Марина Серова

Осыпь меня золотом

Глава первая

Лето пролетело, как всегда, мгновенно: раз – и нету. Казалось, что еще только вчера был май, а вот уже и сентябрь подкрался незаметно. Собственно, окончание лета я начинаю ощущать еще в августе. Ведь это, положа руку на сердце, уже и не лето в полном смысле. Ты уже не строишь планы, как будешь валяться на золотистом песочке и щеголять бронзовым загаром, сигать с тарзанки на волжских островах, где расположены турбазы, подбирать сумочку в тон к новым босоножкам… Все это теперь осталось в прошлом, а мысли твои уже направлены на осень, которая нагрянет совсем скоро, и подготовку к ней.

То раннее сентябрьское утро я начала с посещения стадиона, совершая длительную пробежку для поддержания формы. Я часто бегаю по утрам – профессия телохранителя обязывает тренироваться постоянно. Кроме бега, я занимаюсь также легкой атлетикой: отжимания, подтягивания и прочее, а помимо этого – стрельбой, плаванием, повторяю правила рукопашного боя и вождения разных видов транспорта. Не в один день, разумеется, а чередуя тренировки, чтобы успеть все и равномерно поддерживать навыки, полученные в «Ворошиловке» – школе по подготовке бойцов экстра-класса.

Круглое поле стадиона «Локомотив» стало для меня уже практически родным, именно здесь я тренировалась несколько раз в неделю. Я скинула с себя легкую спортивную куртку, оставшись в футболке и брюках, и сразу ощутила, как по коже пробежали мурашки: ночи в сентябре холодные, и к семи утра воздух еще не успел хорошо прогреться. Но я не пугаюсь осенней прохлады, нас учили работать и не при таких погодных условиях, так что легкое понижение температуры я переношу спокойно. К тому же в процессе бега неминуемо разогреюсь.

Сделав несколько упражнений – наклоны, повороты, приседания, – я прошла на беговую дорожку и начала свой забег. Уже после первого круга я почувствовала, как кровь интенсивно циркулирует по венам и мое тело приятно согревается.

Звонок сотового настиг меня на третьем круге, когда я собиралась сделать еще как минимум два. Пять кругов – это немного, норма для старшеклассников на уроках физкультуры в обычной школе. Тренироваться в столь щадящем режиме я себе позволила сегодня лишь потому, что на вечер у меня было запланировано посещение секции карате, а также бассейна по разовому двухчасовому абонементу. Покупать абонемент длительного пользования – скажем, на месяц – я не могла себе позволить в силу особенностей профессии. Когда я берусь охранять кого-либо, я четко отдаю себе отчет, что телохранитель может быть нужен клиенту двадцать четыре часа в сутки. Бывают, конечно, моменты, когда я могу оставить его в безопасном месте, на сто процентов уверившись, что ему ничего не грозит, а сама отправиться по другим делам, но где гарантия, что все случится именно так? Поэтому я предпочитала брать разовые абонементы, во время перерывов в работе. Сейчас как раз случился такой период, следовательно, по моим прикидкам, ничто не могло мне помешать. Однако всем нам свойственно ошибаться в расчетах – как известно, человек предполагает, а бог располагает…

В тот день бог расположил все так, что я ответила на звонок, и это нарушило мои первоначальные планы. Но впоследствии нисколько не пожалела об этом…

– Да! – на бегу проговорила я, стараясь дышать ровно.

– Доброе утро! – Мужской голос прозвучал как-то пафосно и не очень естественно, словно человек был не совсем уверен в себе и подсознательно говорил с некой надменностью.

– Доброе, доброе, – скороговоркой проговорила я.

– Мне нужен телохранитель Евгения Охотникова, это я с вами беседую?

– Со мной, – снова согласилась я, подсчитывая оставшееся время.

Мужчина прокашлялся и продолжал:

– Вы мне нужны по важному делу. Мне необходим телохранитель. Это срочно.

Он отчеканил каждую фразу и затаился. Хмыкнув про себя, я сказала:

– Ну, в данную минуту я занята.

Поскольку мужчина продолжал молчать, обескураженный, видимо, таким заявлением, я уточнила:

– А вам кто-то меня рекомендовал?

– Да, – обрадовался он. – Вас рекомендовал мне мой тесть, Александр Андреевич Скоробогатов, помните?

– Как же, как же, замминистра образования Тарасовской области, профессор естественных наук, кажется, – произнесла я, не переставая бежать.

– Уже академик, – поправил меня невидимый оппонент.

– Поздравляю! – радостно произнесла я.

Профессора Скоробогатова лично я не охраняла, он приходился близким другом человеку, которому требовались мои услуги пару лет назад. Дело было трудным и долгим, неоднократно грозившим смертью как мне, так и его участникам, но тогда я выпуталась из него с минимальными потерями, равно как и мой клиент. С тех пор ни с ним, ни со Скоробогатовым мне сталкиваться не приходилось. О том, что у тогдашнего профессора – заместителя министра образования есть зять, мне ничего не было известно, да я этим и не интересовалась: дело, которым я занималась, этого не требовало.

– Вас как зовут-то? – полюбопытствовала я, переходя на пятый круг.

– Ильичев Владимир Николаевич, – представился зять академика. – Концерн «Эвита».

Автомобильных концернов в нашем городе было два: «Эвита» и «Атлант». Кажется, первый из них специализировался на легковых автомобилях, а второй – на грузовых и полугрузовых. Во всяком случае, мои знакомые чаще всего приобретали свои легковушки именно в «Эвите». В основном это были иномарки.

– Официальный дилер «Форд», «Мерседес», «Фольксваген» и других европейских марок, – просветил меня Ильичев.

– О-о-о, – протянула я. – Солидное дело. Правда, весьма далекое от естественных наук и системы образования.

– Ну, ведь это Александр Андреевич занимается проблемами образования, а я, так сказать, совсем по другой части, – отчего-то засмущался Ильичев. – Так что с нашей встречей?

– Ну, как я уже говорила, прямо сейчас я никак не могу. А вот, скажем, через полтора часа мы смогли бы встретиться. У вас есть какие-то мысли на этот счет?

– Конечно, вы можете подъехать ко мне домой! – с готовностью предложил Ильичев.

– Я бы предпочла побеседовать на нейтральной территории, – твердо произнесла я в трубку.

– Но почему? – удивился тот. – Я сейчас как раз дома и никуда не собираюсь, к тому же один, так что это очень удобно!

«Кому как», – подумала я, памятуя о замечательном выражении «доверяй, но проверяй».

Особых оснований подозревать Ильичева в том, что с его помощью меня заманивает кто-то из имеющих на меня зуб недоброжелателей, не было, но все-таки я привыкла быть настороже.

– Давайте все же выберем другое место, – сказала я. – Какое-нибудь недорогое кафе отлично подойдет. Если опасаетесь за свои финансы, могу сразу успокоить: за себя я заплачу сама.

– Да я совсем не из этих соображений! – обиженно засопел в трубку Ильичев. – Просто… – Он понизил голос. – Я же вам говорил, что дело важное и срочное.

– Понятно, вы боитесь, – со вздохом констатировала я. – Тем более если звоните мне в половине восьмого утра. Что, уже есть повод волноваться? Вам угрожали?

– Мне лично – нет. Но предпосылки самые что ни на есть серьезные. Однако по телефону мне бы совсем не хотелось об этом говорить.

Немного подумав, я мысленно махнула рукой.

– Ладно, говорите адрес, – смилостивилась я над струсившим автомагнатом.

– Монастырский проезд, дом восемь, – быстро продиктовал Ильичев, и я даже не стала записывать адрес, настолько легко он запоминался.

Монастырский проезд был частью не слишком удаленного от центра города, но обособленного лесной зоной поселка, где любили селиться богатые и знаменитые люди, не любившие лишнего шума и внимания.

– Так вы подъедете ровно через полтора часа? – уточнил Ильичев.

– Ну да, я же сказала.

– Тогда звоните условным звонком: три длинных, два коротких, – понизив голос до шепота, проинструктировал он меня.

– К чему такая конспирация? – чуть не рассмеялась я. – Вы что, не можете в окно или в глазок посмотреть?

– Я однажды видел фильм, в котором героя убили выстрелом в глаз как раз в тот момент, когда он заглядывал в дверной глазок! – назидательно произнес Владимир Николаевич. – Даже странно, что вы, будучи телохранителем, этого не знаете!

– Зато я знаю многое другое, – усмехнулась я. – Но если вы сомневаетесь в моих способностях, мы можем сразу же разорвать нашу договоренность, тем более что она еще висит в воздухе.

– Нет-нет, я вовсе не это имел в виду, – пошел на попятную Ильичев. – Приезжайте, конечно! Александр Андреевич очень хорошо о вас отзывался.

– И ему не хворать, – вздохнула я и отключила связь.

Честно добежав пятый круг, я вытерла лоб полотенцем и, закинув его через плечо, двинулась со стадиона к своему «Фольксвагену», припаркованному у входа. Мне еще пришлось заехать домой, чтобы принять душ и переодеться. В принципе даже хорошо, что лето уже подходило к концу и изнуряющей июльской жары уже не предвиделось – тренироваться при плюс двадцати намного легче, чем при тридцати семи.

На соседнем с водительским сиденье лежала приготовленная бутылка с минеральной водой. Открутив крышку, я сделала несколько маленьких глотков и, включив мотор, поехала домой.

В прихожей меня уже встречала моя тетя Мила.

– И что ты, Женя, издеваешься над собой? – качая головой, посетовала она, неодобрительно оглядев мою влажную майку. – Делала бы дома зарядку, и хорошо! Нет, нужно по жаре таскаться куда-то!

– Жары как раз уже нет, – чмокнув тетю в щечку, проговорила я. – И бегать, к примеру, в тридцатиградусный мороз ничуть не лучше.

Тетя Мила только вздохнула, а я направилась в ванную.

– Тебя дожидается завтрак! – крикнула она мне в спину.

Перед уходом, конечно, не мешало бы подкрепиться – ведь неизвестно, когда теперь удастся это сделать. Но после бега набивать желудок тоже не рекомендуется. Оставалось надеяться, что тетя приготовила что-нибудь легкое. Вообще-то она придерживается идеи здорового питания, так что вполне вероятно, мне удастся перекусить без ущерба для фигуры и самочувствия.

С удовольствием намыливая тело освежающим мандариновым гелем, я поглядывала на себя в зеркало на стене и удовлетворенно отмечала, что все эти тренировки, несмотря на их изнурительность, приносят свои результаты – фигура у меня была отличной. И это стоило того, чтобы попотеть по утрам.

Выйдя из ванной и переодевшись, я прошла в кухню, где меня ждала тарелка каши с сухофруктами и стакан домашнего йогурта. Одобрительно кивнув, я принялась за еду, лишь предварительно отложила половину порции каши. После завтрака выпила чашку черного кофе без сахара и взглянула на часы. До назначенной встречи с Ильичевым оставалось сорок минут – времени как раз хватало на то, чтобы переодеться и отправиться в путь.

Поблагодарив тетю, я надела джинсы и белую футболку, не став заморачиваться с макияжем, лишь подкрасила ресницы и мазнула губы малиновым блеском. Тетя Мила уже сидела перед телевизором за просмотром очередного кулинарного шоу, поэтому, услышав, что я ухожу по делам, просто кивнула и довольно равнодушно проводила меня, не задавая вопросов. Я же завела свой автомобиль и направилась к Монастырскому проезду.

Особняк Ильичева найти было совсем несложно: восьмой дом от начала проезда. Все дома здесь располагались по одной стороне улицы и поэтому шли подряд, четные и нечетные. Двухэтажный дом был построен качественно, но с некоторой долей эклектики. С одной стороны, все строго и без затей, с другой – какие-то непонятные округлые башенки на левой части крыши и столь же бесполезные малюсенькие балкончики в резных завитушках, на которых одному-то человеку сложно уместиться.

Металлические ворота, не предполагавшие по своей сути никакого декора, тоже унизаны по бокам резными финтифлюшками, ничуть не украшавшими их и только придававшими им нелепый вид. Однако дизайн ильичевского жилища меня сейчас мало волновал. Подойдя к воротам, я увидела крошечную кнопку, на которую нажала так, как просил Ильичев: три длинных звонка, два коротких. И тут же услышала звонок своего сотового.

– Евгения Максимовна, это вы? – Голос Ильичева звучал встревоженно.

– Да я, я, – пришлось его успокоить. – Открывайте уже!

Через некоторое время из приоткрывшейся двери особняка осторожно высунулась лысоватая голова, а затем показался и сам хозяин дома. Он опасливой походкой прошел по дорожке к воротам и, отперев их, тут же внимательно уставился на меня. Я столь же бесцеремонно разглядывала его. Внешность Ильичева оказалась самой что ни на есть средней. Был он, что называется, не низок – не высок, не узок – не широк, в очках в тонкой оправе. Волосы, которых осталось совсем немного, видимо, изначально были светло-русыми, да и сам их обладатель казался каким-то белесым. Небольшие серые глаза, совершенно невыразительные, маленький нос, тонкие губы… В целом же черты лица довольно интеллигентные.

– Владимир Николаевич? – спросила я, чтобы прекратить уже это глазение и перейти непосредственно к делу. – Разрешите?

– Да. – Ильичев сразу же суетливо посторонился, пропуская меня, и быстренько запер ворота. – Пойдемте скорее в дом.

Мы прошли по выложенной камнями дорожке и оказались в просторной прихожей, из которой Владимир Николаевич сразу же провел меня наверх. Там мы расположились в комнате, которая, видимо, являлась его рабочим кабинетом. Внутри оказалось темновато: плотные жалюзи опущены и закрыты.

– Я сейчас, как уже говорил, один, – произнес Ильичев, показывая рукой на кожаный диван. – Поэтому ничего из еды предложить не могу, но, может быть, вы желаете какие-нибудь напитки?

– Пожалуй, чашка кофе и бутылка минералки были бы кстати, – кивнула я.

– С минералкой нет проблем, а вот кофе… – Ильичев смущенно затоптался на месте. – Боюсь, его просто некому сварить. Или вас устроит растворимый?

– Ладно, расслабьтесь! – махнула я рукой. – Можно и никакого.

Предлагала же встретиться в кафе, там вообще не пришлось бы напрягаться в хозяйственном смысле. Но Ильичев, похоже, действительно боялся показываться в общественных местах. Кто или что его так напугало, пока было неясно.

Владимир Николаевич тем временем достал из бара бутылку минералки, открыл ее ключом и поставил передо мной на стеклянный столик, присовокупив к этому небольшой хрустальный стаканчик. Минералка оказалась теплой, зато сильно газированной, что компенсировало ее температурный изъян.

– Вы машину у нас покупали? – кивнув в окно на припаркованный «Фольксваген», поинтересовался тем временем Ильичев.

– Нет, – честно ответила я.

Сделав несколько глотков и отставив бокал в сторону, я откинулась на блестящую гладкую спинку дивана и сказала:

– Так я вас слушаю, Владимир Николаевич.

Ильичев не спеша прошелся по кабинету, похоже, выстраивая свой монолог, потом вздохнул и снова с неким пафосом произнес:

– Нас пытаются истребить!

– Кого это вас? – поинтересовалась я. – Дистрибьюторов европейских моделей автомобилей? И что значит – истребить? Вы что, представители Красной книги?

– Нас – это меня и моих компаньонов из «Эвиты». Точнее, совладельцев.

– Давайте поподробнее, – попросила я. – То есть вы владеете каким-то процентом акций концерна, так?

– Совершенно верно, – подтвердил Ильичев. – Нас четверо совладельцев – трое мужчин и женщина, Елена Константиновна. У каждого свой пакет акций. У Елены Константиновны, кстати, наименьший из всех – всего пять процентов.

– А кто непосредственно руководит концерном? – поинтересовалась я. – Тоже кто-то из вас? Или все вместе?

– Нет, руководит всем Геннадий Владиславович Алдонин. Он специалист в этой области, хорошо мне знаком, и я счел его самой подходящей кандидатурой на эту должность.

– Вы лично сочли? – уточнила я. – А остальные?

Ильичев перекатился с пяток на носки и пояснил:

– Когда Алдонин занял этот пост, остальных еще не было. Был только один человек, но потом он умер, и его акции перешли к моим теперешним компаньонам. Это было уже пять лет назад, и с тех пор мы владели концерном сообща и довольно успешно ладили. К тому же нам не так часто приходится пересекаться, у каждого свой бизнес…

– То есть самим концерном вы не занимаетесь? Все делает Алдонин и его заместители, а вы лишь получаете свою прибыль?

Ильичев покраснел.

– У вас это звучит так, словно мы какие-то паразиты, наживающиеся на сотрудниках концерна! Не забывайте, что зарплату Алдонин и прочие получают с наших доходов! И именно мы принимаем глобальные решения и выполняем стратегические задачи! Для этого специально раз в месяц собираемся в офисе.

– У меня и в мыслях не было обвинять вас в паразитизме, – хмыкнула я, удивленная реакцией оскорбленного совладельца «Эвиты». – Мне просто нужно разобраться в вашей иерархии и внутриструктурных отношениях. Значит, в самой «Эвите» вы появляетесь редко. Теперь давайте перейдем непосредственно к вопросу истребления. Я так понимаю, вам кто-то угрожал? Кто-то конкретно?

Ильичев нахмурился и опустился в кресло.

– Да, – мрачно сказал он. – Конкретнее некуда. Знаете такой концерн – «Атлант»?

– Разумеется, – кивнула я. – Я о нем подумала сразу же, как только вы упомянули «Эвиту». То есть вы намекаете на конкурентов?

Ильичев невесело усмехнулся:

– Я даже не намекаю, а говорю совершенно точно. Потому что они сами требовали отдать им концерн.

– Вот так вот откровенно? – прищурилась я.

– Да уж куда откровеннее! Нет, они, конечно, вели себя вежливо и предложили продать им акции. Ну, а когда мы отказались, прямо сказали, что все равно отдадим. Сами. И начали действовать.

– Вот о действиях и давайте теперь поговорим. Что случилось? – Я серьезно посмотрела на Ильичева, который тяжело вздохнул и сказал:

– Началось все с Елены Константиновны. Три дня назад она едва не попала в автомобильную катастрофу.

– Подробности можно? – попросила я.

– Извольте. Она возвращалась вечером домой, свернула на безлюдную улицу, когда прямо навстречу ей словно из-под земли выскочил мотоцикл! Она едва избежала столкновения! Хотела затормозить – не получилось! Кое-как она остановила машину, чуть не врезавшись в заграждение. Мотоциклист сразу же умчался. Позвонила Бабурину, это тоже наш совладелец, он приехал, осмотрел машину и выяснил, что в ней не работают тормоза. Понимаете?

– Понимаю. Штука малоприятная. И вы уверились, что кто-то специально их испортил?

– Это было очевидно!

– А почему вы решили, что это «Атлант»?

– Потому что с утра машина Елены Константиновны была в полном порядке. Весь день она находилась на стоянке, куда, как вы сами понимаете, легко может проникнуть человек из «Атланта» и сделать все, что нужно. Стоит ли объяснять, что они, как люди грамотные в отношении автомобилей, легко устроят подобную поломку!

– Это логично, конечно, – согласилась я. – Но все же не стопроцентное доказательство.

– А мне и не нужны стопроцентные доказательства! – загорячился Ильичев, вскакивая со своего места и приближаясь ко мне. – Мне нужна за-щи-та! Все! Больше я ничего знать не желаю!

– Защиту я вам обеспечу, – деловито пообещала я. – Но хорошо бы знать врага в лицо и убедить его в бесперспективности его нападок. Врага лучше всего обезвредить. Разве вас привлекает необходимость постоянно находиться под присмотром телохранителя? Причем еще и оплачивать его услуги, – сделала я акцент на важном для меня аспекте вопроса. – Ведь мне придется находиться с вами практически круглосуточно.

– Я понимаю! Более того, именно этого я и хочу! – с готовностью произнес Ильичев. – Понимаете, я не хочу дожидаться, когда все это коснется лично меня – а оно коснется, не сомневайтесь! Раз уж они начали действовать такими методами, ясное дело, что на Елене Константиновне не остановятся.

– Кстати, – сказала я. – Если вы упоминали тестя, то у вас соответственно должна быть супруга?

– Конечно. Но я еще вчера отправил их вместе с дочерью в Египет. От греха подальше. Я решил перестраховаться, я вообще люблю заранее принимать меры, поскольку человек осторожный!

На мой взгляд, Ильичев был не просто осторожным, а банально трусливым, но я не стала давать ему подобную характеристику вслух. Впрочем, забота о жене и дочери – это похвально. Даже если она не окажется необходимой.

– А вам не кажется странным, Владимир Николаевич, – задумчиво произнесла я, – что ваши конкуренты начали действовать в первую очередь против Елены Константиновны? Вы же сами обмолвились, что у нее наименьшее количество акций? Логичнее было бы начать с владельца более пухлого пакета, а?

– Как раз не вижу в этом ничего удивительного, – не согласился со мной Ильичев. – Ведь Елена Константиновна женщина, существо слабое и уязвимое по сравнению с мужчинами!

Я невольно усмехнулась, глядя на потенциального клиента, внешний вид и поведение которого никак не характеризовали его как существо сильное и храброе.

– А кто владеет контрольным пакетом акций?

– Я, – спокойно ответил Ильичев.

– То есть вы имеете право единолично принимать принципиальные решения.

– Совершенно верно, – подтвердил Ильичев. – Собственно, во многом именно это обстоятельство заставило меня обратиться к вам. Я боюсь, что Елена Константиновна – это цветочки. Так сказать, предупреждение. А основной удар, конечно же, рассчитан на меня.

– А на других членов вашего концерна случались подобные наезды?

– Слава богу, нет. Но ни от чего нельзя быть застрахованным. К тому же некоторые из них настроены, на мой взгляд, слишком беспечно.

– Кто же именно? – поинтересовалась я. – Вы говорили, что вас четверо, пока что я знаю только вас, слышала о некой Елене Константиновне и мельком упомянутом Бабурине.

– У вас хорошая память, – польстил мне Ильичев.

– Отличная, – поправила я его. – Кто четвертый?

– Куропаткин Николай Иванович. Человек самый почтенный по возрасту в нашем концерне.

– И при этом самый беспечный? – заметила я.

– Ну, не во всем, – сказал Ильичев. – Но вот угрозы всерьез не воспринимает.

– Должно быть, смелый человек, – предположила я.

– Возможно, – уклончиво произнес Владимир Николаевич. – Он, конечно, не трус. Но, мне кажется, слишком привык полагаться на собственные силы и переоценивать их. При этом он очень умен.

– Вы объективны, – настала моя очередь для похвалы.

– Стараюсь, – скромно ответил Ильичев и поднял на меня взгляд. – Так что, мы можем подписать договор? Я вам, в сущности, все рассказал. Что касается денег, то аванс я готов заплатить немедленно после заключения договора.

Работа не показалась мне напряжной, и я решила не отказываться от предложения Ильичева. Получив от него первоначальную сумму, сказала:

– Комната для меня, надеюсь, найдется?

– Конечно, об этом не переживайте! – успокоил меня Владимир Николаевич. – И еще… – Он снова смутился. – Вы можете совершенно не переживать за свою… за свое… Одним словом, я совершенно не намерен вас домогаться! – выпалил он.

«Какая жалость! А я-то уж размечталась!» – мысленно повеселилась я, а вслух сказала:

– Да я, собственно, переживаю за другое. Попросту говоря, что мы с вами будем кушать, уважаемый Владимир Николаевич? У вас, я вижу, дома шаром покати, в кулинарии, думается, вы не сильны, а я тоже не намерена заниматься готовкой. Или вы окончили поварские курсы?

Ильичев отличался удивительной способностью моментально краснеть. И вообще, несмотря на довольно высокий социально-экономический статус, он производил впечатление не очень уверенного в себе человека. Именно такое чувство создалось у меня при первом же контакте с ним, когда я еще только говорила с ним по телефону. Теперь же оно только укрепилось. И в душе Ильичев очень боялся, что кто-то догадается об этой его особенности…

– Никаких поварских курсов я не заканчивал, – суховато ответил он. – И так получилось, что домработницу я в связи со всей этой историей еще вчера отпустил отдохнуть. Временно! – подчеркнул он. – Но я могу позвонить ей и пригласить прийти. Она придет и все приготовит.

– Отлично! – одобрила я. – Так и сделайте, пожалуйста. Значит, все решили. Вы сегодня собираетесь куда-нибудь?

– К сожалению, мне обязательно нужно встретиться с Куропаткиным, – со вздохом поведал мне Ильичев, и я почувствовала, что он с удовольствием никуда не выходил бы в ближайшие пару месяцев.

– Где запланирована встреча? В офисе?

– Нет, дома у Николая Ивановича. Это на Ягодной Поляне.

Ягодная Поляна, по сути, была таким же спокойным поселком в лесополосе, что и район, в котором проживал Ильичев. Но находилась совершенно на другом конце города, поэтому дорога туда могла занять около часа. Но меня это не очень смущало, гораздо больше волновался сам Ильичев. Мне даже пришлось вмешаться:

– Да успокойтесь вы, в самом деле! С вами еще ничего не случилось, а вы уже трясетесь как заяц!

– Это потому, что я не хочу, чтобы случилось! – парировал он.

– Ну, от вашей тряски тоже толку не будет. Постарайтесь взять себя в руки и предоставьте мне о вас заботиться. Когда встреча?

Ильичев посмотрел на наручные часы.

– В одиннадцать, – сообщил он. – Так что пора бы уже собираться.

– Собирайтесь, – пожала я плечами. – Я-то готова.

– Да я, собственно, тоже, – оглядывая себя, произнес мой клиент.

Он был одет в светло-серый костюм, под которым виднелась полосатая рубашка. Вид Владимира Николаевича вполне соответствовал выходу из дома, так что мы просто направились вниз. Ильичев открыл гараж, в котором я увидела «Тойоту» скромного цвета маренго.

«А сам-то владелец контрольного пакета акций концерна, специализирующегося на западных автомобилях, предпочитает японскую машину», – отметила я про себя этот штрих, который, возможно, не имел никакого значения.

Я думала, Ильичев сам сядет за руль, но он выжидающе смотрел на меня.

– Что, даже за руль сесть не рискнете? – удивилась я.

– Я вообще не вожу машину, – сообщил Ильичев. – У меня зрение минус десять. Поэтому у меня личный водитель.

– И где же он? – спросила я.

– В связи со всей этой историей я решил отказаться от его услуг.

– Временно, – подсказала я.

Ильичев пропустил мою колкость мимо ушей.

– Временно, – согласился он и пояснил: – К тому же раз теперь со мной рядом будете вы, зачем мне еще и шофер? Я знаю, что вы и сами прекрасно водите машину.

– Что ж, – усмехнулась я. – Я не возражаю. Только тогда справедливее было бы доплачивать мне еще и как водителю, а?

Ильичев не нашелся что ответить, покраснел, поправил очки на переносице и уселся на переднее сиденье. Мне ничего не оставалось, как устроиться за рулем и завести машину. «Тойота» двигалась послушно, мощно и в то же время мягко. Я вообще всегда отмечала повышенный уровень комфортности японских автомобилей. А в немецких мне нравились надежность и долговечность. Потому я и предпочла «Фольксваген».

Середина утра порадовала отсутствием пробок, и до Ягодной Поляны мы доехали практически беспрепятственно, минут за сорок. Остановившись у развилки, я вопросительно посмотрела на Ильичева.

– Езжайте прямо, метров примерно пятьсот, я покажу дом, – направил он меня, и я послушно повела машину вперед.

Особняк Николая Куропаткина, выстроенный из красного кирпича, по размерам был довольно скромным. На первый взгляд он вообще показался мне одноэтажным, однако чуть позже, осмотрев его с другой стороны, я поняла, в чем дело. Второй этаж с торца уходил вниз и являлся чем-то вроде полуподвала. Очевидно, хозяин специально задумал это с какой-то целью.

А вот двор у Николая Ивановича оказался просто огромным. Здесь не росли никакие фруктовые деревья, не было цветов или сада камней – словом, никаких модных украшений и изысков. Вокруг шелковым ковром расстилалась аккуратно подстриженная трава – строго и просто, без затей. Все это я смогла рассмотреть через ворота, которые оказались открытыми, что меня немало удивило. Однако в следующую минуту я поняла причину такого «легкомысленного» отношения хозяина к засовам: по ровной траве свободно бегали собаки. Кавказские овчарки, красивые, крупные, от светло-бежевых до темно-коричневых. Собак было около пяти-шести. Все с пушистыми гривами, словно в капюшонах, отороченных мехом, с мохнатыми хвостами и удивительно умными глазами.

– Какое чудо! – невольно восхитилась я, оглянувшись на Ильичева.

– Да, – подтвердил Ильичев, переминаясь сзади меня с ноги на ногу и не без опаски поглядывая на кавказцев. – Личная охрана Николая Ивановича, – пошутил он, хотя в шутке его присутствовала немалая доля справедливости: собаки-кавказцы, относящиеся к охранной породе, лучше иного бодигарда могли защитить своего хозяина. Обладая недюжинной силой, они отличались еще и бесконечной преданностью и готовы были решительно броситься в бой, если их владельцу угрожала опасность. – Не бойтесь, они у него вышколенные, – добавил он, хотя я видела, что сам он как раз побаивается добродушных на вид зверей, потому и пропустил меня вперед, а вовсе не из соображений этикета.

Ильичев при этом надавил на кнопку звонка рядом с воротами. Из дверей дома показался хозяин – пожилой уже мужчина, лет шестидесяти, в дорогом костюме и наброшенной поверх замшевой куртке. Он крикнул собакам «лежать, свои», затем обратился к нам:

– Проходите, проходите. Володя, ты же знаешь, они у меня ручные. Мухи не обидят без моего приказания.

– Кто их знает… – неслышно проворчал Ильичев, на всякий случай держась позади меня и слегка отставая.

Я едва поборола желание погладить светло-песочного цвета пса, помахивавшего красивым пышным хвостом у крыльца, – не хотелось, чтобы меня заподозрили в сентиментальности, качестве, не свойственном людям моей профессии и зачастую воспринимаемом как слабость, – и прошла через дверь в прихожую мимо посторонившегося Куропаткина. Сам хозяин окинул меня мимолетным взглядом, без всякого интереса, однако я уловила, что за этот миг он успел прекрасно меня рассмотреть и оценить. Неизвестно, каковыми стали оценки, но что Куропаткин сделал в отношении меня определенные выводы, сомневаться не приходилось.

Он провел нас на условно второй этаж, являвшийся, по сути, первым. Хорошая, просторная гостиная с круглым столом посередине и камином, перед которым стояло старинное кресло-качалка и лежала медвежья шкура. На стене висело несколько ружей. Причем не сувенирных безделушек, а самых настоящих охотничьих ружей: парочка дробовиков-бокфлинтов, многозарядный карабин и еще одно ружье, название которого я не знала, похожее на самодельное, но выполненное очень искусно.

– Вы садитесь, я пока чай приготовлю, – сказал Николай Иванович, и мы с Ильичевым заняли мягкие стулья вокруг стола.

– Ваша работа? – спросила я Куропаткина, показав на шкуру.

– Врать не стану, хотя мог бы, – усмехнувшись, сказал он. – Кореша моего работа, Илко.

– Интересное имя, – заметила я.

– Ненец, – коротко пояснил Куропаткин, но добавил: – Он охотник, с детства тайгу знает, как вы местные салоны красоты.

Мне не очень понравилось сравнение Куропаткина с явной подковыркой, но я не стала акцентировать на нем внимания, спросив вместо этого:

– Значит, он на медведей охотится?

Куропаткин, колдуя над приготовлением чая, ответил не сразу. Он доставал из мешочков какие-то травы, коренья, сушеные ягоды, внимательно отмерял, прищурив глаз, а затем ссыпал все это в пузатый чайничек. Я уже даже подумала, что он пропустил мой вопрос мимо ушей, но Николай Иванович сказал:

– Много на кого. А тогда он лесорубом был. Прямо на него медведь-шатун вышел. Разбудил его, видать, кто-то, а это штука опасная. Медведь-шатун – смертник, он обречен. От голода у него брюхо сводит, и он теряет чувство опасности. Вот и пошел прямо на Илко. Был бы на его месте другой – заломал бы его косолапый. А Илко привычный, с детства с отцом на медведей ходил. Среагировал, топором его зарубил… А шкуру мне отдал на прощание. На удивление хорошая оказалась. Обычно у шатуна от голода она клочьями висит. Видно, недолго шатался…

– Где же вы с ним познакомились? – продолжала удивляться я.

– Под Воркутой, – односложно ответил Николай Иванович и свернул тему, подходя к столу почему-то с двумя чайниками в руках. – Сейчас заварится, и попьем, – сказал он и, покосившись на меня, спросил: – Я закурю, не возражаете?

– Нисколько, – покачала головой я. – С вашего позволения я тоже закурю.

Куропаткин пожал плечами, поднося мне зажигалку. Сам он, к моему удивлению, закурил «Беломор», стряхивая пепел в жестяную пепельницу. Николай Иванович был некрупным, но жилистым мужчиной, с коричневым загаром, словно въевшимся в его лицо. Глаза серо-голубые, умные и цепкие. Начавшие седеть волосы гладко зачесаны назад. Его нельзя было назвать красавцем-мужчиной в привычном смысле этого выражения, однако выглядел он очень импозантно. И костюм с торчавшим из кармана белым уголком платка усиливал это ощущение. При этом в нем сочетались несочетаемые на первый взгляд вещи. Хороший дом – и в нем разнородные предметы. Такие, как, к примеру, дорогой камин и дешевая самопальная пепельница, современная техника и антикварное кресло… Травяной чай вместо какого-нибудь из сверкающей коробочки, «Беломор» этот опять же. Да и сам Николай Иванович, несмотря на элегантность внешнего вида, хранил в себе черты лесного жителя или егеря. Несмотря на то что от него исходил запах одеколона, мне чудилось, что от него тянет костром, морозной хвоей, лесными ягодами и жареной дичью.

Куропаткин тем временем потянулся к одному из чайников, приоткрыл его и, вдохнув аромат, остался доволен. Затем открыл второй и принялся разливать нам по чашкам душистый напиток. Себе же Николай Иванович налил из первого.

– А нам не с отравой, часом? – пошутил Ильичев.

– Нет, – усмехнувшись уголком рта, ответил Куропаткин. – Боюсь, что отравой вы сочтете этот, – он указал на свой стакан, чай в котором был практически черным и густым. – Вряд ли вы сможете его оценить. Впрочем, если хотите какие-нибудь фруктовые пакетики, могу предложить – у меня в буфете есть для гостей, – обратился он ко мне.

– Нет, спасибо, я с удовольствием выпью заваренный, – отказалась я.

Чай был, надо признать, крепким. Даже очень крепким – помимо трав, в нем определенно присутствовала привычная нам чайная заварка. Но я не стала морщиться и спокойно отпивала из большой чашки вприкуску с комковым сахаром – единственным угощением, которое подал нам Николай Иванович. Что касается Ильичева, то едва он сделал глоток, как лицо его скривилось и стало похожим на сдутый резиновый мячик. Куропаткин спокойно хлебал свой деготь, не замечая, как Ильичев ерзает на своем стуле.

– Николай Иванович, вы хотели поговорить насчет… – начал он, но Куропаткин перебил его:

– Не спеши, Вова, – спокойно и неторопливо произнес он. – Куда нам спешить? Поговорить успеем. У меня на сегодня дел больше нет, у тебя тоже. Так что пей спокойно.

Ильичев подавил глубокий вздох и сделал микроскопический глоток травяного чая, затем сразу же бросил в рот комок сахара и принялся с хрустом грызть его. Куропаткин не спеша допил свой напиток, вытер рот полотенцем и, с удовольствием откинувшись в своем кресле-качалке, вновь закурил вонючий «Беломор».

– Советов моих, вижу, ты не послушал, – начал он, выпуская в сторону камина длинную струю дыма.

– Э-э-э-э… Это вы насчет телохранителя? – уточнил Ильичев.

– Именно, – кивнул Куропаткин, мельком скользнув по мне взглядом.

– А вы считаете, что Владимир Николаевич не нуждается в телохранителе в принципе? Или против женщин этой профессии? – полюбопытствовала я.

– И то и другое, – невозмутимо сказал Куропаткин, продолжая курить.

– Откровенно, – улыбнулась я.

Куропаткин чуть повел бровью.

– Ну, второе ваше убеждение я даже не собираюсь обсуждать и пытаться оспаривать. А вот насчет первого, если не возражаете, давайте поговорим, – сказала я.

Куропаткин пожал плечами, выражая свое согласие.

– Значит, вы считаете, что Владимиру Николаевичу ничего не угрожает? А откуда такая уверенность?

– Елена кипеш поднимает на ровном месте! – махнул рукой Куропаткин. – Она вообще чувствительная мадам. Чуть что – в крик, в слезы, охи-ахи. А потом оказывается, что все это буря в стакане воды.

– Но ее тормозная система была испорчена, – заметила я.

– Это кто сказал? Бабурин? – в свою очередь, уточнил Куропаткин.

– Так мне сообщил Владимир Николаевич, – произнесла я и повернулась к Ильичеву, от которого получила первичную информацию.

– Да, – подтвердил тот. – Так сказал Бабурин.

– Сам он тормозная система, – усмехнулся Куропаткин. – Тоже мне, знаток автомобильной техники! Елена водит плохо, это всем известно. Сколько раз за год у нее права отнимали? Сама жаловалась, что отстегнула ментам столько, что новую тачку могла купить!

Ильичев смущенно отвел глаза, словно это у него постоянно отбирали права гаишники за бездарную езду.

– Но я же говорил вам о беседе с «Атлантом»! – напомнил он. – Вас тогда не было в городе, поэтому вы не присутствовали, а нам с Бабуриным они прямо заявили, что концерн будет их, и точка!

– Попробовали бы они мне это сказать! – процедил Куропаткин в сторону, и в глазах его вспыхнул злобный огонек. – Сявки позорные!

Меня покоробило его неожиданное высказывание – не потому, что я являюсь утонченной натурой, падающей в обморок от нецензурных слов, коих мне приходится слушать по роду профессии часто и в большом количестве, просто подобная лексика не вязалась с респектабельным обликом Куропаткина. Трусливый интеллигент Ильичев, разговаривавший с Куропаткиным очень почтительно, чуть поморщился и продолжил:

– Но что же делать, Николай Иванович? Мы же именно это хотели обсудить!

– Ничего, – спокойно развел руками Куропаткин, затушив сигарету. – Ты же уже принял меры по собственной безопасности? Ну вот и спи спокойно!

– Но ведь это же не все! – поежился Ильичев. – Я же не могу теперь до конца жизни находиться под присмотром телохранителя! – повторил он мои слова.

– Почему? – весело спросил Николай Иванович. – Телохранитель у тебя, я погляжу, симпатичный. В такой компании можно и до конца жизни время проводить!

– Боюсь, это не входит в мои планы, – холодно остановила его я.

– И как же вы собираетесь действовать? – с неким любопытством взглянул он на меня.

– Пока что своими обычными методами. Охранять Владимира Николаевича. А дальше – по ситуации. Если выяснится, что Владимиру Николаевичу ничто не угрожает, я с чистой совестью сочту работу законченной. Если же последуют действия, буду их пресекать.

– Интересно посмотреть, как это у вас получится, – в сторону пробормотал Куропаткин, явно не воспринимавший меня всерьез.

– Николай Иванович, я все же думаю, что и вам не мешало принять меры по собственной защите, – в тревогой в голосе произнес Ильичев. – Напрасно вы иронизируете. Не стоит недооценивать противника!

– О чем ты, Вова? – спокойно обратился к нему Куропаткин. – Разумеется, я позабочусь о мерах предосторожности. Ты собачек моих видел? Так вот, они любого телохранителя за пояс заткнут, мне даже из дома выходить не надо.

– В том-то и дело, что это дома! А на улице? – Ильичев по-прежнему пребывал в беспокойстве.

– На улице я как-нибудь сам справлюсь. Если же на концерн наезды пойдут – ребят подключу. Своих, – подчеркнул он. – Слава богу, связи кое-какие имеются, ребятишки подсобят, если что.

– Ну, смотрите, – со вздохом покачал головой Ильичев. – Не нравится мне все это.

– Ты травки успокоительные попринимай, – посоветовал Куропаткин. – Мне как раз по старой дружбе прислали. Могу поделиться. Свежие, без всякой химии. Из сказочной тайги.

– Спасибо, не стоит, – отказался Ильичев, покосившись на стакан с недопитым чаем, который он так и не смог одолеть. – Я в аптеке куплю.

– Как знаешь, – не стал настаивать Куропаткин.

Я подумала, что беседу нашу можно считать исчерпанной. Куропаткин явно показал свое отношение к происходящему. В серьезность угроз со стороны конкурентов он не верит, себя чувствует вполне защищенным, никаких дополнительных действий применять не собирается, надеясь на свои связи, а меня и вовсе воспринимает как красивую забаву для Ильичева в отсутствие жены. Разубеждать его я посчитала бессмысленным и выразительно посмотрела на Ильичева, собираясь сказать ему, что пора бы и честь знать.

В это время со двора послышался металлический лязг ворот, затем собачий лай, а следом пронзительный, тонкий женский крик:

– Фу, уйди, уйди! Николай Иванович! Да уберите вы своих псов, черт их дери!

Куропаткин поморщился и встал с кресла, подойдя к окну. За воротами виднелась женщина, придерживавшая рукой двери и не решавшаяся пройти во двор. Николай Иванович решительно вышел во двор, отдал собакам команду вести себя спокойно и крикнул:

– Ну заходи, заходи! Что орешь, как потерпевшая? Не тронут они тебя!

– Да, не тронут! – капризно протянула женщина, боком просачиваясь в ворота и торопливо шагая к дверям дома. – Бегают себе, как будто котята какие! А если они за ворота выбегут? И раздерут кого-нибудь? Вас же в тюрьму посадят!

– Мои собаки, Лена, на кого попало не бросаются, – провожая женщину в дом, проговорил Куропаткин, пряча усмешку. – Это чаще людям свойственно, причем не самым умным.

Мне показалось, что в его словах звучал какой-то намек, смысл которого я не могла понять. Спустя несколько секунд Куропаткин вместе с женщиной появились в гостиной. Женщина была высока, немного крупновата, но с хорошо сохранившейся фигурой и моложавым лицом, хотя ей явно было уже под сорок или около того. Крашеные светлые волосы крупными локонами спадали на плечи. На женщине были темные джинсы в обтяжку и белая блузка с глубоким декольте, сильно обнажавшим пышную грудь, высоко приподнятую с помощью тугого бюстгальтера. Она скользнула по нашим с Ильичевым лицам, на секунду задержала взгляд на мне, после чего снова обернулась к Куропаткину.

– Садись, садись, – подталкивая ее к столу, сказал Куропаткин. – Ну, с чем пожаловала?

Елена выразительно посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Куропаткина.

– Елена Константиновна, разрешите мне представить вам Евгению Максимовну. Отныне она охраняет меня от опасностей! – несколько высокопарно выступил Ильичев.

– Здрасте! – бросила Елена, усаживаясь на свободный стул.

Как я догадалась, это и была та самая Елена Константиновна Темникова, владелица наименьшего количества процентов акций концерна «Эвита».

– Так что стряслось-то? – невозмутимо продолжал Куропаткин, наливая Елене Константиновне чай из чайничка «для гостей».

– Стряслось то, чего я больше всего боялась! – каким-то торжественным тоном произнесла Елена, машинально помешивая в чашке ложечкой, хотя в ней не было сахара. – На мою дочь напали!

– Как? – уронил челюсть Ильичев.

В глазах его застыл ужас.

– Вот так! – автоматом ответила Елена, но, взяв себя в руки, постаралась рассказать более понятно: – Она возвращалась из колледжа, одна – я сегодня не смогла за ней заехать, – и ее начали преследовать люди на мотоциклах!

– На мотоциклах? – невольно подала я голос.

– Да! – оглянувшись на меня, повторила Елена и, видимо, интуитивно решив, что я, как женщина, должна ее понять лучше, заговорила торопливо и уже обращаясь ко мне: – Их было несколько человек, они постоянно следовали за Кристиной и пытались наехать на нее!

– Наехать в каком смысле? Сбить, что ли? – уточнила я.

– Да, да, да! – со слезами в голосе закричала Темникова. – Пытались переехать колесами!

– И что? – немало удивленная, спросила я. – Им это не удалось?

– Вы еще спрашиваете? Слава богу, нет! – чуть не задохнулась Елена, возмутившись моим вопросом. – Но ведь могли!

– Вот это мне и странно. – Я повернулась к Куропаткину: – Если бы мотоциклисты хотели переехать девчонку, которая была одна, а их несколько, им бы не составило труда осуществить свой замысел.

Куропаткин, нахмурившись, выслушал меня, но ничего не сказал.

– Где это произошло? – снова обратилась я к Темниковой. – В каком месте?

– Не знаю! – отмахнулась она. – Где-то по дороге! Какая разница?

– Там были другие люди, машины? – продолжала я задавать уточняющие вопросы, чтобы получить более-менее ясную картину произошедшего.

– Откуда я знаю? – снова перешла на крик Темникова. – Меня же там не было!

– Я думала, что вы выяснили это у дочери, – спокойно пояснила я.

– Господи, да разве это меня волновало в тот момент? Меня волновало, все ли с ней в порядке!

– Сколько лет вашей дочери? – спросила я.

– Шестнадцать, – ответила Елена.

– Она знает этих людей?

– Нет, что вы! – Глаза Темниковой округлились. – Откуда она может их знать?

– Где она учится?

– В тридцать девятом лицее, в Мирном переулке. В приличном заведении, одном из лучших в городе! – не без гордости отметила она. – Так что представить, чтобы мальчики из их лицея могли устроить подобное безобразие, просто невозможно!

Я не стала это комментировать, лишь спросила:

– Значит, это были какие-то подростки?

– Да, Кристина говорит, что они были совсем молодые. Ее ровесники или, может быть, чуть старше.

Темникова говорила нервно, с надрывом, и смотрела на всех присутствующих так, словно они были чем-то виноваты в произошедшей истории и обязаны были немедленно подключиться.

– И она точно никогда раньше не видела их? Может быть, не в школе, а где-то еще? – предположила я.

– Кристина говорит, что нет, не видела.

– Так что они хотели-то? – не выдержал Куропаткин.

– Как что? Напугать, конечно! И покалечить! А может быть, даже убить! – заявила Темникова.

– Хотели бы искалечить – искалечили бы, – спокойно заметил Куропаткин.

– Спасибо, Николай Иванович, умеете вы утешить несчастную мать! – с пафосом приложила руки к груди Темникова и схватила вторую сигарету.

В это время с улицы донесся шум автомобильного двигателя, а следом стало слышно, как возле дома остановилась машина. Все невольно повернули головы. Через окно мне было видно, как из серой «БМВ» выбрался широкий, коренастый мужчина с круглым лицом и вразвалочку направился к воротам. Он распахнул их и молча, без тени страха прошел через двор, не обращая внимания на кавказцев.

– Бабурин пожаловал, – бросил Куропаткин, и Темникова встрепенулась.

– Ну вот, может быть, теперь хоть что-то сдвинется с места, – пробормотала она.

Бабурин грузной походкой прошел в гостиную и молча протянул руку сначала Куропаткину, потом Ильичеву. Меня он смерил мрачноватым взглядом и просто кивнул. Его круглая голова с коротким ежиком темных волос покоилась на квадратной фигуре с практически отсутствующей шеей, и весь Бабурин казался словно сложенным из геометрических фигур.

– Что случилось-то? – с шумом пододвигая к столу стоявший в углу стул и усаживаясь на него, отчего стул сразу же заскрипел под тяжестью его грузного тела, спросил он.

– Алексей! – воскликнула Темникова. – Это просто невозможно! Это переходит все границы! Сегодня напали на Кристину! Она в шоке!

И, выпалив это, Темникова наконец позволила себе разрыдаться. Потом, сквозь слезы, она рассказала Бабурину то, что уже успели узнать мы.

Бабурин так же молча, не выражая эмоций, выслушал, посмотрел на нее, и лишь взгляд его стал еще более мрачным.

– Где она? – спросил он.

– Дома.

– Ты что, одну ее оставила? – спросил тот.

– Ну конечно же, нет! – раздраженно воскликнула Елена Константиновна. – Я вызвала Галину. Это моя подруга, она психолог, – пояснила Темникова остальным.

Бабурин недовольно задумался, Ильичев переводил с одного на другого встревоженный взгляд, Темникова продолжала эмоционально вздыхать и закатывать глаза, и только Куропаткин, не считая меня, хранил абсолютное спокойствие. Казалось, ситуация его даже забавляла.

– Вот что! – решительно заявил наконец Бабурин. – Ты давай езжай домой, успокойся, выпей что-нибудь. Кристину никуда сегодня не пускай. И сама старайся не высовываться. С остальным мы сами разберемся. Поняла?

Темникова закивала.

– Все, – подвел итог Бабурин. – Езжай.

Елена явно хотела еще что-то сказать, но под тяжелым взглядом своего компаньона поднялась и, тихо попрощавшись со всеми, двинулась в прихожую. Куропаткин вышел проводить ее, мы остались втроем. Бабурин мрачно барабанил короткими, похожими на сардельки пальцами по столу, Ильичев не решался что-нибудь вставить. Я обдумывала ситуацию.

– Значит, так, – выдал свое резюме Бабурин. – Этих козлов надо мочить!

– Кого ты имеешь в виду, позволь узнать? – насмешливо спросил Куропаткин.

– «Атлант», – коротко брякнул Бабурин.

Я увидела, что лоб Ильичева покрылся испариной.

– А почему их? – спокойно уточнил Куропаткин.

– А кого еще? – ощерился Бабурин. – Ясно же, что это они!

– Как раз не ясно, – возразил Николай Иванович.

– А кто тогда, по-вашему? – всем широким корпусом повернулся к нему Бабурин.

– Не знаю, – покачал головой Куропаткин. – Какие-то сопляки, ты же сам слышал. Мало ли сейчас таких дебилов? Гоняли на своих драндулетах, увидели молодую девчонку, вот и решили поиздеваться-попугать. Это ж они друг перед другом рисуются, крутость свою показывают.

– Но почему-то именно перед дочерью Елены, – заметил Бабурин.

– Дочь Елены сама хороша, тебе ли не знать! – пренебрежительно махнул рукой Куропаткин. – Могла и спровоцировать их своим поведением. И вообще, может, сама виновата! Ты же не знаешь, что у них там за дела, у малолеток этих? Это она маме напела, что знать их не знает, а она соврет – глазом не моргнет!

– А автокатастрофа? – подал голос Ильичев.

– Да, – поддержал его Бабурин. – Тоже детские разборки? Ее тоже малолетки подстроили, чтобы пошалить и порисоваться?

– Да с чего вы взяли, что ее подстроили? – усмехнулся Куропаткин. – Я вам уже говорил, что зря вы кипешуете. Конкуренты наехали, на понт взяли – вы сразу и в штаны наложили!

Бабурин сердито засопел.

– Вы как знаете, а я намерен с ними разобраться! – заявил он. – В «Атланте» все гады, я справки наводил… Такие козлы оборзевшие, что их на место сразу надо ставить. Пока совсем не оборзели.

– Ну и разбирайся, – пожал плечами Куропаткин. – Раз тебе делать нечего.

– То есть вы не собираетесь действовать? – налился бордовым соком Бабурин.

– Нет, – твердо ответил Куропаткин. – И тебе не советую. Дураком себя выставишь, и все.

Ильичев, как мне показалось, вздохнул с облегчением: он тоже явно не горел желанием участвовать в личных разборках с конкурентами. И тут же поймал на себе испытующий взгляд Бабурина, который тяжело вперился в него. Ильичев завозился на стуле и посмотрел на меня.

– Позвольте мне вмешаться, – твердо произнесла я. – Прежде чем ехать разбираться с «Атлантом», я считаю необходимым побеседовать с самой Кристиной. Тогда уже можно будет проанализировать ее показания, понять, говорит она правду или нет, и сделать соответствующие выводы.

Бабурин недоверчиво и не очень дружелюбно смотрел на меня. Я уже хотела было представиться сама, дабы пресечь его скепсис, но тут неожиданно выступил Куропаткин:

– Ты послушай ее, Леша, она дело говорит. Личный телохранитель Вовы, прошу любить и жаловать.

Бабурин как-то неодобрительно посмотрел на Ильичева, потом выдавил из себя:

– Очень приятно.

– Евгения Максимовна, – мило улыбнулась я, глядя на туповатое лицо Бабурина. – Так что, составите мне компанию и проводите домой к Елене Константиновне?

– Я нет, – сразу же ответил Куропаткин. – Думаю, что вы там без меня отлично справитесь, тем более что у меня с этими бабенками всегда беседа не клеилась. – Как я поняла, он имел в виду Елену Темникову и ее дочь.

– Тогда едем! – произнес Бабурин и стал подниматься со стула.

Ильичев, которому разговор с Кристиной казался куда более приятной перспективой, чем разбирательства с конкурентами, последовал его примеру. Мы все трое вышли в прихожую, сопровождаемые хозяином дома. Когда Николай Иванович запирал за нами дверь, рукав его рубашки приподнялся, и я увидела на его загорелом запястье татуировку – выколотые буквы, образующие слово ЗОЛОТО. Значение этой зоновской наколки было мне знакомо – «Запомни, однажды люди оставят тебя одного»…

Глава вторая

Темникова проживала в центре города, в одном из совсем недавно выстроенных домов, и занимала там квартиру из трех просторных комнат. К моему удивлению, Бабурин достал из кармана ключ от домофона и, спокойно открыв дверь, прошествовал в подъезд. Однако, когда мы поднялись на восьмой этаж, он позвонил в квартиру Темниковой. Послышались осторожные шаги, Елена Константиновна долго вглядывалась в глазок, тихо шурша за дверью, пока Бабурин наконец не выдержал и громко не провозгласил:

– Да мы это, мы, не боись!

Темникова тут же открыла дверь. Похоже, в компании своих коллег-мужчин она чувствовала себя куда увереннее. Для начала она провела нас в большую квадратную кухню, где мы расселись за столом, а Елена налила воды в кофеварку. Никакой подруги-психолога к нашему приезду уже не наблюдалось.

– Как ваша дочь? – спросила я.

– Спасибо, вроде бы более-менее, – кивнула Елена. – Она сейчас в своей комнате, музыку слушает. Хотя я уговаривала ее поспать, даже дала успокоительное. И сама немного выпила.

От Темниковой исходил слабый запах алкоголя, и я подумала, что она приняла не только успокоительное. Впрочем, в такой ситуации это было простительно, да к тому же меня не касалось.

– Мы бы хотели с ней побеседовать, – продолжила я.

– Зачем? – тут же насторожилась Темникова, бросая быстрый взгляд на Бабурина, а затем на Ильичева.

– Затем, чтобы разобраться, что произошло, и понять, что делать дальше, – терпеливо пояснила я.

– Но я же вам все рассказала! – вскричала Темникова.

– Но вы же сами признали, что многого не выяснили у дочери, да и вам было не до подробностей, – напомнила я. – И потом, Кристина в любом случае расскажет все точнее.

– Ну, я не знаю… – пробормотала Темникова, растерянно поглядывая на своих компаньонов. – Стоит ли ее беспокоить, она подавлена, расстроена.

– Зови! – только и сказал Бабурин, и Темникова, вздохнув, вышла из кухни.

Вернулась она довольно быстро, а следом за ней с недовольным лицом шла девушка, по виду которой сложно было определить, представительницей какого пола она являлась. У нее были абсолютно прямые жгуче-черные волосы. Косая рваная челка через все лицо, полностью закрывающая левый глаз. Возле носа блестела бусинка пирсинга. Глаза густо обведены черно-розовыми кругами. Одета она была тоже в подобных тонах: черная футболка, черные узкие джинсы с ярко-розовым ремнем из кожзаменителя. На футболке – приколотое розовое сердечко. Фигура ее была худой и нескладной, она еще не перешагнула порог, за которым оставался подросток и появлялась женщина.

«Девочка, видимо, относит себя к представителям субкультуры эмо, – отметила я про себя. – Эмоциональные выбросы, экзальтированность, протест против действительности, одиночество и непонимание, чаще мнимое…Что ж, вполне характерно для ее возраста».

Девчонка окинула всех собравшихся враждебным взглядом, плюхнулась на стул и сразу же потянулась к вазе с фруктами. Достав из нее мандарин, она принялась меланхолично счищать с него кожуру.

– Привет, Кристина, – улыбнулась я ей.

– Здрас-сте, – безразлично процедила девушка.

– Мы приехали, чтобы тебе помочь, – взяла я инициативу в свои руки, поскольку мужчины помалкивали, а мать уже, наверное, переговорила с Кристиной не один раз.

– В чем? – не меняя интонаций и не поднимая головы, спросила Кристина.

– Мама рассказала нам о том, что с тобой случилось утром. Мы хотели бы услышать твой рассказ.

Кристина подняла голову на мать.

– Зачем ты привлекаешь к этому посторонних? – резко спросила она, отодвигая очищенный мандарин.

– Кристина, Евгения Максимовна не посторонняя! Она нанята для охраны нашего концерна и для защиты лично нас! – как можно убедительнее произнесла Темникова.

Это было большим преувеличением, я была нанята лично Ильичевым и лично для его охраны и настояла на разговоре с Кристиной только потому, что все происшествия с компаньонами Владимира Николаевича и их родными могли иметь к нему непосредственное отношение. Но подобная интерпретация сейчас была более значима в глазах Кристины.

– А остальные? – Кристина недвусмысленно кивнула в сторону Ильичева и Бабурина.

– Кристина, ну как ты не понимаешь! – повысила голос мать. – Мы же все связаны одним делом! И если страдает кто-то один, под угрозой находится и другой! Где гарантия, что завтра не пострадает, например, Алексей Федорович?

И она показала на Бабурина.

«Вот было бы здорово!» – явственно прочиталось в глазах Кристины.

«Интересно, она просто так всех терпеть не может, без разбора? Или только знакомых матери мужского пола? Интересно, она воспитывается отцом? Елена замужем? И если да, то родной ли это отец Кристины или отчим? И где в таком случае родной?» – промелькнули у меня в голове сразу несколько мыслей, ответы на которые я решила узнать позже у Ильичева или кого-то еще из хорошо знающих Темникову людей.

– Ты это… – подал голос сам Бабурин. – Не дури, говори давай!

– А вы здесь не командуйте! – с ненавистью в голосе процедила Кристина.

– Кристина, я все-таки прошу тебя вспомнить, что произошло, – снова вступила я.

– Ничего я не хочу вспоминать! – упрямо сказала девчонка. – И вообще… Я устала, я перепугалась, я вся на нервах! – неожиданно высоким, тонким голосом прокричала она. И тут же, понизив его до нормальной высоты, спросила, капризно растягивая слова: – Ма-ам, можно я не пойду завтра в школу?

– Это еще почему? – нахмурилась Елена.

Кристина красноречиво посмотрела на мать, и та, поняв, вспыхнула, однако не спешила с ответом.

– Ты хочешь повторения, да? – Голос Кристины снова пошел по нарастающей. – Тебе на меня совсем наплевать, да?

– Кристина, что ты такое говоришь? – воскликнула мать. – Хочешь – оставайся дома, я не против! Только уроки учи!

Кристина поморщилась.

– Кстати… – вдруг прищурилась мать. – А почему ты сегодня так рано возвращалась из школы?

– Почему рано? – не смутилась Кристина. – Нормально!

– Ты позвонила мне в одиннадцать! – стояла на своем мать. – А вы заканчиваете в два!

– У нас трех уроков не было, нас отпустили, – сказала Кристина.

– А вчера? – подозрительно скосилась на нее мать. – Вчера я звонила тебе в час, а ты уже сидела дома!

– Вчера тоже отпустили, – не моргнув глазом, ответила дочь. – Учебный год только начался, еще не всех учителей набрали. Никто не хочет в эту долбаную школу идти за копейки гробиться!

– Я вот в лицей позвоню… – пригрозила Елена Константиновна, но как-то не очень уверенно.

– Звони, – равнодушно пожала плечами Кристина, по одной отправляя в рот мандариновые дольки.

– По-моему, мы теряем время, – не выдержал наконец Ильичев, посмотрев на часы.

– Кристина! – уже резче сказала Темникова.

– Ничего я при них говорить не буду! – заартачилась девчонка, надув губы.

– Кристина, если хочешь, пойдем с тобой в комнату, и ты все расскажешь мне одной, – предложила я.

Кристина посмотрела на меня и неожиданно легко согласилась:

– Ладно, пойдемте!

Я сделала успокаивающий жест в сторону Елены Константиновны и проследовала за девчонкой в ее комнату. Типичная нора типичного современного подростка. Легкий бардак, на стенах плакаты, изображающие бесполых музыкантов с выражением лица либо глубоко несчастным, либо восторженно-идиотским. Кроме того, несколько фотографий полуобнаженных обнимающихся и целующихся отнюдь не по-детски девушек. Кристины, правда, среди них не было. Компьютер, музыкальный центр. Незаправленная постель, на которой свалены в кучу несколько черно-розовых предметов гардероба – Кристина хранила верность одной цветовой гамме.

Она сгребла свое барахло в сторону и с ногами забралась на кровать, предложив мне устроиться на стуле у компьютерного стола. Сама же нажала кнопку на музыкальном центре, и из колонок полилась какая-то слезливая песенка, исполняемая жиденьким тенорком гомосексуального тембра. Я не стала просить выключить музыку, дабы не обострять ситуацию, и сказала:

– Давай сразу к делу – так мы быстрее закончим. В общих чертах я ситуацию знаю, поэтому давай подробности. Сколько было парней?

– Четверо, – чуть подумав, ответила Кристина.

– И ты никого из них не знаешь?

– Нет. Хотя они и были в шлемах, но я уверена, что раньше их не видела.

– А что за мотоциклы? Описать сможешь?

– Ой, нет, я совсем в этом не разбираюсь! – расширила глаза Кристина. – Красные и синие – это все, что могу сказать.

– Где они на тебя напали?

– На подходе к детскому парку.

– Стоп, а почему там? – удивилась я. – Твой дом в другой стороне.

– Ну потому что мы там стрелку забили с друзьями, – снова капризным голосом пояснила Кристина. – Я не собиралась пока идти домой!

– Ладно, хорошо, что дальше? Они подъехали неожиданно? Или следили от самого лицея?

– Не знаю, я этого не заметила, – призналась Кристина. – Я в наушниках была, по сторонам не смотрела. Я же не знала, что они на меня наедут!

– Они что-то говорили тебе?

– Да! Только не сразу. Сперва они ездили вокруг меня, делая вид, что сейчас наедут мне на ноги! И при этом мерзко гоготали!

– А ты что?

– Я им сказала – вы что делаете, дебилы? Но их это не остановило, наоборот, они еще больше раззадорились. Подъезжали совсем близко, теснили к бордюру. А дальше – забор. Я к нему уже почти приклеилась. И, как назло, вокруг никого не оказалось! Машины, правда, были, но они все мимо проезжали.

– Ты не пыталась кричать? – спросила я.

– Что кричать? «Помогите»? – Она скептически посмотрела на меня.

– Ну хотя бы что-нибудь.

– Я просто громко говорила, чтобы они отстали!

– Но на них же это не действовало! Нужно было кричать громче, бежать, звать на помощь! В парке всегда есть люди, да и вокруг большие жилые дома, остановка рядом! К тому же все это происходило среди бела дня! И нечего стесняться просить о помощи, ничего постыдного в этом нет – ты же понимаешь, что одной тебе с ними не справиться.

– Не знаю… Я на самом деле очень испугалась… – жалобно призналась Кристина.

– И чем же все закончилось?

– Один из них подъехал совсем близко, протянул руку к моему лицу и сжал его. Потом усмехнулся так мерзко и говорит: «Хорошенькая у тебя попка! Ты маме передай, чтобы лучше тебя берегла!» После этого они все заржали и уехали очень быстро.

– Кристина, он точно так сказал? Насчет мамы? – быстро уточнила я.

– Конечно, точно! Вы что думаете, я вру? – обиделась Кристина.

– А что, это невозможно? – иронично спросила я. – Насчет школы-то ты же соврала.

Я пристально посмотрела ей в лицо, с улыбкой на дне глаз. Однако Кристина уловила ее и тоже улыбнулась.

– Подумаешь! – проворчала она. – Пару уроков прогуляла, ничего страшного! Да в этом лицее вообще учиться невозможно, одна муштра! По десять задач задают каждый день по одной только физике! Это мамаша меня туда сунула, моего согласия даже не спросила! Ей главное – престиж! А на меня наплевать! Я же ей говорила, что не хочу там учиться! А она мне – зато в экономический гарантированно попадешь! А я не хочу в ее вонючий экономический!

– А куда ты хочешь? – спросила я.

– Я хочу быть певицей, – заявила Кристина.

Теперь я тщательно подавила улыбку.

– Ну, для этого, наверное, нужно заниматься?

– Так я и занимаюсь! У нас есть своя группа! Только мамаша не разрешает у нас дома играть, а студии у нас нет. И денег не дает.

– А ты уроки поменьше прогуливай, она, глядишь, и отнесется посерьезнее к твоему увлечению, – посоветовала я. – И деньги на студию выделит, и на экономическом не будет настаивать.

Кристина скептически покривила губами, словно хотела сказать: «Очень я в этом сомневаюсь!»

– Слушай, Кристина, – попросила я. – Ты не принесешь мне чего-нибудь попить, а? Селедки с утра наелась – во рту все пересохло. И я уже скоро перестану тебя мучить.

Кристина пожала плечами и вышла из комнаты. Я быстро прошлась по карманам брошенных ею на кровати вещей, но ничего, кроме денежной мелочи, жвачки и оберток от конфет, не обнаружила. Тогда я один за другим выдвинула ящики компьютерного стола и в нижнем из них обнаружила кое-что интересное…

Небольшой пузыречек с круглыми беловатыми таблетками я быстро сунула в карман, собираясь потом определить его содержимое. Больше я никуда заглядывать не стала – времени было в обрез. Кристина вскоре появилась на пороге комнаты с большим стаканом сока в руках. Поблагодарив ее, я выпила весь стакан, хотя никакой селедки с утра не ела и вообще не имела такой привычки.

– Спасибо, Кристина. У меня к тебе, собственно, остался только один вопрос: у тебя есть какие-нибудь проблемы?

– В смысле? – воззрилась на меня девчонка.

– В смысле, не может вся эта заваруха с мотоциклистами быть направлена на тебя лично? А не на твою маму и не на концерн «Эвита»? Может быть, есть какие-то недоброжелатели лично у тебя?

Кристина задумалась, и лицо ее постепенно принимало мрачное выражение. Я не торопила ее, давая возможность хорошенько все взвесить.

– Нет, – все-таки ответила она. – Никаких недоброжелателей у меня нет!

– И никто больше в последнее время ничего от тебя не требовал?

– Нет, – резко ответила Кристина. – Только мамаша! Которая требует, чтобы я училась и подчинялась ее дурацким правилам!

Я не стала комментировать это заявление, еще раз поблагодарила девчонку и вернулась в кухню.

– Ну? – сразу же вскочила с места Темникова, а мужчины перевели на меня вопросительные взгляды.

– Да, в сущности, ничего нового, – усаживаясь на стул, поведала я. – За исключением одной детали: эти малолетние болваны просили Кристину передать маме, чтобы лучше ее берегла. Вам она говорила об этом?

– Не-ет, – потрясенно протянула Темникова. – Но что… Что это значит? Они пытались сказать мне, что в следующий раз что-нибудь сделают с Кристиной?

– Возможно, они сказали это просто так, к слову. И совсем не имеют в виду конкретно вас, – сказала я.

– Да «Атлант» это! – с железобетонной уверенностью повторил свою версию Бабурин. – Ясное дело! И на Елену мотоциклист пытался наехать, помните?

Он обвел всех присутствующих взглядом и продолжил:

– И зря Куропаткин не хочет с ним разобраться! Они же щенки трусливые – с бабой да девчонкой связались!

– Возможно, вы и правы, – задумчиво сказала я. – Если только она вообще говорит правду.

– Что вы имеете в виду? – насторожилась Темникова.

– Ну, она же явно соврала насчет школы, – заметила я. – А уж то, что в одном из лучших лицеев не укомплектован штат учителей – вообще бред. Где гарантия, что в своих «показаниях» она честна? Ваша дочь вообще часто вам врет?

– Нет, но… – Темникова была в замешательстве. – Она, конечно, не примерная ученица и может иногда прогулять школу, но ведь это же совсем другое!

И посмотрела на Ильичева с Бабуриным, словно ища у них поддержки. Те сидели с мрачным видом молча, не решаясь что-либо комментировать. Я же постоянно помнила про флакончик с белыми таблетками, лежавший у меня в кармане джинсов. В том, что эти пилюльки не от головной боли, у меня практически не было сомнений. А люди, принимающие наркотики, как известно, могут сочинить что угодно. В том, что Кристина – девчонка взбалмошная и с неуравновешенной психикой, мне и так было ясно из общения с ней. Но что стоит за ее ложью, если допустить, что она все выдумала?

– Елена Константиновна, у меня сложилось впечатление, что ваша дочь испытывает к вам… как бы это выразиться… не совсем теплые чувства, – все-таки заставила я себя сказать правду. – Я не знаю причин этого, но советовала бы вам хорошенько задуматься на эту тему.

Темникова совсем растерялась, но постаралась взять себя в руки.

– С чего вы это взяли? – с вызовом спросила она.

– Из разговора с ней. У нее какие-то обиды на вас, и, мне кажется, она может сознательно делать то, что причинит вам боль.

Темникова отвела глаза. В них блеснули слезы.

– Вы знаете друзей вашей дочери? С кем она общается? Как проводит свободное время? – забросала я ее вопросами.

– Конечно, я знаю, у нее есть подруга Наташа, еще Жанна… Они вместе играют в какой-то группе, кажется.

– А вы часто видите ее друзей? Знаете, чем они занимаются, пока вас нет?

– Я работаю! – произнесла Темникова, защищаясь. – С утра до ночи! Чтобы ее же обеспечивать всем необходимым! Знаете, какие запросы у нынешней молодежи? А помогать мне некому – я вдова!

Бабурин медленно поднял взгляд и уперся им в Темникову.

– В молодежной полубогемной среде распространены всякие пороки, которые девочкам ее возраста могут казаться жутко модными и крутыми, – продолжала я. – Бисексуальность, например, наркотики…

– Да что вы! – всплеснула руками Елена Константиновна. – Какая бисексуальность, она же еще совсем ребенок! Вы, наверное, насмотрелись этих фотографий в ее комнате, вот вам и взбрело в голову! Уверяю вас, это все просто игра! Кристина абсолютно нормальная девочка, просто у нее переходный возраст, вот она и пытается выделиться! А про наркотики я даже говорить не хочу! Я специально отдала ее в этот лицей, потому что там наркоты нет по определению! Требования жесткие – отчисляют мгновенно!

Я подавила вздох. Мне не хотелось сейчас публично показывать найденный в столе у Кристины пузыречек.

– К тому же она представительница эмо, – продолжала убеждать, кажется, саму себя Елена Константиновна. – А для них свойственно вести здоровый образ жизни. То есть никакого алкоголя и сигарет, не говоря уже о наркотиках! Я сама читала статью в Интернете, мне же небезразлично, чем живет моя дочь!

И снова я подавила вздох, поражаясь материнской наивности. Зато свое мнение счел нужным высказать Бабурин,

– Ты ее совсем разбаловала! – жестко произнес он. – Разбаловала и забросила одновременно! Откупаешься дорогими игрушками, шмотками, уроки разрешаешь прогуливать! А что она в это время делает – ты ни сном ни духом!

– Алексей, ты забываешься! – повысила голос Елена. – Я вообще-то выполняю свои материнские обязанности.

Бабурин замолчал на некоторое время, потом произнес:

– Значит, так! С «Атлантом» я сам разберусь. Сейчас поеду кое-куда, пробью тему. А ты ее никуда не пускай. И в лицей этот гребаный тоже.

– Но как же, ты же сам говоришь, что… – начала было Темникова испуганно, но Бабурин жестом остановил ее:

– Пусть на домашнее обучение переходит! Спокойнее будет всем! И не кричи, что денег нет, – на это найдутся! Сегодня пусть дома сидит, и завтра тоже. Будет кобениться – позвонишь мне, я сам с ней поговорю. Все. Мне пора.

И он поднялся из-за стола.

– Думаю, Владимир Николаевич, нам тоже пора, – обратилась я к Ильичеву. – Я уже выяснила все, что хотела.

– Да, – Ильичев с готовностью отодвинул свой стул. – Поехали.

Темникова стояла в прихожей подавленная. Она вяло поблагодарила нас и попрощалась. На улице мы расселись по своим машинам и разъехались в разные стороны. Ильичев сидел задумчивый и не очень веселый.

– Что голову повесили? – спросила я.

– Вообще-то я согласен с Алексеем, – разжал губы Ильичев. – И с вами.

– В чем? – поинтересовалась я.

– Дело в том, что Кристина, как вы правильно заметили, девочка сложная. Мне всегда было тяжело с ней общаться, хотя это случалось нечасто. Она совершенно не похожа на мою собственную дочь. Хотя они почти ровесницы, и у нее тоже этот пресловутый переходный возраст, но все не столь критично. С Аней вполне можно договориться, и она никогда не врет так беспардонно и не хамит взрослым людям.

– Елена Константиновна тоже идеализирует собственную дочь, – с иронией заметила я.

– Я понимаю, что вы думаете обо мне, – согласно кивнул Ильичев. – Но моя жена много занималась Аней и продолжает это делать. Я даже настоял, чтобы она не работала, поскольку считаю, что роль матери – главная для женщины.

– Это похвально, что вы берете обеспечение семьи на свои плечи, – сказала я. – Но у Елены Константиновны, как я понимаю, такой каменной стены нет. Она же вдова.

Ильичев как-то неопределенно поиграл бровями, отвернулся к окну и пробормотал:

– Ну, процентов прибыли от концерна ей бы вполне хватило. Не на роскошную жизнь, может быть, но на вполне приличную.

– Кстати, вы позвонили домработнице? – спросила я, желая свернуть тему отцов и детей.

– Нет, – растерянно ответил Ильичев. – Мне, собственно, было некогда. Но я могу это сделать прямо сейчас.

– Вот сделайте, пожалуйста, – ворчливо попросила я. – А то, знаете, уже пообедать не мешало бы. Я, кстати, намереваюсь это сделать прямо сейчас, благо кафе в этом месте на каждом шагу. Предлагаю присоединиться.

– С удовольствием, – обрадованно согласился Ильичев, который, как я поняла, тоже уже был не прочь утолить голод.

Мы остановились возле кафе «Ананас», неизвестно по какой причине носившего такое название, и прошли внутрь. Однако не успели мы сделать заказ, как у Ильичева запищал сотовый телефон. Достав его, он произнес:

– Да, Николай Иванович. Мы уже переговорили!

Я поняла, что звонит Куропаткин. По мере продолжения разговора я наблюдала, как выражение лица Ильичева сменяется на удивленное, а затем тревожное. Собственно, говорил один Куропаткин, а Ильичев лишь слушал. Только под конец он произнес одно слово: «Хорошо», после чего убрал сотовый в карман.

– Это Куропаткин, – пояснил он мне. – Просит срочно приехать. У него что-то случилось.

– Что именно, он не сказал? – поинтересовалась я.

– Нет. Но по его тону я понял, что он сильно расстроен. Придется ехать.

– Хорошо, – вздохнула я, хотя ничего приятного в подобной перспективе не видела. – Он дома?

– Да, дома, – подтвердил Ильичев, с сожалением откладывая меню в сторону – видимо, он уже тоже размечтался о вкусном и сытном обеде, который теперь откладывался на неопределенное время.

Мы молча покинули кафе, сели в «Тойоту» и отправились в Ягодную Поляну. Уже останавливаясь возле ворот, я почувствовала неладное. Что-то изменилось с момента моего первого визита сюда, случившегося всего несколько часов назад, и изменилось кардинально, к тому же непоправимо.

Ситуация стала понятна в следующий момент, когда я безбоязненно открыла ворота и прошла во двор. Внутри была тишина. Именно это меня и насторожило. И тишина была мертвой. В полном смысле этого слова. Хвостатая охрана Куропаткина больше не бегала по двору, и от увиденной картины мне стало не по себе…

Все шестеро красавцев-кавказцев, еще утром бодро бегавшие по зеленой траве двора и казавшиеся воплощением здоровья, сейчас безжизненно лежали на земле… Шесть собачьих трупов, в нескольких метрах друг от друга. Сам хозяин сидел на крыльце и тянул «беломорину». Судя по окуркам под ногами, это была папироса где-то второго десятка. Услышав наши шаги, Николай Иванович поднял глаза. Взгляд его был пронизан такой тоской, которую я не могла в нем заподозрить. Он молча смотрел на нас, словно приглашая разделить личную драму. Ничего еще не понимающий Ильичев топтался позади меня, удивленно озираясь по сторонам.

– Сядь, Вова, – хрипловато произнес Куропаткин.

Ильичев послушно присел рядом с ним на крыльцо. Куропаткин молча достал из-за спины стоявшую на крыльце бутылку и разлил ее содержимое по пластиковым стаканам, протянув один из них Ильичеву. Он молча поднял свой и залпом опрокинул, приглашая Ильичева сделать то же самое. Владимир Николаевич осторожно поднес стакан к губам, запах спирта резанул ему ноздри, он невольно сморщился. Потом, пересилив себя, все-таки влил в себя водку, и Куропаткин так же молча поднес ему миску с солеными огурцами.

– Как это случилось? – тихо спросила я.

Признаться, мне и самой было отчаянно жалко отличных собак чуть ли не до слез.

Куропаткин ничего не ответил, только налил себе в стакан еще водки и вопросительно посмотрел на Ильичева. Тот тут же замотал головой, и Николай Иванович вылил себе все остатки и так же молча выпил следующую порцию.

– Николай Иванович, – все-таки настойчиво сказала я. – Поверьте, я разделяю ваши чувства и сама расстроена. Но как бы ни было печально случившееся событие, мы должны выяснить его причины. Что случилось? От чего умерли собаки?

– Отравление, – хрипло проговорил Куропаткин, не глядя на меня.

– Чем они могли отравиться? Что ели сегодня? – продолжала допытываться я.

Куропаткин повернулся ко мне. Взгляд его был жестким и суровым.

– Вы что, всерьез думаете, что они могли отравиться своей пищей? Что это случайность?

– А вы уверены, что нет? Тогда объясните, – попросила я.

Куропаткин вздохнул и произнес короткими фразами:

– Псы умнейшие. Обученные. Специальный тренер есть, свой человек. Из чужих рук есть не станут. Только из моих и из его.

– А где он сейчас, этот тренер?

– Только после обеда должен был приехать, – ответил Куропаткин.

– Значит, собак сегодня кормили вы?

Николай Иванович лишь кивнул.

– А где хранится корм?

– В сарае, – он кивнул в сторону кирпичного строения, добротного и аккуратного, которое язык не поворачивался назвать незатейливым и простоватым словом «сарай».

– Значит, возможны только два варианта, – задумчиво проговорила я. – Первый: кто-то проник к вам на территорию двора и отравил корм. Второй – его отравил сам тренер.

Куропаткин нахмурился.

– Исключено, – наконец произнес он. – Насчет тренера.

– Уверены? – сощурилась я.

– Абсолютно. Они для него как дети.

Я не стала разубеждать Николая Ивановича, хотя знала, что хруст купюр порой заставляет людей предавать даже собственных детей. Не говоря уже о собаках.

– Вы сами-то что об этом думаете? – поинтересовалась я у удрученного хозяина дома.

Куропаткин снова немного помолчал, потом заговорил:

– Возможно, я их недооценил. А они, гады, и впрямь всерьез нацелились. Я все думал: я один, у меня никого нет – ни детей, ни жены, ни родственников. А уж за себя-то я постоять сумею. Так что мне они ничего существенного сделать не могут. А они нашли, суки, по чему ударить, нашли-и-и!

Николай Иванович сплюнул и длинно выругался со злобой и тоской в голосе. Я видела, что теперь, после того как трагедия произошла с ним лично, Куропаткин призадумался уже серьезнее. Он уже не отмахивался от версий о жестких намерениях конкурентов завладеть концерном.

– Что вы предлагаете делать дальше? – прокашлявшись, произнес Ильичев не совсем твердым голосом: видимо, он совершенно не был привычен к алкоголю, тем более к порциям размером в стакан.

– Перечирикать бы надо, – сказал Куропаткин. – Всем вместе. Давайте-ка соберемся и обсудим все.

– Сегодня? – спросил Ильичев.

– Нет, Вова. Сегодня нет. Завтра давай. Позвони этому… Забей стрелку.

По слову «этому», произнесенному с неким презрением, я поняла, что Куропаткин имеет в виду Алексея Бабурина.

– А Елене Константиновне? – уточнил Ильичев.

– Да на кой хрен она… – начал Куропаткин с досадой, но не договорил и махнул рукой: – Ладно, хочет – пусть подъезжает. Хотя толку-то от нее…

– Хорошо, я позвоню им обоим, – заверил его Владимир Николаевич.

Я еще при первой встрече с Куропаткиным подметила одну особенность: Ильичев, владелец контрольного пакета акций концерна «Эвита», то есть, по сути, его хозяин, разговаривал с Николаем Ивановичем так, словно тот был старше по положению. Что это – уважение к его жизненному опыту? Или зависимость? Но в чем Ильичев от него зависим? А может быть, это просто банальный страх перед бывшим зэком? Скорее последнее, и природная боязливость Ильичева тут как раз оправданна.

Однако я не стала расспрашивать своего клиента на эту тему. Видя, что Куропаткин поделился своим горем и планами на ближайшее будущее и теперь явно хочет остаться один, я попрощалась с ним и вместе с Владимиром Николаевичем пошла к его машине. Ехали мы молча, удрученные увиденным у Куропаткина зрелищем. К тому же моего клиента явно подташнивало и укачивало – сказывался хлопнутый на голодный желудок стакан водки. И когда я хотела затормозить возле одного из кафе, он протестующее замахал руками. Скрепя зубы, я направила «Тойоту» к Монастырскому проезду…

Дома Ильичев, лицо которого под конец поездки приобрело зеленоватый цвет, моментально скрылся в туалете, совмещенном с ванной, куда стремительно пронесся прямо в ботинках. Некоторое время оттуда доносились характерные звуки, которые не мог скрыть даже шум льющейся воды.

Я тактично воткнула в уши наушники от mp3-плеера и уселась в кресло. Ильичев появился минут через двадцать, уже приняв душ и благоухая каким-то одеколоном. Лицо его еще было бледноватым, но в целом выглядел он гораздо лучше. Смущенно улыбнувшись, он развел руками и произнес:

– Пить надо меньше, надо меньше пить…

– Сочувствую вам, – произнесла я. – Пообедать не хотите?

Ильичев передернулся, словно я предложила ему поучаствовать в каком-нибудь непотребстве.

– Ясно, – вздохнула я. – А что вообще намерены делать?

– Я бы с вашего позволения прилег ненадолго, – виновато проговорил мой клиент. – Думаю, после этого я буду как огурчик.

– Что ж, а я тогда, пожалуй, смотаюсь в магазин, – сказала я. – А домработнице вы в состоянии позвонить? Мне не хотелось бы терпеть вынужденную голодовку.

– Позвоню, – мотнул головой Ильичев.

Видимо, это движение сыграло негативную роль, поскольку он тут же обхватил руками голову и, устремляясь в сторону спальни, проговорил на ходу слабым голосом:

– Позвоню сразу, как только приду в себя.

Заперев двери, я вышла за ворота на улицу и решила пройтись пешком в поисках ближайшего магазина. Идти пришлось недолго: уже метров через двести я увидела двери супермаркета. Не став заморачиваться, купила курицу-гриль, лаваш, салат из корейской моркови в пластиковом контейнере и сразу же поспешила обратно. Дома у Ильичева все было спокойно: ворота заперты, а сам хозяин благополучно почивал в своей комнате, о чем свидетельствовал доносившийся из нее храп.

«Если он и в трезвом виде отличается подобной манерой сна, мне лучше перебраться куда-нибудь подальше от его комнаты», – подумала я, проходя в кухню и разворачивая пакет с промасленной бумагой.

С аппетитом поглощая курицу, я задумалась над создавшейся ситуацией. У меня не было сомнений в том, что между произошедшими в недавнем прошлом событиями есть связь. Наверняка все это направлено против концерна «Эвита» – Ильичев же говорил, что конкуренты выражались более чем конкретно. Но вот почему не трогают его самого как владельца контрольного пакета акций? Если действуют методами устрашения, то Ильичев для них – самая подходящая кандидатура. Не хуже Темниковой. Не в пример Куропаткину, которого не запугаешь наездами мотоциклистов.

Оставили на сладкое? Или им нужен как раз его пакет, и они такими действиями предупреждают – отдай по-хорошему, не то тебя ждет кое-что похуже?

Но предпринимать какие-либо действия по выяснению отношений с представителями концерна «Атлант» для себя лично я считала излишним. В конце концов, я выполняю свою миссию – охраняю Ильичева. А в «Эвите» достаточно мужчин, и завтра они намерены обсудить дальнейшие планы. То есть пока держат ситуацию в своих руках, так что мне нет резона высовываться. А вот если выбранные ими способы не сработают, и моему клиенту станет угрожать реальная опасность, тогда, пожалуй, придется вмешаться. Словом, поживем – увидим.

Ильичев спал до позднего вечера. Он выполз из своей комнаты к половине восьмого, когда я, сидя в гостиной, смотрела второй фильм на DVD – почему-то в комнате, отведенной для меня, не оказалось ни телевизора, ни компьютера. За это время я успела обследовать дом, комната за комнатой. Но ничего угрожающего жизни и здоровью не обнаружила. Ни взрывных устройств, ни даже прослушек не наблюдалось, что, признаюсь, меня порадовало.

Ильичев подавил зевоту и пробормотал:

– Вот это я дал! Теперь ночью не засну…

– Примите снотворное, – посоветовала я.

– Я стараюсь не употреблять никакой химии, – ответил Владимир Николаевич, усаживаясь в соседнее с моим кресло. – Скажите, а… Поесть ничего нет?

– В кухне половинка курицы. Но ее я собиралась оставить себе на ужин, – категорично заметила я. – Вы же так и не удосужились позаботиться о собственной трапезе, как я понимаю!

Ильичев сглотнул слюну.

– Ну, может быть, вы поделитесь со мной? – просительно сказал он. – Я оплачу ваши расходы.

– А я что есть буду? – воспротивилась я. – Ваши банкноты?

– Ну… Вы могли бы еще раз сходить в магазин, – миролюбиво предложил Ильичев. – А я сейчас же позвоню домработнице, она завтра с утра придет и все приготовит! Обещаю! Просто сейчас уже поздно ее беспокоить.

– Ладно, – ворчливо согласилась я, поднимаясь с кресла – фильм оказался откровенным дерьмом, и досматривать его у меня не было никакого желания. А раз уж я пропустила и секцию карате, и бассейн, то можно хотя бы вечерней прогулкой восполнить пробел в физподготовке. Конечно, замена совсем не равноценная, но что поделаешь… Придется завтра утром встать пораньше и сделать несколько кругов вокруг поселковых коттеджей.

К моему возвращению Ильичев уже уплел курицу и остатки лаваша. На сей раз я приобрела сыр, колбасу, хлеб и кое-какие овощи и фрукты у бабушек, торгующих на маленьком самодельном базарчике. Видимо, это был урожай с местных грядок. И хотя их продукты не были сертифицированы, выглядели они куда более натуральными, чем глянцевые помидоры и яблоки на полках супермаркета.

Смастерив себе салат и запивая его апельсиновым соком, я все-таки отправилась в свою комнату. Ильичев маялся, поскольку устроил себе сон во внеурочное время и теперь не знал чем заняться. Увидев, что я тоже покидаю его, он устроился на диване, подложив под голову подушку и, щелкнув пультом, уныло уставился в телевизионный экран…

* * *

Утром, поднявшись в пять часов, я съела большую сочную грушу и сразу же отправилась на пробежку. Дороги в поселке оказались заасфальтированы далеко не везде, и гонять по пыльным выбоинам было далеко не так комфортно, как по ровной, твердой глади стадиона. Но подобного рода препятствия я считала себе на пользу: чем труднее сейчас, тем легче будет потом. Тяжело в ученье – легко в бою, этим золотым принципом Александра Суворова я сама всегда руководствовалась.

Когда я вернулась – примерно через час, – в доме, к моему удивлению, уже хлопотала домработница. Поздоровавшись с ней и представившись, я прошла в ванную. Ильичев продолжал спать. Я не знала, на какое время у него назначена встреча с компаньонами и вообще, успел ли он договориться о ней с Темниковой и Бабуриным, но не стала ломать над этим голову. В конце концов, контролировать производственные дела клиента не входит в мою компетенцию. Распорядится ехать – буду сопровождать его. Нет – его воля. Стоя под душем и успокаивая себя подобными мыслями, я взбодрилась и подумала, что все-таки неплохо бы связаться с кем-нибудь из органов и запросить данные на членов концерна «Атлант». Надо же знать, что собой представляет их правящая верхушка.

Ильичев поднялся часов в восемь, что меня слегка удивило. Я не знала, во сколько он заснул, но, когда сама поднималась в пять часов, из его комнаты доносился храп – правда, не такой чудовищный, как вчера днем, но тоже весьма впечатляющий. В половине девятого Владимир Николаевич постучал в мою дверь. Открыв, я увидела, что он уже одет в костюм, и даже галстук аккуратно завязан на шее.

– Сейчас позавтракаем и поедем, – проинформировал он меня.

– Что, договорились? – согласно кивнув, поднялась я с дивана.

– Да. Договорились встретиться в офисе в половине десятого.

– Все придут?

– Все, кроме Елены Константиновны. Она сослалась на чудовищную мигрень, к тому же теперь ей нужно присматривать за дочерью.

– Она все-таки посадила ее под домашний арест? – усмехнулась я.

– Да, Бабурин же сказал ей…

– А разве Бабурин пользуется столь сильным влиянием на нее? – полюбопытствовала я.

Я еще вчера обратила внимание на то, что Алексей разговаривает с Темниковой несколько покровительственно и даже в приказном тоне. И в доме ее ведет себя тоже очень свободно, даже как-то по-хозяйски. И ключ от домофона у него есть…

– Елена Константиновна прислушивается к его мнению, – уклончиво ответил Ильичев, не став развивать эту тему, и пошел в сторону кухни.

Я пожала плечами и направилась следом. Завтрак, поданный домработницей, признаться, мне не понравился. Сама женщина, спросив у Ильичева, нужна ли она еще, и получив отрицательный ответ, поспешила удалиться. Видимо, она хотела всласть воспользоваться выдавшимся отдыхом в работе в отсутствие хозяйки.

На столе стояла миска с нарезанными сырыми овощами – капустой, морковью, свеклой и еще чем-то, похожим на репу, – а в тарелках, стоявших перед нами, лежала картошка, сваренная целиком и заправленная чем-то оранжево-желтым, густым и маслянистым, похожим на рыбий жир. От нее исходил резкий запах, от которого я невольно поморщилась.

Заметив мою реакцию, Ильичев прокомментировал:

– Мы с женой придерживаемся здорового питания. Барсучий жир очень полезен, особенно при болезнях легких. К тому же супруга – приверженка сыроедения.

– Что, сырое мясо ест? – мрачно поинтересовалась я.

– Нет, она вообще вегетарианка. Только сырые овощи.

– Что ж, хорошо еще, что картошка вареная, – хмыкнула я, ковыряя вилкой в тарелке.

Мне удалось заставить себя затолкать в рот пару кусков, после чего я прекратила себя насиловать. Взяв с тарелки очищенную морковь и похрустев ею, решительно распахнула холодильник и достала оттуда сыр. Сделав пару бутербродов, налила себе кофе, поскольку на столе стоял лишь кувшин с какой-то бледно-розовой жидкостью, по поводу которой у меня возникло подозрение, что это сильно разбавленный свекольный сок.

Ильичев, наблюдая за моими манипуляциями, оправдываясь, произнес:

– Сырые овощи поначалу не вызывают восторга, но потом к ним привыкаешь и начинаешь оценивать по достоинству.

– Ага! – усмехнулась я. – Я видела вчера, что вы оставили от вредной жареной курицы – одни косточки.

Ильичев еще пару раз ковырнул вонючую картошку с барсучьим жиром, потом вздохнул и решительно отрезал себе толстый ломоть сыра. Соорудив бутерброд, быстро умял его с куда большим аппетитом и, вопросительно посмотрев на меня, налил из купленной мной коробки сока.

Я подумала, что визит домработницы не сильно улучшил наше гастрономическое положение. Похоже, и впрямь придется наведываться к тете Миле и возить с собой в судочках и термосах домашнюю пищу, приготовленную ею. Нет, я совершенно не против здорового образа жизни, даже наоборот, двумя руками за. Но принцип тети Милы, заключающийся в том, что любая пища должна быть вкусной, считаю правильным.

После завтрака мы вышли из дома. Я уже традиционно заняла водительское сиденье «Тойоты».

– Где находится ваш офис? – спросила, заводя мотор.

– На Ильинской площади, но мы поедем не туда.

– А куда, позвольте спросить?

– На Московскую. Там офис Бабурина, собираемся у него – так договорились, – пояснил Ильичев, и я повела машину.

Из поселка мы выехали нормально, а вот дальше дело пошло хуже. Бабурин, казалось, не мог найти худшего места для своих апартаментов: Московская, будучи центральной улицей, в утренние часы оказалась переполнена транспортом. Продвигаться по ней в это время было чрезвычайно сложно. Оглядев длинную вереницу машин впереди, я посмотрела на часы. Времени было девять пятнадцать, но, учитывая скорость передвижения, до офиса мы могли не добраться и через полчаса. Ильичев старался хранить терпение.

– Может быть, дойдем пешком? Так, честное слово, быстрее получится! – не выдержала я после двадцати минут тырканья туда-сюда. Ненавижу такую езду, шаг вперед – два назад.

Ильичев с сомнением посмотрел вперед. Там маячила кавалькада автомобилей различных цветов и модификаций.

– Что ж, – вздохнул он. – Может быть, вы и правы.

Я кое-как нашла место, чтобы припарковать громоздкую «Тойоту», после чего мы с Ильичевым отправились вдоль по Московской в сторону Волги.

– Вот видите, – заметила я. – Дело сразу веселей пошло!

Ильичев, кажется, не разделял моих восторгов. Несмотря на здоровое питание, он, видимо, подзабыл про физическую составляющую и вел малоподвижный образ жизни. А учитывая, что я передвигалась довольно быстро, он еле поспевал за мной, к тому же его почти сразу же начала мучить одышка.

– Вам было бы полезно бегать по утрам, – назидательно посоветовала я. – Не хотите составить мне компанию?

Судя по сопению Ильичева, его мало радовала подобная перспектива. Так или иначе, но без двадцати десять мы подошли к зданию, где, как я поняла, и находилась бабуринская контора. Вид дома не отличался презентабельностью: двухэтажное здание грязно-желтого цвета, узенькие проемы окон позапрошлого века, модернизированные заменой на пластик и сохранившие изначальные размеры. Над дверью висело несколько аляповатых вывесок, налезающих друг на друга и заслоняющих некоторые буквы. Вывески гласили, что здесь находятся юридическая контора, страховая компания, косметическая фирма и ателье по пошиву верхней одежды. Я не знала, что из этого является вотчиной Бабурина – как-то ни одно из названий не вязалось у меня с его обликом. Я бы не удивилась, если бы среди вывесок наличествовала надпись «Вышибалы – рэкет – мордобой. Быстро, качественно, надежно». Это больше соответствовало персоне Алексея Федоровича. Хотя, возможно, я к нему несправедлива…

Возле здания стоял черный «Мерседес-Бенц» – классика немецких производителей. За рулем я увидела фигуру Николая Куропаткина, одетого в солидный темно-серый костюм и смолившего свой неизменный «Беломор». Для усиления контраста ему не хватало еще банки с его любимым чифирем.

Куропаткин заметил нас, но из машины выходить не стал. Ильичев сам подошел к нему и склонился к окошку.

– Что, Алексея еще нет? – обеспокоенно спросил он.

– Звонил, говорит, в пробке застрял, – недовольно ответил Куропаткин. – Говорил ему – выбери другое место, на хрена тебе этот гребаный центр? И платить меньше! Но ты же знаешь – ему бы все пыль в глаза пускать! Как был фраером, так и остался! Отваливает сумасшедшие бабки за свой курятник!

Куропаткин сегодня не очень-то следил за безупречностью речи – видимо, он все еще находился под впечатлением от вчерашнего трагического происшествия и предпочел оставаться самим собой.

Ильичев невольно поднял голову вверх, ко второму этажу, и я последовала его примеру.

– Придется ждать, – резюмировал он. – Ключи у Бабурина, это же его офис.

– А что, других сотрудников у него нет?

– Нет, он всем сам рулит, – не сдержал улыбки Владимир Николаевич.

– Ладно, подождем, – сказала я. – Тем более что погода хорошая.

– Да, – поддакнул Ильичев. – Подышим свежим воздухом.

Назвать окрестный воздух свежим можно было лишь условно: огромное количество автотранспорта наполняло атмосферу выхлопами, но я не стала этого комментировать. Я еще раз перевела взгляд на окна второго этажа, куда поглядывал Ильичев, и, как оказалось, сделала это вовремя.

В тот самый момент послышался громкий, грохочущий звук, похожий на раскат грома, зазвенели стекла, а следом из нескольких окон полыхнули волны пламени, стремительно перекинувшись на соседние. Я успела сдать влево, сбить Ильичева с ног и повалить на асфальт, накрыв его щуплое тело своим. Где-то рядом просыпалась груда осколков, и я накрыла голову руками, натянув на нее куртку. Не слишком надежная защита, но от осколков предохраняет.

Я не знала, в каком положении находился Куропаткин, но интересоваться сейчас его судьбой было непозволительно: я не могла оставить своего клиента. Поэтому мне оставалось лишь надеяться на то, что Николай Иванович успел среагировать. Ильичев, кажется, толком не сообразил, что произошло, и первые секунды после взрыва трепыхался подо мной, пока я не прошипела ему на ухо: «Да замрите вы!» Потом он уловил, видимо, что произошло что-то весьма неприятное, перетрусил и затаился без движения. А над моей головой продолжал полыхать гром.

Через некоторое время – очень скоро, на самом деле, – все стало гораздо тише, и я осторожно подняла голову. Второй этаж охватило пламя, особенно ярко горела одна из комнат. Из двери выбегали люди с вытаращенными, насмерть перепуганными глазами. Какой-то мужчина распахнул окно и со страхом высунулся в него. Обернувшись на дверь, он в отчаянии взглянул вниз и с тонким криком спрыгнул.

Видя, что все находятся в шоковом состоянии и панике и никто не предпринимает никаких мер, я достала из кармана куртки сотовый и быстро набрала 01, а потом и «Скорую». Потом поднялась и потянула Ильичева за руку:

– Вставайте, быстрее. Нужно отойти подальше.

– Что, что такое? – растерянно спрашивал тот, поднимаясь. – Куда отойти? Все же вроде кончилось.

– Делайте что вам говорят, – приказала я, дергая его в сторону.

Боковым зрением я уже видела, что Куропаткин тоже лежит на асфальте, прикрыв голову руками. Когда все стихло, он приподнялся и увидел нас с Ильичевым.

– Вперед, – крикнула я ему на бегу.

Тишина могла быть мнимой. Я не исключала того, что в здании остались взрывные устройства и в любой момент может начаться повторная взрывная волна. Поэтому на всякий случай решила отойти на безопасное расстояние. Мы пробежали до конца квартала и остановились на углу. Глаза Ильичева даже за стеклами очков были просто огромными. Куропаткин сохранял видимое спокойствие, но я не могла не заметить, что он сильно встревожен случившимся.

В это время, нужно отдать им должное, возле офисного здания появилось одна за другой несколько пожарных машин. Белые пенистые струи вырывались из огнетушителей, и пламя начало затихать. Я уже видела, как некоторые пожарные стали проникать в здание. И в этот момент к зданию подъехала бабуринская серая «БМВ».

– Представляю, что он сейчас устроит, – усмехнулся Куропаткин.

– Думаю, нам можно вернуться, – сказала я и первой двинулась в обратную сторону.

Матерные тирады Бабурина, нарезавшего круги вокруг своей машины, стали мне слышны метров за сто. Когда мы подоспели, выражение лица Алексея Федоровича было яростным. Он пялился на обезображенные взрывом, почерневшие окна второго этажа и сыпал ругательствами, посылая проклятия на головы непонятно кого, именуя их загадочными словами «они» и «им».

Здесь же стояла и машина «Скорой помощи». Врачи осматривали выскочивших из здания людей, оказывали помощь. Я увидела, что мужчина, выпрыгнувший из окна, уже благополучно стоит на ногах, и его осматривает девушка-врач. Она что-то предложила ему, но мужчина отрицательно покачал головой и даже улыбнулся.

– Мать их за ногу, е…! – проговорил Бабурин, когда мы подошли к нему.

– Я тоже рад тебя видеть, – уголком рта улыбнулся Куропаткин.

– Господи, что же это такое? – вымолвил наконец Ильичев, обретший дар речи.

– Взрыв, – коротко пояснила я.

– Но мы же могли погибнуть! – Ильичев заводился все больше.

– Могли, – согласилась я. – Более того, погибли бы наверняка, если бы находились внутри. Это окна вашего офиса? – Я кивнула на два изуродованных пустых черных прямоугольника, зиявших наверху, обращаясь к Бабурину.

– Да, – угрюмо ответил тот. – Суки поганые!

– Ну вот, промедление Алексея Федоровича спасло нам жизнь, – прокомментировала я.

Куропаткин смерил Бабурина внимательным взглядом, но ничего не сказал.

– Но кто, кто это мог сделать? – продолжал вопрошать Ильичев.

– Пока неизвестно, – вздохнула я. – Вполне вероятно, кто-то из ваших прямых недоброжелателей, Алексей Федорович.

– Да тут и думать нечего, это «Атлант»! – сжав кулаки, произнес Бабурин. – Козлы! Уроды! Ну все, конец им пришел! Этого я им точно не прощу! Поехали! – повысил он голос, намереваясь сесть в свою машину.

– Погоди, не суетись, – остановил его за плечо Куропаткин. – Куда ты собрался?

– Мочить гадов! – Бабурин был предельно решителен.

– Кого именно? – спокойно сощурился Куропаткин.

– Всех! – категорично заявил Бабурин.

– Весь концерн? – уточнил Куропаткин. – Начиная обстреливать охрану и методично продвигаясь выше? И как думаешь, далеко тебе так позволят пройти?

Слова Николая Ивановича немного охладили пыл Бабурина, однако он по-прежнему пылал гневом. Он уже открыл было рот, чтобы что-то ответить своему компаньону, как в этот момент у него зазвонил сотовый телефон. Бабурин вытащил из кармана широкий смартфон и раздраженно рявкнул в трубку:

– Да!

В ответ послышался взволнованный, быстрый женский голос. Бабурин сразу же насупил и без того низкие брови и внимательно слушал говорившую.

– Когда? – только и спросил он.

Что ему ответили, мы не слышали. Бабурин дослушал до конца, потом сказал:

– Понял, буду.

После чего отключил связь и медленно сунул телефон обратно в карман.

– Елена звонила, – проговорил он. – У нее тачку взорвали…

– Как? – воскликнул Ильичев, бросая невольный взгляд в сторону, где осталась его «Тойота».

Бабурин не стал отвечать на его вопрос, просто принялся рассказывать:

– Она машину в гараж вчера не стала ставить, говорит, голова с вечера болела. Оставила под окнами. А несколько минут назад слышит – грохот под окнами! Она туда, а там ее тачка полыхает. Больше ничего не знаю. Ленка ревет, толком объяснить ничего не может. Я сейчас туда двину.

Лицо Куропаткина приняло хмуро-сосредоточенное выражение. Ильичев же находился в полной растерянности.

– Похоже, нужно съездить к Елене Константиновне и на месте посмотреть, что случилось, – высказала я свое мнение. – Она вызвала пожарных?

Бабурин покосился на меня, но ничего не ответил.

– К тому же нужно осмотреть машину. Точнее, то, что от нее осталось, – не смутившись его поведением, продолжала я. – Может быть, что-то удастся выяснить.

– Да нечего тут выяснять! – вскричал вконец разозленный Бабурин. – Я говорю, нужно ехать и щемить этих козлов!

– Прежде всего лучше бы убраться отсюда, – заметил Куропаткин, с явным недружелюбием оглядывая подъехавшую милицейскую машину.

Он совершенно точно не испытывал ни малейшего желания пообщаться с представителями правоохранительных органов.

– В чем-то Николай Иванович прав, – поддержала я его. – Не хочется тратить время на дачу показаний.

Бабурин почесал круглый массивный затылок и молча двинулся к своей «бэхе».

– А моя машина? – как-то жалобно спросил Ильичев.

– Ну, если Николай Иванович будет столь любезен, что подвезет нас пару кварталов, то скоро мы сможем пересесть в нее, – сказала я, глядя на Куропаткина.

Тот развел руками в знак того, что, само собой, он не возражает против такого варианта.

– А вдруг ее тоже взорвали? – спросил Ильичев, с надеждой заглядывая в глаза то мне, то Куропаткину, словно мы могли дать какой-то ответ на этот вопрос.

– Пойдемте, – только и сказала я, идя к «Мерседесу», и Ильичев со вздохом поплелся за мной.

– Даже страшно подумать, чем все могло закончиться, если бы Алексей не опоздал! – произнес он, качая головой, когда мы расселись в машине.

– Вот именно, – разжав губы, процедил Куропаткин, выруливая на проезжую часть. – Если бы он не опоздал…

Я бросила на него быстрый взгляд.

– Вы что же, намекаете на то, что Бабурин мог сам подстроить все это?

Ильичев после моих слов тоже вперился взглядом в лицо Куропаткина.

– Всякое может быть, – уклончиво проговорил Николай Иванович. – Но что дело паскудное – это ясно.

Ильичев совсем скис. Было видно, что ему самому ситуация нравится все меньше и меньше. Правда, когда через несколько метров он увидел очертания своей «Тойоты», видневшейся на том же месте, где мы ее оставили, в его глазах блеснул радостный огонек.

– Ну слава богу, – пробормотал он.

Куропаткин притормозил у обочины, мы с Ильичевым вышли из «Мерседеса» и пересели в «Тойоту». Бабурин, не останавливаясь, проехал вперед, и нам оставалось только следовать за ним в направлении дома Темниковой.

Во дворе ее дома также находилась милицейская машина. Пожарных уже не было, но на асфальте виднелись следы от тушения пожара. Машина Темниковой, вернее, то, что от нее осталось, стояла тут же. При первом же взгляде на обуглившиеся останки я сделала вывод, что восстановлению она не подлежит. Сама Елена Константиновна, с покрасневшими глазами, находилась во дворе, кутаясь в какую-то шерстяную накидку. Ее потрясывало – то ли от холода, то ли от пережитого шока. Возле нее уже стоял Бабурин, покинувший свой автомобиль, и Елена Константиновна что-то эмоционально ему рассказывала. Мы с Ильичевым также вышли и направились к ним.

Куропаткин, высунувшись из окна своей машины, негромко окликнул нас. Мы остановились.

– Ну, ребята, здесь я пас, – спокойно и твердо произнес Николай Иванович. – Думаю, что тут я вам точно не нужен, справитесь и сами. Все, я домой. Если что – звоните.

И Куропаткин резко дал по газам, уезжая со двора. Ильичев хотел было что-то сказать, но Куропаткина уже и след простыл, и мой клиент лишь махнул рукой.

– Что, Николай Иванович принципиально избегает общения с милицией? – спросила я.

– Думаю, да, – серьезно ответил Ильичев. – Он ведь отсидел срок в свое время. Правда, он никогда не рассказывал подробностей. Наверное, воспоминания не позволяют ему изменить своего отношения к милиции.

– Наверное, – согласилась я, подумав про себя, что неплохо было бы получить сведения и на Куропаткина. В частности, выяснить, когда он сидел и за что.

Темникова ревела в голос, размазывая слезы по опухшим щекам. Бабурин слушал ее внимательно, и я, подойдя, тоже прислушалась. Однако ничего по делу Елена Константиновна не говорила, лишь рассказывала, как она перепугалась, растерялась и теперь, наверное, больше никогда не сядет за руль.

– А где ваша дочь? – спросила я.

– Кристина дома, она тоже перепугана всем этим кошмаром! Господи, час от часу не легче! Да что же это такое? – Темникова перешла на причитания.

– Постарайтесь успокоиться, – бросила я ей. – В конце концов, главное, что вы остались живы.

До Темниковой дошел смысл моих слов. Глаза ее расширились, но она, вопреки моим предположениям, еще больше разревелась, уткнув лицо в плечо Бабурину. Сам Алексей Федорович не выглядел растерянным, наоборот, в его лице зрела все более и более твердая решимость. Я покосилась на его массивную руку, покоившуюся на плече Елены Константиновны, и еще раз отметила про себя с самого начала показавшийся мне слишком пристальным интерес Бабурина к ее персоне…

Рядом крутились пожарные и милиция. Подойдя поближе, я осведомилась:

– Чем взорвали?

Парень оглядел меня с изумлением и весело спросил:

– А вам-то какая разница?

«И то правда, – подумала я. – Может, и никакой».

– Название вам все равно ничего не скажет, – добавил молодой мент.

«А вот в этом ты ошибаешься, – подумала я. – Наверняка считаешь, что я просто не в меру любопытная барышня. Ладно, пусть будет так. Подробности я могу выяснить и из другого источника».

А необходимость беседы со знакомыми сотрудниками правоохранительных органов назрела, нужно было получить некоторые сведения. Но оставлять Ильичева одного даже дома, где за надежными воротами ему вроде ничего не грозило, я, признаюсь, побаивалась. Размышляя про себя, как лучше поступить и не взять ли Владимира Николаевича с собой, я получила неожиданную подсказку. У Ильичева зазвонил сотовый, и он, взглянув на определившийся номер, сразу же произнес в трубку:

– Да, Александр Андреевич, слушаю.

Поняв, что это тесть Ильичева, я дала ему завершить беседу с ним, после чего спросила:

– Александр Андреевич интересуется вашими делами?

– Да, он весьма обеспокоен происходящим. Хотя я поначалу не стал посвящать его в подробности, просто сказал, что считаю разумным отправить куда-нибудь на отдых Ирину с Аней. А сейчас он понимает, что творится нечто страшное, и предложил свою помощь. Правда, он так до конца и не знает, что происходит, просил встретиться и обговорить это, а я даже не знаю, рассказывать ему или нет…

– Можете и рассказать, ничего страшного, – сказала я. – И от встречи не отказывайтесь. Где он вам ее назначил?

– У себя дома. У него выдалось свободное время.

– Вот и отлично, это очень кстати. Сейчас я отвезу вас к нему, а потом заберу, – решила я.

– А вы куда? – поинтересовался Ильичев.

– Я поеду по делам, касающимся ваших проблем, – сказала я. – Нужно же их решать!

– Подумать только, в мои проблемы оказалось вовлечено столько людей, – с каким-то удивлением проговорил Владимир Николаевич.

– Ну, это неудивительно, – усмехнулась я. – Ваши компаньоны сами, что называется, по уши в дерьме, вы меня потому и наняли. А что касается вашего тестя, так он не чужой вам человек. Где он живет?

– На Набережной, – произнес Ильичев, и я, кивнув, направила машину по нужному маршруту.

Огромный сталинский дом, в котором проживал тесть Владимира Николаевича, принадлежал к старой элитной застройке. Раньше там селилась преимущественно местная номенклатура, а также представители советской науки и торговли. Разнородное сочетание, сопоставимое лишь по материальному уровню, – по тем временам, я имею в виду. Я проводила Ильичева до профессорской квартиры, убедилась, что все в порядке, и сдала его, как говорится, с рук на руки. И хотя Александр Андреевич, сразу узнавший меня, был очень любезен, я не стала пользоваться его приглашением и проходить в квартиру. Сначала следовало совершить намеченное, а потом поскорее возвращаться к своему клиенту.

Оставив Ильичева на попечение тестя, я сразу же отправилась к своему приятелю, майору милиции Жоре Авдеенко в Кировский РОВД. Добралась я туда довольно быстро, поехав окружной дорогой: Московскую перекрыли, подозреваю, что во многом в связи со взрывом здания, в котором находился бабуринский офис. Так или иначе, через пятнадцать минут я уже сидела в кабинете майора.

– Что-то ты какая-то озабоченная, Евгения, – попенял мне Авдеенко.

– Работа такая, Жора, – со вздохом пояснила я. – Думаю, что ты, как мой в некотором роде коллега, должен меня понять.

– В каком это роде я твой коллега? – удивился Авдеенко.

– Ну как же! Я же телохранитель, то есть защищаю людей, а ты представитель правоохранительных органов. То есть также призванный охранять покой мирных граждан. «Моя милиция меня бережет» – это же как раз про тебя лозунг, Жора!

– Ну, я-то, может, и мирных горожан защищаю, а вот ты…

– Что-то я не поняла твоих грязных намеков! Это ты о чем? – сдвинула я брови.

– Ха! Думаешь, я не знаю твоих клиентов? Много среди них добропорядочных граждан, скажи положа руку на сердце?! – скептически хмыкнул Авдеенко.

Что греха таить, охранять мне приходилось людей разных. И не всех из них можно было назвать добропорядочными… Но ведь и Авдеенко прекрасно знал, что если, к сожалению, мой клиент оказывался виновным в преступлении, я делала все, чтобы он получил по заслугам. Поэтому выслушивать его несправедливые обвинения мне было весьма неприятно.

– Тебя что, премии, что ли, лишили, и ты решил отыграться на моей персоне? – сощурила я глаза.

– Ничего меня не лишили! – буркнул Авдеенко. – Просто настроение плохое!

– Ну вот, а еще мне пеняешь на озабоченность! Нужно уметь держать себя в руках, Жора!

– Так, ладно, у меня и правда настроение ни к черту, к тому же дел выше крыши, так что давай выкладывай, зачем пожаловала! – решительно проговорил майор.

– Так я сразу приготовилась с этого начать, ты сам превратил все в бессмысленную перепалку, – заметила я. – Ладно, я тебя долго не задержу. Мне нужны сведения на некоторых людей, только и всего.

– Добропорядочных, разумеется? – усмехнулся Авдеенко.

– Вот ты меня и просвети на этот счет, – сухо ответила я. – Итак, Куропаткин Николай Иванович, примерно пятидесяти восьми – шестидесяти лет. Совладелец автомобильного концерна «Эвита». На него сведения собрать будет нетрудно: он, кажется, отсидел в свое время.

– О! – торжествующе поднял палец Жора. – Что и требовалось доказать!

– Доказывать уже ничего не требуется. – Я старалась не вестись на майорские подколы. – Дальше, концерн «Атлант»…

– Сведения на всех сотрудников? – продолжал язвить Авдеенко. – Начинать с кого – вахтера или уборщицы?

– Сегодня явно не твой день, Жора, – остановила я его. – Шутишь неудачно.

На всякий случай я назвала всех компаньонов Ильичева, включая Темникову, попросив предоставить мне информацию побыстрее. После чего свернула общение с Авдеенко, который в тот день и впрямь был невыносим.

После этого я посмотрела на часы и с мстительной радостью отправилась к тете Миле обедать. Разделять с Ильичевым его здоровое питание у меня не возникало ни малейшего желания, равно как и терпеть муки голода.

Тетя, конечно же, обрадовалась моему появлению, но не удержалась, чтобы не попенять мне:

– Видишь, Женя, к чему приводит твоя работа! Невозможно нормально пообедать. А ведь отсутствие горячей пищи – первый враг здоровью. Да и стрессы постоянные действуют негативно.

– Ты, наверное, только что посмотрела какую-нибудь псевдооздоровительную программу типа «Малахов минус», – разуваясь, сказала я.

– Напрасно остришь, Женя, – покачала головой тетя Мила. – Передача очень полезная! И зря ты ее не смотришь. Я собрала уже целую коллекцию рецептов и с удовольствием ими пользуюсь.

Тетя Мила кивнула на стол, на котором лежала внушительных размеров тетрадь, почти полностью исписанная ее кругленьким аккуратным почерком, похожим на саму тетю. В нее тетя Мила старательно заносила все народные рецепты, озвучиваемые в народных программах и, на мой взгляд, полностью высосанные из пальца.

– Вот, например, сегодня диктовали рецепты от камней в почках, – продолжала просвещать меня тетя Мила, наливая в тарелку рассольник из баранины, и потянулась к своей тетрадке.

– У меня нет камней в почках, тетя, – постаралась откреститься я.

– Будут, Женя! – пригвоздила меня моя любящая тетушка. – С такой работой тебе не то что камни, а язва желудка обеспечена!

– Хорошо еще, что не хронический перитонит, – с удовольствием прихлебывая горячий суп, заметила я.

– Ты совершенно не разбираешься в медицине! – с осуждением сказала тетя. – Как вообще такое можно сказать?

В медицине я, может, досконально и не разбиралась, но что такое перитонит, знала прекрасно. И о том, что этот процесс не может быть хроническим, разумеется, тоже. Просто мне хотелось своей шуткой дать понять тете, что я не отношусь всерьез к ее любимым передачам. Тетя, однако, не оценила юмора… Она раскрыла свой талмуд и принялась зачитывать вслух:

– Одним из самых сильных средств при камнях в почках, мочевом и желчном пузыре являются сушеные скорпионы.

– Начало мне уже нравится, – мрачно прокомментировала я. – И много нужно скорпионов?

– Около двадцати штук, – спокойно оповестила меня тетя.

– Любопытно было бы узнать, где ты их собираешься брать. У нас они, насколько мне известно, не водятся.

– У меня подруга живет в Средней Азии. – Тетя Мила была сама серьезность. – Можно ее попросить. У них этого добра пруд пруди.

– Это прекрасно, только, боюсь, после этого придется спасать уже твою подругу от укусов этих тварей.

– Вот еще хорошие рецепты, – не смущаясь, продолжала методично бубнить тетя Мила по тетрадке. – Отлично помогает полевой хвощ, свекольный сок, яблочная диета… Замечательным средством является чистая высушенная кровь молодого козла. Ее нужно собирать в конце августа. Собранную кровь нужно…

– Браво, тетя! – восхитилась я. – Кровь козла – это еще лучше скорпионов!

– Ну, козла найти все-таки проще, чем скорпиона, – сказала тетя Мила.

– Козла найти проще простого, – от души веселилась я. – Что молодого, что старого. И даже кровь из него высосать не проблема для некоторых особ! Вот только до следующего августа еще далеко.

– Я вижу, Женя, что ты с поразительным легкомыслием относишься к вопросам здоровья. – Тетя всегда отличалась безупречной логикой.

– Просто потому, что я слежу за собой, и у меня нет с ним проблем. Во всяком случае, я обхожусь без козлиной крови и скорпионов, – целуя тетю в щечку, проговорила я.

Тетя Мила лишь вздохнула и, отложив наконец треклятую тетрадку, сказала:

– На второе у нас гречневая каша с куриными тефтелями. Будешь?

– А то! – довольно согласилась я.

После обеда, выпив две чашки кофе, я решила не задерживаться в отчем доме. Как ни хорошо мне здесь было, а мысли о покинутом Ильичеве не давали мне покоя. Конечно, я практически уверилась, что с ним все в порядке, но все же не следовало полагаться на авось. И я, попрощавшись с тетей, отправилась на Набережную.

Только прежде чем сесть в «Тойоту», сделала то, о чем думала уже давно: снабдила автомобиль современной системой обнаружения взрывных устройств. В свете последних событий это было весьма кстати.

На этот раз Александр Андреевич настоял на том, чтобы я прошла к нему в квартиру. Они восседали с Ильичевым в гостиной, за круглым обеденным столом, и, судя по благодушному румянцу на лице моего клиента, голодом его здесь не морили. А остатки трапезы на столе свидетельствовали о том, что Александр Андреевич Скоробогатов не был поклонником сыроедения…

– Вы, Евгения Максимовна, всегда напоминали мне амазонку, – усаживая меня в кресло, поведал Скоробогатов. – Вам бы еще распущенные волосы носить – полное сходство!

– Увы, на работе распущенные волосы мне только мешают, – сказала я.

– Пообедаете с нами? – предложил он.

– Спасибо большое, я веду спартанский образ жизни и в периоды заботы о клиенте стараюсь не думать о еде! – бессовестным образом соврала я, невозмутимо глядя на Скоробогатова.

В глазах Ильичева появилось что-то среднее между уважением и восхищением. Он, кажется, напрочь забыл о том, с каким аппетитом я вчера поужинала.

– Мы тут с Владимиром обсудили кое-что, – приняв серьезный вид, сказал Александр Андреевич. – Имейте в виду: в случае чего, можете на меня рассчитывать.

– Спасибо, Александр Андреевич, – поблагодарила я. – Надеюсь, не придется вас беспокоить.

– Я, конечно, позвоню кое-кому… – задумчиво продолжал чиновник от профессуры. – Постараюсь все уладить, но… Нужно постараться найти что-то на этот «Атлант».

– Если вашим знакомым это удастся, будет просто отлично, – кивнула я. – Ну, а мы пока попробуем своими силами.

– Желаю вам удачи, – напутствовал Скоробогатов.

Я не стала засиживаться у профессора в гостях, и через час мы с Ильичевым были уже в Монастырском проезде. Я попросила его позвонить Бабурину и узнать, чем закончилась история со взорванной машиной, однако Ильичев сообщил мне, что абонент недоступен.

– Что ж, будем надеяться, что на сегодня все инциденты закончились, – оптимистично проговорила я. – А ваш совет перенесите на другое время.

– Ну, вот когда Бабурин проявится, тогда и обсудим это, – махнул рукой Ильичев, который после пережитых за последнее время треволнений явно мечтал расслабиться и совершенно не хотел думать ни о каких делах. Он отправился в ванную и долго принимал там душ, я же, посчитав, что тоже имею право на временный отдых, собралась посмотреть кино.

Однако я снова ошиблась в своих прогнозах, совсем как интернетовские синоптики, пытающиеся предсказать погоду на месяц. Поздним вечером, когда я уже готовилась к безмятежному сну, в гостиной зазвонил стационарный телефон. Ильичев снял трубку в своей комнате, но уже через несколько секунд вылетел оттуда, сжимая ее около уха. В трубке что-то отчаянно визжало и пищало.

– Что такое? – нахмурилась я, выхватывая у него трубку.

Из беспорядочно выкрикиваемых фраз мне удалось понять лишь, что звонит Темникова и что она находится в крайне взвинченном состоянии.

– Елена Константиновна! – повысила я голос. – Это Евгения. Постарайтесь, пожалуйста, говорить спокойнее, чтобы я поняла, что вы хотите!

– Кристина пропала! – заорала мне в ухо Темникова.

– Когда? – только и успела спросить я.

– Сегодня!

– Я понимаю, что не неделю назад, – не удержавшись, съязвила я. – Она же была дома вместе с вами!

– Да, была, но потом ушла!

– Через окно, что ли? – никак не могла понять я. – Вы видели, как она уходила?

– Нет, не видела. Она просто ушла, хлопнула дверью и ушла! А перед этим мы поругались! И я боюсь, что она наделает каких-нибудь глупостей! Я вас очень прошу, Евгения… Простите, я не помню вашего отчества!

– Максимовна, но это неважно, – вставила я.

– Евгения Максимовна, найдите ее! – продолжала голосить Елена Константиновна. – Она же может нагородить черт знает что!

Я пришла в легкое замешательство:

– Но я даже не представляю, где ее искать! Я не сыщик! Вам лучше обратиться в милицию по этому вопросу.

– Нет, в милицию нельзя, она ненавидит милиционеров и может отколоть что-нибудь в знак протеста!

– По-моему, она уже отколола, – заметила я.

– Евгения Максимовна, я вас очень прошу, приезжайте ко мне! Я… Я вам заплачу за услуги! – сбивчиво заговорила Темникова, и мне показалось, что она повторяет чьи-то слова: я явственно слышала на заднем фоне мужской голос.

– Вы одна дома? – спросила я.

– Нет… Со мной Алексей Федорович, – призналась Темникова. – Он тоже вас очень просит приехать!

«Бабурину-то прямо сам бог велел беспокоиться о судьбе дочери Темниковой, – отметила про себя я. – Интересно, вся прочая компания в курсе их отношений?»

В том, что близкие отношения между Темниковой и Бабуриным существуют, я практически не сомневалась.

– Но я охраняю Владимира Николаевича, – привела я главный аргумент: очень уж мне не хотелось принимать участия в семейных разборках Темниковой и Бабурина.

– Пусть он приезжает вместе с вами! – прокричала Темникова. – Дайте ему трубку!

Я молча протянула трубку Ильичеву и вздохнула. Мне сразу же стало слышно, как Бабурин загудел в ухо Ильичеву, пытаясь в чем-то убедить. По лицу Ильичева было видно, что он вполне разделяет мои настроения и мчаться на поиски неадекватной дочуры Елены Константиновны совершенно не расположен. Однако Бабурин, видимо, все-таки сумел его убедить или просто уговорить, потому что Владимир Николаевич с досадой проговорил в трубку:

– Хорошо, мы приедем.

После чего он посмотрел на меня и сказал:

– Мне кажется, сегодняшний день никогда не кончится!

– Не переживайте. Все кончается на этом свете, даже наша жизнь, – успокоила я его как могла и пошла собираться.

Глава третья

В квартире Елены Константиновны пахло коньяком и валерьянкой. Коньяк тянул Бабурин, мрачно прихлебывая из плоской бутылочки. Валерьянку поглощала сама расстроенная мать – пузыречек с лекарством стоял на столе посреди комнаты. Елена Константиновна была без макияжа, глаза ее, покрасневшие и припухшие от слез по поводу взрыва машины, выглядели тускло, и вообще она сейчас казалась постаревшей лет на десять.

Мы с Ильичевым прошли в зал, где и восседал на диване Бабурин со своей бутылкой, и уселись в кресла. Ворот рубашки Алексея Федоровича был расстегнут. И вообще Бабурин держался у Темниковой в квартире практически как в собственном доме. При нашем появлении он лишь кивнул и отхлебнул глоток коньяка.

– Выпить что-нибудь хотите? – гнусавя опухшим носом, спросила Темникова.

– Нет, спасибо, – отказалась я за нас с Ильичевым обоих. – Расскажите лучше, что же произошло. Из-за чего вы поругались с Кристиной?

Темникова покосилась на Бабурина, который сидел в угрюмом безмолвии.

– Кристина дулась еще с утра, – начала она свой рассказ. – Да что там с утра – она еще со вчерашнего дня на меня крысилась! За то, что Алексей Федорович посоветовал держать ее дома.

– Алексей Федорович всерьез озабочен ее воспитанием, – вскользь заметила я, внимательно следя за реакцией Темниковой.

Елена Константиновна смутилась и споткнулась на полуслове, но быстро взяла себя в руки и скороговоркой проговорила: «Да, он понимает трудности подросткового периода». Что касается самого Бабурина, то он никак не отреагировал на мое замечание, продолжая мрачно пялиться перед собой и прихлебывать коньяк.

– Так вот, – продолжала Темникова. – Сперва Кристина даже обрадовалась, что ей не нужно ходить в школу. Она думала, что просто будет заниматься тем, что ей интересно, болтаться без дела и все. И сразу же отпросилась у меня пойти к своим друзьям. Я не позволила, и тогда она раскричалась на меня. Потом закрылась в своей комнате и сидела там.

Тут Темникова замолчала и принялась нервно накручивать на палец распрямившийся локон волос.

– И что же произошло потом?

– Потом? – рассеянно спросила Елена Константиновна. – Потом ко мне пришел Алексей Федорович…

– Зачем? – безжалостно спросила я.

Темникова закатила глаза.

– Просто мы с ним встречаемся! – в сторону проговорила она и вдруг, вскочив со стула, закричала на Бабурина: – Господи, ну скажи ты им, скажи! Почему я одна должна отдуваться?

– Ну а чо такого-то? – невозмутимо пожал плечами Бабурин. – Люди взрослые, ни перед кем отвечать не обязаны.

– Не обязаны, – холодно согласилась я. – Но и я не обязана разбираться в ваших личных делах. И, признаться, они меня совершенно не интересуют, разве что в контексте последних событий, так или иначе связанных с моим клиентом. К тому же вы, кажется, сами просили меня приехать? Так вот, я ничем не смогу вам помочь, если не буду знать всей подоплеки. Да и в этом случае не обещаю.

– Ну да, Ленка моя любовница, – признал Бабурин, а Темникова поморщилась от его топорной манеры, в которой была представлена нам.

– Понятно. А Кристина тут при чем?

Елена Константиновна вздохнула глубоко и протяжно. Она внимательно посмотрела на Бабурина, потом, реально оценив, видимо, с кем имеет дело, решительно заявила:

– Евгения Максимовна, мне хотелось бы поговорить с вами наедине.

– Ну что ж, – пожала я плечами. – Я не против.

– Нам выйти? – тактично спросил Ильичев.

– Нет, не стоит, мы сами пойдем в мою комнату. – И Елена Константиновна повела меня к двери.

Двуспальная кровать в ее спальне была не застелена, обнажая смятые подушки, и Елена Константиновна, покраснев, быстро набросила на нее атласное покрывало.

– Садитесь, – кивнула она на кровать, сама взбираясь на нее с ногами.

Так как других посадочных мест не оказалось, мне пришлось последовать ее примеру. Темникова потянулась к трюмо, стоявшему справа от кровати, взяла с него открытую пачку сигарет и пепельницу и закурила прямо в спальне. Махнув рукой, я составила ей компанию.

– Я надеюсь, что вы, как женщина, меня поймете, – нервно проговорила Елена Константиновна, делая жадные, быстрые затяжки и постоянно постукивая пальцем по сигарете, стряхивая пепел.

– Постараюсь, – кивнула я.

– Дело в том, что у меня с Алексеем очень прочные отношения, длительные, вы не думайте.

– Да ничего я не думаю! – не выдержала я. – И не собираюсь обсуждать ваш моральный облик, а уж тем более читать нотации. Вы по делу говорите, а остальное меня не касается.

– Так вот, Кристина всегда ревниво относилась к Алексею. Она не хотела понимать, что я еще молодая, привлекательная женщина, которой хочется чувствовать себя любимой.

Подобные настроения одиноких женщин мне были известны давно. Увы, они очень усилились в последнее время, и одинокая женщина порой готова терпеть какие угодно отношения с мужчиной, лишь бы они были. Не берусь судить, каждый выбирает и получает то, что ему нравится. Нравится Елене Константиновне туповатый и грубоватый Бабурин – ну и на здоровье. Я давно заметила, что простоватые по своей сути женщины часто западают на подобный тип – он кажется им воплощением мужественности и уверенности в себе.

А Темникова тем временем продолжала:

– Я пыталась объяснить ей, как могла, что эти отношения никак не влияют на мои чувства к ней. Но Кристина ничего не хотела слушать. Упрекала меня памятью об отце, но я думаю, что она просто давила на совесть – ведь мой супруг скончался несколько лет назад! Я ей говорю – что же я теперь, должна заживо себя похоронить? – возмущалась Елена Константиновна. – Как в Индии какой-нибудь? Давай меня тогда в гроб к нему живьем положим!

– То есть Кристина знала о вашей связи с Бабуриным? – постаралась я выделить главное из эмоционального монолога Темниковой.

– Знала, – подтвердила та.

– Вы не считали нужным скрывать это?

– Ну, мы не афишировали, конечно, – Темникова снова зарделась. – Но Алексей приходил довольно часто, оставался ночевать.

– И вы думали, что шестнадцатилетняя девушка ничего не понимает? – усмехнулась я.

Темникова отвела глаза.

– Но это моя личная жизнь, – пробормотала она.

– Да ради бога! – легко согласилась я. – Так что все-таки случилось сегодня?

– Когда Алексей пришел, Кристина находилась в своей комнате, она его не видела, – продолжила Темникова свой рассказ. – Мы посидели в кухне, потом пошли сюда, – она обвела глазами спальню и неожиданно зло спросила: – Надеюсь, подробности вам не нужны?

– Увольте, – спокойно ответила я. – Я вообще просила вас просто изложить факты.

– Факты… – вздохнула Темникова. – Ладно, держите ваши факты…

* * *

Бабурин лежал, откинувшись на подушке, и курил. Его широкое, одутловатое лицо не выражало ничего, кроме физического удовлетворения и спокойствия. Елена тихо улыбалась, лежа у него на плече и покручивая в пальцах прядь своих волос. Сейчас она чувствовала себя умиротворенной и счастливой. Ведь хорошо же, хорошо! Ну почему бы Алексею не перебраться к ней окончательно? Или им с Кристиной к нему, в крайнем случае?

Елене не нравился дом Алексея – слишком громоздкий, стандартный и примитивный. И в то же время крикливый, слишком бросающийся в глаза, выстроенный словно не для собственного комфорта, а с целью поразить окружающих и вызвать банальную зависть. Да, наверное, с этой целью он и строился, уж слишком неудобным, неуютным и нефункциональным был внутри. Иначе, скажите на милость, зачем Алексею, живущему одному, три ванные комнаты? Он сам-то мыться не особенно любит, если честно… Елене порой приходится чуть ли не пинками отправлять его в душ перед тем, как перейти в спальню. Или огромная бильярдная? Он сам даже не умеет в него играть, только в карты режется. Вот если бы Елена приложила руку к этому дому! Она бы все устроила там по-другому, она бы создала их дом, настоящую семейную крепость, о которой давно мечтала.

Да ладно, в конце концов, шут с ним, с этим домом! Его можно сдавать, в конце концов, или лучше вообще продать, поскольку сдать будет сложно. А жить у нее, места хватит. Или добавить вырученные от продажи дома средства и приобрести просторную квартиру, хоть пятикомнатную, хоть больше, хоть особняк! Главное – захотеть! Но вот этого главного как раз и не было со стороны Алексея. Сколько ни пыталась обманывать себя Елена, в душе она понимала, что ему и так очень комфортно. Он привык жить один, для себя. Правда, деньги давал всегда, по первому требованию, особенно для Кристины.

Словно в ответ на ее мысли в прихожей послышались шаги, остановившиеся возле дверей спальни. Кристина! Ну конечно, увидела в прихожей куртку Алексея и теперь будет терзать душу. Так и есть: из-за дверей сразу же раздался капризный, требовательный голос дочери:

– Ма-ам!

Следом Кристина задергала дверную ручку, пытаясь повернуть, но Елена предусмотрительно поставила ее на фиксацию. С досадой оторвав голову от плеча Алексея, который в ответ на потуги Кристины лишь набычился, Елена прервала нарушенную идиллию и прошлепала к двери босиком, накинув на голое тело пеньюар.

– Ну чего тебе? – недовольным шепотом спросила она, высунув голову в чуть приоткрытую дверь.

– Ты там с кем? – сразу же ревниво спросила дочь.

– У меня гости. Что тебе?

– Ты их в таком виде принимаешь? – процедила Кристина, медленно окидывая мать красноречивым взглядом снизу вверх.

Лицо Елены пошло пунцовыми пятнами.

– Ты что хотела? – повысила она голос.

– Что ты притворяешься! – со злостью проговорила Кристина. – Ты опять там с ним, да? С этим… С этим чурбаном неотесанным!

– Кристина! – не выдержала мать. – Ты совсем за языком не следишь!

– А ты не следишь кое за чем другим! – выкрикнула дочь. – Только за своей похотью!

И она, резко развернувшись, порывисто метнулась в свою комнату.

Елена захлопнула дверь и вернулась в кровать. Настроение было напрочь испорчено.

– Чего она там? – лениво полюбопытствовал Бабурин, почесывая волосатую грудь, которую пересекал широкий, неровный шрам от руки хирурга, извлекшего в свое время из него две пули в домашних условиях.

– Ай! – раздраженно махнула рукой Елена. – Все то же самое!

– Борзеет, – коротко прокомментировал Бабурин.

– Что я могу сделать? – воскликнула Елена. – Ее воспитанием занимаюсь я одна, как тебе известно! Вот взял бы и сам подключился!

– А что я могу-то? – искренне удивился Алексей. – Вы же бабы, вы и разбирайтесь!

– А я что могу? – Елена, находившаяся между двух огней, начала заводиться. – Она совершенно меня не слушает! Выбивается из-под контроля!

– Сама виновата, – резюмировал Бабурин. – Позволила себе на шею сесть.

Елена отвернулась в сторону и закусила губу. Она обиделась и на поведение дочери, и на поведение любовника. Она разрывается между ними, а они совершенно не хотят ее понимать! Каждый только претензии предъявляет! Она пыталась сглотнуть навернувшиеся слезы, но это не получалось, и они заструились по лицу. Елена, уже не пытаясь их унять, просто вытерла лицо уголком простыни.

– Ну вот, завела! – недовольно произнес Бабурин, склоняясь тем не менее к Елене и опуская ей на плечо свою лопатообразную ладонь. – Хватит реветь-то, ничего этим не добьешься!

– А чем добьешься? – плаксиво спросила Елена. – Я уже не знаю, с какой стороны к ней подступиться!

– Я с ней поговорю, – пообещал Алексей, поднимаясь с постели.

– Поговорить один раз ничего не даст! Ей постоянно нужно мужское внимание, пойми!

Бабурин бросил взгляд на часы.

– Так, мне пора! – решительно сказал он, принимаясь одеваться.

Елена грустно следила за его манипуляциями.

– Вот, ты опять собираешься и уходишь! – попеняла она ему. – А я остаюсь с ней один на один! Это не семья и не воспитание! Девочке нужен отец!

Бабурин нахмурился и ничего не ответил. Он методично застегнул все пуговицы и двинулся к двери.

– Все, я пошел, – мрачно проговорил он. – Не провожай.

И он вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. Елена уткнула голову в подушку и разревелась. Кристина, казалось, только и ждала момента, когда Бабурин покинет их квартиру. Не успела за ним захлопнуться входная дверь, как девчонка уже стояла на пороге материной спальни – благо теперь она оказалась не запертой.

– Если тебе наплевать на покойного отца, то хотя бы меня не позорь! – патетически начала она с порога. – Ведь мне же перед друзьями стыдно, когда он здесь! Нашла себе любовника, нечего сказать! Двух слов связать не может. Из какого он вообще медвежьего угла вылез?

– Кристина! – Не сдержавшись, мать вскочила с постели. – Ты вообще не имеешь права так говорить!

– Вот говорить я имею право все, что захочу! – перешла на крик Кристина. – И вообще! Ты мне рот не затыкай!

– В конце концов, это мое личное дело, – отчеканила Елена.

– А я? Я? – истерически выкрикнула дочь. – Я – не твое личное дело? Конечно, тебе всегда было на меня наплевать! И на отца тоже!

– Прекрати попрекать меня отцом! Что ты вообще можешь в этом понимать? Он умер, когда ты еще сопливая была!

– Ну и что! Я все равно его помню, не то что ты!

Ноздри Кристины гневно раздувались при каждом слове. Она даже тряслась от злости, причины которой Елене было никак не понять. С чего она так бесится-то? В конце концов, у многих женщин-матерей есть близкие друзья, да у ее подруг почти у всех отчимы! Кто с родным отцом-то живет?

С родным отцом… Елена невольно невесело усмехнулась про себя. Хорошая получилась ирония судьбы…

– Одним словом, я требую, чтобы его больше не было в нашем доме! – задрав голову, заявила Кристина.

– Ну, знаешь, пока что мне решать, кто будет в нашем доме, а кто нет! – не выдержала Елена. – И ты мне свои ультиматумы тут не ставь!

– Ух ты, какие мы слова знаем! – язвительно скривилась Кристина. – Это тебя твой Бабурин научил? Интересно, откуда они ему известны? Никогда бы не подумала, что он закончил лингвистический факультет!

– Ты давай не умничай, вспомни сама, как учишься! С такими знаниями тебя не то что в университет – в училище не возьмут!

– Ага, а его, наверное, в пятый класс школы для олигофренов не взяли! – фыркнула Кристина.

– Да как ты смеешь! – В Елене закипела ярость.

Долгое время находившаяся между двух огней – дочерью и любовником – и пытавшаяся по возможности сглаживать конфликт между ними, она теперь почувствовала, что теряет силы и контроль над собой.

– Ты, соплячка, смеешь так говорить о человеке, который тебя, можно сказать, содержит! – кричала она, наступая на Кристину. – Который дает деньги на твои дурацкие шмотки, оплачивает учебу! Вот на это, на это, на это! – Елена, протянув руку, дергала на Кристине ремень, сережки в ушах, джинсы…

Кристина, испуганная реакцией матери, стала сдавать назад. К перебранкам с Еленой она давно привыкла и заводила их порой специально, провоцируя мать на скандал, зачастую на ровном месте. Ее гиперэмоциональная, неуравновешенная натура требовала подобных разрядок. Но сейчас от ярости матери ей стало не по себе.

– Ладно, мам! – подняв руку, испуганно проговорила она. – Хватит…

Но Елену уже было не остановить.

– Ты корчишь тут из себя невесть что, хотя на самом деле ты еще никто! – кричала Елена. – Ты полностью живешь за чужой счет и еще пытаешься проявлять недовольство! А знаешь ли ты вообще, что этот лапоть из медвежьего угла, олигофрен, как ты его называешь, – твой отец?! Твой родной, настоящий отец?

Повисла пауза. Елена, произнеся последнюю, роковую фразу, замолчала. Кристина, еще не до конца осознавая услышанное, лишь подспудно улавливая глубокий смысл сказанного матерью, медленно сделала шаг назад, в коридор, и опустилась на стоявший там маленький круглый стульчик. Выражение лица ее стало ошарашенным, в глазах застыло какое-то непонятное выражение: они широко раскрылись и казались пустыми. Елена, уже сама не зная, жалеть ей о брошенной фразе или нет, попыталась подойти к дочери, но Кристина, словно защищаясь, подняла руку, заслоняя лицо, и покачала головой. Потом, ни слова не говоря, поднялась и медленно направилась в свою комнату.

Елена совсем потеряла покой. Она попробовала подойти к комнате Кристины и постучала.

– Мама, оставь меня, пожалуйста, в покое, – ровным голосом ответила дочь.

Елена вздохнула и прошла в кухню, решив заняться приготовлением обеда, чтобы хоть как-то переключиться на более приятную волну. Провозившись на кухне часа полтора, она снова сделала попытку наладить контакт с дочерью. Она подошла к двери комнаты Кристины и осторожно потрогала ручку. Дверь была заперта изнутри.

– Кристина, – наклонившись к двери, мягко сказала Елена. – Пойдем обедать.

– Не хочу, – равнодушно ответила дочь.

– Я котлеты пожарила, твои любимые, с грибами, – продолжала Елена.

– Я же сказала – не хочу. Я хочу побыть одна.

Елена вздохнула и отошла от комнаты дочери, в душе кляня себя за то, что не сдержалась и высказала столь судьбоносную информацию, которая уже давно жгла ей сердце, в самый неподходящий момент.

Кристина появилась в кухне где-то через час. Бросив на нее обеспокоенный взгляд, Елена, знавшая свою дочь много лет, сразу уловила, что настроение девушки снова изменилось кардинальным образом. От апатии и спокойствия не осталось и следа.

– Я поняла! – стоя в дверях кухни, ухмыльнулась Кристина. – Ты придумала это нарочно!

– О чем ты, Кристина? – не поняла Елена.

– Ты придумала это нарочно! – уже громче и увереннее повторила Кристина. – Что он мой отец!

– Кристина, но зачем мне это? – недоумевала мать.

– Чтобы меня унизить! Втоптать в грязь! – Кристина все время усмехалась какой-то хищной и подозрительной улыбкой, которая совсем не нравилась Елене. К тому же глаза дочери казались ей блестевшими каким-то нездоровым блеском, словно полупьяные.

– Кристина, – Елена поднялась со стула и, подойдя к дочери, попыталась заглянуть ей в лицо, но Кристина резко оттолкнула ее руку.

– Он не может быть моим отцом! – завизжала она. – Этот урод не может быть моим отцом! Ты все выдумала!

– Кристина, – Елене показалось, что Кристина не совсем вменяема. И она решила не усугублять ситуацию: – Хорошо, пусть будет так. Ты можешь так считать, если тебе хочется.

– Он не может быть моим отцом, он не может быть моим отцом! – как заведенная, повторяла Кристина, глядя перед собой в одну точку.

– Давай оставим это и не будем об этом больше говорить, – примирительным тоном предложила Елена. – Давай спокойно пообедаем.

Кристина повернулась, моментально поникнув, и снова скрылась в комнате. Елена на цыпочках подошла к двери. Там царила полная тишина. Решив, что дочь, переутомившаяся от нервных потрясений, заснула, она пообедала в одиночестве и перебралась в зал, включив телевизор. Она не обратила особого внимания на тихий щелчок, раздавшийся в прихожей. И только спустя некоторое время встрепенулась и решила посмотреть. Куртки и кроссовок дочери в прихожей не оказалось. Елена, сдернула с вешалки ветровку, накинула ее на плечи и сбежала вниз. Дочь, видимо, уже ушла. Вернувшись в квартиру, Елена заглянула к ней в комнату. На зеркале ядовито-розовой помадой было размашисто накарябано крупными буквами: ОН НЕ МОЖЕТ БЫТЬ МОИМ ОТЦОМ…

* * *

Темникова сидела удрученная и поникшая.

– Я уже тысячу раз себя прокляла за то, что сказала ей об этом! – поведала она.

– Но это правда? Бабурин – настоящий отец Кристины?

– Да, – кивнула Елена. – Мы знакомы с ним давно, он тогда был еще совсем молодым… Да и я тоже.

– Но вы тогда уже вышли замуж? – уточнила я.

– Да, вышла! – Елена подняла голову. – И решила ничего не говорить мужу. Он понятия ни о чем не имел и искренне считал Кристину своей. Даже восхищался тем, как она на него похожа. Вы знаете, может, это и похоже на фантастику, но Кристина действительно гораздо больше похожа на моего супруга, чем на Алексея.

«И слава богу!» – невольно подумала я, но, разумеется, не стала говорить этого Елене Константиновне. Вместо этого спросила:

– А Бабурин-то в курсе, что он родной папаша?

– Конечно. Он все знал с самого начала, еще когда я забеременела. Только ему тогда едва девятнадцать лет минуло, к тому же я выскочила замуж. А его другие проблемы интересовали, он все пытался денег заработать. Короче, не хотел осложнений. Да и я решила, что так будет лучше всем: у меня семья, у него своя жизнь. У нас и отношения с ним прекратились после этого. Это уже потом, когда муж умер, возобновились…

– Ну что ж, с лирикой понятно, – решительно проговорила я. – Непонятно только, что делать дальше. Давайте-ка вернемся к нашим мужчинам и все обсудим.

Я поднялась и направилась в гостиную. Темникова нехотя плелась за мной. Бабурин и Ильичев сидели молча. В гостиной был включен телевизор, но скорее для фона: оба игнорировали экран. Владимир Николаевич меланхолически смотрел в окно и, кажется, думал о своем. Бабурин мрачно постукивал толстыми пальцами по столу и прихлебывал чай из пузатой кружки. Опустевшая плоская бутылка валялась под столом.

– Алексей Федорович, я думаю, что стоит все-таки заявить в милицию, – произнесла я, намеренно обращаясь к Бабурину и давая понять, что мне известно о его участии в появлении на свет Кристины.

Ильичев с интересом повернулся к нам. Я не знаю, был ли он в курсе перипетий отношений между Темниковой и Бабуриным, но публично озвучивать сейчас не стала никаких подробностей.

– Никаких ментов! – категорически рубанул воздух Бабурин.

– Тогда вы рискуете потратить уйму времени на поиски, – пожала я плечами.

– Евгения Максимовна! – вскричала Темникова. – Вы же обещали ее найти!

– Я ничего не обещала, – устало напомнила я. – Говорила же, что не сыщик.

Конечно, я несколько кривила душой. Если бы мне позарез понадобилось, я бы смогла найти нужного человека. По крайней мере, основные линии поиска высвечивались уже сейчас. Но мне не хотелось этим заниматься, я считала, что такую работу можно переложить и на кого-то другого.

– Найдите! – неожиданно строго произнес Бабурин, засовывая руку в нагрудный карман и извлекая из него внушительную пачку купюр. – Я заплачу. А ты можешь пока побыть здесь, под моим присмотром, – обратился он к Ильичеву.

По кислому выражению лица Владимира Николаевича было видно, что ему это совершенно не нравится, и Ильичев запротестовал:

– Ну уж нет! А если поиски займут не один день? Мне что, поселиться у вас здесь прикажете?

– А почему нет? – Бабурина сложно было смутить. – Места всем хватит.

– Нет уж, я привык ночевать в своем доме и в своей постели! – подчеркнул Ильичев.

– Да организуем мы тебе охрану, не боись! – с нажимом произнес Бабурин. – Ты пойми, сейчас другое важнее! Если бы у тебя дочь пропала, как бы ты реагировал?

– Моя дочь не уходит по ночам из дома! – неожиданно взорвался всегда сдержанный Ильичев. Видимо, и так загруженный собственными проблемами, он рассердился из-за того, что на него хотят повесить еще и посторонние. – Я ее с рождения правильно воспитывал! Она приличная девочка!

– А моя, выходит, неприличная? – с угрожающими интонациями проговорил Бабурин, невольно сжимая кулаки.

Мне не хватало еще только драки между компаньонами. Если учесть разницу в весовых категориях мужчин, то перевес явно был не на стороне моего клиента. Я поспешила вмешаться.

– Так, стоп! – хлопнула я ладонью по крышке стола. – Все взвинчены, все на нервах, поэтому давайте постараемся успокоиться и подумать, где может быть Кристина.

– Так вы согласны? – одновременно воскликнули Темникова и Ильичев, причем если в голосе первой звучали явно радостные интонации, то Владимир Николаевич произнес свою фразу чуть ли не с ужасом.

– Согласна, куда же деваться, – вздохнула я. – Не беспокойтесь, я постараюсь управиться быстро! – повернулась я к Ильичеву, моментально выразившему свой протест. – Вам я предлагаю несколько вариантов. Первый – остаться здесь.

– Исключено! – тут же вставил Ильичев.

– …Второй, – продолжала я. – Я отвезу вас к вашему тестю, где вы спокойно переночуете. Думаю, там вам тоже гарантирована безопасность, а я заеду за вами утром. Как третий вариант – вы можете снять номер в гостинице на ночь. Ну, и четвертый – просто поехать домой, а охранять ваш покой призвать кого-нибудь из службы охраны концерна.

Ильичев перебрал в голове все варианты, и, видимо, ни один из них не устроил его полностью.

– Давай быстрее, время теряем! – подал голос Бабурин.

Ильичев смерил его чуть ли не ненавидящим взглядом.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Я направлюсь в гостиницу. Не хватало еще тревожить тестя по ночам из-за вашей… Из-за ваших…

– Непредвиденных обстоятельств, – договорила я за него, думая, что Александру Андреевичу крупно повезло, что Ильичев отказался от ночевки у него дома и избавил таким образом профессора от необходимости слушать его храп. – Вот и отлично, договорились. А вы, Елена Константиновна, постарайтесь сейчас дать мне список людей, у которых она может быть. И вот еще что. Прежде чем я приступлю к поискам, обзвоните всех ее подруг. Может быть, она просто сидит у кого-то из них. Мне не хотелось бы тратить всю ночь на бесполезное шатание по городу.

Темникова полезла в сумку и достала сотовый телефон. Вооружившись еще и стационарным, она принялась выискивать нужные номера и названивать по ним.

– Увы, – со вздохом произнесла она через несколько минут. – Ее нигде нет. Кстати, некоторых ее подруг тоже.

– Где они обычно собираются? У них же есть какая-то своя тусовка? Если они типа эмо… – усмехнулась я.

– Иногда они ходят в клуб «Небеса обетованные», – сразу сказала Елена. – Это за детским парком.

– Так, хорошо. Еще какие-нибудь места, адреса? Может быть, есть знакомый или знакомая, на квартире которого они собираются?

Елена наморщила лоб.

– По-моему, они не собираются на квартирах, – медленно произнесла она.

– По-моему! – передразнил ее Бабурин. – Короче, ни черта ты о родной дочери не знаешь!

– Можно подумать, ты знаешь больше! – парировала Елена, моментально закипая.

– Стоп-стоп! – поморщилась я. – Оставьте вы уже свои выяснения отношений, одни эмоции и никакого конструктива! Давайте имена и адреса подружек!

Елена с оскорбленным видом вышла из гостиной и вернулась с блокнотом в руках. Она продиктовала мне два имени и адреса с телефонами.

– Наташа Клюева и Жанна Блинова. Это девочки из ее класса, они вместе поют в группе, – пояснила она и подчеркнула: – Все из очень хороших семей!

Я кивнула, усмехнувшись про себя, поскольку не понаслышке знала, на какие подвиги порой способны девочки из благополучных семей. После этого, не смущаясь, сгребла деньги, выложенные Бабуриным на стол в качестве оплаты моих услуг, к себе в сумку и направилась к двери со словами:

– Как только будет результат, я вам сообщу. Ждите.

Ильичев, не желая задерживаться у Темниковой, поспешил за мной, обувшись. Он не стал дружески прощаться с хозяйкой квартиры и с ее гостем, лишь сухо кивнул.

В машине Владимир Николаевич дал волю своим чувствам.

– Это черт знает что! – возмущался он. – Вешают свои разборки на меня! Отбирают моего личного телохранителя, хотя сами больше всех кричали об абсурдности этой идеи!

– Успокойтесь, я думаю, это ненадолго меня отвлечет, – сказала я, усаживаясь за руль и заводя машину.

– Вы думаете? – с надеждой уставился на меня Ильичев.

– Конечно! Куда может исчезнуть сопливая девчонка, к тому же без денег? Ну, зависнуть у кого-то из друзей или на какой-нибудь свободной хате. Не переживайте, самое позднее завтра утром я ее разыщу. Лучше подумайте о том, что мы с вами будем делать. Угрозы в адрес ваших компаньонов пошли нешуточные. Может быть, имеет смысл встретиться с представителями «Атланта»?

– Я подумаю об этом, – твердо произнес Ильичев. – Просто сейчас мне вообще не до этого, я хочу хорошенько выспаться, так как вчера бодрствовал практически всю ночь.

– Сочувствую, – бросила я. – Куда мы едем?

– В отель «Богемия», – проговорил Владимир Николаевич. – Мы неоднократно проводили там конференции с коллегами из других городов, место проверенное, хорошее.

– Куда именно? – уточнила я, так как гостиниц сети «Богемия» в нашем городе было целых пять.

– В бизнес-отель, – оповестил меня Ильичев. – Знаете, где это?

– Знаю, – кивнула я.

Бизнес-отель «Богемия» находился на тихой улице Яблочкова, при этом в самом центре города. Место было удобным и уютным, со множеством уголков в округе, предназначенных для отдыха и развлечений – таких, как парк «Липки», например, или цирк, а также лучшие театры и кинотеатры города и улица Немецкая – местная прогулочная улица со множеством кафе, ресторанов и круглосуточных магазинов. Конечно, я и в мыслях не держала, что Ильичев сейчас не найдет ничего лучшего, чем отправиться на балетное представление или совершать ночной променад по Немецкой, просто в очередной раз отметила, насколько удобным было местоположение этого отеля.

Когда все было оформлено, я на всякий случай уточнила:

– Надеюсь, вы не собираетесь разгуливать по парку или проспекту?

Ильичев смерил меня выразительным взглядом и произнес:

– Я, в свою очередь, надеюсь, что вы не переметнетесь в личные телохранители семейки Темниковой и Бабурина!

– Даже не сомневайтесь, не переметнусь! – заверила его я и попрощалась до утра.

* * *

Юрий Аркадьевич Полежаев посмотрел на часы. Времени было половина девятого вечера. Рабочий день официально закончился еще полчаса назад, но в приемной дожидались еще несколько клиентов, и Полежаев не мог отказать им. Точнее, себе…

Юрий Аркадьевич с хрустом потянулся, ощутил, как сразу защелкали шейные позвонки, предупреждая о развивающемся остеохондрозе, и покачал головой. Вот она, сидячая работа, будь она неладна! Вот так к сорока годам и становишься развалиной! Все стараешься, стараешься ухватить момент. Тем более когда он так ловко ухватывается, только не упусти!

Юрий Аркадьевич, конечно, молодец, на славу потрудился. Такую контору отгрохал – народ валом валит, метлой не выпроводишь! Вон, почти ночь на дворе, стемнело давным-давно, самое время чаи попивать да «Поле чудес» смотреть, а они – нет, сюда. Верно он все просчитал. Жадность. Элементарная, примитивная и вечная человеческая жадность гнала этих людей в ветреные, дождливые вечера из дома.

«Все-таки падок русский народ на халяву! – довольно подумал Юрий Аркадьевич, потирая руки. – Верно поется: «На жадину не нужен нож, ему покажешь медный грош – и делай с ним что хошь!»

И Юрий Аркадьевич делал то, что считал нужным. Сделано было уже немало – и все за каких-то два месяца работы.

«Да, – с сожалением думал Полежаев. – Один только минус: такие конторы недолговечны. Пожалуй, еще неделька-другая, максимум три, и нужно сворачиваться!» Он всегда считал, что лучше потерять в малом, чтобы выиграть в большом, за мелкой выгодой не гнался и проявления столь популярной в народе жадности в себе душил в зародыше.

Юрий Аркадьевич поднялся с кресла, оглядел свой кабинет – два стола, три стула – и подумал, что обещаниями золотых гор в человеке можно усыпить любую бдительность. И даже на редко возникающий провокационный вопрос: «А что это кабинетик у вас такой непрезентабельный?» – всегда отвечал исполненным достоинства голосом: «А потому что мы против показной роскоши. И наша скромность обеспечивает ваш доход!»

Последняя фраза звучала особенно эффектно, народу нравилось. Народ любит, чтобы с ним разговаривали уважительно, солидно и душевно одновременно. Хотел даже эту фразу рекламной сделать, да не успел, а теперь уже поздно. И смысла нет сейчас еще и на рекламу тратиться – народ и так придет в отпущенные ему Полежаевым две-три недели. Непременно придет, а уж он позаботится, чтобы за это время выжать по максимуму, чтобы уйти красиво.

Юрий Аркадьевич приблизился к стоявшему в углу сейфу и отпер его. Глазам сразу же стало приятно от аккуратно сложенных тугих пачечек, перехваченных тоненькими резинками. Черт, все никак места не подберет, чтобы убрать их отсюда. И вообще пора подумать всерьез о том, как их хранить. В чем хранить. Деньги – это ерунда. Бумажки, которые обесцениваются с каждым днем. Про всякие акции-ваучеры Полежаев и думать не хотел – знает он эти дела, сам такой. Нужно что-то надежное, такое, чтобы наверняка. Имелась у Юрия Аркадьевича одна мыслишка, но чтобы осуществить ее, требовались помощники, а он не любил делиться – как планами, так и прибылью. Вот и сейчас, думая о своих компаньонах, как важно называл он случайно собравшихся под его крылом людей, Юрий Аркадьевич размышлял, как бы все сделать, чтобы уйти в тень. Осторожно, одному, и чтоб комар носа не подточил…

На столе зазвонил телефон, и Полежаев подумал, что это наверняка один из припозднившихся клиентов.

«Приму! – решил Юрий Аркадьевич. – Копейка лишней не бывает, а курочка по зернышку клюет!»

И он, придав голосу задушевную бархатистость, произнес в трубку:

– Компания «Урал-инвест», рады приветствовать вас в столь поздний час. Слушаю вас внимательно.

Он всегда избегал слишком штампованных фраз, звучавших безлико. К примеру, произнося приветствие от множественного числа, тут же добавлял «слушаю», словно бы от себя лично. Это сближало, Полежаев сам неоднократно в этом убеждался.

– Привет, Юрок! – Хрипловатый голос звучал насмешливо. – Все купоны стрижешь?

– Работаем, – уклончиво ответил Полежаев, моментально узнав в звонившем Ипатьева.

– Работай, Юрок, работай! – рассмеялся собеседник. – За это я тебя уважаю – за трудолюбие. Я вот как раз на днях тебе работку хочу подкинуть… Пустяковая, в общем, работенка, как раз по твоей части.

– Я вообще-то на днях закрываться собираюсь, – осторожно намекнул Полежаев.

– Да ну? Ну правильно, борзеть не надо, Юрок! Тут ты тоже молоток. Вот как раз и нужно успеть все обстряпать. Так я, значит, завтра заскочу, – с утвердительной интонацией сообщил оппонент. – Где-то к обеду, часикам к двенадцати жди. Покедова!

И в трубке запищали гудки. Полежаев был готов к подобному варианту. Подобное происходило регулярно в последнее время и стало уже привычным. Полежаев знал, что это неизбежно, и особо не возражал. Опять срабатывал его излюбленный принцип: лучше потерять в малом, но приобрести в большом. А Юрий Аркадьевич был нацелен на большое. На очень большое…

* * *

Отвезя Ильичева в бизнес-отель «Богемия», я перешла непосредственно к поискам. Для начала проштудировала список телефонных номеров, выданный мне Еленой Константиновной, и остановилась на домашнем номере подруги Кристины по имени Наташа. Время уже перевалило за полночь, и звонить было не совсем удобно, но сейчас меня не заботили правила приличия. Трубку сняла, по всей видимости, мать Натальи.

– Здрасте, а позовите, пожалуйста, Наташу, – придав голосу подростковые интонации, попросила я.

– А Наташа ушла, – тут же ответила женщина.

– Ой, а куда? – продолжала я.

– В клуб, – не стала скрывать мать, видимо, приняв меня за приятельницу дочери.

– В «Небеса обетованные»? – уточнила я.

– Да.

– Спасибо, – сказала я и быстренько отключила связь.

«Небеса обетованные» находились в центре и являлись чем-то средним между клубом и кафе, рассчитанным преимущественно на молодежь – по уровню цен и комплексу предоставляемых услуг и развлечений. В основном это обилие танцевальной музыки и игровые автоматы. Выбор не слишком широкий, но юных бездельников он вполне устраивал.

Однако прежде чем отправляться туда, я решила подготовиться. Все-таки не исключено, что Кристины там не обнаружится, и мне желательно вписаться в круг посетительниц «Небес обетованных», приблизиться, что называется, к контингенту, чтобы в случае чего найти с ними общий язык.

Для этого пришлось заехать домой. Тетя Мила уже спала, и я спокойно направилась в ванную преображаться. Для начала сбрызнула волосы водой и смазала гелем кончики, затем вытянула их. Потом приступила к «омолаживающим» процедурам. Нет, не ко всяким маскам и прочим питательным процедурам – это методы длительного действия, и работают они при регулярном применении. Конечно, я прибегаю к их помощи, но сейчас мне нужно было «помолодеть» в считанные минуты. Все-таки, что ни говори, а шестнадцать и двадцать семь – две большие разницы.

Открыв специально предназначенную для подобных случаев косметичку, я прошлась по лицу спонжем, нанося основной тон, затем выровняла и осветлила нужные зоны, после чего придирчиво оглядела себя в зеркале. На меня смотрело практически юное, чистое лицо, казавшееся совершенно лишенным косметики. Конечно, можно было остаться и в таком виде – впечатление юности и свежести гарантировано! – но в том месте, куда я направлялась, требовалось иное, и я перешла к следующему шагу перевоплощения.

Вооружившись тушью для волос, я сделала себе несколько малиново-розовых прядей. Потом перешла к макияжу. Рисовать слишком густые круги вокруг глаз я не стала, ограничившись черно-розовой цветовой гаммой: тени плюс контур. С губами я обошлась уже бережнее, лишь слегка пройдясь по ним светлым блеском. Посмотрев на себя со стороны, осталась довольна. Нет, не тем, что сделала из себя красавицу – я и так хороша, – а тем, что смогу сойти за свою в среде эмоционально-неуравновешенных тинейджеров.

Затем я прошла в комнату и, порывшись в шкафу, откопала кое-что из одежды, подходящее к случаю. Затем еще раз осмотрела себя с головы до ног и решила, что можно смело отправляться на поиски, и поехала прямиком в «Небеса обетованные».

Внутри звучала музыка – на сцене стоял бледный юноша с черными глазами, увеличенными подводкой, которого вполне можно было принять за миловидную девочку, и тянул в микрофон унылую песню о том, как сильно он страдает. Причиной страданий являлось несовершенство нашего мира, непонимание со стороны близких и, конечно же, неразделенная любовь. Голосок у мальчика был слабенький, но страдал он очень красиво. Настолько красиво, что каждый слушатель через несколько секунд начинал чувствовать прямо-таки жгучую зависть оттого, что на его долю не выпало и десятой доли той неимоверно тяжелой ноши, которая легла на хрупкие плечи этого юнца…

Я поискала глазами свободный столик и не нашла. Зато практически мгновенно нашла ту, которую искала: у стены в компании двух подружек и одного паренька сидела Кристина. Судя по ее виду, она не очень-то сильно горевала: смеялась, высоко запрокидывая подбородок, размахивая руками, принималась что-то возбужденно доказывать. Потом бросала на роняющего на сцене сопли паренька томные взгляды и, прижимая руки к груди, закатывала глаза, видимо, давая понять, как хорошо она его понимает и вообще прямо-таки не находит себе места от чувств. Словом, вела себя так, как ей это было свойственно: очень эмоционально и несколько театрально.

На столике стояли стаканы с коктейлями, какие-то салатики и пирожные. Кристина тянула что-то из стакана с нанизанным на край ломтиком апельсина и ковыряла пирожное. Парень в темно-красной жилетке и ярком, цветастом шарфе, небрежно болтавшемся на шее, пил пиво.

Я решила, что не стоит откладывать дело в долгий ящик, и подумала, что подойду к Кристине сразу, как только появится подходящий момент. А он уже появлялся: подружки ее поднялись с места и направились в конец зала. Кристина осталась в компании паренька.

Юноша на сцене завел новую песню, показавшуюся мне по мотиву и содержанию продолжением первой, и спутник Кристины неожиданно подхватил ее за талию и повлек в зал танцевать. Кристина обвила его шею тонкими руками, они практически приклеились друг к другу и, топчась на месте, стали покачиваться из стороны в сторону. Пластикой не отличались оба, но их, кажется, это не смущало.

Мне хотелось пообщаться с Кристиной один на один, и я все ждала момента, когда она направится, например, в туалет. Тем временем обе девушки вернулись в зал. По заговорщицким взглядам, бросаемым друг на друга, я поняла, что они покидали зал не для того, чтобы поправить колготки. Да и движения их тут же стали более раскованными и расслабленными одновременно.

В том, что многие так называемые эмо кривят душой, утверждая, что исповедуют здоровый образ жизни без алкоголя, сигарет и наркотиков, я в очередной раз убедилась на практике. Девчонки явно что-то приняли. И я нисколько не удивилась бы, если бы Кристина сейчас последовала их примеру.

Примерно так и получилось. Я, высмотревшая-таки себе местечко в уголке, за столиком, который занимал один молодой человек непонятно какого пола, улыбнулась и спросила, можно ли составить ему компанию. Человек пожал плечами, не проявив ко мне интереса, и именно это меня устроило в нем больше всего. Сейчас, когда моя цель маячила перед глазами, я не нуждалась в расспросах.

Кристина тем временем что-то спросила у одной из подруг, и та утвердительно кивнула с довольной улыбкой. Кристина вопросительно оглянулась на своего партнера по танцам. Я поняла, что она надумала последовать примеру подруг и принять какую-нибудь дрянь где-нибудь в здешнем туалете. Это меня совсем не устраивало, и я, видя, что она зашагала к выходу, тихонько направилась следом. По внешнему виду Кристины у меня сложилось впечатление, что она еще до моего появления в «Небесах» успела чем-то накачаться, а теперь решила «догнаться». Я обратила внимание на ее расширившиеся зрачки и общее возбуждение. Все это походило на действие амфетамина. Находясь под впечатлением дневной сцены с матерью, девчонка теперь глушила воспоминания всякой химией.

К моему удивлению, Кристины в туалете не оказалось. Я прошлась дальше по кулуарам кафе, насколько в них можно было проникнуть, но девчонки нигде не обнаружила. Слегка обескураженная, вернулась в зал. Кристины не нашлось и там. Подождав некоторое время, я решительно направилась к столику, где сидели ее подружки.

– Привет, – улыбнувшись, пропела тоненьким голоском.

– Привет, – довольно равнодушно отозвалась одна из девушек.

– А где Кристина? – невинно полюбопытствовала я.

– А ты что, ее знаешь? – спросила другая.

– Ну да… Мы договаривались с ней здесь встретиться, я ее заметила, а она меня нет. Только хотела подойти. Она уже исчезла куда-то.

– Ну, исчезла – сейчас появится, – нехотя протянула девушка.

Обе демонстрировали явное нежелание общаться со мной, и я отошла в сторону. Пока я возвращалась к своему столику, из другого конца зала, почему-то совсем не с той стороны, в которой скрылась в первый раз, появилась Кристина. Так как я находилась спиной к ней, то заметила не сразу, а уже когда она успела подойти к своему столику.

Повернув голову, я увидела, как одна из подруг что-то говорит ей, показывая на меня. Лицо Кристины моментально вытянулось, она сделала шаг назад и вдруг побежала. Теперь, когда мое инкогнито раскрыли, я бросилась следом.

На выходе было два коридора, расходящихся в разные стороны, и я побежала в левый, так как именно там мелькнул цветной шарф Кристининого спутника. Пробежав до конца, я вновь оказалась возле закутка, в котором располагались туалеты: кафе внутри было выстроено полукругом. Рванув на себя дверцу, я влетела внутрь.

Первая кабинка, дверь которой я бесцеремонно дернула на себя, оказалась пустой. Во второй, тараща на меня и без того увеличенные нарисованными кругами, сидела незнакомая девчонка и в ужасе смотрела на меня.

– Пардон, мадемуазель, – усмехнулась я, захлопывая дверцу, и направилась к третьей кабинке, из которой уже выбегала девушка в черно-розовом одеянии. Однако это была не Кристина.

Чертыхнувшись про себя, я выбежала из кабинета в коридор, теперь выбрав второе ответвление. В самом конце виднелось окно, возле него, скукожившись, сидела какая-то фигурка. Подскочив, я увидела Кристину. Уронив лицо на руки, она плакала.

– Что с тобой? – схватив ее за плечо, спросила я. – Поехали домой, тебя мама ждет!

– Я… не хочу… – сквозь рыдания выдавила девчонка. – Я больше ничего не хочу!

– Да ладно тебе! Плюнь. Все пройдет, и снова все захочешь. Вставай! – Я потянула ее вверх, помогая подняться.

– Ты не понимаешь… – проговорила она. – Он меня бросил… Он ушел!

«Тоже мне беда!» – подумала я, но высказалась мягче, дабы не усугублять и без того взвинченное состояние девушки.

– Кто он-то? – миролюбиво спросила я.

– Андрей! – выдохнула она, поднимая на меня зареванное лицо.

И только тут я поняла, что это не Кристина. Блин, до чего же эти розовоглазые куклы-эмо похожи между собой! Тот же прикид, тот же макияж, та же прическа…

– Ладно, не реви, вернется твой Андрей! – сквозь зубы пробормотала я, быстро отпуская девчонку.

Та, удивленная такой сменой реакции, обиженно уставилась на меня. Но мне уже некогда было с ней возиться. Обернувшись на бегу, я быстро проговорила:

– Хочешь сидеть здесь и реветь как дура – твое дело. Только Андрею твоему от этого ни холодно ни жарко. Он наверняка продолжает радоваться жизни. Чего я и тебе советую!

И, оставив девчонку стоять с открытым ртом, я поспешила по своим делам. Уже добежав до поворота, увидела, что та вдруг встряхнулась, с каким-то недоумением оглядела мокрые от слез ладони, тщательно вытерла их и полезла в карман за зеркальцем… Вот так иногда отказ разводить нюни действует на человека лучше, чем долгие уговоры. Поняв, что никто не собирается с ней нянчиться, девчонка самостоятельно проявила здравомыслие.

Меня же волновала пресловутая Кристина, которая как сквозь землю провалилась. Пришлось возвращаться в зал. Там я сразу же увидела сидевших за тем же столиком ее подружек и быстро подошла к ним. Не тратя времени и не разводя на этот раз церемоний, я крепко ухватила одну и них за руку и, сунув под нос одно из липовых удостоверений, которыми обзавелась для такого рода случаев, твердо заявила:

– Отдел по борьбе с наркомафией! А теперь быстро говори мне, кто продает вам наркотики и куда делась Кристина.

У девчонки затряслись губы, а щеки побелели, даже несмотря на слой густых румян, длинными полосками размазанных по скулам.

– Никто, пустите, – пролепетала она, пытаясь выдернуть руку.

– Вот что, милые! – жестко продолжила я. – Наталья Клюева и Жанна Блинова, сейчас вы будете доставлены в городской отдел по борьбе с организованной преступностью, где дадите письменные показания. В присутствии родителей, которых я сейчас же вызову. Кто первый? 50-23-28, вот, пожалуй, с этого номера и начнем!

Я по памяти выдала один из номеров, которыми разжилась у Елены Константиновны Темниковой, и сразу увидела, как встрепенулась девчонка, сидевшая напротив меня.

– Что, Наталья Юрьевна, с тебя начнем? – уставилась я на нее неумолимым взглядом.

– Нет! – пискнула та и заплакала. – Не нужно ничего говорить родителям! Мы не наркоманки!

– Установим! – деловито проговорила я. – Вот сейчас проведем судебно-медицинскую экспертизу – и сразу станет ясно, наркоманки вы или нет.

– Мы не употребляем наркотики, мы только один раз сегодня попробовали, просто по одной конфетке, и все! – взахлеб заговорила Жанна, руку которой я крепко сжимала в своей.

– Он говорил, что они безвредные, что это не наркотики вовсе! – вторила ей Наташа.

– Так, кто он? – быстро спросила я.

– Рейвер!

– Кто? – переспросила я.

– Рейвер… Мы не знаем, как его настоящее имя, все зовут его Рейвер. Он всегда здесь ошивается, – сказала Наташа.

– Ясно, – усмехнулась я, принимая эту информацию на заметку и думая при случае подкинуть ее знакомым из ФСБ. – Рейверы, девочки, специализируются на экстази и более тяжелых наркотиках, так что не нужно петь мне детские песни про безвредные конфетки. Безвредные конфетки в туалетах из-под полы не продают, их мамы в магазинах покупают.

Девчонки дружно заныли:

– Но мы правда не знали… Мы больше никогда не будем, честное слово… Мы только один раз…

– Где Кристина? – перебила я их резко.

– Ее Антоха увез, – сообщила Наташа.

– Так, кто такой Антоха? Только не говорите мне, что понятия не имеете!

– Антошин его фамилия, зовут Сережа, он на год нас старше, в нашем лицее учится! Он иногда употребляет наркотики! Это он нам посоветовал к Рейверу обратиться, мы бы сами ни за что не стали! – быстро, стараясь говорить убедительно, залопотала Жанна.

«Ну правильно, один из лучших лицеев города! – подумала я. – Чего еще можно ждать от его учеников?»

– Кристина тоже принимала сегодня?

Девчонки переглянулись и тут же безжалостно сдали свою подругу.

– Да, она уже пришла полупьяная и потом три раза в туалет с Антошиным бегала! – сказала Наташа.

– Она с матерью поругалась, говорила, что назло ей хочет ширнуться!

– А раньше она тоже ширялась? Ну! Все равно узнаю!

– Раньше только иногда. Она в основном таблетки глотала, амфетамин. Он не вызывает привыкания…

– Разумеется! – усмехнулась я. – Абсолютно безвредный препарат.

– А сегодня она пожаловалась Сереге на мать и сказала, что хочет оттянуться по-взрослому, – сказала Жанна.

– А он что?

– Он… Он пошел к Рейверу и что-то у него купил. Мы правда не знаем, что именно! – Жанна умоляюще заглядывала мне в глаза.

– Куда они поехали?

– Не знаем, они не сказали… Кажется, собирались к Ангелу.

– Где это? Только не врите, что ни разу там не были!

По тому, как переглянулись девчонки, я поняла, что, конечно же, были, и не один раз.

– У него квартира на Челюскинцев. Он один живет.

– А родители?

– Да он старый уже, ему уж лет двадцать восемь, – высказалась Наташа. – К нему часто все подряд ходят, двери не закрываются. Музыку там слушают, то-се…

– Адрес! – потребовала я. – Точный!

– Ой, мы точно не знаем, но третий дом от угла Горького, кажется… Там еще через арку нужно пройти, и сразу увидите. У него постоянно музыка орет, в любое время.

– А Антошин?

– Он живет возле детского парка, в девятиэтажке, где поликлиника, – тут же сказала Наташа.

– Только у него там родители, – вставила Жанна. – Они, наверное, к бабке его поехали! Антоха говорил, что она сейчас в больнице лежит, и у нее хата свободная.

– Так, а бабка где живет?

– На углу Рабочей и Чапаева, там такой длинный дом двухэтажный, с общим коридором, – сказала Жанна. – Квартира четырнадцать, на втором этаже. Угловой подъезд.

– Машина у него есть? Какая? – не отставала я.

– У него «Жигули» белые. «Семерка», по-моему…

– Значит, так! – скомандовала я. – Сейчас немедленно по домам и ложиться спать. Ваши адреса и паспортные данные внесены в нашу базу данных, так что, девочки, будьте готовы к тому, что вас в любой момент могут навестить и проверить, чем вы занимаетесь и в каком состоянии. Так что будьте умницами и покупайте конфеты в кондитерской. Чтобы не было вреда для здоровья. Усекли? А теперь пулей дуйте отсюда!

Перепуганных дурех не пришлось уговаривать: они быстро напялили короткие куртайки, похватав их со спинок стульев, и разом рванули к выходу. Я выждала пару минут и направилась следом за ними.

Первым делом я решила проверить адрес некоего Ангела. Почему-то меня терзали смутные сомнения, что личность эта мало похожа на доброго ангела-хранителя… Скорее всего, наркоман со стажем. И почему этих малолетних дураков так тянет нажраться всякого дерьма с юности?

Однако, отложив нравственно-философские размышления до лучших времен, я сосредоточилась на поисках. Точного адреса я не знала, и теперь следовало быть предельно внимательной.

Доехав до улицы Горького, я свернула на Челюскинцев и пошла по улице вниз. После третьего по счету дома и впрямь показалась арка, в которую я и направилась.

Двор состоял из нескольких домов, близко поставленных друг к другу. Только в одном горел свет, оттуда же доносились и звуки музыки.

«Похоже, я на верном пути», – подумала я и увереннее пошла к двери.

Дернув ее, я убедилась, что слова подруг Кристины о том, что двери в доме Ангела не закрываются, нужно понимать буквально. Дверь открылась беспрепятственно, что неудивительно: присмотревшись, я поняла, что раскуроченный замок давным-давно не действует. Видимо, по причине утери хозяином ключа он был просто взломан.

Протиснувшись через узкий коридор, я попала в комнату, предметы обстановки в которой едва просматривалось из-за повисшего вокруг, словно смог, сигаретного дыма. На стульях, деревянной кровати и прямо на полу сидели молодые люди обоего пола. В центре расположился парень с длинными, давно не мытыми и нечесаными волосами, стянутыми на лбу какой-то веревкой.

К моему удивлению, мой приход ни у кого не вызвал особого интереса. Все лишь оглянулись, бросили на меня равнодушные взгляды и снова отвернулись. Даже хозяин не удосужился спросить, кто я такая и с чем пришла. Возможно, он привык к тому, что в его доме может появиться кто угодно. К тому же свою роль явно сыграл созданный мною имидж.

Я прошла и, бросив сквозь зубы приветствие, присела на краю кровати. Полулежавшая на ней в обнимку парочка чуть подвинулась. Из старого магнитофона лилась какая-то зарубежная мелодия, которую один из парней пытался повторить на гитаре.

Я закурила свои сигареты, хотя в комнате, честно говоря, нечем было дышать, и осмотрелась. Ни Кристины, ни ее спутника по фамилии Антошин в комнате точно не было. Равно как и белых «Жигулей» во дворе.

Некоторое время посидев и послушав треньканье, я решилась обратиться к Ангелу. Склонившись к его макушке, тихонько спросила:

– Кристина появлялась?

Тот на пару секунд задумался, потом отрицательно покачал головой.

– А Серега?

Ангел отреагировал так же. Собственно, делать здесь было нечего. Наверное, парочка нашла себе другое место, вряд ли они где-то колесили просто так уже около часа.

Так же незаметно, как и вошла, я покинула пропитанный атмосферой толерантности дом. Теперь путь мой лежал по адресу бабушки Сергея Антошина. Добралась я туда довольно быстро. Старенький дом, половина квартир в котором были коммунальными, почти весь мирно спал. Только кое-где горел свет в окнах. К своей радости, я увидела во дворе припаркованные белые «Жигули» седьмой модели.

Я подняла голову ко второму этажу, пытаясь вычислить нужную мне квартиру. Потом подошла к старой деревянной двери, оснащенной, к моему изумлению, домофоном. Разумеется, звонить я не стала, просто открыла ее универсальным ключом и пробралась внутрь. В подъезде было темно, пахло кошками и чем-то затхлым, к тому же старые дощатые полы скрипели от малейшего движения.

Щелкнув зажигалкой, я добралась до лестницы и стала подниматься. Покосившиеся ступеньки, кое-где превратившиеся в труху, грозили рухнуть от каждого моего шага. Стараясь не думать о том, как жильцы ежедневно преодолевают это препятствие, я довольно благополучно взобралась на второй этаж и направилась по узкому длинному коридору, по бокам которого на весьма небольшом расстоянии друг от друга боли натыканы входные двери, обитые дерматином. Бабушка Сережи Антошина проживала явно не в элитных условиях. Я подумала, насколько существенно отличается этот дом от просторной, новой и отделанной в евростиле квартиры Темниковых, не уставая удивляться, что заставляет юную девушку предпочитать сие убожество тому комфорту, который ждет ее дома.

Наконец я добрела до двери с номером четырнадцать и приставила к ней ухо. За дверью была тишина. Достав небольшое акустическое приспособление для усиления слышимости, я приложила его к двери. Никаких дополнительных шумов я не услышала.

Сунув в замок, который можно было открыть любым гвоздем, отмычку, я тихонько повернула его и бесшумно скользнула внутрь. Поначалу мне показалось, что я приехала сюда напрасно и квартира пуста. Однако глаза, тренированные, чтобы видеть в темноте, заметили в углу комнаты диван, а на нем возвышающиеся бугорки. Подойдя ближе, я поняла, что это два тела, и тут же посветила фонариком. Луч его выдернул из темноты лицо Антошина с сомкнутыми глазами. Я посветила вниз. На полу валялись использованные шприцы и какие-то бумажки. Я посветила дальше. За Сергеем лежало еще одно тело, виднелось худенькое обнаженное плечо.

Я быстро подошла к выключателю и нажала его. Оба тела не пошевелились. Я вернулась к дивану и склонилась над Антошиным. Слабое дыхание свидетельствовало о том, что он жив. Что касается Кристины – а это была именно она, – то, когда я перевернула ее, на меня посмотрели абсолютно пустые, стеклянные глаза…

Я взяла безжизненно повисшую руку девушки. Пульса не ощущалось, зато чуть выше сгиба локтя я увидела следы от инъекций…

«Да, девочка, получила ты что хотела!» – подумала я с горькой досадой. Наверняка глупышка перестаралась с непривычки и получила передоз. Обычная участь наркоманов… И постигла она Кристину, когда она еще не успела до конца стать зависимой.

Увидев торчавший из кармана брюк Сергея сотовый телефон, я потянулась к нему и, достав, набрала 03, тоненьким голоском сказав в трубку:

– Рабочая, двадцать пять, квартира четырнадцать. Передозировка наркотиков. Говорит соседка…

После этого я быстро отключила связь, положила трубку на пол и быстренько пошла к выходу. Поиски мифической соседки меня мало волновали.

На всякий случай я покинула дом через черный ход, который находился в противоположном конце коридора и вел на улицу, а не во двор. Оттуда я вывернула в другой двор, затем снова вышла на улицу и зашагала по ней, уже совершенно не рискуя быть кем-то остановленной…

Теперь мне предстояло ехать к Темниковой и сообщать ей крайне неприятную новость… Дочь ее я нашла, вот только совершенно не в том виде, как надеялись ее мать и отец.

В квартире Елены Константиновны горело одно окно. Позвонив в домофон, я практически сразу услышала ее голос. Переступив порог квартиры, сразу же сказала:

– Плохие новости…

Темникова и Бабурин были вдвоем. Стараясь говорить ровно, я пересказала все, что сделала за последние несколько часов.

– Господи! Почему вы уехали? Может быть, она жива? – вскричала Темникова, едва я упомянула о том, в каком виде нашла Кристину на Рабочей, двадцать пять.

– Нет, – вздохнула я. – Поверьте мне, Елена Константиновна, она мертва. Но если вы мне не верите – я вызвала «Скорую». Если есть шансы, ее поместят в реанимацию. Но к моему приезду она уже была мертва. Увы, я ничего не смогла сделать.

– Алексей! – простонала Темникова. – Сделай же что-нибудь! Позвони, узнай!

Бабурин, спавший с лица, достал телефон и вышел из комнаты, видимо, принявшись обзванивать больницы и станции «Скорой помощи». Вернулся он через несколько минут и хмуро бросил Елене:

– Поехали!

Глядя на него обезумевшими, но не лишенными надежды глазами, Елена, не задавая никаких вопросов, быстро пошла обуваться. Я тоже не стала ничего спрашивать – в конце концов, свое дело я сделала. Из квартиры мы вышли вместе. Темникова с Бабуриным сели в «БМВ», и Алексей Федорович сказал, обращаясь ко мне:

– Я позвоню. Утром все соберемся на совет.

Я лишь кивнула и, чуть подумав, решила отправиться к себе домой, раз уж мой клиент находился в апартаментах бизнес-отеля «Богемия».

Глава четвертая

Наутро, созвонившись с Ильичевым, я сказала, что сейчас подъеду за ним в отель. Когда я подкатила, он уже ждал у входа.

– Как спалось? – вместо приветствия спросила я.

– Спасибо, все замечательно, – ответил Ильичев.

– К сожалению, о себе не могу такого сказать. – И, видя вопросительный взгляд Ильичева, добавила: – Садитесь, по дороге расскажу.

Я поймала взгляд Ильичева, опасливо брошенный на собственный автомобиль.

– Не волнуйтесь, машина снабжена системой безопасности на случай взрыва, – успокоила я его. – Разве я вам не говорила?

– Нет, – удивленно сказал тот.

– Значит, забыла, – пожала я плечами. – Так что одной головной болью меньше.

И я вкратце поведала о том, что произошло сегодняшней ночью. Как ни странно, Ильичев не показался мне удивленным.

– А я предупреждал Елену, что ей нужно обратить на дочь пристальное внимание, – сказал он. – Мягко, но предупреждал. Вот вам, пожалуйста! Наркотики еще никого до добра не доводили!

Он прочитал мне длинную проповедь на тему распущенности и порочности современной молодежи и методах борьбы с этими явлениями. Во многом я была с ним согласна, но сейчас момент, выбранный для обсуждения подобных тем, казался неподходящим, поэтому я лишь спросила:

– Куропаткину будем звонить?

– Зачем? – удивленно посмотрел на меня Ильичев. – Если Бабурину нужно, пусть сам и звонит. Я вообще не уверен, что нам стоит сейчас туда ехать. Пусть разбираются сами!

– А вы уверены, что это не имеет к вам отношения? – сказала я.

– А вы думаете, что имеет? – нахмурился Владимир Николаевич. – Ведь ясно же, что она сама обкололась какой-то дрянью!

– Может быть, и так. Но пока утверждать этого на сто процентов я не берусь. И Бабурин просил передать, что приглашает всех на совет.

– С каких это пор Бабурин отдает мне распоряжения? – взбеленился Ильичев.

– Тише, тише, – махнула я на него рукой. – Давайте хотя бы узнаем, что там все-таки случилось, может быть, они получили какие-то сведения. Уехать можем в любой момент.

Ильичев нахмурился и промолчал всю дорогу.

Дверь нам открыл Бабурин. К удивлению, я увидела, что Куропаткин тоже находится в квартире Темниковой – наверное, Бабурин все же позвонил ему. По его словам, они с Еленой все-таки отыскали дочь в городском морге, где им выдали заключение о смерти от передозировки героина. Елена, совершенно невменяемая, спала сейчас в комнате после дозы снотворного, которое ей вкатили врачи. Сергей же Антошин находился в реанимации в Первой городской больнице.

– Сердце у нее слабое было, – сообщил Бабурин, имея в виду Кристину, и неожиданно взревел: – Я говорил, нужно их мочить!

Он вскочил со своего места, вращая глазами, налитыми яростью, и казался мне в тот момент похожим на разъяренного быка. Куропаткин, положив руку ему на плечо, попытался остановить его, но Бабурин резким движением сбросил руку Николая Ивановича.

– Уйди, Иваныч, не тронь! – тяжело дыша, проговорил он.

– Леша, давай помозгуем… – начал было Куропаткин миролюбиво.

– Что тут мозговать? – топал ногами Бабурин. – У меня дочь убили! Понимаешь ты это? Дочь! Да что ты можешь понимать! – махнул он рукой.

– Алексей Федорович, но почему вы решили, что Кристину убили? – подала я голос.

Бабурин развернулся ко мне всем корпусом. Глаза у него были полувменяемые.

– А вы сами помните, что вы мне рассказали? Помните? – наступая на меня, вопрошал он.

Я понимала, что состояние Алексея сейчас далеко от уравновешенного, и твердо настроилась на спокойствие и уверенность. Только подобным поведением можно добиться здравомыслия.

– Где вы ее нашли? – наступал на меня Бабурин.

– Я же вам сказала, на квартире!

– На чьей?

– Вроде бы бабушки этого паренька, Антошина.

– И вы еще спрашиваете, почему я решил, что ее убили? – воскликнул Бабурин. – Потому что ее специально заманили на эту хату!

– Кто? – спросили мы одновременно с Куропаткиным.

– Да этот Антошин и заманил! Для того, чтобы убить!

– Возможно, он и позвал ее, – согласилась я. – Но вряд ли для того, чтобы убить. Скорее всего, хотел просто провести с нею время. К тому же Кристина нажаловалась ему, что ушла из дома, и сама высказала пожелание «оторваться по-взрослому».

По виду Куропаткина я определила, что он согласен с моей версией.

– Да как вы все не понимаете… – Бабурин обвел нас тяжелым взглядом. – Он же специально ее позвал, чтобы вколоть эту дрянь! Заморочил голову!

– Но зачем ему-то это нужно?

– Да потому что его наняли! Бабки заплатили – и все! А он наркоша, родную мать за бабки на тот свет отправит, не то что мою дочь!

Я отметила, что после смерти Кристины Бабурин постоянно употребляет сочетание «моя дочь», хотя раньше не произносил ничего подобного.

– Но он сам при смерти, – заметила я.

– Вот именно! При смерти! А моя дочь мертва! А он жив! – орал Бабурин, сжимая и разжимая кулаки. – Это как раз и говорит о том, что он ее отравил! А что сам перебрал, так это для отвода глаз!

Версия Бабурина, конечно, имела право на существование, но выглядела не слишком убедительной. Алексей Федорович же был настроен более чем решительно.

– Так, все! – наконец произнес он. – Я отправляюсь к ним на стрелу. А вы как хотите. Останетесь – я сам с ним разберусь. Как сказал, так и сделаю! Только смотрите, как бы завтра не поубивали вас самих и ваших детей! У тебя, Иваныч, их нет, ты собачками отделался! Зато уж как берег, а? А они все равно их достали! Так что после собачек и до тебя доберутся, если их не тормознуть! Я говорил, сразу нужно было мочить! Сразу!

Голос Бабурина сорвался на истерические нотки. Я видела, что остановить его невозможно. По взгляду Куропаткина поняла, что тот все-таки намерен составить Бабурину компанию. Он направился в прихожую вслед за продолжавшим что-то с ненавистью бормотать Бабуриным.

Ильичеву ничего не оставалось делать, как последовать за компаньонами. А мне, разумеется, сопровождать клиента.

Оставив Елену Константиновну спящей в спальне, мы вышли из квартиры, и Бабурин запер ее на ключ. После он сразу же забрался в свою «БМВ», сел за руль, громко хлопнув дверцей, и тут же дал по газам. Куропаткин с сомнением посмотрел на его маневры, но никак их не прокомментировал и направился к своему автомобилю. Мы с Ильичевым погрузились в его «Тойоту», и я повела ее за бабуринской машиной.

Бабурин ехал быстро, не останавливаясь и порой даже нарушая правила. Ильичев сидел бледный и нахмуренный, но я видела, что он не собирается увиливать от встречи с представителями «Атланта».

– О чем думаете? – бросила я, чтобы хоть немного разрядить повисшее в салоне напряжение.

– Об Ане, – чуть помедлив, ответил Ильичев. – О своей дочери. И об Ирине, конечно. Через три дня они должны вернуться из Египта. Я могу, конечно, отправить их куда-нибудь еще, хоть в Японию, но невозможно же прятаться до конца жизни!

– Успокойтесь, думаю, этого не придется делать, – сказала я. – Сегодняшняя встреча многое прояснит. Возможно, после нее и не понадобится ничего предпринимать.

– Хорошо, если так, – согласился Ильичев. – Но мне почему-то кажется, что все это только начало…

Если честно, где-то в душе я разделяла его чувство.

– Куда мы хоть едем-то? – поинтересовалась у Ильичева.

Тот пожал плечами.

– Не знаю. Один салон «Атланта» находится в Юбилейном, другой – на Пятой Дачной. Это самые крупные. Есть еще другие, но непонятно, с кем Бабурин собирается там беседовать… Не с продавцами же разбираться!

– Может быть, он едет в центральный офис? – предположила я. – Или прямо домой к хозяину? Кстати, кто разговаривал с вами по поводу продажи акций?

– Некто Овчинников и Левицкий. Овчинников – начальник службы безопасности концерна, Левицкий – директор. Типа нашего Алдонина. А хозяин… Истинный хозяин «Атланта», господин Крученин, живет в Москве и в нашем городе появляется редко.

– Уж не в аэропорт ли направляется наш Алексей Федорович, чтобы прямиком лететь в столицу? – усмехнулась я.

– Ну, это вряд ли. Надеюсь, его не до такой степени переклинило.

«Я тоже надеюсь», – подумала я, поскольку «переклин» Бабурина был налицо. Наконец он свернул на улицу Соколовую и остановился через пару метров. Выйдя из машины, дождался, когда мы все подъедем, и сказал:

– Значит, так. Я базарил с пацанами, они сказали, что всю грязную работу в «Атланте» выполняет Бугаенко. Это шестерка из бригады Овчинникова. Так что если кто и причастен к смерти моей дочери, так это он.

– А куда мы приехали? – спросила я.

– Здесь контора Овчинникова находится. А Бугаенко почти всегда с ним бок о бок. В салонах он не работает, там другая охрана. А Бугаенко фейс-контроль не пройдет, – неожиданно ухмыльнулся Бабурин. – Его только для специальных дел держат. Он дебил отмороженный.

Беседа с отмороженным дебилом не сулила положительных эмоций. Особенно если учесть, что сам Бабурин, по моему убеждению, недалеко ушел… А два отмороженных дебила могут наломать дров. Поэтому я обменялась взглядом с Куропаткиным, и мне показалось, что он понял меня без слов. Нам с Николаем Ивановичем предстояло держать ухо востро. На Ильичева я даже не рассчитывала – главное, чтобы не рыпался и не мешал. Впрочем, в том, что осторожный Ильичев не станет лезть на рожон, я была почти уверена.

«Контора» начальника службы безопасности Овчинникова располагалась в новеньком двухэтажном здании белого кирпича с высоким крылечком и зарешеченными квадратными окнами. Глядя на это строение, трудно было предположить, что здесь находится охранная служба. Скорее оно походило на уютный загородный коттеджик, рассчитанный на небольшую семью.

Мы подъехали прямо к крыльцу, и Бабурин решительно направился вперед. Однако оснащенная домофоном металлическая дверь оказалась заперта.

Бабурин смерил ее взглядом и надавил на кнопку толстым пальцем. В ответ на вопросительную реплику мрачно пробасил:

– Свои.

– Кто – свои? – продолжали допытываться из офиса.

– Ладно, открывай, базар есть! – не выдержал Бабурин.

Открывать не спешили, видимо, взяв время посовещаться. Бабурин снова надавил на кнопку и угрожающе произнес:

– Открывайте по-хорошему!

За дверью молчали, и Алексей Федорович перестал себя сдерживать:

– Открывай, сказал, а то сейчас разнесу ваш гребаный замок в щепки!

И для пущей убедительности грохнул по металлу тяжелыми кулачищами. Через несколько секунд на пороге возникла высокая, крепкая фигура мужчины с сединой на висках. Мужчина был в костюме, под которым я углядела контур бронежилета. За поясом виднелась кобура пистолета. Он смотрел на Бабурина несколько высокомерно и снисходительно.

– Что за дела? – холодно спросил мужчина.

– Базар есть, – коротко ответил Бабурин, делая движение вперед и оттесняя мужчину вглубь.

Тот нисколько не стушевался от бабуринского натиска, не спеша отступил, пропуская его в свои апартаменты, и, чуть насмешливо прищурившись, посмотрел на нас. Я, Куропаткин и Ильичев молча прошли следом. Дверь захлопнулась.

Мы оказались в узком коридоре. Первым по нему шествовал Бабурин. Но так как дверей в коридоре было несколько, а он, видимо, не знал, которая именно из них ему нужна, то Алексей Федорович вскоре остановился и, повернувшись к шествовавшему за ним мужчине в бронежилете, спросил:

– Где Бугай?

– Ты что хотел-то? – в ответ спросил мужчина.

– Бугай где? – взревел Бабурин. – Базар к нему есть!

Из одной из дверей вдруг вынырнул еще один человек, долговязый и нескладный. У него было на редкость некрасивое лицо, которое к тому же пересекал неровный шрам наискосок. Круглые глаза, похожие на совиные, пытливо пялились на нас.

«Ну и рожа!» – невольно подумала я.

– Ну, и о чем базар? – с угрожающей интонацией спросила рожа.

– А ты не знаешь? – сдвинул брови Бабурин и рванулся вперед.

Куропаткин успел ухватить его за плечо. Бабурин попытался вырваться, но Николай Иванович с неожиданной силой задержал его. Жилистая рука Куропаткина стальной хваткой держала крепыша Бабурина. Тут вперед выступил мужчина с благородной сединой на висках и скрытом под одеждой бронежилете, открывший нам дверь.

– Раз такое дело, может, пройдем, побазарим нормально? Чего в коридоре-то толпиться? – спросил он.

Бабурин шевельнул губой, чтобы что-то сказать, но Куропаткин опередил его.

– Пройдем, – согласно кивнул он. – Куда?

– Бугай, пропусти, – приказал тот, и долговязый тип со страшной физиономией посторонился.

Кличка Бугай совершенно не подходила к его не очень-то здоровой фигуре – видимо, он получил ее как производное от своей фамилии Бугаенко. Я не сомневалась, что это был он – «шестерка из бригады Овчинникова», как охарактеризовал его Бабурин. А мужчина с внешностью стареющего Ричарда Гира, по всей видимости, и есть Овчинников.

Комната, куда мы вошли, оказалась хорошо оборудованной. В ней стояла удобная мягкая мебель, на полу – пушистый ковер с высоким ворсом, телевизор со встроенным DVD. Всю правую стену занимал огромный аквариум, в котором плавали довольно крупные, чуть ли не с ладонь, рыбы – красивые, разноцветные, с причудливыми хвостами. У противоположной стены находился шкаф с баром.

– Прошу! – сделал приглашающий жест Овчинников, указывая на мягкую мебель.

Диван и несколько кресел были расставлены полукругом возле столика со стеклянной поверхностью, на котором стояла бутылка мартини и ваза с фруктами, а также лежала колода карт. Служба безопасности концерна «Атлант» сегодня явно не была перегружена работой и отдыхала с чувством выполненного долга. Видимо, Бабурин подумал о том же самом, потому что смерил стол твердокаменным взглядом и осведомился:

– Что, празднуем удачное завершение дела?

– Какого дела, ты о чем? – невозмутимо спросил Овчинников, отщипывая от тяжелой кисти несколько виноградин и отправляя их в рот.

– Только не думай, что ты меня запугал, – продолжал свое Бабурин. – Это дело у вас все равно не выгорит – я свою долю не отдам!

Овчинников хрустнул зубами, спелые ягоды винограда лопнули, брызнув соком.

– Это ты не со мной, а с Левицким решай, – спокойно пожал он плечами. – А мое дело охрана.

– Охрана? – подал голос Куропаткин. – А осуществление угроз ведь тоже по твоей части? Или, скажешь, нет?

– Это ты о чем? – сделал вид, что не понял, Овчинников.

– Сам знаешь, – с усмешкой вперил в него взгляд Куропаткин.

– Слушайте, ребята! – миролюбиво заговорил Овчинников. – Ну чего вы заявились сюда всем составом да еще со стволами? – Он показал на оттопыренный карман брюк Бабурина. – Из-за мелочей такие разборки не устраивают.

– Ни хрена себе мелочи! – взревел Бабурин, подскакивая с кресла. – Да еще нашли на кого наехать – на девчонку сопливую! Что, меня самого замочить – кишка тонка?

– Погоди, замочим еще! – оптимистично пообещал Бугаенко и осклабился.

– Не трынди, Бугай! – резко оборвал его Овчинников и повернулся к нам: – Давайте начистоту. Что пацаны девку попугали немного – понятно. Только вас же предупреждали. Какие обиды? Что вы, из-за подростковых шалостей приехали сюда со стволами? Ты бы еще гранатомет приволок! – обратился он к Бабурину.

– Что ты меня лечишь? – взвыл Бабурин. – Детские шалости! Вы, уроды, мою дочь убили, а теперь в отказ?! Да я вас голыми руками придушу, без гранатометов!

И он попытался броситься на Бугаенко, но тут встряла я. С силой вмяв Бабурина обратно в кресло, я обратилась к Овчинникову:

– Раз начистоту – давайте начистоту. А прояснить кое-что действительно нужно. Из-за детских забав никто не собирался с вами разборки устраивать.

– А ты кто такая вообще? – подал голос Бугаенко. – Помолчи лучше, здесь мужики базарят!

– Произошло несколько эпизодов, – не обращая на него внимания, продолжала я разговор с Овчинниковым.

– Каких? – склонил тот голову набок.

– Мотоциклист, пытавшийся спровоцировать аварию, – раз, – принялась загибать я пальцы, – подростки на мотоциклах, пугавшие Кристину Темникову, – два, взрыв офиса господина Бабурина – три. И наконец, смерть Кристины Темниковой… Список ничего себе получается, правда? На детские забавы уже не тянет.

– Из всего этого списка на нашей совести только пацаны на мотоциклах, – ответил Овчинников. – Остальное не наше.

– А мои кавказцы? – тихим голосом, в котором тем не менее слышалась беспощадность, спросил Куропаткин. – Тоже не ваше?

– Какие кавказцы? – удивленно спросил Овчинников.

– Собаки мои, – подрагивая ноздрями, сказал Николай Иванович. – Я кипеш поднимать не буду, но предупреждаю: когда узнаю, кто это сделал, своими руками придушу, молча, без шума и пыли. Имейте в виду.

– Да что ты нам грозишь тут… – начал было из угла Бугаенко, но Куропаткин, стремительно поднявшись и в один миг оказавшись возле него, схватил его за шиворот, так что воротник сдавил ему горло, и тихо процедил, глядя прямо в глаза:

– Ты, баклан, язык попридержи…

И Николай Иванович скороговоркой выдал длинную тираду на блатном жаргоне. Я замечала, что порой он сбивался на некогда привычную ему феню, хотя обычно разговаривал нормальным, даже хорошим русским языком.

– Понял? – прошипел Куропаткин.

– Понял, – прохрипел Бугаенко. – Пусти!

Куропаткин отпустил руку, и Бугаенко моментально рухнул в кресло, пытаясь вдохнуть воздуха и прокашляться. Куропаткин же, бросив на него презрительный взгляд, вернулся на свое место. Овчинников, за все время этой экзекуции не сделавший ни малейшей попытки вмешаться, теперь произнес:

– Собаки не по нашей части. Это не мы.

Куропаткин пристально посмотрел ему в глаза.

– За базар отвечаешь? – тихо и серьезно спросил тот.

– Да, – твердо ответил Овчинников. – Смерть девчонки и все остальное – тоже не наш грех. Да, пацанов подослали припугнуть вашу бабу, чтобы сговорчивее была, и все. На большее указаний не давали, а самодеятельностью мы не занимаемся.

Я слушала Овчинникова и думала, что он, скорее всего, говорит правду. Он и Бугаенко – люди подневольные, исполнители. А хозяевам нужна «Эвита». И в первую очередь – Ильичев как владелец контрольного пакета акций. Но вот что меня настораживало уже давно – хотя и радовало в какой-то мере, – так это то, что как раз против него-то ничего и не выдвигалось… Все угрозы, все нападки и акты агрессии обошли его стороной, зато его компаньонов коснулись глубоко. И на действия конкурентов, желающих раздобыть бо́льшую часть акций, это совсем непохоже. Я смотрела на Куропаткина и видела, что он тоже склонен верить службе безопасности «Атланта». Правда, он руководствовался еще и понятиями: Овчинников дал ему слово, а для Куропаткина это значило то, что в случае чего тому придется ответить за это всерьез.

Собственно, я была настроена на то, чтобы завершить беседу с Овчинниковым. Что касается Бугаенко, то его я даже не принимала всерьез, несмотря на то что именно этот человек являлся исполнителем грязной работы. Я считала правильным закруглиться и попрощаться с охранной конторой «Атланта» и уже дома обдумать всю канитель, закружившуюся вокруг концерна «Эвита».

Мы сейчас беседовали с представителями нижнего звена в иерархической лестнице «Атланта», людьми, полностью подчиненными вышестоящему руководству, – им не давалось указаний устраивать стрельбу или еще что-то серьезное. И самое время было завершить разговор миром. Я уже посмотрела на Куропаткина, чтобы дать ему понять, что пора уходить, как вдруг вмешался Бабурин.

То, что Алексей Федорович не блистал умом, выяснилось еще в первую встречу с ним. Мыслить здраво он вряд ли способен, его козырь – физическая сила, агрессия и давление.

– А за мою дочь кто ответит? – закипая, спросил он, буравя глазами Овчинникова и Бугаенко.

– Кто-то, может, и ответит, – пожал плечами Овчинников. – А мы уже все сказали. Ищите в другом месте.

– Да? – прищурился Бабурин. – А я думаю, что далеко ходить не надо. Суки, хотите мозги мне запудрить, да? Я вас научу пацанов уважать!

И он выхватил из кармана брюк пистолет, направив его в Овчинникова, потом переведя его на Бугаенко и обратно. Я заметила, как побледнел начальник службы безопасности. Среагировала я быстро, но вот беда – сидела я далековато от Бабурина! Ближе к нему находился Ильичев, от которого нечего было и ожидать хоть какой-то прыти. Выбросив ногу вперед, я попыталась дотянуться до руки Бабурина и выбить пистолет, и успела сделать это в последние доли секунды. Бабурин, мельтешивший пистолетом, успел нажать на курок, и только после этого выбитый мною ствол полетел на пол.

Овчинников, не ожидавший такого поворота и растерявшийся в первые секунды, теперь приходил в себя и, вскочив с места, бросился в дальний угол комнаты, на ходу выхватывая из кобуры свой пистолет. Левая рука его потянулась к аквариуму, и я заметила небольшую кнопку на боковой панели.

– Стоять! – крикнула я. – Всем спокойно! Никаких действий не предпринимать, тогда не трону!

В правой руке я уже сжимала тульский пистолет «Гном» и целилась в Овчинникова. Пистолет был газовым, но я и не собиралась складывать здесь гору трупов. Одновременно я боковым зрением оглядела комнату и подавила вздох облегчения: пуля из бабуринского пистолета попала в стену, образовав в ней небольшую дырочку, но, слава богу, не задела никого из присутствующих.

Бабурин же, растеряв свой боевой задор, теперь первым попятился к двери. Куропаткин, подталкивая туда же Ильичева, следовал за ним, не отводя глаз от наведенного на него ствола Овчинникова.

– Тихо-тихо, без глупостей, – спокойно повторяла я, пытаясь взять ситуацию в свои руки и все уладить мирным путем. – Давайте поговорим спокойно.

Пистолет Бабурина, упавший на пол, я отшвырнула ногой подальше, и он теперь лежал вне досягаемости кого бы то ни было.

– Спокойно, – говорила я. – Давайте уберем стволы и нормально закончим нашу беседу. Видите, я же не кидаюсь к пистолету. Опустите оружие, никто не будет больше стрелять. Алексей Федорович! – повысила я голос. – Подтвердите, что я не вру!

Подпортить ситуацию мог только Бабурин и человек подобного ему примитивного склада. Нужно быть полным идиотом, чтобы не понимать: в случае убийства нас вычислили бы в три секунды – в охранном офисе «Атланта» наверняка натыканы камеры, фиксирующие все происходящее. И как бы выкручивался Алексей Федорович в случае, если бы пуля, вырвавшаяся из его ствола, попала кому-нибудь в голову, одному богу известно. И мне бы, честно говоря, было наплевать на это, если бы я сама не присутствовала при этом.

И теперь я ждала, что Бабурин все же включит мозги или что там у него вместо них, принесет извинения, и инцидент можно будет завершить без потерь. Надеялись на это и Куропаткин с Ильичевым, поскольку взгляды их впечатались в Алексея Федоровича. Тот же молчал, словно резко онемел, и не мог выдавить из себя ни одного путного слова. Мне пришлось продолжить разговор с охраной «Атланта» как можно убедительнее:

– В конце концов, вы сами признали, что мотоциклисты, запугавшие девчонку, – ваших рук дело. И то, что вы предупреждали об этом, никак не может служить оправданием. Поскольку ваши общие требования выглядят, прямо скажем, не совсем справедливо. С какой стати вы должны получить акции?

Я говорила медленно и без эмоций, стараясь руководствоваться логикой и перевести разговор в конструктивное направление. И это все же возымело действие.

– Заморочки с акциями не по нашей части, нам поручили – мы выполнили, – подал голос Овчинников.

Он все еще держал пистолет наготове, но я уже чувствовала, что мне удастся его убедить не делать глупостей и охладить свой пыл. Если, конечно, Бабурин снова не влезет с какой-нибудь эмоциональной выходкой.

– Неважно, – терпеливо продолжала я. – Ваше руководство все-таки очень неправо. И начали вы первыми. Так дела не делаются. А дочь Алексея Федоровича и впрямь мертва. Мотоциклисты же не то что намекнули, а прямо сказали, что мать может ее лишиться. Неудивительно, что он вспылил и потерял над собой контроль. Вы бы сдержались в такой ситуации? И почему мы должны вам верить, будто это не вы? На основании лишь ваших слов?

– Мы не убивали девчонку! – стоял на своем Овчинников.

– Доказательства! – спокойно сказала я.

– Ты сама ствол убери! – вмешался Бугаенко. – Почему мы должны вам верить?

– Хорошо, – спокойно кивнула я. – Я убираю. Вот, пожалуйста.

И я аккуратно положила пистолет на пол. Я прекрасно знала, что в случае чего легко завладею им вновь, к тому же в потайном кармане у меня лежал миниатюрный пистолетик, похожий на сувенирный, однако стрелявший отнюдь не по-детски. Так что экипирована я была достаточно. Но сейчас следовало демонстрировать выдержку и готовность подчиняться общим правилам.

– Теперь ваша очередь, – сказала я, глядя в глаза Овчинникову.

– Я ей не верю! – недобро поблескивая маленькими глазками, подал голос Бугаенко. – Я вообще бабам не верю!

– Ну, это не аргумент, – попыталась я улыбнуться. – Что же вы, вдвоем испугались одной безоружной женщины?

Овчинников чуть помедлил и опустил пистолет.

– Вот и отлично, – одобрила я. – Может быть, теперь продолжим?

– Он еще не извинился! – обличающее ткнул пальцем в сторону Бабурина Бугаенко.

«А тебе прямо заснуть не удастся без его извинений!» – с досадой подумала я, но обратилась к Бабурину:

– Алексей Федорович, – произнесла я. – Извинитесь, пожалуйста, за не совсем корректное поведение.

Бабурин уронил нижнюю челюсть, собираясь, кажется, что-то возразить, но тут вступил Куропаткин.

– Леша, – тихо, но с металлом в голосе произнес он. – Извинись, уважь старика.

Бабурин сглотнул слюну.

– Ладно… это… типа извините, – в сторону выдавил-таки из себя Бабурин.

– А теперь вернемся к разговору, – быстренько свернула я больную тему. – Почему мы должны вам верить?

– Потому что нас вообще два дня не было в городе, – сказал Овчинников. – И начальства не было: все в Самару ездили, там конференция проходила.

– Но такие вещи вполне могли пройти и без вас, – возразила я. – Ваше отсутствие не помешало же юным байкерам запугать Кристину!

– Да, им заранее дали указание и все, – подтвердил Овчинников. – А насчет убийства… Какой резон убивать девчонку в тот же день? Если бы мы хотели сразу ее грохнуть, не стали бы заморачиваться с пугалками. А так – мамаше время дали, чтобы подумала. А заодно и он, – Овчинников кивнул в сторону Ильичева. – У него тоже дочь подрастает…

Владимир Николаевич побледнел. Боясь, как бы он из отцовских чувств не уподобился Бабурину, я крепко ухватила инициативу в свои руки, не давая никому вставить ни слова:

– Уважаемые господа, понимая прекрасно, что вы лишь исполнители поручений своего руководства, прошу вас передать ему следующее. Вся наша беседа записывается на пленку. Так что если с дочерью Владимира Николаевича или с кем-то еще из членов концерна случится что-то неприятное, вы станете первыми, кто ответит за это. На пленке все зафиксировано, и, разумеется, я вам ее не отдам. Записывающее устройство находится в машине, а у меня лишь микрофон, так что добраться до записи вам не удастся. Если же все акции в адрес членов концерна «Эвита» прекратятся, обещаю, что пленка эта нигде не будет задействована. И это честно, поскольку вы сами признали, что не без греха. На этом предлагаю оставить взаимные претензии и разойтись с миром.

Овчинников и Бугаенко мрачно переглянулись.

– Кроме того, наша встреча наверняка зафиксирована вашей камерой, – сказала я. – И если начальство услышит, как вы его заложили, ему это тоже не понравится. Так что советую вам подстраховаться и уничтожить следы собственной оплошности. Засим разрешите откланяться.

И я уверенно и абсолютно спокойно подняла с пола пистолет и положила в карман.

– Вперед! – кивнула я своим спутникам.

Первым за дверь выскользнул Бабурин, за ним Ильичев, а последним Куропаткин, не забыв бросить осторожный взгляд на меня и Овчинникова с Бугаенко. Но те стояли не двигаясь. Дождавшись, когда вся процессия оказалась в коридоре, я двинулась следом, захлопнув дверь.

– А теперь быстрее! – сквозь зубы скомандовала я в коридоре. – Неизвестно, что им взбредет в голову.

Мы резво пронеслись к выходу, особенно усердствовал Бабурин, с грацией слона топавший впереди.

– По машинам! – коротко сказала я на улице, загружаясь в ильичевскую «Тойоту», и сразу повела ее в сторону Монастырского проезда, где мы с Ильичевым не были со вчерашнего дня.

На одном из поворотов нас обогнала бабуринская «БМВ». Сам Алексей Федорович вышел из машины, недвусмысленно намекая, что хочет поговорить. «Мерседес» Куропаткина тоже притормозил, и Николай Иванович, высунувшись в окошко, всем своим видом показывал, что внимательно слушает, что же собирается сказать Бабурин. А тот, однако, был явно не в приподнятом настроении – видимо, успел что-то переосмыслить по дороге.

– Чего хотел? – не выдержав, спросил Куропаткин.

– Перетереть надо бы тему… – проговорил Бабурин, исподлобья глядя на нас хмурым взглядом.

– Давай перетирай, – охотно согласился Куропаткин, – кто тебе мешает?

Бабурин немного растерянно посмотрел на него, покосился на Ильичева, сидевшего с видом проглотившего аршин, и снова уперся взглядом в Куропаткина. Николай Иванович спокойно глядел на него.

– А вы типа не при делах, так? – язвительно сказал Бабурин.

– А мы и в натуре не при делах, – спокойно отреагировал Куропаткин. – Ты пальбу устроил.

Кулаки Бабурина сжались, а щека дернулась.

– Мы вообще-то компаньоны! – привел он убедительный, по его мнению, аргумент.

– Ты бы лучше об этом помнил, когда всех подставлял! – визгливо прокричал Куропаткин. – Из-за тебя чуть вся стрелка боком не вышла! Хорошо еще, что все так закончилось!

– Если закончилось, – уныло вставил Ильичев.

– Я все-таки надеюсь, что они вняли моим словам, – сказала я. – Вряд ли последует продолжение, мы вроде обо всем договорились.

– Спасибо скажи! – чуть ли не с ненавистью сказал Куропаткин Бабурину.

Тот покосился на него, потом на меня и на Ильичева. Одобрения своих действий он не увидел ни в чьих глазах.

– Спасибо, – процедил Бабурин, понимая, что рассчитывать сейчас на доброе отношение компаньонов не приходится, и вразвалочку пошел к своей «БМВ», моментально сорвавшись с места и демонстративно направив автомобиль в противоположную от нас сторону.

– Поговорить и впрямь не мешало бы, – обратилась я к Куропаткину. – Кое-что обсудить бы хотелось.

– Не сейчас, – покачал головой Куропаткин, посмотрев на часы. – Лучше к вечеру или вообще до завтра оставить. Пусть все поуляжется малек.

– Хорошо, – посмотрев на Ильичева и увидев его усталый кивок, сказала я, и Куропаткин тотчас ж свернул налево. Мы же поехали своей дорогой.

По пути мы с Ильичевым хранили молчание. Он явно находился под впечатлением убийства, чуть было не совершенного на его глазах. Наверняка Владимиру Николаевичу раньше не приходилось присутствовать при подобных сценах, мне же было не привыкать и не к такому. Но, понимая состояние своего клиента, я не докучала ему разговорами. Владимир Николаевич сам нарушил молчание.

– С Алексеем нужно расставаться, – произнес он, откинувшись назад на сиденье и глядя перед собой. На его высоком, с небольшими залысинами, лбу пролегла глубокая складка.

– А вы можете это организовать? – поинтересовалась я. – Такие люди обычно не уходят миром.

– Это меня и тревожит, – ответил Ильичев. – И думаю, что мне удастся вынудить его отказаться от своей доли. Пусть продаст Куропаткину, концерн от этого ничего не потеряет.

– Возможно, вы и правы, – согласилась я. – Только пока не спешите, время покажет. Постарайтесь пока переключиться на что-то другое, – посоветовала я. – Вы, кстати, совершенно забросили свой бизнес, кажется. И не забывайте: у вас лично пока ничего не случилось!

«И вот это как раз выглядит подозрительно», – снова возникла в моей голове мысль, которая не давала мне покоя последние часы.

Мне хотелось поделиться своими соображениями с Куропаткиным. При всех своих особенностях Николай Иванович далеко не глуп, к тому же членов концерна и внутренние взаимоотношения между ними он должен знать хорошо. Но Куропаткин недвусмысленно дал понять, что хочет подождать. Что ж, придется набраться терпения и подождать до завтра. А пока сосредоточиться на своем клиенте. Несмотря на то что лично ему еще ничего не угрожало, я уже успела очень здорово повариться в заваренной кем-то вокруг него и его концерна каше.

* * *

Ильичев проигнорировал мое пожелание переключиться и найти успокоение в работе. Когда мы приехали к нему домой, он заявил, что совершенно вымотан и ни на какие трудовые подвиги сегодня не способен, равно как и на другие. И намерен провести весь остаток дня дома, тупо лежа на диване и отдыхая. Я, собственно, не имела никаких возражений против этого – мне, как телохранителю, которым я являлась в первую очередь, было даже спокойнее, когда клиент находился под моим крылышком в родных пенатах. Единственный вопрос, которым я озадачила моего клиента, касался пресловутого вопроса обеда.

– Ах да! – хлопнул себя по лбу Владимир Николаевич. – Я совсем забыл позвонить домработнице. Но если вы подождете…

– Не стоит! – оборвала я его. – Все равно, я так понимаю, она не осчастливит нас ничем, кроме пареной репы. Или даже не пареной?

Ильичев неуверенно пожал плечами и воззрился на меня. Понимая, что так от него помощи не дождешься, я беспечно махнула рукой:

– Ну, мне-то это не особо нужно. Я же говорила, что могу долго обходиться без пищи. Просто вас стало жалко.

– Мы, собственно, могли бы пройтись до магазина, – проговорил Владимир Николаевич. – Или, может быть, вы сходите?

– Нет уж. После того что случилось пару часов назад, я не считаю лучшей идеей оставлять вас в гордом одиночестве.

– Вы думаете, они могут приехать сюда? – нахмурился Ильичев.

– Ничуть не исключаю такого варианта, – кивнула я. – Так что лучше вам держаться возле меня. Лучше быть голодным, но здоровым!

Во как! Я на ходу вывела новую формулу жизненного баланса и гармонии. Ильичев же, хотя в душе, возможно, и разделял справедливость этого высказывания, все-таки голодным оставаться не хотел.

– Тут поблизости есть кафе, – торопливо проговорил он. – Мы могли бы отправиться пообедать туда.

– Стоит ли? – с сомнением сдвинула я брови. – Все-таки из соображений безопасности лучше не отлучаться – про себя я надеялась, что Ильичев уже заглотнул закинутую мной приманку.

– Но вы же будете со мной! – настойчиво произнес Владимир Николаевич.

– Ладно, – сделав вид, что Ильичев уговорил меня, согласилась я. – Двигаем в ваше кафе. Как оно хоть называется-то?

– По-моему, «Элегия», – сказал Ильичев, уже обувая ботинки.

– Звучит романтично, – одобрила я. – А чем кормят-то хоть? Не тертой морковкой?

– Я, признаться, не знаю, – как-то виновато развел он руками. – Не доводилось, знаете ли, посещать…

– Ну ясное дело, ваш любимый барсучий жир наверняка отсутствует в их меню, – усмехнулась я.

Ильичев ничего не ответил, и мы вышли на улицу. Я покинула пределы двора первой, сделав знак Владимиру Николаевичу оставаться на месте. Внимательно осмотревшись, не нашла ничего подозрительного и кивнула Ильичеву, чтобы тот следовал за мной.

До кафе «Элегия» мы с ним прошлись по поселковой дорожке метров двести, а потом свернули направо. Во время следования нас сопровождали взгляды местных тетушек и бабушек, торговавших на своем неизменном месте предметами урожая.

– Вам не избежать разборок с женой! – усмехнулась я, кивая на них. – Наверняка найдутся желающие просветить ее, как проводит время супруг в ее отсутствие.

– Моя жена умный человек, – ответил Владимир Николаевич. – Ей уже не раз пытались испортить настроение подобными обвинениями, но она всегда реагировала очень мудро и спокойно, понимая, что это сплетни завистников.

– Ну, дай-то бог, – только и сказала я. – Мне бы не хотелось потом оправдываться перед вашей супругой, если она явится выдирать мне волосы.

«Тем более что ей не удастся этого сделать», – подумала я про себя.

«Элегия» оказалась вполне стандартной кафешкой – так, ничего особенного, но в целом недурно. Во всяком случае, куриная грудка с овощами показалась мне вполне съедобной. Ильичев взял в руки мисочку с соусом и принялся щедро поливать ее.

– Десерт сразу подавать? – неожиданно выросла перед нами официантка – совсем еще молодая девица, с глуповатым лицом и накрашенными по-кукольному глазками.

Ильичев вздрогнул, дернул рукой и пролил соус на пол.

– Лучше пока ликвидируйте это, – посоветовала я официантке. – А десерт подайте не раньше чем через двадцать минут.

Она ушла и не вернулась. Я с удивлением смотрела на жирную лужицу на полу, которую никто не спешил убирать.

– Да уж, сервис здесь явно слабоват, – поделилась я с Ильичевым своими мыслями.

– Зато кухня вкусная, – с набитым ртом ответил тот.

Я пожала плечами и стала дожидаться десерта. А вот он, признаться, разочаровал: в меню значилось блюдо, озаглавленное как «салат из местных свежих фруктов», и именно на это я купилась, заказывая его. Каково же было мое изумление, когда в миске, которую мне принесли, оказались порезанные кусочками киви, бананы и апельсины.

– Это что же, местные фрукты? – уточнила я у той самой официантки, что проигнорировала мое пожелание насчет заляпанного пола.

– Ну да, – меланхолично ответила та, нимало не смущаясь.

– Простите, но я думала, что в наших местах произрастают все-таки несколько иные культуры, – усмехнулась я.

– Они не произрастают у нас, они у нас куплены! – с чрезвычайно умным видом просветила она меня.

– Логично! – не удержалась я от восхищения. – Тогда можно смело класть в салат из местных овощей авокадо – они у нас тоже на каждом шагу продаются. А рагу из местного мяса жарить из кенгурятины – в конце концов, эти животные проживают на нашей планете, так что с полным основанием могут считаться местными.

– Девушка! – Официантка недовольно скривилась. – Вы отказываетесь от салата?

– Да нет, мы люди не гордые, – пожала я плечами. – Только советую все-таки меню составлять поточнее. А то можно и лицо уронить.

– Спасибо за бесплатный совет, – гордо вздернув нос, фыркнула девчонка и собралась удалиться, цокая высоченными каблучками. – Жаль, воспользоваться не придется!

«А за хамство можно и в книгу жалоб петицию получить!» – подумала я.

Но не успела даже завершить начатую мысль, как девчонка неожиданно споткнулась на своих каблуках на скользком полу – в том самом месте, где неуклюжий Ильичев пролил на пол соус. Не удержавшись, девчонка рухнула на пол лицом вниз, ухватившись попутно за край нашего столика. Скатерть съехала вниз, и по полу загрохотали тарелки и зазвенели сброшенные ножи и вилки…

«Вот это да, Охотникова! – мысленно изумилась я. – Да ты пророк! Какие точные метафоры выдаешь!»

К нам уже спешил привлеченный шумом администратор. Официантка сидела на полу среди осколков и хлюпала носом.

– Что случилось? – спросил он, быстро окидывая свою сотрудницу взглядом.

– Я оступилась… Тут что-то скользкое… – всхлипывая, повторяла девчонка. – Я говорила, что у нас очень скользкие полы!

– А я говорил, чтобы ты не таскала эти дурацкие туфли! – сердито прошипел администратор.

Затем он повернулся к нам и успокаивающе поднял руки:

– Не волнуйтесь, пожалуйста, мы сейчас все вам заменим! За счет заведения! – Он выразительно посмотрел на девчонку, которая пуще прежнего залилась слезами, понимая, что «за счет заведения» в данном случае означает за ее собственный, и прикидывая, видимо, в уме, сколько у нее вычтут из зарплаты за разбитую посуду и новую порцию обеда.

– Не стоит! – исполненным великодушия взглядом, проговорила я, поднимаясь и меряя девчонку королевским взглядом. – Мы уже сыты. Владимир Николаевич, оплатите, пожалуйста, счет…

Ильичев, ни слова не возражая, достал из кармана бумажник и, отсчитав нужную сумму – не очень большую, – положил деньги на стол.

– Сдачи не надо! – бросила я из-за плеча девчонке, – а над меню все-таки поработайте! Чтобы лицо не ронять.

И двинулась к выходу вместе с Ильичевым.

– Евгения Максимовна, – смеясь по дороге, произнес мой клиент. – А вы, часом, не ведьма, а?

– Я уже сама начинаю над этим задумываться, – сказала я, рассмеявшись в ответ.

Хотя при этом у меня и в мыслях не было вредить незадачливой девчонке на расстоянии.

– А здорово вы поставили ее на место, – продолжал веселиться Владимир Николаевич, внимательно глядя на меня. – Знаете, Евгения Максимовна, – понизив голос, продолжал он. – Вот мы с вами общаемся несколько дней, и я замечаю, что вы мне нравитесь все больше и больше!

– А когда возвращается ваша жена? – мельком спросила я.

Ильичев покраснел.

– Через три дня, – отведя взгляд в сторону, ответил он.

– Так вы говорите, сплетни завистников? – усмехнулась я, прямо глядя ему в глаза.

Ильичев ничего не ответил, только поправил на носу свои малозаметные очочки и спросил совершенно другим голосом:

– Как вы думаете, позвонит сегодня Куропаткин или нет?

Я хотела ему ответить, что если даже я и ведьма, то еще не настолько владею своим даром, чтобы предсказывать события, как в этот момент у меня в сумочке запиликал сотовый.

– Да, – ответила я, успев заметить, что звонит Елена Темникова.

– Евгения Максимовна! – Голос Темниковой звучал тревожно, и я подумала, что звонки Елены Константиновны постоянно вносят какой-то нервоз.

– Да, я, – механически ответила я, думая, что на сей раз принесет общение с Еленой Константиновной.

– У меня проблемы! Я не могу дозвониться до Алексея Федоровича!

– Тоже мне проблема! – не сдержавшись, хмыкнула я. – Перезвоните попозже.

– Да вы не понимаете! – В голосе Темниковой звучало отчаяние. – Я звоню ему с самого утра, с тех пор как проснулась! А проснулась я уже в одиннадцать!

– И что? У него отключен телефон? – полюбопытствовала я.

– Хуже, – мрачно отозвалась Елена Константиновна. – Он просто не отвечает.

Меня вообще-то не очень-то это обеспокоило, Елена Константиновна же была встревожена не на шутку.

– Вы не понимаете! – повторила она с нажимом. – Мы должны были с ним ехать по делам, договариваться насчет… Насчет похорон Кристины, – со слезами в голосе сказала она. – Он обещал ровно в час быть у меня. А сам не приехал!

Я вспомнила, что мы расстались с Бабуриным примерно в половине одиннадцатого. Конечно, смерть дочери может выбить человека из колеи, но все-таки забыть при этом о ее похоронах? Или он просто банально напился до бесчувственного состояния, надеясь хоть так заглушить стресс?

– Вы домой к нему ездили? – спросила я.

– Нет, – ответила Темникова сквозь слезы.

– Ну так съездите! У вас ключи есть?

– Да, есть.

– Вот и поезжайте, – посоветовала я. – Позвоните потом.

И я нажала кнопку разъединения связи. Не хватало мне еще заниматься поисками всех членов этой квазисемейки!

Ильичев выжидательно смотрел на меня.

– Ничего страшного! – махнула я рукой. – Темникова беспокоится о своем возлюбленном.

– Ему бы самому о себе побеспокоиться, – обронил Ильичев.

– Согласна с вами, но он вообще-то уже большой мальчик и, думаю, в состоянии это сделать.

До дома мы также дошли пешком. Думая о том, что вечером нам снова предстоит утолять голод, а появляться в кафе «Элегия» было бы не очень уместно, я все-таки завернула в магазин за жареной курицей. Ильичев нисколько не пытался опротестовать мои действия. Я подумала, что еще пара дней, проведенных со мной под одной крышей, и Владимир Николаевич напрочь выбросит из головы все заморочки с сыроедением. Правда, у него могут появиться разногласия с женой на этой почве, но меня это мало касалось.

Темникова перезвонила буквально через двадцать минут.

– Евгения Максимовна! – Голос ее был напуганным, но не истерическим. – Я вас очень прошу приехать…

– Куда еще? – не сумев скрыть своего недовольства, осведомилась я.

– К Алексею.

– Да что случилось-то? – с досадой спросила я.

– Я не знаю…

– Совсем здорово! Он хоть дома?

– Я не знаю, – повторила Темникова, и ее голос упал до шепота. – Понимаете, дверь была открыта, и я вошла. А в доме тишина. Я позвала Алексея, он не отозвался. Я хотела уже подняться на второй этаж, но увидела на лестнице кровь…

Последнее слово Темникова произнесла жутким шепотом.

– Много крови? – тут же спросила я.

– Да… Да, много! – Теперь голос Елены Константиновны взметнулся вверх. – Пожалуйста, приезжайте, я просто не знаю, что делать!

– Выйдите из дома и ждите на улице, – скомандовала я. – Мы скоро будем.

– В чем дело? – уставился на меня Ильичев. – Куда еще вы направляетесь? Я думал, что мы хотя бы сегодня спокойно посидим вечером дома!

– Увы, пока покой нам только снится, – со вздохом констатировала я, убирая телефон в сумку. – Что вы так возмущаетесь, сами же наняли меня для своей защиты!

– Вот именно! Для моей защиты! – подчеркнул Ильичев. – А вместо этого мы почему-то возимся то с Темниковой, то с Бабуриным, то с их милой дочуркой!

Последнюю фразу он произнес с плохо скрываемой злостью.

– Вообще-то вы сами, принимая меня на работу, упомянули о том, что всякие теракты начались в отношении ваших компаньонов, а вы, опережая события и не желая становиться жертвой, решили подстраховаться, потому и обратились ко мне. И стоит ли объяснять, что при таком раскладе все, что происходит с вашими компаньонами, так или иначе касается вас? И решая их проблемы, я тем самым решаю и ваши? И вообще возьмите себя в руки! Вы же мужчина, черт подери, что вы сопли развесили?

Я говорила намеренно жестко и даже грубовато, поскольку знала, что на таких мужчин, как Ильичев, в ситуациях, требующих мобилизации душевных сил, полезен именно такой тон. Если начать с ними рассусоливать, они вообще деморализуются. Так произошло и на этот раз – мой тон оказался верным.

– Извините, – медленно проговорил Ильичев, доставая из кармана платок и протирая запотевшие стекла очков. – Черт знает что со мной происходит, нервы сдают! Конечно же, едем. Что там хоть случилось-то?

– Пока не знаю, – не стала я ничего рассказывать. – Будем надеяться, что все обойдется.

Увы, ничего не обошлось. Я поняла это, когда увидела натекшую на полу в прихожей темную лужицу крови, струйкой стекавшую по лестнице сверху. Ступая на цыпочках, я поднялась на несколько ступенек и обнаружила тело.

Алексей Федорович Бабурин полусидел на лестнице, прислонившись к перилам. Голова его склонилась на грудь, а в груди торчала рукоятка ножа. Темникова, осмелевшая при моем появлении, также поднялась по ступенькам, но, увидев своего гражданского супруга в столь ужасном положении, отпрянула назад и заголосила, закрывая рот ладонью.

– Замолчите! – приказала я.

– Может быть, вызвать «Скорую»? – предложил Ильичев, робко выглядывающий из-за моего плеча.

– Бесполезно, она ему уже ничем не поможет. Разве что констатировать смерть, – проговорила я.

Темникова выдала еще один вопль, полный ужаса, и, совершенно обессиленная, опустилась прямо на залитые кровью ступеньки. Ильичев неожиданно издал какой-то сдавленный звук. Я удивленно повернулась к нему: лицо Владимира Николаевича было примерно такого же цвета, как после того, как Николай Иванович Куропаткин угостил его стаканом водки на голодный желудок. Промямлив «я сейчас», Ильичев опрометью бросился вниз по лестнице и рванул дальше по коридору. Я пожала плечами. Мужики какие-то нежные пошли, право слово!

– Вы бы не сидели здесь, – обратилась я к Темниковой. – У вас кровь на юбке!

Темникова, находившаяся в какой-то прострации, теперь испуганно воззрилась на подол модной пышной юбки. Край ее был измазан кровью.

Елена Константиновна мигом подскочила, оттопырив подол и стараясь изо всех сил не прикоснуться к крови своего любовника.

– Что… Что мы теперь будем делать? – прошептала она.

– Есть два варианта, – деловито предложила я. – Первый: мы вызываем «Скорую», а они, в свою очередь, милицию – факт криминальной смерти налицо. Затем мы все, а в первую очередь вы, даем показания о том, как вы оказались в этом доме, кем приходились убитому и почему у вас на юбке кровавое пятно, совпадающее по группе с кровью убитого, – это выяснится, естественно, несколько позже, но выяснится обязательно, и милицию этот факт заинтересует непременно. Заночевать вам, возможно, придется в СИЗО, поскольку именно ваша персона вызовет у представителей закона повышенное любопытство…

Судя по выражению лица Темниковой, обрисованная мной перспектива совершенно ей не нравилась, и она смотрела на меня с надеждой. Я великодушно подарила ей ее:

– Вариант номер два, – продолжала я. – Мы сейчас все вместе уезжаем отсюда. А когда вас вызовут для беседы – если вообще вызовут, – вы честно скажете, что расстались с Алексеем Федоровичем рано утром, в присутствии нескольких свидетелей, после того как обсудили все производственные дела. Ну что, какой вариант предпочитаете?

– Поедемте отсюда! – сглотнула слюну Темникова, дергая меня за рукав.

Потом растерянно посмотрела на свою юбку и сказала:

– А может быть, попытаться замыть эти пятна?

– Не стоит. Не ломайте дров, пойдемте. Лучше потом просто выбросите.

Темникову не пришлось уговаривать, она уже сбега́ла по лестнице вниз, причем довольно резво. Только вот Ильичев, застрявший в туалете, никак не мог преодолеть свои рвотные рефлексы. Я старалась не нервничать, хотя задерживаться в доме совершенно не следовало. Наконец похожий на зомби Ильичев появился из-за дверей и вопросительно уставился на нас. Я молчаливым кивком показала ему на входную дверь.

Ильичеву не пришлось повторять дважды, он уже спешил следом за нами, не сочтя нужным приносить никаких извинений: насыщенные событиями последние дни его жизни повлияли на правила этикета, к которым он был приучен в обычной жизни.

– Вы на чем приехали? – спросила я у Темниковой.

– На маршрутке, – ответила та. – У меня же больше нет машины.

– Это хорошо, – одобрительно кивнула я не совсем в тему, и Темникова тут же уставилась на меня с непониманием и обидой. – Это я в том смысле, что вы не нанимали такси, и водитель в случае чего не сможет вас опознать. И следов шин от вашей машины здесь нет. Так что пойдемте с нами.

Темникова послушно подошла к ильичевской «Тойоте» и спокойно уселась на переднее сиденье. Ильичев несколько оторопел от такой наглости, но возражать не стал, ослабленный реакцией своего организма на окровавленный труп. Я спокойно уселась за руль и приказала Темниковой набросить ремень безопасности.

– Не стоит привлекать к себе внимания даже такими мелочами, – сказала я ей. – Лучше, чтобы нас никто не остановил.

По дороге Темникова стала понемногу приходить в себя, впечатление от первоначального шока немного улеглось, и вопросы, касающиеся ее личной безопасности, посыпались из Елены Константиновны градом:

– Скажите, а вы уверены, что меня никто здесь не видел?

– Нет, – ответила я. – А вы что, знакомы с соседями?

– Нет, но мало ли…

– Вы вообще часто здесь бывали?

– Нет, в основном мы встречались у меня. Мне никогда не нравился этот дом…

Дом Бабурина и впрямь показался мне громоздким уродцем, выстроенным без всякого намека на эстетический вкус.

– А меня точно не вызовут в милицию? – не успокаивалась Темникова.

– Вполне может быть, что и не вызовут. В конце концов, вы ему никто, – произнесла я совершенно обычную и юридически верную фразу, но Темниковой она все-таки не понравилась.

– Официально вы не зарегистрированы, о вашей интимной связи мало кому известно, о том, что Кристина являлась вашей совместной дочерью – тем более… Разве что как компаньонку по концерну опросят, но это формальность. Если хотите сохранить в тайне вашу романтическую связь, можете просто помалкивать. Думаю, Владимиру Николаевичу и прочим не придет в голову сдавать вас с потрохами.

Произнеся «и прочим», я вдруг поняла, что всех прочих остался один только Куропаткин. Которому, кстати говоря, совсем не мешало бы сообщить о случившемся. Но только не по телефону.

Ильичев, услышавший мою последнюю фразу, но так и не уловивший ее смысла, поскольку в полуобморочном состоянии привалился сзади к подголовнику, лишь поднял брови, поводил ими и неопределенно кивнул.

В конце концов, мы довезли Темникову до дома, и мне пришлось проводить ее до квартиры, поскольку Елена Константиновна наотрез отказывалась входить в подъезд в одиночестве. Дома я посоветовала ей напиться успокоительного и лечь хорошенько отоспаться, выбросив пока что из головы даже проблемы, связанные с похоронами дочери. В конце концов, нынешние похоронные конторы практически все организационные моменты берут на себя, были бы деньги. А в том, что у Елены Константиновны они имелись, я не сомневалась.

* * *

Куропаткин позвонил сам, причем ближе к вечеру.

– Надо бы встретиться, – глуховато произнес он в трубку.

Я обратила внимание на то, что Николай Иванович позвонил на сотовый мне, а не Ильичеву.

– Можете подъехать, – предложила я.

– Куда? – уточнил Куропаткин.

– В Монастырский.

– Нет, – просто ответил Куропаткин, и в его интонациях прозвучал категорический отказ.

– Но мне выбраться куда-нибудь будет сложно, – честно призналась я.

– Сделайте любезность – найдите возможность, – произнес Куропаткин, и голос его звучал твердо. – Через час в кафе «Царская трапеза» на Провиантской.

И Николай Иванович положил трубку. Я посмотрела на часы и чертыхнулась. Нет, не потому, что предстояло снова выходить из дома – это издержки моей профессии, к которым я всегда готова и отношусь спокойно. Волновало меня то, куда девать Ильичева, который еще по дороге домой от Бабурина заявил, что сегодня он больше никуда не тронется из родного дома, случись хоть всемирный потоп. Но дело было еще и в том, что в настоящее время мой клиент в полной отключке спал в своей комнате, напичканный немецким снотворным, и оглашал своим небогатырским храпом помещение. То есть был абсолютно нетранспортабелен.

Я подошла к Владимиру Николаевичу, наглым образом открыв дверь в его спальню. Ильичев лежал, разметавшись по кровати и совершенно не реагируя на посторонние звуки и движения. Я присела на край постели и довольно бесцеремонно потрясла его за плечо. Реакция клиента была нулевой.

Я не стала тратить время и нервы на то, чтобы растолкать-таки его, сочтя, что лучше уж оставить его в покое дома, приняв меры предосторожности.

Окна в доме Ильичева были снабжены решетками, что уже являлось огромным плюсом. По идее, оставалось лишь позаботиться о надежности засовов: как на входной двери, так и на воротах во дворе.

Спальню Ильичева я на всякий случай тоже заперла на ключ, а изнутри он мог открыть ее и сам, хотя я и сомневалась в том, что Владимир Николаевич проснется к моему приходу. А я не рассчитывала долго задерживаться.

Посчитав, что клиент надежно упакован, я закрыла входную дверь и пошла к воротам. Они были достаточно высоки, чтобы через них перелезть, к тому же дом Ильичева был снабжен сигнализацией. В общем, не так-то просто сюда проникнуть…

Единственным неудобством явилось то, что я осталась без машины. Мой «Фольксваген» стоял сейчас в гараже Ильичева, ключ от которого лежал у него, а разъезжать на ильичевской «Тойоте» без доверенности я не рискнула: запаришься отстегивать гаишникам. К тому же среди них вполне мог попасться особо дотошный дядя, который отнял бы у меня кучу времени и нервов. Поэтому, рассудив здраво, я решила воспользоваться услугами такси.

В «Царской трапезе» я появилась даже на пять минут раньше назначенного Куропаткиным времени. Но поскольку речь шла не о романтическом свидании, а о деловой встрече, можно было позволить себе подобную неловкость.

Осмотревшись и убедившись, что Куропаткина еще нет – собственно, я еще при входе обратила внимание на то, что его «Мерседеса» не видно поблизости, – я заняла столик в уголке и принялась покуда за изучение меню. «Царская трапеза» была уровнем существенно выше, чем «Элегия», в которой мы с Ильичевым обедали сегодня. Листая прайс-листы, я с удивлением обнаруживала такие наименования, как, например, заячьи почки в горшочках, а также уху из голов жереха с фрикадельками из красной икры. Правда, я не рискнула соблазниться на подобную экзотику, решив остановиться на таком довольно распространенном, но проверенном жизненным опытом блюде, как жаркое из свинины и капустный салат.

Куропаткин тем временем задерживался. Я бросила взгляд на часы: по идее, ему следовало появиться семь минут назад. Куропаткин всегда казался мне человеком пунктуальным.

Ожидание напрягало еще и тем, что ко мне натурально начал вязаться подвыпивший мужичок сомнительного вида. Я даже подивилась про себя, как его угораздило забраться в такое кафе, денег на которое у него не должно быть по определению. Мужик явно попал сюда с пролетарских окраин нашего города, из какого-нибудь захолустья Заводского района, снискавшего в нашем городе недобрую славу…

Сначала мужичок просто периодически вставал из-за своего столика, на котором стоял почти опустошенный графин водки и тарелка с жареной картошкой – видимо, ни на что другое у него не хватило наличности. Он шатался по залу, подходя к моему столику и пытаясь завязать разговор, задавая мне идиотские в своем примитивизме вопросы. Сразу же решив не связываться, я механически и односложно отвечала на них, и мужик, постояв пару секунд, не солоно хлебавши отправлялся за свой столик. Я поглядывала на него краем глаза, так как меня куда больше интересовал Куропаткин. А тот тем временем не спешил появляться.

Мужик же налил себе в стакан остатки водки, хлобыстнул, не закусывая, а лишь занюхав куском хлеба, демонстрируя элегантные манеры, обвел помутневшим взглядом зал и поднялся, задев стул и чуть не уронив его. Он был уже сильно пьян – шел неуверенно, покачиваясь и задевая на пути стулья. Каждый раз он поднимал руки и глупо улыбался, бормоча извинения.

Наконец он приблизился к моему столику и, остановившись, спросил нетвердым голосом:

– Скучаете?

– Нисколько, – коротко ответила я, не глядя на него.

Мужик, кажется, не был готов к такому ответу. Икнув, он задал еще один вопрос:

– Разрешите составить вам компанию?

– Не разрешаю, – в той же манере ответила я.

– Почему? – удивился мужик.

– Потому что столик занят.

Мужик постоял, собираясь с мыслями, которые, видимо, и так нечасто посещали его голову, а сейчас под влиянием алкоголя и вовсе разбрелись кто куда, и, игнорируя мои слова, тяжело плюхнулся на соседний стул. Я подавила вздох. Конфликт с пьяным быдлом не входил в мои планы.

– А как вас зовут? – продолжал мужик, заглядывая мне в глаза мутным взглядом.

– Отвали, дядя, – тихо произнесла я. – Тебе же сказано – занято!

– Так я вижу, пока свободно, – ухмыльнулся мужик. – А как насчет до утра?

И он накрыл своей лапой мою руку, лежавшую на столе. Ребром второй ладони я долбанула ему по руке – несильно, но по нужной точке, чтобы мужик сразу же убрал лапу.

– Ты что? – мгновенно заострился он. – Что делаешь, шалава? Гордую из себя строишь, да?

Черт, как же мне не хотелось ввязываться во что-то шумное и привлекать внимание! Но мужик явно сам напросился.

– За шалаву, – сквозь зубы проговорила я, – можно и языка лишиться!

Но публично лишать мужика языка я не собиралась, лишь под столом двинула ему ногой чуть ниже коленной чашечки. Мужик моментально склонился вниз, схватившись обеими руками за поруганное колено и не сумев при этом удержаться, чтобы не взвыть. Морщась от боли, он поднял на меня глаза и прошипел с угрозой:

– Ты что, охренела, что ли, сучка? Не хочешь – так и скажи! А за такие дела я тебе ноги повыдергиваю!

Я поняла, что без открытого конфликта не обойтись, как бы мне этого ни хотелось. Вот умеет же одна такая мразь испортить все настроение! Мужик, бормоча ругательства, начал приподниматься со своего стула, сжимая кулаки, но я уже была к этому готова. В душе я чувствовала лишь легкую досаду из-за того, что приходится тратить время на эту шелупонь.

Как только мужик приблизился, собираясь ухватить меня за лицо, я, практически не поменяв положения, впечатала ему в челюсть кулак. Голова мужика дернулась назад, но я не успела довершить начатое, чтобы окончательно повергнуть его в позорный нокаут: чья-то крепкая рука ухватила мужика за шиворот и чуть ли не подняла над столом. Я посмотрела в том же направлении и увидела высокого, плечистого мужчину средних лет.

– Проблемы, девушка? – обратился он ко мне, держа растрепанного мужичонку за холку.

– Мы их уже решили, – улыбнулась я.

Мужчина посмотрел на мужичонку, который уже начал издавать хрипы, так как горло его все сильнее сдавливалось воротником спортивной куртки, и нелепо махал руками в стороны, пытаясь освободиться, как растрепанный воробей.

– Решили? – уточнил у него мой заступник.

Мужик смог лишь несколько раз утвердительно махнуть головой.

– Хорошо, на всякий случай я тебя провожу, – усмехнулся мужчина и потащил к выходу мужичка, который послушно семенил впереди, едва достигая пола ногами.

Я тем временем вновь посмотрела на часы. Куропаткин опаздывал на целых полчаса, и это обстоятельство уже порядком меня настораживало. Помня о череде стремительных событий, произошедших за последние сутки, а также о двух смертях, случившихся тогда же, я подумала о том, не постигла ли Николая Ивановича какая-то печальная участь…

Отогнав от себя подобные мысли, я достала сотовый телефон и набрала его номер. Куропаткин не отвечал, хотя гудки шли. Подобный поворот вогнал меня в еще бо́льшую мрачность. Тем временем в дверях кафе появился тот самый мужчина, который избавил меня от общества оборзевшего мужика из пролетарского района.

– Все в порядке, он вас больше не побеспокоит, – пообещал он мне.

– Большое вам спасибо, но я бы и сама справилась, – пожала я плечами.

– Вы занимаетесь какими-то единоборствами? – с уважением в голосе спросил мужчина.

– Да, – не стала я распространяться. – Немного.

И поднялась, поскольку ожидать здесь Куропаткина дольше не считала целесообразным.

– Мне пора, – бросила я мужчине. – Еще раз спасибо.

– Разрешите, я хотя бы провожу вас до машины, – предложил тот. – Кстати, меня зовут Станислав Анатольевич.

– Очень приятно, – произнесла я, не называя своего имени: новое знакомство совершенно не входило в мои планы, тем более что я находилась на работе. Да и мужчина, честно признаться, был не в моем вкусе. И даже не потому, что он не являлся писаным красавцем: присутствовала в его мужественном лице с длинным носом какая-то простоватость, что никогда меня не привлекало.

Мы покинули «Царскую трапезу», трапезы которой я так и не отведала. Станислав Анатольевич галантно подхватил меня под локоток. На улице я уже собиралась распрощаться со своим спутником, но он вдруг спросил:

– А где же ваша машина?

– А я на такси, – честно ответила я.

– Да? – Мне показалось, что он удивился. – Тогда давайте я вас отвезу.

– Нет-нет, не стоит. Я доберусь сама, не беспокойтесь.

И я, решительно высвободившись, двинулась к территории, которую занимали местные таксисты. Станислав Анатольевич проводил меня заинтересованным взглядом.

Не успела я приблизиться к одному из автомобилей, как послышался сигнал клаксона. Обернувшись, я увидела «Мерседес-Бенц» Куропаткина. Лица его самого за тонированными стеклами было не различить. Я нащупала в кармане пистолет и баллон с газом и пошла к «мерсу», оставаясь начеку, так как долгое отсутствие Куропаткина могло означать что угодно. Остановившись возле машины, я не стала наклоняться к окошку, и открывать дверцу и садиться тоже не стала – просто остановилась в шаге, ожидая, когда водитель сам покажет себя.

– Ну садитесь уже! – недовольно произнес Куропаткин, открывая окно и высовывая голову.

– Вот теперь сяду, – удовлетворенно проговорила я, опускаясь на переднее сиденье.

– Страхуетесь? – с пониманием произнес тот. – Что ж, правильно.

– Вы опоздали на полчаса, – заметила я. – И настроение у вас не очень. Что-то произошло?

– Ну, пока еще вообще ничего хорошего не произошло, – резонно сказал Куропаткин. – Да еще, когда выезжал, проколол колесо. Пришлось менять.

– Вы знаете о смерти Бабурина? – спросила я.

– Да, – хмуро ответил Куропаткин. – Елена рассказала. Сплошное дерьмо…

– У вас есть соображение по этому поводу? И вообще мы хотели поговорить, обсудить все это.

– Да, хотели, – согласился Куропаткин, как-то очень внимательно глядя на меня. – Раз уж не получилось в «Трапезе», может быть, поедем куда-то еще? Я, честно говоря, есть хочу.

– Поесть и я бы не отказалась, – призналась я. – Поскольку у Ильичева дома можно с голоду помереть. Но времени уже много потеряно, а клиента мне пришлось оставить дома одного. И хотя он надежно заперт, все-таки мне не хотелось бы бросать его надолго без нужды. Давайте лучше что-нибудь купим по дороге и поужинаем у него дома.

– Ладно, – не стал возражать Куропаткин и вдруг спросил: – А кто это вас провожал?

– Да так, можно сказать, что никто, – ответила я.

– И все же? – настойчиво повторил Куропаткин.

– Мужчина, который проявил по отношению ко мне рыцарскую галантность, – улыбнулась я.

– Так вы знакомы? – не отставал Николай Иванович.

– А вы, можно подумать, ревнуете? – усмехнулась я, отмечая слишком пристальный интерес Куропаткина к этому эпизоду.

– Делать мне больше нечего, – хмыкнул тот и больше ничего не спрашивал.

По дороге мы заехали в одно кафе и, взяв упакованный обед из трех порций, отправились в Монастырский проезд. Ильичев, как и ожидалось, дрых в своей комнате.

– Вы пока идите в кухню, чайник поставьте и ужин разложите. А я попробую его поднять, – сказал Куропаткин.

Я направилась в кухню, достала из пакетов купленную снедь и включила электрочайник. Минут через семь в кухне появился Куропаткин, за ним плелся заспанный Ильичев. Спросонья он слабо понимал, что происходит, тер глаза и озирался. Опустившись на стул, спросил:

– Что такое? Неужели еще что-то случилось?

– Слава богу, нет, – успокоила я его. – Просто мы хотели обсудить смерть Бабурина и наши общие действия в связи с этим.

Куропаткин, кивнув, взял вилку и принялся за еду. Я присоединилась к нему, а Ильичев, которому есть не очень хотелось, лишь взглянул удивленно на разложенную на своей тарелке еду, видимо, ломая голову, откуда она взялась.

– А что обсуждать-то? – непонимающе спросил Владимир Николаевич. – Мы-то тут при чем?

– Вот и нужно себя вести так, что мы ни при чем, – кивнул Куропаткин. – Кто бы о чем ни спрашивал – мы ничего не знаем. Я-то знаю, как себя с ментами вести, а вот вас хочу предупредить.

– Ну, я вообще-то тоже знаю, – заметила я.

Куропаткин посмотрел на Ильичева.

– Главный совет, Володя, который я хочу тебе дать: ешь пирог с грибами – держи язык за зубами. Тогда все будет хорошо.

– По-моему, я и так не склонен к пустой болтовне, – обиделся Ильичев.

– Знаю, – примирительно сказал Куропаткин. – Просто предупреждаю на всякий случай. Менты наверняка станут нас щемить. Мы же тоже, так сказать, конкуренты. Разборки внутри концерна – у них вполне может быть такая версия…

– А у вас какая версия? – обратилась я к нему. – Понятно же, что не мы его убили.

Куропаткин поглядел на меня внимательно.

– Я не следователь, – только и сказал он.

Я отметила, что отношение Николая Ивановича ко мне как-то странным образом изменилось. Ставшее за последние дни вполне доверительным и даже уважительным, оно теперь явно ухудшалось. Куропаткин говорил со мной подчеркнуто сухо и явно не откровенничал. Понять причину этих метаморфоз я пока не могла…

– А «Атлант»? – повернулся к нему Ильичев.

– Неизвестно, – уклончиво произнес Куропаткин.

– А я уверен, что это они, – заявил Владимир Николаевич. – Кто еще, кроме них? Решили отомстить.

– Что-то как-то очень быстро, – обронил Куропаткин.

– А они вообще не медлят, – сказал Ильичев. – Вспомните: всего каких-то пару дней прошло, как заварилась эта каша, а сколько они уже успели?

– Так ты все-таки на них грешишь? – поинтересовался у Ильичева Куропаткин.

– Теперь, после смерти Бабурина, да, – признался Ильичев. – Когда мы с ними разговаривали, я даже подумал, что они и правда тут ни при чем. Во всяком случае, их доводы звучали убедительно. Но когда убили Бабурина – причем почти сразу после нашей беседы, мои сомнения развеялись. Это же типичная месть.

Куропаткин молча слушал, продолжая есть.

– Вы не согласны со мной, Николай Иванович? – обратился к нему Ильичев.

– Нож, – коротко сказал тот.

– Что нож? – не понял Ильичев.

– Убили его ножом, – добавил Куропаткин.

– И что? – по-прежнему не понимал Ильичев.

– На фига? – вздохнул Куропаткин, поворачиваясь к нему и заглядывая в глаза. – На фига хвататься за нож, оставлять лужу крови да еще и само орудие убийства, когда можно было просто приляпать взрывчатку к его драндулету? И все! Взлетает на воздух наш темпераментный приятель, и концов не найдешь!

В словах Куропаткина была определенная логика. Я тоже отметила про себя этот момент. Как-то не вязалась смерть Бабурина с отметкой конкурентов. К тому же у меня имелись дополнительные доводы, которые я решила высказать публично.

– Мстить Бабурину им, по сути, не за что, – произнесла вслух. – Не за испорченную же стену! К тому же не забывайте, что Овчинников и Бугаенко лишь на охранной службе «Атланта», то есть сами по себе ничего не решают. И никогда не стали бы проявлять подобной инициативы без указки свыше.

– А вы уверены, что они ее не получили? – скосился на меня Ильичев.

– Уверена, – убежденно сказала я. – Более того, я вообще уверена, что они стерли запись нашей беседы с внутренней камеры. Там же ясно звучит их признание в том, что им поручили подослать мотоциклистов. А это прямая подстава начальства, на которое не подействует объяснение, что мы, дескать, защищали собственные шкуры. Так что они будут молчать в тряпочку и сидеть тихо.

– А у вас и правда есть запись нашей беседы? – с интересом посмотрел на меня Ильичев.

– Это неважно, – ответила я. – Главное, чтобы они думали, что она есть. И передали руководству. Я уверена, что они преподнесут эту встречу совершенно не так, как она происходила, а в выгодном для себя свете. Наверняка выставят себя героями, грудью защищавшими честь родного концерна. Но про пленку упомянут. Обязательно. И тогда, надеюсь, инцидент с «Атлантом» можно будет считать полностью исчерпанным.

– Это с «Атлантом», – сказал Куропаткин. – А с убийцами Бабурина?

– Это что же… – протянул Ильичев, обводя нас растерянным взглядом. – Есть кто-то еще? Но кто?

Отвечать на этот вопрос никто из нас не стал.

– Значит, давайте подведем итоги, – проговорила я. – Если милиция захочет побеседовать с кем-то из вас, включая и меня, стоим на том, что знать ничего не знаем. Ни про какие угрозы конкурентов, ни про наше присутствие при взрыве бабуринского офиса не говорим. Про связь с Темниковой и про то, что Кристина – родная дочь Бабурина, разумеется, тоже. Думаю, что у Елены Константиновны хватит ума не рассказывать об этом.

– Она сейчас в шоковом состоянии, – сказал Ильичев. – Может не совсем себя контролировать.

– Ничего, когда речь идет о собственной заднице, она очень хорошо себя контролирует, – с усмешкой успокоил его Куропаткин. – И помни, что я тебе сказал, Володя. Повторю, немного перефразируя: краткость – сестра таланта. И безопасности.

– А скоро вообще все это закончится? – вопросил Ильичев.

– Вопрос риторический, – сказала я. – Будем работать в этом направлении.

Я подумала о майоре Авдеенко, которому дала задание собрать досье на членов концернов «Эвита» и «Атлант». Скорее всего, Жора уже должен был это сделать. Просто я закрутилась со всеми этими событиями извне и не смогла выбрать времени, чтобы к нему заехать. А сейчас, наверное, уже поздно: на дворе вечер, и рабочий день майора уже закончен. Он уже наверняка дома пиво с воблой пьет. И лучше всего наведаться к нему завтра с утра. Думаю, Авдеенко сообщит мне хоть что-то, что пролило бы свет на творящуюся вокруг моего клиента заваруху.

– Ладно, – Куропаткин к этому времени уже опустошил свою тарелку и отодвинул ее. – Все вроде решили, я поеду, пожалуй.

Первоначально я думала о том, что наша беседа будет более обстоятельной. Но, как уже говорила, сменившееся настроение Куропаткина меня насторожило. Оно явно свидетельствовало о том, что Николай Иванович не собирается пускаться в откровения. Договорились о сути поведения – и все.

– Николай Иванович, – спросила я на ходу, когда Куропаткин направился в прихожую. – А что же вы не отвечали на мои звонки, когда я ждала вас в кафе? Могли бы хотя бы сами позвонить, сказать, что живы-здоровы, просто спустило колесо…

– Телефон сломался, – коротко ответил Куропаткин.

– А-а-а, – протянула я. – Что ж, сочувствую.

– Да ладно, сейчас новый куплю, делов-то, – проговорил Куропаткин и, попрощавшись, исчез за дверью.

Ильичев, стоявший позади меня, подавил зевоту. Он все еще находился под воздействием снотворного и явно клевал носом.

– Сколько сейчас времени? – осведомился он у меня.

– Идите спите до завтра, – спровадила я его. – Надеюсь, сегодня уже ничего не произойдет.

На всякий случай я позвонила Темниковой, чтобы узнать, в каком она состоянии. Голос у Елены Константиновны был пьяным. Видимо, она сильно переживала смерти дочери и ее отца, случившиеся одна за другой, и пыталась заглушить боль таким вот стандартным способом, являвшимся очень коварным.

– Они оставили меня совсем одну… – со слезой проговорила Темникова. – Одну… У меня больше никого нет. Зачем мне теперь жить?

– Елена Константиновна, вы постарайтесь успокоиться, – посоветовала я. – И лучше всего сейчас ложитесь спать.

– Я не могу спать! Меня мучают кошмары! – призналась Темникова.

– Примите успокоительное.

– Лучше я выпью коньяка.

– Да не лучше это! – не выдержала я. – К душевной боли прибавится еще и головная, только и всего.

– А вы не могли бы приехать, составить мне компанию? – плаксиво спросила Темникова.

– Я? Нет, – сейчас же открестилась я. – У вас, кажется, есть близкая подруга – психолог. Вот ее и попросите приехать. Думаю, это куда более нужное вам сейчас общество.

И, завершив беседу с Еленой Константиновной, направилась в ванную. Наконец-то я имела возможность расслабиться и спокойно полежать в кружевах пены. Учитывая предыдущую бессонную ночь, я радовалась возможности сегодня лечь спать пораньше. Необходимо восстановить силы, поскольку и в самом деле было неизвестно, сколько продлится моя работа у Ильичева и что принесет завтрашний день… Облачившись после душа в мягкую пижаму, я направилась в свою комнату.

Ее я заметила сразу. Камеру наблюдения, подвешенную к багетке, на которой крепилась занавеска. Подойдя, внимательно осмотрела. Обычная камера, можно было бы подобрать и более миниатюрную и незаметную. К тому же эта модель уже устарела.

– Та-а-ак, – протянула я, задергивая занавеску так, чтобы она заслонила объектив. – И кто же пытается вторгнуться в мою частную жизнь?

Почти сразу же я достала из сумки свой сотовый телефон. Так и есть – внутри торчал «жучок». Камеры показалось мало, и решили прослушать еще и мои разговоры. Но кто мог совершить эту шпионскую вылазку?

Я выковыряла «жучок» из телефона и села на диван, задумавшись. Никаких следов проникновения в дом не было: все замки на месте, окна тоже. Да и не так просто попасть в снабженный сигнализацией и современными замками дом. Конечно, охранная служба «Атланта», снабженная, наверное, специальными средствами, могла попытаться это сделать. Но в этом случае я все-таки определила бы, что в доме побывал посторонний. Но зачем «Атланту» моя комната и мой телефон? Логичнее поставить прослушку Ильичеву или оставшимся пайщикам.

Значит, это кто-то из своих – из тех, кто имеет свободный доступ в дом Ильичева. Ну, Бабурина с Темниковой можно исключить – первого нет в живых, вторая вся в личных трагедиях. К тому же я могла поклясться, что, когда уходила на встречу с Куропаткиным, камеры в комнате не было. Значит, ее поставили либо во время моего отсутствия, либо…

Я вспомнила, что, когда мы с Куропаткиным вернулись из кафе, он технично спровадил меня на кухню, а сам пошел будить Ильичева. Отведенная мне комната находится совсем рядом с хозяйской, а сумка с телефоном оставалась лежать на тумбочке в прихожей. Отсутствовал Куропаткин несколько минут – то есть у него вполне было время, чтобы втюрить мне «жучок» и установить камеру. Но так как Куропаткин все же рисковал быть застигнутым врасплох, он повесил ее в первом попавшемся месте, далеко не самом удачном. И еще это свидетельствовало о том, что Куропаткин действовал спонтанно. Если бы он готовился заранее, то подобрал бы более подходящее местечко для камеры, где ее нельзя было бы обнаружить в первую же минуту.

И вообще вся эта назначенная Куропаткиным встреча выглядела подозрительно. Его задержка, проколотое колесо, сломанный якобы телефон… В итоге встреча оказалась скомканной, а Николай Иванович навтыкал мне «жучков». Может быть, он специально для этого ее и организовал? Ведь, в сущности, кроме того, чтобы мы держали язык за зубами, Куропаткин больше ничего не сказал. А это вообще-то и без него понятно – люди взрослые.

Теперь, когда я вычислила диверсанта, следовало подумать над тем, что делать дальше. Я легла в постель и попыталась структурировать дальнейшие действия, которые уже наметились. Прежде всего назавтра – к Жоре Авдеенко. Раздобыв сведения, проанализировать их (может быть, вместе с ним), а дальше уже решать исходя из них. Следом – прямиком к Куропаткину. Или нет, может быть, лучше проследить за ним… Или поставить прослушку ему самому, чтобы понять, что за игру он затеял…. Все эти шпионские страсти были как-то не в духе Николая Ивановича, насколько я сумела его понять. Может быть, Куропаткина просто кто-то перекупил, и он теперь играет на другой стороне?

Но во всем этом разобраться предстояло завтра, а сейчас я, чувствуя, как скопившаяся усталость накрывает меня прямо-таки с силой цунами, моментально расслабилась и провалилась в сон.

Глава пятая

К моей радости, Ильичев и на следующий день не собирался никуда отправляться из дома. К тому же убойная доза снотворного, принятая накануне, сделала свое дело. Так что к тому моменту, когда я уже покидала дом, отправляясь в РОВД, Владимир Николаевич продолжал спать. На мой невинный вопрос, не намеревается ли он поехать, например, в спортклуб позаниматься штангой, Ильичев лишь махнул рукой и снова уткнулся в подушку.

«Вот и славненько!» – решила я, повторив вчерашние процедуры по безопасности клиента, и вышла из ворот. Теперь я могла передвигаться на своем родном «Фольксвагене», так как ключ от гаража еще вчера взяла у Ильичева. Не скажу, что «Тойота» хуже, но мой «фолькс» мне роднее и привычнее.

Добравшись до РОВД, я позвонила Жоре, и он распорядился, чтобы меня пропустили.

– А я тебя еще вчера ждал, – признался он.

– Дела были, – пояснила я. – Я так понимаю, тебе есть что мне рассказать?

– Думаю, да, – не разочаровал меня майор. – Тебе с кого начать – с «Атланта» или с этих… из «Эвиты»?

– Давай с «Эвиты», – решительно кивнула я и откинулась на спинке стула, приготовившись слушать.

– Значит, так! – Жора принял значительный вид. – Интересна эта компания тем, что все ее члены одно время проживали в одном городе…

И Жора сделал эффектную паузу.

– Вот как? И правда интересно. Что за город?

– Новотроицк, есть такой городок на Урале. Всего сто тысяч человек населения. Не слыхала?

– И это все? – разочарованно спросила я. – Просто жили в одном городе?

– Обижаешь, Женя, – покачал головой Авдеенко. – История довольно длинная, и начну я ее издалека. Проживал в середине девяностых там такой предприниматель по фамилии Полежаев. Человек был весьма ушлый, чем только не занимался! Еще в советские времена имел проблемы из-за занятий фарцовкой, а уж когда чуть позже ею поголовно занялась вся страна, просто развернулся. Имелась у него коптильня, потом цех по производству кондитерских изделий, магазинов около десятка – мелких и в разное время… Но мелочевка его не удовлетворяла, и вот в девяносто четвертом году образовалась там компания под названием «Урал-инвест». Если помнишь, это было тотальное время финансовых пирамид. И «Урал-инвест» – как раз одна из таких пирамидок. Так как городок небольшой, то она пользовалась прямо-таки бешеной популярностью у доверчивых граждан, поскольку была самой крупной. Народ валом валил и нес свои кровные, чтобы потом получить дивиденды.

– И что, получал? – полюбопытствовала я.

– Поначалу – да, иначе они бы долго не протянули. И проценты действительно высокие. Но, как говорится, сколько веревочке ни виться… Словом, через четыре месяца вся хваленая контора накрылась медным тазом. Естественно, вместе со всеми сотрудниками, а их и было там полтора человека.

– И кто же это? – заинтересованно спросила я.

– А это некто Николай Иванович Куропаткин и Алексей Федорович Бабурин.

– Бабурин? – удивилась я. – Сколько же ему тогда лет было?

– Да сопливый совсем, девятнадцать лет. Он, правда, не интеллектуальный мошенник, уж и не знаю, каким образом попал к Полежаеву. Может, для прикрытия – он из братвы. В бригадирах ходил. Ларечников потрясти, рыночных торговцев… Ну и захотел, наверное, подняться за счет «Урал-инвеста», понимаешь, да?

– Естественно, – кивнула я. – А Куропаткин?

– Куропаткин, как ты сама мне сказала, бывший зэк. Правда, давно в завязке. Первый раз сел еще по малолетке за хулиганство. Ну, тогда он совсем мало получил. А вот второй срок уже посолиднее словил – семь лет. За вооруженный налет. Это еще в середине восьмидесятых было. Лес валил в таежных лесах, под Воркутой. Потом, как освободился, с криминалом завязал и стал искать себя в этом мире.

– И нашел в «Урал-инвесте», – продолжила я.

– Ну, на тот момент да.

– И чем же закончилась эта история? Контора закрылась, и…?

– Контора закрылась, а вся компания куда-то потерялась. Вместе с деньгами, разумеется. Во всяком случае, из Новотроицка они точно свалили: городишко-то маленький, затеряться в нем трудно. И вот через много лет уже в Тарасове появляется концерн «Эвита», соучредителями которого являются только двое: знакомый тебе Владимир Николаевич Ильичев и тот же незабвенный Юрий Аркадьевич Полежаев. А дальше совсем уже интересная история начинается… Почти пять лет назад Юрий Аркадьевич Полежаев неожиданно трагически погибает в результате несчастного случая, а в компаньонах у Ильичева появляются сразу три человека: Бабурин, Куропаткин и Елена Темникова…

Жора замолчал, победно глядя на меня.

– История весьма занимательная, – согласилась я. – Только пока что не до конца понятная. Откуда взялась Темникова? При чем тут она?

– А Темникова, дорогуша, является вдовой достопочтенного Юрия Аркадьевича! – припечатал Авдеенко. – Темникова – ее девичья фамилия, которую она и вернула после смерти горячо любимого супруга.

– Вон оно что… – протянула я. – А как он погиб?

– Ковырялся в своем пистолете по пьянке и случайно пальнул себе в грудь, – ответил Жора. – Свидетелей не было, только супруга, которая утверждает, что муж в тот вечер принял изрядную дозу водки. Экспертиза, кстати, подтвердила наличие алкоголя в крови. Ну, вдовушку повертели-покрутили, но не нашли к чему придраться и дело закрыли за отсутствием состава преступления.

– А Ильичев? – спросила я. – Он тоже из Новотроицка?

– Нет, Ильичев, подозреваю, даже никогда там не был.

– А почему он столь охотно взял к себе в компаньоны эту троицу?

– Ну, я думаю, его никто особо не спрашивал, – сказал Жора. – Просто акции, которыми владел Полежаев, по закону перешли к его жене. А уж она продала их Куропаткину с Бабуриным.

– Интересно, зачем? – спросила я саму себя.

– Это ты у нее спроси, – хмыкнул Жора. – Но право имеет полное. Да, и вот еще какой момент… Уж не знаю, имеет ли он отношение к твоему клиенту или нет, но на всякий случай скажу.

– Давай, давай! – поддержала его я.

– В те далекие времена, когда на Урале свирепствовали всякие «инвесты» и прочие филиалы АО «МММ», в городе проживал бандит по фамилии Ипатьев. И поговаривают, что он имел какие-то дела с «Урал-инвестом». Во всяком случае, акции у них скупал в немереных количествах. А незадолго до того как «Урал-инвест» развалился, Ипатьев был убит.

– Кем, установлено? – быстро спросила я.

– Разумеется, нет. Думаю, кем-то из членов другой группировки. Тогда это было обычным делом, стреляли-убивали на каждом шагу. Еще раз повторяю: может быть, он тут и ни при чем, просто ставлю тебя в известность.

– Спасибо, Жора, ты молодец, – похвалила я Авдеенко. – Даже не знаю, что бы я без тебя делала!

– Работу бы поменяла, – подсказал Жора. – В швеи-мотористки переквалифицировалась.

– Разве что только это бы и оставалось, – не стала я спорить. – Хорошо, Жора, если это все, я пойду.

– Как? – удивился Авдеенко. – А «Атлант»? Я тебе целое досье собрал!

– Боюсь, что «Атлант» потерял для меня свою актуальность. Так что я поеду, дорогой. А досье все-таки заберу. На всякий случай.

Авдеенко смерил меня недоверчивым взглядом, но, зная, что если я не хочу что-то говорить, бесполезно пытаться раскрутить меня на откровенность, со вздохом протянул мне стопочку отпечатанных листов. Поблагодарив майора, я покинула здание РОВД.

В машине я пробежала глазами список, который передал мне Жора. В основном там содержались сведения на крупных фигур из концерна «Атлант». Но сейчас я не стала забивать себе этим голову. Я от души надеялась на то, что инцидент с «Атлантом» окажется исчерпанным после моей беседы с ними.

А сейчас мне следовало ехать к Елене Темниковой и трясти ее как грушу, но правдивые показания на тему ее покойного мужа и его роли в судьбе нынешних акционеров концерна «Эвита» выбить во что бы то ни стало. Да я и почти не сомневалась в том, что смогу разговорить Темникову: она деморализована, к тому же последние дни находится под влиянием алкоголя. Да и любовника ее уже нет в живых, чтобы ей бояться недовольства с его стороны.

Одним словом, я решительно направила «Фольксваген» к дому Елены Константиновны.

Утро было ранним, но Елена встретила меня уже слегка подшофе. Или это ее состояние продолжалось еще со вчерашнего вечера, не знаю. Судя по темным кругам, четко обозначившимся под глазами, она, вполне вероятно, и не ложилась спать сегодня.

– Это вы? – спросила она с порога, хотя я уже в домофон сообщила, что я. – Вы все-таки приехали?

– Елена Константиновна, – решительно проходя в квартиру, сказала я. – Я пришла, чтобы поговорить с вами со всей серьезностью. Вы хотите остаться в живых?

И в упор посмотрела на Темникову.

– Я… Не понимаю, – пролепетала та.

– Бросьте, – жестко сказала я. – Все вы понимаете! И не морочьте мне голову! Вы с самого начала подозревали, что все это направлено против вас лично! Вас, Бабурина и Куропаткина! Вы, конечно, можете и дальше театрально заламывать руки и уверять меня, что устали, что ваша жизнь потеряла смысл и что вам все равно. Только уверяю вас – как только на вас направят пистолет, готовый вот-вот выстрелить в вашу изящную головку, вам сразу ой как захочется жить! И смысл, откуда ни возьмись, найдется!

Я била наверняка, прекрасно понимая, что именно так и нужно сейчас говорить с Темниковой, чтобы вызвать ее на откровенность. Она напугана и сломлена, но жить все равно очень хочет. Оставшись без своей основной поддержки – то есть Бабурина, – она не сможет долго ломаться.

– Говорите прямо: «Эвита» ведь тут ни при чем, верно? Здесь другая игра!

– Да… – прошептала Темникова, тут же поворачиваясь ко мне и складывая руки на груди. – Только я сама ничего толком не знаю, честное слово! Я знала, я все эти годы знала, что это добром не кончится! – простонала она.

– Так, давайте все сначала и по порядку! – скомандовала я.

– Сейчас… – прошептала Темникова, – сейчас.

Она прошла к бару, достала из него бутылку какой-то настойки и налила себе в рюмку. Выпив ее, тут же наполнила снова.

– Так! – Я решительно выдернула у нее рюмку. – Давайте-ка вы сперва все расскажете, а потом можете надираться! Мне совсем не нужно, чтобы вы тут заснули сейчас на полуслове! Не забывайте, что, заставляя вас говорить правду, я забочусь о вашей же безопасности.

– Я понимаю, понимаю! – закивала Темникова. – Только я сразу хочу вас предупредить: я ни в чем не виновата! Это все они, мужчины! Это их дела, я не хотела в них влезать! Я занималась дочерью, и все!

– Итак, начинаем с начала. Юрий Полежаев был вашим мужем еще в пору вашего проживания в Новотроицке?

Темникова кивнула.

– Почему вы переехали в Тарасов?

– У Юры там не клеились дела. Развалилась какая-то фирма – так он мне объяснил. Он хотел на новом месте открыть другое дело. И открыл. Он познакомился с Ильичевым – у того тесть крупная шишка, он связан с властными структурами, поэтому Юрию он был нужен. Он вступил в концерн «Эвита», и они с Ильичевым несколько лет успешно работали вместе. Все было хорошо…

Темникова замолчала, рассеянно глядя перед собой.

– Все было хорошо, пока не появились Бабурин с Куропаткиным? – подсказала я.

– Да, – прошептала Темникова, высоко подняв глаза, наполнившиеся слезами. – Я не знаю, как они нас нашли, Алексей никогда не рассказывал об этом. Но в тот день все рухнуло.

* * *

…В тот день, а точнее вечер, Елена и Юрий сидели дома за столом и ужинали. У Юрия Аркадьевича был выходной, который он провел с семьей – с женой и дочерью сходили в приехавший на гастроли зоопарк. Юрий Аркадьевич обожал делать Кристине всякие сюрпризы. Дома он бывал редко, потому и старался использовать выдавшуюся возможность. Кристина, довольная по самые уши и переполненная впечатлениями, уже спала в своей комнате.

Неожиданно прозвучал звонок в дверь.

– Кто это? – удивленно оторвался от тарелки Полежаев. – Поздновато уже, половина одиннадцатого! Ты никого не ждешь?

– Что за вопрос! – удивилась жена. – Может, соседи?

– Ну, сходи посмотри! – с досадой сказал супруг.

Елена прошла в прихожую, щелкнула замком, и почти сразу же Юрий Аркадьевич услышал ее изумленный возглас. Но вместе с этим в нем явственно прозвучал испуг. А через минуту жена уже входила в кухню в компании людей, которых Полежаеву хотелось видеть меньше всего… Которых он вообще надеялся никогда больше не увидеть.

– Привет, Аркадьич! – небрежно бросил Алексей Бабурин, без приглашения проходя в кухню и вальяжно устраиваясь на стуле, на котором совсем недавно сидела Елена. – Как говорится, физкультпривет!

За ним следом протиснулся и Николай Куропаткин – как всегда, молчаливый, сдержанный, цепким взглядом пронизывающий и пространство, и сидевшего перед ним Полежаева.

– Что молчишь? – усмехнулся Бабурин. – Или не рад гостям?

– А я вообще-то никого в гости не ждал, – отозвался Полежаев.

Он уже немного оправился от первоначального шока и мысленно решил держаться уверенно, на провокации не поддаваться и вообще постараться выпроводить непрошеных гостей как можно скорее.

– Забываешь старых друзей, Аркадьич, забываешь, – покачал круглой головой Бабурин. – Нехорошо это. Может, хоть выпьем за встречу?

– Да я вообще-то не пью, – напомнил Полежаев. – И дома не храню.

– А вот мы традиции чтим! – Бабурин вытащил из-за пазухи бутылку водки емкостью 0,7 литра.

«Как был дешевым гопом, так и остался! – с неприязнью думал Полежаев, оглядывая поширевшего и заматеревшего Бабурина. – Только рожа еще тупее стала!»

Куропаткин продолжал хранить молчание. Конечно, Полежаев прекрасно понимал, зачем они пришли, и при всей антипатии сейчас лучше бы беседовал с Бабуриным, нежели с Николаем Ивановичем. Бабурин – дуб, ему в случае чего мозги запудрить можно. С Куропаткиным этот номер не пройдет… Что-то нужно придумать очень убедительное, чтобы он поверил.

– Ленок, что стоишь? Рюмки-то подай, ты ж хозяйка все-таки, – с усмешкой обратился Бабурин к Елене.

Полежаева всегда бесила эта фамильярная манера Бабурина по отношению к его супруге. И даже удивляло, что Елена всегда безоговорочно выполняет просьбы Бабурина, которые он порой высказывал в грубоватой форме. Если бы ему в тот момент сообщили, что его супругу связывает с этим человеком любовная связь, от которой подрастает дочь – та самая, которую Юрий Аркадьевич обожал и считал своей, – он бы не поверил. Просто представить не мог, что Елена смогла бы спать с таким приматом с одной извилиной, каким он считал Бабурина.

А Елена тем временем принесла три рюмки и расставила их на столе.

– А сама? – продолжал настаивать Бабурин. – Что, в падлу, что ли, выпить со старыми друзьями?

Полежаев поморщился от бабуринской манеры выражаться. Он не любил подобный стиль.

– Я не хочу, – тихо произнесла Елена.

– Ну, не хочешь – как хочешь, – неожиданно легко согласился Бабурин, – нам больше достанется.

Это потом Елена поняла, что отвязался он от нее лишь потому, что первостепенный его интерес был направлен в адрес Полежаева. Елена была на последнем месте. И еще он рассчитывал влить как можно больше водки именно в Юрия Аркадьевича, который, как назло, не любил спиртного.

Елена сердцем чуяла недоброе, ощущала, что ничем хорошим эта «дружеская» посиделка не закончится… Но она даже не предполагала, что все будет настолько ужасно…

Бабурин разлил все же водку по рюмкам, демонстративно высоко поднял свою и с расстановкой произнес:

– Ну, за дружбу!

И махом опрокинул ее. Куропаткин выпил молча, Полежаев лишь пригубил и сразу отставил рюмку. Однако это придало ему решимости.

– Ладно, хватит резину тянуть. Говори сразу, зачем пожаловал. Уж, наверное, не для того, чтобы со мной выпить.

– Не для того, – склонил тяжелую башку Бабурин. – Бабки нам нужны, Аркадьич. Ба-бу-си…

– Ну а я-то тут при чем? – пожал плечами Полежаев с каким-то облегчением, словно хотел сказать: «И всего-то?»

– Притом, Аркадьевич, притом, – с нажимом повторил Бабурин. – Пахали все вместе, а все бабки ты один заныкал. Нехорошо…

– Ну как это все? – улыбнулся Полежаев. – Мы же все по-честному разделили перед отъездом, Леша. Ты разве забыл?

– Не все, Аркадьич, не все! – Бабурин погрозил Полежаеву коротким пальцем.

– Да с чего ты взял-то?

– А на что вот это все? – Бабурин обвел глазами особняк Полежаева. – Тачка у тебя, я смотрю, тоже нехилая. И должность доходная. Молодая жена дома сидит, не работает… Откуда деньги, Аркадьич?

– Так я не сижу сложа руки! – надменно произнес Полежаев. – Я, если помнишь, всегда работал как вол! И ишачил за троих! А поделил все поровну, никого не обидел! Я, что ли, виноват, что ты не сумел деньгами с умом распорядиться? Поди, разбазарил все по кабакам да бабам, малиновых пиджаков кучу накупил, а ко мне претензии?

И он посмотрел на Бабурина с возмущением, которое вполне можно было принять за искреннее. Упоминать имя Куропаткина, равно как и обращаться к нему, Полежаев избегал. Тот сам напомнил о себе.

– Не свисти, – спокойно проговорил Николай Иванович. – Остальные где?

– Да какие остальные, что вы от меня хотите? – артачился Полежаев.

– Чего хотим? – рявкнул Бабурин. – Бабок хотим! Ипатьевская доля где? Общак где?

– Да откуда же я знаю, где общак? – быстро заговорил Полежаев. – Ипатьев давно изъял его, он же знал, что мы сворачиваться собираемся, вот все и подчистил! Я же вам еще тогда говорил!

– У нас есть информация, что ты нам неправду сказал, Юра, – так же спокойно заметил Куропаткин.

– Короче, бабки где! – стукнул кулаком по столу Бабурин.

– Тише, ребенка разбудишь! – решилась вставить Елена.

Ей очень хотелось сказать мужу, чтобы отдал пришедшим все, что они просят, только бы они ушли. Она боялась за себя: боялась, что Бабурин в порыве ярости мог запросто выпалить Полежаеву правду насчет Кристины. А это означало бы конец ее семейной жизни: Юрий Аркадьевич никогда не простил бы такого… Мог вообще сделать так, что Кристина осталась бы с ним после развода, ее он вряд ли бы бросил, какой бы ни оказалась правда. Да Кристина и сама наверняка предпочла бы отца, она и сейчас-то его любит больше, чем ее, Елену. И в детстве на дурацкие вопросы бестактных родственников, кого ты больше любишь, всегда отвечала – папу!

– Значит, по-хорошему не хочешь платить… – почесал круглый затылок Бабурин. – Тогда придется по-плохому…

– Что ты собираешься делать? – Елена встревоженно вскочила со стула, а в руках у Бабурина тем временем появился пистолет.

Юрий Аркадьевич побледнел. Он хорошо знал своего бывшего компаньона: нажать на курок у того вполне хватит мозгов. Точнее, как раз не хватит, вот ведь каламбур какой, никак не получается…

– Юра! – выкрикнула Елена. – Я тебя прошу – отдай им все, что они хотят, и пусть уходят!

– Ну, слышал? – ухмыльнулся Бабурин. – Жена-то у тебя умная, правильные вещи говорит. Ты бы послушался ее, Аркадьич.

– Но послушай, – сглотнув слюну и стараясь говорить как можно убедительней, произнес Полежаев, не сводя глаз с пистолета. – Неужели ты думаешь, что я храню наличность дома? Разумеется, все мои деньги вложены в акции!

Бабурин застыл на месте и нахмурился. Потом почесал голову рукояткой пистолета и сказал:

– В акции, говоришь? Вот и хорошо… Значит, сейчас мы поедем к нотариусу, и ты перепишешь эти акции на нас.

– Да ты что, с ума, что ли, сошел? Какой сейчас нотариус – ночь на дворе! – принялся уговаривать Полежаев. – Давайте уж завтра с утра.

– Не боись, Аркадьич, у нас свой нотариус есть! – Бабурин осклабился и похлопал Полежаева по плечу.

Тот с опаской покосился на зажатый в его руке пистолет.

– Ты его хоть на предохранитель поставь, придурок! – не выдержал он.

– Не боись, – повторил Бабурин. – Пока ты подпись свою не поставишь, мне тебя убивать резона нет!

Бабурин сам не понял, что проговорился.

– Ах вот как… – медленно протянул Полежаев. – Значит, ты намерен это сделать сразу после того, как я ее поставлю? Тогда и мне резона нет тебе акции дарить! Все равно убьешь!

Куропаткин бросил быстрый взгляд на Бабурина.

– Резон есть, – заметил тот, оборачиваясь на Елену. – У тебя жена молодая и лапочка-дочка. Ты о них подумай. Нельзя же быть таким эгоистом!

– Алексей! – срывающимся голосом крикнула Елена. – Ты что, с ума сошел?

Бабурин проигнорировал ее возглас. Николай Иванович уже хотел было что-то сказать, как вдруг Полежаев с неожиданной прытью вскочил со своего места и, схватив Бабурина за руку, попытался вырвать пистолет. Бабурин, словно медведь, ворочался, застигнутый врасплох, но физическое преимущество было на его стороне. Он уже почти оттолкнул от себя Полежаева, когда палец его автоматически опустился на курок. Раздался выстрел. Елена взвизгнула на всю кухню – Юрий Аркадьевич упал прямо к ее ногам. На груди его стремительно расползалось красное пятно.

Елена, не переставая визжать, сначала отшатнулась, а потом бросилась к мужу, пытаясь нащупать у него пульс.

– Опа… – растерянно проговорил Бабурин. – Кажись, насмерть…

– На хрена? – негромко, но с затаенной злобой спросил Куропаткин. – Я же предупреждал – никакой мокрухи!

– Иваныч, я это… того… машинально, – произнес Бабурин. – Я не хотел…

Куропаткин подошел к лежавшему на спине Полежаеву и пощупал ему пульс.

– Мертв, – коротко прокомментировал он и, вернувшись на свой стул, закурил «Беломор».

Тогда Елена опустилась на пол и тоненько завыла. Бабурин мрачно посмотрел на труп, потом перевел взгляд на Елену и жестко произнес:

– Хватит скулить! У него, кажись, кроме вас, никого нет?

И, не дожидаясь ответа Елены, которая и не собиралась ничего отвечать, продолжил:

– Значит, ты единственная наследница. Завтра поедешь с нами и переведешь на нас свою долю, которая тебе достанется после смерти муженька.

– Не гони! – с досадой обратился к Бабурину Куропаткин. – Какое теперь завтра? Она в права наследства не раньше чем через полгода вступит. И то если вступит. Труп-то криминальный! Не факт, что теперь расхлебаешь!

Бабурин снова почесал затылок, стимулируя мыслительный процесс. Затем посмотрел на свой пистолет, валявшийся на полу. Он неторопливо подошел к нему, поднял и тщательно протер носовым платком. Затем вложил ствол в пальцы Полежаева.

– Руку поменяй, придурок! – с ненавистью проговорил Куропаткин. – Это левая!

Бабурин нахмурился и переложил пистолет. Елена продолжала тихонько скулить.

– Значит, так! – повернулся к ней Бабурин. – Сейчас мы свалим, а ты вызываешь ментов. Скажешь, что муж вечером принял на грудь и принялся прочищать ствол, который у него хранился много лет. Естественно, незаконно, но тебе об этом ничего не известно, ты такими делами не интересуешься. Думала, что разрешение есть. Значит, возился он, возился – ты уже спать легла, – как вдруг услышала из кухни выстрел. Примчалась, муж лежит на полу с пистолетом в руке, на груди кровь. Ты испугалась и вызвала «Скорую», а затем и ментов. Про нас – ни звука! Рюмки все перемой и убери.

– Он же трезвый! – подал голос Куропаткин. – Кто в такую лажу поверит?

Бабурин бросил взгляд на начатую бутылку водки, после чего взял ее со стола и, грузно присев на корточки возле тела, стал вливать Полежаеву в рот водку прямо из горлышка. Елена с ужасом наблюдала за его манипуляциями.

– Чтобы опьянение наступило, нужно, чтобы в кровь всосалось! – зло сказал Куропаткин и сплюнул.

– И так сойдет! – раздраженно отозвался Бабурин. – Что мне теперь, укол ему в вену вводить? Я не доктор!

– Не доктор, – согласился Куропаткин. – Сказал бы я, кто ты…

Елена понимала, что Куропаткин крепко зол на Бабурина и что разговор между ними будет серьезный, после того как они оба покинут ее квартиру. А ей, еще несколько минут назад мечтавшей об этом, теперь стало страшно оставаться одной. Сценарий, продиктованный Бабуриным как руководство к действию, казался ей чудовищным. И когда Бабурин с Куропаткиным поспешили к выходу, она не удержалась и спросила:

– А ты… вернешься?

– Даже не сомневайся! – усмехнулся Бабурин, ласково потрепав Елену по упругой щеке. – И даже раньше, чем через полгода. Да, и еще… – Он посмотрел на нее хищным взглядом. – Не вздумай никуда свалить, все равно из-под земли найду! И помни – ты у нас на крючке! Если что, я лично засвидетельствую, как ты своего мужа грохнула у нас на глазах. А теперь пока.

И он, махнув рукой, вышел из дверей. Следом за ним, ни слова не говоря, отправился и Куропаткин…

* * *

…– Вот так все получилось, – тихо завершила Елена Константиновна. – Если бы я только знала, чем все это кончится, ни за что бы не открыла им дверь!

– Думаю, они все равно нашли бы способ пересечься с вашим мужем, – сказала я.

– Да, но тогда он был бы жив!

– Возможно, – вздохнула я. – Хотя Бабурин ясно дал понять, что не собирался оставлять его в живых.

– Николай Иванович не позволил бы ему! Он был против убийства! Он потом мне сам как-то признался, что всегда ненавидел мокрушников и никогда с ними не связывался. Это с Бабуриным вынужденная ситуация получилась, они же работали вместе в Новотроицке.

– И вы не знали, чем занимался ваш муж, что у него за фирма и откуда деньги? – спросила я.

– Нет, – покачала головой Елена Константиновна. – Мне же было всего восемнадцать лет, а Юра на двадцать лет старше. Родители мои нищие, мать библиотекарь, отец на заводе работал, к тому времени зарплату им совсем перестали платить. А тут Полежаев появился: солидный, надежный… Родители с радостью меня и спихнули. Радовались, что я удачно пристроилась. Обеспечивал он меня и правда всегда хорошо. Одевал-обувал с ног до головы, шубки-колечки постоянно менялись, рестораны, ювелирки… А что сопливой девчонке еще нужно? Да разве стала бы я спрашивать, что он там делает в своей фирме, тем более что они у него менялись постоянно! Я полагала, что он взрослый человек, сам знает, что делает.

– Мне во всем этом непонятно знаете что? – вздохнула я.

– Что? – Темникова подняла на меня взгляд.

– Как вас угораздило вступить в любовную связь с Бабуриным и даже забеременеть от него? Не думаю, что в юности он сильно отличался от себя теперешнего в лучшую сторону! Вы простите. Не мое, конечно, дело, просто любопытно.

Темникова покусала нижнюю губу.

– Вы правы, – сказала она. – В юности он был ненамного лучше. Просто… Даже не знаю, чего мне не хватало! Глупая была, неопытная. Муж пропадал на работе сутками, я все время одна в четырех стенах. Тряпки-шляпки быстро поднадоели, рестораны-подружки тоже…

– Понятно, скучно стало, – кивнула я. – Но почему Бабурин-то?

– Не знаю… – медленно произнесла Елена. – Наверное, потому что часто приходил. И был очень настойчив. Мне нравится, когда мужчина ведет себя так… Ну, что ты ему подчиняешься, и тебе это нравится.

– Угу, – сказала я – откровение Елены подтверждало мои предположения. – Но это ладно, еще как-то можно понять. Но почему вы возобновили с ним отношения после того, как он убил вашего мужа? Да еще на ваших глазах?

– Ну, это не сразу получилось… Через несколько месяцев после смерти Юры, – сказала Темникова, словно несколько месяцев были огромным сроком. – Я была совершенно одинока, осталась без средств… Мне ведь пришлось просто отдать акции Бабурину и Куропаткину после вступления в права наследства. Они мне оставили крошечную долю, мизерную часть в пять процентов – так, для проформы.

– Понятно, а Бабурин давал вам деньги, – снова кивнула я.

– Вы меня прямо как содержанку какую-то воспринимаете! – с обидой произнесла Темникова. – Мне же нужно было поднимать дочь! А это и его дочь тоже! И я рассудила, что раз уж Юрия нет, то, может, мне судьба доживать век с Алексеем?

«Интересное представление о том, что такое судьба!» – мелькнуло у меня в голове, но я не стала иронизировать вслух.

– К тому же не забывайте, что я его боялась, – продолжала Темникова. – Он же обещал, что в случае чего скажет милиции, будто это я убила Юрия!

– Ну тут он вас вообще развел как ребенка! – не выдержав, фыркнула я. – Нужно быть совсем наивной, чтобы поверить в то, что он действительно так поступит!

– Почему? – удивилась Елена.

– Да потому что первый же вопрос, который бы ему задали, звучал бы: «А где вы сами находились в этот момент, если так красочно его описываете, и при каких обстоятельствах все произошло?» И милиции не составило бы труда понять, что сам Бабурин и грохнул вашего мужа. Пошел бы он в милицию, как же! На пушку вас взял, вы и уши развесили!

Елена опустила глаза.

– Ладно, это действительно не мое дело, тем более что теперь это уже не имеет никакого значения, – сказала я.

– Не имеет, – вздохнула Темникова.

– Кстати, к вам не приходили из милиции по поводу его смерти? – прищурилась я.

– Нет…

– Вот и хорошо. Как себя вести в этом случае, помните?

Елена кивнула.

– Господи, – проговорила она, закрывая лицо руками. – Ведь я ничего не сделала! Почему мне все время приходится что-то скрывать?

– Видимо, вы окружили себя не теми людьми, – высказала я предположение. – Вы же знали, что собой представляет Бабурин! Что он дуболом и убийца, что ему выстрелить в человека ничего не стоит. И все-таки продолжали с ним жить. Да еще в душе, поди, мечтали, что он на вас женится, и вы заживете счастливо все втроем!

Темникова отвернулась.

– Ладно, – махнула я рукой. – Не буду вас больше тревожить, тем более что завтра у вас тяжелый день – похороны дочери. И примите совет – не пейте больше. А за откровенность спасибо.

И я, поднявшись с дивана, попрощалась с хозяйкой квартиры и вышла на улицу. Теперь мне предстояло навестить Николая Ивановича Куропаткина – единственного оставшегося в живых свидетеля давних событий в уральском городке Новотроицке. Теперь я знала, как вести с ним разговор.

Предупреждать Куропаткина о своем визите я не стала, просто поехала в Ягодную Поляну, рассчитывая, что в столь ранний час он будет дома. Расчет оказался верным: Куропаткин находился у себя. Позвонив ему на сотовый и сказав, что жду за воротами, я дождалась, что Николай Иванович вышел из дома. Под замшевой курткой я заметила у него очертания оружия… И снова мысль о том, что его отношение ко мне сильно изменилось не в лучшую сторону, полоснуло меня по нервам.

Куропаткин не спеша приблизился к воротам, приветствуя меня кивком головы, и осторожно сделал попытку выглянуть на улицу. Потом отпер ворота, сразу отпрянув корпусом в сторону, и, пропустив меня, тут же запер их снова. Я пока что не стала задавать ему вопросов насчет подобных манипуляций, хотя, конечно, заметила их.

– Нужно поговорить, – твердо произнесла я, стоя на дорожке, и Куропаткин, полсекунды подумав, пригласил меня в дом.

В прихожей я увидела незнакомого мужчину в неприметной одежде и с кобурой на боку. По всей видимости, это был нанятый Куропаткиным охранник.

– Боитесь? – прямо спросила я, глядя Куропаткину в глаза.

– Толя, подожди во дворе, – не отвечая мне, обратился к нему Куропаткин.

Охранник послушно вышел на улицу и стал под окнами особняка.

Мы устроились в той же гостиной, где Куропаткин принимал нас с Ильичевым в самый первый день знакомства. На этот раз Николай Иванович не стал предлагать мне никакого чаю и сам ничем не угощался. Он даже не стал садиться, просто молча стал возле буфета, скрестив руки на груди и выжидающе глядя на меня.

– Перейду сразу к делу, Николай Иванович, – видя его настрой, сказала я. – Давайте-ка, что называется, колитесь: кому вы так перешли дорогу, что теперь вас убивают через одного?

Куропаткин продолжал хранить молчание.

– Николай Иванович! – чуть повысила я голос. – Я знаю, что все нити тянутся из Новотроицка. Не стоит тратить время на убеждение меня в том, что вся эта канитель кружится вокруг «Эвиты». Ваш концерн если и завязан здесь, то не напрямую. Я хочу знать, чего от вас требует и кто.

– А с какой стати я должен тебе что-то говорить? – недобро посмотрел на меня Куропаткин. – Я вообще не знаю, кто ты и на кого работаешь!

– Как это так? – удивилась я. – По-моему, я при первой же встрече представилась как телохранитель господина Ильичева! И все последние дни убедительно доказывала это на практике!

– Не свисти! – со скрытой злобой сказал Куропаткин. – Сначала я и правда так думал, даже поверил тебе. Пока не увидел с Разлоговым… И когда только этот гад успел тебя перекупить?

– Так, спокойно! – подняла я руки. – Давайте-ка разберемся для полной ясности. Для начала хочу сразу заявить, что я понятия не имею ни о каком Разлогове и тем более не работаю на него.

– Кому ты лапшу вешаешь, девочка? – усмехнулся Куропаткин. – Я тебя своими глазами видел с ним под ручку, а я пока еще не слепой!

– Где видели?

Куропаткин молчал.

– Николай Иванович, – продолжила я как можно убедительнее. – Скорее всего, произошло недоразумение. И чтобы его разрешить, еще раз предлагаю поговорить начистоту. Вам же самому нужно во всем разобраться! Это ведь вы воткнули мне в телефон «жучок», а в комнате установили камеру? Так что мне тоже есть что вам предъявить! Да и Ильичеву тоже. Наверное, он очень удивится, если узнает, что один из его компаньонов, которого он считал союзником, устанавливает наблюдение в его доме!

Куропаткин сдвинул брови, но я заметила в его взгляде заинтересованность, и это придало мне уверенности:

– Давайте откровенно поделимся своими соображениями в адрес друг друга. Если убедитесь, что я продажная, кто вам мешает прекратить со мной все дела и сдать Ильичеву? Я же пока просто прошу вас сказать, что заставило вас думать, будто я работаю на Разлогова, и кто он такой!

– Из «Царской трапезы» ты с кем выходила? – прищурился Куропаткин.

Я припомнила историю о пьяном мужичке, привязавшемся ко мне с пошлейшими намеками, а также о мужчине с длинным носом, который столь благородно спас меня от его приставаний.

– Этого человека я видела впервые в жизни, – твердо сказала я. – Он представился мне как Станислав Анатольевич, фамилии не назвал. Могу рассказать предысторию нашего знакомства…

Куропаткин не без интереса посмотрел на меня, и я подробно пересказала ему все, что происходило в «Царской трапезе» в тот вечер, когда я дожидалась его за столиком.

– Кстати, вы в тот вечер сами опоздали на полчаса, – заметила я. – И объяснили это тем, что прокололи колесо. Телефон ваш молчал – якобы он сломался. Я приняла это на веру и сразу же после этого обнаружила вставленные вами «жучок» и камеру. Согласитесь, ваше поведение также выглядит, мягко говоря, подозрительно. Может быть, настала пора просветить меня, что же это за таинственный Разлогов? И не он ли спровоцировал всю эту сцену с пьяными домогательствами в ваше отсутствие?

Куропаткин слушал меня внимательно, и я видела, что он думает о том же самом.

– Николай Иванович, вы умный человек, – сказала я. – Не мне вам объяснять, что дела идут более чем серьезные, вы и сами в этом убедились. Из всех сотрудников «Урал-инвеста» в живых остались только вы.

Куропаткин бросил на меня быстрый взгляд.

– Многое же вы откопали, – произнес он, и мне послышалось в его интонациях удивление.

– Да практически все, Николай Иванович. И насчет смерти Полежаева, совершенной Бабуриным, я тоже в курсе. Осталась самая малость: понять, кто ведет на вас охоту и из-за чего, а затем найти этого человека и обезвредить. Плевая задачка, верно? Вы уверены, что решите ее в одиночку?

Я смотрела на Куропаткина в упор. Теперь он молчал недолго: умом Николай Иванович и сам понимал, что находится под дамокловым мечом.

– «Инвестом» заправлял Полежаев, – наконец заговорил он.

Это было мне известно, но я ни единым жестом не перебивала Куропаткина, чтобы не сбить его с откровений.

– Поначалу он вложил в него свои деньги, но ему понадобились помощники для расширения. Своей налички ему не хватало, чтобы проценты выплачивать первым лохам. Поэтому он и взял у Бабурина, у того бабки водились. Он их каждый день греб, торгашей обирал. Ну, и у меня кое-какой капиталец скопился. Я как освободился, родители почти сразу померли. У обоих квартиры остались – они тогда уж в разводе были. Ну, я отцовскую хату и продал, зачем мне две? Эти деньги и вложил…

– Но компания существовала не только на эти деньги? – решилась вставить я.

– Не только, – подтвердил Куропаткин. – Был у нас там такой Ипатьев, может, приходилось слышать?

– Нет, – призналась я.

– Ну, понятное дело, – кивнул Куропаткин. – Его грохнули, еще когда вы в школе учились.

Я отметила про себя, что Куропаткин в беседе со мной снова перешел на «вы», и сочла это хорошим знаком. Значит, поверил, значит, можно надеяться на то, что мы договоримся и тогда решим, что делать дальше.

– Ипатьев группировку одну возглавлял, – рассказывал Николай Иванович. – Крупную. Такого масштаба групп в Новотроицке было две. И все «ЧП», «ИП» и «ООО» находились под их контролем. Не проскользнул мимо них и «Урал-инвест». Ипатьев прикатил к Полежаеву, закрылся с ним в кабинете и поговорил по душам. Я при этом разговоре не присутствовал, но понял, что Ипатьев решил через «Урал-инвест» отмывать бабки. Ну и прибыль получать, разумеется. А так как дела у нас шли на «ура», то Ипатьев возрадовался и вбухал в «Урал-инвест» практически весь общак, надеясь вернуть с процентами. Наверное, так оно бы и произошло – Полежаев не рискнул бы кидать бандитов, – если бы не одна неприятная история. Конфликты с другой группировкой у ипатьевцев происходили регулярно, и в очередной раз они забили стрелку. Сути их претензий я не знаю и никогда не интересовался, но закончилось все банальной перестрелкой. Ипатьев погиб, а главарь второй группировки уцелел. И ипатьевских ребят, конечно, не всех положили.

Куропаткин под долгий разговор закурил «беломорину» и даже предложил мне чаю, от которого я все-таки не стала отказываться.

– Ну а когда Ипатьева не стало, – продолжал он, методично опуская в заварочный чайник травяные сборы, – братве его куда-то деваться надо было? Надо. Правда, многих посадили – тогда уже потихоньку чистки начинались. А те, кто уцелел, стали разбредаться кто куда. Кто в тень ушел, кто к Михайлову переметнулся – это тот, второй главарь. А про общак решили, что он остался у Ипатьева, а где тот его хранил, теперь уже никто не узнает. Попробовали было поискать, да ничего не вышло. Ипатьев про свои дела с «Урал-инвестом» никому не рассказывал. То ли делиться прибылью не хотел, то ли просто таким скрытным был – не знаю.

– Значит, про то, что деньги Ипатьев вложил в вашу компанию, не знал никто? – уточнила я.

– Кроме одного человека, – поправил меня Куропаткин. – Разлогова Станислава Анатольевича.

– А кто ж он таков, что ему такая честь выпала? – поинтересовалась я. – Раскройте уж наконец мне тайну, что за загадочная фигура этот Разлогов.

– Да ничего загадочного в нем нет, – махнул рукой Куропаткин. – Обычный бандитишко, правая рука Ипатьева. Я его помню еще по своей ходке, он тогда за гоп-стоп срок отбывал. Баклан бакланом, и больше ничего! Я его еще на зоне недолюбливал за то, что он всегда возле блатных авторитетов терся, собственный авторитет пытался заработать. И вот после освобождения судьба опять нас свела. Только Разлогов себя так и не реализовал, став шестеркой у Ипатьева. А когда Ипатьева грохнули, его самого посадили. И надолго.

– И вот теперь он освободился… – медленно произнесла я, подняв глаза на Куропаткина.

– Да, – мрачно подтвердил тот. – И оказалось, что про общак не забыл… Да еще и умудрился выйти на нас.

– И этот общак теперь у вас? Это бандитские деньги Полежаев вложил в «Эвиту»?

Куропаткин слегка помедлил.

– Я не знаю, какие именно деньги он вложил, – сказал он, отворачиваясь к шкафчику и доставая из него большую коробку с кусковым сахаром. – Я просто знал, что он свалил с деньгами, кинув нас с Бабуриным. Хотел восстановить справедливость. Я вообще хотел один с ним переговорить. Знал, что Юра мне перечить не посмеет. Но Бабурина разве остановишь! Он, как бык, прет напролом!

– То есть вы были против убийства Полежаева?

– Естественно. Можно было просто все поделить по-честному, и все. Но Бабурин как жил дураком, так и помер. Да еще и к Ленке он клинья подбивал, я давно это заметил. Может, еще и поэтому в Полежаева пальнул.

– Значит, Разлогов подбирается к вашим деньгам, – задумчиво произнесла я. – И конкретно Ильичев тут ни при чем. Просто он тоже завязан в концерне, деньги с доходов которого хочет получить Разлогов.

– Разлогову по барабану, с чего получить деньги, – усмехнулся Куропаткин. – Лишь бы получить. Где я их возьму, его не касается.

– Но вы не собираетесь ничего ему платить, – посмотрела я на Куропаткина.

Тот выразительно взглянул на меня и четко произнес:

– Нет. Во-первых, я не считаю себя его должником. Я получил лишь свою, честно заработанную долю у Полежаева. А во-вторых, тех денег, что хочет Разлогов, у меня просто нет.

– А вы что, знаете, какую конкретно сумму он хочет? – поинтересовалась я.

– Нет, он мне официального счета не предъявлял. Но из-за пары штук баксов мочить всех подряд не стал бы.

– Не стал бы, – согласилась я. – И даже из-за двух десятков. Скажите мне честно: вы не общались с ним после его освобождения?

– Нет, – твердо сказал Николай Иванович.

– И он не показывался вам на глаза?

– Я видел его только возле «Трапезы» с вами в тот день.

– А вот он – наоборот, – задумчиво произнесла я. – В тот день он, может, вас и не видел. Но что следит за вами давно – это очевидно. И думаю, именно он подстроил так, что вы опоздали в «Трапезу», а я оказалась один на один с этим пьяным доходягой, от которого он меня якобы благородно спас.

– Я уже тоже это понял, – согласился со мной Куропаткин.

Я посмотрела ему в глаза:

– Вы понимаете, что теперь вам нужно быть предельно осторожным?

– Хотите наняться ко мне в телохранители? – усмехнулся Куропаткин.

– Вообще-то я не привыкла набиваться сама, – возразила я. – А во-вторых, у меня пока еще есть клиент.

– Ну, думаю, вам можно сворачивать свою деятельность в отношении Ильичева, – махнул рукой Куропаткин. – Теперь очевидно, что он ни при чем.

– Ну, еще неизвестно, как все может повернуться, – сказала я. – Ему может грозить опасность и опосредованно – неизвестно, какой план разработает Разлогов дальше. Так что я не считаю правильным бросать Ильичева сейчас. Да он и не предлагал мне расторгнуть наше соглашение.

– Что вы собираетесь предпринять дальше? – спросил Куропаткин будто бы мимоходом и добавил: – Если вообще собираетесь?

– Думаю, пора обратиться к знающим людям, – уклончиво ответила я. – Потом будет ясно. Вы мне скажите только одно: вы согласны быть моим союзником? Или и дальше намерены не доверять и набивать мою сумку «жучками»?

– А что мне оставалось делать? – Куропаткин резко повернулся ко мне на стуле. – Тут сплошное мочилово пошло – кому я могу доверять? Мне бы самому уцелеть и попытаться разобраться, что к чему!

– Ну, во многом мы, кажется, уже разобрались, – спокойно ответила я. – Так что теперь, думаю, нам целесообразно помогать друг другу.

– Ну я же рассказал вам все, – уже миролюбиво проговорил Куропаткин. – Значит, согласен на сотрудничество. У меня вообще-то есть кое-какие мыслишки…

– Вот и отлично! – повеселела я. – Тогда ответьте еще на пару вопросов. Вы знаете, когда освободился Разлогов?

– Нет. Но судя по тому, что ему тогда впаяли пятнадцать лет, то недавно.

– Хорошо. Далее – вы знаете, где его можно найти?

– Понятия не имею, – повертел головой Куропаткин. – Я же говорю, что не пересекался с ним. Для меня вообще удивительно, как он на нас вышел.

– Ну, в этом как раз ничего удивительного нет, – сказала я. – Вы же в свое время с Бабуриным нашли Полежаева, а он уехал достаточно далеко от Новотроицка. Так что было бы желание. А у Разлогова оно, как видно, о-очень большое.

– Да уж, – вздохнул Куропаткин.

Я поднялась со стула и подвела итог:

– Значит, так. Сейчас я отправляюсь по делам, а вы лучше никуда не высовывайтесь. Тем более что здесь у вас есть хоть какая-то охрана. А когда план созреет, я сама к вам приеду. И тогда согласуем его с вашими мыслишками. Ждите.

И, попрощавшись с Николаем Ивановичем, вышла из его дома.

Размышляла я недолго. Знакомых в ФСБ – хороших знакомых, готовых по моей просьбе включиться в операцию, – у меня было не очень много. И, перебрав их всех в уме, я остановилась на кандидатуре майора Челышева. В телефонной записной книжке у меня хранился номер его сотового, и я прямо в машине набрала его.

Челышев Валерий Алексеевич ответил почти сразу же:

– Да, слушаю.

– Это Евгения, – представилась я.

– Да я понял, что хотела? – по-деловому коротко спросил майор.

– Пересечься можем? – в той же манере ответила я.

– Где, когда?

– Желательно прямо сейчас, где – не принципиально.

– Тогда давай где-нибудь в центре. Кондитерка у цирка подойдет?

– Вполне, – согласилась я. – Через двадцать минут встречаемся.

На этом мы и порешили с Челышевым. И в душе я очень обрадовалась, что все складывалось так удачно. По идее, Валерия вообще могло не быть в городе. Или он мог быть занят настолько, что встреча наша состоялась бы только спустя несколько дней, чего я не могла себе позволить. Время сейчас было дорого.

Позвонив на сотовый Ильичеву и убедившись, что у того все в порядке, я сообщила, что постараюсь не задерживаться долго, и поехала в центр города. Кафе, находившееся недалеко от тарасовского цирка и славившееся своими кондитерскими изделиями, всегда свежими и вкусными, не имело названия, но было известно практически всем.

Когда я вошла в него, Валерий уже стоял в очереди в кассу. Я кивнула ему и подошла.

– Ты пока иди столик займи, – проговорил Челышев. – А я все возьму на двоих. Или не доверяешь моему вкусу?

– Не вопрос, – покачала я головой и отправилась за столик.

Через пару минут мы с Челышевым уже пили крепкий, только что сваренный кофе и заедали сладостями: я – фисташковым мороженым, а он – пирожным со взбитыми сливками.

– Знаю, что ты к мороженому имеешь слабость, – подмигнул мне майор.

– Приятно слышать, что ты так внимателен к моим предпочтениям, – улыбнулась я в ответ. – А теперь постарайся столь же внимательно выслушать мой рассказ.

– Давай! – кивнул Челышев, и я начала.

Я тезисно изложила ему всю историю, начавшуюся несколько дней назад с того, как Владимир Ильичев нанял меня своим телохранителем. Потом прошлась по всем участникам и добралась до рассказа об уральских событиях. Единственное, о чем я умолчала, так это об убийстве Полежаева. Несмотря на то что погиб он от руки Бабурина, а не Куропаткина, и формально Николаю Ивановичу и Темниковой ничего не грозило, сейчас это преступление не было главным на повестке дня. Сейчас следовало разобраться с Разлоговым.

Челышев слушал меня внимательно, никак не выдавая своих эмоций, но было видно, что он размышляет. Когда я закончила говорить, Челышев продолжал хранить молчание, перейдя ко второй порции кофе.

– Что скажешь? – первой нарушила я паузу.

Челышев неопределенно покрутил в воздухе пальцами.

– Тебя что-то смущает? – продолжала допытываться я.

– Самая малость. Прежде всего то, где искать твоего Разлогова, – усмехнулся Челышев. – И это вопрос не по моей части. Этим уместнее заниматься все же милиции.

– Я понимаю, но уж больно дело серьезное, – сказала я.

– А если серьезно, Женя, то обрати внимание вот на что, – сдвинув брови, сказал майор. – Ты уверена, что в этот концерн вложены все деньги?

– В смысле? – не поняла я.

– Объясняю, – качнул головой Валерий. – Бандитский общак – сумма огромная. К тому же утерян он был бандитами лет пятнадцать назад, так?

– Ну… – согласилась я, еще не совсем понимая, к чему клонит майор.

– За это время деньги менялись и обесценивались много раз. Стал бы такой ушлый человек, как Полежаев, хранить их бумажках?

Я задумалась.

– Ну, может, и не стал бы. Но что это меняет?

– Та часть, что он вложил в автоконцерн, наверняка не покроет всю сумму общака, – уверенно произнес Валерий. – И потом, если мне не изменяет память, концерн «Эвита» открылся лет пять назад, так?

– Ты хочешь сказать, что у Полежаева оставались еще деньги? – посмотрела я Челышеву в глаза.

– Наверняка! – сказал тот. – И наверняка о том же не может не знать – или хотя бы догадываться – твой Куропаткин, а также Разлогов. И скорее всего, именно до этих денег он и добирается.

– То есть у Полежаева должен был остаться какой-то счет, так? – продолжала я смотреть на майора. – Валера, да не улыбайся ты так! Я же телохранитель, а не экономист! – не выдержала я.

– Ну, я тоже не экономист, – пожал плечами Челышев. – Но думаю, что-то он оставил. Счет ли, или что другое – не знаю.

– Так-так… – проговорила я. – А вот Куропаткин может знать.

– Вполне, – согласился Челышев. – А Разлогов, по всей видимости, нет. Иначе он давно бы нашел способ подобраться к этим деньгам в одиночку. Или они у самого Куропаткина, а он просто пудрит тебе мозги. И если это так, либо он знает, где их искать, то тогда можно попытаться использовать его как живца, чтобы выйти на Разлогова. Но это только после того, как Куропаткин даст свое согласие на помощь в операции. Ты уверена, что он согласится?

– Не уверена, – призналась я. – Но что поговорить с ним повторно необходимо, это точно.

– Ну вот и поговори, – сказал Валерий, посмотрев на часы. – Когда что-то появится конкретное, можешь звонить – обсудим. А пока извини, мне вмешиваться рано.

– Хорошо, Валера, я поняла, – кивнула я. – Спасибо, я тебе позвоню.

– Давай! – Челышев махнул мне рукой и поднялся.

Я допила свой кофе и тоже засобиралась. Предстояло вернуться к Куропаткину и продолжить с ним беседу. Да еще провести ее так, чтобы он проникся моими аргументами. Сейчас это сделать было сложнее, чем час назад. Единственное, на что я надеялась, – Куропаткин упоминал, будто у него есть кое-какие соображения, касающиеся дальнейших планов. Можно попытаться убедить его соединить их с моими и на этой основе выстроить совместный план.

И вообще я не привыкла пасовать перед трудностями, поэтому спокойно направилась в Ягодную Поляну. По дороге я все время мысленно возвращалась к утреннему разговору с Куропаткиным и все больше приходила к выводу, что он знает про заначенную Полежаевым часть денег. Поэтому он и замешкался, когда я спросила его насчет того, все ли бандитские деньги Полежаев вложил в общак. И это же подтверждало его собственные слова насчет Разлогова, что тот не удовлетворился бы парой тысяч. Разлогов тоже уверен, что бандитский общак существует.

Подъехав к дому Куропаткина, я подошла к воротам и обнаружила, что они заперты. Собственно, после смерти кавказцев Куропаткина это стало его правилом. Охранника во дворе не было видно, и я подумала, что он находится в доме вместе с Куропаткиным, и даже отметила, что это не очень-то хорошо. Лучше бы ему на всякий случай находиться где-нибудь на подступах к двери.

Позвонив, я стала ждать ответа, но никто не спешил открывать мне. Удивившись, поскольку была уверена, что Куропаткин не собирался никуда уезжать, я повторила попытку дозвониться. Потом достала сотовый телефон и набрала номер Куропаткина. То, что никто не ответил, хотя сигнал проходил, мне совсем не понравилось.

И тут я обратила внимание на то, что шторы в окне плотно задернуты, хотя я совершенно точно помнила, что, когда мы сидели с Николаем Ивановичем в кухне, они были приоткрыты. И он периодически поглядывал в окно, посматривая то на охранника, то на ворота.

Поняв, что пора действовать решительнее, я огляделась и вплотную приблизилась к воротам, крепко ухватившись за довольно широкие металлические прутья. Несколько раз подтянувшись, я добралась до верха, перемахнула через ворота и мягко и практически бесшумно приземлилась вниз. Я была уверена, что не могу быть услышана.

Но у человека, кроме слуха, есть еще и зрение, и я, конечно, помнила об этом, что моментально подтвердилось: из-за угла дома вылетела пуля. Интуитивно я ждала чего-то подобного, поэтому в доли секунды успела увернуться и рухнула на землю, прикрыв голову руками и успев заметить, что возле крыльца лежит тело охранника…

Все было ясно: Разлогов здесь! И я находилась под его прицелом. А вот судьба Куропаткина оставалась неизвестной. Также неизвестным для меня оставалось и то, один ли Разлогов хозяйничает у Куропаткина во дворе или у него есть помощники. Скорее всего, один, поскольку в противном случае он поставил бы кого-нибудь у дверей на шухере. И это уже хорошо. Справиться с одним Разлоговым будет проще.

Я быстро перекатилась по земле к дому за другой угол и присела на корточки, оглядываясь по сторонам. Разлогов снова выстрелил, теперь, как мне показалось, наугад. Лежавший на земле охранник не подавал признаков жизни и, судя по всему, был застрелен насмерть.

Прижавшись к стене дома, я осторожно стала пробираться дальше, надеясь неслышно обойти дом вокруг и настигнуть Разлогова из-за спины. Ситуация слегка осложнялась тем, что взять его следовало во что бы то ни стало живым.

Крадучись и вообще не издавая ни малейших звуков, я продолжала свое движение. Я уже практически достигла очередного угла, выстрелив из-за которого, могла нейтрализовать Разлогова. Я знала, что он там: тяжелое дыхание слышалось даже из-за угла. Осторожно высунувшись и сразу же нырнув обратно, я успела заметить затылок Разлогова, застывшую в напряжении спину и вздернутую правую руку с зажатым в ней пистолетом Макарова. Разлогов стоял у самого края и тяжело дышал. Было видно, что он готов в любой момент нажать на курок. Собственно, оставалось только пальнуть ему по ногам, что я и собиралась сделать не мешкая, как вдруг из окна высунулся край дула ружья, а следом прогремел выстрел.

Разлогов стремительно рванулся вперед, я за ним. Пробегая мимо окна, я заметила окровавленную руку, сжимавшую многозарядный карабин – тот самый, что висел у Куропаткина в числе прочих образцов оружия.

– Николай Иванович, это я! – успела я крикнуть, дабы Куропаткин не выпустил в меня заряд.

Заглянув в окно, я увидела, что Куропаткин сползает с подоконника, на глазах лишаясь сил. И только ружье он продолжал держать крепко. По лицу и груди его струилась кровь.

– Догони… Уйдет… – прохрипел Куропаткин, опускаясь на пол.

Разлогов тем временем уже преодолел ворота. Метнувшись было за ним, я остановилась и бросила взгляд на окно, за которым остался истекающий кровью Куропаткин. В отчаянии я замешкалась на доли секунды, мучительно решая, что мне делать.

За воротами тем временем взревел автомобильный двигатель – Разлогов уходил. Я быстро перемахнула через ворота. Из-за деревьев, росших на противоположной стороне дороги, выехали синие «Жигули» шестой модели и, виляя, рванули вперед. Подняв руку, я выстрелила по колесам. Увы, ни одна из пуль не достигла цели: во-первых, Разлогов ерзал из стороны в сторону, во-вторых, я действовала впопыхах. Догнать Разлогова на своем «Фольксвагене» я бы смогла, но мысль об оставшемся в доме Куропаткине не давала мне покоя. То, что ему требовалась срочная помощь, иначе он умер бы от потери крови, было очевидно.

Проклиная и ситуацию за то, что даю Разлогову уйти, и Куропаткина, который вмешался так не вовремя в партию, бывшую для меня выигрышной, и самого Разлогова, я плюнула на все и, вернувшись к окну, влезла через него в дом.

Куропаткин лежал на полу, глядя в потолок, и хрипло дышал. Глаза его были красными и помутневшими. Также на руках его я заметила красные следы, словно руки были туго стянуты чем-то.

– Аптечка где? – выкрикнула я, озираясь по сторонам.

Куропаткин ткнул пальцем в сторону кухни. Бегом направившись туда, я быстро распахивала один за другим шкафчики, перетряхивая содержимое и не очень заботясь о том, что половина вещей с грохотом валится на пол. Наконец в ящике буфета я увидела то, что искала. Вернувшись к Куропаткину, я принялась перевязывать раны, стараясь пережать вены и остановить кровопотерю. Попутно достала из кармана сотовый и быстро набрала 03, продиктовав адрес Куропаткина.

Руки, плечи, грудь Куропаткина были покрыты колото-резаными ранами, наносившимися беспорядочно. Раны не были глубокими, но все же сильно кровоточили. Хорошо еще, что на теле Куропаткина я не обнаружила пулевых ранений.

– Сейчас вас отвезут в больницу, все будет хорошо, – сквозь зубы говорила я, продолжая оказывать ему первую помощь, на которую была способна.

– Где… он? – спросил Куропаткин слабым голосом.

– Ушел, – коротко ответила я. – Не думайте сейчас об этом. Сейчас приедет «Скорая».

– Погоди… – Куропаткин попытался ухватить меня за руку.

– Что такое? – спросила я.

– Спустись… в подвал, – говорил Николай Иванович с перерывами почти после каждого слова. – Там, у стены… ящик… со старыми газетами. Внизу… В самом низу… карта… Возьми… Ее не спутаешь… Поди, принеси…

И он закрыл глаза. Понимая, что Куропаткин не бредит и что эта непонятная карта очень важна, раз он заговорил о ней в момент, когда находится на краю смерти, я послушалась и вышла в прихожую, где в полу находилась дверца, ведущая в подвал.

Спустившись вниз по лестнице, я увидела только один ящик с газетами. Они впрямь были старыми, пыльными, и было непонятно, для чего Куропаткин их хранит. Объяснение этому обстоятельству нашлось, когда я извлекла со дна сундука плотный сверток, отличающийся от прочих своей толщиной. Мельком взглянув на него, я увидела нарисованный от руки план какой-то местности и какие-то пометки в виде крестиков и точек.

Рассматривать ее мне было некогда, и я поскорее вернулась туда, где оставила Куропаткина. Глаза его оставались закрыты, и дышал он по-прежнему тяжело. Однако услышав мои шаги, Куропаткин даже приподнял голову.

– Нашла? – спросил он.

– Да, – ответила я, показывая ему карту. – Что это?

Куропаткину тяжело было говорить. Снова оставив его, я побежала к своей машине, где в моей личной аптечке хранились всевозможные медикаменты для разных случаев. Открыв одну из упаковок, я взяла ампулу и одноразовый шприц и вернулась в дом.

Быстро стянув плечо Николая Ивановича ремнем, я ввела ему в вену современный препарат с содержанием старого доброго кофеина и глюкозы и дополненный многочисленными витаминами и укрепляющими веществами. Учитывая его состояние, до приезда «Скорой» желательно было поддержать его организм.

– Никак отравить решила? – усмехнулся Куропаткин, следя за моими манипуляциями.

– Шутите – это хорошо, – одобрила я. – Значит, будете молодцом. А теперь говорите, только старайтесь коротко – не тратьте силы.

– И время, – добавил Куропаткин.

– И время, – согласилась я. – Разлогов вас пытал?

– Да, – зло процедил Николай Иванович.

– Чего он хотел?

– Спрашивал, где деньги… Общак где.

– А вы?

– Я его… По ложному следу направил. – Глаза Куропаткина засветились, было видно, что он доволен, что ему удалось обвести вокруг пальца своего врага. – Карту я ему не ту подсунул, ясно?

– Так, а что вообще за карта? – спросила я.

– Полежаев, когда сворачиваться собирался, хотел бабки подбить, – проговорил Куропаткин. – Я знал, что просто так он не уедет. Он давно голову ломал, во что их вложить. Ну а дело-то на Урале было… А где лучше хранить деньги, как не в золоте?

– Золотые слитки? – посмотрела я на него.

Куропаткин кивнул.

– И где они?

– Вывезти в чемодане Полежаев их тогда не мог – отобрали бы сразу. И решил спрятать в горах. Там… место одно есть укромное. Раньше штольня была, теперь заброшенная. Место глухое, надежное… Вот там он их и припрятал. А потом рассчитывал забрать.

– И вы знали об этом?

– Да… Даже помогал ему.

– А Бабурин?

– Нет, – качнул головой Куропаткин. – Полежаев не собирался его просвещать. Он и мне-то сказал, потому что я знаю, что такое общак и какие там бабки. К тому же я в Новотроицке родился, места те знаю. Вот и провел его к штольне. Мы там часто бегали, в войну играли, еще когда пацанами были.

– И что же Полежаев? Так и не забрал слитки?

– Не все так просто, – покачал головой Куропаткин. – Там, где штольня, раньше завод был оборонный. В те годы он встал, там какую-то лабуду пытались производить. А территория эта считалась ипатьевской. А потом, когда его грохнули, перешла к Михайлову.

– И что? – по-прежнему не понимала я. – Сейчас же нет уже, как я понимаю, никакого Михайлова!

– Михайлов, как ни странно, есть, – поправил меня Николай Иванович. – Только теперь он не главарь бандитской группировки, а директор крупного предприятия, именуемого ЗАО «Арсенал». По сути, это и есть арсенал. Боевой склад, – сказал Куропаткин. – Территория охраняется, так просто туда не проберешься. К тому же…

Он замолчал.

– Ну? – поторопила я.

– Мины там, – в стену проговорил Куропаткин.

– Мины? – присвистнула я. – Откуда же они там взялись?

– Мы с Полежаевым постарались. И слушок пустили, что территория заминирована, чтобы михайловцы туда не совались. Только про слитки, разумеется, помалкивали. Вот и получилось, что про мины знают все, а про слитки – практически никто. Во всяком случае, туда никто не суется. Склад в стороне, мин там нет. Они в другом месте… На карте все точно обозначено.

– А Разлогов? – спросила я.

– Ему я липовую карту подсунул. Там не все мины обозначены. А эту специально сохранил. В жизни бы никому ее не отдал – у меня в ней вся надежда на спокойную старость. Если бы не боялся, что не выживу…

– Ну, думаю, что все-таки выживете, – успокаивающе махнула я рукой. – И поверьте мне, без этой карты ваша старость будет гораздо спокойнее.

– А вы пророчица? – усмехнулся Куропаткин.

– Иногда – да, – призналась я. – Порой сама удивляюсь…

В это время во дворе послышался шум и голоса. Выглянув в окно, я увидела, что машины «Скорой помощи» и милиции подъехали практически одновременно. Из милицейского «уазика» выходил Жора Авдеенко – я специально позвонила именно ему, чтобы избавить себя от долгой волокиты, а также и ненужных подозрений – мне только этого не хватало. Труп-то охранника нужно было как-то объяснять, и мне очень хотелось, чтобы эту функцию взял на себя Куропаткин. Вкратце рассказав Жоре о том, что здесь произошло, я добавила, что очень спешу. Однако если Жоре понадобится что-то от меня, он всегда может рассчитывать на правдивые показания, после чего была с миром отпущена.

По репликам врачей, осматривавшим Куропаткина, я поняла, что травм, составляющих угрозу для жизни, у него нет и что, отлежавшись в хирургическом отделении дней десять, он благополучно вернется домой.

И я с чистой совестью поехала к Челышеву.

– Признаюсь, не ожидал тебя увидеть так скоро, – удивленно сказал Валерий. – Что-то случилось?

– Только то, что теперь ты можешь подключать свой штат и готовить операцию по захвату целой преступной группы, которая готовится к одной крупной акции… Разумеется, незаконной.

– Та-ак… – оживился Челышев. – А теперь давай-ка поподробнее.

Я, насколько могла, подробно обрисовала ему ситуацию с золотыми слитками, заброшенной штольней на территории ЗАО «Арсенал», господином Михайловым и Разлоговым. Челышев слушал более чем внимательно.

– Ты думаешь, Разлогов направляется туда? – спросил он.

– Уверена. Тем более что поезд ходит из Тарасова в том направлении ежедневно. Жаль, самолет не летает, а то не сомневаюсь, что он полетел бы на нем, – усмехнулась я. – Он слишком долго ждал этого момента.

– Эх, жаль, что это все на Урале, а не у нас! – вздохнул Челышев.

– Ну а ты уж хотел, чтобы тебе все на тарелочке поднесли! Я и так тебе дала отличную наводку.

Я понимала, что для завершения этого дела мне необходимо привлекать дополнительные силы, поскольку в одиночку нейтрализовать целый штат работников боевого склада, к тому же бывших бандитов, мне не под силу. Да, собственно, от меня никто этого и не требовал. Но дело должно доводиться до конца. Теперь, когда я знала, что виновником всех нападок на членов концерна оказался Разлогов, следовало его остановить. К тому же он очень скоро поймет, что Куропаткин обвел его вокруг пальца, подсунув липовую карту, и тогда его наезды не просто возобновятся, а многократно превзойдут первоначальные. И это не исключает, что задетыми окажутся и Ильичев, и Темникова. Приходилось доводить дело до конца, и в сотрудничестве с ФСБ были все шансы на успех.

– Ну что? – Челышев посмотрел на меня. – Едем на Урал?

– Едем, – кивнула я.

Глава шестая

Сборы не заняли много времени – все нужное мне спокойно уместилось в спортивной сумке. Перед тем как уложить ее дома, я заехала в Монастырский проезд к Ильичеву и сообщила, что уезжаю.

– Вам ничего не грозит, – объясняла я ему, когда он попытался бурно воспротестовать против такого расклада. – Человека, который затеял эту кутерьму, в городе нет. К тому же его претензии адресованы не вам, а вашим акционерам. Если все же опасаетесь, можете временно нанять кого-то из охранного агентства. Надеюсь, что по возвращении смогу сообщить вам со всей ответственностью, что опасность ликвидирована полностью.

– Что ж, я тоже на это надеюсь, – вздохнул Ильичев, помолчал и сказал: – Знаете, а мне даже жаль с вами расставаться.

– Хотите продлить наше сотрудничество? – подняла я брови. – Так это без проблем! Можете просто дать объявление в газету о том, что храните дома все наличные сбережения, и желающих навестить вас в ближайшее время окажется предостаточно.

– Ваше чувство юмора я сразу оценил, – улыбнулся Владимир Николаевич. – Что ж, спасибо за все. Но ведь это не последняя наша встреча?

– Ну, если меня не настигнет шальная пуля в Уральских горах, то нет, – улыбнулась я в ответ.

– А вот черный юмор лучше оставьте, – поежился Ильичев. – Ну его!

* * *

В Новотроицк мы отправились на машине и к вечеру уже рассчитывали быть на месте. Так оно и получилось. Челышев еще в Тарасове согласовал все с местными федералами, так что команда подобралась грамотная и достаточная по количеству.

– Нам туда соваться резона нет, – говорил Челышев в машине. – Главная наша задача – сидеть тихо и смотреть в оба. И ждать. Они сами все сделают, останется только повязать их тепленькими, когда они до слитков доберутся.

Говорил он это в основном для своих подчиненных из низших чинов, поскольку мне-то и так все было понятно. План и впрямь был прост: сидеть, наблюдать и ждать. Но я прекрасно знала, что эта простота – кажущаяся. Во-первых, для успешного завершения операции следовало самым тщательным образом отслеживать ситуацию. Во-вторых, не забывать, что в подобных делах возможны какие угодно сюрпризы, которые трудно предусмотреть, и тогда придется действовать спонтанно, что называется, экспромтом. Во многом поэтому Челышев согласился на то, чтобы я тоже приняла участие в операции: майор знал, что я сильна именно в таком качестве. Что в трудный момент не растеряюсь и найду выход из любой экстремальной ситуации.

К нашему приезду было готово главное: место дислокации, надежно замаскированное, и необходимое наблюдательное оборудование за территорией противника. А там тем временем уже наблюдалось явное шевеление.

Современная техника, которой были снабжены фээсбэшники, позволяла не только просматривать местность, но и слышать некоторые разговоры противоположной стороны. Для этого, разумеется, пришлось постараться. Но местные подсуетились и внедрили одного из своих агентов в члены бригады по откопу золотых слитков господина Михайлова. Так что дополнительными сведениями мы также имели все шансы располагать.

– Вот, Женя, взгляни-ка, – подозвал меня Челышев.

Я приникла к окулярам. Территория, где располагался «Арсенал», просматривалась отлично. Там сновали около полутора десятков мужчин, среди которых были как простые на вид работяги, так и парочка солидных дяденек. Да и автомобили при входе припаркованы соответствующие.

– Вон Михайлов, – подсказал один из новотроицких фээсбэшников, указывая на плотного, очень ухоженного мужчину лет пятидесяти, с презрительно оттопыренной нижней губой. Он лениво прохаживался туда-сюда, оглядывая все оценивающим взглядом, и выглядел весьма озабоченным.

Возле него крутился высокий человек в спортивном костюме, в котором я узнала Разлогова.

– Быстро же он среагировал, – заметила я. – До чего же сильна жажда золота.

– Золото – оно такое, – усмехнулся Валерий.

И все же время у нас, по моим подсчетам, имелось. Как бы ни торопились Михайлов с Разлоговым найти спрятанные слитки, вряд ли они полезли бы туда сегодня. К тому же уже темнело.

– Значит, он сговорился с Михайловым, – протянула я, имея в виду Разлогова. – А я была уверена, что он захочет все себе прикарманить!

– Он бы и прикарманил, если бы имелась возможность. Не светясь перед Михайловым, он сюда просто не проберется, и он это понимает.

– Знаешь, Валера, – задумчиво проговорила я, наблюдая, как суетится Разлогов, нарезая круги вокруг Михайлова. – Я бы все-таки присмотрелась к нему повнимательнее. Нельзя выпускать его из вида, и доверять ему тоже нельзя.

– А кто собирается ему доверять? – хмыкнул Челышев.

– Это я о том, что Разлогов вполне может отколоть какой-нибудь номер.

– Там поглядим, – бросил майор.

– Скорее бы уже ночь прошла, да утро настало, – со вздохом проговорила я свои пожелания. – Уж завершить бы все поскорее!

– Ты, главное, не рыпайся, Евгения! – напутствовал меня Челышев. – Спешка – она знаешь, в каких делах хороша? А мы совсем другими занимаемся. И опыт мне подсказывает, что завтра мы вряд ли все завершим. Очень вряд ли. Так что если у тебя зудит в одном месте, можешь вернуться в Тарасов.

– С каких это пор ты меня записал в торопыги? – оскорбилась я. – Или напомнить о моем послужном списке?

– Не стоит, Женя, я все помню. Просто постоянно держу в голове, что ты женщина, – примирительно сказал Валерий.

– Ты – половой шовинист, Челышев, – заявила я ему, немало обескуражив, и обиженно отошла в сторону, раз уж меня обвинили в гендерном проигрыше.

Поздно вечером пришел агент, попавший в число помощников, нанятых Михайловым.

– Как раз к ужину подоспел, – приветствовал его Челышев, когда мы все расселись перед выставленным пайком. – Присаживайся.

Парень сел рядом и первым делом взялся за ложку.

– Жрать совсем не дают, сволочи! – пояснил тот. – За целый день ни разу не накормили.

И быстро застучал ложкой, уминая гречневую кашу с тушенкой.

Тушенка была вкусной – настоящей, солдатской, не то растительное месиво, которое присутствует в продаваемых на рынках и в магазинах консервных банках. Меня тоже не пришлось уговаривать: на свежем воздухе аппетит у меня всегда бы отменным.

– Ну, что скажешь, Паша? – обратился к нему Челышев, когда тот утолил наконец голод.

– Готовы лезть хоть сегодня, – улыбнулся Павел. – Особенно этот… длинноносый рвется. Если бы ночью не темнело, он бы прямо сейчас туда отправился, с голыми руками.

– Они что, даже минеров не стали нанимать? – изумился Челышев.

– Нет. А зачем, если карта есть? – усмехнулся Павел. – Это они так рассуждают.

– Эх, и кретины! – покачал головой Челышев.

– Согласен, – кивнул Павел.

– Ты сам-то будь осторожнее, – бросил ему майор.

– Обижаете, Валерий Алексеевич, – отозвался Павел. – Я шлангом прикинулся – человек маленький, неподготовленный, решил деньжат немного срубить на подсобных работах. Так что следопыты их вперед отправятся, а я уж потом с остальными подтянусь, лопатой махать.

– А на чем же они с Разлоговым договорились? – поинтересовалась я.

– Да тут все просто, – пожал Павел плечами. – Разлогов дал Михайлову карту в обмен на пятьдесят процентов.

– Он что, совсем идиот? – удивилась я. – Да Михайлов ничего ему не даст, когда слитки будут откопаны.

– Может, и идиот, но не совсем, – сказал Павел. – Он ему так сказал: ты немедленно переводишь на мой счет энную сумму, а я тебе сразу же отдаю карту с сокровищами. Михайлов согласился.

– Ну понятно, – кивнула я. – Еще бы ему не согласиться! Только после того как золото будет найдено, ему ничего не стоит грохнуть Разлогова. А уж способ получить деньги с его якобы счета он найдет. Михайлов тоже не дурак, чтобы какому-то Разлогову отстегивать. Его и искать-то никто не станет. Кто он такой? Бывший зэк, только что освободившийся. Сгинул и сгинул, никто и не чухнется.

– Верно рассуждаешь, – согласился со мной Челышев. – Поэтому нам и нужно взять их до того, как Михайлов отправит Разлогова в расход.

– И все равно нужно быть предельно осторожными, – покачала я головой. – С такими ухо надо держать востро.

– Ты, Охотникова, меня за сопляка держишь? – нахмурился Челышев. – Я все-таки пятнадцать лет на службе!

– Ну тебе же мой бойцовский опыт не помешал обвинить меня в некомпетентности на том лишь основании, что я женщина, – злопамятно напомнила я.

– Да я пошутил просто. За тебя же беспокоюсь. И вообще давай оставим все шпильки для более мирной обстановки, лады?

– Не возражаю, – согласилась я. – То есть все намеки на дискриминацию по половому признаку ты берешь обратно?

– Конечно! – улыбнулся Челышев.

– Тогда тебе мыть посуду! – улыбнулась я в ответ, поднимаясь с места.

Наутро мы встали рано, точнее, в полном смысле вообще не спали, поскольку дежурили по очереди. Мне выпало бодрствовать в середине ночи, так что пару часиков сна перед самым рассветом я все-таки успела урвать. После умывания и зарядки вскипятила воду и выпила чашку крепкого кофе. После этого почувствовала себя совершенно бодрой и готовой к действиям.

Но действия пока что снова свелись к наблюдению. Павел уже отбыл на территорию «Арсенала» – собственно, он и не задерживался у нас, просто сообщил сведения и сразу же исчез, дабы не засветиться ненароком. Челышев успокоился, другие члены команды тоже. Пока что на территории «Арсенала» было тихо. Думается, михайловцы не подозревали о том, что находятся под наблюдением спецслужб. Однако охрану усилили: видимо, на тот случай, если кому-то из «своих» вздумается проникнуть на место и самостоятельно выкопать клад. Так или иначе, но несколько человек с автоматами остались на ночь на территории склада и так же поочередно до утра не смыкали глаз.

Сам Михайлов прибыл примерно в половине девятого, когда бойцы из ФСБ уже успели сыграть двенадцать партий в покер. Чуть раньше появился Разлогов на своих «Жигулях», которые неизвестно как вообще к нему попали – видимо, сохранились еще с тех времен, когда он стал правой рукой почившего отнюдь не с миром бандита Ипатьева.

«Вот у кого точно зудит в одном месте!» – подумала я про себя. Разлогов явно нервничал и торопился. Выйдя из машины, он сразу же подошел к Михайлову и что-то спросил. Тот небрежно ответил и похлопал Станислава Анатольевича по плечу. Но он не стал от этого более спокойным.

Настоящую карту, полученную от Куропаткина, мы все изучили весьма тщательно. Если верить ей, то место с закопанными слитками находилось высоко в горах, за территорией, на которой располагался «Арсенал». Пробраться туда было сложно, следовало хорошо знать здешние места, дабы не заблудиться и не увязнуть в чащобе.

Михайлов же считал, будто у него все готово. Несколько человек из местных жителей в качестве проводников плюс карта придавали ему уверенности. Ну а главным стимулом, конечно, являлись слитки с золотом, зарытые в горах.

Я огляделась. Уральские горы, раскинувшиеся вокруг нашего лагеря, – светло-коричневые, пирамидальной формы, покрытые уже начавшей желтеть зеленью и похожие на утесы, нависали со всех сторон. Мы находились в окрестностях Новотроицка, в нескольких километрах от города. Рядом протекала река Урал, но с места нашего лагеря ее не было видно. В окружающих нас пейзажах всеми ощущалось величие сродни сказочному, и мне сразу же по приезде сюда вспомнились уральские сказы Павла Бажова, его малахитовые шкатулки и прочие сокровища таежных гор, которые в детстве воспринимались с каким-то мистическим, пугающим восторгом. Сейчас такая же чарующая и пугающая одновременно атмосфера создалась и вокруг нас.

– Кажется, отправились, – негромко произнес Челышев, вглядываясь вдаль в мощный бинокль.

Я подошла и тоже посмотрела. И правда, нестройной цепочкой в сторону гор двинулись несколько человек. Сам Михайлов лишь проводил их несколько метров, но, как только начался подъем в горы, отстал. А вот Разлогов не утерпел и все-таки двинулся вместе с первой партией добровольцев.

– Ему же уже перевели деньги, что он так туда рвется? – поджав губы, недоуменно проговорил Челышев.

– Хочет лично убедиться, что ни одна золотая крупица не пропадет, – сказала я. – Он же считает это золото своим, личным, кровным. Наверное, не может представить, что кто-то другой первым к нему прикоснется. Психология.

– Да, – согласился Челышев. – Психология жадности и любви к халяве. Это у нас в крови.

– У федералов? – усмехнулась я.

– У русских! – выразительно поправил Валерий, покосившись на меня.

Высылать группу по пятам первых исследователей местности Челышев не стал, как и было решено первоначально. И даже не потому, что существовал риск себя обнаружить: все-таки ребята подобрались умелые и опытные, с отличными навыками маскировки, а просто не было в этом нужды. Со слитками или без оных, но доморощенные кладоискатели все равно вернулись бы к Михайлову: с тыла им было не уйти, потому что там горы становились прямо-таки непроходимыми, а проскользнуть мимо тоже не получилось бы, поскольку Михайлов оцепил всю территорию.

Минут двадцать все было тихо. Мы спокойно ждали, а вот Михайлов, несмотря на принятые меры предосторожности, все же занервничал. Он не сидел на месте, а расхаживал туда-сюда и периодически закуривал сигарету, делал несколько затяжек и бросал ее на землю. При этом он постоянно смотрел на часы.

Когда же с момента отправления прошло двадцать минут, местность вдруг огласилась раскатистым грохотом. С непривычки этот звук можно было принять за раскат грома, и только мы с фээсбэшниками поняли, что произошло как раз то, чего следовало опасаться: сработала одна из мин, не указанных на карте, подсунутой Куропаткиным Разлогову…

– Спокойно, – сквозь зубы сказал мне Челышев, когда я подняла голову через несколько секунд. – Рано…

Побледневший Михайлов, злой как черт, бегал вокруг столпившихся около него бандитов и ругался, размахивая руками. Судя по его жестам, он приказывал немедленно отправиться в разведку и выяснить, что там произошло и успела ли первая незадачливая группа добраться до золота.

Однако желающих выполнить приказ после случившегося не находилось, и Михайлов, вдоволь наоравшись и потратив кучу энергии, махнул рукой и присел, мрачно закурив. Через некоторое время вернулся Разлогов в компании своих спутников. Возвратились не все: двое отсутствовали. Михайлов сразу же вскочил при их появлении. Разлогов принялся объяснять, Михайлов, нахмурившись, слушал. Некоторое время он что-то говорил Разлогову, тот молча кивал и слушал. Потом Михайлов погрузился в свой джип «Паджеро» и укатил. На плече у Разлогова появился автомат, а в манерах – командные нотки. Я поняла, что Михайлов оставил его за старшего в свое отсутствие.

Михайлов вернулся часа через три вместе с каким-то мужчиной. Они вместе вышли из машины, и Михайлов показал ему рукой в сторону гор.

– Ого! – произнес один из новотроицких фээсбэшников по фамилии Каверин.

– Что? – повернулся к нему Челышев. – Знакомый?

– Да это же Серега Щукин! Он у нас в восьмом подразделении служил минером. Потом уволился, куда-то в частную фирму перешел. А теперь вот сюда приехал.

– Ну это понятно, зачем, – сказала я. – После первой оплошности Михайлов не хочет повторения былых ошибок, вот и нанял минера. Теперь, думается, они сунутся туда только после того, как он все проверит. А судя по тому, что территория немаленькая, а минер один, повозиться ему придется.

У ног Сергея Щукина я увидела переносной отечественный прибор «Октава», предназначенный для обнаружения взрывных устройств путем нелинейной радиолокации, а также металлоискатель. Кроме того, в левой руке Сергей держал внушительных размеров чемодан – видимо, также снабженный техникой, рассчитанной на разные виды взрывных устройств. А возле ног минера сидела крупная темно-коричневая овчарка.

– Страхуется, – прокомментировал Челышев, и я не совсем поняла, к кому относилось это его высказывание, к Михайлову или Щукину.

Вскоре из кустов вынырнул Павел.

– Не думал, что ты днем появишься, – обратился к нему Челышев.

– На обед отпросился, – сообщил тот. – Там сейчас кутерьма завертелась, не до меня. И потом, я сижу незаметно, вопросов не задаю и никуда не спешу – просто дожидаюсь своей очереди, поэтому вне подозрений.

– Подробности знаешь? – спросил Челышев.

– Один из них мину задел, сразу разорвало. У того, кто сзади шел, нога повреждена и перелом руки. Но живой. Остальных волной отбросило, почти не пострадали. Они почти уже до штольни дошли, а после взрыва ее завалило. Теперь вот Михайлов минера притащил, когда тот путь освободит, начнутся раскопки.

– Ты по-прежнему в числе копателей?

– Конечно! Я ж говорю, я человек маленький, ни во что не лезу, вопросов лишних не задаю, потому и вне подозрений.

– А другие?

– Двоих вытурили. Стали расспрашивать, что тут раньше было да как в горы ходили. Он испугался и выгнал на всякий случай.

– Михайлов?

– Разлогов. Он вообще словно с катушек съехал: глаза по пятаку и аж трясется весь.

– Значит, осталось дождаться, когда они все разминируют и откопают, – подытожил Челышев.

– Ага! – согласился Павел. – Делов-то!

На разминирование ушло несколько часов. Мы поняли это, когда с горной тропинки спустился вместе со своим чемоданчиком Щукин и сопровождавшие его два человека, которых Михайлов послал вместе с ним. Видимо, он не доверял даже минеру. Одним из них был Разлогов – еще один параноик, никого не подпускавший в одиночку к «своему» золоту.

– Все в порядке, мин нет, – услышали мы голос Щукина.

– А штольня? – хрипло спросил Михайлов.

– Копайте, – развел тот руками. – Это уже не по моей части, я свое дело сделал.

– А мины? – не отставал Михайлов.

– Все аккуратно лежат в одном месте, у входа, – проинформировал Щукин. – А вы что, думали, я их в руках сюда понесу? Она одна знаете, сколько весит? Словом, я свою работу выполнил, дальше без меня. А мне бы оплату получить, и я сваливаю.

Михайлов попытался уговорить Щукина присутствовать до полного завершения поисков сокровищ, но минер категорически отказался. Михайлов вздохнул и выплатил причитающиеся ему деньги, после чего Щукин, подхватив свое снаряжение и собаку, погрузился в машину и уехал.

Наступал решающий момент, до которого было рукой подать. Собственно, михайловцам оставалось лишь откопать штольню, заваленную взрывом, и операция должна была начаться. Поэтому Челышев объявил полную боевую готовность. Михайловцы же, вооруженные лопатами, двинулись в горы, причем сам глава ЗАО «Арсенал» на этот раз сопровождал их лично.

Никто не собирался следовать за ними, не убедившись, что копатели достигли своей цели – штольни с закопанным золотом.

«Если оно вообще существует, – подумала я вдруг про себя. – Ведь не исключено, что Полежаев все-таки давным-давно забрал его, не поставив об этом в известность Куропаткина. Когда речь заходит о крупных суммах, они все норовят обскакать друг друга».

Тогда вся наша затея оказалась бы мышиной возней. И мне не хотелось так думать.

Когда последний из процессии исчез за горным поворотом, мы начали приближаться к территории «Арсенала». Там остались только двое охранников, нейтрализовать которых не составляло труда.

– Ты, Женя, не светись, а отойди в сторонку, – бросил мне Челышев. – И держись на безопасном расстоянии.

– Почему? – тут же спросила я.

– На всякий пожарный, – уклончиво сказал майор и тут же пояснил: – Для подстраховки, на всякий случай. Прикинься мирной туристкой и не отсвечивай. Договорились?

– Ладно, – кивнула я.

Группа была одета в маскировочные костюмы. Для меня же нужда в таком отпала, и я, облаченная в джинсы и спортивную куртку, отошла подальше, поднимаясь в горы окольным путем, чтобы не быть замеченной никем: карту, которую мне дал Куропаткин, я уже знала наизусть.

Я привыкла и умела ждать, это было одним из главных качеств, которое нам прививали в «Ворошиловке». Методично преодолевая подъем, мысленно готовила себя к тому, что восхождение может оказаться ненужным.

Без шума уложив охранников и погрузив их в оставленную в лесочке машину под присмотр конвоиров, группа захвата последовала за процессией, возглавляемой Михайловым. Противнику тем временем удалось беспрепятственно добраться до штольни. Это воодушевило самого главу «Арсенала», и раскопочные работы пошли интенсивнее. Мужики махали лопатами, подгоняемые выкриками своего начальника.

Наконец проход в штольню освободили. Михайлов хотел было приказать одному из своих подчиненных отправиться туда первым, но Разлогов опередил его и сам нырнул в проем. У бывшего зэка совершенно атрофировалось чувство опасности, он думал только о золоте.

Я была снабжена мощным биноклем, поэтому общую картину могла наблюдать из-за деревьев, куда благополучно добралась. Связалась по рации с Челышевым и убедилась, что группа захвата также на месте. Все было под контролем, все шло так, как и планировалось.

Михайлов напряженно топтался перед входом в бывшую штольню и подергивал ногой. Несколько раз он порывался сам сунуться внутрь. Наконец из штольни показался Разлогов. Глаза его возбужденно горели, в обеих руках он нес пару желтых прямоугольных брусков…

Михайлов сразу же бросился к нему и вырвал золото.

– Не твое – не трожь! – прозвучал его угрожающий голос. – Ты свое уже получил.

Разлогов взглянул на Михайлова с бешеной ненавистью во взгляде, но слитки отпустил.

– Так! – Михайлов огляделся и скомандовал: – Заходим по трое, выходим по одному и складываем золото у входа. Дальше распоряжусь! Ты, ты и ты! – Он ткнул пальцами в трех человек, которые послушно направились к штольне.

Остальные при виде золота загалдели, загудели и принялись, отталкивая друг друга локтями, двигаться туда же. Михайлов, видимо, не оценил того, на что способна потерявшая рассудок толпа. Он оставался один против нее, и справиться ему с людьми, которым застило глаза увиденное сокровище, было трудно.

– Назад! – заорал Михайлов.

Остановились только пара-тройка человек, остальные продолжили свой натиск.

– Назад! – еще громче завопил Михайлов, выдергивая пистолет и вскидывая его над головой.

Грянул выстрел, эхом раскатившийся вокруг. Это остановило осатаневшую толпу, но ненадолго.

«Ну что же ты медлишь? – с удивлением подумала я про Челышева. – Здесь же сейчас начнется куча-мала!»

– Всем сдаться! – послышался из динамика громовой голос, словно в ответ на мои мысли. – Оставить золото! Оружие на землю!

Челышев не зря готовился: он предвидел эффект. Прозвучавший в горах, расположенных полукругом, голос многократно усилился, отражаясь от одной стены и достигая другой. Казалось, словно сами горы скомандовали незаконным владельцам оставить незаслуженные сокровища.

Видимо, многие так и решили, потому что вздрогнули и принялись испуганно озираться. Не ожидал ничего подобного и сам Михайлов, моментально закрутивший крупной головой по сторонам.

Даже я, знавшая об этом трюке, который задумал Челышев, не смогла сдержать удивления: настолько эффект превзошел ожидания. Михайлов в растерянности поозирался, не спеша подчиняться приказу.

– Повторяю! – прогремел Челышев. – Оружие на землю! Всем спускаться по одному, подняв руки! Быстро! Иначе стреляем без предупреждения!

Первым не выдержал мужик, еще несколько минут назад раскапывавший вход в штольню. Чуть раньше он, отшвырнув лопату, кинулся было вместе со всеми к входу. Теперь же, после того как услышал голос майора, он послушно поднял руки и подошел к тропинке, начав спускаться вниз.

Группа захвата, снабженная касками и бронежилетами, готовая принять всех сдавшихся, была наготове. Следом за первым медленно потянулись остальные. Группа принимала их, быстро ощупывала и спроваживала в стоявший рядом автобус.

Михайлов же не спешил расставаться с пистолетом. Я видела, как отчаянно бегают его глаза, и понимала, что золото вскружило ему голову и он готов на любую глупость. Я уже приближалась сзади, но не обнаруживала себя, когда Михайлов вдруг схватил одного из мужчин за горло и приставил к его виску пистолет.

– С дороги! – заорал он. – Дайте мне забрать золото и уйти! Тогда я не трону его!

– Все в порядке, Валера, – негромко сказала я в микрофон.

– Уходи! – спокойно проговорил Челышев. – Мы тебя не тронем.

Михайлов, насмотревшийся боевиков и возомнивший себя террористом-захватчиком, стал пятиться в сторону дальней тропинки – той самой, на верху которой стояла я, скрывшись за деревьями. Мозги он, правда, растерял не настолько, чтобы полезть в штольню за оставшимся золотом. Не убирая пистолета, он заставил взятого в заложники мужчину подобрать слитки, которые его подручные успели вынести из штольни, и теперь торопил его, тесня вверх. Учитывая количество народа, Челышев не решался стрелять.

– Ой, мальчики! – проговорила я, появляясь из кустов навстречу Михайлову и не сводя с него взгляда. А особенно с пистолета, который уперся в висок заложнику. – А что у вас тут происходит? Кино снимаете, да?

– Да, да, кино снимаем, девочка, так что давай уходи быстрее и не мешай! – торопливо произнес Михайлов, и я даже удивилась тому, что он проявил достаточное хладнокровие в таких обстоятельствах.

– Как интересно! – всплеснула я руками, делая шаг вниз.

Дальнейший мой спуск был стремительным и плавным. В мгновение ока я буквально слетела вниз и тут же вывернула руку Михайлова за спину, выбив пистолет. Глава «Арсенала» присел от боли и взвыл. А я уже застегивала на нем приготовленные наручники.

– Молодец, Евгения, не зря я тебя с собой взял, – похвалил Челышев издали.

«Неизвестно еще, кто кого взял!» – успела подумать я, препровождая Михайлова к автобусу.

До окончания операции оставались минуты. Большинство задержанных, полностью обезвреженные, сидели в автобусе и скучали. Оставался Разлогов, который никак не мог заставить себя смириться с поражением и сдаться. Наконец и он двинулся вперед, бросив пистолет. Однако сделав несколько шагов, Станислав Анатольевич вдруг остановился и, проворно подобрав с земли брошенный автомат, направил его в грудь одного из бойцов.

– Я не сдамся! – заорал он, вращая глазами.

Я посмотрела на него и поняла, что глаза у него просто невменяемые. Потеря сокровищ, к которым он был так близок, оказала на Разлогова еще более худшее действие, чем на Михайлова.

– Не дури, – проговорил Челышев, чуть нахмурившись глядя на бывшего зэка. – Ты же понимаешь, что не уйдешь далеко!

– Я не отдам вам это золото! – как безумный орал Разлогов, продвигаясь все выше и выше, к штольне.

Останавливать его в таком состоянии никто не решался. Дав беспорядочную очередь из автомата, он вполне мог положить несколько человек. Я видела, как Челышев с досадой прикусил губу.

– Это мое золото! – продолжал орать Разлогов, двигаясь дальше. – Мое! Я за него пятнадцать лет отсидел! Я за эти бабки срок получил! И теперь они мои! Хрен я их кому отдам!

– У него совсем крыша поехала, – сказала я Челышеву, тихо подходя к нему.

– Вижу, – одними губами ответил тот.

– Что делать будем? Может, пусть идет?

– Да пусть бы шел, черт с ним, все равно не уйдет, так он же и пальнуть может просто так, – поделился своими опасениями Челышев.

Словно услышав наш разговор, Разлогов поднял автомат и дал очередь. Пули, выпущенные из дула, заставили кого-то упасть на землю, кого-то нырнуть в укрытие. Мы с Челышевым находились возле машины, за которую Валерий утянул и меня, дернув за руку.

– Хреновые дела, – покусывая губы и сосредоточенно размышляя, произнес он. – С придурком сложнее договориться, и обхитрить его трудно. Он же ничего не слышит!

– Мое! Мое золото! – неслось со стороны штольни.

Я осторожно подняла голову и посмотрела в том направлении. Разлогов уже входил в штольню.

– Может, он наберет сколько сможет унести и на этом успокоится? – предположила я.

Челышев не успел мне ответить: со стороны штольни послышался каркающий, зловещий смех, похожий на дьявольский, прокатившийся по горам и обдавший ледяным страхом.

Разлогов достиг своей цели и теперь хохотал как безумный. Я видела его лицо, кривившееся в гримасах, видела, как по нему текут слезы.

– Я попробую подползти слева и выстрелить из снайперки, – шепнула я Челышеву, и тот согласно кивнул.

Я уже начала свое движение, как вдруг послышался глухой голос Разлогова, измененный до неузнаваемости:

– Теперь оно не достанется никому! Никому! Смотрите!

Это был последний его возглас. Разлогов рванул спортивную куртку, и все увидели перевязь из гранат на его поясе – видимо, позаимствованных на боевом складе «Арсенал».

Сразу следом раздался взрыв, а затем еще один. Я снова плашмя рухнула наземь, выхватив взглядом то, как земля и камни вокруг штольни взметнулись вверх черным фонтаном…

Тишина висела, наверное, с минуту. Только после этого мы все среагировали. Подобравшись к штольне, увидели, что она безнадежно ушла под землю вместе с золотом и похоронившим себя с ним Разлоговым.

– Эх и идиот! – качая головой, прокомментировал Челышев.

– Хорошо еще, что так, – высказалась я. – По крайней мере, он больше никому не угрожает.

Челышев хмуро осматривал место взрыва. Теперь невозможно было определить место, где находился вход в штольню. Слава богу, что Разлогов взрывал ее изнутри, иначе могли пострадать и мы, причем существенно. Дальность расстояния сыграла свою положительную роль.

– Что, надеешься раскопать? – посмотрела я на Челышева, сосредоточенно вглядывавшегося в место взрыва.

– Боюсь, нечего тут раскапывать, – вздохнул тот. – Рожки да ножки от золота остались. Э-эх, как же я так!

И он сокрушенно покачал головой.

– Ладно, не переживай! – попыталась я его успокоить. – Зато операция завершена успешно, ни один не ушел. Могло быть гораздо хуже. А так тебе, думаю, благодарность обеспечена. А может, и повышение в звании.

– Боюсь, фига с маслом мне обеспечена, – снова вздохнул майор.

– Ладно, давай заканчивать, – подтолкнула я его. – С этим потом можно разобраться. Кстати, могу тебе подкинуть одно дело. Присмотрись к клубу «Небеса обетованные», а особенно к личности по прозвищу Рейвер. Сделаешь все грамотно – можешь накрыть целую преступную сеть по продаже наркотиков.

– Спасибо, постараюсь, – Челышев послал в сторону бывшей штольни третий вздох и стал спускаться вниз…

…И все равно я была довольна, возвращаясь домой. Довольна тем, что все завершилось, и никому больше не грозила опасность. Михайлов, конечно же, получит по заслугам: один только его выверт со взятием заложника чего стоит! Ну, а кто из его группы виноват, кто нет и кто чего заслуживает, разберутся те, кому положено. Я же свою миссию считала выполненной полностью. Я не только справилась с тарасовской работой, но и помогла на Урале – вот уж куда я совсем не рассчитывала попасть, нанимаясь в телохранители к Ильичеву! И ему теперь с чистой совестью можно будет посоветовать спать спокойно.

А золото… Если честно, я не жалела о нем. Когда золота слишком много, оно и впрямь может свести с ума. Так что пусть себе покоится в горах. Я снова вспомнила уральские сказки Бажова и подумала о том, что и у этой горы – пусть не медной, а золотой – может быть, есть своя хозяйка, которая не любит, когда на ее сокровища претендуют посторонние люди. И теперь она надежно сохранит их в своих недрах…

Content

Марина Серова
Осыпь меня золотом

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая