наших общих знакомых, а потом расходимся каждый в свою сторону. Клятвенно заверяю, ваше превосходительство, меня с ним ничего не связывает.

– А других людей, что были вместе с вами в гостиной, вы знаете?

– Знаю, что все они артисты, но знакомство шапочное, – виновато улыбнулся Дергунов.

– А женщину, что была в комнате, прежде видели?

– Не довелось. Но держалась она хорошо, как если бы и в самом деле была княжеских кровей.

– Понятно… Сколько раз вы проводили для вашего знакомого такие миниатюрные спектакли?

– Все это было несерьезно, ваше превосходительство, – повинно ответил артист Митрохин. – Феоктист Евграфович был большой ловелас, любил произвести на женщин большое впечатление, вот мне и приходилось играть какую-нибудь важную особу, с которой он был запанибрата.

– И кого же вы изображали?

– Один раз был генерал-адъютантом, в другой раз действительным статским советником; случалось бывать и генерал-губернатором. А один раз, извините за мою смелость, был даже генерал-полицмейстером.

– Вот вы куда хватили! – добродушно заулыбался Григорий Васильевич.

– Все это было без злого умысла. Как же не помочь старинному приятелю обаять понравившуюся ему женщину! А потом я ведь артист, мне же нужно было где-то шлифовать свое мастерство. Так что вы скажете, ваше превосходительство? Отпустите нас, Христа ради! У нас сегодня генеральная репетиция, а потом нужно готовиться к бенефису.

– И кого же, батенька, вы будете изображать? – с улыбкой спросил Аристов у Митрохина, кивнув на ордена.

– Генерал-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина, – не без гордости ответил Павел Иванович, невольно распрямившись, отчего сделался выше сразу на несколько вершков.

– Ну что ж, ежели генерал-фельдмаршала Потемкина, тогда задерживать вас не смею, – усмехнулся Аристов. – Где сейчас может быть Епифанцев?

– Не ведаю, – развел руками артист.

– Но помните, господа, из Москвы ни шагу; ежели вы мне понадобитесь, так чтобы были у меня по первому же требованию, – погрозил Григорий Васильевич.

– Мы всегда рады помочь следствию, – подал голос Дергунов. – Можете смело на нас положиться.

– Посмотрим, – буркнул Аристов. – Глядите у меня! – на всякий случай пригрозил он.

Глава 18

ИНЫХ ТУТ НЕ БЫЛО!

Вернувшись в управление, Григорий Васильевич направился в архивный отдел. Отыскав нужные папки, он забрал их в кабинет и принялся переворачивать пожелтевшие страницы. А информация в них была весьма интересная. Феоктист Евграфович Епифанцев, а в действительности Герасим Сидорович Прокофьев, из мещан, был личностью прелюбопытнейшей! После окончания гимназии он поступил в университет на юридический факультет и, проучившись три курса, решил вдруг связать свою жизнь с театром, где проявил себя весьма успешным актером. В какой-то период своей жизни действительность стал путать с нереальностью, угодив под надзор полиции сразу после расставания с театром. Разъезжая по России, он покорял старых дев, которые вверяли ему не только свои сердца, но и кошельки. Странное дело, подавая заявление в полицию на своего сожителя, женщины продолжали по нему тосковать и были готовы простить даже откровенное воровство, только чтобы он вернулся обратно.

Что поделаешь, бабья душа – непроглядные потемки.

Возможно, в какой-то момент в России уже не осталось старых дев, которых бы он не облагодетельствовал, и тогда Епифанцев переключился на Европу, где одинокие женщины были куда побогаче российских. Через какое-то время Феоктист Евграфович съехал в Мюнхен, где влюбил в себя старую богатую деву, которая была просто очарована молодым привлекательным человеком с безупречными светскими манерами. Вскоре они официально были объявлены женихом и невестой, что позволило Феоктисту Евграфовичу пользоваться кошельком возлюбленной как своим собственным.

В тот раз ему удалось избежать ареста: он заявил своей названной невесте, что уже шесть лет как женат и имеет на иждивении четверых детей.

Разжалобившись, женщина забрала заявление из полиции, позабыв о кругленькой сумме, которую он взял у нее взаймы.

Впоследствии Григорий Васильевич выяснил, что это была не единственная афера Епифанцева. Как правило, он представлялся весьма состоятельным человеком, уверял, что под Петербургом у него имеется шикарная дача, а под Москвой целое имение. И уж после того, как он обманным путем выманивал у женщин фамильные ценности и исчезал, они подавали заявление в полицию, но не затем, чтобы привлечь его к ответственности, а для того, чтобы отыскать.

Занятная личность этот Феоктист Епифанцев!

Один раз брачного афериста все-таки удалось упечь за решетку, когда он расплатился с купцом Кудрявцевым за свой долг фальшивым векселем, сказав, что получил его от московского коммерсанта Седокова. Прошел срок, а выкупить вексель никто не торопился. Незадачливый купец подал вексель к протесту. И каково же было его удивление, когда ему разъяснили, что никакого бизнесмена по фамилии Седоков, выдавшего вексель, не существует. Последующей экспертизой было установлено, что вексель поддельный и написал его Феоктист Епифанцев, затем благоразумно решивший укрыться за границей.

В России он объявился только через год, когда решил, что история подзабылась. Однако полиция терпеливо дожидалась его приезда. Сразу по прибытии на вокзал он был арестован сыскной полицией. В результате расследования выяснилось, что настоящая его фамилия была Прокофьев, родом он был из смоленских мещан, прежде он уже судился за подлоги и был лишен всех особенных прав и преимуществ. В этот раз по решению присяжных заседателей ему вынесли обвинительный вердикт, и он был приговорен к отдаче в исправительно-арестантское отделение на три года. Так что личностью Феоктист Евграфович был интересной, и оставалось только познакомиться с ним поближе.

Другой увлекательной личностью была женщина по имени Варвара Крушинская, выдававшая себя за Марианну. Вот кого можно было назвать прирожденной аферисткой! Красива, молода, умна, она знала, чего хочет от жизни, и, выработав собственные принципы, следовала им неукоснительно. После смерти батюшки, мелкого владимирского дворянина, в шестнадцатилетнем возрасте, забрав из дома последние деньги, она решила уехать в Москву, где жизнь, по ее представлению, была куда более интересной, чем в провинции. Оставалось только отыскать человека с состоянием, который бы до скончания века заботился о ее благополучии. По ее мнению, лучшего места, чем Новодевичье кладбище, для этой цели не существовало. Именно там она познакомилась с графом Петром Васильевичем Ушаковым, который захотел покровительствовать молодой вдове. В течение трех месяцев он подарил ей драгоценностей на сумму почти в полмиллиона рублей. Так что Варвара Крушинская могла чувствовать себя вполне состоятельной женщиной. А когда подарки его иссякли, то она с легкостью переключилась на князя Федора Васильевича Щербатова, купившего ей небольшое имение в Смоленской губернии. Неожиданно на ее пути возник молодой обаятельный маркиз из Франции, в которого она влюбилась настолько, что просто потеряла голову. Совершенно незаметно для себя Марианна потратила на него почти все свое состояние. А когда нечем было оплачивать счета за роскошную квартиру в центре Москвы, то он исчез так же неожиданно, как и появился. Заявив в полицию о его пропаже, Варвара Крушинская с удивлением узнала, что ее воздыхатель был альфонсом и разыскивался обманутыми женщинами не менее чем в десяти европейских странах. В этот непростой период на ее пути повстречался очень важный господин, представившийся барышне крупным меценатом, промышленником Феоктистом Евграфовичем Епифанцевым, и, стремясь повернуть свою жизнь к лучшему, она с готовностью приняла его покровительство. Тогда она даже и подумать не могла, что Герасим Прокофьев аферист европейского масштаба, который нуждался в ней для каких-то далеко идущих афер.

Так что они нашли друг друга. И там, где появлялась Варвара Крушинская, всегда маячила тень Епифанцева-Прокофьева.

Артист Митрохин обмолвился о том, что иногда Феоктист Евграфович обедает в ресторане «Славянский базар», в котором подают самые вкусные бифштексы во всей Москве. Оставалось только дождаться его появления, а уже затем приступить к задержанию. А заодно попробовать и знаменитых бифштексов.

Григорий Васильевич захлопнул папки. На душе было легко. Собранного материала вполне хватало, чтобы надолго упечь их за решетку. Так что держитесь, господа!

* * *

На следующий день Григорий Васильевич выдал трем своим секретным агентам, включая Кривозубова, деньги и велел отправляться в «Славянский базар», где мог появиться Епифанцев-Прокофьев. Задача их состояла в том, чтобы слиться с посетителями ресторана, что подразумевало значительные траты, а когда он объявится – немедленно арестовать.

В этот раз дело пошло веселее: у двоих агентов имелись фотографии Епифанцева-Прокофьева – правда, двадцатипятилетней давности, но, по словам Митрохина, которому дали фотографию для опознания, он был вполне узнаваем. Особая надежда была на Кривозубова, который видел его на пароходе «Колизей».

На четвертый день ожидания повезло: Епифанцев-Прокофьев появился в сопровождении высокого господина с сильным голосом. Судя по тому, как вертелся подле них официант, было понятно, что в этом заведении они весьма желанные гости.

– Нужно брать, – проговорил Кривозубов, посмотрев на двух своих помощников.

Но неожиданно, как если бы что-то почувствовав, Епифанцев-Прокофьев со своим спутником быстро встали и направились к двери.

– Вы пока сидите здесь. Пойду за ними, может, удастся выяснить, где они проживают, – произнес Иннокентий и, подняв шляпу, лежавшую на стуле, вышел из ресторации.

Не пожелав брать извозчика, Епифанцев-Прокофьев со своим приятелем направились по центральной улице. Минут десять они шли неторопливым шагом, о чем-то разговаривая. При этом крупный мужчина не забывал поглядывать на хорошеньких дам, попадавшихся навстречу, и Кривозубову приходилось всякий раз вжиматься в стену, чтобы не оказаться в поле его зрения. Вскоре они свернули на узкую малоосвещенную улочку и, прошагав три квартала, шагнули в парадный подъезд пятиэтажного дома.

Юркнув следом, агент установил, что подозреваемые поднялись на четвертый этаж. Стараясь не быть обнаруженным, сыщик незаметно вышел из дома и заторопился на пересечение улиц, где обычно останавливались пролетки. Посулив полтину, он велел ехать к сыскному управлению, а еще через четверть часа был на месте.

* * *

Раздался стук в дверь, и на сдержанное разрешение войти дверь излишне широко распахнулась, и на пороге кабинета Аристов увидел взмыленного агента.

Позабыв поздороваться, тот горячо заговорил:

– Ваше превосходительство, я их выследил! Их было двое: один тот, что выдавал себя на корабле за тайного агента полиции, а другой, судя по словесному описанию, представлялся Федором Шаляпиным.

– Та-ак, – многозначительно протянул генерал-майор. – Стало быть, они тебя не заметили?

– Да как же можно, ваше превосходительство! – почти обиделся Иннокентий Кривозубов. – Уж не первый год на сыскной службе. Прятался, как мог. Где в стеночку вожмусь, где на другую сторону перейду, где отвернусь, а где в подъезд заскочу. Да я ведь и бороду наклеил, парик надел.

Григорий Васильевич почувствовал возбуждение сродни охотничьему азарту. Нечто подобное ощущает гончая, унюхавшая заячий след.

– Может, они зашли к кому-то в гости?

– Уверен, что они живут именно там: когда они проходили в квартиру, то раздался женский голос.

– И что сказала женщина?

– Кажется, она выражала неудовольствие по поводу их длительного отсутствия.

– Где находится этот дом?

– Сивцев Вражек, сорок четыре.

Григорий Васильевич понимающе кивнул. Названный дом он представлял хорошо. Стоявший особняком, чуток вдаваясь в глубину двора, он прекрасно просматривался со всех сторон. Достаточно будет поместить наблюдателей перед фасадом и у запасного выхода, и проскочить незамеченным не удастся даже серому коту. И что особенно важно, в здание упиралась неприметная кривая улочка, по которой полицейские экипажи могли проехать незамеченными.

– Очень хорошо, – удовлетворенно протянул Григорий Васильевич, определяя план действия. Улыбнувшись пришедшей мысли (злоумышленники оказывались в западне, важно только действовать поделикатнее), продолжил: – Ты сейчас возьми несколько человек и поторопись к тому дому. Перекроешь парадную и запасной выход, а я чуток позже подъеду.

– Понял, – энергично кивнул агент, удаляясь.

Поначалу Григорий Васильевич хотел вызвать полицейских, чтобы немедленно задержать злоумышленников. Но, подумав, решил действовать потоньше. Этот дом был известен всей Москве; принадлежал он генерал-адъютанту Гавриилу Стеблову, и проживали в нем люди состоятельные и весьма известные в обществе, имеющие немалые связи, как в городской управе, так и при дворе. А потому следовало действовать тонко, чтобы не испортить операцию поспешными действиями. Можно только представить, какая всколыхнется волна, если вдруг вместо аферистки полиция задержит уважаемую даму.

Видеть мошенницу ему не доводилось, и единственный человек, который мог ему в этом помочь, был купец Евдоким Ануфриев. Следовало отправить посыльного за купцом, благо он удосужился оставить свой адрес.

Менее чем через час в кабинет генерал-майора Аристова, откровенно волнуясь, вошел купец Ануфриев.

– Так вы ее нашли? – едва ли не с порога спросил Евдоким Филиппович.

– А вот это мы хотели бы узнать через вас, батенька. Вы единственный, кто может ее опознать. Личность она весьма закрытая. А что это у вас, батенька, за баул? – показал Аристов на сумку, которую купец держал в руках.

Малость тушуясь, Евдоким ответил:

– Я ведь уезжать собрался, вот и прихватил вещички. Ваш посыльный меня в дверях застал. На родине как-то сподручнее невесту искать.

– Возможно, вы правы! Сейчас мы сделаем вот что: вы с моим агентом пойдете к Сивцеву Вражку, дом сорок четыре, четвертый этаж…

– Как? Мы пойдем вдвоем? – подивился купец.

– Совсем нет: он будет идти за вами и держать вас в поле видимости.

– Ежели так… – пожал плечами купец.

– Взглянете на женщину, которая там проживает. Если это, так сказать, ваша бывшая невеста, то вы дадите знать об этом нашему агенту.

– Каким образом?

– Например, поднимете руку, он увидит, а мы тотчас войдем в квартиру и арестуем злоумышленников.

– А мошенники не уйдут, пока я до них добираюсь? – забеспокоился купец.

– Не переживайте, не уйдут – я уже отправил тайных агентов. Сейчас они перекрыли все переулки, им просто некуда деться. Их внешность мы знаем.

– Я уже достаточно знаю эту женщину, – обеспокоенно проговорил Евдоким Филиппович. – Она может не открыть, если вдруг догадается, что где-то поблизости находится полицейский, а входить в ее квартиру без разрешения прокурора вы не можете.

– Хм… Вы что-то хотите предложить?

– Да. Будет лучше, если я просто поднимусь к ней один, пройду в комнату, и если это она, так я вам подам знак. Помашу из окна.

Слова Евдокима Ануфриева были справедливыми. Для того чтобы заполучить разрешение прокурора на осмотр квартиры, требовалось время, и раньше чем завтрашним утром, когда начнется рабочий день, получить его не удастся. В последующие несколько часов могло произойти немало событий: например, преступники просто съедут на другую квартиру, отыскать которую будет непросто. А то и вовсе покинут город. Тогда поиски затянутся на долгие месяцы, в то время как действовать нужно было оперативно. Если все-таки в квартире проживают злоумышленники и он сумеет их арестовать, тогда ему простят некоторые законодательные шероховатости при их поимке.

– Хорошо, – не без колебания согласился Григорий Васильевич. – Пусть будет по-вашему. Вам не стоит ни о чем беспокоиться, мы будем дежурить на лестнице и на улице. Как только вы дадите нам сигнал, так тотчас мы войдем в дом… Мы войдем в дом даже в том случае, если вас не будет хотя бы полчаса.

– Я не беспокоюсь, – со вздохом сказал Евдоким, улыбнувшись каким-то своим мыслям. – Только дайте мне немного времени, преступники не должны ни о чем подозревать.

– Хорошо, – согласился Аристов, понимая, что в словах купца была правда. Вылавливай их потом по всей Москве!

* * *

Еще через четверть часа добрая полусотня полицейских выдвинулась к дому на Сивцевом Вражке, перекрыв все возможные отходы. По обе стороны улицы стояли две пролетки, в которых под видом кучеров и пассажиров находились филеры, готовые в любой момент начать преследование или произвести задержание. По пролетке стояли в каждом из переулков. Блокада была полной, такое положение следовало назвать – «мышь не проскочит»! И потому Григорий Васильевич чувствовал себя достаточно спокойно, остальное, как говорится, дело техники. Сам он, переодевшись в приказчика, расположился в пролетке метрах в тридцати от здания, где находились мошенники, и внимательно наблюдал за всеми перемещениями. Из входивших в дом и выходивших из него не было ни одного человека, кто подходил бы по словесному описанию. Следовательно, нужно было усилить бдительность, их появление ожидалось с минуты на минуту.

Евдоким Ануфриев, как и было обговорено, отправился до Сивцева Вражка в экипаже, но под пристальным вниманием полицейских в штатском, двигавшихся за ним следом. Даже когда он проворно спрыгнул на мостовую, сыщики провожали его долгими взглядами до самого подъезда. Через застекленные окна подъезда Григорий Васильевич видел, как Евдоким, помахивая сумкой, преодолел третий этаж, потом так же расторопно поднялся на четвертый.

Григорий Васильевич невольно посмотрел на часы. Оставалось только ждать.

Повернувшись к секретарю, сидевшему рядом, распорядился:

– Пусть будут готовы, мало ли чего.

– Слушаюсь, – отозвался тот и поспешно соскочил с облучка.

Напоминание было лишним, каждый из полицейских был тщательно проинструктирован и знал поставленные ему задачи как «Отче наш», но в душе зародилась какая-то смутная тревога, причину которой уяснить он не мог.

Сколько нужно времени, чтобы, поздоровавшись, войти в квартиру, переговорить с хозяйкой, а потом подойти к окну? Не более пяти минут. С учетом того, что дверь отворят не сразу, можно накинуть еще минуты три. Если допустить, что разговор слегка затянулся, в нем могут прозвучать взаимные упреки, то это будет еще минут пять. Ну, пускай на все уйдет минут двадцать, да и то это будет с большим запасом. Однако прошло уже полчаса, а Евдоким Филиппович не давал о себе знать.

Через несколько минут вернулся секретарь.

– Что там? – спросил Аристов.

– Все готово. Прикажете начинать?

– Еще подождем.

Григорий Васильевич начинал нервничать, хотя со стороны его беспокойство не проявлялось, если, конечно, не считать того, что он дважды крепко сжал губы. Секретарь, сидевший рядом, и вовсе был напряжен, внимательно следил за переменами в настроении Аристова и готов был броситься вон из повозки, чтобы исполнить любой приказ.

Полицейские, притомившиеся в засаде, тоже были полны ожидания и временами посматривали в сторону повозки, где расположился его превосходительство. Однако Аристов по какой-то непонятной причине продолжал медлить. И когда ожидание преодолело критическую точку, приблизившись к шестидесяти минутам ожидания, Григорий Васильевич, тяжко вздохнув, распорядился:

– Ну что, родимые, – посмотрел он на секретаря, – кажется, наш час настал. Выдвигаемся!

Еще через минуту к подъезду дома с двух сторон, вытянувшись в неправильные линии, торопливо двинулось несколько человек в одинаково темных фраках. Следом, помахивая тростью, шел Григорий Васильевич Аристов.

Переведя дыхание, генерал преодолел высокие пролеты и поднялся на четвертый этаж. Шагнув в гостиную, он увидел нескольких человек, сидевших вдоль стены на стульях, явно оторопевших от столь значительного количества полицейских, невесть откуда взявшихся. Среди них, находившихся немного в сторонке, присутствовали артисты Малого театра Митрохин и Дергунов. Однако среди них не было ни Феоктиста Епифанцева, ни Евдокима Ануфриева, ни женщины-мошенницы.

– Что-то часто мы с вами стали видеться, господа! – сурово сдвинул брови генерал.

– Пригласили на обед, не могли отказать, – виновато заговорил Митрохин, угодливо улыбаясь.

– Где хозяйка?

– Тут пришел молодой человек… Ее жених, надо полагать… Бывший… Видно, для разговора, вот они прошли в ту комнату и уединились.

Григорий Васильевич подошел к двери и потянул за ручку. Дверь оказалась закрыта.

– А это что еще за дела? – недовольно проговорил он.

– Видать, заперлись, – высказал предположение артист.

– Ломать дверь! – приказал Григорий Васильевич.

– Как бы того… конфуза не вышло, – высказался со значением артист. – Дело-то молодое.

– Ничего, переживут, – буркнул Аристов. И, сердито глянув на оторопевших полицейских, сказал: – Мне вас подгонять нужно?

Один из них, тот, что стоял ближе к двери, с крупными налитыми плечами, молча кивнув, с силой навалился на запертую дверь. Дверь глухо ухнула, будто бы от боли, достойно выдержав натиск, – лопнул лишь косяк, пустив в комнату злую щепу. Отступив еще на шаг, полицейский втянул голову в плечи и ударил с такой силой, что замок вывернуло с громким треском, и дверь, сорвавшись с петли, распахнулась.

Комната была пуста.

– Ну и где же он тут спрятался? – зло сказал Григорий Васильевич. Помахав кулаком артистам, добавил: – Уж я еще поговорю с вами! Куда ни пойду, вы всюду передо мной толкаетесь…

Напротив высокого окна с откинутыми по сторонам занавесками была узкая дверь. Дохнуло сквозняком, скрипнув, она приоткрылась, как если бы кто-то потянул ее изнутри. Через проем была видна крашенная в коричневый цвет стена явно нежилого помещения.

Быстрыми шагами Григорий Васильевич распахнул дверь и увидел, что она уводила в длинный коридор, по обе стороны которого в гостиничной последовательности располагались двери.

Не оглядываясь, зная, что за ним топают полицейские, он устремился по длинному коридору, который заканчивался широкой мраморной лестницей.

– Проклятье! – невольно высказался генерал. – Вниз!

Первым, увлекая за собой остальных полицейских, сбежал Кривозубов. Григорий Васильевич, чуток запыхавшись, появился минуты через две, крепко стукнув входной дверью.

Мраморная лестница выводила в проходной двор, огороженный с двух сторон глухим высоким забором, третья сторона представляла собой широко распахнутые ворота, через которые была видна жизнь многолюдного города: весело пробегали пролетки, подгоняемые возницами, задиристо, заставляя обращать на себя внимание, проезжали автомобили, а по тротуарам в обе стороны, кто торопливо, а кто неспешно, прогуливались пешеходы.

– Кто стоял у этих ворот? – сурово посмотрел Григорий Васильевич на обескураженных полицейских.

– Агент Непоседов, – виноватым голосом ответил Кривозубов. – Может, он и сейчас там стоит, – показал сыщик в сторону выхода.

Проходной двор был не самым чистым местом Москвы, – с каждого угла так и тянуло смрадом. Было понятно, что сюда уже давно не наведывалась метла дворника. У ворот лежало несколько бутылок из темно-зеленого стекла; надо полагать, в вечернее время подворотня была популярным местом среди бродяг.

Преодолевая брезгливость, Аристов обошел деревянный настил с какой-то материей, видно, служивший бродягам постелью для ночлега, чертыхнулся разок, когда каблуки начищенных ботинок провалились в вонючую жижу.

У ворот со стороны улицы со скучающей физиономией прохаживался агент. Затянувшееся ожидание превратилось для него в настоящую пытку, и он торопил течение времени. Появление его превосходительства в окружении полицейских привело к большому смущению. Неловко улыбнувшись, Непоседов произнес:

– И мышь не проскочила, ваше превосходительство! Служу-с!

– Какая, к дьяволу, мышь! – побагровел от возмущения Григорий Васильевич. – Они убрались из этой квартиры уже час назад! Что ты делал в это время?!

Губы сыщика задрожали от обиды.

– Но позвольте… – забормотал он, покрываясь бледностью.

– Не позволю, черт тебя побери! – все более серчал Григорий Васильевич. – Кто в последний час выходил отсюда?

– Мальчуган один был, в бакалею направлялся, потом вернулся, булки с маком нес…

– Какой, к черту, мальчуган?! Какие булки?! – все более распалялся Аристов. – Я говорю, кто выходил из попадающих под словесный портрет?!

– Никого, ваше превосходительство. Хотя постойте… – его лицо вдруг просветлело от нежданно пришедшей мысли. – Двое выходило, ваше превосходительство, – быстро заговорил агент. – Старик один, весь скрюченный, с сумкой в руках, и монашка. Сразу видно, какие-то побирушки, на господ никак не потянут. Он еще о пакость тут перепачкался и, когда подошвы-то о кирпич вытер, так очень некультурно выражался. Явно не из господ.

– Когда это было? – убито спросил Григорий Васильевич.

– Час как прошел… А иных, кто бы следовал описанию, не было, – горячо заверил агент, глядя на кривые ухмылки полицейских.

Глава 19

НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ

Поднимаясь по лестнице, Евдоким Ануфриев через подъездные окна видел, как подкатили две пролетки с пассажирами. Еще трое сыщиков прохаживались на противоположной стороне дороги, размеренно помахивая длинными черными тросточками. Наверняка у самого парадного входа тоже скрывалась парочка шпиков.

Собравшись с духом, Евдоким позвонил в дверь. Дыхание сперло от волнения, когда в глубине коридора он услышал легкие шаги. Дверь открылась неожиданно широко, и на пороге предстала заметно возбужденная Марианна.

– Здравствуй… невеста.

Ее взволнованность продолжалась какую-то минуту, сменившись тотчас на страх. Прежде чем девушка попыталась захлопнуть дверь, Евдоким уверенно прошел в комнату, в которой сидели еще три человека, в двоих из них он узнал дуэлянтов.

Невесело хмыкнув, произнес:

– Господа, в последнее время вы мне приносите массу неприятностей. Надеюсь, сейчас вы не будете говорить, что видите меня впервые.

Актеры были заметно смущены:

– Вы уж не обессудьте, так получилось…

Повернувшись к графу, игравшему роль дяди невесты, купец сказал в сердцах:

– Ваша шутка обошлась мне в пятнадцать тысяч рублей!

– Право, очень неловко получилось, – промямлил «граф». – Но из них мне досталось всего лишь сто рублей. Ежели желаете, так я могу вернуть вам их тотчас.

– Считайте, что я их вам подарил, – буркнул Евдоким. Посмотрев на актеров, сказал: – А ваша шутка стоила мне порванного фрака. А потом, кто же мне ответит за разбитую физиономию? – показал он на ободранную скулу.

– Право, это не наша вина! Мы не думали, что половые настроены столь решительно. Если бы вы знали, как мы переживали за вас. Скажу вам откровенно, Евдоким, я просто не спал всю ночь! – высказался Митрохин. – Если вы желаете, так мы готовы компенсировать, так сказать, ваш телесный недуг… разумеется, в разумных пределах.

Евдоким лишь в сердцах махнул рукой и произнес, к большому облегчению перепуганных артистов:

– Да пропадите вы пропадом, ничего мне от вас не надобно!

– Прекрасно, что все так хорошо разрешилось, – смущенно произнес «принц», – надеюсь, что вы теперь будете вместе. Такая чудесная пара!

– Пройдемте с вами в другую комнату… княжна, – проговорил Евдоким, повернувшись к Марианне. – Мне бы хотелось поговорить с вами наедине.

– Вы пришли сюда, чтобы в чем-то обвинить меня? – фыркнула Марианна. Евдоким не мог не признать, что сейчас, слегка раскрасневшаяся, она выглядела на редкость привлекательной. – Может, вы еще вызовете полицию?

– Марианна, я не желаю вам зла, я не сделаю вам ничего плохого, давайте только пройдемте в ту комнату и обо всем поговорим.

Купец был явно расположен к долгому объяснению, и если она ему откажет, то он может просто учинить скандал, чего ей явно не хотелось.

– Хорошо, пойдемте. Надеюсь, это не займет много времени.

Развернувшись, Марианна быстрым шагом направилась в соседнюю комнату. Следом за ней, чуток вжав голову в плечи и задержав взгляд на ее ладной фигуре, прошел Евдоким.

Заперев дверь на ключ, он проговорил:

– Марианна, послушайте меня…

– Почему вы закрыли дверь на ключ? Что это значит? – округлила девушка глаза. – Если вы себе позволите что-то лишнее, то я буду кричать, так и знайте!

– Послушайте, Марианна, только не горячитесь, – сказал взволнованно Евдоким. – Меня отправила сюда полиция, чтобы убедиться в том, что здесь действительно проживаете именно вы.

– Вы рассказали о нас полиции? – В ее глазах застыл ужас.

– Да… То есть… Здесь совсем другое, – заторопился Ануфриев. – Я обратился к ним, чтобы они нашли вас. Я просто не могу без вас жить.

– Вам же нужна была княжна, а я не из их числа.

– Мне не нужна ни княжна, ни кто еще, мне нужны только вы.

– Интересно. И вы не собираетесь требовать с меня пятнадцать тысяч рублей?

– Я готов отдать вам все свои капиталы, чтобы только вы остались со мной.

– Вы не собираетесь меня ни в чем упрекать?

– Я здесь только для того, чтобы быть с вами рядом.

– Но как мы можем быть вместе, если дом окружен и полиция может войти сюда с минуты на минуту?

Поставив на стол сумку, Евдоким Филиппович проговорил:

– Я кое-что придумал. В этой сумке одежда. Переоденьтесь. И мы можем выйти из здания через запасной выход.

Распахнув сумку, Ануфриев вытащил монашескую рясу и протянул девушке.

– Надевайте!

– Боже мой! – невольно воскликнула Марианна. – Вот никогда не думала, что мне придется надевать такую одежду… Меня можно назвать кем угодно, но только не монашкой!

– У нас нет времени, – взмолился Евдоким. – Если через полчаса я не выйду, то сюда ворвется полиция.

– Хорошо, – сдалась Марианна. – Отвернитесь!

Она быстро стянула с себя платье и надела монашескую рясу, повязав черный платок, который оказался здесь же в сумке. Взяв в руки котомку, подошла к зеркалу и едва не выдохнула от удивления.

На нее смотрела молодая привлекательная монашка, у которой не было ничего общего с той ловкой мошенницей, которой она была всего лишь несколько минут назад. Изменился даже взгляд, сделавшись кротким. Оставалось только удивляться переменам, какие может сделать с человеком одежда. Но когда она посмотрела в угол, где переодевался Евдоким, то невольно прыснула смехом. На нее смотрел сгорбленный старец с седой бородой и отвислыми усами. На голове потертый облезлый малахай, изрядно протравленный молью; на плечах тулуп из заячьего меха, а на ногах полосатые латаные штаны; широкие стопы скрывали распускавшиеся лапти.

Ничего не скажешь, хорошая подобралась парочка!

– И что вы скажете… княжна?

– В таком наряде не узнать. Где же вы взяли одежду?

– На толкучке купил. Дешево! – в улыбке расползлись губы купца. – Всего-то за четыре алтына.

– Вы вправду хотите мне помочь?

– Я бы хотел быть рядом с вами всю жизнь. Только не отталкивайте меня, Марианна. Я сделаю все, чтобы вы были счастливы.

Некоторое время они смотрели друг на друга, как если бы хотели чего-то сказать, вот только слов почему-то не находилось. В какой-то момент ему показалось, что в глазах девушки произошла какая-то перемена.

Едва улыбнувшись, Марианна произнесла:

– Мне кажется, меня никто так не любил. Пойдемте… Не знаю, что из этого получится.

Не поднимая взор, она прошла по коридору и, слегка приподнимая длинную рясу, спустилась по лестнице. Евдоким не отставал даже на шаг, старался держаться рядом.

Тайного агента Марианна распознала сразу – он стоял у распахнутых ворот. На сгорбленного старика и монашку сыщик едва взглянул – занимался более приятными вещами: созерцанием красивых ног проходящих мимо барышень.

Главное теперь – не сбиться на бег. Наверняка среди праздно прогуливающейся публики имеется с пяток переодетых полицейских, которые тотчас обратят на нее внимание. Не столь часто можно повстречать бегущую монашку.

Миновали улицу, свернули в переулок, необычайно узкий, в котором вряд ли разминутся две пролетки, после чего вышли на широкий проспект.

– Давай сделаем вот что, – повернулась Марианна к Евдокиму. – Мне нужно переодеться, не буду же я все время ходить в этом монашеском платье. И мы уже отошли достаточно далеко от полицейских. Вряд ли они нас здесь ищут.

– Хорошо, – согласился Евдоким. Вытащив из сумки платье, протянул: – Возьмите… Через три часа отходит наш поезд.

– Все будет в порядке, – взяла платье Марианна. – Мы успеем. Я зайду вот в этот подъезд. Надолго я не задержусь. Ну а ты предупреди меня, если кто-то захочет войти раньше, чем я переоденусь.

– Хорошо. Если кто-то будет заходить в подъезд, так я вас окрикну.

Скорым шагом Марианна вошла в здание.

Оставшись в одиночестве, девушка спряталась под лестницу, быстро сняла с себя рясу и так же проворно надела платье, крепко зашнуровавшись. Теперь в ней не было ничего от той богобоязненной монашки, какой она вошла в подъезд всего несколько минут назад.

Уверенно прошла в глубину здания. Где-то здесь должен быть запасной выход. Так оно и есть: проход встретил ее огромными дверьми с большими стеклами.

Купца было жаль. Что-то все-таки в нем определенно было. Но теперь все переживания следовало оставить в прошлом.

Приподняв подбородок и распрямив спину, как и следовало держаться барышне ее сословия, Марианна уверенно зашагала по улице. Остановившись подле крытой пролетки, она уверенно распахнула дверцу.

– Мы заждались, – с тревогой произнес Феоктист Евграфович, подавая барышне руку, – я уже было начал волноваться.

Слегка подобрав платье, Марианна поднялась на ступеньку и опустилась рядом с Аристархом Худородовым, который сейчас был в костюме цехового мастерового.

– У меня возникли некоторые сложности, пришлось их решать.

– Надеюсь, решила? – строго спросил Епифанцев.

– Теперь все позади, – ответила девушка с заметным облегчением. – А где же Марк?

– На козлах, – махнул он в сторону лошадей. – Сейчас он у нас за возницу. Хозяин экипажа будет нас ждать на Ярославском вокзале, одолжили на время. Вряд ли кто-нибудь станет нас искать в таком обличии… Эй, мальчик! – окликнул Епифанцев пострельца, проходившего мимо.

– Тебе чего, барин? – спросил отрок, с любопытством разглядывая хорошо одетого господина.

– Пару целковых заработать хочешь?

– А кто же не хочет-то? – искренне подивился мальчуган.

– Тогда вот что сделай, – оторвав листок бумаги из блокнота, Феоктист Евграфович быстро написал на нем несколько строк, после чего сложил его вчетверо и вместе с серебряной монетой передал мальчугану. – Отнеси записку в Сивцев Вражек, сорок четыре, господину Аристову. Как вернешься, получишь еще один целковый. Здесь недалеко.

– А вы не обманете? – недоверчиво спросил пострелец, ловко упрятав серебро в карман.

– Разрази меня гром! – клятвенно заверил Феоктист Евграфович.

– Ну, тогда я побежал!

Дождавшись, когда мальчуган скроется за углом дома, Феоктист Евграфович произнес:

– Ну что ты там, Марк Модестович, уснул, что ли? Погоняй! Дорога у нас не близкая.

Глава 20

ЗДРАВСТВУЙ… НЕВЕСТА!

Прошедший месяц сложился для Феоктиста Евграфовича весьма удачно. Удалось организовать выступление «Шаляпина» в Тобольске – небольшом аккуратном купеческом городке, где количество миллионщиков на душу населения было в несколько раз выше, чем где-нибудь в Замоскворечье. Так что вкупе с «честно заработанными» деньгами удалось получить немалые пожертвования от частных лиц, которые были щедро поделены между всеми участниками предприятия. Организовать еще несколько таких запоминающихся удачных концертов, и можно будет позабыть о том, что такое затруднение в средствах (во всяком случае, на ближайшие пять лет), и отправиться куда-нибудь в Европу, чтобы подлечить поистрепавшиеся нервы.

Первой остановкой на пути к благосостоянию значился Томск (промысловый купеческий город, находящийся в окружении золотоносных приисков) – вот где еще не видели Федора Ивановича Шаляпина! И Епифанцев был уверен в том, что их ожидает оглушительный успех со всеми прочими сопутствующими радостями в виде пачек ассигнаций. Среди золотодобытчиков отыскивались такие чудаки, которые изготавливали визитные карточки из чистого золота. Наверняка за билеты они пожелают расплачиваться рассыпным золотом. Оставалось только отпечатать афиши, связаться с местной администрацией и организовать концерт.

После аферы с купцом, в которой им удалось обобрать его на целых пятнадцать тысяч рублей, было решено съехать на другую квартиру, где вероятность встретить незадачливого купца сводилась к нулю. Да и вряд ли он захочет оставаться в Москве после своего фиаско, наверняка уже уехал в Чистополь, чтобы отыскать милашку для залечивания душевной раны.

Правда, в последние дни Марианна неожиданно погрустнела, что было для нее весьма несвойственно. У Епифанцева сложилось впечатление, что расставание с купцом не прошло для нее бесследно, а однажды он увидел в ее глазах слезы.

Уже подходя к квартире, Феоктист Евграфович заметил около подъезда некоторое оживление. Двое крепких мужчин в котелках, чей род занятий у него не вызвал никакого сомнения (во всяком случае, переодетых полицейских он сумел бы отличить из тысячи похожих), о чем-то энергично переговаривались. Феоктист Евграфович был из той категории людей, которые не верят в совпадения. Следовательно, появились они в Сивцевом Вражке не случайно. Каким-то необъяснимым образом фараоны вышли на его квартиру, и вот теперь терпеливо ожидают остальных участников аферы.

Марианну нужно было предупредить. Но сделать это следовало настолько тонко, чтобы не запалиться. В квартиру, разумеется, идти самому не следовало. Можно было отправить на квартиру какого-нибудь постреленка, но где гарантия того, что записка не будет перехвачена полицейскими, и тогда дело лишь усугубится.

Подумав, он решил обратиться к Митрохину, с которым некоторое время служил в театре. Пригласив его на снятую квартиру, пообещал, что кроме сытного ужина будут еще и привлекательные дамы, что стало последним аргументом. И, увидев, с каким откровенным интересом вспыхнули его глаза, добавил:

– Зови всех артистов, надо отметить одно приятное дельце… Впрочем, я скажу об этом, когда все соберутся. – По глазам Митрохина видел, что тот ничего не имеет против. – Можешь взять своего приятеля, душевный человек!.. Как его…

– Дергунов Платон Степанович.

– Вот, Платона Степановича. И обязательно скажи Марианнушке, что я принесу ее любимого «Бордо».

Речь не шла о марочном вине: фраза была зашифрованной, ее следовало озвучить лишь только в том случае, если за квартирой ведется наблюдение. Это был сигнал к тому, чтобы бежать из дома немедленно!

– Передам все в точности. Думаю, что она будет весьма довольна, – заулыбался артист в предвкушении богатого стола.

– И еще вот что, Павел, не забудь сказать, чтобы отправила к бакалейщику Кудряшову человека, я уже заказал там разной провизии.

– О! – восхищенно протянул артист, предчувствуя небывалый размах застолья. – Непременно передам.

– Не забудь сообщить, что только одного балыка, окорочка, шейки и прочих копченостей я прикупил двадцать килограммов.

– Непременно скажу, – ответил артист. – Ну, так я пойду, время не терпит, а то наш балычок испортится. Ха-ха-ха!

В этот раз речь шла о месте встречи. Магазин купца первой гильдии Кудряшова славился своими мясными вырезками, мимо его магазина просто так не проскочишь. Но особенно он удобен был тем, что подле него можно было поставить пролетку, так что об истинном значении повозки не догадается ни один фараон. Осталось только запрятаться в экипаж и терпеливо дожидаться появления Марианны.

* * *

Глянув на часы, Марианна нахмурилась. Феоктист Евграфович должен был подойти еще полчаса назад, однако отчего-то задерживался. Невероятно пунктуальный в том, что касается дела, он не допускал подобных оплошностей. Ведь сегодня они намеревались уезжать в Петербург, следовательно, произошло нечто из ряда вон выходящее, что должно было поменять планы. А это могло быть только одно – каким-то образом на них вышла полиция.

Неожиданно в дверь позвонили. Заготовив одну из лучших своих улыбок, Марианна пошла открывать дверь.

Отперев замок, она увидела на пороге Митрохина, сжимавшего в руках тощий букет роз и бывшего слегка навеселе (впрочем, в другом состоянии он пребывал крайне редко), а рядом с ним топтался Дергунов.

– Это вам, – протянул артист букет.

– Благодарю, – сдержанно сказала Марианна, принимая цветы.

– Вы позволите войти? – напустив на себя таинственный вид заговорщика, произнес он.

Возможно, что это даже неплохо, что артисты появились именно в этот момент.

– Пожалуйста, – распахнув пошире дверь, проговорила Марианна.

– А я к вам со специальным заданием, – напуская на себя все более таинственный вид, произнес артист, смело проходя в гостиную.

– А что такое? – стараясь скрыть беспокойство, спросила Марианна.

– Полчаса назад я виделся с Феоктистом Евграфовичем, и он сказал, что накупил разного мяса, в том числе и балычка, целых двадцать килограммов! – восторженно проговорил артист, широко улыбаясь.

– Вот как? А не слишком ли много для ужина? – равнодушно ответила Марианна, стараясь скрыть все более нарастающее беспокойство. – И где именно он его купил?

– Дайте вспомню, – собрал он широкий лоб в продольные глубокие морщины. – Ага! В лавке Кудряшова. На углу Федосеевской и Подлужной.

– Что еще он сказал?

– А еще он сказал, что купил для вас итальянского вина.

Марианна поморщилась.

– Итальянского вина? Странно, я его совершенно не люблю. Может, он говорил про «Бордо»?

– Точно, «Бордо»! – возликовал Митрохин. – Признавайтесь, что у вас намечается за мероприятие. Помолвка?

– А разве вам Феоктист Евграфович ничего не сказал? – удивленно отозвалась Марианна, приподнимая брови.

– Ничего такого, – Митрохин устроился на мягком кресле. Судя по тому, как он удобно расположился, он из дома не уйдет до тех самых пор, пока не отведает ужина.

– У него сегодня день рождения.

– Вот хитрец! А мне он даже не обмолвился.

– Хотел сделать для всех сюрприз…

– Так сколько вы ожидаете гостей?

– Мы пригласили десять человек, но думаю, что подойдет побольше.

Нужно было собрать все необходимое и немедленно уйти через черный ход, что выводил во двор. Феоктист Евграфович подбирал квартиры непременно с запасным выходом, желательно даже не с одним. Такая небольшая хитрость не однажды спасала их не только от неприятностей, но и от тяжелого объяснения с полицией. Сейчас был тот самый случай, и Марианна мысленно поблагодарила Феоктиста Евграфовича за предусмотрительность.

Она хотела было уже уйти в другую комнату, как неожиданно прозвучал звонок.

– Ага! – весело произнес Дергунов. – Гости уже собираются.

Барышня невольно нахмурилась. В этот час мог быть кто угодно, но только не гости. Полиция? Стараясь придать своему лицу беспечность, она направилась к двери. Сбросив цепочку, звонко брякнувшую о косяк, она повернула замок и потянула на себя ручку.

Едва женщина увидела гостя, как брови удивленно поползли вверх. Мысленно она была готова даже к встрече с полицией, единственного, кого она не ожидала увидеть, так это обманутого Евдокима.

– Здравствуй… невеста, – произнес бывший жених и, потеснив ошарашенную Марианну, прошел в квартиру.

Глава 21

НЕ БЕЗ ГРЕХА

Пряча безрадостное настроение, Марианна посмотрела в окно. Повозка тронулась, где-то за углом здания в ожидании своей невесты томился облапошенный и незадачливый Евдоким.

– О чем думаешь? – спросил Епифанцев.

К своему удивлению, в его голосе Марианна уловила сочувствующие нотки, что было очень на него не похоже.

– Я с ним не попрощалась.

– Тебе его жаль?

– Немного. – Окончательно успокоившись, она повернулась к Феоктисту Евграфовичу и спросила: – Куда мы теперь?

– Сначала в Петербург. У меня там есть одно небольшое дельце… думаю, тысяч на триста. А потом направимся в Томск. Афиши уже отпечатали, и нужно будет отправить человека, чтобы он их расклеил. Что ты обо всем этом думаешь?

– Это прекрасная идея, – негромко проговорила Марианна.

Лицо девушки выглядело спокойным. От души Феоктиста Евграфовича малость отлегло – все переживания остались в прошлом.

– Останови, – неожиданно произнесла Марианна.

– Что такое? – подивился Епифанцев.

– Кажется, я оставила свою сумку, когда переодевалась.

Феоктист Евграфович недовольно покачал головой.

– Как все это не вовремя! Что у тебя там было?

– Деньги… Но самое главное – документы.

Феоктист Евграфович глубоко вздохнул:

– Скверно. Не очень хорошая примета – возвращаться, но другого выхода не вижу. Деньги-то ладно, дело наживное. Но вот документы… Придется вернуться. – Постучав в окошечко, он крикнул: – Любезнейший, остановись! Дама хочет выйти.

Марк Модестович потянул за вожжи.

Открыв дверцу, Марианна сошла на дорогу.

– Только не задерживайся, – бросил Епифанцев вслед удаляющейся барышне.

Приостановившись, она произнесла с едва заметной улыбкой:

– Надолго я не задержусь.

* * *

– Проклятье! – выругался Григорий Васильевич. – Они исчезли каких-то несколько минут назад. Если бы знать… – с надеждой всматривался он в конец улицы.

В какой-то момент ему показалось, что в толпе прохожих он рассмотрел чуть сгорбившуюся фигуру Евдокима, но потом досадливо поморщился, осознав, что ошибался.

Вдруг к нему подскочил мальчишка лет четырнадцати.

– Вы Аристов?

– Он самый. Тебе чего, пострелец?

– Вам просили передать записку, – шмыгнув сопливым носом, мальчонка протянул вчетверо сложенный лист бумаги и тотчас скрылся.

Развернув его, Григорий Васильевич принялся читать:

«Ваше превосходительство, разлюбезный и милый моему сердцу Григорий Васильевич! Вы даже представить себе не можете, как я разочарован, что не имею возможности переговорить с Вами. Хотя наш разговор давно назрел… Дело в том, что я вынужден срочно уехать по своим коммерческим делам. Уверен, что у нас имеется масса вещей, которые нам хотелось бы обсудить совместно в неофициальной обстановке. А еще хотелось бы пригласить Вас на концерт нашего глубокоуважаемого Федора Ивановича Шаляпина, что я непременно и сделаю при первой же представившейся возможности.

Любящий Вас и скучающий по Вас Герасим Сидорович Прокофьев, он же Феоктист Евграфович Епифанцев и прочая, прочая, прочая…»

– Проклятье! – выругался Аристов, скомкав листок бумаги. – Вряд ли они теперь вернутся. Скорее всего, мошенники отсюда за сотню верст.

* * *

– Послушайте, не заходите в подъезд, там дама! – бросился Ануфриев с твердым намерением задержать господина, пожелавшего войти в дом.

Выдернув локоть из его крепких пальцев, тот удивленно посмотрел на Евдокима Филипповича как на душевнобольного.

– Какая еще дама?

Ануфриев выглядел слегка сконфуженным. Конечно же, подъезд дома не самое подходящее место для переодевания, но что тут поделаешь, придется господину немного подождать.

– Ну-у, она по женской части… Переодевается.

– Надеюсь, это шутка, молодой человек.

– Вовсе нет, – со всей серьезностью ответил Евдоким.

– Тогда почему бы ей не переодеться в магазине одежды? – показал тот на соседний дом. – Там имеются специальные кабинки для переодевания.

Замечание было верным. Ответить на него было нечем, и Евдоким Филиппович только натужно засопел.

– Да отпустите вы меня, в конце концов! А то я полицию вызову! – вырвал господин руку. – Вы меня ущипнули. И дайте мне пройти. Хочу вам сказать, что переодеваться в проходном доме – не самая хорошая идея.

Отворив дверь, мужчина вошел в дом. В образовавшийся проем Евдоким Филиппович увидел очертания соседней улицы, спешащих пешеходов; у тротуара стояла даже повозка, на козлах которой, опустив кудлатую голову на грудь, тихо дремал «ванька». Подъехал автомобиль, из которого важно вышел шофер в клетчатом костюме, в высоких сапогах и с перчатками по локоть. У одной из дверей стояла старая коляска.

Кого здесь не было, так это Марианны.

Мужчина быстро пересек здание и затерялся среди прохожих. Евдокима охватило отчаяние. В самом углу помещения он увидел брошенную рясу. Вот оно, значит, как выходит… Барышня уже переоделась и сейчас в обществе других мошенников насмехается над его наивностью.

Евдоким Ануфриев поднял рясу. От нее потягивало тонким ароматом духов. Повинуясь какому-то порыву, он сунул ее в сумку (пусть останется как некоторое напоминание о несостоявшейся любви).

Кажется, все дела исполнены. Более оставаться в Москве было ни к чему. Закинув сумку за плечи, он понуро потопал в сторону вокзала, до отхода поезда оставалось два с половиной часа. Вполне достаточно времени, чтобы прогуляться.

– Евдоким! – услышал он за спиной пронзительный голос.

Обернувшись, он увидел запыхавшуюся Марианну.

– Почему ты не захотел меня дождаться? – в отчаянии воскликнула девушка.

– Я думал, что ты меня бросила, – ответил обескураженный Ануфриев.

– Как же я могу уйти? Ведь я только с тобой могу быть счастливой. Или ты уже раздумал брать меня в жены? – слегка отстранилась от него девушка.

– Как же ты могла о таком подумать?

– Но я ведь не княжна.

Евдоким отрицательно покачал головой.

– Я уже тебе говорил, что для меня это совершенно не важно.

– Я тебя обманывала.

– Я тоже не без греха.

– Но я…

– Послушай, что мы разговариваем о пустяках? Через два часа у нас отходит поезд. Всем не терпится посмотреть на мою молодую жену.

– Но я хотела сказать, что меня зовут Варвара.

Купец широко улыбнулся:

– Так звали мою матушку… Извозчик! – громко крикнул счастливый купец проезжавшему экипажу. И когда тот остановился, Евдоким громко распорядился: – На вокзал, милок!

– Как скажете, вашсятельство!

– Да какое я тебе сиятельство? – отмахнулся купец, помогая сесть в экипаж Варваре.

– Так вы же сами велели мне называть вас так, когда я вас к магазину подвозил. – Разглядев удивленное лицо купца, поспешно разъяснил: – Вы еще спрашивали у меня, где можно золота и серебра прикупить.

– Припоминаю… Так, значит, мы с тобой знакомые?

– Так получается, вашсятельство, – охотно отозвался кучер.

– Ладно, довезешь до вокзала быстро, так я тебе целковый дам!

– Вот это по-купечески! – отозвался весело приободренный возница. – А то с этих сиятельств копейки лишней не выжмешь… Поспешай, родимая!

Эпилог

Слегка откинув занавеску, Феоктист Евграфович наблюдал за тем, как купец подсаживает Марианну в экипаж. Помощь его выглядела неумелой, но мастерства в этой ситуации от него и не требовалось. Наконец они сели, и экипаж под громкие крики возницы сорвался с места.

– Что вы об этом думаете, Феоктист Евграфович? – спросил Аристарх Худородов.

– Думаю, что наша компания скоро пополнится еще на одного человека.

– Откуда такая уверенность?

– Если бы я не был уверен в этом, то не говорил бы. Марианна не создана для семейной жизни, она прирожденная мошенница. А это, брат, вторая натура. Ее никак не скроешь. Да вспомните себя, разве не благодаря ее чарам вы оказались в нашей компании?

Аристарх широко улыбнулся:

– Да-а, она удивительная женщина. Ведь я ее люблю до сих пор и не ухожу потому, что она находится рядом.

– Я это знаю, – кивнул Епифанцев.

– Но, кажется, сейчас у нее серьезно.

– Поживем, увидим.

– А ведь когда-то я пел рядом с самим Шаляпиным, – не без гордости произнес Худородов. – Мне говорили, что получалось не хуже, чем у первого баса России.

– Не жалеете о том времени?

Аристарх Ксенофонтович отрицательно покачал головой:

– Нисколько. В таком случае я бы не встретил Марианну.

– Надо будет придумать для купца какую-нибудь должность.

– У вас есть предложение?

– Его можно поставить кассиром, все-таки человек он скуповатый и деньгами разбрасываться не привык.

И оба заразительно рассмеялись.

Марианна с Евдокимом уехали. А следом за ними, отставая всего-то на полквартала, тронулась пролетка с мошенниками.

Content

Евгений Евгеньевич Сухов
Лихая гастроль

Пролог

Часть I РЕДКОСТНЫЙ ТАЛАНТ

Глава 1 НЕСЛЫХАННАЯ АЖИТАЦИЯ

Глава 2 РЕПОРТЕР

Глава 3 ПРОПИВШИЙСЯ АРТИСТ

Глава 4 СЫСКНАЯ ПОЛИЦИЯ

Глава 5 НЕОЖИДАННОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

Глава 6 ДЕЛИКАТНЫЙ ПРЕДМЕТ

Глава 7 НАКОРМЛЕННЫЙ И ПОД ПРИСМОТРОМ

Часть II НЕЗАДАЧЛИВЫЙ ЖЕНИХ

Глава 8 КАЖИСЬ, ПОЕХАЛИ!

Глава 9 НЕОЖИДАННОЕ ЗНАКОМСТВО

Глава 10 СЕКРЕТНАЯ ДЕПЕША

Глава 11 МНИМЫЙ БОЛЬНОЙ

Глава 12 ЧЕЛОВЕК В КЛЕТЧАТОМ ФРАКЕ

Глава 13 ФРЕЙЛИНА ИМПЕРАТРИЦЫ

Глава 14 ВЫЗОВ НА ПОЕДИНОК

Глава 15 ПРЕДЛОЖЕНИЕ РУКИ И СЕРДЦА

Глава 16 РАССТРОЕННЫЕ ЧУВСТВА

Часть III ЗАПАДНЯ

Глава 17 ЧТОБЫ БЕЗ РОТОЗЕЙСТВА!

Глава 18 ИНЫХ ТУТ НЕ БЫЛО!

Глава 19 НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ

Глава 20 ЗДРАВСТВУЙ… НЕВЕСТА!

Глава 21 НЕ БЕЗ ГРЕХА

Эпилог